Татьяна СТЕПАНОВА

ВРАТА НОЧИ

Только тайна помогает жить. Только тайна.

Гарсиа Лорка

Пролог

ЗАТМЕНИЕ

На рыночной площади, переполненной народом, было очень тихо. Почти все население небольшого южного городка стеклось сюда и замерло в напряженном, тревожном ожидании.

Человек огляделся по сторонам. Он сошел с поезда на этом захолустном пограничном полустанке, затерянном в молдавской степи, ровно три часа назад — ранним июльским утром. Никто его здесь не встречал и не ждал. Он не знал здесь ни единой души. Он был чужаком в этом городке. Он был один среди них в этот великий день.

Один как перст.

О том, что с ним произойдет в этот незабываемый день что-то чрезвычайно важное, он знал давно. Последние годы он жил предчувствием ЭТОГО. Он знал: это должно было случиться. Но как именно это будет происходить — для него пока было тайной. И отчаянный страх в его сердце боролся со жгучим любопытством — скорее, скорее же! Скорее бы это началось. И... кончилось. И он стал бы тем, кем ему суждено было стать.

Где-то далеко за железной дорогой раздался вой полицейской сирены. По толпе волной прошел глухой ропот. Человек прислушался — молдавская, украинская, русская, румынская речь. Слов он не понимал, да и не слушал. К чему слова? Он и так знал, что сейчас творится с ними, этими незнакомыми ему, чужими людьми. Сердцем, нутром чуял их нетерпение, тоскливую тревогу и тот затаившийся на самом дне их душ липкий ужас, который терзал и его самого, — ужас предчувствия чего-то грозного, неумолимого, загадочного, темного.

Но ведь он всегда знал, что во время полного затмения увидит одну только тьму.

Он приехал сюда издалека в переполненном мешочниками и челноками грязном поезде, минуя границы и таможни. Приехал только за одним — увидеть, стать свидетелем великого полного солнечного затмения, последнего затмения тысячелетия. Потому что именно в этом городе на самой границе Молдовы и Румынии наблюдать его было можно во всем ужасающем великолепии.

Он знал, что увидит только тьму. И был готов к этому. Тысячи глаз неотрывно следили за чистым и безоблачным небом. А потом стало казаться, что свет меркнет, как будто на солнце со всех сторон наступают грозовые тучи. Но туч не было — горизонт оставался пуст. А полуденный свет гас, гас, и вот уже край солнечного диска начал темнеть, наливаясь пугающей, багровой чернотой.

Уголь в небесном костре. Зола. Люди, сгрудившиеся, точно напуганное стадо, притихли. Смотрели на небо. Каждый, кто как мог, старался уберечь глаза. В ход пошло все — темные очки, закопченные стекла, осколки витражей, засвеченная пленка. И только один человек, чужак, смотрел на солнце так, словно не боялся ослепнуть. Смотрел жадно, как будто видел его в последний раз в жизни.

Черная, черная тень... Гигантские крылья. Непроницаемые. Чудовищные. Смрадные. Он чувствовал их тень у себя на лице.

По толпе прошел вздох — последний багровый луч угас, умер. Секунду еще черный диск солнца мерцал тревожно и беспомощно. А потом стало темно. На площади не зажглись фонари. Только не выключенная мигалка подъехавшей полицейской машины освещала лица людей синими рваными сполохами, отчего лица напоминали лики умерших.

Человек почувствовал — ему трудно дышать. Все сильнее что-то сдавливало грудь, горло. Шорох осыпающейся земли... Черной, растревоженной, пропитанной илом, плодородной, древней, нездешней... Слой за слоем...

Он видел, он отчетливо видел это: из свежевскопанной рыхлой земли, раздвигая влажные слипшиеся комья, медленно выползала, выпрастывалась человеческая рука. Комья земли падали с глухим стуком, словно град, — засыпали, хоронили руку. Но она появлялась снова и снова. Смуглые грязные пальцы судорожно царапали землю. Он видел это: рука была живая. Ее украшал грубый золотой браслет с бирюзой. Обладатель браслета, похороненный заживо, никак не хотел умирать. И все пытался выбраться наружу, жаждал жить, дышать... Но крик, рвущийся изо рта, забитого землей, не был слышен здесь, наверху. И только эта рука, пробивающаяся сквозь могильную толщу...

Человек зажал уши. Крики — дикие, мучительные, исполненные смертельного отчаяния и муки. Он слышал их по ночам. Голоса мертвых...

Он знал, как они умирали. Помнил. Память жила с ним всегда, жила в самых глубоких тайниках сердца, в недрах мучивших его страшных причудливых снов. При пробуждении он помнил их так ясно, словно все это было когда-то пережитой явью.

Он знал: их одного за другим заставляли спускаться в глубокую шахту, выложенную кирпичами из обожженной речной глины. А потом засыпали толстым слоем земли. Накрепко утрамбовывали площадку. Затем приводили других, и все повторялось. Раз за разом. Слой за слоем черной, вскормленной илом, плодородной, древней, священной земли. Вкус ее он до сих пор ощущал у себя во рту.

Это она душила его, не давая дышать. Земля... Нет, черная змея, вползающая в глотку... Темнота... Он чувствовал — еще секунда, и сердце его, лишенное воздуха, разорвется. И если это то самое, что и должно было произойти с ним во время великого затмения, о чем он думал, мечтал, чего ждал так неистово и жадно... СМЕРТЬ... Это его смерть?! Значит, вот какая она, но... но как же это? Как же так?! Он не хотел, не хотел умирать, жаждал жить, во что бы то ни стало жить. Любой ценой, даже...

Смутный гул. Темнота всколыхнулась, как черное бархатное покрывало. И медленно-медленно, словно бы нехотя, начала рассеиваться. Из пока еще невидимой во мраке степи, некогда нагретой полуденным щедрым солнцем, так внезапно угасшим ныне, повеяло горячим ветром. Потом наступило мгновение абсолютной глубокой тишины. Гнетущего безмолвия. А потом... У всех собравшихся на площади людей появилось одинаковое чувство: вот сейчас, сейчас это произойдет. Сейчас они увидят рассвет. Восход, новое рождение солнца в совершенно неурочное время — в час двадцать семь минут пополудни.

На черном небе появился узкий багровый серпик. И вот он стал золотым.

Он почувствовал, как кто-то тормошит его за плечо. Он сидел на пустом ящике у рыночного прилавка. И все было позади. Над городком сияло солнце. Полная черноглазая женщина в ситцевом сарафане что-то тревожно говорила ему — сначала по-молдавски, затем на ломаном русском. Он понял с трудом: «Вам плохо?»

Он покачал головой. Женщина бойко затараторила, тыкая рукой куда-то вверх, в небо. У прилавка хлопотал парень лет девятнадцати в камуфляжных брюках и черной майке — смуглый, гибкий, кудрявый, похожий на цыгана. Он подносил ящики с зеленью. Почувствовав взгляд незнакомца, улыбнулся, поежился, передернул плечами, тоже кивнул вверх, словно показывая, что и ему было очень не по себе во время затмения.

Человек поднялся. Ноги, как прежде, крепко держали его. Слабость прошла. Теперь он чувствовал, что все встало на свои места и одновременно изменилось уже безвозвратно. Он посмотрел на солнце — оно было прежним. Лишь краешек его все еще купался в черной тени. Затмение кончилось.

В пожухлой траве городского сквера неистово стрекотали цикады.

Девять месяцев спустя. 12 марта

Яркая иллюминация мигала в ночи — точно дразнила. Зазывала стукнуть в крепкую дубовую дверь, распахнуть ее по-хозяйски, сбежать крутой каменной лесенкой вниз, в этот сводчатый уютный подвал большого старого дома, где с незапамятных времен гнездился пивбар «Москва-Петушки». Сюда стекались все, кто не любил коротать вечера «на сухую». Бар слыл вполне демократичным. И хоть у его дверей время от времени и появлялись роскошные иномарки последних моделей, на ценах это почти не отражалось. В районе Курского вокзала и Сыромятниковской набережной не было заведения популярнее «Москвы-Петушков».

Но тот вечер стал грустным исключением из правил. Все как-то сразу пошло наперекосяк. А в результате Костюху Бородаева рвали на части, словно хищные тигры, самые противоречивые чувства. Здравый смысл и врожденная осторожность предупреждали: брось, не связывайся, уйди в сторону. А молодая буйная кровь обжигающей волной била в виски: и-эх, был бы автомат, как в армии, взял бы их всех тут, сук рваных, да ка-ак...

Для того чтобы скоротать, как белый человек, вечерок в популярном баре, Костюха Бородаев, которого все вечно звали Борода, хотя он никогда не носил ни бороды, ни усов, вкалывал три недели, по его словам, «как каторжный». Каждый день поднимался в половине пятого утра и на первой электричке пилил из родной подмосковной Салтыковки на Курский вокзал. А затем до позднего вечера мотался по поездам. В объемистой полосатой сумке, что таскал он из вагона в вагон, как верблюд свой постылый горб, чего только не было! Бритвенные лезвия, батарейки, пачки с памперсами и женскими прокладками, наборы инструментов, зонты, дождевики, фонарики, колготки, самоклеящиеся обои, пакеты для мусора. И в каждом вагоне повторялся один и тот же ритуал: петушиным сорванным тенорком Костюха Бородаев извинялся перед пассажирами за беспокойство, желал всем доброго (самого доброго!!!) пути, а затем уже из кожи вон лез, чтобы впарить им что-нибудь из своего товара, то, что им в данный момент совершенно не было нужно, — пластмассовую затычку для раковины или антиблошиный собачий ошейник. «Потом вдруг да пригодится — купите сейчас! Вы ж на цену гляньте — в три раза дешевле, чем на лотках!»

И вот после всех этих трудов Костюха решил встряхнуться. И в самом деле, сколько можно вкалывать, пупок надрывать? Двужильный он, что ли, в натуре? В бар в Москву он планировал пригласить с собой Люську Еремину. Они учились в одной школе в Салтыковке и до армии крепко гуляли. И после армии Люська к нему тянулась. А он и не уклонялся. Но с приглашением не вышло. Люська в субботу работала. Бородаев не очень-то и расстроился — без баб лучше, расходов меньше. А дать Люська ему и так всегда согласная, была бы хата, где можно трахаться без помех.

В «Петушки» он явился в самый разгар, к половине девятого. Начал заправляться у стойки. Посидел на высоком кожаном табурете, поболтал ногой, то и дело косясь в зеркало над стойкой, сам себе ужасно нравясь в его отражении. Пил, священнодействуя, не торопясь, со смаком. Старался растянуть удовольствие. Оно, конечно, и деньги немалые, если еще и с закуской...

Пузырь пива в ларьке на Курском купить, конечно, в сто раз дешевле. Но это ж грязь, антисанитария — из горла, на обледенелой платформе. А тут... Тихо, культурно, престижно. Отутюженный бармен, приглушенная музыка, разноцветные бутылки над стойкой, аромат дорогих сигарет, коктейли, текила, соль и лимоны к ней, а девочки... ешкин корень! Европа!

Повторить по пятой он заказал уже в отдельную кабинку за столик. Взял и горячей закуски. Но насладиться под завязку не удалось. Около половины одиннадцатого в бар вошли четверо плечистых молодцов в черных, до пят кашемировых пальто, в белых кашне, белых носках и лаковых штиблетах. По тому, как засуетился бармен, стало ясно: гости — люди в «Петушках» известные, хоть и нежданные. Один из новоприбывших пошептался с барменом, и у того как-то сразу вдруг поскучнело, вытянулось холеное лицо. А потом Бородаев из своей кабинки узрел, как компания напротив, только-только вполне раскрепостившаяся за своим столиком, вдруг спешно поднялась и рысью заторопилась к выходу. Молодцы в пальто начали обходить столики. Шума, гама никакого не возникало. Но посетители исчезали один за другим, как по волшебству. Бармен, словно ничего не замечая, суетился у стойки. «Петушки» пустели прямо на глазах. Бородаев, хоть и был уже хорош, смекнул, что это расчищается посадочная площадка для какой-то крутой и необщительной компании, предпочитающей отдыхать своим тесным кругом, без посторонних.

И вот пальто нависли и над его столиком.

— Гуд бай, — лаконично изрек крепкий гонитель. — Прощевайте.

— А в чем дело? — Костюха Бородаев стиснул в руке недопитый бокал — тонкое, стильное европейское стекло, емкость для коктейля.

— Проваливай отсюда.

Еще с армии у Костюхи было остро развито чувство справедливости. И самые противоречивые желания закипели в его душе: лучше уйти, смотаться от греха и... эх, взять бы «калашник» да ка-ак их тут всех...

— А ты кто такой, чтобы тут распоряжаться? — бросил он гонителю. — Кто ты такой? А ну давай выйдем. Один на один! А там поглядим, там разбере...

— Выйдем, — покладисто и как-то даже весело согласились пальто и белые носки. И...

Такого паскудства, такого унижения Бородаев еще не переживал. Его ухватили за шиворот, подняли как перышко и поволокли к двери. Он отбивался, пинал обидчика ногами, пихал кулаками, а его волокли. Он упал на колени, а его волокли, провезя новыми серыми, купленными на Черкизовском рынке брюками по истоптанному полу. Он пересчитал все двенадцать холодных гранитных ступенек по лестнице коленками и ребрами. А потом мощным пинком его выбросили на обледенелый тротуар.

Стоял тихий морозный мартовский вечер. На Сыромятниковской набережной не было ни души. И некому заступиться, некому пожаловаться на боль в ребрах и на произвол.

Бородаев, кряхтя, поднялся. Ноги запутались в чем-то мягком — вслед выбросили его куртку. Он надел ее, пошарил в кармане — шерстяной шапки не было. Пропала шапка, эх...

Где-то за безмолвными громадами домов не спал, шумел в ночи родной Курский вокзал. И ничего более не оставалось, как плестись на электричку. Бородаев едва не заплакал. Прислонился к стене. Тело глухо ныло. А в голове шумел хмель и плавали какие-то пузыри — они лопались, опадали, вздувались снова.

— За что это тебя так? — услышал он позади негромкий голос. Говоривший курил сигарету. Откуда он взялся на пустынной набережной, Костюха Бородаев не видел.

— С-сволочи... П-падлы... Убью гадов, спалю... Вернусь и спалю к чертям...

Незнакомец протянул ему сигарету. Костюха взял. Внутри все так и клокотало. И хуже смерти казалась перспектива вот такому — униженному, избитому, грязному — на электричку и домой, не солоно хлебавши.

— Не в свой курятник забрел? — усмехнулся незнакомец. — Морду тебе расквасили, эвон кровь-то... Йодом надо или спиртом. Ну, можно и водкой...

— На вокзале... Там круглосуточно торгуют. — Бородаев не назвал, чем торгуют. Незнакомец и так все понял. Что непонятного-то?

— Эх ты, чучело, идем со мной, в ногах правды нет, — голос незнакомца был лениво-добродушным. — Подвезу. Не бросать же тебя тут. А то на рожон полезешь, знаю я вас, дураков молодых. А с этими, — он небрежно кивнул на дверь «Москвы-Петушков», — разговаривать надо по-другому.

Костюха послушно поплелся за незнакомцем. Ему было все равно, что делать, куда идти, как скоротать остаток этой сволочной ночи, — лишь бы подальше отсюда и лишь бы не домой.

Машина стояла через два дома в темной арке. Что за машина, Костюха не понял — тьма ж! Незнакомец отключил сигнализацию, открыл дверь. Костюха бессильно плюхнулся на мягкое сиденье. Увидел в зеркало свое разбитое лицо.

* * *

По Минскому шоссе ехал тяжело груженный трейлер. Водитель поправил зеркало, глянул на часы, включил радио. Громко пропикало: «Московское время семь часов. Передаем последние новости к этому часу». Водитель зевнул, покосился на молодого напарника, крепко спавшего на пассажирском сиденье. Ишь дрыхнет, и радио его не берет.

Ехали они без остановок и ночевок, менялись через каждые шесть часов. Ночью было особенно тяжело. От сто двадцать второго километра не шоссе — каток. Подморозило ночью крепко.

— Давай вставай, — начал он будить напарника. — Время меняться. К Москве подъезжаем, парень.

Они остановились на обочине. Дорога была еще по-утреннему пустой. Напарник спрыгнул на снег. Метнулся за прицеп, за колесо. Водитель тоже вышел, потягиваясь, разминая одеревеневшее от долгого сидения за рулем тело.

— А холодно, — сказал он. — Вот тебе и весна. Марток знать дает.

— Слушай, пойди-ка сюда, — позвал напарник. — Иди скорее!

Что-то в голосе парня встревожило — водитель быстро обогнул трейлер.

— Глянь-ка, чегой-то там? Вон там... — Напарник, уперев руки в колени, наклонился к подтаявшему сугробу у обочины.

В утренних пепельных сумерках при тусклом свете фонарей водитель с трудом разглядел что-то темное на снегу. Он тоже наклонился. Услышал, как приглушенно ахнул напарник, и сначала подумал: что за черт, мерещится. Но нет. На сугробе было полно темно-бурых потеков. А в снегу прямо перед ними...

Напарник с испуганным криком попятился и побежал к трейлеру, водитель не верил глазам своим: на снегу, пропитанном чем-то бурым, валялась отрубленная человеческая кисть. Вторая отрубленная кисть лежала невдалеке. Водитель едва не наступил на нее. Дико отшатнулся, чуть не упал.

Раздался истошный гудок. Напарник в кабине за-полошно давил на сигнал, привлекая внимание мчащихся по «Минке» машин.

Глава 1

ДЕНЬ, КОТОРЫЙ ХОЧЕТСЯ ЗАБЫТЬ

Четыре месяца спустя. 5 июня

Бывают дни, которые лучше забыть. Катя пыталась внушить это Сергею Мещерскому, но безуспешно. Сама она была окончательно сбита с толку. Ведь такого странного происшествия в этот день первой недели долгожданного лета вроде бы ничего не предвещало. Порой ей казалось: да полно, было ли это? Не померещилось ли все это Сереге? Ведь никто, кроме Мещерского, не видел этого, а там, кроме него, были десятки людей.

Однако все по порядку. Екатерина Сергеевна Петровская, в замужестве Екатерина Кравченко, криминальный обозреватель Пресс-центра ГУВД Московской области, чувствовала, что не будет толка в правильном истолковании жуткой и на первый взгляд вроде бы совершенно неправдоподобной истории, рассказанной ей старинным приятелем мужа Сергеем Мещерским, без того, чтобы не разложить все по полочкам с самого начала.

Итак, с чего же все началось? Катя склонна была считать — со звонка в дверь их квартиры в половине второго ночи. Но и этому неурочному звонку и появлению на пороге мужа — Вадима Кравченко, доставившего к ним домой возбужденного, близкого к настоящей истерике Сережку Мещерского, тоже предшествовали некоторые события.

День 5 июня начался и продолжался для нее весьма приятно. Отпросившись пораньше с работы, она как на крыльях полетела к своей заветной мечте — накануне она записалась в модную парикмахерскую на Арбате. Ведь к лету так хотелось иметь на голове что-нибудь этакое, сногсшибательное, убийственно-грандиозное. Переменить кардинально все — стиль, прическу, цвет волос. Стать неузнаваемо-прекрасной. Или на крайний случай просто неузнаваемой. Сладко было мечтать о том, как миллиметр за миллиметром она будет скрупулезно изучать свою внешность, подбирая с помощью опытного визажиста на компьютере (!) прически и стрижки, формируя свой новый виртуальный имидж, а затем увидит его воплощенным, отраженным в сияющих зеркалах — настоящее произведение парикмахерского искусства, средоточие грез.

В результате все время до назначенного по записи часа она провела как на иголках. И, наверное, раз сорок за утро разглядывала себя в зеркало в шкафу в родном кабинете, радуясь при этом сама не зная чему.

Три часа, проведенные в салоне красоты, не разочаровали. Наоборот, компьютер старательно моделировал виртуальные облики, меняя все словно по мановению волшебной палочки, и Катя всякий раз нравилась себе ну просто ужасно. Ее бы воля — она бы испробовала все сразу — от радикально-изысканного мелирования до переливчатой радуги «американ калорс». Однако остатки здравого смысла удержали ее от эпатирующих крайностей, заставили прислушаться к советам мастера. А в результате...

Видели вы розу, фиалку, лилию, тюльпан на роскошной клумбе ранним росистым утром, когда солнце только-только золотит верхушки деревьев и в парке у реки перекликаются птички? Вот именно в таком настроении покинула Катя чудесный салон — парад и легкомыслие! И такая вселенская радость...

Ее неодолимо влекли к себе витрины магазинов, стекла припаркованных машин, глаза попадавшихся навстречу прохожих мужского пола — все, где она видела отраженным свой новый облик. Сердце просило любви и песен. Катя была готова расцеловать первого встречного, да что там встречного! Первую же липу Пречистенского бульвара, по которому она не шла — летела, едва-едва не пританцовывая на лету от избытка переполнявших ее чувств.

На углу Волхонки она в который уж раз надолго застыла перед витриной обувного магазина, видя там не модельные туфли новой дорогой коллекции, а только себя. Свою новую прическу, свой удивительный стильный макияж (ну всегда теперь буду так краситься!), свой белый летний костюмчик, который сидит классно и ничуть не полнит, как вдруг...

Отраженным в зеркальной поверхности она сначала увидела лишь смутный силуэт. Статная высокая пожилая женщина остановилась посреди тротуара и начала креститься на сияющий купол храма Христа Спасителя. И вдруг обернулась к Кате.

— Девушка, здравствуйте, пожалуйста, простите за беспокойство...

Катя схватилась за кошелек, но вспомнила, что после посещения французского салона от зарплаты там — рожки и ножки. Сущая мелочевка. Когда старики в метро и в переходах просили робкими голосами милостыню, благословляя и желая счастья, Катю всегда охватывал стыд и... От этого чувства мир буквально обугливался...

Но эта пожилая женщина милостыни не просила. Да и одета она была хоть и старомодно, но совсем не бедно.

— Ради бога, девушка, извините меня. Могу я задать вам один вопрос? Вы... замужем?

— Да, — ответила Катя. И на этом следовало поставить точку. Но она бы не была самой собой, если бы сразу же после запятой не уточнила с любопытством: — А отчего это вас, простите, интересует?

— Да я... — Женщина крайне смутилась. — Не подумайте ничего плохого... Вот шла, увидела вас, подумала, такая симпатичная, милая, нежная... А у меня сын. Постарше вас. Всем вроде хорош. Единственный сын, надежда моя. И зарабатывает прилично. А вот все никак не женится. Всегда один. Я уж так за него переживаю. Пропадает совсем. Гибнет... Вы уж простите, что я так... Не знаю уж, что и делать...

В ее словах было что-то странное. Резкое несоответствие между началом и концом фразы. Можно было бы ответить какой-нибудь добродушной шуткой, мол, увы, не судьба, но... В последних словах незнакомки было нечто такое, что шутка замерла на Катиных губах. И стало как-то неловко, дискомфортно.

— Простите, мой троллейбус, — только и пробормотала Катя. И, уже прошмыгнув в открытые двери, прилипла к окну, ведь не каждый же день вас так откровенно, скоропалительно и вместе с тем трогательно-наивно сватают, оценив все ваши достоинства, что называется, с первого взгляда.

Чудную эту встречу Катя вспоминала еще в течение двух последующих часов, а потом напрочь позабыла. Не до того! Мысли ее снова замельтешили легкомысленно-радужной мельницей. Она предвкушала, как во всей ново обретенной красе, точно Царевна-лягушка, предстанет перед тем, из-за кого, собственно, пришлось в корне пресечь то робкое сватовство. С тем, что прекрасный королевич и муж «Царевны-лягушки» Вадим Андреевич Кравченко, более привычно именуемый на домашнем жаргоне «драгоценным В. А.», вернется в этот день чрезвычайно поздно, Катя в душе смирилась. И высказывать особого недовольства по этому поводу не собиралась. Один раз живем — а тут, как говорится, дело святое.

Вадим Кравченко и его закадычный приятель Сергей Мещерский именно 5 июня были приглашены на официальное и вместе с тем долгожданное мероприятие: встречу однокурсников, посвященную десятилетию окончания Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы, совпавшую с семидесятилетним юбилеем своего бывшего ректора. Ныне он возглавлял Институт истории и экономики стран Востока. И его юбилей для многочисленных питомцев «Лумумбы», ныне разбросанных по различным ведомствам, госучреждениям, дипломатическим корпусам, торгпредствам, коммерческим структурам и фирмам, явился лишь долгожданным поводом собраться всем вместе, вспомнить студенческие годы, вспомнить былое и со вкусом, с толком, с расстановкой отметить это знаменательное событие.

Короче, Кравченко Катя ожидала домой поздно, все же надеясь на то, что он еще будет в состоянии после «студенческой» пирушки оценить, какая она стала после посещения французской парикмахерской. Но время шло, сумерки сгущались, а Вадька все не приезжал. Наконец, когда Катя уже устала ждать и решила ложиться спать, пискнул домофон. И через минуту, открыв дверь собственным ключом... Представшее перед ее глазами зрелище было одновременно и печальным, и комическим. Но уже через мгновение Кате стало совершенно не до смеха. И легкомысленное настроение как ветром сдуло.

Кравченко был не один. Он притащил с собой Мещерского, причем в таком виде... Мещерского бил озноб. Несмотря на то, что на дворе стояла теплая летняя ночь, у него зуб на зуб не попадал, словно его только что искупали в ледяной проруби. От него за версту несло спиртным. Он еле возил языком, бормотал что-то бессвязное, страдальчески хмурясь и отчаянно жестикулируя. Он явно прямо с порога что-то пытался объяснить Кате. Но она различала в этом пьяно-истерическом коктейле эмоций лишь отдельные выкрики, обрывки фраз: «Видеокассета», «Да я видел это, клянусь!», «Ты пойми — я видел, а они не верят!», «Не знаю, куда она потом исчезла. Я хотел всех позвать, показать этот ужас, а она исчезла...»

Транспортировавший ослабевшего приятеля Кравченко был нем и угрюм как могила. От него тоже за версту несло спиртным. Катя заметила: Кравченко, хоть он и пытается это скрыть, тоже чем-то сильно расстроен и встревожен. Он сгрузил Мещерского на кресло. И вроде бы не знал, что делать дальше.

— Что это с вами? — спросила Катя. — Вы откуда такие? Что случилось?

Мещерский вдруг яростно отмахнулся, словно у него перед носом появилась оса, и со стоном ринулся в ванную. Там бешено загудела вода.

Кравченко прогрохотал на кухню, всыпал в кофеварку чуть не полпачки кофе. Катя, прислонившись к притолоке, наблюдала за ним.

— Дурдом, — Кравченко плюхнулся на кухонный угловой диванчик, заскрипевший под его тяжестью. — Отпраздновали, называется.

Дальше Кате пришлось тянуть из него слова буквально клещами. Рассказ вышел какой-то путаный и несуразный. По словам Кравченко, сначала все шло превосходно. Юбилейное чествование бывшего ректора «Лумумбы» проводилось при огромном стечении приглашенных в конференц-зале Института истории и экономики стран Востока. Зал был переполнен. Кроме празднования юбилея, тут встречались и факультеты, и курсы. Торжественная часть закончилась в восемь вечера. И, по словам Кравченко, у собравшихся были самые наполеоновские планы. Юбиляр вместе со «стариками» и гостями из правительства и академии, Госдумы и самых различных ведомств отбыл на банкет. А «молодежь» — выпускники «Лумумбы» разных лет — тесными курсовыми компаниями группировалась как в конференц-зале (он, по словам Кравченко, располагался на втором этаже), так и внизу — в просторном вестибюле и примыкавшем к нему помещении институтского музея.

Согласно рассказу Кравченко, их с Мещерским курс планировал к девяти перекочевать с Большой Пироговки, где находился институт, на Воробьевы горы, в грузинский ресторан, там уже был заказан зал и музыка.

— Ну, ты знаешь, Кать, как на таких вечерах бывает — шум, гам, суета, — рассказывал Кравченко, — ребята сто лет не виделись. Кто где — град вопросов, воспоминаний. Ну, коньячку хлопнули а-ля фуршет, что с собой привезли, за встречу. Там в одном из кабинетов столик был накрыт скромненько. Короче, Серегу я в этой толчее видел только мимолетно. Один раз он ко мне с Мишкой Вороном подошел. Ну, обнялись, поздоровались. Мишка как был на курсе, так и... Эх, годы наши... Ну, в общем, вспомнили былое... Мишка рад был до чертиков, что нас увидел, сказал, что давно уже контакты с Серегой хотел наладить — у него-де фирма туристическая, опыт работы на Ближнем Востоке, а это, мол, то, что им сейчас нужно позарез... Ну тут еще к нам ребята с экономического факультета подвалили — все галдят. Отвлекся я, короче. Минут через десять Мишка Ворон подвел ко мне Серегу и еще каких-то своих двух знакомых — не наши, не с курса, а то ли его компаньоны, то ли сослуживцы — я поначалу не разобрал. Про какой-то фонд они с Серегой толковали культурно-благотворительный, который при каком-то военно-историческом обществе существует, еще что-то про терское и донское казачество, ну, ахинея, короче... Они ректора нашего приехали по поручению этого самого общества поздравлять — у них, мол, с институтом Востока какие-то Дела. Один из них — Скуратов его фамилия — визитку Сереге дал, сказал, что хочет обсудить с ним какое-то деловое предложение. Ну, тут я, Катька, опять отвлекся. Меня ребята наши позвали — Кольцов, Юлик Чен, Платонов. Заболтался я с ними. Серегу не видел. Мишка Ворон мне потом сказал, они — там еще его знакомые из этого общества были — спустились на первый этаж, где народу было поменьше. Там музей. И в одном из залов, ну как это водится на торжествах, видео было включено — ну, памятные кадры, то-се.... Потом... Что же было потом? Дай-ка вспомню. Все уже по машинам начали рассаживаться — пора было на Воробьевку отчаливать. И вдруг откуда ни возьмись Серега — белый как привидение, глазищи бешеные, вцепился в меня, аж трясется весь. Пойдем, орет, ты должен это увидеть сам, иначе мне не поверишь!

Поволок меня из вестибюля в музей. А тут наши гурьбой по лестнице спускаются — в чем дело, спрашивают? Что случилось? А Серега как ненормальный кричит: идемте все со мной, я сейчас через зал шел, а там...

Ну, Кать, ты ж Серегу знаешь. Он от всех этих ископаемых экспонатов оторваться не в силах. А музей институтский первоклассный, там вещи из археологических экспедиций выставлены и вообще разные редкости. Ну, Серега, естественно, не мог туда нос не сунуть. А там в зале видак — я ж говорю: Ну, Сережка и кричит мне: «Я на экран глянул, а там запись какая-то дикая, кошмарная. Убийство заснято! Человека убили — идемте, вы сами должны это увидеть».

Ну что ты скажешь? Пошли мы, конечно. Ввалились всей толпой в зал. Я видак включил — на пленке развалины какие-то. Тут кто-то из музейных сотрудников — они на крик сбежались — поясняет: это, мол, фильм о находках в древнем Уре. Я пленку туда-сюда перемотал — фильм и фильм. Там еще кассет была целая стопка. Мещерский орет: «Я видел, видел, убийство на пленке заснято!» Ну стали мы с ребятами кассеты смотреть. Ничего. Фильмы об институте, о юбиляре, потом какие-то красивые видовые съемки. Ничего такого — река, пустыня.

Тут наши мне тишком: чтой-то, мол, с Серегой? Вроде и за воротник особо не заливал? Мерещится, что ли, уже среди бела дня? Я их успокаивать, а Серега в бутылку полез: «Я этот ужас видел своими глазами, до конца дней не забуду, а вы мне не верите!» Короче, скандал.

Ну, кое-как замяли. Приехали на Воробьевку. Естественно, настроение уже не то. Серега мрачный, как сатана. На меня же и собак спустил: «Я тебе как другу, а ты не веришь». А я что? Я ничего, — Кравченко всплеснул руками, словно моль ловил. — Я даже думать не знаю что. Стал его утихомиривать. Кончилось тем, что он там в ресторане нализался вконец. Это Серега-то, трезвенник наш! Ну и... Все рвался куда-то — надо, мол, сказать, сообщить об убийстве, я, мол, видел. В общем... В общем, Катя, я решил: нельзя его такого одного домой отпускать.

— Правильно сделал, — лаконично подытожила Катя. А сама подумала: чтобы понять, что с ними произошло, надо хотя бы дать им время протрезвиться. — Он, кажется, вышел наконец из ванной. И кофе уже готов. И вообще, два часа ночи. На сегодня предостаточно. И для тебя, и для него. Завтра успокоится, сам толком объяснит, что он такое там видел и что его так смертельно напугало.

Кравченко глазами указал на дверь. Катя обернулась. Мещерский, вцепившись в дверной косяк, возник на пороге кухни.

— Почему ты решила, что я испугался? — спросил он хрипло. Голос его дрогнул. Катя и Кравченко переглянулись.

* * *

ЕСТЬ ДНИ, КОТОРЫЕ ЛУЧШЕ ЗАБЫТЬ. Никита Колосов сто раз был готов подписаться под этой фразой. Но говорить легко. А вся беда как раз и заключалась в том, что, как ни старайся, такие дни просто невозможно вычеркнуть — они врезались в память намертво, причиняя боль.

Этот допрос он охотнее всего перепоручил бы кому-нибудь из своих подчиненных, однако...

— Мы должны четко представлять себе, что видела и слышала Медведева. Я вот протокол ее первоначальных показаний читаю. Местные сотрудники опросили ее впопыхах и очень поверхностно. Не обратили внимание на многие детали, не уточнили, не перепроверили. Я понимаю, она девчонка еще зеленая, в шоке была, плохо ей стало. Но сейчас-то она уже в норме? Ну вот и выясняйте. Это наш единственный свидетель. Необходимо срочно ее передопросить. Ни в коем случае не тяните с этим.

Поручение допросить свидетеля Настю Медведеву тринадцати с половиной лет, учащуюся Знаменского художественно-промышленного колледжа, было отдано старшим следователем областной прокуратуры начальнику отдела убийств областного главка Никите Колосову жестким приказным тоном. Но огрызаться Никита не собирался. Следователь был абсолютно прав: там, в Знаменском, местные сыщики просто лопухнулись. И хотя в душе Колосов охотнее всего переадресовал бы проведение этого допроса кому-нибудь из своих в отделе по раскрытию убийств, он знал: как бы ему ни хотелось, так он не поступит. Потому что он сам, как и следователь прокуратуры, хотел знать, что же на самом деле произошло с девочкой, перед тем как она увидела ЭТО и от ужаса лишилась чувств.

Настю Медведеву привезли в управление розыска на Никитский переулок к десяти часам утра. Ее сопровождала мать, но мать попросили подождать в соседнем кабинете. Колосов хотел поговорить с Настей с глазу на глаз.

Девочка вошла, тихо поздоровалась, села на стул. Нескладный, смешной и милый подросток: веснушки, пухлые губки бантиком, ямочки на щеках, русые волосы перетянуты резинкой в хвост, умопомрачительное количество тоненьких металлических колечек на тонких детских пальцах, светлые ресницы и...

Настя подняла глаза, и Колосов почувствовал, как сжалось его сердце — у милых смешных подростков, у этих унизанных «недельками» девчушек не может быть, не должно быть такого испуганного, затравленного взгляда, таких скорбных складок у губ, такого недетского страдания на лице.

— Настя, как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Получше?

— Да, — девочка отвечала очень тихо.

— А что врач сказал?

— Сотрясения нет. Ушиб.

— Голова больше не кружится?

— Нет.

— Ты можешь мне рассказать, что произошло?

— Я уже рассказывала.

— Я знаю. Но мне необходимо знать. Понимаешь?

— Да. Понимаю.

Он слушал ее, сверяясь с текстом первоначального опроса, снятого Знаменскими оперативниками прямо там, на месте, в присутствии врача «Скорой», вызванной перепуганными пассажирами электрички, нашедшими Настю и поднявшими тревогу.

Итак, согласно показаниям, вчера в половине двенадцатого ночи Настя Медведева вместе с подругами по колледжу на предпоследней вечерней электричке возвращалась в родное Знаменское из Москвы с концерта любимой рок-группы в Лужниках. Девочки так припозднились с разрешения родителей — ведь возвращались они домой большой компанией, да и жили все в соседних домах. От платформы до микрорайона тоже было недалеко: через аллею городского парка, рассеченного улицей Первопроходчиков.

— Настя, когда ты с девочками шла по аллее, вы кого-нибудь видели? Ты вот говорила, вроде заметила что-то? — спросил Никита.

— Я видела автомобильные фары в конце аллеи, на перекрестке.

— Машина проезжала или стояла?

— Проезжала. Фары нас ослепили.

— Ты не заметила, какая это была машина?

— По-моему, большая, грузовая. Гудела так... с напрягом. Но было темно. А когда мы дошли до перекрестка, ее уже там не было.

— Там ты и рассталась с подружками?

— Да, они в семнадцатом доме живут, а я в двенадцатом.

— Блочный, десятиэтажка. И как раз на перекрестке улицы Первопроходчиков и улицы Южной. Когда ты шла к дому, что ты видела и слышала?

— Это не совсем у моего дома, это было ближе к аллее. — Настя сглотнула. — Я в первом подъезде живу, если идти по Южной, то мне чуть ли не весь дом обходить нужно. Я и свернула — там дорожка асфальтовая к гаражам. Так ближе.

Колосов увидел, как глаза ее вдруг наполнились слезами.

— Я шла, услышала позади шум мотора. Ехала машина. Там лужа большая, я сошла на обочину, повернулась спиной.

— К идущему транспорту спиной поворачиваться нельзя, Настя.

— Там лужа была, как море. После дождя. Я испугалась — брюки мне забрызгает новые, белые, свитер новый. Мамка бы за свитер мне голову снесла. — Она судорожно начала всхлипывать.

Колосов налил ей стакан воды из электрочайника.

— На, попей... Значит, ты и на этот раз саму машину не разглядела?

— Нет. Только свет фар. Желтый, яркий.

— Но по звуку мотора — это была та же машина, что ты слышала на аллее?

Настя неопределенно пожала плечами.

— Машина ехала на скорости? Быстро, медленно, как? — продолжал Колосов.

— Приближалась быстро. Потом поехала медленно мимо меня. Потом... я ждала, как она проедет. А она вдруг затормозила. И я услышала, что-то вдруг шлепнулось в лужу передо мной, меня грязью всю обрызгало. Я хотела крикнуть...

Никита слушал: из проезжающей машины неизвестной марки было что-то на ходу выброшено. Один предмет угодил прямо в лужу. А второй...

— Я хотела крикнуть, но тут вдруг что-то сильно ударило меня по ногам. Из машины в меня чем-то бросили. — Настя, всхлипывая, глотала воду, закашлялась. — Я на брюки глянула, а они в чем-то красном. А на земле, на тротуаре...

Девочка нагнулась, чтобы рассмотреть ЭТО и... от ужаса потеряла сознание. Там, у гаражей на Южной улице, буквально в двух шагах от ее дома, спустя полчаса ее и обнаружили пассажиры последней электрички. Девочка лежала в луже. Без сознания. Одежда ее была в крови. А возле нее валялась отрубленная человеческая кисть. Левая. Правую обнаружили в луже спешно вызванные на место сотрудники Знаменской милиции. Для Насти же вызвали «Скорую»: насмерть перепуганные прохожие подумали, что это девочка ранена, изуродована таким жутким способом. Но это была не ее кровь. Рухнув без памяти, Настя, с размаха ударившись головой об асфальт, отделалась ушибом.

— Настя, а вот как ты думаешь, водитель машины видел тебя? — спросил Колосов, когда девочка немного успокоилась.

— Конечно, видел. Эти фары такие яркие. Он видел всю дорогу, гаражи и меня.

— И, по-твоему, он сделал это нарочно? Настя, человек из машины сделал это специально?

— Я его не видела.

— Я знаю. Ты его не видела. И ты очень испугалась. Очень. — Никита встал, обошел стол, низко наклонился к девочке. Она сидела, опустив голову. — И я понимаю, как тебе мучительно все это вспоминать. Но, Настя, я не просто из любопытства тебя спрашиваю. Мне очень важно твое мнение. Понимаешь? Он сделал это специально — затормозил и швырнул этим в тебя?

Настя сидела сгорбившись. Потом словно бы нехотя кивнула. Перетянутый резинкой хвостик подпрыгнул на худеньких плечах.

Никита открыл дверь и позвал в кабинет мать девочки. Увидел, насколько похожи мать и дочь. Извинился за то, что вынужден был подвергнуть Настю новому испытанию — допросу. Медведева-старшая ответила, что дочка только-только немножко оправилась от пережитого шока. С места жуткой находки «Скорая» отвезла ее в больницу, туда вызвали по телефону и родителей. Врачи сначала подозревали сотрясение мозга, но потом сказали, нет, просто ушиб. И родители забрали перепуганную девочку домой.

— Вам бы лучше уехать на несколько дней и Настю увезти. Обстановку сменить. Сейчас лето, каникулы, — хмуро заметил Колосов.

— Да я и сама хочу. Бог с ними, с деньгами. Отпуск с отцом возьмем, уедем куда-нибудь в Феодосию, в Анапу, жилье снимем дикарем. — Мать обняла Настю за плечи. — Что же это у нас такое происходит, молодой человек? Что же это за кошмар?! За ужас такой?

Никита молчал. Мать и дочь смотрели на него, ждали ответа, но...

— Настя, — окликнул он девочку, когда они уже, взявшись за руки, пошли к двери. — Самое последнее, самое яркое, что ты запомнила, перед тем как тебе стало плохо? Ты увидела это, ты увидела кровь, а что еще? Ведь еще что-то было, правда?

Настя замерла. Впилась в руку матери.

— Красные огоньки. Машина проехала мимо. И он швырнул этим в меня... А потом я увидела красные огоньки на его багажнике. Они смотрели, как два глаза из тьмы.

Красные огоньки...

Колосов смотрел в окно, как внизу, у подъезда ГУВД, Медведевы садятся в машину розыска. Поручение следователя прокуратуры было выполнено, но... Он взглянул на часы: на двенадцать назначена встреча с судмедэкспертом. И ее бы он тоже охотнее всего кому-нибудь перепоручил. Но кто в здравом уме и твердой памяти согласится поменяться с ним, начальником отдела убийств, местами?

По дороге в анатомический зал он пытался думать о чем угодно, только не о том, что ждало его там, аккуратно разложенным, препарированным на оцинкованном столе. Включив магнитолу, шарил по радиоэфиру. Хотелось окунуть мозги во что-нибудь оглушающе громкое: рев футбольных трибун, лязг металл-рока, неистовые ритмы диско. Музыка, новости, реклама, снова музыка...

Какофония радиошумов. Он ни на чем не мог сосредоточиться, а музыки не слышал, как глухой. Красные огни в темноте... Настя Медведева словно продолжала незримо присутствовать рядом, тихо рассказывая о том, как в свои тринадцать с половиной лет узнала, как выглядят окровавленные человеческие останки, истекающие кровью, выброшенные в придорожную грязь...

Итак, с начала марта это был уже третий случай. Отчлененные части — кисти рук — обнаруживались в разных районах области. Всегда на обочинах проезжих дорог. Первые два случая произошли в начале и в конце марта. Третий, очевидцем которого стала Настя — вчера. Первые случаи еще как-то укладывались в привычную версию избавления от улик, целенаправленного вывоза останков, но происшествие в Знаменском... Колосов выключил радио. Лучше дорожный шум, а не эта какофония.

Итак, ОН увидел на дороге девчонку в белых брючках — белый цвет ведь так отчетливо виден в свете фар даже в ночи. Он увидел ребенка на обочине и решился на открытую демонстрацию. Намеренно швырнул в девочку обрубком человеческой плоти.

Господи, с кем же на этот раз мы имеем дело? Что же это за тварь?

В марте он так еще не наглел. Еще осторожничал. Все безнаказанно сошло с рук, и вот он начал разворачиваться в полную силу. Никита поймал себя на мысли, что думает об этом существе как об одиночке. Одиночка... Скорее всего, да. Хотя никто не сказал, что в той машине не сидело двое или трое — девочка-то все равно никого не видела. Только красные огоньки.

А что же все-таки так настораживает следователя прокуратуры в показаниях Насти? На что он надеялся, приказывая как можно скорее передопросить ее? На то, что девочка, оправившись от шока, назовет марку машины, врезавшиеся в память цифры номера, опишет приметы той твари за рулем?

Так бывает только в детективах. Там всегда сыщик получает отправную точку для поиска. Получает тоненькую нить. А тут ни ниточки, ни нити. Ничего. Красные огни, кровь на белых детских брючках — их изъяли у Насти, отправили на биологическое исследование. Кровь оказалась второй группы. Да еще смутные отголоски ночи в Настиных воспоминаниях, так похожих на элементы кошмара: гудок электрички, шум мотора машины-невидимки, проезжающей мимо парковой аллеи, слепящие желтые фары, тени на асфальте. Была ли там, в аллее, та самая машина, которая нагнала Настю на Южной улице? Настя вспоминает, что в аллее слышала вроде бы шум грузового мотора. Так ли это? Настиных подружек уже опросили. Но про машину в аллее, кроме Насти, не вспомнил никто. Не вспомнила бы и Медведева, если бы....

Ночью сразу же после выезда милиции в Знаменском был введен план «Перехват». На постах останавливали все подозрительные машины. И хотя сотрудникам милиции не была известна ни марка, ни номер, но инспектора ГИБДД весьма четко представляли себе, что же на этот раз они ищут в первую очередь: следы крови в салоне.

ОН швырнул в Настю отрубленные кисти, которые сочились кровью. Он не мог этого сделать, не закапав кровью и салон своей чертовой тачки. Или же следов как-то удалось избежать? Как?

Колосов остановился у здания Первой градской больницы. Кафедра судебной медицины находилась в одном из ее флигелей. Патологоанатом Евгений Грачкин уже ждал его в третьей анатомической лаборатории. И когда Никита перешагнул через ее порог, ему почудилось, что он обратился за консультацией не к Женьке Грачкину, которого знал сто лет, а к новоявленному Франкенштейну, только-только приступившему к очередному эксперименту.

На столе перед Грачкиным выстроились в ряд шесть одинаковых стеклянных колб с притертыми крышками. И в каждой в спирту и в формалине плавала отчлененная человеческая кисть. Зрелище было странным: колыхаясь в растворе, руки, казалось, вяло шевелились, словно салютуя начальнику отдела убийств в жутком безмолвном приветствии.

Из высокого двустворчатого окна падали на колбы прямые солнечные лучи. Колосов приблизился к столу — проклятые колбы словно светились изнутри. Грачкин быстро наклонился и зажег настольную лампу. Никита был ему благодарен: электрический свет разрушил фантасмагорию, сразу поставив все на свои места.

— Начнем? — сухо осведомился Грачкин. Неприветливый тон его так непохож был на обычную манеру общаться, что Никита сразу понял: Женька потерпел фиаско. Его исследования ничего обнадеживающего не принесли.

— С последней пары? — спросил Грачкин, указывая на колбы.

Колосов кивнул. Грачкин подвинул ему стул. Потом открыл притертые крышки и специальными щипцами извлек кисти и выложил их на фаянсовый лоток.

— Новых данных с момента первоначального осмотра получено немного, — сказал он. — Отчлененные части тела, судя по форме и конфигурации кистей, принадлежат мужчине возраста примерно от двадцати до сорока лет. На обеих кистях в области лучезапястного сустава рубленые раны, причиненные тяжелым и острым предметом. Исследования крови и состояние кожных покровов свидетельствуют, что отчленение производилось уже после гибели жертвы. Как видишь, кисти удлиненной формы, пальцы худые. Вообще, даже визуально обращаешь внимание на довольно хрупкие очертания руки. — Грачкин надел очки и повернул одну из кистей на фаянсовом лотке ладонью вверх.

Никита увидел на ладони...

— Погоди, до этого сейчас дойдем, — Грачкин опередил его вопрос, — я хочу сначала обратить твое внимание на кое-что иное.

— На что?

— На расположение мозолей. На левой руке имеется весьма ощутимое мозольное образование на подушечке указательного пальца. На правой руке тоже мозоль. Только уже на второй фаланге указательного пальца, ближе к тыльной стороне. — Грачкин показал расположение мозолей на «исследуемых образцах» и для наглядности, взяв Никиту за запястье, на его собственных руках. — Вот здесь и здесь.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Колосов. — Профессиональная принадлежность жертвы?

— Это руки не работяги, а интеллигента. С первого взгляда ясно. — Грачкин потыкал пальцем в перчатке «образец». — И расположение мозолей — а они весьма натруженные — необычное.

Никита посмотрел на свои руки. Когда-то давно, когда по молодости лет перебарщивал с боксом и с новомодными тогда еще восточными единоборствами, натруженные мозоли были и у него на костяшках пальцев. Руки кулачного бойца, ссадины и шрамы. А эти обрубки...

— Теперь я перехожу к тому, что мы с тобой уже видели, что нам уже знакомо, — Грачкин повернул и второй «образец» ладонью вверх.

Да, это было им уже знакомо: впервые они столкнулись с этим в марте, во время выезда на 84-й километр Минского шоссе. И потом видели это на многочисленных фотографиях, иллюстрировавших уголовные и розыскные дела. На ладонях отрубленных рук ясно проступали багровые пятна круглой формы.

— Как и в прежних случаях — прижизненный ожог второй степени, — сказал Грачкин. — К ладоням прикладывали какой-то предмет круглой формы. Достаточно сильно накаленный на огне. Причем структура ожога тоже необычна. Я исследовал кожные покровы. Весьма неоднороден рельеф. А это может означать только одно: предмет, которым прижигали руки, тоже неоднороден по своему рельефу. Либо же имеет деформированную поверхность.

— А на что он может быть похож? — спросил Колосов, разглядывая ожоги.

— Что-то круглое с устойчивым основанием.

— Вроде клейма, что ли?

— Нет, на клеймо не похоже. И потом, вряд ли это ожог от раскаленного металла.

— Тогда что же это?

Грачкин поднял брови — спроси что полегче, коллега.

— На руках прежних жертв такие же ожоги? — спросил Никита.

— Совершенно такие же. И. тоже прижизненные. Практически идентичные.

— Нечто вроде метки? — Никита склонился к колбам, помеченным датой на скотче — «30 марта».

— Что-то вроде. — Грачкин указал на колбы. — На этих образцах, кроме прижизненных ожогов и того, что мы с тобой установили из первичного осмотра, я больше ничего не мог выжать. Руки, судя по форме, принадлежат тоже мужчине средних лет. Каких-либо особых примет нет. Отчленение производилось уже после смерти. А вот на этой паре, — он придвинул к себе две оставшиеся колбы, — во-первых, тут группа крови четвертая, а во-вторых, на левой кисти в области первого межпальцевого промежутка... Ну, проще говоря, на тыльной стороне между большим и указательным пальцами тот шрам в виде латинской "V", который я хотел детально исследовать. Так вот это действительно шрам хирургического происхождения. Имеются фрагменты наложения шва. Жертва несколько лет назад чем-то глубоко поранила руку, и рана была обработана и зашита. Эти останки, помеченные у нас 13 марта, — с Минского, а останки от 30 марта в Ларино обнаружили на шоссе у водоканала?

Колосов кивнул. В Ларино выезжал он лично вместе со следователем и как раз перед отпуском. А вышел из отпуска — и вот новый сюрпризик. Тогда в Ларино они сразу связали этот случай с недавней находкой на Минском шоссе, когда двое водителей-транзитников обнаружили в сугробе подобную же «мини-расчлененку». На два месяца все вроде затихло, и вот 5 июня к этому прибавилось и происшествие в Знаменском.

— Три жертвы. — Грачкин нахмурился. — Точнее, у нас от них пока лишь жалкие фрагменты. И налицо ярко выраженный, я бы сказал, уже хорошо отрепетированный механизм нанесения повреждений: ожоги ладоней, затем умерщвление жертвы — каким способом, это пока неизвестно, — затем аккуратное отчленение кистей. Куда он девает тела? Тоже выбрасывает где-то? Но ведь пока ни одного случая не зафиксировано такой вот необычной расчлененки?

Никита смотрел на колбы. Тел они не находили. А отрубленные руки ОН словно сам выкладывал на всеобщее обозрение на проезжую дорогу. Раз за разом. Больше всего настораживало то, что последнюю «кровянку» ОН уже не просто тайком выбросил на обочину, а практически открыто, демонстративно швырнул... Никите вспомнилось лицо Насти Медведевой.

— По последнему случаю срок давности наступления смерти какой примерно? — спросил он.

— Два-три дня.

— Но когда он бросил этим в девочку, ту всю кровью обрызгало.

— Два-три дня, Никита, я не ошибаюсь. Он мог хранить части трупа в какой-то емкости, туда и натекла кровь. И вообще у него в машине холодильник мог быть переносной, знаешь, сейчас сумки такие продают. Прогресс.

Они помолчали. Потом Грачкин спросил:

— Девочка совсем ничего не помнит?

— Почти ничего.

— Я так и думал. — Грачкин тяжко вздохнул. — А ОН только начал входить во вкус, Никита. Он только еще начинает развлекаться. Что дальше-то будет? Копию заключения тебе?

Никита кивнул. Копия заключения судебно-медицинской экспертизы. Оригинал пойдет в дело следователю. Кроме бумажек и этих колб с их жутким содержимым, по этому делу у них не было ничего.

Глава 2

МИРАЖ

«Что же со мной произошло?» Вопрос этот Сергей Мещерский задавал не раз и не два. Утро все вроде бы поставило на свои места, выветрило хмель, прояснило мысли. Эмоции улеглись. Появилась возможность трезво поразмыслить, но...

Это проклятое «но» не давало Мещерскому покоя. Что же произошло и, самое главное, было ли это на самом деле? Может, все это пригрезилось? Сколько он вчера выпил? Мещерский вспомнил встревоженное лицо Кати — они с Вадькой не привыкли видеть его таким зюзей и слюнтяем. То ли еще будет, Катюша... Ничего, еще привыкнете. Мещерский встал из-за стола и потащился в туалет, к зеркалу.

В офис родной турфирмы «Столичный географический клуб» он приехал в половине седьмого утра. Вчера он ночевал у Кати и Кравченко. Они, наверное, думали, что он и на работу проспит. Но нет, чуток сон алкоголика! Мещерский разглядывал себя в зеркало — боже. Слава богу, тут, в офисе, у него и бритва, и щетка зубная...

В шесть он проснулся словно от толчка. В квартире было тихо. Он открыл дверь в комнату: Катя спала, свернувшись под простыней клубочком. Кравченко уже поднялся, совершал свою традиционную утреннюю пробежку по набережной. И, воспользовавшись моментом, Мещерский бежал из-под гостеприимного крова друзей. Он... За свое вчерашнее поведение ему было мучительно стыдно. Он вел себя вчера как баба, как пьяный истерик; вместо того чтобы взять себя в руки, логически поразмыслить о том, что же он все-таки видел и куда делась эта проклятая кассета, он поддался позорной панике, бросился всем доказывать, что он не идиот и не лунатик, потом банально надрался, обидел Вадьку ни за что ни про что, испугал Катю...

Мещерский включил воду, пошарил в шкафчике в поисках зубной пасты. В глубине души он знал еще одну, наверное, самую главную причину того, отчего сбежал из их дома как вор. Давным-давно он смирился, что из их полупечального, полукомического треугольника Катин выбор был окончательно сделан в пользу Вадьки. Но видеть ее в его постели, когда на сердце и так мрак, отчаяние и ужас, — это уж слишком!

Одиночество поможет ему справиться с собой и своими страхами. Он возьмет себя в руки. Он будет вести себя как мужик. И ему не нужно ничего — ни их участия, ни их понимания, ни веры, ни сочувствия. Он разберется с тем, что видел, сам, лично. Наедине с собой.

Он вернулся в кабинет. Офис «Столичного географического клуба» размещался на первом этаже старого дома на Чистых прудах. Маленький офис — маленькая фирма. Маленькая фирма — трудная жизнь, акулы-конкуренты, кризис, налоги, убытки... Взгляд его заскользил по географическим картам, которыми, как и в его собственной холостяцкой квартире, в офисе были залеплены все стены. Нетрадиционный туризм. Куда только не бросали их за эти годы его маршруты! Когда поступал заказ на очередную нетрадиционку, когда появлялись деньги, как они все оживали! Но в последний год все это было так редко.

Мещерский покосился на телефон. Есть ведь что-то очень важное, что он должен сегодня сделать и не забыть. Он сунул руку в карман пиджака, извлек черную с золотом визитку. Ах, вот оно что... Возможно, от обладателя этой визитки зависит то, что у «Столичного географического клуба» появятся на ближайшие полгода такие планы, о которых в глубине души мечтает каждый мало-мальски опытный туроператор.

И надо же, это полезное и выгодное знакомство произошло тоже там, в стенах института. Господи, ведь сначала все так удачно складывалось, пока....

Мещерский напряг память. Вчера сквозь водочный туман он краем уха слышал, как Кравченко излагал все происшедшее на вечере в институте Кате. Потом он и сам пытался рассказать ей, заикаясь и захлебываясь от волнения, клянясь, что все правда и что он видел все собственными глазами, но...

Истинно говорят: в словах правды нет. Одно и то же событие можно передать совершенно по-разному. Все было совсем не так, как рассказывал Кравченко. Все было не так, как рассказывал он, Мещерский. Все было...

— Серега! Да это же Серега Мещерский! Старик, ну ты даешь! Усы отпустил! Слушай, а про тебя ребята болтали, что ты где-то в Оммане, вроде застрял там по контракту. А ты вот он где! И даже тропического загара не приобрел.

Сквозь шумную толпу собравшихся на юбилей своего ректора выпускников «Лумумбы» к Мещерскому проталкивался не кто иной, как Михаил Ворон — «Мишуля, лучезарная личность четвертого курса экономического факультета». Его гениальные курсовые по истории политучений и международному торговому праву перед экзаменами перелизывал весь поток. Ворон получил красный диплом и остался на кафедре. На много лет их пути разошлись. И вот... Что делает время! Мещерский отлично помнил, каким румяным, кудрявым разбитным живчиком всегда выглядел Мишуля. Он был из семьи дипломатов. Родители его годами жили в загранке. Мишуля отличался острым умом и совершенно особым чувством юмора. Мещерский и Кравченко как-то однажды влипли с его легкой руки в одну историю, которая сразу стала университетской байкой.

На четвертом курсе они опаздывали на лекцию, попались в «сачке», служившем курилкой, старосте группы, а им оказался студент из Туниса. Тот вознамерился переписать фамилии прогульщиков, чтобы представить кляузу в деканат. И вот на вопрос: «Ваши фамилии?» — Мишка Ворон, не моргнув глазом, ткнул в сторону Кравченко и изрек: «Это вот Павел Пестель», сам назвался Муравьевым-Апостолом, Мещерского окрестил Бестужевым-Рюминым, остальных прогульщиков — Рылеевым, Каховским и Трубецким.

Студент из Туниса, поцеживая языком, старательно переписал «эти трудные русские фамилии». «Декабристов» потом вызывали в деканат, песочили на курсовом собрании «за возмутительную шутку, позволенную себе в отношении гражданина дружественного государства». Но вообще-то больше зубоскалили. Особенно над «Павлом Пестелем» и «Бестужевым-Рюминым». Это все же была «Лумумба»— вольная интернациональная страна. И студенчество жило там по собственным неписаным законам.

А теперь... Годы даже на неунывающего Мишку Ворона наложили свой отпечаток. Перед Мещерским стоял совсем другой человек: модные очки, модная щетинистая бородка, отличный дорогой костюм, ранняя умная лысина, просвечивающая на темени через поредевшие русые волосы. Где же они, прежние Мишкины кудри, которые он в подражание обожаемому Дитеру Болену стриг прикольной гривкой, так нравившейся смуглолицей Мерседес, студентке с Кубы, с которой у него был знойный роман на выпускном курсе?

Подошел Кравченко. Они с Вороном крепко обнялись: «Ну, ты по-прежнему, медведь, все хорошеешь, вширь раздаешься». Все это происходило в конференц-зале института, подходили ребята, знакомые — возгласы удивления, радости, вопросы, вопросы. Потом началась торжественная часть. Бывший ректор «Лумумбы», ныне возглавлявший институт, в стенах которого они все собрались, сидел в президиуме. Было много выступавших, все поздравляли юбиляра, желали счастья, долгих лет жизни. От преподнесенных роскошных букетов конференц-зал напоминал оранжерею. Они все были взбудоражены и обрадованы встречей, а впереди еще был мальчишник в ресторане на Воробьевых горах...

— Сережа, вот я тебе говорил, познакомься, пожалуйста. Мои друзья. Я сказал, у тебя своя турфирма и на Востоке ты человек бывалый. Так вот они очень хотели бы с тобой переговорить об одном предложении...

Ворон снова вынырнул из толпы. Торжественная часть только-только закончилась. Гости не спеша двинулись к выходу на мраморную лестницу, застеленную красной дорожкой. Ворон подвел к Мещерскому двух мужчин. Один был среднего роста, чрезвычайно полный, молодой шатен лет тридцати пяти. Мещерскому он показался весьма симпатичным: полнота совершенно его не портила, лишь создавала впечатление чего-то массивного, солидного, мощного. Лицо в отличие от фигуры было худым, энергичным и мужественным — густые каштановые волосы подстрижены на пробор, карие живые глаза, решительный подбородок украшен ямочкой. Он крепко, дружески пожал руку Мещерскому и назвался Алексеем Скуратовым. Его спутник был лет на восемь моложе — высокий широкоплечий стройный парень. По виду кавказец. Несмотря на летний день, он был в пиджаке и черной шерстяной водолазке. Он представился только по фамилии — Алагиров, Тут возле них появился ненадолго Кравченко, отлепившийся от шумной компании сокурсников.

— Вот и мы тоже приехали поздравить Андрея Филипповича (так звали ректора). Институт оказывает нам большую помощь в поиске интересующих нас материалов, — сказал Скуратов. — Сотрудничаем с фондами института по изучению дневников, карт и путевых записей...

— Алеша, Сергей еще не в курсе, кто это «мы». Я не успел ему сказать, — перебил его Ворон с улыбкой.

— Зарапортовались, — улыбнулся Скуратов и подал Мещерскому свою визитку. На черном глянце золотыми буковками славянского шрифта было вытеснено: «Военно-историческое общество „Армия Юга России“, благотворительный фонд при штабе Окружного атамана Терского казачьего войска». Справочные телефоны, факс, адрес в Интернете.

Сейчас, сидя у себя в офисе, Мещерский положил на стол перед собой эту визитку. Вчера на тусовке он не очень-то понял Скуратова сначала. Военно-историческое общество, фонд... Фондов и обществ сейчас пруд пруди. Кто только чем занимается, порой загадка. И откуда деньги получают, тоже неясно, но... Скуратов вчера между прочим осведомился, не из тех ли он Мещерских, фамилии и титул которых есть в недавно уточненном переизданном геральдическом справочнике «Русское дворянство». Услышав, что «из тех», еще более оживился.

Мещерский с трудом восстанавливал их беседу. Скуратов так и сыпал ловкими фразами типа «возрождение духовного наследия», «традиции русского народа», «казачество Юга России», «исторические корни». По его словам, военно-историческое общество, председателем которого он являлся, существовало исключительно на пожертвования его членов. А в их числе были «как представители молодого отечественного бизнеса», так и потомки многих «хороших фамилий, игравших некогда ключевые роли во всех сферах военной, финансовой и политической жизни нашего Отечества».

Когда он все это рассказывал, его спутник Алагиров только одобрительно кивал, словно убеждая собеседника в том, что все сказанное — чистая правда.

— Очень рад был познакомиться, — сказал Мещерский. — Но я не очень понимаю вас, Алексей Владимирович, вы что, нашей турфирмой всерьез заинтересовались? А по какому поводу?

— Алехан, я что-то Астраханова не вижу. — Алагиров наклонился к Скуратову. — А Васька просил, чтобы мы его не бросали, довезли. Извините, Сергей, нужно товарища отыскать, — без малейшего кавказского акцента обратился он к Мещерскому. — Ну, не буду вам мешать. Мы вас с Васькой внизу, в вестибюле, подождем.

Мещерский невольно проводил его взглядом. Алагиров ему тоже понравился — вежливый, хорошо воспитанный, немногословный. Новым знакомым он был рад. Возможно, нужные люди, да и со средствами вроде.

Толпа поредела, и спустя несколько минут Мещерский увидел Алагирова уже на лестнице. Он стоял с каким-то мужчиной, тоже темноволосым и плотным. Что-то говорил ему, кивая в их сторону. Незнакомец — видимо, это и был Астраханов — издали поздоровался вежливым кивком. Они (в эту минуту снова из толпы на них как снег на голову свалился Кравченко, шумный и оживленный) тоже ему кивнули.

— Интерес к вашей фирме у меня чисто практический. Возможно, вы слышали, как в прошлом году одно из наших военно-исторических обществ в Швейцарских Альпах организовало экспедицию по следам походов Суворова? — неожиданно спросил Скуратов. — Ребята постарались на славу: Чертов мост, Сен-Готард, ну и все такое. Мы вот тоже планируем нечто похожее. Хотим организовать экспедицию по следам одного интереснейшего и, к сожалению, почти забытого в истории русского казачества похода. Только не в Альпах и не в Европе. А из Тегерана к берегам Тигра и Евфрата, в Междуречье.

— В Иран и Ирак? — заинтересовался Мещерский. — А что это за поход был и когда?

— Мы сейчас проводим консультации с фондами и музеем института, я уже вам говорил, по поиску дневников и карт экспедиции 1915 года. — Скуратов тоже заметно оживился. — Кое-что уже отыскали, а кое-что... Я по порядку вам сейчас расскажу, только давайте спустимся вниз. А то тут так шумно. Когда ваши сокурсники соберутся ехать, я знаю, у вас приятное мероприятие намечается в тесном дружеском кругу, мы услышим. — Он усмехнулся и заговорщически подмигнул.

Они спустились по лестнице в вестибюль. И там Мещерский снова увидел Алагирова и его спутника по фамилии Астраханов. Потом они снова наткнулись на Кравченко — от того уже попахивало коньяком. В преддверии мальчишника сокурсники уже успели раздавить за встречу не одну фляжку с плечиками, принесенную с собой.

Кравченко, дружески облапив Мещерского за плечи, шепнул им со Скуратовым, что внизу накрыт «малюсенький фуршет»: «Вот пригласи Алексея Владимировича, там и Мишка, там и все наши...»

Они со Скуратовым отправились на «фуршет», и там за рюмкой Мещерскому была поведана весьма любопытная история о том, как в 1915 году, в разгар Первой мировой войны, казачья сотня Уманского кавалерийского полка из ставки конного корпуса генерала Баратова, расквартированного в то время в Северной Персии, была послана русским командованием на соединение с союзниками-англичанами в Ирак, в Междуречье, против турецко-германских сил.

— Трудный поход был и героический. А сейчас почти совершенно забытый. Мы хотим организовать экспедиции по его следам, — просто сказал Скуратов. — Деньги есть. Понадобятся еще — еще найдем. Желание тоже имеется, и преогромное. С Министерством иностранных дел вопрос вроде решен положительно, с посольствами этих стран идут консультации, большинство документов уже подписано. Мы направляли запросы в посольства Ирака и Ирана, так вот предварительное согласие тоже получено, но... Вы понимаете, Сергей, насколько это специфический регион. Отношения между странами очень напряженные, учитывая происшедший военный конфликт. И нынешнее положение Ирака в мире. Согласие вроде дают обе стороны, но постоянно возникают какие-то формальности, неувязки. Словом, нам необходим опытный, квалифицированный специалист, который возьмет на себя всю организационную сторону — от визовой поддержки до договоренностей с транспортировкой груза.

— А вы что, с грузом планируете ехать? И с большим?

— Черт возьми, в этом все и сложности! Это же экспедиция по следам похода казачьей сотни. Имущество экспедиции не в счет, все это мы уладим. Но, простите, какой же казак без коня?

— Лошади? Вы хотите взять туда с собой лошадей?! — опешил Мещерский.

Скуратов развел руками: ну так!

— Ничего себе — планы, — усмехнулся Мещерский. — Даже не знаю, что вам и сказать. Предложение, конечно, заманчивое, заняться всем этим, но... Извините, Алексей Владимирович, а вы сами тоже планируете ехать? И тоже намерены путешествовать по горам Курдистана и Аравийской пустыне на казачьем коне?

Скуратов достал из кармана пиджака сигареты, предложил Мещерскому, прикурил.

— У нас неплохая конюшня, приезжайте взглянуть, — сказал он. — Конечно, меня сейчас не всякий рысак выдержит, — он хлопнул себя по животу. — Но в седле я еще держусь крепко. И потом, — внезапно он стал серьезным, даже торжественным. — У моих товарищей есть чисто личные поводы относиться к этому предприятию с огромным энтузиазмом и ответственностью. Среди них есть те, чьи предки как раз и принимали участие в том историческом рейде к Тигру и Евфрату. Здешний музей помог нам с материалами. Да и наши в семейных архивах покопались. Кое-что мы из-за границы получили через архив Добровольческой армии при Йельском университете. Круг Терского казачьего войска нас на своем съезде поддержал. Одним словом — дело за малым.

— Тут, в музее, может быть, какие-то фотографии имеются? Интересно было бы взглянуть.

— Нет, снимков никто не делал. Сами понимаете, 1915-й, техника на грани фантастики — аэропланы и дирижабли. К тому же этот военный рейд был секретной миссией. И, как я успел заметить, здешний музей на гораздо более древние экспонаты ориентирован. Тут за стеной три зала. Любопытные вещи есть, редкие.

Вот так впервые Мещерский услышал об этом. Сейчас он вспомнил совершенно точно: о музейных залах за стеной кабинета, где был накрыт скромный фуршет, ему сообщил именно Скуратов.

А потом было... Итак, что же произошло потом? Они продолжали разговаривать, вышли в вестибюль.

Мещерский напряженно вспоминал: все последующие события укладывались в крайне малый промежуток времени.

Как он попал в музей? Зачем его туда понесло? Ведь Кравченко (он снова откуда-то появился) предупредил, что «Черногоров (это был их прежний однокурсник, отвечавший за организацию застолья в ресторане) уже подъехал и все собираются на автостоянке института катить на Воробьевы».

«Зачем я пошел в зал?» — спросил сам себя Мещерский и вдруг отчетливо вспомнил, что уже задавал этот вопрос вчера в присутствии Кати. А она еще фыркнула в ответ насмешливо: «Ну, чтобы ты, Сереженька, услыхав, что где-то есть археологические древности, прошел мимо, не сунув туда свой любопытный нос? Да в жизни такого не случится!»

Да, в институтский музей его погнало чистейшее любопытство. В сборах на Воробьевку возникла какая-то заминка — кого-то еще ждали, и он решил: пока все тут сватаются, успею взглянуть, благо и подниматься-то никуда не нужно — музей на первом этаже.

Он отделился от компании, прошел направо по коридору. Да, столкнулся там с каким-то типом, возможно, сотрудником института. Тот стоял в коридоре, недовольно прислушиваясь к гомону собравшихся в вестибюле. А затем... Затем я вошел в зал, вспомнил Мещерский. И там работало видео. Точнее, это было во втором зале. Там была подставка с видеодвойкой и рядом лежала целая стопка видеокассет.

Мещерский миновал и этот зал, заглянул в следующий и вот там-то... Зал тонул в полумраке. Все стены были заняты застекленными стендами и фрагментами гипсовых и гранитных барельефов. Странные фантастические фигуры смотрели на него из сумрака. А в воздухе витал какой-то едва уловимый аромат — терпкий, душный. В дальнем конце зала был освещен только один стенд. Мещерский приблизился и увидел на нем золотые украшения: браслет, кольца, закрученные спиралью, цветок из золота, инкрустированный бирюзой. Вещи были грубыми и очень древними. В бликах электрического света золото выглядело тусклым, словно тысячи лет пролежало в земле.

А когда Мещерский вернулся во второй зал...

Сейчас у себя в кабинете Сергей вспоминал, что он увидел и что почувствовал, увидев это. Телевизор по-прежнему работал. И рядом на подставке по-прежнему лежала стопка видеокассет без чехлов. На экране демонстрировался безжизненный, почти марсианский пейзаж: сожженная солнцем буро-красная пустыня, выкрошенные ветром обломки скал. Словно гнилые зубы. Вот подул ветер, собрал облачко песчаной пыли и закрутил ее крохотным смерчем. Затем по экрану зарябили помехи, как бывает при окончании одной записи.

Мещерский хотел было уже уходить, как запись неожиданно возобновилась. Но кадры пошли уже иные: из сумрака крупным планом выступило белое пятно. Человеческое лицо. Мещерский замер. Лицо незнакомца было обезображено, искажено мукой и болью. Из разбитых губ по подбородку сочилась кровь. Нос тоже был разбит, точно несчастный получил страшный удар прикладом, подкованным каблуком, палкой, раздробившей ему носовой хрящ.

Человек стонал и скулил, но стоны были невнятны, слов невозможно было разобрать. Потом он вдруг судорожно задергался и дико закричал. Камера дрогнула и быстро отъехала в сторону. Темнота. Мещерский приник к экрану. Того, кто снимал, не было видно. Он слышал лишь чье-то едва различимое дыхание, записавшееся через микрофон. Да чьи-то тяжелые неторопливые шаги. Камера снова вернулась — крупным планом на лицо избитого незнакомца. Он, видимо, либо сидел, либо стоял на коленях. Глаза его вдруг расширились от ужаса — камера заметалась, словно тот, кто держал ее в одной руке, что-то делал — то ли нагибался, то ли...

Мещерский видел кусок стены, лампочку. Изображение выровнялось. И на Мещерского снова глянуло искаженное ужасом лицо незнакомца. Теперь он словно видел перед собой нечто жуткое, жуткое до боли, до судорог.

Какой вопль! Хоть и приглушенный некачественной или намеренно пониженной записью, но... Мещерского прошиб холодный пот. И — глухой хлопок. Голова незнакомца неестественно дернулась — дернулось и изображение: снова в мгновенном калейдоскопе фрагмент стены, лампочка, пол, чьи-то ноги, обутые в ботинки, залитый чем-то черным пол, потом... На кадре был пол, покрытый линолеумом. А из звуков слышны были глухие удар, хруст и — запись оборвалась. По экрану замельтешили трескучие помехи. Мещерский попятился к двери.

Сейчас, утром, прокручивая все это в памяти снова и снова, как нескончаемое кино, он казнил себя нещадно: да, повел себя безобразно, как последний кретин и паникер. Он вспомнил лица сокурсников, когда он, ворвавшись в вестибюль, не помня себя от испуга и волнения, начал кричать, чтобы немедленно вызывали милицию, что он только что видел убийство...

Был форменный переполох — прибежала охрана здания, сотрудники института и музея. Кто-то кинулся было звонить заместителю директора, только что отбывшему вместе с почтенным юбиляром на банкет. Мещерский помнил растерянного Кравченко, встревоженного, недоумевающего Ворона, своих бывших однокашников — они окружили его. «Да что случилось? Ты что, белены объелся? Что стряслось? Да где ты это видел? Здесь, сейчас?! Не может быть!» И вся эта неразбериха продолжалась — сколько? В подобные моменты времени не замечаешь. Мещерский объяснял, кричал до хрипоты, потащил всех — приятелей, охрану, сотрудников института в зал. Прошло, наверное, не более пяти минут, но...

В зале было пусто и тихо. И видео по-прежнему работало. Мещерский даже сейчас помнил, что было на экране: река, заросли тростника, финиковая роща, песок и закат. Солнце золотило кроны пальм...

Он схватил пульт, прокрутил запись вперед, назад. Все это были виды и пейзажи. И ни следа того ужаса.

Кравченко, подстегиваемый его криками, начал быстро ставить одну за другой кассеты, и везде были лишь какие-то видовые съемки. Восток. Мещерский закрыл глаза рукой, да, он повел себя как последний идиот. Вместо того чтобы внятно объяснить им всем, что было на этой так странно появившейся и в мгновение ока исчезнувшей кассете — а ведь ЭТО БЫЛО, не сошел же он с ума! — вместо того, чтобы попытаться убедить всех собравшихся в музейном зале, он потерял остатки самоконтроля. Начал кричать, доказывать, орать, жестикулировать. Просто...

Катя, а она-то знала его, как никто другой, верно догадалась: он смертельно испугался. Он, Серега Мещерский, жалкий истеричный трус. Размазня.

Мещерский саданул кулаком по столу — пейджер подпрыгнул, пластиковая вазочка с фломастерами и скрепками опрокинулась — черт! Он вел себя как сопляк. И Катя поняла это. Жалела его. И зачем только Вадька приволок его к ней такого... Зачем?!

Вадька ему ведь тоже не поверил. Правда, он ни там, в зале, ни потом, в ресторане на Воробьевке, где все уже не столько отмечали курсовую встречу, сколько пытались загладить скандал, не спорил с ним. Не возражал, отмалчивался. Молчал и всю обратную дорогу в такси до дома, но... Что же, неужели даже Вадька, друг его, почти брат, решил, что все это идиотская шутка, розыгрыш, попахивающий психушкой, пьяная истерика, нелепый обман? Но ведь перед тем, как это произошло, они со Скуратовым и выпили-то всего рюмку-другую дагестанского коньяка. Это уже потом он, Мещерский, с горя пил, пил, пил...

«Ребята с курса наверняка решили, что я конченый, — подумал он горько. — Шизик, алкаш, буйно помешанный. Они не видели кассету. Ее не было там, когда мы туда вернулись. Куда же она делась? Не растворилась же в воздухе? Кто-то ее вытащил из видеомагнитофона? Кто-то, воспользовавшись суматохой, вошел в зал и вытащил? Зачем?»

Мещерский подошел к окну, поднял штору-жалюзи. Солнце. Июнь. Как нетерпеливо в этот год он ждал лета. И Катя ждала. Все жаловалась: надоела зима, слякоть, холод, туман. Надоела эта сырая мгла, навевающая смертную тоску.

Из солнечного света выплыло лицо. Затуманенные болью глаза. Разбитые губы, окровавленный подбородок... Мещерский видел все детали так отчетливо, что... Он узнал бы этого человека из тысячи, из миллиона. Это был молодой парень. «Моложе, чем я, — подумал Мещерский. — Что же с ним делали? Кто делал? Отчего он так кричал? Его пытали? И этот глухой хлопок потом... Это же был выстрел. Выстрел из пистолета с глушителем. Пуля попала в голову куда-то сбоку. Я же видел это собственными глазами».

Вчера ночью, запинаясь, захлебываясь от волнения, он пытался передать все это Кате. Она слушала его. Но слышала ли? Успокаивала, как малого ребенка. Верила ли она ему? Отчего-то вопрос, верит ли ему Катя, казался Сергею сейчас самым важным. Без этого все было ни к чему. Не имело никакого смысла. Мещерский глянул на часы: половина восьмого. Всего-то, утро только начинается. Катя, наверное, уже проснулась. Взять и прямо сейчас позвонить ей, сказать: то, что я говорил тебе вчера, — правда. Это не мираж. Это было на самом деле. Ты мне веришь?

Он взялся за телефон, помедлил и резко отодвинул его от себя. Нет, это будет совсем глупо. Ну, вчера он пьян был, плохо соображал, но сейчас-то он...

Куда делась кассета из видеомагнитофона? Она была, потом исчезла. Не испарилась. Значит, ее забрал кто-то из присутствующих. Кто-то из тех, кто находился в здании. Мещерский вспомнил набитый до отказа конференц-зал. Яблоку негде упасть. Иголка в стоге сена...

Но если, рассуждая логически, предположить, что кто-то забрал кассету, значит, он знал о ней заранее. Значит ли это, что именно он и поставил эту запись... Внезапно Мещерскому вспомнилась полузабытая деталь: в коридоре он столкнулся с... Это был блондин средних лет, одетый... В чем же он был? Этого Мещерский не мог вспомнить. Помнил только, что именно из-за одежды усомнился в том, что тип этот приглашен на официальное торжество. Все приехавшие на встречу однокурсников и юбилей ректора были в костюмах, а этот фрукт... Ах ты черт, никак не вспомнить... И лицо его представляется смутно. Он был выше Мещерского и вроде бы...

Однако ничего «логического» Мещерский вывести не успел. Резко зазвонил телефон.

— Сережа, привет, ты как? — услышал он в трубке голос Кати. — Куда ты удрал так рано? Ну, что молчишь?

— Я? А что говорить?

— Ничего, — ее, видимо, мало трогал его загробный тон. — Слушай, я сегодня всю ночь глаз не сомкнула — думала! И с Вадькой мы тоже сейчас посовещались. Надо что-то делать, Сережка. То, что ты видел, это... Это нельзя просто вот так оставить. Мы должны что-то предпринять. Прекрати переживать. Думай. Ты же у нас самая светлая голова.

— Я? — удивился Мещерский. И...

Услышал грохот, звон, лязг, треск. Это с плеч его на пол офиса прямо под ноги влетевшей с улицы туроператору Зиночке Гороховой рухнула огромная, как дом, невидимая глазу, тяжелая, как гроб, гора печали и безысходности.

Мещерский закрыл глаза. Мираж — если то был. конечно, мираж — рассеялся.

Глава 3

АВТО

В Знаменском проверяли автотранспорт. Под гребенку. Колосов приехал в местный отдел милиции к вечеру. Знаменское было маленьким районом — городок и пригород, вот и вся территория. Однако работы было и здесь по горло.

— У меня тут два автохозяйства, таможенный отстойник для большегрузов, автостоянка — нам Домодедовский аэропорт с баланса сбагрил, — начальник местного розыска Маркелов вводил в курс шефа «убойного». — Еще автопарк городской коммунальной службы да автобусный парк, линия «Автолайн». Затем частники-грузоперевозчики. Вот нам списки с ГИБДД пришли, — он хлопнул по столу толстой подшивкой компьютерных распечаток. — Ад, в общем, кромешный. А главное — неясно, что ищем — грузовик, легковуху? Ни примет, ни марки.

— Следы крови в салоне, вот что. — Колосов пролистал данные ГИБДД — таскать не перетаскать до второго пришествия. — Установили по автохозяйствам, кто работал вчера ночью?

— Вот список машин, находившихся на линии, — мукомольный завод, кирпичный завод, потом служба мебельной доставки. Но это московская фирма, у Кольцевой у них филиал-магазин. Водителей опрашиваем, кто проезжал в период между одиннадцатью и полуночью в районе парка и Южной улицы. Весь отдел розыска на это сориентирован, Никита Михайлович, все остальные дела по сейфам пылятся. Оголились — дальше уж некуда — по всей территории. Вкалываем, только по... Но, простите, это все равно получается — пойди туда — не знаю куда. Полнейшая бессмыслица действий.

«Поучи еще, поучи», — раздраженно подумал Никита. Маркелов прежде работал в управлении по борьбе с оборотом наркотиков и в уголовный розыск перешел недавно.

— Лучше в кабинете сидеть, в потолок плевать.

— Я в потолок не плюю, у нас в отделе ремонт месяц назад закончился. — Маркелов исподлобья глянул на «начальство из главка». — Я двое суток подряд на работе торчу. И сотрудники мои без выходных по «Сирене» пашут. Только весь этот ваш штабной аврал с глобальной проческой — фикция сплошная. Выпендреж, уж простите за откровенность. Чтоб было потом, чем перед шефом отчитаться, — съездил, мол, возглавил лично, организовал. Галочка в актив.

Колосов сел за дальний конец облезлого «совещательного» стола, вплотную лепившегося к столу начальника розыска. Беседовать и взаимодействовать они, конечно, начали славно. Собачились, как два Дворовых пса. Он посмотрел на Маркелова — красные от бессонницы, усталые глаза. Молодая злость. Эх ты, шериф из села Ивакино... Что он, Маркелов, не понимает, с кем они столкнулись на этот раз? Все он отлично понимает. И найти его жаждет. И за глотку его подержать. И, если бы обстоятельства складывались хоть чуточку благоприятно, уже нашел бы и подержался бы. Но... не собачься, не показывай характер, коллега. Я знаю, что ты не сидел сложа руки. Но девочке по имени Настя и ее родным наплевать на то, что ты и весь твой розыскной отдел не спали двое суток подряд. Наплевать и на вашу злость, и на усталость, и на несбывшиеся надежды, и на разочарование. Она хочет лишь одного: чтоб никто и никогда больше так дьявольски не шутил с ней, швыряясь из проезжающей машины окровавленными обрубками. Больше она такого не переживет. Да и ты, Маркелов, и я, Никита Колосов, переживем вряд ли.

— Галочка в рапорте будет, — сказал он. — И тачку будем искать. Землю рыть будем. Бульдозером. Пока досконально не осмотрим весь ваш транспорт, — он положил на папку ГИБДД тяжелую ладонь, — я с места не двинусь.

Маркелов только строптиво хмыкнул. В это время в кабинет заглянул оперативник.

— Гасанов сейчас с автохозяйства звонил. Они там работают. Вроде свидетеля из шоферов установили. Видел он...

— Что видел? — спросил Колосов. Опер переглянулся с Маркеловым.

— Он на мусоровозе работает. Вчера около двенадцати ночи проезжал по шоссе мимо парка, вроде, говорит, видел, как из аллеи свернула «Газель». Это с прачечной машина. Открылась у нас тут недавно в городе прачечная и химчистка-"американка". Он и водителя вроде знает.

— Мусоровоз осмотрели? — спросил Колосов.

— Осматривают, — опер тоже явно хотел огрызнуться: не учи, сами с усами.

— Сюда выдернем или туда нагрянем? — осведомился Маркелов.

Ситуация в подробных пояснениях не нуждалась.

— Нагрянем. — Никита направился за оперативником в дежурку. — И криминалистам напомните, будьте добры, чтобы искали в салоне следы мыла или стирального порошка.

На заднем дворе городской прачечной-химчистки их встретила обеспокоенная приемщица, оперативники уже разыскали и подогнали машину. Действительно, «Газель», не новая, синего цвета, забрызганная грязью. Пока сыщики ее осматривали, Колосов переговорил с приемщицей. Кто водитель? А, двое работают посменно. А кто работал позавчера? Почему такие поздние вечерние рейсы? Разве химчистка круглосуточная?

— Позавчера Богданов работал, Кирилл, а напарник его Чесноков. Но он отпуск взял за свой счет на две недели, ребенка в деревню повез, — объяснила приемщица. — А Богданов уже в конце рабочего дня повез шторы — банк нам наш местный заказ сделал на чистку штор, гардин и ковровых покрытий. Мы заказ выполнили, что называется, с доставкой.

— В каком же часу повез Богданов заказ?

— В половине седьмого. Банк до восьми работает. Да тут ехать — рукой подать. На центральной площади. Банк с мэрией в одном здании.

Подошел Маркелов. Хмурился. Чудно: водителя посылают в центр городка, а он светится на окраине.

— Значит, машина закреплена за Богдановым? — продолжал Колосов.

— За Чесноковым, но они посменно работают, я же объясняю вам, — приемщица начала нервничать. — А в чем дело? Что-то случилось? Авария какая-нибудь? Он кого-то сшиб?

— Да нет, что вы, — открестился Никита. — А вот после смены вечером он машину сюда возвратить должен или ставит возле дома?

— Обычно возле дома.

— А где Богданов живет, не знаете?

— Через дом от меня. Улица Красных Коммунаров, У нас третий дом, у него седьмой, на другой стороне. Его пацан вместе с моими в одном классе учится.

Колосов глянул на Маркелова, тот чуть заметно отрицательно покачал головой. Это означало: улица Коммунаров весьма удалена от парка, где свидетель видел машину Богданова.

— А где он сейчас-то? — спросил он. — Машина — вот она, а он?

— Перерыв у него, к врачу отправился зубному. Записался, говорит. — Приемщица тревожно моргала накрашенными ресницами. — И все-таки что-то случилось. Я по вашим вопросам чувствую.

— Ничего не случилось. Где зубной-то принимает — в поликлинике или в кабинете на Строителей? — Маркелов жестом подозвал двоих оперативников.

— Вроде на Строителей, тут рядом. Да вы подождите, он сейчас подойдет.

Колосов пошел к «Газели». Ее уже осмотрели.

— Все чисто, — сказал криминалист. — Чрезвычайно чисто. Резина, — он тронул пол салона, — влажная вот, и коврик тоже. Мыли салон не далее как вчера, Никита Михайлович.

Колосов попросил его сесть за руль.

— Так ключи ж у водителя!

Ключи... Никита наклонился, покопался в салоне: нехитрые уловки угонщиков, у которых, как известно, тоже иногда не бывает ключей. Где наша не пропадала? Мотор заработал.

— Включи задние фары. И поворот, — попросил он криминалиста.

Обошел кузов. Красные огни. Настя видела такие же? Но кто способен со слов такого вот свидетеля точно определить, были это огни легковой машины, полугрузовика, внедорожника? Что Богданов делал после доставки заказа в банк? Зачем он оказался в районе парковой аллеи? Та ли это машина, гул мотора которой слышала Настя, возвращаясь со станции? И та ли, что обогнала ее чуть позже на дороге у гаражей?

Богданова привезли в Знаменский отдел прямо от зубного врача. Зуб ему сверлили и пломбировали. И во время допроса у него как раз начала отходить заморозка. Богданов с виду был самым обычным водителем. Короткостриженый, средних лет, спортивный. В руках он осторожно держал какой-то сверток в полиэтиленовом пакете и ветровку.

— Вещи можете положить вот сюда, вам же неудобно, — сказал Колосов. — Присаживайтесь, Кирилл Николаевич.

— А что случилось? — спросил Богданов, бросая на них с Маркеловым тревожные взгляды. — Я у врача был, вдруг вламывается милиция.

— Скажите, пожалуйста, вы позавчера работали?

— Да. И вчера, и сегодня, и завтра буду, сменщик у меня в отпуске.

— Будьте добры, перечислите, куда вы ездили во второй половине дня.

— Ну, на склад у Кольцевой — мы там моющие средства берем, потом в банк заказ отвозил, тюки со шторами.

— И во сколько вы закончили работу?

— В восемь. Заказ отвез, и гуляй, свободен.

— Машину в порядок приводили, мыли салон?

— Ну да, сегодня утром мыл. Пыль на дороге. Все чехлы серые. Рубашку чистую наденешь — к вечеру как чушка грязный. Со склада порошки брал — коробку себе оставил. А в чем дело? Нельзя?

— Почему? Чистота — залог здоровья. — Никита разглядывал собеседника. — Ну, отвезли вы заказ в банк, и что дальше?

— Ничего.

— Вы поехали домой?

— А в чем дело? — снова спросил Богданов.

И тут Колосов поймал взгляд Маркелова. Тот глазами показал ему на стул у двери, где Богданов оставил сверток и куртку. Сверток был запакован в самый обычный пакет-сумку, но... Пластик, видно, был худой, и вот теперь со стула на затертый паркетный пол... капало что-то красное — кап, кап...

— Вы поехали домой? — повторил Колосов.

— Нет, у меня еще были в городе дела. Следующий вопрос должен был быть: какие дела?

Но Никита спросил о другом:

— Вы нам пол чем-то испачкали. Ах ты, кровянка, надо же... Что это вы с собой в свертке по зубным кабинетам таскаете, Кирилл Николаевич?

Богданов оглянулся и засуетился.

— Ч-черт, извините... Пакет худой, сумки не было, пришлось во что попало.

— Покажите, что в свертке, — резко приказал Маркелов. Он встал, вплотную подойдя к допрашиваемому. Богданов как-то странно посмотрел на них. Развернул пакет. Красное закапало на пол чаще. В Целлофане было что-то багровое. Плоть, сочащаяся сукровицей.

— Фу ты, пропасть, — Маркелов сплюнул.

— Да печенку я купил говяжью. Хотел домой отвезти жене, да в перерыв не успел. Пока у зубного был, она разморозилась, падла. Действительно, пол вам тут изгваздал. Тряпку дадите — уберу.

— Да уж будьте добры, — холодно улыбнулся Никита. — А то скажут, застенки тут у нас, гестапо. А печеночка действительно говяжья. Вещь аппетитная, особенно если свежепрожаренная с луком. Но мы отвлеклись. Насчет позавчерашнего вечера у нас разговор.

— А я не понимаю, что вас так интересует?

— Около полуночи вашу «Газель» видели на парковой аллее недалеко от улицы Южной.

— И что?

— Я хочу от вас услышать — каким ветром вас туда занесло?

— Попутным, — Богданов усмехнулся. — Норд-норд-вест.

— А к гаражам на Южную? — быстро спросил Маркелов.

— Где-где гаражи? — Богданов словно что-то вспомнил. — Ну, конечно! Я в гараж как раз и заскочил к приятелям. Только не на Южную, а в Петино. Там друзья у меня, гараж мукомольного комбината.

— А что, в полночь гараж еще работает? — наивно удивился Никита.

— Там и ночью жизнь бьет ключом. Боксы сдают частникам.

— К кому же конкретно вы приезжали?

— К Валерке Соловьеву, — быстро ответил Богданов. — Он директора мукомольного возит. Только не застал его, он смену уже сдал. Так, с мужиками побалагурили, покурили. Потом я домой поехал.

— Имена, фамилии, пожалуйста.

— Щас прям выложил, — хмыкнул Богданов. — Чтой-то вы ко мне прицепились, не пойму? Как репьи. Не знаю я их фамилий — мужики, шоферня. Покурили и разъехались.

Маркелов хотел было еще что-то спросить у него грозно-весомо, но Колосов опередил коллегу:

— Ну что ж, ладно, спасибо. Извините за беспокойство, Кирилл Николаевич. Можете идти. А за аврал не сердитесь. Пешехода на шоссе в районе парка какая-то «Газель» позавчера сбила. Ищем.

— Всех, что ль, так песочите? — хмыкнул Богданов.

— Угу, всех под гребенку. Служба. — Колосов разглядывал его. — Сверточек не забудьте. Печеночку.

Когда Богданов ушел, он выплеснул из чайника, стоявшего на подоконнике, остатки кипятка на испачканный кровью пол.

— Не протечет? Первый этаж. Там у вас подвал?

— Там ИВС, товарищ майор, — хмыкнул Маркелов. — Ну и что с ним делать дальше?

— Бодрая, быстрая ложь. Про гараж, про какого-то там Соловьева. Но на всякий случай проверить надо. Занятный тип. Сказал все и ничего. — Никита пожал плечами. — И какие такие тайны у шофера прачечной? Наведите справки в налоговой, какие у него реальные заработки, какая семья. А насчет наружного наблюдения... Ну, это я сам договорюсь. У вас тут и так дел хватает.

— А с проверкой автопарка что? — напомнил Маркелов. — Продолжаем всех по списку без исключений?

— Угу, продолжаем. — Колосов подвинул к себе пухлую папку ГИБДД. — Мало не покажется. Проверим всех.

— А если ОН приезжий? Из Москвы? Ведь два случая прошлых не у нас, в других районах. Если он просто их вывозит? Выбрасывает на дороге? Что, вот так, по списочку ГИБДД, и Москву будете прочесывать по всем округам?

Никита склонился к справкам. Что значит коллега — выходец из другого отдела. Узкая специализация — наркотики, сплошной героин. Как таких узких специалистов страшит поисковый масштаб...

— Это называется таскать воду решетом, — мятежно заявил Маркелов. — И это все равно пользы не даст.

Вместо пререканий с «землей» Колосов позвонил в главк, в оперативно-поисковый отдел. На эти дни ему — кровь из носа — надо было выбить наружку за «прачечником» Богдановым.

Глава 4

ЗАТИШЬЕ

В том, что между благородными порывами души, вдохновленной ими жаждой деятельности и унылой реальностью — дистанция огромного размера, Катя не раз убеждалась, к своему разочарованию, лично. Убедилась и на этот раз.

Миновала неделя, а ничего не произошло. Энергичный порыв, вылившийся в решение: мы должны что-то предпринять, как-то сам собой тихо сошел на нет. Правда, поначалу-то на сакраментальный вопрос «что делать?» находилась бездна ответов. Немедленно бежать с заявлением в милицию (это была идея фикс Мещерского). Попросить помощи и совета у коллег — это дипломатично предлагала Катя, имея в виду и своих собственных сотрудников, и тесную дружбу Мещерского с начальником отдела убийств — с Колосовым. Записаться на прием к директору Института истории и экономики стран Востока, бывшему ректору «Лумумбы», или на худой конец к его помощнику — это была инициатива Кравченко. Ведь странный скандал с кассетой-невидимкой разыгрался именно в стенах этого почтенного научного учреждения.

Короче, планы были, однако... ни один толком реализовать не удалось.

Насчет обращения в милицию как-то все сразу перепуталось. Мещерский никак не мог толком сформулировать на бумаге, что же он хочет донести до стражей порядка. Он стал очевидцем убийства? Нет. Это была какая-то обрывочная видеозапись. Он видел на кадрах изуродованного человека, но лишь мельком, в короткие секунды. Он, кажется, слышал звук выстрела...

Так он все и изложил. Но на бумаге в заявлении все выглядело еще более бессвязным, нелепым и неправдоподобным. Возникла путаница и с тем, куда именно обращаться. В какое отделение милиции по территориальности. Институт находился на Большой Пироговке, а сам заявитель жил в совершенно другом районе. Катя, правда, убеждала Мещерского — все это не суть важно. Но и ей приходило на ум, что с подобным сумбурным заявлением вообще никто не станет разбираться, если не дай бог по ошибке оно попадет не туда, куда положено «по территориальности».

Но Мещерский все же в милицию отправился. В отделение по месту жительства. Хотел было для начала устно переговорить с кем-нибудь из оперативников. Но все были ну просто безумно заняты. Дежурная группа на выезде. Он ждал, ждал, вконец засомневался, разволновался и ушел, решив, что завтра непременно вернется. Но так и не вернулся.

Из идеи Кати тоже ничего не вышло. Пресс-центр поддерживал самые тесные контакты с управлением розыска. И людей, с которыми можно было посоветоваться, там имелось немало. Но и Катя вдруг засомневалась, что из этих консультаций получится что-то путное. Когда она сама попыталась сформулировать информацию, которую изложит коллегам, все оказалось каким-то виртуальным, ненастоящим.

«Они решат, что высасываю из пальца очередную сенсацию, шью статью из лоскутков, — решила она с раздражением. — И никто это, конечно, всерьез не воспримет. В лучшем случае посоветуют подать заявление в милицию опять же по территориальности. А это как сказка про белого бычка».

Единственный человек, которому она могла сказать все без обиняков, поверить самые смутные, самые фантастические свои подозрения и версии, был начальник отдела убийств. Но... Но Колосова не было! Катя знала, что в апреле он отгуливал отпуск, ездил к Друзьям по Высшей школе милиции на Дальний Восток. После его отпуска они еще не виделись.

То ли Никита с головой ушел в текучку, то ли в розыске что-то произошло, что старались не афишировать...

На все Катины вопросы ответ был один: начальник отдела убийств в командировке в районе, на совещании в областной прокуратуре, в экспертно-криминалистическом управлении. Кабинет его с утра до вечера был заперт. Номер мобильного сменился. Катя, терзаясь подозрениями, скрупулезно шарила по сводкам, проверяя, нет ли какого-то происшествия, которое могло бы так приковать к себе начальника «убойного». Но ничего громкого вроде бы не было. Да она и без сводок это знала! Все последние месяцы она и ее коллеги из пресс-службы заполняли газетную хронику и радиоэфир исключительно сообщениями о незаконном обороте наркотиков, о перевоспитании несовершеннолетних нарушителей закона, о пресечении попыток ввоза на территорию области беспошлинной контрабанды и фальсифицированного алкоголя.

Среди сообщений об убийствах, о грабежах и причинении тяжкого вреда здоровью тоже не было вроде бы ничего сенсационного. Короткую информацию о том, что в подмосковном Знаменском, на территории гаражного кооператива, обнаружены отчлененные останки, была настолько сухой, что не привлекла внимание пресс-службы. Это сообщение даже не включили в еженедельную криминальную хронику. Мерещилась банальная, набившая всем оскомину пьяная бытовуха — убийство на кухне, после которого кто-то пытался избавиться от трупа, вынося его из квартиры по частям.

А что касается инициативы Вадима Кравченко, что об инциденте в институте в первую очередь следует сообщить лично его директору, то... Инициатива эта накрылась по не зависящим ни от кого причинам. После своего юбилея академик отбыл на симпозиум в Лондон. А он, по мнению Кравченко, был единственным человеком, который не стал бы задавать вопроса: «Если кассета с записанным на нее убийством существовала в реальности, а не явилась плодом горячечного воображения одного из моих бывших студентов, куда же она все-таки исчезла?» Он просто поручил бы своим сотрудникам тихо и негласно разобраться в происшедшем. И разобрался бы лучше многих, в этом Кравченко не сомневался. Но и этого человека не было, обстоятельства не складывались. А посему...

Прошла неделя, и все переживания забылись. Мещерский с головой окунулся в новый проект. Турфирма «Столичный географический клуб» подписала официальный контракт с военно-историческим обществом «Армия Юга России» по обеспечению, оснащению и организации экспедиции, которую наметили на февраль будущего года.

Катя поначалу отнеслась к этому проекту как к очередной бредовой и убыточной авантюре «географов», сулившей лишь крах и разорение, как прошлогоднее печальное путешествие в долину Инда на территории Пакистана. Там возглавляемый компаньоном Мещерского туристический десант, состоявший из выпускников истфака и рок-группы «Нирвана», упрямо, несмотря на все предостережения, желавший «прикоснутъся к энергетике священных руин Мохенджодаро», во время следования по горному маршруту едва не попал в руки отряда моджахедов и еле унес ноги под защитой пакистанской полиции.

Однако последующие события несколько поменяли Катино негативное отношение к планам Мещерского. Во-первых, ее несказанно поразил тот размах подготовки и уровень, на котором согласовывались Проблемы экспедиции. Со слов Мещерского она знала, что он и члены общества были на приеме главы Второго Ближневосточного департамента МИДа, а также в посольствах стран, по которым должен был пролегать маршрут похода.

Она знала, опять же со слов Сережки, что и с финансированием не было никаких проблем! А ведь это Извечный больной вопрос нетрадиционного туризма — деньги, деньги. Где взять, кто спонсирует? А тут все как-то вообще мало напоминало туризм. И это Катю (хоть она и была рада за Мещерского — как-никак это было для скромных «географов» чрезвычайно выгодное и престижное предложение) настораживало.

— Странно как-то, Вадя, — заметила она (был выходной день, суббота, и они сидели дома за завтраком). — Кто бы мог подумать, что сейчас, в наше время, кто-то из-за своей фантастической прихоти готов повторить путь какой-то там никому не ведомой экспедиции 1915 года, потратив уйму денег на путешествие к черту на кулички. Неужели у этих новых Сережкиных клиентов такие неограниченные финансы и возможности, что им не жаль выбрасывать такие деньги на ветер?

Кравченко усмехнулся.

— Дело не в чьей-то прихоти, — ответил он загадочно. — Хотя люди, с которыми Серега теперь гужуется, типы довольно любопытные. Но дело вовсе не в их фантазиях.

— А в чем же? — Катя была само любопытство.

— Пока не знаю. Сдается мне только, что в том, чтобы русская экспедиция из Тегерана в Междуречье, то есть из Ирана через Курдистан в Ирак — а это весьма примечательный маршрут по нынешним временам, Катька, — прошла успешно, заинтересованы не только одни опереточные «южноармейцы». Серега, как мне он сам обмолвился, был несказанно удивлен и подготовкой, и, самое интересное, весьма солидной «крышей» этого вояжа. Тут вам и сотрудники МИДа как-то подвязаны, и Институт стран Востока, и консультации ведутся на полную катушку с атташе по культуре из посольств. А легонько поскреби любого культатташе, вылезет кадровый разведчик.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да ничего. Возможно, все дело в том, что идет поиск, нащупывание каких-то неформальных контактов в этом регионе. Очень для кого-то важных и нужных. Там ведь сейчас пороховая бочка. Очень сложная политическая ситуация. Конфликт на конфликте: Ирак бомбят, курды воюют... С Ираном тоже... Я тебе говорю: чрезвычайно любопытный маршрут намечают для себя эти господа военные историки. И вряд ли случайный на текущий момент.

Катя пожала плечами. Вадьке с его эфэсбэшным прошлым вечно мерещатся происки спецслужб.

— Ты сказал, клиенты — типы любопытные. Как это понимать? Серега сказал, это вроде казаки какие-то — Терское, Донское войско или что там?

Кравченко снова усмехнулся.

— "Вроде казаки" — ты и скажешь, дорогуша. Но вообще-то сейчас много чего на первый взгляд этакого экзотического. А вот если поглубже копнуть... Я там на юбилее не особо вникал, внимания на них поначалу не обратил — не до того было. А сейчас... Как-то на днях заглянул в офис к Сереге, а у него двое из общества сидят. Скуратов и какой-то ихний сопредседатель Астраханов. Документы оформляют. Я потом по своим прежним каналам кое у кого справочки навел ради любопытства. Оказалось, Бизон — личность в Москве весьма известная.

— Бизон? — опешила Катя. — Это еще кто?

— Так Алексея Скуратова в неформальном дружеском кругу прозывают. Между прочим, он выпускник МГИМО.

— Терский казачий атаман?!

— Он не атаман. Имеет чин есаула. Ну что ты все хмыкаешь, улыбаешься? Опять же вроде неформально. Вон баба-экстрасенша взяла и сшила себе генеральский мундир, а эти-то... Скуратов прежде несколько лет работал в Анкаре в какой-то совместной российско-турецкой фирме. Затем вроде был в Боснии. А сейчас вот вдруг стал председателем Военно-исторического общества и фонда по изучению культурного наследия терского и донского казачества. Весьма занятная метаморфоза.

— А лет-то ему сколько? — спросила Катя.

— Старше нас с Серегой на три года.

— А почему у него прозвище Бизон?

— Тоже вопрос интересный. — Кравченко между делом уплетал уже шестой бутерброд с колбасой. Катя всегда поражалась: и как в него столько влезает! — И самое для меня знаменательное: они контактируют с институтом, фонды, видишь ли, для них там распахнуты... Содействие им оказывают. Выходит, и с этой стороны кто-то в этой экспедиции чрезвычайно заинтересован.

— Ты так говоришь, будто этот твой институт — суперсекретная ядерная лаборатория, — фыркнула Катя. — Вы же чуть ли не всем университетом там недавно праздновали.

— Да. Только на двух первых этажах.

— То есть?

— Конференц-зал на втором, банкетный зал, вестибюль и музей на первом. А там шесть этажей. И на остальных — строжайший пропускной режим. И допуск для каждого этажа отдельно.

— А в само здание... Ну на первый этаж, что — без пропусков пускают?

— Тоже пропускной режим. И круглосуточная охрана. Мы проходили по заранее представленным спискам.

— То есть посторонние туда вообще не пройдут, только свои?

— У кого есть пропуск. Но музей открыт для посещений. Тоже, впрочем, по заранее представленным спискам экскурсантов. Но я знаю, его и научные сотрудники из других учреждений посещают, и даже студенты — наши, кстати, МГИМО, МГУ. А что ты так дотошно меня допрашиваешь?

— Так. Все про кассету проклятую думаю, что так Серегу испугала, — призналась Катя. — Если там так строго, то... значит, кассета могла попасть в здание только с кем-то из тех, кто имел туда доступ. Нет, все же, Вадька, ты мне так бестолково объяснил тогда! Я подумала, у вас там дым коромыслом шел на этой вашей встрече сокурсников. А оказывается, там все так зарежимлено. Странно...

— Что еще?

— А вот эти кассеты... Другие. Зачем они там вообще оказались, в музее? Ты говорил: видео было включено... Или выключено, когда вы туда вошли?

— Выклю... Нет, включено, фильм какой-то шел видовой. А мы стали пленку прокручивать.

— И рядом кассет целая стопка. И вы их все просмотрели?

— Мельком, быстрая открытая перемотка.

— А вообще, Вадя, интересный это музей?

— Археология, — Кравченко зевнул. — Черепки. Побрякушки древние.

— Значит, в институте и археологическое отделение существует?

— Значит, существует. Там вообще много чего имеется. — Кравченко хищно оглядел стол: что бы еще такое съесть? Потянулся за сдобной плюшкой. — И знаешь, Катька, интерес к археологическим исследованиям, как и культурные связи, — это порой настоящая находка для тех, кто весьма пристально, можно сказать, под микроскопом изучает загадочный противоречивый Восток.

— Я не понимаю тебя.

— Иллюстрирую старинным примером. Там в музее на одном из стендов фотоснимки английской экспедиции двадцатых годов под руководством Леонарда Вулли. Знаменитая была экспедиция, вписала, так сказать, золотые страницы в историю Древнего Междуречья. А между прочим, в то же самое время, когда этот почтенный археолог, как крот, тишком копался в знойных песках, в Ираке грянули некие политические события, в результате которых к власти пришел король, ставший верным союзником англичан на многие годы.

— Ты там в суматохе даже стенды успел разглядеть и с ходу почтенного археолога записал в агенты влияния британского владычества, — усмехнулась Катя.

— У меня глаз алмаз, — парировал Кравченко. — И есть вещи, которые я печенкой чувствую. И хоть ты меня лентяем ругаешь, я все-таки чему-то учился, и даже в университете. А музей там и вправду забавный. Тебе бы там понравилось. Вы ж с Сережкой на всех этих дряхлостях люди повернутые. А там есть на что глянуть.

Катя промолчала. Но слова Кравченко запомнила.

Глава 5

ШЕДУ

А вскоре представился случай оценить все сказанное совершенно по-новому...

Впечатление было такое, словно она проходит под брюхом Троянского коня. От гигантской статуи веяло чем-то загадочным и недобрым. Катя запрокинула голову. ОН излучал надменность, невозмутимость и угрозу. Он одновременно стоял и двигался — вот-вот шагнет с гранитного постамента. Он не был похож ни на одно существо — земное или сказочное. Получеловек-полуживотное. У него было пять ног. Он был высечен из камня во времена, когда на пирамиды смотрели еще как на то, что выстроено недавно. Он был высечен из камня, но в нем было больше жизни, чем в создании из плоти и крови.

Однако, перед тем как Катя впервые увидела ее — эту огромную удивительную статую-барельеф, украшавшую вход в залы музея, произошло событие, о котором она часто потом размышляла. Разговор с Вадькой она и вправду запомнила. Но у нее и мысли не было отправиться туда, как вдруг... Она, как обычно, была на работе, время близилось к шести. Позвонили из бюро пропусков. Мещерский. Всю неделю он был катастрофически занят. И вообще Кате казалось, что после неудачи с обращением в милицию он ее избегает, а тут вдруг...

— Катюша, привет. Скоро освободишься?

— Привет. Уже домой собираюсь. Поднимаешься? Я сейчас закажу тебе пропуск.

— Нет, я машину на углу кое-как приткнул. Катя, знаешь, я подумал... Я тут за материалами на Пироговку должен заехать. Ты вроде говорила, что тебе было бы интересно взглянуть на... Одним словом, не хочешь подъехать со мной туда?

Катя не спросила «куда?». Странный какой тон у Сережки...

— Я через десять минут спущусь, — ответила она.

В машине Мещерский говорил сначала только «об этих проклятых уличных пробках». И правда, если бы не они, доехали бы за десять минут — от Никитского переулка, где помещался ГУВД, до Большой Пироговской было недалеко. Катя наблюдала за приятелем. Мещерский выглядел рассеянным, словно он поддерживал разговор только из вежливости, а сам о чем-то упорно думал. Кате показалось, что она правильно поняла, отчего он так неожиданно предложил ей проводить себя в институтский музей. Именно проводить, то есть быть с ним там рядом, там, где в прошлый раз он испытал столь сильное душевное потрясение.

— Алексей Владимирович (Катя поняла, что он имеет в виду Скуратова) звонил, сказал, в музейном фонде документы готовы. Все, что касается будущего маршрута нашей экспедиции, — ответил Мещерский на осторожный Катин вопрос, чем все же вызван их незапланированный вояж на Пироговку. — Я могу ознакомиться с данными путевых записей и ориентироваться по ним, как планировать нашу поездку. Там меня сотрудник ожидает, с которым они контактируют. Скуратов сказал: он уже информирован, что должен оказывать мне всяческое содействие.

Катя поддакнула: конечно, Сереженька, окажет. Затем, помолчав, выждав, спросила:

— Что-то случилось, да?

Мещерский глянул на нее в зеркало.

— Нет. С чего ты взяла? Я просто решил... Ты же сама хотела увидеть место. Ну, все, о чем я тебе рассказывал. Кстати, ах, я и забыл! Там ведь пропускной режим, а насчет твоего паспорта...

Катя вытащила из сумки служебное удостоверение.

— Этого достаточно?

— Н-нет. Лучше пусть это будет гражданский паспорт. Время есть, давай заедем за ним к тебе домой.

Катя, как фокусник, вытащила из сумки и паспорт. Перед тем как спуститься в главковский вестибюль, она достала его из сейфа. Ей показалось, что там, куда они отправляются, пока не стоит щеголять удостоверением сотрудника милиции.

Мещерский слабо улыбнулся, вздохнул. Он не сказал Кате (сообщил об этом гораздо позднее), что в тот день чувствовал себя как-то странно. Смутная тревога не давала ему покоя. Внешне все вроде было нормально. Он с самого утра работал в офисе, потом ездил в представительство авиакомпании на переговоры об аренде грузового самолета. А когда вернулся, туроператор сообщила ему, что звонил какой-то мужчина, спрашивал его. Он не придал этому никакого значения — мало ли кто это мог быть. В половине пятого в офисе снова раздался звонок. Мещерский снял трубку, спросил, кто это. Тишина. Он повесил трубку — мало ли кто ошибся. Но телефон через пять минут настойчиво зазвонил снова. И в трубке опять царило Молчание. Но уже без тишины — далеким нежным Фоном слышна была слабая мелодия, всего лишь несколько робких нот на флейте, словно где-то на линии позабыли выключить радио.

Институт показался Кате чрезвычайно солидным и весьма не бедным. По нынешним временам это была Великая редкость. Побывав совсем недавно в стенах Родного юрфака, Катя с горечью не могла не заметить, что бедность и неурядицы не обошли стороной даже МГУ, а тут...

Здание за изящной кованой чугунной оградой выглядело старым, однако хорошо отреставрированным особняком, надстроенным дополнительными этажами. В просторном вестибюле дежурила охрана. Охранники вежливо подождали, пока Мещерский наберет номер внутреннего телефона и свяжется с ожидавшим его сотрудником музея. Катя услышала, как Сережка позвал к телефону какого-то Валентина Белкина. И через пять минут за ними спустились. Это был высокий (если не сказать — долговязый) худощавый короткостриженый брюнет. По виду лет около сорока. Кате показалось — с явной военной выправкой. Ее это опять же крайне удивило: она ожидала увидеть ученого-востоковеда, сотрудника археологического музея, этакого бородатого чудака-интеллектуала б мешковатом растянутом свитере. А Валентин Белкин походил на вышколенного секретаря-референта, которого только крайние обстоятельства заставили снять строгий деловой костюм и остаться в рубашке цвета хаки.

— Это моя помощница, сотрудница, — Мещерский, как только они поздоровались, представил ему Катю с некоторой запинкой. — Ей очень хотелось увидеть экспозицию вашего музея. Можно?

Белкин широко и дружески улыбнулся.

— Конечно. Будем очень рады. Алексей Владимирович сказал, чтобы я ознакомил вас с картами и дневниками. Ну, а потом мы уже начнем обсуждать все детали. Одна лишь формальность, извините, ваши паспорта — будьте добры.

Катя отдала ему паспорт. Он передал его охранникам, те записали в журнал, вернули. В принципе ничего необычного, подумала Катя. Все учреждения и фирмы сейчас стараются подстраховать себя.

— Очень приятно, Екатерина Сергеевна, — сказал Белкин, с высоты своего роста с улыбкой глядя на Катю и на маленького Мещерского, — ну, прошу, музей на первом этаже. Вот сюда, за мной.

Он повел их по вестибюлю мимо лестницы (Катя заметила, что лифты в здании необычные — второй этаж был для них первым). Открыл высокую двустворчатую дверь, провел по какому-то коридору, свернул, снова открыл дверь.

— Пожалуйста, побудьте здесь. Ознакомьтесь пока с экспозицией. Мы с Сергеем вас ненадолго оставим. Катя оглянулась на Мещерского. Он напряженно вглядывался с порога в глубину открывшихся перед ними музейных залов. Катя поняла — это и есть то самое место. Странно, Мещерский словно бы пересиливает себя... Они ушли, она осталась одна. Музей был небольшой и вместе с тем обширный: три квадратных смежных зала без окон. Свет был неярким, каким-то «зимним». Все хотелось найти выключатель и включить дополнительное освещение. Первым делом Катя огляделась по сторонам. Стенды, витрины ее пока не интересовали. Она искала глазами подставку с видео. Но в первом зале видео не было. Катя быстро шмыгнула в следующий зал, и вот тут-то...

Вот тут-то ей и показалось: она только что прошла под брюхом Троянского коня. По обе стороны двери высились толстые каменные колонны. Нет, не колонны — Катя запрокинула голову, — ноги какого-то животного с мощными копытами. А над дверью — каменный свод, точнее...

Вход в следующий зал украшал грандиозный гранитный барельеф. Он выглядел слишком громоздким для этого помещения. Туловище гигантского быка и голова человека. Миндалевидные восточные загадочные глаза, лишенные зрачков, холодная усмешка чувственных губ, густая, завитая ровными рядами ассирийская борода, высокая царская тиара, надвинутая на лоб. Голова сидела на бычьем туловище. За спиной парусом надувались огромные каменные крылья. Катя смотрела на статую. Чуть отошла, вздрогнула от неожиданности. Показалось, человек-бык шагнул ей навстречу со своего постамента. У него было пять ног: Если смотреть спереди — он стоял, незыблемо и неподвижно, а если сбоку — шел стремительно и плавно. Скульптор специально выбрал этот прием, чтобы создать впечатление причудливой гармонии статичности и движения.

Катя осмотрела стенды: зал был посвящен древнеассирийскому искусству. Стены украшали фрагменты гранитных и алебастровых барельефов: мчащиеся по пустыне колесницы, охота на львов, сцены жестокой битвы. Телевизора с видео здесь тоже не было. В углу приткнулся лишь низкий столик и вертящееся кресло. На столе под офисной лампой — кучей рулоны ватмана, листы бумаги, фломастеры, карандаши. Катя с любопытством заглянула туда — кто-то старательно копировал отдельные детали барельефов: колесница с воинами, поверженный копьеносец...

Не оказалось видео и в третьем, последнем, зале. Там Катя поневоле задержалась дольше, наткнувшись на стенд с золотыми украшениями. Это явно были очень древние и очень ценные вещи. Их укрывал надежный стеклянный пуленепробиваемый саркофаг. Мещерский упоминал о них, он их тоже запомнил.

— ...Дело не в личности Саддама Хусейна и не в том, какова его внешняя и внутренняя политика. Дело в архетипе, который у меня, например, с ним ассоциируется. Мне просто интересно, кто он по своей внутренней природе в большей степени — ассириец или вавилонянин?

— Ну, ты же сам только что перечислил признаки менталитета ассирийца...

В первом зале послышались громкие мужские голоса. Катя пошла на них, как идут в лесу на долгожданный зов. Она увидела Белкина, а рядом с ним какого-то невзрачного щуплого блондинчика, одетого крикливо и ярко: в модные полосатые летние брюки клеш и в ядовито-лимонную водолазку с короткими рукавами, Мещерский шел за ними. Он держал какую-то картонную папку, набитую бумагами. Смотрел он на собеседника Белкина как-то странно — напряженно и выжидательно. Потом вежливо посторонился, пропуская в зал их четвертого спутника. По паркету простучали каблучки — вошла молодая женщина, смуглая, гибкая. На вид лет тридцати. Черные прямые волосы падали ей на плечи. Яркая дорогая косметика подчеркивала привлекательность ее немного цыганского лица. Одета она была стильно и скромно: в бежевый летний брючный костюм. Руки украшали чеканный серебряный браслет и колечко с опалом.

— Ну, вот и мы, — сказал Кате Белкин. — Как вы тут, осмотрелись? Не скучали?

Его спутники поздоровались каждый по-разному: «Лимонная водолазка» едва кивнула, брюнеточка улыбнулась Кате вежливо и приветливо.

— Толя, давай отберем, что, на твой взгляд, удачно, и я пойду. А то у меня сегодня еще дела на вечер, — сказала она, подходя к столу.

— Какие такие дела, Янчик? — осклабилась «лимонная водолазка», которую, оказывается, именовали Анатолием.

— Валя, лучше помоги мне ты, — в голосе брюнетки послышалась досада.

— Екатерина, Сергей, — Белкин поманил их к столу. — Вот взгляните-ка, как, по-вашему, впечатляет?

Катя и Мещерский подошли взглянуть на рисунки. Мещерский не расставался с папкой, прижимал ее к груди, словно это была великая драгоценность. Катя чувствовала: Серега снова чем-то сильно встревожен. И ей показалось, что именно присутствие «лимонной водолазки» действует на него таким странным образом.

Что это? Ведь они встретились тут впервые. Или же...

— Очень сильно, экспрессивно, — сказала она, разглядывая наброски, сделанные черным фломастером, — точная линия контура, стилизация сцен, запечатленных на ассирийских барельефах. — Вы отличный художник...

— Яна, — представилась брюнетка. — Художник-аниматор.

Беседой завладел Белкин. На правах хозяина он, видимо, решил, что посетителей музея следует познакомить друг с другом. Катя, однако, заметила, что рассказывал он им друг про друга как-то однобоко: в его наложении Мещерский был сотрудником туристического агентства. Катя, как говорится, «при нем». Вся же остальная информация касалась Анатолия и Яны. Причем «лимонная водолазка» тут же активно и бесцеремонно вклинилась в разговор.

— Любите духи? — чуть ли не агрессивно напустился он на опешившую от неожиданности Катю.

— Конечно.

— Я не имею в виду, когда вы сама капаете на себя «Енти Ямамото» перед зеркалом, — осклабился он, хищно принюхиваясь. — Меня интересует, нравится ли вам, когда ваш мужчина излучает дорогой аромат?

— Мой мужчина излучает?.. — Катя смерила «водолазку» взглядом. — Ну, смотря сколько он выльет на себя туалетной воды. А вы что — понимаете в духах?

— А вы? — Он вдруг извлек из заднего кармана брюк флакон-пробирку, снабженную пульверизатором. — Всюду вынужден брать с собой этот мускус. Для создания настроения. Ну как вам? Ничего запашок?

Вопрос был задан уже не Кате. «Водолазка» резко и невежливо отвернулась и сунула флакон чуть ли не под нос Мещерскому.

— Брось прикалываться. — Яна отобрала у него флакон. — Как малый ребенок! Я же сказала тебе — я тороплюсь, и людей мы задерживаем. Мы сейчас уходим, не будем вам мешать, — с ноткой извинения обратилась она к Мещерскому и Белкину.

Тот чуть усмехался и снова на правах хозяина поддержал беседу. И мало-помалу из этой сумбурной перепалки Кате стало ясно, отчего подслушанный ею в стенах института обрывок разговора затронул такие причудливые и совершенно не связанные темы, как «ассирийский менталитет Хусейна», мужская парфюмерия и художественная мультипликация.

Фамилия Анатолия была Риверс, и он был не парфюмер, а как он представился — клипмейкер. Он был подвижен как ртуть, взбалмошен, и Кате отчего-то напомнил одновременно и флюгер, и петуха, чувствующего себя падишахом в своем маленьком курятнике.

— Снимаем, финансируем клип, конечно, не мы где уж нам с нашей нищетой. Снимают и финансируют французы. Рекламный клип новой линии мужской парфюмерии «Евфрат». Французы — прагматики. Иракский кризис который год будоражит общественное мнение на Западе. Американцы мечут в Хуссейна «томагавки», французы изобретают новые духи под названием «Евфрат» — аромат третьего тысячелетия, аромат мужской силы, агрессии, страсти, южного темперамента. Кровь и сперма пустыни. Эссенция грез о вчерашнем и завтрашнем дне, впитанный в речной ил Логос. — Риверс прыснул из пульверизатора себе на ладонь. В зале запахло терпкими духами, одновременно свежими и приторными, тяжелыми и приятными. — Решено, что в клипе должны быть использованы ассиро-шумерские мотивы и натурные съемки из Ирака. Но страна вот уже более десятка лет закрыта для Запада. Ну, вот нам и подфартило. Часть съемок в Междуречье было поручено сделать студии «Пятый меридиан», которую я и представляю. «Музей института консультирует этих киношников так же, как и Серегиных клиентов, — решила Катя. — Но что это с Сережкой творится? Чего он так уставился на этого типа?»

— В клипе будут элементы мультипликации? — спросила она Яну.

Та сначала устало кивнула, потом пожала плечами — да, нет? Было видно, что болтовня Риверса ей надоела, она явно куда-то торопилась, то и дело перебирая бумаги на столе.

— Валентин, удели мне еще минуту, — в который раз попыталась она обратить внимание Белкина на свои рисунки.

— Это пойдет, вот это, это тоже хорошо, — он отобрал несколько набросков, на которых были жанровые сцены, скопированные с барельефов, и эскизы ювелирных изделий, выставленных в зале музея.

— И это тоже давай, дикий колорит, — сунулся Риверс.

— Не годится, — Белкин отложил в сторону крупный эскиз золотого браслета. — Это египетская находка. Обнаружена нашими сотрудниками еще в годы строительства Асуана. Период Среднего царства, семнадцатая династия.

— Значит, я ошиблась. — Яна с сожалением вздохнула. — Очень красивая вещь. Я ее долго разглядывала. Там на внутренней стороне браслета вроде какая-то иероглифическая надпись.

— Это оберег. Браслет-амулет, посвященный богу-крокодилу Сокнебтюкису, — сказал Белкин. — Надпись давно дешифрована. Тот, кто изготовил амулет, просил защиты «от злых духов, от мертвеца и от безумного».

— А что, древние испытывали страх перед сумасшествием наравне с ужасом перед сверхъестественным — мертвецами, демонами? — вдруг спросил Мещерский. До этого он рта не раскрывал, молча стоял у стола, разглядывал рисунки.

— Как видите на примере египтян, — ответил Белкин. — У обитателей Древнего Шумера и в более поздние времена у вавилонян и ассирийцев тоже бытовали схожие суеверия. Имелись и специальные обереги — амулеты, заклинания. Безумие и одержимость демонами часто представлялись одним и тем же явлением. И защититься от этой напасти пытались самыми радикальными методами.

Яна достала из-под стола кейс и сложила туда рисунки.

— Ну, кажется, все на сегодня. Спасибо большое, Валентин. Завтра как обычно? — спросила она.

— Лучше во второй половине дня, Яна. Созвонимся. А то у нас с утра делегация из Иордании. Все будут заняты, — ответил Белкин. — Ну а вы, сеньор Толедо?

— Мотаю, мотаю, не волнуйся ты так, — хмыкнул Риверс. — Черт, а куда я ключи от машины сунул?

— Вот они, — Яна извлекла ключи из своей сумочки.

— Ну, до завтра, — откланялся Белкин. — Сергей, пройдемте, тут у нас кабинет при музее, а то в ногах правды нет. Екатерина, прошу.

Яна и Риверс направились к выходу. Белкин повел Мещерского в третий зал, откуда, оказывается, вела дверь в рабочий кабинет хранителя музея. Катя двинулась следом за ними, но снова замешкалась перед «золотой» витриной. Ей хотелось поближе разглядеть оберег бога-крокодила, как вдруг...

— Послушай, золотце мое, красотулечка, — шепот, насмешливая вкрадчивая скороговорка: Риверс — он зачем-то вернулся в музей. — Парень-милашка... Изящный, но какой-то заторможенный этот Сереженька. Твой персональный, а? Нет?

Катя от неожиданности лишилась дара речи.

— Выходит, ничей? — осклабился Риверс. — То-то я смотрю, он на меня пялится, словно дыру прожигает... Ну, оревуар, золотце, не грусти, не скучай.

И он испарился. Как дух, как джинн, скользнувший в бутыль. Катя почувствовала, как вспыхнули ее щеки. «Придурок, — подумала она. — Клипмейкер. Парфюмерная линия „Евфрат“, менталитет ассирийца, ах ты...»

В кабинет она вошла, красная как рак. Белкин и Мещерский встретили ее удивленными взглядами. Они сидели за рабочим столом, занятым компьютером и принтером. Места хватало лишь для папки с бумагами. И на полу у их ног распласталась крупномасштабная карта какого-то региона.

— До Тегерана самолетом, насчет аренды мы переговоры уже начали, а вот далее, весь остальной маршрут... Катя, ты чего такая? — прервался Мещерский на полуслове.

Она... что бы такое соврать? У нее тоже имелся вопрос для него, но задавать его при Белкине она не собиралась. Итак, что бы такое соврать?

— Там статуя у вас зловещая над входом. — Катя вспомнила поразившего ее пятиногого крылатого человека-быка. — Он так глядит, прямо мурашки по коже.

— Ах этот... Суровый товарищ. Страж. Найден в Ашшуре во время раскопок дворца. Такие стражи-хранители — древние называли их ШЕДУ — украшали ворота в крепостях ассирийских царей. Такие статуи есть в Британском музее, Иракском музее в Багдаде, один и к нам затесался, — пояснил Белкин.

— Неприятно у него каждый раз под брюхом проходить, — заметила Катя, — так и кажется — шагнет, Раздавит копытами в лепешку.

—Специальный эффект. Атака на психику. Ваятель на это и рассчитывал. Присядьте вот сюда, Екатерина, — Белкин галантно подвинул ей стул.

Она села у окна. В отличие от залов, в кабинете хранителя музея оно было, закрытое решетчатыми жалюзи. С Мещерским надо бы переговорить, но он занят...

— Маршрут, который предстоит преодолеть, очень сложен, — Мещерский внимательно изучал ксерокопии каких-то документов и то и дело сверялся с картой на полу. — Итак, до Тегерана — самолетом, но отправной точкой экспедиции станет не столица, там останется часть груза. Маршрут начнется вот отсюда, севернее, из Хамадана через Керманшахскую долину на юго-запад. А это район, удаленный и от шоссейных, и от железных дорог. Горы и далее Курдистан...

— Идти предстоит через Алдунское ущелье и район Диз-Абада, — Белкин, видимо, настолько хорошо успел изучить путевые записи 1915 года, что даже не смотрел на карту. — Там у вас, по словам Скуратова и Астраханова, будет несколько запланированных стоянок.

— Где именно? — нахмурился Мещерский.

— Массив Джебель-Синджер. Селения в районе этого горного перевала. Впрочем, все детальные инструкции Скуратов получит позже.

— От кого?

Белкин кашлянул. Помолчал.

— Курдистан, мда-а... — Мещерский хмыкнул. — Чудное место... Границу между Ираном и Ираком пересекаем вот здесь, — он склонился к карте. — МИД и посольства уже обсуждают этот вопрос. А далее самый сложный участок — здесь в дневниках сказано — пустыня Гилян.

— Конечно, это не вертолетом и не поездом по железке. Но это, Сергей, и не пятнадцатый год. Там все совершенно изменилось. Конечно, если бы не военный конфликт между странами, эта глупая война за клочок пустыни, было бы все гораздо проще. Вот здесь, в этом районе, планируется выйти к берегам реки Диалы, это уже приток Тигра. И это точное место стоянки сотни Уманского полка. МИД и посольства вроде что-то решают с установлением мемориальной плиты... Это район крупных археологических раскопок. Точнее, был когда-то. Сейчас в связи с нынешним положением и изоляцией Ирака там все в забросе и запустении. — Белкин опустился на колени. Они с Мещерским уже ползали по карте, едва не сталкиваясь лбами. — А далее снова на юго-запад — оазис Хамрин. И туда самолетом вам доставят остальной груз.

Катя заметила недоуменный взгляд Мещерского. О грузе экспедиции, выходит, он совершенно не информирован. Странно, что это за такой тайный груз? У Белкина вид загадочный, точно экспедиция везет оружие...

— Вы переправитесь через Тигр вот здесь, севернее Багдада, и это уже будет настоящее Междуречье, — продолжил Белкин. — Конечный пункт маршрута Шат-эль-Айят. А затем вернетесь в Багдад и оттуда уже в Москву самолетом.

Они начали отмечать на карте пункты стоянок, сверяясь с дневниками 1915 года (это были ксерокопии, подлинники, видимо, хранились в фондах). То и дело сверялись с новейшей картой автомобильных дорог Ирака. Катя терпеливо наблюдала за их работой. Час тек за часом. За окном давно уже наступил вечер. Зажглись фонари на Большой Пироговке. Мещерский и Белкин, что называется, здорово увлеклись. Наконец Белкин разогнул затекшую поясницу.

— Посольствам обеих стран нужен точный и подробный маршрут экспедиции. Там необходимо разрешение военных, а также визовой и пограничной службы. Сделаем завтра на компьютере распечатки и приложим к нашей документации и материалам Министерства иностранных дел.

— Вы так хорошо знакомы с Ираком, Валентин, — Катя воспользовалась их усталой паузой. — Бывали там?

— Проработал два полевых археологических сезона как раз вот в этом районе на берегах Диалы. А потом под самый Новый год пришлось спешно сворачиваться. Начались налеты американцев. Там как раз нефтеперерабатывающий завод сейчас, мишень. — Белкин выпрямился перед Катей. Она снова отметила про себя: военная выправка хранителя археологической экспозиции — это что-нибудь да означает...

— Мне казалось, ваш институт, такое известное в Москве научное учреждение, связано, в первую очередь, с изучением экономики, внешней политики. Никак не предполагала, что такое серьезное внимание уделяется здесь и археологическим исследованиям.

— Все необходимо изучать в комплексе, — улыбнулся Белкин. — Экономика, политика... Междуречье, — он крепко наступил ногой на карту, — это семь тысяч лет истории человеческой цивилизации. Политики сейчас заняты развязкой иракского кризиса. Без учета многотысячелетней истории народа, компактно проживавшего в одной речной долине и ее окрестностях между Тигром и Евфратом, никакой кризис развязать не удастся. Время, Екатерина, — категория постоянная. Вне его ничего не существует. В том числе и ситуационного, и политического анализа. Время и история порой подсказывают парадоксальные параллели.

— И какие-нибудь археологические удачи во время ваших сезонов вам сопутствовали? — с любопытством осведомилась Катя.

— Наша гордость из последних поступлений коллекции. Не могу не похвастаться, потому что лично так сказать, причастен к находке. — Белкин повел их в первый зал к стенду. — Две клинописные таблички на аккадском языке. Им более трех тысяч лет. Текст дешифрован. Это один из последних указов ассирийского царя Тукульти-Нинурты, низложенного военными и отрекшегося от власти. Примечательно, что уже после отказа от трона он, как свидетельствует текст указа, пытался сохранить за собой царский титул, продолжая именовать себя «могучий царь Ассирии, царь Кар-Дуниаша, царь Шуммера и Аккада, царь Верхнего и Нижнего моря, царь гор и широких степей, царь, слушающий своих богов и принимающий дань четырех стран света». Это был ассирийский король Лир. В конце концов двор и военная знать объявили его сумасшедшим. Неадекватным, — Белкин слегка усмехнулся.

— А это что такое? — спросила Катя, кивая на соседствующие с клинописными табличками каменные столбики. Их на витрине было очень много.

— Каменные печати, — ответил Белкин. — Очень распространенный артефакт. Их чаще всего и находят даже археологи-дилетанты вместе с монетами нововавилонского периода. У нас их тут внушительная коллекция.

Тут у него сработал пейджер. Мещерский глянул на часы — ух ты, время как незаметно пролетело! Без малого девять.

— Извините, что так припозднились, — сказал он. — Но без вашей помощи вряд ли бы я тут так быстро разобрался. Значит, Валентин, жду вашего звонка. Как только будут подготовлены документы для посольств. Ну, нам пора. Очень было интересно и приятно с вами познакомиться.

— Взаимно, — Белкин улыбнулся. — Я вас провожу, идемте.

Они вышли в вестибюль. Институт уже опустел. Но на вахте у телефона Катя увидела двух военных — судя по погонам, полковника и капитана. Белкин приветливо помахал им рукой. И начал торопливо прощаться с Катей и Мещерским. Видимо, рабочий день его еще не был закончен.

— Да, ну и местечко, — шепнула Катя, когда они вышли за кованые чугунные ворота на стоянку к машине. — Надо же, хранителя музея в один и тот же день посещают закоперщики военно-исторического похода, клипмейкеры рекламы мужской парфюмерии и военные чины.

— У института обширные связи. А я зверски устал, Катюша.

— Ты узнал про видео и про кассеты? Чьи они? Ты Белкина об этом спрашивал?

Мещерский отрицательно покачал головой. Лицо его потемнело.

— А этот тип — Риверс? Что ты так на него смотрел? Это даже неприлично.

— Я... Мы встречались. Я его узнал. И он меня тоже. Это именно с ним я тогда столкнулся в коридоре, понимаешь? Еще спросил у него, как попасть в музей, — Мещерский говорил словно нехотя. — Он выходил оттуда. Кроме него, в залах никого не могло быть.

Катя вздохнула. Что-то больно Серега мямлит... Странно, как эти стены негативно действуют на него. Словно он до сих пор боится увидеть здесь что-то... А потом ей вдруг пришло в голову: Мещерский сейчас уверен, что в ту минуту, когда навстречу ему попался Риверс, в залах музея никого больше не было. Ведь он видел, что все три зала пусты. Но та неприметная дверь в кабинет хранителя... Ведь туда он не заглядывал. Даже не подозревал о его существовании.

Глава 6

ПОД ДОЖДЕМ

— Это никогда не кончится.

Судмедэксперт Евгений Грачкин с трудом разогнулся. Они с Колосовым стояли на дне глубокой канавы. Оба в резиновых сапогах, которые почти по щиколотку тонули в раскисшей глине. Никита был в старой кожаной куртке, она почти насквозь промокла. Грачкин — во взятой у отца-отставника напрокат офицерской плащ-палатке, ветхой, потрескавшейся от древности. Шел частый дождь. Канава наполнялась ржавой мутной водой.

Их вызвали сюда, на место происшествия, утром. Дежурный сообщил: в районе новостроек у водоканала — еще одна находка. Обнаружена рабочим-экскаваторщиком. Следователь прокуратуры уже поставлен в известность.

Когда они прибыли, дождь еще не начинался. Он пошел позже, помешав эксперту-криминалисту как следует заснять все на видеопленку. Место было диким, необустроенным. Пока. Но в самом ближайшем будущем здесь, на берегу канала, планировалось возвести новый торговый комплекс. Мимо пролегала оживленнейшая автострада. Был и автомобильно-железнодорожный двухъярусный мост через канал, по которому неслись машины, грохотали электрички и товарняки.

На территории стройки с утра работал только экскаватор — подготавливались траншеи для осушения почвы. На одном из участков, зачерпнув ковшом пробу глины, экскаватор внезапно заглох. Водитель выскочил из кабины. Этот странный предмет, зацепившийся за железный выступ ковша...

Колосов и Грачкин уже осмотрели этот предмет — скелетированные отчлененные кисти, скованные наручниками. Ржавая их цепь зацепилась за ковш, свешиваясь вниз жуткой гирляндой.

При осмотре было установлено, что стройплощадку и автостраду разделял крутой откос. Тому, кто ехал по шоссе, люди, копошившиеся на берегу канала, казались карликами.

— Срок давности — около трех месяцев, — хмуро известил Грачкин, изучая останки. — Конец февраля, тогда еще снег здесь лежал. В оттепель начал таять. Если предположить, что останки выбросили, как и в прежних случаях, на обочину, вешние воды вполне могли отнести их вниз по откосу сюда. Колосов не ослышался. Грачкин сказал «вешние воды»... Никита подставил ладонь под дождь. Холодная вода текла меж пальцев.

Внешний вид останков был таким, что какие-либо выводы, по словам патологоанатома, были невозможны. Прошло около трех месяцев — тлен взял свое. Кожные покровы... Впрочем, их уже почти не сохранилось, остались лишь хрупкие, выбеленные дождем кости. Ржа изуродовала и наручники. Их осматривали очень тщательно: стандартные, видимо, импортного производства, с защелкивающимся запором, еще достаточно крепким, чтобы по-прежнему сковывать мертвые руки, которые никому уже не принадлежали. — Это никогда не кончится, — безнадежно повторил Грачкин. — Четвертая пара рук и ни одного трупа. Давай выбираться, что ли, из этой хляби. А то промокнем к свиньям.

Останки он аккуратно запаковал, намереваясь везти в лабораторию.

— Интересно, отчего он не отстегнул наручники, — заметил Грачкин чуть погодя. — Неудобно в таком скованном виде отчленять... Странно, Никита, у меня такое впечатление, словно он каждый раз стремится во что бы то ни стало избавиться именно от их рук. Вывозит в разные районы и выбрасывает. Если по карте посмотреть разброс, возникает ну хоть тень намекa, откуда он появляется?

Колосов молчал. Он думал о том, что в Знаменском за водителем Богдановым все еще ездит «наружка». Шофера пасут на коротком поводке. А смысл? Он взглянул на пакет, приготовленный для анатомической лаборатории. Нет, следы этих жутких находок ведут не в тихое Знаменское, и не на эти, залитые дождем, берега водоканала, и не на 84-й километр Минского шоссе, и не в дачное Ларино... Куда же тогда?

— Видимо, он приезжает из Москвы, — неохотно сказал Колосов. — Если взглянуть на разброс мест по карте, получается, что так.

Ему вспомнился недавний раздраженный вопрос Маркелова: «А если он приезжает с Москвы? Что — всю столицу перетряхивать будете? Жизни не хватит». На одиннадцатимиллионный столичный мегаполис не хватит их с Грачкиным жизни, даже если добавить к поиску все мыслимые и немыслимые «приданные силы» из резерва министерства.

Струи дождя стекали с небес. Колосов поежился. Зря он не захватил зонт из машины.

Глава 7

ЧИСТОКРОВНЫЕ ЖЕРЕБЦЫ И КОБЫЛЫ

Расставшись с Катей, Мещерский поехал домой. На пороге квартиры его встретил телефонный звонок. Мещерский отчего-то не сразу взял трубку. Медлил. Телефон настойчиво звонил.

— Алло, я слушаю.

— Сергей, добрый вечер. Ну как, встретились с Белкиным? Помог он вам разобраться?

Звонил Скуратов. Мещерский сам дал ему свой домашний номер — он был указан на визитке «Столичного географического клуба» вместе с телефоном и факсом офиса. Мещерский подробно рассказал о работе в фондах музея:

— Как только документы полностью будут готовы, мы сразу же...

— Ну и отлично, — судя по голосу, Скуратов был доволен. — Вы с ходу взяли быка за рога. А то мы с Астрахановым начали помаленьку увязать во всем этом архиве. На завтра у вас что-нибудь запланировано?

— Буду в авиа агентство звонить. Но, Алексей Владимирович, там и в таможенной декларации, и в документах на перевозку и фрахт необходимо будет указать характер груза, который экспедиция повезет...

— Вы завтра после обеда свободны? — спросил вдруг Скуратов.

— Ничего срочного вроде нет.

— Тогда я пришлю за вами машину в офис. Завтра наши собираются в Берсеневке. Конезавод знаете? От Московского ипподрома. Мы там помещения арендуем. У нас там неплохая конюшня. Воздуха свежего глотнете подмосковного. Заодно и с характером груза ознакомитесь на месте. Договорились? Так мы ждем вас. В половине второго машина придет за вами.

Голос клиента был энергичен, приветлив и настойчив одновременно. Мещерский вздохнул. Берсеневка... Кто ж не знает в Подмосковье Берсеневки? Элитного дачного муравейника на Истринском водохранилище с особняками, кортами, ухоженной парковой зоной отдыха. А тут, оказывается, еще и мини-ипподром имеется. Ехать туда ему было лень. Он так устал за эту неделю, что охотнее скоротал бы вечер на диване перед телевизором. Но кто платит деньги, тот заказывает и песню. Хозяин, то есть клиент, — барин.

На следующий день Скуратов прислал за ним черный «БМВ». Водитель был молод, спортивен, немногословен. А дорога на Берсеневку чудесна. Правда, все утро в Москве лил дождь. И Мещерский думал, что в такой потоп ехать за город — дело заведомо проигрышное. Но к полудню тучи рассеялись, выглянуло солнце. Асфальт на шоссе был мокрым и блестел как зеркало.

В сам элитный дачный городок они не въезжали. Бывший конезавод Московского ипподрома располагался в пяти километрах от Берсеневки, в живописной березовой роще. За ней расстилались поля и луга, полого спускавшиеся к водохранилищу.

Мещерский был готов к тому, что увидит толпу гостей, вереницу иномарок. Слова «ипподром», «конюшня» в его воображении невольно ассоциировались с атмосферой шумного, многолюдного зрелища. Но все оказалось совершенно иным.

Машина свернула в рощу, миновала указатель «Опытная станция №5 Сельхозакадемии», снова свернула на Новенькое бетонное шоссе и уперлась фарами в железные ворота глухого высокого забора. Как оказалось впоследствии, забор огораживал лишь участок, где располагался конно-спортивный комплекс военно-исторического общества. Здесь имелась и охрана. Остальную часть бывшего конезавода, где помешался детский конный клуб «Казачок», Станция юного натуралиста, а также обширное поле для выездки, никто не сторожил.

Военные историки-арендовали лишь небольшую часть огромных угодий конезавода, некогда славившегося на весь Союз и патронировавшегося самим маршалом Буденным. Об этих днях славы свидетельствовал позеленевший бюст маршала перед ветхим особнячком-избушкой, где располагались дирекция и ветлечебница.

Арендуемый военными историками участок вплотную примыкал к полю для выездки. На небольшом пятачке стояло сразу несколько новых, построенных по современным проектам зданий: клуб, в котором располагались столовая, бар, бильярд, тренажерный зал и сауна, здание медпункта, раздевалка для жокеев и собственно сами конюшни и «конский лазарет».

Мещерского высадили у дверей клуба. На его деревянной веранде в пластмассовых креслах за столиком сидели трое — Скуратов, Алагиров и Астраханов. Последнего «южноармейца» Мещерский видел до этого всего несколько раз и лишь мельком. Он входил в попечительский совет общества, оказывал Скуратову помощь в хозяйственных вопросах. И как оказалось, конно-спортивный комплекс был его непосредственным детищем и вотчиной.

Кроме этой троицы, на территории был лишь обслуживающий персонал: конюхи, бармен, официанты — они обслуживали столик на веранде и накрывали в столовой к ужину. Позже подошел ветеринарный врач, работавший по совместительству на Станции юных натуралистов и в «конском лазарете».

Мещерского приняли радушно. Скуратов спустился по ступенькам ему навстречу, повел на веранду. Алагиров сказал официанту, чтобы подали еще одно пластмассовое кресло. Мещерскому по его просьбе принесли холодного чая. Беседа потекла неспешная, обстоятельная, доброжелательная. Мещерский понимал: позвали его сюда, в этот тихий спортивный уголок отдыха и мужских развлечений, совсем не для того, чтобы показать «неплохую конюшню». А для того, чтобы в неформальной обстановке приглядеться еще и еще раз, прощупать: как-никак им всем предстояло рискованное путешествие, от которого можно было ожидать самых разных, порой весьма неприятных сюрпризов.

— И все же, простите, хоть я и подробно ознакомился со всеми материалами, никак в толк не возьму, — после подробного изложения того, как продвигаются дела, Мещерский решил прояснить и обострить ситуацию, — почему именно сейчас у вас возникла идея повторить поход баратовской казачьей сотни?

— Мы везем на место одной из их стоянок мемориальную плиту с бронзовым крестом. Скульптор выполнил заказ — время воздвигать памятник. Вы же читали дневники — на берегу реки Диалы сотня подверглась нападению лурского [1] отряда. Пятеро казаков и прапорщик были зверски убиты. Там в песке до сих пор их кости. Мы просто хотим, чтобы ни одна могила русского солдата, русского казака, как бы далеко от Родины она ни находилась, не была забыта. Это наш долг. Собственно, ради этих целей и существует наше общество и наш фонд.

Скуратов говорил, Мещерский слушал. Взглянул на собеседника. Тон Скуратова был серьезен и торжествен. А глаза... В них плясали лукавые теплые огоньки.

— И все же предпринимать такое путешествие, пусть даже с такой благородной целью, как увековечивание памяти русского казака-первопроходца, во время столь сложной политической ситуации в регионе... — Мещерский постарался, чтобы и его тон по серьезности, торжественности и двусмысленности соответствовал скуратовскому. — Учитывая, насколько осложнены сейчас наши отношения с исламскими странами в связи с военной кампанией в Чечне... В то Время, когда на Кавказе идет война...

— Именно когда на Кавказе идет война.

Это тихо произнес Алагиров. В беседу он не вмешивался, вел себя очень сдержанно. Мещерский наблюдал за ним с любопытством: парень лениво потягивал апельсиновый сок. Звали его Абдулла.

— Абдулла, сколько ты не был в родных горах? — усмехнулся Астраханов.

— Пять лет, Вася.

И от Астраханова, неожиданно вступившего в беседу, Мещерский узнал, что отец Алагирова, ныне покойный, — бывший генеральный прокурор Кабардино-Балкарии, дядя — известный оперный дирижер, что в Нальчике у семьи Алагировых родовой дом, где проживают мать и две младшие сестры-школьницы, что старшая сестра Абдуллы, Вера, недавно принята в балетную труппу Мариинского театра, а сам Абдулла два года назад окончил Институт стран Азии и Африки, знает арабский и английский, а также свободно говорит на курдском, грузинском, чеченском, черкесском и нескольких языках дагестано-лезгинской группы.

— А что вы делали после окончания университета? — полюбопытствовал Мещерский. — Работали?

— Учился, — ответил Алагиров.

— Наверное, в аспирантуре?

— Не совсем... Но в принципе да.

Скуратов на это кашлянул. Астраханов хмыкнул. А Мещерскому показалось, что еще немного — и он тоже догадается, где мог учиться этот юный отпрыск талантливого кавказского рода. «Кравченко бы сюда, — подумал Мещерский. — Этот сразу бы учуял, откуда этот полиглот — из резерва МИДа или внешней разведки».

Необычно было и то, что о жизни этого тихого парня с колоритнейшим именем Абдулла рассказывает так добродушно, подробно и свободно Астраханов. А сам Алагиров словно наблюдает ситуацию со стороны, будто и не о нем идет речь — потягивает апельсиновый сок да то и дело шлепает ладонью по коленям обтянутым узкими голубыми джинсами, на которые пикируют злобные подмосковные июньские комары.

Астраханов был одного возраста со Скуратовым или, быть может, на год постарше. Довольно красивый, ленивый, правда, чуть больше, чем нужно, раскормленный и холеный мужчина с бритым бледным лицом, смоляными волосами и задумчивыми серыми глазами. Брови его были как-то странно приподняты, точно на лице его навечно застыло удивленно-капризное выражение. Внешне он напомнил Мещерскому типичнейшего маменькиного сынка, но...

— Вы угадали, Сергей, мы самым невежливым образом водим вас, нашего менеджера и будущего проводника по диким нехоженым тропам, за нос, — усмехнулся он. — До сих пор мы не открыли вам истинной причины нашего вояжа именно по такому маршруту, именно в то время, когда в регион так не советуют ехать. Но час настал, — он кинул насмешливый взгляд на Скуратова, который помалкивал. — Хотите узнать, в чем кроются эти причины?

— Был бы вам очень признателен, — опять же в тон ему ответил Мещерский.

— Астрологический прогноз. Крайне благоприятный расклад. Парад планет, в этом году все планеты собираются в созвездии Тельца. А Телец как раз и управляет странами и религиями Балкан, арабского региона и Кавказа. Если не сейчас, то когда же? Вы меня понимаете?

Мещерский молчал. Когда вот так откровенно над вами издеваются, смеются вам прямо в лицо... как поступить? Встать и уйти, свистнуть ему в его насмешливую холеную физию или же стерпеть унижение?..

На веранде повисла пауза. Алагиров пил свой оранжевый сок и, казалось, наслаждался и его сладостью, и напряженностью этой хрупкой тишины.

— Сергей... Послушайте меня...

Мещерский поднял голову — до этого он смотрел на клетчатую клеенку, покрывавшую летний столик.

Астраханов смотрел на него испытывающе и серьезно. И тон его уже не был презрительно-ядовитым.

— Мы должны знать того, на кого нам придется полагаться на маршруте как на самих себя, — сказал он тихо. — Человек должен быть не болтун, не трус, не трепло, не скандалист. С выдержкой, которая не ломается из-за циничных шуток, угроз, оскорблений.

Вы меня понимаете, Сергей? Какой нам нужен человек?

Мещерский глянул на него, на Скуратова.

— Я вас понимаю.

— Прошу у вас извинения.

Мещерский кивнул — принято. Асам подумал: в элитных спецподразделениях, поговаривают, новичков бьют под дых без всякой там «психологии» и душеспасительных бесед и наблюдают, чего просочится больше — слез, крови, соплей или злости. А эти... Эти господа военные и историки с их вежливыми тихими подходцами кулаков не марают. Берут этакий виртуальный ножичек и кромсают ваше самолюбие, вашу выдержку. Что ж, у каждого свои методы проверки на прочность, проверочки...

— Вы верхом ездить умеете? — спросил Астраханов.

— Умею, но... В общем, не очень. Не джигит.

— Вот кто у нас джигит, — засмеялся Скуратов, кивая на Алагирова. — А он ведь, знаете, Сергей, как волновался, как готовился. Ночь сегодня не спал, ей-богу, все хотелось свежему человеку, вам то есть, свое мастерство продемонстрировать. Мальчишка же еще сущий!

Алагиров усмехнулся — смуглое лицо его разом просветлело. Поднялся, дружески хлопнул Мещерского по плечу:

— Айда, Серго, красавцев наших поглядишь. Там и груз, там и все. Что на это скажешь?

И по тому, как он просто и легко перешел с ним на «ты», Мещерский понял, что какую-то часть негласного экзамена он уже сдал более или менее успешно. Но понял и то, что эти необычные клиенты будут исподволь присматриваться к нему еще очень долго.

В конюшне царило лихорадочное оживление — иначе описать эту веселую атмосферу Мещерский затруднялся. Конюшня была большой: двадцать восемь лошадей, содержавшихся в аккуратных, отделанных свежеструганым деревом денниках. Пахло сеном, овсом, лошадиным потом, выделанной кожей. На стене у входа висели уздечки, украшенные наборным металлом. Тут же на стеллаже были сложены новенькие седла.

Хозяйничали конюхи, а над ними был свой начальник — седенький крепыш Иван Данилыч, в прошлом якобы профессиональный жокей, ныне же тренер. «Наш конский папа», как представил его на ухо Мещерскому Скуратов.

Они в сопровождении Ивана Даниловича шли по проходу вдоль стойл. Пофыркивание, тихое ржание... Мещерский смотрел на лошадей. Почти все они были накрыты синими суконными попонами с аббревиатурой АЮР — «Армия Юга России». Все это — и само здание конюшни, и вычищенные до блеска стойла, и весьма дорогие конно-спортивные аксессуары, и сами ухоженные, сытые лошади — свидетельствовало о том, что у югоармейцев имеются средства, и не на один лишь поход на Восток.

И, словно опять угадав его мысли, Астраханов, а он чувствовал себя тут как рыба в воде, начал с воодушевлением рассказывать Мещерскому, «как все тут у них начиналось». Как строились новые помещения, набирался персонал, как приобретали лошадей — скольких пришлось выхаживать...

Подвел к одному из денников. Его занимал молодой гнедой жеребчик с белой отметиной на лбу и перебинтованными бабками.

— Вот этого с Алексеем по бросовой цене купили, выбракован был подчистую, — он потянул коня за Узду, поворачивая его голову к Мещерскому. И тот увидел, что конек — кривой на один глаз.

— Родовая травма, — вздохнул Астраханов. — Под нож бы пошел. Алешке сильно приглянулся. Пожалел он его. Одним словом, купили на конеферме, выходили. Жеребенком-то слабеньким был, в чем душа держалась. А вот Ничего, выправился. Резвый, шустрый. Пусть себе живет. Ему и одного глаза хватает — солнце видит. А Призы брать — другие найдутся.

В дальний конец конюшни Мещерского не повели.

— Нет, этих в деле надо смотреть, — решил Скуратов. Он повел Мещерского к боковой двери-воротам, выходившим прямо на поле для выездки.

Солнце клонилось к горизонту. Наступал вечер. Комары стали еще злее. Мещерский то и дело хлопал себе ладонью по шее и щекам. Они встали у кромки поля, облокотившись на полуразвалившуюся изгородь.

— Денег соберем к следующему году и здесь все приведем в порядок, — сказал Скуратов и, глядя на садящееся за дальний лес солнце, добавил: — Если живы будем, конечно.

— Конечно, проще было бы ехать на джипах и вездеходах, — усмехнулся в тон ему Мещерский. — По пескам — по горам, нынче здесь, завтра там... Я вот все думаю, как эти ваши питомцы перелет до Тегерана перенесут. А потом пустыня Гилян... Там, конечно, все совсем не так, как девяносто лет назад, но все-таки это аравийская пустыня, не что-нибудь. Там нам массового падежа лошадей не избежать.

Дробный топот копыт по пыли... Из ворот конюшни галопом вырвался вороной жеребец под седлом. На нем сидел Алагиров — и как сидел! Конь, направляемый умелым седоком, стремительно обогнул круг. Заплясал, загарцевал, встал на дыбы. Алагиров показывал его восхищенному Мещерскому. Выездка была безупречной.

— Мы тут иногда для своих маленькие состязания устраиваем. Вот показываем и выездку, и джигитовку, и рубку лозы. Тренер у нас хороший, не Данилыч. а еще одного со стороны приглашаем. Бывший замкомандира кавалерийского полка.

— Это полк, что когда-то на «Мосфильме» для съемок держали? — Мещерский глаз не мог оторвать от Алагирова и его вороного чуда.

— Да нет, — Скуратов усмехнулся. — Это не то. Абдулла, теперь покажи, как он препятствия берет!

Полоса препятствий была разбита здесь же, за конюшней, — ограда из кустарника, яма с водой, несколько свежевыкрашенных полосатых барьеров. Алагиров описал круг, снова пустил коня в галоп. Только пыль столбом из-под копыт... Вороной перелетел через кустарник. Бу-ултых! — задние копыта его чуть задели кромку ямы с водой. Конь получил удар каблуками в бока — Алагиров приподнялся на стременах. Затем встал ногами на седло и стоял, сохраняя равновесие при бешеном галопе, как это показывают джигиты в цирке. Потом ловко на полном скаку спрыгнул в пыль.

— Где ты научился так великолепно ездить? — крикнул ему Мещерский. — Абдулла?

— Дома-а!

— А-а-а! — эхо прокатилось по полю для выездки, залитому красным светом заходящего солнца.

— Английская чистокровная скаковая. Хорошая порода, универсальная, — Скуратов гладил, трепал коня по холке. А тот косил черным глазом, опушенным бархатными ресницами, и то и дело дергал головой, намереваясь цапнуть Скуратова за рукав пиджака. — Трехлеток. Хорош, а?

— Не то слово — чудо! — Мещерский не мог сдержать восхищения. — И денег, наверное, стоит уйму. Вы и его с собой повезете, Алексей Владимирович?

— Алексей меня друзья зовут. Или Алехан. — Скуратов подмигнул Мещерскому и вместо ответа крикнул в ворота конюшни: — Вася, теперь выводи Юлдуз!

И Мещерский увидел Юлдуз — Звезду. И понял, отчего в старину за коня отдавали города.

Юлдуз — кобыла туркменской ахалтекинской породы странного искристо-солнечного цвета: Мещерский никак не мог понять — неужели это золотое атласное чудо — обыкновенная буланая масть? Юлдуз двигалась как тень. Легко, стремительно и бесшумно. Черный жеребец, крепко удерживаемый под уздцы Алагировым, заржал, раздувая ноздри. Но она и ухом не повела.

На ней сидел Астраханов — прямо, чуть-чуть небрежно. Натягивая поводья, заставлял двигаться коня Изящной дробной рысью.

— Юлдуз — прирожденный иноходец, — пояснил Скуратов. — Подарок солнечного Туркменистана. — И затем просто добавил: — Вот, Сергей, вы и познакомились с характером нашего главного груза. Аграф (это была кличка вороного жеребца) самолетом полетит в Тегеран. А затем с нашей экспедицией будет добавлен в горы в Диз-Абад. А Юлдуз доставят позже уже в оазис Хамрин на территории Ирака. С собой через пустыни мы эту неженку не возьмем.

Мещерский смотрел на коней. Кравченко говорил: кто-то с кем-то на самом высоком уровне ищет неофициальные политические контакты в регионе. А лучший стимул для таких контактов — ценный подарок. И что же до сих пор является самым ценным подарком для курдского военного лидера из Диз-Абада или арабского шейха из оазиса Хамрин? То, что веками, тысячелетиями было самым желанным на Востоке — чистокровная, породистая, драгоценная лошадь. Игрушка настоящих мужчин. Очень, очень богатых. Тех, кого уже не удивишь не только нефтью и стрелковым оружием, но и «стингерами», «томагавками» и даже авианосцами в Персидском заливе.

— Нам потребуется особый самолет, — сказал Мещерский. — Один самолет и два рейса.

— Если нужно, мы договоримся с военными, — просто сказал Скуратов.

И по тому, как он это произнес, Мещерский понял: у «югоармейцев», которые, судя по всему, лишь посредники, передаточное звено в этой загадочной дипломатической комбинации, очень, очень, очень сильные покровители. Кто — об этом можно только догадываться. Они, его клиенты, а возможно, один лишь Скуратов из них, знают, кто это. А ему, Мещерскому, менеджеру и проводнику, знать это, видимо, совсем не обязательно. Его дело — самолет, фрахт, визы, паспорта, горючее, продовольствие, фураж, маршрут.

Он смотрел на поле. Астраханов спешился и теперь гонял Юлдуз на корде по кругу. Ее золотистая грива и хвост раздувались ветром.

Глава 8

НОЧНЫЕ ЗВОНКИ

Домой из Берсеневки он вернулся поздно. Так гам было хорошо — даже уезжать не хотелось. Ужин в столовой клуба с грузинским марочным вином подзатянулся. Везла его в Москву все та же иномарка с шофером. Клиенты же остались ночевать в клубе.

Телефонный звонок Мещерский услышал из ванной. Пока он выскакивал из-под душа, натягивал махровый халат, по причине врожденной боязни сквозняков, пока бежал, скользя мокрыми ногами по полу, — телефон все звонил. Потом прервался. Мещерский чертыхнулся — Кравченко небось не спится на дежурстве в качестве личного телохранителя при особе его работодателя! Жаждет Вадик потрепаться на сон грядущий с другом, разузнать последние новости. Он хотел было уже вернуться под душ, но телефон зазвонил снова. Мещерский снял трубку.

* * *

Тишину вечера разорвал телефонный звонок и в Знаменском — в кабинете розыска. С водоканала Колосов поехал не в главк, а сюда, «на землю», в ОВД.

В районе по-прежнему шла повальная проверка автотранспорта. Хотя после находки на водоканале и сделанных там же, на месте, выводах Никита, как и прежде пессимист Маркелов, не видел уже в подобных действиях глобального смысла.

В отделе по раскрытию убийств в прокуратуре склонялись к мысли, что останки, начавшие появляться на обочинах дорог не с марта, как это предполагалось ранее, а еще с февраля, вывозятся... Откуда? Колосов смотрел на карту области, где были отмечены места находок. С первого взгляда и дилетанту ясно: разброс группируется вокруг гигантского столичного мегаполиса, а не какого-то там задрипанного провинциального городишки. И на карте пока это все выглядит хаотичным и бессистемным.

Сразу же по прибытии в Знаменское Колосов выслушал доклад Маркелова. В этот день как раз проверяли гаражный кооператив на Южной улице. К вечеру уже заканчивали осматривать в присутствии владельцев последние боксы. Ничего подозрительного обнаружено не было. Осмотр шел под проливным дождем. Маркелов, как и Никита, промокло нитки.

Непогода утихла только к вечеру. Закат выдался ясным. Все обещало, что завтрашний день будет теплым и солнечным.

Около восьми вечера Колосову позвонили из оперативного поискового отдела. Его сотрудники все эти дни вели наблюдение за водителем прачечной Богдановым. Этот субъект, совершенно еще не проясненный и так внезапно попавший в поле зрения милиции, вызывал у Колосова слабый профессиональный интерес. То, что он так нескладно врал у них на допросе...

Гараж мукомольного комбината проверили на следующий же день. И там не было никакого водителя по имени Валерий Соловьев. И самого Богданова никто из шоферов там никогда не видел и не знал.

Однако негласное наблюдение никаких результатов не давало. Богданов жил в трехкомнатной квартире с женой, тещей и десятилетним сыном. Побочных заработков не имел. Грузовым «извозом» на закрепленной за ним машине не занимался. День-деньской трудолюбиво развозил заказы химчистки и прачечной. Машину парковал у дома. Приезжал на работу к половине девятого и заканчивал смену, как только доставлял последний заказ. После работы пил только пиво — и то одну бутылку «Балтики», не больше.

Однако Никита не мог забыть тот эпизод с разморозившейся печенью... Помнил о нем и начальник Знаменского розыска Маркелов. Он тоже каждый раз придирчиво изучал рапорты наружного наблюдения за Богдановым.

На этот раз доклад наружки тоже был краток. Колосов выслушал его со скукой в душе: фигурант, весь день чинивший «Газель» во дворе прачечной, к вечеру был отправлен доставить партию выстиранного белья в дом отдыха «Пригорское» в десяти километрах от Знаменского.

— Проводите его до дома, если снова на квартире зависнет — снимайте наблюдение до утра, — распорядился Никита. Полная безнадега, кажется, а наблюдатели тоже люди не железные.

Но в половине десятого вечера, когда он уже был на полпути домой в Москву, в машине у него раздался новый звонок. Докладывала дежурная часть Знаменского: только что с ней по рации связался начальник группы наблюдения, просил связи с Колосовым — «ситуация вокруг фигуранта начинает представлять определенный интерес».

Никита, чертыхаясь, развернулся и погнал назад в Знаменское, ругая связь на все корки. Это ж каменный век — в пределах района невозможно по рации связаться напрямую с машиной начальника убойного отдела, только через дежурку. А это настоящий испорченный телефон!

В ОВД его быстро соединили с машинами сопровождения Богданова — что еще стряслось? Отчего это наружка начала изъясняться таким туманным и загадочным языком?

— Он отвез заказ в дом отдыха и к 20.15 вернулся в Знаменское, Никита Михайлович, — докладывали наружники. — Но домой не поехал. Выехал в Михнево — это район новостройки, несколько многоэтажек у шоссе. Тут же и «дикие» гаражи на пустыре. Богданов остановил машину у гаражного бокса под номером семнадцать. Мы уже проверили, этот бокс принадлежит его напарнику Чеснокову. Чесноков прописан вместе с семьей в доме номер пять по проспекту Победы. А это как раз район Михнево и есть. Гаражи на пустыре в основном принадлежат жильцам многоэтажек. Богданов открыл гараж, у него есть ключи. И он сейчас находится там. Вот уже без малого... три часа.

— И что же он там делает столько времени, в чужом гараже? — хмыкнул Колосов.

— Там с ним женщина, Никита Михайлович, — осторожненько доложила рация. — Через десять минут, как он туда подъехал, к гаражу со стороны пятого дома пришла женщина. Блондинка лет тридцати. Одета по-дорожному — в брюках, ветровке, с сумкой... Тут в рации что-то затрещало.

— Они вышли, — насторожился наблюдатель.

— И что делают?

— Обнимаются. Целуются. Идут к машине. Видимо, он ее куда-то повезет сейчас.

— Следуйте за ними. И будьте на связи, я хочу знать весь маршрут.

Колосов слушал переговоры машин сопровождения. Из Михнева «Газель» выехала на проспект Победы, миновала центральную площадь...

— Он вроде к парковой аллее едет, Никита Михалыч. К станции.

Колосов выскочил из отдела, на ходу натягивая куртку. Ночь, опускавшаяся на Знаменское, была хоть и теплой, но сырой по причине прошедшего дождя. Завести мотор в родной «девятке» было делом одной минуты.

«Газель» Богданова пересекла Южную улицу. Водитель не заметил, что за ним теперь вплотную едет черная «девятка» начальника отдела убийств.

А дальше все было... Как? Отчего-то Никита потом частенько вспоминал этот эпизод. «Газель» миновала парковую аллею, остановилась у станции, причем не напротив пригородных касс, а в неприметном закутке за пивными ларьками.

Колосов видел в боковое зеркало при тусклом свете фонаря: быстрое вороватое объятие — и пухлая блондинка в брюках и алой ветровке, как мячик, соскочила с пассажирского сиденья. Шмыгнула к дальнему концу платформы. Однако по лесенке на перрон не поднималась. Ждала внизу, к чему-то прислушиваясь в ночи. Гудок приближавшейся электрички...

«Газель» тихо-тихо дата задний ход. Водитель Богданов уматывал восвояси.

— Вы продолжаете вести его, а я пройду за гражданкой, — распорядился по рации Колосов.

К перрону подходила московская электричка. Толпа вывалилась из ее дверей. Несмотря на поздний час, из Москвы с работы в Знаменское возвращалось немало народа. Никита увидел, как в толпе мелькнула знакомая ветровка. Женщина уверенно лавировала среди пассажиров, тащила хозяйственную сумку, спешила, толкалась локотками. Вид у нее был такой, словно она только что вернулась на этой вот электричке домой, к родным пенатам...

— Лариса!

— Ой, Коленька! А я так и знала, что ты меня встречать придешь!

Блондинка метнулась в радостном оживлении к низенькому толстячку с усами. Он стоял у выхода с платформы на площадь.

— Мамаша сказала, ты к сестре в Москву поехала шить. Вернешься на электричке в десять пятьдесят. — Мужичок по-хозяйски облапил блондинку, сочно чмокнув ее в щеку. — Ну, здравствуй. Давай сумку-то, устала?

— Да уж, с Иркой-то мы весь день кроили... А потом на машинке шили... Она тебе привет передает, знает от меня, что ты сегодня должен приехать. Ну, как там наши? Как Славик? Он там в деревне без нас теперь не скучает?

— Какой там! Целый день с пацанами по улицам гоняет. Ну и тетка Маша тоже вроде ничего, рада. Ну, ведь я ей и денег от нас привез, и по хозяйству цельную неделю помогал, — мужичок говорил, точнее, ворковал ладным пивным баском. — Не то чтобы мы ей на шею Славку на все лето сбагрили за здорово живешь...

— Огород-то как там? — заботливо спросила блондинка.

— Бушует уж все. На следующей неделе на выходные машину заберу, съездим с тобой туда. И Славку проведаешь, заодно и удобрений свезем, и подкормку для цыплят.

Они шли к автобусной остановке — автобус маршрута "Б" до новостроек на проспекте Победы. Муж и жена. Колосов шел за ними следом. И без наведения справок в жэке он знал фамилию супругов — чета Чесноковых. Напарник Богданова вернулся из деревни, куда отвозил на каникулы сынка, и как верный муж притащился встречать жену, «возвращавшуюся от сестры с Москвы» на поздней электричке. И-эх, бабы-бабы... На машинке они шили до вечера...

Никита видел: супруги сели в полупустой «Икарус», о чем-то оживленно беседуя: об огороде, деревне...

Когда он вернулся в машину, наблюдатели доложили, что Богданов со станции прямиком поехал домой маршрутом парковая аллея — центр. Припарковал «Газель» у своего дома. И вошел в подъезд. Наверное, Подумал Колосов, с чувством до конца выполненного святого мужского долга.

* * *

Мещерский снял трубку.

— Алло, я слушаю. Пауза. Тишина.

— Слушаю, кто это?

— Я. Здравствуй, Сергей.

Голос был мужской, абсолютно незнакомый. Неузнаваемый.

— Здравствуйте, а кто это говорит?

— С тобой говорю я. Ты видел запись?

Мещерский почувствовал, как в горле у него мгновенно пересохло.

— Не молчи. Отвечай мне, — произнес голос. — Ты видел запись на кассете?

— Да. Кто это говорит?!

— Я могу назвать любое имя — Иван, Сергей, Варфоломей. Это все равно ничего не изменит. Я знаю, ты видел то, что я хотел тебе показать. Ну и как оно?

— Что? — хрипло и тихо спросил Мещерский.

— Впечатление?

— Это вы снимали?! Кого?! Где? Что там произошло с этим парнем?

— А ты не догадался, что с ним произошло?

— Это вы снимали? — Мещерский чувствовал тяжелый ком в горле. Голос его дрожал.

— Ну, я снимал, Сергей, я...

— Что вы сделали с этим человеком? Он мертв?

Трубка молчала. Мещерский тоже молчал. Он еще не вполне поверил, что этот звонок — реальность.

— Я наблюдал за тобой и до, и после того, как ты увидел запись. Ты испугался?

Мещерский молчал.

— Ты испугался, — голос был тих и безучастен. — Я тоже испугался, когда это случилось впервые.

— Кто вы такой? — спросил Мещерский. — Кто ты такой, черт побери? Ты был тогда в институте? Кто ты?!

Молчание.

— Зачем ты мне звонишь? Что тебе нужно от меня? Почему ты наблюдал за мной?

— Ты остро чувствуешь боль, — трубка донесла чей-то сухой печальный смешок. — Пока чужую. Пока что... Интересно, как это будет, когда она вдруг станет твоей?

— Я обратился в милицию, учти. Они знают про запись. Про то, что там было. Что там на пленке — убийство! Я напишу заявление в прокуратуру.

— Делай что хочешь, — устало разрешил голос, — Все карты в руки — тебе. Три туза. У меня на руках всего один... туз. Между прочим, там на вечере тебе никто не поверил... И знаешь, как это трогательно выглядело со стороны?

Гудки. Короткие. Оглушительные. Они пульсировали, как толчки крови в висках. Гудки, гудки... Мещерский швырнул трубку.

Глава 9

ЯВНО ЛИШНЯЯ

Это было уже слишком! Катя просто дара речи лишилась: ах так, значит, они сговариваются за ее спиной о чем-то. О чем?! И вообще, как такое возможно: им что-то известно, а она ничего не знает!

Однако все по порядку. В обеденный перерыв она спустилась в буфет и в вестибюле главка наткнулась На того, кого так тщетно разыскивала всю неделю. Никита Колосов стоял на проходной, возле патрульного, проверяющего пропуска и удостоверения. Стоял хмурый и скучный и явно кого-то поджидал.

Катя, еще секунду назад собиравшаяся подкрасться к нему, как опытный следопыт к давно и тщетно подстерегаемой дичи, и застать его врасплох самым своим невинным, умильным и радостным восклицанием, типа уже стандартно сложившегося в их общении: «Ой, Никита! Как хорошо, что я тебя встретила! Куда ты пропал? А мне срочно надо с тобой посоветоваться насчет...»

Так вот, она уже была готова во весь голос заявить о своем присутствии, как вдруг что-то ее остановило. То ли хмурое выражение колосовской физиономии, то ли пресловутое шестое чувство, которое иногда заземляло ее рвущиеся наружу эмоции, не давая наделать совсем уж непоправимых промахов. Катя решила пошпионить за начальником отдела убийств. Кого это он так нетерпеливо, обреченно и вместе с тем покорно ждет с таким опрокинутым разнесчастным лицом? Может, тут кроется фатальная любовная история? Вот сейчас порог КПП перешагнет какая-нибудь самоуверенная фея, и мы наконец-то доподлинно узнаем, кем занято и разбито сердце Гениального сыщика?

Катю смущало лишь одно: все происходило в суетном, набитом сотрудниками вестибюле, обстановочка вроде бы к романтическим объяснениям не располагала. Но Никита, а это всем в главке известно, в родном кабинете днюет и ночует. Так где ж ему еще, такому деловому и занятому, крутить личную жизнь?

Катя шмыгнула к автомату, продающему кока-колу. За этим красным гробом в вестибюле могла спрятаться не только она, а целая рота спецназа.

Колосов то и дело нетерпеливо поглядывал на часы. Но вот он наконец кого-то увидел, приветственно махнул рукой. Катя насторожилась за своим автоматом, как вдруг...

В дверях главка появился Мещерский. Отдал пропуск дежурному, они с Колосовым крепко пожали друг другу руки. И лицо Никиты разом прояснилось. Было видно, что он рад старому приятелю, с которым они не виделись очень давно.

Мещерский тоже был рад встрече, но Катя была готова поклясться — его физиономия... Как бы это поточнее сказать? Если про Колосова можно было сказать, что он угрюм, устал и зол на что-то до крайности, то для Мещерского подходила лишь одна избитая фраза: краше в гроб кладут. Бледен до синевы, небрит, глаза красные, воспаленные. Он словно бы провел еще одну бессонную ночь. Но гулянкой тут и не пахло.

В темных глазах Мещерского мерцала лихорадка — иначе Катя, наблюдавшая за друзьями из своего потайного угла, и выразиться не могла. Лихорадка, страх и неистовое, мучительное беспокойство. «Прямо комок нервов, а не Сережка, — подумала Катя. — Что еще опять стряслось, что он примчался сюда, к Никите, даже не сказав мне?»

После визита в музей они с Мещерским еще не перезванивались. Вадим Кравченко, например, понятия не имел, где пропадает его закадычный дружок. А Катя... У нее сейчас было ощущение, что ее самым обидным образом обошли. Как? Они встречаются с Колосовым явно по какому-то серьезному делу (и она в принципе догадывалась, по какому), обмениваются информацией, о чем-то сговариваются. Она видела, как Мещерский уже в вестибюле тихо и горячо начал что-то рассказывать Никите, а тот направил его к лестнице, явно намереваясь увести в недра управления.

Катя быстренько оценила обстановку. Ах так... Ну, ладно, погодите. Не на ту напали! Красться за ними по пятам было, конечно, самоубийством, у Колосова глаза на спине — это в главке все знают. Если они заметят ее, начнут врать, изворачиваться: да так, просто Серега заглянул на огонек, случайно...

Мещерский отчего-то хотел, чтобы его визит в Никитский переулок остался для Кати тайной. Отчего? Она провожала взглядом их спины и затылки. Странно, но ведь всего неделю назад Сережка так рвался в милицию с этим своим причудливым известием о кассете, так жадно расспрашивал про Колосова и, казалось, абсолютно ничего от Кати не скрывал, что же произошло за эти сутки такого, что он вдруг бросил все, примчался на Никитский, оторвал Колосова от всех его страшно важных и секретных «убойных» дел?

Они скрылись в глубине служебного коридора, Катя ринулась другим путем — по черной, пожарной лестнице.

В управлении розыска — тишина. Муха пролетит — слышно. А все потому, что, во-первых, среда — день, когда все сотрудники разъезжаются по районам области, а во-вторых, обеденный перерыв.

Теперь благополучно бы миновать любопытную Досужую дежурку, где капитан в форме только делает вид, что разговаривает по телефону. На самом деле особа женского пола, тихо, хищно шмыгающая мимо запертых кабинетов, его крайне интригует. Слава богу, тут такие извилистые коридоры — заблудишься. Катя завернула за угол. Ага, мы спасены!

Она благодарно взирала на Доску почета, откуда на нее строго и равнодушно поглядывали лучшие из лучших областного розыска. Если кто сейчас и спросит, что она тут делает, она ответит: выбираю героя для очередной серии очерков «Солдаты правопорядка». Изучаю ордена, медали, погоны. Читаю таблички с фамилиями под снимками.

Катя тенью скользнула вдоль Доски почета. А вот и кабинет начальника отдела убийств. Никита смотрел на нее со второго снимка в первом ряду. Катя никогда его не видела в форме, только на этом вот парадном фото. Орден, медали, почетные знаки. Да, это вам не «а на груди его широкой висел полтинник одинокой и то за выслугу годов»... Никита — храбрец, и награду него немало.

Господи, как голоса у них гудят из-за двери, как из трубы! Она приникла к двери негостеприимного кабинета. Нет, так по-шпионски все равно ничего не выйдет. В розыске двери — броня, ни одного словечка вражескому уху. А, была не была...

— Ну что, не ждали?

Она, как ей грезилось, била на эффект неожиданности. В каком-то фильме показывали, жизнерадостной комедии. Катя распахнула дверь — ручка выскользнула, дверь адски грохнула об косяк...

Хмурое, раздраженное лицо Никиты. Тревожное — Мещерского. Да, они ее не ждали. И она им помешала: она сразу это почувствовала. Она была сейчас совершенно лишней в этой напряженной атмосфере чисто мужского делового общения.

Они говорили о чем-то очень серьезном — Катя это сразу поняла по лицу Мещерского. И разговор этот не предназначался для посторонних ушей.

Катя почувствовала, что краснеет — как рак, как клюква, как «цветущий миндаль». Впервые в жизни она не знала, как вывернуться, как сохранить лицо.

— Никита, я... я зашла спросить.... я хотела тебя спросить...

И тут вдруг Мещерский подпрыгнул на своем стуле как мячик.

— Катя, он мне звонил! — выпалил он. — Звонил сегодня ночью!

Катя услышала тяжкий-тяжкий вздох. Колосов встал с непроницаемым лицом, выволок из угла стул и подвинул к ней. Начальник «убойного» всегда категорически вежлив с женщинами. Но Катя поймала на себе его взгляд. Непереводимый на русский, «цензурный» язык.

А то, что им потом рассказал Мещерский... Катя, как и в ту ночь, когда впервые услышала о кассете, нет-нет да и ловила себя на мысли: да полно, правда ли это? Не насмотрелся ли друг Сережка триллеров в час совы? Ведь частенько в кинострашилках показывают, как кровавый маньяк-серийник от нечего делать, от скуки зеленой начинает терроризировать звонками положительную героиню, которую играет или Сигурни Уивер, или Ким Бессинджер, или умница Джоди Фостер. Но...

Она наблюдала и за Колосовым. Как он слушает Сергея. Внимательно и вместе с тем отрешенно. Мысли Никиты заняты чем-то другим. Чем? Ах, кто бы знал.... Но Мещерский, старый его друг, позвонил, срочно попросил о помощи. И вот Колосов отложил все свои дела (на час, не более) и слушает, слушает друга...

— Ну, а сам-то ты что обо всем этом думаешь, Сережа? — спросил он хмуро, когда Мещерский, вконец выговорившийся, умолк.

— Я не знаю, что думать. Но клянусь тебе, Никита, все это было — и кассета, и убийство на ней. Да и он сам это сегодня ночью подтвердил.

— Иван, Сергей. Варфоломей... — Колосов обнаружил, что слушал пересказ телефонного разговора внимательно. — А может, это кто-то тебя разыгрывает?

—Кто?! Шутишь!

Катя поморщилась. Хлебнул бы Серега валерьянки, что ли. Или водки. И чего так вопить? Тут ведь не глухие.

— Я к тебе за советом, — устало сказал Мещерский. — Что мне делать? Сообщить в милицию?

— А ты где сейчас? На Марсе? — хмыкнул Колосов. — Ты мне дословно пересказал этот ваш диалог?

Мещерский кивнул.

— Что ж, речь незнакомца связная, не лишенная живости и логики. На параноидальный бред мало похожа. Поступки тоже... Екатерина Сергеевна, а ты ничего не желаешь нам сказать? — Никита впервые обратился к ней, и Катя подумала: это его первые слова за два месяца. Ровно столько они не виделись — с самой весны.

Она неопределенно пожала плечами. Что говорить? То, что она верила Мещерскому? Верила, потому что видела и его страх, и растерянность?

— Кассета появилась в институте при большом стечении народа во время торжеств по поводу юбилея. Я потом там побывала, и место это не то чтобы мне понравилось или не понравилось, а... Очень трудно, Никита, предположить, что там, в таком учреждении, могло произойти нечто подобное. В это почти невозможно поверить. — Катя кинула взгляд-извинение в сторону Мещерского и быстро оговорилась: — Но это на самом деле случилось. И звонок тому подтверждение.

— Психопатов развелось... — Никита постукивал ладонью по столу.

— Он сказал: там, в институте, тебе никто не поверил. И это истинная правда. И он это видел. Сказал — трогательно было наблюдать со стороны. — Мещерский опустил голову.

— Что трогательно? — спросил Колосов.

— Ну, как я там паниковал, из себя выходил, доказывал всем...

— Ты точно слышал выстрел на записи?

— Д-да. Кажется, это был выстрел. Этого парня застрелили.

— Опознать сможешь?

Мещерский молчал. Тысячу раз он спрашивал себя об этом сам. И тысячу раз говорил себе: да, этого человека я узнаю из миллиона. А сейчас он молчал. Потом медленно, словно нехотя кивнул. У Кати отчего-то сжалось сердце. Ей показалось: вот сейчас, именно сейчас они переступили какую-то черту. И все события, случившиеся с ними «до», — всего лишь прелюдия... К чему?

Она не знала, как это выразить словами. Больно было только смотреть на Мещерского. Он сильно переменился за эту ночь.

— Ладно, пойдем, — Колосов встал, глянул на часы. — Сейчас сведу тебя кое с кем из наших. Самому мне отъехать нужно по делам. А вы там пока пошуруете. Фоторобот попробуешь с нашей помощью составить. Снимочек, если получится, — это уже кое-что. А позже мы про этого твоего «позвоночника» еще потолкуем.

— Я не хочу тебе мешать, — сказала Катя Мещерскому, когда они шли по коридору. — Вы там на компьютере будете работать. Как закончишь, поднимайся к нам, в Пресс-центр. Я тебя буду ждать. Ладно?

Мещерский молча кивнул. И Кате показалось — он еще больше расстроился от того, что она вцепилась в него как репей своей любопытной хваткой. Быть может, он совсем не хотел ее сегодня видеть, раз обратился к Колосову в обход ее?

Но она была не права. Меньше всего сейчас Мещерский думал об их с Катей взаимоотношениях. Он вообще ни о чем не мог думать, кроме того, что произошло ночью.

Глава 10

ЛОТОС, ВТОПТАННЫЙ В ИЛ

Мещерского она ждала долго. После шести вечера сотрудники Пресс-центра заспешили домой — Катя осталась. Позвонила Кравченко — тот дежурил сутки. Она кратко обрисовала ему ситуацию. Хотя на словах опять же все вышло совершенно неправдоподобно: «Сережка сказал, что ему ночью звонил какой-то тип насчет кассеты...»

Кравченко задумался на секунду и предложил снова везти Мещерского к ним домой. «Да, — согласилась Катя. — Попробую. Если он, конечно, захочет».

Мещерский отказался. Он появился в ее кабинете, когда она уже потеряла остатки терпения. Пришел, сел за стол, устало опустил голову на руки. И без объяснений было ясно — с опознанием и составлением фоторобота жертвы с видеозаписи ни черта не вышло.

Почему?

Мещерский и сам не мог понять. Когда он закрывал глаза, он видел его. И узнал бы даже в многотысячной толпе. Но в том набитом компьютерами, множительной техникой и сотрудниками милиции кабинете при дежурной части главка, куда привел его Никита, он не мог вспомнить. Точнее...

Колосов куда-то торопился. Да, он был настоящий друг, готовый прийти на помощь, но он был чем-то занят, мысли его витали где-то далеко-далеко от проблем Мещерского. Ведь недаром же он осторожно спросил: «А может, это кто-то тебя разыгрывает?»

Разыгрывает! Мещерский был готов умереть, только бы не слышать ничего подобного.

А компьютерная система «Поиск» была всего лишь программой умной машины. Колосов передал Мещерского с рук на руки криминалисту-программисту, съевшему дюжину собак на составлении фотороботов: вот, мол, свидетель, нужно с ним поработать, подобрать варианты портрета. А там разберемся.

Мещерский тупо глядел на экран монитора. Одно касание кнопки — и там появлялся фантом. Глаза... эти не похожи? А вот эти? Миндалевидный разрез, восточный? Вот эти ближе, теплее? Брови, еще одни брови, еще одни, абрис скул...

Фрагменты мелькали на экране с быстротой калейдоскопа. Все менялось в одночасье, но Мещерский видел: машина была очень умной, программа профессионально составленной, криминалист-программист и точно съел дюжину собак в своем деле, а он, Мещерский, ничем, абсолютно ничем не мог им помочь.

Сосредоточиваясь, он видел то лицо так отчетливо, словно знал этого человека целую вечность. А взглянув на экран, никак не мог решить — такие были у него брови или другие, такие глаза... На пленке он видел лицо, искаженное ужасом, мукой и болью. А здесь пытались воссоздать маску — спокойную, бесстрастную, похожую на оригинал. Но фоторобот так разительно отличался от живого человека.

При выборе скул, носа и подбородка дело вообще зашло в тупик. На пленке вся нижняя часть лица несчастного была изуродована ударами, залита кровью.

И в результате с экрана монитора на Мещерского смотрели одни глаза, после долгих поисков наконец подобранные криминалистом из сотни других вариантов глаз, заложенных в программу. Мещерский смотрел в эти чужие глаза и не видел ничего, кроме штриховых линий, черточек компьютерной графики. И думал о том, что бог создал одних людей способными создавать фотороботы и опознавать по ним преступников и их жертв, а других не сподобил этому искусству.

Они промучились у монитора два с половиной часа. Потом криминалист сказал, что нет, так дальше дело не пойдет, Мещерский хотел было уходить. Чувствовал он при этом себя таким ничтожеством... Но криминалист, видимо, близко к сердцу принял просьбу начальника отдела убийств «поработать со свидетелем». И очень серьезно отнесся к этому заданию.

— Не переживайте, Сергей, — сказал он, отключая программу. — Не у каждого получается из этой виртуальной окрошки составить образ реального человека. Мы тут сами иногда тренируемся. Выбираем какую-нибудь известную, примелькавшуюся по телику физиономию и начинаем составлять фоторобот. И часто получается просто карикатура. — Он помолчал. — Но есть другой способ.

— Какой? — спросил Мещерский.

— "Поиск" — это для торопыг оперов. А мы с вами по старинке попробуем, как деды и наши прадеды работали. Только это гораздо больше времени займет. Возможно, несколько дней, неделю.

Он повел Мещерского в другой кабинет. Там громоздились железные шкафы — какой-то бесконечный архив. Вытащил из одного папки, альбомы.

— Это наша фотокартотека лиц, пропавших без вести, находящихся в розыске, а также неопознанных трупов за несколько последних лет по Москве и области, — пояснил он. — В программе они есть все, но, видимо, у такого человека, как вы, машина парализует восприятие. А мы тогда по старинке, — он кивнул Мещерскому на стол и стул у окна. — Вы можете звонить мне в любое время с девяти до семи, подъезжать сюда, когда у вас есть свободный час, смотреть фотографии. Возможно, что-то и получится.

Мещерский смотрел на альбомы. На столе их было четыре. А в железном шкафу — видимо-невидимо. — Это данные за прошлый год. Потом поработаем с данными за этот год. Если ничего не получится, обратимся к архиву за 92-98-й.

Мещерский сел за стол. Криминалист включил ему настольную лампу и оставил одного в кабинете. Наедине с ними — портретами людей, пропавшими без вести, канувшими в небытие. Снимками с мест происшествий, неопознанных трупов в самых разных местах их обнаружения — в подворотнях, канализационных колодцах, на железнодорожных путях и в лесополосе, на шоссейных порогах, на стройках, в полуразвалившихся бараках, бесхозных фермах, на подмосковных полях, на улицах Москвы, в лесных оврагах, канавах и водоемах.

Лица людей, когда-то бывших живыми... Мещерский пристально изучал снимки. И все фотографии сливались в одну. Катя видела, как он устал. Хотела робко ободрить его, но...

— И завтра сюда приедешь? — только и спросила она.

— Да. С клиентами улажу все дела, Синицыну позвоню (это была фамилия криминалиста) и приеду.

Катя хотела спросить: а как же быть с тем ночным звонком? Но прикусила язык: незачем спрашивать у человека, заведомо не знающего ответа на вопрос. К тому же, хотя она и слышала почти дословный пересказ диалога с незнакомцем, ей тоже все еще не верилось, что подобный звонок — реальность.

Чувство опасности, страха за Мещерского еще не пришло. Катю терзало лишь какое-то смутное беспокойство, тоскливая тревога.

Из здания ГУВД они вышли вместе.

— Я тебя отвезу домой, — сказал Мещерский. Сказал таким тоном, что Катя лишь отрицательно покачала головой.

— Нет, Сережа, спасибо. Я сама доберусь. У тебя ведь, наверное, еще дела.

У него не было дел на этот вечер. И Катя это знала. Просто ему необходимо побыть одному. Кравченко со своим предложением везти Серегу к ним домой ошибся. Мещерскому сейчас, судя по его виду, не до посиделок и не до пересудов с друзьями.

Да, в этот вечер она еще не чувствовала за него никакого страха. Мысль, что он именно сейчас остро нуждается в поддержке и защите друзей, не пришла ей в голову. Она еще не подозревала, с чем они столкнулись на этот раз.

Правда, по дороге к метро Катя старательно размышляла о том, что она услышала в кабинете начальника отдела убийств. Никита, видимо, так же, как она и Кравченко, пока не знал, с какого конца подойти к рассказам Мещерского. К тому же он чем-то сильно озабочен и расстроен. Чем? Что такого происходит в криминальном мире, что у начальника отдела убийств столь похоронный вид?

А затем беспорядочные мысли Кати вновь вернулись к Мещерскому. Странно все же, что этот незнакомец звонил ему. Даже если он действительно какой-то псих, даже если предположить, что он имеет к убийству на кассете прямое отношение...

Почему он позвонил именно Мещерскому? Откуда у него вообще его телефон? При этом Катя подумала: а этот вопрос Сережке должен был задать Никита. Но не задал. Далее, отчего этот тип начал, как он якобы утверждает, наблюдать за Мещерским? С какой целью он показал ему эту жуткую запись? Неужели он принес с собой на юбилейный вечер кассету только для того, чтобы продемонстрировать ее Сережке? Тогда, выходит, он знал заранее, что тот будет на встрече сокурсников. Значит, он кто-то близкий, быть может, бывший однокашник? Или он случайно выбрал Серегу из всей толпы гостей, выбрал прямо там, на вечере, и решился на...

Мысли Кати путались. Этот ночной звонок был звонком неизвестного ей мужчины — мужчине, которого она знала с юности — Мещерскому. Но что говорят друг другу мужчины, когда их не слышит ни одна Женщина? Что они думают в этот миг?

И по странной причине внезапно ей вспомнился тот тип из музея — Анатолий Риверс. Типчик, лавандовая слизь в своих прикольных полосатых брючках и канареечной водолазке, так рельефно облегающей его грудную клетку. Клипмейкер... А ведь он сказал ей о Сережке... На что он так прозрачно намекнул там в зале, у витрины с древним золотом?

И он ведь был в институте в тот вечер. Они с Серегой узнали друг друга. Катя снова услышала тихий, вкрадчивый голос Риверса. Что он болтал им об этой линии мужской парфюмерии с причудливым названием «Евфрат»? Внезапно Катя ощутила легкий холодок в сердце.

Темно-зеленые илистые воды великой реки, кромка песчаной отмели. Заросли тростника, финиковые пальмы — да, она видела это на большом видовом фото в зале музея. Воды и берега Евфрага. Тогда она не обратила на фотографию никакого внимания, а тут вдруг вспомнила отчего-то... Узкие лодки-додбленки, вытащенные на топкий берег, что-то бело-розовое в иле. Увядшие палые лепестки. Лотос, втоптанный в ил...

Риверс болтал весь этот вздор. Это его слова. А лотос — цветок, который Катя никогда не видела наяву. Южный цветок, прячущийся в травяных зарослях по берегам великих древних рек. Кем-то вырванный с корнем, втоптанный в ил, в болотистую осклизлую жижу...

И она вспомнила: в середине мая они ездили в Серебряный Бор. Вода была еще холодной, но Кравченко и Мещерский купались. Мещерский, раздевшись до плавок, загорал на носу взятой напрокат лодки. Катя сейчас отчего-то вспомнила его таким, каким видела тогда, — еще совсем юношеское, хрупкое и вместе с тем крепкое, ладное тело...

Они знали друг друга много лет, с ранней юности. И он всегда был ее другом. А Кравченко он был больше чем другом — братом. И ей всегда казалось, Сережку Мещерского она знает как себя. Однако...

Кате стало вдруг жарко, душно. Хотя вечер был прохладным — после вчерашнего дождя стены домов еще дышали сыростью.

Она быстро шла по набережной Москвы-реки к дому. Она чувствовала себя неспокойно. Спокойными были только серые воды реки.

Глава 11

ВАРШАВСКОЕ ШОССЕ

Три дня спустя. 18 июня

В этот день Колосов ничего не ел с самого утра. А ночь не спал. Перед отпуском он не прошел в главковской поликлинике обязательную диспансеризацию. И вот накануне ему звонил начальник медотдела и дружеским тоном выговаривал, что начальник — пример подражания для своих подчиненных, что хотя он отлично понимает, что сыщики отдела убийств — самые занятые на свете люди, но все равно порядок есть порядок и инструкции писаны для всех, даже для белой кости оперативного состава. И что Колосов Должен обязать всех своих подчиненных немедленно пройти плановую диспансеризацию и сам бы чрезвычайно выручил всех, если бы лично подал пример дисциплинированности: приехал в клинику завтра с утра натощак для сдачи обязательных анализов крови.

Все было отбарабанено в трубку как из пулемета. Начальник медотдела отвечал за диспансерное обследование личного состава головой и погонами. А Колосов не имел привычки артачиться, когда его просили по-человечески.

Утром в четверть девятого он уже сидел в длиннющей очереди в лабораторию на сдачу крови. Кровь взяли из вены в несколько пробирок и из пальца. Потом плотно забинтовали сгиб локтя. Симпатичная курносенькая медсестра сказала, что во избежание кровотечения Колосов должен посидеть в приемной полчаса, не садясь сразу за руль машины.

Здесь и застал его звонок по мобильному из отдела Убийств: утром из Москвы пришло сообщение о нападении на пассажира, якобы севшего в попутную машину на Варшавском шоссе. ЧП произошло где-то после полуночи. А в час двадцать пять раненого, истекающего кровью, подобрал патруль ППС. С Москвой с марта имелась обоюдная договоренность о том, что все случаи обнаружения расчлененных человеческих останков «специфического вида» будут браться на особый совместный контроль областного розыска и МУРа.

Учет нападений на пассажиров и водителей автотранспорта вроде бы не совсем вписывался в эту схему взаимодействия. Подобные преступления никогда не были редкостью. Однако этот случай явно выходил за рамки: на Варшавском шоссе произошло нечто такое, на что московские сыщики просили обратить и своих областных коллег самое пристальное внимание.

Никита связался с отделением милиции: наряд ППС, подобравший раненого, должен был сменяться в девять. Следовало гнать на Варшавку на всех парах. О судьбе потерпевшего было только известно, что его доставили в ближайшую больницу и прямо из приемного покоя повезли в операционную: ему нанесли пять проникающих ранений ножом в живот.

Управлять родной «девяткой» после укола в вену было не ахти как. Никита в душе дивился сидящим на игле: и как эти занюханные живут и двигаются, исколотые от шеи до пяток?

Рука болела, а в отделении милиции шел ремонт. В дежурке бригада рабочих монтировала подвесные потолки. В коридорах пахло скипидаром и масляной краской. Возле входной двери работали сварщики: милиция отгораживалась от заявителя бронированной дверью.

Колосову повезло: патруль уже сдал смену, но сержант и его напарник еще не ушли домой. Оба были очень молодыми, из последнего набора — только после армии. Низенькие серьезные крепыши, как двое из ларца, одинаковых с лица. По их словам, ночью произошло вот что. Однако картина была далеко не полной.

На патрульной машине они объезжали свой участок — район Чертанова, примыкающий к Варшавскому шоссе и улице Красного Маяка. На тротуаре, лепившемся к ограде фармацевтической фабрики, что-то внезапно привлекло их внимание.

Там лежал человек. Милиционеры подумали: пьяница домой не дополз, спать угнездился, но...

— На асфальте следы крови были. Он, видимо, полз около сотни метров вдоль обочины, — рассказывал Колосову сержант. — Мы по рации «Скорую» вызвали. Я с ним оставался, а напарник по следу прошел до самой фабричной проходной. Кровищи! Мы сначала думали, на заводе что-то произошло — драка, но...

Парня мы осмотрели — молодой, документов при себе никаких. Была только пачка сигарет, на ней номер телефона записан — мы ее в дежурную часть отдали. Бумажник был — деньги, тоже в дежурку отдали, ключи. Во время осмотра визуально определили, что у него ранения в брюшную полость: ножом пырнули. До приезда врачей я его шевелить боялся. Я ему лишь куртку свою под голову подсунул. Он пить просил, задыхался. У нас минералка была, но я с армии знаю, что при брюшных проникающих пить давать нельзя. Я ему только губы смачивал. Кроме этих ранений, на нем еще повреждения: лицо в кровь разбито и на ладонях — порезы. Он, наверное, за нож хватался во время драки. И еще одна деталь. Мы, когда ночью начальнику розыска о ней докладывали, он сразу же отбил телефонограмму на Петровку. Наверное, и вы потому приехали, да?

— Какая деталь? — терпеливо спросил Колосов.

— На левой его руке наручники болтались. Левый браслет намертво защелкнулся, а правый — то ли не сработал, то ли он его во время борьбы сорвать ухитрился как-то. Ему их уже в больнице сняли. Нам за ключом пришлось в отделение мчаться, ну пока его к операции готовили. Ключ стандартный оказался.

— Он что-нибудь вам говорил?

— Он крови уже очень много потерял. Умирал он... Сказал только, что возвращался домой, голосовал. Его машина подобрала, и водитель на него напал. А он пытался вырваться, и во время борьбы тот его ножом порезал и избил.

— Он именно так вам все говорил или это ваш вольный пересказ событий? — уточнил Никита.

Сержант вздохнул.

— Вольный пересказ, товарищ майор. Речь отрывистая была, невнятная. Это то, что я понял с его слов.

В дежурной части Колосов осмотрел вещи незнакомца. Они уже были упакованы в прозрачный пластиковый пакет, опечатанный по всем правилам. Пачка сигарет «Кэмел» — на ней действительно записан какой-то номер телефона (Колосов списал его себе), бумажник, в нем одна денежная купюра достоинством в пятьсот рублей и пластиковая карточка па оплату мобильного телефона. Связка ключей. И коробка самых обычных дешевых спичек.

В другом пластиковом пакете, уже подготовленные для дактилоскопической экспертизы, лежали наручники, снятые с потерпевшего. Никита осматривал их сквозь полиэтилен, не касаясь. Действительно стандартные. Однако другой формы, чем те, что обнаружены на стройке у водоканала.

Из отделения он сразу же поехал в больницу, куда «Скорая» ночью увезла раненого. Разговаривал в приемном покое с дежурным врачом. Потерпевший был записан в журнале поступления больных как «неизвестный, поступивший без удостоверения личности». Врач сказал, что операция продолжалась до утра, затем больного перевезли в реанимацию. «Состояние крайне тяжелое. Мы делаем все возможное, но он потерял слишком много крови».

Горячность, с которой Никита настаивал, чтобы его хоть на минуту пропустили к потерпевшему, и удостоверение начальника отдела убийств произвели на врача впечатление. Он был пожилой, опытный и наверняка повидан на своем веку и не такие ситуации. Колосова пропустили наверх, но у дверей реанимации пришлось выдержать еще одно сражение со строгой заведующей отделением. Она подтвердила, что состояние здоровья больного до сих пор внушает большие опасения.

— Мы спросили, как его зовут, когда он немного пришел в себя, — сказала она таким прокурорским тоном, словно обвиняла в чем-то Колосова. — Его зовут Денис. Фамилия Маслов. Видимо, на него напал уличный грабитель.

Напал грабитель... Никита был готов согласиться с заведующей, лишь бы она пропустила его.

— Он очень слаб. Хорошо, я понимаю, насколько это важно для вас. Можете увидеть его. Но как только я кивну, вы немедленно уйдете, — заявила она, наконец, смягчившись.

Маслов лежал на высокой жесткой кровати-каталке за клеенчатой занавеской, отгораживающей его от других больных. Простыня закрывала его лишь до бедер. На голом теле, на животе, Никита увидел марлевые тампоны, приклеенные пластырем, прикрывающие раны и хирургические швы. Пять проникающих в брюшную полость, множественные повреждения внутренних органов — в лице парня не было ни кровинки. А лицо было похоже на распухшую бледносинюшную маску — синяки, нос сломан, губы разбиты.

Он был короткостриженый худенький блондин, в мочке его правого уха Никита заметил крошечную мельхиоровую серьгу с поддельной жемчужиной.

— Денис, слышишь меня? — спросила заведующая. — К тебе пришли из милиции...

Тон был уже не прокурорским. Мягким, почти нежным. Таким тоном женщины дают согласие на самые смелые мужские предложения. И по тому, как эта врачиха говорила с раненым, Никита понял: Маслов — не жилец.

— Свет глаза режет... — прошептал Маслов. Голос его не был слабым, только очень-очень тихим. — Штору задерните, пожалуйста.

Врач отошла к окну.

— Денис, кто тебя ранил? — Никита осторожно придвинул стул к кровати. В приемном покое ему дали халат — голубую распашонку, завязывающуюся на спине. При каждом его движении она трещала по швам.

— Я его не знаю... Я тачку ловил... Он остановился. Я сел к нему. Он засмеялся, сказал мне... И вдруг ударил меня в лицо... А я... там наручники! — Маслов дернулся, рука его зашарила по простыне. — Один не защелкнулся... Я вырвался, выпрыгнул на ходу. Упал, ударился... Он вышел из машины и начал бить меня ногами, потом ножом ударил раз, потом еще...

— Лежачего?

— Да.

— Что за машина была? Марка?

— Темная «десятка»... Кажется, «десятка»...

— Где ты сел в машину? На Варшавском шоссе? Откуда ты возвращался? Ты его запомнил? Того, кто на тебя напал?

Маслов смотрел на Колосова... Быстрые мягкие шаги — Никита оглянулся: заведующая ринулась к кровати, махнула рукой: все, достаточно, немедленно уходите! Из ординаторской бежали медсестра, анестезиолог. Никита увидел, как в углу губ Маслова показалась тоненькая струйка крови. Потекла по подбородку.

Он провел в больнице еще час. Маслова снова увезли в хирургическое отделение. Никита ждал результатов. Медсестра в процедурном кабинете сменила и ему повязку на сгибе локтя — заставила сидеть, приложив кулак к плечу, согнув руку: «Если начнете энергично двигаться, кровотечение может возобновиться».

От столь частого упоминания и вида крови в этих скорбных стенах Никита чувствовал липкую тошноту. А ведь прежде никогда на нервы не жаловался и перед «красным» на местах происшествий не пасовал.

О Маслове ему подтвердили: состояние ухудшилось. Звоните в приемный покой — будут новости, известим. Тон врача, однако, был безнадежен.

Из клиники Колосов снова вернулся в отделение милиции — получалась уж совсем какая-то чехарда. Местный следственный отдел уже возбудил уголовное дело по статье «причинение тяжкого вреда здоровью». Дежурный следователь и сотрудники розыска уехали... в больницу допрашивать потерпевшего. Никита разминулся с ними в бронированных дверях.

Можно было, конечно, убираться на Никитский, ждать результатов там. Но Никита не уезжал из отделения. В четыре снова связался с клиникой. Ему ответили: больной Маслов умер во время операции.

«Вот и все, — подумал Колосов. — Конец».

Но это еще не был конец. Поступило сообщение об угоне автомашины — «Жигулей» десятой модели цвета «баклажан» с Днепропетровской улицы. И почти одновременно с поступлением заявления об угоне пришла информация, что машину обнаружил патруль ГИБДД на Втором Дорожном проезде. Все это был район Варшавки, примыкающий к огромному муравейнику — Чертанову.

Владельца «Жигулей» сразу же доставили в отделение. Им оказался некто Михаил Любарский, шестидесяти пяти лет, профессор МЮИ, «Десятка», по его словам, принадлежала его дочери, находящейся в отпуске в Крыму. Старик обнаружил пропажу машины только в средине дня, потому что утром торопился принимать экзамен.

Колосов вместе с дежурной группой выехал на осмотр машины. В дела москвичей он не вмешивался, просто наблюдал со стороны за их работой. Внешне все выглядело как обычный классический угон: видавшая виды «десятка» была оборудована допотопной сигнализацией. Вырубить такую мог и дефективный. Ключей угонщику не потребовалось. Он соединил провода зажигания напрямую. Дело, известное многим со школьной скамьи.

Следов крови или борьбы в салоне не обнаружили. Отпечатки пальцев имелись в избытке. Но чьи? У профессора Любарского в отделении, к его великому негодованию, «откатали пальцы». Эксперт должен был ехать и в морг «откатывать» — тело Дениса Маслова увезли туда. А владелица машины, дочь Любарского, находящаяся в отпуске в Алуште, в ближайший месяц была недосягаема для «откатки». Не было абсолютно никакой ясности, та ли это машина, в которой было совершено нападение. Колосов пока не хотел делать из этого происшествия никаких выводов.

Но он не мог забыть этого парня, которого увидел в Последние мгновения его жизни. Отчего-то не верилось, что этот мальчик с его сережкой-жемчужинкой в ухе уже мертв, уже труп.

Они пока что ничего не знали о нем. Ничего. Только... Измученное избитое лицо... Маслову нанесли жестокие побои. Кулаком или кастетом? Если кастетом, то... кастет утраивает силу удара. А это может означать лишь одно: тот, кто его использует при нападении, не так уж и уверен в своем физическом превосходстве над жертвой. Или же...

Глава 12

ОДНОКАШНИК

Как бы ни было погано и мутно на душе — дела есть дела. Впрягся в воз обязательств и поручений — умри, но вези.

Последние дни Мещерский поднимался в шесть утра, а приезжал домой после одиннадцати вечера. Нет, он не избегал своей пустой холостяцкой квартиры. У него действительно были дела, дела, дела. Например, закупка продовольствия для экспедиции по выгодным летним оптовым ценам. Продовольствия, которое могло бы храниться при сорокаградусной жаре без холодильников и прочих благ цивилизации и одновременно могло насытить двадцать здоровых, физически крепких голодных мужчин, отправившихся за тридевять земель хлебать киселя.

А также закупка медикаментов, особенно антималярийных препаратов, бинтов, антисептиков, антибиотиков. Закупка полувоенного-полутуристского снаряжения. Мещерский, как челнок, ездил из конца в конец Москвы: склады, базы, оптовые фирмы. Переговоры, торг, подписание контрактов, дешевизна, дороговизна, опт, розница, заказ, фрахт...

Нет, он не боялся одиноких вечеров и ночей в своей пустой квартире. Не боялся и телефонных звонков. Все было как сон, как ночной кошмар... Но, может, было — и прошло? Закончилось? Ему по сто раз на дню звонили самые разные люди — телефон не умолкал. Он и сам названивал: фирмы, склады, базы, авиа агентства, ОВИР, таможенный комитет, Госветнадзор, медицинское страховое общество...

Звонили и клиенты — то у Скуратова, то у Астраханова находились какие-то деловые вопросы. Звонил Белкин из музея — документы с подробной картой и точным описанием маршрута были почти готовы: «Выберите время на днях, Сергей, подъезжайте, мы еще поработаем с дневниками и архивом». Звонил Алагиров — этот просто так, чисто по-дружески, узнать, как идут дела у "нашего снабженца, кормильца и

проводника", приглашал посетить Берсеневку. Звонил Кравченко.

Мещерский слушал голоса — друзей, клиентов, партнеров по бизнесу. Мужские голоса — такие разные и одновременно такие похожие. И совершенно, совершенно отличные от того незнакомого, неузнаваемого голоса, который и пугал, и притягивал его своей грозной тайной. Который хотелось не слышать больше никогда и одновременно услышать еще раз, чтобы спросить... О чем?

Позже Мещерский думал: а что это вообще было — любопытство, ненависть, страх? Да, он вздрагивал при каждом телефонном звонке. Но больше уже ни секунды не колебался — брать или не брать трубку.

Так случилось и на этот раз. В офис турфирмы он приехал в обеденный перерыв с фармацевтического склада при фабрике на Варшавском шоссе, где оптом «югоармейцы» закупали крупную партию медикаментов по спискам, представленным Скуратовым. Более крупную, чем это, по мнению Мещерского, было необходимо для стационарного лечения всех двадцати членов будущей экспедиции. Однако на этот счет он пока не задавал никаких вопросов клиентам. Считал: если сочтут нужным, объяснят, кому причитается львиная доля дорогих и дефицитных лекарств. Итак, он вернулся в офис, взмыленный как лошадь, осоловевший от солнца и жары, размышляя: куда бы смотаться перекусить? Махнуть домой, где в холодильнике остатки скудного ужина? Но день был настоящим пеклом, лето вступало в свои права, и выбираться из офиса, где работал кондиционер, предоставлялось просто непосильным подвигом. Звонок. Мещерский послушно, как автомат, взял трубку. Сначала он не узнал звонившего, потом...

— Сережа, привет, да это я — Михаил Ворон, — в трубке кто-то насмешливо хмыкнул. — Весь в делах, гляжу. Своих перестал узнавать.

После юбилейного вечера в институте Ворон еще не объявлялся. Познакомив его с клиентами из «Армии Юга России», он как-то вдруг исчез из поля зрения Мещерского. Тот лишь уразумел из бесед со Скуратовым, что Ворон не имеет прямого отношения ни к военно-историческому обществу, ни к благотворительному фонду духовного и культурного наследия Терского казачества. И точно, в подобной атмосфере его можно было представить с великим трудом. Правда, эту «атмосферу» Мещерский и сам пока еще воспринимал смутно.

Однако Ворон, на удивление, был вполне в курсе экспедиции. Это Мещерский сразу же понял по его репликам и быстрым энергичным вопросам. Особенно его интересовало, успешно ли обстоят дела с приобретением медикаментов.

— Мы предоставили Скуратову средства, а также полный перечень необходимых лекарств, который вы приобретете с нашей помощью и возьмете с собой и который впоследствии доставят грузовым самолетом...

— Куда? — осторожно спросил Мещерский.

— Ты обедал? — спросил вдруг Ворон благодушно.

— Нет еще.

— Язву наживешь, радость моя. Нельзя так. Я тут как раз в центре, из машины тебе звоню. Давай-ка пообедаем вместе, а?

— Хорошо, Миша, буду рад.

Ворон подумал секунду и назвал бар у Курского вокзала. Мещерский знал его — из офиса на Чистых прудах по Садовому часто проезжал мимо, но не бывал никогда. По дороге он размышлял о том, что и «обедать» его позвали, видимо, не случайно, так же как и «смотреть конюшню». Ворон, как и «югоармейцы», не любил вести некоторые разговоры по телефону.

Бар был средней руки. А назывался забавно: «Москва-Петушки». Войдя в темный низкий зальчик, Мещерский поискал глазами — нет ли где над стойкой портрета Венечки Ерофеева. Но портрета не было. А Ворон уже ждал его в уютной кабинке за столиком над раскрытым меню.

Для начала они заказали по бокалу ледяного пива. Оба были за рулем, да крепче в жару ничего и не хотелось. Михаил Ворон показался Мещерскому иным,чем на том вечере. Без делового костюма — в летней рубашке и белых брюках — он выглядел моложе, раскованнее. Модные квадратные стекла тонких очков словно сами по себе жили на его лице. Иногда они сверкали как алмазы или как окна маленьких домов, отмытые к майским праздникам. А иногда за ними в свете неяркой лампы под колпаком, освещавшей столик, было не видно Мишкиных глаз. Его интересовало теперь не только как обстоят дела с приобретением медикаментов, но и получением медоборудования.

— Медоборудования? — несказанно удивился Мещерский.

— Ну да. Разве Скуратов не сказал тебе? Наш фонд закупил и предоставляет экспедиции медоборудование, которое рейсом самолета будет доставлено...

— Куда же оно будет доставлено, Миша? — Мещерский играл полную наивность. Он думал о том, какой пункт назовет Ворон — оазис Хамрин, курдский военный лагерь в горах массива Джебель-Синджер?

Ворон подлил ему пива из кувшина.

— За вами ведь прилетит самолет в Багдад, — сказал он, отхлебнув глоток. — Ну, когда вы благополучно пройдете по маршруту и выполните свою военно-историческую миссию по увековечиванию памяти русского казачества. Чтобы рейс не был порожним, мы и решили воспользоваться оказией. Мы — это Фонд сотрудничества с развивающимися странами, где я работаю вот уже несколько лет. — Ворон чуть улыбнулся тонкими губами. — Контакты с Ираком, ты сам знаешь, заморожены. Но это чисто гуманитарная акция со стороны нашего фонда. Мы дарим оборудование Для операционной в кардиологическом центре в Багдаде, а также необходимые медикаменты. В Багдаде все это выгрузят с борта, там будет наш представитель, а его будут встречать сотрудники местного министерства здравоохранения. А потом самолет заберет вас — героев-путешественников.

— А этот груз тоже будет проходить по документам как груз экспедиции военно-исторического общества? — спросил Мещерский.

— А что в этом плохого? Что страшного? — Ворон снова сделал глоток пива.

— А партия медикаментов?

— Большая часть принадлежит экспедиции, мы выступаем здесь в качестве вашего спонсора. А меньшая... Скуратов в курсе. Вы оставите кое-что в качестве гуманитарного дара в одном из селений в Диз-Абаде... Вот такие дела, Сереженька...

Дела... Кто-то ищет контакты в регионе. Со всеми замешанными в политический конфликт сторонами. И в ход идут в качестве презентов не только чистокровные драгоценные кони, но и оборудование для госпиталей, и лекарства. Причем никто не забыт: экспедиция везет «гуманитарные подарки» и в Северный Курдистан, и в аравийскую нефтеносную пустыню, и в официальный, воюющий чуть ли не со всем миром Багдад.

— Жаль, что ты, Миша, не едешь с нами, — скачал Мещерский.

— Я? Да ты что? Ненавижу Восток. В позапрошлом году с женой в Тунисе отдыхали. Чуть с ума там не сошел. Пустыня, жарища, море как теплая моча. Обгорел на пляже так, что кожа лоскутами слезала. Африка ж!

— Ты женат?

— Уже нет. Четыре месяца назад развелись. Горшок об горшок.

— Проблемы?

— А, — Ворон равнодушно махнул рукой. — Какие сейчас браки, Сережа... Ты вон до сих пор свободен как ветер, ну и правильно. Нервов меньше истреплешь. Я часто институт наш вспоминаю. Золотое время было, дружочек. Прошло, улетучилось. Мало мы ценили, Сережа, студенческие годы, мало им радовались. И сейчас редко встречаемся. А встретишься, все дела, дела...

— Или скандалы. — Мещерский опустил голову. — До сих пор себе не могу простить, Миша, того своего позорного поведения.

— А, слушай, брось! Мы все сразу почувствовали — что-то серьезное случилось. — Ворон тревожно заглянул ему в лицо. — Ты не подумай, что я тебе не поверил. Ну, когда ты про какую-то дикую кассету говорил... Ребята потом подходили, спрашивали. Охрану здания поставили в известность. Они там все обещали проверить. Но надо же было такому произойти на юбилее старика!

— Я думал, после той моей истерики клиенты от меня как oт чумы шарахнуться, — сказал Мещерский. — Но нет. Воспитанные люди. Даже вида не показали.

— Даты им просто позарез нужен. Во-первых, у тебя бизнес раскручен, связи, нетрадиционный туризм. Слухом Москва полнится. Во-вторых, мы тоже свое веское слово сказали. — Ворон многозначительно усмехнулся. — Я ж творю, с зимы с тобой хотел контакты наладить. Ну, а в-третьих, Скуратов такой человек — его мало что смутить может.

Мещерский молча ел жареное мясо, пил пиво.

— Познакомились мы два года назад — Ворон закурил. — Но опять же. Москва-матушка слухами полнится. Он из очень приличной семьи, правда, отца очень рано потерял. Но знаешь, как это, — знакомые, знакомые знакомых, родственники... Батя мой про его мать еще в оные времена кое-что слыхал. В середине шестидесятых слыла в Москве одной из первых-красавиц. Дочь скульптора, с великими запросами. Вышла за человека гораздо старше себя. Партийный чин был. Отец мой его не знал, но... Он умер быстренько. С молодой женой сердце надо — мотор, а у этого подкачало. А мадам вдова потом весело жила, небедно. И на сына Лешеньку молилась как на божество. У него ведь матери фамилия — не отца.

— У Скуратова?

— Угу, — Ворон кивнул. — А знаешь все почему? Дворянский род. Даже тогда, в те годы, это помнили, а сейчас и просто все на предках, у кого они, конечно, есть, помешались. Он сам иногда в шутку или всерьез утверждает, что его фамилию правильнее писать не Скуратов, а Скуратов-Бельский по троюродной линии.

Тут и Мещерский, не удержавшись, насмешливо хмыкнул.

— Ну вот и догадался, — усмехнулся и Ворон. — Потомок Малюты Скуратова-Бельского... Ешьте, что называется, меня с кашей. Чушь, конечно. Но ты теперь яснее себе представишь, отчего в качестве сотрудника экспедиции их выбор пал из многих кандидатур на тебя. Они там списки ведут послужные и родословные древа пестуют в армии этой своей его свергнутого величества.

— Монархисты, что ли?

— Не-а, — Ворон снова усмехнулся. — Но иногда, когда это нужно, и ярые монархисты. А иногда совсем даже наоборот. Как карты лягут. Господа хамелеоны. Но я тебе о матери его рассказывал. И о том, что его самого мало чем удивить можно. Батя мой историю слыхал.

— Отец жив? — вежливо осведомился Мещерский.

— Жив, на пенсии. Мемуары на даче пишет. Сейчас все пишут. А мать Скуратова, когда тот на первом курсе МГИМО учился, замуж в который уж раз снова собралась. Отец мой знал претендента. В Генштабе шишка. Но Скуратов будущего отчима-милитариста отчего-то невзлюбил. Дело якобы на даче было, на Николиной Горе. Собрались гости, «молодые» хотели объявить друзьям и родственникам, что собираются расписаться. А сынок Лешенька закатил публичный скандал. Потом заперся на чердаке. А когда внизу на веранде уже пробки от шампанского хлопали, мимо окон в сад с душераздирающим криком с чердака пролетело что-то тяжелое в его плаще... Домработница закричала, что это...

— Скуратов?!

— У матери — сердце, инфаркт. А это не он с чердака сиганул... Он просто взял свой плащ, набил ветошью и выбросил в окно. И кричал при этом как резаный.

— Скуратов?

— Восемнадцатилетний избалованный щенок. Мать жива осталась, врачи откачали. Но свадьбу они с чином из Генштаба так и не сыграли.

Мещерский молчал.

— Это я к тому тебе поведал, что фортели выбрасывать Алехан Владимирович сам может других поучить. Так что ты не очень переживай насчет того случая. — Ворон вздохнул. — А в принципе, если всю эту лирику отбросить, люди они для нас с тобой выгодные. Ты клиентов получил с деньгами. Оплатили все уже, нет? А я... ну, наш фонд, контора наша, тоже пока не внакладе, но это мы еще поближе к февралю-марту поглядим.

— А кто вообще подал эту идею — использовать экспедицию по следам казачьего похода для...

— Для? Для чего? — Очки Ворона сверкнули. — Сережа, цели могут быть у всех разные. Но в какой-то точке они пересекаются ко всеобщей выгоде.

— Да, конечно. Мне просто интересно, кто же вообще первый подал идею этого похода?

— Астраханов. Его прадед и дед Алагирова участвовали в том вояже. Есаул Астраханов вел сотню из Хамадана к берегам Тигра. И получил в 1916 году за этот поход золотое оружие, Георгиевский крест и какой-то почетный британский орден. Мне сам Астраханов об этом рассказывал. Одно время до похода есаул был адъютантом графа Лорис-Меликова, работал в аппарате наместника Кавказа, воевал на империалистической, потом на Гражданской. Ушел с Врангелем в Константинополь, затем вернулся с генералом Слащовым. И служил уже в Красной армии. Пятьдесят лет в строю, как говорится. Дневники, архив — это все Астраханова заслуга. Его и Алагирова. У того в роду этот поход тоже помнят. Дед переводчиком служил в ставке генерала Баратова и был послан участвовать в той экспедиции. В общем, военно-историческое общество, Сережа, — это во многом чисто семейные традиции. — Ворон вздохнул, словно его утомил этот экскурс в историю. — Сейчас вообще мода на традиции. И на духовное наследие. А модой грех не воспользоваться, правда? Умным-то людям?

Принесли кофе.

— С Кравченко Вадиком вы по-прежнему не разлей-вода? — спросил Ворон. — Помню вас на курсе. Всегда вместе.

Мещерский рассказал о Кравченко. Собственно, повторил то, что Вадька сам рассказывал о себе на том памятном вечере.

— Хорошая вещь мужская дружба, — вздохнул Ворон. — Мне вот так не повезло. Как-то всех я приятелей растерял. Все дела, работа и женитьба... В баню-то ездите?

— А как же! — Мещерский улыбнулся. — Присоединяйся.

— Серьезно? Только мигните, мы со всем удовольствием. Я раньше тоже любил. Меня тесть приучил. Тесть парился, как зверь, ну и меня все приобщал. А как развелся я с Наташкой своей... Тесть по мне скучает, иногда звонит. Мы с ним хорошо жили, дружно. Как с отцом.

Они еще посидели в полупустом баре. Выкурили по сигаретке. Мещерский был рад этой встрече. Начавшись немного настороженно, вприглядку, она переросла в хорошую дружескую беседу с однокашником, с которым было что вспомнить из прошлой жизни, именуемой юностью.

Мещерский еще подумал — этот бар «Москва— Петушки» надо запомнить. Тихое, несуетное место со сносной кухней и приемлемыми ценами. Можно будет хлопнуть тут с Вадькой по кружке пива. И как-нибудь пригласить Катю на вишневое мороженое.

— На выходные ничего не планируй. Дачу там, рыбалку, — предупредил его Ворон, когда, расплатившись каждый сам за себя, они вышли из бара. — У Скуратова встретимся. Не удивляйся так. Он сегодня мне звонил. Вечером и тебе позвонит. У них тусовка намечается в штаб-квартире по случаю годовщины образования фонда. Это повод. А причина... Думаю, тебя хотят показать народу. Всем будущим членам экспедиции. Там и познакомишься окончательно. Но это — между нами. Позвонит Алехан — сделай вид, что это для тебя — приятный сюрприз. Он обожает сваливаться как снег на голову.

Глава 13

ВЕЧЕРНЕЕ ПЛАТЬЕ

Предложение было неожиданным. Но Катя уже начала привыкать: а что в нашей жизни не неожиданность? Однако на этот раз ее согласия спросили в последнюю очередь. Первое же, и самое веское, слово сказал Кравченко.

Мещерский заехал к ним домой вечером. Пока Катя собирала на кухне ужин, приятели о чем-то тихо беседовали.

— Катя, вот Скуратов пригласил меня — они отмечают годовщину образования общества в субботу, — сказал Мещерский. — Не в ресторане, нет, а у них в штаб-квартире.

— Слишком часто кто-то что-то у вас отмечает, — заметила Катя.

— Да, то есть нет... Они мои клиенты, я не могу отказаться. Скуратов сказал: они были бы рады, если бы я пришел. И если пожелаю, то не один, а с кем-то... ну, с женщиной. Девушкой... Своей...

Миляга Мещерский! Катя, хотя в последние дни она больше печалилась и тревожилась, наблюдая за Сережей, сейчас не могла удержаться от улыбки. Взглянула на Кравченко: как вам такое заявление? Он был как ленивый дракон: сидел в кресле, курил — дым колечками.

— А почему бы тебе не составить Сереже компанию? — спросил он загадочно.

— Мы вот с Вадей сейчас посоветовались, — Мещерский смотрел с надеждой. — Он тоже думает, неплoxo было бы, чтобы ты сама взглянула на моих клиентов.

Ага, и эти сговариваются у нее за спиной! Чудная перспектива плестись с Сережкой на вечер к совершенно незнакомым людям, каким-то его клиентам, якобы в качестве «его девушки», а на самом деле в роли соглядатая и конвоира, и только потому, что...

— Катька, да ты все равно в субботу ничем не занята, — хмыкнул Кравченко.

— Как это я ничем не занята? — разозлилась Катя. — Адом?

— А хозяйство? Куры, коровы, индюшата? — Кравченко всплеснул руками. Проблески чувства юмора, слабые квелые ростки...

Катя махнула рукой — а ну вас. Но, взглянув на Мещерского, а затем снова на Кравченко, поняла: ей придется согласиться проводить, а точнее, конвоировать Сережку не только в музей, а всюду, куда он только ни попросит.

Придет время, и в этой странной игре наступит очередь Кравченко. Но сейчас они — ее муж и его лучший друг — решили, что дело за ней. Решили сами, вдвоем, как всегда, не спросив ее. Она должна взглянуть на клиентов Мещерского. И что же?

— Хорошо. Мы пойдем с тобой в субботу, как скажешь, — кивнула Катя — не Мещерскому, Кравченко. — И как же одеваться на этот вечер в эту штаб-квартиру — скромно, парадно?

— Шикарно, — рявкнул Кравченко. — То синее вечернее платье подойдет.

Вечернее платье... Вещь, которую женщина покупает или получает в подарок с трепетом сердечным, носит один-два-три раза и вешает в шкаф. В минуты одиночества, смутной тоски достает, перебирает пальцами прохладный шелк, серебристое шитье, одевается, смотрит в зеркало. И снова убирает в шкаф вместе с мечтами, надеждами и одиночеством.

Все происходило вечером в субботу с Катей так или примерно так. Кравченко работал, она коротала время до вечера одна. Мещерский должен был заехать за ней в половине восьмого.

О нем она знала лишь то, что все эти дни он по горло занят на работе. И тем не менее почти каждый день выкраивает час-другой, приезжает на Никитский к криминалисту-программисту Синицыну и смотрит снимки — папку за папкой, альбом за альбомом. Результатов не было никаких. И Кате не очень верилось, будут ли они. Она только видела, что этот мучительный, изматывающий «процесс узнавания» становится для Мещерского чем-то вроде наркотика.

— Какая ты сегодня красивая, — сказал он, когда она открыла ему дверь уже во всеоружии. — Вадя прав, это платье очень тебе идет.

Она прочла это по его глазам. Сама же чувствовала себя... Прохладные струи шелка, а все остальное — открытые плечи, руки, высокие каблучки новых замшевых туфель, итальянский браслет — тот самый, ее любимый, подарок Вадьки, и этот неистребимый румянец на щеках — проклятый «цветущий миндаль»...

— Сумку чуть не забыла, ключи, — не глядя на Мещерского, она сдернула с подставки перед зеркалом в

коридоре кожаный мешочек, купленный к платью вместе с туфлями в качестве аксессуара.

В машине Мещерскому казалось, что он глуп и неловок. И что у Кати духи не те — другие. Надо было объяснить ей причину, отчего он так настаивал, чтобы она ехала с ним. Но ведь Кравченко понял все без объяснений. Вообще он как-то задумчиво и серьезно начал поглядывать на Мещерского после их разговора о ночном звонке. Но лишних вопросов не задавал. Они знали друг друга с самого детства. Им совсем порой не нужно было слов.

А Катя... Мещерский знал: она вянет и хандрит, если с самой сильной страстью ее — любопытством друзья обходятся небрежно. Но сейчас что-то объяснять ей ему не хотелось. У нее были другие духи — горькие, тревожные. Полная противоположность тем, призрак которых иногда приходил к нему. Там, в музее, духи «Евфрат» показались ему жуткой дрянью — приторной, липкой. И вместе с тем призрак этих духов вызывал другой призрак, образ. Воспоминание о человеке, о котором Мещерский, кроме его имени и фамилии, знал еще и то, что это именно с ним он столкнулся в дверях музея в тот самый миг. Кто мне звонил? Что ему надо? Мещерский не думал этого, словно кто-то вбивал ему это в голову, как телеграмму. Неужели он еще раз позвонит? Неужели все повторится?

Катя понятия не имела, куда он ее везет, смотрела в окно машины на вечернюю Москву. А Мещерский хорошо запомнил адрес, продиктованный ему Скуратовым. Ворон оказался прав, председатель военно-исторического общества позвонил и пригласил «скоротать вечерок в дружеской компании по случаю нашей скромной годовщины. О делах только по святой необходимости... И будем все мы очень рады видеть вас, Сережа, и не одного, а с той, которую вы... Ну, в общем, присутствие дамы сердца горячо приветствуется». Штаб-квартира «Армии Юга России» располагалась в Харитоньевском переулке. Небольшой одноэтажный, заново отремонтированный особнячок, затерянный в паутине московских двориков между Харитоньем и Садовым кольцом. Ограда, стриженый газончик, старые липы, воробьи. Над гранитными выщербленными ступеньками входа — чугунный фонарь. Окна залиты светом и одновременно плотно закрыты жалюзи.

Каким был тот вечер в том доме? Кате показалось, одним из тех, о которых будешь вспоминать. Штаб-квартира напоминала и клуб, и офис, и дом обетованный: вестибюль, гостиная, небольшой зал собрания, кабинет председателя — с российским флагом, яркими штандартами и казачьими шашками и палашами на стенах. Столовая, где был уже накрыт длинный обильный праздничный стол.

В вестибюль их пропустила охрана, а встретил сам Скуратов. Катя смотрела на него с великим любопытсгвом. По дороге сюда Мещерский поведал ей историю о юношеской выходке Скуратова, расстроившей брак его матери. Словно хотел сказать: вот смотри, какие типы бывают. Не я один такой неуравновешенный, взбалмошный, нервный.

Но на человека с «нервами» Алексей Скуратов, на взгляд Кати, был похож мало. Он был в темном костюме, слегка и вместе с тем все равно безуспешно скрывавшем его полноту.

— Очень рад, милости просим, гости дорогие. Сергей, познакомь нас, пожалуйста, — сказал Скуратов, улыбаясь Кате.

И Мещерский познакомил. В вестибюле толпилось много народа: подъезжали все новые и новые лица. Катя мельком увидела Белкина. Он издали вежливо кивнул — был занят с кем-то разговором.

Потом Катя увидела других мужчин — молодых и постарше. Все ли они были военными историками, нет ли? И кто из них был настоящим терским казаком и кто поддельным? Видела она и женщин. Многие гости пришли со своими женами, подругами. Были среди женщин и красивые, и очень красивые.

К ним с Мещерским подошла молодая пара: сумрачный юноша и девушка, тоненькая, с обильной черной косой, огромными темными глазами, похожая на орленка. Мещерский познакомил их — парня звали Абдулла. «Боже, — подумала Катя. — Если в какой-то другой жизни я стану мужчиной, пусть меня зовут Абдулла... Абдулла, не много ли товара взял, и все, поди, без пошлины? Нет, нет, нет...»

Это был Алагиров. Он пришел на вечер со своей старшей сестрой Верой. Катя из разговора узнала, что Она — балерина.

Затем они все перешли в гостиную, и тут уже Катя смотрела по сторонам во все глаза. Штаб-квартира военно-исторического общества Терского казачьего войска была местечком презанятным. В гостиной все стены сплошь в фотографиях со старинных гравюр. A на них портреты войсковых казачьих атаманов от Иловайского и Платова до героев 1812 и 1914 годов. Батальные сценки: например, схватка лейб-казаков с французскими гусарами, нападение казаков-партизан на обоз маршала Нея, поединок казака с мамлюком конвоя Наполеона Бонапарта. Старые фотографии конца прошлого века и времен Первой мировой: офицеры лейб-гвардии такого-то казачьего полка перед отправкой в действующую армию, принятие присяги, конские состязания...

У двери в зал собраний была укреплена мраморная доска, где было выбито следующее: «Пусть же наша полковая летопись — вечный памятник родных имен, подвигами своими прославляющих казачество, свидетель прошлого — послужит залогом не менее славного будущего нам, государевым лейб-казакам на честь, на гордость Тереку».

А внизу было указано, что это слова Державного Шефа полка Его Императорского Величества, сказанные им на высочайшем смотру... Катя смотрела на Дату речи — сто лет назад это было произнесено. Выбито на мраморной доске. Она оглянулась и...

Он стоял в дверях. Видение из прошлого. Словно ожила старинная гравюра. Катя не могла сказать, кто это был: атаман, есаул, сотник, хорунжий, нет, она ведь не знала таких воинских отличий. Это был просто мужчина в форме, которую Катя прежде видела только в кино — в черном бешмете и черкеске, украшенной серебряными газырями и наборным кавказским поясом. И лица его Катя сначала не видела — он стоял к ней вполоборота, небрежно облокотившись на дверной косяк. Видела лишь этот полумаскарадный, нарочитый, такой вычурно-странный, несовременный и вместе с тем такой сногсшибательный, блестящий, выделяющий его из всей шумной толпы костюм. «Такое же впечатление, наверное, производил Хаджи-Мурат на придворном балу, — сентиментально подумала Катя. — Или господин Печорин, когда он забывал про сплин и вспоминал, что явился на Кавказ не хандрить, а рисковать жизнью».

— Сереженька, кто это? — спросила она шепотом.

— Да это Астраханов. Надо же так одеться! Подойдет — я вас познакомлю, если хочешь, — насмешливо ответил Мещерский.

Катя смотрела на Астраханова. А затем увидела, что он не один такой в этом своем терско-казачьем национальном облачении. Были и еще молодые мужчины — белые, черные черкески, алые бешметы, башлыки, серебряные газыри, наборные пояса.

Скуратов некоторых из них подводил к Мещерскому, знакомил. Все это и были «военные историки», «югоармейцы», и некоторым из них предстояло дальнее путешествие. Катя разглядывала их с интересом. И думала: вот окончится вечер, этот летний бал-маскарад. Они снимут свои регалии, терско-казачьи костюмы и снова облачатся в пиджаки, галстуки, джинсы, футболки. Впервые в жизни она убедилась в том, как разительно, иногда просто волшебно меняет мужчину одежда. Когда твой сверстник и современник внезапно становится персонажем с фамильного портрета, копией самого «предка», некогда воевавшего под Плевной и Бреслау, стоявшего в недвижных шеренгах полка лейб-гвардии, которому какой-то там император, который ныне уже прах и тлен, производил свой последний высочайший смотр...

Играла музыка: зальчик, смежный со столовой, занимал небольшой струнный оркестрик: Моцарт, «Гром победы раздавайся», Чайковский — «Времена года» " речитатив полкового гимна: «Аллаверды, господь с тобою — вот слова смысл, и с ним не раз готовился отважно к бою войной взволнованный Кавказ».

Катя не удержалась: прилипла к первому же попавшемуся зеркалу — как она выглядит на этом балу-маскараде? И там, в зеркале, случайно она и заметила; в дверях показалась женщина, которую Катя сразу же узнала — Яна. Та самая художница Яна из музея. «Надо же, — подумала Катя со спокойным удивлением. — И она здесь. Наверное, вместе с Белкиным?» Но тут она увидела, как к Яне быстро подошел Скуратов. Почти заслонил ее своей квадратной фигурой. Катя отошла от зеркала, оглянулась. Они о чем-то говорили. Точнее, говорил Скуратов — нехотя, с видимым раздражением. А Яна... Она молча смотрела на него снизу вверх. И Катя понимала: нет, я ошиблась, она пришла сюда не с Белкиным. Они со Скуратовым знают друг друга. И, кажется, давно. Только он что-то совсем не рад ее видеть.

А потом все смешалось, появились новые лица, музыка заиграла громче. Яну Катя увидела еще раз, издалека. Теперь возле нее были Алагиров и его сестра. Возле балерины-орленка увивался какой-то тип в отличном костюме.

За столом они с Мещерским оказались напротив Скуратова и Астраханова. Последнего поминутно отвлекали разговорами — то один подойдет с другого конца стола, то другой, то кто-то из охраны, то официанты. Похоже, банкетом, точнее, его полной организацией распоряжался здесь именно он. На столе стояло дорогое марочное грузинское вино и русская водка. Сам Астраханов пил «Твиши», и то немного. Когда никто к нему не обращался, не теребил по пустякам, он редко вставлял в общий разговор слово, — больше слушал. Правда, именно он, когда Скуратов их познакомил, сделал Кате вежливый и лестный комплимент, похвалив ее «чудесные волосы».

Катя вздохнула украдкой: как она радовалась посещению французской парикмахерской, как мечтала, Чтобы ее оценили те, чье мнение ей было небезразлично. Но обстоятельства сложились так, что Катиных стараний никто не заметил. Кравченко буркнул что-то невразумительно-одобряющее. Мещерский со всеми своими страхами и переживаниями был как слепой. И вот ее заметил и оценил совершенно чужой человек, которого она видит-то впервые в жизни и, дверное, никогда более с ним не встретится.

Ей смертельно хотелось дотронуться до серебряных газырей на груди Астраханова. Точно ли это серебро? А эти штуки старинные? И есть ли там порох и пули? Вблизи, за столом, Астраханов, правда, показался ей иным: массивная, немного рыхлая фигура, одутловатое, хотя и красивое, гладко выбритое лицо. Усталые глаза, серые, как осеннее небо. «Эх вы, генерал Чарнота, — грустно-насмешливо думала Катя, — атаман Семенов, генерал Шкуро. Бледная гвардия... Вон седина на висках пробивается, а все еще тянет вас играть в казаки-разбойники...»

С Астрахановым она почти не разговаривала. Зато со Скуратовым они беседовали. Несмотря на полноту, он показался Кате чрезвычайно симпатичным.

— Сергей, вы плохо угощаете свою очаровательную спутницу, — заметил Скуратов шутливо-строгим тоном. За столом всей своей манерой держаться и, главное, завидным аппетитом он напоминал ей Кравченко. — Вот рекомендую, попробуйте наше фирменное. Маринованные груздики. Не волнуйтесь, Катенька, это не ресторанная стряпня. Свои, домашние, друзья присылают из муромских лесов.

Катя смотрела на маринованные «груздики» в хрустальном лоточке. Рядом стояла вазочка с черной икрой.

— Хороший стол — это уже что-то по нашим временам. А когда еще и компания подбирается...

Скуратова перебили. Настало время тостов. А пить господа военные историки умели красиво и со смыслом. Пили за... Господи, Кате никогда не доводилось слышать столько тостов и по таким разным поводам. Были тут тосты торжественные и патетические, были героические со слезой, державные, патриотические, монархические, проправительственные, пропрезидентские, военные, галантные, были и шуточные, смешные до слез. Кате все хотелось услышать какой-нибудь настоящий фольклорный — «терско-казачий». Особенно ей понравилось, когда мужчины, стоя, пили здоровье войскового атамана — ей все казалось, вот сейчас осушат бокалы и грохнут их со смаком об пол — только хрустальные брызги веером. Но нет, выпили и аккуратненько поставили бокалы на скатерть.

— Катя, а теперь попробуйте вот это. Старинный грузинский рецепт. — Скуратов потянулся к блюду, намереваясь на правах хозяина в который уж раз угостить их с Мещерским. — Эх, аппетит — враг мой. — Он со вздохом указал глазами себе на живот. — И чего только не пробовал, чтобы немного сбросить вес.

— Есть одно кардинальное средство, — участливо заметила Катя.

— Какое же? — оживился Скуратов.

Она смотрела на маринованные «груздики». Эх, была не была, назвался груздем, полезай...

—Любовь.

— Серьезно?

— Да. Я вот влюбилась однажды и похудела на пять килограммов.

— Класс! — Скуратов смотрел на нее. — Ну и как же? Что дальше было?

— Ничего. Я просто худела, таяла как свечка.

— И чем же дело закончилось?

— Увы, ничем, — Катя лукаво улыбнулась.

— Значит, только несчастная, безответная любовь способствует потере веса?

— Увы. Но это дело чисто индивидуальное. Не знаю, как у вас, Алексей Владимирович...

—Алексей, пожалуйста...

—Но у меня именно так.

— Надо будет тоже попробовать. Врезаться этак безоглядно по уши в прекрасную нежную девушку... Сколько, вы сказали, кило долой — пять?

Они посмотрели друг на друга и расхохотались. И Кате показалось: она знает Скуратова давным-давно. И тут ей снова вспомнились рассказы Кравченко и Мещерского о нем. И его прозвище Бизон, и выходка матерью, которую он довел до инфаркта, и то, что он (по словам Мещерского) якобы пусть в шутку, но считает себя потомком злодея Малюты. «Горчица есть такая — „Малюта Скуратов“, — подумалось Кате. — Сама в магазине видела. Едкая!» Когда ужин подошел к концу, и официанты сервировали стол к чаю, все покинули столовую. Где-то начались мужские разговоры в сигаретном дыму. Мещерского отозвали в сторону, его снова с кем-то знакомили — с нужными людьми. Катя в одиночестве сидела на кожаном диване в гостиной. Смотрела на носки своих замшевых туфель. На узорный ковер на полу. Она понимала: Мещерского «прописывают» по полной программе. И сейчас не нужно ему мешать. Пусть потолкуют, присмотрятся друг к другу, обсудят дела. Мужчины!

Оркестрик выдохся, умолк. Музыканты отправились перекусить. Катя прошла через опустелый зальчик — пюпитры, на них раскрытые ноты, виолончель, прислоненная к стулу, скрипка, альт...

У окна, закрытого жалюзи, она увидела Яну. На ней тоже было вечернее платье — вишневое, удивительно шедшее к ее смуглой атласной коже и смоляным волосам.

— Здравствуйте, Яна, — светло поздоровалась Катя. Женщина обернулась. Вроде бы сначала не узнала, потом узнала, приветливо улыбнулась. Однако Катя видела: что-то ей не очень весело на этом празднике жизни и грузинских марочных вин.

— И вы здесь, надо же... Получается, у нас с вами общие знакомые.

— Получается, — сказала Катя. — Но я почти никого здесь не знаю, кроме Белкина. А с хозяевами дома познакомилась только сегодня.

— Еще узнаете, все впереди. — Яна смотрела в глубину комнат. Там в толпе гостей рядом с Мещерским и Белкиным стоял Скуратов.

— Как продвигается ваша работа в музее? — вежливо осведомилась Катя.

— Так. Ни шатко ни валко.

— А мне ваши рисунки очень понравились. Стильный бы вышел клип, если бы ваша работа была использована.

— Серьезно? — Яна произнесла это с той же интонацией, что и Скуратов.

— Хотелось бы даже еще раз взглянуть.

— Пожалуйста, буду рада. Запишу вам телефон. Где бы записать... — Яна достала из сумочки пачку сигарет «Кэмел», нацарапала номер карандашиком для бровей, оторвала кусочек картона. — Это телефон к нам в студию. Попросите меня, Янину Мелеску.

— Янина. Какие волшебные имена — Янина, Абдулла...

Яна глянула на нее — черный, цыганский глаз.

Улыбнулась. Намного теплее.

— Приходите, буду рада вас видеть, Катя. Валя Белкин пропуск вам закажет. И мне развлечение. А то сидишь день-деньской одна в этом археологическом склепе, — она говорила все это с показным радушием, но на Катю почти не смотрела. Смотрела вдаль — на Скуратова, который, казалось, совсем ее не замечал.

И внезапно...

Кате показалось — это же ее собственные мысли, только она услышала их со стороны, облеченными в слова.

— Посмотрите на них. Посмотрите на них, Катя. Какие они, когда им не до нас. Когда они даже не пытаются скрывать, насколько мы лишние... Когда они не хотят, а может, просто устают притворяться, что мы им нужны...

Яна поднесла руку к накрашенным глазам и быстро стерла что-то ладонью со щеки. Катя подождала: она пояснит, разовьет мысль дальше. Но Яна Мелеску не произнесла больше ни слова. К ним подошли Алагиров, его сестра и ее приятель — видимо, из «новых», немного еще неотесанно-диковатых, но, к счастью, пока еще скромных, не наглых.

Подошли Мещерский и тот его однокашник, Михаил Ворон, о котором Катя лишь слышала, но видела его впервые.

Потом в столовой опять пили шампанское, грузинское вино, мужчины — водку, коньяк. Беседа то затихала, то разгоралась. Классический оркестрик зачах вконец. Его сменила мощная стереосистема. И немного расслабились, потанцевали.

Катя танцевала с Мещерским. А он, как известно, был ниже ее на целую голову. А затем ее пригласил Скуратов. О чем они говорили во время танцев? У Кати от шампанского кружилась голова. Кажется, о том, Что европейской женщине не стоит одной путешествовать по мусульманским странам. Даже в традиционный Египет и Анталию лучше ехать в компании или с мужем, или с другом. А потом они ни о чем не говорили.

Скуратов держал ее сначала вежливо и церемонно. Затем чуть-чуть крепче прижал, положил ее руку себе на грудь, накрыл своей ладонью и уже танцевал только так. Иногда Кате казалось — он нечаянно или намеренно касается губами и подбородком ее волос.

Яна танцевала с Алагировым. Парень был какой-то напряженный, скованный, точно аршин проглотил. А ее смуглые обнаженные руки лежали на его плечах, точно она искала в нем надежную опору. Было заметно, насколько она его старше. Порой Катя чувствовала ее взгляд — не на себе, на Скуратове.

А среди «принципиально не танцевавших» «югоармейцев» Катя заметила Астраханова. Черная-черная черкеска, серебряные газыри. Он снова напоминал призрак из прошлого, Хаджи-Мурата на балу. Но лицо его было усталым и равнодушным. Чувствовалось, что последний хит Селин Дион, звучавший из динамиков, его раздражает, как зубная боль.

И Катя подумала, что некоторые мужчины вдали гораздо более красивы, значительны и загадочны, чем вблизи.

Ну и хорошо, и отлично...

Ряженый павлин...

Скуратов вернул ее Мещерскому. От него Катя с удивлением узнала, что уже почти час ночи и гостям пора и честь знать, убираться по домам. Уже на воле, под ночным небом, на стриженом газоне у машин, все начали горячо, дружно и пьяно прощаться друг с другом. На ступеньках стояли Яна, Алагиров, его сестра и ее спутник. Словно бы в нерешительности — уходить, оставаться?

Алагиров взвешивал на руке ключи от машины. В тусклом свете фонаря Катя заметила, что в качестве брелока на связке — какой-то маленький, продолговатый и вместе с тем увесистый предмет.

— До свидания, — попрощалась она с Яной и ее друзьями. — Буду рада, если мы встретимся в музее.

— Взаимно, звоните, — ответила Яна Мелеску. Но особой радости в ее тоне не прозвучало.

И тут произошло... Алагиров, подбрасывавший ключи на ладони, неловко промахнулся, и связка упала на асфальт, пребольно шмякнув Мещерского по ботинку.

— Черт! Ой, Сережа, извини....

— Что ты, камни с собою, что ли, носишь, Абдулла? — Мещерский морщился от боли.

— Это брелок. Мой талисман. Подарок. Каменная печать, — Алагиров быстро нагнулся, поднял ключи и сунул их в карман пиджака. — Нога болит?

— Ерунда, — Мещерский махнул рукой. — Ну, друзья, кому по пути, можем подбросить.

К ним в машину сел Михаил Ворон. Он был в сильнейшем подпитии и болтал без умолку. Правда, довезли они его всего лишь до Курского вокзала, до Сыромятниковской набережной, где он, по его словам, после развода снимал однокомнатную квартиру.

Глава 14

«ПРОЦЕСС УЗНАВАНИЯ»

На следующее утро ровно к девяти часам Мещерский, трезвый, собранный и скорбный, приехал в Никитский переулок. У него образовалось свободное «окно» до полудня, и он намеревался потратить время на занятие, уже ставшее привычной повинностью. Медленно-медленно они с криминалистом Синицыным продвигались по дебрям поискового архива. Мещерский начал просматривать фотоснимки пропавших без вести, находящихся в розыске и неопознанных трупов за текущий год. Они исследовали данные за январь, февраль и медленно приближались к мартовским. На успех он не надеялся. Не надеялся и на то, что найдет того парня с кассеты среди их лиц на глянцевых равнодушных кусочках картона. Но он сам начал это дело, втравил в него Колосова, криминалиста Синицына и теперь просто не мог бросить все это. Он решил, что сделает все. от него зависящее, а там уж...

Синицын торопился на утреннюю оперативку.

— Сергей, доброе утро, рано вы сегодня. Ну, располагайтесь. Я до десяти на совещании, так что вы тут за полного хозяина.

И Мещерский остался в кабинете наедине с их лицами.

Он вспоминал вчерашний вечер...

Смотрел на фотографии. Между вчера и сегодня такая пропасть.

Перелистал несколько страниц в спецальбоме. Здесь были собраны фотографии пропавших без вести женщин. Молодые, пожилые, почти девочки, глупенькие, наивные и доверчивые, канувшие в небытие и потерявшие память, покинувшие дом, затерявшиеся среди чужих людей... Он бездумно скользил взглядом по их лицам. И вдруг...

Нет, здесь было совершенно иное выражение лица. И странно, что мужской портрет, фотография парня лет двадцати четырех затесалась среди фотографий женщин, но...

Мещерский, еще не веря себе, медленно прикрыл ладонью нижнюю часть его лица. Глаза... Здесь, на снимке, они смотрели на мир напряженно и сосредоточенно. Скорее всего это было обычное дешевое фото для паспорта или удостоверения. Молодой парень, короткие волосы, выдающиеся скулы, мальчишеский подбородок, худая шея, и глаза...

Мещерский встал, отошел к окну, закурил. Он не поворачивался к альбому, стоял, глядя в окно, на крышу Зоологического музея напротив. Смотрел и не видел ни этой крыши, ни утреннего солнца, ни голубей под застрехами.

Синицын вернулся с оперативки через сорок минут. Мещерского он застал все в той же позе у окна. В пепельнице было полно окурков.

— Я его узнал, — сказал Мещерский. — Там в альбоме за март этого года есть снимок. Числится под номером тридцать шесть.

Они перешли к компьютеру. Синицын оседлал программу. На мониторе появился портрет из картотеки и данные.

«Бородаев Константин Петрович, 1975 года рождения, уроженец поселка Салтыковка Московской области, не работающий, пропал без вести ориентировочно в начале марта текущего года, 11 — 14-го числа. Заявление о пропаже поступило от знакомой Бородаева гражданки Ереминой. Адрес: поселок Салтыковка...» Синицын включил принтер, распечатать данные. Мещерский напряженно смотрел на монитор. Нет, сейчас «машина» не парализовывала его восприятие. Он не ошибся — это был тот самый парень с видеокассеты. Это он кричал от боли и затем получил пулю в голову из пистолета с глушителем.

— Приметы: рост высокий, фигура худощавая, волосы темно-русые, глаза карие, — перечислял данные Синицын. — Это точно он?

—Да.

Синицын набрал чей-то номер — глухо, без ответа. Затем связался с дежурной частью.

— Колосов работает в Москве, — сказал он так, словно Москва была не вот тут, за окном, а где-то за тридевять земель. — Как только вернется, я проинформирую его о наших результатах. — Он смотрел на Мещерского. — Сергей, хотите чая? Мне друг армейский из Казахстана привез — настоящий зеленый, среднеазиатский.

— Хочу, — ответил Мещерский. — Спасибо. Он действительно хотел горячего чая. В горле от сигарет все пересохло.

Глава 15

ДЕНИС

Никита Колосов действительно работал в этот день в Москве. Он поставил себе вполне выполнимую задачу: узнать о личности погибшего Маслова и образе его жизни как можно больше.

Московские коллеги приняли помощь областного отдела по раскрытию убийств хоть и без особого энтузиазма, но спокойно. Дело о причинении тяжкого вреда здоровью со смертельным исходом гражданину Маслову висело на них камнем. На горизонте же маячил отчет за полугодие, так что... Ну, какая разница, Кто будет пахать по делу, рассуждали бывалые люди. Главное, кому достанутся результаты успеха и на кого повалятся шишки провала.

Личность Дениса Маслова, двадцати лет, уроженца Мурманска, студента четвертого курса Московского института радиотехники, тоже не слишком долго оставалась тайной за семью печатями. Фамилию «прокрутили» быстро. Установили и адрес: общежитие института в Лефортове.

В общагу Колосов решил ехать лично. Шла летняя сессия, и, пока студиозусы не разлетелись кто куда, их следовало допросить. Вопросы о Маслове к его сокурсникам у него имелись. Ну, например, чем занимался парень в свободное от лекций и семинаров время? На что существовал — не на одну же стипендию? Где-то подрабатывал? Кем, где? Как оказался в тот вечер на Варшавском шоссе? Откуда мог возвращаться?

Номер телефона, записанный на коробке сигарет, начали проверять немедленно. Он начинался с цифр 141... Но, как назло, на этой линии были какие-то неполадки. На АТС сообщили, что после устранения аварии номер можно будет «пробить» только через день-два.

Общежитие «радиотехников» оказалось ветхой панельной многоэтажкой. Внутри — нечто среднее между перенаселенной суперкоммуналкой, заповедником для непуганых, малость тронувшихся на Карлосе Кастанеде юных неординарных умов, никогда, ни ночью, ни днем, не смыкающей глаз музыкальной тусовкой и... памятной для Никиты по далекому детству «продленкой» — группой продленного дня, на которой после опостылевших бесконечных уроков и десять, и двадцать лет назад отрывались в полную силу все без исключения школьные сорвиголовы — двоечники, троечники, лодыри, футболисты, драчуны, курильщики, спартаковские фанаты, металлисты, панки — одним словом, самые обычные, нормальные московские пацаны.

На общажной «продленке» обитали, конечно, далеко не школьники-молокососы, однако... Никита, войдя в «сачок», где было не продохнуть от сигаретного дыма, а на доске объявлений ветер, врывавшийся через настежь распахнутую стеклянную дверь, колыхал целый ворох замурзанных бумажных клочков с самым разнообразным текстом, почувствовал себя... Как? Странно, но в этой безалаберной, прибабахнутой, нищей, неустроенной атмосфере он сразу же почувствовал себя хорошо. Комфортно. Здесь было оживленно и шумно. Стайка нимфеток-второкурсниц в ярких кофточках-квадратах, отбывавших розовые мягкие брюшка, шушукаясь, поджидала лифт. Какой-то лысо-бритый серьезный девятнадцатилетний сноб в заклепанных бляшками кожаных порточках прикидывался, что говорит по сотовому, то и дело кося глазом на «стайку». Но телефон не пахал, видимо, давно был отключен. Откуда-то из недр здания на полную катушку ворковал «Мумий Тролль». А с другого этажа в пику ему еще на более полную катушку врубили «Агату Кристи». Никита прислонился к стене у лифта. Да, он чувствовал себя здесь, как на старой «продленке» детства. В замызганном, набитом тинейджерами лифте все тоже было ништяк. Только вот слишком явственно разило мятной резинкой, мальчишеским потом, сладенькой слабенькой травкой, прокисшим дешевым пивом.

Однако на седьмом этаже, где обитали сокурсники Маслова, атмосфера была совершенно иной. И Никита сразу это понял. Здесь тоже всё как-то суетилось, сновало по коридорам, мельтешило из комнаты в комнату, зеркало, хмыкало, шушукалось в курилках и у лифта, но... Здесь, на седьмом, Колосов не чувствовал разлитого в самой атмосфере общаги безалаберного, легкомысленного пофигизма.

По их лицам — а в коридоре у лифта он узрел немало новых незнакомых молодых физиономий — он понял: они уже знают о Маслове. Они — его сокурсники, соседи, корешки. Зеленые-зеленые пацаны. Они еще не вполне верят в то, что он погиб, но,..

— Ребята, добрый день, — Колосов поздоровался с группой, тревожно и тихо жужжавшей в курилке и настороженно умолкшей при приближении чужака. — Я из уголовного розыска. По поводу гибели вашего товарища. Могу я с вами поговорить?

— Удостоверение покажите! — Приказ был отдан петушиным тенорком неким субъектом в растянутой спортивной «кенгурушке» и «бермудах».

— Любуйтесь.

Они, сопя, сосредоточенно полюбовались. Кто-то сдвинул на лоб темные очки-"стрекозу", кто-то, напротив, нацепил на нос круглые гляделки в металлической оправе.

— Устраивает? — осведомился Никита. — Ну и где поговорим? Прямо здесь?

— Идемте, — предложила лаконично «кенгурушка». Возможно, это был групповой староста или так себе — неформальный лидер сплоченного молодого коллектива. — Данька убит? Нам в общагу из милиции уже звонили и в деканат. Вы нам объясните, что произошло?

Они всей стаей привели его в комнату: три кровати, три тумбочки, окно, шкаф, отставшие от стен линялые обои и дикий бедлам. Набилось их сразу, как шпрот-малюток в банку, и любопытные все прибывали и прибывали. В основном преобладали юноши — лысые, бритые, с серьгами, с длинными волосами «а-ля Горец», бородатые и те, у кого вместо бород рос на щеках колкий гусиный пух. Когда же в дверь попытались сунуться и особы женского пола — девочки-сокурсницы, «кенгурушка»-лидер без церемоний выпихнул их вон. А потом плотно прижался к двери спиной. Никита понял: ему показывали, что предстоящая беседа сугубо для мужских ушей.

Он видел: лучше сказать им сразу, что именно произошло с Масловым. Причем рассказать в деталях, обязательно упомянув наручники. Он чувствовал: так будет лучше. Они слушали его внимательно. Даже чересчур для их возраста.

— По стереотипу я вам сам должен вопросы задавать и слушать ваши ответы. А я информацией делюсь, излагаю ход событий. — Он вытащил сигареты. Кто-то быстро щелкнул зажигалкой. Колосов не видел кто, но прикурил. — Денису нанесли пять ножевых ранений. И это не была банальная хулиганская потасовка. Ну, а теперь, поскольку я удовлетворил ваше жадное любопытство...

— А кто вам сказал, что мы про Даньку только из любопытства спрашиваем?!

Это крикнул... Колосов опять же не видел кто. Кто-то из дверей.

— Хорошо, пусть не из любопытства. Из сострадания. От горечи, боли, от печали о погибшем вашем сокурснике и друге. — Он оглядел их. — Ну, а теперь могу я и вас в свою очередь спросить о нем?

Монолог с трудом, но превратился в диалог. Они отвечали сначала нехотя, а потом иногда все разом, иногда кто-то один, кто был более осведомлен. И за чac с небольшим этой сумбурной беседы Никита узнал о Денисе немало.

И то, что он приехал из Мурманска, «как Ломоносов», что отец у него умер, а раньше работал инженером в порту, что осталась мать-учительница и младшая сестра. Что для того, чтобы учиться и как-то существовать в Москве, он ретиво подрабатывал где только мог: монтировал аппаратуру на дискотеках и в Студенческих клубах, вкалывал уборщиком в «Макдоналдсе», устраивался официантом в летнее кафе на Арбате. Что учился он ничего, но «хвосты» имел — а кто их не имеет? Свободным временем из-за подработок почти не располагал...

— Подружка у него имелась? — спросил Колосов. — Не познакомите меня?

Они переглянулись.

— Понятия не имеем, — ответил за всех «кенгурушка». — В такие тонкости своей интимной жизни Даня нас не посвящал.

Фраза была вычурной, двусмысленной и... печальной. А в разговоре сразу точно ледок замерз. Чувствовалось: они что-то недоговаривают. Не хотят.

— До сих пор нам неизвестно, что Маслов делал в тот вечер на Варшавском шоссе, где его подобрала машина, — сказал Колосов. — Быть может, вы подскажете? Может, он с работы возвращался?

Никто не откликнулся. Возможно, они не знали. Никита глянул на неформального лидера: кенгурушка «Найк», замызганные бермуды, костлявые коленки, кроссовки сорок шестого размера, массивные и тупые, как асфальтоукладчики.

— А где он тут жил, комнату не покажете? — спросил он, помолчав.

— Здесь. Вы на его койке сидите. Никита огляделся в который уже раз.

— В вещах рыться будете? Обыскивать? — «кенгурушка»-лидер спрашивал печально и зло.

— А нужно?

— Всегда так бывает. Менты... ну, ваши приезжают, шмонают все вверх дном.

— Нуда. Случается, и кое-что находят. Белый зубной порошок, например. А как-то приехали в одно такое же логово — а в грязном белье парнишек-студентов — гранаты «РГД». Эй, у кого там зажигалка? Дайте-ка прикурить, — на этот раз Никита разглядел того, кто поднес зажигалку к его сигарете. Тоже «кенгурушка», джинсы, кроссовки сорок третьего размера, русый мальчишеский затылок.

— С похоронами его надо что-то вам решать, — сказал Колосов. — И родственникам его — матери — дайте телеграмму.

— Мы позвонили в Мурманск, как только из милиции сообщили. И с похоронами тоже...

— Никаких соображений больше по поводу услышанного от меня нет?

Они молчали как партизаны. И Никита по этому их сплоченному вынужденному молчанию чувствовал: они просто не хотят говорить. Точнее, договаривать, рассказывать о Маслове все до конца.

— Сотовый у него имелся? — спросил он.

— Купил, точнее, в подарок получил. Потом загнал в скупку б/у аппаратов, деньги понадобились.

— А кому звонил по нему? Вам, сюда?

Кто-то хмыкнул.

— Кто из вас видел его в тот день? Во сколько это было? — Никита задавал традиционный полицейский вопрос не в начале, в конце беседы.

— Ну, я его видел. И вот Бобер... Макс Бобров тоже, — «кенгурушка» кивнул на обладателя зажигалки. — Мы же с ним в комнате вместе жили. Утром он сказал — у него дела. У нас консультация была в шесть — он не пришел в институт. Мы с Максом подумали: ну, заточил, наверное, где-то...

— Заточил что? — осведомился Никита.

Лидер сделал рукой неопределенный жест. Толковать его можно было как угодно: запил, загулял, заработался, закрутился, забыл, «забил», затесал, загвоздил, замочил...

Замочили...

Дениса...

— В шесть он жив был и невредим. — Колосов поднялся. — Вот только где время проводил, как и с кем... Значит, никаких соображений? А догадок, слухов, уплетен, интриг, компромата?

— А чего ты прикалываешься-то? — «кенгурушка»-лидер тоже дернулся. — Чего ты прикалываешься?

— Я? — искренне изумился Колосов. — Да бог с тобой. Я просто поддерживаю светский треп с умненькими — то есть себе на уме — человечками. С тобой, например. Мы еще имен друг друга не знаем, а ты меня уже горлом берешь.

— Меня зовут Лев, — представился «кенгурушка». И Колосов подумал: мама моя, и дают же кому-то такие имена!

— Ну, вот тебе, Лев, телефон мой в управление, — он вытащил визитку, — на всякий пожарный. Если что вспомните коллективно или индивидуально. А это телефон в морг больницы, договоритесь, когда тело можно будет после судмедэкспертизы забрать — завтра или послезавтра. Он ведь тебе друг был, Денис-то?

— Мы жили в одной комнате.

— Все четыре года?

— Да... то есть, когда он не жил на квартире, а перебирался сюда.

— У кого на квартире?

Молчание.

— Ладно, все равно. — Никита вздохнул. — О нем ведь некому позаботиться, кроме вас, его сокурсников и друзей.

Лев протянул руку и взял визитку. Колосов протиснулся к двери, направился к лифту. Они молча провожали его взглядами. Пялились. Подошел лифт. Двери открылись, закрылись. На этот раз кабина была пустой. Но все равно с неистребимым запахом мятной резинки, травки и пива.

Вернувшись в главк, Колосов застал в отделе по раскрытию убийств криминалиста Синицына. Тот что-то горячо обсуждал с его сотрудниками. От них Никита и узнал, что Сергей Мещерский «визуально опознал» по снимку одного из числившихся без вести пропавшим потерпевшего с видеокассеты.

Синицын принес распечатку с данными на Константина Бородаева.

— Когда обратились с заявлением о его пропаже? — спросил Никита устало.

— Двадцать восьмого марта. Заявление поступило от его знакомой Людмилы Ереминой.

— От сожительницы?

Синицын пожал плечами: какие некорректные вопросы задает розыск!

Колосов разглядывал фото Константина Бородаева.

— И Мещерский опознал его железно? — уточнил он.

— Железно. Но мне кажется, Никита Михайлович, — Синицын кашлянул, — вам надо самому с ним связаться. Сергей просил передать, что будет ждать вашего звонка.

Колосов смотрел на фото. Эх, как некстати эта канитель... Мысли его по-прежнему вертелись вокруг Маслова и общаги в Лефортове. Не вовремя этот без вести пропавший... Однако Сережка Мещерский зря никогда не скажет. Если он узнал этого паренька из нескольких сотен снимков, значит, тот действительно фигурировал на кассете, которую, впрочем, кроме Сереги, никто не видел...

— Кто из ребят у нас завтра свободен? — спросил он своего зама. — Ландышев? Пусть съездит в Салтыковку к этой Ереминой. Разузнает о парне все подробности. Когда точно его хватились? Кто? Почему она заявление принесла, а не родственники?

— Он детдомовский, — ответил Синицын. — В базе данных только заявление Ереминой, там это и указано, я читал. А сама она в парикмахерской работает в Салтыковке, тоже детдомовская. Там и телефон и адрес указан.

Глава 16

ТЫ МЕНЯ НЕ ЗАБЫЛ?

Мещерский ждал звонка Никиты в офисе турфирмы до девяти вечера. Затем поехал домой. Голова была как чугунная.

Он, как был одетый, лег на диван. Смотрел в окно — летние пепельные сумерки. Их подобно черным безжалостным ножницам кромсали стрижи.

Звонок. Наконец-то! Значит, Никита вернулся и уже в курсе их с Синицыным результатов...

— Алло!

— Здравствуй.

— Кто это?

— Я. Ты меня не забыл?

Мещерский смотрел в окно: сумерки, стрижи.

— Ну что молчишь? — спросил голос в трубке. — Я сказал тебе: здравствуй.

— Здравствуй. — Мещерский сам себе не верил: как спокойно, буднично и просто он произнес это слово.

— Значит, ты меня не забыл, — с упорной настойчивостью повторил голос. И теперь это был не вопрос, а утверждение. Мещерскому показалось: обладатель его либо пьян, либо чем-то сильно взволнован.

—Да пошел ты...

— Знаешь, где я сейчас нахожусь? — не реагируя на ругательство, спросил голос. — Не у твоего дома, не бойся. Я на углу Солянки и Славянской площади. Здесь только одна тачка припаркована — моя. Я буду ждать здесь ровно десять минут. Можешь еще раз попытаться: а вдруг тебе на этот раз поверят больше?

— Что значит — поверят?

— Ну, что кассета была и то, что на ней я снял, тоже было. И что я... Я — вот он, на Славянской площади. Один и без оружия, — говорящий хмыкнул. — Жду ровно десять минут. Если ты сейчас позвонишь и подъедут — ровно десять минут жду. Клянусь, с места не сдвинусь. Время пошло.

Гудки. Мещерский осторожно положил трубку на диван, точно она была хрупкая, хрустальная, способная разлететься вдребезги от любого неловкого движения.

Всего-то и трудов: набрать 02 и сообщить: на углу Славянской площади и Солянки в машине неизвестной мне марки — опасный преступник, застреливший Константина Бородаева, уроженца Салтыковки, временно неработающего, бывшего детдомовца, которого я сегодня опознал по фото из спецкартотеки.

Если позвонить сию минуту — возможно, они свяжутся с местным отделением или ГИБДД и пошлют патрульную машину проверить...

Что за игру он затеял? Господи, кто он? Почему сам предлагает мне сдать его?

Странно, но в это мгновение Мещерский даже не сомневался, что «неузнаваемый» голос сказал ему чистую правду. Обладатель его там, на площади, и если опуститься до того, чтобы набрать 02, можно застукать его там, выволочь из машины, заломить руки за спину, ткнуть лицом в асфальт, защелкнуть на запястьях «браслеты», как это и бывает при жестких задержаниях «00» — особо опасных.

С чего ты взял, что он особо опасен? Опустись до того, чтобы набрать 02... Мещерский не понял, какая мысль была первой, какая второй... Слышала бы его Катя!

Он смотрел на телефонную трубку. Затем снял с руки часы. Положил их рядом. Секундная стрелка описывала круг за кругом. Десять минут истекли через год.

Глава 17

ОТКРЫВШИЕСЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

А Колосов объявился на следующий день. Едва Мещерский вернулся в офис из очередной «челночной» поездки по делам своих клиентов, как сотрудники сообщили ему, что ему звонили. Передавая это, туроператор Зиночка Горохова заметила, как при упоминании о телефонном звонке Мещерский весь напрягся. И затем быстро ушел к себе в кабинет.

Но это был Колосов — в четыре часа он позвонил снова. И по голосу его Мещерский понял: информацию о Бородаеве Никита получил и что дело очень серьезное. А Колосов...

Он не ожидал, что в этом деле произойдет такой поворот. Чего угодно ожидал, но не этого. День принес два так называемых «вновь открывшихся обстоятельства». Два сообщения, одно из которых прозвучало громом среди ясного неба. Утром наконец-то «прокрутили» номер телефона, записанного на коробке сигарет, найденной у Маслова. Линию наладили, и АТС выдала справку: номер недавно сменил владельца. Ныне по этому номеру можно позвонить в автомобильный салон «КИАМОТОРС», расположенный в Нагорном проезде. А прежде номер принадлежал ночному клубу «Дом Скорпиона». В справке прилагался и адрес: Черноморский бульвap, дом 2.

Оба адреса находились в районе Варшавского шоссе. Однако Нагорный проезд был гораздо ближе к фармацевтической фабрике, возле которой обнаружили раненого Маслова. По обоим адресам сразу же выехали оперативники из местного отделения милиции, обещав держать своих областных коллег в курсе дела. К обеду пришла информация: салон проверили. Салон как салон. Продают машины. Никакого бросающегося в глаза криминала. Теперь очередь за негласным наведением справок на весь обслуживающий персонал мужского пола.

Клуб тоже посетили. Однако, кроме уборщиков и официантов, никого в этом ночном заведении не забегали. Проверка велась под видом «инспекции мэрии, досматривающей рекламу и вывески частных предприятий». Но «инспекторов» в «Дом Скорпиона» не пустили, отговорившись часами закрытия. Действительно, клуб работал с девяти вечера до шести утра. Название «Дом Скорпиона» Колосова позабавило. Клубешник, поди ж ты... Астрологии всякой только не хватало. Об этом клубе он не знал ничего, хотя по долгу службы хранил в памяти немало информации о ночных увеселительных заведениях столицы и области. Неизвестно было, кто собирался в этой ночной норе на Черноморском бульваре. Проверили по спец-картотеке: нет, среди «контингента» «Дом Скорпиона» в качестве традиционного места сборов и отдыха не числился. Возможно, это была просто какая-то новая молодежная тусовка, но, возможно, и...

Конечно, проще было предположить, что студент четвертого курса Денис Маслов с пятисоточкой в кармане и просроченной картой «Би-Лайн» возвращался в первом часу ночи из такого вот «скорпиончика». Но тут были две неясности, о которых Никита размышлял лениво и рассеянно. Даже если предположить, что Маслов сорвался с самого разгара тусовки (а к полуночи во всех заведениях такого сорта жизнь бьет ключом), отчего же он не отправился к ближайшей станции метро, чтобы ехать в общежитие? За каким чертом его понесло на Варшавку? На чем он добирался от Черноморского бульвара до фармацевтической фабрики, у которой потом пытался поймать попутку?

Конечно, еще ходили и автобусы, и троллейбусы. Но для чего садиться в ночной троллейбус, ехать четыре остановки от метро, а затем выскакивать на темном шоссе у какой-то заводской проходной и там ловить частника?

Никита чувствовал: подобные действия Маслова нелогичны. Рассматривал он и другой вариант: Маслов мог возвращаться из автосалона на Нагорном проезде. В этом случае его маршрут к фабрике был точен. Но, во-первых, какие автосалоны открыты в полночь? А во-вторых...

«Надо проверить, может, он подрабатывал там после окончания рабочего дня — уборщиком или мойщиком, — думал Колосов. — Автосалон открыт до восьми. Значит, зал продаж и автостоянку они приводят в порядок как раз вечером».

Но имелся и еще один вариант, и его Никита тоже учитывал: номер телефона, записанный на коробке сигарет, вообще мог не иметь никакого отношения к месту, откуда возвращался Денис Маслов той ночью. И тут Колосову снова вспомнилась общага в Лефортове. Нет, что-то эти студентики явно недоговаривали. О чем-то не желали рассказывать. И этот их заводила Лев (эх, Лёва из Могилёва), и угловатый, по-мальчишески нескладный Бобер, так предупредительно щелкавший своей старенькой китайской зажигалкой. Мальчишки. Дураки. Кто их там разберет...

Он не успел подумать: а вообще, стоит ли разбираться с Левой и Бобром и их маленькими тайнами, как вдруг...

— Никита Михайлович, разрешите? — На пороге кабинета возник оперуполномоченный Ландышев Иннокентий. Тот самый лейтенант Ландышев, только сегодня утром посланный в Салтыковку к свидетельнице Ереминой.

Лейтенант был трудолюбив как муравей и так же, как муравей, мал ростом. Однако никогда не комплексовал по этому поводу.

— Никита Михайлович, я только что оттуда, из парикмахерской. — Ландышев опустился на стул у сейфа. — Чуть в перерыв электричек не попал. Взял с Людмилы Ереминой подробное объяснение, как вы и сказали. Вот, — Ландышев извлек сложенный вчетверо протокол. (Сколько раз Колосов ругался на оперативке, что официальные документы не газета и не промокашка! Что их нельзя скручивать трубочкой и кое-как комкать — от этого у них потом в уголовном деле дико подозрительный вид!)

— Вы лучше сами прочтите. — Ландышев вручил Никите свою «челобитную».

Никита пробежал глазами строки, начертанные крупным округлым почерком лейтенанта: Людмила Еремина... Константин Бородаев... Костя... Друг детства... По детдому... Близкий друг, планировали пожениться... Последний раз разговаривали по телефону 11-го марта — приглашал ее с собой в Москву, в бар... Она работала: в субботу это было, а по выходным в парикмахерской самая запарка. Неделю ждала его звонка, он не объявлялся. Еще через три дня по дороге с работы зашла к нему домой — улица Победы, дом 8. Коммунальная квартира, у него там комната... Сосед-алкаш сказал, что не видел Костю давно, несколько дней. Сколько, точно не помнит, был в дупель... начала беспокоиться, подождала еще три дня, потом подруги посоветовали идти в милицию...

Далее шли приметы Бородаева — с ними Колосов уже подробно ознакомился в банке данных, но...

— Читайте дальше, Никита Михайлович! — тревожно встрял Ландышев. — Эх, маркера с собой не было, жирно красным в тексте выделить! Я ее о Бородаеве стал подробно допрашивать. Ну, они ж спали, ей такие приметы, возможно, известны на его теле, о которых никто не знает. А нам все информация, так ведь? Так вот, она сказала...

«Родинка в форме звездочки под левой лопаткой, — читал Колосов. — На внутренней поверхности правого бедра след от зажившего фурункула и...»

Его словно током ударило. Глянул на Ландышева Иннокентия — глаза того настороженно блестели. Сверкали!

"На левой руке, на тыльной стороне кисти, между большим и указательным пальцами, шрам в форме галочки или... латинской буквы "V" — Виктория...

— Еремина сказала: полтора года назад соседка попросила его починить электромясорубку, — услышал он Ландышева. — Бородаев взялся, да неудачно. Нож сорвался — и ему по руке. В травмпункт обращался при местной больнице. Там ему рану зашили и обработали. Заживала долго. Еремина сказала: сильно его ножом от мясорубки тогда садануло.

Никита положил объяснение на стол. Чтобы поверить в то, что он прочел, он снова и снова пробегал глазами строки протокола.

— Я так понимаю, Никита Михайлович, завтра мне в Салтыковку возвращаться нужно, — многозначительно изрек Ландышев. — Там в травмпункте записи, возможно, сохранились, карта его. С врачом переговорю, который Бородаеву руку зашивал.

— Возьми его координаты. Для Грачкина. Скажи, наш патологоанатом с ним по этому вопросу свяжется.

Колосов инструктировал лейтенанта, а сам думал о Мещерском. Странно, но именно в эту минуту ему почудилось, что на его друга надвигается какая-то грозная тень.

Отчего-то вспомнились берега водоканала. Туманная, дождливая даль реки. Раскисшая глина под ногами. Топкая, вязкая, оранжевая, жирная глина...

Глава 18

ГОЛЫЕ ФАКТЫ

Как чувствует себя человек, когда внезапно на него обрушивается СОБЫТИЕ? Когда от обилия информации плавятся мозги и сердце тревожно колотится в груди, предчувствуя надвигающиеся перемены? Катя чувствовала себя скверно. Новости она узнала одновременно и от Колосова, и от Мещерского. Причем новости Никиты были таковы, что у нее просто подкосились ноги. Больше всего ее поражало то, как такое жуткое дело до сих пор не попало в поле зрения сотрудников Пресс-центра?! Как она сама могла пропустить такие события? Где же, в конце концов, ее опыт, ее профессиональное чутье? Но ведь сводки сообщали о нахождении расчлененных частей тел в разных районах области. И сообщения были так кратки, так сухи... Да ей и в голову не могло прийти! Когда она вспоминала рассказ Колосова о происшествии с Настей Медведевой, то у нее мороз пробегал по коже...

Ее выводило из себя и то, что Никита так долго молчал! Вообще, как они там в розыске смели скрывать такое? Но хотя она и злилась и досадовала, в душе понимала: Никита и его коллеги абсолютно правы. Поступить иначе было нельзя. Ведь, кроме останков, У них фактически до сих пор ничего не было.

А сейчас?

Мысли метались сумбурные, путаные. Для того чтобы связать их хоть как-то воедино, требовались душевное равновесие и время. А было ли оно у них — время? Катя даже этого не знала.

Колосов ведь и сам еще не до конца верит, что происшествие с Мещерским как-то связано с тем ужасом на подмосковных дорогах. Но тем не менее опознание Мещерским этого Костантина Бородаева — пока Единственное связующее звено... И Катя решила не полагаться на эмоции, а принимать одни лишь голые факты. И оперировать только ими. А факты были следующими: после проведенной тщательной проверки, совместных исследований патологоанатома Евгения Грачкина и приглашенного на консультацию хирурга-травматолога Салтыковской больницы, после досконального изучения соответствующих медицинских документов был сделан осторожный предварительный вывод о том, что внешний вид шрама и конфигурация хирургических швов на тыльной стороне левой отчлененной кисти, обнаруженной 13 марта на 84-м километре Минского шоссе, могут быть результатом проведенной полтора года назад хирургический операции на руке уроженца Салтыковки Константина Бородаева, обратившегося с жалобой на бытовую травму в местную больницу.

Однако, по мнению Грачкина, эти выводы являлись лишь первоначальной посылкой. Для прояснения ситуации необходимы как дополнительные комплексные исследования с привлечением специалистов с кафедры хирургии кисти, так и биологические экспертизы крови и генетические исследования останков.

Судмедэкспертизы могли растянуться на год, а пока...

Катя вспомнила лицо Мещерского, когда они слушали Колосова, — он рассказывал теперь им все, без утайки. Делился информацией. Лицо Сережки, когда он слышал все это...

Но она ведь решила не полагаться на эмоции, а лишь на факты...

Итак, проведенная дактилоскопическая экспертиза установила, что на наручниках, снятых с потерпевшего Маслова, кроме его собственных отпечатков и отпечатков пальцев врачей и патрульных милиционеров, никаких иных следов не обнаружено.

Исследование тронутых коррозией наручников, найденных на останках со стройки у водоканала, вследствие давности и плохой сохранности «исследуемых образцов» тоже никаких положительных результатов по выявлению отпечатков пальцев рук не дало.

Дактилоскопическое исследование отпечатков, изъятых с «Жигулей» десятой модели, угнанных с Днепропетровской улицы, свидетельствовало, что в машине имелись отпечатки пальцев рук Дениса Маслова — на приборной панели, двери и дверной ручке. Профессора Любарского — на внешней стороне крышки багажника и внешней стороне левой задней двери. А также следы пальцев рук неустановленного лица — на внешней стороне двери со стороны водителя, приборной панели и на руле. И эти отпечатки с одинаковой долей вероятности могли принадлежать как человеку, напавшему в этой машине на Маслова, так и владелице «Жигулей», находящейся в отъезде.

Катя вспоминала, как теперь дотошно, внимательно и серьезно допрашивал Никита Мещерского о том юбилейном вечере в Институте Востока и видеокассете. А ведь их первый разговор был почти формальным. Но ведь все так изменилось!

Катя чувствовала: Никита растерян. Точнее... У него такое же чувство, что было и у нее, и у Мещерского. Никита никак не может поверить, что все происходящее — реальность.

И еще она подумала: они оба так взбудоражены, сейчас из них плохие советчики. Просто никудышные. А вот Кравченко... Странно, а ведь она воспринимала настойчивое Вадькино предложение сопроводить Мещерского в штаб-квартиру военно-исторического общества и самой там кинуть взгляд на новых Сережкиных клиентов как шутку, как прикол, как...

Боже, о чем думал Вадька тогда? Чего ждал от нее, от ее посещения этих «югоармейцев»? Наблюдений, выводов? Но каких? Кто мог предполагать, что дело обернется подобным образом?

Когда она думала о телефонных разговорах Мещерского с незнакомцем, у нее по спине бежали мурашки. Как получилось, что в поле его зрения попал именно Сережка? Как такое вообще могло произойти? Почему именно Мещерский? Зачем он ему?

Колосов заставил Сережку пересказать второй их телефонный диалог почти дословно. И записывал как стенографист. Кате вспомнилось его хмурое замечание насчет «неузнаваемости» голоса: «Сейчас много разной спецтехники, — сказал он, — модуляторы, микрофоны, синтезаторы. Можно использовать разные приспособления для того, чтобы скрыть свой голос, его тембр. Неузнаваемость голоса еще не означает, что его обладатель тебе, Сережа, абсолютно незнаком. Так что на тембр, на окраску, на обертоны мы не будем обращать внимания. А вот на саму манеру речи, характер построения фраз, подбор слов...»

Нет, больше о том, что Мещерский мог стать жертвой чьего-то жестокого розыгрыша, он не говорил. Теперь он говорил, что с согласия Сергея в офисе «Столичного географического клуба» и на квартире Мещерского должна быть установлена аппаратура прослушивания. Бедный Сережка! А ведь он так любит трепаться с Кравченко — их хлебом не корми. Да и сама она ему частенько звонит. Но «прослушка» будет, и для Никиты это вопрос уже решенный. Им же — ей и Кравченко — придется смириться с этим. И не поверять более своих общих секретов телефону.

Катя в эту минуту отчего-то ненавидела именно телефон. Ей казалось: все беды от этого проклятого куска пластмассы с кнопками.

Но ведь этот тип, этот ночной «позвоночник», в последнем разговоре с Мещерским фактически предложил Сережке выдать его... Остановить?

Интересно, действительно ли он ждал десять минут в машине, когда за ним по доносу Сережки приедет патруль? Да что он, ненормальный? Зачем так глупо, так бесцельно рисковать тому, кто даже на наручниках своих жертв не оставляет следов?

Но... Тут Кате снова вспомнился рассказ Колосова о происшествии с девочкой Настей на Южной улице. Там тоже была демонстрация — дикая, шокирующая, рискованная, кровавая, нарочитая. Ведь он же видел, что перед ним — ребенок, подросток. И тем не менее решился на...

Господи, что за игру затеял этот гад?

Этот ГАД...

Внезапно Кате захотелось самой услышать его голос по телефону. Пусть неузнаваемый, призрачный, жуткий. И это не было любопытством, нет. Она слишком была напугана, чтобы любопытничать. Но вместе с тем знала: в такой ситуации лучше взглянуть своему страху в глаза. А потом собраться с духом, взять этот поганый страх за горло и...

— Сереженька, ответь мне, только честно, отчего ты не позвонил в милицию той ночью? — Ей вспомнился их разговор с Мещерским в кабинете Колосова, Никита подобных провокационных вопросов другу не задавал.

Мещерский молчал. Мучительно, потерянно. Никита открыл сейф и выложил перед ним на стол пачку фотографий с осмотров мест происшествий на финском шоссе, в Ларине, на Южной улице, на водоканале. А сверху положил снимок Насти Медведевой. Этo была не очень качественная съемка: ночь, гаражи, «Скорая», перепуганные прохожие, грязная дождевая лужа и девочка Настя, только-только очнувшаяся от обморока, в белых брючках, испачканных глиной и кровью. Ноги не слушались ее, девочку поддерживал один из милиционеров.

Мещерский смотрел на снимок того, что изъяли из лужи, — того, что бросили в Настю из проезжающей машины неустановленной марки.

Тогда у них впервые возникло ощущение, что они просто не знают, что сказать друг другу. Каждый дол|жен был подумать и решить сам за себя. Окончательно и бесповоротно.

И Кате казалось — она решила.

Да, в этом деле она ни в коем случае не станет полагаться на эмоции, на уже возникшие симпатии и антипатии.

Только на факты. На голые факты.

Глава 19

«БОРОВ» И К°

«Опираясь только на факты», надо было с чего-то начинать. И Катя решила идти по линии наименьшего сопротивления. Видеокассета с записанным убийством Бородаева впервые появилась в музее Института Востока. Значит, по рассуждениям Кати, начинать нужно было оттуда. В душе она надеялась, что ее второе посещение музея не сведется лишь к бесплодному осмотру археологической экспозиции и беседам с художницей Яниной Мелеску.

Днем с работы она ей позвонила. Голос Янины был приветлив и одновременно апатичен: «Да, сегодня я как раз работаю в музее... После трех... Хотите заехать, посмотреть мои работы? Что ж, буду очень рада. После пяти? Договорились. Жду вас. Я скажу Белкину — он закажет вам пропуск. Только, пожалуйста, не забудьте паспорт, Катя... Там ведь этот глупый режим...»

О том, куда она собирается, объявлять Катя ни Кравченко, ни Мещерскому не стала. А вот Колосову сказала. В половине пятого целенаправленно спустилась в розыск. Никита сидел у себя за столом, заваленным справками и документами.

— Я в музей, — с порога возвестила Катя, точно не нужно было уточнять, что это за музей и где он находится. — У тебя есть какие-нибудь новости?

Колосов смотрел на нее с интересом. Затем отрицательно покачал головой.

Всю дорогу до Большой Пироговки Катя чувствовала себя чрезвычайно решительной, умной и энергичной особой. Но уже у мраморного подъезда института решимость ее как-то постепенно начала линять, линять... И к охранникам в вестибюле Катя подошла тише воды ниже травы.

— Мне заказан пропуск. Вот мои документы. Меня ждут.

Охранник глянул в список, лежавший перед ним, в Катин паспорт, затем набрал внутренний номер, что-то у кого-то спросил.

— Да, пожалуйста, проходите. Музей на первом этаже, вот сюда, налево. Правда, Валентин Александрович сейчас занят. Но там сотрудники работают.

«Это, наверное, Белкин, — решила Катя. — Занят он! Но с ним-то мы встречаться не договаривались. Эх, надо что-то соврать ему неправдоподобнее. А то начнет интересоваться — зачем явилась».

В музее она надеялась застать только Яну и на худой конец Белкина. Однако события приняли совершенно неожиданный оборот. И к общению с таким количеством уже известных ей лиц, некоторые из которых в этот вечер вели себя по крайней мере странно, Катя внутреннее просто не была готова.

Но она же решила опираться только на факты! А факты были следующими...

Первым, кого она увидела, войдя в музей, миновав первый зал, робко проскользнув под брюхом пятиногого каменного человека-быка ШЕДУ был... Алагиров. Он сидел в углу на низкой музейной банкетке перед подставкой на колесиках, занятой видеодвойкой «Самсунг». Телевизор работал. И Алагиров бездумно смотрел на экран.

Яна Мелеску находилась здесь же. Трудолюбиво сидела за своим столом, заваленным рисунками, копируя черной тушью какой-то замысловатый орнамент. Перед ней лежал раскрытый цветной альбом Британского музея, иллюстрирующий собрание халафской керамики, найденной при раскопках древнего шумерского города Урука.

Но все это она объяснила Кате гораздо позже. А первые взаимные приветствия были хоть и радушными, однако настороженно-суховатыми. Катя прямо с порога выразила живейший интерес к халафской керамике. Восхищалась изяществом и совершенством форм, цветом глины, древностью изделий — пять тысяч лет, боже ты мой, пыль веков... Краем глаза она наблюдала за Алагировым. Видео он выключил сразу же, вежливо поднялся, здороваясь с Кагей. И особого удивления при ее виде не выказал. Он же считал ее и подружкой Мещерского. В беседу о достоинствах орнамента халафской керамики он не вмешивался.

Катя смотрела на него: сумрачный смуглый юный Абдулла... Он сидел в своем углу тихий, молчаливый. Однако взгляды, которые он украдкой бросал на Яну, казалось, всецело поглощенную работой и светской болтовней с фальшиво-громко всё и всем восхищав шейся Катей, были... О, когда дело касалось мужских глаз, Катя не нуждалась в словах! Глаза же этого кавказского мальчика были прикованы к черноволосой, яркой, как бабочка, женщине. На Янине был легкий шелковый сарафан, открывавший ее смуглые руки и плечи. С Алагировым она почти не разговаривала. Но он все равно чего-то терпеливо ожидал в своем углу. Ожидал не ропща, не надоедая.

И Катя наконец решилась спросить у него прямо:

— А вы здесь по делам вашего общества, Абдулла?

Он передернул плечами.

— Нет, так просто, по пути заехал. К Белкину...

— А мы вот с Яной на том вашем вечере договорились, что она как-нибудь покажет мне свои работы.

— Я так и понял. Вам нравятся рисунки?

— Очень нравятся. Здорово будет, если режиссер и художник-постановщик включат их в клип. Здесь ведь какой-то рекламный клип снимают.

— Я знаю, — Алагиров прислонился спиной и затылком к стене, он смотрел на Яну, склоненную над столом.

— Катя, можете взглянуть на рисунки еще из этой папки, — сказала она. — Извините, я на минутку.

Легко поднялась. Вышла. Каблучки модных итальянских босоножек простучали по паркету.

Кате в ее отсутствие очень хотелось спросить: что именно за кассеты смотрел Алагиров? Чьи они? Вообще, откуда здесь снова эта подставка и телевизор? Ведь в прошлый раз ее не было ни в одном из трех залов. И она непременно бы начала его расспрашивать об этом. Как вдруг он опередил, ее. И спросил сам, но совсем о другом:

— Как вы с Сергеем добрались тогда, нормально?

— Нормально, — ответила Катя.

— Вроде он не очень много выпил. Хороший был вечер? Удачный?

— Приятный, — дипломатично поддакнула Катя.

— А вы моей сестре Вере понравились. И вы, и Сережа. Она сказала: вы — хорошая пара.

Катя усмехнулась — милый вежливый мальчик. Горец!

— А вам моя сестра понравилась? — спросил Алагиров.

Катя отметила, что ключевое слово этой их вялой беседы «нравиться».

— Да, Абдулла, очень.

— Она танцует.

— Я знаю.

— Она танцует, — он словно не слышал ее. — Ну, пока еще не главные партии и не в Москве... Но все равно, выходит в зал — голубой с золотом, полный зрителей... Я вот иногда думаю: когда меня не станет, она вот так же будет выходить на сцену, смотреть в зал, голубой с позолотой...

— Абдулла, что с вами? — Катя подошла к нему. — Откуда такие мысли? «Когда меня не станет...» О чем это вы?

Он смотрел на нее. Кате казалось — сквозь нее. — Ничего, так, ерунда, — он вяло улыбнулся. А ей в эту минуту отчего-то подумалось: нет, в траурный бешмет и черкеску там на вечере должен был вдеться не тот грузный апатичный Астраханов, а этот вот мальчик с глазами, похожими на черные агаты. Это было бы гораздо колоритнее, романтичнее: Хаджи-Мурат...

— Ничего, — Алагиров снова улыбнулся. — Как Пушкин сказал? «Как мысли черные к тебе придут, Откупори шампанского бутылку...» А вы на Кавказе бывали. Катя?

— В Сочи, в Кисловодске, на Домбае.

— Значит, наши горы видели. Домбай. Гора там есть Домбай Ульген — «Зубр убит». Там зубры водившись, бизоны, такие здоровые рогатые быки. Потом их истребили. А сейчас снова разводят в Тебердинском Заповеднике.

— Плохо животным, когда идет война, — тихо скаЗала Катя.

— Людям еще хуже. — Алагиров помрачнел. — На Домбае тихо. У нас пока тоже, но... На следующий год летом, ну как мы с нашим вояжем покончим, приезжайте с Сергеем ко мне в гости в Нальчик. Вы когда собираетесь пожениться?

Катя не хотела ему врать — милый кавказский мальчик. Она пожала плечами.

— Это у мужчины надо спрашивать, Абдулла.

Он кивнул.

— Да, когда я дома жил, тоже так думал. А как сюда, в Москву, приехал, то... У вас женщину надо спрашивать. А она отвечать не хочет.

Вошли Яна, Белкин и... Анатолий Риверс.

Валентина Белкина Катя видела на вечере «югоармейцев» мельком. Они не разговаривали. Хранитель музейной экспозиции был занят беседами с военными историками. Но сейчас он приветствовал Катю радушно, как старую знакомую. И тоже не очень удивился, что она снова посетила музей. Катя сочла нужным пояснить ему, что «очень интересуется рисунками Яны». «Ну так талантливого мастера за версту видно!» — усмехнулся Белкин. А Катю снова насторожила его военная выправка.

Но кто сразил ее наповал — так это Риверс! Клипмейкер кардинально сменил свой имидж, ну просто как змея по весне кожу. Никаких легкомысленных клешей и водолазок — кремовые мешковатые брюки; синяя хлопковая летняя рубашка а-ля Брюс Уиллис, расстегнутая до середины груди, золотой браслет, золотая цепочка на шее. «Наверное, воображает, что это гиперсексуально», — ехидно подумала Катя. Резкие энергичные движения, исполненные глубочайшей задумчивости «дымчатые взгляды» — и жесткое выражение лица.

Это не был прежний ломавшийся, кокетничавший неизвестно перед кем вертлявый киношный субчик, нет, это был некто, отлично знающий себе цену, уверенный, недосягаемый в своем новообретенном модном великолепии. Катя прикинула: сколько лет может быть Риверсу? Моложавость его была обманчива, а волосы он мелировал. Эти морщинки у глаз, резкие складки у губ — лет тридцать девять, а то и больше...

Изменилась вместе с имиджем и манера его беседы. Не осталось и следа той лихорадочной расторможенности, которая так неприятно поразила Катю в их первую встречу. Сейчас Риверс был хмур и неприветлив. Нехотя поздоровавшись, он сразу же затеял с Яной чисто профессиональный разговор.

У Кати возникло ощущение, что у клипмейкера что-то не клеится, чем-то он сильно недоволен и раздосадован. Краем уха она слышала, о чем они говорили: «Пробы... забраковали... монтаж.... Какого рожна этим лягушатникам... пробы... да пошли они со своими придирками... У нас в контракте не значится...»

Она подумала: пока они заняты, самое время словно бы невзначай поинтересоваться у Белкина или Алагирова (тот по-прежнему сидел в углу, не спуская глаз с Яны и Риверса), чьи же все-таки эти кассеты и что на них записано? Но она опять не успела — в зал вошел... Алексей Скуратов. И при виде его Катя просто растерялась. Он тоже явно не ожидал встретить ее здесь. Кате даже показалось, что он не знает, что и сказать... ей. Однако первое неловкое замешательство быстро сгладилось. Опять же благодаря Белкину, шумно приветствовавшему шефа «югоармейцев».

— Мы с тобой на пять договаривались, прости, что опоздал, — сказал Скуратов Белкину.

— А я тут все равно до вечера. Документы готовы, — просто ответил тот.

И Катя поняла: знают они друг друга давно, крепко на «ты». И это только в их первой беседе с Мещерским Белкин официально именовал своего старого приятеля Скуратова по имени-отчеству.

С Алагировым Скуратов поздоровался так, словно они уже сегодня где-то виделись. Риверсу коротко вежливо кивнул — тоже был, видимо, знаком с клипмейкером.

— Здравствуй, — это адресовалось Яне Мелеску.

— Здравствуй, — она медленно поднялась. Рулон ватмана покатился по столу, упал на пол.

— Здравствуйте, Катя, вот уж неожиданная встреча, приятный сюрприз!

Скуратов смотрел на Катю, хитро прищурившись. От Мелеску он просто отвернулся. Не поднял рулон ватмана с пола.

— Здравствуйте, Алексей. — И какими же судьбами?

Катя опять что-то пробормотала насчет «рисунков».

— Ну, я же говорил вам — мы с вами обязательно еще встретимся.

Она не помнила, чтобы он говорил ей это. Точно не говорил.

— Ну, пойдем, проинспектируешь. Отчет о проделанной работе, — усмехнулся Белкин. И увел Скуратова в кабинет хранителя экспозиции.

Катя, для того чтобы хоть как-то заполнить неловкую паузу, возникшую при появлении шефа «югоармейцев», снова с фальшивым жаром принялась восхищаться халафской керамикой. Она чувствовала: с появлением Скуратова что-то изменилось. Изменился Алагиров. Изменилась Яна. Алагиров напрягся, хотя по-прежнему хранил глухое молчание в своем углу. Яна, напротив, оживленно отвечала на льстивые замечания и комплименты Кати, охотно показывала свои рисунки — еще, еще, доставая их из все новых папок, из стола, но...

Опрокинутое лицо, потерянное, тоскливое выражение глаз... На лице Яны вдруг разом проступила вся косметика. Словно ей в лицо направили яркий электрический свет. И теперь они существовали по отдельности — лицо женщины и эта яркая помада на губах, тени, жирная черная тушь на цыганских ресницах.

Анатолий Риверс подошел, присел на край стола, тоже внимательно начал рассматривать рисунки.

— Пашем-пашем с тобой, а эти забугорные снобы все губы кривят, — буркнул он сквозь зубы. — То им не так, это... А чего сами хотят, объяснить толком не могут. Колорит Востока, ассиро-шумерские мотивы, мать ях за ногу... Чтоб их черти разорвали, лягушатников! Ну, что такая кислая? — неожиданно в упор спросил он Яну.

— Ничего. Голова болит. Здесь очень душно.

— Да уж точно, хоть топор вешай, — нагло хмыкнул Риверс. — Хоть бы кондиционер Валька врубил, а то от этой пыли веков рак легких схлопочешь. А вы, я гляжу, подружились? — Он бесцеремонно зыркнул на Катю.

— Да, мы познакомились, — кротко ответила она. А сама подумала: нет, манеры клипмейкера ничуть не изменились. Усугубились.

— Хорошенькое дельце. Янчик — человечек золотой. — Риверс покосился на Алагирова, который, нахохлившись, следил за их беседой. — Только кое-кто это не очень-то ценит. А, Янчик?

— Отстань ты от меня ради бога, — это прозвучало как молъба.

Риверс как-то вдруг смешался, прикусил губу.

— А что же вы одна сегодня, золотце мое? — тихо и нагло осведомился он после паузы у Кати.

— А кого же вам не хватает? — так же тихо и нагло осведомилась она.

— Ну как же, паренек при вас в прошлый раз имелся. Болтался за вами, как нитка за иголкой. Мы еще с ним тут познакомились — Сережей его зовут. Серж, как говорят мои французские боссы-лягушатники.

— Он занят. У него дела.

— Как сажа бела, — хмыкнул Риверс. — А я тут, в музее, частенько обретаюсь. Думал, мы с ним как-нибудь еще увидимся (тут Катя быстро подумала — где же? не на Славянской ли площади?), раз у него тоже дела-делишки.

— Извините, Анатолий, это ваши видеокассеты? — громко спросила Катя, указав на стопку возле Алагирова.

— Наши-наши. Отснятый материал. Натурные съемки. Что, хотите взглянуть?

— Да нет, спасибо, в другой раз. А духи, ну те самые... «Евфрат» — тюбик с кровью пустыни, и сегодня при вас, Анатолий?

По его глазам, мерцавшим, как колкие голубые льдинки, Катя прочла только одно: ах ты, зараза, стервочка...

— А что? Хотите Сереженьке подарок преподнести? — спросил он, усмехнувшись.

— Ничего я не хочу, — ответила Катя, отметив, что лейтмотивом беседы с Риверсом является коротенькое словечко «хочу».

— Только мигните. Организую рекламную скидку, доставку прямо на дом со склада фирмы-дистрибьютора...

Риверс не «дошутил» — из кабинета вернулись Белкин и Скуратов. Последний нес под мышкой толстую сафьяновую папку. «С такими папками, — подумала Катя, — не стыдно и в МИД сунуться, и в зарубежное посольство».

— О чем жаркий спор? — весело осведомился Белкин.

— Так, — Катя пожала плечами.

Повисла неловкая пауза. Они все словно искали тему — любую приемлемую тему для общей беседы, — чтобы молчание не переросло допустимые хорошим воспитанием границы.

— Чудное местечко. — Скуратов обвел насмешливым взглядом стены музея. — Странное чувство испытываю, когда попадаю сюда. Валентин вам показал все здешние сокровища?

Вопрос вроде был задан безадресно. Но Катя почувствовала: отвечать придется ей. Он спрашивает ее. Она начала спокойно и обстоятельно рассказывать об их с Мещерским посещении «этих стен». Поделилась впечатлением, которое произвел на нее крылатый бык Шеду, вспомнила браслет-оберег, глиняные клинописные таблички.

— И как это они только писали на этой дряни? — Скуратов подошел к стенду, на котором лежало множество глиняных таблиц, испещренных плохоразличимыми значками. — Валя, и что, все тексты дешифрованы?

Белкин равнодушно кивнул.

— И перевести можешь? — Скуратов нагнулся к самой витрине. — Вот здесь что написано?

Белкин глянул на номер соответствующей таблички.

— Приходно-расходный лист из храма бога Луны Сина, — ответил он. — Годовой учет поступающих в кладовые храма зерновых запасов. Это с раскопок в районе реки Диалы.

При упоминании слова «Диала» Алагиров внезапно встал, тоже подошел к стенду и с любопытством склонился к экспонатам.

— А вот на этих черепках что? — Скуратов ткнул в артефакты, помеченные цифрами.

— Это литературные тексты на аккадском языке. Сборник пословиц. Вот здесь написано: «Ради похоти женился, проснувшись — развелся». А это, — Белкин указал на шесть табличек, помеченных номером 14, — юридический справочник. Среднеассирийские законы, где очень подробно разбираются уголовные нормы и различные виды наказаний...

— За какие же преступления? — заинтересовалась Катя.

— За убийство, за кражу скота. А здесь, — Белкин кивнул на терракотовый квадратик древней глины, испещренный клинописью, — перечень уголовных наказаний за мужеложство.

— Восток, — Скуратов хмыкнул. — Как там в Библии насчет Содома? Искали его, насколько мне известно, не только в Палестине, но и в Ассирии, и в окрестностях Ашурра, и в Вавилоне — блудница вавилонская... Мда, Восток... А хотите, расскажу случай, что произошел со мной в Стамбуле несколько лет назад? Я в Турции работал в одной нашей совместной фирме. Персонал был смешанный — наши и турки. Приняли мы в штат выпускника тамошнего столичного коммерческого колледжа — менеджер по связям. Парень двадцати двух лет. Но они там на юге, как виноград, рано созревают... И как-то он ко мне сразу расположился вроде бы от души. Знаете, Катя, — Скуратов вдруг резко обернулся к молчавшей Кате. — Я вообще-то не очень легко схожусь с людьми. А тут — то ли молод я был, то ли... В общем, подружились мы с ним. Работы полно было, но и выходные, конечно, случались. Он мне Анкару как гид показывал, Стамбул — к друзьям возил, с семьей познакомил своей. Потом как-то в Стамбуле в выходной однажды в баре засиделись. Ну, молодые мужики, женщина нужна... Не то чтобы бардак какой, а так, для разрядки простой. — Он кашлянул. — Я тогда не такой еще боров был. — Он снова глянул на Катю, потом на Янину Мелеску. — Ну и вкусил, в общем, под завязку константинопольского рахат-лукума. А утром в офис приехал. Смотрю, Амир — парня Амиром звали — уже там, у кофеварки нашей. Кофе, говорит, сварил горячий. Не хочешь? Я отвечаю: спасибо, отлично. Еще потрепаться хотел с ним, рассказать о приключении. А тут телефонный звонок мне. Случайно, выходя, в дверях оглянулся — вижу, а он мне из коробочки махонькой что-то в кофе сыпанул...

Катя напряженно смотрела на Скуратова. — И что же это было? — спросил Белкин. Он тоже внимательно слушал эту неожиданную исповедь.

— Мышьяк.

— Ты хочешь сказать — турок хотел тебя отравить?!

— За что? — воскликнула Катя.

— Приревновал. — Скуратов как-то нехорошо, двусмысленно хмыкнул. — Жестоко, брутально. Я-то, наивняк, славянская душа, думал, мы с ним простые корешки... Отец его в социал-демократах числился, семья просоветски-пророссийски настроена... А Амиру не русско-турецкая дружба от меня потребна была. Восток! Блистательная Порта. Наши-то вон сейчас в Анталию косяками, как сельди, прут, и мужики, и бабы к Мраморному морю на золотой песочек. А плохо себе представляют, куда, в общем-то, они едут, на какой такой рахат-лукум.

— И где же этот ревнивец мышьяк-то достал? — спросил Белкин.

— В Стамбуле на восточном базаре. Бханг [2]. — Скуратов усмехнулся. — Дело мы, конечно, замяли. Никакой полиции, только наших в консульстве предупредили. Амира со службы вышибли. Несколько дней он возле офиса нашего околачивался на своем мотоцикле. Он же рокер был в свободное от работы время. Рокер на красной «Ямахе». И в глаза мне все заглядывал, как пес...

Яна зашелестела рулонами ватмана. На Скуратова она не смотрела.

— Уже уходите? — спросила она Катю. Та взяла со стола свою сумку.

— Да, пора. Спасибо вам большое. Очень было интересно.

— Подождите, я с вами. Я уже закончила. Вы к метро? Катя объяснила, что ей тут близко — пешком до Фрунзенской набережной.

Алагиров подошел к ним. У него был вид человека, наконец-то дождавшегося. Чего? Скуратов, с которым они попрощались, остался с Белкиным. Под каким-то предлогом задержался и Риверс. Когда Катя выходила из зала, он стоял у стенда с юридическими табличками.

— Всего хорошего, Абдулла, — простилась Катя с Алагировым.

— А хотите, я вас с Яной довезу до метро?

Катя не успела ответить. Янина Мелеску покачала головой: нет, спасибо. Алагиров понуро направился на стоянку к машине. Это была какая-то синяя иномарка. Катя в машинах разбиралась скверно. До «Парка культуры» дошли быстро. Дорогой поддерживали вежливо-оживленный женский разговор — где какие магазины, где скидки, что из вещей и косметики можно удачно купить на летних распродажах.

— Ну, мне через дорогу, а вам в метро, — на Садовом кольце Катя начала прощаться со своей спутницей. Помахав ей на прощание, пошла к Комсомольскому проспекту. У светофора оглянулась: Яна все еще стояла у газетного развала, где они расстались. А на Садовом Катя увидела синюю иномарку. Алагиров стоял возле машины на тротуаре. Он оказался у метро «Парк культуры» намного раньше их. К Яне он не подходил. Они смотрели друг на друга, разделенные людским потоком. Прошла минута, другая, потом Яна медленно зашагала к Алагирову. Последнее, что Катя видела, прежде чем светофор зажег перед ней зеленый свет, — Абдулла предупредительно открыл переднюю дверь, Яна села в машину. Машина медленно тронулась.

Глава 20

ОТЧЕТ О ПРОДЕЛАННОЙ РАБОТЕ

Следующий день застал Катю за весьма странным занятием. Ее ждала стопка белой чистой бумаги. Утром бумагу принес Никита Колосов. Он не спросил, что произошло при посещении музея и есть ли новости. Просто сказал:

— С вашим начальством я уже договорился. Вот, — он указал на стопку бумаги. — Пожалуйста, изложи подробно все, что считаешь достойным внимания. Твои наблюдения, соображения о людях, окружающих Мещерского. О ком конкретно напишешь — тебе виднее. О тех, кого в последний месяц ты видела возле Сергея.

— Писать в форме рапорта на чье-то имя?

— В форме вольного сочинения лично для меня. Здесь тебе ваши будут мешать, отвлекать. Идем к нам, выделим вам, Катерина Сергевна, персональный кабинет.

Кабинет действительно выделили — крохотную каморку с зарешеченным окном. Рядом с кабинетом Никиты Колосова. Катя в казенных стенах почувствовала себя неуютно. Подумала: нет, вдохновение не посетит ее в этом богом забытом месте.

Она вспомнила, как вчера вечером, вернувшись из музея, застала Кравченко уже дома. В последние недели он вообще не слишком-то и задерживался на работе. Вечерами сидел на кухне, на угловом диванчике, пил чай с медом, курил, о чем-то думал.

Катя выложила ему все, до мельчайших подробностей. Она видела: Кравченко начал очень внимательно прислушиваться к ее словам, после того как от нее же узнал, к каким именно происшествиям имеет, возможно, отношение человек, звонящий по ночам Мещерскому.

— Может быть, тебе, Вадя, некоторое время пожить у Сережки? — спросила Катя. — Мало ли что?

— Пока еще рано.

Катя не поняла его ответа. Но переспрашивать не решилась. Просто поставила «драгоценного В. А.» в известность, что «в этом деле она исключает для себя эмоции и будет опираться только на факты». Кравченко лишь печально усмехнулся.

С этой, уже ставшей личным девизом фразы Катя начала и свой письменный отчет для Колосова. Получалась какая-то фантасмагория — рапорт-миф, каждая глава которого носила название по фамилии главного персонажа: Белкин, Риверс, Алагиров, Янина Мелеску, Астраханов.

Она написала о своих личных наблюдениях, излагала суть проведенных с ними бесед, пыталась сформулировать свои смутные догадки об их отношении друг с другом. Но о ком-то, например, об Астраханове, она вообще ничего не могла написать толком, кроме его внешности да своих наблюдений за ним на вечере «югоармейцев» и о его необычном костюме — маскарадной черкеске с газырями.

О Скуратове она написала больше всего. И больше всех думала о нем. Отметила, что лейтмотивом его неожиданной и неприятной исповеди о «приключении» в Стамбуле было словечко «боров», которое Скуратов упомянул в отношении себя с каким-то горьким, злорадным сарказмом.

«Ведь он симпатичный парень, — думала Катя. — Зачем же в присутствии посторонних унижать себя? И вообще для чего рассказывать чужим всю эту грязь?» Слово «боров» было ей крайне неприятно. Она вспомнила о том, что за глаза в кругу знакомых Скуратова звали «Бизон». Тоже, знаете ли...

Единственный, о ком она даже не вспомнила, был Михаил Ворон. С этим человеком, не считая их совместной поездки в машине Мещерского до Сыромятниковской набережной, она не сказала и двух слов. В пять вечера отчет был закончен. В половине шестого откуда-то вернулся Колосов. Катя услышала, что он открывает ключом дверь своего кабинета.

Она принесла ему стопку исписанных листов.

— Хорошо. Спасибо. Ты сама выбрала тех, кем можно заинтересоваться. Я пока никого из них не знаю, но... — он хмыкнул. — Одного человека ты в этот список сознательно не включила.

— Кого же?

— Своего мужа. Он ведь, насколько я в курсе, самый близкий Сережкин друг.

О Кравченко Колосов знал многое. Кравченко о Колосове тоже. Но они до сих пор не встречались лицом к лицу. И Катя в глубине души считала это восьмым чудом света.

Она молча забрала бумаги со стола и... — Никита наблюдал за ней — хотела разорвать. В клочки! К черту! Но сил рвануть толстую пачку бумаги не было. Слабые женские пальчики, розовый маникюр...

— Не нужно портить казенное имущество, Катерина Сергевна.

— С этими людьми я встречалась лично, — сухо сказала Катя. Надо ведь было что-то ему сказать. — Но на юбилейном вечере в институте, когда впервые всплыла кассета, и затем на празднике «югоармейцев» Сережу окружали десятки других, мне не знакомых людей. И его бывшие однокурсники, и сотрудники музея и института, и военные историки. Так что вряд ли тебе стоит замыкаться лишь на....

— Спасибо, я и это учту. И если что-то с Сережкой затеете, а у вас, я знаю, за этим не заржавеет, пожалуйста, держите меня в курсе.

— Яволь, герр комендант. Впрочем, вы ведь прослушиваете его телефон — узнаешь и так.

Так скверно они с Никитой еще никогда не разговаривали. Катя почувствовала: ЭТО ДЕЛО такого сорта, что способно негативно влиять на все. Даже на ее отношения с начальником отдела убийств.

А Колосов в этот день мало размышлял о каких-то там отношениях с кем-то. Он с головой ушел в неотложные дела. Выбил «прослушку» для офиса и квартиры Мещерского. В квартире «жучок» в телефон ставили в присутствии хозяина. И вид Сережкин, как отметил Никита, был самый разнесчастный. В офисе турфирмы сотрудники оперативно-технического отдела светиться не стали. В кабинете Мещерского просто появился новенький кнопочный аппарат корейского производства. Мещерский сам привез его на работу и включил в розетку.

— Итак, Серега, все твои переговоры отныне фиксируются. Пленки с записями будут у меня в сейфе. Когда все закончится, я тебе их верну, — хмуро подытожил Колосов.

Мещерский лишь пожал плечами: делай что хочешь. Ты же мой друг.

Вторым неотложным делом была попытка наведения справок об Институте истории и экономики стран Востока. Но в розыске быстро убедились, что это учреждение для обычной оперативной проверки недосягаемо. Колосова вызвали к руководству и долго и нудно объясняли, какие визы и от кого персонально надо получить для санкционированной работы по институту. И виза министра МВД была в этом списке только на седьмом месте.

Итак, официально к зданию на Большой Пироговке нельзя было подойти и на пушечный выстрел. Но Никита уже привык к тому, что официальные пути наиболее долгие и труднопреодолимые. Весь фокус состоял в том, чтобы попытаться отыскать некие «иные каналы». Однако на это нужно было время. Много времени, много сил, много мозгов. А пока...

С великодушного согласия московских коллег за общежитием, в котором проживал потерпевший Маслов, было установлено негласное наблюдение. В качестве объектов выбрали пока, по предложению Колосова, соседей Маслова по комнате — Льва Погорелова (у лидера-"кенгурушки" оказалась весьма печальная фамилия) и Максима Боброва. От «наружки» за бедными студентами, чьи извилины были закомпостированы сессией, а души ранены смертью товарища, Никита особой пользы и прибыли не ждал. Но он привык использовать все имеющиеся в деле шансы узнать хоть какую-то дополнительную информацию: всё обо всех.

Этими же соображениями он руководствовался, приступая уже поздно вечером к изучению Катиного отчета. Его особенно позабавила фраза о том, что автор этого любопытного и очень смутного документа собирается «в своих наблюдениях и выводах полагаться лишь на голые факты». Факты без домыслов и фантазий. Боже, да для Катерины Сергеевны это было... Как говорили в старину — да скорее небо упадет в Дунай!

Читая предложение за предложением, написанные ее быстрым округлым почерком (отчего-то на этот раз она даже не потрудилась перепечатать отчет на машинке или компьютере), Никита думал о ней.

В принципе не нужно было думать о ней. Причем вот так. Надо было просто читать, вникать. Но...

Потом он разложил листы перед собой на столе. Фамилии-заглавия пока еще ничего ему не говорили. Он не видел этих людей. Не представлял их рядом с Мещерским. Их всех предстояло, конечно, подвергнуть тщательной проверке на причастность...

Однако Никита не раз уже был научен горьким опытом. И опять же не ждал от проверки ничего экстраординарного. Он знал: такие дела не раскрываются оттого, что где-то удачно сработала «наружка», «прослушка», «камера».

Иногда такие дела не раскрываются вообще.

Он снова посмотрел на исписанные листы и два из них, озаглавленные Катей «Риверс» и «Скуратов», сложил пополам и засунул в свой личный особый блокнот.

Глава 21

ОЙ-ЙО

А дальше события начали развиваться стремительно. И в последующем Никита Колосов не раз сожалел, что не присутствовал в ту ночь в том месте лично. Приходилось узнавать опосредованно — глазами, нервами, чувствами оперуполномоченного Ландышева, оказавшегося очевидцем. Вчитываясь в перлы его подробного рапорта на десяти страницах. А это было делом непростым, потому что в отличие от Кати Ландышев в своем сочинении напирал в основном на личные впечатления и эстетические эмоции.

Да, Никите потребовалось время, чтобы четко представить, что же все-таки произошло в ту ночь в «Доме Скорпиона», перед тем как в его квартире на другом конце Москвы раздался заполошный звонок лейтенанта Ландышева.

Однако все по порядку.

Свой отчет о проделанной работе лейтенант начал с того, что в ту ночь наиболее популярными в «Доме Скорпиона» песнями были опусы группы «ЧайФ». И это создавало вокруг происходящего там какую-то, как выразился лейтенант, «неповторимую атмосферу». В том, что Ландышев сам в ту ночь оказался возле «Дома», ничего случайного не было. Просто третий день подряд сотрудники отдела по раскрытию убийств несли круглосуточное дежурство в составе группы наружного наблюдения за сокурсниками Маслова — Львом Погореловым и Максимом Бобровым. Работенка, в общем, не пыльная. Первые два дня работала всего одна машина сопровождения. Маршрут же очевиден: общежитие в Лефортове — институт радиотехники — и снова общежитие. Два дня подряд рапорты наружного наблюдения, ложившиеся на стол Колосова, пестрели только скучными глаголами: «убыли — прибыли». Но затем вдруг настал четверг. И, как было выяснено, в этот день с десяти по семнадцати ноль-ноль однокурсники Маслова дружно сдавали очередной экзамен — теоретическую механику. Фигуранты вели себя в преддверии экзамена и на самом экзамене как нормальные студенты. «Относительно нормальные» — этот перл Никита вычитал в рапорте Ландышева. В четверг именно Ландышеву выпало бдить в составе группы наблюдения.

К пяти вечера все было кончено. И группа студентов в составе двадцати одного человека (Ландышев отметил, что «гужеваться дальше остались исключительно пацаны») отправилась из института на остановку 45-го трамвая, заглянув по пути в коммерческий ларек. Начали там с пива. Выпили еще на остановке, повторили, повторили еще. Подошел трамвай — втиснулись и двинули в общагу.

И там к семи вечера весь седьмой этаж уже гудел как пчелиный рой. Лейтенант Ландышев, как было отмечено в рапорте, трижды покидал машину сопровождения, дежурившую у общежития, поднимался на лифте глянуть, что и как. По возрасту он вполне мог сойти за «радиста» с соседнего курса. И на него в угаре студенческой пирушки никто не обращал внимания.

«В коридоре седьмого этажа отчетливо витал запах браги и других винно-водочных изделий кустарного производства», — Ландышев не преминул отметить и это. Впрочем, «радисты» обмывали экзамен не только брагой, но и кое-чем покрепче. И так продолжалось до одиннадцати вечера. А затем...

«Я находился вместе с напарником в машине, как вдруг... Я сразу смекнул — что-то произошло! Они всей ватагой вывалились из общежития, находясь в степени крайне сильного опьянения...»

Колосов, читая все это, как человек незлой, прощал Ландышеву стилистические погрешности. Его интересовала суть дела. А суть заключалась в том, что в половине двенадцатого сокурсники Маслова, разгоряченные спиртным, внезапно решили глотнуть свежего воздуха. Однако «глотание» это было каким-то...

«Я сразу смекнул: у них есть какая-то цель. Они объединены какой-то внезапно возникшей идеей, — философствовал Ландышев. — У подъезда общежития стоял раздолбанный красный „Москвич-401“, госномер... А также мопед, госномер... И вот меньшая часть студентов, среди которых находились и объекты наблюдения Погорелов и Бобров, направилась к этим средствам передвижения. Большая же часть их товарищей, кому в „Москвиче“ просто не хватило места, пьяные, вышли на 1-й Курсантский проезд и начали голосовать, ловя частников».

Подвыпившие студиозусы куда-то отчаливали, и единственная машина сопровождения, в которой бодрствовали Ландышев и его напарник, несколько замешкалась перед дилеммой: кого преследовать? Однако Ландышев, в силу накопленного опыта, мудро решил: следовать надо за главными объектами — Погореловым и Бобровым! И вот уже неприметная «девяточка» наружного наблюдения пристроилась в хвост раздолбанного «Москвича».

«Мы ехали ночной столицей...» На этой фразе лейтенанта Колосов просто тихо-тихо закрыл глаза. Ответ Ландышеву был один: «двурогая луна».

Конечным пунктом поездки по ночной Москве оказался Черноморский бульвар, дом под номером два, где помещался ночной клуб «Дом Скорпиона». Возле него с визгом и скрежетом и затормозил красный «Москвич». Однако прибывшие не направились в клуб. Минут двадцать они ждали. Чего именно, стало ясно, когда к дому номер два подъехали еще две машины — частники, доставившие остальных «радистов». Ватага снова насчитывала ровно двадцать один человек. И в таком составе студенты двинулись по винтовой лестнице в клуб.

Ландышев мудро поостерегся светиться в подобной, неясной пока, ситуации. По рации он связался с местным отделением милиции. Там были в курсе дела Маслова и пообещали выслать дежурный наряд, «если вдруг что».

«Сначала все было тихо. Из клуба только музыка доносилась — „ЧайФ“, — повествовал Ландышев, — но затем...»

А Колосов, читая, тоже вспоминал, как это было в четверть второго ночи его поднял с постели звонок лейтенанта: «Шеф, все пропало! Гипс снимают! Клиент уезжает!!»

Гипс, правда, не снимали. А кое-кому должны были наложить. Но это было уже после двух часов ночи. А в половине первого в «Доме Скорпиона» все еще было тихо, глухо, цивильно. Но затем из динамиков «ЧайФ» грянул «Ой-Йо!!», и тут-то все и завертелось юлой!

Первое, что услышали в машине сопровождения Ландышев и его напарник, был звон разбитого стекла, грохот мебели, пьяный гвалт, крики боли. «Луна появилась и лезет настырно все выше и выше... — „ЧайФ“ переживал одиночество уже на весь тихий, сонный ночной Черноморский бульвар. — Сейчас со всей мочи завою с тоски... Ой-Йо!!!»

Двери «Дома Скорпиона» с треском распахнулись, и... Ой-Йо!

Наружники из машины сопровождения, припаркованной на углу, смогли насладиться вспыхнувшей в ночном клубе групповой дракой. Шумным свирепым зрелищем, в котором с одной стороны принимали участие студенты-радиотехники, а с другой — почти все завсегдатаи заведения.

Бдительный Ландышев снова связался с отделением. Однако прошло минут десять, прежде чем к клубу одна за другой подъехали патрульные машины. Чтобы быть в гуще событий, лейтенанту пришлось вклиниться в свару — он никого пальцем не трогал, просто пытался взять в толк, кого же бьют и за что?

Первые впечатления оказались смутными и неоднозначными — против «радистов» дружно, плечом к плечу, сражались очень непохожие друг на друга личности — завсегдатаи «Дома». Были среди них и совсем зеленые еще юнцы, и зрелые мужи...

Битва шла с переменным успехом, а потом студенты дрогнули. Когда подъехал патруль, Ландышев, как он писал в рапорте, «пытался пресечь жестокое избиение гражданина Погорелова неизвестным мне мужчиной средних лет — блондином, одетым в белые брюки и остатки синей рубахи, изорванной в драке». При появлении милиции потасовка мгновенно прекратилась. Все, и правые и виноватые, и битые и небитые, брызнули в темноту Черноморского бульвара. Задержанными оказались всего шесть человек. Среди них... оперуполномоченный Ландышев, Лев Погорелов и...

«Отойдя в сторону со старшим наряда, я предъявил ему служебное удостоверение и попросил ознакомить меня с документами задержанных, — повествовал Ландышев. — Среди перечисленных фамилий значилась фамилия Риверс. И я сразу же позвонил своему непосредственному руководству — то есть вам, Никита Михайлович, прося дальнейших инструкций».

Колосов помнил и эти чертовы инструкции. Он спал как убитый — звонок его разбудил. И он готов был сожрать любого, кто посмел разбудить его. А это оказался лейтенантик...

Ландышев в великом возбуждении назвал фамилию фигуранта из Катиного списка. Анатолий Риверс оказался замешанным в драку с сокурсниками Дениса Маслова, посетившими ночной клуб, где и он, Анатолий Риверс, оказывается, коротал эту летнюю ночь.

Фигуранта вместе с остальными дебоширами забрали в отделение. И что было делать?

Колосов тут же позвонил в отделение. Затем связался с начальником местного уголовного розыска. Тоже поднял его, бедолагу, с постели.

И в два часа двадцать две минуты по московскому времени после соответствующего тщательного разбирательства гражданина Риверса как потерпевшую сторону — ведь, как выяснилось, он подвергся вместе с остальными посетителями клуба неспровоцированному нападению хулиганствующей молодежи — отпустили с большими извинениями домой.

И, как выяснилось там же, в отделении, из драки с «радистом» Погореловым вышел победителем именно Риверс. «В целях самозащиты» он сломал Погорелову ребро и повредил пальцы на левой руке, попросту — сломал.

В заключительном абзаце рапорта лейтенант Ландышев писал: "После выполнения всех процессуальных формальностей и оказания первой медицинской помощи приехавшей в отделение бригадой «Скорой» я имел с Львом Погореловым беседу на тему: что же явилось причиной хулиганских действий с его стороны и со стороны его однокурсников? Парень долго не шел на контакт, не желал давать показания. Но я проявил настойчивость, — Ландышев писал это откровенно и гордо, — и он в конце концов признался мне «не для протокола», что они приехали в клуб «громить гомиков». Что у них недавно погиб здесь товарищ. Хороший пацан, которого звали Денис. Они знали, что он посещал «этот гадюшник». Но он был очень хороший пацан. И он был их друг. А «те, в клубе, были мразь». И поэтому они, однокурсники Дениса, подозревали в его гибели «всю эту скорпионью урлу».

В ту ночь после звонка лейтенанта и эпопеи с «Домом» Никита заснуть уже не мог. Подробный рапорт Ландышева появился лишь на следующее утро, сначала были лишь обрывочные фразы, догадки...

В принципе им ничего не оставалось, как только вызволить Риверса из милиции. Задерживать его пока что даже за участие в групповой драке было... Ошибкой? А черт его знает. Никита потом долго сомневался, правильно ли они поступили в ту ночь, отпустив его на все четыре стороны.

Да, в ту ночь он долго не мог заснуть. И действительно — «луна настырно лезла на крышу все выше и выше». А Никита размышлял. Нет, не об обстоятельствах этого дела, не о так внезапно оказавшемся вдруг в поле их зрения человеке по фамилии Риверс. Не о переплете, в который нежданно-негаданно попал Сережка Мещерский, и даже не об отчете Кати, нет...

Он думал о том, какими странными, непредсказуемыми путями люди порой становятся негласными сотрудниками. Конфидентами.

Он думал об агенте по кличке Бархат, потому что помочь ему разобраться с «Домом Скорпиона», с его посетителями и подозреваемым по фамилии Риверс теперь мог только Бархат и никто другой.

Бархату было двадцать восемь лет. Имя и фамилия его числились в спецкартотеке. Но Колосову они были до лампочки. Просто Бархат — это для него самое подходящее прозвище. Как они познакомились? Чисто случайно. Наверное, потому, что оба были под сильными парами.

Колосов (а дело было летом, два года назад) помнил: метро закрывается ровно в час. Они чудненько посидели с давним корешком Колей Свидерко, и тот, злодей, после всего выпитого и переговоренного просто отнял у Никиты ключи от тачки: доедешь на метро, не барин. И кругом все было как в тумане. От выпитой водки Никита любил весь мир во всем единстве и многообразии его противоречий. Очень, очень любил. А на выходе из метро стал свидетелем сцены, когда группа его же коллег из параллельной структуры в милицейской форме задерживала какого-то пьяного.

Задерживали предельно жестко — у парня был разорван ворот футболки, губы в крови. Но он явно не желал быть задержанным и оказывал хоть и слабое, но активное сопротивление. Но их было в семь раз больше — семеро на одного. Они все были при исполнении и тоже не совсем трезвы (ночь же, господи, подежурьте ночью на сухую!). И они уже вошли в такой раж...

Короче, ударом кованого башмака парня сбили с ног. И — Колосов вмешался. Сцена была отвратительной. Коллеги сначала наехали на заступника так, что... Колосов вспоминал все это с гадливостью. Особенно — их глаза, когда они уже потом, отмахав кулаками, узрели его удостоверение. Только за одни эти бегающие нагло-сконфуженные зенки он бы вышиб их из органов в двадцать четыре часа. В двадцать четыре минуты — пинком под зад.

Но он не был их непосредственным начальником. Они были из параллельной структуры. И очень просили товарища майора, коллегу и сослуживца, не гнать волну, не держать зла. Да и к тому же сам он не очень твердо стоял на ногах, чтобы читать им мораль. Короче, он просто забрал у них избитого парня. Изъял, как вещь. И они разошлись как в море корабли.

Вот так они, собственно, и познакомились с агентом по кличке Бархат. Правда, там, ночью у метро, они говорили с ним не более четверти часа. Колосов видел только: перед ним его ровесник. Крученый какой-то типчик с модной стрижкой, косыми баками а-ля Бандерас, набриолиненным пробором и довольно смазливый. Он не понял тогда, что Бархат умен и что у него твердый, настойчивый характер. И что уж если за что берется, то делает все до конца.

Через два дня Бархат позвонил ему из бюро пропусков главка. Видимо, даже избитый и пьяный, он четко запомнил ведомственную принадлежность и должность своего спасителя. А сыскная жилка была у него в крови.

— Ты извини, что не сразу позвонил, еле тебя отыскал, — сказал он в трубку. — Я просто хотел еще раз поблагодарить.

Никита выписал ему пропуск. И вторично они увиделись уже в кабинете розыска. Смазливый, нервный брюнет с бархатной родинкой-"мушкой" на щеке. Хрупкий, изящный, худощавый. «До сих пор не могу объяснить, почему ты взял меня под защиту. Когда ты им ксиву показал, я подумал — такая же сволочь, как и остальные. Тоже сейчас начнет меня метелить...»

С Бархатом было трудно разговаривать. И Никита сначала не понимал почему.

Через три дня, садясь в машину, Колосов снова увидел его в Никитском переулке у бюро пропусков. Позже, когда об этом парне были наведены кое-какие справки (кстати, с его же добровольного согласия), Никита, помимо его имени, возраста и места рождения, узнал, что Бархат был женат, потом развелся, имеет маленького сына, машину «Ниву», косящую под джип, и занимается...

Нет, особого криминала за Бархатом никогда не водилось. Так, мелочовка — банальный крутеж, посредничество, мелкий игорный бизнес, мелкое мошенничество. Однако все равно мир, в котором вращался Бархат, и мир, к которому принадлежал Никита — «моя милиция меня бережет», — соприкасались лишь в одном месте — в следственном кабинете ИВС, когда один спрашивал, а другой либо отвечал, либо молчал вглухую. Но...

Что-то не так с этим парнем — Никита понял это, когда Бархат снова позвонил ему. Когда он увидел его лицо, его глаза...

Как становятся агентами, негласными сотрудниками? Да господи боже мой, Никита знал двадцать и восемь способов вербовки фигуранта, а вот с Бархатом...

Разговор там, в кабинете, был предельно откровенным. А потом Бархат попросил Колосова показать ему его личный «золотой значок» сотрудника уголовного розыска. Никита носил его на отвороте куртки — не видно, а душу греет и при случае легко можно продемонстрировать.

Значок этот был истинным, всеподавляющим, гипнотизирующим фетишем. Колосов понял это уже позже. Бархат смотрел на значок, смотрел... Никита понял, что именно не так с Бархатом. И почему им так не просто, а порой и откровенно неловко общаться на той волне, на которой общаются обычные, нормальные здоровые молодые мужики.

Но Бархат сам предложил: я хочу на вас работать. Точнее, «на тебя, Никита. Лично для тебя, потому что...»

Нет, дело было совсем не в долге чести и не в благодарности за спасение. Просто Бархату, грубо говоря, «нравились» военные. То есть люди в форме. Мундир, помноженный на физическую силу его обладателя, на крепость молодых мускулов, энергию, решительность, жестокость и все прочие чисто мужские качества, приводил его в состояние душевного трепета. Сводил его с ума.

Бархат был из тех, кто время от времени дает объявление в газете «Из рук в руки»: «Молодой человек ищет друга. Желательно офицера. Рядовому и сержантскому составу просьба не беспокоиться».

Ну, таким уж его бог создал...

А Колосов... О, Никита поначалу подумал: на фиг, на фиг — работать с таким. Вербовать такого...

Но у Бархата имелось пять бесценных личных качеств: умен, отважен, добр (несмотря на то, что порой промышлял мелким мошенничеством), решителен, и он готов был разбиться, расплющиться в лепешку ради человека, к которому его тянуло...

Колосов не вдавался, что Бархата тянет к нему... Бархат стал негласным сотрудником. Об остальном же они никогда не говорили.

Правда, однажды Никита рассказал о нем Кате. Только с ней он мог говорить, правда, не называя никаких имен. Не просил совета, просто излагал ситуацию. Она выслушала внимательно, подумала и ответила: «Да, это вам не Жан Жене» [3]. А потом весьма сентиментально добавила, что окружающий лас мир гораздо более пестр, сложен и удивителен, чем это представляется в ведомственных инструкциях Министерства внутренних дел. И в этом мире хватает места для всех. И для таких, как Бархат.

Бархат с Колосовым не виделись более полугода. Для негласного не подворачивалось подходящей работы. И вот в связи с дракой в «Доме Скорпиона» она вроде появилась. Под утро Никита решил: да, так будет лучше всего. Вслед за подозреваемым из Катиного списка они навестят этот ночной уголок. Только Бархат мог получить исчерпывающую информацию и об этом «Скорпиончике», и о посещавшем его Анатолии Риверсе, и о погибшем Маслове.

Когда Никита пришел к такому выводу, на часах было 4.13.

Потом он уснул — из пушки не разбудишь. И не видел до 7.00 никаких снов.

Глава 224

.13

На часах — 4.13. Это было единственное, что Мещерский помнил точно. Стояла глухая ночь. Но так лишь казалось из-за штор, закрывавших окно. За окном уже брезжил летний рассвет — узкая полоска зелени на черном востоке.

Телефон звонил, звонил. Но не было сил открыть глаза. Наконец Мещерский проснулся. Электронный будильник рядом с диваном показывал 4.13.

— Да! Алло!!

— Доброе утро.

Первое, о чем подумал Мещерский: телефон прослушивается. А значит, задача номер один как можно дольше удержать ЕГО, чтобы колосовские коллеги смогли установить номер. Но можно ли установить номер, с которого звонят в 4.13 утра?!

— Какого черта? Что еще нужно? — грубо и хрипло спросил он.

— Мне? Ничего. Вот только хотел сказать: я ждал ровно десять минут. Никто за мной не приехал.

— А меня доносить не учили. Даже на такого подонка, как ты.

— Ну, почему ты меня оскорбляешь?

— Потому что кассетку твою видел, представляю, что ты с людьми творишь!

— А может, хочешь увидеть еще одну?

Вопрос был задан так, что Мещерский подавился очередной гневной тирадой. Испугался. Не голоса, нет, не тона, не смысла фразы, не таившейся угрозы, а...

— Может, встретимся — поговорим? — тихо спросил голос.

— А зачем мне с тобой встречаться? О чем говорить?

— Ну, это пока мне решать. Не тебе. А о чем говорить... Разные бывают темы. Например, у меня сейчас в руке ножницы — маленькие такие, маникюрные... На левую руку свою смотрю — ножницы острые. Кожу сейчас у большого пальца надрежу, как ткань. Ты ведь остро чувствуешь чужую боль. Как барометр. А мою?

Мещерский почувствовал только тошноту. И одновременно злость: «Наутилус» второй номер, — подумал он с бешенством. — «Я закрылся в подвале и резал ремни...»

— Брось ножницы.

Ему показалось — или в трубке действительно что-то звякнуло?

— Бросил. Как скажешь.

— Где встречаемся? Во сколько?

— Сегодня. Вечером. В то же время, что я и звоню.

— Где?

— А ты сам не догадываешься? — усмехнулись в трубку.

— Где? Я от тебя хочу услышать.

— Там же, где мы впервые узнали кое-что друг о друге. И лучше приходи один... Мне, лично мне никто там больше не нужен, кроме тебя.

Гудки. Мещерский встал с дивана. Нашарил сигареты. Глянул на часы. 4.16 — боже, прошло всего три минуты! Установили они номер?! Если да, то рапорт об этом ляжет на стол Колосову в девять. Значит, к этому часу нужно ехать на Никитский. Остальное решать не Мещерскому...

И тут его словно током стукнуло: встреча-то назначена на сегодня в институте, быть может, в музее! А без предварительного разрешения и заказанных заранее пропусков сотрудников розыска туда просто не пустят. Он, Мещерский, пройдет — Белкин сделал ему постоянный пропуск в музей на месяц. А сотрудникам милиции сначала придется затевать долгую бюрократическую волокиту: созваниваться с руководством института, с охраной, а это означает нежелательную огласку.

Он не знал, что делать. Мысль была одна: в девять приеду на Никитский. Никита что-нибудь да придумает! А может, они установили номер, по номеру — адрес и уже туда выехали...

Господи, ну почему ты так уверен, что встретишься с ним сегодня лицом к лицу? Ну, он же сам сказал... Черт, почему ты веришь его словам? Как ты смеешь верить ему?!

А еще Сергей подумал: если ОН поранил себе ножницами руку, его можно будет опознать по порезу. Но для чего он носит с собой маникюрные ножницы? Для чего он берет их в руки в 4.13 утра?!

Глава 23

ЗАСАДА

В кабинете у Колосова Мещерский застал какого-то парня. Они беседовали. Мещерский хотел подождать в коридоре, но Никита быстренько распрощался с визитером. Когда они остались одни, он придвинул к Мещерскому справку: текст прослушанного телефонного разговора. Мещерскому ничего не нужно было рассказывать — Никита действительно уже был в курсе.

— Установили, откуда он звонил? — спросил Мещерский чуть погодя. Так странно было читать на бумаге этот их диалог... Глупо он вел себя с ним. Не то говорил.

— Из автомата на площади трех вокзалов.

— Ну и?.. — Мещерский напряженно ждал.

— Ну и ничего. Пока ноль. Три вокзала, залы ожидания, пригородные кассы, круглосуточные кафе, бары, рестораны, бильярдные. И больше трех десятков телефонных автоматов. Вокзал, Сережа, — это единственное место наряду с аэропортом, которое не спит в... — Колосов сверился с указанным в рапорте временем, — в 4.13 утра.

В кабинет один за другим зашли сотрудники отдела убийств. Началось обсуждение. Мещерский слушал их и думал: странно, они, как и я, допускают, что встреча состоится. Готовят засаду. Но... Да что он, сумасшедший, что ли, чтобы вот так самому добровольно лезть в петлю? Что он, не понимает, чем ему все это грозит? Или он действительно псих? Или же просто играет со мной в какую-то игру? Что ему нужно?

Как он и предполагал, пропускной режим в институте стал при обсуждении деталей операции главным камнем преткновения.

— Никита, в это здание нельзя вот так просто заявиться — здравствуйте, мы из угрозыска, у вас тут маньячок может появиться невзначай, позвольте-ка мы его обезвредим, — сказал он Колосову, когда прения зашли в тупик. — Там своя охрана, и дай боже какая. И потом, точного места, где он назначил встречу, я не знаю. Здание большое. Я лишь предполагаю, что это, возможно, музей, потому что именно там он предъявил мне, а я впервые увидел кассету с убийством Бородаева, но...

Никита слушал, кивал, а сам в этот момент думал о том, что Анатолий Риверс с его легкой руки был отпущен из отделения милиции в половине третьего ночи. И «наружка» за ним не шла. А значит, теоретически мог он добраться на такси или на «частнике» до площади трех вокзалов и позвонить оттуда Мещерскому.

«Нужно установить, имеет ли Риверс машину, — думал он. — Если собирать информацию на всех личностей из Катиного списка, то начинать надо с тачек, на которых они катаются по Москве».

Он размышлял еще и о том, что этот новый звонок спутал все карты. И он, Никита, сейчас не ощущал ничего, кроме досады и раздражения. После ночных приключений в «Доме Скорпиона» он настроился на совершенно иную рабочую волну. Рано утром позвонил Бархату. Застал его, назначил встречу на 9.00. Бархат приехал, бросив все свои дела. Он всегда приезжал минута в минуту, когда Колосов вызывал его.

Но звонок разом спутал все карты!

Никита чувствовал: сейчас они просто не готовы к засаде. И вообще что-то не так с этим предложением «встретиться». Так не бывает, чтобы такая рыба (такая рыба!) сама добровольно плыла в расставленную для нее сеть.

Но делать было нечего. Отпустить Мещерского одного в музей Колосов просто не имел права. Они вместе с Сергеем вынуждены подчиниться неким неведомым правилам игры, навязанной им человеком с «неузнаваемым» голосом. Пока, честно говоря, они даже не понимали, что это за игра и к чему она ведет. И это Колосову не нравилось. Чрезвычайно не нравилось.

Вообще у него было странное предчувствие насчет этой засады.

Остальное же — чисто технические детали: сколько машин задействовать в операции, сколько сотрудников. Как расставить людей, чтобы прикрыть Большую Пироговскую и все подходы к институту, не вызывая при этом подозрений у внутренней охраны. Как прикрыть Мещерского, не заваливаясь в институт всей вооруженной до зубов группой захвата. В операции принимал участие спецназ. Среди его сотрудников — два снайпера. Они уехали на Большую Пироговку раньше всех. Их интересовали верхние этажи и чердаки зданий, соседствующих с институтом.

К 15 часам все приданные силы уже были расставлены по местам. Мещерский сидел в своей машине, припаркованной на углу Садового кольца и Большой Пироговской. Чуть поодаль стояла машина Колосова. К зданию они должны были подъехать одновременно без четверти четыре. Но войти в вестибюль с интервалом в несколько минут.

Мещерский бездумно смотрел в окно. В машине было очень жарко, просто нечем дышать. Он расстегнул воротник рубашки, ослабил галстук. Радом на сиденье лежал носовой платок. Мещерский то и дело вытирал им руки — ладони катастрофически потели. Надо было бы захватить из дома перчатки «мечта автомобилиста»...

Без двадцати четыре он тронул машину с места — пора. В зеркало увидел, как в хвост пристроилась колосовская черная «девятка». На автомобильной стоянке у института было безлюдно. Одни машины — ни охраны, ни владельцев. Нагретый солнцем асфальт — весь в ранах и трещинах, пыльная зелень тополей. Мещерский посмотрел на окна здания — слепые, тонированные, темные. Потом он увидел Колосова. Тот оставил машину на улице, не заезжая на стоянку. Шел неторопливо, вразвалочку. Остановился, прикурил.

Мещерский быстро направился к подъезду, взбежал по ступенькам, рванул на себя дубовую дверь. Бог свидетель, он жаждал быть спокойным, выдержанным, непрошибаемым, железным, ледяным, как айсберг, но...

Прохладный сумрачный мраморный вестибюль. Проходная. Возле нее два дежурных охранника в небрежно-скучающих позах. Мещерский полез в карман пиджака за постоянным пропуском. И вот тут вдруг... Все дальнейшие события произошли в течение считанных секунд. Когда Мещерский и Колосов впоследствии вспоминали, КАК ЭТО БЫЛО, оказалось, что внимание обоих в те мгновения было приковано к диаметрально противоположным событиям.

Никита видел: Мещерский скрылся за дубовыми дверями института. И в то же самое время (он еще до этих дверей не дошел), если быть предельно точным, в 15.50, возле подъезда резко затормозила черная «Вольво», вынырнувшая откуда-то из переулка. Из нее вышел крепкий молодой мужчина в дорогом сером костюме и направился к дверям. И фактически они с Колосовым вошли в вестибюль одновременно.

Мещерский стоял шагах в десяти от проходной, спиной к ним, и напряженно смотрел куда-то в сторону лифтов.

— Сергей, они что — не хотят вас пропускать? Вы кого-то ждете?

Тип в сером костюме произнес это громко, отчетливо, насмешливо. Мещерский вздрогнул, обернулся и...

Но это была лишь одна сторона медали. Это было то, что видел Никита. Мещерский, по его рассказу, в те же короткие секунды наблюдал в вестибюле несколько иную картину.

Да, он вошел в здание один. В сильном волнении. Начал искать в кармане пропуск и в ту же секунду увидел в проходе между лифтом и лестницей, уводящей в конференц-зал, Анатолия Риверса. А потом чей-то мужской голос за спиной спросил:

— Сергей, они что — не хотят вас пропускать? Вы кого-то ждете?

Мещерский обернулся и увидел возле себя... Василия Астраханова. Вплотную к нему держался Колосов. Узрев лицо Мещерского («Ну и видок у тебя был, Серега!» — делился он впоследствии), он сделал какое-то быстрое резкое движение...

Потом Мещерский увидел: Никита наклонился и что-то шепнул Астраханову на ухо. Лицо того выразило живейшее недоумение. Темные брови удивленно взметнулись вверх и...

Мещерский застыл на месте. Здравый смысл подсказал ему: не нужно сейчас подходить к ним. Колосов чуть отступил вправо. Одновременно он вплотную держался к Астраханову, просто прилип к его широкой спине. И вместе с тем отсекал его от охраны на проходной. Та, кстати, вроде ничего не замечала. Один из охранников разговаривал по телефону, другой листал какой-то яркий журнал. Колосов попятился и буквально вытолкнул Астраханова за двери. Мещерский обернулся — Риверс исчез. Но зато... Видимо, только что с верхнего этажа приехал лифт, двери бесшумно открылись, и появился Валентин Белкин. Он остановился у лестницы, достал сигареты, зажигалку. Прикурил. Мещерский затравленно попятился к дверям, быстро нырнул за их дубовую броню. Но дверь прикрыл неплотно. Белкин поднялся на первую ступень лестницы. Стряхнул пепел с сигареты. Оглядел вестибюль. Мещерский готов был поклясться — у хранителя музейной экспозиции был вид человека, который кого-то ожидает.

Но вот Белкин затянулся, швырнул сигарету в урну и двинулся направо, в музей.

Мещерский вышел из здания. Солнце ослепило его. Он был один. Один как перст. Колосов и Астраханов словно сквозь землю провалились. Что в этой ситуации делать ему — Мещерский просто не знал. Вернуться в музей? Отыскать там Белкина? Риверса? А что дальше? Машинально глянул на часы: 16.03. Если что-то произошло, а он и сам не был в этом уверен, то это случилось на десять минут раньше времени, назначенного по телефону.

Глава 24

НА ГЛУХАРЕЙ

То, что операция с треском провалилась, Никита понял уже в машине по дороге в главк. Он и его коллеги не знали даже фамилии человека, сидевшего на заднем сиденье дежурных «Жигулей», плотно стиснутого по бокам конвоем. Единственно, чем Колосов мог гордиться, — тем, что вывел субъекта, окликнувшего Мещерского в вестибюле, из здания института чисто — без шума и пыли.

Охрана, находившаяся здесь же, в вестибюле, даже не заметила, что один посетитель упер другому посетителю ствол в широкую необъятную спину. А тот, смекнув, что это не что иное, как ствол, не выдал своего недоумения и негодования ни единым движением, ни единым, пусть даже малоцензурным, словом.

Но плохо было то, что в этой суете они потеряли Мещерского. По плану забрать его из института должна была другая машина сопровождения. Ведь без него они даже не могли опознать того, кого задержали так тихо, бесшумно и профессионально.

В машине тип в сером костюме сначала хранил яростное молчание. А затем начал громко, а затем и очень громко выражать свое несогласие с ситуацией и задавать вопросы: кто вы такие? Как вы смеете? В чем дело? В общем, вел себя вполне адекватно ситуации.

Никита заметил и то, что, когда они проезжали Лубянку, задержанный явно заволновался. Но когда машина миновала известное здание со строгим подъездом, а потом и Малый театр, быстро успокоился. Когда в Никитском переулке конвой вывел его из машины и повел через бюро пропусков в управление розыска, он мельком глянул на «вывеску», и лицо его выразило живейший интерес.

В общем, задержанный был крепкий мужик. И орешек тоже крепкий. Колосов сразу смекнул это: уж больно профессионально он почувствовал ствол и не стал делать в такой ситуации резких движений. Что называется, добровольно подчинился грубому насилию.

А это означало... Эх, знать бы только, что это означало на самом деле.

До приезда Мещерского безымянного типа в сером костюме заперли в одном из кабинетов розыска. Без объяснений. Конечно, это было беззаконием. Конечно...

Но вот позвонили из машины сопровождения — Мещерского подобрали и везли в главк. Колосов спросил у него по рации: «Кто?» — «Астраханов! Но, Никита, он там был не один! — воскликнул Мещерский в великой тревоге. — Там, кроме него, были еще и...»

И вот тут-то Никита и понял окончательно: операция провалена. С такой фиговой подготовочкой ходить только в валенках по весне на охоту на глухарей. Но задержанный ждал. Работать с ним было необходимо. И перед тем как встретиться с фигурантом лицом к лицу, Никита еще раз мысленно суммировал то, что знал об этом человеке со слов Мещерского и из отчета Кати.

Конечно, не бог весть что, но все же какая-то информация. Какое-то поле для маневра. Особенно Никиту заинтересовал тот факт, что Астраханов, этот потомок некоего казачьего офицера, возглавлявшего в начале века военную экспедицию в какую-то там Тмутаракань, по зову крови — не иначе, крови буйной, терской казачьей по генам своим — не кто иной, как заядлый лошадник и даже, кажется, мелкий коннозаводчик. Колосов не забыл рассказ Мещерского о посещении конюшни, принадлежащей военным историкам в Берсеневке.

Мещерский особо подчеркнул, что Астраханов — великолепный наездник. Ну, что ж — это было уже кое-что. И если обратиться к архивам... Дело Сергея Головкина — Удава. Подмосковный потрошитель, на совести которого было более десятка детских жизней, тоже был страстным лошадником. Профессионально увлекался коневодством, работал на конеферме в подмосковных Горках. Никита отлично помнил фотографии Удава из спецальбома: потрошитель тоже был классным наездником. Фотографии запечатлели его верхом на великолепном сером в яблоках племенном жеребце — гордости конезавода. На лошадях же попроще Удав в свободное от работы и душегубства время катал в жокейской тележке окрестных мальчишек, слетавшихся на территорию конефермы «глядеть выездку» как мухи на мед.

Итак, прецедент «наездника» в криминальной практике уже имелся. Любовь к братьям нашим меньшим уживалась в душе Удава с самыми мрачными и жестокими страстями. Правда, чужая душа — потемки. За годы работы в милиции Колосов усвоил это очень четко, так что... Увлечение Астраханова он пока что просто взял на заметку в своих будущих наблюдениях и размышлениях над личностью этого так нежданно-негаданно попавшего в поле их зрения фигуранта. Однако все это пока что были лишь домыслы, криминальная лирика. Фактически же законных оснований не только к задержанию, но и для допроса Астраханова у них не имелось.

Дело могло окончиться грандиозным скандалом. А то еще и чем похуже, учитывая связи и «крышу» «югоармейцев». Но Никита за годы работы в розыске усвоил и другое: волков бояться — в лес не ходить. А уж если ходить, то... Если уж топать с берданкой на глухарей...

— Слушайте, ну хоть кто-нибудь, хоть один здешний мент объяснит мне, что произошло?! — Астраханов... Нет, не человек с такой фамилией — фейерверк холодного бешенства встретил Колосова, едва тот с папкой чистых протоколов допроса подозреваемого, одолженных для солидности в следственном управлении, переступил порог узилища, где вот уже полтора часа мариновался задержанный.

Прежде чем отвечать, Колосов откровенно в упор разглядывал фигуранта. Да, крепкий мужик. Умный, волевой. Злой как черт, но, возможно, злость и напускная... Если это действительно ОН — выдержка у него, как у Кима Филби, умноженного на пять Штирлицев и шесть «Подвигов разведчика». Бешенство и разыграть недолго, была б артистическая жилка. А глотка — луженая.

— Да вы присаживайтесь, пожалуйста, Василий Аркадьевич.

— Сижу полтора часа в этом клоповнике! Что происходит? Что за произвол?! — Астраханов снова рявкнул — аж стекла дрогнули.

— Кажется, произошла досадная ошибка. Недоразумение. У нас.

— У кого это у вас?! Сколько я ни спрашивал — никто мне даже не потрудился ответить, где именно и по какому поводу я нахожусь.

Колосов молча предъявил ему свое удостоверение. Астраханов прочел. Сел на стул. Тот заскрипел под его тяжестью.

— Мда, круто. Ничего не скажешь. Очень круто. Отдел по раскрытию убийств. Мать честная.

— Думаю, что это досадное недоразумение. — Колосов смотрел ему прямо в глаза — серые, чуть навыкате. Такие в народе называют «воловьими очами». Красивые глаза — бабы в них тонут, как в океане... — Но прежде чем окончательно мы с вами в этом убедимся, нам надо познакомиться и побеседовать официально. Закон обязывает.

Астраханов хмыкнул. Брезгливо поморщился, передернул плечами: валяйте. Произвол, но что я могу сделать? И Колосов начал задавать вопросы и с прилежностью ученика заносить ответы Астраханова в протокол. Сухой вышел документ. Неэмоциональный.

ВОПРОС: Год и место вашего рождения?

ОТВЕТ: 1961 год, 1 ноября. А где родился... Паспорт же перед вами, ах да, там не указано... В/ч 5687, погранзастава «Перевал» в Талашских горах бывшей Азербайджанской ССР.

ВОПРОС-РЕПЛИКА: Хорошее место рождения. Значит, вы из семьи военных?

ОТВЕТ: У нас все в семье были военными. Кроме меня. Отец служил в погранвойсках, был начальником заставы.

ВОПРОС: Значит, вы проживали в Азербайджане?

ОТВЕТ: До девяностого года. После выхода отца в отставку. И до его смерти — в Ленкорани, где он, как военный пенсионер, получил квартиру.

ВОПРОС: Ясно. Ваше образование?

ОТВЕТ: Неоконченное высшее. Три курса проучился на химическом факультете Бакинского университета.

ВОПРОС: А отчего же бросили университет?

ОТВЕТ: Потому что надоело. Вкусил прелести производственной практики на нефтехимическом комбинате.

ВОПРОС: И чем же вы потом занимались?

ОТВЕТ: Работал. Вкалывал.

ВОПРОС: Кем? Назовите, пожалуйста, место работы, вашу профессию.

ОТВЕТ: Ну, работал проводником геологической партии, затем был лесничим в заповеднике в Талашских горах.

ВОПРОС: Наверное, на лошади ездите неплохо?

ОТВЕТ: Сносно. С детства привык.

ВОПРОС-РЕПЛИКА: Понимаю. Детство на погранзаставе. Романтика! «Смелые люди» — сам пацаном в кино на этот фильм десять раз бегал... Значит, до девяностого года вы были, судя по паспорту, прописаны и жили в городе Ленкорани. Ваше семейное положение? Вы женаты? Семья, дети есть?

ОТВЕТ: Холост. После смерти отца жил с матерью. Затем, ну сами, наверное, помните, какие события в Азербайджане и в целом на Кавказе начались в 89-м. Ноги стали уносить оттуда умные люди. Обменял квартиру, приехал в Москву.

ВОПРОС-РЕПЛИКА: Поясните, пожалуйста, подробнее этот эпизод. Поменяли Ленкорань на Москву? Шутить изволите?

ОТВЕТ: Поменял свою квартиру в Баку — по наследству мне от родственников досталась кооперативная трехкомнатная — и квартиру в Ленкорани, трехкомнатную, это наша с матерью, на однокомнатную в Москве. Станция метро «Планерная». И то мне тогда сказали мудрые люди: благодари, Васька, бога, что такой обмен вообще состоялся.

ВОПРОС: Вы и сейчас проживаете по этому же адресу?

ОТВЕТ: Сейчас у меня собственный дом.

ВОПРОС: Адрес?

ОТВЕТ: Поселок Мамонтовка. Одинцово. Строение 17, участок тридцать соток.

ВОПРОС: Простите мое любопытство — общая площадь вашего жилища?

ОТВЕТ: Триста пятьдесят квадратных метров, не считая подвала и гаража.

ВОПРОС: Ваша мать проживает вместе с вами?

ОТВЕТ: Когда хочет. У нее своя квартира у метро «Университет». Я ей купил.

ВОПРОС: Кем работаете в настоящее время?

ОТВЕТ-РЕПЛИКА: Ответственный секретарь военно-исторического общества «Армия Юга России» и сопредседатель культурно-благотворительного фонда при Управлении делами Окружного атамана Терского казачьего войска. Но извините, дорогой мой, у вас же на столе все мои документы — паспорт, удостоверение фонда, членская карта общества!

ВОПРОС-РЕПЛИКА: Я вижу. Я все вижу. Я просто обязан спросить вас об этом для протокола. Да вы не волнуйтесь, Василий Аркадьевич.

ОТВЕТ-РЕПЛИКА: А кто вам сказал, что я волнуюсь? Но, согласитесь, как гражданин, я имею конституционное право знать, почему среди бела дня меня хватают как бандита, под угрозой оружия привозят в милицию, где сразу же без каких-либо объяснений начинают допрашивать в качестве... подозреваемого. Я же не слепой, вижу, что там стоит сверху на вашем бланке! А по таким делам даже в простой беседе, дорогой мой, между нами говоря, не помешает запастись хорошим адвокатом.

ВОПРОС-РЕПЛИКА: Хороший адвокат — это, конечно, ваше законное право. Но я же говорю вам, Василий Аркадьевич, кажется, произошла ошибка. Мне нужно просто выполнить обычные процессуальные формальности. А для этого вы должны ответить на мои вопросы.

ОТВЕТ-РЕПЛИКА: Это на бланке-то «подозреваемый»? Шутить изволите, дорогой мой?

ВОПРОС-РЕПЛИКА: Мое имя — Никита. Отчество — Михайлович. Будем дальше препираться или продолжим нормальный разговор и побыстрей все закончим?

ОТВЕТ: Да черт с вами, продолжим. Только учтите, за такие ошибочки я на вас буду жаловаться. Лично на вас, дорогой мой. И что же вас еще интересует, кроме общей площади моего жилища?

ВОПРОС: Вы имеете машину?

ОТВЕТ: Имею. Правда, сейчас она в ремонте. Разбил по весне. Авария.

ВОПРОС: Марка машины?

ОТВЕТ: Джип. Увы, не на ходу. Сейчас езжу по доверенности на машинах нашего фонда.

ВОПРОС-РЕПЛИКА: Вот как раз пришел наш сотрудник... Эксперт-криминалист. Не будете возражать, если он прямо здесь и сейчас возьмет у вас отпечатки пальцев для исследования? Дело это пока чисто добровольное. Но мы были бы чрезвычайно признательны, Василий Аркадьевич. И недоразумение было бы исчерпано еще быстрее.

ОТВЕТ-РЕПЛИКА: Валяйте. Ах ты зараза... Что это, тушь или типографская краска? Она смывается? А что было бы, если бы я сказал — нет?

ВОПРОС-РЕПЛИКА: Я, наверное, встал бы перед неприятной необходимостью задержать вас на трое суток по 122-й статье УПК в качестве подозреваемого.

ОТВЕТ: Да за что?! Ты что, парень, белены объелся?!

ВОПРОС-РЕПЛИКА: Ну, пока эксперт-криминалист работает... А это займет не много времени... Давайте продолжим беседу. Я сказал: продолжим беседу! Что привело вас сегодня в Институт истории и экономики стран Востока по адресу: улица Большая Пироговская, дом 23?

ОТВЕТ: У меня там была назначена деловая встреча.

ВОПРОС: С кем? Во сколько?

ОТВЕТ: А это не ваше собачье дело. То есть... не дело правоохранительных органов.

ВОПРОС-РЕПЛИКА: Огорчу вас: без ответа на этот мой вопрос, без максимально конкретного ответа, недоразумение не рассосется.

ОТВЕТ: А хрен с ним, с вашим недоразумением...

ВОПРОС: Давно вы контактируете с институтом? Это как-то связано с деятельностью вашего общества?

ОТВЕТ: Да, связано. Связано! Мы работаем с фондами институтского музея.

ВОПРОС: Вынужден повториться, Василий Аркадьевич. С кем конкретно и в котором часу у вас была назначена встреча в институте?

ПАУЗА.

Это осталось вне протокола, но как раз в этот момент в кабинет, где шел допрос, заглянул эксперт-криминалист. По компьютерной системе «Дактопоиск» он только что в пожарном порядке сравнил отпечатки Астраханова с отпечатками неустановленного лица, изъятыми в угнанной «десятке», в которой было совершено нападение на Дениса Маслова.

Эксперт быстро отрицательно покачал головой — нет, это не его пальцы. Не его.

ВОПРОС: В третий раз вынужден повториться. Настаиваю на ответе.

ОТВЕТ: Черт! Это называется, как банный лист к заднице... Я не понимаю, какое отношение все это вообще может иметь к вам, к вашей конторе. Институт, фонды... Ну, мне назначил встречу сотрудник института, оказывающий содействие нашему обществу в... Ну, это, короче, не ваше дело в чем!

ВОПРОС: Фамилия сотрудника?

ОТВЕТ: Белкин. Валентин Александрович Белкин. Старший научный сотрудник, доцент. Хранитель институтского музея. Вы ж у меня органайзер изъяли — там его визитка: телефон, факс, пейджер.

ВОПРОС: Он сам вам назначил встречу? Это была его инициатива?

ОТВЕТ: Ну да. Они готовят для нас ряд документов. На днях шеф мой туда заезжал. Ну и мне сегодня нужно было кое-какие бумаги забрать. Белкин позвонил, сказал — готовы, жду.

ВОПРОС: Когда он вам звонил? На который час назначил встречу?

ОТВЕТ: Слушай, парень, это уже просто ни в какие ворота! Что ты ко мне прицепился? Я не понимаю! Какое на... ваше дело — спрашиваете о каком-то пустяке битый час и держите меня здесь! Ну вчера он звонил, вчера — где-то в обед. Условились сегодня на вторую половину дня. Он сказал: лучше всего к четырем — у него, мол, рабочее «окно». Ну, теперь вы мне объясните, что произошло? В каких еще грехах меня подозревают? В чем мне каяться, о сейф лбом стучаться?

ПАУЗА.

Протокол допроса «подозреваемого» на этом неожиданно обрывался. В дальнейшем они говорили уже без бумаг. Астраханов вытащил сигареты, не спрашивая разрешения, закурил. Колосов обратил внимание: дорогая зажигалка. Стильная. Астраханов весьма небрежно брякнул ее вместе с пачкой «Кэмела» на стол.

— Ну, что молчишь-то? — спросил он с насмешливой неприязнью. — Что воды в рот набрал? Дорого бы я отдал за то, чтобы узнать, за кого меня тут принимают и долбят. Нет, ну это же надо! Ну страна!! Человек явился в государственное учреждение по служебному делу, и пожалуйста — пушку в бок, «гражданин, пройдемте, тихо, милиция, не то хуже будет...». А если бы я тебе сопротивляться начал? Что, думаешь, пистолета твоего испугался? Я? Если бы я сопротивлялся, что, стрельбу бы открыл? Так в спину бы и замочил меня там?

— Вы же не сопротивлялись, Василий Аркадьевич. Тихо вышли со мной на воздух. Культурно. Из чего я и заключил — человек вы бывалый, с железной выдержкой.

Астраханов слушал и смотрел с насмешливым презрением.

— Ну страна! Ну менты, ну контора...

— Извините, руки мне свои не покажете? — Колосов внезапно резко наклонился к нему через стол.

— Откатали ж пальцы. Пемзой теперь придется оттирать в бане эту дрянь.

— Ладони, будьте добры.

— Линия жизни моя интересует?

— Угу. — Колосов глянул на его руки. Такими подковы гнуть.

Никаких надрезов на коже. Ни между большим и указательным пальцами, ни где-либо еще. Все чисто.

— Знаешь, парень, мне твои ребусы вот уже где. — Астраханов чиркнул ребром ладони по горлу. — Теперь все? Могу я идти или мне звонить адвокату?

— Не нужно адвоката. — Никита усмехнулся. — Еше пара-тройка вопросов и... пожалуй, пока все. Учтите, Василий Аркадьевич, могу проверить то, что сейчас спрошу, и проверю обязательно. Но пока спрашиваю вас, полагаясь на ваш честный ответ: оружие какое-либо имеете? Холодное, огнестрельное?

— Меня ж обыскали, кажется, там, в машине.

— А дома? В особняке в триста квадратных метров? В гараже, в подвале?

Астраханов хмыкнул.

— Может, прямо сейчас и поедете проверить? С ордером на обыск?

Колосов молчал, ждал.

— Когда я был мальчишкой, у нас на заставе, где я с родителями жил, был пастух Гейдар. Приезжал летом на заставу частенько, когда отары в горах перегоняли, — медленно сказал Астраханов. — Так вот на мой день рождения — пятнадцать мне исполнилось — привез он мне подарок. Отцу не велел показывать, хоть отца моего крепко уважал... И подарил он мне пистолет. Старый, правда, еще с войны. «Браунинг». Где взял его Гейдар — до сих пор не знаю. Знаю лишь то, что на границе в горах оружие всегда водилось, не то что в долинах... Подарил со словами: вот, мальчишка, божественная, самим Всевышним созданная вещь. Самая мужская вещь на свете. Носи его прямо на теле, под курткой, чувствуй его силу, и, клянусь Аллахом, так сказал мне Гейдар, когда-нибудь из него убьешь ты человека.

— Ну и? — спросил Колосов с интересом.

— Что? — Астраханов улыбался. — Что, отдел по раскрытию убийств? Эх, дорого бы я дал, чтобы узнать, какая каша тут у вас варится, что за бульон, в который меня, как куренка, ощипать пытаются. Хочешь знать, последовал ли я словам пастуха Гейдара?

Колосов лишь плечами пожал.

— Значит, надо понимать — нет оружия? — заметил он как-то даже лениво и безучастно. — Ни огнестрельного, ни холодного, ни помпового, ни нарезного, ни газового?

— Да проверьте, пожалуйста — охотничье есть. Два карабина, ружье бельгийского производства. И все зарегистрировано. Друзья подарили, — Астраханов затянулся.

— Проверим, — Колосов покладисто кивнул. — Ну что ж, недоразумение вроде бы проясняется. И ничего мне пока не остается, как принести вам, Василий Аркадьевич, свои глубокие, глубочайшие извинения... Нет, но как все же насчет подарка пастуха Гейдара?

Астраханов смотрел на него сквозь сигаретный дым. А затем ответил крылатой фразой из «Двенадцати стульев»:

— "Если придется уходить через горы, я дам вам свой «парабеллум». Будем отстреливаться".

Никита встал. Когда у фигуранта не атрофировано чувство юмора, это уже неплохо. Все дополнительное поле для маневра.

— Еще раз вынужден принести вам свои извинения за небольшую нетактичность, допущенную в отношении вас, Василий Аркадьевич. Служба, — он смотрел прямо в глаза Астраханова. Тот тоже смотрел, не отводил взгляда.

— Да пошел ты со своими извинениями, — сказал он, — благодари бога, что в официальных стенах вы на меня наехали. Шум поднимать было неловко. А то бы...

— А то бы что?

— Знаешь, парень, на Востоке — а я там пожил, знаю, — так там говорят: есть поступки, совершив которые человек успевает выпить воды всего два-три раза. Попадись ты мне в другом месте, не там... — Астраханов смял сигарету в пепельнице. — Не думаю, что ты вообще выпил бы хоть глоток.

— Мы расследуем дело о серийных убийствах, — сказал Колосов. — С вами же произошла досадная ошибка, Василий Аркадьевич. Вы просто похожи на человека, которого мы ищем по всей Москве.

Астраханов тоже встал. Выглядел он уже не наглым, а каким-то усталым, хмурым.

— Так надо лучше работать, — сказал он назидательно, — и не бросаться на людей, как бешеная собака. И не допускать ошибок. Тем более в таких серьезных делах. Ну, теперь я свободен? Могу идти?

— Теперь можете. Пожалуйста, ваши документы. Но если возникнут какие-то вопросы, я с вами свяжусь. — Колосов помахал астрахановской визиткой, изъятой из органайзера.

Астраханов лишь недовольно передернул широкими плечами. Колосов смотрел в окно, как он вышел из главка, подошел к «Вольво». Как уже было проверено, Астраханов действительно управлял машиной по доверенности, а само авто числилось на балансе возглавляемого им фонда.

Колосов смотрел, как фигурант садится в машину, пригнанную с Пироговки оперативниками. У Астраханова был вид человека, пытающегося вычеркнуть из памяти неприятный инцидент. Досадное недоразумение. Недоразумение...

Колосов вернулся к столу, положил перед собой текст ночного диалога Мещерского с незнакомцем. Вчитывался в его слова, пытаясь представить себе человека, их произносившего. Что ж, если брать Астраханова за основу, то...

Характер вполне подходящий. Ведь договорились же они с Серегой, подумал он, не обращать внимания на «неузнаваемость» голоса. А вот на характер...

Он вздохнул. Оснований для задержания этого типа у них все равно пока нет. Ситуация, как и с Риверсом. "Я дам вам «парабеллум»... Ах ты, Вася Астраханов, зубоскалишь еще...

Колосов с горечью подумал: единственная зацепка, на которую многие его коллеги возлагали надежды, — отпечатки, изъятые в машине, где было совершено нападение на Маслова, в отношении Астраханова не

сработала.

Правда, у них у всех можно негласно откатать пальцы, но...

Нет, это слишком легкий путь для подобного дела. Однако окончательно проверить, расставить все точки над "и" с этими отпечатками тоже пока не представлялось возможным: хозяйка «Жигулей» все еще отдыхала на ялтинском пляже. А пальчики в машине вполне могли принадлежать ей. И тогда на этой улике, как и на прочих уликах этого чертова дела, можно поставить жирный крест.

Глава 25

ДРОВА

А Катю мучило тревожное ощущение: кто-то где-то наломал таких дров, такого бурелома... О задержании Астраханова она узнала от Мещерского. Вечером он, как ураган, примчался к ним на квартиру. Они о чем-то тихо и горячо совещались с Кравченко на кухне, но, когда на пороге появлялась Катя, таинственно умолкали. У Кати же насчет задержания Астраханова вообще не возникло никаких дельных мыслей. Теоретически он вполне мог быть человеком, звонившим Сережке, но...

Ей все время казалось: там, во время этой «засады», Никита и Сергей то ли слишком поспешили, то ли, наоборот, безнадежно опоздали. Ощущение было смутным, ведь она представляла себе все случившееся лишь со слов Мещерского. Быть может, не нужно было сразу заламывать руки Астраханову, играть «жесткое задержание», а сначала выждать, понаблюдать за ним. Ведь он всего-навсего окликнул Мещерского. Правда, Катя понимала — Колосов во что бы то ни стало пытался избежать огласки, а ведь там, в вестибюле, наверняка находились и сотрудники института, и охрана. Но, может быть, все же следовало понаблюдать, и не за одним Астрахановым, но и за Риверсом и Белкиным. Ведь их тоже видел Мещерский!

Она тяжело вздыхала: полагаться на одни только голые факты оказалось весьма непростым делом. Факты мало что говорили о человеке, назначившем Мещерскому встречу. Факты мало что говорили и о задержанном Василии Астраханове. И Катя, вспоминая этого человека, невольно переходила от фактов к эмоциям, к своим личным впечатлениям.

В который раз она задавала себе вопрос: похож ли этот Астраханов на НЕГО? Мучительно размышляла над ответом. И с удивлением понимала, что у нее просто нет единого цельного образа того, кого они ищут. Впечатления были какими-то обрывочными, разрозненными, зыбкими. Это был не человек — призрак. И призрак этот словно бы окутывала густая мгла. Темная, ночная.

Чудовищный результат его действий — эти отрубленные окровавленные человеческие кисти, выброшенные на обочину дороги, наполнял сердце Кати, когда она думала об этом, холодным ужасом. А в остальном все было как-то хаотически-невероятно, непредсказуемо, неправдоподобно. Эти безумные ночные диалоги с Мещерским, какие-то психологические эксперименты с оттенком русской рулетки, эпатаж с продемонстрированной видеокассетой, заснятое на ней хладнокровное убийство паренька из Салтыковки... Пугающая по своей жестокости расправа над студентом Масловым...

Катя напряженно думала обо всем этом и представляла себе Астраханова. Как он сидел тогда за банкетным столом, лениво, устало отвечая на вопросы, как пил «Твиши», словно и не чувствуя аромата и букета вина, нехотя прислушивался к общему разговору, иногда меланхолично улыбался шуткам Скуратова, сказал что-то и Кате (они тогда перекинулись всего двумя-тремя фразами, смысл которых она уже успела позабыть), разговаривал с Мещерским.

Стоп. Тут Катя заставила себя вспоминать как можно подробнее. О чем говорил Астраханов там, за столом, с Сережкой? Впрочем, и это она помнила ясно, Астраханов ничем особенно не отличал Мещерского среди прочих гостей. Чаще он обращался к Скуратову и Алагирову.

Как Катя ни пыталась напрячь память, единствен ной яркой деталью в образе этого человека был его карнавально-национальный костюм. Траурная черкеска, серебряные газыри, красивый наборный кавказский пояс. Она вспоминала: там, за столом, он ведь сидел напротив нее, и она смотрела на его руки. Широкие рукава черкески были изящно отогнуты, черный бешмет, узкие тугие запястья, сильные пальцы — он крошил хлеб, — широкие ладони. Руки настоящего мужчины. Крепкие кулаки.

«У него, кажется, были дорогие часы, — вспомнила она вдруг. — Стильные такие, крупные, платиновые. И смотрелось это немного нелепо: часы поверх узкого черного манжета на пуговицах». Она закрыла глаза. Что еще из личных впечатлений о нем?

Астраханов не производил впечатление человека с неуравновешенной психикой. Но они все не производили!

Катя перебрала их в памяти одного за другим. Нет, чисто визуально все они походили на вполне нормальных людей. На нормальных... Даже этот Риверс.

На следующий день, не выдержав неизвестности, она отправилась в розыск за новостями. Но, кроме известия о том, что Астраханов был отпущен сразу же после беседы в стенах управления розыска, новостей не было. Пришла, правда, справка из лицензионно-разрешительного отдела. В ней говорилось, что Василий Астраханов действительно имел в личном пользовании охотничье оружие — ружье импортного производства и два карабина. Все они были официально зарегистрированы. К тому же он являлся членом столичного общества «Спортивная охота».

Сотрудники розыска запросили данные на Астраханова и в столичном и областном РУБОП, но там ничего «этакого» за ним не числилось. Он был просто состоятельным человеком. Человеком с деньгами.

Катя внимательно прочла запись допроса Астраханова. У Колосова был жуткий почерк, но она разобралась. Астраханов — потомок казачьего офицера, из династии кадровых военных, романтическое детство на горной погранзаставе, затем студенческие годы, химический факультет, оставленный ради работы лесничим заповедника и рейнджера-проводника. Астраханов, эмигрировавший из Азербайджана в Россию, почти даром оставивший там все имущество, все достояние своей семьи, фактически — беженец, вдруг за какие-то десять лет сколотил неизвестно какими путями капитал, приобрел особняк в Подмосковье, иномарку, занимается делами какой-то экспедиции с дипломатической крышей, участвует в каких-то политических интригах...

Откуда у него деньги? Этот вопрос так до конца и остался не проясненным. Правда, поданным РУБОП, Астраханов с 1994 года являлся главным акционером ликероводочного завода «Роена» в Калужской области. Однако в последние два года, будучи избран сопредседателем Фонда культурного и духовного наследия при Управлении делами Окружного атамана Терского казачьего войска, активно бизнесом не занимался.

В розыске, однако, стремительная карьера Астраханова особого недоумения не вызывала. «Ну чему ты удивляешься? — говорили Кате. — Мужик просто сумел подняться. Подловил момент. Значит, голова есть на плечах. Не горшок со щами». То, что у потомка казачьего есаула на плечах не горшок, — это Катя очень четко себе представляла. Но в остальном...

С Никитой она о «засаде» не говорила. Чувствовала — не нужно. Начальник отдела убийств был мрачен как туча. Кате казалось: он чего-то напряженно ожидает. Быть может, данных наружного наблюдения? Ведь, отпустив Астраханова, они наверняка отправили за ним «наружку» и вот теперь ждут, какими будут действия фигуранта. Но прошел день, другой, третий, прошла неделя. А новостей не было никаких.

Рапорты наружного наблюдения действительно аккуратными пачками ложились на стол начальника отдела убийств. Астраханов все дни после «инцидента» находился в поле зрения сотрудников милиции. И все бы ничего, если бы не одна, однако весьма существенная деталь. Да, сотрудники оперативно-поискового отдела видели объект, но не слышали его. В загородном доме Астраханова — а это был мрачного вида кирпичный дом под железной крышей за высоким дощатым забором на окраине подмосковной Мамонтовки — обычного городского телефона не было. У Астраханова, естественно, имелся «сотовый». А с сотовой связью у оперативников всегда возникали проблемы.

К тому же из попытки установить негласное прослушивание в штаб-квартире военных историков в Харитоньевском переулке и на конно-спортивной базе в Берсеневке ничего не получилось. Эти телефонные номера, как и номера Института Востока, находились в перечне «не подлежащих проверке».

Оставалось лишь наблюдать визуально. И наблюдение особой пищи для размышлений не давало. Фигурант вел размеренный образ жизни. Вставал в половине седьмого утра, занимался в пристройке, оборудованной под мини-спортзал и сауну, силовой гимнастикой. Завтракал в одиночестве, а затем уезжал на машине «Вольво» (той самой, уже проверенной по учетам ГИБДД). И маршрут его в эти дни всегда был один: либо штаб-квартира в Харитоньевском, либо база в Берсеневке. Там, кстати, он дважды оставался на ночлег в помещении клуба. Туда же в эти дни съезжалось немало людей. Кто они были такие, все ли принадлежали к «Армии Юга России», оставалось еще выяснять и выяснять.

Один раз фигурант провел вечер на квартире в одном из домов у метро «Университет». Там, как оказалось, жила его мать Астраханова Вера Сергеевна. Один из вечеров он провел в баре на Большой Дмитровке в компании, как это было указано в рапорте, двух своих знакомых — мужчин среднего возраста. Катя и Мещерский, доведись им заглянуть в тот бар, опознали бы в них Скуратова и Ворона. Компания просидела до одиннадцати вечера, затем все чинно разъехались по домам. Астраханов возвращался домой на «частнике». Он расплатился с ним и отпустил у ворот своего дома в Мамонтовке. Правда, в ту ночь, и это тоже было отмечено в рапорте, свет на втором этаже жилища Астраханова не гас до трех часов ночи. Но чем занимался фигурант, вернувшийся в сильном подпитии, выяснить детальнее просто не представилось возможным.

Итак, и Колосов это ясно понимал, тотальная круглосуточная слежка ясности не вносила. Никита, обдумывая ситуацию, брал за основу два предположения. Либо Астраханов не тот, кто им нужен, и он ведет привычный для него образ жизни, который вел и до «инцидента», либо... Либо он все отлично понимает. И просто временно залег на дно. Еще во время допроса Никита почувствовал — этот ряженый казачий деятель — личность незаурядная и сильная. А поэтому...

В пятницу Колосову позвонили из оперативно-поискового отдела: заявка .подходила к концу. Лимит «наружки» был полностью исчерпан. Никита попросил «ради интересов дела» оставить слежку за Астрахановым и на выходные. Но и в выходные тоже ничего не случилось.

А в воскресенье Колосову позвонил агент Бархат.

Глава 26

«ДОМ СКОРПИОНА»

Бархат объявился потому, что успел уже собрать кое-какую предварительную информацию о ночном заведении на Черноморском бульваре. Они с Никитой договорились встретиться на Васильевском спуске. Там летом вечно толпится народ: туристы, иностранцы. Можно спокойно поговорить, не привлекая ничьего внимания, созерцая пестрые маковки Василия Блаженного.

— Слушай, у меня такое впечатление, что тебе сейчас не до меня, — начав излагать новости, Бархат на секунду прервался, внимательно изучая выражение лица Колосова. — Что-то не так пошло в деле?

Бархат был как барометр. Таким в принципе и должен быть первоклассный, высококвалифицированный, высокооплачиваемый агент. Деньги Бархата интересовали не слишком сильно, хотя и он, конечно, работал не за пять пальцев на ладони. Никита, поколебавшись, признался: да, в деле, в подробности которого он Бархата не посвящал, действительно что-то пошло не так. Что-то... И видимо, по его, Колосова, вине.

— Ну ладно, я изложу то, что удалось накопать, а ты уж сам решай, как и что, — сказал на это Бархат.

Информация касалась «Дома Скорпиона» и его посетителей. По словам конфидента, это был второразрядный ночной клуб. Номинальным владельцем его являлся спившийся киноактер, гремевший в начале 80-х на весь Союз как герой-любовник производственных мелодрам. Но фактическими владельцами и «свинцовой крышей» клуба являлась Краснохолмская группировка, давно и успешно вкладывавшая деньги в увеселительные заведения столицы, в том числе и для секс-меньшинств.

Входная плата в клуб считалась относительно невысокой, а для «дам» — то бишь трансвеститов (которых, правда, как настоящих, так и поддельных, было там кот наплакал) и для ряженых под женщин юнцов — вообще вход бесплатный. За выпивку, правда, драли в три раза больше. А с полуночи и до четырех утра цены на коктейли «Бирюзовая лагуна» и «Грусть тореро» зашкаливали.

По словам Бархата, клуб посещала смешанная, пестрая публика. Там никогда не называли имен и фамилий, обходились претенциозными прозвищами — Принц, Демон, Мануэль, Самурай, Касабланка. По вечерам клуб заполнялся представителями мужского пола как среднего возраста, так и неоперившимися юнцами — в основном мальчиками с периферии: приезжими из Кемерова, Магнитогорска, Самары, Екатеринбурга, Хабаровска, Петропавловска-Камчатского, то есть юнцами, мечтающими «швырнуть себе под ноги столицу», приехавшими шукать счастья в большом городе, а в результате крутившимися, где и как кому повезло — от мелкооптовой торговлишки до полусамодеятельного шоу-бизнеса или полупрофессиональной игры на бильярде.

Некоторые из них шли в «Скорпион» по сердечной склонности, другие же искали там полезных знакомств и связей. По словам Бархата, в «Скорпион» редко заглядывали по-настоящему крутые, а отморозки — почти никогда. Гораздо чаще «интеллигенты» — попадались и выпускники филфака, и непризнанные художники, и мало кому известные рок-музыканты, и начинающие парикмахеры, и модельеры-стилисты, все достояние которых пока состояло из пары потрепанных журналов «Космополитэн», иголки да сломанного турбоутюга «Тефаль», и мужские фотомодели, и недоучившиеся студенты, и просто обычные перезрелые сорокалетние маменькины сынки, крутящиеся то тут, то там, не гнушающиеся никакой непыльной работенкой, но в основном существующие на деньги родителей, месяцами выкраивающие из скудного семейного бюджета тридцать баксов на вечер в тридцать три удовольствия среди «своих» в «Доме Скорпиона».

Правда, по словам Бархата, в клубе при всей пестроте посещающего его народа смогли все же удержаться от пошлости, скандального эпатажа и грубого скотства. Нет, это было очень даже тихое заведение. Там часто играла хорошая музыка, под которую можно было классно расслабиться за пивом и потанцевать. Иногда, когда гуляли «интеллигенты» или когда на час-другой в зал заглядывал какой-нибудь продвинутый раскрепощенный европеец, решивший сменить «притоны Сан-Франциско» на «чрево Москвы», здесь в угаре доходило даже до высокой поэзии. Кто-то, под завязку набравшись золотой текилы, хрипло и проникновенно вслух начинал декламировать сонеты Шекспира и «Сонеты темной любви» Гарсиа Лорки.

И тогда в одночасье голоса в зале стихали, музыка глохла. В рюмках, как в крохотных стеклянных озерах, плескался дешевый коньяк, и те, кто коротал ночь за столиками — каждая парочка за отдельным, — ощущали себя избранниками среди всеобщего космического хаоса, робинзонами на необитаемых островах, единственными, неповторимыми, удивительными, странными, иными, непохожими на других. На нас.

«Любовь до боли, смерть моя живая, жду весточки, и дни подобны годам...» [4] — звучало в зале. И пепельная грусть штопором вонзалась в темный, пропитанный едким сигаретным дымом потолок. Но вот кто-то стряхивал с себя зыбкий призрачный сплин, подходил к стереосистеме и... «ОЙ-ЙО!!» — гремел «ЧайФ» снова и снова на весь ночной Черноморский бульвар.

Отчего-то песню эту в «Скорпионе» уважали больше прочих.

Об Анатолии Риверсе Бархату тоже кое-что удалось накопать. Фигурант посещал клуб довольно часто. Иногда один, иногда в компании двух французов лет этак под пятьдесят, каждый из которых при помощи титанических ухищрений молодежной моды пытался сойти за тинейджера.

Бархат без особого напряга установил место жительства и работы Риверса — просто проследил за ним сначала из клуба до дома: тот, оказывается, обитал в гулкой пустой бывшей коммунальной квартире, нуждавшейся в капитальном ремонте, в помпезном доме в районе Солянки. («Где? Где?» — сразу же насторожился Колосов. Солянка и угол Славянской площади... Это место уже фигурировало в рассказах Мещерского.) Риверс якобы снимал эту квартиру на паях с какими-то друзьями. Но о них в доме ни слуха ни духа — лето он проводил один.

Место работы фигуранта Бархат опять же выяснил через наблюдение от дома до офиса — конторы, ютящейся в старой развалюхе в Тетеринском переулке на Таганке, где помещались рабочие мастерские и съемочный павильон частной киностудии «Пятый меридиан». На работу, по словам Бархата, Риверс приезжал к десяти, а уезжал среди дня. В «офисе» его окружали почти исключительно женщины и молодые девицы. Они в большинстве своем и составляли съемочную группу некоего рекламного клипа, съемками которого и была занята эта маленькая киностудия. Это был ее единственный финансируемый проект.

Чаще всего Риверс общался с женщиной лет тридцати — стройной смуглой брюнеткой, к которой при всей своей внешней неровной насмешливости обращения, видимо, относился очень тепло. Правда, женщина эта в «Пятом меридиане» не работала. Однако часто заглядывала на киностудию. И порой они с Риверсом уезжали вместе на его машине — синем сильно потрепанном «Форде-Скорпио», 1990 года выпуска. Конечный маршрут этих совместных вояжей был всегда один: улица Большая Пироговская, дом 23 — Институт истории и экономики стран Востока. Но к этому учреждению Бархат, следивший за Риверсом, конечно, и близко не подходил.

В самом «Доме Скорпиона», по словам конфидента, Риверс вел себя как самый обычный посетитель. Обычный для такого заведения, как «Дом Скорпиона».

— Когда он приходил один, а это случалось дважды за то время, что я за ним смотрел, он сначала пил у стойки бара. Потом там же знакомился. Объект всегда один и тот же — парни восемнадцати-двадцати пяти лет. Зеленый шпинат, — рассказывал Бархат. — И все явно не москвичи. Однако до логического конца у него ни разу с ними не доходило. Наклевывалось и срывалось. Они просто трепали языком. Один раз я видел, как он танцевал с таким, ну лапали, конечно, друг друга. Ну и больше ничего. Ни разу за это время он никого из «шпината» к себе на хату не брал. Ну, может, в цене не сошлись?

— А насчет тех французов что? — хмуро спросил Колосов. Они с Бархатом стояли у Лобного места, и ему было как-то странно говорить здесь об этом.

— Один из них ждал его как-то раз аж до двух часов ночи в машине «Рено», кстати, вот номерок. — Бархат достал из кармана клочок бумаги. — Никудышный такой типчик, квелый, но одежка первый сорт, «от кутюр», и парфюм такой, что закачаешься. Даже я за версту почуял. Но и тут тоже до логического конца не дошло. Риверс приехал из клуба, я его на «частнике» вел. Они потолковали — француз здорово по-нашему чешет, погрустили, повздыхали — ля мур тужур. Потом французик его цап за рукав и руку ему поцеловал вот сюда. — Бархат изящным жестом указал себе на левое запястье. — Но в квартиру его Риверс так и не впустил. А тот, видно, хотел. Но наш сделал европейцу ручкой — адье!

Колосов мрачно смотрел на Лобное место. Бархат проследил его взгляд, усмехнулся. Он ведь был не человек — барометр.

— Телефон в клубе есть? — спросил Колосов. — Оттуда ночью позвонить можно?

— Легко. А потом, у Риверса мобильник. Кстати, а знаешь, как его наши в клубе зовут? — Бархат прищурился. — Шерхан. Непредсказуемая личность. Характер, как у той большой полосатой киски. И пьет к тому же по-черному. То тихий, мурлычет, а то когти выпускает и за горло. Между прочим, про ту драку, что ты мне говорил, в клубе очень даже часто вспоминают. Говорят: «Вломили щенкам. Еще бы крепче вломили, если б ментов не принесло». То есть вас. А о Маслове никто ничего не говорит. Ну, это прямо. А криво... Я выяснил: клуб он посещал где-то с прошлого лета. Правда, с перерывами. И связи у него были. Были связи! Иногда он даже у кого-то на квартире какое-то время жил. Ну, деньги он брал, в общем, подрабатывал. Там не один он такой мальчик был. А насчет того, было ли что у них с Риверсом, — это пока глухо. Впрочем, там такие — все как переходящие призы. Наверняка что-то было.

— А как парня там звали? Под какой кличкой он в клубе проходил? — спросил Колосов.

— Лопух. Он же вроде с радиотехнического? Помнишь, как в фильме про Шурика? «Профессор, может, и лопух, но аппаратура при нем-м-м».

— Юмористы, — Никита сплюнул себе под ноги. — Выводы твои насчет сказанного?

— Ну, какие тут выводы? — Бархат усмехнулся, скользнул взглядом по фигуре собеседника. — Лучше, как говорится, один раз увидеть, чем сто раз услышать. Риверс ведь в лицо тебя не знает? Близко, насколько я усек, вы еще не сталкивались? Ну, думаю, стоит выкроить вечерок — да хоть сегодняшний, самому: понаблюдать.

— Тебе кажется, что-то за ним такое есть? Бархат пожал плечами.

— Ты же мне так и не сказал, в чем конкретно вы; его подозреваете, — ответил он задумчиво. — Но я так понимаю: смерть Лопушка — это ведь только эпизод? И еще я вижу: что-то у вас там не так. Что-то не стыкуется. Видимо, и Шерхан тоже лишь эпизод. Есть и другие на подозрении, да? Другие варианты?

— Да, есть. Ты, как всегда, зришь в корень, Бархат.

— Хоть бы один-единственный раз назвал меня по имени. А то я и сам забуду, как меня мама в детстве именовала.

— Не забудешь.

Бархат повернулся к Лобному месту спиной.

— Есть люди, Никита, которых лучше видеть, чем слышать, — сказал он тихо.

Колосов подумал: о другом фигуранте, Астраханове, они как раз говорили наоборот — лучше слышать, чем видеть.

— Не зачумленные же там, в конце концов, — продолжил Бархат. — И где ты ночи проводишь, ты же руководству не докладываешь. Только... прежде чем нам с тобой туда соваться...

— Что? — быстро спросил Колосов.

— Кое-что нужно поменять. — Бархат медленно описал рукой овал перед его лицом. — Имидж. Сместить некоторые акценты. Ну, это я беру на себя. Правда, на это нужно время. Не бойся — не день. И даже не ночь. Всего-то полтора часа.

И они вторично встретились уже в семь вечера. Бархат привез с собой спортивную сумку с «барахлом». Замаскироваться. После долгих примерок и споров к своим джинсам Никита получил с барского плеча просторный хлопковый свитер с гигантским вырезом, открывавшим почти всю грудь. Бархат, хмыкнув, жестом фокусника достал из кармана дешевый мельхиоровый медальон. Никита безропотно нацепил и эту побрякушку. Затем двинули в парикмахерскую в одном из переулков на Пятницкой: крошечный мужской зал — всего два кресла и, как хвастливо заметил юркий «стилист», встретивший их по звонку Бархата, «запись на три месяца вперед».

В парикмахерскую ходили только «свои», чужих здесь отшивали вежливо и сразу. И, как заметил Колосов, весь зальчик был вместо рекламы модных стрижек залеплен стильными фотоплакатами с обнаженной мужской натурой.

Стричься-бриться в этом вертепе Колосов отказался наотрез! Но стилист, пошептавшись с Бархатом, не унывал. Широким жестом указал на столик с дорогой парфюмерией.

— Попробую сделать что-то приличное из того, что есть, — он пальцами легонько коснулся затылка Колосова. — Парфюмерная линия «Титаник». Правда, я противник всего ненатурального. А вы? Тоже? Отлично. В таком случае обойдемся без гелевой маски.

Он скользнул тенью за дверь и через пять минут вернулся с фаянсовой плошкой, в которой плавал... обычный разболтанный омлет.

— Чудное средство для фиксации волос — яичный желток и натуральный пчелиный воск. Полная натуралка, — зачерпнул желтую жижу горстью. — Будь добр, смотри прямо в зеркало и не верти так башкой, бэби. Я ж тебя не укушу.

Колосов закрыл глаза. Ловкие мягкие руки массировали ему голову. Вымыли волосы мягким шампунем, просушили феном. Затем... Когда он снова взглянул на себя в зеркало, на него напряженно пялился некто стильно зализанный на косой ломаный пробор а-ля Дэниэль Болдуин, ухоженно блестевший темным лаком. Колосов медленно поднялся с кресла. Ему казалось — у него стеклянная голова. Проклятый свитер кокетливо сполз с плеча, обнажая бицепс. Ой-Йо...

— Теперь ты в норме, — хмыкнул Бархат. Он оглядывал начальника отдела убийств и своего прямого работодателя, резидента, словно тот был бездушным манекеном. — Можно, конечно, и дальше совершенствовать, но, по-моему, на один вечер сойдет и так.

К половине десятого они приехали на Черноморский бульвар. Огни вывески «Дом Скорпиона» были притушены, но внутри клуба уже вовсю кипела жизнь. И опять «луна появилась и лезла на крышу все выше и выше», и золотая текила впитывала едкую соль, крупинками оседавшую на дно рюмки, и где-то в углу за столиком, подпив, уже горячо спорили о новом альбоме Сантаны и феномене латиноамериканского бума в западноевропейском шоу-бизнесе. А тем временем кто-то бравый, бритый, весь в тату-макияже, гордо демонстрировал тихому робкому юнцу-новичку-"зайке", затянутому в кожаный провокационно дырявый комбинезончик-стрейч, шрамы на широкой груди — якобы от ранений, полученных в боях за, Приднестровье. А за соседним столиком уже дотошно: выясняли отношения негромкие хриплые мужские голоса: поминали старые обиды, горько матерились, потом клялись в вечной любви...

Никита по долгу службы бывал во многих заведениях. Но в таком впервые в жизни... Ой-Йо!!

Была прямо отчаянная минута, когда ему даже пригрезилось: вот сейчас с треском распахнутся двери, и в зал снова завалится молодая злая ватага сокурсников Маслова, и заварится веселая боевая каша. Кому-то снова пересчитают зубы, кому-то — ребра... И все это было бы гораздо лучше, привычнее, чем... Он сидел спиной ко входу. Смотрел в зал. А там танцевали, обнимались парочки. И Бархат кидал томные ленивые взгляды на барную стойку.

— А вот и наш гусь, — сказал он вдруг тихо, улыбаясь Колосову так, словно у него на сердце расцвела весна. — Я ж говорил: он всегда сперва торчит у стойки. И пока не накачается, не клеится ни к кому.

Никита чуть обернулся. Риверса он в лицо не знал. Черт возьми, он пока никого из них не знал в лицо! Кроме Астраханова.

У стойки на высоком табурете, положив костлявые локти на мраморный стол, сидел жилистый крашеный блондин в серых джинсах и красной футболке. Он пил, затем глянул на часы. Никита тоже не поленился — было двадцать семь минут двенадцатого. Отцепил с пояса мобильный, набрал какой-то номер. Долго молча слушал — видимо, на том конце трубку не брали. Убрал телефон в чехол. Заказал еще выпить. Потом повторил.

«Со мной моя нежность, да что с нею делать...» — пел из динамиков «ЧайФ». Риверс, утопив подбородок в кулаке, смотрел в зеркало барной стойки. Казалось, он не видел и не слышал ни музыки, ни жужжания посетителей «Дома Скорпиона». «Со мной рядом зависть, а с ней — моя злоба. Желанье быть первым и чтоб высшей пробы». Колосов слушап «ЧайФ». «А Ландышев прав, — подумал он. — Песенки эти создают вокруг всего этого бардака совершенно особую атмосферу».

Мимо стойки к столику развинченной походкой продефилировал худенький паренек с длинными черными волосами а-ля Горец. В нижней, еще по-детски пухлой губе его красовалось серебряное колечко. Колосову показалось: то ли случайно, то ли намеренно он задел Риверса плечом. Тот очнулся от своих дум. Заказал бармену еще — бокал пива. Бокал стоял на столе, Риверс до него не дотрагивался, покосился в сторону паренька с кольцом. Никита наблюдал за ними. Ему казалось, он присутствует при каком-то давно отрепетированном ритуале.

«Вот так же, возможно, было у него и с Масловым, — думал он. — Увидел его здесь, но напрямую снимать не стал. Побоялся. Можно засветиться — здесь столько глаз и ушей. Подловил момент, когда парень отчалил домой. Догнал его на машине... Правда, здесь что-то не совсем стыкуется. Маслов был уже довольно далеко от Черноморского бульвара. Ну, может, в таком случае он уехал отсюда с кем-то из здешних? — Колосов оглядывал зал. — Уехал с кем-то на машине. А там у них что-то не сладилось. Бархат же говорит — может, в цене не сошлись? Ну, его и выкинули ночью посреди дороги. А Риверс его потом подобрал. Если, конечно, следил за ним от самого клуба. И если, конечно, Риверс — это ОН, ТОТ САМЫЙ. Если это не Астраханов и не кто-то другой, который пока мудро держится в тени».

А парень с колечком уже сидел рядом с Риверсом на высоком табурете, потягивал дармовое пивко. Риверс трепал его по затылку, перебирал жесткие густые вороные пряди. Жесты его были небрежны. Так ласкают породистых собак. Или щенков.

— Жаль, не удалось установить, точно был ли Маслов здесь в ту ночь или нет, с кем его видели, — шепнул Колосов Бархату. Тот только плечами передернул: делаю и так все возможное. А насчет невозможного не хочу даже вводить тебя в заблуждение.

Время перевалило за полночь. Музыка из динамиков заиграла громче — «Дана интернешнл». Все больше парочек потянулось танцевать. Когда запели блюзы, на танцполе яблоку уже негде было упасть. Никита чувствовал: в этой раскованной, раскрепощенной атмосфере на них с Бархатом обращают внимание. Лица завсегдатаев здесь уже примелькались, а они были новичками. И видимо... не такой уж и плохой парой. — Внимание. Уходит, — шепнул Бархат. Колосов увидел: Риверс и паренек с кольцом начали прокладывать себе дорогу среди танцующих к выходу.

— За ними, айда, — Бархат протянул Колосову руку. Они встали и... Сквозь танцующих можно было пробиться незаметно и тихо, не разыгрывая гонку преследования, только в медленном ритме танца — ламбады, танго, фокстрота, полонеза — Ой-Йо!!

Бархат легко и профессионально вел и улыбался подобно сфинксу, как и должен улыбаться высококвалифицированный, высокопрофессиональный агент, находящийся при исполнении...

— Вон его тачка, вторая слева на стоянке, — шепнул он Никите на ухо, когда они, обнявшись, уже стояли в дверях.

Риверс отключил сигнализацию, открыл дверь своего «Форда». Это действительно была уже сильно потрепанная, пожилая тачка. Паренек колебался. Но вот и он плюхнулся на переднее сиденье. Они медленно отъехали со стоянки.

Никита побежал к своей «девятке». Ему казалось: возможно... Возможно, им с Бархатом сейчас крупно повезет. Если это ОН — при таком раскладе они его не упустят.

Только бы он раньше времени не набросился на пацана... Маслов же говорил: водитель, к которому он сел, почти сразу же ударил его в лицо. Кулаком или кастетом? Если это Риверс, скорее всего был использован кастет. Потому что этот чертов блондинчик по виду не Геракл и не Шварценеггер, правда, дерется вес же здорово.

— Не гони так, — шепнул Бархат. — Не на пожар. Вон же он, на светофоре отдыхает. Или хочешь его в багажник долбануть — разыграть ДТП?

Это был, конечно, ход ферзем. Когда не находилось законного повода, а нужно было до зарезу хоть на чем-то зацепить фигуранта, «случайное ДТП» подходило как нельзя кстати. И Бархат это знал. Полгода назад они с Никитой таким же образом повязали одного типа. Правда, машину потом пришлось ремонтировать. Слава богу, машина казенная, близкая к списанию развалюшка.

«Форд» Риверса свернул с Варшавского шоссе на плохо освещенную улицу, по которой шли трамвайные пути. Промышленный, запущенный район — пакгаузы Южного порта, зиловские склады, фабричные корпуса. И ни души кругом — черная летняя ночь.

— Чегой-то его сюда понесло? — Бархат напряженно смотрел вперед. Колосов достал табельный. Собираясь в «Скорпион», пришлось вооружиться. Благо просторный свитер позволял заткнуть пистолет спереди за пояс. Сейчас Никита положил пистолет рядом с собой на сиденье.

— Стоп, машина, — Бархат сделал предупреждающий жест.

Но Колосов видел и сам: «Форд» внезапно остановился у мрачного фабричного корпуса, в котором не осветилось ни одно окно. Во тьме горели лишь задние фары автомашины. Красные огни. Их или не их видела Настя Медведева на Южной улице Знаменского?

— Какая-то возня у них там вроде, — Бархат осторожно приоткрыл дверь, вглядывался в ночь. — Не пора ли вмешаться?

В «Форде» действительно активно возились. Но видимость была ноль с плюсом. Никита колебался. Самым глупым после провала с задержанием Астраханова было бы вот так среди ночи, махая «пушкой», наехать и на этого гуся: «Выходи из машины! Руки за голову. Стоять! Милиция!» А что дальше?

Но если все-таки ОН сейчас там в салоне вытащит нож и пустит этому пацану кровь... Колосов уже хотел выскочить из машины — была не была! Как вдруг...

— Да пошел ты! — тишину ночи разорвал гневный визгливый мальчишеский фальцет. — Нашел идиота... Пойди полечись!

Из «Форда», грохнув дверью, пулей вылетел спутник Риверса. В тусклом свете дальнего фонаря Никита успел увидеть лишь, что рубашка парня расстегнута или разорвана. Дверь «Форда» со стороны водителя медленно открылась. Риверс тоже вылез из машины. Парень запахнул рубаху, сплюнул, бормоча невнятные ругательства, и перебежал на другую сторону улицы. Риверс тронулся за ним, даже не закрыв машины. Никита напрягся: вот сейчас, возможно... Так же, наверное, было у НЕГО и с Масловым... «Если он набросится на парня, мы возьмем его с поличным». Но...

Что-то произошло. Никита поклясться был готов: Риверс не видел их машины. Они припарковались так, что из «Форда» он бы их никогда не заметил. Однако...

Однако он остановился. Расстояние между ним и парнем все увеличивалось. Тот уходил в сторону Варшавки. Риверс стоял, не двигаясь. Колосову казалось: фигурант напряженно вглядывается в темноту, слушает ночь. Что-то остановило его. Спугнуло? Он не видел тех, кто за ним наблюдает. Но, быть может, кожей чувствовал их присутствие? Как бешеный зверь чует охотника в чаще?

Риверс вернулся за руль. Завел мотор, «Форд» развернулся. Мелькнули красные огни.

— Давай за мальчишкой, — сказал Колосов Бархату. Он не мог скрыть своей досады и разочарования. — Извини уж, придется пешком. Глянь — нет ли на нем повреждений — синяков, ссадин, порезов. Утром созвонимся. И — спасибо тебе большое. Не знаю, что бы я сегодня без тебя делал.

Бархат кивнул, легко выпрыгнул из машины. Махнул на прощание рукой и растворился во мраке. Он был и правда золотой негласный сотрудник. Такой, о котором может лишь мечтать каждый мало-мальски знающий жизнь и свою работу опер.

Насчет же остального... Ну, таким его бог создал.

Никита сопроводил фигуранта до самой Солянки. И узрел дом, в котором снимал квартиру Анатолий Риверс. До Славянской площади, где некто звонивший по телефону Мещерскому ждал (ждал ли?) однажды у моря погоды, от этого дома было действительно рукой подать.

Глава 27

МАНИКЮРНЫЕ НОЖНИЦЫ

Катя ни о Бархате, ни о вояже в «Дом Скорпиона», естественно, так никогда и не узнала. Однако, случайно увидев начальника отдела убийств на лестнице главка, заметила — вид у Колосова какой-то взъерошенный. Правда, дело было перед самым концом рабочего дня. Никита куда-то торопился (боже, а когда шеф «убойного» никуда не торопится?), и Катя его даже не успела окликнуть.

Сама она тоже следила. В четверть седьмого у здания Зоомузея, что напротив главка, замаячила отлично знакомая Кате фигура: Кравченко, освободившийся гораздо раньше обычного, позвонил ей по мобильному: ну, ты скоро, душа моя, красавица? А я уже тут, под твоим окошком, под бдительным оком патрульных ментов кантуюсь.

Когда за вами на службу заезжает ваш муж, это, конечно, чертовски приятно. Но Катя догадывалась: дело совсем не в телячьих нежностях. Просто...

— Сережка днем звонил. Настроение у него опять швах, — признался Кравченко, когда Катя села к нему в машину. — Предлагает нам с тобой скоротать вечерок в его обществе. Бар какой-то откопал потешный у Курского — «Москва-Петушки». Где-то на набережной, адресок вот мне продиктовал. Ждет нас с тобой к семи. Ты как на это смотришь?

— По-моему, он просто панически боится оставаться вечером в квартире и офисе, — ответила Катя. Предложение ей не понравилось — им бы только пить! А по какому поводу — все едино. — Я уже говорила: может, тебе пожить какое-то время у него? Подежурить?

— Пока в этом нет необходимости. — Кравченко вырулил на Тверской бульвар. — И потом, Серега не трус. И нянек над собой не потерпит. Даже меня.

И Катя умолкла. С Вадькой спорить бесполезно. Он всегда считает, что все знает лучше ее. А что он такого знает в этом деле, чего не знает она?

Бар «Москва-Петушки» тоже ей не понравился. И чего забавного в этой пивной дыре? И место какое-то дикое: неухоженная набережная. Разбитые тротуары, облупленный парапет, старые, грязные доходные дома, где ныне ни одного жильца — одни склады да конторы. Перед тем как последовать за Кравченко в недра бара, Катя оглянулась. Набережная, залитая красным вечерним солнцем. Серые грязные воды реки, фабричные корпуса на том берегу. Ей стало тревожно. Это место... Оно очень не нравилось ей. Вроде бы совершенно беспричинно.

Мещерский уже ждал их за столиком. Играла тихая музыка. Посетителей было мало — две нешумные мужские компании в дубовых кабинках. Но когда Мещерский сказал, что здесь отличное вишневое мороженое с шоколадной крошкой, ликером «Шерри», пьяными ягодками, Катя смягчилась. Ничего, кроме этой сладкой прелести, ей не хотелось. Кравченко с Мещерским (тот, несмотря на похоронное настроение, был голоден как волк) взяли по стейку с жареной картошкой и пивом.

Еда была сносной, а вот разговор за столом как-то не клеился. Катя наблюдала за Сергеем. Именно с ним она прежде всегда советовалась в трудные моменты своей жизни. И не было случая, когда он не оправдывал ее надежд на дельную помощь или умный прогноз. Но вот в сложной ситуации оказался он сам. И вроде бы совершенно потерял способность и к излюбленному своему «логическому анализу», и к дедуктивным упражнениям. Запутался в эмоциях и переживаниях. А Катя... у нее с логикой и дедукцией всегда было плохо.

Но она видела еще и другое: хотя Сережке теперь явно не до разговоров, ему — и это очень даже заметно — сейчас очень хорошо, спокойно, комфортно с ними, в компании друзей. Ему, наверное, в глубине души очень хочется, чтобы вечер этот длился, длился и длился, чтобы пенилось пиво в бокалах, чтобы в мельхиоровой вазочке таяло Катино мороженое. Чтобы как можно дольше не возвращаться одному в пустую квартиру. Вздрагивать, обливаться холодным потом при каждом телефонном звонке.

— Вечер добрый, вот сюрприз! Сережа, а ты, оказываемся, сюда дорожку не забыл! Вадя, салют!

Мысли Кати оборвались. Какой громкий приятный мужской баритон... Она подняла глаза — перед их столиким стоял Михаил Ворон. Кравченко шумно поднялся, радостно приветствуя однокашника:

— Миня, ты? Давай к нам. Гостю место. Ты как здесь?

— Я? Да это моя берлога, — Ворон крепко пожал руку Мещерскому, вежливо улыбнулся Кате. Она видела лишь блестящие стекла его модных стильных очков. — Я ж тут недалеко обитаю. Квартиру снимаю. Сережа тебе разве не сказал? А сюда иногда заглядываю пожрать чего повкусней. Я ж и его сюда как-то затащил. А он адрес запомнил — молоток! Кстати, здесь в другом зале хороший бильярд. Так что не соскучишься.

Они оживленно забалагурили, заговорили с Кравченко. Катя тихонько с видом паиньки лакомилась мороженым. Мещерский... Он был вроде рад нежданной встрече с однокашником, но... Катя по лицу его, как по книге, читала: уже терзается сомнениями — а случайна ли эта встреча? После засады и задержания Астраханова он, как пуганая ворона, боится куста.

О Вороне у нее оставалось по-прежнему самое смутное впечатление. Приятный, разговорчивый, интеллигентный, небедный, с хорошими манерами, хотя порой и грубоватый. Правда, грубость нарочитая. Этакий эпатаж мальчика (хотя какой он в его возрасте мальчик!) из хорошей московской семьи — и мы, мол, люди бывалые, разные слова знаем...

За разговором она почти не следила. Мужские беседы — от них голова трещит, как от дыма дешевых папирос.

— Слушай, клиентов давно видел? Сереж... да ты что такой пасмурный? Я спрашиваю, клиентов наших общих и знакомых давно видел? — Ворон спросил и продолжил, не дожидаясь ответа Мещерского: — А то я слышал, какая-то странная неприятная история в институте с Василием приключилась.

Мещерский промямлил что-то: да, я тоже в курсе...

— С Астрахановым мы тут как-то в одном таком вот уютном гнезде пересеклись за рюмкой. Так это прямо не человек был — форменное дивани!

— Форменное — что? — спросила Катя удивленно.

— Дивани — бешенство. На Востоке так называют эмоциональный взрыв, гнев, в который впадает человек по какой-то причине, — быстро пояснил Ворон. — Астраханов вообще мужик выдержанный, и с нервами у него нормально. А тут прямо кипел весь от злости. Представляете, — он обвел взглядом Кравченко и Мещерского и даже не взглянул на Катю. — Сказал: на него наехал кто-то по-крупному прямо в институте!

— То есть как это наехал? — прищурился Кравченко.

— В прямом смысле — мол, туши свет, сливай воду. А кто наехал — не говорит. Точнее... — Ворон хмыкнул. — Может, он мне говорить не захотел. Алехану-то, то есть Скуратову, ты, Вадя, наверное, слыхал про клиентов Сережи, доложил. Положение обязывает. Субординация. А ты ничего про это не слыхал?

Вопрос был адресован Мещерскому в лоб. Тот клюквенно покраснел. Снова что-то промямлил. Извинился — нужно, мол, выйти. Пиво — водопровод.

— Вадя, что это с Сережкой? — спросил удивленно Ворон.

— Да зуб у него болит, — лениво ответил Кравченко. — А к врачу не идет — страшится. А сам хуже керосина квасит.

— Все-таки он очень изменился. — Ворон покачал головой. — Совсем не тот, каким я его на курсе помню.

— Ты тоже другой, Миня. Мы все другие стали. Лучше или хуже.

За столом повисла пауза. Катя вдруг ощутила, как напрягся Кравченко. Ворон смотрел на пустые тарелки.

— Да, время летит. Люди меняются, — произнес он медленно. — Неизменна, гляжу, только ваша с Сережкой дружба. Крепкое чувство. Позавидовать можно. Сергей мне говорил — в баню вы какую-то классную ездите. Как римляне-легионеры в термы... Может, когда и меня с собой захватите, а?

Катя слушала ответ Кравченко: «Конечно, Миш, о чем разговор? Созвонимся». Смотрела на Ворона. Об этом человеке, хоть он и был их однокурсником, она не знала ровным счетом ничего.

Какие, однако, красивые у него очки... Супертонкие стекла. Правда, сам Ворон не производит впечатление человека близорукого. И без очков ему было бы даже лучше. Очки меняют мужчину, придают ему...

Катя не успела подумать, что же придают стильные очки от Валентино молодому мужчине. Потянулась за мельхиоровой сахарницей и — неловкий жест — зацепилась браслетом (простая цепочка «под платину») за угол стола. Крак...

— Ах ты боже мой! Ну надо же быть такой....

— Катька, ты в своем репертуаре. Как слон в посудной лавке. — Кравченко улыбался. Катя уныло созерцала сломанный браслет. Замок полетел. На столе валялся выпавший из замка крошечный винтик.

— Да господи, какие пустяки! Катя, не расстраивайтесь, сейчас попробуем починить. — Ворон дружески подмигнул ей, протянул руку. — Дайте-ка я взгляну.

Катя сняла браслет.

— Невелика ценность, Михаил, — вздохнула она. — Значит, судьба ему такая — сломаться.

— Ерунда. Просто винт выскочил. — Ворон полез в карман пиджака, побренчал ключами и вытащил складной перочинный нож — изящную дорогую золингеновскую игрушку. — Свет, правда, плохой здесь, но... Катя, положитесь на меня. Сейчас все будет как новое.

— Кулибин, — хмыкнул Кравченко. Он смотрел на нож в руках Ворона.

А тот одно за другим открывал лезвия, ища среди них отвертку. Нож был универсальный, на все случаи жизни. Тут вам и штопор, и острые стальные клиночки, и пилка для ногтей, и... небольшие складные маникюрные ножницы.

Ими-то, не найдя отвертку, Ворон в конце концов и начал завинчивать винт в его гнездо на замке браслета. Катя наблюдала, как ловко он это делает. Его сильные худые пальцы представлялись ей пальцами ювелира или часовщика.

— Ну, вот и все. Как новый, а вы переживали. Вашу руку, Катенька. — Ворон галантно надел ей браслет, щелкнув замком.

— Словно изящные наручники. Правда, Миша?

Катя вздрогнула. Обернулась. Мещерский вернулся. Стоял у нее за спиной. Он произнес эту фразу тихим, безжизненным голосом. Взгляд его был устремлен на стол. Перочинный нож все еще лежал перед Вороном. Из него торчали маникюрные ножницы.

Глава 28

КОНВЕРТ

Домой Мещерский приехал за полночь. Нет, в «Москве-Петушках» особо не задержались. Ворон начал прощаться и быстро отчалил, пообещав созвониться с Кравченко и «с тобой, Сережа, непременно».

Они завезли домой Катю, а затем Вадька предложил «смотаться в гараж проверить мотор». Мещерскому было все равно — лишь бы не домой. Катя проводила их тревожным, подозрительным взглядом. Ей очень хотелось прямо сейчас, не откладывая, обсудить личность Ворона, о котором она так мало знала. Но они «отправлялись в гараж» — то есть демонстративно игнорировали ее нетерпение и любопытство. Мещерский чувствовал: он отдаляется от Кати. Но он ничего не мог с собой поделать. Сейчас ничего.

А в гараже они с Кравченко просто выпили водки. Вадька называл это «в момент снять напряг». Но Мещерскому казалось, что друг его не столько пьет, сколько внимательно приглядывается, изучает его со стороны. Он все ждал от Кравченко вопроса: за каким чертом тебя при Мишке угораздило вот так прямо брякнуть про наручники?

Но Кравченко не задавал вопросов. С некоторых пор он взял за правило помалкивать и лишь внимательно слушать то, о чем говорили другие.

Уже дома на пути от лифта к двери Мещерскому почудилось, что в его квартире звонит телефон. Но, когда он вошел в прихожую, стояла гробовая тишина. Он подумал: вот уже мерещится. Как же я жду этого чертова звонка!

Он бухнулся спать и едва не проспал на работу. Утро выдалось солнечным и ясным. Но он и к этому уже привык и относился совершенно равнодушно — к этим ласковым летним дням, которых когда-то так нетерпеливо, жадно ждал студеной зимой.

В офис ему в десять часов позвонил Скуратов. Сообщил, что Второй Ближневосточный департамент МИДа запрашивает дополнительные документы касательно экспедиции. Мидовцев особо интересовал маршрут на отрезке пути Хамадан — Диз Аббад.

Голос у шефа «югоармейцев» звучал, как всегда, бодро и дружелюбно. Они говорили по телефону, а в это время как раз принесли почту. Мещерский смотрел на ворох газет, журналов, рекламных проспектов и каталогов у себя на столе. Виднелось несколько запечатанных конвертов. Туроператор Зиночка Горохова, совмещавшая также должность офисного секретаря, два дня назад взяла две недели отпуска — укатила со своим бойфрендом в Коктебель в молодежный лагерь. И почту теперь приходилось разбирать самому.

Скуратов, закончив давать разные дельные ЦУ, вдруг вежливо осведомился: «А как дела у Екатерины? Мы тут на днях виделись в музее института. Кажется, ее всерьез заинтересовала тамошняя коллекция».

Мещерский ответил, что «у Екатерины все хорошо. Отлично». Скуратов, чуть помедлив, сказал: «Ну, передавайте ей привет, Сергей. От меня и от нас всех. Она была настоящим украшением нашего маленького праздника».

Попрощались. Мещерский дал отбой. Злобно смотрел на телефон. Скуратов начинал его сильно раздражать. Чем?

Ворох газет и рекламных проспектов навевал тоску. Мещерский нехотя наугад распечатал один конверт — рекламное уведомление об открытии на Сретенке нового мебельного «Итальянского дома». В другом конверте оказалось приглашение руководству турфирмы посетить выставку-продажу в «Экспоцентре» спортивного и туристического снаряжения. Мещерский? отложил приглашение в сторону: выкроим время — съездим, глянем, что почем.

Он пробежал глазами несколько факсов. Тоже отложил — для своего компаньона. Пусть сам с заказчиками разбирается. Ему, Мещерскому, сейчас не до этих бизнес-капризов. У него на шее «югоармейцы», Диз-Абад, чтоб его черти разорвали!

Среди газет лежал белый конверт. Самый обычный, дешевый. Без адреса. Мещерский рванул бумагу. Вывалилась на стол узкая белая записка. Несколько строк, отпечатанных на компьютере. Мещерский впился в текст, и у него потемнело в глазах.

"Не думал, что ты такой трус. И чего ты этим добился? Сыграли в прятки? Я тебя там видел, а ты меня нет. Я ж тебе давал шанс избавиться от ЭТОГО. Честно ждал. Ты сам не захотел тогда. А в этот раз не захотел я. И меня не так-то просто взять, когда я этого не хочу... так и передай... Да, так и передай...

А наши дела — это наши дела. И ничего не кончено. Ты и сам это отлично знаешь. Продолжение следует — без свидетелей, Один на один. У тебя три туза, у меня — единственный, но мой. Сегодня буду ждать в одиннадцать вечера на сорок восьмом километре Киевского шоссе. Съезд с дороги в лес к озеру. Указатель «Серебрянка». Приезжай, если ты мужчина, а не тряпка. Повторяю: мне, лично мне никто там не нужен, кроме тебя".

Глава 29

СЕРЕБРЯНКА

Никто не должен знать. Я сделаю все сам.

Это не мысли — кровь била в виски, Мещерский сидел в машине, грудью облокотясь на руль. Перед ним с монотонным ритмом двигались на лобовом стекле «дворники». Дождь лил как из ведра. Над городом шумела гроза: сверкала молния, грохотал гром. Ливень барабанил по кровлям домов, по тротуарам, по крыше машины. Мещерский смотрел на потоп, на «дворники», стирающие с лобового стекла обильную мутную влагу.

Никто не ожидал в этот день такой неистовой грозы. Ведь утро было таким ясным и безоблачным.

Из офиса Мещерский уехал, как обычно, в начале восьмого вечера. Вообще весь этот день он аккуратнейшим образом, как автомат, занимался текущими делами. В который раз перепроверил документацию, затребованную Ближневосточным департаментом, посетил выставку в «Экспоцентре», на обратном пути в офис заглянул на склады продуктовой компании, куда, по его сведениям, поступила партия консервированной австралийской баранины. Консервы могли быть закуплены оптом. И дешевизна не влияла на качество.

Записка все это время лежала в его кармане. Она все время была с Мещерским, хотя адрес места встречи отпечатался в его мозгу крупным типографским шрифтом. Мещерский знал: он поедет туда один. И на этот раз сделает все сам.

В офисе, что бы он ни делал, чем бы ни занимался, он часто поднимал голову, смотрел на телефон.

Они прослушивают его номер. Они слушают и... не слышат, не знают самого главного. И не узнают. Ни Никита, ни его коллеги. Никто. Потому что на этот раз он, Мещерский Сергей, сделает все сам. Один. Там, в институте, они совершили непоправимую ошибку. Но теперь...

«Если ты мужчина, а не тряпка...»

Мещерский смотрел на залитое дождем лобовое стекло. А вот сегодня мы и узнаем — кто есть кто. Кто есть я. Кто есть он. Тот, кто звонит по ночам и пишет письма.

Нет, Никиту ставить в известность об этой записке он даже и не собирался. А вот Кравченко... Дважды он набирал его рабочий номер. Кравченко в качестве личного телохранителя дежурил при особе своего работодателя Чугунова. Мещерский набирал номер до половины и клал трубку. Нет, и Кравченко будет на этом свидании лишним. Потому что...

Мещерский с мучительной ясностью вспоминал снимки, показанные ему Колосовым, запечатлевшие то, что выставлял ОН на всеобщее обозрение, — окровавленные останки на обочине. Вспоминал и кассету...

Нет, нет, нет, Кравченко в такое втягивать нельзя. Не можно — как порой говорит Катя. Он, Мещерский, должен думать о своем друге. И о ней, его жене. Думать о Кате. Они оба — он и она — должны остаться в стороне от этого кошмара. Их все это не должно: более касаться. Даже тенью угрозы. Они не должны знать и не узнают, куда он собирается ехать. И вообще...

«Ему там никто не нужен, кроме меня, — думал Мещерский. — Отлично. Ладно. Тебе нужен я. А ты, подонок, нужен мне. Очень нужен. Ведь кто-то, ну хоть кто-нибудь должен тебя остановить. Ты меня выбрал — отлично. Я приеду. А ты... ты тоже будешь там. Будешь! Если ты мужчина, не тряпка. Обязательно явишься. А там мы посмотрим. Там поглядим».

Единственное, что его тревожило, — он оставался фактически безоружным. Газовый итальянский пистолет в «бардачке» — это все, чем он располагал против НЕГО. Узнай об этой встрече Никита или Вадим, с оружием, конечно, не было бы проблем. Но также и с сопровождением. И с вмешательством. А никакого вмешательства не должно быть. Это дело он, Мещерский, должен довести до конца сам. Он мужчина — не тряпка. Мужчина...

Стрелки часов на приборной панели показали половину десятого. Мещерский тронул машину с места. Киевское шоссе. Сорок восьмой километр. Он никогда та\4 прежде не был. Но знал, что найдет — и тот указатель «Серебрянка», и тот съезд в лес к озеру. И ничего, что это произойдет дождливой безлунной ночью. Это даже хорошо — дождь. Он смоет все следы. И кровь. Если она, конечно, будет там.

«Если повезет, я его замочу... — думал Мещерский. Думал очень спокойно, почти апатично. Думал как о трудной, но обязательной работе. — А труп утоплю в озере. И никто никогда ни о чем не узнает. Он просто исчезнет. Перестанет звонить. Прекратит убивать».

Дождь лил стеной. Фары мчащихся по шоссе встречных машин казались слепящими прожекторами или огнями приземляющихся инопланетных кораблей. Какое-то время Мещерский думал только о дороге; асфальт был мокрым. А потом думал, как бы в этой сырой тьме не пропустить указатель.

Он ехал в ночь. Позади оставались темные подмосковные леса, аэропорт, деревни, где ни огонька в старых домах, ни лая собак за околицей. Ехал мимо постов ГИБДД, мимо патрульных машин. Еще можно было остановиться, подойти к первому же инспектору, объяснить ситуацию, попросить связаться с дежурным по управлению областного розыска. Но Мещерский ехал мимо — все дальше, дальше.

Его гнала вперед злая упрямая сила, гнездившаяся в его сердце. А может, в желудке, легких или печенке. Он сделает все сам. Если повезет — он его просто убьет. Оставит лежать там, в лесу, на дне озера. Остановит. Потому что...

Кто же, если не я? Избитая фраза. Банальнейший штамп.

Огни мчащегося навстречу грузовика ослепили его. Мещерский судорожно вцепился в руль. Визг тормозов и — в свете фар — синий дорожный указатель: «Серебрянка».

Мещерский съехал на обочину. Выключил мотор. Ночь. Лес по обе стороны шоссе. Дождь.

Он вышел из машины. Тропа уводила в чащу, в непроглядную тьму. Под ногами пружинил болотный мох. Мещерский колебался: если там, за деревьями, — озеро, то здесь, у шоссе, — болото. Машина увязнет. Значит, придется пешком.

«Вот, значит, где он меня встретит», — подумал он. Дождь чуть поутих. Теперь с неба сеяла какая-то частая морось. И через десяток шагов Мещерский почувствовал, что одежда его начала промокать. Холодные струйки текли за воротник. Он медленно шел через лес. Ему казалось, что он ступал тихо, почти бесшумно. А под ногами — проторенная тропа или колея. Он даже ни разу не наткнулся ни на сухую ветку, ни на кучу валежника. Видимо, этой дорогой часто ходили, уж больно гладкая и ровная, хоть и раскисшая от дождя. Главный вопрос: «Если мы встретимся, что я буду делать?» — даже не стоял. Мещерский даже не задумывался о том, что именно он будет делать. Он хотел видеть его. Он должен был его сначала просто увидеть. Узнать. А там... Там...

«Я его убью», — мысль была короткой и простой, как пистолетный выстрел. И в душе не было и тени отчаянной бравады, истерического взрыва эмоций. Не было и страха. Словно все было уже давным-давно решено. Решено, наверное, в том, самом первом, их ночном разговоре.

«Я его убью, или меня убьет он». Озеро Мещерский смутно увидел в пелене дождя. Его берега окутывала мгла. И Сергей был один. Один как перст. Глупо было смотреть на часы с подсветкой — по стеклу барабанили капли. Он посмотрел — время настало, но...

Мещерский по низкому топкому берегу спустился к самой воде. Озеро пузырилось, напоминая черную жидкую лаву. Тихо. Только дождь шумел в кронах деревьев. И вдруг...

Мещерский вздрогнул, резко обернулся. Шорох, шепот, шелест, шум дождя, ветра, чьих-то шагов в траве... Шагов?! Он видел только темноту. Непроглядную, черную. Она окружала его со всех сторон. И Мещерский почувствовал, что у него... дрожат руки, колени. Дрожит все внутри — сердце, легкие. Все дрожит, дрожит как осиновый лист. Темнота давила на глаза. Они болели. Их хотелось закрыть и не открывать, пока ЭТО не уйдет, не схлынет, не исчезнет. Что ЭТО?!

Он чувствовал страшную тяжесть. Ноги почти по щиколотку увязли в липком озерном иле. Он ощущал почти физическую боль. Еще секунда — и позвоночник не выдержит, хрустнет, как сухая ветка, еще секунда и...

Он никогда не думал, что СТРАХ — животный страх смерти — может быть вот таким. Он не чувствовал ничего, кроме боли. А берега озера были пустынны и тихи. Вода пузырилась под дождем. Лес молчал.

Мещерский опустился на землю. Чувствовал, какая она на ощупь у него под ладонями — холодная, вязкая, жирная, влажная, живая. Живая...

Ноги отказывались держать его. Но это продолжалось лишь мгновение. Сделав над собой усилие, он рывком поднялся. Он был один на озере. Он понял это только сейчас: он был один. Тот, кто позвал его сюда, не пришел.

«Пощадил, — подумал Мещерский. — Он меня пощадил. Боже... Боже мой...»

Медленно, очень медленно он двинулся назад. Капли дождя стекали по лицу, он вытирал их рукавом. Ладони были черными от земли. Лес со всех сторон приступал стеной. Тропа к шоссе куда-то исчезла. Но вот она словно сама послушной мшисто-пружинистой лентой легла под ноги. И деревья расступились. Мещерский чувствовал теперь только озноб. Он промок до нитки.

Но там, за деревьями, — шоссе. Он сейчас, через каких-нибудь десять минут, дойдет до машины. И все закончится. На эту ночь все закончится. Все.

И вдруг ему показалось: вдали во тьме что-то мелькнуло. Яркое. Желтый размытый свет. Шум дождя и... Мещерский замер. Он явственно слышал шум мотора. По шоссе шла машина. Остановилась. Там, за деревьями, за лесом, на дороге, возле указателя.

И Мещерский побежал. Он не бегал так никогда в жизни! Еще секунда — и сердце разорвется. Визг тормозов. Оглушающий визг тормозов по мокрому асфальту....

Он вылетел на шоссе. А машина уже взяла с места и удалялась на бешеной скорости. Он не видел в темноте, что это за машина. Только красные огни задних фар. Мелькнули, ослепили, укололи глаза, погасли. Он пробежал несколько метров по дороге, но... Вернулся к своей машине, оперся о капот. Дышал, как запаленная лошадь. Глотал холодный воздух пополам с горьким дождем. И вдруг...

Что-то привлекло его внимание. Странный тусклый отблеск у задних колес. Мерцание в струях дождя какой-то матовой светлой поверхности. Какой-то предмет на асфальте. Мещерский обошел машину. Очень большой предмет. Громоздкий. Это видно даже в ночи. Тюк...

Он подошел еще ближе. Тюк, завернутый в матовую полиэтиленовую пленку. Непромокаемую. Непроницаемую для влаги и дождя.

Он наклонился — что еще это такое?!

Наклонился ниже, потом рухнул на колени и...

Из-за матовой пленки на него смотрело лицо. На миг мозг пронзила дикая ассоциация: утопленнике замерзшей полынье! Утопленник, жадно приникший лицом к хрупкой корке льда, глядящий на мир из речной глубины уже незрячими мертвыми глазами.

Мещерский, не помня себя, рванул пленку. Перед; ним лежало тело Абдуллы Алагирова.

А из темноты — словно волчий вой — милицейская сирена. Синие сполохи разорвали пелену дождя. Сирена... Все громче, ближе, злее. Машина ГИБДД остановилась. Слепящие фары. Мужские голоса. Мещерский попятился от трупа. На что-то наступил. Это вывалилось из тюка, когда он рванул пленку. Но он не заметил. А сейчас наступил. Как на камень. Нагнулся, поднял. Это не был камень. Но Мещерский только потом, гораздо позже, узнал, что это не был обычный камень, каких не счесть на проезжей дороге.

Глава 30

ТРУП

Колосова вызвали на место убийства дождливой ночью. К этому времени участок сорок восьмого километра Киевского шоссе у лесной дороги к озеру Серебрянка был уже полностью оцеплен. Мещерского же патрульный наряд доставил на пост ГИБДД, где с него сняли первоначальные показания и под конвоем отправили в местный отдел милиции, где дежурный следователь оформил задержание по статье 122-й УПК пока что на трое суток с содержанием в ИВС.

Лавина всей этой информации обрушилась на Колосова, едва лишь он в качестве главного действующего лица включился в непредсказуемый спектакль, называемый осмотром места убийства.

— Вот мы с тобой все переживали, что по этому делу у нас каждый раз лишь фрагменты останков, вот теперь и труп подвалил. Ой, мама моя, будет ли всему этому аду кромешному конец! — заявил судмедэксперт Грачкин, которого, как и начальника отдела убийств, подняли среди ночи. Начало фразы Грачкина было циничным, конец — тоскливо-патетическим.

— Подозреваемый задержан с поличным при попытке избавиться от тела очередной своей жертвы! Вот документы подозреваемого — паспорт, техталон, права. Все на имя Мещерского Сергея Юрьевича. Да мы его теплым взяли, Никита Михайлович! Только он труп-то из машины вытащил, хотел, видно, в лес волочь. Может, в озере топить собрался. А мы тут и подъехали. Мы как раз этот участок шоссе патрулировали. Ну, и получилось — с поличным, как говорится, — это горделиво и скромно докладывал Колосову начальник стационарного поста ГИБДД капитан Трубников, стараясь как можно детальнее посвятить шефа «убойного» во все подробности столь сенсационного задержания.

— Я на месте откатал у подозреваемого пальцы. Сейчас вот с упаковочным материалом, с полиэтиленовой пленкой работал. Изъял несколько свежих фрагментов четко различимых следов пальцев рук. И все они согласно проведенному мной предварительному исследованию принадлежат задержанному Мещерскому. Кроме его, иных отпечатков на пленке не обнаружено, — это тихо сказал Колосову эксперт-криминалист местного ОВД, рьяно взявшийся за свою работу. Он кивнул на портативную систему «Дактопоиск» в дежурной машине и затем добавил еще тише: — Отпечатки Мещерского выявлены и еще на одном предмете, изъятом с места. Вот, Никита Михайлович, это лежало в метре от тела, — он передал Колосову аккуратно упакованный опечатанный целлофановый пакет с...

Никита молча разглядывал ЭТОТ ПРЕДМЕТ в свете карманного фонаря. Так, пока не очень понятно, что это такое, но разберемся. Увесистая штучка. Как камень.

Потом он бегло прочел объяснение Мещерского, взятое у него сотрудниками ГИБДД немедленно после задержания. Сергей сразу же назвал имя убитого: Абдулла Алагиров (кстати, на трупе не нашли никаких документов при осмотре). Колосов смотрел на тело, распростертое возле машины. Так, еще один персонаж Катиного «отчета». И — мертвец. Что ж, чем дальше в этом чертовом деле, тем больше дров... Тем горячее.

Он глянул на ночное небо. Оттуда, как из сита, сеяла морось. Дождь, дождь, дождь. Мокрый, блестящий в свете огней асфальт шоссе. А чуть сойди с дороги — вязкая, раскисшая глина, влажная осока, хлюпающий болотный мох. Оцепленный участок освещали фары подогнанных вплотную дежурных машин. Свет их в дождливом тумане напоминал Колосову; растекшийся яичный желток.

— И конечно, как всегда, никаких следов, — философски-покорно заметил Грачкин. — Заметь, Никита, как нам с тобой выезжать куда-то вместе — всегда дождь. А он смывает все.

— Что, никаких следов протектора? — переспросил Колосов. — Здесь же, кроме машины задержанного, по его словам, была и другая машина.

Эксперт-криминалист только плечами пожал: какие еще следы протекторов? Асфальт — как мокрое зеркало. Дождь, Никита Михайлович, — каприз природы.

Тело Алагирова они с Грачкиным осматривали все под тем же нескончаемым дождем. Правда, гаишники принесли две плащ-палатки и соорудили над трупом что-то вроде навеса. Скупой свет фар и карманных фонарей вырывал из ночной темноты лишь отдельные детали. И Никите впервые в жизни нестерпимо захотелось, чтобы ночь, эта скользкая, мокрая, липкая, холодная, как могила, ночь, кончилась. Провалилась к черту! Чтобы быстрее взошло солнце. Чтобы и над дорогой, и над лесом, и над озером стало светло. Чтобы он мог рассмотреть...

— Значит, так, смерть потерпевшего, по предварительным данным визуального осмотра, наступила от пулевого ранения в голову. — Грачкин, осматривающий труп Алагирова, повернул безжизненную голову, продемонстрировав Колосову рану в затылочной части. Самому ему недостаток освещения, похоже, почти не мешал.

Никита отметил: волосы у парня густые, ухоженные. Чудные волосы, темные, как этот лес...

— Рана слепая. Пуля там. Значит, достанем. — Грачкин смотрел налицо мертвеца. — Совсем еще молодой парень. Вроде кавказец, Никита?

— Кабардинец, — Колосов вспомнил данные на Алагирова из отчета Кати. — Родственники его в Нальчике проживают, а сам учился, жил и работал в Москве.

— Он что, был тебе известен? Проходил по этому делу?

Никита не отвечал. Что он мог сказать? Знаком ли был ему убитый Алагиров? С этим парнем они никогда не встречались. Он лишь кое-что читал о нем — смутные обрывочные фразы, женские догадки, домыслы. У Кати в отчете, кажется, было что-то и о чувствах, которые, как воображалось (ну, женщины ж!), питал парень по имени Абдулла к женщине по имени... Никита смотрел на мертвое лицо Алагирова. Убит выстрелом в голову. И убийце потребовался всего; один выстрел. Обошлись без традиционного контрольного. Профессионально. Чисто. Снайперски. И Серега Мещерский тоже упоминал, что на той кассете, где был снят Бородаев и которую так никто больше и не видел, он тоже слышал всего один выстрел. Возможно, из пистолета с глушителем.

— Насчет оружия никаких соображений? — спросил он Грачкина после паузы.

— Кажется, ничего из ряда вон. Стандартное решение. Судя по размеру пулевого отверстия, это предположительно «ТТ». Точно скажу, когда извлеку пулю. Смерть наступила мгновенно. Остальные же повреждения, — Грачкин быстро глянул на изменившееся лицо Колосова, — нанесены уже мертвецу. Он не чувствовал боли. Слава богу. Спасибо хоть на этом.

Остальные повреждения...

Их они с Грачкиным уже наблюдали. Четыре раза с завидной последовательностью повторялся один и тот же механизм. Правда, не было самих трупов, лишь отчлененные части — кисти рук. А в случае с Денисом Масловым все вообще выглядело по-иному. А здесь...

— Итак, все повреждения носят посмертный характер. На нижней трети обеих предплечий жертвы — глубокие кольцеобразные ножевые порезы. — Грачкин сосредоточенно осматривал руки Алагирова. — Словно кто-то примерялся перед отчленением — прочертил линию, чтобы удобнее было...

— Похоже на браслеты на запястьях, — сказал Колосов хрипло.

Красные браслеты. Порезы очень глубокие. Pacceчены были мягкие ткани, даже вены.

— Далее, на ладонях обеих рук — ожоги второй степени. Повреждение кожных покровов. — Грачкин щурился от тусклого света, низко наклоняясь над телом. — Ожоги округлой формы. И вроде бы, однако точно сейчас не скажу, а скажу в лаборатории, снова наблюдается неодинаковый местами рельеф самого ожога. Опять та же самая странная метка, Никита. ЕГО знак. Этого сукиного сына.

Колосов молчал. Грачкин продолжал осмотр.

— Кого задержали? — спросил он глухо. — Ведь на месте кого-то взяли? Кого?

Никита не ответил, спросил сам:

— Когда, по-твоему, наступила смерть?

— Судя по состоянию тела, около пяти часов назад. Где-то в 21.30-22.30.

«Как раз когда в „Скорпионе“ начинается ночь открытых дверей, — подумал Колосов, — парня убили. А Бархат прекратил слежку за Риверсом. Я сам ему на сегодня дал выходной. Ему ж с прошлой ночи надо было отоспаться».

Бархат звонил ему еще утром. Доложил о результатах: спутника Риверса он довел до самого дома. Паренек жил, как и Маслов, в студенческом общежитии. И на парне не было никаких видимых повреждений — ни ссадин, ни синяков, ни порезов, ни укусов — это Бархат детально успел рассмотреть во время совместной поездки с «ведомым» в автобусе. От бурной ночи он просто валился с ног. Никита сам дал ему выходной...

«Риверс остался на сегодня без прикрытия, — думал он, — и Астраханов тоже. Мы же и за ним сняли „наружку“. Да что говорить! Они все были предоставлены сегодня сами себе. Все эти люди из Катиного списка, все, кто контактировал с Алагировым и с... Мещерским. Все, которых я до сих пор знаю только по фамилиям».

— Слушай, Женя, — Колосов смотрел на Грачкина напряженно и хмуро. — Когда заберешь тело в лабораторию, то... В общем, здесь один предмет был изъят. Лежал в метре от трупа. Посмотри на него внимательно, пожалуйста. Очень внимательно. Может, какие новые идеи при составлении заключения посетят.

— Что за предмет? — насторожился Грачкин. — Нож? Лезвие?

— Нет. Не могу тебе его описать. Смотри сам, делай выводы. Лучше один раз увидеть, чем...

— Что-то ты темнишь, Никита. И мудришь. А это, как всегда, не к добру. Ой, мама моя, — Грачкин, кряхтя, поднялся с колен. — Промокли мы с тобой снова к свиньям... Так кого здесь наши задержали? Скажешь ты мне наконец или нет?

— Поедем в отдел. Увидишь.

Грачкин только хмыкнул недоверчиво. По тону начальника «убойного» он понял: дело — дрянь.

Однако в камеру И ВС, где содержался задержанный с сорок восьмого километра, Колосов зашел все же один. Посторонних при этом разговоре не должно было быть. Мещерский сидел, уронив руки на колени. При появлении начальника отдела убийств он даже не поднял глаз, не пошевелился.

— Чудненько, — сказал Колосов. — Чудненько, Сережа, свиделись.

Мещерский смотрел в пол. В тоне Никиты ему послышалась издевка. Неужели он не понимает? Он — его друг? Издеваться над ним — сейчас? В такую минуту?!

— За каким чертом тебя туда понесло? — загремел Колосов на весь ИВС. — Ты тоже свихнулся, что ли? Офонарел вконец? Как ты там оказался ночью? Отвечай, когда я с тобой разговариваю!

Мещерский дернулся, точно его ужалили. Орать? Вот так он, наверное, и орет на своих подследственных в таких вот глухих каменных мешках. Орет, ругается матом, а быть может, даже... Разве мы не знаем, что про ментов рассказывают? Он почувствовал вскипающий гнев. Да как он смеет так со мной обращаться? «Отвечай, когда я с тобой разговариваю...»

Впился негодующим взглядом в Колосова и... «Когда я с тобой разговариваю — я, Никита, твой друг!»

Это было у Колосова на лице. Мещерский прочел это, как по открытой книге. По глазам. А крик, ругань были лишь защитной реакцией, запоздалой реакцией тревоги, нервов, сердечной боли. Колосов устало опустился рядом с Мещерским. Тот подвинулся, давая другу место. Так они и сидели на нарах.

— Никита, я ни в чем не виноват. Клянусь тебе. Я хотел... — Мещерский чувствовал, что никак не может подобрать нужные слова. — Я хотел все сам. Я сейчас расскажу то, о чем умолчал в объяснении. Я...

Это было похоже на прорыв плотины. Мещерский ничего не мог поделать с собой. Он был готов умереть от стыда и за эти свои жалкие, бессвязные оправдания, и за слезы, душившие его. Комом подкатывавшие к горлу, едва он вспоминал, как увидел сквозь пленку его лицо, как предательски струсил и там, на озере, и потом, когда услышал милицейскую сирену. Он рассказывал, вспоминая мельчайшие детали, спешил, торопился выплеснуть из себя все. Однако слова подбирались медленно и туго. Язык плохо повиновался. Руки дрожали.

Никита его ни разу не перебил. Даже когда Мещерский надолго умолкал в поисках слов. Никита терпеливо ждал, Мещерский был ему благодарен. Ведь исповедь — чистосердечная исповедь — всегда лучше, чем допрос.

— Дай мне записку, — сказал Колосов, когда Мещерский наконец выдохся.

— У меня ее нет, Никита.

— А где ж она? В офисе осталась? В машине?

— Нет... Она была у меня. Здесь, — Мещерский судорожно дернулся, указывая на карман измазанного землей и глиной пиджака. — Была. Но я ее потерял, Никита.

Колосов смотрел на него...

— Я ее потерял. Не знаю где. Наверное, там, на озере, или же в лесу... Ну не знаю где! Тут, уже в камере, спохватился, начал искать, а ее нет.

Никита встал.

— Так, — сказал он. — Приплыли.

Затем открыл дверь камеры и попросил, чтобы конвой... принес мыло. Мещерский с изумлением следил за ним. После пережитого потрясения он еще плохо понимал окружающую действительность.

— Ты грязный как чушка. Сейчас умоешься, приведешь себя в порядок, — сказал Колосов.

Мыло принесли. Мещерского вывели из камеры. Колосов отослал конвой. О чем-то говорил с начальником ИВС, пока Мещерский умывался в туалете, тщетно пытаясь оттереть черные от земли руки. Разговор постепенно становился все более громким, эмоциональным. Никита позвонил дежурному следователю.

— Он задержан на трое суток... — трубку взял начальник ИВС. — Ну да, есть все основания... Он же на месте преступления задержан! И улики против него...

Мещерский прислонился к холодной кафельной стене. Закрыл глаза. Вот оно, значит, как. Вот оно как бывает. От тюрьмы и от сумы...

— Товарищ майор, это... да это настоящее самоуправство!

— Ну, скажите еще — бандитизм.

— Я буду жаловаться на вас в главк! В прокуратуру областную! Сейчас же вам русским языком дежурный -следователь сказал... Зачем... Зачем вы протокол задержания берете? Это же...

Мещерский вышел в коридор ИВС. Конвоя не было. Зато у дежурного пульта напротив друг друга лоб в лоб стояли Колосов и начальник ИВС. Последний — багрово-сизый от возмущения, растерянности и негодования.

— Это самоуправство! Превышение служебных полномочий. Это нарушение закона! — прошипел он.

— Сергей, чего застыл? Проходи. Там моя машина, стоит у отдела. Вот ключи.

Мещерский слушал Никиту и ушам своим не верил. Под ногами — белые бумажные клочки. Все, что осталось от протокола его задержания по 122-й...

— Это грубейшее беззаконие! — выкрикнул начальник ИВС. — На вину подозреваемого указывают неопровержимые улики. И я... да я сейчас приказ отдам сотрудникам! Вы не имеете права его вот так увозить!

Колосов молча смотрел на своего оппонента. Так, помнится, смотрел неповторимый Лино Вентура, когда играл в фильме полицейского комиссара. Давил, что называется, собой. Потом он кивнул Мещерскому: мол, что же ты снова в ступор впал? Давай шевелись. А то этот крикун сейчас и вправду конвой кликнет, и поставят нас с тобой под автоматы.

— Мещерский — наш главный свидетель, — сказал он начальнику ИВС внятно и громко, точно глухому. — Не подозреваемый он, а участник операции, которой руковожу лично я. Вам ясно? И мне, и моему руководству нужен он немедленно, и не в этом вашем клоповнике. Мы работаем по делу о серийных убийствах. Мы с ним. Ясно вам? Руководство главка полностью в курсе. И я его забираю в Москву. Так и передайте дежурному следователю: надо в людях лучше разбираться.

В машине Мещерский молчал, потом робко спросил:

— Никита, зря ты так. Ну ничего бы со мной не случилось, посидел бы я там. Потом все бы выяснилось. А так.... так тебе влетит за меня. Даже это слабо сказано — влетит...

Никита завел мотор.

— Если бы я тебя сейчас не забрал, ты бы оттуда... — Он покосился на приятеля. — Вряд ли бы ты оттуда вообще вышел в ближайшие полгода. Этот капитан из подземелья прав на все сто: улик на тебя, Серега, до черта.

— Каких улик?

Колосов только хмыкнул: великие пираты, наивняк. Он громко посигналил. Через несколько минут из здания ОВД вышел судмедэксперт Грачкин. Колосов забирал и его с собой в Москву. Тело Алагирова уже увезли.

— Ну хоть сейчас скажешь мне, зачем ты поперся туда на озеро один? — спросил Колосов, следя за Грачкиным.

— Я хотел... я хотел его убить.

Мещерский смотрел на приборную панель: часы на ней показывали половину пятого. Утро наступило, а он и не заметил. И дождь давно кончился. Над землей плыл теплый молочный туман.

— Кретин, — Колосов скрипнул зубами. — Чистоплюй. Интеллигент, мать твою... И я кретин, что с тобой, таким малахольным, связался.

Грачкин шумно сел в машину.

— Кофейком меня ребята в ЭКО напоили, — доложил он бодро. Покосился на Мещерского, кашлянул. — Мда... Хлопотная ночка выдалась. Для всех. Кстати, Никита, я забрал вещдок. Очень странный предмет. Прелюбопытный. Ты прав оказался. Но пусть он у тебя побудет, пока прокуратура его не затребовала. Мне же в лаборатории и так на сегодня работы хватит. Завтра заеду, распакуем, вместе осмотрим, обсудим. — Он достал из своего объемистого портфеля пластиковый опечатанный пакет с...

Колосов положил его на сиденье рядом с собой. Мещерский покосился на предмет.

— Ты этой вещи касался? — спросил Колосов. Мещерский кивнул. Рассказал, что ЭТО было у тела Алагирова, он наступил на это. Нагнулся и поднял, как камень.

— Что это такое, Никита? — спросил он.

Но Колосов только газу прибавил — по пустому утреннему шоссе ехать — милое дело.

— Как сейчас в главк приедем, — сказал он чуть погодя, — сиди у меня в кабинете. Я с начальством буду объясняться. Потом она тебя заберет. Я ей сам скажу.

Мещерский смотрел в окно. Чувствовал во всем теле слабость, изнеможение и боль. И вместе с тем странное облегчение. Он не спросил, кого Никита подразумевает, говоря «она». Это было просто лишнее — спрашивать.

Глава 31

ПРЕДМЕТ

О событиях ночи Катя узнала ровно в девять утра. Никита пришел и сказал. И Катя медленно опустилась на стул.

— Где-нибудь минут через тридцать зайди. Мы с Сережкой кое-что обсудим, и ты его заберешь. Его тачку пока осматривают, я вам дежурную дам. Отвезешь его домой. — Никита хмыкнул. — Уберешь его с глаз моих, иначе я за себя не ручаюсь. Поняла?

— Да, — прошептала потрясенная Катя. — Поняла.

— И еще одно... Твой муж, Сережкин приятель... Где он был вчера в промежутке между половиной десятого и половиной одиннадцатого?

Катя молча смотрела на Колосова.

— Дома. Со мной, — сказала она. — И позже тоже.

Всю ночь.

Никита тяжело вздохнул. Катя не поняла: то ли ответ ее его категорически не устраивал, то ли... Она солгала: Кравченко дежурил сутки при особе своего работодателя. О происшествии он еще ничего не знал.

— Ладно, выяснили. — Никита двинулся к двери. — На конституции клясться не надо.

Ушел. А Катя точно прилипла к стулу. Новости снова обрушились, как кирпич на голову. Сережка, бедный... Что он пережил... Какой ужас... Нет, но надо же так безумно, глупо, по-мальчишески, так безответственно себя вести! Да он просто ненормальный! А если бы...

Поначалу о том, что произошло новое убийство, Катя даже и не думала. Все ее мысли были сосредоточены на Мещерском, его душевном состоянии и том опасном положении, в котором он очутился. Но вот...

«Боже, — словно молния сверкнула в ее мозгу, — Абдулла Алагиров убит! Боже мой...»

И она внезапно вспомнила тот день в музее. Как этот парень смотрел на... Катя вытряхнула содержимое сумочки на стол — среди косметики, ключей, расчесок, пудреницы и прочей необходимой и суетной женской ерунды ворохом рассыпались бумаги из ее блокнота: визитки, листы записных книжек. Она лихорадочно искала телефон Янины Мелеску. Нашла. Набрала номер. Гудки — долгие, протяжные. Никого.

Телефон без адреса. «Они, конечно, будут теперь ее допрашивать. Они всех будут. И ее в том числе, — думала Катя. — Никита будет, следователь прокуратуры. Но это произойдет через несколько дней. Пока до Никиты дойдет, что... А может, он вообще не обратил внимания на мои слова в отчете насчет этого мальчика и художницы. А я тем временем должна успеть сама...»

Она зажала в кулаке клочок картона с телефоном — это был обрывок сигаретной коробки. Ничего, дело несложное, сама все разузнаю. Можно тишком подкатиться к знакомым сотрудникам розыска, попросить быстро «прокрутить» номер по ЦАБу. Выяснить адрес. И если Янина не будет отвечать, самой наведаться в студию, на работу к ней, узнать, где она живет...

Катя смотрела на клочок картона, а видела Алагирова. Боже, да что же это? Почему? Такой молодой... Как же это возможно, чтобы жизнь обрывалась так дико, жутко, внезапно? Колосов был скуп на подробности, но даже от того, что он рассказал о смерти Алагирова, у Кати похолодело все внутри. Она снова вспомнила музей. Как он терпеливо ждал Янину Мелеску. Там, в своем углу на банкетке. Ждал покорно и вместе с тем настойчиво... «Приезжайте с Сергеем ко мне в Нальчик», — вспомнила она. И еще вспомнила, как он сказал: «Когда меня не станет...»

Что это было? Смутное предчувствие? Или он знал о чем-то, догадывался? Уже замечал за кем-то из тех людей, кто был с ним рядом, истинное лицо под маской...

«Да, — подумала Катя. — Если опираться только на голые факты, то убийство Алагирова перевело это дело в совершенно иную плоскость. В иное качество. И ощущение такое, что именно этого и добивался ОН, убийца, этой своей чудовищной демонстрацией. А что это иное, как не новая демонстрация? Только вот чего он хочет всем этим добиться? Неужели лишь того, чтобы окончательно запугать, запутать, замучить Сережку? Заставить его очутиться в роли подозреваемого? Постой, постой... То есть в своей собственной потенциальной роли, в роли человека, подозреваемого в убийстве. Но тогда получается, что... убийца догадывается о том, что он уже на подозрении. Точнее, что он попал в круг лиц, которых подозревают. — Катя приложила ладонь к виску. — Стоп. Опять фантазии. Так они тебя очень далеко заведут, дорогуша».

Но не думать так она уже не могла.

«Если рассуждать логически (ах, как жалко, что у Сережки мозги отшибло!), то... Ну, положим, после инцидента с задержанием Астраханова в институте убийца и правда осознал, что Мещерский его предал, сообщил о нем в милицию. И теперь он в кругу подозреваемых... Стоп, а кто он-то? Ведь Мещерский мог сказать только о „голосе“, не о человеке. Но... допустим он был там, видел происходящее, и что же? Нам известно, что в институте в то время находились трое: Риверс, Астраханов и Белкин. Но это лишь те, кого видели Колосов и Мещерский. Возможно, что там находился и кто-то еще, кто оставался в тени и наблюдал за происходящим в вестибюле. В любом случае этот Х-невидимка или же эти трое, если убийца кто-то из них, вполне могли догадаться — ну, а Астраханов, естественно, понял (если убийца — он), что Мещерский предал его и теперь милиция в курсе ночных звонков. Возможно, он именно поэтому и решил подложить Мещерскому вот такую свинью. То есть жестоко отомстить. Так, что ли, получается? — Катя напряженно смотрела на крышку стола, словно ища подсказки. — Но господи, что же это такое? Совершать новое чудовищное убийство, так сумасшедше рисковать, подбрасывая тело, и все только ради того, чтобы Сережка почувствовал на себе весь ужас... Нет, он настоящий маньяк. В его действиях нет логики. Или она какая-то другая, нечеловеческая. Господи, что между ними происходит — между тем, кто убивает, и Сережкой? Они словно связаны нитью. Я это чувствую. Но я не пойму, что это за связь. На чем она держится? На страхе одного перед другим? На унижении? На наслаждении, которое испытывает один, преследуя, пугая другого, ощущая тем самым над ним свою власть? Что ОН испытывает к Сережке? Господи, никогда не думала, что буду думать о мужчинах вот так. В такой плоскости. В какой?!»

Катя встала. Подошла к окну. Потом дотянулась до телефона и набрала свой домашний номер. Кравченко уже должен вернуться с работы. Нечего спать в такой сумасшедший день!

Это был, конечно, не телефонный разговор. К тому же она сильно волновалась.

— Ладно, одеваюсь и еду, — сказал Кравченко, выслушав ее без единого вопроса. — Встретимся на Яузской набережной у его дома. И ты смотри там, не грызи его, не ругай. Ему сейчас и так не до нас. Больше молчи, сочувствуй. Он это любит. Я же останусь на эти дни у него. Думаю — пора.

— Да, — сказала Катя. — Только пора было еще позавчера.

Вот так она и поговорила с «драгоценным В. А.». Когда же спустилась в розыск и зашла в кабинет Колосова, кроме «здравствуй», слов для Мещерского у нее не нашлось. Кравченко был прав: лучше былоу молчать, вздыхать. Кое-какие вопросы, правда, у нее имелись к Никите. Но тот разговаривал по телефону с судмедэкспертом Грачкиным. Эксперт звонил, прервав вскрытие. Сообщал, что пуля, извлеченная им из тела Алагирова, действительно, по всей видимости, от пистолета «ТТ».

Мещерский сидел на стуле у сейфа. Катя молча терпеливо ждала, когда Никита освободится и разрешит «забрать и доставить». Среди бумаг на его столе лежал опечатанный прозрачный пакет, в который обычно пакуют мелкие вещдоки. А внутри его...

Катя подошла ближе, резко нагнулась над столом. Колосов удивленно глянул на нее, зажав трубку подбородком. А она с напряженным любопытством смотрела на предмет. Не дотрагивалась до пакета, смотрела...

Она видела эту вещь раньше. И не однажды. А несколько раз. Видела в музее и потом еще...

— Что это такое? Откуда это у вас? — спросила она. Никита буркнул, не прерывая разговора.

— Сережа, а у тебя остался синяк на ноге? — Катя круто обернулась к Мещерскому. Точнее, к призраку Мещерского — так он был изможден, бледен, небрит, грязен. Тот воззрился на нее... Одним словом так, как: полагается замордованным жизнью призракам — жалобно и бессмысленно.

— Помнишь, на вечере у твоих разлюбезных «юго-армейцев», когда мы уже прощались, Алагиров... -, Катя запнулась, произнося его фамилию, — что-то; уронил тебе на ногу. Синяк прошел?

Колосов закончил с Грачкиным и теперь слушал эти ее странные слова.

— Ты, Сережа, тогда в темноте не рассмотрел эту штуку. А я... Слушай, Никита, по-моему, теперь самое время тебе лично по официальному поводу в связи с, расследованием дела об убийстве наведаться в музей: института Востока. Персонально к его хранителю господину Белкину.

— Зачем? — насторожился Колосов.

— Сам догадаешься, — ответила Катя, по-хозяйски кладя руку на плечо Мещерскому: пошли, друг, пора. — И обрати внимание на один из музейных стендов во втором зале. Думаю, кое-что там тебя заинтригует.

Глава 32

ГЛИПТИКА

День был целиком посвящен совещаниям, докладам начальству и обмену мнениями. В прениях и дебатах приняли участие и руководители Управления розыска, и прокуратуры области, и патологоанатом Евгений Грачкин. Колосов в спорах почти не участвовал. Слушал. Сравнивал выводы, сделанные коллегами из происшедшего. Выводы были разными, но почти все сходились во мнении, что при всем обилии косвенной информации, фактов, как-то конкретизировавших личность «серийника», пока не добыто.

— Тот, кого мы ищем, — высказал общее мнение Грачкин, — весьма странная фигура. Словно персонаж пьесы, содержание которой никто не знает. А в плане вещественных улик — ну, прямо бестелесная какая-то личность. Бесплотная. Абсолютно никаких материальных следов — и это при том, что, по свидетельским показаниям, мы уже кое-что о нем знаем. Например, то, что он разъезжает на машинах, некоторые из которых угоняет, что убивает свои жертвы из пистолета «ТТ», что владеет также и холодным оружием, что располагает, по всей видимости, местом, достаточно уединенным и безопасным, где без помех расправляется с жертвами. Что во время убийств совершает над трупами какой-то странный ритуал с отчленением кистей и прижиганием ладоней. Наконец, и черты характера его смутно, но вырисовываются: патологическая жестокость, отчаянная бравада, тяга к риску, к демонстрации, к эпатажу. Возможны и какие-то гомосексуальные наклонности. И тем не менее материальных следов его присутствия на месте убийств — никаких. Ни отпечатков, ни следов протектора машины. Никто его не видел, однако неоднократно слышали его голос, возможно, измененный при помощи технических средств. Даже улики, которые он специально для какой-то цели подбрасывает — кассета, письмо, — и те поразительным образом исчезают! Никто ведь их не видел, кроме свидетеля Мещерского. Телефон прослушиваем — он не звонит. Наблюдение за потенциальными подозреваемыми ведем — тоже никаких результатов. Складывается впечатление, что... это какой-то фантом. Не человек, ну просто какая-то тень ночная. Словно сам дьявол его оберегает, стережет до поры до времени.

Я же помню, какие надежды мы все возлагали на те отпечатки пальцев в угнанной машине. И что же? Вернулась с курорта владелица «Жигулей» — оказалось, что пальцы ее. И на пленке, в которую было завернуто тело потерпевшего Алагирова, тоже ничего. Следы Мещерского в изобилии, а этого подонка... Нет, но вы мне скажите, человек может вообще никаких следов не оставлять? В шести случаях — а в двух у нас даже непосредственные очевидцы имеются: Мещерский и та девочка из Знаменского — он был на месте и абсолютно никак не наследил. Возможно такое, а?

— Возможно, — ответил Грачкину кто-то из сыщиков. — Если соблюдать строжайшую осторожность. Буквально просчитывать каждый свой шаг.

— Да? И при этом разыгрывать сумасшедшие демонстрации, рискуя быть пойманным? Лезть на рожон?

— А кто сказал, что он на самом деле лез на рожон? Говорить — это еще не значит делать. И вообще, тут от характера все зависит и от везения. От мотивов, которыми он руководствуется. Или, возможно, от клинической картины психоза. А может, и правда дьявол его до поры до времени охраняет. Вам, Евгений Павлович, какая версия больше по душе?

Грачкин раздраженно засопел — его сбили с мысли. После общего совещания они с Колосовым уже наедине обсуждали выводы судебно-медицинской экспертизы трупа Алагирова. Предварительное заключение подтвердилось. Но кое-чем Грачкин был удивлен.

— Странная штука, — сказал он, когда они сидели в колосовском кабинете, разглядывая вешдок, изъятый с места преступления. — Я поначалу думал — это камень. Впрочем, по фактуре это камень и есть, только старательно обработанный человеческой рукой. Знаешь, на что это похоже?

— На гирьку для весов, какими пользуются на рынке. — Никита взял вещдок в руки.

Каменный столбик-пирамидка с округлым основанием, сильно суженный кверху, наверху в камне просверлено сквозное отверстие. Для чего? Поверхность камня действительно обработанная, отшлифованная. А вот основание...

— Тут вроде какой-то узор или рельеф вырезан. — Грачкин сдвинул на нос очки. — Черточки, кружок... Какое-то изображение, а? А знаешь, Никита, эта штучка действительно производит впечатление довольно старой вещицы. Значит, тебе посоветовали проконсультироваться насчет нее в музее института Востока?

Колосов рассеянно кивнул, продолжая рассматривать вешдок, провел пальцем по шероховатому рельефу на основании пирамидки.

— Ну, а как насчет того, что я просил тебя проверить? — спросил он.

Грачкин вздохнул.

— Ну что... Эти ожоги на ладонях Алагирова... В общем, конфигурация ожоговых пятен совпадает с диаметром этой вот окружности, — он указал на нижнюю часть вещдока. — Основание я осмотрел. Вроде бы есть следы нагрева, но...

— Чтобы такой ожог вызвать, как сильно должен быть нагрет камень?

— Достаточно сильно. Не раскален, однако...

— А в остальных случаях? Останки Бородаева и других, неопознанных, ты проверил?

— Все я проверил. Тоже вроде бы похожая картина, но... Но там сам понимаешь, какой материал для исследований. Где-то что-то совпадает, где-то нет. Да и сам этот предмет. Следы нагрева вроде бы есть, но на многократное использование — понимаешь, о чем я? — вроде бы не очень похоже. Я говорил, что рельеф ожоговых пятен на останках не всегда однороден, но сказать категорически, что руки жертв ОН каждый раз прижигал именно этой штукой, я не могу. И знаешь, Никита, прежде всего нам нужно конкретно знать, что это такое. От этого, думаю, и выводы будем делать.

Колосов убрал вешдок в пакет. Позвонили из приемной начальника Управления розыска — Колосова немедленно просили зайти к руководству. Он знал зачем: закончились переговоры руководства главка с директором Института истории и экономики стран Востока и представителями курирующих его структур. Только так теперь можно было обрести официальный, «легальный» путь в это закрытое учреждение для допроса одного из его сотрудников.

Однако то, что допрос Валентина Белкина в стенах музея будет проходить в присутствии третьего лица, стало для Колосова неприятной неожиданностью. Но на следующий день в вестибюле института возле охраны в назначенный час его уже ожидал некто неприметный, настороженный и немногословный — явный «человек в сером», скромно представившийся как старший референт. Он, по его словам, и должен был по распоряжению администрации института присутствовать при беседе начальника отдела убийств с хранителем музейной экспозиции Белкиным. И воспротивиться такому тотальному надзору было невозможно.

Облик самого Белкина Никиту весьма заинтересовал. Как некогда и Кате, ему сразу бросилась в глаза явная военная выправка ученого-археолога. На научного сотрудника Белкин был похож так же, как сам Никита на солиста филармонии, однако вот уже несколько лет, как значилось в данной ему блестящей характеристике, он являлся хранителем институтского археологического музея. И как Колосов убедился, дело свое знал.

Сам музей произвел на начальника отдела убийств сложное впечатление. Сначала создалось просто ощущение ученого упорядоченного хаоса — стенды, какие-то гигантские фотопанно на стенах, фрагменты страхолюдных барельефов, невзрачная древняя керамика, куски глины с причудливым узором (лишь позже он понял, что это клинопись).

Вход в один из залов украшала зверовидная статуя: человек-бык с орлиными крыльями и пятью ногами. Лик статуи Никите не приглянулся: каменные черты являли жестокость и холодную наглую насмешливость. Пятиногий монстр со своего метрового гранитного пьедестала, казалось, презирал всех, кто вынужден был проходить под его выпуклым объемистым брюхом. Колосов украдкой постучал по каменному копыту: крепкий урод — из гранита, наверное, высечен или из базальта.

Возле этой статуи, а точнее, под ней они с Белкиным и встретились. Столкнулись в дверях. Пока обменивались первыми фразами — Колосов представлялся, демонстрируя удостоверение, Белкин говорил, что потрясен смертью Алагирова, о которой узнал от руководства военно-исторического общества, — стояли все так же, под статуей. Под ее брюхом, между ног, похожих на черные храмовые колонны.

Белкин был бледен, встревожен. Однако Никите показалось, что он рад присутствию на этой беседе «референта». А тот в разговор почти не вмешивался, слушал внимательно. Изредка только, когда сам Белкин к нему обращался, пояснял и уточнял тот или иной факт, касающийся деятельности института. Никите все это напоминало времена «застоя», когда присутствие человека-невидимки из КГБ было обязательным во многих ситуациях, как-то: выезд советской делегации за рубеж или посещение культурных мероприятий, где возможны контакты с иностранцами.

В институте иностранцами не пахло, Колосов, правда, был чужой, но тоже не мальчик с улицы, а лицо при исполнении. Но, видимо, в этих стенах еще крепко держались старых порядков. И сдавать в архив бдительность не собирались.

— Ужасно, просто ужасно... У меня и слов-то нет. Когда нам позвонили из Фонда при Управлении делами Окружного атамана и сказали, что Абдулла трагически погиб... А все-таки при каких обстоятельствах это произошло? На него кто-то напал? Это ограбление? — Белкин, спрашивая, сильно волновался.

— Валентин Александрович, я отвечу на все ваши вопросы. И на ваши тоже, если они вдруг возникнут, — Колосов покосился на молчаливого свидетеля их беседы. — Но сначала сам с вашей помощью должен кое в чем разобраться. Может, присядем?

Белкин пригласил его в свой кабинет, тот самый, в глубине залов, где некогда побывала и Катя.

— Нет, давайте лучше останемся здесь, в зале. — Никита кивнул на банкетки в углу. — Некоторые мои вопросы будут касаться здешних экспонатов.

На лице Белкина отразилось удивление, но он сделал приглашающий жест — прошу.

— Валентин Александрович, — Колосов оглядывал музейный зал. — Как давно вы познакомились с Алагировым?

— Примерно около года назад. Быть может, чуть меньше. Знакомство наше состоялось, когда военно-историческое общество «Армия Юга России» обратилось к нам, в наш институт, за помощью по одному интересующему их вопросу.

— Кое-что уже слышал об этом обществе. Из беседы с неким Василием Астрахановым. Знаете такого?

— Конечно. Это ответственный секретарь фонда... Постойте-ка, а вы и его уже допрашивали?

— Служба. Произошло убийство. Мы опрашиваем всех знакомых Алагирова. Кстати, Астраханов сказал мне, что на той неделе вы договаривались с ним о встрече здесь, в институте, на шестнадцать часов. Шла речь о каких-то документах.

Колосов перехватил быстрый взгляд Белкина в сторону «референта».

— Да, у нас вся документация для них была уже готова, — ответил он. — Астраханов должен был приехать и забрать бумаги.

— Он сам назначил вам это время — четыре часа дня?

— Нет, кажется... Вроде сам... Нет, это я ему позвонил. Но он не приехал. Позже извинился. Сказал: непредвиденные дела задержали.

Белкин смотрел на Колосова в упор. И в его темных глазах Никите почудилось... Но вот он опустил взгляд, чуть усмехнулся. Спросил:

— Это что, как-то связано со смертью Абдуллы, Никита Михайлович?

— Нет, Валентин Александрович, просто я проясняю для себя кое-что. С вашей помощью. — Никита с досадой чувствовал, что фальшивит. — А как часто Алагиров посещал ваш музей?

— Нередко, скажу так. И когда дела приводили его сюда, и когда...

— Что?

— Ну, ему было всего-то двадцать шесть. А в этом возрасте... Одним словом, не могу сказать, что каждый раз, бывая в этих стенах, он приезжал именно ко мне.

— Что, к кому-то из ваших... сотрудниц? Белкин хмыкнул одобрительно, словно приветствуя сообразительность собеседника.

— Нет, Янина Мелеску не работает в нашем институте. Обращается к нам за консультацией. Она художник-мультипликатор. Как это сейчас называется... Анимация, аниматроника... У нее разрешение работать здесь, в музее, рисовать с натуры. — Белкин кивнул на барельефы на стенах. — К нам немало разного творческого народа обращается — художники, скульпторы, модельеры, киношники. Кому можем — помогаем.

— Значит, Алагиров приезжал к ней?

— Мне так порой казалось. Но лучше спросить ее. Если она, бедняжка, сейчас, конечно, в состоянии говорить. Смерть Абдуллы — страшный удар. Эх, Абдулла... Нет, но у вас есть уже какие-то версии, вы ищете убийцу?!

— Конечно, ищем, землю роем. — Колосов смотрел на Белкина. — И это не простой грабитель. На счету этого человека жизнь не одного Алагирова, Валентин Александрович. Это нам известно точно, — он оценивал про себя сказанное Белкиным. Хранитель музея, археолог с выправкой кадрового офицера охотно давал показания об отношениях Алагирова с женщиной по имени Янина, словно намекая... Или, быть может, отводя внимание от...

— Но приехал я не только за тем, чтобы спрашивать вас об Алагирове. — Колосов извлек из кожаной папки, привезенной с собой, запакованную в пакет каменную пирамидку с увесистым основанием и просверленным верхом. — Вот это было найдено нами на месте преступления возле трупа. Что это за предмет и каково его назначение, нам неясно. Посоветовали обратиться за консультацией в ваш музей.

Белкин вздрогнул. Или... Колосову так показалось, но реакция была... Осторожно, очень осторожно взял вещдок вруки и...

— Слава богу... а я подумал... — Он быстро перевернул пирамидку, впившись взглядом в основание. — Черт, ну надо же... Никита Михайлович, я подумал, это из нашей коллекции. Даже в жар бросило. Идемте со мной, вот этот стенд. — Он стремительно увлек за собой Колосова к музейной витрине, на которой Никита поначалу увидел лишь разбросанные по черному бархату древние монеты, а затем и...

Они с Белкиным стояли возле стенда одни. «Референт» остался на банкетке, казалось, он потерял к разговору всякий интерес.

— Что это? — тихо спросил Колосов. Перед ним на стенде было множество пирамидок и столбиков из темного камня, точно таких же, как и изъятый вещдок.

— Это каменные печати, Никита Михайлович. Шумерские, ассирийские. Эти вот из Вавилона, эти из Ашшура, Ниневии, из Ура — древнейшие и ценнейшие. Найдены при археологических раскопках в разные периоды на территории современного Ирака и Сирии. Один из самых часто встречающихся наряду с нововавилонской нумизматикой артефактов ассиро-шумерской материальной культуры. Использовались в древности в качестве личных печатей владельцев. Они ведь писали на глиняных табличках. — Белкин улыбнулся, словно говорил о ком-то из своих близких знакомых. — А в качестве своей личной подписи прикладывали такую вот печать. Видите отверстие? — он указал на просверленную дыру. — Это для шнурка. Они носили печати на поясе или на груди, как медальон.

— Древние? Ничего себе медальон! Увесистая болванка, — Колосов смотрел на печать. — Убить такой гирькой можно.

— И это тоже случалось. Во время дворцового мятежа один из древних правителей Месопотамии был убит восставшей знатью этими вот, как вы выразились, «болванками». Использованными в роли кастетов. В его личные покои запрещено было входить с оружием, мечи сдавали дворцовой страже. Но на печати запрет не распространялся.

— Использовали в роли кастетов? — Колосов поднял глаза на Белкина, а тот смотрел на стенд. — Неужели, Валентин Александрович?

Воцарилась звенящая пауза.

Он слышал дыхание собеседника. А затем тот резко, громко сломал это молчание — как печать.

— Да, эти предметы использовались не только как идентификаторы подписи или как оружие. Но и как амулеты, обереги, личные талисманы. Это была вещь, с которой человек с берегов Тигра и Евфрата практически не расставался на всем протяжении жизни, ну как мы с паспортом. И в этой связи чрезвычайно интересны рисунки, вырезанные на печатях. — Белкин отключил сигнализацию, открыл стенд, положил вешдок на черный бархат рядом с другими. — Замечаете сходство? Среднеассирийский период. Расцвет глиптики в ассиро-вавилонском искусстве. Глиптика — это резьба на печатях. На основании, вдавливаемом в мятую глину, в глубоком рельефе вырезалось изображение — отдельная фигурка или какая-то сценка, которую владелец печати избирал своей подписью, если хотите, своим личным девизом.

— И какой же личный девиз изображен здесь? — Колосов указал на вещдок.

— ШЕДУ, — ответил Белкин. — Тот, кто около двух с половиной тысяч лет назад заказал резчику по камню эту печать, выбрал для себя символ ШЕДУ.

— Вы хотите сказать, этой штуке две с половиной тысячи лет?! — Никита не верил ушам своим.

— Я отнес бы ее, как и вот эти, к временам ассирийского царя Тиглатпаллассара III, это примерно конец восьмого века до нашей эры. И это не слишком древний артефакт для культуры Междуречья. — Белкин улыбнулся.

— ШЕДУ — это что еще такое?

— Крохотная копия большого оригинала. Оглянитесь. Он позади вас.

Колосов оглянулся. Пятиногий крылатый человек-бык, украшенный царской тиарой, взирающий с высоты с холодной каменной усмешкой.

— Этот крылатый изображен вот здесь? — Никита перевел взгляд на крошечную печать и... Черточки рельефа сливались в...

— Черт, а действительно, пять ног, и крылышки, как у ангелочка, а это вот голова... Но все так схематично. Я подумал, что это просто какие-то насечки, а тут и точно контуры фигурки просматриваются. Ну и глаз у вас, Валентин Александрович.

— Пристрелянный, — Белкин хмыкнул. — Как у снайпера.

— А вам ведь сначала показалось, что это экспонат из вашего музея. — Колосов тоже хмыкнул. — О пропаже, наверное, подумали. Хотя невозможно даже предположить, что из этих стен, — он покосился на «референта», — что-то может исчезнуть без ведома сотрудников. И еще я заметил, что вас абсолютно не удивил тот факт, что мы нашли эту вещь на месте убийства возле тела Алагирова. Другой бы человек вашей ученой профессии всполошился: как попал древнейший артефакт на место преступления? А вы... Вас ведь это не удивляет, правда, Валентин Александрович?

— Нет, меня это не удивляет.

— Интересно почему?

— Потому что я уже видел этот предмет раньше. И неоднократно.

— У кого вы видели этот предмет?

Колосову показалось, что Белкин медлит с ответом намеренно.

— У самого Абдуллы, — сказал он, наконец. — Он не расставался с этой вещью. Носил как брелок. Но это был не обычный брелок, это был для него подлинный талисман.

— Предмет, которому более двадцати семи веков! Шутите, Валентин Александрович?

— Нет, не шучу. Эту вещь Алагиров получил по наследству от родного деда. А насчет стоимости артефакта... Заверяю, она, несмотря на возраст, не так уж и высока. Элементы глиптики средне-ассирийского периода не относятся к особо ценным, редким коллекционным экспонатам. Может, потому, что земля Ирака щедро дарит их до сих пор даже археологам-дилетантам. В Багдаде, я сам видел, в антикварных лавках такие вещи можно купить свободно. И цена колеблется от сотни до нескольких сотен долларов. Так что... А Абдулла, повторяю, получил печать в наследство от деда. Во время Первой мировой тот служил переводчиком при штабе корпуса, подчинявшегося наместнику Кавказа и расквартированному в Северной Персии. А затем вместе с казачьей сотней Уманского полка был послан в военную экспедицию на соединение к англичанам из Ирана в Ирак.

— Я кое-что слыхал об этом беспримерном походе.

— От Астраханова? — Белкин прищурился. — О, конечно, понимаю. Прадед Астраханова возглавлял эту экспедицию. А дед Абдуллы был переводчиком. Маршрут их пролегал по одному из отрезков берегов притока Тигра — реки Диалы. Через десяток лет, уже после войны, это место стало районом крупнейших археологических исследований. Там, в районе Хараджа, американская научная экспедиция отыскала развалины храма бога Луны. Там был найден общинный храмовый архив, монеты, керамика, а также множество таких вот печатей. Раскопки там ведутся до сих пор. Я сам работал на них два года назад, пока в Ираке не возобновились военные действия. А в начале века, когда в 1915 году в Междуречье пробиралась наша казачья сотня, археологией, конечно, никакой еще и не пахло. Но пиратские раскопки уже производились повсеместно. Местные жители искали, как и везде в мире, золото, древние украшения, монеты. А находили глиняные таблички, такие вот печати. Продавали их за бесценок европейцам — там же в те времена были расквартированы британские войска. Дед Алагирова мог купить эту вещь у какого-нибудь араба, промышлявшего грабежом древних захоронений.

Потом как память о походе печать хранилась в семье. Когда несколько месяцев назад, в феврале, Алагиров показал ее мне, я сказал ему примерно то же, что и вам, насчет ее возраста и символа, на ней изображенного. Кстати, со знаком ШЕДУ у древних жителей Междуречья связаны весьма любопытные верования.

— Какие же? — Никита смотрел на статую у входа. Крылатый, пятиногий, с телом быка и лицом человека. Злобная, наглая, надменная тварь.

— Для чего ему крылья? — спросил он вдруг Белкина. Тот тоже оглянулся на статую.

— Странный вопрос. Обычно спрашивают: почему: у этого существа пять ног? ШЕДУ — страж, хранитель царских дворцов, резиденций, военных крепостей. Считалось, что враг не сможет взять цитадель и как-то повредить царю, если того охраняет ШЕДУ. А крылья... черные каменные крылья — подарок этому существу от бога Нижнего Мира древних шумеров Нингиэзиде. ШЕДУ был иногда его посланником.

— Нижнего мира? Ада, что ли?

— Ну, если переводить все эти сказки на современный язык, пожалуй, что да. Хотя в ад в Древнем Междуречье верили смутно. Правда, иногда умели устроить этот самый ад на земле.

Колосов смотрел на Белкина. Ему казалось, тон его как-то меняется.

— Я вас перебил, Валентин Александрович, вы говорили, что со знаком ШЕДУ были связаны какие-то верования?

— Ну да. Алагиров и его приятели из общества начали пылко интересоваться, я и пояснил: знак ШЕДУ обычно выбирали себе в качестве личного символа правители городов, чиновники, военачальники. Это был символ власти, подчинения, знак силы. В Ассирии его в качестве талисмана брали себе только представители царской династии. Но это был знак не только административной власти. Нет, ШЕДУ олицетворял собой власть в абсолюте — полное подчинение своей воле, мужскую силу, могущество, порабощающее человека без остатка. И знак этот находился пол особым покровительством бога Нижнего Мира. У шумеров, вавилонян, ассирийцев бытовало поверье, что особую силу талисман ШЕДУ приобретал в периоды каких-то природных катаклизмов — землетрясений, наводнений, разлива Тигра и Евфрата, лунных и солнечных затмений. И тогда он становился настолько могущественным, что мог поработить и самого...

— Кого? — спросил Колосов. Белкин усмехнулся.

— Да никого, так. Древние сказки. А вы, гляжу, слушаете меня очень, очень внимательно. Польщен.

— Вы сказали — при том разговоре, кроме Алагирова, присутствовал еще кто-то из его коллег по военно-историческому обществу?

— Да, много было народа. Я был приглашен к ним в штаб-квартиру. Очень много народа... У вас еще будут ко мне какие-то вопросы?

— Не затруднит ли вас, Валентин Александрович, провести для меня маленькую экскурсию по вашему музею?

Они переходили от стенда к стенду. Белкин с видимой охотой рассказывал, Колосов слушал. Смотрел. И на экспонаты, и на их хранителя. В одном из залов его внимание привлекло фотопанно: воды огромной реки, окрашенные заходящим солнцем в оранжевый цвет. Финиковые пальмы, илистые берега, долбленые челны, вытащенные на песок. Древняя река — Тигр, Евфрат? Древняя земля. Легенды которой живы до сих пор.

«Референту», видимо, наскучило сидеть и молчать. Допрос, по его мнению, завершился, а при музейной экскурсии он присутствовать не считал нужным. Вежливо и безлико попрощавшись, он покинул зал. Они остались одни.

— Строго у вас тут, — усмехнулся Никита.

— Даже строже, чем у вас? — в тон усмехнулся Белкин.

Они стояли возле стенда, на котором красовались какие-то раскрытые книги. Иностранные: английские, немецкие.

— Дарственные экземпляры нашему музею с автографами известных археологов. Это вот англичане, проводившие раскопки древнего шумерского города Ура, — пояснил тоном гида Белкин. — А хотите полюбоваться на то, что они там нашли?

Он повел Никиту в третий зал. Здесь на стенах тоже виднелись фотопанно. Камера археолога запечатлела темные камни, мощные кирпичные своды. Каменные крутые ступени, уводившие в глубокие колодцы. Нет, не в колодцы — в шахты, выложенные обоженными кирпичами, самыми древними из тех, что научилась лепить человеческая рука. Никита напряженно разглядывал фотографии. Почувствовал, как холодок пробежал по спине: что там, на дне этой шахты? Он видел: груды человеческих костей, черепа с пустыми глазницами, смотрящие в камеру. В шахте покоилось огромное количество человеческих останков. Они покрывали дно, как чудовищный ковер.

— Я же сказал: они умели порой создать ад на земле, — услышал он тихий голос Белкина. — Это раскопки гробниц царей первой династии города Ура. Их найдено несколько. Цари, умирая, забирали с собой в Нижний Мир обширную свиту. Погребальный обряд, как видите, сопровождали массовые человеческие жертвоприношения. Например, в этой шахте археологами обнаружено семьдесят четыре скелета сопогребенных, а в этой шахте — сорок трупов.

Украшенные цветами, серебряными лентами, как жертвенные быки, они один за другим по этим вот ступеням спускались вниз. Их засыпали землей, утрамбовывали накрепко. А затем приводили новых — юных, в цветах, в лентах, в золотых уборах, с арфами в руках — и хоронили заживо: засыпали землей, утрамбовывали. И так слой за слоем — слой тел, слой земли. Пока шахта не заполнялась доверху.

— Хоронили заживо?!

— Царь распоряжался жизнью и смертью подданных и после своей смерти тоже. Что это, как не абсолютная власть? — Белкин говорил очень тихо. И от этого мертвенного, бесстрастного, вкрадчивого голоса у Никиты становилось неспокойно на сердце. — Видимо, в подобном погребальном обряде кто-то находил для себя высшее удовлетворение, высший смысл... Слой за слоем. А они шли, как послушное стадо, вниз по ступенькам. Никто не роптал. Их засыпали землей. Кормили землю их телами, удобряли. А она в ответ кормила, давая новый щедрый урожай. Там, Никита Михайлович, есть еще одно погребение — женское. Жрицы Пуаби. Оно не менее знаменито, чем гробница Тутанхомона. Жрица тоже ушла в Нижний Мир не одна, а взяв с собой десять придворных дам, пять телохранителей, двух служанок и арфистку. Но последней волей своей она проявила милосердие. Ее спутников не погребли заживо. Перед тем как спуститься в шахту, им дали маковый настой пли гашиш. Они ушли тихо, без мук и боли. Пуаби позаботилась, она же была женщиной, существом мягкосердечным. Мужчины же из царской династии Ура были жестоки и эгоистичны. Сопогребенные с ними умирали в страшных мучениях. Их крики, наверное, долго были слышны там, наверху, когда шахты засыпали землей. Они хотели выбраться наверх, грызли землю, но никому, никому не удавалось пробиться сквозь эту толщу.

— Вы так об этом говорите, Валентин Александрович, словно видели все это наяву.

Белкин повернулся к фотографиям спиной.

— Я был там, на развалинах Ура. Этим могилам более четырех тысяч лет, — сказал он медленно. — Кости — тлен, глина — камень. Но время... кажется порой, что время остановилось. Вот вы пришли ко мне и принесли с собой каменную печать, которая видела столько поколений. Столько людей держало ее в руках... Что есть время, когда мы можем дотрагиваться до вещей, неподвластных ни минутам, ни годам, ни векам?

— Эту печать держал в руках убийца Алагирова, — сказал Колосов. — Убийца. Возможно, именно эту, а возможно, и... А хотите узнать, что он делал? Хотите, Валентин Александрович?

Белкин молчал. Колосов достал вешдок, потом извлек из кармана зажигалку.

— Что вы-то делаете?! — придушенно ахнул Белкин.

Пламя зажигалки, поднесенное к основанию, жадно лизало знак ШЕДУ. Они смотрели на огонь.

— Когда камень достаточно нагревался, он прикладывал его, как печать, — Колосов погасил зажигалку, взял печать в левую руку и... — Только совсем не к мягкой глине, а... Вот так.

Он всего лишь коснулся раскаленным камнем своей ладони. Смотрел в расширенные глаза Белкина — видел в них изумление, брезгливость, страх и... Что-то еще было там, в этих темных чужих зрачках. Хранитель музея смотрел на круглый багровый ожог на коже.

— Вы ненормальный, — сказал он хрипло. — Что вы делаете? Вы можете повредить рельеф на камне! Печать может треснуть!

Колосов смотрел на ожог. Боль... Очень, очень похоже на то, что он уже видел на других, только мертвых, ладонях. Женька Грачкин при составлении заключения колебался — ему нужен был эксперимент. Ему, Колосову, тоже. Что ж, эксперимент проведен. И даже в присутствии одного из потенциальных...

— Вы встречались с Алагировым в тот день? — спросил он, сунув обожженную руку в карман. Боль...

Белкин быстро отрицательно покачал головой.

— В период с девяти вечера и до трех утра где вы находились?

— Дома. В восемь приехал с работы. Поужинал и лег спать.

— Вы живете один?

— С мамой. Но она сейчас на даче у своей сестры, моей тетки. Она недавно перенесла операцию, врач посоветовал пожить на воздухе, А почему вы спрашиваете меня... Почему вы спрашиваете об этом у меня таким тоном?

— Произошло убийство. Об этом мы спрашиваем всех, с кем общался в последние месяцы Алагиров.

— Скуратова тоже уже допрашивали?

Впоследствии Никита нередко гадал: сколько смыслов — один или три — вложил в эту короткую фразу хранитель музея, умевший так обстоятельно, точно и красочно отвечать на все поставленные перед ним вопросы.

Глава 33

ЯНИНА

Установить адрес по телефону действительно оказалось делом несложным. Знакомые оперативники выручили — и к полудню Катя уже знала адрес, по которому работает Янина Мелеску.

О своих изысканиях Катя не стала ставить в известность Колосова. С Яной ей предстоял чисто женский разговор. Мужчины.были лишними, даже начальник отдела убийств с его профессиональной настойчивостью.

Ровно в половине третьего Катя уже открывала двери бывшего «доходного» дома на Садово-Черногрязской, где каждый кое-как отремонтированный этаж сдавался под конторы и офисы. На последнем, пятом, этаже под самой крышей располагались некие художественные мастерские. Раз телефон не отвечал, Катя ожидала встретить здесь, по месту работы Янины Мелеску, лишь запертую на замок дверь. Ничуть не бывало! Мастерские так и кишели разношерстной публикой. А телефон, как пояснил опешившей от удивления Кате юный бородач в футболке, испачканной масляной краской, «просто вырубили за неуплату».

Однако Янину Мелеску Катя в этом муравейнике не застала. «Сегодня четверг, — сказали ей, — а по четвергам Янка в „Пятом меридиане“ тусуется. Там у нее контракт на оформление декора для съемок. Это на Таганке — Тетеринский переулок, сразу за театром». И Катя, кляня в душе жару, свою собственную неуемную инициативу и общественный транспорт, замаршировала на Тетеринский. Она должна была обязательно повидать Янину. Причем раньше их всех — раньше Никиты, раньше следователя прокуратуры. Она была уверена: им есть что сказать друг другу.

Но все произошло совсем не так, как она ожидала.

Она не успела подойти к дверям «Пятого меридиана», как вдруг увидела: возле дома, взвизгнув тормозами, остановилась черная «Вольво». Из машины вышел Скуратов. И Катя застыла на месте. Так, значит, не только она, но и шеф «югоармейцев» после гибели Абдуллы отправился навестить Янину Мелеску. Интересно, зачем?

Заходить в студию Катя не решилась. Ее терзало адское любопытство: что там происходит? Там ли Янина? О чем они говорят? Что Скуратову нужно от нее? Вообще, кто они друг другу? Ведь там, на вечере в штаб-квартире, и потом в музее ей показалось...

Она в нерешительности переминалась с ноги на ногу у крыльца, и вдруг — словно что-то ударило ее — она метнулась за угол, как перепуганный заяц.

— Оставь ее в покое! Она видеть тебя не может!

На крыльцо из дверей вывалились Скуратов и Риверс. Последний взбешенный, чем-то сильно расстроенный. Катя еще не видела клипмейкера таким. Он орал на весь Тетеринский, бурно жестикулировал, схватил Скуратова за галстук и...

— Убери руки, Толик, — Катя отчетливо слышала жесткий голос Скуратова. — И прекрати разыгрывать из себя Дон Кихота. Все равно не похож.

— Она велела сказать, чтобы ты убирался!

— А я говорю: пойди и скажи ей, чтобы она вышла! сюда. Ну!!

Катя съежилась: окрик... Это был даже не окрик — хриплое, яростное карканье ворона, резанувшее ее слух. «Вот так, наверное, орал он на мать там, на даче, много лет назад, — подумалось ей, — инсценируя самоубийство. Псих...»

Скуратов без особого усилия оторвал от себя Риверса и швырнул в дверь. Потом прислонился к пыльной стене, словно ему наплевать было на свой дорогой темный костюм. Катя видела его лицо в профиль. Он осунулся и похудел. Стоял, сгорбившись, у стены, глубоко засунув руки в карманы брюк. Ждал. Время текло ужасно медленно. Солнце пекло немилосердно. А он был в траурном костюме, и пот лил с него градом.

«Бизон, — подумала Катя. -.Псих...»

Скуратов у дверей и она в своем убежище ждала одиннадцать минут (Катя то и дело глядела на часы!) «Янина там, в студии, — думала она. — Но она к нему не выйдет».

Янина словно тень появилась на крыльце. Скрипнула дверь. Выглядела она ужасно. Лицо ее опухло от слез, подурнело. Несмотря на жару, она куталась в черную шерстяную кофту, словно ее знобило.

— Приехал предупредить, чтобы ты не вздумала появиться на прощании, — произнес Скуратов, оглядывая ее с ног до головы. — Его родственники приехали, тело в Нальчик повезут. Там, на панихиде, будут только мужчины. По обычаю. Так что без разных там стервозных фокусов в твоем духе, поняла, прелесть моя?

Она смотрела на него... Катя, забыв обо всем на свете, замерла в своем убежище. Ей казалось — сейчас, вот сейчас она его ударит. Размахнется и влепит пощечину, еще, еще одну... Но Янина только сгорбилась и кивнула.

— Поигралась с мальчишкой. — Скуратов смотрел на нее с презрением. — Ну, и что ты мне этим доказала? Боль хотела причинить мне? Ты? — Он шагнул к ней, резким жестом поднял ее лицо за подбородок. По щекам Янины текли слезы.

— Дура ты, — сказал он. — Я всегда говорил, что ты набитая дура. А он мне был как младший брат. И ты отлично это знала. Знала! Потому и... Ну, и что ты этим доказала? Что? — Он сжимал ей подбородок, видимо, причиняя боль.

Она уперлась ему ладонями в грудь, отталкивая. Но он не ослаблял хватку.

— Чтоб ноги твоей на прощании не было. Это не только я — это тебе его сестра велела передать. Ты им там такая не нужна.

Он отбросил ее от себя и резко зашагал к машине. Янина осталась на крыльце. Из-за двери высунулся Риверс. У него был вид человека, подслушивавшего за дверью. Скуратов сел за руль, хлопнул дверью машины и уехал с Тетеринского. Катя видела только красные огни задних фар — слишком яркие даже для солнечного света.

Риверс молча обнял Янину за плечи. Она повернулась, уткнулась ему в грудь и зарыдала глухо и надрывно. Он гладил ее по спине, перебирал волосы. Потом тихонько пошел вниз с крыльца к своей потрепанной, видавшей виды иномарке, темно-синей. Он обращался с Яниной бережно и вместе с тем... Кате бросилось в глаза, как он быстро оглянулся на здание, словно проверяя, не следят ли за ними из окон «Пятого меридиана».

Последнее, что Катя видела в этой малопонятной сцене: Риверс усадил Янину в машину, сам сел за руль, и они тоже уехали. Куда?! Но в Тетеринском не было ни такси, ни «частника», чтобы Катя могла лично проследить путь той, с кем ей так и не удалось сказать в тот важный день и двух слов.

Глава 34

ВСАДНИК

Допрос Алексея Скуратова Колосову хотелось провести в неформальной обстановке. Он не собирался вызывать его на Никитский в Управление розыска. Лучше всего было нагрянуть в штаб-квартиру «Армии Юга России» как снег на голову и прищучить шефа «югоармейцев» в его комфортабельном персональном кабинете.

Но человек предполагает, а бог, как известно, располагает: свое появление в штаб-квартире военно-исторического общества Колосову все же пришлось предварить вежливым телефонным звонком. На том конце провода ему так же вежливо ответили, что, «к сожалению, Алексея Владимировича нет на месте, он находится в Берсеневке и вряд ли вернется в Москву до вечера».

И Колосов решил не отступать, ехать в Берсеневку., Однако его задержало одно дело. Позвонил криминалист Синицын.

Все эти недели он был с головой погружен в работу по проверке банка данных без вести пропавших и неопознанных трупов по Москве, Подмосковью и близлежащим областям. Результативное опознание в ходе работы с Мещерским заставило его заново скрупулезно проверять всю накопленную в банке данных информацию. И в первую очередь проверка касалась особых примет лиц, пропавших без вести, которые фигурировали в компьютерных базах. Все, чем располагал Синицын для сравнения, были данные судебной медицинской экспертизы отчлененных останков. Этого катастрофически не хватало для работы, однако...

— Никита Михайлович, я тут данные по Рязанской области смотрю. — Синицын говорил по телефону загадочно и вместе с тем оптимистично. — И одновременно выводы судмедэксперта читаю по эпизоду на Южной улице в Знаменском. Там патологоанатом Грачкин особое внимание обращает на расположение мозольных образований на пальцах отчлененных кистей. Он еще выводы из этих исследований любопытные сделал.

— Какие еще выводы? — Никита не помнил, хоть убей, чтобы Грачкин говорил об эпизоде в Знаменском что-то конкретное.

— Насчет возможной профессиональной принадлежности потерпевшего выводы. Так вот я сейчас банк данных Рязанского УВД взял на проверку, текучка за год. Так вот... Никита Михайлович, ведь Новое шоссе, что через Знаменское проходит, Москву и Рязань соединяет. Мы вот предполагаем, ОН из Москвы останки вывозит... А что, если ОН и в смежных областях появлялся? Убивал там, а выбрасывал части тел у нас в области, на обратной дороге в Москву?

— У тебя что-то конкретное есть?

— Не знаю пока. Кажется... Но надо проверить. Будут результаты — извещу вас.

Синицын темнил. Но настаивать пока было бесполезно. Как истый криминалист-практик, он уважал только факты.

Колосов подошел к карте Подмосковья. Новое шоссе... Он тщательно проследил по карте маршрут. Действительно, Знаменское как раз по пути из Рязани в Москву. Затем отыскал еще одно название. Но поселок Берсеневка лежал далеко от этих мест. Совсем в другом краю.

В Берсеневке ему приходилось бывать прежде. И конно-спортивную базу, арендованную «югоармейцами», он нашел без труда. День выдался жаркий. Сильно парило. Шоссе петляло среди рощ и лугов. И даже резкий запах бензина не в силах был заглушить одуряющего аромата июльских трав. Дорога была пустынной. До базы оставалось всего три километра, как вдруг...

Никита увидел его с дороги и остановился, вылез из машины. Сразу за шоссе начиналось настоящее море травы: пестрый некошеный луг, ковер из клевера, ромашек, колокольчиков, иван-чая, зверобоя, узор белых, желтых, синих пятен среди темно-зеленого травяного фона. Шагни с горячего липкого асфальта — утонешь по пояс.

Вдали синела полоска леса, и от нее через луг к Колосову стремительно двигался...

Это был всадник на лошади. И когда Никита увидел эту лошадь ближе, у него захватило дух от восторга. Иноходец золотисто-соловой масти, огненное солнечное чудо — атласная шкура, совершенство линий и пропорций, легкость, стремительность, сила, грация. Грива и хвост, раздуваемые ветром, глаза...

Конь был под седлом с вытесненными на нем крупными буквами АЮР. Он легко нес на себе всадника. Никита, прикрыв от солнца глаза ладонью, смотрел на человека, подъезжавшего к нему на иноходце. Это был Астраханов. И ездил он верхом как бог. Казалось, они с конем — единое целое.

— Я вашу машину на шоссе увидел. Не забыл той нашей совместной поездочки. День добрый, — Астраханов осадил коня у самой машины, потрепал его по шее. Был он, несмотря на жару, в щегольских жокейских перчатках. — Вот не думал — не гадал, а довелось еще раз свидеться.

— И я не думал, Василий Аркадьевич. Но как говорится: на ловца и зверь.

— Вы, конечно, ловец? — Астраханов печально усмехнулся. Глаза его были невеселы. — Знаем уже все. Звонили и из прокуратуры, и из вашей конторы звонили. На Абдуллу данные запрашивали. Справки. Все бумаги вам нужны, даже когда... Эх, милиция моя, которая меня бережет... Я так и понял тогда. Отдел по раскрытию убийств, — он саркастически усмехнулся. — То-то вы там в институте со мной... Не меня, выходит, ждали, Абдуллу. Он что, по-вашему, в чем-то замешан был? Что, раз лицо кавказской национальности, так и всех собак на него готовы уж повесить? Всегда и во всем на подозрении?

Никита молча разглядывал лошадь.

— Красавица, — сказал он. — Просто красавица. Арабской породы?

— Ахалкетинка. Чистых туркменских кровей. Юлдуз. Звездочка моя ненаглядная. — Астраханов запустил руку в густую гриву лошади. Затем ковбойским жестом перекинул ногу через ее холку и пружинисто спрыгнул в траву. Держал лошадь под уздцы. Она доверчиво тыкалась мордой ему в плечо. Было видно: всадник и конь — давние друзья.

— Я к шефу вашему еду, к Скуратову, — сказал Колосов. — В штаб ваш звонил, сказали, тут он, в Берсеневке.

— Здесь, — Астраханов гладил Юлдуз. — Что, насчет Абдуллы вопросы начнете задавать?

— Должен. Убийство произошло.

— А кто его убил?

— Это вы меня спрашиваете?

— А кого же?! Вы же отдел по раскрытию убийств — не я. И Абдуллу вели, насколько я в этом деле секу, учитывая ту странную со мной ошибочку... Да нет, не ошибочку, нас, видно, тоже за компанию. Повод-то какой, не просветите? Что, оружие не сбываем ли часом подпольно, а может, наркота? В чем противозаконном подозревались-то? Молчите. Эх вы, отдел убийств. Запомните: этот мальчик, Абдулла, никогда ничем подобным не занимался. Близко даже не стоял. Я за него головой поручился бы.

— Теперь ему безразличны все поручения... А вы слишком смелые, быстрые выводы делаете, Василий Аркадьевич. Мы вели Абдуллу... — Колосов смотрел на собеседника. — Откуда вы это взяли? А помните, что я вам в прошлую нашу встречу сказал? Не наркоторговцев мы вели, не оружейников. Искали и ищем убийцу. Абдулла — его жертва. Очередная жертва.

— И вы так равнодушно это говорите? Смахивает знаете на что? На махровый цинизм.

— Ну, вы тоже не очень-то по своему коллеге убиваетесь. Конная прогулочка в лугах...

— Алехан пил двое суток подряд, а у меня желудок больше не принимает. — Астраханов вздохнул. — Зря вы так говорите. Зря ты это, парень. Впрочем, я тоже хорош. Извини... Но как, при каких обстоятельствах он умер? Как его убили — не скажешь?

— Почему? Скажу. Застрелили из пистолета. Из пистолета марки «ТТ»... не из «браунинга». Или, Василий Аркадьевич, тот подарок пастуха Гейдара был все же не «браунинг», а что-то иное?

— Память у тебя профессиональная, парень. Вот так сболтнешь ради красного словца, а вы потом и затаскаете. Ладно, впредь наука будет. Баста. Ну, а теперь давай по-серьезному, а? Кто убил Абдуллу? Хоть какие-то версии у вас есть? Учти, мы тоже сложа руки сидеть не намерены. Он нам как брат был.

— Мы — это военные историки? Общество в полном составе? Или весь терский казачий круг? Что, самостоятельное расследование поведете?

— Уже ведем. — Астраханов удержал Юлдуз — она прянула в сторону, испугавшись проехавшей мимо машины. — И, если потребуется, на одном расследовании не остановимся.

— В тот день вы с ним встречались? — Колосов вспомнил, что этот же вопрос он задавал Белкину. Задаст и другим. Ведь это не что иное, как профессиональный ритуал. Абсолютно никчемный.

— Да, конечно. Утром он приехал в Харитоньевский. Где-то до обеда пробыл. На бильярде играл. Потом нас со Скуратовым в Управление делами Окружного атамана вызвали к половине четвертого, встреча была назначена. А он, Абдулла, при нас. Помню, еще сестре звонил. Она вроде отдыхать ехать собиралась куда-то за границу, насчет авиабилетов они говорили. На сестру он молился просто. Обожал ее. Они росли вместе. Ну, позвонил... Да, потом сказал, ему отъехать в одно место надо. Мы и распрощались.

— А куда он собирался? Вам это известно? Астраханов пожал плечами. Лицо его стало угрюмым.

— Не известно мне. Ничего мне не известно. И вообще, о мертвом... Сплетни...

— Его убили, Василий Аркадьевич. Мы теперь не только сплетни о нем, о вас, о вашем обществе начнем собирать и слухи, но и... Вы же помните нашу с вами встречу? Как вы нас... меня тогда называли? Мы ж с людьми не церемонимся. Наезжаем, допрашиваем... Сегодня я вас не планировал встретить, а видите — пришлось. Ну, сами проявили инициативу. Увидели тачку мою на дороге... Память и у вас профессиональная. Вы ведь, кажется, насколько я помню, проводником в заповеднике в Талашских горах в молодости были. Следопыт, наездник... Так куда же собирался ехать Алагиров?

— К зазнобе своей. К приятельнице. Ну, к любовнице! Черт... Есть одна такая. Художница. Манерная. Некая Янина Мелеску. Только я вас очень прошу... Я тебя, парень, прошу — с Алеханом будешь говорить — не упоминай, что это я о них растрепал.

— Почему? У Скуратова с ней тоже что-то было?

— Жили они вместе. Года два, что ли... Гражданский брак. А потом осточертела она ему, он ее бросил. Что, Юлдуз, девочка моя. — Астраханов поцеловал лошадь в атласные ноздри. — Один мужик бросает, другой подбирает. Ну, чтобы на дороге проезжей сокровище не валялось. Потом умирает...

— На проезжей дороге? А в тот день вечером, часов этак с девяти и до трех утра, где вы сами находились?

— Я? А какой это был день? Ночь? А-а... Дома, где же еще мне быть? Только, конечно, не с девяти. Я домой где-то около одиннадцати вернулся. В гараж заезжал.

— А у вас что, еще один гараж имеется, кроме того, что в доме, в Мамонтовке?

— Не лично мой, нашего общества. Мост Киевский знаете? Вот там боксы снимаем. Там у нас и автосервис свой. Заехал к ребятам. Это, я понимаю, чисто протокольные вопросы пошли?

— Угу, протокольные. В прокуратуру вас вызовут. И там будут спрашивать. Протокольно. А вот теперь не для протокола. Говорите, самостоятельное расследование ваши коллеги вести намерены. А с чего начнете-то? Или начали уже?

Астраханов нагнулся, сорвал травинку, сунул ее в рот.

— Одно могу пока сказать наверняка, — произнес он медленно. — У Абдуллы не было врагов. Только друзья. И поднять на него руку мог лишь... Или это сумасшедший отморозок, или же кто-то, кто не контролировал себя, не владел собой... Мне так кажется. Лично мне кажется так.

— Проводите меня к Скуратову? — Колосов открыл дверь машины и сел за руль.

— Да тут прямо по шоссе — и в наши ворота. Я вас обгоню. Юлдуз побегать надо еще немного. Она резвая у меня девочка. — Астраханов сунул ногу в стремя, сел в седло, тронул лошадь с места. — Я охрану предупрежу: ворота настежь, гость дорогой едет. Милости просим, проходите прямо на веранду клуба.

Никита смотрел, как удаляется всадник на иноходце — через луг к виднеющимся вдалеке, в гуще зелени строениям. Юлдуз, казалось, не касалась копытами земли.

Когда сам он подъехал к воротам, охрана пропустила его сразу же. Он оставил машину невдалеке от ворот и по песчаной дорожке пошел к клубу. Но летняя веранда оказалась пустой: столик, над которым роем вились осы, пластмассовые оранжевые кресла.

Из дверей быстро вышел Астраханов. Колосову показалось — растерянный, встревоженный.

— Знаешь, а он уехал, — сказал он хрипло, — Алехан. Я ему сказал, из милиции к нам, по поводу Абдуллы. Опер. Со мной говорил, теперь вот с тобой хочет. А он... Он, ни слова мне не сказав, сел за руль и отчалил. У меня челюсть отпала — ей-богу. Не протрезвел, что ли, еще, не пойму?

— Скуратов уехал? Когда?

— Да только что! Минут пять назад.

— Но я ни на шоссе, ни в воротах не видел ни одной машины встречной.

— А тут у нас еще одни ворота. — Астраханов кивнул куда-то за конюшню. — Мимо поля для выездки и: сразу на проселок. Там даже ближе, в лугах не надо петлять, сразу на магистраль. Только дорога дрянь. Одни колдобины.

Они смотрели друг на друга. Никита отчетливо слышал грозное гудение ос.

Глава 35

НИ ДУШИ

Катя осталась в гордом одиночестве: пустая квартира была теперь ей уделом — Кравченко плотно завис у Мещерского. После работы она заехала на Яузскую набережную. Приятели встретили ее дружным, сплоченным коллективом. Сплоченным за бутылками пива, которыми был уже щедро уставлен низкий журнальный столик в комнате Сережки, вместо обоев оклеенной географическими картами.

Катя видела: они искренне рады ей, но слушают ее вполуха. А ей столько хотелось им рассказать! То, чему она стала свидетелем вчера в Тетеринском переулке... Ей хотелось поделиться своими соображениями, предположениями, но... Они снисходительно выслушали ее. Мещерский повздыхал. Кравченко лишь пожал плечами.

Катя вспомнила: вот так же равнодушно отреагировал на ее слова сегодня утром и Колосов. Она зашла к нему с вопросом: «Когда ты вызовешь Янину Мелеску на допрос?» А он буркнул: как только, так сразу. А потом ему позвонили из отдела по розыску без вести пропавших, и Кате уже ничего не оставалось, как плотно закрыть за собой дверь его кабинета.

О посещении музея они так и не поговорили. И то, что предмет, изъятый с места убийства, не что иное, как древняя каменная печать, принадлежащая Алагирову, Катя узнала уже от коллег Колосова. Но она видела эту вещь раньше. И у Алагирова, и там, в музее, — их там была целая витрина, этих каменных столбиков, пирамидок с просверленными дырочками. И о том, что это каменные печати, говорили ей и Белкин, и сам Абдулла.

Алагиров... Она часто вспоминала его лицо. Абдулла...

Но Кравченко и Мещерский и об Алагирове особо говорить не хотели. Да они вообще не слушали ее! По телевизору транслировался футбольный матч, и оба так и прилипли к экрану.

Катя, надувшись, сидела в углу в кресле. Злилась на весь мир. А время близилось уже к девяти, пора было отчаливать домой, в пустую квартиру.

— Сейчас на перерыв уйдут, я тебя отвезу, — великодушно пообещал Кравченко.

Сам он обосновался у Мещерского с чувством, с толком, с расстановкой. Купил себе даже новую зубную щетку. Катя увидела ее в ванной. Старая щетка осталась у них дома. Можно было любоваться на нее и грустить о драгоценном муже.

Однако, несмотря даже на эту ехидную мелочь, Катя была довольна тем, что Кравченко некоторое время побудет в привычной для него роли личного телохранителя своего закадычного друга. Так за Сережку спокойнее. И он тоже вроде бы немного духом воспрянул. Глаза блестят — футбол смотрит... Кричит, как ребенок, радуется. Чему? А, гол забили. Забили кому-то какой-то глупый гол, а он и радуется. Ну и хорошо, и отлично. Пусть уж лучше так, чем...

— О чем задумалась, Катюша? — Мещерский протянул ей коробочку сока с заботливо воткнутой соломинкой. Улыбнулся.

— Так, ни о чем. На вас с Вадькой смотрю. Она смотрела на них, а думала...

Эта каменная печать... Никита подозревает, что именно ее использовал убийца для прижигания ладоней своих жертв. В случае с Алагировым он почти на сто процентов уверен, а вот в остальных...

Нет, что-то тут никак не стыкуется. Логики нет. Катя смотрела на Мещерского, с головой ушедшего в футбольные страсти. Эх, Сережечка, как печально, что все эти несчастья так сильно притупили твои хваленые умственно-дедуктивные способности! Ты совершенно разучился рассуждать логически. А мне так сейчас нужно услышать...

Ну, хорошо, если каждый раз убийца использовал именно эту каменную печать — что, неужели он каждый раз одалживал ее у Абдуллы? Дай талисманчик на время. Чушь! Алагиров, видимо, этой вещью очень дорожил, раз носил ее все время при себе, да и в семье их ее хранили вон сколько времени. И вряд ли он стал бы одалживать ее кому-то. Выходит, эту печать, печать, принадлежащую Алагирову, использовали лишь однажды, при убийстве самого Абдуллы? Но чем же тогда ОН прижигал ладони всех остальных своих жертв?

Катя вспомнила музейный стенд и... Белкина. Только у хранителя музея имелась возможность воспользоваться... Да, но это лишь в том случае, если убийца — именно он.

Далее, зачем печать-талисман оказалась на сорок восьмом километре Киевского шоссе? Вывалилась из кармана мертвого Алагирова, когда убийца вытаскивал труп? Возможно. Но Катя отчетливо помнила: Абдулла носил эту вещь, как брелок, на ключах. А там, в этой Серебрянке, печать оказалась уже без ключей (кстати, их так и не обнаружили). Кто-то снял каменную пирамидку с цепочки и зачем-то подкинул... Но зачем? И если действительно подкинул, что означал этот жест?

Он хотел, чтобы Мещерский, взяв ее в руки, оставил на ней отпечатки пальцев? Но где гарантия, что Сережка увидит эту штуку в темноте, возьмет ее? Ну, хорошо, положим, убийца все так тонко рассчитал и так в конце концов и вышло: появилась веская улика против Мещерского, как и тело Абдуллы, как и его отпечатки на пленке. Но только ли этого добивался убийца своей демонстрацией?

«ОН псих, — думала Катя. — Маньяк. И в его поступках логики нет. А быть может, все-таки есть? Ну, предположим, он подбросил печать Мещерскому потому, что... потому что хотел отдать ее ему. Забрать у Абдуллы и отдать Сережке. Отдать. Подарить. Передать. Всучить. Вручить... Зачем? Почему он не взял талисман себе? Ведь это древняя, ценная вещь. Денег стоит».

Итак, размышляла она дальше, ОН привез на назначенное место встречи тело убитого им Алагирова и его талисман. И оставил...

Она посмотрела на Мещерского: спросить, что он сам думает обо всем этом? Нет, не стоит. Видимо, в этом деле Сережа ей уже не помощник. Фактически он — жертва. ЕГО жертва. Только пока живая. Живая...

Она почувствовала холод — точно ветер ударил в лицо.

Нет. Не позволю. Сережку ты не получишь. Костьми лягу — я его тебе не отдам.

По дороге домой они говорили с Кравченко о... Короче, о чем угодно, только не о том, о чем оба думали. Кравченко даже анекдоты рассказывал. Долго целовались в машине. Он проводил ее до подъезда. Кате это напомнило времена, когда все у них с Вадькой только начиналось. Ей так не хотелось отпускать его, оставаться одной. Если бы только он знал, как ей не хотелось отпускать его от себя даже на час!

Кравченко уехал назад на Яузскую набережную. А она одна поднялась в квартиру. Сумерки за окном. Их кромсали, резали на части, точно ножницы, черные стрижи.

Кравченко вернулся «на пост», и они с Мещерским досмотрели футбол. Потом Сергей пошел в душ. Кравченко постелил себе на диване — Сергей как хозяин устраивался на раскладушке.

Резко, настойчиво зазвонил телефон. Кравченко взял трубку.

— Алло.

Тишина.

— Я слушаю внимательно. Алло.

Тишина живая. Кравченко слышал чье-то дыхание на том конце провода. Его голос изучали. Ничего, пусть.

— Долго будем молчать, ну?

Кравченко намеренно повысил голос. Наглость. Вызов. Грубость. Ничего, пусть.

Мещерский, вышедший, точнее, пулей вылетевший из ванной на звонок, прислонился к притолоке. Побледнел.

— Трубку повесили. Гудки.

— Это он? — хрипло спросил Мещерский. — Это он. Я знаю. Они вряд ли успели засечь, откуда звонок. Совсем мало времени.

Он подошел к окну: ночная пустая набережная. Ни души.

Глава 36

УТРО

Из Берсеневки Колосов вырвался с трудом: Астраханов из кожи вон лез, чтобы загладить неприятное впечатление, оставленное «бегством» Скуратова. Никиту чуть ли не насильно оставили на обед, который, когда он малость «оттаял душой», даже ему понравился и вкусной обильной пищей, и той домашней, дружеской атмосферой, царившей за столом, за который, кроме Астраханова и его самого, сели также ветеринар, два конюха, сменный охранник и смотритель конюшни — старичок Иван Данилыч.

После обеда Астраханов показывал ему хозяйство. И Колосов уже не торопился уезжать. Покидать Берсеневку и возвращаться в главк смысла не было: он вряд ли бы сегодня разыскал Скуратова. А тут в неформальной обстановке он беседовал, узнавая некоторые — пусть даже самые общие — сведения о жизни и деятельности военно-исторического общества, объединявшего под своими знаменами таких разных людей. Один из которых уже был убит.

В Москву он вернулся лишь под вечер. Позвонили из областной прокуратуры. Следователь просил «обеспечить явку» на завтрашний допрос на 10.00 в прокуратуру свидетельницы Янины Мелеску. Никита, не долго думая, поручил «обеспечение» оперуполномоченному Ландышеву, находившемуся на «сутках». А тот, тоже не долго думая, взяв дежурную машину и адрес (как выяснила проверка, Янина Мелеску проживала одна в однокомнатной квартире в доме на Очаковском шоссе), выписал повестку от имени следователя и махнул по месту жительства свидетельницы.

Никита же решил для себя, что после допроса в прокуратуре эту девицу не мешало бы доставить в розыск, где тоже предметно поговорить об Алагирове. Помнится, и Катя интересовалась, когда он вызовет эту Мелеску на допрос...

Однако все это он оставил на потом. Сейчас его больше всего интересовал Скуратов. Что же произошло в Берсеневке? Отчего этот тип слинял? Астраханов, помнится, только руками разводил на такое странное поведение своего шефа. Правда, он намекал, что Скуратов был пьян. Что, вдребадан пьяный сел за руль? Отчалил, едва услышав про визитера из милиции?

Проверкой данных на шефа «югоармейцев» Колосов решил заняться лично на следующий же день — прямо с утра. Взять пока за основу все, что удалось накопать: когда родился, где учился, работал, семейное положение... Однако на следующее утро до этого руки не дошли. Позвонил криминалист Синицын. И его короткое: «Никита Михайлович, зайдите, пожалуйста, ко мне» — заставило Колосова отложить все.

— Новости есть, — возвестил Синицын прямо с порога. — Я, как и докладывал, работал с банком данных УВД Рязанской области по без вести пропавшим. А вот наш эпизод по Знаменскому — останки, обнаруженные на Южной улице. Патологоанатом в заключении пишет: рубленые раны кистей в области лучезапястного сустава и также... На мозоли он особое внимание обращает, Никита Михайлович. Мозольное образование на подушечке указательного пальца левой руки и мозоль на второй фаланге указательного пальца правой. Я с Грачкиным созвонился. Так он говорит: консультировался насчет возможной профессиональной принадлежности... Такие мозольные образования встречаются на руках у музыкантов. Причем у тех, кто на струнных инструментах играет, — у скрипачей, виолончелистов.

Так вот, Никита Михайлович, я банк данных по Рязани просмотрел. Есть один без вести пропавший — Журавский Николай, — возраст двадцать один год, студент третьего курса Рязанского музыкального училища. Он скрипач, играл в студенческом оркестре. Пропал без вести 2 июня. Ушел из дома и не вернулся. Родители обратились с заявлением. Розыск результатов не дал. Ни трупа, ничего. Но... — Синицын отыскал нужный файл.

С экрана компьютера на них смотрел без вести пропавший. Совсем еще зеленый пацан. Шпинат, как говаривал Бархат. Еще один, если, конечно...

Но пройдет не одна неделя, не один месяц для того, чтобы подтвердить или опровергнуть данные о том, что этот Журавский — ЕГО очередная жертва. Однако если это подтвердится, о НЕМ поступят дополнительные данные: ОН убивает не только в столице и в Подмосковье, а также навещает и другие города. Ездит по областям. Быть может, появлялся где-то и в ближнем зарубежье?

Никита отметил у себя в блокноте: постараться собрать информацию о том, кто и куда из фигурантов Катиного списка выезжал в последние месяцы, годы. Когда совершались эти поездки?

«Алагиров родом из Кабардино-Балкарии, — думал он. — Быть может, кто-то из них навещал его на Кавказе? Астраханов вон в Азербайджане родился, тоже, наверное, связи остались. Надо справки наводить. А эта девица, художница? Судя по фамилии, она откуда-то из Молдавии, быть может, с Украины, так что... Астраханов говорил, что она и Скуратов жили когда-то вместе. Где? В Москве? А когда она переехала в Москву? Быть может, он навещал ее где-нибудь в родном Кишиневе или в другом каком городе?»

Он вернулся к себе в кабинет, захватив распечатку на Журавского. Заглянул один из сыщиков — рано утром, к семи, он ездил к Киевскому мосту в гаражные боксы, арендуемые АЮР, проверять показания Астраханова. Застал в автосервисе ночную смену. Механики в целом показания Астраханова подтвердили, однако...

— В самом гараже его, правда, не видели. Видели уже в конторе и на мойке. Он на машине «Вольво» заехал, просил ее вымыть, — сообщал сотрудник. — И было это, по словам механиков, где-то после десяти вечера. Они в конторе телик смотрели, вечерний выпуск новостей НТВ как раз заканчивался. Пробыл Астраханов недолго — помыли машину, он и уехал.

Колосов записал данные. Итак, после десяти, уже ближе к одиннадцати. А смерть Алагирова, по данным экспертизы, наступила в промежутке между половиной десятого и половиной одиннадцатого. Что ж, было в запасе и у этого фигуранта полчаса... У этого было. А у остальных?

Телефонный звонок. Он нехотя поднял трубку. Звонил следователь прокуратуры.

— Никита Михайлович, я же просил ваших сотрудников повестку отвезти свидетельнице Мелеску...

— Так отвезли вчера вечером. Как договорились: вызвали к вам ее на 10.00.

— Сейчас уже половина двенадцатого! Она не явилась. Я звонил ей по тем рабочим телефонам, что вы мне дали, — в художественные мастерские и на киностудию. Там говорят — ее нет. И вчера весь день не, было. И дома у нее тоже телефон не отвечает.

— Секунду подождите, я перезвоню. — Колосов вызвал по селектору оперуполномоченного Ландышева: — Ты вчера, Костя, на Очаковское шоссе ездил? Передал свидетельнице повестку?

— Да. Правда, никого в квартире не застал. Звонил, звонил. Подумал, с работы еще девчонка не вернулась. Тогда одну повестку ей в ящик бросил, а вторую прямо в дверь сунул. А что такое, Никита Михайлович?

Колосов смотрел на сейф. Он еще не знал что. Что-то... Что-то случилось...

Глава 37

ДЕНЬ

Из дальнейших событий этого дня Никите Колосову запомнилось, как они вскрывали дверь квартиры. А также обстановка прихожей.

На Очаковское шоссе опергруппа выехала сразу же после звонка из прокуратуры. Поставили, как водится, в известность местное отделение милиции. Квартира находилась на пятом этаже многоподъездного блочного дома. Обычный замызганный лифт, обычная лестница, обычная дверь, обитая черным дерматином. В двери торчала повестка. Ее так никто и не вытащил.

Выехать-то выехали, но квартиру вскрыть даже в присутствии понятых и представителя ЖКО оказалось делом долгим и сложным.

— А почему мы должны взламывать дверь? — в один голос возмущались начальница ЖКО и местный участковый. — Мало ли почему эта Мелеску не явилась к вам на допрос? Кто сейчас добровольно по повесткам-то является? Нашли дураков. Может, она уехала куда? Мы вот сейчас дверь вскроем — ее нет. А дальше что? Вы уедете. А нам как из положения выходить? Кто за взлом отвечать будет? Кто новую дверь жилице оплатит, новый замок?

Колосов помнил: он опустился до униженных просьб: «Я сам оплачу и дверь, и замок. И сам лично извинюсь перед гражданкой Мелеску, если она жива и здорова, а всего лишь отсутствует». Если они, точнее, он — ошибся.

После долгих препирательств и дебатов дверь начали вскрывать уже в третьем часу. А заняло это не более пяти минут. Замок тоже оказался самым обычным — такой спичкой можно открыть. Но и спичка, и отмычка не потребовались. Дверь оказалась не запертой на ключ. Просто прихлопнутой.

— Понятые, проходите, пожалуйста, — участковый, крайне недовольный хозяйничаньем на его участке коллег из «параллельной областной структуры», решил соблюдать все формальности до конца.

Двое жильцов дома переступили порог прихожей и...

— Что это за запах? Боже... да это же...

Но прежде чем попасть в комнату, откуда и тянуло этим запахом, надо было пересечь маленький холл-прихожую. Ее обстановку Колосов отчего-то запомнил особенно отчетливо. Небольшой новенький шкаф-купе с женской одеждой, тумбочка для обуви, старое кресло, телефон на полу рядом с ним. А стены сплошь завешаны рисунками, сделанными акварелью, гуашью, фломастерами, тушью.

С рисунков смотрели на понятых, сыщиков и хмурою участкового самые разные причудливые существа: смешные, забавные, трогательные, потешно-уродливые, игрушечные, сказочные — Винни Пух, Русалочка, Ежик, который в тумане, Цветик-Семицветик, Вовка в тридевятом царстве, Золотая рыбка, Кот в сапогах. Десятки мультяшек, памятных с самого детства.

Были тут и другие рисунки — черной тушью: выводок летучих мышей в ночном небе, сломанные бурей осенние деревья, речные пейзажи — черная вода, топкие низкие берега, финиковые пальмы и... Никита увидел и свежие наброски — копии барельефов из музея Института Востока: ассирийские боевые колесницы, сцены жестокой резни, опутанные, словно серпантином, узором причудливого древнего орнамента...

— Она... Женщина там, в комнате, — хрипло сказал участковый. — Мертва.

Никита шагнул в комнату. Увидел ее с порога. Увидел Янину Мелеску, которую, как и Абдуллу Алагирова, никогда не встречал при жизни, а лишь читал и; слышал о ней. Что?

А теперь перед ним было бездыханное тело. Труп. Она лежала у самой балконной двери. Ее покрывал сорванный с окна белый тюль. А в комнате роем гудели мухи. И было жарко, как в пекле, — солнце било прямо в окно. И этот смрадный удушливый запах. Эта вонь... От которой нутро выворачивается наизнанку... На Мелеску был только легкий атласный халатик и тапочки. Рядом на ковре валялось синее махровое полотенце. Черные спутанные волосы рассыпались. Участковый едва не наступил на них, неловко отпрянул.

— Механическая асфиксия, — судмедэксперт Грачкин повернул безжизненную, уже обезображенную, смертью голову женщины, демонстрируя Колосову сине-багровые пятна на ее шее. — Ее задушили. Перелом гортани, подъязычной кости. Взяли за горло и сдавили. Давность наступления смерти — двое суток. Вчера, когда Ландышев привозил повестку, она уже была мертва.

А дальше опять происходил осмотр места происшествия. Еще один осмотр, еще один ритуал, с той лишь разницей, что теперь осматривали не местность, а «отрезок замкнутого жилого пространства» — квартиру.

Входная дверь — без повреждений. Замки целы, на момент осмотра — открыты. Видимо, Мелеску сама впустила кого-то. Знакомого ей человека, которого не особо даже стеснялась — потому что не стала даже переодеваться. А возможно, они приехали с ним вдвоем. И она для начала решила принять душ, а потом уж... Но так ничего и не успела. Он не позволил.

У Колосова создалось странное ощущение: вроде бы он активно участвует в осмотре и даже чем-то глубокомысленно руководит. А вместе с тем наблюдает за всем происходящим словно со стороны. Испытывая при этом... любопытство?

Эксперт-криминалист старательно опылил мебель, дверные ручки, косяки, работал в прихожей и на кухне, в комнате и в лоджии, в ванной. Отпечатки? Есть! Даже в избытке. Обширный материал для исследований, только вот...

Опрос соседей мало что дал. О Мелеску никто ничего не знал. Жила она тихо. Квартиру вроде бы получила по наследству от какой-то дальней родственницы, старухи, за которой сначала преданно ухаживала более трех лет... Когда она уходила из дома, когда и с кем возвращалась, жильцы не видели и не знали. Это был спальный район, и там никому не было дела друг до друга. «Тихая была женщина. Интеллигентка!» — сказала о ней начальница ЖКО.

Когда они осмотрели все, что можно, Никита какое-то время провел один в прихожей. Снял со стены рисунки — копии из музея. Забрал с собой. Сам толком не мог себе объяснить зачем.

— Это никогда не кончится, — услышал он безнадежный голос Грачкина. — Я тебе еще там, на водоканале, сказал: это не кончится никогда. И так мы его не поймаем. А ладони-то у нее чистые, Никита. Без ожогов. Видимо, с тех пор, как он лишился там, на Серебрянке, той своей чертовой каменной болванки...

— Печати.

— Ну да, нечем стало орудовать. Нечем прижигать.

— Или он просто не посчитал нужным это с ней делать. Не захотел.

Грачкин хмыкнул задумчиво. Тон начальника отдела убийств ему не нравился. Не нравилось и то, что Колосов так апатично ведет себя на месте убийства. Почти не смотрит на труп. Только на эти рисунки на стенах...

Глава 38

ночь

А для Сергея Мешерского этот день прошел в целом очень спокойно. В девять вечера после работы они встретились с Кравченко и двинули домой на Яузскую набережную. В половине десятого позвонила Катя. Кравченко разговаривал с ней. Мещерский видел: хоть Вадька не признается в этом никому, даже самому себе, по Кате он сильно, очень сильно скучает. Что ж, муж и жена...

Мещерский ушел на кухню, занялся ужином. А они все разговаривали. Катя его не отпускала, а он...

Муж и жена. Мещерский с тоской оглядел свою холостяцкую кухню: сам черт ногу сломит! Где чугунная сковородка?! Вадька говорит — яичницу с салом на обычной сковороде жарить грешно, только на чугунной.

Чтобы отвлечься, он начал думать о... Он ждал, признаться, очень ждал звонка Никиты. Ведь они прослушивают его телефон, значит, знают и о вчерашнем звонке-молчанке. Могли предположить, что... Однако Колосов не объявился. Отчего? Что-то случилось?

Мещерский щедро расколол восемь яиц над шипящей сковородой. Да с чего ты взял! Он просто занят. У него ведь и других дел по горло. И почему ты решил, что это обязательно ОН звонил, этот ублюдок? Может, просто кто-то номером ошибся.

Он заглянул в комнату. Кравченко сидел на диване с трубкой у уха. И лицо его было... В общем, подумал Мещерский, это и называется — счастливая личная жизнь. Семья. Муж и жена.

— Ну ладно, спокойной ночи, — сказал Кравченко в трубку. — Да все нормально, не волнуйся. Сережка вон тебе горячий привет шлет. Да... Конечно... я тебя целую... Катя... Катенька...

— Они слышат вас, — тихо предупредил Мещерский, когда Кравченко повесил трубку.

— А, пусть. Я говорю со свой любимой женой.

«Собственник, — Мещерский тяжко вздохнул, — какой же ты жуткий собственник, Вадька».

Потом они с отменным аппетитом ужинали. Смотрели по телику вечерний выпуск новостей, спортивный дневник. В начале первого Кравченко, сладко-сладко зевая, отправился, как он выразился, «в объятия к Морфею». Мещерский ворочался на своей бывалой продавленной раскладушке. В комнате было очень душно. Он встал и крадучись, чтобы не разбудить приятеля, вытащил раскладушку в лоджию. Распахнул створки застекленных рам настежь. Ночь. Черное небо. Ему казалось: он будет вот так лежать час за часом — без сна. Глядеть в это небо. И — сразу уснул. Точно провалился в глубокую, мягкую яму. Темнота. Вроде бы только закрыл глаза на миг, открыл — темнота...

Телефонный звонок.

В лоджии его было отчетливо слышно, а в комнате, где спал Кравченко... Мещерский вскочил. Холодный кафельный пол балкона. Кравченко, голый по пояс, сидел на диване с трубкой в руках.

— Алло... Алло!

Пауза. Ему не отвечали. Его слушали, изучали.

— Ну, говори! Чтоб тебя...

Ругательство взорвало ночную тишину. «Зря, — подумал Мещерский, — зря Вадька его обложил, не поможет».

Пауза.

Потом Кравченко с силой отшвырнул трубку. Встал.

— Снова повесил трубку? — спросил Мещерский.

— Он сказал: «Выходи. Именно ты».

— Я?!

— Я, — Кравченко выпрямился. — Ну, он меня достал! Сейчас буду на куски рвать.

— Вадя, пожалуйста...

— Ты сиди тут, на телефоне. Ментам вон своим звони.

— Я с тобой!! Я тоже пойду! А они... они же слышали все, могли его засечь.

Кравченко только мрачно хмыкнул, рывком натянул через голову футболку. Мещерский глянул на часы: 3.17. Час Быка. Черт!

Они медленно спускались по лестнице. Кравченко смотрел в окно каждого лестничного пролета. Яузская набережная перед домом была пустынной, плохо освещенной редкими фонарями. Они вышли из подъезда. Дверь с тихим лязгом захлопнулась. Мещерский вспомнил, что позабыл код-ключ. Ключи от квартиры, вот они в куртке, а ключ от домофона... Пока в темноте наберешь на табло номер кода... Черт!

— Никого вроде, — шепнул он.

Они пересекли улицу, подошли к парапету набережной. Кравченко внимательно и настороженно оглядывал все припаркованные машины. Их было немало. Жильцы окрестных домов не имели гаражей и не ставили «ракушек». Мещерский смотрел на реку. Черная ночная вода.

— Никого нет, — повторил он. — Мы б его увидели — набережная как на ладони.

Они прошли немного вперед, вернулись, подождали около четверти часа, чутко слушая ночь. В домах не светилось ни одно окно. Час Быка.

— Ладно, пошли. — Кравченко сплюнул себе под ноги. — Дурдом. Идем, хватит тут маячить.

Вернулись к подъезду. Мещерский начал набирать код домофона. Никак не мог разобрать цифры на табло. Он пошарил в кармане — сигареты, зажигалка. Хоть есть чем посветить. Проклятый домофон. И вдруг...

Это был автомобильный сигнал — два гудка. Близко, очень близко. Мещерский вздрогнул, обернулся — что это? Откуда? Пустая же набережная! Ни машин, ни людей. Кравченко быстро пошел вперед, темнота, соседний дом...

Белая «Волга» — они увидели ее оба. Это была грязно-белая «Волга». Взвизгнув тормозами, на скорости она вырвалась из соседней арки, правым крылом сбила мусорный бак, заехала на тротуар и...

— Вадька! В сторону! Прыгай!!

Мещерский не узнал своего голоса. Он видел: «Волга» мчится прямо на Кравченко. Визг тормозов... Лязг...

Кравченко успед увернуться от удара. Видел — желтые слепящие фары, слышал шум мотора, истошный вопль Мещерского — и все-таки успел. Отпрыгнул, отшвырнул себя в сторону. Нога угодила в выбоину на асфальте, и он со всего размаха ударился спиной, затылком об асфальт.

«Волга» — мимо, чуть-чуть не задела... Проехала несколько метров, остановилась. Кравченко, оглушенный падением, с трудом приподнялся. Он лежал у самой стены. Абсолютно некуда бежать. Нога... Снова визг тормозов. Водитель «Волги» дал задний ход.

— Не смей! Не трогай его! Убью!!

Мещерский бежал к ним. А «Волга» стремительно надвигалась задом на Кравченко. Визг тормозов и...

Милицейская сирена. Ближе, ближе. По Яузской набережной на всех парах, подпрыгивая, как консервная банка, мчался милицейский «газик»-"канарейка". «Волга» остановилась — задние колеса почти у самой груди Кравченко, лежащего на тротуаре. А потом рванула вперед, сшибла еще один мусорный бак и...

Подбежавший Мещерский, задыхаясь, приподнял Кравченко.

— Вадька? Цел?!

— Ногу, кажется, сломал... Номер тачки я видел. Запомнил.

К ним бежали патрульные, они на ходу выпрыгнули из «газика». А тот, не останавливаясь, воя сиреной, как припадочный, трясясь, как паралитик, рванул за «Волгой» в погоню.

Кравченко, опираясь на Мещерского, встал, с трудом доковылял до подъезда. Нога... Голова... Искры из глаз!

— Тебе в больницу нужно сейчас же. — Мещерский тревожно заглядывал снизу ему в лицо. — Я тебя сейчас отвезу. А они, видишь, звонок все же засекли, потому и приехали... Лучше поздно, чем... Может, все-таки возьмут, а? Догонят?

«Первые утренние лучи солнца» они встретили в приемном покое института Склифосовского. Кравченко «с ногой и головой» забрали на рентген. Мещерский терпеливо ждал его с одним из милиционеров. Их привезли в «Склиф» на дежурной машине. Заработала рация.

— Взяли? — спросил Мещерский, тревожно следя за переговорами.

— Машину нашли в Кожевниках за Павелецким вокзалом. «ГАЗ-29», белого цвета, битая. Видимо, угнанная, все признаки на угон указывают. Там сейчас опергруппа работает. Эксперт. Спрашивают: вы не видели, кто был за рулем?

Мещерский отрицательно покачал головой. Впервые в жизни он жалел, что не умеет видеть во тьме. А еще жалел, и тоже впервые в жизни, что у него не было в руках автомата.

Глава 39

КОНЦЫ

Белую «Волгу» перегнали из Кожевников в Никитский переулок, к зданию ГУВД. Утром Никита Колосов лично осмотрел машину. Номера московские: проверка показала, что машина принадлежит автохозяйству, обслуживающему строительные фирмы. В автохозяйстве пропажи хватились сразу же после звонка из милиции. Выяснилось, что «Волга» угнана ночью от здания строительного управления, расположенного на Плющихе.

У ее водителя откатали пальцы, сравнили с изъятыми. (Следов пальцев рук изъяли немало.) Оказалось, что не все принадлежат шоферу. Однако «Волга» находилась в постоянном разгоне, на ней ездили и сотрудники строительного управления, и бухгалтерия, и экспедиторы, так что...

Так что на «пальцах» и угнанной машине Никита пока решил для себя не зацикливаться. А вот над чем надо было подумать...

О ночном ЧП он узнал в шесть утра: ему домой позвонил дежурный по главку. А в семь объявился и Мещерский — этот в великой тревоге трезвонил из Института Склифосовского. А когда Колосов, собравшись в пожарном порядке, приехал на работу, к нему на стол легла не одна справка о ночном происшествии. Справок было несколько. И сведения, изложенные в них, касались не только событий, связанных со свидетелем Мещерским.

Но начал все-таки Никита с Сережки. Прочел запись телефонного разговора «невидимки» с... То, что в это дело вклинился еще и Катин муж, закадычный Сережкин друг, некий Вадим Кравченко, особого энтузиазма Колосову не прибавило. Этого еще не хватало! Но... Колосов вздохнул. Жаль парня. Пострадал ни за что. Вон Сережка говорит: ногу сломал, сотрясение мозга. Слава богу, жив остался... И что они там на пapy с Мещерским сообразили? Катя в шоке, наверное...

Он читал запись ночного разговора «невидимки» и Кравченко. Всего-то три фразы и молчание. Однако слова: «Выходи. Именно ты» — он для себя выделил |особо. «Невидимка» понял, что с ним говорит кто-то Ьфугой, не Мещерский. Означает ли это, что он узнал Катиного мужа? По голосу? Значит, он знал, видел, встречался, говорил с ним раньше? Колосов положил перед собой и другую запись. Это 6ыл прослушанный ночной разговор, происшедший накануне. Мещерскому звонили на квартиру, трубку и тогда поднял находившийся там Кравченко (ну дают парни, стерегут, что ли, друг друга?). Запись зафиксировала слова Кравченко, а звонивший словно воды в рот набрал. Но трубку повесил не сразу, слушал Кравченко, молчал. Изучал? А на следующую ночь позвонил снова (к сожалению, откуда были сделаны звонки, выяснить не представлялось возможным — все переговоры продолжались меньше минуты). Позвонил, предварительно угнав с Плющихи «Волгу», убедился, что Мещерский не один, а снова с Кравченко, и вызвал того... Что делать? Убивать? Расплющивать по мостовой? Ведь, по словам Сережки Мещерского, все обстояло именно так. Человек, сидевший за рулем «Волги», пытался убить именно Катиного мужа, Сережкиного друга... «Выходи. Именно ты», — Никита еще и еще раз прочел эту фразу. Повторил про себя, проверяя интонацию. Не просьба — приказ, вызов. Значит, ОН узнал Кравченко? Значит, они встречались? Интевесно, а что думает обо всем этом Катя? От Мещерского Никита знал — Екатерина Сергеевна сегодня вряд ли появится на работе. С раннего утра она в «Склифе», так что...

«Нет, все время какие-то обрывки, — тоскливо думал Никита. — Обрывки, концы, за которые можно и одновременно невозможно ухватиться». Он достал следующую справку, пролистал.

Предварительные данные дактилоскопической экспертизы отпечатков, изъятых на квартире Янины Мелеску. И данные свидетельствует, что, кроме отпечатков пальцев самой потерпевшей, там были только «пальцы»... Колосов быстро перезвонил в экспертное управление уточнить. Там подтвердили: никакой ошибки в заключении нет. В квартире Мелеску обнаружены отпечатки пальцев (давность примерно не более двух-трех суток)... Анатолия Риверса. Того, как было известно Колосову, «откатывали» две недели назад после драки в «Доме Скорпиона». Колосов сам настоял на «откатке» и позже поручил Ландышеву забрать дактокарту Риверса для ОРД.

Никита выкурил сигарету, прежде чем взялся за следующую справку. Он же решил не зацикливаться на чем-то одном! А новости продолжали сыпаться как из рога изобилия.

Следующая информация касалась некоторых биографических данных на фигурантов Катиного списка — на Михаила Ворона, Алексея Скуратова и Валентина Белкина. Место и год рождения, какое высшее учебное заведение оканчивали, прописка, адрес проживания, семейное положение...

О фамилию Белкина Колосов буквально споткнулся. Хранитель археологического музея с выправкой кадрового военного проживал, судя по справке, вместе с матерью по адресу: Москва, улица Плющиха, дом 12, квартира 49. В справке значилось, что квартира была кооперативной, трехкомнатной и что Белкину принадлежал гараж и автомашина марки «ДЭУ-Нексия» темно-синего цвета, госномер...

Никита достал карту Москвы. Плющиха, там живет фигурант, там ночью была угнана «Волга». А ведь совсем недалеко от этого места и Киевский мост, и гаражные боксы, арендуемые АЮР, где появлялся в день убийства Алагирова Астраханов. Быть может, не только он один ездил туда? Но и его шеф Алексей Скуратов тоже?

«Или все это цепь совершенно поразительных совпадений, — думал Колосов, — или же... Черт! Нет, но если ОН играет с нами в ТАКУЮ ИГРУ...»

Он отложил и эту справку, взял в руки последний документ с грифом «для служебного пользования», поступивший по запросу розыска из ГУБОП. Проверялось место работы Михаила Ворона. Об этом человеке — однокашнике Мещерского Никита знал лишь то, что ему рассказывал сам Серега. Катя о Вороне в своем отчете упоминала крайне скупо. Видимо, она не была знакома с сокурсником мужа и Мещерского на момент написания «отчета». А может быть, просто меньше обращала на него внимания. Мещерский, кажется, упоминал, что этот Ворон носит очки. А женщины, и в этом Колосов отчего-то был убежден просто железно, чаще всего игнорируют очкариков.

Согласно справке очкарик Ворон после развода с супругой проживал в снимаемой им двухкомнатной квартире на Сыромятниковской набережной у Курского вокзала. Однако прописан был по другому адресу — у своих родителей. (Для Колосова стало досадной неожиданностью, что отец Ворона — в прошлом высокопоставленный сотрудник МИДа. Старичок со связями. А это означает, в случае чего — визга и хлопот не оберешься!)

Данные по проверке места работы Михаила Ворона поступили из ГУБОП. В отличие от военно-исторического общества «Армия Юга России», тщательно охраняемого грифом «спецпроверке не подлежит», Фонд гуманитарного сотрудничества с развивающимися странами и оказания помощи жертвам межнациональных конфликтов, где вот уже несколько лет в должности заведующего восточным сектором работал Михаил Ворон, не был закрытым для проверок, в том числе и оперативных.

Информация о его деятельности даже содержалась в Интернете, однако... Выводы аналитической справки губоповцев насчет этой конторы оказались весьма туманными. В справке говорилось, что "фонд, помимо своей основной работы («Какой, интересно?» — подумал Никита), также занимается и чисто благотворительной деятельностью. Поставляет медицинское оборудование, медикаменты и продукты питания в «горячие точки» жертвам межнациональных конфликтов. Тесно развивает сотрудничество с такими организациями, как «Медицина без границ», Корпус Милосердия.

Колосов просмотрел список мест, куда выезжали в командировки сотрудники фонда. Дальнее зарубежье — Босния, Сербия, Косово, Индия — штаты Пенджаб и Кашмир, Тайвань, Ангола, Руанда, Нигерия, Иран, Ирак. Ближнее зарубежье — Абхазия, Азербайджан, Армения, Молдавия-Приднестровье.

Среди командировок Ворона за последние два года значились в основном «дальнезарубежные». В ближнем зарубежье он был только в Молдавии. Прошлым летом находился в составе делегации российско-швейцарских врачей в Кишиневе, где посещал лечебные учреждения. Бывал и в приграничных городах и населенных пунктах — швейцарские врачи ездили и туда, а он их сопровождал. Правда, что это за населенные пункты, в справке не указывалось.

Колосов полистал данные на Янину Мелеску. Местом ее рождения значился Кишинев. Там она окончила и десятилетку. Потом училась в Москве, во ВГИКе, затем вернулась в Молдавию, и только уже в 1995 году окончательно перебралась в Москву.

Он отодвинул ворох справок. Концы... Эти чертовы концы, обрывки... Или ему лишь мерещится, что это какие-то обрывки. А на самом деле это просто...

Что лучше — недостаток информации или ее переизбыток?

Он снова углубился в справки. Странно, на всех что-то есть: на Риверса, на Астраханова, даже на Ворона. Только не на Скуратова. Кроме сведений о том, где он родился, кроме адреса, места работы, должности — все остальное словно в тумане. И от личной встречи к тому же уклонился. Сбежал.

А как он провел вчерашнюю ночь? Спросить во время допроса? Так ответит: дома, тихо, мирно спал. Ни на Плющиху, а затем на Яузскую набережную — ни ногой...

В кабинет начали заглядывать, а потом и заходить Сотрудники отдела убийств. Начиналась оперативка. Нa ней подробнейшим образом обсуждались события ночи. Подавляющее большинство сыщиков, задействованных в операции, склонялось к мысли, что на квартире и в офисе свидетеля Мещерского с этого момента необходимо присутствие круглосуточно дежурящей опергруппы.

Совещание закончилось. Все ждали, что скажет Колосов. Он молчал, что-то обдумывая. И тут позвонили из прокуратуры. Казалось, именно этот звонок и поставил некое двоеточие в колебаниях начальника отдела убийств. Колосов без всяких возражений кротко выслушал прокурорские ЦУ.

— Хорошо, я согласен, — ответил он. — Завтра мы его к вам привезем к десяти часам.

— За кем посылают, Никита Михайлович? — едва он повесил трубку, вопросы посыпались градом со всех сторон. — За кем из них?

— За Риверсом. Только поедете за ним не завтра — сегодня. Одна группа к нему на квартиру на Солянку, другая в Тетеринский на киностудию, — по тону Колосова было не очень ясно, по душе ли ему выбор прокуратуры. — Привезете его сюда ко мне... Ну, пожалуй, к двум часам. Успеем...

Последнее слово стало загадкой. Сыщики переглянулись: кто успеет до двух? Они — конечно! Сто раз обернутся. Сам шеф «убойного»? Что он задумал?

— Ну, а завтра Риверс и следователя прокуратуры навестит, — продолжил Никита. — Там же тоже должны выслушать его объяснения — что он делал в квартире Мелеску. Когда ее посещал, с какой целью?

— Так он нам и прокурорским признается, что убил! — отрывисто и хмуро буркнул оперуполномоченный Ландышев. — А я ж говорил вам, Никита Михалыч. А вы сами тогда настояли, чтобы его из предвариловки выпустили. Вот и выпустили на свою голову. Ему слова-то — тьфу, об стенку горох. Вот если бы мы v у него сегодня «пушку» на хате нашли! Или на худой конец наручники.

Оперуполномоченному Ландышеву двадцати четырех лет от роду можно было, конечно, ответить тоном «большого важного начальника» — вот ты и займись этим, умник. Но Колосов вполне дипломатично промолчал. Он решил: в такой аховой ситуации молчание — золото. А для поисков улик «на хате» фигуранта Риверса ему потребен был некто поопытней и пошустрей Иннокентия Ландышева.

А вот кто уж точно не знал, что делать дальше, так это Катя. Плакать, радоваться, благодарить бога, лупить как Сидоровых коз и одного, и второго? Но один — Мещерский — не мог ни о чем другом говорить, кроме как о событиях последних пяти часов и о том, что «Вадька вел себя просто геройски». А второй...

Когда она увидела Кравченко в приемном покое Склифосовского (Мещерский позвонил ей прямо оттуда, разбудив и буквально ошарашив новостями), она, как витязь из сказки, оказалась на странном распутье — что предпринять? Броситься ему на шею с криком «ты жив, любовь моя, какое счастье!» или размахнуться сильно-сильно и влепить ему сковородкой по башке. Однако... Сковородки она с собой в «Склиф» не захватила. А голова у «драгоценного В. А.» и так была разбита. «Сотряс», как определил на своем жаргоне сотрясение мозга дежурный врач в приемном покое. Еще сломаны два ребра и нога. Так что...

И Катя поступила, как самая обычная женщина. Тихо-тихо заплакала. Заревела от нахлынувших чувств, пережитого страха, тревоги и любви. Вытирала слезы платком, заботливо всученным ей Сережкой Мещерским. И не нужно было страшиться того, что тушь потечет с ресниц. В жуткой спешке, когда она ни свет ни заря собиралась в «Склиф», Катя просто позабыла накраситься.

Госпитализировать Кравченко, слава богу, не стали. Туго забинтовали грудь, ногу заковали в гипс. От «сотряса» прописали полный покой и строгий постельный режим. И Катя забрала своего героя, свое сокровище домой.

Она провела дома полдня, только к вечеру на два часа съездила на работу — узнать последние новости и объяснить начальству ситуацию. Назад летела сломя голову. Кравченко почти никогда не болел. И было так странно и тревожно видеть его в гипсе и с холодным компрессом на голове. Кате он напоминал Геракла, смертельно уставшего от своих бесконечных, докучных двенадцати подвигов. Сердце сжималось в груди, и в носу щипало. Она чувствовала себя какой-то потерянной, хотелось все время быть с ним рядом, держать его за руку, гладить по этой его сумасшедшей, авантюрной, «сотрясной» сорвиголове.

Но эта душещипательная идиллия продолжалась недолго. Наутро больной несколько воспрянул духом и начал сначала тихо, томно, потом все громче и громче скрипеть, выражая протест и недовольство: почему телевизор — нельзя? И приемник?! А сегодня футбол транслируют... А почему жена всю ночь не ложилась? Сидела, клубком свернувшись в кресле, — дежурила, дремала? Да что он, инвалид, что ли? И не хочу я вашу овсянку на завтрак! Мало ли что полезно, сплошное железо, кости быстрее срастутся... И пива что, тоже нельзя?!

И Катя быстро поняла, что в роли ангела милосердия при таком хвором, как «драгоценный В. А.», нужно адское, зверское, сатанинское терпение. К тому же, чтобы без телевизора и видика он не начал хандрить и скучать, его нужно было чем-то постоянно занимать. Не диалогом, нет — говорить при «сотрясе» строго воспрещалось. Монологом.

— Знаешь, Вадичка, — Катя разрезала лимон, выжала его сок в стакан с минералкой. Кравченко все время подташнивало, хотелось кисленького. — Чем больше я думаю об этом нашем деле... Нет, мы сейчас не будем касаться этой вашей ночной авантюры. Хотя после всего, что нам известно, ты мог бы и догадаться, с КЕМ мы имеем дело и что осторожность... Ну, все, все. Насчет осторожности и идиотского авантюризма — проехали. Я тебе о другом хочу сказать. В конце концов, мы не так уж и мало знаем. И даже круг подозреваемых почти определился. А в случае с «серийниками» — это редкая удача. Но... я вот с оперативниками сегодня беседовала, когда о новостях справлялась. Они все смотрят на это дело... Ну, я понимаю — профессионализм, определенные навыки в работе, методика поиска, короче, сложившийся стереотип. А если выйти за рамки стереотипа? Взглянуть на это дело и на НЕГО под несколько иным углом?

Кравченко приподнял брови: «Под каким же, дорогуша?»

— Я тебе рассказывала: я для Колосова отчет составляла. Сегодня взяла в розыске данные на них и сопоставила со своими. Там, мне кажется, есть некоторые любопытные вещи.

Брови — домиком: «Да что ты говоришь, дорогуша!»

— В связи с двумя последними убийствами — Алагирова и Янины Мелеску, — тут Катя запнулась. Ком в горле. Боже, а она еще никак не свыкнется с мыслью, что той женщины тоже больше нет, как и Абдуллы. Интересно, передали коллеги Никите ее информацию о том, что она собственными глазами видела в Тетеринском Скуратова и Риверса вместе с Яниной? Что Скуратов вел себя с ней, как... А как кто он вел себя? А Риверс повез ее, плачущую и беспомощную, куда-то на своей машине. Куда? Домой на квартиру?

— Да, в связи с этими убийствами, — тихо продолжила Катя, — и тем, что происходит вокруг Сережки, все внимание, и наше, и Колосова, сконцентрировано на пяти основных фигурантах: Скуратове, Астраханове, Риверсе, Белкине и этом вашем приятеле Вороне. Я о них данные сегодня читала, потом свои впечатления начала анализировать. Мне кажется, есть что-то, что их объединяет, даже при всей их внешней несхожести. Абдулла Алагиров, несмотря на свою молодость, тоже имел с ними со всеми нечто общее. И вот я ехала домой и думала — что? Может, то, что они все по сути своей — типичные маменькины сынки? Нет. Ни о Белкине, ни об Астраханове, ни о Риверсе этого вроде сказать нельзя. Я вспоминала данные об их семейном положении. Им всем за тридцать. Здоровые, сложившиеся мужчины, да? Ну, что ты так на меня смотришь? Я же просто рассуждаю, как это Сережка выражается, логически! Я думала: в принципе, несмотря на всю свою занятость, на внешнее благополучие, устроенность, на свое место в жизни — все они ужасно, ужасно одиноки. Ты посмотри: из близких людей у Скуратова — только мать, у Белкина — тоже мать, и у Астраханова тоже. У Ворона — родители-пенсионеры. С женой он отчего-то развелся. Остальные и женаты-то еще не были. У Абдуллы близким человеком была старшая сестра.

Я ничего не утверждаю, но ведь это... Это как-то странно, Вадя. Чудно. Не находишь? Ни семьи, ни детей, ни возлюбленных — ни у одного из них. А ведь пора уже, ой как пора. И женщин вокруг них тоже нет! Янина была, но... — Катя снова запнулась. Вспомнила вдруг, как на вечере в штаб-квартире она, Янина Мелеску. сказала: «Посмотрите на них, Катя, какие они, когда им не до нас. Когда они даже не пытаются скрывать, насколько мы лишние...» — А насчет Риверса я в розыске намеки слышала, что его вообще женщины не интересуют. Хотя к той же Мелеску он относился хорошо. По крайней мере, на людях. И вот я думаю, Вадя... Мужчины без женщин, не обремененные семьями, холостые или разведенные, как Ворон... Эмоциональную пустоту надо чем-то заполнить. И что мы получаем? Получаем какое-то полупрофессиональное-полукарнавальное увлечение — военно-историческое общество, какие-то ряженые балы-маскарады, экзотичную казачью атрибутику, фантастические идеи насчет каких-то там походов по следам забытых экспедиций. Получаем смутные политические шашни, возможно, и мелкие шпионские интриги. Но ведь все это... все это абсолютно несерьезно, Вадя! Даже мне, женщине, ясно — все это мишура, блеф. Игра в «настоящих». И все это словно бы служит заменителем, суррогатом нормальной человеческой мужской жизни, где дом, семья, жена, дети. Где мужчине не нужно доказывать, что он настоящий мужчина, смехотворным переодеванием в Хаджи-Мурата или болтовней о каком-то там вояже в Междуречье, в пустыню. Где и так все ясно!

Знаешь, скажу честно: порой мне кажется, что они все просто блажат. Каждый по-своему. И тот, кто днюет и ночует в своем музее около этих клинописных табличек и печатей, и тот, кто обряжает себя в казачью черкеску, и тот, кто... — Она хотела сказать о Скуратове. Но на ум пришло лишь: как он засунул в свой плащ подушку и выбросил в окно, инсценируя родной матери свое самоубийство. — А ОН, тот, кто убивает, кто преследует Сережку, блажит больше всех. У него просто от одиночества, от полного одиночества поехала крыша. Поехала, понимаешь?

Кравченко только хмыкнул. Это означало: «Ну, ты даешь, дорогуша! Зарапортовалась!»

— Знаю, что ты возразишь. — Катя поправила ему подушку. — Мужчина есть мужчина. Он не только живет для... Но и не только для того, чтобы таскаться по каким-то пескам, изображая из себя терского атамана, или ковыряться в глине, выискивая... Кстати, Вадя, эта печать, что принадлежала Алагирову. В розыске мне сказали, что на ней вроде бы человек-бык изображен. Шумерское божество, причем злое. А я этого человека-быка в музее видела. ШЕДУ. Вид у него действительно препротивный. На него неприятно смотреть. Так вот я подумала: это я к тому говорю, что на некоторые вещи порой полезно взглянуть под другим углом. Я подумала: а отчего Алагиров не расставался с этим странным талисманом — человеком-быком? Что чаще всего выбирают себе в качестве талисманов, знаешь? Знаки зодиака. Я и проверила сегодня по справкам. Алагиров по гороскопу как раз Телец, родился 7 мая. И знаешь, кроме Алагирова, среди них есть и другие, кто мог выбрать себе в качестве талисмана быка. Белкин, Скуратов и Ворон — тоже Тельцы. Понимаешь, к чему это я? А у Скуратова даже прозвище «Бизон», ты же сам мне говорил! Бизон — это ведь большой бык?

— Смутные познания в зоологии. — Кравченко заворочался на подушке. — Если мы дошли уже до исследования гороскопов... До ручки это называется. Остальные-то кто по зодиаку?

— Риверс — Рак, в июне родился, Астраханов — Скорпион, день рождения в ноябре.

— Чушь все это, Катя. — Кравченко закрыл глаза. — Никогда не верил в гороскопы. Звезды тут, поверь, ни при чем.

— Тебе вредно говорить. Молчи, — шикнула на него Катя. Еще чего! Не хватало, чтобы он перечил ей сейчас, когда она так славно, так дедуктивно строила свои собственные «версии».

Глава 40

РИТУАЛ

Допрашивать Анатолия Риверса нужно было не на авось, а с умом. Эту нехитрую истину Никита Колосов после допросов Астраханова и Белкина затвердил наизусть. Агент Бархат приехал на Никитский так рано, как только смог, сразу после того, как Никита позвонил ему и поднял с постели. Белая старенькая «Нива» с прикидом «под джип» остановилась напротив Зоологического музея. Но в машине беседовать было несподручно, и они с Бархатом прогулялись до консерватории, где сели на скамейку у памятника Чайковскому. Вокруг на крохотном пятачке раскинулось студенческое кафе. И Бархат чувствовал себя в его музыкально-тусовочной атмосфере как рыба в воде.

— То, что ты предлагаешь, Никита, занятно, — выслушав все то, что Колосов счел нужным ему изложить, Бархат скользнул взглядом по собеседнику, — Но где же, пардон, законность? Где ее незыблемость и непререкаемый авторитет?

— Кончай зубоскалить. Фигурант у меня на два часа вызван. А мне нужно, чтобы ты был там уже к одиннадцати. И все осмотрел. Сейчас половина десятого. — Колосов совсем не расположен был шутить.

— Ну, а как же неприкосновенность жилища? Что, совсем никак? Круто. Эх, и на что только не приходится идти ради... — Бархат вздохнул. — А ключей от его хатки у тебя, конечно, нет?

— Конечно, нет. И ордера на обыск тоже пока нет. Был бы — я бы тебя не беспокоил.

— Дверь стандартная, я еще в тот раз проверил. Хлипкая. В коммуналках, которые внаем сдаются, железных, слава богу, пока не ставят. И сигнализации тоже нет. — Бархат лучезарно улыбнулся, снова вздохнул. — А что я должен у него искать? «Пушку»? Нож?

— Не знаю пока. Не мне тебя учить. Я тебе все рассказал. И насчет этой девицы Мелеску... Ее голыми руками задушили. Ни «пушка», ни нож не потребовались, так что... Смотри сам. Я хочу, чтобы именно ты осмотрел его логово, пока он будет у меня на допросе. Возможно, ты увидишь что-то характерное для такого, как он. Или же наоборот — чего-то не увидишь, что должно вроде быть. Одним словом, обнаружишь что-то — немедленно позвонишь мне на мобильный.

Бархат смотрел на памятник Чайковскому. О чем-то думал. Лицо его было... Никита резко встал.

— Все, время вышло, — скомандовал он. — Ну, берешься сделать это для меня?

— Конечно, — Бархат посмотрел на него снизу вверх, медленно поднялся. — А когда я отказывался, Никита?

Без четверти два Риверса доставили на Никитский в Управление розыска. «Взяли» его в «Пятом меридиане», в монтажной, без шума и пыли. По словам сыщиков, ездивших брать, известие о смерти Янины Мелеску повергло Риверса и находившихся в монтажной сотрудниц киностудии в шок. И его предварительные показания заключались в единственной фразе, которую он твердил и в монтажной, и в машине по дороге в главк, и в коридоре розыска: «Мы же виделись с ней три дня назад! Яна была жива и здорова! Кто это сделал? За что?!»

То, что Риверс находится на грани истерики, Колосов понял, едва лишь фигуранта ввели в кабинет. Человек, доставленный на допрос, разительно отличался от человека, некогда виденного им у стойки бара в «Дома Скорпиона». Да что там! Это были две совершенно разные личности.

Риверс с трудом удерживался от слез. Или, возможно, делал вид, что сдерживается. Ведь он был, и это Никита очень хорошо сейчас понимал, — режиссер, киношник. А они-то умеют лицедействовать и даже учат этому искусству других.

— Как давно вы были знакомы с Яниной Мелеску, Анатолий Аверьянович? — Колосов в который раз задал ритуальный вопрос, после того как представился сам и терпеливо выслушал эмоциональный взрыв горя, скорби, негодования и недоумения.

— Более двенадцати лет. Мы вместе с Яной учились на одном курсе во ВГИКе. А почему меня в такой нервозной спешке привезли сюда к вам в уголовный розыск?

— Разве это спешка? Впрочем, вы правы, время не ждет. Слишком часто стали умирать люди, которые... Ну, скажем, с которыми вы были знакомы, Анатолий Аверьянович. Пять дней назад не стало небезызвестного вам Абдуллы Алагирова. И вот — новая утрата.

— Могли бы позвонить мне, вызвать, я бы сам пришел.

— Позвонил я тут Алексею Скуратову. Знаете такого, да? Вызвал. А он не явился. Проигнорировал. А у меня время уже не терпит. — Никита созерцал фигуранта. — Значит, вы учились вместе с потерпевшей. И что — все пятнадцать лет потом регулярно встречались? Но она, кажется, сама родом из Кишинева? И вернулась после института домой?

— Да, сначала работала на Кишиневской киностудии. Мы встречались редко, но друг друга не забывали. Яна была хорошим человеком. Очень хорошим, — Риверс говорил тихо.

«Нет, — подумал Никита. — Совсем он не похож на завсегдатая „Скорпиончика“. Это ж надо, какая поразительная метаморфоза!»

— В начале девяностых там у них не до кино стало, не до мультипликации, анимации. — Риверс вздохнул. — Бедствовала она там. Работы нет, перспектив никаких. Обратилась ко мне — писала, звонила. Я ей тут у нас работу начал подыскивать. Сначала на кино-студии имени Горького, затем на частных... Она отличный художник, талантливая. Была... Ну, я и перетащил ее в Москву. Сначала она комнаты в коммуналках снимала. Потом пристроилась в одну фирму — знаете, уход за лежачими больными, престарелыми за квартиру и наследство. Три года с бабкой одной парализованной мыкалась, горшки выносила. Справила наконец новоселье, радовалась очень. И вот...

— А вы бывали у нее дома?

— Да, и не раз.

— И все же, я не пойму: что же вас связывало с Яниной Мелеску?

Колосов задал вопрос свой намеренно вкрадчиво и тихо.

— Любовниками мы никогда не были, если вы это имеете в виду, — ответил Риверс, достал сигареты, закурил. — Яна была моим другом. Моим единственным близким другом.

Колосов хмыкнул:

— А говорят, не бывает дружбы между мужчиной и женщиной?

— Лгут.

— Что вы думаете о причинах ее убийства?

— Мне сообщили об этом час назад ваши сотрудники. Как обухом по голове. Я... я даже не знаю, как она умерла.

— Правда? Вы не знаете?

Риверс поднял на Колосова глаза. Стоп...

— То есть? Что вы хотите сказать?

— Ну, ее убили три дня назад в ее квартире. За эти дни вас не взволновало, что ваш единственный друг не подает признаков жизни? Не приходит на работу, не звонит, не отвечает на звонки?

— Во-первых, сам я ей не звонил, во-вторых, ко мне на киностудию она приходила... Да мы же не пасли друг друга! В-третьих, после смерти Абдуллы она находилась в крайне угнетенном состоянии. Я думал, она сознательно избегает... Хочет быть одна. Я не смел ее беспокоить.

— Она и Алагиров были любовниками?

— Да.

— Но она ведь почти на десять лет его старше.

— Ну и что? — Риверс с неприязнью глянул на Колосова. — Что с того? Парень по ней с ума сходил, добивался ее. А она... Она мне тоже это твердила. Абдулла сам проявлял инициативу, ну когда уже... Короче, он хотел на ней жениться, даже несмотря на возражения своей семьи.

— Вы через Янину познакомились с ним?

— Да.

— А с остальными?

— С кем?

— Ну, с Белкиным, например?

— Яну я с ним познакомил. Мы обратились в музей Института Востока за консультацией. Однако неплохо вы осведомлены.

— Я с Белкиным уже встречался. После убийства Алагирова. Он говорил о вас.

Риверс мрачно усмехнулся.

— Со Скуратовым вы тоже через Янину познакомились? — спросил Колосов.

— Да, — Риверс произнес «да» глухо и раздраженно.

— А с ним у нее что было? Тоже роман?

— А почему вы позволяете себе говорить о ней таким тоном?

— Каким?

— Пренебрежительным.

— Я? Да упаси боже. Мне казалось, это вы, Анатолий Аверьянович, женским полом пренебрегаете. Но нет, ошибочка. В отношении памяти умершей по-рыцарски себя ведете. Как истинный Дон Кихот. — Колосов намеренно сказал так. Повторил... Вспомнил, как один из оперативников дословно передал ему рассказ Кати о встрече в Тетеринском переулке.

Риверс нервно смял сигарету в пепельнице.

— Да, вижу, вы неплохо осведомлены, — сказал он.

— Что у Скуратова было с ней? — повторил Колосов.

— Янке в какой-то миг казалось — любовь. Этому борову — постель. Потом не стало ни того ни другого. Финита.

— Он ее бросил? Ради кого? Ушел к другой женщине?

Риверс молчал.

— Почему семья Алагирова была против его женитьбы на ней?

— Потому что этой семье... Точнее, его старшей сестре, которую он боготворил, было отлично известно, что... Короче, их категорически не устраивала разница в возрасте и то, что Яна несколько лет жила с...

— Со Скуратовым?

— Да. Алагиров из мусульманской семьи. Там свои законы.

— Вы сказали: смерть Алагирова стала для нее ударом. Она что, сильно его любила?

— Какие поразительные вопросы мне задают в уголовном розыске!

— Почему поразительные? Жизненные. Была пара влюбленных: он и она. Сначала кто-то убил его, потом ее.

— Яна, насколько мне было известно, никогда в Алагирова влюблена не была.

— А что же ей тогда было от него нужно? Просто пожалела парня? Или преследовала какую-то цель?

— Какую еще цель?! — Риверс хмурился. — Я не понимаю, о чем мы с вами разговариваем.

«Ничего, поймешь», — Колосов созерцал фигуранта. Поглядывал и на часы. Что же это Бархат не звонит!

Идея провести в квартире Риверса негласный обыск была целиком его. Если бы что-то там обнаружилось, то совсем другой смысл приобрел бы вопрос, который он пока Риверсу задавать медлил: «Как вы объясните то, что ваши отпечатки оказались на месте убийства?» Однако и это тоже было Колосову отлично известно, на этот убойный вопрос можно было ответить вполне даже правдоподобно. И Никита даже знал примерный ответ. «Отпечатки, чтоб их, — думал он с досадой. — Если Риверс и есть ОН, тот самый, прежде он нигде нам своих отпечатков не оставлял. А у Мелеску вдруг взял и наследил. Сплоховал? Черта с два! Просто отлично знал: в случае чего объяснить происхождение „пальчиков“ будет совсем нетрудно».

Но если бы только Бархат сейчас обнаружил там, на этой чертовой квартире на Солянке, хоть что-нибудь, вопросу об отпечатках была бы совершенно иная цена!

— Я беседовал с персоналом киностудии. Сотрудники ваши показывают, что Мелеску приезжала в «Пятый меридиан» как раз в день... Короче, в день своей смерти. — Колосов лгал насчет «сотрудников» лениво и нагло. — И вы, именно вы, разговаривали с ней, а потом повезли ее на своей машине марки «Форд», госномер...

— Когда же вы успели их допросить? Ведь только час назад мы все узнали о ее смерти. — Риверс несколько раз тщетно чиркнул спичкой, прежде чем зажег новую сигарету.

— Успел. Я очень рано сегодня поднялся, Анатолий Аверьянович.

Зазвонил мобильный. Бархат! Наконец-то! Колосов с телефоном вышел в соседний кабинет. А к Риверсу зашел один из оперативников.

— Из змеиного логова — салют! — Бархат говорил быстро и тихо. — Знаешь, кое-что есть. Квартирка та еще. Свалка. Фиг что разыщешь. Но я нашел, мне кажется, кое-что любопытное.

— Оружие?!

— Нет. Оружия нет. Если не считать кухонных ножей. Я его вещи смотрел, гардероб. Не густо у него с бабками, видно. Шмотки в основном секонд-хенд, с чужого плеча, хоть и стильные попадаются в прикид.

Колосов чуть не выругался: кто про что, а Бархат все про тряпье! Барахольщик!

— У него в шкафу сумка спортивная, — услышал он в трубку, — битком. Я открыл, а там тоже вещи, только бабьи: два дешевых вечерних платья с люрексом, ночные рубашки и пропасть белья: трусики, лифцы, боди с резинками, чулки, колготки. Все ношеное. А на дне — квитанция из химчистки на эти платья на имя Мелеску.

— У него дома видеоаппаратура какая-нибудь есть? — спросил Колосов.

— Телик, видик, видеокамера. Очень много видеокассет. Одна полка целиком занята.

Колосов дал отбой. Вернулся в кабинет. Риверс курил.

— Я жду объяснений, Анатолий Аверьянович.

— Ну, а что я скрываю, что ли? Да, она приехала на киностудию. Ко мне. Сильно переживала. Плакала. Я посчитал, что в таком состоянии ее нельзя оставлять одну. Предложил довезти на машине домой. Как мог, утешал, успокаивал. Но она плакала не переставая.

— Во сколько вы поехали?

— Где-то во второй половине дня, часа в четыре. Я у нее на квартире пробыл не более часа. Пытался чем-то отвлечь ее от горьких мыслей. У нас ведь с ней совместные планы были насчет фильма для фестиваля анимационного кино. У Яны оригинальная техника рисунка. Была, да... Тут в связи с нынешним нашим проектом со съемками рекламного клипа линии мужской парфюмерии «Евфрат» кое-какие финансовые возможности возникли. Наши французские спонсоры проявили интерес и к анимации. Я пытался Янину заинтересовать, отвлечь. Изложил пару идей, которые могли бы лечь в основу нашего общего проекта, креативными продюсерами которого стали бы мы с ней. Ну и... И все! Где-то в пять я от нее уехал.

— И не звонили ей потом?

— Нет! Думал, отойдет немного, сама позвонит. Она, думал, никого не хочет видеть, горюет.

— Вы говорите не всю правду, Анатолий Аверьянович. Почему не упоминаете, что в тот день Скуратов тоже приезжал к ней на Тетеринский?

— Вы что — следили за нами? — Риверс спросил это без всякого выражения, однако напряженно. — А какое это имеет значение — приезжал он или нет?

— Янина Мелеску кого-нибудь подозревала в смерти Алагирова?

Пауза. Риверс смотрел в окно.

— А вы сами кого-нибудь подозреваете в их смерти? Молчание.

— Хорошо. Поставим вопрос несколько по-другому. — Колосов смотрел на фигуранта. — Что произошло у Мелеску со Скуратовым? Почему они расстались? Почему он ее бросил? Ушел к другой?

Риверс по-прежнему молчал. И когда Никита уже хотел было задать новый вопрос — про отпечатки(!) — ответил медленно и неохотно:

— Там было совсем все не так. И Янка просто вбила себе в голову... Женщин же иногда клинит на самых очевидных вещах! Я говорил ей: ты ошибаешься, не может такого быть... В общем, в какой-то момент ей начало казаться, что его...

— Скуратова? Ее сожителя?

— Да... Что его больше интересует этот пацан.

— Абдулла?

— Да. Ей так казалось. И она распсиховалась. Имела глупость сказать ему об этом. Начала устраивать сцены. Обвиняла его... У них и так сложные были отношения. Она чувствовала в Скуратове что-то... И ей казалось, причина всему этот мальчишка. Ну, она и решила, как это водится у женщин, переломить ситуацию в свою пользу. И переломила. Я говорил: с огнем играешь! Ну, Алагиров влюбился в нее. А она...

Она мне потом сказала — я дура, я ошиблась. Не в этом все дело. Все дело совсем в другом.

— В чем?

Риверс курил. Лицо его скрывала сизая пелена дыма.

— Она не была со мной до конца откровенна, — сказал он.

— А вы с ней? С вашим единственным близким другом?

Риверс резко вскинул голову. В тоне Колосова змеилось...

— Следователь прокуратуры приглашает вас на допрос, Анатолий Аверьянович. Прямо сейчас, — Никита словно и забыл, что фигуранта вызывали в прокуратуру «завтра к десяти». После информации Бархата ситуация кардинально менялась. — По логике вещей — вы последний, кто видел Янину Мелеску живой.

— Последним был убийца.

Колосов кротко кивнул: да, конечно. Не спорю. Согласен. Можно сказать и так.

— Меня что, уже не отпустят? Меня арестуют? — тихо спросил Риверс. — Но за что?

— Все решит следователь после вашего допроса и обыска в вашей квартире. Может быть, у вас есть что-то, имеющее отношение к делу, что вы бы хотели выдать добровольно?

Риверс не ответил. Молчал он и всю дорогу в прокуратуру. Колосов оставил их со следователем наедине. А сам, объяснив зампрокурора ситуацию и заручившись ордером на обыск, уехал на Солянку. Это было уже второе по счету за день проникновение в квартиру. На этот раз совершенно легальное и законное. Никита уже знал, что и где искать. И, кроме женской одежды и квитанции на имя Мелеску, его особо интересовали видеокассеты.

Глава 41

«ТТ»

Именно с вопроса о записях на видеокассетах Колосов и планировал начать свою следующую беседу с Риверсом. Обыск закончился быстро: к пяти часам квартира на Солянке была уже закрыта и опечатана. Никита лично доставил изъятую сумку с женскими вещами и квитанцией химчистки на имя Мелеску в прокуратуру. Поставил на стол перед Риверсом в кабинете следователя. Открыл «молнию». Показал. Отметил про себя, что Бархат не ошибся. Все находившееся в сумке женское тряпье — два платья и пропасть белья — оказалось ношеным.

Но начинать очередную беседу с фигурантом он все же предпочел бы с видеокассет. Однако для того, чтобы говорить предметно, их нужно было для начала просмотреть. Все до единой. А изъятых во время обыска кассет по описи числилось двести пятьдесят восемь штук. И Никита прикидывал, сколько же дней уйдет на просмотр. Если смотреть, не отрываясь от экрана по двенадцать часов в день, и то больше двух недель! А разве они располагали таким запасом времени?

Узрев сумку и вещи, Риверс сначала побледнел. Потом лицо его покрылось красными пятнами. «Точно лишаем», — с неприязнью подумал Колосов. Следователь прокуратуры молча вызвал конвой. Риверса вывели в коридор. Пока еще по результатам обыска ему не было задано ни единого вопроса.

— Вот, Никита Михайлович, ознакомьтесь, до чего мы тут договорились в ваше отсутствие, — следователь протянул протокол допроса подозреваемого, только что извлеченный из пишущей машинки. Никита пробежал глазами текст. Прокуратуру интересовало то же самое, что и его самого. Отношения с Мелеску, Алагировым. Взаимоотношения с шефом «югоармейцев», его заместителем Астрахановым. Следователь пока не затрагивал другие подробности этого дела. Терпеливо ждал результатов обыска. И правильно делал. Колосов вернул ему протокол допроса. Они детально и обстоятельно начали обсуждать складывавшуюся по делу ситуацию.

— И все же мне нужны более веские основания для его задержания. Веские, подчеркиваю. Не забывай, если это он — на нем не два убийства, а семь, — следователь колебался. — По эпизодам с расчлененкой же на Риверса почти ничего нет, кроме твоих догадок. Да, согласен, с вещами в сумке расклад интересный. И в квартире у Мелеску он наследил. Но при желании этим фактам можно придумать объяснение. Вполне удобоваримое. Вот я его сейчас приглашу, начну задавать вопросы об этом, — следователь кивнул на сумку, — а он мне ответит, как и вам: да, и в квартире я у Мелеску был в тот день, но только уехал, оставив потерпевшую живой и здоровой. И эту сумку я, помнится, как-то у нее брал... под продукты. Она сама мне одолжила. А на квитанцию даже внимания не обратил. А вещи это не ее, не Янины, а совсем другой моей знакомой. Идите, проверяйте. На вещах-то бирок, меток нет. И я послушно запишу его показания. И будем мы проверять и искать...

Да, вы абсолютно правы, я бы тоже предпочел начать с видеокассет. Если бы на записи что-то обнаружилось, нам бы проще было перейти к эпизоду с Масловым и к остальным. А так... ну что мы имеем? Трупов — кроме тел Алагирова, которое он сам же и подбросил, и Мелеску — по-прежнему нет. Оружие тоже до сих пор не найдено. И даже по эпизоду с Мелеску, где улики вроде бы на него указывают, мы не знаем главного — мотива, по которому Риверс, если это конечно ОН, убил эту женщину. Поэтому... зыбко тут все как-то. Но, с другой стороны, и отпустить его я гоже не имею права. Как я понял с ваших слов, его уже однажды отпускали. Так что...

Вот он показания дает, что в день убийства к Мелеску на киностудию приезжал Скуратов и что между ними был конфликт. В протокол он это категорически отказался вносить, но в разговоре сделал весьма прозрачный намек, что Мелеску якобы всерьез подозревала в убийстве Алагирова Скуратова — своего прежнего сожителя. У меня в связи с этим складывается впечатление, что он либо что-то недоговаривает, либо намеренно пытается подбросить весьма удобную версию смерти Мелеску. И в принципе такой расчет точен. Ведь они со Скуратовым пока в равном положении. И без допроса Скуратова я просто не могу сейчас вынести в отношении подозреваемого Риверса какое-то определенное решение.

— И что конкретно вы предлагаете? — спросил Колосов.

Следователь глянул на часы: без четверти шесть.

— Звоните в штаб-квартиру «Армии Юга России», если Скуратов на месте, посылайте за ним ваших сотрудников. Везите сюда. Я его допрошу, а затем проведу очную ставку между ним и Риверсом.

— Там лучше появляться без звонка. — Колосов вздохнул. — Ладно, сделаем, как вы считаете более полезным для дела. Я сам поеду.

Это называлось — ждите у моря погоды, пишите письма! И тем не менее... Никиту начал уже захватывать лихорадочный темп этого вечера. Ждите... Какое, к черту, ожидание. Итак, лед тронулся. Однако Риверса пока задержали лишь на три часа — «до выяснения». А дальше...

А в Харитоньевском переулке, напротив, царило ну просто олимпийское спокойствие. Дальше вестибюля особняка Колосова и приехавших с ним оперативников охрана не пропустила. Вызванный на переговоры «югоармеец» — парень лет двадцати пяти с плечами штангиста и полувоенной стрижкой — вежливо ответил «товарищам из уголовного розыска», что «Алексей Владимирович находится в Берсеневке».

Снова эта Берсеневка! Колосов начал терять терпение. Или фигурант скрывается внаглую... Он смотрел на лестницу, ведущую в глубину особняка, на второй этаж. Эх, жаль, ордера нет на обыск этого логова. Да и вряд ли он когда-то будет, ведь здесь все, точно броней, прикрыто грифом «спецпроверке не подлежит». Но Берсеневка... А может, Скуратов и правда там сейчас? Что ж, конно-спортивный клуб — это всего-навсего развлекательно-оздоровительное заведение. Так что если этот тип там, то, может, оно и к лучшему? Да тут и езды на приличной скорости по хорошей дороге всего полчаса!

Однако, по закону подлости, на пути в Берсеневку дежурная машина розыска попала на МКАД в пробку. И в результате на территорию конно-спортивного комплекса в Берсеневке они въехали только в восьмом часу вечера.

На веранде клуба им попался только официант. Он никак не мог сначала взять в толк, кто они такие, а затем почему, по какому, собственно, праву сюда, в этот тихий элитный уголок отдыха и неформального общения, нагрянула милиция?

— Да, Алексей Владимирович здесь с самого утра, но... Но позвольте, куда вы? По какому вопросу? Вам назначена встреча? Как вы вообще миновали охрану?!

И Никита вспомнил, «как они миновали охрану». У ворот, когда их машина остановилась и к ней вразвалку подошли два лба в униформе, один из приехавших с ним оперативников просто извлек табельное оружие и поставил охранников лицом к стене по стойке «смирно».

Было уже не до церемоний! Риверса задержали всего-то на три часа. И они истекали минута за минутой. А Колосов не был намерен отпускать его. Скуратов же сам напросился на жесткое, невежливое с ним обращение. Не черта было сбегать в прошлый раз! И вообще, даже если Скуратов, на его счастье, просто свидетель, уже не до церемоний. С НИМИ после гибели Мелеску Колосов не собирался разводить процессуальный политес.

— Проводите нас к Скуратову. Сию же секунду, будьте добры, — скомандовал он растерявшемуся официанту. — Вы что, до сих пор не поняли, кто к вам приехал? Отдел по раскрытию умышленных убийств.

Официант безропотно повел их в столовую клуба. Колосов здесь уже был: Астраханов, помнится, разыгрывал хлебосольного хозяина. Точнее, барина. Современного подмосковного помещика, у которого и лошади, и обслуга, и свита прихлебателей.

В столовой — вечерняя прохлада, из освещения — только бра на стенах. Те же легкие кремовые шторы на окнах. Буфет с хрустальной клубной посудой. Нелепый по своей величине и натурализму бронзовый скульптурный орел, терзающий змею, — украшение во вкусе «новых русских» на паркетном полу в углу. И — большой овальный стол, накрытый накрахмаленной скатертью. Ужин при свечах в тесном дружеском кругу.

За накрытым столом сидели четверо мужчин. Двое из них были Колосову знакомы — Астраханов и Белкин. А вот двое других...

Один был довольно молод — стильный, спортивного вида парень. В отличном бежевом костюме и модных сандалиях на босу ногу. Короткостриженый, с модной ершистой бородкой. В очках, которые очень шли к его продолговатому интеллигентному лицу.

Второй — грузный, полный, в синей толстовке и мятых брюках цвета хаки. Шатен лет тридцати двух. Колосова интересовал именно он. И он все заметил в его облике — отечность его бритого бледного лица, мешки под глазами, золотую цепочку на мощной бычьей шее и тонкий золотой браслет на широком запястье. Точно наручник.

— Алексей Владимирович Скуратов? Я майор Колосов, уголовный розыск Московской области. — Колосов сделал шаг к их столу.

— Скуратов, он самый, — Скуратов сидел, упершись локтями в стол. Перед ним — тарелка с недоеденным гарниром и апельсиновыми корками. Рюмки. Дальше — ваза с фруктами и целая батарея" бутылок: водка, коньяк, грузинские марочные вина.

— Никита Михайлович... Слушай, майор, здравствуй... Присаживайся, — Астраханов поднялся, громко двигая стулом. Выглядел он встревоженным. Едва не опрокинул бокал с красным вином на лежавший подле его прибора на скатерти сотовый телефон. — Что-то случилось?

Колосов не ответил ему. Он обращался к Скуратову:

— Алексей Владимирович, я попросил бы вас одеться и немедленно проехать с нами в прокуратуру. Надеюсь, вы извините, что срываю вас с дружеского ужина... Время не ждет. Служба... Будь добр, — он вдруг резко обернулся к приехавшему вместе с ним Ландышеву (оперативники вошли в столовую вслед за начальником «убойного» отдела и рассредоточились по комнате). — Будь добр, вот у этого гражданина проверь документы.

Ландышев подошел к мужчине в очках. Тот, криво усмехнувшись, пошарил в кармане пиджака, извлек визитку. Протянул ее, игнорируя юного лейтенанта Ландышева, Колосову. Тот прочел: «Ворон Михаил Михайлович, телефон, факс...» Это он и так знал, но...

— А что, других документов при себе нет? — сухо осведомился Ландышев.

— Права в машине, техталон. Машина, вон она, во дворе. Можете обыскать. — Ворон поправил очки элегантным жестом. — А в чем дело? По какому праву вы сюда так беспардонно ворвались?

— Миша, помолчи. — Астраханов положил ему руку на плечо. — Не заводись, говорю тебе!

Ландышев вопросительно глянул на Колосова: что делать со строптивым очкариком? Забирать с собой «до выяснения»?

— В следующий раз носите при себе паспорт, Михаил Михайлович, — тихо сказал Никита. — Проблем меньше будет.

— А в законе не сказано, чтобы граждане везде и всюду носили с собой паспорта. А насчет моих проблем не волнуйтесь. Боюсь, очень скоро у вас самого начнутся проблемы. Очень крупные. — Ворон прищурился. Колосов видел не глаза — стекла очков.

— Алексей Владимирович, я вас жду. — Он круто повернулся к Скуратову. И только тут заметил, что фигурант... пьян.

Шеф «югоармейцев» медленно поднялся. Засунул руки в карманы брюк.

— Ну идемте, раз служба не ждет. Хотя... одну минуту... Я могу подняться наверх?

— Зачем? — спросил Никита.

— За сигаретами. Там у нас комнаты для гостей клуба. А сигареты... тоже там.... Из-звините, чужие не курю. Только свои. Привычка.

— Хорошая привычка. Я вас провожу. — Колосов подошел к нему вплотную. Резкий запах алкоголя. Остановившийся, заторможенный и вместе с тем лихорадочно блестящий взгляд темных глаз...

Чтобы последовать за фигурантом, Колосову потребовалось обойти стол. Он прошел за спиной Валентина Белкина. Тот сидел прямо, точно аршин проглотил. В тарелке стыло горячее, рюмка и бокал были полны. Он смотрел в тарелку. На Никиту он даже не поднял глаз.

«Товарищеская пирушка, блин! — подумал Колосов. — А вы, оказывается, господа хорошие, гораздо ближе друг другу, чем хотите казаться. Гораздо ближе. Сплоченнее».

Скуратов, поднимаясь по лестнице, едва не споткнулся. Никита видел перед собой его спину. Здоровый мужик, тяжеловес.

На втором этаже — коридор, двери, двери... Скуратов открыл дверь в одну из комнат: диван с неубранной постелью, на кресле валяется черный пиджак, белая сорочка — комом, яркий модный галстук свисает со спинки. На полу у кресла — пепельница, полная окурков...

— Черт, куда я их дел? — Скуратов поискал сигареты на столике возле дивана, на подоконнике за шторой. Поднял с кресла пиджак и...

И что-то тяжелое упало на пол. Глухой стук, смягченный толстым восточным ковром.

Глаза Скуратова расширились. Он быстро шагнул, молниеносно нагнулся к этому предмету и...

Мощный удар в грудь отбросил его к стене. Колосов, опешивший от неожиданности, но быстро собравшийся, въехавший в ситуацию, вложил в этот удар все свое... Скуратов спиной ударился о кресло, опрокинул его на пол.

— Руки! Руки за голову! Быстро! — скомандовал Колосов. Нет, такого поворота он не ожидал, но... Легко было командовать, когда табельный, верный друг табельный был уже извлечен из кобуры. — Руки, я сказал! Ну!

Скуратов медленно поднял руки. Смотрел на пистолет в руках Колосова. Затем — на предмет, выпавший из кармана пиджака. Это тоже был пистолет. «ТТ».

Глава 42

ВСТРЕЧА

Катя на работе не появилась по семейным обстоятельствам. От отпуска у нее еще оставалось пять дней, и она решила великодушно пожертвовать ими для ухода за мужем.

Кравченко все утро капризничал — то не так, это не так. Потом предложил сыграть в карты — на интерес. Катя отказалась: врач прописал полный покой! Кравченко предложил сыграть на поцелуй. Катя снова отказалась, но уже не столь решительно. Чтобы отвлечь «драгоценного» от суетных мыслей, она вознамерилась ему что-нибудь почитать вслух. Газеты? Кравченко с брезгливостью отверг газеты. Детектив? Кравченко покачал головой — не то, как-то не в масть... Стихи? «Про любовь», — уточнил он.

И Катя, вздохнув, достала томик Гейне. Начала читать. Кравченко слушал. Потом заснул. День пролетел очень быстро. Катя вспоминала: каким коротким показался ей тот день. И какой длинной ночь.

Звонил с работы Мещерский, справлялся о здоровье приятеля. После ночного нападения Колосов распорядился, чтобы в вечернее время с Мещерским постоянно находились двое оперативников. Одну ночь они уже ночевали у него на квартире. И Сережка честно признался, что они втроем всю ночь напролет резались в карты. Причем он проиграл своей охране две бутылки водки. Снова эти карты! Азартные игры... Катя вздохнула: мужчины как дети. Что с них взять?

В начале девятого после ужина Кравченко сам позвонил Мещерскому. Тот уже должен был вернуться домой. Звонил не просто так, а с поручением: записать на видео футбольный матч. «Чтобы не было потом больно за бесцельно прожитые годы»... Катя слушала их разговор с кухни. Они все мололи про свой футбол и вдруг...

— А почему они не приедут? — внезапно спросил Кравченко. — Черт... Они что, вообще снимают за тобой наблюдение? Полностью?

— Что случилось? — спросила Катя.

— Сережка говорит — ему только что позвонили из отдела убийств и сказали, что они снимают сегодня сотрудников с его квартиры. Чтобы он их не ждал.

— Почему?

Кравченко пожал плечами. Помрачнел. Катя кинулась к телефону, набрала номер Мещерского:

— Сережа, не волнуйся, это я. Ты что, совсем один сегодня будешь?

— Катенька, какие нетактичные вопросы ты задаешь.

— Я серьезно. Почему никто из наших не приедет? Колосов же сказал... Ты лично с ним разговаривал?

— Нет. С каким-то его сотрудником. Он мне сказал, у них людей не хватает и они вынуждены снять охрану.

— Да почему? В чем дело? Они же обещали!

— Он не объяснил. Торопился куда-то. Возможно, у них что-то случилось. Они заняты чем-то другим. Или, может, по нашему делу есть какие-то сдвиги.

— Я сейчас к тебе приеду. — Катя была сама решимость. — И знаешь что... свари-ка мне кофе. Самый крепкий.

Кравченко приподнялся на своем, как он печально выражался, «одре», наблюдая, как она лихорадочно начала собираться.

— Вот и надейся на ваших ментов, — изрек он. — Кинут за здорово живешь. Эх, — он пошевелил ногой, закованной в гипс.

Катя поставила ему у дивана телефон, пепельницу, коробку с соком, бутылку с минералкой. Поставила таз — на случай, если начнет тошнить. Она сама удивлялась резкой смене своего настроения. Только что ведь на душе было спокойно, легко, и вдруг... Откуда эта тревога? Это лихорадочное беспокойство? Этот страх? Эта уверенность, что сегодня ночью Сережку; Мещерского ни в коем случае нельзя оставлять одного?

— Господи, что там еще стряслось? — она задала вопрос Кравченко, пустоте и самой себе. — Почему они вдруг так резко все поменяли? Почему оставили его без прикрытия?

— Они и прежде на прикрытие оперативное не очень-то расщедривались, Катя...

Она посмотрела на Кравченко.

— Если кто-то вдруг позвонит Сереге... Не я, не этот Колосов — кто-то незнакомый тебе по голосу, — Кравченко был серьезен и задумчив. — Ты сама с ним не говори. Пусть говорит только Сережка. И если вдруг опять начнутся какие-то вызовы вниз, на улицу на переговоры, ты сделаешь все от тебя зависящее, чтобы Сережка туда не пошел. Поняла меня? Если нужно, бери из бара бутылку и лупи его, если будет тебе возражать и рваться выяснять отношения, по башке, оглушай до отключки. Только из квартиры не выпускай. Сразу же звони мне. И дверь не открывай никому. Договорились?

— Договорились. — Катя взяла сумку. — Насчет бутылки ты это здорово придумал. Еще что скажешь?

— А Сереге передай... Нет, это ему сейчас сам внушу — ночь провести наедине, под одной крышей с моей женой... Моей любимой женой, — Кравченко смотрел на Катю. — Это ему так даром все равно не пройдет. Дуэль через платок на пистолетах.

Катя наклонилась и поцеловала его. Выпрямилась, тряхнула волосами, украдкой ловя свое отражение в зеркале прихожей. Вот, значит, как оно складывается. Кравченко болен, что ж, значит, судьба ей выходить на тропу войны. В джинсах, в черной облегающей кофточке она чувствовала себя на «тропе» неплохо. И ужасно самой себе нравилась. Хрупкость, женственность и при этом абсолютное бесстрашие... Да, она не боялась — дома в своей квартире, в родных стенах, ловя на себе взгляд Вадьки, чувствуя на губах вкус его поцелуев, она не боялась ничего. И готова была сыграть роль защитника. Защитницы.

Кравченко поднял руку — жест римских легионеров. Товарищей по оружию. В лифте Катя вдруг вспомнила, что с «римскими легионерами» Кравченко и Мещерского сравнил Михаил Ворон — тогда в баре на неуютной набережной за Курским вокзалом он завел разговор об их еженедельных совместных походах в баню. «В термы», — как он выразился. «Вот дает, — подумала Катя о Вороне. — Это же надо такое выдумать? Легионеры. Особенно крошка Мещерский. А он ведь тогда словно сожалел о чем-то. Или завидовал им?»

Ей повезло: у метро «Парк культуры» она сразу поймала такси. И ровно в девять уже звонила в дверь квартиры Мещерского. Сережка открыл ей в фартуке, наскоро вытирая полотенцем мокрые руки. Катя почувствовала аромат свежемолотого кофе.

— Вадька уже звонил, — доложил Мещерский. Он был рад ее внезапному порыву, но... — И что вы там с ним сообразили? Я что, совсем уже беспомощный, что ли?! Сейчас кофе выпьешь, поужинаешь со мной, и я тебя домой отвезу. И не смей мне возражать!

Катя швырнула сумку на кресло. Нет, ну это надо? Они только и делают, что командуют ею! Но спорить прямо в дверях было бесполезно.

— Я хочу кофе, Сереженька, — кротко призналась она. — Я зверски хочу кофе. Я просто изнываю.

Они чинно пили кофе на кухне. Катя рассказывала Мещерскому о том, как она весь день заботилась о недужном «драгоценном В. А.».

— Надо вызвать врача из поликлиники, — Мещерский хмурился. — Мало ли что его в «Склифе» осмотрели! Все равно еще один врач не помешает. Я завтра же к вам заеду после работы. Если потребуется консультация у специалиста, я...

— Ты же хотел меня сейчас домой везти. Мещерский поднял на нее глаза и... Зазвонил телефон на кухонной стойке. Катя схватила трубку: Вадька колобродничает, скука его грызет в одиночестве!

— Алло, я слушаю.

— Алло! Это кто? Алло! Кто говорит?

Это был не Кравченко.

Голос мужской, абсолютно Кате незнакомый. Неузнаваемый. Хриплый, взволнованный, резкий, прерывистый. И это было как удар. Катя не ожидала, что ЭТО подействует на нее вот так. Молча протянула трубку враз побледневшему Мещерскому. По спине полз холод страха. И сердце дико колотилось. Она смотрела на стол, на кофеварку, на будильник на xoлодильнике. Было еще совсем рано для НЕГО, предпочитающего глухой полночный час Быка. Было всего-то десять часов одиннадцать минут.

Сумерки за окном. Их, точно черные ножницы, кромсали стрижи.

* * *

Эксперта-баллиста срочно вызвали из дома. Предварительные результаты баллистической экспертизы Колосов ждал как манну небесную. Скуратова из Берсеневки доставили в прокуратуру. Прокурорские уже полностью смирились, что им, как и розыску, тоже предстоит бессонная ночь. Однако до результатов баллистической экспертизы следователь не стал начинать допроса.

Скуратова взял на себя Колосов. Да что там говорить! Даже если бы прокуратура настаивала с пеной у рта, Никита не уступил бы им своего права первого допроса.

Однако Скуратов не являлся единственным задержанным. Ожидавшего решения своей дальнейшей участи Анатолия Риверса все еще продолжали удерживать под конвоем в одном из кабинетов, хотя время его задержания давно истекло.

Время... В ту ночь они все почти забыли о нем. Но именно тогда, в те часы, у Никиты появилось странное ощущение, что они сами себя загоняют в какой-то дикий цейтнот, рискуя не успеть в чем-то самом главном. В чем?

Скуратов сидел сгорбившись на том же стуле, в том же кабинете, что и Риверс три часа назад. Но на Риверсе не было наручников. На Скуратове — были. Колосов сам заковал его в комнате для гостей в клубе, в Берсеневке.

Он вспомнил: эффект обнаружения и изъятия у шефа «югоармейцев» пистолета «ТТ» и обвинение его в убийстве Алагирова, брошенное Колосовым в лицо Скуратову сразу же после их маленькой потасовки наверху, произвело на гостей клуба сильное впечатление. Когда они увозили Скуратова, Астраханов, Ворон и Белкин стояли на веранде, храня гробовое молчание. Нет, Ворон, правда, пытался протестовать. Но Белкин попросил его помолчать. Точнее, «заткнуться». Никита вспомнил: именно грубость он услышал в тот напряженнейший момент от вышколенного хранителя музея.

«То, что оружие наконец найдено, — превосходно. Но, к сожалению, проверить пистолет можно лишь по единственному эпизоду — убийству Алагирова. По остальным эпизодам даже орудие преступления пока ничего не дает. Тел-то нет».

Это заявил Колосову по телефону эксперт-баллист. «Проверяйте по Алагирову. Если будут данные, что его убили именно из этого пистолета, это уже полностью поменяет всю картину».

Скуратов пошевелился. Наручники его беспокоили, мешали.

— Может быть, кончите это представление? — сказал он глухо. — У меня уже руки затекли.

— Потерпите, — Колосов облокотился на стол, — не умрете.

— Один из нынешних методов работы — издеваться вот так? — Скуратов напряг мускулы, пробуя на крепость стальную пластинку, соединявшую браслеты наручников.

— Да, один из моих методов. И ваших тоже, Алексей Владимирович. Издеваться над людьми.

Скуратов выругался. Нецензурная брань его была виртуозной, злой и циничной. Но на то, что он матерится и скрипит зубами, Никите было наплевать и растереть.

Позвонили из экспертного отдела. Дежурная группа превзошла самих себя по скорости. Однако новость, сообщенная криминалистами, несколько отрезвила Колосова.

— Никита Михайлович, по предварительным данным, Алагиров убит именно из этого оружия — представленного нам на исследование пистолета маркер «ТТ», безномерного, не проходящего по учетам. Данные исследования горюче-смазочного вещества тоже свидетельствуют, что из этого пистолета недавно производились выстрелы. Но отпечатков пальцев Скуратова на пистолете нет, — эксперт был чем-то явно разочарован и озадачен.

— То есть? А чьи же там отпечатки? — Колосову было уже наплевать на то, что ОН слышит эти вопросы.

— Кроме свежих ваших — других нет. Оружие чистое, недавно покрыто смазкой. Если Скуратов и касался пистолета, то только в перчатках. Да и то вряд ли.

Колосов дал отбой. Скуратов откинулся на спинку стула.

— Твой пистолет? — спросил его Колосов. Пора было задавать предметные вопросы.

— Нет.

— Как же он оказался в кармане твоего пиджака?

— Не знаю.

— И даже не догадываешься?

— Сними наручники. Ну?!

— Обойдешься. Не чувствую в твоем присутствии себя в полной безопасности.

— Боишься меня?

— Тебе же нравится, когда тебя боятся.

— А тебе?

Колосов смотрел на фигуранта. Сукин сын...

— Где трупы? — спросил он. — Что ты делал с их телами?

Скуратов вздрогнул. Лицо его исказила судорога.

— С какими телами? — спросил он. — С какими телами?!

Колосов позвонил в соседний кабинет. Попросил, чтобы принесли несколько фотографий из уголовного дела. Пачка снимков — он швырнул ее на стол перед Скуратовым. Отснятые крупным планом останки с Минского шоссе, с водоканала, с Южной улицы в Знаменском. Скуратов привстал. Смотрел на снимки...

— Что это такое? — спросил он хрипло.

— Отрубленные руки. Кисти рук, — Колосов наклонился и ребром ладони чиркнул ему по наручникам. — Вот что это такое. Не узнаешь? Руки ты выбрасывал после того, как отрубал. А тела?

— Я?!

В кабинет, предварительно постучав, заглянул оперуполномоченный Ландышев. Вид у него был настороженный: он знал, что попадет на очень жесткую беседу.

— Насчет списка его собственности, — шепнул он Колосову, косясь на Скуратова. — По данным налоговой сверились: двухкомнатная квартира в Крылатском, квартира его матери на Чистых прудах, их дача на Николиной Горе, там вроде и гараж, потом у него еще участок на Киевском шоссе. Да, именно на Киевском, на сороковом километре. Там тоже гараж, баня и нулевой цикл — ну один фундамент пока еще под коттедж... Никита Михайлович, людей не хватит выехать одновременно по всем адресам с обысками. Договоритесь с дежурным по главку, пусть «Перехват» объявляет, пусть с других отделов к нам подключаются. Королев (это был заместитель Колосова) даже наблюдение приказал снять с Яузской набережной.

Колосов смотрел на Ландышева, пока еще не врубаясь. Он думал об участке Скуратова на Киевском шоссе. Сороковой километр. А тело Алагирова подкинули на сорок восьмой. Что там лейтенант говорит? Оперативники, которые по его распоряжению безотлучно в вечернее время должны были находиться на квартире Мещерского, отозваны...

— Вы что, обезумели тут все, что ли?!!

Скуратов поднялся. Лицо его было страшным. Появление Ландышева — третьего лица в их разговоре словно придало ему сил. Бешенства.

— Да вы что? — Он не мигая смотрел на Колосова. — Вы что?!

И это «вы что?!» эхом отдавалось в кабинете.

Дверь открылась, вошел следователь прокуратуры. Добрый процессуальный гений, бдительно стоящий на страже каждой буквы, каждой запятой закона. Мужественно противостоящий злобному оперативному произволу, бездоказательному наезду, голословному огульному обвинению... По крайней мере, вид у следователя сейчас был именно таким.

Скуратов повернулся к нему.

— Да вы что? — словно вне себя повторил он. — Вы...

— Где тела? — с порога спросил «добрый процессуальный гений», — Что вы делали с трупами своих многочисленных жертв, Алексей Владимирович?

Колосову показалось: еще секунда — и в могильной тишине кабинета взорвется атомная бомба.

Сработал мобильный. Дежурный по главку срочно разыскивал начальника отдела убийств.

— Да, Колосов. Что?! — Никита слушал дежурного. Еще не верил, слушал. — Во сколько сообщили? Кто?|

Протянул мобильник прокурорскому.

Бомба взорвалась.

* * *

Мещерский взял у Кати трубку.

— Алло...

— Сережка! Слава богу... а я испугался... думал, попал не туда, ошибся...

Мещерский почувствовал, что ему жарко. Он враз покрылся липкой испариной. Сердце колотилось даже не в груди, а где-то в горле. Нервы, истерика, черт...

— Миша? Ты? Здравствуй...

Катя вздрогнула. Ворон? Что ему нужно? Мещерский, прикрыв ладонью трубку, кивнул: Ворон. Тон приятеля был каким-то... Да, сейчас он точно узнал Мишку, и все же голос того был... Или он пьян, или болен, или до глубины души чем-то взволнован, или просто смертельно напуган.

— Сережа, ради бога... Ты знаешь, что произошло? Алексея... Алексея Скуратова арестовали! Только что, час назад на наших глазах. Приехали из милиции. Забрали в связи со смертью Алагирова. Якобы нашли какой-то пистолет. А скорее всего сами подбросили! — Ворон задыхался в трубке, как астматик. — Это катастрофа... Я тебе из машины звоню. Я к тебе еду. Надо его выручать, надо срочно что-то предпринимать, иначе крах всему, и нашим делам, и планам, и финансированию...

— У Скуратова нашли пистолет? — Мещерский смотрел на Катю.

Она напряженно прислушивалась: Ворон говорил громко, прерывисто.

— Но чем же я могу помочь?

— За ним майор из уголовного розыска приехал — некий Колосов! Ты же его знаешь, знаком с ним... Они Скуратова в прокуратуру повезли... Надо немедленно ехать туда, дать показания в его пользу, выручать...

— Миша, не волнуйся. Конечно, если ты настаиваешь. Это, наверное, какое-то недоразумение.

— Через четверть часа я приеду. Выходи. Ты просто обязан помочь. Не только к тому майору, к его начальнику нужно, к прокурору...

Ворон глотал слова от волнения. Связь оборвалась.

— Мишка просто не в себе. Даже заикается. — Мещерский повесил трубку. — Скуратова арестовали. Может, поэтому сегодня ко мне и ваши не приехали?

— Возможно. — Катя хмурилась. — А знаешь, я жутко перетрусила, когда раздался звонок. У меня ни одной мысли в голове.

Мещерский искоса глянул на нее. Пошел в прихожую, сдернул с вешалки куртку.

— Сережа, Вадя не советовал нам выходить, — осторожно начала Катя.

— Но я должен разобраться, в чем там дело? — Мещерский уже одевался. — Мишка сейчас подъедет.

— Тогда и я с тобой!

Катя заявила это таким тоном, что он и не пытался ей возражать. Сама же она колебалась: Кравченко категорически запретил ей выпускать Мещерского из квартиры. Но... во-первых, это был не тот звонок. «Возможно, — подумала Катя, — ОН уже не может звонить, потому что сидит в кабинете следователя...»

Она вздрогнула. Скуратов? Странно, а ей всегда казалось, что он...

Она чувствовала: в глубине души она сама жадно ждет Ворона. Возможно, он сейчас что-то расскажет, прояснит. Они спустились во двор.

— А какая у него машина? — поинтересовалась Катя.

— Понятия не имею. — Мещерский настороженно оглядывал набережную. Летние сумерки. Редкие автомобили. А вон и прохожие — парень катит на роликах. Старуха с собакой.

— Наверное, Никита слишком круто там с ними обошелся, — сказал он. — У Мишки просто зуб на зуб не попадал. Нет, ну такие новости...

— Сережа, — Катя внезапно остановилась. Замерла на месте. — Сережа, погоди... А откуда Ворону известно, что ты знаком с Колосовым?

Мещерский смотрел на нее. Она преградила ему путь.

— Откуда это ему известно? — повторила Катя. — Ведь ты же никогда с ним об этом не говорил. И вместе вы никогда не появлялись. Нет... появлялись! В институте, когда ОН назначил тебе встречу, когда Колосов задержал Астраханова. — Катя судорожно вцепилась в рукав Мещерского. — Что ОН тебе потом написал, помнишь? «Я тебя видел, а ты меня — нет». Он видел там и тебя, и Никиту. И Астраханова задержали на его глазах. И он все понял! Ты понимаешь это, Сережа? Он понял, что вы с Колосовым заодно.

Ворон был в институте и следил за вами. Следил за тобой...

Она не успела договорить. ШУМ МОТОРА. Приближающаяся по набережной на большой скорости модная автомашина. Темная иномарка. Пыльная, с тонированными стеклами — не увидишь, не различишь, кто за рулем.

Мещерский внезапно резко оттолкнул от себя Катю. Оттолкнул как можно дальше от проезжей части. А сам рванулся к машине.

Мужчины — кто вас поймет? Кто заглянет в ваше сердце? Кто отличит вашу отвагу от вашей глупости? Благородство, жертвенность от... Катя от неожиданности, от испуга не успела даже его удержать. Едва не потеряла равновесие.

Машина остановилась. Из нее вышел человек.

ЭТО БЫЛ НЕ МИХАИЛ ВОРОН.

— Сережа, да на вас лица нет! Что случилось? — Он пристально всматривался в их лица. — Вам Ворон звонил?

— Д-да, — Мещерский застыл на месте. — Я ничего не понимаю.

— Я тоже! Он что — совсем уже спятил? Позвонил час назад мне домой, назначил здесь встречу, сказал, что Скуратова арестовали по подозрению в убийстве Абдуллы, что его надо немедленно выручать, что вы предлагаете ехать нам всем в милицию, потому что хорошо знаете человека, арестовавшего Скуратова...

— Я знаю?

— Да, вы, Сережа.

Катя... Впоследствии она никак не могла вспомнить, ЧТО ЭТО БЫЛО? Мираж, кошмар, наваждение, помрачение ума?! Его спокойная, уверенная, вкрадчивая речь, его шаги — всего-то несколько шагов, когда он неторопливо обогнул капот, подходя к Сережке, заговаривая ему зубы, завораживая его — СОБОЙ. Его взгляд... А ведь он взглянул и на нее, даже чуть улыбнулся, здороваясь. И она...

Она никогда не думала, что это может произойти именно так. Она была готова к нападению, но...

Но она растерялась! Этот уверенно-вкрадчивый монолог... Всего какие-то секунды, доли секунд...

— Вы предлагаете ехать в милицию, потому что хорошо знаете человека, его арестовавшего...

— Я знаю?

— Да, вы, Сережа.

Он ударил Мещерского в лицо кулаком с размаха и одновременно схватил за куртку, не давая ему упасть. Втолкнул на переднее сиденье.

Катя бросилась к машине. Но ОН опередил ее, оказавшись уже за рулем. Он был стремителен и силен. Уверен в себе. Он чувствовал себя полным хозяином положения. И он не боялся. Катя почувствовала это! ОН абсолютно никого не боялся. Это они панически боялись его. И в этом была его сила. Его преимущество.

Катя рванула дверь машины — заперто, автоматика! Сквозь тонированное стекло она с трудом различала окровавленное лицо Мещерского. Он был без сознания. Водитель сидел рядом с ним, в двух шагах от Кати. Темный силуэт. Тень.

Она снова рванула дверь, ломая ногти... Камень бы, кирпич — разбить стекло...

Заработал мотор. Машина тронулась. Он даже не очень спешил. Ничего не боялся. Катя чувствовала: ее пощадили. Не тронули, потому что даже не приняли в расчет.

Глава 42

ДИВАНИ [5]

Темнота. Боль.

Мещерский с трудом приоткрыл глаза. Темнота. Он ничего не видел. Там, где он находился, не было света. Попытался пошевелиться и не смог. Попытался закричать и...

Липкий пластырь на губах. Руки скованы наручниками. Он чувствовал холод стали на своих запястьях. Ноги в щиколотках туго стягивала веревка, врезалась в тело, причиняя боль.

Боль...

Лицо, голова...

Он получил удар прямо в лицо. Страшный по своей силе удар. И потерял сознание. Пришел в себя уже в машине. Увидел ЕГО рядом с собой, увидел дорогу и... Снова получил удар — по голове. Снова погрузился во тьму. Кромешную, черную.

Переносица, скулы нестерпимо болели. Нельзя было дотронуться. Он с трудом подтянул скованные руки, ощупал разбитое лицо. С усилием перевернулся на бок. Куртка и рубашка задрались, он чувствовал кожей влажную прохладную землю. Да, он лежал на голой земле. Там, где он сейчас находился, был земляной пол — плотно утрамбованный, упругий.

И этот странный неприятный тяжелый запах... Приглушенный, но вместе с тем отчетливо различимый.

Вдруг он почувствовал сквозняк. Откуда-то потянуло прохладой, словно открыли окно или дверь. И запах сразу стал резче. Мещерский ощутил тошноту. И услышал шаги.

В темноте кто-то ходил. По звуку — ходили по дощатому полу. Или настилу. Доски гнулись, скрипели. Потом темноту прорезала полоска света. Мещерский приподнялся. В дальнем конце помещения — довольно просторного, что было ясно даже в темноте, — открылась дверь. Она находилась не на уровне пола, а чуть выше. От нее вниз вели семь кирпичных ступеней. А дальше был черный утрамбованный земляной пол — гладкий и ровный. Мещерский увидел вспыхнувшую электрическую лампочку — голую, не прикрытую абажуром — И ЕГО на ступенях. И у НЕГО в руке был пистолет.

* * *

В Харитоньевский, в штаб-квартиру военно-исторического общества, в Берсеневку, в конно-спортивный клуб, были направлены оперативные группы и областной ОМОН. Но в Харитоньевском не обнаружили никого, кроме дежурной охраны. А в Берсеневке обслуга клуба в один голос твердила, что после отъезда милиции и Скуратова «гости» тоже разъехались в спешном порядке. Причем каждый на своей машине.

В розыск по горячим следам сразу объявили «Вольво» черного цвета, принадлежащую военно-историческому обществу, «ДЭУ-Нексия» темно-синего цвета и темно-серую «Мазду». Спустя час «Мазду» обнаружили брошенной, без водителя, в пяти километрах от МКАД. В машине нашли права на имя владельца. Ворона Михаила Михайловича. Но сам Ворон исчез.

Колосов выехал на место обнаружения автомобиля. Было уже два часа ночи. На шоссе, в окрестных поселках — ни огонька. Только синяя «мигалка» дежурных милицейских «Жигулей» и их карманные фонари освещали брошенную иномарку, дорогу и темный участок подмосковного леса.

Колосов чувствовал себя... Когда подчиненные смотрели на лицо начальника отдела убийств, они отводили глаза.

Он сейчас мог думать только о том, что Сережка... Сергей Мещерский находится в полной ЕГО власти вот уже три с половиной часа. Да, теперь он знал ЕГО имя. Но какой ценой?!

Он думал о том, как завтра утром, если они не найдут ЕГО до рассвета, он посмотрит в лицо своим коллегам, товарищам, как посмотрит в глаза Кате...

Она примчалась на работу после своего дикого звонка в дежурную часть. Она просила, умоляла Колосова взять ее с собой, включить в поисковую группу! Он наотрез отказался. Она могла им сейчас только помешать. Теперь, когда дело шло о жизни и смерти... Да и прежде ей, женщине, не нужно было вмешиваться в ЭТО ДЕЛО. Это с самого начала было делом мужчин. Но...

Никита смотрел на брошенную иномарку, на темное пустое шоссе. Он не знал ответа. Он не знал ничего, даже не догадывался, где ЕГО можно искать.

На связь вышел начальник опергруппы, посланной на проверку адреса, где ОН был прописан и где жил. Сведения оказались неутешительными: никого нет, пусто. По этому адресу он не появлялся. Возможно, по другому, который числится за ним же...

Подъехало еще несколько машин из местного ОВД, грузовик с ОМОНом. Началось лихорадочное прочесывание леса у МКАД. Искали тело. Еще один труп. И Никита к этому был внутреннее готов, потому что знал: эта жертва уже не нужна ЕМУ после звонка Мещерскому. Звонка, так искусно заманившего Сережку в ловушку. Но...

Ночь. Тихий подмосковный лес, взволнованные мужские голоса, свет фар грузовика, огоньки карманных фонарей, обшаривающих стволы деревьев, землю, кусты, лесные овраги...

Они, сбиваясь с ног, искали бездыханное тело, а нашли...

— Никита Михайлович, есть! Сюда скорее! Врача немедленно вызывайте, «Скорую»! Он много крови потерял!

Михаил Ворон лежал в кустах бузины в трехстах метрах от обочины. Скованный наручниками. Он действительно потерял много крови: обе ноги его были прострелены в коленных суставах. Передвигаться он не мог. Не мог и звать на помощь: рот залеплен лейкопластырем. Тот, кто изувечил его и сковал, фактически оставил Михаила в лесу на медленную мучительную смерть.

Когда Ворона на носилках загружали в «Скорую», он на несколько минут пришел в себя.

— Ради бога, — лихорадочно шептал он. — Не оставляйте меня здесь. Я ЕГО просил, богом заклинал не бросать меня... он нагнал меня в дороге на машине, попросил остановиться. Я думал, мы... Как я мог подумать? Как?! А он ударил меня, приставил к виску пистолет, заставил с сотового позвонить Мещерскому, сказать ему... я говорил все под его диктовку, я был парализован, напуган. Он сказал, что не тронет меня, если я позвоню и скажу все, как он прикажет... Я сделал это, а он... он выстрелил мне в ноги, затащил в лес, бросил... Господи, я же стану калекой! Не разрешайте им резать мне ноги! Я не хочу таким жить!

Никита положил на носилки его очки. Их обнаружили тоже в кустах бузины. Кто-то наступил на них каблуком.

Нет, в глубине души он не надеялся на то, что Ворона оставят в живых. Это же — важный свидетель. Свидетелем была и Катя. Но ОН и ее не тронул. Пощадил?

Странно, но мысль о том, что ОН оставил их в живых, почти не оставила Никите надежды на благополучный исход этого дела.

Все шло к концу. Он это чувствовал. Знал: ЕМУ, этому... ублюдку, бешеному ублюдку, нужен был только Мещерский. И ОН его заполучил в полную свою власть, оставив двух живых свидетелей. И это было сигналом, знаком конца.

Неужели они опоздали? Неужели ничего нельзя изменить? Спасти?!

Зазвонил мобильный.

— Никита, тут Скуратов с тобой говорить рвется. — Звонил зам Колосова — Королев. Он вместе с опергруппой перевез Скуратова из прокуратуры в главк на случай, если понадобятся показания. — Я сам с ним пытался говорить, но он требует только тебя. Срочно. Вот он настаивает, трубку берет, хочет что-то тебе важное сказать.

Никита услышал в трубке шорох, потом хриплый голос Скуратова.

— Кто? — спросил он.

Колосов назвал фамилию, не колеблясь ни секунды. ПАУЗА.

— Ну?! — Колосов взорвался. — Что, сразу язык проглотил?! Не ожидал такого?! Он ранил Ворона, забрал Мещерского заложником, убил Алагирова, задушил Мелеску, убил еще четверых, а может, и больше, подставил тебя... Он же на тебя все это повесить хотел, этот проклятый бешеный ублюдок!

— Так вы его все равно не возьмете. — Скуратов говорил очень тихо, медленно, словно обдумывая каждое слово. — И не смей на меня орать! И везти меня к тебе не нужно... мы встретимся в другом месте, я покажу, куда ехать. Если ОН не там, то... Значит, я ошибся. А ты, опер, крупно проиграл. Вы ЕГО больше никогда не увидите. И Мещерского тоже.

* * *

Мещерский попытался выпрямиться. ТО, что он видел на видеокассете... Вот оно и наяву. «Ты остро чувствуешь боль. Пока чужую. Что будет, когда она станет твоей?»

Он смотрел на человека с пистолетом. Надо же... Это ОН. Вот ОН и передо мной.

Мещерский закрыл глаза. Ждал выстрела. Долго.

Легкое прикосновение . чужие жесткие пальцы коснулись его щеки.

— Я часто представлял, как мы с тобой встретимся. АСТРАХАНОВ — Василий Астраханов подошел к нему вплотную. Нагнулся. Положил пистолет на землю, потом содрал пластырь с губ Мещерского. Достал из кармана носовой платок, промокнул с его лица кровь. Бережно, очень бережно. Потом поднял пистолет, засунул его себе сзади за ремень черных джинсов под куртку.

— Сволочь, — Мещерский с трудом шевелил разбитыми губами. Он чувствовал себя униженным, беспомощным. Связанным, как овца.

Астраханов отошел в дальний угол, нашарил выключатель, зажег полный свет.

Это был не подвал, как поначалу почудилось Мещерскому. Просторный железный ангар из тех, в которых обычно зимует сельхозтехника. Правда, в ангаре техника отсутствовала. Было пусто, гулко, и виднелись следы каких-то странных ремонтных работ. Весь дальний конец, например, был оборудован деревянными «лесами». Получалось нечто вроде подвесного этажа-балюстрады или капитанского мостика. Там, наверху, на деревянном настиле, находился один-единственный предмет: удобное кожаное кресло, из тех, что украшают самые престижные кабинеты.

Под «лесами» стояли вместительный металлический шкаф, ржавое корыто, рулон полиэтиленовой пленки. Пол под «лесами» покрыт куском желтого пластика. Чуть дальше в железной стене находилась и та дверь, к которой вели семь самодельных ступеней из кирпича.

Мещерский оглянулся, с трудом ворочая шеей. Каждое движение отзывалось болью, головокружением. Раз это ангар, здесь должны быть большие въездные ворота. И он их увидел. Они были наглухо заварены. Сюда можно было проникнуть только через эту боковую дверь. Фактически — лаз.

Он смотрел на пол: пластик занимал всего несколько квадратных метров, прикрывая лишь небольшую площадь под «лесами». А все остальное — черная утрамбованная земля.

Астраханов отошел к «лесам», достал из шкафа большой китайский термос. Два пластмассовых стакана. Мещерскому было дико на все это смотреть — на его неторопливые уверенные движения, на его лицо — абсолютно нормальное с виду, спокойное, сосредоточенное. На нем не было и тени безумия.

Астраханов налил что-то из термоса в стаканы. Подошел к Мещерскому. Пахло хорошим крепким кофе.

— На-ка, выпей. — Он приподнял его за плечи, поднося к разбитым губам стакан.

— Пошел ты... Не трогай меня!!

— Пей.

Мещерский поперхнулся, закашлялся. Астраханов терпеливо ждал, когда он отдышится. Снова поднес стакан к его губам. Сам отпил глоток из своего стакана. Потом извлек из кармана куртки маленький пластиковый пакетик. Поставил стаканы на землю. Высыпал что-то из пакетика себе на ладонь. Вязкое бурое вещество. Скатал два шарика. Один положил себе в рот, другой протянул Мещерскому.

— Что это?! — Того колотила крупная дрожь.

— Терьяк. Гашиш. — Астраханов смотрел, склонив голову набок, словно изучая пленника.

— Пошел ты!!

Астраханов просто легонько взял его за шею, надавил пальцами на сонную артерию. Мещерский открыл рот, как выброшенная на берег рыба. У него потемнело в глазах. Почувствовал, как жесткие пальцы затолкнули ему наркотик в рот. Потом вкус горячего кофе... Судорожный кашель. Он пытался выплюнуть, но...

— Так нам будет легче. Обоим. — Астраханов сделал глубокий вдох, на секунду прикрыл глаза.

Лучше бы он сразу его пристрелил... Тошнота клубком подкатывала к горлу. Голова кружилась. Но вот головокружение одновременно стало сильнее, и вместе с тем в мозгу все как-то начало проясняться. Внутри словно что-то отпустило. Медленно-медленно разжались какие-то тиски. Клещи.

— Я знал, кто ты такой, — он смотрел на Астраханова. — Я все про тебя знаю. Все, слышишь?! Кроме одного. Куда ты девал трупы? Куда ты их девал, после того как калечил?!

Астраханов глубоко, всей грудью вздохнул, словно просыпаясь. Открыл глаза и... Мещерский содрогнулся. Его обуял панический ужас: лицо Астраханова разом просветлело, стало мягче. Теперь оно выражало почти нежность. Странную, запредельную сентиментальную печаль и меланхолию.

Серые глаза его блестели, туманились.

— Они все здесь, — он медленно кивнул на земляной пол. — Все там, внизу. Под нами. Я заберу их с собой. Как и тебя. Когда настанет мой час, а он скоро настанет, я заберу вас с собой.

Мещерский почувствовал дурноту. Этот тлетворный запах...

Он лежал на братской могиле. На изувеченных мертвых телах, едва прикрытых жирной черной землей. Слой за слоем...

Астраханов отпил кофе, глянул на часы.

— Сейчас рассветет, и поедем, — просто сказал он. Словно это было давным-давно решено.

— Куда?!

— Я часто представлял себе нашу встречу. — Астраханов поджал под себя скрещенные ноги. Он очень уверенно чувствовал себя на полу в этой восточной позе. Было видно, что она для него привычна — поза отдыха и расслабления. — Когда я увидел впервые тебя, я... Там, на юбилейном вечере в институте, ты был с этим своим неразлучным... Я увидел вас вдвоем и подумал знаешь о чем? Я подумал: а что есть мужская дружба? Настоящая мужская дружба? Что это, как не возможность, редкое счастье... Ты слышишь меня? — Он взял Мещерского за подбородок. — Счастье делиться друг с другом самым сокровенным. Самым главным. Я этого никогда не имел. Но это не значит, что я не хотел. — Он близко наклонился к Мещерскому. — Понимаешь? Это не значит, что я не хотел ЭТОГО.

Он легко поднялся. Двигался он вообще очень легко, стремительно и плавно, словно его переполняла энергия. Мещерский чувствовал его силу. «Даже если бы у меня руки были свободны, — он смотрел на наручники. — Даже если бы я был свободен, я не смог бы...» Голова была тяжелой, больной, затуманенной, хмельной и одновременно ясной, пустой. Была одна-единственная мысль: скорее бы умереть.

— Я часто представлял себе, как мы с тобой сделаем это вдвоем. Ты увидишь все от начала до конца. Ведь ты всегда этого хотел — не отпирайся, хотел, я знаю, чувствовал по твоему голосу. Ты хотел узнать, как это все происходит. Увидеть то, что я делал с ними, делаю... — Голос Астраханова был тихим, монотонным. — Ты увидишь меня таким, каким видели они. — Он равнодушно кивнул на земляной пол. — На этот раз мы сделаем это вместе. Потом я заберу тебя с собой. И мы уже не будем разлучаться. Не расстанемся никогда. — Он вынул пистолет, взвесил его на ладони, затем снова сунул под куртку.

Рывком поднял Мещерского. Встряхнул его, как куклу. Поставил на ноги.

— Не люблю торопиться. Презираю торопыг и трусов. Но все же не надо медлить. Пора. Здесь есть один тип. Слышишь меня?! Здесь есть один... Я за ним давно наблюдаю. Живет в поселке, а работает на бензоколонке, на шоссе. И каждое утро ходит на работу к шести. Один. Он нам с тобой подойдет. Ему двадцать четыре года. Недавно из армии, контрактник, говорил, что воевал в Чечне. Жаль только, я камеру не взял. Ну да со съемками теперь, видно, труба. — Он меланхолично усмехнулся. — Да, еще одно, чуть не забыл. Самое главное, а я чуть не забыл... Извини.

Он снова опустил Мещерского на пол. Как вещь.

Отошел к шкафу под лесами. Достал паяльную лампу и щегольские жокейские перчатки. Взвесил перчатки на ладони, как и пистолет, точно в раздумье. Потом швырнул их в угол, как предмет, который уже никогда не понадобится. Включил паяльную лампу. Подошел вместе с ней к Мещерскому. Все движения его были точны и размеренны. Все это напоминало некий привычный, хорошо отрепетированный ритуал.

Мещерский видел, как он извлек из кармана куртки какой-то предмет: темный, закопченный каменный столбик с круглым тяжелым основанием и просверленным верхом. Поднес его к пламени паяльной лампы. Оно потрескивало, шипело, жадно лизало камень. Когда предмет раскалился, Астраханов цепко взял Мещерского за скованные запястья. Заломил правую кисть в болевом приеме, не давая сжать пальцы в кулак. Мещерский чувствовал — еще секунда, и он просто сломает ему руку. Но другая, еще более сильная, мучительная боль ужалила в ладонь. Правую, затем левую.

Быть может, так действовал гашиш, но... но Мещерский даже не вскрикнул. Расширенными глазами смотрел на багровое клеймо, которое ОН запечатлел на его ладонях. Чувствовал запах своей плоти. Запах гари. Запах тлена. Как и тот, что пробивался к нему сквозь слой земли все сильнее и сильнее.

Астраханов, не боясь обжечься, взял ПЕЧАТЬ — ведь это и была его личная печать, — сунул снова в карман куртки. Рывком, грубо, за рубашку (та треснула, порвалась) поднял Мещерского, взвалил себе на плечи. Поднялся с ношей по кирпичным ступенькам, рванул дверь.

Серое утреннее небо. Мещерский увидел его в дверном проеме. Прохладный свежий ветер.

Ему казалось — он сошел с ума. Голова была легкой, пустой, пропитанной гашишем. Терьяком. Это было похоже на туман, пелену...

Затем он очутился в машине. Астраханов сгрузил его на заднее сиденье. Сам сел за руль. Последнее, что Мещерский помнил, прежде чем его окутало забытье, — были березы. Целая роща — далеко, за дорогой. Хрипло каркала ворона. Радовалась наступающему дню.

* * *

Без Скуратова они никогда бы не нашли это место. Никита убедился в этом, едва взглянул на карту. Оно было далеко от Берсеневки, очень далеко от Мамонтовки, удалено от Москвы, от МКАД. Три старых заброшенных ангара бывшей колхозной МТС среди запущенных бесхозных полей в двенадцати километрах от Красных Прудов. Ближе всего от этого места находился поселок Устье — некогда главная усадьба колхоза, прекратившего ныне свое существование.

— Прошлой осенью мы с ним туда ездили, — сказал Скуратов, хмуро созерцая карту. Они с Колосовым встретились на шоссе у поста ГИБДД, у съезда к Красным Прудам. Скуратов сам назвал пункт встречи. Оперативники привезли его в половине четвертого утра. — Он же до сих пор состоит акционером ликеро-водочного завода. Им место нужно достаточно уединенное и тихое под склады «левака». А здесь вроде подходяще показалось. Он и откупил себе все строения. Со складом, правда, ничего не вышло. Другое место нашли, ближе к Москве. Но сюда он потом ездил. Один. Мне наши докладывали. Я значения не придал. Мы же с ним были вроде... товарищи. Я так считал, по крайней мере. Мы никогда не задавали друг другу лишних вопросов.

— А насчет того, что Астраханов расходы общества и конного клуба, возможно, как раз и оплачивал деньгами из этого самого водочного «левака», тоже лишних вопросов не задавали? — спросил Скуратова один из оперативников.

Колосов не слышал, что ответил на это Скуратов. Он уже ничего не слышал больше — садился в машину.

— Без меня ты все равно не найдешь. — Скуратов быстро подошел к его «девятке». — Там проселки в полях. Заблудишься в два счета.

Никита кивнул, и Скуратов тоже сел в машину. Сел по-хозяйски на заднее сиденье. Хмель уже давно слетел с него. Скуратов протрезвел там, в кабинете следователя, когда увидел те фотографии. Но все равно Никите порой казалось — он пьян. Скуратов бездумно смотрел в ночь — на огни редких фонарей, с бешеной скоростью летящих мимо машины.

Третьим, тоже на заднее сиденье, с ними сел Ландышев, Колосов сам ему приказал. Остальные члены опергруппы следовали на дежурной «Волге» и «газике» местного ОВД. Светало. Никита следил только за дорогой. Поля. Без конца и края.

— Сворачивай направо, — скомандовал Скуратов, всматриваясь в сумерки. — Если он не там — выходит, я ошибаюсь. А ты, опер, проиграл ему. Значит... не судьба.

Никита стиснул зубы.

Светало. Глинистый ухабистый проселок петлял среди полей, березовых рощ и лугов. На одном из пригорков Скуратов велел притормозить. Они выскочили из машины. Дальше дорога резко шла под уклон. Перед ними расстилались заросшие сорняками поля. На горизонте темнела полоса леса. Березовая роща — у дороги, вдали руины старой колхозной фермы и...

— Видите группу строений? — Скуратов указал вперед.

Три крытых ржавым железом ангара. А место, где они располагались, было голым, как плешь. О том, чтобы подъехать туда незаметно на машинах, не могло быть и речи.

Их догнали «Волга», «газик» и вызванные по рации две машины ГИБДД. Начальник местного ОВД с ходу предлагал оцепить весь район в радиусе двух километров и начать одновременно осмотр всех трех ангаров, как вдруг...

— Смотрите, что это там? Видите?! — Ландышев, как самый молодой, обладал и самым острым зрением. Он первый заметил...

Никита всмотрелся туда, куда указывал лейтенант. Эта чертова дымка...

Сразу за ангарами проселок снова уводил в поля. По нему на приличной скорости удалялась машина.

Их разделяло километров пять, может, чуть больше. Никита хорошо себе представлял, чем они рискуют: их видавшие виды «транспортные средства» против мощного мотора «Вольво». Гаишники разом сориентировались, развернули патрульные машины, собираясь не состязаться с «Вольво», а встретить его на выезде к шоссе.

—. Тут только одна дорога, — крикнул Колосову из «Жигулей» начальник патруля. — Там бензоколонка.

Ему больше некуда будет деваться. В поля не свернет, сразу увязнет!

Прежде чем вернуться за руль, Колосов проследил за машиной. Теперь он различал ее без труда — черная иномарка. И вдруг ему показалось... Это мог быть и обман зрения, но... По дороге на расстоянии примерно километра от машины двигалась крохотная точка. Это мог быть обман зрения. И мог быть и человек.

«Может, это Сережка? — Колосов уже готов был ухватиться за соломинку. — Может быть, ему удалось бежать?!»

Так, как они мчались в те мгновения, Колосов не ездил никогда в жизни. Он не смотрел на спидометр. Не смотрел и на своих спутников — только на дорогу. Он слился со своей «девяткой», он готов был разбиться, расплющиться в лепешку, лишь бы...

«Вольво» замаячила впереди. Она вроде сбавила скорость, притормаживая у обочины. Никита видел перед собой это черное пятно на дороге, красные огни задних фар и...

Это — не Мещерский. Велосипедист в синей куртке. Незнакомый парень, энергично крутивший педали старенького велосипеда. Возле него и притормаживала «Вольво». Колосов поддал газа, еще мгновение — и они поравняются с иномаркой, но...

Удар! Скрежет металла, вопль — «Вольво» вдруг резко вильнула вправо, ударив велосипедиста, сбросив его в кювет. Из машины заметили преследователей — и не остановились. Наоборот, прибавили скорости. В этот миг оперуполномоченный Ландышев, высунувшись в боковое стекло, разрядил вслед удаляющейся «Вольво» все обойму. Целил, как того и требовала инструкция, по колесам. А прострелил капот и вышиб заднее стекло. Звон осколков...

Никита выжимал из своей «девятки» последнее. Сначала они висели у НЕГО на хвосте. Но вот расстояние неумолимо начало увеличиваться. И тут сквозь вылетевшее заднее стекло Никита увидел, что в машине не один, а два человека. Один — за рулем, второй — на заднем сиденье. И быть может, уже...

— Не стреляй! — крикнул он Ландышеву, загнавшему в «Макаров» запасную обойму. — Ему некуда деваться. Там выезд на шоссе. Там наши его остановят.

Но «Вольво», словно почуяв что-то, неожиданно свернула в противоположную от шоссе сторону — прямо в поля. И не увязла в пашне, не остановилась, как предполагали гаишники. Правда, сразу резко упала скорость, но ехала, упрямо удаляясь. Колосов свернул следом и... Натужный гул мотора, пробуксовывающие в мягкой земле задние колеса.

А «Вольво» направлялась к лесу.

— Дай пистолет!! — Скуратов, бледный, бешеный от злости, бросил это опешившему Ландышеву. И, видя, что тот и не собирается подчиниться ему, рявкнул: — Дай мне, молокосос! Дай сюда!

Он рывком на ходу распахнул дверь машины, высунулся.

— Дай мне пистолет! — крикнул он Колосову. — Я же вижу — ты в парня боишься попасть. И попадешь наверняка, если выстрелишь! Замочишь его! А я... дай мне!

Колосов попытался поддать газа — «девятка», выбрасывая из-под колес комья земли, с усилием ползла по целине. Кивнул Ландышеву. Приказал. Тот хотел возразить, но, увидев в зеркальце лицо Колосова, отдал пистолет Скуратову. И...

Пять выстрелов подряд — они эхом отдались в полях, взметнув стаи птиц с деревьев. Пять выстрелов — вроде в последнем порыве отчаяния вслед удаляющейся иномарке.

Скуратов едва не вывалился под колеса. Ландышев крепко держал его за пиджак. Он стрелял, как стреляют на охоте или в тире.

«Вольво» резко завиляла. Визг тормозов, грохот осыпающихся стекол. Карканье потревоженных ворон и галок. Тишина.

Никита, по щиколотку увязая в рыхлой земле, подбежал к иномарке первый. Скуратов отстал, задыхаясь. Отстал и Ландышев.

— Выходи, ну! Руки! Выходи!! — Колосов рванул дверь со стороны водителя. Увидел ЕГО окровавленное лицо сквозь разбитое стекло. И...

Тело Астраханова вывалилось из салона, едва лишь Никита распахнул дверь. Пули попали ему в затылок и шею, перебив шейные позвонки. На окровавленном, усыпанном стеклом заднем сиденье лежал связанный Мещерский. У Никиты тряслись руки, когда он вытаскивал его из машины, лихорадочно осматривал, ища раны. Мещерский был без сознания. В него тоже попали две пули. Одна — в левое плечо, вторая... по касательной скользнула по черепу, сорвав клок волос и оставив на темени кровавую ссадину.

Астраханов лежал на боку. Глаза его были открыты. Колосов наклонился к телу и едва не отпрянул. Ему показалось... В призрачном обманчивом утреннем свете ему почудилось, что изо рта Астраханова выползла черная змея. Но это был сгусток черной венозной крови. Точно плевок, он впитался в рыхлую истоптанную землю. Землю, некогда дававшую щедрый урожай, а ныне заглушённую сорняком.

Глава 43

ЭПИЛОГ

Все закончилось...

Катя словно сбросила с плеч непосильный груз. Она часто вспоминала слова Колосова: «Хорошо, что все это закончилось для него малой кровью. Могло быть хуже. Гораздо хуже».

Для него — это для Сергея Мещерского. Вот уже более месяца он находился в Центральном госпитале МВД по поводу огнестрельного ранения и контузии. Пулю из его плеча благополучно извлекли, ожоги ладоней зарубцевались.

Катя разрывалась между домом и госпиталем. «Сотряс» и перелом Кравченко, ранение Мещерского... Но она тысячу, миллион раз готова была благодарить бога, что ЭТО ДЕЛО для них закончилось. Пусть не без крови, пусть. Но закончилось навсегда.

Колосов навещал Мещерского в больнице даже чаще, чем Катя. Ездил в госпиталь после работы. Они подолгу беседовали. О чем — это так и осталось для Кати тайной. Кравченко очень тяжело переживал свое вынужденное бездействие и «обездвиженность». Они разговаривали с Мещерским по телефону, когда врачи разрешили тому подниматься. О чем — это тоже осталось для Кати тайной.

Ей самой начальство строго-настрого запретило «освещать в прессе все перипетии этого дела». Да, собственно, она и сама вряд ли смогла бы выплеснуть все это на газетные страницы. На газеты, их интерес к сенсациям ей как-то стало плевать.

Некоторые подробности постепенно прояснялись в ходе расследования, находя подтверждение в найденных уликах и доказательствах. О других фактах у Кати осталось лишь свое собственное смутное, неясное впечатление. А порой ей хотелось освободится от всего этого, как от нечистот или заразы. Разом забыть все. Но она чувствовала, что не освободится и не забудет до тех пор, пока не расставит для себя точки над "и".

Был тихий субботний августовский вечер. Кравченко, по-прежнему в гипсе, сидел в лоджии. Кате самой пришлось вытаскивать кресло из комнаты. Она сидела в складном шезлонге напротив, смотрела на ящики для цветов. Бегонии совсем засохли. В суматохе и тревоге последних недель цветы бросили на произвол судьбы. Не поливали, не рыхлили землю.

Только что звонил из госпиталя Мещерский. Слабым, но бодрым голосом сообщил, что у него все нормально, что он чувствует себя почти совсем здоровым, что у него Никита — заехал вместе с Ландышевым. Выпить коньячку по маленькой на скамейке в госпитальном скверике.

Катя вспомнила, как Колосов по секрету признался ей, что во время погони ранение Мещерскому, видимо, нанес не Скуратов, а этот вот юный лейтенантик Ландышев. Пули, извлеченные из раны Мещерского и трупа Астраханова, принадлежали табельному «макарову» Ландышева. Но Никита был уверен, что Сережку ранил не шеф «югоармейцев», а Ландышев в горячке преследования. А скорее потому, что был аховый стрелок.

«Он теперь словно все время выгораживает Скуратова, — с неприязнью думала Катя. — Такое чувство, словно Никита отчего-то считает себя перед ним виноватым. Господи, мы же все были на волосок от страшного несчастья. У Сережки — ранения и контузия. Если бы еще полсантиметра, та пуля попала бы ему в голову».

Она старалась не думать об этом. Знала: об этом стараются не думать и Кравченко, и Мещерский. Тщетно стараются.

Самое худшее позади.

Но в этом деле «худшего» оказалось слишком много. Катя вспомнила рассказ Колосова об обыске в ангаре Астраханова. Когда там вскрыли земляной пол, то извлекли семь трупов. У каждого пулевое ранение черепа и отрублены кисти рук. И если останки двоих, по предварительным исследованиям, можно было считать телами Бородаева и Журавского, то в отношении остальных трупов вопрос оставался непроясненным. Должен был быть проведен целый комплекс сложнейших экспертиз по сравнению извлеченных тел с найденными отчлененными останками. В отношении же трех неопознанных трупов вообще пока ничего не было. Погибшие не проходили ни по каким учетам. И чтобы установить их личности и дату смерти, требовался не один месяц. И некого было спросить о них: Астраханов был мертв.

То, что это был ОН...

Катя сначала постоянно думала об этом. Ночью просыпалась в холодном поту. А затем запретила себе думать о НЕМ так. Запретила думать, бояться его — не говорить, не обсуждать его дела и поступки.

Она знала: Никита Колосов завален по горло результатами разных экспертиз. Исследовались пули, извлеченные из эксгумированных останков. Все они принадлежали пистолету «ТТ», некогда так предательски «выпавшему» из кармана скуратовского пиджака. Но при обыске трупа Астраханова был найден еще один пистолет — «браунинг». Старый, еще военного образца, однако в отличном боевом состоянии. За пистолетом тщательно и преданно ухаживали все эти годы.

На экспертизу были направлены и предметы, обнаруженные как в ангаре, так и в кабинете Астраханова в штаб-квартире АЮР, наконец открытой для обысков: жокейские перчатки (именно ими Астраханов пользовался, чтобы не оставлять отпечатков), охотничье оружие (то самое, уже однажды проверенное по учетам, зарегистрированное и лицензированное), которое он хранил у себя дома в Мамонтовке, никогда не используя его «в деле», а также найденный в штаб-квартире тембровый модулятор-микрофон, изменяющий голос при разговоре по телефону, и видеокамера «Сони».

Во время обысков искали и видеокассету, на которой Мещерскому было продемонстрировано убийство Константина Бородаева. Однако видеокассета бесследно исчезла. Ее так и не нашли. И, кроме Мещерского и Астраханова, ее так никто больше и не видел.

Зато на экспертизу была направлена другая, не менее значимая улика, найденная, как и «браунинг», во время обыска трупа Астраханова. Древняя каменная печать. Почти идентичная той, которая некогда принадлежала Алагирову. Почти, но...

От той она отличалась гораздо более отчетливым, ярким рельефом на основании. Катя помнила, как они с Колосовым разглядывали рисунок. Он тоже был схематичен, но все же они четко различили очертания странного фантастического существа с пятью ногами, орлиными крыльями и человеческой головой. Печать тоже хранила в себе знак ШЕДУ. Но, прежде чем проявить его во всех деталях, экспертам пришлось осторожно отскоблить с каменного основания толстый слой сажи. Камень часто нагревали, раскаляя для того, чтобы...

Однако Катя запретила себе думать об этом. Она и так слишком хорошо представляла, что ОН делал с этой древней вещью. Что вытворял.

Итак, работа по делу шла своим чередом. Но, несмотря на находки и экспертизы, оставались еще вопросы — множество непроясненных вопросов.

Только время дает ответы. Только время позволяет узнать. Или догадаться.

Прошел июль, прошла первая неделя августа. И наступил тот самый тихий субботний вечер, который Катя коротала с Вадькой в лоджии.

— Слушай, а они допрашивали его мать?

Катя оторвалась.от созерцания цветочной смерти. Кравченко сидел, закрыв глаза, подставив лицо заходящему солнцу. Казалось, просто дремал, загорая. Но нет. После разговора по телефону с Мещерским оба они, оказывается, думали об одном и том же.

— Да, допрашивали.

Катя вспомнила, как, однажды зайдя к Колосову, увидела в его кабинете пожилую интеллигентного вида женщину. Прекрасно, дорого, хоть и старомодно одетую для своего возраста. Женщина плакала не переставая. Колосов то и дело подавал ей воды в стакане. Лицо женщины показалось Кате смутно знакомым. Но она никак не могла вспомнить, где она видела ее. Да и видела ли?

— Я чувствовала, я давно чувствовала — что-то с ним не так, — рыдала женщина. — Я столько раз просила его быть со мной откровенным... Но он ничего мне не говорил. Никогда ничего не рассказывал. Его жизнь была закрытой для меня. Он даже не хотел, чтобы я жила с ним, — купил мне отдельную квартиру. Так, в быту он был самым заботливым сыном — приезжал, привозил продукты, дарил цветы на Восьмое марта, но... Но я сердцем чувствовала! Что-то с ним происходит. Мой мальчик, мой бедный мальчик... Я думала: возможно, это все оттого, что он так долго не женится. Сколько раз просила — найди себе хорошую, добрую женщину, женись. Я так мечтала, что у него будет семья, у меня — внуки... Но что мы можем поделать, когда наши сыновья взрослеют?! Становятся мужчинами? Мы ничего уже не можем изменить. Мы только можем любить их... Наших детей...

Астраханова обернулась к Кате: залитое слезами, искаженное горем лицо. Она смотрела на Катю и не видела ее. Она вообще ничего уже не видела, не различала.

— Я знаю только, что наши все это время пытались выяснить, не страдал ли Астраханов каким-либо душевным заболеванием, — продолжила Катя после паузы. — Но здесь на него ничего не нашли. Он и к врачам-то почти не обращался. Вроде всегда был абсолютно здоров. Но мать его показала, что, когда они еще жили в Азербайджане, он призывался в армию через военкомат Ленкорани. Так вот, медкомиссию он там не прошел. Был комиссован по состоянию здоровья. И опять же непонятно: документы сейчас оттуда не запросишь, да и времени сколько прошло. Это больше шестнадцати лет назад было, тогда в армию не особо рвались, Афгана боялись. Возможно, Астраханову просто сделали соответствующее заключение за деньги, чтобы он уклонился от службы. Но возможно и... Впрочем, какая мать признается, что ее сын — сумасшедший?

— Был бы он жив — призналась бы. Чтоб вместо пожизненного в лечебницу его запихнуть. — Кравченко вздохнул. — И все же зря ваши поторопились грохнуть его при задержании. Сколько тайн он, подонок, с собой унес в могилу.

— Его убил Скуратов. По крайней мере, так значится в рапорте Колосова. У них другого выхода не оставалось. — Катя говорила тихо, неохотно. Умом она сознавала: своим метким выстрелом Скуратов, быть может, спас Сережку. Быть может... Но ей все равно больно было думать, что в НЕГО разрядил пистолет именно Скуратов.

— Насчет тайн, что конкретно тебя интересует, Вадя?

— Ну, например, видеокассета. — Кравченко хмыкнул. — Я так и не понял, как же она попалась на глаза Сережке? Ведь Астраханов даже еще знаком с ним не был!

— Он впервые увидел Сережку и тебя на юбилейной вечере в институте. — Катя покосилась на Кравченко. — Он сам в этом признался Мещерскому. И что-то в вас обоих... Вадя, я не знаю, как сказать, мне трудно об этом говорить. Мещерский упоминал, что там, в ангаре, Астраханов говорил с ним... Возможно, чувство, природа которого мне до конца неясна, чувство, притягивавшее его к Сережке, уже давно зрело в нем. Подспудно, подсознательно Астраханов искал себе жертву... Нет, не жертву — возможного соучастника, человека, с которым можно поделиться всем тем... тем ужасом, в котором он существовал последние годы. Астраханов принес с собой видеокассету с записанной на ней сценой убийства, зная, что в суете юбилейного праздника ее можно будет продемонстрировать без риска быть пойманным... Я не знаю, кого бы он выбрал: может, остановился бы на Скуратове. Они ведь были дружны. Или, возможно, на Абдулле, который позже стал его жертвой. Но вдруг случайно он увидел там вас — Мещерского и тебя. И... Я не знаю, что произошло дальше. Но он остановил свой выбор на Сережке. Видимо, он искал кого-то слабее себя. Я не хочу сказать, что Мещерский слабак, но ты же знаешь, какой у него характер — мягкий... — Катя смотрела на Кравченко. — Тебя Астраханов не выбрал. Потому что ты ему был не по силам. Для роли жертвы-соучастника, а именно соучастия в своих преступлениях и добивался Астраханов, затевая эту свою жуткую игру, ему нужен был кто-то... Кого можно было подчинить своей воле.

— Туманно. — Кравченко хмурился. Умозаключения Кати ему совсем не пришлись по вкусу. — Ну, ладно. Тогда второй вопрос: все прежние жертвы Астраханова — молодые парни. Короче — мужики. И этот студентик с Варшавки, и Алагиров. Для чего же ему потребовалось убивать Мелеску?

— Когда Астраханов назначил Мещерскому встречу в институте и убедился, что тот его сдал милиции — «предал», он решил одновременно и отомстить ему за «предательство», и еще крепче привязать к себе, превратив в «соучастника». Убийство Алагирова — демонстрационный, хорошо продуманный жест. Астраханов даже подбросил вместе с трупом печать — ту, другую, принадлежащую самому Абдулле, которую он использовал лишь однажды. И Сережка оказался в роли фактического подозреваемого. То есть в роли — это очень важно понять — в роли самого Астраханова, в роли убийцы. Это Астраханову и было нужно, он же добивался именно соучастия. На какой-то момент они стали с Мещерским равны. Но смерть Алагирова сразу же резко сузила круг подозреваемых. И это Астраханов тоже отлично понимал, убедившись, что за всеми ними милиция уже наблюдает. Для того чтобы довести до конца игру, которую он вел — а он ведь играл не только с Мещерским и Колосовым, но и со всеми остальными — со Скуратовым, Белкиным, Вороном, умело используя подмеченные детали их жизни, привычки, факты, — для того, чтобы довести все до конца и выиграть время, он решил навести подозрение на другого. На Скуратова. Ему было отлично известно о любовном треугольнике: Скуратов — Янина — Абдулла. Он прикинул: если после Алагирова умрет Мелеску — кого первым по логике вещей милиция заподозрит в их смерти? Конечно, Скуратова. Примечательно, что убийство Янины в деталях совершенно отличается от прочих его преступлений. Он не рассматривал ее как «серийную жертву», это был не тот объект.

— А что же произошло между Скуратовым и Мелеску? Почему они расстались?

— Никита допрашивал Скуратова. Особо при мне, правда, не распространялся. Обмолвился лишь, что Скуратов сказал: да, они жили с Мелеску несколько лет. Потом расстались. Иногда, мол, такое случается между мужчиной и женщиной, когда все кончается.

— А история с подброшенным пистолетом «ТТ»? Как Астраханов догадался, что Скуратова вызывают в прокуратуру?

— Очень просто. Случай помог. Колосов ведь сначала поехал за Скуратовым в штаб-квартиру АЮР. Того там не оказалось, он был в Берсеневке. Наши допрашивали «югоармейцев». Те показали, что сразу же после отъезда милиции они по сотовой позвонили в клуб предупредить и сообщить новость. И разговаривали именно с Астрахановым. Он пообещал все передать шефу. Но ничего не сказал ему. Он просто зашел в комнату Скуратова и положил свой пистолет «ТТ», из которого убил Алагирова и остальных, в карман его пиджака. Скуратов ничего не заметил, он был пьян. Пил, переживая смерть Абдуллы и Мелеску, теряясь в догадках. Астраханов знал, что через час в клуб нагрянет милиция, возможно, будет обыск и, возможно, на Скуратова найдут «неопровержимую улику». Когда того взяли по подозрению в убийствах, он решил, что игра идет к развязке. Пора приступать к главному, к тому, ради чего он, собственно, все и затеял. Нагнал по дороге Ворона, избил его, под угрозой пистолета заставил позвонить Мещерскому, устроив ему и... мне ловушку. Ну, остальное ты знаешь.

— Прямо похищение сабинянок. — Кравченко злился. — Сукин сын...

— Меня он не тронул, потому что... — Катя помолчала. — Просто его не интересовали женщины. Вообще. Даже в роли жертв. Он нас просто не принимал в расчет, смотрел как на пустое место. А тебя он хотел убить в ту ночь, потому что ты ему мешал. Когда он позвонил Сережке и догадался, что у него ты, что вы там вдвоем, он решил разделаться с тобой. И знаешь, Вадя, мне странно...

— Что тебе странно? Что?

— Иногда мне кажется: я знаю о вас все. Я думаю о вас, интересуюсь вами, сужу вас. Иногда восхищаюсь вами, иногда вас за что-то осуждаю. А потом я вдруг убеждаюсь: я не знаю о вас ничего. Для меня вы — и ты в том числе — тайна за семью печатями.

— Кто это мы? Кто?

— Мужчины.

Пауза.

Катя смотрела на засохшую бегонию.

— А мне странно... Как это вдруг и у Алагирова, и у этого сукиного сына оказались две почти одинаковые печати, которым черт знает сколько веков!

По тону Кравченко Катя поняла, что он одновременно хочет продолжить этот разговор, но перевести его в несколько иное русло.

— Никита неоднократно беседовал на эту тему с Белкиным. Тот говорит, ничего удивительного в этом нет. Прадед Астраханова и дед Абдуллы вместе участвовали в той экспедиции. Они могли приобрести эти вещи у торговцев древностями. Белкин говорит, что печати до нынешнего времени — весьма распространенный товар в лавках по продаже антиквариата в Ираке. Он осмотрел печать Астраханова. А потом он рассказал Никите... Я, правда, не знаю, как к этому относиться. — Катя снова помолчала. — Он рассказал, что архив музея располагает одним любопытным документом. Как только у института Востока начались контакты с АЮР, Белкин доложил об этом документе директору института. И получил распоряжение не предавать документ огласке. Но сейчас ситуация иная, и он рассказал Колосову.

Это показания одного из участников той экспедиции 1915 года к берегам Тигра и Евфрата, некоего прапорщика Андриевского, данные им в 22-м году врангелевской контрразведке. Нынешняя экспедиция АЮР, в которой должен был участвовать Мещерский, должна была доставить в район реки Диалы мраморную мемориальную плиту на могилу погибших казаков, якобы павших от рук курдов-наемников. Однако, как сказал Белкин, показания Андриевского на этот счет существенно отличаются от официального мнения. Этот Андриевский с 1915 года находился в турецком плену, после окончания войны жил в Константинополе, вступил в контакты с действовавшей там врангелевской контрразведкой. Однажды он встретил в Константинополе бывшего офицера Уманского казачьего полка Василия Астраханова и написал на него фактический донос.

Андриевский писал, что принимал участие в походе сотни под командованием Астраханова. Когда они вышли в район Хараджа к берегам реки Диалы — кстати, он упоминает, что в Харадже они, офицеры, посещали базар и делали покупки в лавках торговцев древностями... Так вот, Астраханов послал к реке на разведку казачий разъезд — пять человек под командованием прапорщика Андриевского. Они отправились, на полпути внезапно увидели, что их догоняет командир — Астраханов. Кстати, он тоже был великолепный наездник... По показаниям Андриевского, Астраханов на полном скаку неожиданно открыл по ним прицельную стрельбу из двух «маузеров». Одна из пуль попала в Андриевского, он упал с лошади. Видел, как Астраханов обходил трупы убитых им казаков, отсекая шашкой головы и кисти рук, как это делали лурские религиозные фанатики. Несмотря на рану, Андриевскому удалось вскочить на лошадь и ускакать. Он заблудился в песках, и его взял в плен турецкий разъезд.

По этим показаниям есаула Астраханова вызывали в штаб Врангеля в Константинополе. У него начались неприятности с белыми. Он бежал в Румынию, где предложил свои услуги советскому полпреду. Ему разрешили вернуться в Россию. Позже он служил в Красной армии...

Катя умолкла на секунду и закончила:

— Это рассказ Белкина Никите. Правда, сам документ Белкин показать отказался, ссылаясь на запрет. Андриевский же в 25-м году покончил с собой — застрелился в припадке белой горячки.

— Дивани... Бешенство. Помнишь, как Мишка Ворон говорил? — Кравченко хмыкнул. — Бешенство, живущее в роду, в крови... А ты права. К тому, что ты сейчас рассказала, вообще очень трудно относиться...

— Всерьез?

— Нет, не то. Как это ты однажды сказала? Если взглянуть на все это с несколько иной стороны.

— С какой?

Кравченко не ответил. Спросил чуть погодя:

— И все же, почему ОН поступал именно так? В чем был смысл того, что он делал? Почему хоронил тела в ангаре, в земле, зачем отрубал мертвым руки? Зачем ему это кресло наверху, наконец?

Катя смотрела на засохшую бегонию.

— Главную тайну Астраханов унес с собой, — она вдруг протянула руку и вырвала мертвый цветок из ящика. Комья сухой земли упали на пол лоджии. Она подняла один комок, растерла в пальцах, пробуя на ощупь теплую землю. — Я пыталась говорить об этом с Никитой. Но он молчит. Вряд ли он вообще знает какой-то ответ. Ребята из розыска сказали: он теперь часто бывает в музее. Нет, не Белкина допрашивает. Смотрит на один стенд. Раскопки царских гробниц... Белкин говорил: Астраханов тоже любил посещать это место, расспрашивал, разглядывал фотографии. Ты тоже, помнится, говорил об этих находках Леонарда Вулли. А я... я там в музее даже не обратила на это внимания.

Катя швырнула комок земли в распахнутое окно лоджии.

— Знаешь, — сказала она чуть погодя. — Даже если бы ОН был жив, он бы и сам вряд ли ответил. Возможно... на каком-то этапе своей жизни он соприкоснулся с Тайной. В самом себе. К несчастью для себя, к ужасу для других. А что стало причиной...

Катя смотрела на заходящее солнце. Край его — золотисто-пурпурный — еще был виден над домами и рекой.

Примечания

1

Название одного из курдских племен.

2

Отрава, дурман.

3

Жан Жене — автор романа «Дневник вора».

4

«Сонеты темной любви» Г. Лорки.

5

Бешенство.

Content

Татьяна СТЕПАНОВА
ВРАТА НОЧИ

Пролог ЗАТМЕНИЕ

Глава 1 ДЕНЬ, КОТОРЫЙ ХОЧЕТСЯ ЗАБЫТЬ

Глава 2 МИРАЖ

Глава 3 АВТО

Глава 4 ЗАТИШЬЕ

Глава 5 ШЕДУ

Глава 6 ПОД ДОЖДЕМ

Глава 7 ЧИСТОКРОВНЫЕ ЖЕРЕБЦЫ И КОБЫЛЫ

Глава 8 НОЧНЫЕ ЗВОНКИ

Глава 9 ЯВНО ЛИШНЯЯ

Глава 10 ЛОТОС, ВТОПТАННЫЙ В ИЛ

Глава 11 ВАРШАВСКОЕ ШОССЕ

Глава 12 ОДНОКАШНИК

Глава 13 ВЕЧЕРНЕЕ ПЛАТЬЕ

Глава 14 «ПРОЦЕСС УЗНАВАНИЯ»

Глава 15 ДЕНИС

Глава 16 ТЫ МЕНЯ НЕ ЗАБЫЛ?

Глава 17 ОТКРЫВШИЕСЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

Глава 18 ГОЛЫЕ ФАКТЫ

Глава 19 «БОРОВ» И К°

Глава 20 ОТЧЕТ О ПРОДЕЛАННОЙ РАБОТЕ

Глава 21 ОЙ-ЙО

Глава 224 .13

Глава 23 ЗАСАДА

Глава 24 НА ГЛУХАРЕЙ

Глава 25 ДРОВА

Глава 26 «ДОМ СКОРПИОНА»

Глава 27 МАНИКЮРНЫЕ НОЖНИЦЫ

Глава 28 КОНВЕРТ

Глава 29 СЕРЕБРЯНКА

Глава 30 ТРУП

Глава 31 ПРЕДМЕТ

Глава 32 ГЛИПТИКА

Глава 33 ЯНИНА

Глава 34 ВСАДНИК

Глава 35 НИ ДУШИ

Глава 36 УТРО

Глава 37 ДЕНЬ

Глава 38 ночь

Глава 39 КОНЦЫ

Глава 40 РИТУАЛ

Глава 41 «ТТ»

Глава 42 ВСТРЕЧА

Глава 42 ДИВАНИ

Глава 43 ЭПИЛОГ

Примечания