Татьяна СТЕПАНОВА

ФЛЕРДОРАНЖ — АРОМАТ ТРАУРА

Пролог

…Я слышал, это место у вас нечистое.

Иван Тургенев. Бежин луг

Старенький Икарус, напрягая мотор, из последних сил преодолевал подъем на крутой холм. В кабине водителя играло радио. Но никто из пассажиров его не слушал. Салон был почти пуст — рейс был дневной, к тому же не столичный, а ясногорский. В июне в разгар сенокоса среди местных жителей ажиотажа на этот рейс не наблюдалось.

— Слышь, пацан, ты там заснул, что ли? Тебе выходить. Сейчас Борщовка как раз будет, только с холма спустимся. Слышь, нет? Уши-то открой, ишь законопатил… Я ведь с тобой разговариваю. Тебя кто в Борщовке встречает? — водитель, поглядывая в зеркало, обращался к сидевшему на переднем сиденье десятилетнему мальчугану, полному и краснощекому — то ли от духоты в салоне, то ли от избытка здоровья.

Мальчик небрежно раскинулся на сиденье, облокотясь на плотно набитый рюкзак, и с упоением слушал плеер через наушники, то и дело в такт гремящему техно толкая бок рюкзака маленьким пухлым кулачком. Он ехал один, без взрослых. В Ясногорске на автовокзале его посадил в автобус старший брат, попросивший водителя довезти мальчика до остановки Борщовка.

— На деревню к дедушке, что ли, едешь-то? На каникулы? — поинтересовался, приглушая радио, водитель.

— К бабуле, — мальчик тоже выключил свой плеер, снял наушники и тут же приклеился к окну. — Ух ты, видали, какой крутой! — он проводил восхищенным взглядом промчавшийся навстречу Икарусу черный пыльный «БМВ». — Щас как даст в разгончик сто сорок.. — Значит, бабуля тебя в Борщовке встречает? — спросил водитель.

— Ну!

— Баранки гну, ты как со старшими, шкет, разговариваешь?

— Нормально, а что вы все ко мне пристаете?

— Как это что? Сейчас остановка через пару минут. Не могу же я тебя одного посреди дороги бросить? До твоей Бортовки от шоссе еще добрых километра два топать.

— А нам не в саму Борщовку, дяденька, — мальчуган потянул за лямки рюкзак. — Нам с бабулей в Татарское надо. Только ведь автобусы туда все равно не ходят.

Водитель только головой покачал: ишь ты какой осведомленный. Дорога пошла под уклон. Внизу в лощине, окруженной со всех сторон холмами, раскинулись поля, разделенные островами хвойного леса. Над ржаным полем, уходившим направо от шоссе широким желтым полотном к самому горизонту, низко кружили черные птицы.

Мальчик, занятый своим рюкзаком и плеером, увидел их в окно автобуса. Но не обратил никакого внимания. Водитель тоже заметил птиц.

— Воронья-то, Воронья… Откуда только взялось. Прямо туча…-пробормотал он.

Икарус проехал ржаное поле, Шоссе штопором ввинтилось в сумрачный, пышущий полуденным жаром и смолистой хвоей бор. И водитель тут же позабыл про кружившую в нёбе воронью стаю.

— Борщовка. Следующая остановка Глубокое, — объявил он своим немногочисленным пассажирам. Никто, кроме мальчика, в Борщовке не выходил. Пассажиры дремали. Закинув на спину рюкзак, мальчуган бойко выпрыгнул из автобуса. Водитель наблюдал за ним в зеркало, медля закрывать двери автобуса. Что-то словно удерживало его, не позволяя уезжать, оставляя ребенка одного. Маленькая детская фигурка на пустынной дороге…

Водитель вытер со лба капли пота —,ну и жара. И это только первый месяц лета. Что же будет в августе? Он снова заглянул в боковое зеркало и увидел теперь рядом с мальчиком пожилую женщину в мешковатом летнем платье из темного ситца в белый горошек и линялой панаме. Бабушка и внук обнимались, явно радуясь встрече. Водитель закрыл двери. Все в порядке. Теперь можно ехать дальше.

Он видел их обоих в зеркало. Они шли рядом — пожилая женщина и ребенок, — оживленно разговаривали, смеялись, жестикулировали. Но их голоса заглушал гул мотора. А проселочная дорога к Татарскому уходила от шоссе в поля. Через четверть часа автобус прибыл на конечную остановку в Славянолужское. И больше они никогда не встречались. Водитель Икаруса так и не узнал, что мальчика звали Денис, а пожилая женщина была местная учительница Вера Тихоновна Брусникина.

Было ровно час пополудни, а они не прошли до Татарского еще и половины пути.

— Дениска, подожди. Не беги так быстро. Я за тобой не поспеваю… И рюкзак дай-ка мне. — Вера Тихоновна протянула руку, тщетно пытаясь удержать расшалившегося внука подле себя.

— Я сам, он не тяжелый. Ба, зверски пить хочется!

— Терпи до дома. Скоро уже придем. Там обедать будем. Чай пить с вареньем… Я ведь тебя с раннего утра сегодня жду. Крыжовника набрала целое блюдо. Только он зеленый еще. Не поспел. Да ты, помнится, такой как раз больше любишь, кисленький… — Вера Тихоновна от жары и быстрой ходьбы тяжело дышала. — После обеда поспишь, и на речку пойдем купаться.

— Ба, а велик мой цел?

— Цел твой велик, я соседского сынка Генку Бочарова вчера позвала смазать его да шины подкачать. Да не убегай ты от меня далеко, постой!

— Это хлеб так растет, да? — Денис показал на подступавшие к дороге колосья.

— Это рожь. Зреет. Зернышки видишь какие у нее, наливаются. А ты все уже забыл? Помнишь, я тебя учила злаки различать? Овес, гречиху, пшеницу.

— У меня по ботанике во всех четвертях тройбан.

— А тут нечем хвастаться, милый мой.

— А я и не хвастаюсь. — Денис вздохнул. — Просто говорю… Ой, у меня майка совсем взмокла!

— Сильно вспотел? Давай передохнем, постоим, — Вера Тихоновна остановилась, сняла со спины внука рюкзак и поставила его на землю. Огляделась.

Кругом не было ни души. Пыльная лента проселочной дороги петляла в высокой ржи. Вдали темнела полоса Лигушина леса. На фоне желтого поля и бледно-голубого солнечного неба деревья казались темными, словно на густую зелень легла чья-то Гигантская тень. За Лягушиным лесом катила свои ленивые теплые воды речка Славянка. Но отсюда, с проселка, ее не было видно. Зато с реки повеяло свежим ветром — по полю, словно по морю, плыли золотистые волны. Сонную полуденную тишину не нарушал ни один звук. Только басовито жужжали мухи — так, словно где-то во ржи собрался их целый рой. Что-то манило их, привлекая все новых и новых…

Солнце слепило Денису глаза. Он приложил руку козырьком ко лбу. Поле было похоже на желтое огромное одеяло. И видимо-невидимо высоких гибких колосьев с колкими усиками Я зернами, которые до срока — пальцы заболят — никак не выковырнешь. Вдали среди мерно колышущихся под легким ветром ржаных волн медленно двигалось что-то. Появилось и снова пропало. И вновь возникло. Что-то темное, странно выделяющееся на фоне безмятежного желто-голубого пейзажа.

Денис напряг зрение, стараясь рассмотреть, что же это такое, но солнце било прямо в глаза. А то, что было вдали или, возможно, лишь казалось гам, среди волнующихся под ветром колосьев, снова исчезло. А потом опять появилось. И вроде стало приближаться к дороге.

— Бабуля, а что там? Во-он там. — Денис, чувствуя какое-то непривычное смутное беспокойство, обернулся, показывая вдаль.

—Где?

— Там, в хлебе… Там что, кто-то прячется?

— Кто там может прятаться? — Вера Тихоновна из-под ладони тоже пристально смотрела на волнующуюся рожь. Но из-за солнца ничего толком разглядеть не удавалось. Да и глаза уже были не те…

— Ты что там видел? — спросила она внука.

— Не знаю. Я… — Денис смотрел на нее. — Ба, ты что?

— Давай-ка рюкзак, дай мне руку, Пойдем.

— Но мы же хотели отдохнуть.

— Уже отдохнули. Пойдем скорее. — Вера Тихоновна, крепко взяв внука за руку, быстро зашагала по дороге.

Колосья тихо шуршали под ветром. Солнце пекло. Гудели мухи…

— Идем быстрее, — Вера Тихоновна, часто тревожно оглядываясь через плечо, тащила мальчика за собой. — Сейчас уже ферма будет, а там и до дома рукой подать, И не прятался там никто во ржи, что ты… Это просто тень от столба… никого там не было… Никто нас с тобой не догонит…

Они уходили быстро, и голоса их постепенно стихали. И вот уже совсем стихли за поворотом. Над полем снова повисла душная давящая тишина; Высокая рожь стеной подступала к дороге. И эта желтая стена казалась такой плотной, такой непроницаемой.

А в глубине поля рожь на небольшом пятачке была смята, местами даже вырвана с корнем. Изломанные, изуродованные колосья покрывали темно-бурые пятна, запекшиеся на солнце. На земле была лужа, а возле нее валялось то, что привлекало и мух, и ворон, которые стаей кружили в знойном полуденном небе.

Глава 1

ЖЕНИХ И НЕВЕСТА

Год и семь дней спустя

Когда мечты сбываются, это не всегда конец истории, а порой только ее начало. Потому что счастье все так же призрачно и недостижимо. И нет никакого покоя в вашем бедном сердце — одна лишь тревога, лихорадочное ожидание, надежда на чудо, хотя… Какие чудеса могут быть впереди, когда ваше самое заветное, самое жгучее желание уже исполнилось?

Полина Чибисова в свои двадцать лет страстно желала выйти замуж. Сколько раз грезились ей блистательные атрибуты хрустальной мечты — обручальные, кольца, белые розы, накрытые свадебные столы, ослепительное платье, купленное в Москве в модном салоне на Тверской, торжественное венчание в церкви после загса. В той самой церкви — заново отреставрированной и расписанной, куда ее отец Михаил Петрович Чибисов в прошлом году пожертвовал колокола. Черный парадный лимузин с белыми сиденьями, примчавшийся прямо из голливудского фильма, и поцелуй под оглушительное «горько!» гостей.

— Горько!

Мечта сбылась. Это кричали ей, Полине. Она была невестой на собственной свадьбе, а рядом с нею был ее жених, а теперь, после загса и венчания, наверное, законный муж Артем Хвошев. Он положил руку на ее плечо, улыбнулся радостно и тревожно одними глазами:

— Ну что? Как, а?

И Полина послушно поднялась. Артем был рядом, совсем близко. Она читала по его лицу — он горд уже тем, что они стоят вот так, на виду у всех, что он обнимает ее и…

— Горько! Горько, ребята, дорогие наши, горько!

Полина закрыла глаза, чувствуя губы Артема на своих губах. Свадебный поцелуй. Соль вашей заветной мечты.

Соль…

— Ты что, Полинка? Ты плачешь, что ли? — Артем не отпускал ее, заглядывая в лицо. — Как ребенок… Или я не так что-то сделал?

— Нет, нет, ничего, это просто… вдруг что-то накатило на меня. Все хорошо, Артем. Все просто отлично. Отпусти, я… зеркальце достану…

— Смутилась? Сму-у-тилась моя дочура, красавица моя зарумянилась, как роза. Тут свадьба твоя, доченька. А мы тебя все любим: Счастья все тебе желаем. Большого, крепкого счастья тебе и Артему…

Полина сквозь гул оживленных голосов гостей слышала голос отца. Отец был уже сильно навеселе. Но Полина знала: и пьяный и трезвый он любит ее больше всего на свете. И так будет всегда. Она села на свое место. Надо же, какими длинными, просто бесконечными бывают, оказывается, эти свадебные торжества. Банкет устроили на открытом воздухе. Столы под парусиновыми тентами по желанию Михаила Петровича накрыли на высоком живописном берегу Славянки. Официантов и поваров отец пригласил из Москвы, из ресторана на Арбате. Дизайнер-декоратор и флорист были тоже из Москвы. Все это стоило немалых денег, но отец и свекор денег на свадьбу не пожалели.

Полина знала, что ее брак с Артемом Хвошевым был давней и тоже заветной мечтой ее отца Михаила Петровича. Артем был единственным сыном старого друга Михаила Петровича Антона Анатольевича Хвощева, которого Полина с самого, детства называла не иначе как дядей Тошей.

Самого свекра за свадебным столом не было. Антон Анатольевич Хвощев вот уже четвертый месяц лежал в больнице. Полина и Артем звонили ему в его персональную палату по мобильному телефону прямо из загса. Он поздравил их, пожелал счастья. Но голос его был таким слабым и таким отрешенным, что сердце Полины тревожно сжалось. Он любила дядю Тошу и очень боялась, что он умрет.

Артема она тоже знала с раннего детства. Оки дружили. И в пятнадцать-шестнадцать лет Полине казалось, что Артем — единственный, с кем ей всегда весело и легко, с кем . можно и поспорить, и посмеяться, и потрепаться всласть, и посплетничать о том, о сем. И вдруг все изменилось в одночасье.

Полина разглядывала гостей. Возле, нее стоял официант, подливал в их с Артемом бокалы шампанское. Полина желала только одного: чтобы этот официант колдовал над их бокалами и тарелками как можно дольше — он загораживал ее от всех, и из-за его накрахмаленного плеча, точно из укрытия, не выдавая себя ни вздохом, ни намеком, можно было неотрывно смотреть на…

Полина почувствовала, как непрошеные предательские слезы снова наворачиваются на глаза. Он был так далеко! А ведь должен был сидеть здесь, рядом, на месте Артема. Он пил Шампанское, шутил, ел, смеялся. Веселился на ее свадьбе, вел себя как ни в чем не бывало и был всего лишь гостем, а не главным виновником торжества.

Рядом с ним сидел его друг и приятель Константин Туманов — как всегда спокойный и невозмутимый. И Галина Островская тоже была — глушила шампанское фужер за фужером, кривлялась, точно ожившая мумия, сыпала парадоксами, стреляла глазами, флиртовала. Полина из-за плеча официанта с болью в сердце следила, как она наклоняется к нему, что-то шепчет ему на ухо, призывно заливисто ржет, запрокидываясь назад, как норовистая лошадь… Как она смеет дотрагиваться до него! Старая мымра, алкоголичка…

— Саша, Сашенька дорогой, тебе слово, пожелай что-нибудь молодым!

Полина услышала голос отца и почувствовала, как вся кровь ее прихлынула к щекам и сердцу. Отец громогласно, . через весь стол обращался к нему. Полина опустила глаза, сосредоточив все свое внимание на пышном букете белых пионов подобранных столичным флористом с редким вкусом. Пионы испускали тонкий сладкий аромат. Полина смотрела только на цветы. Не на него. И не на сидевшего рядом Артема. — Полина и Артем, поздравляю вас от всего сердца. Желаю вам счастья. Любите друг друга. Будьте друг другу опорой и радостью в жизни. И детей вам желаю много-много, таких же красивых, как вы…

Он говорил это торжественно, с чувством — так всегда ораторствуют на чужих Свадьбах, провозглашая тосты и здравицы после коньяка и шампанского. Полина упрямо разглядывала махровые чаши пионов в букете. Протянула руку, коснулась. Так робко и так нежно она однажды коснулась и его лица…

— Горько!

Это крикнул не он. К счастью, не он. Не то, наверное… сердце — так почудилось Полине — лопнуло бы, как воздушный шарик, улетевший слишком высоко под облака. Горько! — во всю силу своих молодых тренированных спортом легких крикнул Костя Туманов. У него был красивый низкий мужественный голос. Таким только команды отдавать на поле боя…

Артем поднял ее: Полина почувствовала его нетерпение. И на этот раз послушно ответила мужу на поцелуй. Все равно ведь. И назло.

Со свадебного застолья открывался великолепный вид на реку, заливные луга, дальний лес. Над лесом небо уже розовело вечерним закатом.

— С фейерверком тянуть не будем, а то к ночи вроде дождь обещали с грозой. — Полина точно во сне слышала возбужденный голос отца. — Уважаемые гости, дамы и господа. Товарищи! Друзья! Через несколько минут — сюрприз! Это еще не свадебный торт — торт впереди. И молодые пока еще нас не покидают, ха-ха!

Полина слышала, как отец со смехом объясняет гостям, что свадьба вполне современная, продвинутая, что называется. Брачную ночь молодые проведут одни и в дороге. Как там у Чехова? В Москву, в Москву! Ну конечно, куда же еще в такой момент жизни? А там ровно в шесть утра аэропорт Шереметьево, рейс на Малагу, и через какие-то три с небольшим часа — пожалуйста, Средиземное море, полная идиллия на лоне испанского побережья плюс отличный отель, где уже забронирован через надежное тур-агентство номер с видом на лазурную водную гладь.

— Хотел своего шофера с ними послать, так зятек не желает. Самостоятельный попался. — Полина слышала, как отец добродушно подсмеивается над Артемом. — И то верно, третий в такую ночь — лишний. Это точно. Ничего, сами доедут. Машина у Артема хорошая, хоть и не новая. Оставят на платной стоянке в аэропорту, а кто-нибудь из моих утром приедет, назад перегонит. Верно я рассуждаю, Артем?

— Верно, дядя Миша, — Артем, отвечая тестю, заглянул Полине в глаза, словно спрашивая: так?

— Полинку мою, смотри, береги, парень. Ничего дороже ее у меня нет и не было. Кроме вас двоих, никого у меня нет, ребята…

Полина почувствовала, как Артем крепко, почти до боли сжал ей руку. Она знала: он сильно волнуется, переживает и ждет. В сущности, в свои двадцать три года он еще мальчишка. Пусть и воображает, порой даже хвастается своими победами среди однокурсниц, а когда доходит до главного — смущается. Целуется неумело и жадно, и так, словно, она, Полина, крепкий коктейль, который пьют не через соломинку, а опрокидывают в себя залпом, в один присест.

— Пойдем-ка танцевать, муж, — сказала она Артему: Он засмеялся и поцеловал ее — метил, конечно, в губы, но почему-то попал в ухо.

В вечернее небо с треском и шипением взлетали одна за другой серебристые ракеты, громко взрывались петарды. На лугу играл приглашенный из Москвы оркестр, подвыпившие шумные гости танцевали среди огней праздничной иллюминации. В пестрой толпе танцующих Полина все время искала глазами его. Но он не танцевал. Сидел за столом с другом Тумановым и Островской. Та, как отметила Полина, была уже почти совсем пьяная: что-то громко декламировала какие-то стихи, бурно жестикулировала жилистыми загорелыми руками, на которых словно кандалы звякали чеканные металлические браслеты.

А потом Полина увидела, как к нему томно и хищно подкралась рыжая Лиз — личный секретарь отца. Улыбнулась, вильнула бедрами, повела точеными хрупкими плечами, демонстрируя декольте, и властно увлекла его за собой в толпу танцевать. Она была весела от шампанского и очень изящна и пластична в танце. Глаза ее сияли, манили, обещали все на свете — возможное и невозможное. Она вообще была очень ярко— эта рыжая Лиз. И все мужчины, даже отец, смотрели на нее так, словно она была уже раздета и ждала их в постели.

— Скоро мы поедем? — спросила Полина Артема.

— Ровно в полночь. Как в сказке — с бала на корабль, — он обнимал ее, крепко прижимая к себе, но танцевал скованно. — Я сам жду не дождусь… И мне все не верится даже, честное слово…

— Что не верится? — Полина смотрела в его лицо, стараясь найти в нем хоть черточку от того, другого, бесконечно дорогого и любимого лица.

— Ну, что ты — вот, и ты моя жена, — Артем покачал головой. — Надо же… И это так классно, что через какой-то час-два мы уедем. Отец отлично все устроил с этим туром в Испанию. Ты что опять, Полин, что с тобой?

— Я все время думаю, как он там? Твой отец?

Лицо Артема сразу словно погасло. Когда речь заходила о том проклятом несчастье и нынешней болезни и беспомощности его отца, Антона Анатольевича Хвощева, он замыкался в себе.

— Как только вернемся из Испании, сразу же поедем к нему в больницу, — решительно сказала Полина. — Я бы сегодня поехала, прямо сейчас.

— Нет, нет, я не хочу, — Артем, словно испугался чего-то. — Только не сегодня…

— Артем, ты позволишь пригласить твою жену? Полина судорожно прижалась к мужу — ноги ее вдруг стали как ватные. Рядом с ними был он. Он обращался к Артему.

— Александр Андреевич, конечно, — Артем заулыбался, однако улыбка его была немного фальшивой. Он отстранился от Полины. — Спасибо, что пришли к нам сегодня.

Полина выпрямилась. Александр был выше Артема на целую голову. И гораздо шире в плечах, крупнее, сильнее. Он был старше. У нее с ним была разница почти в пятнадцать лет. Однажды он сказал ей, что это очень, очень много — половина сознательной жизни. И почти вся юность. А она тогда не понимала, как он может ей вот так спокойно говорить это. Ведь в свои двадцать лет она днем и ночью страстно, болезненно мечтала о браке именно с ним, с этим человеком.

И формально, во всех мелочах, от обручальных колец до венчания под звон колоколов, мечта ее полностью сбылась. Только вот не он стал ее мужем. Он ее не взял за себя. Не захотел.

— Александр, извините, — Полина собрала все свои силы, всю себя крепко, очень крепко в горсть, в кулак, — но сегодня я танцую только с Артемом.

Она видела, как он шутливо улыбнулся, развел руками — что ж, ничего не попишешь. Артем, гордый до невозможности, приподнял ее, закружил. В небе с треском и шипением распустился новый огненный цветок кустарного китайского фейерверка, И ему нехотя и ворчливо ответил с юга далекий громовой раскат.

— Ночью будет гроза! — объявил кто-то из гостей громко и весело. — Дамы, признайтесь честно, кто купался в речке ночью в грозу? Что, никто не купался? Это ж чистейший кайф, дамы, милые… Ни с каким джакузи и сравнить нельзя. Суперэкстрим!

Как водится, в назначенный час они не уехали. Пока прощались с гостями, выслушивая пожелания, напутствия, игривые советы, пока пили шампанское на посошок, целовались, обнимались — время приблизилось к половине второго. Наконец сборы-проводы были, закончены. Невесту усадили в машину, жених сел за руль.

— Папочка, МЫ тебе из аэропорта позвоним! — пылко пообещала Полина отцу.

— Михаил Петрович, не волнуйтесь за нас! — крикнул Артем, нажал на газ, и его юркий внедорожник Судзуки сорвался с места на свободу, в большую, абсолютно взрослую супружескую жизнь.

Вскоре огни иллюминации, столы под тентами, джаз на лужайке остались далеко позади. Ночь окутала дорогу. Здесь не было фонарей, а звезды скрыли затянувшие небо облака.

— Точно, ливень будет, — сказал Артем, — Гроза с юга идет. От наших-то еле отвязались, а? Полиныч, ну что ты все в окно да в окно? Я ведь не там, я здесь… Регистрация у нас на рейс во сколько, с пяти?

— Да, — Полина расправила на коленях складки подвенечного платья, думая о том, где удобнее его снять — здесь, на ночной дороге, или в туалете аэропорта?

— Ну! А сейчас только два часа. Доберемся до Москвы тоже за два, остается еще уйма времени.

— Для чего? — спросила Полина.

Артем засмеялся, резко нажал на тормоз, обнял ее, притянув к себе, целуя ее волосы, шею, губы.

— Я до Испании вашей не дотерплю, умру, — шептал он ей на ухо. — Съедем с дороги, а?

Он лихорадочно крутил руль. Старенький Судзуки, как лягушенция, прыгал по кочкам и колдобинам пыльного проселка — развернулся, рыча мотором, и начал углубляться от шоссе в поля. Полине, оглянувшейся назад, померещилось, что вдалеке тускло сверкнули фары чьей-то машины. Но дорога вильнула вбок, и стена высокой ржи заслонила все, кроме темного небесного купола над головой.

— Я всегда хотел, чтобы у нас с тобой первый раз было вот так, — жарко шептал Артем. — Не где-то на хате съемной, не в гостинице, не дома, а вот так, круто, когда кругом только голый космос, Вселенная и мы вдвоем…

Он дернул рычаг, опуская сиденье. Полина молчала. Это должно было случиться, раз он стал ее мужем. Так не все ли равно, когда это произойдет — сейчас в поле среди ветра, мрака и ржи или в аккуратном номере чужого отеля? Артем опустил стекла — ночь окутала их прохладой и тишиной, словно сотканной из миллиона таинственных шорохов и звуков. Полина слышала стрекот цикад, шелест листвы. Она чувствовала, как ночь И тишина обволакивают их, как нежная крепкая паутина, соединяя, сплетая…

Артем, путаясь в застежках, уже освобождал ее от подвенечного платья. Он сбросил пиджак. Расстегнул рывком рубашку, и она сейчас была похожа на белый парус или флаг… Полина протянула руки и медленно высвободила из-под этого паруса торс мужа. Артем был худощавый, тело его было по-мальчишески угловатым и хрупким. Артем приник губами к ее губам. Полина обняла его и…

— Что это? — она вздрогнула. — Ты слышал? Ты это слышал? — Она напряженно вглядывалась в темноту, окружавшую их машину.

— Здесь никого нет. Все спят, мы одни; — Артем пытался удержать ее. — Это, наверное, ветер или, может, птица… Ты сама мне говорила, что на старой колокольне гнездятся совы. Мы одни, никого, кроме нас, на свете нет… И я тебя люблю…

Полина почувствовала, что не может более сдерживать его и сдерживаться сама. Зачем сопротивляться, терзаться, жалеть. Она уже вышла замуж, мечта сбылась. Артем ее муж. Так вышло. Наверное, это судьба. Тело Артема оказалось, несмотря на всю его худощавость, тяжелым. Он так старался, так ласкал ее, но глаза Полины не видели ничего, кроме темноты. И вдруг… Все произошло в какое-то мгновение — раздался оглушительный грохот, скрежет металла и звон разбитого вдребезги лобового стекла, по которому что-то ударило мощно и страшно. Сверкнула молния, и совсем близко, почти над самой головой Полины, ахнул раскат грома. И в его грохоте потонул дикий животный вопль боли. Полина с ужасом поняла, что это кричит Артем, и одновременно почувствовала, как что-то горячее и липкое заливает ей голую грудь и лицо. Артема могучим рывком сорвало с нее и выбросило вон из машины. Он истошно кричал. И вдруг его крик оборвался. Полина сжалась в комок, боясь пошевелиться. Сама мысль о том, чтобы приподняться и посмотреть, что там происходит с Артемом в этой непроницаемой тьме, была нестерпима, невозможна, ужасна. Первые капли дождя гулко забарабанили по крыше машины, заливая через выбитое лобовое стекло салон: Полина не могла даже кричать, звать на помощь — горло ее точно натуго захлестнула петля. А потом она услышала, как к шуму дождя примешиваются какие-то странные звуки — и они приближались. Мрак сгустился, принимая очертания еще более темной, плотной, осязаемой тени. Что-то через выбитое лобовое стекло заглянуло в салон, и Полина; дико вскрикнув от ужаса, потеряла сознание.

Глава 2

СОН

Сильный порыв ветра поднял красные лепестки, закружил, завертел, и в руках у Кати осталась маковая лысая головка; Когда вы обрываете лепестки мака; ваши пальцы становятся липкими от его млечного сока. А маков кругом видимо-невидимо… То там, то тут среди высоких желтых колосьев мелькнет алое пятно — красное на желтом до самого горизонта.

Катя наклоняется и срывает новый цветок. Она ходит по полю и собирает маки. Она видит себя словно со стороны — так отчетливо, ясно. Видит и свою тень — она движется по земле, то увеличиваясь, то уменьшаясь, и внезапно соприкасается с чужой тенью.

Катя стремительно оборачивается, и… никого рядом. Только ветер кружит маковые лепестки, превращаясь в маленький тугой смерч. Катя смотрит себе под ноги — вот ее тень. А вот, совсем рядом, чья-то другая. И эта чужая тень, извиваясь, стелясь по земле, медленно подползает и вдруг резким рывком выбрасывает вперед цепкую хищную руку со скрюченными пальцами и…

Сердце Кати вот-вот выскочит из груди. Она бежит, не разбирая дороги, не глядя под ноги, бежит сломя голову из последних сил. Ноги путаются в желтых сухих стеблях, что-то больно бьет по лицу — резкий колючий ветер или тугие колосья. Задыхаясь, Катя останавливается. Кругом царит мертвая тишина. Катя оглядывается: стена желтых спутанных стеблей окружает ее со всех сторон. Ничего не видно, кроме клочка белесого знойного неба над головой. Вдруг тишину нарушает шорох, словно кто-то невидимый, но близкий медленно и упорно прокладывает себе в этих зарослях дорогу, преследуя, не отставая ни на шаг.

Катя видит, как колышутся сухие метелки травы. Что-то движется к ней оттуда, из зарослей. Она пятится, спотыкается, вскрикивает, падает и… просыпается.

В комнате серый утренний сумрак. Подушка съехала, простыня сбилась. А рядом (слава богу!) само воплощение критического материализма — муж Вадим Кравченко, чаще именуемый на домашнем жаргоне «драгоценным В.А.» — полуразбуженный, полусонный.

— Шер ами? Это опять вы? — Он приподнимает с подушки взлохмаченную голову. — А сколько… сколько же сейчас времени?

Катя не отвечает: сон все еще не отпускает ее. Сердце колотится.

— Полседьмого?! Ах да, — Кравченко смотрит на часы, зевает. — Ох, маманя моя, вставать пора, опять на работу… Кать, да что с тобой?

— Сон приснился, — Катя отворачивается, прячась в подушку, как в норку, — мерзкий.

— Про что? — осведомляется Кравченко. — Если про покойников, то уже в руку, к перемене погоды. Ночью такая грозища была. Я в четыре вставал, балкон закрывал, чтобы нас не залило.

— А я не слышала грозы.

— Конечно, не слышала, ты, солнце мое, спала — из пушки не разбудишь.

Катя только вздыхает, прижимается к нему — все-то он выдумывает, драгоценный. Вчера они легли поздно, а уснули еще позже. Вчера было воскресенье. Они провели его за городом, у отца Кравченко на даче. Купались, загорали на пруду. Вечером жарили шашлыки в саду под старыми липами. В саду возвышался древний турник, висел старый гамак и круглилась выпуклая клумба, а на ней заглушённые травой многолетники — разбитое сердце и пунцовые турецкие гвоздики. И еще огромные маки, которые выросли сами собой из семян, взявшихся неизвестно откуда. «драгоценный В.А.» уверял, что это не кто иной, как он закопал весной на клумбе маковую сушку, и вот она бурно взошла и зацвела назло всем указам против наркоты.

Маки могли перекочевать в кошмар с дачной клумбы. А вот поле… На даче не было полей: только лес да пруд, выплеснутый за выходные купальщиками из своих топких травяных берегов.

Кравченко полежал, повздыхал, поохал, потом, расчувствовавшись, чмокнул Катю в плечо и, наконец, оторвал себя от кровати. Через минуту он уже громыхал в лоджии гантелями и компактной штангой — самым последним своим увлечением в нелегком деле бодибилдинга. Прошлое увлечение — складной силовой тренажер — пылилось в кладовке.

— Где моя майка? — крикнул Вадим с лоджии.

—Там, — ответила Катя, закрывая глаза, чувствуя сон и усталость во всем теле, же так быстро бежала, за мной гнались…

Она вздрогнула, проснулась во второй раз и села на постели. Все чушь! Дурацкие сны.

— А я, между прочим, есть хочу! — оповестил Вадим. После душа он растирался суровым полотенцем, полируя льном свое сильное тело. — Только твои овсяные хлопья я все равно есть не буду.

Надо вставать, — подумала Катя. — Сегодня опять понедельник. И уже почти середина лета. Кравченко раздвинул шторы, но в комнате светлее не стало. За окном было серо и пасмурно.

— Удивительно, но я правда не слышала грозы, — сказала Катя за завтраком.

— А по-моему, ничего удивительного в этом нет, — Кравченко самодовольно усмехнулся.

Катя погрозила ему пальцем — но-но! Без этого. Вчера и так легли поздно. После купания, шашлыков и бутылки Твиши у драгоценного буйно взыграл темперамент. Ночью было все очень хорошо. Можно было даже сказать, что Катя заснула вполне счастливой. Так отчего же под утро ей приснился этот странный кошмар?

— Ну? И чем сегодня займешься? Снова спасением мира от глобальной катастрофы? — спросил Кравченко, принимая из заботливых рук жены уже пятый бутерброд.

— У нас брифинг сегодня в одиннадцать по итогам. — Катя чувствовала, что уже твердо стоит обеими ногами в повседневной реальности. — А ты подбросишь меня до Никитского?

— До Тверской, — уточнил Кравченко, залпом допивая кофе. — А там ножками, ножками, мой зайчик. На каблучках.

Если вы работаете в милиции, но не являетесь при этом ни следователем, Ни опером, ни участковым, значит, ваше место в пресс-службе. А пресс-служба весьма занятное явление в органах внутренних дел как по своему содержанию, так и по форме. В этом искренне была убеждена Катя — капитан милиции Петровская, замужестве Кравченко (фамилия двойная, пишется через дефис на манер старинных дореволюционных Барыгиных-Амурских и Ордынеких-Свиньиных) — криминальный обозреватель пресс-центра ГУВД Московской области.

Но и форма, и содержание, и весь привычный уклад жизни пресс-службы катастрофически рушился в периоды проведения таких нервных мероприятий, как брифинги для средств массовой информации, посвященные итогам работы милиции за подотчетный период. Всякий раз на памяти Кати к каждому брифингу она и ее коллеги готовились так, как готовятся в Большом театре к очередной премьере. С самого раннего утра в здание ГУВД в Никитском переулке тек нескончаемый ручей журналистов центральных и областных изданий, телевидения и радио. Журналисты были любопытны, как дети, и недоверчивы, как судьи Конституционного суда. Они страстно жаждали сенсаций и эксклюзивна, каких-то фантастических материалов, разоблачений и жареных фактов.

Но что было лукавить? Катя и сама порой страстно добивалась того же самого. Вот и на этот раз брифинг в стенах родного главка интересовал ее с чисто практической точки зрения. Ведь порой достаточно еле заметного намека от соратников по нелегкому делу борьбы с криминальным злом, чтобы осознать, что редкое, необычное, загадочное происшествие уже стучится в вашу дверь, ожидая немедленного расследования и будущей убойной публикации на страницах Криминального вестника Подмосковья.

Еще сутки назад Катя собиралась на брифинг с легким сердцем. Но сегодня с утра настроение было какое-то неважное. Кате вообще редко снились кошмары, но этот сегодняшний все время напоминал о себе тупой болью в висках; Чтобы как-то отвлечься, Катя начала внимательно изучать пресс-релиз брифинга, тот самый, до боли знакомый, что еще вчера сочинялся всем талантливым коллективом пресс-службы в творческих муках, то и дело озаряемых яркими вспышками поэтического вдохновения.

Среди участников брифинга в длинном, как список кораблей в Илиаде, перечне фамилий Катя узрела и фамилию начальника отдела убийств Никиты Колосова.

Колосова Катя давно не видела. Все последнее время он был занят делом банды Шворина, совершившей в Подмосковье, Москве, Питере, Харькове и Запорожье больше десятка заказных убийств. Дело было многоэпизодным и межрегиональным. Колосов то и дело мотался то в Питер, то на Украину, несчастных жертв банды то и дело эксгумировали, потому что всплывали все новые и новые эпизоды и новые трупы. Бандит Шворин то и дело вскрывал себе вены в стенах тюрьмы и уже дважды покушался на побег, нападая с яростью затравленного животного то на конвоиров, то на следователя-прокуратуры во время допроса. В результате Колосов вынужден был каждый раз присутствовать на беседах с ним лично. И Катя знала по слухам, доходившим из розыска, что он почти прописался в стенах Матросской тишины, где и содержали бандита.

То, что в такой напряженной обстановке начальник отдела убийств выкроил полчаса для брифинга, было делом просто небывалым. Но Катя такому чуду и не верила. Ведь в пресс-релиз можно внести фамилии кого угодно — хоть министра, хоть папы римского. И это еще не значит, что пропечатанная на бумаге фамилия материализуется в нужного вам человека.

И Катя не ошиблась в своем мудром скепсисе. Брифинг начался и закончился, а начальник отдела убийств на нем так и не появился. Чего и следовало, конечно, ожидать. Однако…

Все вышло совсем не так.

Они встретились на лестнице, когда Катя уже выходила из зала после окончания брифинга. Царила обычная суета: журналисты толпились в дверях, карауля для интервью начальников криминальных служб. Телевизионщики гасили софиты, складывали громоздкие треноги, убирали камеры в чехлы.

Катя увидела Колосова: он стоял на лестнице напротив дверей, оглядывался, напряженно кого-то выискивая среди журналистов. Катя сразу почувствовала острый укол профессиональный ревности. Кого это он так нетерпеливо ждет с таким озабоченным, угрюмым и решительным видом? Неужели какого-нибудь писаку из центральной газеты? А может, у него запланировано телеинтервью для вездесущего Розыска?

— Катя, подожди, не уходи! Привет, я тебя все пропустить боялся в этом столпотворении. Можно тебя на пару минут? Есть разговор.

Ревность отхлынула, уступив место крайне завышенной самооценке — оказывается, Никита ждал ее. Катя готова была расцеловать его на глазах у всех — умничка, гениальный сыщик! Ну, сейчас мы из первых рук получим самую свежую информацию о сенсационных подробностях дела банды Шворина.

* * *

— Ой, Никита, привет, — расцвела Катя льстивой нежной улыбкой. — Рада тебя видеть, только вот брифинг — то уже кончился.

— Да, я опоздал. Специально из прокуратуры сегодня на час вырвался… Мне надо с тобой поговорить, — Колосов; посмотрел на часы. — Ты сегодняшнюю сводку видела?

— Еще нет, — Катя придала лицу своему самое равнодушное выражение. — А что там такое?

— Убийство в Славянолужском районе.

— Это который самый дальний у нас?

— Да, который дальний Я туда сам ночью не выезжал и вырваться в эти дни вряд ли сумею. — Колосов хмурился и явно что-то недоговаривал.

—А что там произошло? — спросила Катя. — Там была свадьба, и потом на молодых было совершено нападение.

— Пьяная драка, что ли?

— Нет, — Колосов как-то странно смотрел на Катю. — Не пьяная драка… Убийство. Убили жениха, Хвошев его фамилия. А невеста, девчонка молодая, осталась, к счастью, жива.

— А что ты от меня хочешь? — прямо спросила Катя.

— Я хочу, чтобы ты завтра съездила в Славянолужье, потому что сам я туда ни завтра, ни послезавтра, ни на этой неделе выехать никак не смогу, — твердо сказал Никита. — Для этого я и мчался сегодня сюда, зная, что обязательно застану тебя на этой вашей говорильне.

— На брифинге? — уточнила Катя.

— Да. Ну, так что? Договорились?

— Это Славянолужье почти на границе с Тулой? — спросила робко Катя.

— Да, далековато. Почти сто семьдесят километров. К тому же убийство произошло не в самом райцентре. Тебя, если поедешь, там участковый Трубников Николай Христофорович встретит. Я с ним по телефону обо всем договорился.

— Уже договорился? — Катя даже растерялась: отступать, кажется, некуда. — А почему с участковым, а не с начальником милиции?

— А там все новые какие-то, — Колосов поморщился, — месяц как на должность назначены. В обстановку еще не вникли. А мне разжевывать некогда. Христофорыч — мужик надежный. И оперативник опытный. Он тебе поможет.

— А что там все-таки случилось? — встревожилась Катя: раз он так настойчиво отправляет ее в какую-то Тмутаракань, значит, для него это очень важно.

— Я повторяю: сам я туда пока выехать никак не могу, факты знаю только понаслышке, проверить сам все тоже не имею возможности. Хочу услышать твое мнение о том, что ты там увидишь и услышишь.

Катя молчала.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я поеду туда завтра. Во сколько твой участковый будет меня ждать?

— Ты на своей машине поедешь?

Катя тяжко вздохнула: ох, мы такие великие ездоки на машинах… Еле-еле на права сдали, еле рулим.

— Выезжай как можно раньше, часов в шесть из Москвы, не то в пробку попадешь. За Домодедовом дорога уже свободная. Доедешь до указателя деревня Журавка, там автозаправка. Трубников будет там тебя ждать с девяти часов. С начальством твоим о командировке я договорюсь сегодня же.

Катя внимала ему без особого энтузиазма. Колосов по-командирски рубил фразы. Для него этот вопрос был уже решенным. Но ведь и у нее, криминального обозревателя-пресс-центра, должен быть вовсей этой поездке свой собственный, интерес.

— Дело-то хоть стоящее? — осторожно спросила Катя.

— Не знаю… Смотря что ты под этим подразумеваешь. Лично мне кажется, если все действительно так, то… Мы давно уже не сталкивались с чем-то подобным.

Катя тревожно посмотрела на Колосова. Если он так говорит, сам по горло занятый целой бандой убийц, то… Что же ждать ей от этого далекого Славянолужья?

— Я еду, Никита, — сказала она, — ты меня уговорил.

Глава 3

ДЕЖА-ВЮ

О том, как она в самый первый раз ехала в Славянолужье, Катя вспоминала потом не раз. Последующие события — темные и трагические — затмили собой многое. Однако дорога туда оставалась особой сагой.

Катя получила права полгода назад. «Драгоценный В.А.» свою машину ей категорически не доверил. На узком семейном совете было решено взять напрокат у закадычного друга детства Сергея Мещерского его старую машину, которую он держал да даче у тетки. Машина была красной семеркой. К счастью, в автошколе, где училась Катя, ездили тоже на классике, и никакой иной модели Катя в результате пока освоить не могла. Езда ho городу давалась ей из рук вон плохо. А за рулем главное условие было в том, чтобы в салоне все было точь-в-точь как и в учебной тарахтелке. Всякое новшество пугало и сбивало Катю с толку. Спидометр воспринимался тахометром, а показатель уровня давления масла вообще чем-то совершенно незнакомым. Катю успокаивало только одно: и ее инструктор по вождению, и «драгоценный В.А.», и друг детства Сергей Мещерский хором заверяли, что начинать ездить самостоятельно надо именно на той машине, на которой вы и учились.

До Славянолужья предстояло ехать страшно сказать сколько — сто семьдесят километров. Соглашаясь на столь дальнюю поездку, Катя в душе робко надеялась, что дома, когда она за ужином скажет о командировке, Кравченко совершит рыцарский поступок. Объявит: Любимая, я не позволю тебе рисковать собой на опасной дороге. Я брошу все, любимая, — службу безопасности, своего работодателя, суточное дежурство и поеду с тобой на край света. Точнее, сам сяду за руль и повезу тебя.

Но ничего подобного не случилось. Кравченко только саркастически хмыкнул: ну ты и даешь, дорогуша! А потом деловито заметил, что сто семьдесят при средней скорости семьдесят в час — это два с половиной часа плюс езда по Москве, значит, все три с половиной. И для водителя-чайника, а тем более чайника по имени Катя, это жесткая тренировка. Если скатаешь туда и обратно — значит, будешь водить, — заключил он философски. — Значит, не зря всю зиму мне голову со своей автошколой морочила.

Из всего сказанного Катя с тоской поняла, что туда и обратно, то есть все триста сорок километров(!), Вадим предлагает ей проехать за один день. Идея показалась ей столь чудовищной по своей нелепости, как и девятый подвиг Геракла. Однако, поразмыслив, Катя с тревогой поняла, что… из Славянолужья-то все равно придется как-то возвращаться. Не ночевать же там где-то в стогу сена на границе между Серебряными Прудами и Тульской областью.

Ночь Катя провела в тревожном ожидании дороги. Кравченко, на этот раз игравший роль будильника, поднял ее ровно в шесть. Машина подозрительно быстро завелась, и Катя сначала на первой скорости, а затем на второй выехала из родного сонного двора и покатила по Фрунзенской набережной на восток, навстречу лучам восходящего солнца.

Солнце, правда, моментально скрылось за тучу. День снова обещал быть пасмурным. В шесть часов улицы Москвы были хоть и не пусты, но все же свободны. Катя ехала, судорожно вцепившись в руль и смотря на дорогу строго перед собой. Какие уж там зеркала — боковые и заднего вида! Пару раз она глохла на перекрестках у светофоров и впадала в страшную панику. К счастью, время было раннее и никто сзади ей истерически не сигналил.

На подъезде к МКАД во встречном направлении уже двигался нескончаемый поток машин. Утром все ехали только в Москву. И Катя порадовалась, что ее осенила гениальная мысль ехать утром из Москвы.

А потом началось Подмосковье. Замелькали деревни, дачные поселки, коттеджи, поля, леса и перелески, речки, пруды. Обычно дорогой Катя любила смотреть в окно, успевая заметить все на свете. Но теперь, цепко держа руль в своих слегка окостеневших от напряжения руках, она не видела ничего — ни слева, ни справа. Взгляд ее был прикован к габаритным огням впереди идущей машины. А иногда, когда семерку обгоняли, ревя мощными моторами, грузовые фуры или Икарусы, Кате вообще хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть этих грохочущих монстров, тяжело утюживших ленту шоссе.

Говорят, глаза страшатся, а руки делают. Долго ли, коротко ли, но восемьдесят километров Катя проехала. Остановилась на обочине. Передохнула. Часы показывали четверть восьмого. Мимо проносились машины. Их вели сплошь мужчины. Катя, провожая Машины взглядом, чувствовала себя чужой на этом празднике жизни и остро завидовала. Увы, сейчас ей было ясно как день: есть в мире две разные стихии — женская и мужская. Дорога была изначально стихией мужской. Противоположный пол царствовал здесь с незапамятных времен странствующего рыцарства и караванных путей из варяг в греки. То, что вместо коней сейчас были машины, не имело значения. Машины были только средством. А дух был прежним, древним. И дух этот был исполнен соперничества, задора, риска и скорости. Катя чувствовала, что те, кто вдыхал пыльный воздух дорог полной грудью, лишь терпят ее здесь, снисходительно позволяя ползти по крайнему убогому ряду среди тихоходов и дохлых чайников с наклейками у на заднем стекле.

Верно говорят — всяк сверчок знай свой шесток… Чтобы как-то взбодриться, Катя подумала, что в Шумахеры она все равно не пошла бы, хоть ей миллион золотом —плати. Снова завела машину, тихонько тронулась с места и поехала. И опять замелькали деревеньки, дачи, овраги, перелески, подмосковные городки и поля. За Ступином машин стало мало, а шоссе напоминало взлетную полосу. И Катя даже чуть-чуть расхрабрилась и прибавила газа, воображая себя, как в детстве, реактивным истребителем. На сто первом километре нути она вдруг успокоилась. От сердца словно что-то отлегло. Можно даже, оказывается, ослабить мертвую хватку руля, и ничего не случится страшного… руль никуда не денется. Не оторвется. Катю теперь страшно удивляло и радовало все; что машина чутко слушается руля, что мотор мерно урчит; все кнопки-переключатели работают. И что вообще ехать вот так, без напряга, по свободной дороге среди полей и лесов… почти приятно. А потом произошло настоящее чудо: Катя оторвала наконец от руля правую руку, дотянулась до магнитолы и включила музыку. Приемник был настроен на радио Орфей, и в салон ворвались скрипки Вивальди — Лето из Времен года. Подстегиваемая музыкой, Катя прибавила газу.

Ух ты! Восемьдесят в час — кому рассказать, не поверят никогда!

Мимо, легко обгоняя маленькую семерку, пронесся черный Мерседес, мигнул насмешливо фарами и… Через минуту солнце блеснуло на его заднем стекле далеко впереди.

В половине десятого Катя увидела справа на обочине синий указатель: д. Журавка. Деревня вытянулась вдоль шоссе. За околицей, конечно же, имелся традиционный пруд, в котором плескались утки, за ним виднелась новенькая авто-заправка, похожая на игрушечный пластиковый конструктор. Катя подъехала к заправке, остановилась, высматривая в окно участкового Трубникова. И почти сразу же увидела его: к ее машине неторопливо направлялся длинный и худой, как дядя Степа, милиционер. На вид ему было за сорок. Мундир его был не ной, но тщательно подогнан по фигуре и аккуратно отутюжен. Лицо милиционера было коричневым от загара, а длинные ноги в сапогах (деревенская особенность) смахивали на циркуль. Милиционер степенно приблизился, нагнулся к машине точно шлагбаум, приложил руку к козырьку фуражки:

— Здравия желаю! Издали вашу машину по номеру узнал. Майор Трубников Николай Христофорович, здешний участковый уполномоченный.

— Екатерина Сергеевна, — чинно представилась Катя, пожимая его руку — ладонь Трубникова была мозолистой и жесткой, как подметка.

Катя хотела было вылезти из машины, но… внезапно почувствовала, что не может не только двигаться, но даже распрямиться… тело затекло, спина болела.

Трубников пристально разглядывал ее. Причем, как показалось Кате, с явным недоверием.

— Вы из какой же такой службы будете? — спросил он, кашлянув.

— Из пресс-центра главка. Разве Колосов, начальник отдела убийств, вам этого не сказал?

— Сказать-то он сказал… Мол, приедет специалист по всяким таким делам… — Трубников прищурился. — А вы небось недавно институт закончили. Да?

— Я не первый год в милиции, Николай Христофорович, — гордо сказала Катя. — Колосов сказал мне, что здесь у вас в районе совершено убийство, которое не раскрыто по горячим следам. Он сказал, что вы введете меня в курс дела.

— Ну, что вы такая молоденькая, может, оно и к лучшему, — задумчиво изрек Трубников. — Вам, молодежи-то, между собой легче общий язык найти. Тем более в таком вопросе интимном… — он вдруг загадочно умолк.

Катя с недоумением посмотрела на него — о чем это он?

— Вы мне расскажите подробно, Николай Христофорович, что у вас тут стряслось, — сказала она. — Я знаю только, что убили какого-то Хвощева, вроде бы на его же собственной свадьбе.

Трубников помолчал.

— Значит, сделаем так, Екатерина Сергеевна, поедем прямо сейчас на место, где все и произошло. Это отсюда всего двенадцать километров, ну а там… решим, что и как дальше. По дороге я вам расскажу… Одним словом, расскажу все, что установлено первоначальными результатами осмотра и опроса свидетелей. Потом поедем в морг. Тело там до сих нор. Сегодня патологоанатом с ним работает. Нервы-то у вас как, крепкие?

Катя посмотрела на Трубникова и открыла дверь машины, приглашая его садиться.

В семерке Трубников едва поместился. Голова его в форменной фуражке почти упиралась в потолок.

— Я покажу, как ехать, — сказал он, кряхтя. — До села Большое Рогатово по шоссе все прямо, а потом направо свернем, там бетонка пойдет. Когда-то колхоз Боец сам себе дорогу проложил до реки и зернохранилища.

Указатель Большое Рогатово появился через шесть километров. За ним началась старая, разбитая дождями бетонка. Местность была холмистой. Дорога шла то под уклон, то поднималась в гору. Катя, не готовая к преодолению препятствий, снова судорожно вцепилась в руль. За осиновой рощей начался уж совсем крутой спуск к реке.

— Тихонько, тихонько, не гоните, на вторую скорость перейдите, — подсказывал Трубников. — Вот и Славянка наша, — назвал он речку. — В Оку впадает. Видите мост — нам туда.

Земля тут раньше, разным колхозам принадлежала, — продолжал он чуть погодя. — Ну а перед самой перестройкой объединили их все скопом в один агропромышленный комплекс.

Катя не перебивала участкового. Конечно, историю следовало начинать с самого убийства, а не с сельского хозяйства, но… видно, у Николая Христофоровича Трубникова была своя особая манера повествования. И с этим приходилось мириться.

— Заместителем директора комплекса работал Чибисов Михаил Петрович. Специалист дельный и хозяин хороший. И мужик тоже ничего. Был у нас депутатом всех созывов, а затем, как комплекс в фирму преобразовался, он это общество акционерное и возглавил. Талант у него к сельскому хозяйству и предпринимательству врожденный. Развернулся он тут у нас вовсю — агрофирму Славянка сейчас все знают. Часть земель он за фирмой оставил, часть в аренду отдал фермерам. Часть под теплицы и оранжереи пустил. В общем, за какие-то шесть лет хозяйство крепко на ноги поставил. Процветать начал. — Трубников покачал головой. — Да… И процветал по нынешним временам — дай бог так всем. Дом отгрохал — особняк, конюшню завел, по Славянке каждое лето на собственном катере и мотоцикле водном гоняет. Самолет даже спортивный на паях со своим старым приятелем Хвощевым Антоном Анатольевичем приобрели. Только вот не повезло с самолетом-то… В марте полетел Хвощев на нем в Тулу на какое-то совещание, да при взлете и упал самолет. Летчик-то легко отделался. Сугроб его глубокий спас. А Хвощеву-то не повезло. Калекой стал, полным инвалидом.

— Но ведь фамилия убитого тоже Хвощев, — Катя решила пришпорить Неторопливое повествование участкового.

— Это сынок его Артем, двадцать три года всего ему было-то, — Трубников снова покачал головой. — А на самолете отец его разбился. Он у нас тут тоже активно и успешно занимался бизнесом. У него завод ликероводочный как раз в Большом Рогатове, что мы с вами только что проезжали. А с Чибисовым они не только друзья старинные, но и партнеры — Хвощев барду ему с завода своего на фермы поставляет.

— А что это такое? — спросила Ката.

— Барда-то? Это отходы. Когда спирт гонят, барда остается. Скот на ней хорошо откармливается, вес набирает. Чибисов у Хвощева эти отходы берет и Павловский Александр Андреевич — скотопромышленник наш. — Трубников усмехнулся, словно смакуя это неуклюжее словечко. — Тоже покупает для герефордов канадских свода. Я к чему рассказываю все это так подробно… Чтобы вы, Екатерина Сергеевна, человек городской, столичный, поняли, что по нашим деревенским меркам в деле эхом замешаны большие и влиятельные в масштабах района люди. У Чибисова дочь есть Полина. Университет в Москве заканчивает, исторический факультет. Девушка хорошая, даже очень хорошая. Говорила мне, археологом, мол, буду. Ну, на отцовские деньги можно и археологом… Давайте, говорит, Николай Христофорович, мы Черный курган раскопаем, вдруг там захоронение древнее? Что для этого надо, какое разрешение и где получить можно? Фантазерка такая… Но девочка хорошая, правильная. И выпало ей прошлой ночью такое испытание, такая беда, что… — Трубников посмотрел на Катю. — Свадьбу тут у нас в воскресенье играли богатую. Артем Хвощев на Полине Чибисовой женился. Из загса прямо в церковь поехали. Венчал их наш отец Феоктнст. Мировой мужик. Проповеди сам пишет, сочиняет и читает их прихожанам — прям оторопь берет, когда за пьянство жучить начинает. И на свадьбе он тоже был, а еще, кроме него, гостей было человек сто пятьдесят. Накануне сам Чибисов мне в опорный позвонил и говорит: патрулей никаких из района дополнительных не вызывай, не надо. Сами своими силами порядок будем поддерживать. А сам ко мне приходи праздновать.

— И вы тоже были на этой свадьбе? — спросила Катя.

— Нет, не попал я на свадьбу. Здесь теперь налево сворачивайте, тихонечко. Руль быстрее крутите, а то так и в кювете заночевать можем. Тут дорогу маленько развезло после дождя, да ничего, проскочим. — Трубников сдвинул фуражку на затылок. — Вечером вызвали меня, как назло, в Марусино — кража там была из палатки продуктовой. Украли-то немного, а мороки… потом мотоцикл мой сдох, короче, застрял я там, в Марусине. И поэтому о том, что на свадьбе было, только со слов свидетелей, мною же и опрошенных, знаю. Приезжих среди гостей много было — в основном все знакомые Хвощева и Чибисова: партнеры деловые, друзья-приятели. Некоторые семейно прибыли. Некоторые даже с собственной охраной. Один депутат был вроде даже. Хвощев-старший тоже хотел в Думу избираться, да теперь с этой катастрофой не до этого уже. Пятый месяц в больнице с аппаратом искусственной почки лежит. Вот она жизнь как иногда поворачивает-то… А наших местных на свадьбе тоже было много. Самые сливки, так сказать. Павловский Александр…

— Что-то фамилия очень знакомая, — сказала Катя. — Где-то я ее слышала.

— Возможно, он человек заметный. Был и компаньон его Туманов Константин. Ну, потом дачники наши — художник Савва Бранкович, это который портреты пишет, и Галина Островская — она сюда каждый год приезжает. Муж ее покойный домишко тут купил, отстроил заново, да и помер, бедняга, на этом строительстве — надорвался. А Галина-то живет здесь с апреля по ноябрь. Пока белые мухи не полетят. Не помните ее, нет? Сейчас ее, правда, узнать трудно. А раньше-то, в мою молодость, какая она знаменитая актриса была. Фильм за фильмом выходил. Кино тогда жизненное было, доброе. Помню, в семьдесят третьем пошел я — парень совсем — тогда еще молодой — после суток дежурных в кино. Дело-то в райцентре было, и картину новую привезли. Островская в ней играла и этот, как его…

— Куда теперь-то ехать? — быстро спросила Катя.

— Опять налево забирайте. Сейчас поля пойдут агрофирмы Славянка. Мы уже почти до места добрались. — Трубников вздохнул. — Да, время-то Золотое было — молодость… Но к делу нашему возвращаюсь. Как удалось установить мне со слов свидетелей, а опрашивал я непосредственно личную секретаршу Чибисова Кустанаеву Елизавету Максимовну, примерно в начале второго ночи молодые на машине поехали в Москву. В свадебное путешествие они улетали в Испанию, А рейс был ранний. Шестичасовой. Ну они и выехали прямо от свадебного стола. Но до Москвы не добрались. Вот здесь их обнаружили. В пять часов машина шла на станцию — водитель и заметил с дороги что-то во ржи. Как раз только-только и ливень утих. Ну, вот здесь. Дальше нам, Екатерина Сергеевна, пешком придется.

Катя с великим трудом вылезла из машины. Тело было деревянным. Ноги, казалось, навечно срослись с педалями сцепления и газа. Даже координация движений была точно у новорожденного Буратино. Но все эти мелочи сразу же отошли на второй план, едва только Катя увидела это место.

Проселок, по которому они только что ехали, пересекал большое поле. К самой дороге вплотную подступала высокая желтая стена колосьев. Катя впервые в жизни, а не по телевизору и не на картине Венецианова увидела настоящее ржаное поле. Оно простиралось насколько хватало глаз — до самого горизонта. Кругом на многие километры не было ничего, кроме волнуемых ветром колосьев да серого пасмурного неба с клубившимися на юго-востоке новыми грозовыми облаками.

— Сюда, — позвал Трубников, и они по узкой заросшей травой колее двинулись в рожь. Рыхлая земля под ногами была пропитана дождевой влагой.

— Вот здесь мы нашли их машину, — сказал Трубников. — Вон осколки от лобового стекла. Осторожнее наступайте. Ноги не пораньте.

Катя увидела две свежие глубокие колеи от автомобильных колес, наполненные водой. И осколки стекла. Среди них валялся измазанный бурой глиной обрывок белой ткани. Катя наклонилась и увидела пуговицы, рукав и манжет. Это был оторванный лоскут мужской рубашки.

— Кое-какие улики здесь, на месте, следователь пока оставил для повторного осмотра, — отреагировал Трубников на ее вопросительный взгляд, — первоначальный-то осмотр в семь утра был, под проливным дождем. У нас тут вчера весь день как из ведра. — Трубников указал на ткань: — Рубашка потерпевшего Артема Хвощева. Фрагменты ее здесь и вон там еще валялись. Пиджак мы возле машины нашли. Целый. А во-он там во ржи было тело.

Катя посмотрела, куда он указывает, и увидела четкий след волочения: колосья были примяты, местами варварски сломаны и втоптаны в грязь. Они с Трубниковым пошли по следу и… Сердце Кати дрогнуло: она ничего не видела, кроме непроницаемой желтой стены. Это место… Это странное место. Она уже была здесь раньше — вчера во сне и потом, когда уже проснулась, едва не вскрикнув от страха. Где-то нудно гудели мухи — словно впереди среди золотистого хлеба скрывалась куча нечистот.

— Осторожнее, — шепнул Трубников.

Колосья неожиданно расступились — Катя увидела перед собой вытоптанную площадку. По земле словно кто-то заново прошелся плугом — все было взрыто, вывернуто, вы корчевано. От дождя почва совсем раскисла, походя на хлюпающее под ногами болото. Только вот цвет у стоячей воды этого болота был странный: темно-багровый.

— Здесь мы парня обнаружили. Мертвого, — сказал Трубников— Из всей одежды на нем только плавки были да брюки, до колен приспущенные. Вся кровь его тут, в этой луже. Земля аж не впитывает, не принимает.

— Как его убили? — тихо спросила Катя.

— Мы со следователем более девяноста ножевых ран на его теле насчитали в области живота, груди, шеи, паха. Даже кожа местами на решето была похожа. В морге увидите, какой он. В салоне машины ихней — а это внедорожник японский двухместный — тоже кровищи было полно. Машину-то следователь пока тут у нас оставил. Не на ходу она — прямо B мотор кто-то кувалдой или ломом заехал. Разбил все к черту. Катя смотрела на багровую лужу. Именно над ней кружили, жужжа, навозные мухи. Садились на крохотные островки бурой глины, что-то там сосали своими хоботками.

Ката взглянула вверх: небо. Как и в том сне — только небо и эти колосья. Стена; и потолок, словно в клетке. Значит, там, во сне, это тоже была рожь, — подумала она с какой-то странной уверенностью Она протянула руку к колосу. Вот ты какой, оказывается, ржаной хлеб.

— А где нашли Полину Чибисову? — спросила она. Трубников поманил ее пальцем за собой. Прошли еще метров тридцать, Трубников раздвигал колосья руками.

— Вот здесь. Мне шофер показал, который первый их обнаружил. Она лежала на земле, раздетая. Он подумал — что — она тоже мертвая, а она в обмороке была глубоком. Когда он попытался ее в чувство привести, она как закричит… Видно, шок пережила, до сих пор никак не отойдет. Стала навроде помешанной. Скорую вызвали, так она никому из врачей даже дотронуться до себя не дала — кричит, вырывается. Кровь на ней была. К счастью, не ее. Ран на ней нет, а вот насчет чего другого — этого мы тюка выяснить не можем.

— Эксперт взял на исследование образцы крови? — спросила Катя.

— Взял. Только я и без экспертизы скажу, чья на ней кровь, жениха ее, Артема, — сказал Трубников.

Катя посмотрела на участкового: какой именно смысл он вкладывает в эту фразу?

— Нож не нашли? — спросила она после паузы. Трубников отрицательно покачал головой.

— Кто же все-таки на них напал? — спросила Катя. — Как вообще они здесь очутились в поле, так далеко от магистрального шоссе— они же в Москву в аэропорт ехали?

— Лично мне кажется, приехали они сюда сами на своей машине; сказал Трубников. Только вот что дальше тут приключилось, по данным первичного осмотра установить не представляется возможны… — Он вдруг оборвал себя на полуслове и сделал Кате предостерегающий жест — тихо!

В первое мгновение Катя не услышала ничего, кроме шуршания колосьев, но затем… Чавканье глины и чьи-то шага. От неожиданности сердце Кати громко застучало. Здесь, среди этого лустынного зловещего поля, она внезапно почувствовала себя как во сне. Сон и реальность на миг будто поменялись местами, и казалось — вот сейчас произойдет нечто…

— А, это вы, Савва Драгоевич, — услышала она голос Трубникова — напряженный и одновременно удивленный, — а я смотрю — кого это сюда нелегкая несет… Вообще-то тут посторонним находиться пока не положено.

— Ну, для меня сделайте небольшое исключение. А я вас сколько раз, Николай Христофорович, просил — называйте меня просто Савва. Сами говорили, что об отчество мое язык сломаешь.

Голос, прозвучавший в ответ, был мужским, глуховатым, с ощутимым акцентом. Этому странному чужеземному акценту эхом вторила еле уловимая мелодия, словно занесенная в эту насторожённую тишину далекой радиоволной. Музыка была тихой и удивительно знакомой. Катя узнала ее сразу же — мелодия из фильма Кустурицы «Время цыган». Рожь заволновалась, зашуршала, и из нее, словно отделившись от желтой живой стены, появился человек. Это был мужчина лет около сорока, весьма примечательной наружности. Фигура его была приземистой, полной. Лицо же, напротив, очень худым, скуластым, с резкими чертами. Густые черные брови шнурками сходились к самой переносице. Нос был крупный, римский, с горбинкой. Подбородок резко выдавался вперед. Верхнюю губу оттеняла полоска темных усов. Одет незнакомец был в потертые джинсы, черную размахайку с яркими этническими узорами на груди и пятнистый жилет милитари. На загорелый лоб его была глубоко надвинута панама цвета хаки, на открытой загорелой груди, густо поросшей курчавой черной шерстью, поблескивал массивный золотой крест, из оттопыренного нагрудного кармана жилета выглядывал аудиоплеер, а мощную шею, точно гривна, окружали снятые наушники. Из них-то и сочилась мелодия из фильма Кустурицы.

Таким перед Катей предстал известный художник Савва Бранкович, и она, приглядевшись внимательно, сразу же вспомнила, что уже встречала его однажды — причем именно на том самом памятном концерте Эмира Кустурицы, когда он приезжал в Москву со своими музыкантами. Это было несколько лет назад, но Савва Бранкович с тех пор ничуть не изменился. Катя живо припомнила, что на тот концерт он явился в бело-черной зебровидной майке и военном кителе полковника югославской армии с золочеными аксельбантами, чем надолго и приковал к себе внимание всей тусовки.

— Вот решил с утра своими глазами взглянуть на это проклятое место, — объявил Савва Бранкович участковому. — Кстати, и освещение колоритное.

В эту минуту свинцовые тучи, нависшие над дальним краем поля, пронзил яркий солнечный луч. Он был похож на золотую спицу, которой насквозь прокололи небо. Капли на траве и колосьях сразу вспыхнули всеми цветами радуги. Солнечный луч, казалось, вонзился в самую середину багровой лужи, разлившейся у ног троих людей, стоявших друг против друга. Катя внезапно почувствовала, как к горлу ее клубком подкатила тошнота.

— Здесь произошло убийство, — сказала она. — Вы что же, с утра пораньше явились сюда, чтобы с любопытством посмотреть на место, где человеку нанесли девяносто ударов ножом, выпустив из него всю кровь в эту вот лужу, что у вас под ногами?

— Милашка, а ты кто? — спросил Бранкович и обернулся к Трубникову: — Христофорыч, дорогой, это что еще за птица?

— Это коллега моя, из главка нашего прибыла — Екатерина Сергеевна. Капитан милиции, — невозмутимо сказал Трубников. — Вот место с ней осматриваем. А вы, Савва, что же, с дачи своей идете?

— С дачи, — Бранкович кивнул. — Удержаться не мог — свернул с дороги сюда. Да, темное дело, очень темное… А с Полиной, значит, так и не удалось до сих пор поговорить?

— Пока нет.

— Бедный маленький воробышек, — Бранкович покачал головой. — Такие приключения в брачную ночь… Ее ведь изнасиловали, да?

— Я, Савва Драгоевич, такой информацией не располагаю и вас, то есть тебя, убедительно прошу такие слухи пока туг у нас не распускать.

— Да что там слухи! Испортили девчонку, — Бранкович вспыхнул, как порох. — Ты любого здесь спроси — все об этом только и говорят. Я б на месте отца ее и суда никакого не стал ждать, сам бы нашел подонка, убийцу и кишки его грязные ему же в глотку бы и забил.

— А вы сами были на этой свадьбе? — спросила Катя.

— Конечно, был. Все были. А что такое?

— А во сколько вы застолье покинули, можно вас спросить?

— Под утро уже. Да там все пьяные были. Девушка, не знаю, как вас и называть-то теперь, господин полицейский или красавица моя, там нажрались все в доску под конец, понимаете? Вы когда-нибудь на свадьбах деревенских бывали? Я не то что времени счет за столом потерял, я вообще когда очухался, понятия не имел, кто я и где нахожусь — в Москве ли, в Белграде ли моем родном, в Баня-Луке ли, в аэропорту или на берегу Славянки нашей на русской даче моей.

— Екатерина Сергеевна, нам пора. Машину надо осмотреть да в морг заехать, — хмуро сказал Трубников. — Ну, и насчет главного решить, как и что… Савва, а ты?

— Ухожу, ухожу я, Христофорыч, не переживай, — Бранкович вскинул руки, точно сдавался в плен. — Я на реку шел купаться. Всего хорошего. Удачи в делах. Прощайте, капитан, птичка сердитая, — улыбнулся он Кате ослепительно и нахально. — И один совет на прощанье, чтобы вы вспоминали Савву Бранковича: чтобы вам тут ни рассказывали об этом месте, — он широким жестом обвел поле, — не верьте. Ничему не верьте. Крепче спать будете, девочка.

— Странный какой, — осторожно заметила Катя, когда они с участковым уже сидели в машине. Катя включила зажигание, Что он мне такое посоветовал — не верить рассказам об этом месте? О чем это он?

— Чепуха, сказки, — Трубников поморщился, — Не берите в голову.

—А вы, я смотрю, на короткой ноге с этой богемой, Николай Христофорович. В Москве не многие этим похвастаться могут.

— Да? Надо же, ас виду он такой парень простой… Я его в прошлом году выручил сильно, с тех пор мы и подружились, — скромно сказал Трубников. — Он спьяну на джипе своем вброд через Славянку переправляться надумал, да не рассчитал маленько брод-то. Чуть не утонул. А я мимо ехал на мотоцикле, ну и увидел, как он там бултыхается. Трактор мы с мужиками подогнали, вытянули его. Ну, и познакомились. Он парень свойский, в баню меня свою позвал париться-отогреваться. Дело-то весной было ранней. Вода стылая… Ну, попарились мы, отогрелись. Баня-то у него шик-блеск, мечта, а не баня. Он себе дачу-ха-а-рошую — выстроил возле хутора Татарского. Наезжает сюда частенько. Мастерская тут у него, и кузня даже своя есть. Он ведь, помимо живописи, кузнечное дело хорошо знает. Такие вещи создает — загляденье. Этот год он и зиму почти всю жил на даче: Он ведь по отцу-то-наполовину серб, наполовину хорват, а по матери русский. Родители у него в Белграде живут — он сам мне рассказывал. Одна сестра за русского вышла, живет в Туле. Муж у нее спортсмен известный — лыжник-многоборец, чемпион олимпийский. А другая сестра в Боснии замужем за каким-то мафистом местным. После войны Савва-то что-то не очень домой в Белград ездит. Все больше у нас тут обретается. Картины свои пишет. Наезжают к нему гости часто из Москвы. Выпивают, конечно, охотой по осени балуются. Наши, местные, с ним тоже все в дружбе. Чибисов — отец Полины и Хвощев-старший… Одним словом, свой он тут у нас, хоть отчество его, кроме меня, никто и выговорить не может.

— А с Артемом Хвощевым он в каких был отношениях? — спросила Катя.

— В нормальных, точнее, ни в каких. Артем зелен был еще, чтобы с таким человеком, как Савва, какие-то отношения поддерживать.

— А с Полиной?

Трубников пожал плечами. Но Катя заметила, что он снова нахмурился, словно на спросила о чем-то запретном.

— Не боитесь, что машину-вешдок по винтику растащат, пока следователь в отдел ее перегонит? — задала она новый вопрос чуть погодя.

— У меня не растащат, — коротко бросил Трубников. И Катя по его голосу поняла, что он уязвлен до глубины души. Она смеет сомневаться, что он не принял все меры к сохранности изъятых с места происшествия улик!

Автомобиль ждал их в гараже опорного пункта милиции — железном пенале, выкрашенном в ядовито-зеленый цвет. Однако, чтобы добраться до опорного пункта, пришлось снова петлять по проселку, преодолевать крутые подъемы и спуски и в конце концов очутиться у той же автозаправки, где Катя и встретилась с участковым. Оказалось, что опорный пункт был от автозаправки в двух шагах: маленькое одноэтажное строение, втиснутое между придорожным магазином автозапчастей и ремонтной мастерской.

В опорный пункт Катя заходить не стала: Трубников сразу же провел ее в гараж и там в таинственном полумраке, пропитанном запахами бензина и резины, она увидела двухместный Судзуки, принадлежавший Артему Хвощеву. Машина была сильно забрызгана грязью и еще чем-то…

Через выбитое лобовое стекло Катя заглянула в салон: на серых чехлах сидений — бурые потеки, пол сплошь усыпан осколками стекла. Капот был искорежен, фары разбиты, бампер оторван.

— Когда мы машину на месте со следователем осматривали, — сказал Трубников, — в багажнике три сумки были, большие, спортивные. Они ж за границу ехали отдыхать — в основном летняя одежда; тряпки. На полу была дамская сумка белого цвета. Там все их документы — загранпаспорта, авиабилеты, ваучеры на отель, две кредитные карты, телефон ну и косметика разная. Все вещи следователь к делу приобщил. Вот здесь впереди мужская визитка валялась. Тоже следователь изъял к делу.

— А ключи от машины где были? — спросила Катя.

— Торчали в замке зажигания, мотор был выключен. — Трубников открыл дверь со стороны водителя. — Вот эта дверь и та тоже распахнуты настежь были, а сиденья опущены. Мы их подняли, когда пол осматривали. А было все в таком вот положении. — Он опустил сиденья.

— Удобно, — Катя дотронулась до серого чехла.

— Кровать, да и только. — Трубников покосился на нее, хмыкнул. — Прямо ложе супружеское, м-да… Мы тут еще кое-что нашли.

— Что? — Катя нагнулась, заглядывая под машину.

— Часть женского туалета.

— Какую именно?

— Трусы белые кружевные. Разорванные.

— Где они были? В салоне или вне машины?

— Это с какой стороны посмотреть. Повешены были вот сюда как флаг. — Трубников взялся за боковое зеркало с правой стороны.

— Когда Полину Чибисову нашли без сознания, какая на ней была одежда? — еще раз уточнила Катя.

— Платье подвенечное — разорванное, грязью запачканное, окровавленное. Молния сзади распущена:

— Что, тоже разорвана?

— Нет, расстегнута, только совсем. Я сам это видел, а платье спущено было до пояса — спина, плечи, грудь голые. Девчушка ничком лежала, в комок сжавшись.

— А обувь на ней была?

— Одна белая туфля на шпильке. Лодочка. На левой ноге. В земле вся. А вторую мы за машиной нашли в луже.

Катя обошла автомобиль, внимательно осмотрела разбитый капот.

— Что же все-таки произошло, Николай Христрфорович? — тихо спросила она.

— Скажу только насчет машины этой. Как мы со следователем Панкратовым меж собой прикинули. Значит, приехали Хвощев и жена его туда, где мы их нашли, сами. Остановились в поле. Мотор заглушили, но ключ из замка не вынули, значит, далеко от машины уходить не собирались. Сиденья в салоне опустили, стекла тоже… Ну а потом звезданул им кто-то по капоту, стремясь мотор вывести из строя, чтоб не уехали они, не спаслись оттуда. Эксперт наш предмет, которым по капоту дубасили, определил как тяжелый металлический — лом это, скорее всего, был или отрезок трубы. Высадили и стекло лобовое. Может, той же трубой, а может, и ногой — на капоте вмятины глубокие вот здесь и вон там. — Трубников показал Кате наглядно. — С машиной, думаю, все так в точности и было.

Катя ждала, что он продолжит, но Трубников замолчал.

— Ну, что же… Теперь в морг? — не слишком уверенно предложила Катя. Трубников мрачно кивнул.

Морг находился при больнице райцентра. Путь туда был неблизкий. Катя давно уже потеряла счет и времени, и километрам. Она боялась даже думать о том, сколько часов уже провела за рулем. Руки, ноги, спина — все было словно чужое. Однако, когда эти самые чужие, одеревеневшие ноги и руки нажимали на педали и крутили руль, все словно вставало на свои места. Даже усталость куда-то девалась — до следующей остановки, до следующей высадки. Все-таки мы едем, а не пешком плетемся, — утешала себя Катя. — Вот сейчас до этого чертова морга доберемся, там и… Она вовремя одернула себя, едва не произнеся отдохнем. Еще чего!

Нет, говорят, худа без добра. Сильная физическая усталость помогла Кате, как ни странно, довольно спокойно, если не сказать апатично, встретить то, что ожидало их с Трубниковым в морге. При других обстоятельствах Катя, наверное, испугалась бы гораздо сильнее.

Они с Трубниковым успели вовремя. Из областного бюро судебно-медицинской экспертизы в больницу прибыл патологоанатом. Вскрытие давно уже шло своим чередом. Когда патологоанатом показал им то, что некогда было телом Артема Хвощева, Катя судорожно вцепилась в руку Трубникова.

— Девяносто восемь ножевых ран, — сказал эксперт, — из них процентов шестьдесят — проникающие, причинившие повреждения внутренним органам. Особенно сильно пострадала брюшная полость. Как видите, она почти вскрыта, внутренности в таком ужасном виде. Множественные повреждения грудного отдела и паха. Семь ножевых ранений в область спины и ягодиц. Горло перерезано, на лице глубокие порезы. Характер ран таков, что мы с уверенностью можем говорить о том, что нападение было крайне жестоким. Я бы сказал, просто неистовым.

— Женщина могла такое сделать? — спросила Катя, стараясь не смотреть на труп.

— Женщина? Я бы сказал, нет, никогда, если бы у меня самого пять лет назад не было одного случая, — патологоанатом оживился. — Женщина, психически-больная, тридцати пяти лет, нанесла своему двадцативосьмилетнему брату — крупному, сильному парню, сто двадцать одно ножевое ранение. Буквально растерзала его.

— Психически больная? — переспросил Трубников. — Силища-то у них такая откуда? Это ж силу надо какую иметь…

— Здесь есть раны, когда лезвие ножа наткнулось на кость и оставило на ней отметины, — сказал эксперт. — Я бы сказал, что для женщины это в принципе невозможно, если бы в том случае с психопаткой у меня не было и такого. В нашем случае смерть наступила от множественных тяжких повреждений и связанной с ними острой кровопотерей. Время смерти, судя по тем признакам, что я наблюдаю, приблизительно от двух до трех часов утра.

— Темно, значит, еще было. Не рассвело, — тихо сказал Трубников. — А петухи-то уже пропели…

В этом его мимолетном замечании было нечто странное. И странность эта была не в словах, а в тоне, каким Трубников произнес последнюю фразу. Что-то не то, — подумала Катя. — И он, как и Никита, явно что-то скрывает, недоговаривает.

— Когда будет готово ваше заключение? — спросила она патологоанатома.

— Думаю, к вечеру управлюсь с этим, — эксперт кивнул на труп. — Дня за два все суммирую, обобщу и напишу. Колосов Никита Михайлович просил лично ему копию по факсу переслать. Я, честно говоря, его самого сегодня ждал. Почему он не приехал?

— Он очень занят по другому делу, — сказала Катя. — А почему вы ждали сюда именно его?

— Ну как же… Нам ведь с ним прошлым летом, когда из Тульского управления сообщение пришло о… — патологоанатом, наткнувшись на взгляд Трубникова, внезапно умолк. — Одним словом, передайте Никите Михайловичу, что копию заключения я ему сразу же перешлю, — сказал он Кате после паузы.

— Хорошо, я передам, — ответила Катя— Не смею больше отвлекать вас от дела.

— Куда теперь, Николай Христофорович? — спросила она Трубникова на улице, решив… пока не опережать событий. Что ж, в принципе от начальника отдела убийств ничего другого она и не ожидала. Скрытность Колосова была просто профессиональной болезнью.

Однако, не посвящая ее фактически ни в какие детали происшедшего, Никита все же зачем-то послал ее сюда, в это Славянолужье. Значит, для чего-то она, Катя, была нужна ему именно здесь.

— Куда теперь? — повторила она свой прежний вопрос. — Вы там, в поле, обмолвились, что наступит время обсудить главный вопрос…

— Главный-то? — Трубников прищурился. — Да я уж и не знаю, как и быть с ним. Я Никиту Михайловича просил человека прислать опытного, знающего, чтобы в контакт он войти смог с главным нашим свидетелем.

— С. Полиной Чибисовой? — спросила Катя. — Она где сейчас — в больнице?

— Дома она. Невозможно было ее в больницу везти — так она кричала, вырывалась. Отец не дал, домой ее увёз. Туда врачи поехали. Но и там ничего не вышло. Ее ведь даже не осмотрели, не освидетельствовали как полагается. Не в смысле ран, нет, а в смысле… Слышали, про что Савва Бранкович-то спрашивал?

— Вы не установили, была ли она изнасилована? Значит, есть подозрения, что была?

— Трусы-то я ее где нашел? — сказал Трубников, — То-то. Деталь красноречивая. Как флаг они повешены были — Нагло так, будто в насмешку. А Полина единственный нащ свидетель; главный наш шанс в этом деле. Только шанс этот сейчас в таком состоянии душевном, психическом, что не больно-то им воспользуешься. — Трубников пристально смотрел на Катю. — А пытаться воспользоваться надо. И как можно скорее.

— Вот оно что, — подумала Катя, — вот для чего. Никита отправил меня сюда.

— Что ж, я попробую с ней поговорить, — сказала она Трубникову. — Только сначала нам надо встретиться с ее отцом. Нет, лучше с матерью.

— У Полины матери нет. Умерла давно от рака. Чибисов с тех пор и не женился. Не хотел мачеху дочери брать. У них дома сейчас из женщин домработница живет да секретарша Чибисова — некая Елизавета Кустанаева. Только с ней, я думаю, разговаривать насчет Полины не стоит.

— Почему?

— Да так. Мое это личное мнение. Не очень-то ладил они меж собой. Чибисов-то Елизавету в любовницах содержит. Ну а какой дочери понравится, когда отцом красотка молодая верховодит? Да потом еще кое-что между ними было… Так что секретарша вам установить нужный доверительный контакт с Полиной вряд ли поможет…

Катя открыла дверь машины.

— Поехали к этим Чибисовым, Николай Христофорович, — сказала она. — Там будет видно.

Глава 4

СЛАВЯНЕ

Больше всего на свете Елизавета Кустанаева, которую те, кто знал ее близко, чаще звали Лисой, чем Лизой, ненавидела беспорядок. Любой — в делах, в вещах, в отношениях между людьми. Когда неожиданно и коварно глохла машина на пустой дороге, когда из облэнерго поступали не учтенные бизнес-сметой счета за перерасход электричества в теплицах, когда с треском отлетала застежка у любимого французского бюстгальтера, когда человек, на которого было потрачено пять лет собственной жизни, в одно прекрасное утро объявлял: Я от тебя ухожу.

Вот и сейчас привычный уклад в доме, который Лиса давно уже считала почти своим, не просто нарушился, а был буквально взорван, так что осколки его разлетелись по холлу, зимнему саду, гостиной и спальням, ранив всех без исключения домашних жестоко и страшно.

— До каких же пор я должен сидеть вот так, сложа руки?! Надо же что-то делать. Я ведь должен хоть как-то помочь ей, моей девочке…

Крик души. Вопль мужского нутра, взвинченного алкоголем, — Лиса брезгливо прислушалась — начинается… Она курила на открытой веранде второго этажа особняка Чибисова. А сам хозяин дома Михаил Петрович находился внизу в гостиной вместе с настоятелем славянолужского храма отцом Феоктистом и Иваном Пантелеевичем Кошкиным, которого, несмотря на его преклонный возраст и больное сердце, агрофирма Славянка держала в своих штатах в качестве ведущего специалиста по сельхозкультурам.

Отец Феоктист и Кошкин вот уже второй день неотлучно находились при Чибисове в качестве самых близких и доверенных советников в главном вопросе текущего момента-что делать?

— Я так больше не могу, нервы не выдерживают. Я пойду к ней, сейчас пойду… Как же мы оставили, бросили ее там одну?

Лиса Кустанаева снова услышала голос Михаила Петровича — полный отчаяния и гнева, он потряс особняк от фундамента до черепичной крыши. Она вздохнула, поморщилась. Эх, Миша, Миша… Только ты и можешь, оказывается, реветь вот так от бессилия и выпитой водки. Второй день только и делаешь, что ревешь, Да пьешь, да звонишь в Москву и Тулу своим адвокатам, да задаешь отцу Феоктисту бессмысленные риторические вопросы…

— Михаил Петрович, сядьте. Я прошу вас — сядьте, успокойтесь. Нельзя же так, в конце концов! Будьте же мужчиной…

Это там, внизу, в гостиной громко и веско произнес отец Феоктист. Он был из бывших флотских офицеров. И порой бравый капитан второго ранга брал в нем верх над смиренным служителем церкви.

— Отец, дорогой мой, уважаемый батюшка, вы вот каждое воскресенье проповеди народу читаете… Так скажите мне, ответьте — за что это всё нам? Вот это? Ребенку моему единственному — Полине? За что? За какие такие грехи?

Лиса Кустанаева, курившая наверху, уловила в громоподобном голосе Чибисова явный вызов. В гостиной зрел духовный бунт.

— Христос пострадал за нас плотию, то и вы вооружитесь тою же мыслью, ибо страдающий за нас плотию перестает грешить, — ответил отец Феоктист. — Пути господа неисповедимы. Бывает, что наши грехи, грехи взрослых, искупают за нас наши дети.

— И это, по-вашему, справедливо? — спросил Чибисов.

— Вопрос не в том, что нашей нравственно несовершенной человеческой природе кажется или не кажется справедливым. Вопрос в том, что думает о нас, наших грехах, нашей расплате за них и нашем покаянии господь наш.

— Поговорили бы вы так лет двадцать назад, отец Феоктист, — услышала Лиса Кустанаева скрипучий старческий голос Кошкина, — живо бы вас командование Северного флота на ковер вызвало и погоны долой.

— Какой-то подонок жизнь мою под откос в один миг пустил — убил моего зятя, надругался над моей дочерью единственной. Довел ее до того, что девочка рассудка почти лишилась, а вы говорите мне о том, что думает об этом бог! — воскликнул Чибисов. — Да где он, бо-то? Я ему месяц назад колокола в церковь повесил. Семнадцать тысяч долларов с одного литья только, между прочим, не считая установки на колокольню. А он мне за это— ЭТО вот?! Да что вы мне о покаянии лапшу на уши вешаете? В чем мне каяться? В том, что я вкалываю как проклятый? Что вот этими руками все себе заработал — дом, капитал, дело свое? В том, что жены лишился, Полинка у меня на руках сиротой осталась? В том, что всю округу, земляков своих работой, зарплатой обеспечиваю, кормлю-пою, от водки загнуться не даю как другим? Моя жизнь — вот она, как на ладони. — Голос Михаила Петровича патетически звенел. — В чем виноват я, не отрицаю — ну, за воротник залью в компании когда лишнее, охоту люблю по осени, выражаюсь не всегда литературно-культурно. Так я ж мужик. На земле вырос, с землей всю жизнь дело имел. На земле и умру, где-нибудь в поле. Упаду как заезженный конь в борозду…

— Когда был цел Советский Союз, — Лиса Кустанаева снова услышала голос Кошкина, — таких вещей и в проекте — бить не могло. Насчет убийств тогда строго дело было. Чуть что — расстрел. А сейчас? Ну, поймают его этого сукиного сына, и, думаете, расстреляют? Нет, в тюрьму посадят. Кормить будут, стеречь, дерьмо за ним убирать лет этак еще двадцать. А его б не в тюрьму надо, а под трактор сразу гусеничный, под асфальтоукладчик. Чтобы только мокрое место одно осталось.

— Елизавета Максимовна, я пришла вам сказать… Она, кажется, проснулась. Глаза открыла. Я спросила, как она себя чувствует, но она ничего не ответила. Молчит…

Лиса обернулась: перед ней стояла медсестра Вера, которую Чибисов еще вчера утром привез из районной больницы, чтобы она неотлучно находилась при Полине. Лиса была категорически против этого. По ее мнению, Полину надо было сразу же поместить в хорошую частную клинику в Москве. Но Чибисов воспротивился.

— Хорошо; спасибо. Идите к ней. Может быть, ей что-то понадобится, — сказала она медсестре. — Она так ничего и не ела?

—Нет.

— А платье… Вы наконец забрали его?

— Нет, я не смогла.

— Я же вас просила, Вера, — Лиса Кустанаева повысила голос. — Платье у нее необходимо забрать. Следователь настоятельно просил, чтобы мы его сохранили. Там могут быть следы…

— Но она не дает. Что я могу сделать? Силой отнимать? Она вцепилась в него чуть ли не зубами, когда я попыталась взять его, — жалобно возразила медсестра. — Не психиатричку же нам вызывать со смирительной рубашкой. Это и не платье уже — просто тряпка грязная, окровавленная, но Полина ее не дает никому. Настаивать, отбирать насильно — значит, только еще больше навредить.

Кустанаева щелкнула зажигалкой, закурила новую сигарету.

— Насчет психиатрички — это дельная мысль, — сказала она. — Ну, что же вы стоите? Возвращайтесь к ней. Я сейчас спущусь к Михаилу Петровичу, скажу ему.

Медсестра покорно заковыляла прочь. Она была маленькой и рыхлой. Сын ее работал техником в агрофирме Славянка, а сама она знала Чибисова, когда он был еще директором совхоза, и несколько лет состояла приходящей сиделкой при его больной жене.

Они все здесь такие, — подумала Лиса, — все с одной грядки. Свои. А я здесь не своя. Чужая всем. И черт меня дернул заехать в эту дыру?

Кустанаева начала работать у Чибисова два года назад. Встретились они совершенно случайно, однако случайность эта обернулась для обоих далеко идущими последствиями. До Чибисова жизнь Лисы Кустанаевой определяли глобально двое мужчин — сверстник-муж, с которым они были женаты с четвертого курса финансового института, и пожилой работодатель-любовник — непосредственный начальник мужа, к которому опять же не кто иной, как этот самый муж, и устроил Лису личным секретарем. Все трое работали в банке Столичный кредит в Москве. Жизнь шла своим чередом и даже радовала разнообразием, а затем вдруг показала волчий оскал. Сверстник-муж завел роман на стороне с восемнадцатилетней студенткой и однажды за завтраком изрек очень спокойно и просто: «Я от тебя ухожу, Лиса, совсем. Так получилось, извини. Надо обговорить, как нам лучше разъехаться — менять эту квартиру или продавать?»

А пожилого работодателя, на которого Лиса сразу же после крушения семейного очага возложила все свои надежды, буквально через неделю застрелили в его собственном подъезде. По этой причине банк «Столичный кредит» лопнул, и Лиса в одночасье лишилась и богатого любовника, и престижной работы, и хорошей зарплаты, и любящего мужа, и квартиры.

К счастью, при ней осталось самое главное — ее внешность. Лиса всегда по праву гордилась своей стройной высокой фигурой. Длинные ноги, роскошные рыжие волосы, атласная кожа, задумчивые загадочные серо-голубые глаза были истинными козырями в новой игре, что навязывала ей судьба. Чибисов, как он простодушно признался впоследствии, обратил на нее внимание именно из-за ее внешности, а уж только потом оценил и ее деловую хватку.

С банком «Столичный кредит» агрофирма «Славянка» поддерживала деловые связи, а близкий друг Чибисова Антон Анатольевич Хвощев даже одно время входил в совет директоров банка. Он и познакомил Кустанаеву и Чибисова на похоронах застреленного банкира.

— Я слышал от покойного много теплых слов в ваш адрес, Лиза, — сказал Чибисов, когда они возвращались в машине с поминального банкета. — Вы очень красивая женщина… Я даже не ожидал. Где вы намерены работать?

— Не знаю, — честно призналась Лиса. — В банке введено внешнее управление, через пару недель нас всех уволят.

— Я на днях лечу на Кипр, в Ларнаку, — сказал Чибисов. — Союз агропромышленников проводит там симпозиум. Мне нужен секретарь, желательно со знанием английского. Я по-дурацки чувствую себя за границей, Лиза. Просто робею, честное слово. А в результате за все всегда переплачиваю пропасть денег… А я слышал, вы недавно с мужем развелись?

В Ларнаку в пятизвездочный отель, где проводился симпозиум, они поехали вместе. Лиса не удивилась, когда оказалось, что Чибисов заказал только один номер — шикарный люкс с джакузи. С Кипра все и началось. А потом оказалось, что быть подле Чибисова в качестве эскорт-секретаря нужно не в Москве, а в ста семидесяти километрах от нее — в Славянолужье. Это стало для Лисы неприятным сюрпризом. Однако, взглянув под правильным углом зрения на особняк на берегу реки Славянки, на гараж Чибисова, на его машины, на его офис, на его лошадей, на его мебель, на спутниковую антенну, теплицы, поля, оранжереи и завод комбикормов, Лиса решила быть благоразумной. Что, в сущности, такое сто семьдесят километров от Тверской и Кутузовского, когда Чибисов, и его старый друг Антон Хвощев приобрели на паях спортивный самолет?

К большому несчастью, самолет вскоре разбился, искалечив Хвощева. Но ведь все остальное было целым и невредимым. Ситуация осложнялась лишь тем, что у Чибисова имелась взрослая дочь Полина. Но Лиса мудро полагала, что с ее замужеством кое-какие проблемы их взаимоотношений рассосутся сами собой.

Но то, что произошло в ночь Полининой свадьбы, разбило все ее надежды. В доме воцарился полный хаос — безобразный и всепоглощающий. И бороться с ним у Лисы не было сил.

Она настороженно прислушалась — мужские голоса по-прежнему вразнобой гудели внизу:

— Я вот сейчас в приемную позвоню областному прокурору, нет, лучше в приемную губернатора… Где телефон? Он только что тут, на диване был?

— В некоторые моменты нет ничего действеннее и сильнее, чем искренняя молитва. Надо открыть свое сердце, очистить его…

— Все, все зло сейчас от Америки. Это янки нас специально развращают. По телевизору сплошь мордобой, драки, уголовники сплошные. Да виданное ли дело, чтобы раньше в Советском-то Союзе патовые акты открыто на экране показывали? Вот люди и бесятся от этого, как звери друг на друга кидаются — убивают, насилуют…

Лиса почувствовала, что еще минута, и ее, возможно, стошнит. От всего этого словоблудия и от четвертой подряд сигареты натощак. Ей захотелось топнуть ногой и крикнуть им туда, вниз: хватит, заткнитесь! И она уже готова была спуститься и наговорить им резкостей, но…

Ее отвлек шум за воротами. С веранды второго этажа было видно, что у дома остановились красные Жигули. Из них вышел долговязый человек в милицейской форме, направился прямо к калитке и позвонил. В этом человеке Кустанаева узнала участкового Трубникова. Он приехал не один. За рулем красного жигулька был кто-то еще. Но, к досаде своей, разглядеть со своего балкона, кого это несет нелегкая в столь неурочное время, Лиса не могла.

Слаянолужье было местом живописным, но дорожные Красоты не трогали Катю. Сил ее еле-еле хватало, чтобы крутить руль и не подавать вида, что она вот-вот малодушно готова его бросить. Л Трубников словно и ничего не замечал. Для него лишние десять километров по району были просто парой пустяков. Катя уже изнемогала. С языка ее то и дело срывалось жалобное: А скоро мы приедем? А долго еще? На что Трубников снисходительно отвечал: Скоро, скоро, маленько еще осталось.

Дом Чибисовых был виден издалека. Стоял он на высоком обрывистом берегу реки Славянки в зеленой роще, где не было высоких деревьев, а только молодая поросль рябин, кленов, орешника да жимолости. Дом стоял на отшибе, в горделивом одиночестве почти в трех километрах от поселка, название которого Катя, проезжая мимо, так и не запомнила. По словам Трубникова, старожилов в поселке оставалось всего ничего, а в основном обитали дачники.

Дом был новый, добротный, краснокирпичный, двухэтажный. С фигурной, крытой настоящей черепицей крышей, стильными рамами под мореный дуб и высоким бетонным забором, выкрашенным красной охрой и затянутым сверху колючей проволокой. Забор огораживал участок в полтора гектара, на котором располагалось множество разных полезных строений: гараж, баня-сауна, тренажерный зал, летняя крытая беседка и конюшня. Все это Катя разглядела, Когда их с Трубниковым после звонка в калитку впустили внутрь. Участок был ухожен, в цветниках царил образцовый порядок, дорожка, выложенная плиткой, была чисто подметена.

Удивило Катю полное отсутствие охраны. Вместо тяжелоатлета-привратника калитку им отпер какой-то старичок — сухонький и интеллигентный, в больших роговых очках. Трубников дружески с ним поздоровался, представив Кате как Ивана Пантелеевича Кошкина. Кто был этот Кошкин и кем он доводился дому Чибисовых, Катя в этот первый раз так и не усвоила.

Кошкин, семеня старческой походкой, повел их мимо тренажерного зала и гаража к дому. На ступеньках большой стеклянной террасы, оборудованной под зимний сад, их встретила молодая женщина. Катя оценила ее моментально: около тридцати, выглядит примерно на свой возраст. Спортивная, стильная, рыжая, как лисица. С великолепными густыми волосами, небрежно подколотыми на затылке изящной заколкой от Диора. Золотистый загар, ухоженное тонкое, слегка подкрашенное лицо, гибкая высокая фигура и отличные манеры. При этом крайняя простота в одежде: белые джинсы, льняная рубашка цвета сливок, кокетливо застегнутая лишь на две пуговки, и босые ступни с безукоризненным педикюром.

Такой Катя впервые увидела Елизавету Кустанаеву и сразу решила, что перед ней жена Чибисова, потому что Кустанаева выглядела точь-в-точь как жена богатого человека. Но потом Катя вспомнила, что Чибисов — вдовец, и поняла, что и догадка Трубникова о том, что эта рыжая дива не только личный секретарь, но и любовница хозяина дома, скорее всего, заслуживает полного доверия.

— Мы к вам, Елизавета Максимовна, — сказал Трубников, вежливо здороваясь. — Это вот сотрудник из областного управления нашего — Екатерина Сергеевна, специалист-психолог по таким делам… — Катя чувствовала, что Трубников в крайнем замешательстве. — С Полиной поговорить необходимо. Так начальство наше Екатерину Сергеевну сюда и прислало. Следователь прокуратуры результатов беседы ждет. Потом сам либо сюда к вам приедет, либо повесткой вызовет. Полину-то допросить обязательно нужно… Ну, как она, лучше?

— Пo-прежнему. — сухо ответила Кустанаева, пристально изучая Катю. — Ни с кем не говорит. На вопросы наши не отвечает. И видеть никого не хочет. С ней только медсестра.

— Плохо дело. — Трубников покачал головой. — Бедная… И все же пониматься мы с Екатериной Сергеевной должны.

— Да я лично не прошв. — Кустанаева пожала плечами. — Я понимаю, что это в интересах расследования. И адвокат Михаила Петровича говорит, что чем раньше освидетельствуют ее, тем для дела лучше, так как она и свидетель и потерпевшая. Только вряд ли у вас что-то выйдет, господа, — она повернулась к Кате: — Михаил Петрович не позволит. А Полина видеть никого не желает. Даже нас, близких.

— Я могу поговорить с Михаилом Петровичем? — спросила Катя.

Кустанаева смерила ее холодным взглядом.

— Конечно, можете. Одну минуту, я его позову.

Легко ступая, она скрылась в недрах дома. Катя и Трубников остались на террасе. Этот доморощенный зимний сад не понравился Кате. Растений было слишком много, они только мешали друг другу, и всем им не хватало солнца, потому что по чьей-то прихоти или недосмотру терраса смотрела всеми своими окнами строго на север. Над скудно цветущими бегониями кружила оса. Ее жужжание было, казалось, единственным звуком, нарушавшим тишину этого большого чужого лома. И вдруг Катя услышала шум. Он донесся сверху, как будто над террасой кто-то двигал, переставлял мебель. Потом нее стихло.

— Так кто, вы говорили, кроме Чибисова и Полины, живет в доме постоянно? — шепотом спросила Катя у Трубникова.

— Домработница у них есть, Клавдия, наша местная, из Журавки. Вдова, сын в Чечне погиб в девяносто четвертом. Чибисов взял ее к себе в дом, она у них как своя, — ответил Трубников, — на ней и лом весь держится. И эта вот Лизка рыжая. Лихая девица — джип чибисовский водит — гоняет так, что аж пыль столбом, да и вдела фирмы вникает скрупулезно. Чибисова потихоньку к рукам прибрала.

— Что же она — в сельском хозяйстве смыслит?

— Все смыслит, что надо, что доход дает. Я и сам сначала удивлялся, но факты вещь упрямая.

— Вы хотели меня видеть? Здравствуй, Николай Христофорыч. Что скажешь мне, как отцу? Задержали вы уже кого-нибудь или нет? — Голос, прозвучавший из глубины дома, был громким, явно подогретым алкоголем. Через секунду Катя увидела и его обладателя. Михаил Петрович Чибисов вышел в свой сумрачный зимний сад под сень фикусов и пальм.

Катя увидела перед собой коренастого, широкоплечего пятидесятилетнего мужчину с седеющими волосами и красным от загара лицом, иссеченным глубокими резкими морщинами. На Чибисове была несвежая белая рубашка с засученными рукавами, новые спортивные штаны «Пума» и домашние тапочки «Хьюго Босс». И этот наряд совершенно не вязался с отчаянным и одновременно гневно-беспомощным выражением столица. Спортивные штаны и дорогие тапочки вроде бы свидетельствовали о том, что их обладатель коротал время у горящего камина с газетой, а мятая рубашка, всклокоченные волосы и лихорадочно блестящие глаза, полные тревоги и ожидания, красноречиво говорили о жестокой бессоннице и неурочных зловещих телефонных звонках.

— Сроду я вас, Михаил Петрович, не обманывал, — ответил Трубников. — Сейчас тем более совесть не позволит. Никого мы пока не задержали. Некого задерживать, потому как зацепки пока никакой. Эксперты, следователь, розыск работают… Но без показаний дочери вашей, Полины Михайловны, трудно пока обходиться. Вот сотрудника специально из ГУВД прислали, чтобы она попыталась поговорить с Полиной. — Трубников кивнул на Катю. — Может, отошла она немного, что-то вспомнит, скажет. Для нас сейчас любая информация на вес золота.

Голос участкового журчал, как ручей. С главой агрофирмы «Славянка» Трубников знаком был очень давно. Чибисов, слушая, смотрел только на участкового, и казалось, даже не замечал «сотрудника из ГУВД». Неожиданно он всхлипнул, с силой ударил себя кулаком в грудь и отвернулся к окну.

— Оставьте вы нас в покое, раз сделать ничего не можете, — донеслось до Кати его глухое рычание. — Христофорыч, уйди… я тебя как человека прошу…

— Михаил Петрович, но так же нельзя, — тихо сказала Катя. Ей стало Чибисова страшно жаль и оттого, что он плакал вот так, у них на глазах, не скрываясь, и оттого, что гнал их, и оттого, что ждал от них помощи в своем горе. А они пока помочь не могли. — Пожалуйста, разрешите мне поговорить с вашей дочерью.

Чибисов обернулся к ней, явно собираясь послать и ее и Трубникова далеко-далеко, как вдруг…

Наверху послышался шум. Громкие возгласы. Кто-то стучал в дверь, истошно крича: Полина, открой! Полина, что происходит?! А затем Катя услышала тревожный крик Кустанаевой, призывавшей подняться наверх какого-то отца Феоктиста. Чибисов, более не обращая на них с Трубниковым внимания, рванулся к лестнице на второй этаж. Участковый, не задумываясь, последовал за ним, увлекая за собой и Катю. По тому, как кричали наверху женщины, было ясно: в доме случилось что-то ужасное.

— Полина, прошу тебя, не дури, открой дверь! — гудел наверху чей-то бас. — Полина, девочка, да что же это такое?

Лестница была винтовой и высокой — у Кати даже голова закружилась. На втором этаже лестница упиралась в просторный холл, куда выходили двери сразу нескольких комнат. Перед Самой дальней дверью Катя увидела Кустанаеву, маленькую толстую медсестру и высокого священника в темно-коричневой рясе, подпоясанной широким кожаным ремнем. Это и был отец Феоктист. Он гулко барабанил в дверь кулаком, а затем, обернувшись к побледневшему Чибисову, прошептал:

— Миша, надо высаживать. Бог знает, что может случиться…

Чибисов так и налетел на перепуганную медсестру.

— Не знаю, ничего не знаю, Михал Петрович, — залепетала та. — Она все на кровати лежала… Потом вроде задремала, потом проснулась и говорит: Мне в душ надо, тетя Вера. Ну, я вышла. Чтобы халат ей и полотенца принести чистые. Возвращаюсь, а она дверь изнутри закрыла и голоса не подает.

— Она что-то рвет там, — шепнула Кустанаева Чибисову. — Я треск ткани слышала.

— Полина, дочка, открой мне! — не своим голосом закричал Чибисов. — Доченька моя!

В ответ за дверью что-то грохнулось об пол:

— Миша, посторонись. Николай Христофорович, помоги мне. Ну-ка с богом!

Отец Феоктист и участковый Трубников с разбега ударили в дверь точно два пушечных ядра. Дверь затрещала, они поднажали и с шумом высадили раму. То, что Катя увидела за дверью, она потом долго не могла забыть.

На самую середину комнаты, а это была светлая, уютная полуспальня-полукабинет с широкой кроватью, туалетным столиком, заставленным косметикой, с традиционным компьютером у окна и стенами, украшенными яркими эстампами в стиле панк-рок, был передвинут явно с летней веранды стол-подставка для цветов. Сами цветы — пышные голубые гортензии в кашпо из ротанга — были варварски сброшены на пол. Земля из разбитых горшков высыпалась, пачкая узорный шерстяной ковер. На столе, балансируя, стояла девушка в батистовой пижаме в трогательный розовый горошек — бледненькая, веснушчатая, темноволосая. Обеими руками она цеплялась за связанную из каких-то грязно белых матерчатых полос совершенно немыслимую веревку, прицепленную к хрустальной люстре. Петля этой странной веревки обвивала шею девушки.

— Уходите отсюда! Все уходите! — кричала она. — Я все равно это сделаю, я решила! Это все из-за меня я этого хотела… Я так сильно хотела, чтобы он умер!

Она пошатнулась, теряя равновесие, стол-подставка под ее тяжестью предательски затрещал, веревка натянулась, петля заскользила, и казалось, еще секунда, и случится непоправимое…

— Полина! — Чибисов бросился к ней, но…

— Не подходите ко мне… Папа, стой, иначе я…

То, что она спрыгнет — в это мгновение Катя в этом даже не сомневалась. Это было видно по ее глазам. А на то, что нелепая веревка оборвется или люстра не выдержит, шансов было мало.

— Полина, не смей, прекрати, — резко, зло сказала Катя, стараясь, чтобы голос ее — голос чужого, незнакомого девушке человека прозвучал в этой куче-мале насмерть перепуганных домашних как можно громче. — Повеситься — это гадко, тошнотворно для женщины…

Она поймала взгляд Полины — в затуманенных ее зрачках что-то мелькнуло.

— Будешь после смерти синяя, страшная. Язык вывалится, распухнет, глаза остекленеют. До тебя не только дотронуться — смотреть противно будет…

Полина быстро вскинула руки к шее и вцепилась в петлю. В это мгновение к ней кинулся, шурша рясой, отец Феоктист. Подхватил девушку под колени, крикнув Кустанаевой:

— Лиза, ножницы и стремянку, быстро!

Через минуту в комнате появилась стремянка. Кустанаева ловко вскарабкалась к самой люстре и ножницами срезала веревку. Отец Феоктист держал Полину на руках. Голова девушки безвольно упала ему на плечо.

— Вызывайте «Скорую», — сказала Катя Чибисову — тот ошеломленно кивнул. — Ей успокоительное нужно. Куда же вы? Вот телефон.

Телефонная трубка валялась на кровати, но Чибисов словно не видел ее. Он был как слепой. Отец Феоктист осторожно понес Полину вниз, в гостиную. Кустанаева по мобильному вызвала врачей. Участковый Трубников поднял с пола веревку.

— Платье на полоски разорвала и связала — надо же… Платье подвенечное. Которое следователь у нее никак изъять не мог. Не давала, — сказал он, аккуратно сворачивая веревку, ища, во что бы ее упаковать как вещдок.

— Господи, за что мне все это, — прошептал Чибисов. — И это еще…

Катя вместе с участковым спустилась в зимний сад. Ничего теперь не оставалось, как терпеливо ждать «Скорую». Когда прибыли врачи, Трубников, приватно переговорив с отцом Феоктистом, кивнул Кате — мол, на сегодня все. Баста.

Это было ясно и так; допросить главного свидетеля, то есть выполнить то, основное, за чем, собственно, ее и послали в Славянолужье, Кате не удалось.

— Девчонка-то что-то чудное крикнула, слышали? — тихо сказал Трубников, когда они шли по дорожке к калитке. — Мол, она хотела, чтобы Хвощева убили, мол, из-за нее это все.

— Я слышала, — ответила Катя, — только Полина сказала это не совсем так.

О том, что с шести часов утра она ничего еще не ела, Катя вспомнила, лишь когда взору ее предстала еще одна странная картина. Недалеко от дома Чибисовых — за рощей на берегу реки Славянки — стояли длинные неубранные столы под полосатыми полотняными тентами, Вокруг столов суетились двое усталых потных официантов. Один кое-как сваливал в большие картонные коробки немытые столовые приборы и тарелки с объедками, другой строил из стульев пирамиды на траве и запихивал в полиэтиленовые мешки скомканные, залитые вином и соусами скатерти. Тут и там на траве под столами валялись хлебные корки, огрызки яблок, кожура от бананов, привлекавшие взъерошенных ворон, зорко следивших за официантами с верхушек деревьев. Как только официанты, нагрузив очередную коробку грязной посудой, тащили ее к стоявшей на лужайке «Газели», вороны с торжествующим карканьем пикировали к столам. Официанты возвращались, прогоняли птиц с криком и руганью, а через пять минут все повторялось снова.

— И застолье все как есть бросили, — сказал Трубников, грустно кивая на столы, — свадьбу здесь справляли на вольном воздухе. Неделю гулять собирались, а тут ночью гроза. А потом убийство. Так все и бросили впопыхах. Сегодня только помаленьку убирать начали. Кстати, Екатерина Сергеевна, раз уж о еде речь зашла, поедемте обедать, а?

— Спасибо, но что-то не хочется, — сказала Катя.

— Да не куда-нибудь, вы не думайте, а ко мне. Я вчера вечером окрошки наделал, квас у меня свой в холодильнике, лучка-укропчика с грядки надергаем, огурчиков свежих малосольных. Я все сам делаю — сам себе и кулинар, сам и повар. Один ведь живу.

— Один? — удивилась Катя. — А где же ваша семья?

— Нету. — Трубников развел руками. — Родители умерли давно, сестра замуж выскочила в соседний район. Брательник младший на реку Амур подался сразу после армии. В совхозе оставаться не хотел. Теперь вон все телеграммы шлет, почву зондирует — нельзя ли вернуться. Непутевый он какой-то.

— А вы так и не женились?

— Как видите — еще не успел, — Трубников усмехнулся, отчего вокруг глаз у него лучиками пошли морщинки. — В районе к целом ни одной охотницы за милиционера пойти замуж не нашлось. Ну а потом я еще в Афгане воевал — это тоже, знаете ли, того… Отпугивало многих. А сейчас что ж, сорок шестой уж год стукнул — куда теперь жениться… Только народ насмешишь. Ну как, поедем окрошку есть?

— Ой нет, большое спасибо, Николай Христофорович, — Катя покачала головой, — но после сегодняшних впечатлений не очень мне хочется обедать. К тому же ехать пора. Шестой час, пока до Москвы доберусь.

Трубников больше ничего ей не сказал. И Катя поняла: за окрошкой он явно хотел обсудить с ней то, что произошло в доме Чибисовых. И был уязвлен в лучших чувствах своих, когда Катя, пусть и мягко, и вежливо, но дала понять, что обсуждать это она пока не собирается. Нет, это не было пренебрежением к участковому Трубникову — просто у Кати не было сил после всего еще и молоть об этом языком.

— До свидания, Николай Христофорович, — сказала она. — И спасибо за помощь.

— Прощайте. — Трубников подчеркнуто вежливо козырнул.

До магистрального шоссе было недалеко. Однако добираться пришлось по разбитому проселку через поля. Проехав совсем немного, Катя остановилась, заглушила мотор. Смотрела на пыльное лобовое стекло, вспоминая то, другое — высаженное яростным ударом. Машинально включила дворники. Вот она и побывала в этом Славянолужье. Увидела в луже кровь пополам с дождевой водой, разбитую машину, мертвое изувеченное тело человека, которого она не знала и никогда не встречала в своей жизни. Увидела эту девочку Полину — невесту-вдову с самодельной петлей на шее…

— А ведь это именно я спасла Полину, — мелькнуло у Кати. — Странно, но никто этого, кажется, и не заметил. А ведь я спасла, удержала ее. Или нет? Все зависит от того, что это было — попытка убить себя или же хорошо рассчитанный трюк, специально разыгранный, чтобы никто не мог заподозрить…

Катя закрыла глаза. Нет. Это неправильно. Это не так. Полина действительно хотела покончить с собой. И я ее спасла.

Кто-то энергично посигналил сзади. Катя очнулась от дум. Она явно кому-то мешала на этой тихой сельской дороге. В зеркале материализовались очертания большого бордового внедорожника. Катя медленно завела Жигули и съехала на обочину, уступая путь. Машины поравнялись. Это был старый «Шевроле» — запыленный от колес до. крыши. За рулем его сидел молодой мужчина, вид которого Катю сразу же обеспокоил.

На первый взгляд незнакомец был похож на провинциального братка, каким его обычно изображают в телесериалах: плечи — косая сажень, мускулистый торс, профиль боксёра и молодой гориллы. Вся фигура словно грубо вытесана из дубового чурбака и одновременно дышит уверенностью, силой и бесшабашной молодцеватостью. Из одежды — только черная безрукавка да брюки цвета хаки. На правом предплечье, где тугими шарами наливаются бицепсы, — смутная татуировка, сливовый вид которой на загорелой коже отнюдь не внушает доверия на пустынном деревенском тракте. На шее — толстая золотая цепочка.

Катя заметила сначала все эти отдельные подозрительные детали, а уж только потом взглянула незнакомцу в глаза. Глаза были ярко-голубого цвета, как незабудки. Они создавали какой-то забавный и одновременно светлый диссонанс с грубой лепкой лица и фигуры.

— Что, сломались? — спросил незнакомец, наклоняясь к открытому окну своего вездехода.

— Нет, — ответила Катя. — Все в порядке.

— А чего ж зависли?

— Просто отдыхаю, — Катя демонстративно закрыла свою дверцу на защелку — бог его знает этого голубоглазого. Внешность самая разбойничья.

— Что, как папа Щтирлиц по дороге в Берлин? — ухмыльнулся водитель «Шевроле». — Я вас, может, разбудил?

— Нет, — Катя отвечала вежливо и независимо — по крайней мере ей так казалось; А сама уже украдкой тянула сотовый из бардачка — мало ли… Наберешь 02 вслепую, авось Трубников и услышит.

— Значит, с тачкой все в порядке? Тогда большой привет. Долго тут не спи и не мечтай, — сказал незнакомец задушевно. — Там сзади цистерны с молоком ползут. На первой Жорка Морозов из Рогатова. Ему пьяному на пути не попадайся. Живо всю задницу до бензобака всмятку сплющит, — он кивнул на кузов Катиной семерки. — И не хнычь потом, что я тебя не предупредил.

Внедорожник с ревом газанул, и только пыль взвилась на дороге. Катя быстро завелась и поехала. Молоковозы догнали ее уже на шоссе. Из кабины головного молоковоза лилась громкая песня из врубленной на полную громкость магнитолы. Впереди на обочине замаячил салатовый жилет гаишника. И молоковозы сразу отстали, а радио заглохло.

Катя вздохнула с облегчением: Славянолужье, арриведерчи. Есть места, в которые лучше не возвращаться. Потому что — и в этом ваше сердце не лжет — ничего хорошего из этого все равно не выйдет. По дороге домой Катя искренне думала, что в Славянолужье она не вернется никогда.

* * *

На закате, когда солнце медленно опускалось в реку, окутывая лес и луга сумеречной дымкой, Николай Христофорович Трубников приехал на мотоцикле на хутор Татарский. Название места было старым, но от старины почти ничего не осталось. Самого хутора давно уже не было и в помине. А окрестности были заняты дачниками. Однако и дач тут было пока немного. Москвичи неохотно ехали в такую даль.

Трубников ехал на своем. Урале на дачу под номером три. Номеров, собственно, официально никто домам и участкам здесь не присваивал. И так как в Татарском не было ни улиц, ни переулков, сами дачники выбрали для своих домов числа, какие кому больше пришлись по вкусу. В результате дача Бранковича шла под номером 13, дача Галины Островской под номером три, а дом Александра Павловского, стоявший по соседству с дачей Бранковича, имел своей визитной карточкой семерку.

Николай Христофорович Трубников остановил мотоцикл у дома Островской. Некогда дом этот был обычной деревенской избой. Но трепетно разобранный по бревнышку, перевезенный на берег Славянки, заново собранный и обшитый вагонкой, он являл собой теперь уже зрелище не избы, а именно дачи: крыша с мансардой-фонариком, деревянное крыльцо-веранда, открытая всем ветрам, с вечно сушащимися на перилах купальниками и полотенцами.

Летними погожими вечерами на этой веранде за круглым колченогим столом, покрытым клеенкой, частенько собиралась теплая компания. Но сейчас, кроме хозяйки дачи Галины. Юрьевны Островской, на веранде не было никого. Островская лежала на тахте в углу и вроде бы читала книгу. Заслышав шум мотоцикла, она медленно перевернула страницу и даже головы не подняла.

Трубников неспешно шел к крыльцу. Вокруг дома не было никакого забора. Не было даже живой изгороди из кустов. Дом всеми своими деревенскими подслеповатыми оконцами смотрел на реку, В маленьком палисаднике росли подсолнухи и мальва, у ступенек — осока да лопухи. На крыльце Трубникова как старого друга встретила сиамская кошка Островской Нюшка.

Если бы в эту минуту Катя, которая была уже далеко от Славянолужья, могла наблюдать Николая Христофоровича Трубникова, она бы чрезвычайно заинтересовалась переменой в облике участкового. А то, что Трубников в присутствии бывшей, некогда шумно известной, а ныне всеми забытой актрисы Островской разительно меняется, в Славянолужье знали все. Или почти все.

Трубников, стараясь не топать сапогами, а ступать деликатно, поднялся на крыльцо. Снял фуражку и вытер вспотевший лоб. Смущенно кашлянул. Кошка доверчиво терлась о его пыльные милицейские брюки.

— Вечер добрый, — произнес он. И совсем не таким голосом, каким разговаривал с Катей. Но что было в этом голосе и чего там не было — оставалось только догадываться.

— Николай? Вы? Здравствуйте. А я вас не заметила. Зачиталась… Какой божественный поэт Катулл. Просто мурашки по коже, когда читаешь. Сгусток страсти… Устали, Коленька? Садитесь. — Островская лежала на своей продавленной дачной тахте, щурила глаза.

Она была очень худой и, несмотря на свои сорок семь лет, еще очень яркой женщиной: темноглазой брюнеткой цыганского типа. На ней был простенький дачный сарафан из красного ситца и тапочки-вьетнамки.

— Чаю хотите? С медом? — спросила Островская.

— Не откажусь, в горле что-то от пыли першит, — Трубников переминался с ноги на ногу.

— Да вы присаживайтесь. — Островская гибко приподнялась. — Я сейчас чайник на плитку поставлю. А вон и Туманов Костя едет. Наконец-то!

Вдали на проселке послышался шум мощного мотора, и через пять минут бордовый внедорожник «Шевроле» — тот самый, что повстречался Кате, лихо затормозил рядом с милицейским мотоциклом. Константин Туманов быстро вбежал по ступенькам на крыльцо. В руках у него была спортивная сумка, а в ней — арбуз, яблоки, колбаса, помидоры и две бутылки водки местного разлива.

— Вот, принимайте заказ, Галиночка, — он весело и шумно вывалил всю снедь на стол. Взвесил в руках огромный арбуз. А водку вытащил и поставил очень аккуратно. — Христофорыч, привет. Милиция наша, как всегда, уже тут как тут. А где эти твои?

— Кто? — неприветливо спросил Трубников, косясь на бутылки.

— Ну, начальники, проверяющие, следователи. Ты ж говорил — из Москвы которые специально присланные?

— Одна и была. Уехала, — нехотя ответил Трубников. — Я думал, правда кого-то дельного, серьезного пришлют, помощь окажут. А прислали девчонку. Покрутилась-повертелась и уехала. Скатертью дорога.

— Это на красной мыльнице, да? — Туманов усмехнулся, голубые глаза его сверкнули удовольствием. — А это я ее, наверное, и видел, когда в Рогатово на рынок ездил. Сидит за рулем — мечтает. Из себя ничего, складненькая… Я ей говорю, слышь, Христофорыч, девушка, зря сидите. А она на меня вот такими глазами. Я ее, кажется, напугал, — Туманов еще шире заулыбался. — Наверняка решила, что я на ее мыльницу красную глаз положил, отниму, ограблю. Она кто ж такая будет, следователь что ли?

— В главке работает, в пресс-центре, — Трубников вздохнул. — Там у нас много спецов разных. Только работать некому. Убийства раскрывать, дерьмо разгребать.

— Коля, вы ей сказали? Рассказали ей о… — Островская не договорила, потому что Трубников буквально отмахнулся, отсекая продолжение фразу.

— Бесполезно это все, — сказал он с досадой, — говори не говори… Все без толку. Сам же в дураках и окажешься.

— Значит, вы так ничего и не сказали? — Островская покачала головой.

— Мы на место с ней вышли, в морге были. К Чибисовым ездили… Мрак у них там кромешный, у Михал Петровича-то дома.

— Я Скорую видел, — тихо сказал Туманов. — Это снова к ним она поехала?

Трубников кивнул.

— Кто бы мог подумать, что здесь может случиться такое, — сказала Островская, — Вот и отрицай очевидное — невероятное… Вот и говори, что чудес не бывает. Страшных чудес.

— Вся эта здешняя чушь тут ни при чем, — твердо сказал Трубников. — Я вам говорил, Галя, и еще сто раз повторю. Мы имеем дело просто с уголовным преступлением. И только.

— А мне иногда, особенно когда на небе ни звезд, ни луны и только ветер воет в трубе и дождь стучит по крыше, хочется, чтобы, кроме этого вашего и только, было еще что-то, Но я боюсь. — Островская неотрывно смотрела на багряный закат над речкой. — Так сильно хочу и так смертельно боюсь, что даже волосы шевелятся… Туманов, дорогой мой, ну что же вы столбом стоите? Будьте же настоящим мужчиной до конца — открывайте наконец, разливайте… — Островская перевела свои цыганские глаза на бутылки водки. — Я вас так трепетно ждала, Костя. Вас так ни одна самая пылкая девушка ждать не будет, как я ждала… Боялась, что вы не купите, не привезете мне моего сердечного лекарство… Ну же, не испытывайте моего бедного терпения. Стаканы в буфете. Вы отлично знаете где.

Туманов усмехнулся и пошел в дом за стаканами и тарелками. Трубников хотел было что-то сказать — решительное, горячее и гневное, но Островская не позволила — соскочила с тахты, приблизилась, закинула худые смуглые руки на его плечи, царапая ногтями как кошка майорские звезды на погонах. Покачала головой и приложила свой палец к его губам.

Глава 5

БЕЛОЕ

В просторной больничной палате было тихо и прохладно. Ветер колыхал легкие белые шторы. Антон Анатольевич Хвощев лежал на больничной кровати и смотрел, как вздуваются и опадают шторы.

О том, что его сына Артема больше нет, Хвощев узнал двое суток назад по телефону. Сотовый все еще был на тумбочке — туда, подняв с пола, положила его медсестра. Телефон выскользнул из рук Хвощева и шлепнулся на пол. Однако уцелел и работал по-прежнему исправно. И это было странно. Более чём странно…

Хвощев с усилием пошевелился — лежать было неудобно. Спина затекла, подушка была жесткой и высокой. Удивительное дело — с пластмассовой электронной коробкой, которая звонила и пищала, не случилось ничего. А вот с этим большим, сильным, некогда очень здоровым и крепким мужским телом произошла полная катастрофа. А ведь, если прикинуть пропорции и рассчитать, высота падения была примерно одинаковой.

Самолет сделал короткий разбег по расчищенной от снега взлетной полосе, оторвался, загудел мотором, ввинчиваясь пропеллером в тугой морозный воздух, и… упал всего-то в трехстах метрах от взлетной полосы. И было белое поле — белое, как. свежестираная простыня. И снег — обжигающий кожу ледяным ожогом. И боль во всем теле. Все это уже было однажды. Давно. И потом повторилось.

Хвощев снова попытался пошевелиться. В палату вошла незнакомая нянечка. В этом столичном госпитале Хвощев находился уже почти пять месяцев. И все эти пять месяцев за ним ходили разные сиделки. Они получали почасовую плату за уход и передавали Хвощева, точно курицу, несущую золотые яйца, из рук в руки. Так здесь было заведено. Они все хотели заработать, но дело свое знали и всегда были предупредительны и услужливы.

— Вам помочь перевернуться на бок? — спросила нянечка. — Давайте потихоньку, вот так хорошо… Может, окно закрыть? Вам не дует?

— Нет. Оставьте. Скоро я буду сам вставать и сам закрывать, — произнес Хвощев.

— Конечно, вы скоро поправитесь, — сказала сиделка и отвела взгляд.

И оттого, что она солгала — из жалости и по профессиональной привычке, — Хвощеву захотелось сказать ей что-то особенно неприятное.

— А у меня сына убили, — произнес он четко и раздельно, смотря прямо в бледное бесцветное лицо сиделки. — Зарезали два дня назад.

Сиделка растерянно заморгала. Было видно: она не знает, что ответить, как реагировать, и судорожно соображает, как быть. И от этого ее глупого бабьего замешательства на душе Хвощева стало легче.

— Боже, как же это? Извините, я не знала… Горе-то какое… Й что же — молодой? Да? Б. еда-то какая, ой… — Сиделка лепетала все это быстро и бессвязно. Хвощев отвернулся от нее и уперся взглядом снова в окно. Белые шторы парусили от ветра.

Белого вообще вокруг было слишком много — в этой просторной отдельной палате, арендованной в престижном столичном госпитале на коммерческой основе. Хвощев почувствовал, что остро ненавидит все это белое. Ненавидит по одной только причине, потому что…

Зазвонил мобильный телефон, и сумбур мыслей прервался. Сиделка подала Хвощеву телефон.

— Это я, здравствуй, братишка. Как сегодня себя чувствуешь?

В трубке тихо рокотал голос Чибисова. Они уже говорили друг с другом в эти два страшных дня, и. не однажды. Но о смерти Артема Хвощеву сообщил все же не Чибисов а отец Феоктист.

— Завтра похороны, — сказал Чибисов. — Я все сделаю. Ты ни о чем не беспокойся. А сегодня я приеду к тебе.

— Хорошо, — ответил Хвощев. — Как Полина? Чибисов в трубке тяжело вздохнул. Повисла долгая пауза. Хвощев облизал пересохшие губы.

— То, о чем ты мне говорил в прошлый раз, подтвердилось?-спросил он.

— Да, — хрипло ответил Чибисов. — Трубников сказал: одно к одному, как и в тот прошлый раз у Борщовки.

— Ты тело моего сына видел? Сам видел?

— Видел, меня в морг опознавать возили. Но в тот раз мы же ничего с тобой не видели — ни его, ни места… Поэтому я только с чужих слов тебе говорю — вроде тот же случай. Очень похожий. Ты… ты что молчишь? Антон! Алло!

— Извини, ко мне… врач пришел. Тут у нас обход, — с усилием произнес Хвощев.

— Я к тебе сегодня приеду…

Снова повисла неловкая пауза. Чибисов не высказывал в эти два дня никаких традиционных бодрых пожеланий: Будь здоров, поправляйся; Закончить разговор можно было только одним способом — Хвощев просто нажал на кнопку, отключая мобильный.

Никакого обхода не было. Сиделка вышла. Хвощев был в палате один. Все его внимание снова приковали к себе белые шторы на больничном окне. А за ними была только мгла пасмурного июльского дня.

Глава 6

КОЛОСОВ СНОВА НЕДОГОВАРИВАЕТ

Для того чтобы встретиться с Колосовым, Кате вновь пришлось ждать, пока в розыске закончится очередное совещание. Оно, как всегда, затянулось до бесконечности, и в свой родной кабинет начальник отдела убийств вернулся страшно недовольный окружающими и собой.

Когда Катя вошла, Колосов копался в сейфе. На столе на груде бумаг (очень необычная деталь, потому что стол всегда был девственно чист, как футбольное поле зимой) лежала потертая пистолетная кобура и запасные обоймы. Никита держал в руках сразу два пистолета — свой табельный Макаров и неуклюжий длинноносый, как его называли опера, стечкин. При хмуром, почти свирепом виде раздосадованного вышестоящей критикой начальника отдела убийств это было так внушительно и вместе с тем так забавно, что Катя даже споткнулась в дверях, зацепившись за порог девятисантиметровой шпилькой.

— Кто там еще?! Застрелиться, к такой матери, и то не дадут спокойно! — рявкнул Колосов, обернулся, увидел онемевшую от изумления Катю и медленно поднес дуло длинноносого стечкина к лицу.

— Никита! — вскричала Катя. — Никита, миленький, ты что?

После того что она видела в Славянолужье своими собственными глазами, ей показалось… померещилось… Нет, она просто поверила, она готова была верить во что угодно.

Колосов меланхолично почесал дулом левую бровь.

— Здравствуй, Катя, — сказал он мирно и дружелюбно. — Ну, как съездила?

— Это что… там у тебя? — с запинкой просила Катя, кивая на пистолеты.

— А это… Это я завтра с опергруппой на Плещеево озеро еду. Информация пришла, что один из подельников Шворина вроде бы там объявился. Засады устроим по всем его тамошним адресам — он ведь родом оттуда. Вот решаю, что брать с собой, который в руке лучше лежит, привычнее. — Колосов взвесил оба пистолета.

Катя тщетно искала глазами на столе предмет потяжелее: запустить бы вот этой пепельницей в шутника.

— Ты что? — спросил Никита. — Испугалась, что ли?

Катя, возможно, впервые в жизни не нашлась с ответом.

— За меня испугалась? — Он положил пистолеты в сейф, толкнул кулаком его стальную дверь, подошел к Кате.

— Серьезно? — Он наклонился, заглядывая ей в лицо.

— А если бы этот урод нечаянно выстрелил? — спросила Катя про длинноносый стечкин.

— У меня?

— У болванов палки стреляют. — Катя отстранилась: Колосов нагнулся уж слишком близко, — Знаешь, я не выполнила поручения, с которым ты послал меня поди туда — не знаю куда.

—У тебя новые духи? — спросил Никита тихо, никак не реагируя на ее доклад.

— Прелесть, правда? Муж подарил.

После этой фразы реакция была полностью предсказуемой: Колосов вздохнул и, помрачнев, отступил. Словечко муж действовало на него всегда отрезвляюще.

— Что ты там не выполнила? — спросил он с наигранным безразличием.

— Не допросила главного свидетеля — Полину Чибисову. Ведь ты меня за этим в Славянолужье послал? Так вот, я не говорила с ней об убийстве Хвощева, даже не пыталась.

— Почему? — Колосов запер сейф на ключ.

— Потому что она на наших глазах пыталась покончить с собой. — Катя с грохотом отодвинула стул и села. — Вот так-то. И ты еще, клоун, передо мной представления разыгрываешь.

— Ну, прости. Мне было так приятно, когда ты так нежно назвала меня миленький. Миленький ты мо-ой… возьми меня с собо-ой, там в краю далеком, буду тебе… — Колосов пропел тихонько, так и не закончив куплета. — Значит, вот какой у нас расклад — меня дня три, а может, и все пять здесь, в главке, не будет. А дело в Славянолужье ждать так долго не может.

— На что это ты так прозрачно намекаешь? — сразу насторожилась Катя.

— Я хочу послушать тебя, что ты мне расскажешь. Кстати, я тебя посылал туда именно за живыми непосредственными впечатлениями, а не ради допроса Чибисовой. Допрашивать ее сейчас, пока она полувменяема, — это просто садизм. Я и следователю это говорил. Да только прокуратура, как всегда, слушает вполуха. Сегодня следователь к Чибисовым выехал… Ну а твое личное впечатление от всего увиденного?

— На лервый взгляд это самая обычная, тихая подмосковная глубинка, — ответила Катя.

— А на второй?

— Опять же тихое и какое-то странное место. Или, может, на меня оно так подействовало… Ты ведь мне не все рассказал, правда?

Колосов помолчал.

— Что ты видела? — спросил он после паузы. — Я хочу знать, что ты там видела — одни голые факты.

И Катя, стараясь быть точной, начала излагать факты по порядку.

— Так, ясно, — подытожил Никита, когда она умолкла. — Заключение судмедэксперта я пока еще не получил, но с ним самим вчера по телефону разговаривал. Так что представление имею. Предварительные исследования по месту происшествия и машине наши в ЭКУ уже сделали. Вот. — Он достал из папки на столе документы. Катя заметила, что в папке документов было прилично, а знакомил ее Колосов пока лишь с двумя тонюсенькими заключениями.

— А там что у тебя? — спросила она, кивая на папку.

— Так, бумажки… Возьму с собой, на досуге изучу.

— Это на Плешеевом-то озере в засаде?

— Катя, меня интересует пока, точнее, я верю лишь тому, что ты мне сейчас рассказала, — Колосов отодвинул загадочную папку. — Видела ты немного, но этого пока вполне достаточно, потому что это факты и реальность. Все же остальное… под очень большим вопросом. Скажем так.

— Мне было бы легче понять тебя, Никита, понять, что надо делать, если бы ты был более откровенен, — с обидой заметила Катя.

— Если я о чем-то пока молчу, то это не от недоверия. Честное слово. Я просто хочу, чтобы ты смотрела на все происходящее в Славянолужье трезвым, незамутненным взглядом. Когда снова отправишься туда, то…

Катя выпрямилась:

— То есть? Я не ослышалась?

Колосов пожал плечами, улыбнулся:

— В принципе ты вольна поступать как хочешь.

— Ты желаешь, чтобы я снова туда поехала и… и что?

— И осталась там на некоторое время. Трубников все устроит. Там можно даже дачу снять. У Трубникова на примете есть одна хозяйка, как раз в Татарском — местная учительница.

— Вы этот вариант обсуждали с самого начала? — спросила Катя. — Ну, что я там останусь?

— Да.

— С Трубниковым обсуждали?

— Не только с ним.

— Ты боишься, что мы потеряем главного свидетеля? — спросила Катя прямо. — Ты считаешь, что кто-то может расправиться с Чибисовой?

— Катя, я знаю пока лишь одно — это дело очень и очень непростое. И им надо заниматься немедленно. И не здесь, в главке, и не в районном УВД, а там, в Славянолужье. Сам Я этого сделать пока в ближайшие дни не могу. Сотрудники мои частью едут со мной на эту так некстати всплывшую операцию на Плещеевом озере, частью заняты проверкой некоторых фактов, о которых пока рано говорить. Трубников работает на месте происшествия, да, но… Он, конечно, обстановку и людей знает отлично, и опыта ему не занимать, но он местный, понимаешь? Он там вырос, живет там постоянно. И он порой выдает такие перлы, что… хоть стой, хоть падай. По крайней мере, я не знаю, как на это реагировать.

— О чем ты? Какие такие перлы он выдает?

— Ну, говорит порой чудные какие-то вещи для участкового и вообще для милиционера с двадцатилетним стажем. Еще в прошлом году рассказывал мне какие-то дикие небылицы…

— В прошлом году?

— Катя, я того пока даже касаться не хочу, — твердо сказал Колосов. — Расклад, повторяю, такой: в Славянолужье зверски убили парня. Это убийство надо раскрывать, опираясь на материальные улики и реальные факты, а не на то, о чем шепчутся какие-то полоумные деревенские старухи.

Катя внимательно смотрела на Колосова.

— Ты всегда знаешь, на что меня можно купить, — сказала она, покачав головой. — Ох и фрукт ты, Никита… Но я и свою работу не могу вот так просто взять и забросить. У нас полоса в Криминальном вестнике в четверг выходит, потом у меня интервью в следственном комитете. Я уже договорилась…

— С начальством я все улажу! Никаких проблем не будет. А журналы твои и газеты еще сражаться будут за материал, который ты там соберешь. В случае раскрытия этого дела не статейку — книжку можно будет нашарашить.

— Ты так легко судишь о моей профессии, — хмыкнула Катя. — В засаде на Плещеевом озере и шарашитъ Ничего не надо. Лежи в кустах — загорай, потом кричи: Руки вверх.

— Не будем считаться, — Колосов снисходительно улыбнулся. — Я, как только с задержанием развяжусь, сразу же приеду к вам с Трубниковым. Может, к этому времени и какие-то дополнительные данные появятся.

— Что в этих справках? — недоверчиво спросила Катя, кивая на отчеты ЭКУ. — Хоть что-то полезное есть?

Никита покачал головой — нет.

— А отпечатки пальцев на машине? — не сдавалась Катя.

— Только самого Антона Хвощева и Полины Чибисовой — те, что изъяли в салоне с приборной панели, с внутренней стороны дверей и с их дорожных сумок в багажнике. С корпуса машины дождь смыл все — нет ни одного пригодного для идентификации отпечатка.

— А следы на месте?

— Ливень превратил поле в топь. Там, наверное, и вчера еще не все просохло, да?

— Да. Там такая лужа, — сказала Катя тихо. — Целое красное море.

— У тебя-то самой какие идеи возникли из того, что ты увидела? — спросил Колосов, закуривая.

— Ну, приехали они туда, бесспорно, сами. Свернули с магистрали в поля. Трубников считает, что… В общем, и мне кажется — причина простая: они искали уединения. Как и все новобрачные в первую ночь.

Колосов смотрел на Катю.

— Место там глухое и безлюдное, — продолжала она, — поле, колосья высокие. Мы когда в рожь вошли, я даже растерялась, не по себе как-то стало. Даже днем там… странно. Тихо, кругом ни души на многие километры. А ночью, наверное, вообще… Знаешь, я ржаное поле видела первый раз в жизни. Раньше только по телевизору. И мне всегда казалось, что хлеб растет как-то… ну, светло, что ли, радостно. А там все как-то по-другому, хотя рожь зреет богатая… Они приехали туда в третьем часу ночи, и кто-то там на них напал. Возможно, они наткнулись на кого-то или их кто-то преследовал. Только вот я о чем все думаю: отчего этот кто-то, убив Хвощева таким жутким способом, не тронул Полину? Оставил Чибисову живой свидетельницей? Значит, он не боялся, что она его в будущем может опознать? Значит, это был кто-то не местный, кто-то, не связанный с Славянолужьем? Может, какой-нибудь гастролер, транзитник или бомж, который сегодня здесь — завтра там?

Колосов снова пристально посмотрел на Катю.

— Я не стал бы тебя даже беспокоить, если бы речь шла о каком-то бомже, — хмуро буркнул он. — За кого ты меня принимаешь, а?

Катя вздохнула.

— А что я своему Вадику скажу? — спросила она уныло.

— Скажешь, что это очень ответственная служебная командировка. Скажешь, что тебя сам начальник управления, генерал, выбрал из многих, многих и многих.

— Вообще-то он сможет приехать ко мне в пятницу и на все выходные, — осенило вдруг Катю. — Места там красивые. Интересно, а в этой Славянке рыба водится? Жаль, Сережечка Мещерский с группой экстремалов в Приэльбрусье уехал. А то бы они оба там с удочками сидели на бережку, карасиков ловили. И мне было бы веселее, спокойнее, правда?

Колосов Мрачно пожал плечами. Сергей Мещерский был и его близким другом, а вот любое упоминание Катей «драгоценного В.А.» резко ухудшало его настроение. Так было всегда. Катя к этому привыкла. Иногда не обращала на это внимание, а иногда делала это нарочно. Как, например, сейчас.

Она ждала; что ответит Никита.

— С отдыхом на природе там вряд ли получится, — хмуро сказал он. — И вообще, Катя… Когда ты там будешь, веди себя предельно осторожно. Это не то место, чтобы расслабляться, несмотря на всю его красоту и тишину. Полину Чибисову допросить необходимо. Это теперь задача номер один в любом случаем. Остальное — по обстановке. Мне будешь оттуда регулярно звонить — мобильная связь там работает.

— И в случае непредвиденной грозной опасности ты сразу же примчишься меня спасать, — усмехнулась Катя.

— Хоть днем, хоть ночью, — без тени улыбки ответил Никита.

И от этой его серьезности у Кати — вот странное дело — одновременно и на душе потеплело, и стало тревожно, беспокойно. Видимо, вопрос о ее славянолужской командировке был предрешен. И от ее мнения мало что зависело. А ведь она думала, что уже никогда не вернется туда. Более того — она чувствовала: она не хочет туда возвращаться. Потому что именно это место — в то мгновение у нее не было в этом никаких сомнений — приснилось ей во сне, который она отчего-то не в силах была забыть.

Глава 7

ОРАНЖЕВОЕ

В восемь вечера, когда опустели кабинеты и коридоры главка, Никита Колосов позвонил в Управление по борьбе с организованной преступностью начальнику первого аналитического отдела Геннадию Обухову.

С Обуховым у Никиты отношения были сложные. Характер у шефа аналитиков был заносчивым и надменным. Однако при всей своей обоюдной недоверчивости и антипатии Колосов и Обухов по целому ряду вопросов попросту не могли друг без друга обойтись. И это сближало антиподов.

Об Обухове, как и о Колосове, в областном ГУВД ходили легенды. Если в отношении начальника отдела убийств это было связано с раскрытиями и задержаниями, то шеф рубоповских аналитиков считался самой осведомленной фигурой по самому широкому кругу вопросов. Геннадий Обухов был и правда настоящей ходячей копилкой оперативной информации, но копилкой прижимистой, бездонной и трудно вскрываемой. К любым, даже самым пустячным, сведениям у Обухова было почти трепетное, благоговейное отношение. Информация рекой текла в банки данных, любовно обслуживаемые обуховскими аналитиками, оседая на бесчисленных жестких дисках и дискетах. Для того чтобы поднять полное досье на того или иного авторитета, члена преступной группировки, фигуранта уголовного дела, отказного материала или просто подозрительного происшествия, не попавшего в криминальные сводки, Геннадию Обухову требовалось не более пяти минут. Но уговаривать и уламывать его подеяться сведениями порой приходилось часами.

Никита от такого общения, бывало, терял последнее терпение, бурно выходил за рамки приличия, грохоча по столу кулаком и гневно посылая весь аналитический отдел в целом и его аналитическую маму в частности, чем приводил спокойного, как танк, и ехидного Обухова в состояние восторга. Когда ты меня вот так кроешь, Никита, — говаривал он, — у меня на душе будто соловьи поют. Это ж надо таким виртуозом родиться, а? Ты бы хоть компакт, что ли, подпольный выпустил. А то жаль, если такой .редкий талант в землю зря зароешь.

Однако этим летним вечером все обошлось без ругани, мирно. Отрасти кипели в прошлом, сейчас же разговор получился коротким:

— Гена, здорово, Колосов. Новости есть? — спросил Никита.

— Как для кого. А ты все в управлении паришься? А я уже одной ногой на пороге… Слушай, давай завтра, а?

— Завтра я в командировке, — оборвал его Колосов. — И ты это отлично знаешь. Есть хоть что-то для меня?

— Пока могу только показать тебе это место, — хмыкнул Обухов. Насчет информации — это придется отдельно с Петровкой договариваться. Хлопот много, Никита. А выгоды я не вижу.

— Если раскроем, вам это тоже в отчет пойдет по тяжким, особо опасным. — Дело до сих пор на Тульском УВД висит. Даже если раскроем — нам мало что обломится, все равно потом ГУУР заберет, министерские любят все объединять. А на Житной, ты же знаешь, зимой снега не выпросишь, не то что там поощрения или повышения. А потом, это ведь еще раскрыть надо, Никита…

— Что за место? — спросил Колосов. — Где? Далеко?

— В Москве сейчас все близко. Рукой достанешь. Это на Лужнецкой набережной, Никита.

— Поехали туда.

— Сейчас?!

— Через час! — рявкнул Колосов. — Жду на перекрестке Комсомольского и набережной.

На Москву опускались фиолетовые сумерки. Гул города постепенно стихал. Пробки на улицах рассасывались. Запоздалые прохожие торопились домой — к столу, телевизору, дивану, жене.

Вечерами — особенно такими летними, неприкаянными — Никита особенно остро чувствовал одиночество и смутную тоску. По пути на Комсомольский проспект он думал о Кате. Через несколько дней она окажется одна в этом Славянолужье. Что-то ждет ее там? И его не будет рядом…

Обухов на своем фасонистом подержанном «БМВ» бог знает какого года выпуска опоздал на четверть часа.

— Езжай за мной, — распорядился он с ходу, всем своим видом показывая, что главный тут все равно он. — Да не отставай. Я не обязан целый вечер с тобой валандаться, прихоти твои дурацкие выполнять.

Изрек и как дал газу — благо Лужнецкая набережная к этому часу была уже пустой.

Над Москвой-рекой зажигались фонари. Свет их отражался в темной воде, дрожал на поверхности, дробился, распадаясь на тысячи тусклых огоньков.

Минут через десять бешеной гонки Никита увидел впереди на набережной приземистое здание из стекла и бетона, густо облепленное оранжевой сияющей рекламой.

Обухов проехал вперед, миновал платную парковку, затем лихо развернулся против всех правил поперек встречного движения и остановился на противоположной стороне набережной. Колосову на его старой черной как жужелица девятке пришлось выполнить тот же маневр.

— Приехали. Вот это место, — сказал Обухов, вылезая из машины. — Вывеску они здесь давно сменили.

Здание, на которое они смотрели, было не чем иным, как развлекательным комплексом из тех, что с одинаковой справедливостью именуются и ночными и круглосуточными. Фасад из сплошного тонированного стекла украшали оранжевые неоновые панно «Клуб Пингвин». Ресторан-бар. Боулинг. Бильярд. Сауна люкс, а также яркие рекламы Мартини и Баккарди.

— Новый владелец сменил и старое название, и весь имидж заведения, — сказал Обухов. — А год назад вся ночная Москва знала это место как клуб «Бо-33».

— Когда клуб был продан? — спросил Никита.

— По документам ровно через полтора месяца после того, как… — Обухов хмыкнул. — В середине августа прошлого года. Быстро акционеры собственностью распорядились. Просто моментально.

— И на наследство никто не претендовал?

— А не было никаких наследников, Никита. Этот «Бо-33» продали фактически с молотка.

— А персонал?

— Это отдельный разговор. Это уточнять надо, перепроверять. Год все же прошел. И вообще я не понимаю — я тебе место показал, документы поднял, а ты хочешь, чтобы я еще и…

— Тихо, сдаюсь, — Колосов поднял руки. — Ты, Генка, с годами такой сварливый становишься, как дед мой покойный… Последний вопрос: то, что я просил особо уточнить, — кто-нибудь из акционеров связан как-то бизнесом со Славянолужьем или Тулой?

— Никто не связан. Это я проверил. Думаю, об этом месте они и не слышали даже.

— А нынешний владелец этого «Пингвина»? — Колосов кивнул на рекламу.

— Он по паспорту гражданин Азербайджана. Постоянно проживает то в Баку, то в Анкаре. В Москву наведывается не так уж и часто. Кроме этого «Пингвина», у него целая сеть развлекательных центров и залов игровых автоматов в столице и в Питере. Золотое колесо на Балчуге видел отгрохали? Это тоже его. Говорят, там шикарные девочки-крупье…

Колосов смотрел на апельсиновую рекламу: по мерцающему неоновому панно смешно вышагивал толстый оранжево-черный пингвин в цилиндре. На платной стоянке перед дверями клуба ждали своих хозяев несколько дорогих иномарок.

— Надо установить, кто из старого персонала «Бо-33» до сих пор работает здесь, — сказал Никита. — Меня интересуют те, кто знал его прежнего владельца.

— Ты думаешь, спустя год они захотят что-то сказать? — усмехнулся Обухов. — Год молчали, как покойники, а теперь вдруг языки развяжут?

Оранжевый жуликоватый пингвин на панно словно в подтверждение этих сомнений развязно и весело подмигнул Колосову черным глазком-пуговкой.

Надо попытаться, — упрямо сказал Никита. — Все равно ничего другого по этому эпизоду нам не остается.

— Тебе, — лаконично уточнил Обухов. — Знаешь, что меня в тебе больше всего бесит? Сам себе вечно работу ищешь и другим жить спокойно не даешь. На черта оно тебе это все надо, а? Все равно это дело бесперспективное.

Оранжевый пингвин неожиданно подпрыгнул, перекувырнулся и лопнул, превратившись в слепящий глаза фейерверк апельсиновых брызг.

Глава 8

ОГНИ

— Интересно, как это ты там будешь находиться? И главное, меня просто перед фактом ставишь — хорошенькое дельце. А если я тебе не разрешу ехать?!

— Вадичка, но как же? Это же моя работа!

Разговор на повышенных тонах происходил вечером у Кати дома. Едва она заикнулась, что ей придется временно перебраться в Славянолужье на дачу, Кравченко взорвался.

— Ты только о себе и думаешь! — бушевал он. — А я? Ты меня спросила — хочу я этого или нет?

— Но, Вадичка, ты же сам сто раз говорил, что дача — это здорово. Что, раз я теперь сама на машине езжу, мы могли бы жить все лето за городом…

— Правильно. У моего отца на даче. А не в какой-то дохлой деревне у черта на рогах.

— Да это совсем недалеко, — вкрадчиво лукавила Катя. — Подумаешь! Даже такая, как я, сумела проехать. А для тебя с твоим умением водить машину, с твоей скоростью и мастерством — Это вообще час езды… ну два…Ты же машину водишь как бог. Я на тебя просто любуюсь, когда ты за рулем.

— Не смей ко мне подлизываться.

— Я не подлизываюсь, я правду говорю. Могу я тебе хоть раз в жизни сказать, что я тобой просто восхищаюсь и горжусь?

Пораженный Кравченко, ожидавший чего угодно, но только не этого, умолк.

— Сколько ты там собираешься пробыть? — спросил он наконец. И Катя поняла — капитуляция близка.

— Мне надо обязательно допросить главного свидетеля — некую Полину Чибисову, — сказала она. — Для этого меня туда и отправляют. Чибисова при мне покушалась на самоубийство, состояние психики у нее пока непредсказуемое, разговаривать она ни с кем не хочет. Поэтому мне понадобится время, чтобы войти с ней в контакт и узнать, что произошло с ней и ее женихом. Я думаю, что все это займет у меня примерно неделю, ну, может быть, дней десять. А ты на выходные спокойно можешь ко мне туда приехать.

— Очень я тебе там буду нужен, — буркнул Кравченко.

— Если бы не твоя работа, — Катя вздохнула, — я вообще бы просила, чтобы ты поехал туда со мной. Побыл там.

— Зачем?

— Так просто… Для надежности. Для меня. Я что-то боюсь, Вадичка. Если совсем честно — я очень не хочу туда ехать и оставаться там одна.

— Это из-за того, что ты в морге видела?

— Да и нет… Не только из-за этого. Я не знаю, — Катя устало улыбнулась. — Просто мне неуютно там будет без тебя. Ну, раз ты совсем ехать не желаешь то…

— Я там буду утром в воскресенье, — Кравченко произнес это хоть и сердито, но уже совсем, совсем иным тоном. — В субботу Чугунов-работодатель на выставку Экспострой едет. Я его обязан сопровождать. Там мэр будет, прочие шишки, так что Чугунов мой всем им и Москве о себе напомнить желает. А в воскресенье у меня выходной! Я приеду к тебе. Постой, а где ты там остановишься? У этого пенька-участкового, что ли?

— Там одна старушка дачу сдает — учительница Брусникина, — успокоила его Катя. — Это все уже устроено, — она торопилась, чтобы Кравченко не передумал, — Только я буду жить не в самом Славянолужье, а… там местечко есть-Татарский хутор называется. Это дачный поселок вроде бы. Недалеко от особняка Чибисовых.

— Особняка! — усмехнулся Кравченко. — Дача бабульки-учительницы… Знаю я эти дачи. Скворечник, наверное, дырявый, удобства в огороде, колодец за три километра пешком, во дворе куры-гуси, грязь непролазная.

Катя скорбно вздохнула. Такие подозрения посещали и ее. Перспектива проживания на каком-то неведомом хуторе Татарском ее совершенно не радовала.

— Это все ненадолго, Вадик, — сказала она бодро. — Всего на несколько дней. А ты приедешь в воскресенье. Сделаем шашлыки, вишни на рынке можно будет купить… Потом там река Славянка — ты удочки с собой можешь взять. Там берега крутые, как в сказке про высокую горку, и, говорит, щуки водятся и сомы на пятьдесят килограммов.

— Я порой тебе просто удивляюсь, Катька, — Кравченко покачал головой. — И о чем только ваше начальство милицейское думает, посылая такую, как ты, убийства раскрывать?

— Я должна всего-навсего допросить главного свидетеля, — скромно сказала Катя, — насчет раскрытия там другие буду! стараться — следователь прокуратуры, участковый и…

Она вовремя прикусила язык, не назвав фамилии Колосова. Иначе весь с таким трудом достигнутый компромисс рухнул бы в мгновение ока. Кравченко, никогда не встречавшийся с начальником отдела убийств лично, заочно его не переваривал. Любое, упоминание Колосова заводиле его и настраивало на воинственный лад.

— Начну потихоньку собираться, — сказала Катя кротко. — Завтра доделаю все срочные дела, статьи распихаю по изданиям, а в четверг поеду в Славянолужье. Участковый будет меня снова встречать на старом месте.

— Как это у тебя все легко и просто получается, — Кравченко вздохнул— Интересно получается… Я всего десять минут назад категорически против был, чтобы ты ехала, а сейчас… сейчас уже сижу, соображаю, как болван, что из еды тебе в дорогу купить.

Катя поднялась на цыпочки, обвила шею мужа руками и благодарно поцеловала его, стараясь изо всех сил, чтобы драгоценный не заметил ее торжествующей хитрой улыбки.

Но на этом сборы не закончились.

— Вот тебе атлас Подмосковья. Здесь этот район подробно обозначен, — напутствовал ее «Драгоценный В.А.» на следующий день, вручая ей атлас. — По сторонам там не просто глазей, а сориентироваться старайся на местности, где сама остановишься, где убийство произошло, где главные фигуранты живут.

— А там пока никаких фигурантов нет, — ответила Катя, — и подозреваемых нет. Есть только свидетели — гости, что на свадьбе были. Кстати, Вадичка, тебе фамилия Павловский знакома?

Человек семь могу с такой фамилией назвать. Некоторые по ящику даже выступают.

— Павловский по имени Александр — такого помнишь? Кравченко удивленно присвистнул.

— Он что же, там теперь проживает? — спросил он.

— Вроде бы. Участковый Трубников его упомянул. Я сначала не сообразила, о ком это он, только потом вспомнила.

— Давно его в Москве не видно, — хмыкнул Кравченко. — И не слышно. С журналистикой он вроде бы вашей расплевался совсем. Завязал.

— Он, кажется, в Боснии воевал? — спросила Катя.

— И в Косове, ив Приднестровье, и в Абхазии, и в Чечне. Я его репортажи военные видел и фильмы. Где стреляют — там и он… Мужик он ничего, отважный. Только с головой у него, по-моему, давно не все в порядке. — Кравченко усмехнулся: — Ему бы в век Байрона родиться, Лермонтова. Дуэли там, кони, черкесы, казаки, Кавказ подо мною… А не теле-еле-новости. Даже чудно было его видеть с камерой в руках. Впрочем, он среди журналистов всегда белой вороной был. И на всех за это огрызался. А вел себя подчас красиво, да. Но как последний дурак.

— Про него писали, что он какого-то губернатора на дуэль вызвал — на пистолетах и на палашах в конном строю, засмеялась Катя.

— Губернатор в результате все в хохму превратил, — сказал Кравченко. — Я, если б на то уж пошло, в русскую рулетку ему предложил бы сыграть.

— Ты бы! — Катя махнула рукой. — Конечно, ты у нас круче всех… Ой, я не то совсем хотела сказать. Конечно, смешно в наше время совершать такие нелепые поступки…

— Вот-вот. Смешно, но вам, женщинам, нравится. Кстати, у него к женщинам — я это сам в одном его интервью читал — чисто потребительское отношение. Женщина — это отдых солдата. Наложница и Служанка. И все. Никаких там чувств и сантиментов — чистая физиология. Чем же этот Чайльд-Гарольд Иваныч в Славянолужье теперь занят?

— Трубников назвал его наш скотопромышленник. Сказал, что он какую-то барду на спиртзаводе Хвощева-старшего покупает на откорм каких-то герефордов.

— Это коровки такие мясные, — снисходительно пояснил Кравченко. — Да, вот это по-нашему, по-бразильски… Из бретеров и народных трибунов в скотопромышленники. Деньжата надо чем-то зарабатывать на хлеб с маслом. А в горячих точках болтаться обрыдло, Партии своей не создашь — вакансий нет, в депутаты выбраться — он уж там был однажды. Кажется, чуть от скуки не загнулся. Так что самое время — на покой, к земле поближе. Ему сколько, сорок, наверное, уже стукнуло? Ну, правильно. Это в тридцать хорошо с Калашниковым наперевес по Балканам скакать. В сорок пора родовое гнездышко вить да зеленые в банке копить на обеспеченную старость.

— Ты так говоришь, будто все о нем наверняка знаешь, — возразила Катя недовольно, — ты этого человека вживую в глаза не видел, только по телевизору. А судишь.

— Терпеть я таких, как он, не могу. Болтунов, — сказал Кравченко.

Катя вздохнула — драгоценный был весь в этой фразе. Любая сильная и яркая личность мужского пола вызывала в нем неуемное агрессивное желание помериться с этой самой силой и победить. А если это было никак невозможно, оставалось только одно — не переваривать.

— Что-то мне снова резко расхотелось отпускать тебя одну в эту глушь, — сказал Кравченко, пристально глядя на Катю, — что-то ты уж слишком этим типом заинтересовалась.

— Павловский был на свадьбе Артема Хвощева, он хороший знакомый его отца и Чибисова, их сосед, — ответила Катя. — И вообще, я не понимаю тебя…

— Ладно заливать. Не понимаю… Все ты понимаешь. — Кравченко вздохнул. — Ой, маманя моя родная, а самое-то главное — забыл!

— Что? — испугалась Катя.

— Кто же мне завтраки-ужины готовить теперь будет? Кто отбивные пожарит, курочку в духовке запечет? Умру я бедный, несчастный, сдохну от жестокой голодухи.

— Не умрешь, — обнадежила Катя. — Я полный холодильник тебе еды оставляю. Борщ сварила на два дня. Мясо замариновала. Мне в воскресенье привезешь мороженого — сумка-холодильник в чулане… И чистое постельное белье не забудь. Я пока взяла с собой только один комплект для себя.

Удивительно, но эта невинная фраза подействовала на Кравченко успокаивающе, и дальнейшие сборы проходили в атмосфере мирного сотрудничества и редкого взаимопонимания.

Из Москвы на этот раз Катя выехала в два часа дня и около пяти уже подъезжала к знакомой автозаправке у деревни Журавка. Вела машину Катя снова с трудом и трепетом сердечным, но все же ехать в Славянолужье во второй раз было намного легче, чем в первый. Участковый Трубников уже маячил на обочине.

— Здравствуйте, Николай Христофорович, — приветствовала его Катя. — Как видите, я снова у вас. И теперь, наверное, задержусь подольше.

Трубников поздоровался. В глазах его сквозило недоумение. Участковому было непонятно: отчего это его непосредственное начальство и шеф отдела убийств Колосов так настойчиво присылают к нему в район эту самую Екатерину Сергеевну. Женщинам в милиции, по глубочайшему убеждению Трубникова, было не место. А уж подпускать их к оперативной работе по раскрытию убийства вообще нельзя было на пушечный выстрел. А тут вдруг сверху дождем сыпались строгие ЦУ оказать капитану милиции Петровской-Кравченко всю необходимую помощь и содействие.

В результате после нового звонка Колосова Трубникову пришлось сломя голову мчаться на мотоцикле в Татарское, чтобы на скорую руку договариваться с учительницей Брусникиной о сдаче летней половины Дома до конца июля, потому что Колосов настоятельно просил поселить Екатерину Сергеевну именно в Татарском. С дачей все, к счастью, устроилось. В это лето дом Брусникиной пустовал. Семья ее сына, постоянно проживающая в Ясногорске, в этот год не приехала. Мать с отцом не пустили на каникулы в Татарское даже младшего внука Брусникиной Дениску. Не было в это лето дачников и из Москвы.

— Что ж, это гора с горой не сходится, а человек с человеком даже чаще, чем думаешь, — сказал Трубников Кате. — Рад вас видеть. Провожу до Татарского, устроиться помогу.

— Спасибо, но, если у вас время есть, Николай Христофорович, давайте немного по окрестностям попутешествуем. В прошлый раз я не очень в детали вникала и, как оказалось, напрасно. А сейчас я с собой карту взяла, но… С вашей помощью мне легче будет сориентироваться и все нужное запомнить, чтобы уж потом дорогу находить и вас не беспокоить.

— Ладно, все равно мимо поедем, — согласился Трубников.

Когда он втиснулся в машину, Катя ощутил запах дешевой туалетной воды. Участковый на этот раз ею явно злоупотребил.

— День-то какой сегодня хороший, — сказал он, снимая фуражку и вытирая ладонью лоб. — Но парит. Как бы опять грозы не было… К Чибисовым-то, что же, снова завтра поедем?

— Следователь прокуратуры к Полине в эти дни приезжал? — вопросом ответила Катя.

— Был. Только у него ничего опять не вышло. Адвокат Чибисовых тоже бился-бился; все без толку. Молчит девчонка. Особо-то наседать на нее они побоялись, как бы опять какого покушения на суицид не вышло. Так что никаких пока просветов в деле, кроме… Из райотдела нашего опера приезжали Филина с дружками проверять на причастность к нападению. Так и тоже ничего: Филин-то еще в апреле за грабеж осужден Серебрянопрудским судом, а приятели его…

— Кто такой Филин4? — удивленно спросила Катя. — Это кличка, что ли?

— Не кличка, а фамилия. Филин Володька. История у нас тут одна была в мае прошлого года с этим самым Филиным и Полиной Чибисовой. Да вы что же, не знаете ничего, да?

—Николай Христофорович, откуда же я могу что-то знать, если никто мне ничего толком не говорит! — раздраженно воскликнула Катя. — Что случилось в мае?

— Прошлый год у нас богат был на события разные, — загадочно сказал Трубников. — Короче, в праздники это случилось — на День Победы. Полина из Москвы приехала погостить. По вечерам они частенько с отцом и Кустанаевой на конную прогулку ездили. А в тот вечер так случилось, что к Чибисову гости понаехали, ну Полина и отправилась кататься на лошади одна. Она в седле-то крепко держится и с конем умеет обращаться. Михал Петрович ее с детства к лошадям и конюшне приучал. Ну, ехала она себе, каталась, да на парней рогатовских и наткнулась: Филина Володьку и компанию его. Морозов там был, потом Косарев из Журавки и Князев Пашка. Этот вообще пацан еще — малолетка, а те уж взрослые. И к тому же пьяные были в стельку по случаю праздника. А Филин еще и судимый за хулиганку. Ну, конечно, прицепились они к дочке Чибисова по пьянке— лошадь под уздцы схватили, остановили, Полине водки стали предлагать, она отказалась. А они с седла ее начали стаскивать. В общем, не поздоровилось бы ей, если бы не Павловский.

— Павловский? — переспросила Катя с любопытством.

— Он мимо ехал, услышал возню, крики. Подоспел. Пьяниц рогатовских в речку покидал, Филину рожу разбил, и поделом. Полину домой отвез. Вот какая история… Дочке-то Чибисова что-то не везет с историями-то этими, да… Ну а тогда все обошлось. Чибисов шума не стал подымать. Парни-то рогатовские, как протрезвели маленько, сами пришли, прощение слезно просили, ну чтоб не заявляли на них в милицию и с работы чтоб не увольняли. Чибисов не их, конечно, пожалел — черт бы с ними совсем, с хулиганьем, Полину ему не хотелось в уголовное дело ввязывать. Ну и спустили все на тормозах. Я с ними свою профилактическую работу провел — запомнили надолго. Тем дело и кончилось тогда. А сейчас в связи с убийством эпизод этот снова всплыл. Опера приехали всю эту гоп-компанию снова трясти, проверять. Только проверять-то некого. Филин сел, Косарева этой весной в армию забрали. Морозов женился, дочка у него родилась. Как раз в ночь убийства Хвощева он жену в роддом отвозил, так что алиби у него. Остается один Князев Пашка — а он сопляк. Ну, будут его, конечно, проверять. Да только пустая это трата времени.

— Значит, выходит, что в тот раз Павловский спас Полину? — спросила Катя.

— Выходит так. С тех самых пор они и познакомились, — ответил Трубников, и голос его прозвучал как-то особенно загадочно, что снова заставило Катю насторожиться.

— Ну, вот смотрите достопримечательности наши, — указал Трубников в окно. — Поля эти мы с вами в тот раз проезжали. Там видите справа это Лигушин лес.

— Лягушки там водятся?

— Нет, эти поганки у нас больше по весне в бучилах-оврагах в пении упражняются. А в лесу малина да черника, грибы пошли сейчас после дождей. Брусникина, к которой едем, грибы собирать мастерица, солить, жарить, мариновать. Лисичками вас угостит в сметане, если понравитесь ей, да… А в лесу лет пять назад медведя видели в малиннике. Я даже в дозор ходил, в засаду садился с табельным оружием. Да не подкараулил медведя-то. Видно, соврали бабы наши…

— Ой, смотрите, стадо! — воскликнула Катя, притормаживая.

Дорога, по которой они медленно ехали, вилась среди холмов. Вдали темнела полоса леса. На его опушке паслось большое стадо коров. Животные были темно-шоколадной масти, крупные, упитанные.

— Канадская порода, — сказал Трубников. — По привесу рекордсмены прямо.

— Чьи это коровы? — спросила Катя тоном кота в сапогах, ожидая услышать в ответ традиционное: маркиза Карабаса.

— Бычки в основном, молодняк, — Трубников вздохнул. — Павловского да Туманова, они компаньоны по фермерству-то. Второй уж год компаньоны. Мясо у них оптом рестораны московские закупают. Очень даже выгодно. А называется как-то хитро…

— Эксклюзив? — невпопад подсказала Катя.

— Да нет. Мраморное вроде… Мясо мраморное. Прожилка там идет в мясе-то, жировая прослойка. Потому как корма даются особые, по канадской технологии.

— Поехали отсюда скорее, раз там в стаде одни быки, — испугалась Катя. — У нас ведь машина красная.

— Не бойтесь, не тронут, они животные смирные. Кормленые. Да к тому же половина-то волы — достоинство их мужское им ветеринар оттяпал, — хмыкнул Трубников.

Проехали ещё немного, и лес и стадо остались позади. Показался знакомый берег Славянки.

— К Татарскому подъезжаем, — сообщил Трубников. — Чтоб вы знали: поле, где Хвощева-то убили, во-он оно, видите? Полтора километра всего отсюда. А там вон, за рекой, — тоже поля. Только область там уже Московская кончается и начинается Тульская.

— Граница, что ли, близко? усмехнулась Катя.

— Да. Это я так, к слову, чтоб вы знали.

Катя на этот туманный намек в этот раз не обратила внимания. А позже вспомнила и пожалела, что сразу же не растормошила участкового, не расспросила его об этом подробно.

— А чьи это дачи вон там? — Она показала Трубникову на дома за высокими заборами, стоявшими на берегу реки. Один дом был из красного кирпича, другой деревянный с причудливой башенкой-террасой на крыше. Обширные участки домов примыкали друг к другу вплотную.

— Прежде, когда тут еще колхозы кругом были, располагался на этом самом месте филиал опытной семенной станции. А сейчас всю территорию под индивидуальное строительство отдали. Кирпичную дачу себе художник Бранкович построил. Вы его самого в прошлый раз видели. А на соседнем участке Павловский живет — он само здание опытной станции перестроил, надстроил по своему вкусу, и отличный, знаете ли, дом получился. Здесь инфраструктура-то хорошая — и газ, и вода, и свет подведены, оттого тут и строятся люди. Вон там, видите, тоже домик вдалеке. Там актриса .Островская проживает. Не такие, конечно, хоромы с наворотом, как у Бранковича, — все скромнее гораздо. И удобств особых нет, но жить можно. А вон там, еще подальше, — домик голубой в саду яблоневом — это учительницы Брусникиной. Муж ее покойный как раз этой самой селекционной станцией и заведовал. Потому и участок им здесь в середине шестидесятых выделили, и дом построили. Муж-то ее агроном был известный на всю страну, ученый-селекционер. Я его хорошо помню, старика, — ни Толстого был похож Льва Николаевича. Вера Тихоновна, к которой мы едем, — его вторая жена была. Из городских. Полюбила его и жить сюда из Тулы переехала. Учительницей в местной школе стала — историю преподавала и литературу. Что скрывать — я сам у нее когда-то учился. Сейчас она на пенсии уже, но в школе все равно преподает. Потому как учителей стало не хватать. Да и учеников тоже. В мое время тут у нас по три класса было — А, Б и В, а сейчас еле-еле на один А ребятишек из окрестных поселков набирают, да и то только до пятого класса. Народ весь поразъехался… И уезжать продолжают. Тут-то у нас хоть работа есть в агрофирме для тех, кто здесь живет. А в других районах, как послушаешь, все в город рвутся. Особенно молодежь.

Из всего, что Трубников рассказывал о Брусникиной, Катя для себя пока уяснила только одно: пожилая учительница — типичный представитель редкого в прошлом, а ныне почти уже совершенно исчезнувшего сословия настоящей сельской интеллигенции. А значит, человек здравомыслящий и умный, к словам которого стоит прислушаться.

Дом Брусникиной по самую потемневшую от дождей шиферную Крышу утопал в густом и тенистом яблоневом саду. Яблони были старые, рослые и, как пели прежде в песнях, — кудрявые. У калитки росла яблоня-грушовка. Ветки ее клонились к земле, перевешивались через забор на улицу, соблазняя прохожих россыпью мелких зеленых плодов. Забор был ветхий, местами покосившийся. К дощатой калитке снаружи была прибита подкова на счастье.

— Вера Тихоновна, принимайте гостей! — зычно выкрикнул Трубников, вылезая из машины и с наслаждением разминая затекшие ноги. — Вот тут и поселитесь, Екатерина Сергеевна, — объявил он Кате. — Дом просторный, сад, одно только неудобство… Въездных ворот, как видите, нет. Машину вам тут придется ставить — снаружи.

— Не беда, — бодро сказала Катя, а сама тут же вспомнила рогатовского Филина и его гоп-компанию.

Трубников толкнул калитку, но она оказалась заперта.

— Вера Тихоновна, это мы! — оповестил он сад и дом. Ответом было молчание.

— Странно, у нее ж собака, а сейчас чего-то не слышно ее. — Трубников сильно постучал в калитку.

Катя разглядывала дом, где предстояло ей жить ближайшие дни. Это был обычный сельский дом, каких тысячи в Подмосковье, — приземистый, вросший фундаментом в землю, бревенчатый, обшитый вагонкой, выкрашенной в небесно-голубой цвет. Дом окружали две терраски. Одна побольше, попросторнее — хозяйская, зимняя, с двойными рамами. Другая маленькая, летняя, для дачников. Второй этаж был похож на скворечник — крохотная мансарда с окном, смотрящим на реку. В общем, вид у домика был довольно симпатичный — чистенький, уютный, без затей. И уж совсем не походил он на мрачную избу на курьих ногах, которую все последние дни рисовало в качестве конспиративной квартиры изощренное Катино воображение.

В таком домике и правда хорошо было летом отдыхать, бить баклуши, пить на террасе чай с клубничным вареньем, слушать, как шумит яблоневый сад и поют на заре птахи. Лениво наблюдать, как среди кустов смородины шныряют соседские кошки и каждое утро то тут, то там на грядках появляется новый песчаный холмик — результат подрывных работ жуликов-кротов. Но заниматься в таком безмятежном пряничном домике раскрытием убийства, жертву, которого, по словам судмедэксперта (да Катя и сама видела), буквально растерзали на части, было, казалось, делом совершенно безнадежным. И от этого на душе у Кати снова стало неспокойно — пасторальные декорации вызывали смутную глухую неприязнь: Что, уюта захотела? Знаешь, где он, твой уют?

Катя усилием воли стряхнула Наваждение мрачных ахматовских строк. Ладно, там будет видно. Трубников продолжал стучать в калитку.

— Сейчас, сейчас, слышу, иду! Кто там? — донеслось из глубины сада.

— Вера Тихоновна, это я, Николай, — громко сообщил Трубников— Стучу вам, стучу…

— А я в сараюшке разбиралась, банка с купоросом куда-то запропастилась. — Калитка со скрипом распахнулась, и Катя увидела Брусникину. На вид ей было за шестьдесят — рыхлая, бледная, с усталым, покрытым сеткой мелких морщин лицом. Седые волосы на затылке собраны в жидкий пучок, на лбу — очки с толстыми стеклами. Одета Брусникина была в домашнее летнее платье из серого ситца в мелкий цветочек, явно сшитое по выкройкам какой-нибудь местной портнихи.

— Здравствуйте, милости прошу, — сказала она тихим бесцветным голосом, впуская Трубникова и Катю во двор. — А я вас с утра дожидаюсь.

— Добрый вечер, Вера Тихоновна, — Катя была сама вежливость и скромность. — Вот, если не стесню, разрешите пожить тут у вас дней десять. Вот деньги за дачу.

— Вас как звать? Екатериной Сергеевной? — спросила Брусникина, забирая деньги.

— Пожалуйста, зовите меня просто Катей.

— Ну, просто Катя… проходите, комнаты смотрите. Или вам комнаты мои сразу, не глядя, подошли?

— Вера Тихоновна, я ж говорил, объяснял вам, — смущенно кашлянул Трубников.

— Да помню, помню, Коля, из ума-то еще не выжила, — Брусникина покачала головой, разглядывая Катю — Какая вы молоденькая, ай-яй-яй… Я думала, что… ну, это неважно. Проходите, Катя, в дом, располагайтесь. С вами и мне, старухе, спокойнее… Вы что же, из милиции или этой, что раньше КГБ была, структуры?

— Я из милиции, — ответила Катя.

— А я думала, из этой самой… Они вроде сейчас такими вещами у нас занимаются, как в газетах пишут.

— Какими вещами? — спросил Трубников настороженно.

— Явлениями, — сказала Брусникина. — Я тут по телевизору все Секретные материалы смотрела. У них-то в Америке тоже не полиция такие вещи исследует, а специально подготовленные люди.

— Вера Тихоновна, а собака-то ваша куда подевалась? — спросил Трубников, явно пытаясь перевести разговор на другую тему.

— Сгинула, — Вера Тихоновна заботливо отвела от лица зазевавшейся Кати яблоневую ветку — он шли по дорожке к дому.

— Сгинула.

— Как сгинула? — удивился Трубников. — Я ж вчера приезжал днем — меня ваша дворняжка облаяла еще от самой калитки.

— То вчера, а то сегодня, — Вера Тихоновна говорила медленно. — Ночью я проснулась. Слышу Тузик мой лает, с цепи рвется. Встала я, в окно посмотрела. Только вон у меня какие заросли тут, — ничего не увидела. А выходить, разбираться, что там, не стала. Легла. А Тузик лаем исходит, прямо бесится. Потом слышу — звяк, цепь оборвал. Утром вышла — нет его нигде. Звала, звала, кричала, кричала…

— Он кобель у. вас, Тузик-то, — сказал Трубников. — А все на цепи сидел. Поневоле сорвешься, на луну завоешь. Может, лису почуял или хорька… Ничего, набегается — придет сам.

Они вошли в дом.

— Вот, пожалуйста. Тут у меня летом внуки живут, сын со снохой, — Брусникина открыла дверь.

Внутри все было также чистенько и пасторально, как и снаружи: терраса с круглым столом под традиционным сельским абажуром, просторная горница с большой печью-голландкой и пузатым диваном с тугими турецкими валиками и подушками, какие Катя видела только в фильмах пятидесятых годов. Посреди горницы стоял еще один круглый стол, заваленный газетами, книгами, тетрадями. На газетах лежало неоконченное вязанье. С бревенчатой стены над диваном смотрели на гостей мишки с репродукции картины Шишкина. В простенках между окнами висело купеческое зеркало, портрет Льва Толстого в рамке и фотография какого-то старичка, в котором Катя лишь через несколько дней признала ученого Мичурина, и то только прочтя микроскопическую пояснительную подпись под снимком. Соседняя комната была спальней, но, кроме пухлой старческой кровати, были там еще и самодельные книжные стеллажи, и письменный стол. А на нем черный старинный микроскоп и какие-то склянки с притертыми пробками. И все это чистое, без малейшей пылинки, словно хозяин их только на минуту оторвался от работы, чтобы встретить непрошеных гостей. Над кроватью красовалась большая свадебная фотография под стеклом: дородный мужчина в очках, с окладистой профессорской бородой и рядом с ним тоненькая юная блондинка в белом платье колоколом по моде пятидесятых. Разница между новобрачными была лет в двадцать, никак не меньше.

— Мой покойный муж, — просто сказала Брусникина и, повернувшись к висевшим в красном углу спальни иконам, перекрестилась. — А вот ваши комнаты.

Кате досталась та самая маленькая летняя терраска — вся из сплошных окон с рейками крест-накрест и комнатка-пенал с диванчиком, ночным столиком и комодом. С терраски узкая лестница вела наверх, в мансарду. Но дверь туда была закрыта на железный крючок.

— Я туда редко хожу, — сказала Брусникина, — на лестнице голова кружится, упасть боюсь. Но если вам надо будет — можете и туда подняться. Только там у меня хлам разный.

— Ну, устраивайтесь, обживайтесь, — Трубников сходил к машине и принес сумку с Катиными вещами. — Отдыхайте с дороги. Завтра я к вам загляну.

— Николай Христофорович, а у вас телефон есть, чтобы мне с вами связываться? — спросила Катя.

— В опорном есть, конечно, — Трубников усмехнулся, — а мобильника нет, уж извиняйте. Начальство у нас в отделе на такие вещи жила жилой. Да вы не волнуйтесь. Живу я тут близко — всего в двух километрах, в Столбовке. По берегу вон в ту сторону пойдете, ко мне и выйдете напрямки. Потом у вас, Екатерина Сергеевна, машина, у меня мотоцикл, уж как-нибудь друг друга достигнем.

— Хотите я вас подброшу до дома? — предложила Катя.

— Нет, спасибо. Вы отдыхайте. А мне тут еще в одно место поблизости надо заглянуть, порядок проверить, — сказал Трубников. — Ну, счастливо оставаться. Вера Тихоновна, бывайте здоровы.

Катя проводила участкового до калитки. Потом вернулась в дом, начала разбирать вещи, достала полотенце и решила умыться с дороги.

— Умыться? Пожалуйста, — засуетилась Брусникина. — Вот раковина-то где у меня, проходите, а тут кухня… Может, печь затопить, котел нагреть?

— У вас тут АГВ? — робко поинтересовалась Катя.

— И АГВ, и котел в печь вмазан. А тут у меня вот поддон, душ… А как же? Муж покойный обустраивал. Он у меня бани-то не любитель был, потому как гипертонией страдал. Потом сын мой старший тоже все тут делал, воду проводил… А как же? Круглый год ведь мы с мужем тут жили, теперь я живу… Ну, согреть котел?

— Спасибо, не беспокойтесь. Я и холодной ополоснусь. Освежусь, — сказала Катя. Она с удовольствием приняла бы и горячий душ с дороги, но возиться с котлом, печью и дровами в этот жаркий летний вечер, ждать, пока согреется вода, было лень.

Она вспомнила, как драгоценный пугал ее удобствами в огороде. Что ж, хоть в этом он попал пальцем в небо. Кое-какие блага цивилизации все же были знакомы типичным представителям вымирающего сословия истинной сельской интеллигенции.

Умывшись и переодевшись, Катя перетряхнула в своей комнатке матрас, одеяло, взбила подушку (мягкая — пух и перо), достала из дорожной сумки постельное белье, халатик, тапочки, зубную щетку, ночной крем, тоник для лица и…

Ее ждало неожиданное открытие — на дне сумки под джинсовой курткой лежало несколько предметов, Которые сама она в сумку не укладывала. Снабдить ее этими вещами мот лишь один человек — «драгоценный В. А.».

Катя молча доставала и разглядывала электрический фонарь, запасную батарею к нему, зарядное устройство для телефона, резиновые перчатки, полевой бинокль, шерстяные носки, моток крепкой веревки и портативную аптечку, где имелось все, от бактерицидного пластыря до противовоспалительных антибиотиков. Катя вздохнула: да уж, снаряженьице.. Не хватает, кажется, только шпионского радиопередатчика в консервной банке.

Брусникина в кухне гремела посудой. Радиоприемник на холодильнике, аккомпанируя ей, передавал вечерний музыкальный час на радио Маяк. Ходики на стене показывали восемь. Сад за окнами тонул в сумерках. Ясное вечернее небо чертили ласточки.

Катя спрятала багаж драгоценного на дно сумки. Веревка… Ну на что она ей? Достала свитер. Подумала секунду и вынула полевой бинокль. Все-таки это вещь полезная, Вадька прав.

— Катя, вы куда? Давайте чай пить? — окликнула ее Вера Тихоновна.

— Я пройдусь немного перед сном, — сказала Катя и спустилась в темнеющий сад.

Бинокль она спрятала под свитером.

— Допоздна, смотрите не гуляйте! — крикнула ей вслед Брусникина. — Может, пса моего где увидите — пегий такой недомерок, хвост колечком. С ошейником.

— Хорошо, не беспокойтесь. Увижу — как-нибудь подманю, приведу, — обещала Катя.

Но сгинувшего Тузика она так и не встретила. Зато увидела нечто другое.

Выйдя за калитку, Катя медленно побрела к реке. Вечер был тихий, славный. На западе догорали последние отблески заката. Деревья, кусты отбрасывали длинные тени, сливавшиеся с наступающими с востока сумерками. Опасения Трубникова оказались напрасными — на небе не видно было ни одной тучи — предвестницы ненастья.

По крутой осыпающейся сухой глиной тропинке среди кустов черемухи и дикой вишни Катя осторожно спустилась к реке. С высокого берега Славянка казалась глубже, шире, внушительнее, чем вблизи. Она катила темно-зеленые ленивые и теплые воды среди лугов и полей и где-то далеко-далеко за Лягушиным лесом и знаменитым Синь-озером впадала в Оку.

Катя села на песок, закатала джинсы до колена, скинула кроссовки и с наслаждением вошла в воду — как приятно побродить так, вспоминая детство! Над рекой курился пар. В прибрежных кустах сонно перекликались птицы. Точно из ниоткуда на небе возник вдруг мутно-серебристый серп молодой луны, Его восход встретил такой дружный комарино-лягушачий хор, что Катя не выдержала — замахала руками, отгоняя мелких кровопийц, затопала, забултыхала в воде ногами, пугая голосистых жаб и лягушек.

Вода у самого берега была такой прозрачной и теплой, что Катю неудержимо потянуло купаться. Но карабкаться по откосу, возвращаясь за полотенцем и купальником, было так неохота…

Катя оглянулась — все равно вокруг никого. Вечерние тени все темнее и гуще, даль наливается мглой.

Она вышла на берег, в мгновение ока разделась, сложив всю свою одежду на песок, с разбега бултыхнулась в воду и поплыла. Потом перестала грести, шуметь, перевернулась на спину, вытянулась, подставляя мокрое лицо прохладе, тщетно ища глазами на тускнеющем небе бледный ковшик Большой Медведицы.

На берегу тихо заржал конь. Тишину нарушило его фырканье, звяканье сбруи. Катя, как вспугнутая рыба, сильно плеснула, потом замерла, стараясь как можно глубже, до самого подбородка уйти под воду. Не хватало еще, чтобы в самый день приезда кто-то из местных деревенских увидел ее — капитана милиций, посланника главка, командированного на раскрытие зверского, всколыхнувшего весь район убийства, в таком жалком и смешном виде — плескающуюся, как дефективная русалка, голышом при луне!

На берегу в сумерках Катя увидела человека и гнедую лошадь. Лошадь низко опустила голову, пытаясь дотянуться до лакомого куста. Человек одной рукой держал ее за повод, другой спокойно прикуривал сигарету. Прикурив, он спрятал зажигалку в карман брюк и легко, едва касаясь стремян, что было непросто при его грузном, мощном телосложении, уселся в седло.

Катя вздохнула с облегчением, решив, что незнакомец ее но заметил или принял за плывшее по реке бревно, но человек приподнялся в стременах, пристально вглядываясь в воду, и помахал рукой. Жест был одновременно добродушный и насмешливый: мол, это ты брось, детка, я все равно все уже видел.

С досады Катя была готова исполнять роль дефективной русалки до конца — нырнуть на самое дно и затаиться там, пока хватит воздуха в легких. Но такой радикальной жертвы не потребовалось. Да и нырять Катя не умела.

Всадник еще немного помедлил — огонек сигареты тускло освещал его лицо. Потом тронул коня и скрылся из вида.

Топот копыт. Бледный месяц на небе…

Поднимая тысячи брызг, Катя изо всех сил поплыла к берегу. Выскочила, хаотично оделась — трусики, майка, свитер — все мокрое… Кроссовки… Джинсы она схватила под мышку, гольфы… Черт, куда же они подевались? Бинокль…

Крутой подъем она преодолела на одном дыхании. Этот наглец смел за ней подглядывать!

Распластавшись в кустах, цепляясь волосами за какие-то колючки, она начала судорожно оглядывать в бинокль окрестности. Далеко он не уехал… Не успел… Ага… Катя впилась взглядом в движущееся темное пятно на фоне белевших в сумерках березовых стволов. Навела резкость…

Всадник ленивым шагом пересекал березовую рощу.

Катя видела гнедой конский бок, сильную ногу в стремени. Всадник мерно покачивался в седле. Он ехал, бросив поводья, сидел на лошади крепко и прямо. Катя еще прибавила резкости, вглядываясь d его лицо, и… внезапно почувствовала, как сердце ее уколола остренькая ледяная иголочка.

Лицо всадника, приближенное мощным биноклем, было одновременно знакомым и чужим.

Послышался громкий быстрый топот. Катя перевела бинокль вправо — наперерез всаднику в березовую рощу галопом мчалась всадница. Конь под ней был изумительной красоты — серый в яблоках, горячий, резвый. Всадница управляла им решительно и умело. Конь легко перепрыгнул на полном скаку встреченную на пути корягу. На всаднице были белые брюки и белая, рубашка с длинными рукавами. Катя вздернула бинокль выше, ожидая увидеть… В памяти всплыли недавние слова Трубникова о Полине Чибисовой: Она в седле-то крепко держится. И с конем умеет обращаться.

Но бинокль поймал рыжий сполох — волосы всадницы, свободно распущенные по плевам, цветом своим напоминали лисий мех. Катя узнала Елизавету Кустанаеву. Она остановила коня, соскочила с седла и, подбежав, припала всем телом к гнедому конскому боку, к ноге всадника. Тот наклонился и…

Катя опустила бинокль — какой страстный жадный поцелуй! Когда она снова поднесла бинокль к глазам, они все еще целовались. Только уже он спешился. Его руки крепко обнимали тело льнущей к нему секретарши Чибисова. Он теснил ее к старой березе. В бинокль было видно, как Кустанаева обнимает его, смеется, что-то шепча на ухо. И вот ее белая рубашка словно сама собой, растеряв все застежки, соскользнула с плеч, обнажая тело, упала в траву. Катя почувствовала, как кровь приливает к ее щекам. В этой упавшей на землю белой ткани было что-то знакомое, тревожное, жуткое… Всадник легко вскинул Кустанаеву на руки. Она обвила его шею руками. Толстый березовый ствол скрыл любовников. Брошенные на произвол судьбы кони мирно паслись, фыркая, позвякивая стременами.

Катя опустила бинокль. Было уже почти совсем темно. За рекой протяжно и надрывно прокричала какая-то птица. Захлопала крыльями, взлетая. Звук этот разорвал тишину, как выстрел. Катя с размаху прикончила комара у себя на голой икре. Потом кое-как натянула джинсы — не возвращаться же к Брусникиной без штанов. Быстро пошла прочь от березовой рощи к дому. Пару раз она останавливалась, прислушивалась. Мысли ее были всецело заняты тем, что она видела. Да, она узнала спутника Кустанаевой. Узнала сразу, как только его лицо выхватил из сумрачной мглы цейссовский бинокль. Об этом человеке Катя слышала и читала много всего разного. Это был не кто иной, как Александр Павловский. И у него этой ночью было любовное свидание с секретаршей и сожительницей Чибисова Елизаветой Кустанаевой.

Катя шла быстро, вся захваченная сделанным открытием и пока еще смутными перспективами, которые это открытие сулило, как вдруг…

Это было очень странное ощущение… Описать его было очень трудно — словно незримый колючий камешек, брошенный чьей-то невидимой рукой, ударил вам между лопаток.

Катя круто обернулась. Кругом было темно и тихо. Совсем рядом начинался забор участка Брусникиной. Среди густой листвы яблоневого сада ярко светились окна дома. Но все это Катя увидела словно бы боковым зрением — взгляд ее был прикован к другим огням.

Метрах в пятидесяти от дачной дороги в густых прибрежных зарослях Катя отчетливо различала их во тьме — эти огни. Их было два. Они были бледно-зеленого цвета. Если бы они горели, мерцали, становясь то тусклее, то ярче, наливаясь то настороженным ожиданием, то бешеной злобой, где-то внизу, в траве, Катя решила бы, что наткнулась в ночи на дикую кошку, охотившуюся на кротов и полевок.

Но огни, или глаза, или странные болотные светляки мерцали в кустах слишком высоко — примерно на уровне среднего человеческого роста. Замерев от неожиданности, Катя стояла не в силах пошевелиться.

— Кто там, Катя, это вы? — послышался сзади голос Брусникиной. Заскрипела отворяемая калитка. — Как вы долго… Я уж думала, вы в темноте заблудились. Хотела искать идти.

Зеленые огни дернулись, мигнули, словно пытаясь скрыться в гуще зарослей, и внезапно пропали. Словно их задуло ветром, которого не было. Или кто-то невидимый плотно прикрыл свои сморщенные уродливые веки, пытаясь спрятать за ними то, что не предназначалось видеть двоим.

Глава 9

СЕРО-БУРО-МАЛИНОВОЕ

Едва часы в гостиной дома Чибисовых пробили шесть раз, дверь в спальню с грохотом распахнулась, явив на пороге Михаила Петровича, облаченного в строгий черный костюм, белую рубашку и траурный галстук. Лиса Кустанаева, нервно пробудившаяся с первым ударом часов, молча и выжидательно следила за Михаилом Петровичем из-под длинных полуопущенных ресниц. Лисе смертельно хотелось спать. Ведь она легла, точнее, упала в кровать всего час назад.

— Что происходит в моем доме? — спросил Чибисов.

Лиса мгновенно оценила шкалу его интонации — вопрос был не угрожающим, а скорее растерянным. Значит, все было в полном порядке. Чибисов ровным счетом ничего не знал и ни о чем не догадывался. Лиса незаметным движением спустила с себя шелковую простыню ровно настолько, насколько это было нужно, чтобы Чибисов еще с порога мог узреть ее загорелое бедро.

— Мишуля, ты приехал? — пробормотала она нежно и сонно. — aк рано… А я думала, ты только к завтраку будешь…

— Что у нас творится? Почему ты здесь и так спокойно спишь, а Полина — там? — звенящим шепотом просипел Чибисов.

— Где? совсем нежно и совсем сонно спросила Лиса.

— Там; — голос Чибисова совсем осип. — За воротами на улице… Я ее еще с дороги увидел — глазам не поверил. Из машины выскочил: доча, ты что, куда собралась? А она просто мне так, безучастно: воздухом хочу подышать, папка. Дома у нас такая духота.

— А сейчас и правда на реке хорошо, свежо, — сонно подтвердила Лиса, притворяясь, что теряет нить разговора.

— Лиза, ты что? — крикнул Чибисов, наклоняясь к ней и тормоша ее за голое плечо. — Вы что, тут все белены, что ли, объелись? Где Клава? Где медсестра? Вы что? Как вы смели выпустить ее из дома одну?!

Лиса резко приподнялась на подушках. Сна как не бывало. Шелковая простыня свесилась почти до пола.

— А что ты на меня-то орешь? — огрызнулась она. — И что тебе, интересно, не нравится? Она вышла утром из дома пройтись! Она сделала это одна, без нашего конвоя — ну и что? Что в этом такого ужасного? Когда-нибудь она должна была выйти из этой своей затхлой комнаты на свет? А? Или ты думал, что она весь век свой будет сидеть у тебя взаперти, в башне, как царевна Несмеяна? Что тебя тревожит — что она наконец-то пришла в себя? Опомнилась?

— Но почему это случилось так вдруг… В шесть часов утра. Когда меня не было здесь, рядом с ней, дома? — воскликнул Чибисов.

— Если бы ты не задержался в Москве, это случилось бы при тебе, — отрезала Лиса.

— Но я ж не на гулянку ездил, ты же отлично знаешь, мне необходимо было ехать. — Чибисов рухнул на кровать.

Эту ночь он действительно вынужденно провел в Москве. За свадьбой, убийством, похоронами зятя, заботами о Полине, за скорбью, отчаянием, страхом и безысходностью последних дней забывалось самое главное — коммерческие интересы агрофирмы Славянка невольно отодвинулись на задний план. Однако долго так продолжаться не могло. Накопившиеся проблемы надо было срочно решать. И сразу же после похорон Артема, прошедших с великой пышностью, на которых было много народа, но не было ни его отца, ни Полины, Чибисов сразу же отбыл в Москву. Дела задержали его до вечера. К тому же Михаил Петрович неожиданно для себя получил приглашение на неформальный ужин в ресторане Палас-отеля в компании нескольких официальных лиц, знакомство с которыми для любого дальновидного бизнесмена считалось не только престижным, но и весьма полезным в деловом плане. Ужин затянулся допоздна, и в результате Чибисов, ошарашенный калейдоскопом новых впечатлений, выехал к себе домой в Славялолужье только в третьем часу утра…

— Что все-таки стряслось, Лиза? — умоляюще спросил он у Кустанаевой.

— Да ничего не стряслось. Что ты? Просто время прошло, Миша. А время лечит все, оно лучший доктор. — Лиса, отбросив резкий капризный тон, снова нежно и доверчиво потянулась к нему. — Ну успокойся, я тебе все расскажу, что было вчера тут без тебя. Ты утром уехал — мы все словно осиротели. Особенно я… Весь день в твоем кабинете проторчала бумаги в порядок приводила, документацию…

— А Полина?

— Наверху была у себя. Медсестра ей кофе принесла с молоком, завтрак. Потом спустя какое-то время Полина спустилась вниз, села в гостиной на диван, включила телевизор.

— Неужели телевизор?

— Ну да! Я как это увидела, сразу подумала — боже, наконец-то, кажется, кризис миновал. Может, все обойдется. Пришла к ней, села рядышком. По телевизору новости передавали, прогноз погоды. Потом Полина вышла в сад. Мы с Верой — медсестрой за ней, накрыли стол в беседке к чаю. Полина на качели-диван села, качалась — я у нее даже какую-то книгу в руках видела. Приехали Иван Данилович с Тумановым на мдшине. Кстати, Туманов тебя видеть хотел по поводу перезаключения договора на этот год о поставке зерна и комбикормов с завода. Но об этом после, он документы оставил… Полина с Иваном Даниловичем поговорила. И с Тумановым тоже, И голос был ничего, вроде бы прежний, и тон нормальный. Так что улучшение ее состояния для меня еще вчера было вещью очевидной. И то, что она сегодня захотела выйти за пределы дома, прогуляться…

— Лиза, я боюсь отпускать ее одну. У меня сердце оборвалось, когда я ее сейчас увидел за воротами. Идет моя девочка ненаглядная… — Чибисов покачал головой. — Я же отец ее, Лиза. Я боюсь…

— Ну так найми ей телохранителя, — серьезно, без тени усмешки сказала Лиса. — Только как бы не было от этого хуже, Миша. Как бы она не решила, что после всей этой трагедии… ну ты понимаешь, я о попытке самоубийства говорю, мы следим за нею. Молодежь в этом возрасте очень ранима. И очень подозрительна к поступкам взрослых. Как бы наши попытки оградить, обезопасить ее не вызвали с ее стороны ответную реакцию неприязни и протеста. Понимаешь? Молодые не терпят контроля над собой — я по себе это знаю… А с попытками суицида шутить опасно, это игра с огнем. Второй раз можно и не уследить.

— А что ты предлагаешь?

— Я? Я ничего не предлагаю, Миша. Ты мужчина, отец, решение за тобой. Я могу лишь высказывать свое мнение. Мне кажется, разумным вести себя сейчас так, чтобы Полина как можно скорее забыла тот жуткий кошмар и вернулась к нормальной жизни, — кротко сказала Лиса. — Не надо нервировать ее чрезмерной опекой. Но с другой стороны, мы очень осторожно должны приложить все усилия, чтобы узнать все подробности происшедшего. И конечно же, мы все должны оберегать ее.

— Я вот слушаю тебя, а сам весь там мыслями, с ней — думаю, где она, что, как…

— Ничего, привыкай. Было бы гораздо хуже, если бы ты стал силой возвращать ее домой. Она пройдется, успокоится, подышит свежим воздухом и вернется.

Чибисов тяжело вздохнул, встал и начал медленно раздеваться. Снял пиджак, ослабил тугой узел галстука. Он поминутно подходил к окну.

— Идет, возвращается! — воскликнул он вдруг возбужденно. — Вера ей калитку открывает. Слава богу…

— Ну вот, видишь? Все хорошо, а ты так переживал. Ей ведь тоже очень нелегко сейчас, Миша, преодолеть себя, свой страх. Но она молодая. У нее все получится. А мы должны всецело помогать ей и ни в коем случае не мешать.

— Какая ты у меня… умница, — голос Чибисов дрожал от нахлынувших чувств, — Лизочек мой златокудрый… Спасибо тебе. Словно камень с души у меня свалился.

— Приляг, отдохни, до завтрака еще уйма времени, — прошептала Лиса.

— И все же я в толк не возьму, — сказал Чибисов, — с чего это вдруг такая перемена? Что заставило Полину выйти из дома? Мне казалось, я так боялся… что после всего, что произошло, она… она сделает это не скоро. Очень не скоро.

— Женщины непредсказуемы, Миша.

— И все-таки что подтолкнуло ее пересилить страх?

— Может быть, когда-нибудь она об этом нам расскажет.

— Будем надеяться. Надо с попом нашим посоветоваться. — Чибисов устало прилег на постель, крепко обняв Лису. — Я там кое-что привез из Москвы тебе и ей, Полинке. Так, подарок — в ювелирный заглянул. Думал, тебе приятно будет, а ее хоть кулончиком модным развлечь.

Кустанаева поцеловала его в седой апоплексический затылок. Вспомнила, что всего час назад ее губы вот так же нежно касались других мужских волос. Других губ, глаз, кожи. Она мысленно поздравила себя с тем, что не поддалась на уговоры Павловского и не отправилась этой ночью к нему домой. Он звал ее, настаивал, уверяя, что они будут всю ночь одни, что Туманов все равно до самого утра режется в карты на даче Саввы Бранковича. Лиса была нежна, но непреклонна. Павловский уступил, и рассвет они встретили в березовой роще как бездомные бродяга, опьяненные любовью.

В этой цыганской неприкаянности был, по мнению Лисы, особенный шарм, который Павловскому в силу приземленности его характера просто не дано было понять. Однако, какими бы упоительными ни были объятия на росистой траве, какой ни была бы страстной эта необычная ночь любви, щекочущая пресыщенное воображение, ровно в пять часов Лиса уже была дома, под шелковой простыней чибисовского ложа. Это был верный выбор, хотя на душе и остался какой-то смутный осадок печали и сожаления о потерянном наслаждении.

Лиса украдкой вздохнула — да, она тоже видела Полину. И в отличие от Чибисова причина, толкнувшая Полину покинуть стены отчего дома в это ранее летнее утро, ей была кристально ясна. Что ж, как говорили раньше, — клин клином вышибают. Девчонка ничего не расскажет — раньше-то ведь молчала. И возможно, когда поумнеет и повзрослеет, она еще скажет ей, Лисе, большое русское мерси. За что? За лекарство — пусть горькое, зато действенное. И еще за спасение. Да-да — за спасение от окончательного помешательства на почве пережитых невзгод:

* * *

Стрелки мужских наручных часов фирмы Омега показывали шесть часов утра. Часы лежали на столе рядом с запасной нераспечатанной карточной колодой, полупустыми бутылками коньяка и джина, массивными стаканами венского стекла.

На даче Саввы Бранковича играли в карты ночь напролет. Отец Феоктист проигрался в очко первым. Мрачно напевая покаянный псалом, помахивая в такт широкими рукавами новой черной рясы, он удалился с террасы, где шла игра, в зал и задремал там в кожаном кресле у догорающего камина. Константин Туманов и Савва Бранкович продолжали играть. Ставки в игре были небольшими, но так как игра шла с одиннадцати вечера с переменным успехом, наличные деньги в карманах игроков кончались.

На террасе беззвучно работал телевизор — домашний кинотеатр. Как только отец Феоктист покинул террасу, Бранкович включил звук, поставив на видео запись концерта Сергея Пенкина. Туманов тасовал колоду, На террасе было накурено и душно. Бранкович встал и настежь распахнул двери в соседнее просторное и светлое, смахивающее на ангар помещение, служившее ему мастерской.

— Все, последний раз сдаю и завязываю. Отправляюсь трудиться — Туманов отложил колоду и закурил, выпуская дым кольцами. — Что-то я ослаб, а трудиться надо. Долг обязывает. В это время день год кормит.

— Сиди, успеешь, — Бранкович плеснул себе и ему коньяка. — Отче! Эй, слышь, отче! — окликнул он отца Феоктиста, нацеливаясь плеснуть в третий стакан, потом махнул рукой. — Спит. Ну, играем?

Игра пошла. Оба дважды прикупили. Потом Туманов с невозмутимым видом открылся, а Бранкович, выругавшись по-сербски, сплюнул. Туманов смешал карты. Потянулся всем телом.

— Вот и еще ночка прошла, — сказал он, — как сон… На одном вздохе, а, Савик?

— Скажи, почему тебе так дьявольски везет? — сказал Бранкович.

— В чем? В картах, что ли? Да мы вроде с тобой ровно сегодня шли, стремя в стремя.

— Шли ровно, а часы мои ты забрал. Бандит. — Бранкович смотрел на раскинувшегося в кресле Туманова через свой Пустой стакан. Повернул его донышком, сделав похожим на подзорную трубу. — Ах, какой же ты все-таки бандит… Ну-ка, поверни голову в профиль, чуть левее, наклони немного вперед, так… еще… чтобы свет падал… Вот так я бы написал твой портрет.

— Картина под названием Утро нового русского? Нет уж, спасибо, — Туманов усмехнулся.

— Тогда бы я хотел вон его написать. — Бранкович пьяно ткнул стаканом в сторону плоского экрана кинотеатра на дому, целясь в поющего, сверкающего всеми цветами радуги нарядного Сергея Пенкина.

— Валяй, пиши. Позвони ему. Представься, предложи.

— Придется предложить ему, раз ты отказываешься, — Бранкович смотрел на Туманова. В темных глазах его появился влажный блеск. На смуглых висках выступили бисеринки пота. Взгляд его медленно скользил по крепкой ладной фигуре Туманова, словно оценивая ее, ощупывая, примеряя. — Зря, зря отказываешься, ковбой, — произнес он с усилившимся акцентом, нараспев.

Туманов встал. Выпил за эту ночь он много, но держался прямо.

— Что, Савик, новую натуру для себя подыскиваешь? — спросил он с усмешкой. — А как же тот твой портрет? Незаконченным остался?

— Какой портрет? — спросил Бранкович.

— Ну как же, сынка-то Хвощева? Ты ведь Артема, мир его праху, рисовал? Вы с ним в Москве и здесь какими друзьями-то были, а?

— А, это, — Бранкович вздохнул, поморщился. — Это, ковбой, теперь, как это у вас тут говорят… вчерашний снег.

— Прошлогодний снег, — поправил Туманов, — Эх ты, Савва, никак ты наполовину родной для себя русский язык не освоишь. Так и умрешь в России иностранцем — помяни мое слово.

— Был бы пистолет — голову тебе, бандиту, пробил бы, — буркнул Бранкович.

— Прострелил, продырявил по-русски говорят. Интересно, за что же это? — засмеялся Туманов.

— За все, — Бранкович мрачно нахохлился, как птица, отвернулся. — За то, что часы у меня выиграл… За то, что не хочешь. Смеешься.

— Ну, раз есть такое желание — стреляй. — Туманов достал из заднего кармана пистолет положил его на карты перед Бранковичем. Оба дошли уже до такой степени взаимопонимания, скрепленного коньяком и джином, что было возможно и такое.

— Газовый? — тупо спросил Бранкович.

— Нажми курок — узнаешь. Бранкович протянул руку. Взял пистолет…

— И давно ты вооружился, ковбой? — спросил он. — Где купил?

— Где — не помню. А купил недавно, — Туманов встал напротив Бранковича. Ну, что ждешь, Савва?

— С войны оружия в руках не держал, — вздохнул Бранкович. — С тех самых пор, как сидели мы в одном окопе под Сплитом. И потом в Белграде, когда америкосы бомбили нас… Эх, что тогда было, братушка… На, возьми. Возьми, не будь дураком, — он вернул пистолет Туманову, — Я: думал, что хоть тебя здешний психоз не коснулся, ковбой. Оказывается, и ты болен. Боишься, а? Ну признайся.

— А зачем тебе мое признание? — спросил Туманов.

— Так, —Бранкович улыбнулся невесело, — Хоть что-то… Раз не хочешь быть моим любимым натурщиком, так, может, двери в свой внутренний мир мне, художнику, откроешь?

— Любопытной Варваре нос в трамвае оторвали.

— Что?

— Ничего. Пословица такая есть русская. Не слышал?

— Нет, — Бранкович задумчиво покачал головой. — Варвара… Барбара… Это святая, сильно почитаемая у нас. От смерти спасает. Между прочим, мою бывшую жену звали тоже Барбара. Она немка была из Мюнхена. Мы познакомились, когда я в Баварию приехал в замок Нойшвайштайн. Я думал, что с этой женщиной я проживу всю свою жизнь, потому что она меня понимает как никто. И все мне прощает. Абсолютно все. Но я ошибся, ковбой. Мы развелись через три года. Я показывал тебе ее портрет? Он у меня здесь, в мастерской.

— Сто раз показывал и рассказывал. Знаю я эту твою историю. Ладно, Савва, мне пора. — Туманов спрятал пистолет в карман, — Каждому свое. Тебе — европейскому светилу живописи — бай-бай пора отправляться, в постель до обеда. Мне на ферму ехать, навоз выгребать. Пьянчуг наших скотников на ударный труд мобилизовывать. Сегодня за мясом оптовики приезжают, бычков надо отобрать.

— Бойня там у вас, мерзость, ковбой…

— Бойни нет, навоз есть. Только успевай убирать. Так что гулять, кроме как ночью, нам некогда.

— Да вы и гулять-то не умеете, — раздался из зала хорошо поставленный командирский баритон пробудившегося от сна отца Феоктиста. — Вот мы в мою пору на флоте гуляли: Я еще времена застал, когда совсем уж на закате развитого социализма офицеры Северного флота могли спокойно позволить себе с пятницы на субботу ночным рейсом махнуть с Мурмана в Питер. Выходные на Невском в ресторане просидеть. Водки столько выпить, что вам, ребята, и во сне не снилось, и потом ночным же рейсом обратно вернуться. Вот я что ломику грешник недостойный. А вы что? Ну? Что вы можете этому противопоставить? Что ваша фантазия бедная может придумать, кроме карт, джипов ваших и вечной бани? Деньг вам, молодым, с неба дождем сыплются, а кишка-то у вас тонка.

— Конечно, куда нам до вас, батя, — хмыкнул Туманов. — Вы, я слыхал, в свое время круто гудели с Хвощевым-старшим и с Михал Петровичем. И здесь, и в Москве.

— В Москву я с ними не ездил никогда. И по клубам не таскался, — отрезал отец Феоктист. — А за распущенный греховный образ жизни всегда порицал сурово: что-что, а уж грешить-то они оба умели с треском. Не то что вы, обалдуи… Ну, за то и поплатились оба. Так поплатились, что… не приведи бог никому. Одним словом, сами выводы из этого делайте.

— За что я люблю тебя, отче, так за этот вечный парадокс в твоих проповедях, — сказал Бранкович. — Я думаю, что иерархи церковные правильно поступили, когда отдали этот приход тебе. Этому дьявольскому месту нужен именно такой пастырь, как ты.

— Что ты знаешь об этом месте, сынок? — вздохнул отец Феоктист — Эх ты, балканский иностранец… Говорил я тебе — глупо строить дачу там, где господь являет грешникам гнев свой…

* * *

Катя проснулась от адского грохота за окном: по дороге мимо дома полз трактор с прицепом. Маленькая терраска, где уложила ее вечером Вера Тихоновна, была залита солнцем. Трактор проехал, и тишина вернулась, через мгновение распавшись на отдельные шорохи и звуки.

В Славянолужье тишина вообще была какой-то особенной и разной. Катя ощутила это впервые еще на ржаном поле во время осмотра места убийства, И прошлым вечером тоже, когда возвращалась с реки. Она закрыла лицо ладонями, пытаясь защититься от прямых жарких лучей. ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ОНА ВИДЕЛА ВЧЕРА В ТЕМНОТЕ? БЫЛО ЭТО ИДИ ЭТОГО НЕ БЫЛО?

А тишина июльского утра наполняла дом через открытые окна. Где-то далеко-далеко лаяли деревенские собаки. Звякала колодезная цепь. В лопухах под забором квохтали куры. В саду слышались женские голоса. Катя выглянула в окно: Вера Тихоновна вместе с какой-то женщиной, одетой в желтые шорты и черную майку, собирала с кустов малину. Женщины разговаривали очень оживленно, однако явно старались не шуметь. Катя из окна разглядывала собеседницу Брусникиной — высокая, чрезвычайно худая, загорелая брюнетка, похожая на цыганку.

Пока Катя приводила себя в порядок, голоса плавно обогнули дом (кусты малины росли то тут, то там среди ветвистых яблонь) и перекочевали на хозяйскую террасу. Когда Катя вошла туда, обе женщины уже сидели за столом, на котором вскипал паром электрический самовар. Большое блюдо со спелой малиной потеснило чашки и блюдца. На подоконнике стоял бидон с молоком.

Идиллия…

— Нет, нет и еще раз нет, Галочка, истинные причины кроются не в этом. Просто наше трехмерное сознание не способно охватить все в целом. Мы видим и воспринимаем не все. Реальность, окружающую нас, — да. Но это чисто внешнее нами же самими придуманное ощущение. А физический мир наш на самом деле не что иное, как зеркало. И его глубины от нас скрыты. Великим святым и подвижникам эти таинственные глубины порой открывались. Завеса отдергивалась, и происходил непосредственный контакт или явление — называйте это как угодно. Но даже подвижники, просветленные духом, сначала долго не верили в то, что явления или Контакты с потусторонним — реальность. И только потом, столкнувшись с чем-то мрачным, не поддающимся рациональному объяснению, они пытались проникнуть в его суть с помощью молитвы и веры. — Вера Тихоновна (а это говорила она), увидев стоявшую в дверях террасы Катю, умолкла.

Ее собеседница — а это была не кто иной, как Галина Островская — обернулась.

— Доброе утро, — сказала Катя.

— Доброе, доброе… проснулись? Что-то рано. Ну ничего, даже хорошо. Милости прощу к столу, самовар поспел, — Брусникина засеменила к старенькому холодильнику, открыла его. — Катенька, да вы сколько всего привезли с собой, батюшки-светы…

— У нас здесь два раза в неделю приезжает автолавка, — сказала Островская, — никаких, конечно, деликатесов не привозят, но хлеб, чай, сахар, соль и гречку всегда.

Катя тщетно искала в ее лице знакомые по экрану черты. Фильмы с молодой Островской иногда показывали по телевизору. Фильмы были светлые, жизнерадостные. Сначала о шестидесятниках, о первой любви, о молодежи, только-только окончившей школу и ехавшей на грандиозные стройки в Сибирь. Затем о семидесятниках — лирические комедии, производственные мелодрамы без надрыва и вечную классику — Чехова, Тургенева, Гончарова. Во всех фильмах молодая Островская была мила, свежа, непосредственна и романтична.

А сейчас перед Катей сидел совершенно другой человек. Дело было совсем не в возрасте, в чем-то другом. Но если бы Катя точно не знала от участкового Трубникова что Островская живет с ними по соседству, она бы никогда не узнала в этой дачнице ту самую сто раз виденную по телевизору киноактрису.

— Пожалуй, я пойду, Вера Тихоновна, спасибо за малину. Так вы говорите, ее надо класть в кипящий сироп? — сказала Островская, однако с места не двинулась, а продолжала разглядывать Катю пристально и с любопытством.

— Ой, пожалуйста, не уходите! — воскликнула с притворным испугом Катя. — Вы ведь та самая, надо же… Я так хотела познакомиться с вами, Галина…

— Юрьевна, — Островская усмехнулась. — Вы хотели со мной познакомиться? Надо же… И я тоже хотела на вас посмотреть. Вот совпадение… У нас тут вовсю ходят слухи. Что вы приехали пролить наконец-то свет на ужасные обстоятельства гибели сына Антона Анатольевича Хвощева.

Кате показалось, что Островская с еле уловимым сарказмом пародирует какой-то отрывок из произведений сэра Артура Конан Дойла.

— Нет-нет, что вы, — простодушно возразила она, — у меня гораздо более скромное задание от руководства — поговорить с Полиной Чибисовой о том, что произошло в ту ночь.

— Разве Полина не взяла фамилию мужа? — вдруг спросила Вера Тихоновна.

— Нет, — коротко ответила Островская. — Вам, милочка, будет непросто выполнить это задание, — сказала она Кате. — Насколько я знаю, побеседовать с дочкой Михаила Петровича никому еще не удалось. Даже следователю, что приезжал на днях. Полина до сих пор не оправилась от шока.

— Я в курсе, — печально поникла Катя. — Но что же делать? Без ее показаний найти убийцу Артема Хвощева невозможно. А искать его необходимо.

— Скажите, пожалуйста… как вы его себе представляете? — осторожно спросила Островская.

— Кого?

— Ну, этого убийцу. Садиста, вандала. У вас уже есть какой-нибудь психологический портрет его, набросок, версия?

— Нет, — ответила Катя, — Лично у меня пока нет.

— Ау ваших коллег из милиции?

Катя посмотрела в темные цыганские глаза Островской. В праздном вопросе бывшей актрисы, кроме вполне понятного житейского любопытства, таился какой-то скрытый намек. Брусникина, разливавшая чай, хотела было что-то сказать, но промолчала.

— Я думаю, что ничего такого пока нет и у моих коллег, — честно призналась Катя. — Очень многое будет зависеть от показаний Полины Чибисовой, нашего главного свидетеля.

— А Галочка была приглашена на эту свадьбу, — живо сообщила Брусникина. — Сам Михаил Петрович приглашение привез, лично. В молодости фильмы Галочкины любил очень — сам рассказывал. А вы, Катя, смотрели экранизацию тургеневского Затишья? В Галочку там просто влюбиться можно с первого взгляда.

— Я смотрела, — сказала Катя. — А еще я очень люблю ваш фильм, где вы вместе с Олегом Далем играли.

Островская поднялась, взяла с окна бидон и налила Кате полную чашку молока.

— — Угощайтесь, парное. У нас тут совершенно натуральное хозяйство и обмен. Я спозаранку после купания на ферму ходила, молоко брала. Вот и Вере Тихоновне занесла по пути. А она нас малиной балует. Так вот… Я действительно присутствовала на свадьбе Полины и Артема Хвощева, — Островская задумчиво смотрела, как Катя пьет молоко, — но вряд ли я могу сообщить вам что-то полезное. Ничего подозрительного я не видела.

— А какая это была вообще свадьба? — спросила Катя.

— Какая? Широкая, шумная, веселая, богатая. Один банкет на открытом воздухе сколько стоил, вино, обслуга, фейерверк…

— Молодые выглядели счастливыми?

— Да. Я, правда, сидела за другим столом, но… нет-нет, и Артем и Полина выглядели вполне довольными жизнью. Очень много танцевали.

— Невесту приглашал кто-нибудь танцевать из гостей?

— Да, друзья, знакомые ее отца. Кто ее еще с детства знал. Но, насколько я припоминаю, Полина больше танцевала со своим женихом. А потом они сели в машину и уехали. У них же был самолет в Москве, свадебное путешествие.

— Это я знаю. Но там, за столом, может быть, возникали какие-то конфликты? Может, ссора вспыхнула — знаете, как это бывает на свадьбах?

— Нет, ничего такого. Все было очень прилично, чинно, весело, с размахом. Я давно так приятно не проводила время, — Островская усмехнулась. — Тут мы живем тихо, милочка. Да и средств нет особых шиковать. Мы ж теперь никто, пенсионеры. Вот и приходится помощь от здешних меценатов принимать, чтобы концы с концами сводить как-то… Но вам это, я думаю, неинтересно — жалобы, сетования…

— А вы видели момент отъезда жениха и невесты? — спросила Катя.

— Если честно, то весьма смутно. Я танцевала. Потом мы за столом пили шампанское. Помню, тамада свадьбы в микрофон объявил, что молодые покидают застолье. Все зашумели, захлопали в ладоши и пошли их провожать до машины.

— А может быть, кто-то поехал за ними следом?

Островская пожала плечами:

— Нет, вряд ли, зачем? Чибисов даже шофера с ними не послал — для чего стеснять молодых в такую ночь? Они уехали, а мы все продолжали праздновать. Как раз начался фейерверк над рекой. Нет, он был, кажется, раньше… Ну, я точно не помню.

— А во сколько все разошлись? — спросила Катя.

— О, очень не скоро. Ночь была чудная — гроза всех распугала. Я уехала домой где-то после трех.

— Вас кто-то провожал, подвозил?

— Кажется… не помню точно кто… Да, Кошкин Иван Данилович — есть у нас такой старичок здесь всеми уважаемый, агроном местный, друг и ученик покойного мужа Веры Тихоновны.

Островская произнесла эту фразу неуверенно, с каким-то нервным смешком. Катя украдкой разглядывала бывшую актрису: лицо худое, изможденное, а под глазами мешки, веки припухли. Уголки крупного чувственного рта подергиваются. Лицо, как резиновая маска, постоянно в движении, в гримасе. Так бывает у хронических алкоголиков. Неужели Островская пьет?

— Галина Юрьевна, а вы давно дружите с Чибисовым и Хвощевым-старшим? — спросила Катя.

— Ну, что я дружу с ними — это сильно сказано. Просто пару раз Михаил Петрович и Антон Анатольевич, когда он еще здоров был, помогали мне. Они люди богатые, влиятельные, отзывчивые. На свадьбу вот пригласили меня из уважения моих старых заслуг в искусстве, да… Но дружбой это не назовешь.

— Но все-таки Артема вы раньше видели, знали?

— Видела, но близко не знала. Мальчик учился в Москве, в престижном институте. Домой к отцу приезжал нечасто.

— Говорят, Хвощев сыну в Москве купил квартиру. Молодые-то первое время после свадебного путешествия там жить собирались, — перебила Вера Тихоновна.

— А здесь, в Славянолужье, у него были друзья?

— Ну, наверное.

— Больше всего он с художником Бранковичем общался, — сказала Вера Тихоновна. — Ну, это который наполовину иностранец; он портреты свои за бешеные деньги продает.

— Да, я тоже что-то слышала, — с усмешкой —произнесла Островская.

— А мне Иван Данилович Кошкин рассказывал. Причем знакомство это очень не одобрял. Он Полину-то с детства знает и Артема тоже. И хотел, чтобы ничего этакое их даже не касалось.

— Ничего этакое? — спросила Катя.

— Ну, Савва-то этот, серб, художник, потом Павловский Александр Андреевич — слышали, наверное, про него — они люди известные, с характером, с привычками устоявшимися, взрослые. Молодому мальчишке, студенту, в их компании негоже быть. Савва по миру ездит, жена у него вроде немка была, как говорят, одним словом — богема. Да еще норовит все с голых парней картины писать, — Вера Тихоновна покачала головой, — Одевается как клоун… Одним словом, Иван Данилович знакомства этого Артема, дружбы этой не по возрасту очень не одобрял. Да только кто сейчас стариков слушает?

— Да что вы, Вера Тихоновна, при чем тут Бранкович или Саша Павловский? — Островская махнула рукой. — Нет, они люди хорошие, смелые. Без них в этой глуши вообще было бы жить страшно. Я вот вас, Катя, все спрашивала о портрете примерном этого убийцы, которого вы со своими коллегами ловите… А вы сказали, что портрета этого психологического у вас пока нет. Так, может, его так никогда и не будет, а?

* * *

Катя молча ждала, что она скажет дальше. Островская выбрала в блюде спелую малину и опустила ее себе в молоко.

— Скажите, милочка, вам известно, что это не первая трагическая смерть, случившаяся в этих местах на свадьбе? — спросила она.

— Нет, неизвестно. — Катя так вся и обратилась в слух.

— Да ну, Галя, нас же с вами на смех с этим поднимут. И тысячу раз правы будут, — вздохнула Брусникина.

— Почему на смех? Ничего не на смех, что вы, — заторопилась Катя. — Расскажите, пожалуйста, Галина Юрьевна. Тут что-то подобное уже случалось раньше, да? Убийство, нападение? Когда это было?

Островская переглянулась с Брусникиной.

— Как ни удивительно, но для рассказов такого сорта год называют совершенно точный, — сказала она многозначительно. — У нас здесь, знаете ли, существует одна любопытная местная легенда…

Глава 10

ЛЕГЕНДА

— Это произошло в двадцать пятом году, — сказала Брусникина.

—В двадцать пятом?! — растерянно переспросила Катя. Чего-чего, но такого она не ожидала.

— Вера Тихоновна, дорогая, позвольте уж, я расскажу, а вы меня, когда надо, поправляйте — В темных глазах Островской вспыхнули искры. — А дело было так. В двадцать пятом году из Москвы приехала сюда, в Славянолужье, по путевке комсомола молодая женщина — врач.

— Не врач, а фельдшер, — сразу поправила Брусникина— А звали ее Анной, и поселил ее сельсовет в Большом Рогатове при бывшем земском фельдшерском пункте.

— Да, да, все так. Эта самая Анна была, как гласит народная молва, из богатой купеческой семьи. Но с семьей порвала, ушла в революцию, вступила в комсомол и даже воевала в Красной армии. Сюда после Гражданской войны направили ее не только крестьян лечить, но и налаживать новую жизнь в деревне. Ко всему еще была она удивительно хороша собой.

— Учтите, Анна — личность абсолютно реальная. Фотография ее имелась у одной нашей учительницы, ныне покойной. Я сама то фото видела и могу подтвердить, что девушка была настоящей красавицей, — сказала Брусникина.

— И сразу как она сюда в Славянолужье приехала, а тогда это был еще не район, а уезд, причем не Московской, а Веневской губернии, за ней начал ухаживать один парень.

— Два было воздыхателя у нее, — снова перебила Брусникина, — один Марусин Степан — председатель рогатовского сельсовета. Марусины — его внуки и правнуки до сих пор туту нас живут, можете проверить. А второй появился позже. И откуда он появился, никто из местных жителей толком не знал. Говорили, вроде откуда-то с юга приехал. А парень был собой просто картинка — высокий, здоровый, кудрявый. Явно не из простых, не из крестьян, а городской, отчаянный. Как тогда говорили — фартовый.

— С Анной познакомился он быстро — пришел однажды к ней в фельдшерский пункт на прием. — Островская тщетно пыталась вернуть себе роль главного рассказчика.

— Потому как ранен был. Пришел к ней с ножевым порезом в боку — сказал, вроде на станции его кто-то в пьяной драке пырнул, — не уступала Брусникина. — Анне назвался Павлом, сказал, что он, мол, бывший красный командир, демобилизованный. Ну, стала Анна его лечить-перевязывать.

Дело-то молодое… И влюбилась в этого красавца по уши.

— А он тоже вроде ее полюбил, — Островская Даже голос слегка повысила. — Двух недель не прошло, а он уж ее женихом стал. Свадьбу решили играть не откладывая. Вся местная комсомольская ячейка на той свадьбе гулять собиралась. Только один Степан Марусин, председатель сельсовета, сильно переживал, что такую невесту у него из-под носа пришлый чужак увел. И однажды увидел Марусин на пальце у своей любимой золотой перстенек.

— Это как раз перед самой свадьбой было, дня за два, — опять не утерпела Брусникина.

— Анна рассказала Марусину, что перстень этот — подарок ее жениха. Сняла с пальца, похвасталась. А Марусин возьми и разгляди на внутренней стороне кольца надпись выгравированную: «Любе любимой от преданного брата». Ничего не сказал Анне Марусин про ту надпись и казнил себя впоследствии за это молчание ужасно.

Настал день свадьбы. Справляли ее в Большом Рогатове, в сельсовете. Молодежи набилось в горницу — полно. Веселье было в полном разгаре: плясали, пели, жениху с невестой горько кричали. Все говорили, что такой красивой молодой пары — еще поискать. И вот, после того как в очередной раз крикнули горько и Павел поцеловал Анну, поднялся из-за стола Степан Марусин и говорит громко — вот, мол, дорогой товарищ, отдаем мы тебе нашего доктора, совет вам да любовь, однако прежде чем увезешь ее с собой от нас, просим объяснить здесь, прилюдно, что за перстень такой ты ей подарил? Откуда он у тебя? И что за надпись внутри его выгравирована?

— И случилась тут беда, — сказала Брусникина. — Как сказал это Степка-то Марусин, в горницу сразу двое милиционеров вошли. А Павел-то вскочил, схватил Анну к охапку, свадебный стол ногой опрокинул и к окну, А милиционеры за ним. Тогда он выхватил из кармана пиджака пистолет, выстрелил, убил одного милиционера наповал. Выстрелил снова — Марусина в плечо ранил. Анна пыталась удержать его, но он выстрелил ей в голову, выскочил из окна и скрылся.

— И что же было потом? — спросила Катя. Она решила набраться терпения и выслушать эту местную сагу до конца.

— А потом было вот что, — Островская нетерпеливо нахмурила темные брови. — Вера Тихоновна, ну, пожалуйста, дайте я расскажу, А то вы мне слова вымолвить не даете!

Дальше выяснилось, что жених этот Павел — не кто иной, как знаменитый в этих местах бандит Павел Костальен. Банда его наводила ужас на здешние уезды. В Гражданскую он не воевал ни за белых, ни за красных, а грабил и тех и других. Но самое ужасное убийство совершил он здесь, на хуторе Татарском.

— Опытная семенная станция, которой муж мой покойный заведовал, располагалась раньше в доме помещиков Волковых, — сказала Брусникина, пропуская мимо ушей просьбы своей соседки помолчать. — Дом их деревянный здесь неподалеку стоял. Немцы, когда тут недолго были в войну, сожгли его. Как ни странно, может, это и к лучшему…

Но тогда, в двадцать пятом-то году, эти самые Волковы так и жили в этом доме. Из всей их большой семьи к тому времени остались лишь мать, бабка парализованная, дочь Люба восемнадцати лет да ее старший брат. Были еще братья, да те за границу ушли с Белой армией, а этот дома остался. Еще до революции ходили слухи, что он больной, ненормальный. Вроде его сам профессор Бехтерев лечил. И потом все время что-то с этим парнем было не так. Жители местные Татарский хутор стороной обходили. Слухи гуляли темные — вроде и ничего конкретного, а страх какой-то смутный был. Даже когда по всему уезду помещичьи усадьбы громили, Волковых не тронули в доме — землю только отобрали. Ну, а Костальен-то, бандит, на слухи плевал. Где, как, про то неизвестно, но познакомился он с этой самой восемнадцатилетней Любой Волковой И было это примерно за год до того, как он появился в Большом Рогатове.

— С девушкой у него все тоже вышло быстро и просто — она в такого лихого молодца сразу влюбилась. А он предложил ей свадьбу сыграть — все честь по чести вроде, — пробила Островская. — А накануне дня венчания нагрянул ночью на Татарский хутор с частью своей банды и перебил всю семью. Мать и бабку его люди прикончили, а невесту свою, Любу, убил он сам — застрелил из пистолета, а перед этим изнасиловал на глазах ее брата. Ненормальный-то бросился отбить сестру, но Костальен и его прикончил. Легенда гласит, что парня всего шашками бандиты иссекли — живого места у него на теле от ран не было. Костальен думал, что у бывших помещиков ценности где-то припрятаны — золото, деньги. Но, кроме перстня, что у Любы на пальце был, так ничего в доме и не нашел. Перстень он себе забрал, не зная, что перстень тот подарил девушке брат, который, несмотря на свою болезнь, души в сестре не чаял. Прошло несколько месяцев, Костальена везде по уездам искали, но на след его напасть не могли.

— А тут вскоре произошел случай Странный, — сказала Брусникина. — Мне об этом заведующая клубом в Столбовке рассказывала еще в молодости моей, как я только сюда к мужу переехала. Летом двадцать пятого года возвращались как-то двое парней в Столбовку со станции. Пешком шли всю ночь и на рассвете очутились здесь, у хутора Татарского. Дом помещичий после убийства Волковых заброшенный стоял. Ну и видят вдруг парни, что в окнах дома огни какие-то мерцают, движутся. Любопытство их взяло, решили подойти ближе, посмотреть. А заря-то туманная была. Начали они к дому подходить, а огни — от них да в поле. Парни вдогонку. Вошли в рожь — хлеба высокие стояли. Туман поле окутал. Так в тумане за огнями блудили они, блудили — уж и с пути сбились, не знают, где они. Потом смотрят — туман вроде малость разошелся, и поле кончилось, впереди деревья. Сад это был бывший помещичий, а под деревьями — четыре могилы. Тут только парни смекнули, что огни их снова к хутору привели и попали они на то самое место, где убитую семью Волковых схоронили. Туман еще рассеялся — видят парни: самая крайняя могила-то разрыта!: Земля на ней раскидана, гроб в щепки разбит, а в тумане-то кто-то на соседней могиле возится, сопит, рычит — будто злая собака. Ну, струхнули парни, но все же решили глянуть. Подошли ближе, а на могиле-то мертвец скрючился. Сам в глине весь, одежда на нем истлела, а на теле-то множество ран от ударов шашки, и кровь из тех ран так и течет, так и хлещет… А мертвец-то ногтями могилу царапает, роет, рычит, воет. Землю раскидал, крышку гроба сорвал и тащит оттуда труп женский. Как глянули парни на мертвую-то, а это та самая дочка помещичья, убитая. А мертвец-то окровавленный — брат ее. Обернулся он, глазами, сверкнул, как волк, и вдруг прыг с могилы… Один-то парень, из тех, что подсматривали, кинулся без памяти наутек. Да, на свое счастье, побежал к реке, прыгнул в воду и поплыл, спасся. А другой побежал в поле, в рожь. Так его с тех самых пор никто больше и не видел. А потом вскоре произошло вот что. Милиционеры наконец-то поймали Костальена. Говорят, выдал его кто-то свой, из банды. Утром, опять-таки рано, на заре, повезли его на подводе в уездную милицию. Связанный он сидел, а охраняли его двое милиционеров да тот самый Степан Марусин. А утро-то ненастное выдалось, гроза их догоняла, ну и настигла на дороге в поле, здесь неподалеку. Костальен — парень ловкий был, Освободился он как-то от веревок своих, спрыгнул с подводы и в рожь побежал. А тут молния сверкнула. Гром ударил. Ливень хлынул. Милиционеры и Марусин кинулись догонять его, да в дожде не то что беглеца — себя не видно. Ну остановились они.

Слышат вдруг, где-то далеко в поле страшный крик раздался, словно с кого-то кожу живьем дерут. А ливень все сильнее и сильнее. Когда же гроза немного утихла, пошли они поле прочесывать. Марусин-то на тело и наткнулся. Лежал Костальен в луже крови, страшно изуродованный, будто и ножами его резали, и зубами терзали.

Ну, тут уж шум пошел на весь уезд. Понаехали из Москвы энкавэдэшники, следователь. Милиционеров тех и Марусина чуть ли не под трибунал подвели. Не верили рассказу ЙХ — считали, что это они сами Костальена прикончили, самосудом. Мол, Марусин с ним за смерть Анны таким жутким способом рассчитался. Отомстил. Так и засудили их. Марусин срок в лагере отсидел. Потом вернулся. О том, что с ним было тогда в поле, трезвым никогда не упоминал. Когда пьян напивался, а это к старости с ним все чаще случалось, рассказывал, что, перед тем как на труп-то изуродованный наткнуться во ржи, видел он и те два милиционера рже видели в поле странные зеленые огни. Точно волчьи они горели в дождевой мгле. На том самом месте горели. А потом погасли, точно их дождем загасило.

Брусникина закончила, откинулась на спинку стула, поглядывая на Катю. На террасе повисла тишина.

— Любопытная история, — сказала Катя. — С точки зрения любителей фольклора, наверное, просто бесценная.

— Между прочим, поле-то это вон оно, — сказала Островская, кивая на окно, — Отсюда и до самой Борщовки тяпнется.

— А могилы те волковские сохранились? — спросила Катя.

— Нет, могилы не сохранились, — ответила Брусникина. — И сад тот помещичий еще перед войной, как рассказывают старожилы, вымерз, вырубили его. А на его месте семенная станция опытные делянки свои разбила. Ну а десять лет назад и станцию, как видите, закрыли.

— Интересная сказка, — повторила Катя, — страшная. И вы ее еще так подробно, живописно рассказываете дуэтом. Такие сказки к ночи лучше и не вспоминать, а? Но я хотела о другом вас спросить… Я случайно слышала — вы говорили… ну; перед тем как я вошла… Вы упоминали про какие-то явления. Что это? О чем шла речь?

— Вы можете нам не верить — это ваше право, можете даже смеяться, — сказала Островская, — но эти жуткие зеленые огни — их тут видели многие. И не только этим летом, перед убийством сына Хвощева. Но и в прошлом году!

Глава 11

ГЛАВНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Днем многое воспринимается совсем по-иному, чем ночью. Особенно истории, леденящие кровь.

Разговор за самоваром прервался. Островская заторопилась домой. А Вера Тихоновна Брусникина вспомнила вдруг, что ей надо срочно на почту в Большое Рогатово получить денежный перевод от сына. Катя ловила на себе ее взгляды: Брусникина пыталась определить, какое впечатление на ее квартирантку из милиции, человека в Славянолужье чужого и к тому же москвича, произвел этот рассказ. Видимо, выражение Катиного лица учительницу крайне разочаровало. Брусникина обиженно гремела посудой на кухне, решив для себя раз и навсегда, что такой разговор за самоваром был затеян напрасно…

Сама Катя так не считала. Однако весь вид ее сейчас выражал снисходительность и скепсис. Она старательно прятала себя за этой вынужденной маской, потому что, по ее глубокому убеждению, крупной ошибкой было бы идти сразу на поводу у этих необычных свидетелей, давая понять, что рассказанная ими (явно неспроста) история воспринята как нечто большее, чем просто страшная сказка. А совсем уж непоправимой и вредной для дела ошибкой было бы после всего услышанного воскликнуть: но я ведь тоже видела вчера что-то очень, очень странное! Похожее на огни.

Итак, Катя решила во что бы то ни стало скрыть свои истинные чувства. Однако, подстраховав себя от двух серьезных ошибок, она, к несчастью, сделала третью. Если бы Островская и Брусникина поняли, что она готова обсуждать убийство Артема Хвощева именно в ключе этой странной местной легенды, они бы рассказали еще кое-что важное, что Кате не помешало бы узнать как можно раньше. Но этого, увы, в то утро не случилось. Плохо ли, хорошо ли, но разговор оборвался на самом интересном месте. И все как ни в чем не бывало разошлись по своим делам.

Лично у Кати никакого особого плана действий на этот день-пятницу — не было. Едва она вышла за калитку, ноги сами понесли ее к реке. Вчерашний путь надо было проделать снова. При дневном свете.

Медленно идя по дороге, Катя вспоминала свой последний разговор с Колосовым. Ситуация здесь, в Славянолужье Никиту сильно беспокоила. Почему? Катя помнила десятки других, вроде бы гораздо более сложных случаев, когда расследование не клеилось и заходило в тупик, и тем не менее а не терял из-за этого душевного равновесия. А здесь… Мысль о том, что Никита так необычно реагирует на это убийство из-за этой причудливой местной легенды, Катя решила всерьез не воспринимать. Дико было представить, что начальник отдела убийств слушает и заносит в протокол какие-то бредни про мстительного мертвеца, выпрыгивающего из разрытой могилы, про страшную смерть бандита Костальена, случившуюся бог знает в каком году, про роковое кольцо и эти таинственные зеленые огни.

Огни занимали Катю больше всего. За калиткой она отмерила шагами расстояние, которое отделяло ее вчера от самых… чертовых… зеленых, непонятных… Если встать здесь, возле забора, а вчера вечером она именно здесь и стояла, смотря в оцепенении во-он туда, то получается… Катя быстро пересекла дачную дорогу, шагнула в траву на обочине. В траве была прорыта неглубокая канава. За канавой начинался густой кустарник.

Катя перепрыгнула канаву, углубляясь в заросли. Раздвигала ветки, стараясь найти хоть какие-нибудь следы. Если то, что померещилось ей вчера в темноте, действительно было, то этому следовало отыскать какое-то рациональное объяснение. Например… это и правда сверкали глаза какого-нибудь животного — лисицы, барсука, дикой кошки. Или кошки домашней, или того самого, сбежавшего от Брусникиной дворового пса?

Но никаких следов животных на влажной черной земле под кустами Катя не нашла. Да и если хорошенько вспомнить — то, что она видела вчера, светилось не внизу, у земли, а вверху — примерно на уровне… глаз человека среднего роста. Катя остановилась. Густой кустарник окружал ее со всех сторон. Солнце припекало. Нудно гудела мошкара. Среди кустов росла молодая березка. Катя продралась сквозь заросли к ней поближе. Тонкие ветви березки расходились как раз на уровне среднего человеческого роста. Если предположить, что вчера вечером здесь, на этой самой развилке, сидела все та же чертова кошка, то… Катя ощупала ствол — возможно, на нем сохранились царапины от кошачьих когтей. Там, где ветви расходились, кора была шероховатой, и Катины пальцы наткнулись на какое-то подобие бороздок. Однако ниже белый молодой ствол был чистым и гладким.

Катя вернулась на дорогу к забору. Еще раз оглянулась — нет, самые обычные кусты. Пройдя берегом реки мимо места, где вчера купалась, она свернула в поле. Достала из кармана джинсов карту, но от карты толку было мало. На бумаге чередовались скучные линии, желто-зеленые квадраты, какие-то непонятные значки, а здесь…

Здесь все было просто и очень красиво — живой золотистый ковер колосьев, волнуемый ветром. Темная полоса Лигушина леса. Невысокий, поросший травой холм. Катя вспомнила, что Трубников называл его Черным курганом. У подножия кургана мирно паслась привязанная за колышек коза. Катя посмотрела назад, на Татарский хутор. Нет, даже и намека не сохранилось в округе на сад помещиков Волковых, и от усадьбы их не осталось ничего. Вдали в густой зелени утопали крыши новых усадеб: черепичная — дачи Саввы Бранковича, крытая новым гофрированным железом — дома Павловского.

Катя неторопливо шла вдоль края поля, размышляя о том, что заповедная тишина недолго будет царствовать в этих местах: скоро на поле придут комбайны, машины. Начнется жатва. Жатву Катя раньше видела только по телевизору в новостях. И сейчас ей было отчего-то досадно, словно она упустила что-то важное, что не следовало упускать.

Мимо протарахтел на стареньком мопеде мальчишка с удочками. За ним, захлебываясь счастливым лаем, бежал лохматый, весь в репьях щенок. Мопед трещал где-то среди высокой ржи — узкая наезженная колея рассекала поле. До места убийства было совсем недалеко.

Внезапно Катя остановилась. Напротив того участка, где дорога резко сворачивала, на краю поля росла старая груша. Остальные деревья ветрозащитной полосы были на вид гораздо моложе ее. Груша выделялась на их фоне своим серебристым узловатым стволом, толстыми корявыми ветвями, клонившимися низко к земле, густой тенистой кроной. Катя обошла дерево кругом. Интересно, как долго живут груши? Вот бы у кого спросить. Не является ли это дерево последним могиканином того самого старого сада, вымерзшего и вырубленного более полувека назад?

Судя по словам Островской, сад Волковых примыкал к этому полю вплотную. Где-то под фруктовыми деревьями были и могилы. Однако от Татарского хутора расстояние порядочное. Может, сад был — этакой настоящей фруктовой плантацией? Или — это скорее всего — это совсем не то место. Мало ли где на поля могут расти старые-престарые груши? Катя прислонилась спиной к нагретому солнцем стволу. Постаралась на глаз прикинуть расстояние от груши до дома учительницы Брусникиной. Случайно взгляд ее скользнул по гребню холма и…

Она замерла от неожиданности. Надо же… Совпадение Кили просто редкая удача? Сколько раз за эти дни она представляла себе эту встречу. Ломала голову, как это лучше сделать — снова ли ехать вместе с Трубниковым в тот печальный на берегу реки или искать какие-то иные подходы, а тут вдруг…

На холме стояла Полина Чибисова. Совершенно одна. Легкий ветерок трепал ее темное летнее платье, распущенные по плечам волосы. Полина стояла к Кате спиной, неотрывно смотря на колышущееся у подножия холма море ржи. Раздумывать, медлить, разглядывать старые деревья, ища под ними несуществующие следы зловещих могил, — было некогда. Катя вихрем сорвалась с места. В ее голове роились тысячи самых разных предположений о том, что случилось и почему Полина Чибисова, недоступная, недосягаемая для следствия Полина — главный свидетель по делу, покинула стены отцовского особняка и стоит здесь, на холме, одна-одинешенька, вглядываясь пристально в то самое место, где свершилось убийство.

— Полина! — крикнула на бегу Катя, боясь, что девушка растает в прозрачном воздухе, как мираж. — Полина, пожалуйста, подождите!

Полина вздрогнула и обернулась. Катя на одном дыхании преодолела невысокий, некрутой подъем. Привязанная за колышек у подножия холма коза прекратила пастись и проводила ее недоуменным взглядом. В желтых глупых глазах козы застыл немой вопрос: ну что ты тут носишься в это тихое летнее утро? Чего кричишь, мешая другим степенно кормиться на сочной траве? Чего вообще тебе, чужой и приезжей, надо здесь — на этом древнем поле, на этом холме?

— Полина, постойте не уходите! Не бойтесь, это я — вы помните меня? Я была у вас дома с участковым Трубниковым! — воскликнула Катя.

Напоминать Полине об обстоятельствах их первой встречи она совсем не хотела. Но так уж вышло — слово не воробей…

— Не ожидала увидеть вас здесь одну, — Катя подошла к девушке. — Здравствуйте, Полина. Рада, что вы уже… совсем здоровы. Только, пожалуйста, не бойтесь меня!

— Я вас не боюсь. Я знаю, кто вы, помню, — Полина смотрели на Катю совершенно спокойно и безучастно. — Я вас увидела, еще когда вы шли по дороге и стояли поддеревом. Вспомнила сразу… Трудно забыть человека, который орет на тебя, когда ты… — Полина потупилась. — Потом… после я спросила у папы, кто вы такая. Он сказал, что вы из милиции.

— Меня Екатериной зовут, можешь звать меня просто Катя. Я вчера из Москвы приехала специально, чтобы встретиться с вами… с тобой, — Катя улыбнулась. — Давай присядем?

Полина послушно опустилась на траву, села, обняв руками голые загорелые колени. Кто знал ее раньше, тот сразу бы сказал, что за эти дни она сильно изменилась — похудела, осунулась. Лицо ее стало совсем детским, но в детскости этой не было ни свежих красок, ни бьющей через край юной энергии — только болезненная хрупкость и странная застылость, Неподвижность черт. Лицо Полины было бесцветным-непокойным, неестественно спокойным.

— Как чувствуешь себя? — спросила Катя.

— Ничего, спасибо.

— Из дома сегодня впервые вышла?

— Да. Захотелось.

— А до этого было страшно выходить?

— Не знаю, не помню, — сказала Полина тихо. — Я ничего не помню, что со мной было…

—Ну, как же ничего? Ты даже помнишь, кто я такая, — сказала Катя. — И что я кричала на тебя… Тоже нашла что кричать, идиотка, в такой момент…

Полина повернула голову в ее сторону.

— Вы, наверное, тоже испугались, — сказала она. — Знаете, а дома со мной об этом не говорят. Совсем.

— Пожалуйста, давай на ты, а? Я тебя хоть и старше, но все же не настолько, чтобы ты ко мне как к строгой тете из милиции обращалась. Дома, Полина, с тобой об этом не говорят, потому что не хотят тебя тревожить воспоминаниями. Боятся за тебя, оберегают.

— Я больше такого никогда не сделаю. Это было как во сне, — сказала Полина тихо, — И не потому, что повеситься гадко, неэстетично. Есть смерти гораздо хуже, страшнее. А вы… ты приехала, чтобы тоже меня допрашивать?

— А ты хочешь про это говорить?

— Я не хочу, чтобы меня допрашивали.

— А если просто поговорить? Пусть не со мной, с кем-нибудь?

Полина подумала.

— С мамой, может быть… — произнесла она очень тихо. — Но она не спросит, она у меня умерла. А со следователем, что приезжал, с врачами не хочу. Ни за что!

— Может быть, тогда с отцом? — осторожно спросила Катя.

Полина судорожно замотала головой — нет, нет. В темных глазах ее мелькнул животный испуг.

— А с Артемом, будь он жив, ты бы смогла об этом говорить?

Полина снова замолчала. Покачала головой — нет, потом кивнула — да. И вдруг всхлипнула, плечи ее затряслись.

— Вы любили друг друга? — спросила Катя. Полина взглянула на нее сквозь слезы:

— Я виновата. Ужасно виновата перед ним, ужасно…

— Ну что ты? Почему?

— Я виновата. — Голос Полины дрожал. — Мне не надо было соглашаться, не надо было выходить за него, не надо этой свадьбы… Не было бы ее, он был бы сейчас жив.

— Никто не знает своей судьбы, Полина.

— Вы не понимаете — это не судьба, это я! Я одна во всем виновата, Когда мы за столом сидели, когда танцевали, я все время думала… все думала про себя: теперь конец, все погибло и ничего уже нельзя поправить… Только одно может меня спасти…

Катя взяла девушку за руку, крепко сжала ее холодную влажную ладонь.

— Полина, прежде чем ты сейчас что-то еще мне скажешь — подумай хорошенько. И успокойся.

— Но я должна сказать хоть кому-нибудь… Хоть вам… Мы танцевали, был фейерверк… Артем был со мной, он так радовался… А я… Я смотрела на него и думала: все погибло, все, и ничего уже не поправишь. Вот если бы он, Артем, вдруг исчез… если бы его вообще не было на свете… Или если бы он вдруг умер внезапно, то я бы… я была бы спасена. Я хотела, чтобы он умер, понимаете? Я очень сильно этого хотела. И тогда, когда нас в церкви венчали, и в загсе, и когда мы за столом сидели, и когда на машине в Москву ехали — всегда! Я желала ему смерти.

— Ты так страстно это твердишь, что я даже боюсь тебя слушать, — сказала Катя. — А вдруг ты сейчас скажешь — берите меня, сажайте в тюрьму, я убила Артема?

— Вы что? Нет! — Полина резко отпрянула.

— Но даже если бы ты сказала мне это здесь и сейчас, я бы тебе все равно не поверила, — продолжила Катя, внешне никак не реагируя на ее восклицание. — На убийцу ты, девочка, не похожа. Ты жертва и одновременно — наш главный свидетель. Очень важный свидетель, который так долго, упорно молчит. А перед женихом своим ты, наверное, действительно виновата. Он тебя любил, а ты, как я понимаю из того, что ты говоришь, его не любила. Совсем. А замуж все-таки пошла. Почему?

— Они все этого хотели. Так хотели нашей свадьбы — папа, дядя Тоша — отец Артема, сам Артем. Я не могла, не хотела их огорчать. И потом, я думала… я надеялась, что мне самой это поможет.

Катя терпеливо ждала, что она скажет дальше. Но Полина снова умолкла, И тогда Катя закончила за нее:

— Но самой тебе это не помогло, так? Стало только хуже? Полина отвернулась.

— Наверное, все дело в том, что ты кого-то любишь, — сказала Катя, обнимая ее за плечи. — Не Артема, другого человека. Я угадала, да? Разгадка-то простая, очень простая. И догадаться совсем не трудно… Но есть в этой простой разгадке одна очень непростая деталь… Одно обстоятельство, которое, быть может, и есть самая главная причина и твоего упорного молчания, и чувства вины… Острая заноза, причиняющая боль…

Полина взглянула на Катю.

— Может быть, ты оттого так сильно винишь себя в смерти Артема, что в твоем сердце существует подозрение, или, может, даже уверенность, что… к этому ужасному убийству имеет отношение человек, который тебе близок и доро…

Катя не договорила. Полина с силой оттолкнула ее от себя. Лицо ее исказилось.

— Да вы что?! Вы сума, что ли, сошли? — закричала она с надрывом. — Это же… Да как вы такое могли подумать о нем?!

Смена настроения девушки была столь резкой, а реакция столь бурной, что Катя невольно испугалась — не переборщила ли она? Но, взглянув в сверкающие гневом глаза Полины, на румянец, который вернула ее бледным щекам прихлынувшая клипу кровь, она успокоила себя — нет, расчет верен. Такая встряска девушке сейчас только была пользу. Негодование и страх за любимого человека, кем бы он там ни был (имя и фамилию установим — дайте срок), помогут ей стряхнуть с себя душевное оцепенение, вытеснят из сердца тот, другой страх, что гнездится там с той самой трагической ночи.

Наблюдая разгневанную Полину, Катя была уверена — сейчас с ней можно уже не осторожничать, не церемониться, а задавать любые вопросы о той ночи. Желание отвести подозрений от любимого (опять же кем бы там он ни был) заставят ее вспомнить и рассказать все, чему она была реальной свидетельницей. О, это был долгожданный час! И Катя не собиралась его упускать.

— Что произошло там, в поле? Кто на вас напал? — спросила она резко. — Ты должна мне все рассказать. Сейчас же.

— Я не знаю, кто на нас напал!

— Это не разговор.

— Но это правда — я не знаю, кто это был. Но это не он, не он!

— А мне из твоих слов, из твоего поведения кажется обратное. — Катя внимательно следила за реакцией Полины, подливая и подливая масла в огонь.

— А я вам говорю— это не он. Он на такое не способен. Он человек, а не зверь. Не животное!

—А что, тот, кто на вас напал, больше напоминал животное, а не человека? — быстро спросила Катя.

Глаза Полины расширились. В них мелькнул ужас.

— Да! — выкрикнула она хрипло. — Да, да!

— Тихо, — Катя снова взяла ее за руку. — Ну не надо так, успокойся…

Но плотина была уже прорвана — Полина задыхалась, стараясь выговориться:

—Я не знаю, кто на нас напал, — твердила Полина. — Мы свернули с дороги, до самолета время оставалось, и Артем хотел, чтобы мы… Мы занимались любовью в машине. Была гроза. Молния сверкнула, ударил гром, и вдруг у нас вылетело лобовое стекло. Я ничего не поняла — испугалась, что это шаровая молния… Артем приподнялся, и в этом миг кто-то снаружи рванул дверь, оторвал его от меня, вытащил наружу. Я услышала, как Артем закричал — страшно, ужасно… Я была почти совеем раздетая, пошевелиться не могла, меня точно парализовало вдруг… Лежала, высунуться боялась. Потом приподнялась — я что-то услышала в шуме ливня, какие-то странные звуки. Мне показалось, кто-то из темноты заглядывает в салон через выбитое стекло и… Помню боль, наверное, меня кто-то ударил по голове, я потеряла сознание. Не знаю, как долго я лежала. Очнулась, вся мокрая — дождь через дыру хлещет, Артема в машине нет, я открыла дверь, выползла. Даже встать в полный рост не могла, так и ползла на четвереньках… И вдруг наткнулась на него, на Артема. Он лежал в луже, Молния снова полыхнула, и я увидела… увидела, что с ним сделали, — Полина зажала рот рукой. — Он был уже мертвый, весь в крови… Я хотела бежать оттуда, но поскользнулась, упала, ударилась обо что-то… И вдруг снова услышала эти звуки — хлюпанье по грязи — кто-то шел ко мне.

— Ты видела, кто это был?

— Он вышел изо ржи. Было темно — я видела только фигуру в черном. Не знаю, что это было — дождевик или саван…

Он приблизился к месту, где лежал Артем, наклонился и… Я ничего не видела, слышала только звуки — чавканье грязи да стук: так стучат, когда мясо рубят на деревянной колоде… Я поползла прочь… Кричать я боялась. Старалась спрятаться во ржи, чтобы меня не нашли. Лил дождь, было холодно. Потом не помню ничего — наверное, я опять потеряла сознание.

— Нападавший к тебе не приближался?

—Я спряталась во ржи, — повторила Полина.

— Что на тебе было надето?

— Зачем это вам? — Полина резко вскинула голову. В глазах ее ясно читалось: как можно, после того как я рассказала такое, спрашивать о такой ерунде? — На мне было мое платье…

— Расстегнутое? — спросила Катя.

— Да, Артем расстегнул, когда мы… Я ползла и держала его вот так, чтобы оно совсем не сползло. — Полина стиснула на груди легкую ткань платья в кулаке.

— Вот видишь, сколько всего важного ты помнишь, — сказала Кати. — Все это нужно нам, все эти подробности… А туфли? Они были на тебе, когда ты ползла от машины?

— Одну я где-то потеряла, в грязи. Другая была на мне.

— А трусы? Их на тебе не было? Знаешь, где мы их нашли? На боковом зеркале вашей машины. Кто-то повесил их туда как флаг — не Артем?

Полина вздрогнула. Катя снова стала свидетельницей резкой перемены в ее облике — лоб, щеки, шею девушки залила краска стыда.

— Значит, это сделал не Артем? — повторила Катя. Полина покачала головой — нет.

— И ты не видела, кто это сделал?

— Нет.

— Тебя должен посмотреть врач-гинеколог, — помолчав, сказала Катя. — Этого нам не избежать — тебя необходимо освидетельствовать.

— Я все рассказала, больше я ничего не знаю. — Полина смотрела в одну точку. — Даже не думала, что смогу это вспомнить, не хотела вспоминать. Гнала это от себя— этот ужас… А что вы на меня так смотрите?

— Полина, у меня к тебе последний вопрос — зачем ты снова сегодня пришла сюда?. — спросила Катя тихо. — Неужели, чтобы снова взглянуть на это место?

Девушка низко пустила голову. Лицо ее снова стало отрешенным.

— Я бы не посмела, — продолжала Катя. — Ни за что не решилась бы, тем более одна… Тут у вас какие-то истории жуткие про это место ходят…

Полина никак не отреагировала.

— Правда, вид отсюда классный, — не отступала Катя. — с этого кургана… На реку, поле, лес, дорогу… А вон там вдали — что за строения?

— Это новая ферма.

— Чья? Твоего отца?

— Нет, Александра Андреевича.

— Какого Александра Андреевича?

— Павловского, — еле слышно произнесла Полина и вдруг стремительно вскочила на ноги, точно ее подбросило пружиной.

Поднялась с травы и Катя. Внизу по дороге в густом облаке пыли ехала машина. Катя узнала уже виденный однажды потрепанный бордовый внедорожник. Полина неотрывно следила за ним взглядом.

Машина поравнялась с холмом. И вдруг резко затормозила. Из кабины выпрыгнул мужчина в кожанке. Полина прижала к груди стиснутые кулаки, точно пытаясь удержать саму себя и свое сердце здесь, на вершине холма…

Мужчина встревоженно крикнул им: Эй! — махнул рукой, то ли приветствуя, то ли приказывая, оставаться на месте, и начал быстро взбираться по склону. Это был именно тот, о ком они только что говорили, — Александр Павловский…

Глава 12

ЧЕРНЫЙ ПЛАЩ

Лицо девушки — открытая книга. Читать по ней с легкостью может даже самый поверхностный наблюдатель. А Катя считала себя наблюдателем опытным и зорким…

Павловский подошел. Теперь Полина старалась не смотреть на него, но это давалось ей с трудом. Явление те же и Павловский и для самой Кати стало неожиданностью и испытанием. Она сразу же сделала для себя открытие: Александр Павловский вблизи, вживую совершенно иной, чем на телеэкране. Катя помнила его таким, каким он был в середине 90-х, когда редкий вечер обходился без его телерепортажей из горячих точек. Павловский был и военным корреспондентом, и продюсером, и режиссером документальных фильмов на криминальные темы, и политическим обозревателем. Репортажи его эпатировали, раздражали, порой ужасали натурализмом деталей, отталкивая и одновременно неудержимо привлекая зрителей к экрану. Так как Павловский умел снимать войну, политиков, трупы погибших, кладбища, мясокомбинаты, бойни, модные тусовки, байкеров, бродяг, конкурсы красавиц, венерические диспансеры, колонии строгого режима, отделения милиции и особняки олигархов — так все это ни до него, ни после не умел снимать никто. На пике его славы о нем писали все газеты, дружно ругая, называя то некрофилом, то экстремистом, то трубадуром трущоб. Однако никто из злопыхателей не в силах был обвинить его в отсутствии таланта и в трусости. В те времена Павловскому завидовали очень многие. И на какой-то момент он был абсолютным лидером, некоронованным королем журналистского племени, живущего событиями одного дня.

Так было в недалеком прошлом. А потом все изменилось. Павловский исчез с экрана телевизора. И сейчас перед Катей был он и не он; вроде бы все отдельные черты хорошо узнаваемого, примелькавшегося звездного облика были те же, прежние. Но сам Павловский стал каким-то другим. И в лучшую или в худшую сторону были эти перемены, Катя определить затруднялась.

— Полина, ты? Здесь?! — Павловский шагнул к девушке. — Я вас с дорога увидел. Да с кем это ты? …

— Со мной, — сказала Катя. Достала удостоверение, протянула.

— А, вот в чем дело, — Павловский покачал головой. — Ясно, ясно… Полина, а разве Отец… разве Михаил Петрович разрешил тебе уходить так далеко от дома?

Тон у него был встревоженный и недоуменный. И вместе с тем нарочито отеческий. Обращался он к Полине так, как обращается снисходительный пожилой дядюшка к своей избалованной любимой племяннице.

— Полине гораздо лучше, — сказала Катя, потому что девушка на вопрос Павловского так и не ответила. — Мы только что беседовали с ней…

— О чем? — спросил Павловский.

Катя смерила его взглядом. Быть чопорно-официальной, разыгрывая из себя аса правоохранительных органов в присутствии этого человека, который за свою жизнь сделал сотни криминальных репортажей и знал милицию как облупленную, было глупо и пошло. Катя инстинктивно чувствовала, что состязаться в чем-либо в открытую с этим ярким, своенравным, умным, дерзким типом ей явно не по силам. К тому же она прекрасно помнила, какое гипнотическое впечатление умел он произвести на женщин. Он был красив мужественной. Чисто мужской красотой. В каждом его движении чувствовалась сила и уверенность в себе. Цену этой уверенности он знал и всегда ставил на службу своим интересам.

Вот и сейчас он смотрел на Катю насмешливо, простодушно и нагло, задавая в упор по-репортерски совершенно неприличный прямой вопрос. Кате отчего-то вдруг вспомнился бандит Костальен, про которого сегодня столько всего было сказано. У него, наверное, было такое же лицо — такие же настойчивые, выразительные серые глаза, такие же чувственные губы, твердый подбородок с ямочкой, такие же плечи…

— Мы говорили с Полиной об обстоятельствах убийства ее жениха, — сказала Катя: что ж, на твой конкретный вопрос тебе будет от меня— конкретный честный ответ. В этом богоспасаемом Славянолужье слухи распространяются со скоростью света. Так пусть здесь узнают все: главный свидетель Полина Чибисова уже успела поделиться тем, что ей известно, с сотрудником милиции. По крайней мере, если у кого-то из местных были на ее счет в этом отношении какие-то темные планы, пусть он поймет, что опоздал.

Павловский вздохнул, наклонился к Полине, заглядывая ей в лицо:

— Ну? Что, малыш? — сказал он мягко. — Как ты? Не надеялся даже, что увижу тебя снова… Говорили, что ты в Москву уедешь. Увезут тебя отсюда. От нас.

— Нет, нет, что вы. Я никуда не поеду, — прошептала Полина.

— А я даже испугался, — Павловский грустно усмехнулся. — Увидел вас вдвоем. Думаю, кто это с тобой — чужой, незнакомый. Надо вмешаться. Из района еду, из нотариальной конторы, документы срочно на землю переоформляем… А на ферме Костя зашивается с покупателями, они скот сортируют. Как всегда, одни сплошные претензии… Звонил только что, меня ждет… Малыш, ну ты что? Что с тобой такое? Вся дрожишь… Ну? Видишь, из дома вышла наконец, и ничего страшного с тобой не случилось. Погода отличная. Если б не дела — будь они неладны, — я бы сам день-деньской на речке пропадал, как в детстве… А мопед твой цел, на ходу?

—Цел, — Полина подняла голову. Во взгляде ее, устремленном на Павловского, был и испуг и нежность.

— Ну! Красота. Завтра сядешь и поедешь. Вон и капитана милиции с ветерком прокатишь. А что? Знай наших, а? — Павловский улыбнулся. — Смотрите, а кто это к нам чешет сюда на всех парах? Эй, Христофорыч! Ты что, кросс на приз Динамо сдаешь?

Катя взглянула туда, куда указывал Павловский. Через поле широким журавлиным шагом к ним спешил участковый Трубников.

— День добрый! — приветствовал он их издали. Здоровался-то он бодро, но в глазах его, когда он поднялся на холм, Катя заметила изумление и тревогу. Трубников тоже явно не ожидал увидеть затворницу Полину здесь, фактически в непосредственной близости от места убийства. Однако встревожила его не эта нежданная встреча, а что-то совсем другое.

— Я иду из своей Столбовки в опорный — гляжу, ба! Три тополя на Плющихе, — Трубников пожал протянутую Павловским руку. — Как переночевали? — спросил он у Кати.

— Все хорошо, Николай Христофорович. Спасибо. Вот уже по окрестностям брожу. Полину встретила. — Катя едва удерживалась, чтобы не подмигнуть участковому.

Трубников посмотрел на присмиревшую Полину, на Павловского.

— Ты к себе едешь, Александр Андреич? — спросил он.

— Нет, на ферму, — ответил Павловский.

— Полина, а тебя дома не хватятся? — повернулся Трубников к девушке. — Отец, Елизавета Максимовна? Они знают, что ты ушла?

— Знают. Я теперь… Короче, Николай Христофорович, со мной все уже в полном порядке, — Полина говорила это тихо, не поднимая на Трубникова глаз.

— Ну и хорошо. И отлично. Я очень рад, — Трубников добродушно улыбнулся. — И все же. будет лучше, если ты сейчас вернешься домой. А я тебя провожу, лады?

— Нет, не надо, — Полина отодвинулась от Трубникова в сторону Павловского. — Меня что же, теперь так и будут по поселку с милиционером водить?

Трубников взглянул на хранившего молчание Павловского.

— Так, значит, ты на ферму, Александр Андреич, — сказал он. — Ну, счастливого пути.

Павловский улыбнулся. Кате показалось, что вот сейчас с этой улыбкой он скажет участковому: ну, а ты-то, ты-то что? Чего лезешь? Но Павловский только глянул на часы и заторопился к машине.

— Александр Андреевич! — воскликнула Полина. — Можно я с вами? Только до перекрестка, а там я сама до дома дойду.

— Айда в машину, малыш.

— Одну минуту, пожалуйста, — Катя решительно шагнула вперед. — Александр Андреевич…

— Что? Я вас слушаю, — Павловский заинтересованно обернулся.

Но Катя в это мгновение видела не его — Полину. Лицо девушки снова мертвенно побледнело, губы задрожали.

— Мне с вами необходимо поговорить, Александр Андреевич, — сказала Катя.

— О чем? Тоже об убийстве?

— Да. Вы человек опытный, умный, наблюдательный. Любые ваши показания нам очень помогли бы.

— Вам — это кому? Из вашей краснокожей книжицы я это так и не понял. Уж извините.

— Екатерина Сергеевна, как и я, занимается расследованием этого дела, входит в нашу следственно-оперативную группу, — дипломатично пришел на выручку Кате Трубников.

— Я в своей жизни, Екатерина Сергеевна, повидал немало милиционеров, — сказал Павловский. — Разные личности попадались. Иногда сносные, иногда малоприятные.

— Это как и везде. Я постараюсь быть сносной, — сказала Катя. — Так где и когда мы можем поговорить? Вы не могли бы сегодня выбрать время и приехать в опорный пункт?

— Ну уж нет. Дудки. Христофорыч, ты не обижайся, но в будку твою я принципиально не поеду, — хмыкнул Павловский. — Если хотите, Екатерина Сергеевна, приходите сегодня вечером ко мне домой, вон мой дом, отсюда видно. Там и поговорим. Только я поздно приезжаю, учтите. Нам, крестьянам, — Павловский смотрел на Катю снова простодушно и с вызовом, — отдыхать в это время года некогда.

— Вы и когда журналистом были, тоже редко отдыхали, — кротко заметила Катя.

— А вы что, еще помните времена, когда я был журналистом?

— А как же. Есть вещи, которые не забываются.

— Надо же… Вот чувствую — неспроста вы мне льстите. А поделать ничего не могу — чертовски приятно, когда тебя молодежь еще помнит. Низкий поклон вам за память, — Павловский приложил обе ладони к груди — в десять я буду дома. Заходите, не стесняйтесь. Думаю, темы для обсуждения у нас найдутся. Ну, малыш, ты со мной? — Он опустил руку на плечо стоявшей рядом Полины.

— Ну, что? — шепотом, сгорая от нетерпения, спросил Трубников. — Как наш свидетель драгоценный? Что сказала? Я, как увидел вас, — прямо обмер, глазам не поверил сначала. Она! И вы рядом. Как это вы, Екатерина Сергеевна, напали-то на нее?

— Случайно, — честно призналась Катя. Она смотрела вслед Павловскому, уводившему девушку к машине. — Я вам все сейчас рассажу.

И рассказала. И по мере того как рассказ ее близился к концу, лицо Трубникова менялось, выражая жестокое разочарование.

— И это все, что она помнит про эту проклятую ночь? — хрипло воскликнул он.

— Говорит, что все.

— Да это мы в общих чертах и без нее знали. Это из данных осмотра места происшествия вытекает!

— Она утверждает, что больше не помнит ничего. И того, кто на них напал, она не видела. Если честно, Николай Христофорович, — Катя вздохнула, — внутренне я именно к такому повороту была готова. В то, что Полина назовет нам имя убийцы, я не верила. Да и вы; по-моему, тоже. Если бы она знала или если бы хотела назвать, она бы это давно сделала, несмотря на весь свой шок.

— Я надеялся, что она хоть приметы нам какие-то даст, хоть какой-нибудь словесный портрет, — буркнул Трубников.

—Портрет? — Катя смотрела на удаляющуюся по дороге машину Павловского. — А знаете, мне сегодня намекнули, что этого самого портрета у нас может и вообще не оказаться. Или вдруг появится такой, какому мы и сами не поверим.

— Это еще почему? — нахмурился Трубников. — Кто это вам такое сказал?

— Да легенды тут у вас, оказывается, ходят разные про это место это роле.

— Тьфу ты! — Трубников в сердцах сплюнул. — Так я и думал! Вера Тихоновна снова свои астральные крылья распускает. Ну, старуха…

Катя посмотрела на него — злится. В памяти всплыли слова Колосова: Он местный… И порой выдает такие перлы, что хоть стой, хоть падай…! Интересно, что сам участковый говорил Никите обо всем этом?

— Вы что к нам так бежали-то бегом? — спросила она. — Встревожились, что Павловский тут?

— Ну, нет, конечно… так вообще, на всякий случай… Увидел вас, девчушку нашу и его… Чего ему от вас надо было?

— Да ничего. Сказал, что тоже заметил нас на холме и забеспокоился — с Полиной кто-то чужой. И в сущности, — в этом его поступке ничего такого странного нет. Вполне нормальная реакция после того, что здесь, на этом месте случилось.

Трубников совсем нахмурился.

— Уж и не знаю, как лучше, спокойнее было бы для нас, для дела, — сказал он, — когда девчонку дома держали под присмотром врачей или теперь, когда она в себя пришла, ходит, где ей вздумается, одна.

— Николай Христофорович, какие отношения были у Полины с Павловским до ее свадьбы? — осторожно спросила Катя.

— А ВЫ что, сами не видите какие? — Участковый поморщился как от зубной боли.

— Ну, положим, кое-что я в этой короткой встрече для себя увидела.

— То-то. А что спрашиваете тогда? Бегала она за ним как собачонка — вот какие отношения были. Год все это здесь длится, с тех самых пор, как он ее у хулиганов отбил. Влюбилась девка, и все. Ну и бегает. Здесь на холме она и раньше, до свадьбы, бывало часами его караулила. Тут вся дорога в обе стороны как на ладони — и от фермы, и от дома его.

— А он, Павловский? Как реагировал?

—Что — как? Ей двадцать — ему к сорока. Так и реагирует, сообразно…

— А Чибисов знает про все это?

— Конечно, тут все знают. У Михал Петровича с Павловским отношения хорошие, дружеские, бизнес соприкасается вплотную. Я так думаю: намекни Павловский, что хочет жениться на Полине, отказа ему бы со стороны Чибисова не было, несмотря на то что очень уж ему хотелось с Хвощевыми породниться. Но это только если бы речь шла о свадьбе, о слиянии, так сказать… Тут и разница в возрасте не помеха. А если б Чибисов прознал, что Павловский так, от скуки, с его дочкой шашни крутит, — разговор другой был бы.

— Значит, пока и намека нет на более близкие их отношения?

— Да вы их обоих видели только что, — буркнул Трубников смущенно. — Похоже разве, что они живут? Нет, не тот Павловский человек, чтобы Полина его заинтересовать могла.

— А с секретаршей Чибисова — Кустанаевой у него давно роман? — спросила Катя.

Трубников усмехнулся:

— Быстро вы в обстановку здешнюю вникаете; Екатерина Сергеевна. Дня не прошло, а вы уже того… Может, и правда не зря вас сюда направили. В главке тоже не дураки, знают, кто на что горазд…

— Вы мне в тот, первый раз не советовали расспрашивать о Полине Кустанаеву, — сказала Катя. — По этой самой причине, да?

— Так точно. По этой. Только упаси вас бог причину эту при Чибисове как-то озвучить. Сразу одним трупом тут у нас больше станет.

— Чьим трупом-то? — спросила Катя. Трубников тяжко вздохнул.

— Значит, насчет того, что опасались-то мы по поводу Полины — насчет насилия полового, — ложная тревога, выходит? — спросил он чуть погодя.

— Со стороны нападавшего этого не было, Полина отрицает. До этого физический контакт у нее был только с Артемом. Освидетельствование все равно необходимо. — Катя обернулась к Трубникову: — Николай Христофорович, а вы не знаете — у кого-то из местных имеется черный плащ-дождевик с капюшоном?

Трубников ответил не сразу, достал из кармана кителя сигареты, закурил.

— Не много нам наш главный свидетель поведал, — сказал он с досадой. — Ну, у меня такой дождевик есть.

—У вас?

— Плащ-палатку милицейскую у меня дружок в прошлом году похерил. Взял на рыбалку, да по пьянке и утопил вместе с лодкой. Купил я себе плащ в магазине Спецодежда. По участку-то в любую погоду мотаешься на мотоцикле.

— А еще у кого есть похожие плащи?

— У Бранковича есть. У него каких только балахонов нет — и кожаные, и такие, и сякие. Иной раз нарядится как горец Маклауд из фильма. И слова не моги сказать насчет этого балахона — потому что это, оказывается, какой-нибудь Версаче-хреначе… У отца Феоктиста тоже дождевик темный есть. Рыбацкий, настоящий. Он его из Швеции привез. Они в прошлом году от епархии с делегацией в Швецию ездили на закладку православного собора. И еще на одном нашем я такой дождевик черный видел.

—На ком?

— На Чибисове, — Трубников смотрел на Катю. — Хороший дождевик, дорогой, импортный. Непромокаемый.

— Надо вообще-то как-нибудь на эти дождевики взглянуть, — сказала Катя. — Попытайтесь под каким-нибудь предлогом, а? Вам это будет легче, чем мне. Только осторожно, не привлекая внимания.

— Времени уйма прошла, сто раз можно было кровь замыть, да и… Эх, если будем только на одни дождевики ориентироваться, далеко мы с такими приметами не уедем:

— Других примет пока все равно нет, — сказала Катя. — Что еще я спросить хотела… Павловский обмолвился, что к ним покупатели сегодня приехали…

— Ну да, оптовики, мясо-заготовители. Каждый месяц так, Я ж говорил — они московским ресторанам напрямую мясо парное поставляют.

— А это… как это называется… забивают скотину они где?

— Режут, что ли? — хмыкнул Трубников. — На бойню везут, когда на мясокомбинат. Ну а для себя когда или для наших покупателей — для того же Чибисова, — прямо тут, на месте.

— И как же это происходит?

— Обыкновенно. Как скотину режут?

— Сами, что ли? — Катя вздрогнула.

— Ну, зачем же сами? Они хозяева. На это люди у них есть специальные, нанятые. На ферме штат большой, не в пример колхозным — скотники, пастухи, ну и резаки тоже есть само собой. Туши разделывают, свежуют. Ну а как же? Это процесс такой производственный. Наша жизнь крестьянская.

— Никак не могу представить Павловского в такой обстановке — на ферме с быками, — призналась Катя. — Какой он раньше был…

— Ну а какой был? Денег вдоволь заработал и вложил с умом. Ферма хорошую прибыль сейчас дает. Начинали-то они с Тумановым два с половиной года назад. Рисковали деньгами сильно. Мало ли, что быки-то канадские, а случись мор какой, и все. Ухнули бы разом капиталы-то. Но обошлось. Рискнули по-крупному и выиграли по-крупному. Сейчас вон какое стадо — будь здоров, от покупателей отбоя нет. Я Павловского в прежние-то годы тоже часто по телевизору видал. Фанфарон он был, но парень отчаянный. А таких либо смерть за углом караулит, либо удача большая.

— И все же мне странно, что такой человек здесь у вас занимается сельским хозяйством, — вздохнула Катя. — А насчет забоя скота я спросила потому, что Полина сказала… Ей показалось — нападавший обходился с телом Артема Хвощева как мясник. Она сказала: Так мясо на колоде рубят. Надо проверить всех, кто работает на ферме.

— Да разве тут в округе одна только ферма? — хмыкнул Трубников. — А если взять каждый двор, то скотину-то везде по осени режут — на базар, в Москву, на продажу.

— Павловский тоже в своих репортажах часто бойни показывал, — сказала Катя. — Жуткое зрелище у него получалось. И еще знаете что он любил повторять? Я в какой-то газете про это читала.

—Что?

— Он говорил: труп оживляет кадр.

— Ну, если всем газетам верить, — Трубников снова хмыкнул, — Что, проводить вас сегодня вечером к нему? Давайте я к десяти подъеду.

— He надо. С этим я сама справлюсь, — сказала Катя. — А Колосов вам не звонил? Нет?

Трубников отрицательно покачал головой.

Глава 13

ЧУДО-ПОРОШОК

Начальник аналитического отдела Геннадий Обухов приехал на Лужнецкую набережную в свой обеденный перерыв. Развлекательно-игровой комплекс «Пингвин», как обычно, работал, но посетителей было мало. Слабое оживление наблюдалось только на первом этаже — в зале для боулинга. Наверху размещались ресторан и бар, но в этот неурочный „для ночного заведения дневной час завсегдатаи в них еще не заглядывали.

Ночной клуб был вообще закрыт. В прохладном полутемном помещении заканчивали делать уборку. Как всегда по пятницам, ночной клуб начинал работать нон-стоп с шести вечера до шеста утра воскресенья. Поэтому днем здесь клиентов не обслуживали. На просторной эстраде-подиуме шли прогоны ночного стрип-шоу.

Все эти особенности расписания «Пингвина» Геннадий Обухов уже успел изучить. Он медленно проехал вдоль фасада клуба, повернул направо под Лужнецкую эстакаду. Почти сразу же его нагнала и поравнялась с ним одна из машин наблюдения, дежурившая в этот час у «Пингвина». Через минуту она вернулась на свой пост на противоположной стороне набережной. Вот уже вторые сутки подряд подчиненные Обухова отрабатывали «Пингвин» по полной программе. И вторые сутки подряд Обухову из своего командировочного далека названивал Никита Колосов, настойчиво интересовавшийся ходим отработки.

Шефу убойного отдела Геннадий Обухов сообщил пока что приблизительный, список из десяти фамилий, обладателей которых с большой натяжкой можно было считать лицами для этого дела хоть немного полезными в информационно-оперативном плане. Колосову в его командировочной провинции — и в этом Геннадий Обухов не сомневался — было невдомек, что из десяти установленных фигурантов, которые в прошлом числились среди прежнего персонала ночного клуба «Бо-33», существовавшего на месте «Пингвина», информатором-не фиктивным, для галочки в отчете, а реальным, способным работать с пользой, — мог быть только один.

Эта неутешительная новость всплыла уже в самом начале отработки «Пингвина». И от этой новости у Обухова резко ухудшилось настроение. Шансы на то, что этот единственный фигурант случайно окажется в трудной жизненной ситуации, выходом из которой станет его добровольное согласие оказывать правоохранительным органам посильную помощь, равнялись почти нулю. Да и сам нынешний «Пингвин» в криминальном плане был на первый взгляд девственно чист, так что ничто не сулило в нем перспективных оперативных комбинаций с дальним прицелом. Геннадий Обухов тщательно проанализировал все собранные по этому заведению данные, но ничего полезного для себя так и не извлек. Каким был в свое время «Бо-33», оставалось только гадать. «Пингвин» же надежд не вселял. Бесполезно было использовать многие проверенные временем и практикой инструменты получения полезной информации. И это Обухова — формалиста и приверженца сложившихся профессиональных традиций —духовно угнетало. Выход оставался только один — либо отказаться от выполнения поставленной задачи вообще, либо работать поспешно и грубо, исходя из сиюминутной и очень неопределенной ситуации.

— Геннадий Геннадьич, движение пошло, она выехала. От дома ведем. Мы на пересечении Хамовнического Вала и улицы Доватора, — портативная рация в машине Обухова неожиданно ожила голосами сотрудников из второй машины наблюдения.

— Она одна едет? — коротко осведомился Обухов.

— Одна. Какие будут указания? Опять сопровождать до клуба?

Обухов не отвечал. Два дня — целых два дня — коту под хвост… С этим можно еще было как-то примириться, если бы речь шла о каком-то действительно масштабном, перспективном деле, а тут… тут такое глухое дерьмо!

Обухов поморщился, чувствуя, как даже зубы у него заломило от досады и злости. Колосову хорошо: начальству доложился, в командировку слинял, ЦУ скинул. Вернется, потребует отчета о проделанной работе — информации потребует. Оперативных данных. И дела ему нет, как, через какую чертову задницу эта самая информация вытаскивается на свет божий. На чужом горбу в рай легко въехать, в розыске это умеют. Налетели, постреляли, уложили всех на пол, мордой в асфальт — и герои, готовь звезды новые на погоны. А тут пашешь, пашешь с утра до ночи — ни пожрать, ни поспать…

Обухов потянулся к бардачку.

— Так мы едем за ней, Геннадьич? — снова прошипела, прощелкала рация. — Она обычно машину на стоянке перед клубом оставляет.

— Вы сейчас точно где? — спросил Обухов, доставая из бардачка маленький прозрачный пакетик. Внутри этого пакетика был белый порошок.

— Мы уже приближаемся к развязке эстакады.

— Еду к вам, — сказал Обухов, внезапно принимая решение. — До места вести ее не будем. Тормознем на Чудовом проезде, как свернет.

Переложив пакетик с белым порошком в карман своего щегольского итальянского пиджака в мелкую серую клеточку, Обухов развернул машину. Его неновый «БМВ» влился в плотный поток транспорта, заполнивший Комсомольский проспект.

Ту машину, какая была им нужна, Обухов видел только на видеопленке: белая невзрачная девятка. Вычленить ее навскидку из всего этого хаотичного многообразия, именуемого дорожным движением, было, казалось, делом совершенно дохлым. Но Обухов в своей жизни проделывал и не такое. Самым главным было не зависнуть где-то в нежданной пробке, успеть по точно рассчитанному маршруту на перехват.

Сначала он увидел машину сопровождения. Она шла по эстакаде по второму ряду. Обухов прибавил газа — третья полоса была забита, и ему даже пришлось выехать на встречную и моментально перестроиться. Белая девятка обгоняла машину сопровождения на два капота.

Обухов, поравнялся с ней: за рулем девятки сидела миловидная молодая загорелая шатенка с короткой мальчишески-стильной стрижкой. Машину она вела хоть и внешне вполне уверенно, однако неровно. Девятка то и дело виляла, клевала носом, силясь перестроиться в любое свободное пространство, открывающееся на соседних полосах. Хотя с точки зрения скорости и быстроты эти опасные суетливые маневры были бессмысленны в таком плотном потоке.

Обухов, не обгоняя, ехал рядом, присматриваясь к манере езды шатенки; Недаром же говорят — кто как ездит, тот так и ведёт себя.

— За светофором она свернет, — донеслось из шепелявой рации. — Нам ее догнать?

— Да, — сказал Обухов. — Как только свернет, тормознем.

Белая девятка, мигнув красными габаритными огнями, аккуратно по зеленой стрелке свернула с эстакады направо. Следом за ней в тихий тенистый проезд свернули две машины. Серый «БМВ» подрезал девятку и ловко вильнул в сторону, спасая бок от возможного столкновения. Машина сопровождения вплотную шла сзади. Тормоза девятки резко взвизгнули…

— Вы что? — испуганно и злобно крикнула шатенка, высовываясь из окна. — Кто так ездит? Вы пьяные, что ли?!

Обухов на своем «БМВ» плотно прижал ее к обочине, машина сопровождения остановилась сзади. Обухов, выскакивая, видел, как округлились, буквально на лоб полезли сильно подведенные глаза шатенки. В кулаке ее возник мобильник, но набрать 02 она так и не успела. Обухов мягко поймал ее за хрупкое запястье:

— Вы грубо нарушили правила…

— Я?! Это вы…

— Вам придется проехать с нами в отделение. Это ваша машина?

Дальнейшее было Обухову знакомо. И называлось коротко — бабья истерика. Когда они спешили на всех парах в ближайшее отделение милиции, Шатенка бурно выходила из себя. На ее голых загорелых коленях покоилась джинсовая сумочка, которую она в порыве негодования то и дело мяла и когтила своим ухоженным маникюром. В этой элегантной сумочке уже ждал своего часа пакетик с белым порошком. Обухов положил его туда в самом разгаре разборки на дороге, было совсем не трудно. Он давно уже успел заметить: когда фигуранты бесятся, обзывая вас ментом, сволочью и легавым, они за своими вещами и карманами не следят, а зря.

В отделении милиции их и задержанную сразу же проверки в свободную комнату при дежурной части. И вот тут в к присутствии понятых, роль которых исполнили оперативники первой машины сопровождения, не светившиеся в погоне и задержании, Обухов многозначительно и грозно заявил, что в ходе профилактического рейда в рамках операции по борьбе о… уличной торговлей наркотиками в отделение доставлена гражданка… Он достал из сумки задержанной паспорт — гражданка Зарубко Жанна Григорьевна.

— Да вы что, все здесь больные, что ли? — истерически крикнула Жанна Зарубко. — Откуда у меня трава, колеса?! Нате, хоть обыщите!

В ее речи отчетливо слышался южный украинский говор. Обухов перелистал паспорт — так и есть: место рождения город Шахты Донецкой области. А прописка ростовская. Вежливым жестом он взял сумку гражданки Зарубко и вытряхнул ее содержимое на стол. Расстегнул под ястребиными взорами липовых понятых молнию на боковом кармашке. И положил вытащенный оттуда пакетик с подозрительным белым порошком рядом с пудреницей, ключами, телефоном и пачкой сигарет.

— Вот как раз то, что мы ищем, — сказал он, скорбно смотря на ошарашенную Жанну Зарубко, — Дозы на две потянет. Сами, Жанна Григорьевна, героином балуетесь или везете кому-то на продажу?

Через полчаса первый и самый ответственный этап был завершен. Жанна Зарубко под присмотром оперативников сидела в соседнем кабинете — зрела. Из кабинета доносились ее судорожные всхлипы.

Геннадий Обухов закурил впервые за этот день с наслаждением и свернул протокол изъятия наркотиков трубочкой. В дверь заглянул помощник дежурного по отделению.

— Нам-то что с ней дальше делать? — спросил он хмуро. — Скоро ведь отпускать надо.

— Пусть еще полчасика посидит тут у вас. Потом я ее сам отвезу, — успокоил коллегу Обухов.

— А с этим как же? — помощник дежурного (молодой, наивный) покосился на пакетик с белым порошком, все еще лежавший на столе. — Это ж все равно незаконно… нарушение…

— А в чем мы нарушили закон? — Обухов удивленно поднял свои темные брови.

— Героин на экспертизу надо, — сказал помощник дежурного. Весь вид его красноречиво свидетельствовал, что он крайне не одобряет действий этих приезжих оперов и в душе, возможно, сочувствует их жертве — красивой и зареванной Жанне Зарубко: молодость, молодость…

— А где вы видите героин, лейтенант? — удивился Обухов. Раскрыл пакетик, высыпал порошок себе на ладонь, протянул коллеге. — Как в сказке про Алису, помните — съешь меня? Натуральный ксилит. Я его сахару предпочитаю и вам настоятельно советую. Профилактика диабета.

Помощник дежурного коснулся порошка на протянутой ладони и недоверчиво поднес палец к губам, пробуя героин на вкус. В соседнем кабинете продолжала всхлипывать Жанна Зарубко. Обухов подмигнул озадаченному помощнику и, легко дунув, стряхнул сладкое ксилитовое облачко со своей ладони.

Глава 14

МОНТЕКРИСТО

— Вы снова на речку? Купаться перед сном? — спросила Вера Тихоновна, окидывая Катю с ног до головы придирчиво-любопытным взглядом.

Катя сидела на маленькой терраске у открытого настежь окна. На подоконнике перед ней были круглое складное зеркало и раскрытая косметичка. Катя красила ресницы, легкомысленно прикидывая, стоит ли в этот непростой с точки зрения складывающейся оперативной ситуации вечер воспользоваться блеском для тела или это будет чересчур красноречиво?

Для визита к Павловскому Катя выбрала черный льняной сарафан. Причем мысленно поздравила себя, что все же взяла с собой хоть одну приличную вещь, а не ограничилась советами «драгоценного В. А.» насчет вечных джинсов.

с носков, резиновых сапог и ветровки. То, что допрос свидетеля волей-неволей воспринимается контексте проблемы вечернего макияжа и нарядов, Катю, конечно, ужасно раздражало. Но раздражение это было им-то особенным, волнующим и совсем не неприятным. Даже напротив.

Вместе с Павловским Катя надеялась допросить и Константина Туманова, если он будет дома. Отчего-то во время сборов ей казалось (а может, в глубине души она даже на это рассчитывала), что Александр Павловский проведет с ней этот вечер g глазу на глаз. Утром в присутствии Полины он и намека не сделал на их вчерашнюю встречу на реке. Но по его глазам… Катя вздохнула — ах, эти лживые хамелеоны — мужские глаза, как порой умеют они меняться. Случайно или нет, но в глазах Павловского сегодня утром красноречиво читалось, что встречу на реке он помнит прекрасно, потому что, наверное, успел разглядеть купальщицу во всех деталях. Так тебе и надо, — думала Катя, яростно причесываясь. — В следующий раз не будешь разыгрывать на оперативном задании нимфу Кукуйского ручья. Эта самая кукуйская нимфа была любимым выражением драгоценного. У него порой для Кати в нежную минуту находились самые стремные словечки. Катя снова вздохнула, закрыла косметичку и набрала сотовый номер Кравченко — абонент не отвечает. Жаль, очень жаль. И где его носит, вашего муженька?

— Так вы купаться? — снова спросила Вера Тихоновна.

— Нет, — ответила Катя, — Я, наверное, поздно вернусь. Так что вы не беспокойтесь.

— Я все равно поздно ложусь, телевизор смотрю. Вы одна в темноте не ходите. Вы с Трубниковым идете-то? Ну, вот пусть вас потом Коля и проводит или на трещотке своей до дома довезет, — сказала Вера Тихоновна. Катя ожидала, что она свяжет свой совет с утренней историей, но Брусникина замолчала.

— Вера Тихоновна, а что же в это лето внуки ваши сюда не приехали? — спросила Катя после паузы. — Тут у вас такая благодать — лес, речка.

— Дима, старший, экзамены сдает в колледж, а Дениску я сама решила в это лето от родителей не забирать.

— Почему? Мальчику здесь с вами на природе все лучше, чем в пыльном городе.

— Здесь ему быть не нужно, — твердо сказала Брусникина. — Ему и прошлый год не следовало приезжать. Ну, что же уходите? Молочка на дорогу хотите?

Катя от молока дальновидно отказалась. Накинула на плечи кофту и вышла на воздух. И снова вечер был ясный и погожий. На западе гасла заря, всходил месяц. Катя подошла к своей машине. До дома Павловского можно, конечно, и доехать, тогда проблема с поздним возвращением решится сама собой, однако…

Катя с наслаждением вздохнула полной грудью — как же хорошо! Пахло нагретой солнцем пылью и влажной землей обильно политых грядок, полынью и цветами из брусникинского палисадника. В такой божественный вечер ехать куда-то в бензиновой железной коробке было просто грешно. К тому же дом Павловского был недалеко.

Бордовый запыленный внедорожник нагнал Катю через четверть часа у высокой, точно Китайская стена, ограды дачи Бранковича. Катя остановилась на обочине, пропуская машину. За рулем был сам Павловский.

— Добрый, вечер, — поздоровался он останавливаясь. — Ко мне гости, а я только на порог… Пылища страшная, чуть не задохнулся. Садитесь, а то неловко — хозяин едет, а гости пешком идут.

— Вон ваша калитка, — улыбнулась Катя. — И ворота. Езжайте, я не отстану.

Павловский газанул, проехал вперед, снова остановился, вышел и начал открывать въездные ворота. Катя все еще шла вдоль ограды дачи Бранковича. Окна второго этажа (только их и было видно) были темны. Участок не освещен.

— А соседа вашего что-то нет, — сказала она, подходя.

—Савва сегодня утром на машине куда-то укатил, — Павловский посмотрел на дом соседа. — Деньги, наверное, кончились, поехал из арт-дилеров своих вытряхивать. Он вернется, никуда не денется. Прошу, заходите.

Глухие ворота со скрипом открылись. Катя вошла: обширный тенистый участок тонул в сгущающихся сумерках. Везде еще были свежие следы неоконченного строительства и ремонта. Павловский загнал машину в гараж. На первом этаже водном из окон вспыхнул свет.

— Шура, ты? С кем это ты — с Лисой, что ли? — окликнул Павловского хрипловатый молодой голос. — Лисичка, чао!

— Ты выйди, поздоровайся и увидишь, кто у нас, — откликнулся Павловский.

Над входной дверью вспыхнул матовый светильник. Загорелась и садовая подсветка — стеклянные фонарики, окаймлявшие дорожку. В этом матовом неярком свете, старые липы и березы, росшие на участке, сразу точно ожили, превратившись в призрачных изумрудных великанов. И Катя подумала, что эти каким-то чудом сохраненные во время глобальной перепланировки бывшей территории опытной семенной станции деревья видели на своем веку очень многое. Возможно, даже то, что стало с годами мистической легендой.

— Ба, какие люди и без охраны! — В освещенном дверном проеме появился Константин Туманов. Катя тут же узнала в нем развязного субъекта, что встретился ей на дороге в полях в ее первое посещение Славянолужья. Что-что, а память на лица у нее была хорошая.

— Ты бы, Шура, намекнул мне, кто к нам в гости вечером заглянет на огонек. Я бы речь приготовил на всякий пожарный, — сказал Туманов, разглядывая Катю. Делал он это совершенно открыто, не таясь и не смущаясь. Причем той дело наклонял голову то влево, то вправо, словно хотел составить себе самоё полное впечатление о достоинствах и недостатках Катиной внешности.

Стоя на дорожке под липой, чувствуя на себе эти откровенно раздевающие взгляды, Катя сразу горько пожалела, что явилась к Павловскому и Туманову одна, без участкового Трубникова, Есть вещи, которые даже в роли представителя закона женщине лучше делать вместе с напарником-мужчиной.

— Проходите в дом, — пригласил Павловский (он возился с замком гаража). — Костя, не стой столбом. Проявляй радушие и гостеприимство.

— Вас как зовут? — по-свойски спросил Туманов.

—Екатерина, — Катя вспомнила, что в прошлый раз на дороге Туманов обращался к ней сугубо на ты.

— Я думал, Шурка, ты с Елизаветой, а ты с Екатериной, — широко ухмыльнулся Туманов, — как Потемкин. Заходите, не стесняйтесь. Мы люди смирные, деревенские. Не кусаемся. А где же ваша следственная папка, где протоколы?

— А я пока так, без протоколов. Устно, — сказала Катя. — Александр Андреевич, я постараюсь вас надолго не задержать.

Туманов ухмыльнулся еще шире и распахнул перед Катей входную дверь.

Из всего большого двухэтажного дома Катя в этот вечер увидела только холл, занимавший весь первый этаж. В доме, как и снаружи, не закончилось строительство, о чем свидетельствовали стойкие, невыветрившиеся запахи краски, морилки, клея, свежеструганых досок, стопы сложенных у стен обшивочных панелей, туго скрученные рулоны ковровых покрытий.

В самом холле стены уже были отделаны деревом, но мебели пока еще было маловато. Зато вся она была новая, не дешевая: кожаные высокие кресла у выложенного серым грубым камнем камина, более похожего на очаг троллей, овальный стол из светлого бука, коричневые мягкие диваны в нише у окна. На столе царил холостяцкий беспорядок: фаянсовые кружки с недопитым кофе соседствовали с пепельницей, полной окурков, выключенный темный ноутбук был небрежно сдвинут на край. Рядом на стопке каких-то документов обложкой вверх лежала раскрытая потрепанная книга.

Большой телевизор в углу работал: на экране разыгрывалась брутальная постельная сцена. Крики и вздохи, стоны и вопли, сплетение гибких мускулистых тел, черные как ночь женские кудри, разметавшиеся среди шелковых подушек. Мужчина в кадре был только один, а женщин — амазонок, красоток, прелестниц и фурий — три. Среди постельных волн страстной мельницей мелькали руки, ноги, бедра, пятки, загорелые упругие ягодицы, сочно накачанные силиконом бюсты.

От неожиданности Катя не знала, куда смотреть — на Туманова, совсем не спешившего выключать это пламенное порно, на потолок, стену, на Павловского, входившего в холл; на молочно-белый абажур настольной лампы, на раскрытую вверх Обложкой книгу. Александр Дюма. Граф Монте-Крис-то — взгляд ее, ослепленный раблезианской оргией плоти на экране, случайно зацепился за название книги. Старый добрый и вполне невинный папаша Дюма…

— Выключи, — сказал Павловский. Туманов взял пульт, и телевизор погас.

— Извините, — Павловский повернулся к Кате, — у нас тут такой бардак. Утром с Костей чуть свет уезжаем, возвращаемся поздно. Кстати, друг, а ты давно приехал, а? — спросил он Туманова.

— Час назад. Участок смотрел, тот, что на той стороне у запруды. Трава хорошая, завтра можно будет перегонять молодняк туда.

— Ладно, об этом после. Так мы слушаем вас внимательно, — Павловский подвел Катю к креслу усадил, сел напротив, подперев подбородок с ямкой кулаком. Жесты его были нарочито вежливы и очень пластичны.

— Вы насчет убийства Артема Хвощева к нам? — спросил Туманов. — Жалко парня, пропал ни за грош.

— Вы его хорошо знали? — спросила Катя.

— Хорошо мы сами себя не знаем, — это сказал Павловский. Встал, гибко наклонился к буковому бару у окна, открыл резные дверцы и достал бутылки, рюмки. Что-нибудь выпьете?

— Нет, спасибо. — Катя смотрела какой аккуратно ставит на низкий столик у камина спиртное.

Туманов подошел к Катиному креслу и облокотился на его высокую спинку.

— Мы были знакомы… не близко, а так, по-соседски, больше с его отцом Антоном Анатольевичем Хвощевым, — продолжил Павловский. — Костя, у нас лед есть в холодильнике?

— У нас все есть, даже закуска.

— Ну, организуй по-быстрому.

Туманов отлепился от Катиного кресла, вразвалку пересек холл и скрылся в недрах дома.

— С Хвошевым у нас дела были до того, как он в больницу попал, — сказал Павловский. — Мы покупали и покупаем у него на заводе корма.

— Артем участвовал в отцовском бизнесе? — спросила Катя.

— Он студентом был. Учился. Антон Анатольевич считал, что пока ему рано связываться с производством. У них ведь спиртзавод, а там своя технология и свои порядки.

— И даже после авиакатастрофы, в которой Хвощев так пострадал, Артем не стал заниматься семейным делом?

— Нет, да и что он мог, что понимал в делах в свои двадцать лет? — Павловский пожал плечами. — Он и бывал-то здесь у отца от раза к разу. В основном жил в Москве. Когда Хвощев попал в госпиталь, насколько я знаю, он передал все дела Чибисову Михаилу Петровичу — вы наверное, уже видели его. Они с Хвощевым старые друзья.

— Вас-то они тут не прижимают, эти друзья? — спросила Катя.

— —Нас? А что, мы похожи на людей, которых можно прижать? — Павловский улыбнулся.

— Когда вы работали на телевидении, Александр Андреевич, вас то и дело пытались прижать. Даже, кажется, стреляли в вас, — Катя смотрела на Павловского с любопытством. То ли от усталости, то ли от неровного освещения лицо его казалось землистым и слегка одутловатым. Темные, слипшиеся от пота и пыли волосы падали на лоб. Сейчас он выглядел не так, как утром. Черная хлопковая футболка с проступившей на груди солью, пыльные потертые джинсы, стоптанные ботинки — одежда рабочая и совсем непрезентабельная.

— Да ну, ерунда, — Павловский отмахнулся. — Я уж забыл об этом дурацком покушении.

В голосе его, однако, сквозило удовольствие. Катя поняла, что задела нужную струну.

— Здесь у вас теперь свое дело, — продолжила она, — все — говорят, успешное. Не трудно вам было ферму-то организовывать? Со стороны Чибисова, Хвощева — они ведь тут что-то вроде местных царьков — препон не возникало?

— Все дело в том, что мы с Костей им не конкуренты. Даже наоборот. Мы поставщики и одновременно выгодные покупатели. Фуражное зерно приобретаем в агрофирме у Чибисова, корма с его фабрики комбикормов оптом берем, у Хвощева тоже отходы покупаем, свежее мясо им поставляем по сходной цене. Конфликты возникают там, где жесткая конкуренция, а у нас партнерство, сотрудничество.

— Прямо идиллия, — недоверчиво усмехнулась Катя и тут же солгала, не моргнув глазом: — Одна из версий убийства Артема Хвощева — это версия именно коммерческая. Земля, проблемы со спиртзаводом, долги — мало ли поводов?

— Да Артем к делам отца отношения не имел, уверяю вас. Он пацан был еще, у него на уме только и было, что тачка, клубы, приятели-мальчишки, футбол, тусовки, Интернет.

— А Полина?

— Ну и Полина само собой. Он ведь женихом ее был последние полгода.

Вернулся Туманов, легко катя столик на колесах с дымящейся кофеваркой, корытцем со льдом, тарелкой со взрезанным спелым арбузом и виноградом. Полным диссонансом этой джентльменской сервировки была вторая тарелка с толсто нарезанным белым хлебом, холодными котлетами, ломтями бекона и солеными помидорами. Глянув на всю эту холостяцкую закуску, Катя в присутствии Туманова о Полине спрашивать дальше не стала. Спросила о другом:

— А что лично вы оба думаете об этом убийстве?

— Да мы уж сто раз за эти дни это обсуждали, — горячо откликнулся Туманов. — На ребят какой-то псих наскочил — точно! Там какая ситуация-то была? Артем с молодой женой в машине, ночью, в чистом поле… Он что там, с ней в дурака подкидного играл, а? Трахал ее до потери пульса.

— Костя, — тихо сказала Павловский.

— А вы откуда так точно это знаете? — недовольно спросила Катя.

— Ха! Откуда я знаю? Да это все тут знают. Скажи, а? — Туманов повернулся к Павловскому. — У него на лице все ясно было написано — у Артема-то, еще за столом, на свадьбе: хрен он дотерпит до гостиницы в Испании. Мальчишка! Зачем они там, в поле оказались? Ну сами скажите? — живо обратился он к Кате. — То-то, молчите, глазки смущенно опускаете. А в вашей профессии смущаться вредно, когда речь об убийстве идет.

— Вы так все это красочно описываете, словно сами присутствовали на месте убийства, — бросила в ответ Катя.

— Я там утром присутствовал вон с Шурой. Нам Кошкин позвонил, Иван Данилыч. Что там было утром! Менты, Скорая, чибисовские гости пьяные, кровища… Трубников Николай Христофорович — он там тоже был — так нам и сказал: напоролись ребята на психа. Пока в машине секс крутили, не до осторожности было. Да разве это редкость — нападение на парочки в машинах? Я про это читал… как его… Флорентийское чудовище — маньяк такой был в Италии. Тоже в укромных местах пары подкарауливал и убивал.

— А вы, Александр Андреевич, такого же мнения об этом убийстве? — спросила Катя Павловского. — Это дело рук маньяка?

— Честно? Не знаю, что и думать. Нас всех тут как громом ударило. Такое феноменальное зверство и в отношении кого? Почти детей еще. Ну если бы пострадал кто-то ДРУГОЙ…

— Кто, например? — быстро спросила Катя, отметив, что тон, каким сейчас объясняется с ней Павловский, — тот самый, слегка экзальтированный и театральный, Каким он, бывало, вещал с экрана, описывая злоупотребления власти и козни бюрократов. Особенно сочно вышло у него это словосочетание феноменальное зверство. Оно глухо брякнулось об пол, точно свинцовый шарик, и покатилось, покатилось в холодный камин.

— Ну, например, я или Костя, — ответил Павловский, — или Чибисов, или даже отец Артема. По крайней мере вокруг каждого из нас сразу бы возникли десятки версий, сотни причин, по которым кто-то мог желать кому-то из нас смерти. А тут девочка и мальчик в первый день, первую ночь свадьбы…

— Первая ночь свадьбы — многозначительная деталь, вам не кажется? — Катя прищурилась. — Значит, вы говорите, что вам, господину Туманову, Чибисову и Хвощеву-старшему здесь многие могут пожелать смерти?

— А смерть — она всегда сбоку ходит, — меланхолично изрек Туманов. Плеснул себе из бутылки в рюмку, бросил и, кубик льда, выпил залпом: — Ваше здоровье. И не зовите меня господин Туманов, а то я буду звать вас мисс или миссис Правоохранительные Органы. Вы меня зовите Костя, а я вас Катя и без отчества, идет?

— Да, уж это лучше, чем миссис… — Катя скрепя сердце улыбнулась. — А вы фаталист, Костя.

— Я правду говорю, — Туманов снова облокотился на спинку Катиного кресла, нависая, дыша ей в шею. — Мне лет-то всего двадцать девять, а смерть я раз пять уж вот так, как вас, видел. И случалось это по-разному — не только на войне. Да вот тут в апреле — Шура, помнишь? Бык племенной цепь оборвал, вырвался. А я как раз через загон шел. Еле увернулся от гада, а то бы рогом под сердце ка-ак дал, и пишите письма. Шура правильно говорит: если в отношении нас, взрослых сильных мужиков, делом занятых, интересы свои умеющих отстоять, всегда найдется причина, чтобы заказать нас какому-нибудь отморозку, то в отношении пацана этого Хвощева и невесты его причин таких нет в силу их возраста. А раз такое преступление совершено без причины, значит, кто его мог совершить? Тот, у кого мозги клинит. Псих. Логично? Да вы психушки окрестные проверьте — не было оттуда побегов из отделений для буйных?

— Не было побегов, — отрезала Катя, чтобы отвязаться от подобных советов. — И знаете, одну причину мне все же назвали. Причем сделала это сама Полина сегодня.

— И что же она вам такого сказала? — спросил Павловский. Вопрос был задан вежливо. Вроде бы просто вежливо — и только.

— Она винит прежде всего себя в смерти Артема. Считает, что он умер, потому что она сама желала ему смерти.

— Как это? — спросил Туманов с любопытством.

— Она согласилась на брак с ним вынужденно. И на свадьбе доняла, что совершила роковую ошибку. Выходом из этого, как ей казалось, была только смерть Артема.

— Это она вам сама сказала? — недоверчиво спросил Павловский. Туманов присвистнул и покрутил пальцем у виска.

Катя смотрела на них; чужие, самоуверенные, равнодушные. То, что чужим и равнодушным был этот Туманов, ее особо не трогало. Но что вот таким сейчас выглядел и Павловский — отчего-то угнетало ужасно. Не признаваясь самой себе, Катя уже внутренне была готова принять версию о взаимном притяжении, быть может, даже любви юного создания по имени Полина Чибисова и бывшей всероссийской знаменитости, ныне находящейся в забвении и опале. Катя уже настраивала себя на то, что в версии этой будет много неожиданного — и свой мильон терзаний, и тернии, и звезды, и вечная рифма кровь-любовь. И самое главное: доступная объяснению с точки зрения логики причина почти ритуальной кровавой, вакхической (как ей уже представлялось) расправы над женихом Полины именно в первую ночь свадьбы.

Но устало-равнодушное выражение лица Павловского, его скучно-вежливый тон, когда он говорил и спрашивал о Полине, никак со всей этой скоропалительной и уже очень важной для Кати версией не вязались. И от этого было досадно. Потому что образ Александра Павловского (тот самый образ, который Катя неосознанно пыталась защитить от нападок «драгоценного В.А.») неудержимо тускнел, разваливался, разрушался.

Перестань выдумывать, принимай то, что есть, — мысленно приказала себе Катя, наступая безжалостно на горло своей только-только зарождавшейся фантазии. А что — есть? Два этих сытых, наглых самца. Два самовлюбленных павлина. История про месть мертвеца и… зеленые огни?

— Полина еще сама не своя от пережитого, — сказал Павловский, — Нельзя буквально воспринимать все, что она говорит сейчас. Вы меня спрашивали — что я думаю? Мое мнение: Полина к смерти Артема, чтобы она там ни твердила, не Могла и не может иметь отношения. А потом… вам ведь, наверное, это лучше меня известно — это уже не первый случай в наших местах, когда…

И тут Катя совершила еще одну непростительную ошибку — она слишком поспешно перебила собеседника. Ей казалось — она угадала, о чем он ей сейчас скажет.

— Да, да, мне рассказывали эту вашу легенду про убийство на свадьбе и месть с того света. Но сами знаете, как отнесется следствие к этой очень популярной в здешних местах сказке.

Павловский удивленно поднял брови и хотел было что-то возразить, но тут с улицы под окнами дома послышался какой-то шум. Туманов быстро направился к двери.

— Галина Юрьевна буянит, — сказал он на ходу.

— Водки ей не давай, — бросил Павловский.

— Попробуй не дай, она всю ночь спать не даст.

— Это что же… Островская? — Катя встала, заглядывая в темное окно. — Она что же… пьет?

Следом за Тумановым они вышли в сад. Фонари подсветки уже погасли, в саду было темно. Слышно было, как Туманов возится с запором калитки, отвечая на чье-то хныканье и бормотание: Сейчас, сейчас открою.

— Давно она пьет? — шепотом спросила Катя Павловского.

— Давно, как сниматься перестала.

— Тихо, тихо. — Туманов впустил Островскую на участок. В темноте Катя не различала ее лица — может; и к лучшему.

— Позакрывались… Заборов понаставили… — Голос Островской звучал глухо. — А тут хоть сдохни на ул-лице…

— Галина Юрьевна, Галя, что опять случилось? — Туманов говорил тихо, мягко.

— К-каблук сломала… вот, — Островская Вдруг длинно, смачно выругалась. — Д-дома как в могиле… Темно, душно… Вы один, Костя?

— Я не один, Шура дома. Гости у нас. Осторожнее, не упадите…

Катя хотела подойти к ним, но Павловский неожиданно поймал ее за руку.

— Не надо, не ходите, — шепнул.

— Почему?

— Кино с ней видели?

— Да, конечно.

— Противно будет. Она на человека не похожа, когда пьяная.

— Но она сегодня утром была у нас, и все было с ней в порядке.

— Сейчас ночь, а не утро. Ночью здесь все по-иному. — Павловский низко наклонился к Кате, совсем понизив голос: — Днем девушки вам удостоверения под нос тычут, в куклы-сыщики играют, а ночью… Ночью под луной купаются нагие… Мне не надо говорить, какой я вас видел вчера, да? Вам это неприятно?

Катя попыталась отстраниться, но Павловский положил руку на перила, преграждая ей путь.

— Костя, милый, дорогой, я не могу — все горит внутри, огнем горит, — донесся жалобный умоляющий голос Островской.

— Но у меня нет. Я и в город сегодня не ездил, в магазины, — некогда мне было.

— Врешь! Ты врешь, ты просто не хочешь… Это же мое лекарство, мне необходимо лекарство… Ты же не хочешь, чтоб я… Значит, нет ничего?!

— Даю честное слово.

— Ладно, — бормотала Островская. — Ну тогда я иду в Рогатово.

— Куда вы пойдете — одна, ночью?

— Там палатка всю ночь торгует… Я пойду туда, пустите меня!

— Подождите, куда… куда ты пойдешь, сдурела, что ли, совсем? — рявкнул Туманов, теряя терпение. — Погоди, сядь вот тут на скамейку. Я сейчас принесу все, что есть, — полбутылки, кажется, оставалось…

— А! — Островская, качаясь, грозила пальцем. — Лгун… Я знаю, что ты ужасный лгун… Но меня не обманешь.

Туманов чуть ли не бегом ринулся в дом. Островская, качаясь, как маятник, медленно шла за ним. Густая тень деревьев падала на ее тощую высокую фигуру. Катя видела только светлые пятна; на Островской было старое белое платье и белая замызганная шаль. В тусклом свете молодого месяца эта причудливая фигура на фоне темных лип выглядела неестественно и дико. Вдруг Островская остановилась, вскинула руку. Катя поняла, что она увидела их с Павловским.

— М-милая говорит: лишь твоею хочу быть женою. Даже Юпитер… стал бы напрасно меня. Так говорит, но что женщина в страсти любовнику шепчет — в воздухе и на воде быстротекущей пиши. А, каково? — Островская хрипло хохотнула. — Сказано как? Поэт Катулл сказал две тысячи лет назад. Кто может сейчас найти такие же слова — никто! Поэзия, страсть, искусство — мертвы… И мы — те, кто служил им, бескорыстно служил, — тоже мертвы… Что таращишься на меня? — Она ткнула пальцем в сторону Павловского. — Не осуждай меня, Саша, не надо… Я такая же, как ты, брошенная, сто раз использованная и выкинутая в выгребную яму… Скоро вообще превращусь в Пасифаю для твоих канадских быков, потом в Ниобею… А потом, быть может, и меня найдут на этом вашем проклятом поле с перерезанным горлом, вырванным сердцем…

— Галина Юрьевна, вот, — Туманов бегом вернулся с бутылкой водки. — Не кричите так. Вы всех разбудите… Идите домой, уже поздно. Я вас доведу.

— Да пошел ты, Костя, лесом, — засмеялась Островская, выхватывая у него бутылку. — Думаешь, не знаю, чего тебе надо? Только я не т-такая… Пьяная, немолодая — это да, любившая много и многих… Но этого, мальчик, у меня еще очень, очень хорошо попросить надо… Может, даже и на колени встать.

— Да я просто… Ничего мне от вас не надо.

— Ну, и гуляй тогда. Свободен. b мог быть вообще моим сыном… Это было бы так забавно, если бы я в свои двадцать не сделала первый аборт… — Островская поплелась к калитке. Белая шаль волочилась за ней по траве, как хвост. Туманов выпустил ее и запер замок.

— Дура, — сказал он, возвращаясь, — шизанутая.

— Я сегодня утром с ней говорила, она Брусникиной молоко приносила, — растерянно сказала Катя, вспоминая не эту Островскую, больше Похожую на привидение, а ту, что за самоваром наперегонки с учительницей исполняла роль хранительницы местных легенд. — Боже, какая же она… — Ничего, проспится, — сказал Павловский. — Мы к таким ночным концертам уже привыкли. Жалко ее.

—Зачем ж вы ей водку даете? — упрекнула Катя.

— И эта туда же! — Туманов всплеснул руками. — Попробуй не дай. Видела же — я не давал, а она в Рогатово намылилась, В прошлом году летом знаете что отколола? Явилась — я не дал, а она в Борщовку пошла ночью, по дороге в овраг навернулась, руку себе вывихнула. Хорошо, рано утром Чибисов на машине из Тулы ехал — подобрал ее. Как раз это и было в тот самый день, когда…

— Костя, хватит, — сказал Павловский.

— Да чего хватит? Она в тот раз вообще невменяемая была. Чибисов-то потом; когда уже менты уехали из Борщовки, рассказывал: я, мол, подумал — она мертвая. А она пьяная в стельку…

— Ладно, замолчи, — оборвал его Павловский, обернулся к Кате, словно хотел что-то объяснить, но тут на поясе у него сработал мобильный. В безмолвии темного, слабо освещенного месяцем сада сигнальная мелодия звонка прозвучала резкой, фальшивой нотой.

— Да, я, привет, — сказал в телефон Павловский и сразу отошел, отвернулся. И Катя поняла: ее разговор с этим человеком на сегодня закончен.

— Поздно, я пойду… до свидания; — сказала она. — Спасибо за помощь. Извините за беспокойство.

— Нет, сейчас не могу… не… Да ни с кем я просто не могу! Ничего я не начинаю, просто говорю тебе… — Павлов-скцй оторвался от телефона, кивнул Туманову: — Костя, проводи. До свидания… Да, слушаю, я же сказал… Чего ты от меня хочешь?

Нет, это не Полина звонит, — решила Катя. — С ней он не стал бы так. И это не мужчина…

— Не стоит, Костя, спасибо. Я сама дойду, тут недалеко, — сказала она Туманову у калитки.

— Да ладно, брось. Полночь без малого, Туманов поднял глаза к тусклому месяцу, повисшему над верхушками лип. — Тебя все равно приятней провожать, чем Гальку…

— Красивый у вас дом, — похвалила Катя, — но слишком большой для двоих.

— Для одного.

— А про вас с Павловским говорят, что вы компаньоны.

— Ну да — в деле, но не дома. Да и в деле моих всего десять процентов, остальные его. А дом его, целиком! Я у него просто живу, пока своим углом не обзавелся.

— А думаете обзаводиться? — спросила Катя, настойчиво обращаясь к Туманову на вы.

— Конечно. На ноги вот немного встану. С долгами рассчитаюсь и жить; начну по-человечески, как все.

— Значит, Павловский сейчас ваш работодатель?

— Шура мой друг. Просто друг.

Катя искоса посмотрела на Туманова. Он был моложе Павловского лет на восемь-десять.

— А вы давно его знаете?

— С войны.

— С какой? — тихо спросила Катя. — Павловский бывал во многих местах, где стреляли.

— С какой, я уже забыл, — Туманов усмехнулся.

— Почему вы не хотите сказать?

— Ну, сболтнешь лишнее, а потом приедет какой-нибудь хмырь в погонах, начнет жилы мотать. У меня уж так было раз после Косова, — Туманов сплюнул. — Прицепились репьями — как попал, да кто вербовал, да с кем контактировал…

— Вы в армии служили?

— Срочную в ВДВ, потом по контракту, потом… по другому контракту.

— А сейчас что же, к земле потянуло?

— Надо же в люди когда-нибудь выбиваться. А то вон Щурка говорит — мы как самураи, — Туманов протянул Кате руку. — Тут рытвина, осторожнее, не споткнись. Деньжата кое-какие были, потом я тачку свою продал. Что в чулке держать? У меня и чулка-то нет, и квартиры… Шура предложил вариант с фермой. Я подумал — чем плохо для начала?

— А откуда вы родом?

— Из Тарусы.

— А родители ваши живы?

— Нет. Вас все без исключения пункты моей биографии интересуют?

— Ага. — Катя улыбнулась. — Вашей и Павловского

— Ну так! Шурой женщины страшно интересуются. Ну, что же такое про него тебе сказать? Самое главное — он был женат, и даже дважды. Но развелся. Сейчас свободен.

—А вы?

— Я? Я тоже был женат, сказал Туманов. — Когда-то был…

— У вас такой большой красивый дом, — повторила Катя, — но женщины там явно не хватает.

— Ну, вот Шура в третий раз женится, и будет порядок.

— На ком женится?

Туманов пожал плечами, усмехнулся.

— Я заметила сегодня утром, что Полина… — Катя помолчала. — Скажите, Костя, вы ведь были на этой свадьбе. Что вы видели? Я этот вопрос не только вам — врес здесь задаю…

— И кто что видел? — спросил Туманов. — Видели все одно и то же. Чибисов пыль в глаза активно пускал: музон, венчание с колокольным звоном, фейерверк.

— Вы поздно оттуда уехали?

— Под утро как все. Гроза началась, ливень — застолье все в дом перекочевало, но сидели все до упора.

— Вы не заметили, после того как Полина с Артемом уехали, никто из гостей не собрался тоже домой?

— Нет, не заметил. Да откуда? — Туманов покачал головой. — Там такое столпотворение было, джаз играл, танцы-обжиманцы…

— Вы-то сами танцевали?

— Ну, свадьба ведь… Вообще, я как медведь в этих делах. А, вспомнил, кто сразу же вслед молодым из-за стола поднялся ехать.

— Кто?

— Отец Феоктист. Знаете его?

— Видела в доме Чибисова.

— Он тогда заторопился из-за стола — сказал, что ему церковь надо на охрану сдавать.

— В церкви вневедомственная охрана? — спросила Катя.

— Да, зимой кто-то иконы упереть пытался, замки посрывал. Батя наш сразу жучков везде и понатыркал.

— Вы хорошо знаете отца Феоктиста?

— Неплохо, — Туманов улыбнулся. — Мужик что надо. А вы его тоже допрашивать станете? Разве милиция имеет право попов допрашивать?

— А почему нет? Потом, он сам может захотеть что-то сказать. Он ведь венчал молодых.

— А что тебе вообще дадут эти допросы-вопросы? — Туманов покачал головой. — Эх ты, деловая…

— Мы должны поймать убийцу. Как можно скорее. Он может снова кого-то убить здесь, — сказала Катя.

— Ну, положим, поймаете вы его, удача ваша будет. И что дальше? Hy посадите — не расстреляете же. Ну, будет он сидеть…

— Будет гнить в тюрьме, — жестко сказала Катя.

— Ну, сгниет, — Туманов кивнул. — Вам что, от этого легче, лучше будет? Тебе лучше?

— Речь не обо мне. Но многие, кто здесь живет, и вы в том числе, вздохнете свободнее. Разве не так?

— Ну, мы вздохнем. Чибисов вздохнет, мы с Шуркой, Островская, старухи… Конечно, каждый вечер спать ложиться, думая, что тут какой-то псих по полям бродит, мало приятного. А так вроде и страх пропадет… А хорошо это? Вон Шурка говорит: страх — Самый сильный инструмент власти, давления, подчинения. На страхе только все и держится. Глобальная ось это, основа основ.

— Павловский и раньше в своих репортажах любил пугать, — сказала Катя. — Только есть люди, которым и страх нипочем.

— Здешнему кровососу, например, — хмыкнул Туманов. — Ну, чем вы его такого напугать можете? Тюрьмой, что ли?

— Иногда для таких несвобода как раз самое страшное наказание, — заспорила Катя.

— Это для тех, кто знает, как свободой распоряжаться. А некоторым и свобода не нужна, потому что она ничего не решает, ничего не лечит. — Туманов замедлил шаг. — Ты вообще как — надолго к нам?

— А что?

— Так, ничего. Завтра суббота. Можно вечерком в Тулу махнуть — там бар один я знаю сносный.

— Вы, Костя, меня приглашаете, что ли? Спасибо, я не могу.

— Ты что, и в выходные свои тоже пашешь-расследуешь?

— Я расследую, а пашете вы — рожь сеете, скот разводите. Кстати, все спросить хочу — вам, самураю, не обидно было меч на орало перековывать?

— Смеешься все. Смешливая какая… И не скажешь, что из милиции. v

— Смеяться лучше, чем бояться, — вздохнула Катя. — Честно сказать, я у вас тут вчера вечером немножко струсила. И потом утром мне тоже много страхов разных поведали. Про свадьбу с убийством, про какие-то зловещие огни, — внезапно Катя остановилась. Буквально застыла на месте. Они с Тумановым медленно шли вдоль реки к дому Брусникиной. Слева тянулись поля. И ей вдруг показалось… померещилось, что вдали, в темноте, как и вчера, что-то мелькнуло — свет вспыхнул и погас.

Там, в полях, — Катя помнила это слишком хорошо, — была та самая проселочная дорога, на которую свернули Артем и Полина.

— Ты что? — тревожно спросил Туманов, тоже останавливаясь.

Желтый свет снова мигнул, и вдалеке послышался шум автомобильного мотора. С проселка на дачную дорогу вырулил черный джип. Его желтые фары освещали дорогу. Пятно света на миг коснулось и Кати с Тумановым.

— Чибисов, — сказал Туманов. — Сам за рулем.

— Поздно он, однако, домой едет, — заметила Катя. Это была просто машина. Там, в поле, вдали были огни ее фар…

— Тогда на свадьбе, может быть, вы видели — он не отлучался куда-нибудь? — осторожно спросила Катя.

— Он хозяин. Куда ж хозяин денется? — усмехнулся Туманов. — Правда, как жениха с невестой проводили, я его за столом что-то не видал. Там такая пьянка пошла — в дым.

— Вот я и дома, — Катя кивнула на темный брусникинский сад за шатким забором. — Спасибо; Костя, спокойной ночи.

— Ладно, пока, — Туманов постоял секунду, словно в нерешительности, потом шагнул и словно растворился во тьме.

Катя, стараясь не шуметь, поднялась по скрипучим ступенькам, толкнула дверь. Заперто, Пришлось стучать. Брус-Аникина открыла ей дверь в ночной рубашке.

— Вера Тихоновна, бога ради извините, я вас разбудила?

— Я читала, заснуть все боялась — кто ж вам отопрет? А с дверью открытой я боюсь, тем более собаки теперь нет, — Брусникина внезапно схватилась за поясницу. — Ну, что ты будешь делать, как с мягкого встанешь, так прямо сводит… Вы как ушли, Катя, у вас на столе какая-то машинка черная сначала все пищала, потом заиграла. Я думала музыка, радио…

— Ой, это телефон, я его с собой не взяла.

— Вон, слышите, снова играет. И так каждые полчаса! Катя ринулась к себе на терраску и схватила со стола мобильный. Она была уверена, что так поздно звонить ей в Славянолужье может только Никита Колосов с какими-то важными новостями. У нее для него тоже была новость — допрос Полины.

— Алло, это я, говорите!

Треск. Помехи.

— Алло, не слышно…

— Ты где пропадаешь, а?

Это был Кравченко. Причем голос драгоценного не сулил ничего светлого и радостного.

— Вадик, я… я телефон забыла… мы тут с участковым ездили по делу. Свидетелей опрашивали… — залепетала Катя, чувствуя, что зря так беспомощно лжет под любопытным взглядом Брусникиной.

— Первый час ночи — какие, к дьяволу, свидетели?! Ты меня за дурака считаешь?

По голосу драгоценного было ясно, что он под сильным градусом.

— А ты сам-то где? — вскипела Катя: нападение — лучшая защита.

— Я-то дома в отличие от тебя.

— Ой, Вадичка, ну пожалуйста… Я не могу и не хочу с тобой ругаться…

— Это почему? Ты что там, не одна? Кто с тобой? Катя отняла телефон от уха — вот еще наказание-то!

— Ты приедешь завтра? — спросила она очень мягко.

— А разве я тебе там нужен? — мрачно бросил Кравченко. — Ты прекрасно обходишься без меня!

Гудки. Катя спешно перенабрала номер: снова этот чертов абонент не отвечает. Набрала свой домашний телефон. Гудки, гудки… Кравченко в этот поздний час звонил либо не из дома, либо просто выключил и этот телефон.

В изнеможении Катя рухнула на стул. Только сейчас она почувствовала, как смертельно устала за этот длинный бестолковый день.

Глава 15

ЛИСА

Утро субботы для Лисы Кустанаевой было исполнено, как всегда, дел и забот. Весной, летом и осенью, вплоть до ноября, о полноценных выходных приходилось только вздыхать украдкой, В офисе агрофирмы Славянка, занимавшей здание бывшей дирекции совхоза-гиганта и по субботам кипела работа. На носу была уборочная. Чибисов чуть свет уехал в который раз лично проверять состояние уборочной техники. В прошлом году он затеял менять большую часть парка сельхозмашин— И Лиса помнила, какой это был несусветный кошмар, несмотря на все их упорное стремление к модернизации и прогрессу и все переплаченные сверх возможного за импортную технику деньги.

Чибисов позвонил в десятом часу в офис и попросил Лису; работавшую с документами в его кабинете, выбрать время и подъехать в церковь к отцу Феоктисту, чтобы окончательно обговорить с ним все, что касается завтрашней печальной годовщины — девяти дней со дня смерти Артема Хвошева. Еще ранее девять дней решено было отметить тихо и скорбно, в домашнем кругу, без чужих, с заупокойной службой в храме и поминальным обедом.

В пятницу Чибисов, к большому удивлению Лисы, опять был в Москве, где снова, по его словам, навещал в госпитале Хвощева-старшего. После госпиталя он позвонил Лисе в офис из машины и сказал, что сильно устал и, скорее всего, заночует в новом отеле аэропорта Домодедово. Так он порой делал и раньше.

Лиса это известие восприняла по-своему. После ужина в одиночестве (Полина в столовую не пришла) Лиса, как обычно по вечерам, оседлала в конюшне лошадь и поехала кататься. С дороги она несколько раз звонил Павловскому, но его сотовый был выключен. Уже стемнело, когда Лиса подъехала к березовой роще на берегу Славянки. Это было их место. Порой они приезжали туда, даже не сговариваясь. Но в этот вечер поляна под березами была пуста. Лиса спешилась, привязала лошадь к дереву и снова наудачу набрала номер Павловского. Впереди была целая ночь свободы. Глупо было терять такой шанс.

На этот раз Павловский ответил, но был таким, каким Лиса его не любила, — колючим, раздраженным, почти грубым. У него и прежде случались такие странные перепады настроения. Причем каждый раз докопаться до их истинной причины Лиса, хотя она никогда не была глупой в отношениях с мужчинами, не могла. Она вспоминала их последнее свидание здесь же, под этими самыми деревьями, — его нетерпение и страсть, его настойчивость и силу, его азарт, его желание. Куда же все это могло исчезнуть за короткие часы их разлуки? Но это исчезло — голос Павловского звучал тускло, в нем сквозила досада, чуть ли не злость.

Если бы такая смена эмоций не случалась у него раньше, можно было бы решить, что он просто пытается отделаться, оборвать их связь. Но Лиса знала: не пройдет и нескольких дней, как он снова будет искать и добиваться ее. И чем настойчйвее она будет уклоняться от встречи, тем упорнее он будет ее преследовать.

Быть может, ему именно это нравилось в их связи? Непредсказуемость поступков, недоговоренность фраз, постоянная; острая жажда перемен и это зыбкие непостоянство? Но именно непостоянство и зыбкость уязвляли Лису больнее всего. Это было прямым следствием хаоса. А он и так прочно поселился в стенах чибисовского дома.

Лиса сидела одна на травянистом пригорке под березами. Смеркалось. Пора было возвращаться домой. Ночь любви пропадала зря и от этого хотелось кого-то ударить — наотмашь и без всякой жалости. Лиса представляла себе его лицо… Потом почти уже вытравленное из раненной изменой памяти лицо бывшего мужа. Потом лицо Полины…

За спиной в темноте тревожно всхрапнула лошадь. Лиса поднялась, отвязала ее от дерева, погладила. Эту серую в яблоках кобылу трехлетку купил для себя на Веневском конезаводе Чибисов, но ездил на ней редко, от случая к случаю.

Где-то далеко в лугах за рекой протяжно закричала ночная птица. Лиса вспомнила, как Павловский, любивший ночь, учил различать ее на слух эти странные звуки, голоса ночных птиц. Но она была плохой ученицей, ее в их встречах влекло совершенно другое. Крик повторился — стонущий, первобытный. Повис в звенящей тишине над рекой. Лиса села в седло и поехала медленно и обреченно домой и вот тут-то…

При выезде на дорогу лошадь снова испуганно всхрапнула, кося агатовым глазом в сторону. Лиса натянула повод, заставляя ее свернуть, но лошадь упиралась, прядала ушами, пятилась. С этой трехлеткой в яблоках, несмотря на всю ее внешнюю красоту, и прежде были проблемы. То ее внезапно пугала тень от кустов, то бросившаяся под копыта дворовая шавка, то громкий окрик, то автосигнал. Лиса послала упрямицу вперед, заставляя перейти с шага на рысь. Мало-помалу лошадь успокоилась и пошла ровнее. Походя Лиса оглянулась назад, и ей внезапно показалось, что дорогу в том месте, которое она только что проехала, кто-то пересек и скрылся в прибрежных зарослях. Кто это был, Лиса разглядеть не смогла — в неярком свете месяца различила лишь, что этот кто-то одет во что-то темное, длиннополое, вроде дождевика или брезентового макинтоша.

Об этом происшествии Лиса почти сразу же позабыла, а вспомнила на следующий день совершенно случайно.

В церковь к отцу Феоктисту она сумела выбраться из офиса только к обеду. Церковь была построена на холме на полдороге между Татарским хутором и деревней Столбовкой. По преданию, строили церковь, в начале девятнадцатого века помещики Волковы — поближе к своему имению и в пику уже имевшейся в то время в богатом торговом селе Большом Рогатове церкви Преображения.

У церковной ограды Лиса (она приехала на одной из служебных машин агрофирмы с водителем) увидела джип Чибисова. Он был уже здесь, приехав к отцу Феоктисту раньше, прямо с завода комбикормов.

Лиса сквозь солнцезащитные очки «Эскада» взглянула на высокую белую колокольню: Чибисов так носился с пожертвованием церкви колоколов, так был этим занят. Он радовался, как ребенок, обсуждая эскизы литья с художником Бранковичем, жарко спорил с отцом Феоктистом на богословские темы, ни черта в них не понимая. И вот эти колокола, оказывается, теперь нужны только для того, чтобы звонить, оповещая всю округу о похоронах, а затем о печальных, наводящих черную тоску годовщинах — девяти днях, сорока…

В церкви, куда она заглянула, вездесущие приходские старухи, мывшие после обедни полы, сообщили ей, что отец настоятель у себя вместе с Чибисовым и стариком Кошкиным. Дом священника примыкал сзади к церкви. В те времена, когда здесь, на церковном дворе, помещался склад сельхозинвентаря, в доме располагалась заготконтора райпотребсоюза. И скольких усилий отцу Феоктисту и денег спонсору Чибисову стоило привести после всего этого храм и дом в пристойный, божеский вид.

Жена отца Феоктиста, бывшая учительница физкультуры, а ныне, как называли ее приходские старухи, матушка настоятельница, уже месяц как отсутствовала в Славянолужье. Гостила у сестры в Питере, где заканчивал мореходное училище их с отцом Феоктистом единственный сын. Лиса знала, что настоятель славянолужского храма очень гордится сыном, и, поворачивая к дому, готовила, вежливые вопросы об успехах молодого морехода, чтобы хоть как-то разбавить и оживить тоскливое обсуждение завтрашней заупокойной службы.

У дома на веревке сушился растянутый на солнцепеке черный непромокаемый дождевик. Лиса равнодушно прошла мимо, потом оглянулась, замедлила шаг. От дождевика разило сырой плесенью и тиной.

— Ну, тогда до завтра, Михал Петрович, ключ я Марье Егоровне оставлю до вечера. Когда цветы доставят, пусть у нее возьмут и от ризницы тоже. — На крыльцо из дома вышли отец Феоктист и Чибисов.

— Миша, вот и я, — Лиса помахала Чибйсову рукой, приветливо, нежно улыбаясь. Этим утром в субботу она опять была с ним особенно ласкова. Потому что… что-то в Чибисове ее все-таки смутно настораживало. Позвонив вчера вечером и твёрдо сказав, что заночует в отеле, он примчался сюда среди ночи. А точно ли он ездил в Москву, в такую даль? И второй день подряд? — усомнилась Лиса. — Может, он просто сказал мне это специально, чтобы…

— Мы обо всем уже договорились, — Чибисов грузно сошел по ступенькам. — Я тебя, Лизочек, прогонял сюда только зря.

— Ничего, немножко проветрилась. Тебя в офисе ждет куча народа. Из Тулы дважды звонили и с хвощевского спиртзавода насчет доверенности, которую тебе Антон Анатольевич подписал!.. Здравствуйте, отец Феоктист, — поздороваласьЛиса.

— Здравствуйте, Елизавета Максимовна, — бравым капитанским баритоном приветствовал ее священник. Чибисов кивнул ему, обнял Лису за плечи и развернул к своей машине. Отец Феоктист провожал их долгим взглядом со своего пастырского крыльца.

— Ты не знаешь, он что, на рыбалке вчера, что ли, был? — спросила Лиса Чибисова, когда они вышли за ограду.

— Он? Не знаю, мы об этом не говорили. А что?

— Так, ничего, — Лиса кивнула на болтавшийся на веревке дождевик. — Тоже мне капитан Крюк нашелся…

Глава 16

ЗАТИШЬЕ

Кто-то швырнул камешек в открытое окно — Катя услышала это сквозь смутные обрывки сна. В саду в листве яблонь шумел ветер.

— Не выдержал, приехал, дурачок, — подумала Катя с облегчением. Захотелось открыть глаза и начать этот новый день с чистого листа.

— Здравствуй.

Катя вздрогнула и быстро села на постели, натянув простыню до горла. В Славянолужье приехал не «драгоценный В.А.». Снаружи на подоконник облокотился Никита Колосов. На фойе зеленовато-серого сумрака едва забрезжившего утра его фигура в обрамлении белой оконной рамы выглядела как портрет неизвестного.

— Ты правда здесь или ты мне снишься? — шепотом спросила Катя.

— Как тебе больше нравится? — Никита ответил тоже шепотом. Голос его был осипшим то ли от схваченной простуды, то ли от выпитой накануне водки.

— Который час?

— Четыре. — Он легко подтянулся, вскинул свое тело на подоконник, уселся боком, собираясь, очевидно, со всей серьезностью перебраться из сада в дом, как вдруг…

— Люди добрые, помогите! Кто-нибудь… Соседи! — заполошный крик Веры Тихоновны распорол тишину. — Катя, проснитесь! Ради бога… Там, во дворе, кто-то ходит, кто-то чужой!

Дверь на утлую Катину терраску с треском распахнулась, и Вера Тихоновна — всклокоченная и бледная, как полотно, в ситцевой ночной рубашке и с увесистым березовым поленом в руках — застыла на пороге, созерцая проникавшего через окно в дом начальника отдела убийств.

— Помогите, убивают! Матерь божья, заступница! Колосов птицей слетел с подоконника в сад. Катя, не успев окончательно проснуться, захлебнулась восклицаниями, успокаивая помертвевшую от страха учительницу. Самым нелепым объяснением, конечно же, было: не бойтесь, это не вор и не маньяк, это сотрудник правоохранительных органов.

Колосов, сконфуженный и почти наповал убитый, красный, нет просто багровый от стыда, смирненько обошел дом Брусникиной и чинно, как и подобает человеку нормальному, постучался в запертую дверь. Катя спрыгнула с постели, накинула на плечи халат и босиком помчалась через всё комнаты открывать. Брусникина на кухне отмеривала себе в чашку валокордин. Когда Катя ввела за собой Колосова, лицо Брусникиной выразило все, что угодно, кроме радости и привета.

— Я проснулась в уборную, слышу вдруг — кто-то ходит под окнами. Тень мелькает, — бормотала она — Думала, за яблоками кто-то зелеными… А потом вижу — шасть через забор кто-то, как лось перемахнул. Господи, такой страх… Мы-то одни дома, окна настежь и собаки нет…

Еле-еле Катя привела ее в чувство. Брусникина, шаркая шлепанцами, удалилась к себе.

— Ты что вытворяешь? — шепотом накинулась Катя на Колосова, когда они остались одни на терраске за плотно прикрытой дверью.. — Ты хоть чуть-чуть головой иногда соображаешь? Вообще, как ты меня тут нашел?

— Нашел, сумел. Вот черт, и дернуло меня…

— Ты откуда взялся? — Катя удивлялась все больше. — Я думала, ты только на той неделе появишься тут. Ты что же, прямо из этого Переяславля, что ли, сюда?

— Прямо. Всю ночь ехал, — Колосов привалился к притолоке. — Мчался кометой. Вот дурак-то… Чуть поленом в лоб не получил от этой ведьмы.

— Поделом… Ты сам виноват… А как же те твои сверхсрочные дела? Задержание?

—Уже.

— Что уже?

— Работа сделана.

— Вы его взяли? — спросила Катя. — Ну этого… фамилию не помню…

— Да, вчера вечером. К девчонке он своей приехал. На свидание…

— Со стрельбой брали?

— У него граната была, у придурка, — Колосов слабо улыбнулся. — Чеку вот потом пришлось в нее заново вставлять… Он бросить не успел. Ну, а ты тут как? — Он оглядел терраску, разбросанные Катины вещи, разобранную постель.

— Нормально, — ответила Катя. Поправила сбившуюся простыню. — Я тебе вчера вечером звонила, но связаться так и не смогла. У меня новости. Удалось допросить Чибисову.

— Я знаю, — Колосов кивнул. — Я Трубникову вчера с дороги звонил.

— Это он сказал, чтобы ты так срочно ехал сюда?

— Нет, это моя личная инициатива. Думал, рада будешь, Хотел… сюрприз.

— Боже мой, — Катя покачала головой, — умом просто с вами со всеми тронешься. Сильно устал, да? — Она встала. — Вот что; давай-ка раздевайся и ложись. Немного поспишь, потом поговорим. Раздевайся без разговоров.

— А я и не возражаю, — Никита все смотрел на полусонную, но страшно решительную и немного смущенную Катю. — Может, я даже о таком случае мечтал… Слушай, ты лучше выйди пока, а?

Катя вылетела за дверь, схватив кофту. Села в саду под яблоней на жесткую скамейку-завалинку. И сразу продрогла от утренней прохлады. Краем глаза увидела, что Никита, выживший ее с терраски, подошел к окну — они теперь поменялись местами.

У Кати на языке уже трепетала целая сотня убийственно-насмешливых ответов на тот самый вопрос, который он вот-вот — это и слепому было видно — собирается озвучить. Но все блестящие, отточенные реплики пропали даром. Колосов разделся, лег й уснул. Упал, как Колода, на ее постель, зарывшись своим обветренным лицом в мяконысую подушку из деревенского пуха.

— Страх-то какой, страх… Я думала, уж нам с вами и живыми не быть, — к нахохлившейся невыспавшейся Кате подсела на скамейку Брусникина. Она была уже в теплом байковом халате, шерстяных носках и калошах. — Прямо сердце оторвалось. Главное-то, я со сна еще, ничего не пойму, только силуэт чей-то темный во дворе увидела… В ту-то ночь, накануне вашего приезда, Катенька, вот так же было. Нехорошо было… Правда, сама-то я ничего не видела, а вот пес-то мой лаял, выл, с цепи рвался. И тут вдруг сегодня опять…

— Вера Тихоновна, милая, ну успокойтесь, не надо бояться.

— Вы-то наверняка решили когда мы с Галиной-то Юрьевной вчера рассказывали вам ну, про это… наверняка подумали — маразм, мол, полный, старческие бредни склеротические? Я тоже так поначалу думала, когда муж мой меня сюда из города привез. Я ведь бойкая была, на язык острая, передовая и по возрасту почти как вы — педвуз только кончила. А как пожила тут, как людей-то послушала… Дурное место этот Татарский хутор, очень дурное. Нездоровое, неспокойное, если хуже не сказать. Прежде, когда тут народ кругом был, когда опытная станция действовала, еще ничего было, терпимо. А сейчас… Страшно жить, честное слово, страшно и жутко порой. Вы себе даже не представляете, что про эти места рассказывают. Здесь такие ужасы творятся. Вы спрашивали, отчего я в это лето внука к себе не взяла. Да потому что боюсь! Мальчик он — разве дома мальчика бабка удержит? В прошлом году приехал мой Дениска ко мне, и я же потом его сама домой к родителям отвезла. Потому что страшно за ребенка.

— Вера Тихоновна; но вы же интеллигентный, образованный человек. Пожилой, мудрый. Ну подумайте сами — в то, что вы вчера рассказывали, поверить… ну просто совершенно невозможно. К тому же мне кажется, что для убийства Артема Хвощева, так вас всех здесь напугавшего, были какие-то вполне реальные, а не потусторонние причины. И мы эти реальные причины обязательно найдем.

— Кто найдет-то? Этот, который к вам в окна лазит, найдет? — Брусникина покачала головой. — И кого только берут сейчас в милицию? Здоровый бугай, на нем пахать можно, как на тракторе, а он по развитию своему словно пятиклассник… Это ж надо такое отколоть — в чужой дом, к девушке — через окно?!

Катя хотела было возразить, что мальчишеская глупость и влюбленность — это не такой уж и смертный грех, скорее неопасная болезнь вроде ветрянки, но Брусникина неожиданно схватила ее за руку:

— Не надейтесь, что это будет легко. Ни на что не рассчитывайте. И будьте очень, очень осторожны. Коля Трубников — он же ученик мой бывший, я его вот с таких лет знаю, он всегда тоже вот так — все сам да сам… Все ерунда, все сказки… Ну, а люди-то окрестные другое говорят. Совсем другое. И у него, участкового, защиты требуют. А он, как в прошлом-то году этот ужасу нас тут случился, он прямо почернел весь, похудел, с лица спал. Приехал однажды ко мне — стемнело уж. И говорит: Вера Тихоновна, я у вас побуду, мотоцикл у забора оставлю, а попозднее пойду — проверить мне кое-чего надо тут неподалеку. Ну, я ни слова не возразила, вида даже не подала… А сердцем чувствую — ох неладно, беда будет. Около полуночи ушел он со двора — в форме, с пистолетом в кобуре, в макинтоше своем непромокаемом — ночь-то сырая выдалась, туманная. Дождик накрапывал. Я жду — спать не могу. Второй час, а его нет, третий. Меня прямо в дрожь бросило, чувствую — беда. Чуть рассвело, оделась я, собаку отвязала, пошла в поле туда, к Борщовке…

Катя наклонилась к учительнице, потому что та отчего-то перешла на шепот.

— Ходила я, ходила — нету его нигде. А туман стелется, не видно вдаль-то… А пес мой все назад меня тянет, скулит, хвост поджимает. Пошла я назад. И вышла на край поля-то — гляжу, а в траве под грушей старой вроде копна какая-то темнеет, бугорок. И Тузик начал с поводка рваться, скулить. Подошла я — батюшки мои, а Коля-то Трубников лежит ничком на земле. Без памяти. Как дочку-то Чибисова в этот раз в обмороке нашли — так и он тогда лежал! В землю лицом уткнулся, а в руке пистолет зажат, словно он в кого-то стрелять хотел, защищаться от чего-то. Стала я его в чувство приводить…

—Он был пьяный, да? — тихо спросила Катя.

— Какой там пьяный! Он и в праздники-то в основном не пьет, а все самогонщиков ловит. С сердцем у него плохо было! Припадок. У такого-то мужика здорового — и с сердцем! С чего, а? Ну, подняла я его кое-как, повела. Довела до дома Галины, разбудила ее. Она ему под язык нитроглицерин, а сама бегом к Павловскому — по телефону «Скорую» вызвать. Колю-то сразу в больницу забрали, с сердцем шутки плохи.

— Он вам сказал, что с ним произошло? Как он очутился на краю поля под грушей? — спросила Катя.

— Мне он сказал только, что шел, и вдруг плохо ему стало, мол, не помнит ничего. Сердился каждый раз, как мы с расспросами на него наседали. Только я и без слов его знаю, что с ним там приключиться могло.

— Что?

— А то, что ночью по здешним полям не след никому ходить. Он вот тоже не верил ничему, а люди-то говорят… Ну, и проверить, видно, захотел, посмотреть. Да все сам; в одиночку. А сердце-то и того, не выдержало. Ночью на здешних полях такое привидеться может, что и… Огни он увидал, вот что. Голову на отсечение даю! Многие их тут у нас, перед тем как в Борщовке этот ужас-то случился, видели, да прочь бежали. А он не побежал, а проверять пошел — милиционер же! А люди умные говорят, что за мертвыми огнями в тумане или ночью-последнее дело ходить. Куда они приведут, к кому — этого нам лучше не знать. Не дай бог узнать! — Брусникина еще ниже наклонилась к Кате: — Я ведь Трубникова на том самом месте нашла, про которое вам рассказывала. Здешние говорят, что на этом месте прежде как раз четыре могилы было… Вроде запахали их, когда поле расширяли. А с Колей-то, как он из больницы вышел, неладно что-то было. По лицу видно — неладно. Отец Феоктист — мне Островская по секрету рассказывала — с ним беседу имел. Вроде даже молитву над ним читал. Сам-то Коля сейчас про это не любит вспоминать, но я-то помню…

— И все же я никак не пойму, зачем он в ту ночь отправился в поле к какой-то Борщовке? — тревожно спросила Катя.

— То есть как это вы не понимаете? — Брусникина смотрела на нее испуганно и недоуменно. — Вы же сюда к нам посланы расследовать все это.

— Я приехала расследовать убийство Артема Хвощева.

— Так это ж только что вот было, девяти дней еще не прошло, а тот-то ужасный прошлогодний случай… разве вы не… — Брусникина растерянно посмотрела на Катю, скорбно покачала головой. — Ох, матерь божья, спаси и помилуй нас. — Она поднялась и поплелась прочь от Кати к грядкам.

— Вера Тихоновна! — окликнула ее Катя, но Брусникина не ответила. Ходила между огуречных грядок, наклонялась, как робот.

К завтраку на столе у электрического самовара стояла миска, полная свежих огурцов. Но, несмотря на это, Брусникина в отношении Колосова так и не сменила гнев на милость, и в результате чуткая Катя, кое-как пытавшаяся сгладить неловкость, ощутила, что и в Татарском хуторе незваный ночной гость хуже татарина.

Никита проснулся в восемь. Раздевшись до пояса, долго плескался у колонки на улице, затем смущенно, избегая встречаться, взглядами с Брусникиной, шепнул Кате:

— Поедем к Трубникову, по дороге в курс событий меня введёшь.

Его черная девятка стояла за забором рядом с Катиной машиной.

— Все хочу посмотреть на тебя за рулем, — сказал Никита.

— Ты вообще очень много всего хочешь, — парировала Катя. — Садись, прокачу. Только я дорогу в Столбовку толком не знаю.

— Ну, с таким шофером далеко не уедешь, — усмехнулся Никита и открыл свою девятку, сел за руль сам. Катя села рядом, донельзя довольная.

Никита включил зажигание.

— До свидания, извините меня, пожалуйста, — сказал он громко выглянувшей на шум мотора из окна Брусникиной.

Выехали на дачную дорогу, миновали дома у реки. У поворота на Столбовку Катя неожиданно попросила остановиться.

— Давай пока без Николая Христофоровича поговорим, — сказала она. — Тем более о показаниях Полины ему известно. Тебе как, только факты голые излагать или же и мои личные впечатления? …

— Факты и все остальное. Но сначала факты, — буркнул Никита. Но слушал ее очень внимательно, ни разу не перебив…

— Как тебе показалось, девчонка не лжет? — спросил он, когда Катя закончила свой первый отчет.

— Думаю, ложь не была бы такой бестолковой и бессвязной. Кажется, Полина рассказала все, что видела. Что успела увидеть, пока не потеряла от страха сознание.

— Что успела. Второй раз в передрягу попадает. Что-то часто слишком. В первый раз были хулиганы, второй раз некто, кого она разглядеть не успела.

— Не смогла.

— Или не захотела. — Колосов опустил боковое стекло, закурил, — Так, значит, ее слова показались тебе правдивыми?

— Никита, скажи мне честно, — Катя отвела от лица волосы. — Для чего ты меня сюда послал?

— А ты еще не догадалась? — Колосов повернулся к ней всем телом, по-медвежьи.

— Я бы догадалась сразу, как приехала, — сказала Катя, — что это не единичный случай, а рецидив или, возможно, даже серия, если бы меня не сбили с толку одной странной историей, похожей на мрачную сказку.

— А, ты про это, — Колосов криво усмехнулся.

— Про это самое. Тебе самому об этом от кого стало известно? Небось от Трубникова?

— Угадала, от него.

— Никита, а я хочу, чтобы мне стало известно непосредственно от тебя, что здесь такое произошло в прошлом году.

Колосов выбросил сигарету за окно, снова включил зажигание.

— Сейчас узнаешь. Я, собственно, за этим сюда и ехал, мчался, как метеор… Да, а встретили меня холодно, прямо-таки водой окатили… Ну да ладно, нам не привыкать к таким вещам, — он покосился на Катю. — А чего ты не хочешь, чтобы Трубников был с нами?

— Потому что ты сам говорил — он местный, — ответила Катя. — Мне теперь кажется, что ты вкладывал в это понятие некий особенный смысл. Куда мы едем?

— За границу, — хмыкнул Колосов и прибавил газа. — Не бойся, далеко не увезу, тут рукой подать — соседняя область. А там на заднем сиденье папка. Документы потом посмотришь, я их тебе для этого и привез. Сначала взгляни на фотографии.

Катя обернулась. На сиденье лежала та самая папка, которую она видела еще в кабинете Колосова. Она взяла ее, мельком взглянула на первые листы — это были копии документов и рапортов из какого-то оперативно-розыскного дела. В боковом кармане в плотном конверте лежала толстая пачка фотографий. Катя вытащила их и…

Ощущение было такое, что она обожглась. Обожглась о первый же жуткий снимок с места неизвестного ей происшествия.

Жертва была снята на вытоптанном участке ржаного поля. Собственно, это не было целое человеческое тело, а только части, окровавленные фрагменты плоти. Бесформенный обрубок — туловище с обрывками залитой кровью одежды, в которой с трудом угадывались пиджак, мужская белая сорочка и галстук, отдельно лежащие среди сломанных, смятых колосьев руки, ноги. Самое жуткое и нелепое было то, что на ногах, лишенных туловища-, были целы ботинки, носки и лохмотья брюк. На окровавленном запястье отрубленной руки четко виднелись мужские часы на золотом массивном браслете. На распухшем багровом мизинце — массивный золотой перстень-печатка, а сама скрюченная, измазанная землей кисть была похожа на птичью лапу. Наследующем снимке была снята отдельно голова. Можно было лишь угадать, что это голова человека, мужчины, так сильно она была изуродована. Снимок был сделан так, что на нем ясно было видно, как далеко лежала голова от остальных останков. Остальные фотографии запечатлели искореженную черную иномарку. Она лежала на боку на дне какого-то, глубокого оврага. Багажник машины был открыт, двери смяты, стекла выбиты.

— Когда это точно произошло? — севшим голосом спросила Катя, невольно отвращая взгляд от снимков, чувствуя тошноту.

— Двадцать девятого июня прошлого года.

— Но как же так… Как получилось, что я… что мы в пресс-центре ничего об этом не знали? Я точно помню, что о Славянолужье я впервые услышала от тебя неделю назад. А в прошлом году у нас никаких сведений не было. Такое убийство с расчленением — его не было в сводках! Я бы его не пропустила, запомнила.

— А его и не было в наших областных сводках, — сказал Никита. — Смотри, вот это место.

За снимками Катя не заметила дорога. А сейчас, смотря в окно, увидела уже знакомый, узнаваемый пейзаж, но только с другой точки. Татарский хутор и река Славянка теперь виднелись вдалеке. Зато Лигушин лес приблизился вплотную. Его разделяла большая просека с высоковольтной линией. Возле просеки и на опушке лес был весь сплошь березняк — светлый, пронизанный солнечными лучами. Веселый, карнавально-сказочный. За лесом виднелся скошенный луг с аккуратными стогами сена, разбросанными тут и там. Но среди берез траву не косили — среди зелени пестрели цветы. Катя, выйдя из машины, сладко задохнулась от их медового густого аромата.

К лесу, лугу и высоковольтной линии узким клином выходил участок ржаного поля. Слева его окаймляла пыльная и разбитая проселочная дорога.

— Здесь были найдены части тела, примерно в двухстах метрах от дороги, во ржи, — сказал Никита, указывая на золотистый клин. — Если пройти по этой дороге два километра, будет деревня Борщовка и шоссе Тула — Ясногорск — Серпухов. Здесь, где мы с тобой стоим, уже не наша область, а Тульская. Поэтому информация об убийстве прошла не по нашим сводкам, а по сводкам соседей.

Катя внезапно вспомнила, как участковый Трубников, когда они осматривали окрестности, Многозначительно упомянул о близкой границе между областями.

— В тот раз сюда на место выехали не наши, а с УВД Тулы? — спросила она.

— Из Ясногорска дежурная опергруппа прибыла. Трубников приехал и я, правда, не моментально, а как только смог добраться.

— А почему ты приехал сюда? Тебя что, вызвали? Ты же знал, что это не наша территория.

— Такие убийства границ не имеют. Если бы не эти два километра в сторону Борщовки, это было бы все наше. И потом, Катя… в душе я чувствовал: нас это тоже не минет, коснется. Дело стала вести ясногорская прокуратура. Но сейчас оно приостановлено, висяк.

— А личность убитого они хотя бы сумели установить? Или он до сих пор так и не опознан?

Колосов посмотрел на Катю.

— Потерпевший, несмотря на все ранения и обезображивание лица, был установлен сразу же, в тот же день, — ответил он спокойно. — Паспорт его и водительские права были найдены в кармане того, что прежде было его пиджаком. Паспорт, права, документы на машину — все на имя Бодуна Богдана Богдановича, пятьдесят второго года рождения…

— Он местный?

— Нет, Катя, он не местный. Там данные на него есть — потом прочтешь, я тебе копию справки оставлю. Бодуна ясногорцы почти сразу же проверили — это было совсем не трудно и по системе «Дактопоиск», и по ИЦу, потому что Бодун был дважды судим, последний раз освободился в девяностом году. С этого времени к уголовной ответственности не привлекался. Был прописан в Люберцах, имел там собственный дом. Примерно с девяносто второго года он занимался бизнесом. В последнее время перед своей смертью был фактическим владельцем ночного клуба «Бо-33» на Лужнецкой набережной в Москве.

— А как же он очутился в этих местах? — недоуменно спросила Катя. — Это тогда, год назад выяснили?

— Только отчасти. Было установлено, что днем накануне убийства Бодун находился в Туле. По предварительной информации, он приехал туда из Москвы в связи с проводимым там земельным аукционом. Вечер он провел в загородном ресторане Усадьба. По словам официантов, опознавших его фото, Бодун покинул ресторан около часа ночи. Уехал он один, на своей машине — том самом «БМВ», что виден у нас на снимке. По результатам вскрытия и экспертизы в крови его был обнаружен алкоголь. Так что на момент смерти он был примерно в средней степени опьянения.

— Куда же он поехал из ресторана ночью? Домой в Москву? — спросила Катя.

— А вот это первый весьма интересный и непростой вопрос — куда он поехал?.. — Никита махнул рукой на дорогу: — Прямое шоссе на Ступино и дальше на Москву — там, а он свернул в противоположную сторону — сюда. Версий этому с самого начала было три: либо Он спьяна заблудился, либо таким образом хотел сократить путь. Но в таком случае он направлялся не в Москву, а, скорее всего, в сторону Ясногорска. Тут через пятнадцать километров бетонка начинается и дальше выход, как я и говорил, на дорогу Тула — Ясногорск — Серпухов. Либо он свернул сюда, потому что ехал непосредственно в Славянолужье. Лично мне только две последние версии кажутся верными. Потому что даже пьяный вряд ли перепутает магистральное шоссе с деревенским большаком.

— Как его убили? — спросила Катя. — Во сколько?

— Убит он был, по данным экспертизы, около трех часов ночи. Так и выходит — примерно столько ему понадобилось времени, чтобы добраться от ресторана до Борщовки по шоссе. Видимо, он был кем-то остановлен на дороге. Почти сразу же его оглушили сильным ударом по голове, оттащили в рожь и уже там добили ударами тяжелого металлического предмета по голове и лицу. Затем расчленили тело.

— Для чего? Это же бессмысленно.

— Части тела были хаотично разбросаны в радиусе нескольких метров; А вот голова была обнаружена гораздо дальше — на расстоянии четырнадцати метров от туловища.

— Убийца зачем-то отнес ее подальше, чтобы спрятать? Никита нагнулся, поднял с дороги небольшой камешек и размахнулся и забросил его далеко в рожь.

— Мы с Трубниковым потом сами все тут облазили, осмотрели весь участок — в том месте следов не было, рожь никто не примял. С головой тот, кто убил Бодуна, поступил вот так — взял за волосы и зашвырнул подальше, как мяч. Судя, по расстоянию, это был сильный, яростный бросок. Катя содрогнулась.

— Но все-таки хоть какие-то следы вы нашли? — спросила она тихо.

— Следы крови. Кровь второй группы, как и у Бодуна. Фрагмент следа протектора его машины. Осколки разбитого лобового стекла.

— А в самой машине, в салоне?

Никита снова закурил.

— Видишь ли, в чем дело, Катя… Есть одна странная деталь. Когда обнаружили труп Бодуна — его «БМВ» здесь, на дороге, не было.

— То есть его нашли где-то в овраге, как на фото?

— Как я говорил, Бодуна убили в три утра. А тело обнаружили только в час дня….

— А кто обнаружил? — перебила Катя.

— Сначала водитель рейсового автобуса увидел с дороги, как над полем вдали кружит стая ворон. Но он поначалу этому и значения не придал, только потом вспомнил, когда его милиция в числе других опрашивала. А непосредственно на труп наткнулся художник один, местный дачник по фамилии Бранкович.

— Савва Бранкович?!

— Он. По его словам, он около часа дня ехал мимо на своем мотоцикле «Ямаха». Потом уже проверили — он действительно по здешним проселкам часто на мотоцикле гоняет. Он сказал оперативникам, что тоже увидел стаю воронья над полем и решил, что во ржи пала какая-то скотина — лошадь, корова, решил посмотреть. И таким образом оказался на месте убийства. Но в милицию позвонил не он, а Чибисов. Бранкович сначала позвонил ему в офис агрофирмы, потому что, по его словам, он, как иностранец, просто не знал, кому звонить и к кому обращаться.

— А что же машина, этот «БМВ»?

— Машины не было. Здесь осмотрели порядочный участок, прилегающий к месту происшествия, но «БМВ» не нашли. Хотя по следу протектора и осколкам лобового стекла было ясно, что Бодун приехал именно на машине. Да и документы и права были при нем.

— А тот овраг что же не догадались осмотреть? — спросила Катя.

— Давай проедем туда. — Никита вернулся в машину.

Дорога обогнула поле и опушку леса. Слева начался холмистый степной участок. Здесь уже не было полей — только трава, заросли кустарника, небольшие рощи и Тенистые лощины. Далеко на пригорке паслось стадо коров. С такого большого расстояния животные были похожи на рой коричневых насекомых, густо облепивших зеленый склон.

Никита проехал мимо какой-то старой, совершенно уже развалившейся хозяйственной постройки. Катя так и не поняла, что это — обвалившийся цех или заброшенная ферма с проржавевшей разоренной крышей, со слепыми окнами без рам и стекол, покосившимися стенами. За этими печальными руинами взору открылись вросшие в землю полусгнившие деревянные срубы старых домов, заколоченные крест-накрест досками, заросшие до самых окон лебедой, лопухами и крапивой. Когда-то здесь тоже был хутор или небольшая деревенька, а теперь серые, изъеденные дождями дома-призраки догнивали свой век.

Контраст между этим диким, заглушённым сорной травой пейзажем и той возделанной, окультуренной землей в окрестностях Татарского хутора с его новыми благоустроенными особняками, чистенькими дачами, песчаными речными отмелями, наливающимися колосом нивами и фруктовыми садами был разителен.

Никита остановил машину. Справа от дороги начинался глинистый спуск в небольшой, но глубокий овраг. На дне его Катя увидела сильно покореженный, проржавевший от дождей и снега черный «БМВ». Это была уже не машина, а только ее скелет.

— Ясногорцы территорию, прилегающую к месту происшествия, прочесывали, машину все искали. А уже под вечер, когда я собрался в Москву возвращаться, Трубникова вдруг идея озарила, что машину могли просто с места убийства куда-то перегнать с целью последующей перепродажи. И спрятать до поры до времени, например, в какой-нибудь автомастерской. А их тут поблизости всего две: одна у опорного пункта на шоссе, а другая здесь, неподалеку, у бензоколонки. Ну, мне все равно было, какой дорогой в Москву возвращаться, я и согласился поехать с ним проверить эту автомастерскую: В тот вечер год назад мы проезжали именно здесь. И «БМВ» в овраге — ты видишь, Катя, его нельзя не заметить с дороги — не было.

Катя напряженно смотрела на Колосова.

— Я уехал, а через два дня мне снова позвонил Трубников и сказал, что на дне оврага лежит черный «БМВ». Я вернулся сюда сразу же, ребята из Ясногорского УВД тоже прибыли. Машина Бодуна была там, внизу, разбитая. В салоне были следы засохшей крови. Дактилоскопия ничего не дала, кроме отпечатков пальцев самого Бодуна. Получается, что «БМВ» сбросили в овраг спустя два дня после убийства его владельца. Понимаешь, что это означает?

Катя взглянула вниз на останки некогда шикарной иномарки.

— Кто-то забрал «БМВ» с дороги у Борщовки, где-то два дня прятал, а затем столкнул в овраг… Ты хочешь сказать — убийца местный? Он никуда не скрылся, а находился тогда здесь, в Славянолужье?

— Да…

— А почему же тогда… — Катя посмотрела на Колосова. — Почему же ты сразу, с самого начала не сказал мне об этом? Почему скрывал от меня, хотя вся здешняя округа, все старухи знают, что убийство Артема Хвощева уже не первый случай и…

— Катя, именно поэтому я и молчал. Ты пойми, — Никита взял ее за плечи, развернул к себе, — я хотел, чтобы ты не была заранее связана никакими предположениями, предрассудками. Убийство Бодуна ясногорский розыск разрабатывал в самой тесной связи с его прошлыми судимостями, криминальным окружением и коммерческой деятельностью. Они увязли во всем этом, и дело зашло в тупик. Им не удалось даже выяснить, куда он ехал в ту роковую ночь — в Ясногорск или же в Славянолужье, к кому.

Московские дела Бодуна, ситуация, сложившаяся в его ночном клубе, ясногорцами вообще изучалась слабо. Они всего-навсего направили в МУР запросы. Сам клуб вскоре был продан с молотка акционерами новому владельцу, и таким образом, все концы вообще потерялись. И тут, в этом богоспасаемом затишье, тоже все было целый год спокойно. А когда убили этого парня…

— Все равно ты мне должен был обо всем сказать сразу, — упрямо повторила Катя, — а ты послал меня сюда вслепую тыкаться!

— Я же не был уверен, что между этими убийствами существует связь. Я и сейчас в этом совсем не уверен. Я послал тебя сюда, чтобы ты проверила как раз эту мою неуверенность.

— Как это?

— Да так. На Полину Чибисову однажды уже нападали.

— Но это были хулиганы, мальчишки, один вообще малолетка. И потом, сейчас никого из них нет здесь, а у тех, кто остался, — алиби. Трубников это говорит…

— Да, но факт-то нападения остается. Я хотел, чтобы ты допросила Чибисову и выяснила… понаблюдала за ней. Убийство Артема Хвощева вполне может быть связано с этой девчонкой. Посылая тебя сюда, предполагал, что у нее могли быть шашни с кем-то раньше. Кто-то мог приревновать ее к Хвощеву и разделаться с ним. Я хотел, чтобы ты для меня прояснила только эту одну версию. Это было очень важно, прежде чем строить бездоказательно версии о какой-то связи между этими случаями. Да, в некоторых чисто внешних деталях, в самом почерке эти убийства совпадают. Но это еще ничего не значит. И, кстати, из того, что ты мне сейчас рассказала, я понял, что ты и сама не до конца уверена в том, что Артема Хвощева прикончили не из-за этой Полины. Если бы я сразу сказал тебе о Бодуне и всех деталях его убийства, ты бы невольно находилась под впечатлением от этих фактов. А это бы только мешало.

— Кому, чему?

— Мне. Тебе. И делу.

—А так вслепую я тебе и делу очень помогла, да? — усмехнулась Катя невесело. — Знаешь, Никита, ты только не обижайся. Но иногда ты вроде бы и все правильно говоришь, а на деле такая чушь получается. Сплошное мудрствование. Ты не хотел, чтобы я приехала сюда с предубеждением о три, что это повтор. А в результате твоей скрытности у меня сложилось иное предубеждение. Можешь меня поздравить:

— Какое? — хмуро спросил Никита.

— Какое… Словами сразу не объяснишь. А вообще, как же теперь расследование дальше пойдет? Мы будем убийство Хвощева раскрывать, а ясногорцы убийство Бодуна, происшедшее в пяти километрах от хутора Татарского?

— В семи, — поправил Никита. — Теперь так будем работать, что вскоре, я думаю, на днях, эти дала соединятся в одно производство. У нас.

— Ага, тогда вообще нет логики в твоих поступках в отношении меня.

— Пока нет логики и в том, что прошлогоднее убийство владельца ночного клуба — приезжего для этих мест — и нападение на местного девятнадцатилетнего парня и его девчонку как-то связаны.

— Да уж, на первый взгляд в это трудно поверить, — Катя пристально смотрела на Никиту. — И все же, наверное, здешних тогда, год назад, проверяли на причастность?

— Трубникову запрос из соседней области пришел. Он опросил всех, Кого мог. Фотографию из паспорта Бодуна предъявлял на опознание. Никто из местных его не узнал. Он так и остался — чужак, приезжий.

— Мне рассказывали одну мрачную историю, и в ней тоже — вот странно — фигурировал чужак, — сказала Катя, — и он тоже был чем-то вроде криминального авторитета по тем временам. Главарь банды. И смерть его тоже была ужасной и таинственной. И произошло все на поле… И даже некоторые детали совпадают.

—К чему ты мне все это говоришь? — поморщился Никита.

— К тому, что ты сам виноват, что у меня сложилось предубеждение… Ну а все же я никак не пойму — ты столько молчал, скрытничал и вдруг — бах! Примчался среди ночи, всех распугал, шороху навел. И все мне рассказал, все карты открыл. Что произошло?

— Произошло то, что я начинаю плотно заниматься Бодуном. В отношении его появились кое-какие подвижки.

— Какие же? Или это тоже пока великая тайна?

— У нас вроде бы появился свидетель, который располагает информацией о том, что за человек был этот самый Бодун и что это был за клуб такой — «Бо-33», ныне переименованный в «Пингвин». Возможно, мы узнаем и о причинах, заставивших Бодуна приехать сюда, в это затишье.

— Значит, ты скоро уедешь? — спросила Катя.

— Да, уеду и вернусь. А ты пока останешься здесь, хорошо?

Катя снова взглянула вниз — они все еще стояли над обрывом, в глинистое дно которого ушел искореженный остов черной машины. Внезапно Катя представила себе очень ярко, как эта машина, кувыркаясь, переворачиваясь и гремя, летит с кручи вниз. Дорогим новым «БМВ» не захотели воспользоваться с выгодой.

— Там на снимках трупа, — сказала она, — у Бодуна перстень и часы…

— Все осталось нетронутым. Часы даже не встали. Это только в фильмах всегда часы встают, показывая точное время убийства. А часы Бодуна шли. Швейцарские… Я это сам видел, меня чуть на изнанку не вывернуло, — тихо произнес Никита, — Рука среди колосьев валяется, и часы идут, тикают… Тот, кто это сделал с Бодуном, не нуждался в его вещах.

— Как и в вещах Артема и Полины, — Катя помолчала. — Знаешь, говорят: только мертвецам уже ничего не надо.

Глава 17

СМУТНЫЕ ШТРИХИ

Из Борщовки заехали в опорный пункт. Трубников был на месте, вел прием населения. В маленьком предбаннике своей очереди терпеливо дожидались древняя старуха и краснолицый алкаш в ватнике и кирзовых сапогах. Трубников был занят за закрытыми дверями проверкой на причастность к совершенному преступлению Пашки Князева — того самого несовершеннолетнего, который вместе с другими был замешан в прошлогоднем мелком хулиганстве в отношении Полины Чибисовой.

Князев оказался существом щуплым, очень юным, с черными озорными круглыми, как у мыши, глазками, льняными вихрами и уродливым багровым родимым пятном на шее. Глядя на этого неказистого нарушителя порядка, Катя невольно подумала, что если и остальные деревенские хулиганы были ему под стать, то Александру Павловскому было с ними не так уж и трудно справиться одной левой, проявив себя в глазах дочки Чибисова рыцарем и героем.

С Трубниковым в опорном пункте Никита Колосов совещался долго и обстоятельно. А Катя сидела на стуле у окна, слушала и помалкивала. К самому Трубникову после странного рассказа Брусникиной она невольно присматривалась с каким-то новым чувством острого тревожного интереса. Случай с Трубниковым лишний раз подтверждал непреложную истину, к которой Катя все никак не могла привыкнуть: люди очень часто являются совсем не тем, чем кажутся на первый взгляд. И это касается всех. Даже коллег по борьбе с криминальным злом.

После совещания Колосов вместе с участковым засобирались в офис агрофирмы Славянка. Никита считал необходимым перед отъездом в Москву встретиться с Чибисовым лично. Катя представляла их беседу лишь в общих чертах. И сопровождать Никиту отказалась. После всего, что она узнала, ей нужно было время, чтобы осмыслить новые факты. Убийство Богдана Бодуна многое меняло само по себе. В том числе и Катино представление о том, что такое это самое Славянолужье наделе.

Никита предложил отвезти ее назад, на Татарский хутор. Но Катя и на это предложение ответила уклончивым отказом, сказав, что прекрасно дойдет одна. Ей действительно просто необходимо было какое-то время побыть одной, подумать, еще раз взвесить вновь открывшиеся обстоятельства, сопоставить детали, прежде чем…

— Дорогу-то отыщете, Екатерина Сергеевна? Не заблудитесь? — заботливо осведомился Трубников.

— Нет, уже не заблужусь, — ответила Катя. — Ориентиры приметные: река, Черный курган, потом старая груша на краю поля.

Трубников искоса взглянул на нее. И засобирался, в два счета окончив свой прием населения. Скинул бланки в ящик стола, распахнул железные створки несгораемого шкафа, занимавшего весь угол, взял с верхней полки свою милицейскую фуражку. Слева, рядом с полками для бумаг в шкафу на вешалке висели серо-голубые форменные гимнастерки, шинель старого образца и непромокаемый длинный плащ аспидного цвета с пристегнутым капюшоном.

— Николай Христофорович, вы случайно не помните, — спросила Катя, когда они вышли на крыльцо опорного пункта, — какая была погода в ночь, когда убили Богдана Бодуна?

Трубников обернулся, обменявшись с Колосовым быстрым вопросительным взглядом. Тот кивнул.

— Ясная, без дождя. Осмотр места уже днем был при сухой, жаркой и безветренной погоде, — сказал он.

— А в тот день, когда «БМВ» Бодуна в овраге обнаружился и накануне вечером?

— Тоже ясная, жаркая. В прошлом году сами знаете, какое лето стояло — сушь, пекло. Дожди только в сентябре пошли. А так зной все был, зато и хлеба как никогда уродились — рожь, пшеница во какие были!

— Но ведь случались ночи в конце июня, когда было пасмурно и туман по утрам был? — не отставала Катя, вспоминая детали истории, рассказанной Брусникиной. — Вы такое не помните, нет?

— Туман, точнее, мгла порой была, особенно в низинах, в оврагах. Кругом ведь в прошлом году леса горели, ну гарью в нашу сторону и несло. А что такое? В чем дело?

— Да ни в чем, просто интересуюсь, — Катя, смотрела на участкового. Ей показалось, что по лицу Трубникова легкой рябью прошла волна нервного тика: дернулся уголок рта, левая щека, веко. Трубников провел по лицу ладонью, словно сметая с него что-то.

— Мухи в глазах так и пляшут, давление скачет, к дождю, наверное, — буркнул он.

Вместе с Колосовым он сел в машину, и они поехали в Большое Рогатово в офис Чибисова. А Катя неторопливо зашагала на Татарский хутор.

Офис агрофирмы Славянка особого впечатления на Никиту Колосова не произвел: унылое кирпичное административное здание стиля восьмидесятых с плоской крышей, квадратными окнами и пропускным режимом на входе. Однако скучный облик все же кое-что оживляло: на крыше красовалась белая тарелка мощной антенны, забранные решетками окна прикрывали жалюзи, а у входа на стоянке теснились бок о бок вперемежку сверкающие дорогие внедорожники с тонированными стеклами, разбитые козлы с брезентовым верхом и Жигули-копейки бог знает какого года выпуска.

Трубников с проходной позвонил по внутреннему телефону в приемную Чибисова. Их попросили подняться на второй этаж. Внутри здание бывшей дирекции агропромышленного комплекса было, облагорожено недавним евроремонтом.

— Чибисов прежде на третьем этаже сидел, когда тут еще до перестройки директорствовал, а сейчас на второй перебрался, — шепнул Трубников, когда они шли по пустому длинному коридору, застеленному зеленой ковровой дорожкой. — Им сейчас такое здание большое ни к чему. Это раньше тут понатыкано было и дирекция, и профком, и партком, и комиссии. А сейчас целые этажи пустуют. Чибисов после ремонта хотел часть помещений под офисы сдавать. А кому тут сдашь, когда во всей округе он да Хвощев одни? Павловский с Тумановым от офиса отказались. На кой он им? У них дома все в ноутбуках. Бросил с собой в машину, и порядок — и бухучет, и договора, все под рукой.

Ближе к приемной Чибисова в просторных светлых кабинетах, обставленных новой офисной мебелью, кипела жизнь и работа. В кабинетах сидели в основном женщины и, как заметил Никита, не слишком молодые — лет сорока. Видно, бывшие сотрудницы дирекции. У дверей приемной их уже поджидала Елизавета Кустанаева. Никита впервые увидел ее вживую — до этого были только оперативные фото из ОРД, как и в отношении других фигурантов.

В облике секретарши и любовницы Чибисова его поразили в первую очередь туфли и духи. Духи были горьковато-пряными, очень нежными. Они окутывали эту рыжеволосую, гибкую, чем-то неуловимо напоминавшую лисицу женщину, дразнящим флером.

Туфли — точнее, модные, открытые босоножки стиля милитари на высокой итальянской платформе и с перекрещенными на икрах ремнями — были чем-то похожи на театральные котурны. Казалось, они утяжеляют стройные загорелые ноги, мешая движениям. Но это было только с виду — походка Кустанаевой была легкой и стремительной, а грубая внешне, а на деле мягчайшая тосканская кожа ремешков лишний раз подчеркивала изящество женской щиколотки и безупречность подъема.

В остальном облике Кустанаевой, одетой стильно и неброско, каждая деталь оттеняла ее женственность.и хрупкость, чувственное сочетание матово-золотистой от загара кожи и рыжих волос.

Увидеть такую великолепную женщину здесь, среди всего этого земледелия и скотоводства, хлеборобства и огородничества, среди доносящихся с окрестных полей и лугов, не истребимых никакими японскими кондиционерами густых, животных ароматов навоза, азотно-калийных удобрений и перебродившего силоса, было почти так же удивительно, как узреть залетевшую в курятник жар-птицу.

— Вы к Михаилу Петровичу по какому вопросу? — приветливо и одновременно тревожно осведомилась Кустанаева у порядком смутившегося Колосова и спросила Трубникова: — Николай Христофорович, что-то опять случилось?

— Нет-нет, ничего, мы просто поговорить, — ответил Трубников тоже смущенно. — Это вот начальник нашего…

Но Никита представился жар-птице сам, лично. Кустанаева окинула его взглядом с ног до головы, улыбнулась и мягко попросила немного подождать — у Чибисова люди.

Она пригласила их в приемную. Евроремонт здесь достиг своего апогея. В декоре преобладали Спокойные оливковые тона, что в сочетании с дорогой светлой мебелью, модными светильниками и кричащими панно на стенах в стиле Энди Уорхола придавало приемной совершенно необычный для аграрно-управленчеекой конторы гламурный вид. Сама Кустанаева смотрелась на фоне всей этой изысканно деловой обстановки очень органично, словно бы и краски и мебель специально были подобраны под цвет ее глаз и волос.

Никита всегда чувствовал себя в присутствии красивых; зрелых женщин немного скованно. Участковый Трубников тоже был Явно не в своей стихии — бросал на Куетанаеву, небрежно изогнувшуюся над монитором компьютера, хмурые взгляды и все пытался спрятать свои длинные журавлиные ноги в пыльных сапогах под стол.

Однако затянувшееся молчание он все же нарушил первым, Спросил Кустанаеву, как Полина.

— Ничего, лучше, — ответила Кустанаева.

— Она уже из дома выходит, — сказал Трубников. — Одна. Гуляет везде. Вообще-то это… не годится это, Елизавета Максимовна. После того, что произошло, это, знаете ли, того… снова чревато…

— Николай Христофорович, скажите это сами Михаилу Петровичу, — живо отреагировала Кустанаева. — Я с вами абсолютно согласна. Но я же не могу приставить няньку к… вдове. Правда? Полина совершеннолетняя и сама распоряжается собой. И не то что меня, отца родного сейчас слушает мало.

— А раньше, до свадьбы, до этого происшествия у Полины с отцом был хороший контакт? — спросил Никита.

Кустанаева покосилась на Трубникова.

— Я вам отвечу честно: в последнее время перед замужеством Полина и Михаил Петрович утратили ту душевную близость, что связывала их раньше, — произнесла она, тщательно подбирая слова.

— Отчего же это произошло? — спросил Никита.

— Оттого, что я переехала жить к Михаилу Петровичу. Официально мы наш брак еще не регистрировали, но… Полина не могла простить отцу, что после смерти матери он… — Кустанаева вздохнула, — полюбил меня. Да что я вам говорю — все это, всю нашу домашнюю эпопею Николай Христофорович отлично знает. Все здесь знают.

— Вам, наверное, нелегко здесь? — спросил Никита. — Вы ведь москвичка, да?

— Коренная москвичка. И раньше не только в деревне никогда не жила, но и дачи даже не имела, — Кустанаева улыбнулась. — Но кому сейчас легко? Поневоле надо приспосабливаться к обстоятельствам.

— Да, приспосабливаться надо, — согласился Никита. — Я должен вас спросить — вы в курсе всех дел фирмы… Скажите, вот это убийство Артема Хвощева, на ваш собственный взгляд, что это — нелепая трагическая случайность или все же не случайность, а в какой-то мере хорошо рассчитанный удар по его отцу? Удар по его тестю — Чибисову?

— О, я много думала об этом, — лицо Кустанаевой выражало живейший интерес к беседе. —Я думала: может, все это как-то завязано с нашим бизнесом, с давним успешным партнерством отца Артема и Михаила Петровича? Может быть, кто-то хотел помешать этому семейно-деловому альянсу, но… Простите, но я пришла к выводу, что все это просто несерьезно. Честное слово. И потом, какой там альянс? Тоже мне слияние нефтяных компаний! Наш бизнес, на первый взгляд довольно стабильный, на самом деле очень и очень средний. В сельском хозяйстве бешеных денег вообще заработать нельзя. Да, у нас сейчас есть кое-какая прибыль, но это все в масштабах Славянолужья, области, по сравнению с другими компаниями — мы так, где-то среди прочих. И потом, если бы дело было в коммерческой подоплеке, должны были быть какие-то угрозы, наезды, конфликты, пересечения интересов. Но ничего этого не было — мне ли не знать!

— Даже не верится, словно и не на земле вы хозяйствуете, а на луне, — усмехнулся Никита.

— Я вас уверяю. Спросите Чибисова — он ответит то же самое. Лет семь-восемь назад ему действительно остро досаждали какие-то рэкетиры. Но с ними было покончено, кажется, при помощи вашей же милиции. Вы говорите, что это мог быть чей-то удар по Хвощеву. Но вы, наверное, уже в курсе — Хвощев очень серьезно болен, прикован к постели. И надежд на то, что он вскоре поправится, к нашей печали, нет никаких. Даже если ему станет лучше, он все равно останется инвалидом, неспособным фактически управлять своим производством. Кому может мешать инвалид?

— А кто же сейчас управляет его спиртзаводом? — поинтересовался Никита.

— Непосредственное руководство самим производством спирта и ликероводочных изделий осуществляется менеджером и главным технологом. Но все основные вопросы финансового плана, подпись документов, заключение договоров и контрактов — все это сейчас в ведении Михаила Петровича. Хвощев передал ему управление, потому что сам он это делать сейчас не в состоянии, а завод ждать не может.

— А почему он не передал дела сыну?

— Артему было всего двадцать Лет. Передать все ему — означало погубить завод. Даже если бы он каждый свой шаг обсуждал с отцом, для того, чтобы руководить делами непосредственно на заводе, у него не было ни способностей, ни знаний, ни опыта, ни… честно говоря, и желания.

— Понятно, — Никита кивнул. — Желание у него было: одно — жениться поскорее. Но все-таки наследником своего отца он был?

— Конечно. И даже больше вам скажу: после той ужасной авиакатастрофы в марте, — Кустанаева покачала головой, — вначале вообще было очень мало надежды, что Хвощев выживет. И Артем — я говорила с ним и поэтому сужу не понаслышке — был готов ко всему. В том числе и к тому, чтобы хотя бы формально возглавить семейное дело.

— А скажите, пожалуйста… вот эта свадьба, этот брак… — Никита прищурился, — он не был как-то форсирован в связи с этими обстоятельствами?

— Кем форсирован? — Кустанаева удивленно выпрямилась в кресле.

— Чибисовым. Ситуация-то, согласитесь, сложная, двусмысленная: Хвощев при смерти, делами управляет сам Чибисов при неопытном юном наследнике. Женитьба Артема на Полине смягчила бы все противоречия, ввела, так сказать, дела в семейное русло.

— Да не было никаких противоречий! — Кустанаева пожала плечами, бросив взгляд на обитые коричневой кожей двери кабинета Чибисова. — Да, возможно, Михаил Петрович и Антон Анатольевич и обсуждали этот брак в этом плане, но… Да мало ли что они там между собой обсуждали? Артем был сам по себе и отца тоже не очень слушал. А к Полисе — это я говорю вам прямо — его влек совсем не расчет. Он любил ее так, как любят все юноши в свои двадцать — пылко, немножко, конечно, эгоистично, но чисто. Поймите, здесь все вдруг так совпало в одночасье, и не было никаких противоречий и Меркантильных расчетов. Мы просто все очень радовались, что они наконец поженятся.

— И вы тоже радовались? — спросил Никита прямо, вспоминая свежую информацию Кати о Кустанаевой, Павловском и Полине.

— И я тоже. Для меня это был выход из трудной ситуации, не буду скрывать, — Кустанаева отвечала с легким вызовом и такой подкупающей откровенностью, что Никиту это одновременно и удивляло, и настораживало. — Полина всегда была против нашего брака с Михаилом Петровичем. И она не слишком меня любит. В случае ее замужества мне было бы проще устраивать собственную личную жизнь.

Колосов наблюдал, как она все это им выкладывает — нате. Она была чертовски хороша в этот момент. Рыжие пышные волосы обрамляли ее тонкое гордое лицо, как корона.

Во фразе устраивать свою личную жизнь была скрыта пленительная двусмысленность, тончайшая издевка — над собой и над ними.

— Я вас понял, Елизавета Максимовна, — Никита улыбнулся— Вы даете исчерпывающие ответы. Спасибо. Другие на вашем месте нас бы подальше послали или соврали. Я спрашиваю не из праздного любопытства. Я просто хочу, чтобы это убийство, а я со слов Николая Христофоровича знаю, что это и ваше горячее желание, было как можно быстрее раскрыто. Я бы просил вас так же искренне ответить на мой последний вопрос.

— Пожалуйста, задавайте. — Кустанаева усмехнулась.

— Теперь, когда сын Хвощева убит, в случае смерти самого Хвощева, кто же станет владельцем завода?

Никита увидел, как лицо Кустанаевой на мгновение напряженно застыло. Потом снова разгладилось, став безмятежным и открытым.

— Здоровье Антона Анатольевича сейчас стабильно, — ответила она.

— И все-таки… Все под богом ходим. Если вдруг? Кому тогда достанется спиртзавод— нынешнему управляющему Михаилу Петровичу Чибисову, а?

Кустанаева наклонила голову к плечу. Никита ощутил на себе ее взгляд — откровенный, вызывающей, озорной.

— А вот и нет, — сказала она. — Вы не угадали. Ваше предположение и то, что вы на нем пытаетесь сейчас выстроить… этакую пирамидку причин и следствий, — неверно.

— Я ничего не пытаюсь строить, я просто выясняю факты.

— Вы их, кажется, выясняете не с тога конца. — Голос Кустанаевой был нежен, как шелк. — Вам надо найти убийцу нашего дорогого мальчика, несостоявшегося зятя. А вы спрашиваете, кому достанется спиртзавод…

— Так все-таки кому?

— Вы должны были сами догадаться. Ведь брак был уже заключен, оформлен документально контрактом и завещанием Хвощева. Они с Чибисовым перед свадьбой прямо в госпитале подписали все бумаги, и потом нотариус заверил все. Фактически после смерти Антона Анатольевича, дай бог ему еще много дней, и смерти Артема наследницей их семейного дела остается его жена — Полина. Я вам все это говорю потому, что чувствую — вы уже ранены сомнениями и все равно будете это проверять, — Кустанаева усмехнулась. — Я желаю просто сэкономить ваше драгоценное время. И очень прошу, не увлекайтесь этим… вот этим… пирамидкой этой. Все это все равно не так. К убийству Артема все эти дела с заводом не имеют никакого отношения.

— Возможно, — Никита кивнул. — Даже почти наверняка. Но мы устанавливаем все обстоятельства.

— Вы поймите одно — я это тоже сначала не понимала, а потому узнав Михаила Петровича ближе, убедилась. Его и Хвощева связывают очень длительные, очень преданные отношения. Настоящая мужская дружба. Это большая редкость по нынешним временам. Но это так и есть. А Артем Михаилу Петровичу был как сын. Он мне сам признавался, что всегда воспринимая его как сына, потому что он всегда хотел иметь сына, а у него была дочь.

— Вы удивительно ясно формулируете свои мысли, — сказал Никита. — Вас просто нельзя неверно истолковать.

Кустанаева кивнула, прислушалась.

— Сейчас они закончат, и вы зайдете, — сказала она.

И действительно, Двери кабинета открылись, и оттуда вышли, оживленно переговариваясь, человек десять — в основном мужчины средних лет, одетые очень по-разному, от дорогих костюмов в полоску до спортивных ветровок и промасленных спецовок.

В приемной стало сразу очень шумно. Кустанаева кивнула Колосову — заходите, и ее тут же отвлекли какими-то бумагами. В приемную то и дело заглядывали сотрудники офиса. Никита перешагнул через порог чибисовского кабинета, быстро прикрыв за собой дверь, причем едва не прищемил замешкавшегося Трубникова (среди работников Славянки добрая половина была ему знакома).

Чибисов сидел за большим письменным столом и разговаривал с кем-то по телефону. Черная глянцевая поверхность стола, как вода стоячего озера, отражала его грузную массивную фигуру, ссутулившуюся в кресле, тканый гобелен на стене с гербом Подмосковья и отблеск голубого неба, робко заглядывавшего в сумрачный кабинет из окна.

— Не потянет он сто тысяч гектаров… В жизни не потянет, — хмуро говорил Чибисов в трубку, — Там какие почвы? Дерново-подзолистые, тяжелые. А техника у него какая? То-то и оно. Мы здесь на этой мильон раз перепаханной, удобренной земле и то на двадцати пяти тысячах все выкладываем ив посевную, и в уборочную. Конечно, решение за ним — кто же спорит? Но я не советую. Урожай окупит? Надежды? Знаешь, где эти наши надежды на урожай? У боженьки за пазухой. Вот так-то… Да… Ну, пусть позвонит, свяжется. Чем могу, проконсультирую. Ты ему передай от меня одно: это не Москва, не то, к чему он привык там у себя на Кутузовском. Это земля. На распоряжения-то она плюет, она пот любит. Если потом досыта ее не польешь, она, как баба, не даст. Силы она требует, заботы, а иногда и крови… — Чибисов поднял глазам увидел вошедших Колосова и Трубникова. Лицо его выразило удивление и недовольство. — Ладно, потом закончим, — сказал он в трубку.

Никита показал удостоверение и представился. Чибисов медленно поднялся, застегнул свой черный пиджак (костюм на нем был хотя и траурный, но с искрой, галстук тоже траурный, черный однако с оранжево-золотистой, теплой для взора, оптимистической полоской), поздоровался за руку. Указал на кресла, приглашая садиться.

Колосов исподволь сравнивая его живого с тем Михаилом Петровичем Чибисовым что был запечатлен на оперативных снимках ОРД. Снимки были сделаны спустя несколько часов после осмотра места убийства. Никита должен был признать, что чисто внешне тот Чибисов и этот отличались мало. И сейчас и тогда мясистое простецкое лицо хозяина Славянки было угрюмо, встревоженной растерянно.

Эта встревоженная растерянность Никиту заинтересовала. Она столь явно сквозила во взгляде Чибисова, что не заметить ее было просто невозможно. Однако вызвана она была совсем не неожиданным визитом милиции; а чем-то иным. За этой растерянностью скрывалось нечто большее, чем просто недоумение и непонимание происходящего. Кроме этих чувств, было что-то еще, что Никита даже при мимолетном взгляде на этого совсем еще незнакомого человека, фигуранта, ощутил почти физически и сразу. Это было нечто такое, отчего на душе стало как-то неприятно, дискомфортно; тревожно. Но был ли это страх? Никита затруднялся в определении. Он просто почувствовал, как в присутствии Чибисова его собственные нервы напряглись.

— Вы, значит, по поводу убийства моего зятя, — произнес Чибисов. — Ну я слушаю — есть какие-то новости? Успехи в расследований? Я ждал, я все время звонил в прокуратуру — и следователю, и зампрокурора, так меня все только отговорками сплошными кормили. Так что же скажете мне хорошего вы, уголовный розыск?

— Мы работаем, — ответил Никита поуже сложившейся ритуальной традиции, — ищем.

Чибисов повернулся в сторону молчавшего Трубникова.

— Это я уже слыхал все, — сказал он сухо. — Эта песня нам знакома. Все та же отговорка. Вон Николай Христофорыч прямо говорит — безнадега это. Смерть Артема, зятя моего, потрясение, травма дочки моей ненаглядной — все безнадега, мол. Потому что зацепок нет!

— Я этого не говорил, Михал Петрович, — Запротестовал Трубников. — А то что трудности — вот что я вам говорил. Трудности большие…

— А мне плевать на трудности, — Чибисов сверлил их тяжелым взглядом. — Я что у вас, суда, что ли, прошу? На хрен он мне — этот ваш суд, следствие. Я только имя прошу подонка. Видите, как мало мне надо? И затруднять я вас горем своим, отвлекать от ваших неотложных дел не собираюсь. Уж сам как-нибудь… Мне надо только, чтобы вы мне сказали — это убил он. И все.

— И что вы сделаете? — спросил Никита.

— А это уж мое дело. Дело отца. Я долго не знал, что мне делать, а теперь знаю. Было время придумать.

— Я бы вам назвал имя убийцы прямо сейчас, Михаил Петрович, — сказал Никита, — но я пока не знаю, кто убил вашего зятя. И ошибиться при таком серьезном раскладе права не имею.

— А чего ж вы тогда снова ко мне пришли? — Чибисов еще больше нахмурился. — Допрашивать меня? Так меня уже раз шесть допрашивали.

— Насчет Полины мы в основном пришли, Михаил Петрович, — сразу нашелся Трубников. — o, что оправилась она — это, конечно, хорошо. Это радует. Одно нас тревожит — два ведь уже нападения было. Чуть жива осталась. А тут я иду через поле — гляжу, она одна. Ходит одна, гуляет одна. Этим утром гляжу —на мопеде своем опять куда-то одна катит… То, что она показания наконец дала нашей сотруднице, это, конечно, ситуацию разрядило как-то, но риск все же остался…

На лице Чибисова появилось какое-то болезненное, мучительное выражение.

— Христофорыч, тебе ли не знать, как я… — Чибисов словно искал слова и не находил. — А что прикажете делать? Не пускать ее? На замок дома запирать? Я хотел, чтобы Полина на какое-то время уехала отсюда в Москву — так она не хочет, отказывается наотрез. С Лизой уж думали, думали, как ее оградить, обезопасить… Лиза вон предлагает охранника нанять. Но кого, скажите, охрана спасла? Как громкое убийство по телевизору — босса замочили, а охранники целы-целехоньки. Да и не доверю я дочь чужому человеку. А запирать ее после того, что она пережила, не могу. Это только душу ей разбередит еще больше. Лиза говорит: надо вести себя как ни в чем не бывало, чтобы она поскорее все забыла.

— Это Кустанаева вам так советует? — спросил Колосов. Чибисов кивнул.

— Вы простите, что я этой щекотливой темы касаюсь, но только сейчас Елизавета Максимовна не стала скрывать от нас, что ее с вами связывают близкие отношения.

— Ну а что скрывать? И так вся округа знает, что мы живем, — Чибисов покачал головой. И то же самое сделал отраженный в глянцевой крышке стола его смутный двойник.

— Михаил Петрович, а вы сами кого-нибудь подозреваете в убийстве и нападении? — спросил Никита. — Вы вот говорите — вам от нас только имя нужно. Может, не имя, а лишь подтверждение своим собственным подозрениям?

— Никого я не подозреваю. Не знаю, — глухо сказал Чибисов. — Подозревал бы кого-то, ваша помощь мне бы не потребовалась. А я, как видите, до сих пор помощи прошу.

— В здешних местах, как я слышал, разные слухи об этом убийстве ходят, в том числе и самые фантастические. Однако первым толчком для них, наверное, было не это трагическое происшествие, а то, другое. Верно?

— Какое еще другое? — хрипло спросил Чибисов.

— То, что произошло год назад здесь, неподалеку от вас, и одновременно у ваших соседей в другой области. Вы слышали об этом случае?

— А, это… Вот вы о чем… Да, мы слышали, — Чибисов посмотрел на Трубникова, — но какое это имеет отношение…

— В прошлом году летом с вами по этому поводу не беседовали сотрудники Ясногорского УВД?

— Нет, никто со мной не беседовал.

— Я вам фото на опознание предъявлял, — вклинился Трубников, — по запросу. Помните?

— А, фото… Да, кажется, было что-то… Из головы вылетело. Тогда сенокос был как раз в разгаре. Технику мы новую закупали, Я толком и не вник, кого это там у Борщовки убили. Говорили — какого-то приезжего. Но это уже другой район, другая область, хоть это и наши близкие соседи. А почему вы вдруг вспомнили об этом?

— Да вот вспомнили, — сказал Никита. — Личность убитого тогда почти сразу установили. Оказался он частным предпринимателем из Москвы Богданом Богдановичем Бодуном. Фамилия не знакома вам?

—Нет.

— Прошлое у него было темное, тюремное, — продолжил Никита, словно и не замечая это сухое отрывистое нет. — Настоящее было лучше. Этот самый Бодун, как выяснилось, владел в Москве ночным клубом «Бо-33». Ныне это клуб «Пингвин».

Чибисов молча смотрел на него, словно спрашивая: ну и что дальше?

— Вот я снова снимок захватил, чтобы вы на всякий пожарный еще раз взглянули, — Колосов порылся в папке, достал из пакетах фотографиями, которые до этого изучала Катя, одно фото; положил его на стол и…

— Что это?! — хрипло воскликнул Чибисов и отшатнулся, словно его ударило током.

— Ах простите… перепутал, снимки перепутал. Это с места убийства. Снимок уже трупа. Точнее, того, во что тело превратили… — Никита, сделав вид, что ошибся, быстро убрал фотографию и вытащил другую. Он не смотрел на Чибисова. Краем глаза лишь видел, как напрягся Трубников, который не спускал с Чибисова глаз. — Вот фото Бодуна. Пожалуйста, взгляните еще раз.

Чибисов взглянул. Фотография была копией паспортной. С нее смотрел на мир мужчина лет сорока пяти, внешне довольно симпатичный, с правильными мужественными чертами лица, крупным носом, темными внимательными глазами и явно подкрашенной, но прекрасно сохранившейся шевелюрой.

В лице этом не было ничего порочного или грубого. Напротив, покойный Богдан Бодун, судя по снимку, и в зрелом возрасте обладал довольно счастливой мужской Наружностью, что так привлекает женщин. И уж совсем ничего общего в этом приятном мужском лице не было с тем, запечатленном на другом снимке, ужасающим ликом смерти, изуродованном ранами, поклеванном вороньем, от которого так резко, так демонстративно отпрянул Чибисов.

— Я не знаю этого человека. Мы не встречались, — произнес хозяин Славянки. — Я и тогда это говорил, год назад.

Колосов забрал фото, чувствуя, всей кожей ощущая повисшее в кабинете напряжение. Трубников задвигался, словно собираясь что-то сказать, но промолчал.

— Hy на нет и суда нет, — Никита пожал плечами. — Еще в прошлом году у наших коллег из соседней области возникали трудности с выяснением того, как этот самый москвич Бодун мог оказаться в здешней глуши, в поле у деревни Борщовка — куда ехал, к кому. Тульская милиция предполагала, что у него могли быть какие-то знакомые в здешней округе. Вы не знаете к кому тут у вас часто гости наведываются столичные?

— Ко мне иногда друзья приезжают, партнеры. К отцу Артема, моему товарищу старому, пока он в госпиталь не попал, тоже приезжали часто, — Чибисов посмотрел на Трубникова, — а больше-то, пожалуй… Да, к художнику нашему Бранковичу приезжают. Он человек известный, компанейский, широкий, богатый. Гости у него бывают частенько, в том числе и иностранцы, и земляки его из Югославии… Или нет теперь такой страны? Да, но земляки-то остались все равно.

В кабинет без стука неслышно вошла Кустанаева. Чибисов посмотрел на нее и…

— Извините, Михаил Петрович, там из администрации Поляков приехал, — вежливо и настойчиво произнесла она. — Что-то срочное.

И по тому, как она это сказала, сразу стало ясно, что она просто явилась выручать своего шефа и любовника, словно инстинктивно почувствовав, что пора прервать его общение с милицией.

Колосов и Трубников поднялись. Попрощались. Аудиенция была закончена.

Колосовская черная девятка давно уже покинула стоянку перед зданием Офиса, а Чибисов все еще сидел неподвижно, тяжело облокотясь на стол. Кустанаева, несмотря на приехавшего из администрации, тоже была все еще здесь. Прохаживалась у окна взад-вперед, демонстрируя походку, осанку, фигуру, преданность, озабоченность, нежность. Она ждала, что Чибисов поделится с ней тем, о чем шла речь. И она в свою очередь передаст ему с некоторыми изменениями свой разговор с этим молодым майором из угрозыска. Но Чибисов не произносил ни слова.

Потом он устало потянулся к телефону, набрал привычный номер, который набирал почти каждый день, — номер сотового Антона Анатольевича Хвощева. Звонил долго, очень долго, пока на том конце в госпитале, в больничной палате, не взяли трубку. Но ответил не Хвощев, ответила сиделка, сказав, что самого Антона Анатольевича повезли на процедуры в другой, корпус…

— Ему что, хуже стало? — спросил Чибисов тревожно.

Но сиделка ровным голосом ответила, что не хуже, а просто с этой недели у Хвощева по указанию лечащего врача начинается первоначальный курс восстановительной реабилитации.

Глава 18

СОН В РУКЕ

Катя возвращалась на Татарский хутор в тяжких раздумьях. Убийство Богдана Бодуна, случившееся год назад в этих самых местах, убийство, связь которого с недавним происшествием сама по себе была еще под огромным вопросом, заставляло срочно ломать только-только наметившиеся рамки поиска.

В душе Катя чувствовала досаду на Колосова. Но одновременно понимала, что в чем-то он был и прав. Интуиция не подвела его и в этот раз — это дело было гораздо сложнее, чем казалось. Разрозненные факты пока еще не только не складывались в какие-то отдельные, объяснимые с точки зрения здравой логики эпизоды, но и просто противоречили друг другу. Однако это логическое противоречие в самой своей основе словно бы сглаживалось, устранялось чем-то совершенно нелогичным, загадочным, темным, абсолютно Нереальным. И это Кате очень, очень, очень не нравилось. Она шла сначала по шоссе, потом свернула на грунтовую дорогу. Среди самых разных мыслей, которые занимали ее, для выбора направления подвернулась сама собой одна: а не плохо бы, наконец, взглянуть на ферму Павловского.

Пасущееся стадо Катя увидела уже через полкилометра.. Канадский крупнорогатый скот мирно пасся на тучных заливных лугах у реки. Близко подходить Катя остереглась: смотрела издали на темно-шоколадных заморских упитанных коров, ожидая увидеть пастуха с подпаском. Пастух воображался пасторальным дедушкой с дудочкой, кнутом, в .плаще и кепке. Подпасок — трогательным отроком, сошедшим с картин передвижников. Но вместо этого Катя увидела двух верховых на гнедых поджарых конях, Они бодрым галопом объезжали стадо, заставляя разбредающийся по лугу скот держаться ближе к реке.

Судя по виду, верховые были крепкие молодцы, ловко сидящие в седле и хорошо знавшие свое дело. Катя подумала: сколько же местных жителей, помимо тех, кого она уже наметила себе в качестве объектов для изучения, остается вне поля зрения? Да, где-то в недрах этого дела шла эта самая оперативная проверка на причастность к преступлению всех тех, кого проверяли каждый раз по сложившейся профессиональной традиции: ранее судимых и привлекавшихся, психически больных и ведущих антиобщественный образ жизни. Но все это было так условно, так формально и призрачно, что почти никак не влияло на то, что Катя видела и ощущала здесь, в Славянолужье.

Крытые новым цинковым железом крыши фермы Александра Павловского маячили вдалеке среди густой зелени. Добраться туда можно было по дороге, огибавшей подножие Черного кургана, и напрямик — через ржаное поле. То самое поле…

С реки доносились гортанные крики, щелканье кнутов, мычание — стадо, подгоняемое верховыми, переходило Славянку вброд. Коровы, спасаясь от мух и слепней, надолго блаженно застывали в прохладной воде, не торопясь выбираться на противоположный берег.

Там, на реке, было шумно, кипела жизнь, а здесь, на поле, было тихо и жарко. Катя, заслоняясь от солнца рукой, смотрела на крыши фермы Павловского. Она вспомнила: несколько лет назад не кто иной, как он, готовил на телевидении целую серию репортажей о криминальных авторитетах столицы и Питера. Он активно брал у братвы интервью, общался с влиятельными людьми. Снимал их особняки, дорогие лимузины, их сходки, их любовниц, их легальный бизнес, их досуг. Каким-то образом он был допущен туда; в эту жизнь, и имел там немало знакомых. И Богдан Бодун с его прошлым вполне мог быть одним из них. Из всех тех, кто проживал здесь, в Славянолужье, именно Павловский казался самым подходящим кандидатом на роль человека, к которому год назад мог ехать в гости из Тулы (если он вообще ехал именно в Славянолужье) подвыпивший Богдан Бодун.

Так думалось Кате. И эта мысль была первым вожделенным кирпичиком для новой модели происшедших в этих местах событий — модели приземленной и объяснимой, за которую, возможно, и стоило ухватиться, однако…

Объективная реальность снова была безжалостно вывернута наизнанку, словно старый, потрескавшийся от времени плащ-дождевик. И случилось это через какое-то мгновение, когда Катя, более уже не колеблясь, зашагала через поле к ферме.

Да, что-то вдруг случилось. Что-то разом изменилось в ней самой, едва она вошла в рожь. Кровь застучала в висках. И как-то вдруг сразу вспотели ладони и пересохло горло.

И снова высокие золотые колосья подступали со всех сторон, смыкаясь, точно военный строй перед битвой. И небо над головой было блеклым, спекшимся от жара, тяжелым сводом. И солнце нестерпимо пекло голову.

Пространство, словно в одночасье, сузилось, ограничившись узким просветом, когда Катя раздвигала сухие, упругие, отягощенные налитым колосом стебли руками. А расстояние вдруг увеличилось: железные крыши фермы, так хорошо видные с дороги, точно уплыли куда-то назад, растворяясь в мареве полуденного зноя.

Что-то слабо зашуршало сзади. Катя быстро оглянулась: зверек пробежал, или спугнутая с гнезда птица юркнула в рожь. Птица перепелка…

Надо было идти по дороге, — подумала Катя, облизывая пересохшие губы. — Надо вернуться и идти по дороге. Надо просто повернуть назад, выбраться отсюда и…

Ржаные колосья зашуршали, заколыхались под ветром, закивали: да, да, но это не так просто — выбраться отсюда. Катя смотрела на это ожившее золотистое покрывало. Никогда прежде она не ощущала себя так, как здесь. Она словно растворялась в этом шорохе и зное и одновременно прирастала к месту. Повернуть назад было невозможно!

Черная, бессчетное количество раз перепаханная земля, проросшая зерном, словно источала из всех своих сухих пор странный, вязкий, кружащий голову дурман. А впереди среди примятых колосьев что-то темнело. Катя, точно кто-то подталкивал ее, подалась вперед, в самую гущу ржи, и… едва не наступила на чью-то руку.

Это было как в том самом сне — так же нереально и страшно. Она резко отшатнулась, но не успела: смуглые, перепачканные землей пальцы железной хваткой сомкнулись на ее обнаженной лодыжке.

Катя дико вскрикнула. Рожь зашуршала, и что-то темное, заворочавшись, приобрело очертания человеческой фигуры, хищно, по-звериному, распластавшейся на земле…

Рывок — и Катя упала, не понимая, что происходит, что надо делать и как защитить себя.

— …Тише, тише, — прошептал кто-то над самым ее ухом, голос был какой-то странный. — Тише. Неужели я вас так напугал?

Словно из тумана, выплыло чье-то лицо: темные блестящие глаза, смуглая кожа, траурная полоска усов над верхней губой. Пахнуло потом.

Перед Катей на корточках скрючился Савва Бранкович. Рядом с ним на смятых колосьях лежало подкладкой вверх старое кожаное пальто.

— Вы что?! — прошептала Катя, чувствуя, что голосовые связки не слушаются ее.

— Я вас напугал… как я вас напугал… непростительная глупость моя, — взгляд Бранковича ощупывал лицо Кати, точно жадно ища что-то в ее чертах. Голос звучал еле слышно, придушенно. Акцент придавал словам какое-то особое, незнакомое звучание. — Вы не ушиблись?

Катя вся подобралась, готовясь к чему угодно. Вокруг не было ни души, и звать на помощь было некого.

— Я вас напугал… Но я не мог удержаться… Это выражение ужаса на вашем лице, когда я дотронулся до вашей ноги… Я видел вас — вы шли через поле, и я решил испытать… Нет, это не опыт, просто мне, необходимо было видеть, запомнить.

запечатлеть в памяти…

— Что? — Катя попыталась было встать, но не смогла — нога не держали, только отодвинулась от него, отползла.

— Это выражение… Подобного нельзя добиться искусственно. Ни одна натура этого не даст. Этот священный ужас, этот испуг… Я должен был это увидеть, потому и решил…

— Вы знаете, кто я такая?! — Катя почувствовала, что страх, который она только что пережила, сменился в ней гневом, от которого ей стало трудно дышать. — Вы отлично знаете. Мы уже встречались с вами. Й вы имеете наглость вести себя со мной так…

— Тише, прошу, — Бранкович приложил руку к широкой груди, — если я вас так напугал, обидел, вы… ну, ударьте меня. Только не кричите, не повышайте голос. Не спугните это, умоляю…

—Что — это?!

— Это, — Бранкович сел, вытянул ноги, обтянутые перепачканными землей кожаными штанами, сделал широкий жест, точно обнимая воздух.

Катя молчала. Было очень тихо. Только кровь по-прежнему стучала в висках — тук-тук, глухой звук…

— Что вы здесь делаете? — спросила она, кивая на раскинутое пальто — Это ваше?

— Да. Я здесь… ничего не делаю. Иногда прихожу, сижу… Я был здесь, лежал, загорал. И увидел, как вы шли. Вы шли сначала по дороге. Потом остановились и смотрели на это поле…

— Я шла на ферму Павловского.

— На ферму здесь никто не ходит. На ферму ведет дорога.

— Я не знала. Думала, тут ближе напрямик.

— Я так сильно напугал вас, — Бранкович по-прежнему говорил тихо почти шептал, — но это выражение на человеческом лице, я должен был его увидеть, прочувствовать. Прежде чем перенести на холст…

— Вы… пишете картину? — Этим никчемным вопросим Катя попыталась унять и свой гнев, и свое смятение.

— Да, да, я вам покажу эскизы. Если пожелаете. Я сделаю все, чтобы загладить эту мою дерзость, глупость… Это очень важная работа для меня, я тружусь над ней давно и порой вижу это во сне…

Катя смотрела на Бранковича — на лбу его выступили крупные капли пота. Он то и дело вытирал их тыльной стороной ладони.

Что я сижу тут с этим ненормальным?! Он же ненормальный, — подумала она и… осталась сидеть. Только поджала под себя ноги. Гнев сменился острым любопытством. И это было сильнее страха.

— Вы часто приходите сюда? — спросила она.

— Нет, но иногда должен… Точнее, не должен, а… Мне нужно это чувствовать, ощущать. Это как глоток крепкого вина. Да, я знаю, что вы сейчас мне скажете — это место, где убили этого бедного парня, И это странно, подозрительно, что я здесь… сижу и так пугаю молодых красивых женщин. Веду себя как сумасшедший или маньяк… Так это называется по-русски? — Савва обнажил в улыбке белые зубы. — Но вы тоже вели себя странно, свернув сюда. Я видел это по вашему лицу — вы тоже слышали, почувствовали это.

— Да что — это?

— Это… Я не знаю, как сказать по-русски и по-сербски не знаю. И по-немецки… Может быть… Нет, не то…Я просто чувствую это —так бывает в местах, где очень сильно, очень свежо воспоминание о смерти, людских страданиях, Я чувствовал это, когда был на Ватерлоо, под Лейпцигом, у вашей деревни Прохоровка под Курском…

Выразить, что я чувствовал, иначе, как красками на холсте, не могу. Есть натура и образы, которые нельзя только увидеть глазами, их надо видеть памятью. А здесь… Вы слышали об Элевсинских мистериях? Нигде так тесно, светло и страшно не сочетались образы смерти, плоти, бренности человека, вечности природы, щедрости плодородия и счастья возрождения. Здесь, на этих чужих мне русских полях, я, серб, славянин, чувствую себя как никогда близким к тайне Элевсина. Я много раз бывал в Греции, путешествовал, искал. Но там все давно умерло, угасло. Только здесь что-то еще осталось и звучит… Вы не понимаете меня? Нет? Я не умею объяснить и плохо говорю… Но это место, эта русская чеховская дача, провинция — знаете ли вы;, что это за место?

— Нет, я не знаю, — Катя напряженно слушала, — что он скажет.

— Эта дача называется Татарский хутор, а тот холм — Черным курганом, и никто из ваших русских дачников не интересуется, не пытается проникнуть в суть этих имен. А ведь здесь всего каких-то сто километров от вашего священного Куликова, поля. И здесь c древности вся земля — сплошная могила. Давно, очень давно в этих местах шли сражения, гибли люди — сотнями, тысячами. Из отрубленных голов, мертвых изрубленных тел складывали курган и поджигали. И все это горело, смердело, становясь черным углем, серой золой, удобрявшей поля. Дикие орды мчались на конях по этим равнинам. Я словно бы вижу это. И потом тут было много смертей. Очень много. Если пахать глубже, чем пашет трактор, — Бранкович наклонился к Кате, — в этом можно легко убедиться. Мертвые ближе, чем нам кажется. И они дают о себе знать, это их голоса звучат в шуме ветра, шорохе ржи. Это поле, эти отборные зерна — это их перевоплощение, перерождение. Старые кости, сгнив, накормили землю, плоть проросла урожаем…

— И что же… ваша картина об этом?

— Да, в какой-то мере, но не только… Это как очень древняя и очень простая мелодия… — Бранкович рывком поднялся с земли и протянул Кате руку, — Ее можно услышать лишь здесь, я потом пытаться, тщетно пытаться, перенести на холст в красках, в игре светотени…

— А я считала, что вы пишете только портреты знаменитостей, — произнесла Катя и тоже встала, игнорируя его протянутую руку. Мысль снова ощутить прикосновение этих смуглых пальцев почему-то вызывала у нее тошноту.

— Я художник, я многое делаю ради денег, заработка. Но я должен думать, что оставлю вам всем, — Бранкович поднял с земли пальто, встряхнул. — Еще раз простите, что я вел себя… так. Вы идете к моему другу Саше Павловскому? Я провожу вас.

— Нет, нет… А эта ваша картина, эти эскизы, я могу как-нибудь на них взглянуть?

— Да, да, конечно. Я сделаю все, чтобы как-то искупить свой поступок… Двери моей мастерской всегда открыты для вас. Приходите. Вам будет интересно. Тут совсем немного людей, способных оценить и понять то, что я пытаюсь сделать. Я живу здесь вот уже два года, но я по-прежнему почти всем чужой, иностранец. Или, как говорит ваш коллега и мой добрый друг Никола Христофор, — чудной…

— Вы и вправду чудной, Савва, — сказала Катя. — Вы столько всего тут наговорили, что… Я все же дело об убийстве расследую, и, По большому счету, мне бы надо было доставить вас в опорный пункт и допросить по всей форме…

— О, пойдем туда! Чтобы загладить свою вину, я готов сделать для вас все, что пожелаете. — Бранкович, улыбаясь, шагнул к Кате.

— Эй, Савва, ты чеuой? К девушке внаглую пристаешь? Не годится, — послышался громкий насмешливый голос. — Ну-ка, осади назад, не то рассержусь.

Голос был Константина Туманова. Как и откуда он появился, они даже не заметили. Как и пастухи, он тоже был одет в серый пыльный камуфляж, а оседланную лошадь с потными боками вел в поводу. Лошадь то и дело встряхивала головой,

отгоняя вившихся вокруг нее мух.

Глава 19

В РИТМАХ МАМБЫ

Когда вы устали как собака и ваше единственное желание лечь и отрубиться часов этак на десять-двенадцать, вполне понятно, что любое, самое ненавязчивое предложение ПОРАБОТАТЬ ЕЩЕ вы воспринимаете в штыки.

Никита Колосов возвращался в Москву в восьмом часу вечера. Дорога в час пик отняла три часа жизни. После разговора с Чибисовым он еще успел заглянуть на Татарский хутор. К его удивлению, Катя вернулась только что, хотя вроде бы давно уже должна была быть дома. Никита заметил, что она чем-то сильно взволнована. Однако о причинах своего волнения она распространяться не стала. Только уже когда он садился за руль, чтобы ехать обратно, она вдруг попросила его просмотреть в Интернете сайт художника Бранковича, если таковой имеется, или же сайты частных галерей, выставляющих на продажу его Полотна, и по возможности переслать ей каталоги.

— Вот уже не думала, что здесь мне понадобится Интернет, — сказала она., — Надо было взять сюда ноутбук… Вадик мог бы привезти, но теперь он сюда вряд ли приедет.

— Почему вряд ли? — спросил. Никита, понимая, что уж это известие огорчить его ну никак не может.

— Так, характер свой демонстрирует мужской, несгибаемый, — ответила Катя и вдруг в сердцах добавила: — Если бы вы знали, как вы мне все надоели!

Чего-чего, а уж этого Никита не ожидал. Более того, он не заслужил этого! Развязавшись с операцией по задержанию в Переяславле, он… да что скрывать — он сорвался на ночь глядя в далёкое Славянолужье только ради того, чтобы… Как говорится, спешил, летел, вот, думал, счастие так близко…

И казалось, Катя, умница Катя поняла это и даже великодушно извинила его за излишне пылкое и непосредственное проявление скрытых желаний, но…

Все это было утром. А днем, вернувшись на Татарский хутор, она вдруг ни с того ни с сего окатила его ушатом ледяной воды.

Она была чем-то сильно взволнована. Но обсуждать это с ним, Никитой, явно не желала. И он отступил — насильно мил не будешь. И вообще, что с ними можно поделать, с этими женщинами, чье настроение меняется через каждый час? В душе он догадывался: на обратном пути с Катей что-то произошло. И. впечатление от происшедшего с ней было столь сильным, что делиться им даже с ним, Никитой, она пока не хотела, стремясь, как всегда, сначала разобраться во всем сама.

Это самое разобраться сама порой ужасно раздражало и одновременно умиляло Колосова. Самостоятельность и, что греха таить, самонадеянность были Катиными плюсом и минусом. Эти самые самостоятельные разборы были часто весьма полезны для дела. Но насколько легче, светлее и спокойнее стало бы у него на душе, если бы она сказала: знаешь, произошло то-то и то-то, помоги мне это понять. Да он бы горы свернул, если бы она это сказала Но…

Простились они сухо, по-деловому. Катя не спросила даже, сколько времени ей еще оставаться здесь. Конкретного четкого задания после допроса Полины Чибисовой тоже вроде бы не было. В воздухе витало лишь довольно расплывчатое указание начальства о целесообразности дальнейшей оперативной проверки лиц, входивших в круг общения потерпевшего Артема Хвощева.

Никита это указание вслух не произносил. У него бы язык не повернулся, после того как он всю ночь гнал сюда, в Славянолужье, на скорости сто двадцать километров в час, чтобы лишний раз поговорить с Катей, болтать о какой-то там целесообразности.

— Звони мне, — буркнул он на прощанье, — держи в курсе всего. Как только появятся какие-то новости — по Бодуну или по остальным, я сразу же дам знать, приеду. Трубников и дальше будет тебе помогать во всем.

Катя На это рассеянно кивнула. Уже в дороге Никита вспомнил, что почти эти же самые слова (за исключением упоминания Бодуна) он уже говорил раньше, отправляя ее сюда. Все это напоминало заигранную пластинку. И от этого на душе стало совсем черно.

Лучшим выходом было приехать домой, выпить для В расслабления вегетатики водки, принять горячий душ и рухнуть на диван, отключившись до утреннего трезвона постылого будильника. И только этого Никита и жаждал от жизни в этот грустный вечер. Но всё, конечно, вышло совсем не так.

Виноват в принципе в этом был он сам. Парясь в самой последней пробке на Садовом кольце, он от скуки позвонил Геннадию Обухову — просто так, узнать, как дела. Все эти дни Обухов встречал его звонки довольно неприветливо и безрадостно, рявкая, что проверка свидетелей ведется. Но на этот раз тон у него, несмотря на окончание рабочего дня, был довольно мирный.

— А, явился — не запылился. Что ж, ты, как всегда, Никита, вовремя, — сказал Обухов загадочно. — Кстати, ты откуда звонишь?

Колосов ответил — с дороги.

— Я сам тебя искал весь день, да у тебя телефон что-то не отвечал. Все скрываетесь, маскируетесь неизвестно от кого, — Обухов хмыкнул. — Ну раз вернулся с победой, включайся, дружок, в операцию.

— В какую? — спросил Никита.

— На этот раз в мою, — Обухов снова хмыкнул. — Не все же мне, как макаке, каштаны из огня для твоего убойного отдела таскать.

— Это что — касается того свидетеля по Бодуну, на которого ты мне намекал?

— Касается, касается. Подъезжай к десяти. Адрес тебе знаком.

— Может, завтра, а? — неуверенно предложил Никита. — Я три часа ехал, две ночи не спал.

— Чего? — Обухов надменно повысил голос. — Я что-то не пойму — кому все это больше надо? Мне или тебе?

— Ладно, черт с тобой, — сдался Колосов. — Только не люблю я, когда ты, Генка, темнишь.

— А я не люблю, когда некоторые, не будем указывать пальцем кто… Давай приезжай, я два раза — сам знаешь — не приглашаю.

Оранжевые искры сверкающим неоновым потоком низвергались с фасада «Пингвина» и расцвечивали ночную Москву-реку тысячью огнями. На огромном рекламном панно, точно оранжевые взрывы, вспыхивали слоганы: 24 часа удовольствий! Каждый вечер только у нас самые знойные красотки столицы! Уникальное эротическое шоу-провокация! Казино, ресторан, бар под открытым небом — все это для вас!

Черный пингвин на оранжевом поле взмахнул куцыми крыльями, сметая слоганы, и превратился в лайнер, взмывающий вверх, к самому краю панно.

— Тебе, конечно, виднее, Гена, — заметил Колосов (они с Обуховым стояли на набережной у развлекательного центра), — но ты глянь, в каком я позорном виде:— в пыли, грязный, как чушка. А ты тащишь меня сюда. А тут наверняка этот, как его… фейс-контроль. Меня сюда не пустят.

Обухов, одетый в отличный светло-бежевый летний костюм, критически оглядел коллегу.

— Раз ты со мной, пустят, — сказал он. — И потом, им тут сейчас не до внешнего вида клиентов. — В его голосе змеилось тайное злорадство.

Как уже позже узнал Никита, в этот самый субботний вечер в недрах сияющего огнями «Пингвина» полным ходом шла профилактическая операция по выявлению нелицензионной продажи алкогольных напитков и контрафактных табачных изделий, организованная совместными усилиями окружного УВД и налоговой инспекции. Кто был инициатором этой экзекуции несчастного «Пингвина», для Никиты осталось тайной. По крайней мере, Обухов вел себя так заносчиво, словно серым кардиналом был именно он. Возможно, все так и было, а может; он просто умел выбрать подходящий момент и начать собственную игру на общем поле. Операция проводилась тихо и цивильно: в «Пингвин» не вламывались маски-шоу, но обстановка внутри комплекса все равно была нервной. Никита заметил это сразу — со стоянки то и дело спешно отъезжали машины, а новых машин (несмотря на вечер выходного дня) не прибавлялось.

На входе статный молодой охранник-швейцар, затянутый в оранжевую форму, не выразил ни малейшего желания соблюсти процедуру фейс-контроля или тем более заикнуться об оплате входных билетов, едва лишь узрел их удостоверения. На его талии трещала рация, донося обрывки нервных переговоров охраны.

— Вы к администрации? Это на второй этаж, направо, — сказал он Обухову.

— Нет, сначала мы пройдем в зал. Шоу уже началось? — Обухов энергично двинулся вперед, ведя Колосова за собой.

Внутри «Пингвин» был почти таким же, каким и снаружи. Оранжевое и золотое соседствовало с черным и коричневым: стены, потолки, столики, лампы, перегородки, винтовые лестницы, взмывающие вверх. И везде огни, огни.

Залы для боулинга, ресторан и казино Обухова не интересовали. Посетителей везде было мало. Только спортивный бар был на удивление переполнен. Но вместо радостного оживления у стойки царила все та же нервная и унылая атмосфера. Какие-то хмурые молодые люди приглушенными голосами спорили с красавцем-барменом. На стойке лежали кипы накладных, сертификатов и кассовых чеков.

В залах ночного клуба было еще относительно спокойно, но клиентура покидала и этот уголок. Колосов и Обухов столкнулись в дверях с двумя парами — смешанной и сугубо мужской, спешно стремившимися к выходу. Столиков пять было еще занято, но на одном уже рассчитывались с официанткой. А с другого требовали счет. Но, несмотря на все это, шоу продолжалось.

Звучала зажигательная бразильская мамба, и в ее ритмах на подиуме танцевало пять соблазнительных созданий, похожих на стаю разноцветных и ярких попугаев ара.

Для стрип-шоу, на взгляд Никиты, на них что-то уж слишком было много всего надето — .крикливые оранжево-сине-зелено-красные умопомрачительные боа-мантии из искусственных перьев, пышные рукава, гигантские сверкающие султаны на головах. В буйстве красок, перьев, шелка и мишуры совсем не видно было тела: мелькали только загорелые длинные ноги, обутые в босоножки на шпильке. Эти ноги, однако, тоже были какие-то уж слишком жилистые, худые… Да и фигуры танцовщиц, хоть и стройные, но какие-то угловатые, плоские. Сильно загримированные лица были чем-то неуловимо похожи…

— Их здесь зовут «Сестрички — пять звезд», — шепнул Обухов, вполне раскованно плюхаясь за свободный столик в углу. — Считается, что все они якобы трансвеститы. Присаживайся, не стесняйся. Это ложные трансвеститы… На-ка меню. Ознакомься для общего развития.

Никита взял крейзи-меню. Двое из пяти очаровательниц на подиуме, кружась в ритмах горячей мамбы, откровенно смотрели на их столик. Оно и понятно — зал пустел на глазах. У сестрички в оранжевом были глаза трепетной лани. Но, увы, портил впечатление явно искусственный иссиня-черный парик, который в танце то и дело съезжал на левое ухо. У сестрички в красно-зеленом взгляд был дерзкий, призывный, много чего обещающий, неискушенному новичку. Никите даже почудилось, что ложный трансвестит — или кто он там был в натуре — заговорщически подмигивает им.

Мамба грохотала и низвергалась, словно водопад Игуасу. И постепенно сестрички разогрелись и начали сбрасывать с себя избытки одежды. В свете оранжевых софитов замелькали худенькие жилистые плечики, бюсты с явно сомнительной начинкой, завертелись костистые попки, едва прикрытые для пущего соблазна.

Никита уткнулся в меню. Там красной строкой значилась цена входных билетов на шоу до полуночи и после, а затем шел перечень особых услуг, как то: исполнить танец на .сцене самому — 50 баксов, танец с обнаженной танцовщицей — 100 баксов, придерживая ее за грудь — дороже, измазать танцовщицу кремом — еще дороже и облизать — дороже, но не намного! …

В принципе цены в клубе соответствовали уровню и одновременно были доступны для среднестатистического завсегдатая.

— В «Бо-33» была та же программа? — спросил Никита Обухова.

— Нет, много чего поменяли. Арт-директор тут новый, хореографы другие. Но некоторые гвоздевые номера сохранились. Например, этот вот, — Обухов кивнул на сцену. — Они тут уже четвертый год выступают. Работу им дал еще Бодун. Но, как я выяснил, сначала приходилось им, бедняжкам, тут несладко. Дело прямо до драки доходило.

— С клиентами, что ли?

— С какими клиентами! Стриптизерши протестовали, скандалили. Бабы, натуралки! Конкуренции не хотели. Одной, то есть одному — кажется, вон тому рыженькому, — чуть лицо кислотой не сожгли.

— К чему ты Мне все это рассказываешь? — спросил Никита.

— К тому, чтобы ты понял, что «Бо-33» ничем особым от других подобных клубов не отличался. Такое сейчас сплошь и рядом.

— Этот твой свидетель — кто-то яз них?

— Этого еще нам только не хватало! В этом случае я бы сразу руки умыл… Нет, ее номер сразу за ними. Сначала посмотрим, потом побеседуем в интимной обстановке, — Обухов ткнул пальцем в меню, где стояло: Посидеть напротив обнаженной танцовщицы — 10 у.е.. — Ее по паспорту зовут Жанна Зарубко. А здесь все называют ее просто Жанин.

Свет в зале на секунду погас и вспыхнул снова. Сестрички пропали, как сквозь подиум провалились. Сверху медленно спустился золотистый шест, вокруг которого Гибко, по-змеиному, обвилась смуглая танцовщица в кожаном облегающем боди и перчатках в стиле садо-мазо.

Мамба сменилась блюзом. И стриптиз с ходу начал набирать обороты. Смуглое тело оплетало шест, как лоза. Молния на боди Словно сама собой ползла вниз, .и вот кожаный лиф упал на пол, словно сморщенная куколка.

Лицо танцовщицы было мрачно. Видно было, что она изо всех сил старается играть роль роковой погубительницы мужских сердец. Но роковая маска весьма забавно сочеталась с мягкими от природы чертами курносенького пухлого провинциального личика Жанны Зарубко. Под конец танца на ней остался лишь узкий кожаный пояс — весь в шипах и заклепках, туфельки и перчатки. Изогнувшись, она сладострастно сползла по шесту на пол, выставляя на обозрение зала острые, похожие на маленькие снаряды груди. На левой груди синела полоска татуировки. Свет снова погас, блюз смолк.

— Насладился зрелищем? — спросил Обухов.

— Вкусил, — в тон ему ответил Никита. — И что дальше? Вызовем ее сюда как есть?

Геннадий Обухов поднялся из-за столика и отошел в глубь зала к барной стойке. Спросил что-то у бармена, тот подозвал менеджера. Обухов начал ему что-то втолковывать. Менеджер сначала сурово и непреклонно замотал головой — нет. Затем после звонка Обухова кому-то по сотовому и переговоров по рации хмуро, нехотя кивнул.

Начался следующий номер программы — в таинственном сумраке, окутавшем подиум как сиреневое облако, глухо и ритмично зарокотали африканские тамтамы, и в луче зеленоватого света бешено заплясала полуобнаженная мулатка. Но насладиться этим пикантным зрелищем Никите уже не удалось — хмурый менеджер повел их куда-то в глубь здания мимо бильярдной, зала видеоигр, спортивного бара, комнат караоке и гордости «Пингвина» — грандиозного танцпола с видеоэкраном во всю стену.

Они сначала спустились по лестнице, затем поднялись, свернули, снова свернули и очутились на служебной половине. Узкий коридор упирался прямо в двери гримерных.

— Вы должны правильно понять, почему я не разрешал сюда доступ, — сухо объяснял менеджер. — У нас почти каждый вечер инциденты с клиентами. Некоторые рвутся к девушкам в комнаты, скандалят. Охрана не успевает вмешиваться. Я понимаю, что вы из органов, что в связи со служебной необходимостью, но… Поймите и нас! У нас тут разные клиенты бывают. Иной приедет, шоу насмотрится и давай права качать: я такой-то, я вас всех тут к потолку приклею, будете мне еще указывать, как себя вести… Не милицию же нам вызывать каждый раз, сами пытаемся утихомиривать. Поэтому и доступ клиентов на служебную половину и особенно в гримерные танцовщиц стараемся категорически не допускать.

— Скажите, пожалуйста, а вы работали здесь прежде, когда клуб назывался «Бо-33»? — спросил Никита.

— Нет, я тут работаю всего десятый месяц, — вежливо ответил менеджер и указал на одну из дверей: Вот гримерная Жанин.

Обухов деликатно постучал.

— Маришка, это ты? — послышалось звонко из-за двери. — Заскакивай, только дверь прикрывай, дует, а я голяком!

— Ой, неужели? — Обухов подтолкнул остановившегося было Колосова через порог.

Жанна Зарубко сидела перед зеркалом в наброшенной на плечи в виде шали юбке из алого прозрачного газа. Жадно затягиваясь, курила сигарету. Никита отметил про себя, как изменилось ее лицо, едва она увидела улыбающегося Обухова.

— Погодите… вы что… я оденусь, погодите… зачем вы сюда? Я б и сама вышла, — забормотала она, судорожно кутаясь в прозрачную ткань.

Эта демонстрация стыдливости была весьма странной после того, что они только что видели в зале. Никита хотел выйти, чтобы дать ей возможность одеться но Обухов прислонился к двери спиной, преграждая ему путь.

— Здравствуй, Жанночка, да ты не суетись, мы отвернемся, одевайся, — сказал он мягко, елейно. — Мы тебя уже разглядели там, на шесте. Здорово ты это самое… Зажигает.

Когда они обернулись, Зарубко была уже в наглухо застегнутой черной курточке. Сидела в кресле, поджав под себя голые ноги. Никита видел: их визит, точнее, появление в гримерной Обухова, не доставляет крошке Жанин никакой радости. Причина была понятной, хотя насчет методов установления оперативного контакта со свидетельницей Обухов и не распостранялся. Да Никита его и не расспрашивал. Ему в принципе важен был только конечный результат: показания этой стриптизерши.

Однако, взглянув на Жанну Зарубко, он понял: в этот раз Генка Обухов явно не церемонился. Его фамильярно-презрительное обращение с танцовщицей красноречиво свидетельствовало: бедная крошка Жанин угодила в какую-то передрягу и во многом теперь зависит от хитроумного начальника аналитического отдела А.

— Жанна. Мы с тобой в прошлый раз, — Обухов интимно подчеркнул эту фразу, — коротко касались твоей прежней работы у Богдана Бодуна. А вот мой коллега Никита Михайлович, расследующий убийства, хочет побеседовать с тобой об этом подробнее. Так ты уж сделай одолжение, милочка, удовлетвори законное любопытство коллеги.

При слове удовлетвори Жанна недобро усмехнулась.

— Вы что же — смерть Богдаши снова копать начали? — хрипло спросила она у Колосова. — Так вроде ведь заглохло все еще в прошлом году и дело закрыли.

— Я занимаюсь расследованием другого убийства. Но смерть гражданина Бодуна меня тоже очень интересует. А жизнь его здесь, в клубе, еще больше. После его убийства вас, Жанна, не допрашивали?

— Меня? А чего меня-то должны были допрашивать? Меня что, в чем-то разве подозревали? — Зарубко с вызовом смотрела на Колосова.

— Вы про обстоятельства его смерти знаете?

— А чего знать? Тут все узнали в клубе, когда год назад из милиций позвонили, сказали. Ну, ехал он из Тулы пьяный. Ну замочили его где-то на дороге.

— Замочили… Как ты, милочка, цинично это произносишь, — усмехнулся Обухов. — Замочили… Ни фига себе. А ведь Бодун-то не чужой был тебе человек… очень даже свой, близкий, может, даже любимый.

Зарубко отвернулась к зеркалу. Колосову был виден ее пухленький насупленный профиль.

— Ну спал он со мной, ну и что? — сказала она, — А с кем Богдаша не спал? Он бабник был страшный.

— Жанна, да вы не сердитесь, что вы в самом деле? — сказал Никита примирительно. — Я к вам вообще-то за помощью пришел, как к человеку умному, опытному. Вы хорошо знали Богдана Бодуна, а я его совсем не знаю и сейчас в деле, которое расследую, столкнулся с большими проблемами. Так помогите мне кое-что прояснить. А сердиться не надо, вам это совсем не идет — вы такая красивая девушка… На сцену сейчас вышли — так прямо королева… Мисс вселенная… Честно-честно. Так договорились? Я буду вопросы задавать, а вы постарайтесь припомнить все, как было, хорошо?

— Хорошо, хорошо! — Жанна на комплимент, однако, не клюнула. — Задавайте. Меня и так уж допросами затрахали! Вот он, — она ткнула сигаретой в Обухова, — и это ему знать надо, и то…

— Жанна, мы, кажется, в прошлый раз обо всем договорились, — вкрадчиво сказал Обухов. — Смотри. Я откатов не люблю.

Зарубко снова строптиво отвернулась к зеркалу.

— Сколько лет вы проработали в «Бо-33»? — спросил Никита.

— Три года.

— А как вы попали в этот клуб?

— Подружка устроила.

— А подружка кем работала, как ее звали?

— Зоей звали, она тоже танцевала здесь в шоу. Мы вместе танцевальную студию посещали раньше, давно. А потом я в Москве хотела как-нибудь устроиться. Денег заработать. Ну и обратилась к Зое.

— Студия-то эта где была, в родных Шахтах? Ты ведь оттуда? — спросил Обухов.

— Какие Шахты? Что я, уж совсем, ты что? — фыркнула Жанна презрительно. — У меня папаня военный был, мы мотались по разным городам. В Кривом Роге, потом в Смоленске, потом в Обнинске. Школу я в Обнинске закончила, там и с Зойкой познакомилась. Она потом в Москву переехала, ну а я на какое-то время зависла — парень у меня был, хотела замуж выходить. А потом обстоятельства изменились, и надо было самой о себе думать, зарабатывать.

— Парень бросил тебя, что ли? — спросил Обухов.

— Убили его, — ответила Жанна. — В электричке в драке ножом порезали. Они с футбола ехали — молодые, фанаты ж…

— Значит, это Зоя, подруга, устроила вас сюда танцовщицей, — уточнил Никита, — ну а как вы сблизились с Бодуном?

— А вы что, недоразвитый, вам фантазия ничего не подсказывает? Обыкновенно — вот как мы сблизились. Он папа, Хозяин, мы обслуживающий персонал. Клиентов забавляем, удовлетворяем, разве дорогого папулю не порадуем? — Жанна снова недобро усмехнулась.

— Однако вы что-то его совсем не жалуете, — заметил Никита. — Что, такой плохой человек был Бодун?

— Папуля Богдаша разный был человек. Его жизнь тоже не баловала сначала. С чего ему со всеми добреньким-то быть? Он мне сам рассказывал, как его, пацана совсем зеленого, в его первую ходку в тюрягу менты до полусмерти избили. И потом ему тоже доставалось, пока он сам не оборзел, — Жанна прищурилась. — У него жизнь длинная была и разная, у Богдаши-то. И сам он разный был, человек настроения. Смотря какая шлея попадет, понятно?

— Не очень, — сказал Обухов. — И потом, положим, любовницей его неплохо было совсем быть, а? Машину-то он ведь тебе подарил, и квартиру ты бы без его помощи вряд ли смогла так быстро купить, даже на свою клубную зарплату.

— А я и не говорю, что мне плохо было или со мной он был плохим. Он был разный. Настроение у него разное было.

— Он что — сильно пил? — спросил Обухов. — Или на его настроение не водка влияла, а то, что я в прошлый раз из твоей сумочки достал?

При этом туманном намеке глаза Жанны расширились от гнева. Она стукнула кулаком по туалетному столику и выругалась так свирепо и виртуозно, что Никита невольно присвистнул — ого!

— Я повторяю вопрос, — невозмутимо сказал Обухов: — Героин Бодун употреблял?

— Ну а если и да, ну расслаблялся! Я, что ли, ему насильно в рот пихала? Я сама этого дерьма в жизни не касалась! А мне… — Жанна посмотрела на Обухова и вдруг всхлипнула. — А Богдаша взрослый мужик был, пожилой, сидел… Да они все там такие — или наркоманы, или туберкулезом харкают… Я-то тут при чем?

— Что говорили здесь, в клубе, о его убийстве? Может быть, какие-то слухи ходили о причинах? — спросил Никита.

— Не знаю я. Я лично двумя руками перекрестилась, когда об этом узнала. Надоел он мне смертельно, старый козел! А уйти попробуй уйди от папули, на собственных кишках в подъезде повесят. А потом я еще потому не переживала, что знала — он же мне по-черному изменял. Со всеми любовь крутил. У него нас, штатных любвей, знаете сколько тут было — гарем.

— И где же другие его привязанности? Они по-прежнему работают тут? — спросил Никита.

— Нет, я одна из всех зацепилась. Номер мой нашему новому арт-директору понравился. Ну я пока и осталась на старом месте — платят ничего… Когда Богдашу-то убили, мы в основном не о нем, мы о себе думали, переживали — что с клубом будет, что с нами, «Бо-33» только ведь на папуле и держался.

— А каких-то деловых конфликтов, коммерческих в связи с клубом у Бодуна не было?

— Понятия не имею, он меня в свои дела не посвящал.

— Ну а наезды на клуб были?

— Да кто же это на Богдашу наехать-то бы посмел, вы что? — Жанна усмехнулась. — Он сам на кого хошь наехать мог. У него друзей — он сам говорил — вся Матросская тишина.

— Но все-таки ведь кто-то его убил.

— Да мало ли сейчас отморозков? Он же ехал тогда один, ночью, как говорили, ну и напали на него — может, тачку хотели отнять. Тачка у Него была крутая.

— Его «БМВ» не украли, — сообщил Никита.

— Ну, я не знаю — мало ли что… Сейчас вой за десятку в лифте задушат, а вы говорите…

— Вспомните, пожалуйста, перед отъездом в Тулу он вам ничего не говорил? Может быть, называл какие-то фамилии, может, хотел с кем-то встретиться?

— Ничего он мне не говорил. Я тогда, в прошлом году, — это конец июня был — приехала из Анталии — отпуск у меня был недельный. Я прилетела, а Богдан уехал. И даже мне не позвонил.

— А вот при вас он не называл такие фамилии — Чибисов, Хвощев?

— Нет.

— А Павловский, Бранкович?

— Как-как первая? — Жанна нахмурилась.

— Павловский Александр, в прошлом известный тележурналист — не помните его? По телевизору часто выступал.

— То-то фамилия известная, примелькавшаяся… Нет, при мне Богдаша такого не упоминал. А что, разве он с Павловским знаком был? Я его действительно по телику видела — такой мальчик был супер-пупер…

— А такое место под Москвой — Славянолужье, не всплывало в разговорах? — продолжал допытываться Колосов. — Может, Бодуна кто-то приглашал туда на выходной, на рыбалку, в баню, а?

— Богдаша сам всех всюду приглашал хлебосол был, а в баню вообще посылал часто, — Жанна усмехнулась. — Не знаю я никакого Славянолужья. Далеко это? Мы дальше Завидова с ни не ездили. В Ольгино в охотничий коттедж он любил зимой наезжать. Так это рядом совсем. Но вместе мы и были там всего пару раз…

— Дела в клубе он сам вел?

— Только сам, всегда.

— А другие акционеры в управлении имуществом участвовали?

— Не знаю, вряд ли. Но с нами, с танцовщицами, он эти вопросы, знаете, как-то не обсуждал.

— А вы при нем здесь в клубе танцевали и… и только?

— Как это понять — и только? А что я, по-вашему, должна была еще делать?

— Ну, у вас сейчас такое крейзи-меню. А год назад при — Бодуне, наверное, и не такое еще было, а?

— Короче, Жанна, не прикидывайся пай-девочкой. Снимать вас клиентам бодун давал? — грубо спросил Обухов.

Лицо Жанны перекосилось. Но ответила она тихо:

— Нет…

— Да брось, никогда не поверю.

— Нет.

— За себя говоришь или за весь стриптиз?

— Да пошли вы, — Жанна закусила губы.

— Мы пойдем, когда закончим, — Обухов печально вздохнул. — А ты тоже с нами отсюда можешь уйти. Сама знаешь куда. И там совсем другая жизнь начнется — без танцев. Почти такая же, о какой тебе твой Бодун рассказывал, вспоминая свою воровскую молодость.

Никита посмотрел на Жанну Зарубко — в ее темных, сильно накрашенных глазах под Гневной бравадой таился испуг.

— Погоди, Гена…

— Чего погоди? Она нас посылает, мозги нам пудрит вот уже полчаса, а ты — погоди. — Обухов, подыгрывая, начал картинно свирепеть.

— Жанна, ну, пожалуйста, не надо обострять. И вы и мы заинтересованы, чтобы этот наш разговор шел мирно, конструктивно, И потом, насколько я понимаю ситуацию — откровенность с нами в ваших же интересах. Потому что любая помощь правоохранительным органам всегда учитывается и смягчает… Ну, вы сами знаете, что смягчает, — Никита плел сам не зная что, дружелюбно улыбаясь фигурантке. — Я понимаю, вы сильно устали после выступления, раздражены… Ну, так пока на этом и закончим. Продолжим беседу в следующий раз. А пока… вы мне фамилию и адресок вашей подружки Зои не дадите? Я с ней тоже хотел бы встретиться.

— У нее фамилия смешная была — Копейкина. Она даже комплексовала сильно из-за этого. А встретиться вам с ней не удастся.

— Почему? — спросил Никита.

— Потому что она умерла.

— Умерла?

— Да, умерла. Была у меня подружка, и не стало ее. — Жанна закурила сигарету.

— А что же с ней такое случилось?

— Несчастный случай. Перепила она…

— И давно это произошло? …

— Давно, года три назад, нет, уже четыре… Как я пришла в «Бо-33», так на следующую, зиму мы как раз Зойку и схоронили.

— А здесь в Москве она по какому адресу жила?

— Квартиры снимала — в Люблино, в Чертаново. Я ж вам говорила — она из Обнинска, а в Москву перебралась, денег заработать. Ну и так вообще… Но вот только недолго она в этой вашей Москве прожила. Ну что, все? Все вопросы задали? Тогда по крайней мере в туалет-то мне дадите сходить или мне тут прямо перед вами золотой дождь организовать? — Жанна снова зло, вызывающе прищурилась.

Никита только руками развел — да, пожалуйста, препятствий не чиним.

Про себя он решил, что этот допрос, в принципе мало что давший, в будущем следует, конечно, возобновить, но…

Уже на улице он еще раз окинул взглядом сияющий огнями фасад «Пингвина». Это средоточие удовольствий и развлечений со всеми его эротическими шоу-провокациями, пляшущими ложными трансвеститами, стриптизершами, боулингом, бесплатными коктейлями для игроков казино и танцующей в стиле садо-мазо крошкой Жанин было так бесконечно далеко от…

Поля, луга, заросшие ветлами берега Славянки, мирно жующие траву коровы и козы, новые дома-замки, старые хаты брошенных деревень, пыльные разбитые проселочные дороги — где все это здесь, на Лужнецкой набережной в центре гигантского никогда не спящего города? Нет этого и быть не может… Никакой связи, никаких точек соприкосновения…

В памяти всплыла картина: растерзанное тело на вытоптанной земле среди колосящейся ржи. Если и можно отыскать какие-то концы, то надо искать их там, на месте, а не здесь…

Черный пингвин на золотисто-оранжевом поле возник на неоновом панно — Никита подумал, а какой, интересно, была внешняя реклама здесь год назад, когда клуб назывался еще «Бо-33»? Неоновый пингвин заколыхался, замерцал, на надуваясь, превращаясь в огромный искрящийся шар. Казалось, он подмигивал — нагло и хитро, словно знал какую-то тайну, но не хотел, чтобы ее узнал кто-то еще, потому что в OM и была вся соль, вся острота и интрига… Шар беззвучно лопнул, ярко расцвечивая темную воду Москвы-реки оранжевой пылью огней.

Глава 20

НЕУДАЧИ

Наутро как-то неожиданно и сразу вдруг испортилась погода. С севера навалились тучи, подул холодный ветер, брызнул дождь. Было воскресенье, а отдыхом, летом точно и не пахло. Словно раньше срока вдруг наступила осень, испортив и настроение, и климат.

Для Никиты Колосова воскресные дни оказывались самыми тягостными. Дома он буквально не знал куда себя деть. Хорошо еще усталость взяла свое, и он проспал допоздна. Но потом все равно пришло время проснуться и вот…

Воскресенье было длинным-длинным, серым-серым, дождливым-дождливым. И надо было еще придумать, как его убить, чем занять себя. Если когда Никита и завидовал своим женатым друзьям, так это только по воскресеньям. Женатики в выходные были полны не своих, не собственных планов и идей. Безропотно подчинялись женам, отпрыскам, тещам. Возили семейство на дачу, копались в грядках, выгуливали потомство в зоопарке, делали дома ремонт. В этой зависимости от семьи, обычно всячески презираемой по будням, по воскресеньям Колосову мерещилась, какая-то особая неповторимая сладость! К горлу комком подступала зависть и печаль. И холостая свобода казалось такой постылой, такой ненужной.

Хотелось сесть перед кем-то, положить этому кому-то голову на колени и замереть, ощущая в сердце одну только нерастраченную сентиментальную нежность, настойчивое желание заботиться, оберегать, холить, лелеять, защищать, любить. Кого? Этого вопроса по воскресеньям просто не существовало. Конечно же, ЕЕ. Ее одну.

Справиться с этим горьким чувством одиночества и заброшенности можно было, лишь двумя способами: как следует выпить или же приехать на работу.

Второе Никита и сделал — приехал в главк на Никитский около полудня. Главк был тих и пуст, как и все госучреждения по выходным. Жизнь теплилась только внизу на КПП и в дежурной части. Там все работало четко, слаженно, оперативно. Это было, конечно, очень здорово для дела защиты правопорядка и законности, но Никиту эта самая четкость, эта Слаженность, это отскакивание от зубов отчего-то страшно раздражали. Ведь у него самого Ничего не клеилось: дело об убийстве зависало, свидетельница по Бодуну, на которую возлагались такие надежды, не сообщила ничего путного и конкретного. Рассчитывать на чью-то помощь тоже не приходилось. И Катя его не любила. Совсем, совсем не любила, о чем давно уже пора было смириться. И заглохнуть; и успокоиться. Прекратить надеяться на какие-то чудеса.

Он вспомнил с отчаянием, как лез в ее окошко. Жених… Зацепился рукавом за гвоздь, засевший в старой раме… Жених чертов…

Какие у нее были глаза… И смятая постель в утреннем сумраке. Утонуть бы в такой постели, а там и… Эх, да что там!

Но тут в памяти всплыло совсем иное видение — старуха-учительдииа в розовой ночной рубашке с березовым поленом наперевес. По лицу было видно — была готова огреть, защищая свое старческое целомудрие.

А потом в это воспоминание закралось сомнение — ситуация была, конечно, почти водевильной, но что-то водевильным в ней не было. Что? Страх старухи. Неподдельный, суеверный, дикий.

Никите стало даже как-то не по себе, неуютно стало от мысли, что он мог до такой степени испугать пожилого человека. А потом возникло ощущение, что учительница Брусникина испугалась вовсе и не его, а чего-то совсем другого…

Никита спустился в управление розыска. Там тоже в это воскресенье было хоть шаром покати. Оно и понятно — личный состав откочевал в Раменское, где на стадионе Сатурн был футбол. На месте находились только дежурные оперативники. Сутки выдались спокойные. Опера играли в шахматы, блуждали по Интернету. Самого молодого из ни и самого ответственного Никита тут же с ходу озадачил этим самым путешествием по глобальной сети — проверить сайты apт-галерей, выставляющих картины художника Бранковича, и скачать всю имеющуюся на него информацию.

Сам Никита отчего-то не любил Интернет, хотя и терпел, признавая его полезность. Но все это было виртуальным, сиюминутным. Игрушка молодых, наивно верящих, что эта глобальная фишка что-то там где-то изменит и сделает пользователей счастливее.

Он по традиции составил подробные запросы в ИЦ по прежним судимостям Богдана Бодуна, приговорам судов, выявленным криминальным связям. Все это опять же было сплошной рутиной, но сделать это было необходимо — особенно теперь, когда свидетельница Жанна Зарубко не дала на Бодуна фактически ничего. Попутно Никита составил запрос и по погибшей приятельнице Жанны — той самой Зое со смешной фамилией Копейкина.

Вряд ли она имела какое-то отношение к делу, но у Никиты было давнишнее правило — всегда и при всех обстоятельствах проверять все всплывающие в ходе расследования фамилии. Особенно если это касается покойников. По крайней мере следовало точно установить, что они и на самом деле покойники и умерли своей смертью. В запросе о Зое Копейкиной Колосов пометил: проверить несчастный случай четырехлетней давности, произошедший в зимний период. Жанна Зарубко весьма туманно упомянула, что ее приятельницу, некогда тоже работавшую в клубе Богдана Бодуна, хоронили зимой.

Об этом запросе, отправив его в ИЦ, Никита почти сразу же позабыл, потому что в голову ему пришла другая, как ему показалось, гораздо более стоящая идея: съездить в госпиталь и наконец-то допросить еще одного весьма важного свидетели по делу об убийстве Артема Хвощева — его отца — Хвощева-старшего. После провала с Жанной Зарубко это было единственным новым оперативным ходом. Не сидеть же — в потолок плевать!

Никита знал: Хвощева дважды пытались допросить сразу же после убийства. В госпиталь к нему приезжали и из прокуратуры, и из местного ОВД. Но каждый раз Хвощев по заключению его лечащего врача в связи с резким ухудшением здоровья был не в состоянии отвечать на вопросы правоохранительных органов. Прошло уже больше недели, а в деле так и не появились его показания. Надо было срочно это исправлять. К тому же…

Никита вспомнил свою вчерашнюю беседу с Чибисовым, его странную реакцию на фотоснимок с места убийства Бодуна. Что же все-таки скрывалось за этой реакцией? Только ли вполне понятный испуг, брезгливость, удивление, ужас?..

После разговора с Чибисовым Никита так и не смог ответить на главный вопрос: лгал или не лгал ему хозяин Славянки, говоря, что не знает Богдана Бодуна? Пришло время задать этот самый вопрос и его старому другу — Антону Хвощеву, человеку, о котором он, Никита, уже столько слышал, но все еще никак не мог свидеться лично.

По установочным данным, Хвошев-старший с марта находился на излечении в Клинической больнице имени Семашко. Туда-то Никита и отправился, не откладывая дела в долгий ящик. По выходным вход на территорию больницы был свободным, однако третий коммерческий госпитальный корпус, где лежал Хвощев, охранялся весьма строго. Никите пришлось вести долгие переговоры сначала с охраной, затем по телефону с каким-то мифическим начальником службы безопасности. В результате после долгих препирательств его пропустили в третий корпус, но не к Хвощеву, а в ординаторскую к дежурному врачу, который весьма сухо известил Никиту, что состояние здоровья Антона Анатольевича по-прежнему не позволяет ему быть допрошенным в ближайшие две-три недели.

— Расследование так долго ждать не может, — резонно возразил Никита. — Что вы а самом деле — он у нас один из основных свидетелей, отец потерпевшего, убитого!

— Именно потому, что он отец убитого, я и не разрешаю его допрашивать — пока, — неумолимо отчеканил врач. — А что, если он умрет во время вашего допроса?

— Неужели он действительно так плох?

— Его состояние в настоящее время стабильно тяжелое. Мы бились четыре месяца, чтобы как-то поправить положение. Ему стало немного лучше. И вот эта ужасная трагедия с его сыном свела наши усилия почти на нет, — врач вздохнул. — Сейчас любое напоминание о пережитом, любое волнение для него губительно. Как врач, я никогда не пойду на такой риск, разрешая какие-то допросы, следственные действия…

— И до каких же пор нам ждать? — спросил Колосов.

— Звоните, — врач усмехнулся. — Насколько я понимаю, это ваше расследование тоже не сегодня-завтра кончится.

Это был еще один облом. Ординаторскую Никита покинул в крайне дурном расположении духа. Неудачи преследовали его со вчерашнего утра.

Дежурного врача куда-то вызвали. По коридору тихо и быстро проследовала к выходу и дежурная медсестра. Никита огляделся. В этом коммерческом корпусе вообще мало что напоминало обычную больницу, скорее обстановка была как в хорошем дорогом санатории — евроремонт, престижная мебель, чистота, уют и комфорт. Полный покой — белые двери палат плотно закрыты. Гробовая тишина. В коридоре Никита был один.

Хвощев лежал в палате под номером четыре. Никита подошел, открыл дверь — без стука.

Кровать стояла у окна — это было первое, что он увидел в этой белоснежной пустой палате. На кровати неподвижно лежал худой мужчина, до половины прикрытый белым, очень красивым и теплым пледом под овечью шкуру. На фоне белого постельного белья резко выделялось его землистое изможденное лицо — заострившийся нос, впалые щеки. Пепельные с сединой волосы его были коротко острижены. Никита знал, что Хвощеву-старшему пятьдесят лет, но выглядел он сейчас почти как старик.

Повернув голову на шум, он пристально, не мигая, смотрел на Колосова, и в темных глазах его — Никита был готов поклясться — был страх, ожидание и… что-то еще, как и у Чибисова, чему у Никиты не было названия.

Это странное выражение в глазах больного пропало, едва лишь Колосов назвал себя и предъявил удостоверение. Хвощев отвернулся к окну, закрыл глаза.

— Уходите, — сказал он резко. — Я все равно не стану с вами разговаривать. Сегодня ровно девять дней, как погиб мой сын. Вместо того чтобы искать его убийцу, вы приходите ко мне сюда… В такой день. — Он с усилием поднял руку, нажал кнопку вызова у себя над изголовьем.

Прибежала сиделка, потом на шум явился дежурный врач. Колосова со скандалом выдворили из палаты, Врач возмущался поразительной бесцеремонностью и требовал немедленно покинуть корпус. Ему, видимо, очень неплохо платили, и терять такого выгодного клиента, как Хвощев, ему не было никакого резона.

От всего этого скандала у Никиты осталось твердое ощущение, что все эти строгие ограничения доступа к больному, которые он только что испытал на себе, сделаны именно по приказу самого больного. Хвощев избегал встреч с милицией и прокуратурой — это было ясно Никите как день. Конечно, он был серьезно искалечен, не мог самостоятельно передвигаться, однако впечатление умирающего все же не производил. Он был способен дать показания, однако по какой-то причине наотрез отказывался это делать. И даже не пытался скрыть это свое нежелание.

Ничего пока не оставалось, как поразмыслить над дилеммой: насколько негуманным будет следующий шаг в расследовании — предупреждение беспомощного инвалида о том, что за отказ от дачи показаний тоже существует уголовная ответственность? Впрочем, Хвощеву в его положений — так тогда думал Никита — на любую ответственность можно было бы преспокойно забить.

Глава 21

КОВБОЙ И ЖИВОПИСЕЦ

В мастерской Бранковича Катя все-таки побывала. Но этому новому визиту в новые гости предшествовали некоторые события. Когда на поле так неожиданно появился Туманов, Катя пначалу этому ужасно обрадовалась. Это был как раз тот самый случай, когда третий ни в коей мере не был лишним. Однако Савва продолжать разговор при Туманове не захотел. Как-то сразу заспешил, хотя до этого вроде никуда и не торопился, снова осыпал Катю смущенными извинениями, при— гласил посмотреть его работы в мастерской, весьма задушевно попрощался и был таков. Когда он скрылся из вида, Катя с невольным облегчением вздохнула.

— Ну и что у вас тут было? — усмехнулся Туманов, оглядывая ястребиным взором примятую ложбину во ржи.

— Он меня до смерти напугал, — призналась Катя. — Он, по-моему, с приветом большим, этот ваш художник.

— С приветом, но талантливый, собака! — Туманов снова усмехнулся. — Кистью мазнет по холсту — сразу тыщ пять зеленых в карман положит. Наловчился он эти портреты писать! К нему большие люди приезжают портреты заказывать. А меня, между прочим, он так, бесплатно хочет писать.

— Неужели бесплатно? — усомнилась Катя.

— Что я, врать, что ли, буду? Пристает каждый раз с ножом к горлу. Говорит: Ты, ковбой, натура редкостная, экспрессией пропитанная.

— Вы? — Катя подняла брови, критически оглядывая Туманова.

Играла-то она насмешливое недоверие, но в душе вынуждена была признать, что Туманов, хоть и не красавец, как Павловский, но парень очень даже ничего. И весьма возможно, что Бранкович зорким оком живописца смог разглядеть под его внешней простоватостью нечто такое, что его как весьма искушенного портретиста заинтересовало.

— Костя, а вы его давно знаете? — спросила она. — Вы здесь познакомились или где-то в другом месте?:

— В другом месте.

— Где?

— Ну как сказать? На юге.

— Это что… в Югославии, да?

— Ага.

— А он что же… принимал участие в войне?

— Он интеллигент. Гений хренов. Его война только с эстетической точки привлекала. Воображение творческое стимулировала. Это мы там за них воевали — черная кость, пацанье нищее, наемники. А Савва талантом своим мастурбировал, духовно перерождался как истинный гений… Если уж так знать хочешь, мы там все трое и познакомились, в Белграде — он, я и Павловский. Шура фильм снимал — настоящую блевотину, но занятно… Савва эту блевотину комментировал как национальный гуманист, противник гражданской розни. А я их всех охранял, чтобы их как-нибудь дуриком по ошибке сербы, или хорваты, или боснийцы не замочили. В результате я в одной передряге пулю в живот получил, в госпитале долго провалялся. Шурке спасибо, что вывез меня оттуда… Ну, устраивает такой ответ? Тогда и я тебя кое о чем спросить хочу. Я ведь тоже человек любопытный. А кто это приехал к тебе сегодня утром? Я видел, тип какой-то на машине. Знакомый твой?

— Мой знакомый — начальник отдела убийств областного розыска. — Кате отчего-то не захотелось сохранять в глазах Туманова инкогнито Колосова.

— Ни фига себе! — присвистнул Туманов. — Это что же, все по нашему убийству, да?

Катя взглянула на него: его лицо и правда выражало неподдельное любопытство. Лошадь, явно соскучившись от долгого стояния на одном месте, положила ему на плечо голову, но он оттолкнул ее: «Не шали, Манька!»

— Лошадку Маней зовут? Можно погладить? — Катя потрепала лошадь по теплой шее. — Он, Костя, приехал не только по убийству Хвощева. Тут ведь еще одно убийство было в прошлом году неподалеку от вас, в Борщовке.

Туманов звонко хлопнул ладонью себе по бедру.

— Ну! А мы что с Шурой говорили! — воскликнул он. — А Труба заладил свое — район не наш, область другая… Павловский, между прочим, когда Артема-то прикончили, сразу Трубе напомнил про прошлогодний случай в Борщовке.

— Трубникову?

— Ну да. А я еще в тот раз удивился, как это ты, такая дотошная, нас о том случае не расспрашиваешь?

— Мы пока не уверены, что оба эти убийства как-то связаны, — сказала Катя. — В Борщовке в прошлом году убили некоего Богдана Бодуна. Вам эта фамилия ничего не говорит?

— Нет, первый раз слышу. Про этого убитого говорили, что он чужак, приезжий вроде из Тулы, что ли. Значит, ты не думаешь, что эти два случая связаны?

— Тут не знаешь что и думать, — вздохнула Катя. — У вас здесь бог знает что обо всем этом болтают. Связь между убийствами некоторые ваши соседи и соседки трактуют таким образом, что… в общем, в здравом уме эти трактовки просто и воспринимать-то нельзя. Суеверия сплошные.

— Ты как-нибудь с Галиной Юрьевной потолкуй на эту тему, когда она трезвая, — усмехнулся Туманов. — Она страсть любит эти самые суеверия. Говорит: в каждой легенде есть свое рациональное зерно.

— В здешней истории про мертвеца-мстителя, бандита Костальена, роковые свадьбы и блуждающие по полям огни даже с точки зрения легенды зацепиться не за что. Такие вещи знаете где всерьез рассказывают? В пионерском лагере у костра или в сумасшедшем доме.

— Огни сами по себе не опасны, так тут у нас говорят. А вот ходить за ними в поле не надо, иначе беда будет. Я вот раз в выходной в прошлом году бухнул хорошо в городе, ну и того… ехал сюда на машине, домой. Ночью ехал. Ну и, кажется, видел… Что-то мерцало далеко в поле. Между прочим, очень похожее на огни.

— Чушь все это, не верю, — резко сказала Катя. Получилось излишне резко, и Туманов это заметил. Усмехнулся.

— Ну конечно, все это чушь. Я чего подъехал-то к вам с Саввой… Тебя увидел, обрадовался. Вспомнил, что суббота сегодня. Так как насчет того моего предложения, а? Может, махнем сегодня в город вдвоем, отдохнем, потанцуем?

— Костя, я…

— Ну, ясно, сейчас скажешь — не могу, долг служебный не велит, отваливай. Этот еще мент московский к тебе прикатил… Да? Значит, мне отваливать?

— Подожди… Он сегодня уедет. А ты, Костя… я с удовольствием бы приняла твое приглашение, но… Я сама тебя попросить хотела об одной услуге. — Катя решительно перешла на «ты». — Помоги мне сегодня вечером пожалуйста. Этот ваш Бранкович — ты слышал, — он меня приглашал в свою мастерскую. И мне очень надо там побывать. Непременно надо, но… Он такой странный, так меня напугал, что… В общем, я не хочу идти туда одна. А ты его приятель, ну и сделай доброе дело — своди меня вечером к нему.

— Ты его что, подозреваешь, что ли, в чем-то? — спросил Туманов заинтересованно.

— Я никого ни в чем не подозреваю. Просто мне необходимо взглянуть на его картины. Так выручишь меня?

— Да ладно. В чем проблема-то? Мы по вечерам у него в карты играем. Скука тут у нас в деревне, ой, скука… Поневоле или запьешь, или замочишь кого-нибудь. Хоть бы почаще нам сюда таких, как ты, милиционерш присылали… Знаешь, у меня еще никогда не было знакомой девушки из милиции. Тем более такого симпатичного сыщика. Это даже забавно.

— Что забавно?

— Да ничего, просто по тебе ни в жизнь не скажешь, что ты из ментовки. Ты уж очень открытая какая-то. Чересчур. И потом, боишься всего…

— Трусость — это мой основной порок. Видишь, я его даже не в силах скрыть. — Катя улыбнулась. — Между прочим, я ведь к вам на ферму шла, хотела посмотреть на ваше передовое капиталистическое хозяйство. Там у реки видела ваше стадо, а подойти страшно. И коров ваших тоже боюсь!

— Значит, достижения наши интересуют? Ну, это мы любим — это самое, хвастаться. — Туманов закинул повод лошади на спину, вдел ногу в стремя и легко сел в седло. Наклонился, протянул руку: — Давай залезай, прокачу.

— На лошади? А я верхом не умею.

— А я тебя научу. Со мной все легко и просто. Давай цепляйся — правой рукой за меня. Смелее, крепче. Я не стеклянный. Левой — за гриву, так, хорошо… Ногу ставь в стремя на мою…

— Ой, мамочки, — Катя почувствовала, насколько он силен: едва лишь она кое-как зацепилась ногой за стремя, он почти без усилий поднял ее и посадил впереди себя. Кате пришлось ухватиться за него. Его серые глаза были у самого ее лица. Потом он чуть отвернул голову, и она увидела его крепкий красиво подбритый затылок и шею. У Туманова оказалась на удивление нежная кожа. Справа на щеке алел крохотный порез.

Туманов с места пустил лошадь в галоп. Лошадка была немолодой и смирной и, наверное, сначала весьма удивилась, но по дороге пошла резво. И в результате к ферме они — подскакали действительно по-ковбойски лихо. Однако насладиться дальнейшим общением им не пришлось.

На ферме творилось что-то невообразимое. Ревел скот, истошно кричали скотники. А в просторном загоне в клубах бурой пыли яростно бодались два огромных быка. Таких быков Катя никогда не видела (по совести сказать, она вообще никаких быков не видела). Один бык был черный, другой шоколадно-коричневой масти — здоровенные зверюги с морщинистыми отвислыми подгрудками, огромными рогами, глазами, налитыми кровью. Они взрывали землю копытами — дерн, трава, песок так и летели во все стороны. Сшибались рогами, пригибая шеи к земле, теснили друг друга.

Вокруг загона в страшной суматохе суетились люди.

У одного скотника в руках был багор, у другого какая-то длинная палка с цепью на конце. Но зайти в загон к разъяренным быкам никто не решался. Катя увидела, что одна из стенок, отделяющая загон от соседнего, проломлена.

Туманов спрыгнул с лошади, Катя, чтобы удержаться, судорожно вцепилась в гриву. Бычий рев оглушил ее, но еще более оглушило страшное ругательство, выкрикнутое в бешенстве Тумановым. Он подбежал к загону, вырвал у опешившего скотника палку с цепью и одним прыжком перемахнул через ограду. Быки, занятые друг другом, не обратили на него внимания, а он с размаху с проклятиями огрел палкой черного бугая сначала по необъятной спине, затем по загривку. Взъяренный новым нападением бык отпрянул от своего шоколадного соперника и развернулся в сторону Туманова. Тот, продолжая изрыгать проклятия, со всего размаха утюжил его палкой по морде, тесня к стойлам.

Катя, схватившись за лошадиную гриву, затаив дыхание, следила за этой дикой корридой. Перемена, происшедшая в Туманове, была просто поразительна. В схватке человека с быком было что-то первобытное, нереальное. Катя видела дикаря с дубиной в руках. Он осыпал быка бешеными неистовыми ударами, наступал, гоня его к стойлам, не давая приблизиться к сопернику. Он был воплощенное бесстрашие, и вместе с тем то, что он делал, было так жестоко, так страшно, что поневоле хотелось заступиться за быка. И бык сдался — замычал испуганно и протяжно, повернулся и затрусил к стойлам, подгоняемый безжалостными ударами. Как только это произошло, в загон горохом посыпались скотники и погнали шоколадного быка, изумленно следившего за схваткой, в противоположный конец фермы. Звякали цепи, лязгали засовы. Люди оживленно обсуждали происшедшее.

Катя наблюдала за Тумановым. Эта внезапная и мгновенная метаморфоза, произошедшая с ним, лишний раз под-тверждала ту самую непреложную истину: люди совсем не то, чем кажутся на первый взгляд.

Туманов, мокрый от пота и задыхающийся, бросил палку, развернулся к одному из скотников — здоровому неуклюжему мужику в ватнике, по виду сильно пьющему, и внезапно со всей силой ударил его кулаком в лицо.

— Убью! — заорал он. — Сволочь пьяная! Сто раз предупреждал — держать черного подальше! А если б он Милорда покалечил? Милорд — племенной бык, производитель, мы за него десять тысяч канадцам платили, а ты, пьяная морда, что, спишь, ворон считаешь?! — Он снова в бешенстве ударил скотника. Тот упал, и это словно еще больше разъярило Туманова — он налетел на него и начал бить его ногами.

— Прекратите! — крикнула Катя.

— Константин Палыч, ну что ты… поучил — хватит, довольно, убьешь ведь так… — встревоженные скотники пытались разнять их.

Туманов оттолкнул их, отошёл от стонущего скотника. Он ни на кого не смотрел. Его лицо было искажено бешенством.

Катя тихо сползла с лошади и привязала ее к ограде загона. Туманов, не обращая на нее никакого внимания, скрылся за углом фермы. Катя огляделась по сторонам — все-таки они приехала сюда задругами впечатлениями: длинное новое здание фермы, чистый забетонированный двор. Чуть поодаль еще одно здание — небольшая пристройка, что-то вроде офиса-конторы. Загоны, летние стойла. Ограда, ворота. Какие-то сараи на задах — крепкие, новые, из силикатного h кирпича. И вообще все крепкое, по-хозяйски добротное.

И всюду густой животный запах коровника, смешанный с запахами сена, молока и полыни.

Обратно ее никто не провожал. Туманов так и не вышел. А дома на Татарском хуторе в саду Брусникиной на траве лежали густые тени от яблонь. В палисаднике, навевая дремоту, гудели пчелы над цветами мальвы и душистого горошка. Вера Тихоновна резала на терраске капусту, готовясь варить к обеду борщ. Вернулся от Чибисова Никита Колосов. И как-то сразу быстро собрался и уехал в Москву. Катя снова осталась одна, теряясь в догадках, какие новые сюрпризы готовит ей неудержимо накатывающий на Славянолужье вечер. Туманова она после всего происшествия на ферме даже и не ждала, готовясь посетить мастерскую Бранковича самостоятельно. Но все опять же случилось совершенно не так, как она предполагала.

Туманов явился в половине восьмого. Он не сразу постучал в калитку, а какое-то время стоял на улице, облокотившись на забор, Словно собирался с духом. Катя сидела на скамейке под яблоней. Она не сразу заметила Туманова, потому что мысли ее были заняты сделанным открытием. Даже двумя открытиями.

Первое состояло в том, что в Славянолужье кто-то кого-то постоянно спасал. Цепочка «спасений» благополучно соседствовала с цепочкой убийств, и от этого оба эти явления становились еще любопытнее. Катя считала, мысленно загибая пальцы: участковый Трубников в первый ее приезд сюда мимоходом и крк бы невзначай упомянул, что как-то раз «выручил» едва не утонувшего по пьяному делу вместе с машиной художника Бранковича. Самого Трубникова, впавшего в так и не проясненное пока состояние беспамятства на ржаном поле, «спасла» Вера Тихоновна Брусникина. Галину Юрьевну Островскую, по свидетельству Туманова, пьяную, получившую какую-то опять пока еще не проясненную травму, поднял из придорожной Канавы и привез домой, то есть «спас», Чибисов. Дочь Чибисова Полина была отбита у подгулявших деревенских хулиганов Павловским, который, оказывается, до этого в нездешней сумятице гражданской войны в Югославии «спас» раненого Константина Туманова. Туманов, в свою очередь, подхватил эту удивительную эстафету и «выручил» ее, Катю, так неожиданно и находчиво вмешавшись в странную, если не сказать подозрительную, сцену, разыгранную художником Бранковичем опять-таки не где-то, а снова на зловещем и легендарном ржаном поле.

Туманов на ферме к тому же снова выступил в роли «спасителя», избавив от рогов разъяренного соперника быка Милорда — канадского рекордсмена и производителя, главное коммерческое вложение партнерской фирмы бывшего тележурналиста и бывшего наемника.

Из всей этой запутанной цепочки случайных (а может, и совсем не случайных — как знать?) «спасений» выпадали три основные фигуры, которые сильно интересовали Катю. Никого не «спас» пока еще совершенно непроясненный и недопрошенный Хвощев-старший. Никого не «спасла», а лишь сама дважды пострадала Полина. Не «спас» никого и художник Бранкович. В списки «спасителей» не попала и секретарша Чибисова Елизавета Кустанаева — по крайней мере, у Кати о ней не было никаких сведений такого рода.

Было во всем этом что-то, имеющее отношение к делу, или все это был лишь случайный набрр совершенно не связанных между собой фактов и событий, предстояло еще отгадать. В глубине души у Кати, однако, таилась какая-то смутная уверенность, что в этом месте вряд ли вообще что-то происходит случайно. Но это было где-то почти на грани между верой и суеверием, а суеверия, даже свои собственные, кровные, Катя изо всех сил старалась в расчет не принимать. По крайней мере убеждала себя, что она это в расчет ,не берет.

Второе открытие, сделанное в этот вечер в саду под зеленой яблоней грушовкой, было не менее занимательно и касалось этих же самых суеверий. Перебирая в памяти впечатления последних дней, Катя пришла к выводу, что суевериями в Славянолужье в большей степени заражено старшее поколение фигурантов, а не молодежь.

Из бесед с Тумановым и Полиной (претерпевшей то, что многие вряд ли бы сумели вынести без ущерба для психики) складывалось впечатление, что как раз ими бытующие в Славянолужье легенды вроде бы всерьез и не воспринимаются, реакция же старших. — Островской, Брусникиной и Трубникова (хотя он весьма демонстративно и решительно именовал все это «бредом») — была более нервной и неоднозначной.

Тут Катя внезапно вспомнила про отца Феоктиста. О, это вообще пока был совершеннейший человек-загадка. А вот его соображения на этот счет как раз было бы весьма интересно и полезно узнать.

Однако было во всем этом и третье весьма неутешительное открытие. А заключалось оно в том, что все эти размышления в саду были для самой Кати не чем иным, как отчаянной попыткой как можно дольше оттянуть визит в мастерскую Бранковича, который она бесповоротно наметила для себя в качестве обязательного оперативного задания. Перспектива оказаться с этим странным человеком снова с глазу на глаз в его доме ложилась на сердце тяжким бременем. И когда Катя услышала негромкое «привет» и, подняв голову, увидела стоявшего у забора Туманова… Она сразу поза была на какое-то время все произошедшее на ферме и готова была крикнуть на весь сад; «Как же хорошо, что ты пришел, Костенька, ты меня снова спас!»

Но, конечно же, она ничего такого не крикнула, а насмешливо уколола его:

— И не надеялась уже, что придешь, собиралась одна идти в гости.

— Я ж обещал. — Туманов заходить не стал. Ждал ее за калиткой. Как заметила Катя, он успел переодеться в чистую белую футболку и новые джинсы. Был к тому же гладко выбрит и благоухал каким-то весьма недурным мужским парфюмом. Но вид имел не воскресный, разбитной, а хмурый и подавленный.

Некоторое время они шли молча.

— Вот так выйдешь из себя сгоряча, а потом таким дураком себя чувствуешь, — буркнул, нарушив молчание, Туманов. — Наверное, подумала там, у загона, — во зверюга какой, отморозок, да?

— Да уж сцена была, мягко говоря, дрянь, — откликнулась Катя. — Где ж ты так научился с людьми обращаться?

— Жизнь научила.

— Жизнь… Здоровый больно, никто сдачи не давал, наверное?

— Пусть попробуют, — Туманов сплюнул.

— А вот возьмут как-нибудь и попробуют сообща. Зубы собирать в пыли устанешь… Между прочим, мы тут между собой с начальником отдела убийств, которым ты так утром интересовался, прикидывали — если все же оба убийства связаны, кто бы мог весь этот ужас совершить? Психологический портрет убийцы набрасывали, — сочиняла на ходу Катя. — Получается, что убийца должен быть физически очень сильным, ловким, с явно психопатическими наклонностями, подверженный приступам внезапной агрессии и… Тебе самому никого этот портрет не напоминает?

— Мне? — Туманов остановился. — А ты, девочка, не боишься мне всю эту лапшу на уши вешать? Раз я точка в точку на этот ваш… портрет похожу?

— Как видишь, не боюсь, мальчик…

— А только недавно твердила — я трусиха, всего на свете боюсь. Смелая чересчур стала?

— А что, так заметно, что я вешаю лапшу? — наивно удивилась Катя.

Туманов усмехнулся.

— Тогда в Борщовке, — Катя продолжила после паузы, — труп этого Бодуна первым обнаружил Бранкович. Он вам с Павловским ничего по этому поводу потом не говорил?

— По поводу трупа? Он потом пил запоем дней пять подряд, а потом в Москву укатил на неделю за деньгами в банк, — Туманов словно припоминал что-то. — Ну, позже мы, конечно, не раз все это обсуждали, но… Но чтобы кто-то что-то конкретное говорил — это нет. Так, чушь разную несли. Потом вообще позабыли, у всех свои дела.

Сзади послышался стрекот мотора — словно летел Карлсон. Катя обернулась: их догоняла на мопеде Полина Чибисова. То, что она гоняет на мопеде в сумерках одна и не боится, — это было четвертым открытием за этот вечер. Открытием, наполнившим Катино сердце новой тревогой.

— Добрый вечер. — Полина остановилась. Она была без шлема, в джинсовой куртке и шортах, открывавших стройные загорелые ноги.

— Привет, Полина, — Туманов кивнул. — Снова решила подрайвить? Не хило.

— Вот решила покататься… Катя, здравствуйте, а вы… куда? — быстро с запинкой спросила Полина.

— Не к нам мы, мы к Савве в гости, — усмешливо ответил за Катю Туманов. И эта его усмешка отчего-то очень не понравилась Кате. Полина низко наклонила голову.

— Александр Андреевич… он, значит, еще не вернулся?

— Я ж тебе еще когда номер его сотового дал, — снова .усмехнулся Туманов. — Возьми да звякни Шуре, узнай.

— А где Павловский? — спросила Катя.

— В город с утра уехал, у нас дела в райуправе.

— А вы к Савве? — Полина обращалась к Кате. — Я у него в мастерской люблю бывать. Раньше с Артемом приходили… Он настоящий художник. У него интересно. Можно я вас провожу?

— А тебе домой не пора? — спросила Катя. — Дома знают, где ты, волноваться не будут?

Но Полина словно и не слышала — мопед затрещал, и она медленно поехала впереди них, взяв курс на дом Бранковича.

— Ну все, теперь Шурку до вечера сторожить будет, — шепнул вдруг Туманов на ухо Кате. — А ведь завтра у них девять дней, годовщина по пацану.

— Она любит Павловского, — тоже шепотом ответила Катя.

— Это не любовь, детка, это сучья свадьба.

— Тише, зачем так грубо? Любовь — она разной бывает.

— Любовь бывает одна на всю жизнь; — отрезал Туманов. Вышло как-то напыщенно и вроде бы совершенно не к месту. Катя хотела что-то съязвить, но тут их ослепили фары встречной машины, оказавшейся знакомым бордовым внедорожником. Вернулся Павловский.

В доме Бранковича на шум мотора и громкие голоса вспыхнул на втором этаже свет, открылось окно.

— Савва, а мы все к тебе, гостей примешь? — зычно оповестил окрестности Туманов.

Они ждали довольно долго, пока Бранкович спустится, пока откроет ворота. Полина, собиравшаяся всего-навсего проводить их, сразу же загнала свой мопед во двор. Как только на горизонте появился Павловский, она, как отметила Катя, смотрела только на него одного. Остальные словно бы перестали для нее существовать. А вот Катино внимание целиком приковал к себе Бранкович. Он вышел встречать их в черном кимоно и модных сандалиях на босу ногу.

— Я так и знал, что вы не утерпите и придете прямо сегодня, — заметил он Кате тихо, интимно, с сильным сербским акцентом. — Я вас ждал. Даже сварил отличный кофе — рецепт янычар… Только вы одна из всех не бывали у меня там. — Он указал на плотно закрытые двери мастерской, размешавшейся в пристройке.

Он галантно предложил Кате руку и повел ее смотреть картины. Остальные же остались на веранде. Павловский с Тумановым обсуждали текущие дела (Туманов коротко коснулся и происшествия на ферме). Полина, свернувшись клубком в углу широкого итальянского дивана, безмолвно слушала их разговор, теребя пуговицы своей джинсовой куртки. Павловский, усталый, ленивый, красивый, время от времени оборачивался к ней, словно ждал, что она вот-вот тоже что-то скажет, но Полина молчала, и тогда ой улыбался и бросал ей что-то ласковое и совсем незначительное типа «Ну, как дела, малыш?», «Все путем, малыш». А потом спрашивал Туманова, договорился ли тот о закупке белкового концентрата.

— Завтра в десять в церкви панихида, — вдруг и вроде бы совсем не к месту напомнил Туманов. — Михал Петрович сегодня звонил. Я сказал, что мы будем завтра.

— Ну, конечно, придется, — ответил Павловский и, взглянув на Полину, повторил, но уже совсем другим — не брюзгливым, а сочувственным тоном: — Конечно, конечно, малыш. Савва! — крикнул он вслед Бранковичу. — Ты гостей ждал? Ждал. Значит, голодом морить нас не будешь? А в холодильнике у тебя по такому случаю, кроме пива и водки, что-нибудь найдется?

— Что найдете — все ваше, мой дом — ваш дом, — отозвался Бранкович, как раз в эту самую минуту торжественно распахивавший перёд Катей двери мастерской.

— Ну-ка, малыш, покажи себя хозяйкой в этой берлоге. Где кухня, помнишь? — спросил с улыбкой Павловский Полину.

— Я все помню. — Полина вскочила с дивана, точно ее пружиной подбросило. — Александр Андреевич, вы… вы ведь голодный с дороги, а я… Я сейчас что-нибудь найду!

Она умчалась, как маленький вихрь (в доме Бранковича она действительно ориентировалась хорошо, потому что бывала здесь не раз). Павловский проводил ее задумчивым взглядом. И как на гвоздь наткнулся на насмешливый взгляд Туманова.

— Чего тебе?

— Ничего.

— Ну и молчи.

— Да я молчу.

— Ну и не выступай.

— Я не выступаю, я тебе, Шура, завидую.

— Сам уже успел. Подсуетился, — Павловский коротко кивнул на двери мастерской, за которыми скрылась Катя. — Чего ты ее сюда-то привел? Зачем?

— Попросила — привел. Ей чего-то от горца нашего надо. Она ведь тут у нас убийство раскрывает.

Павловский усмехнулся.

— Закат какой сегодня, — сказал он, помолчав. — Впервые в жизни такой закат вижу. Красиво.

— Солнце опять в тучу садится, — Туманов тоже смотрел в окно. — Я прогноз слышал — вроде во второй декаде июля дожди обещают. Как раз в уборочную ливанет. А трава богатая, сочная… — Он поднялся и прошелся по веранде. — Все равно ненавижу сырость…

— Сейчас, одну минуту, я только включу свет. — Бранкович открыл двери в мастерскую, пропуская Катю вперед.

Щелкнул выключатель, и первое свое впечатление Катя запомнила надолго: свет яркой лампы под потолком и тени в углах, беспорядок и удивительное соответствие каждого предмета своему собственному особому месту, пустота, простор и теснота, запах олифы, скипидара, красок, мастики, дерева, пыли, картона.

Мастерская была большой — нечто вроде ангара со стеклянным, как в оранжереях, потолком. В углу узкая винтовая лестница вела на небольшие антресоли под самым потолком. Под лестницей стоял черный диван, стол с компьютером, принтером и факсом. Все остальное пространство занимали холсты, холсты, холсты.

Картин было великое множество. Они были развешаны по стенам и просто стояли, прислоненные к стенам, мебели, лестнице, станкам. В основном это были эскизы, незаконченные наброски — портреты и жанровая живопись. Манера Бранковича чем-то напоминала Дали. Возможно, Бранкович ему вполне сознательно подражал, пытаясь соединить несоединимое — академически безупречную технику и сюрреалистическую идею.

Портреты же его, даже незаконченные, были просто замечательными. Катя бродила вдоль стен, рассматривая сначала именно портреты. Лица, лица…

Здесь были люди очень известные, других Катя не знала. И вдруг увидела знакомое лицо — бравый, очень симпатичный священник в коричневой рясе с серебряным наперсным крестом. Она узнала отца Феоктиста. Рядом красовался портрет какой-то венценосной особы в парадном гвардейском мундире. Бранкович живо пояснил, что это «всего лишь копия известного портрета короля Югославии Александра Карагеоргиевича». А рядом с королем висел большой портрет Антона Хвощева.

Разница между оперативным фото из ОРД и этим портретом была, конечно, огромной. На фото, как помнила Катя, был изображен белокурый паренек — довольно милый на вид, с открытой улыбкой и модной стрижкой. На портрете же Артем был изображен по пояс, совершенно обнаженным на фоне бархатного малинового занавеса. Линии его юношеского тела были хрупкими и безупречными. Оказывается, он был очень красив, этот бедный мальчик, или, может быть, это искусство живописца сделало из него воплощение античности.

Артем смотрел на мир со своего портрета нежно и лукаво. И словно не жалел о том, что случилось.

— Нравится? — спросил Бранкович. — Я знал, что вы именно на эту мою работу сразу обратите внимание. Я даже сегодня перевесил портрет.

— Чтобы он сразу бросился мне в глаза? — спросила Катя, — Артем долго вам позировал?

— У нас было несколько сеансов еще в Москве. В моей мастерской на Цветном бульваре, — Бранкович отступил, сложив руки на груди, разглядывая портрет. — Эта вещь так и осталась незавершенной. Я не торопился. Думал, у нас с ним много времени. И ошибся.

— Артем сам заказал вам портрет?

— Нет, он мне ничего не заказывал. Я рисовал его по собственному желанию. Вот взгляните, я и дочку Чибисова тоже рисовал. Они сюда ко мне иногда заходили вместе. — Бранкович кивнул в противоположный, конец мастерской. Там стояли два мольберта и деревянный станок с укрепленным большим холстом, прикрытым синим рядном. Но Бранкович указывал не на станок, а на стену за ним, всю сплошь увешанную небольшими этюдами в простых рамах. Незаконченный портрет сангиной был действительно портретом Полины. Она была изображена на своем мопеде со шлемом в руках.

А рядом висела совсем небольшая картина. Она очень понравилась Кате — это была уже жанровая сценка. Бранкович сказал, что это «Свадьба в Тузле» (есть такой городок в Боснии).

Свадьба была восточной, красочной, пестрой. Ни маленьком холсте был запечатлен целый мирок: чинные жених и невеста за столом под цветущей сливой, мулла в чалме, танцующая молодежь в джинсах, тут же пляшущие цыгане, какие-то важные пожилые усачи в воскресных «тройках», шафер явно мафиозного вида с гвоздикой в петлице, подвыпившие гости, среди которых было пруд пруди небритых боевиков в камуфляже, одной рукой обнимавших хохочущих подружек, а другой придерживавших автоматы. И над всем этим мирком парил ангел с крыльями, как у белой летучей мыши, и дудел (едва не лопались румяные щеки) на саксофоне.

«Свадьба в Тузле» дышала мелодиями Кустурицы, и от этого на душе Кати сразу стало как-то легче. Словно что-то отпустило… Она повернулась к Бранковичу. Тот улыбался, словно говорил — вот видите, и ничего страшного. Я такой.

Со «Свадьбой» соседствовал еще один портрет, написанный маслом. Очень красивая обнаженная блондинка. Поза, в которой она была изображена, и особенно соседствовавший рядом с ней на холсте металлический шест намекали на то, что Бранкович изобразил стриптизершу. Катя хотела было рассмотреть этот портрет получше, но Бранкович внезапно снял его и поставил на пол изображением к стене.

— Извините, — сказал он быстро, — это неудачная работа. Совсем неудачная.

Об этом портрете стриптизерши Катя почти сразу же забыла, потому что внимание ее было отвлечено «большим полотном», стоявшим на станке. А вспомнила про портрет позже, быть может, даже с непростительным опозданием.

Бранкович медленно стянул синюю ткань с холста и…

Катя увидела поле. А может, и кладбище. А может, и одну огромную разрытую могилу. А может, и гигантское препарированное тело. На холсте все это одновременно сливалось и расслаивалось, разделялось и соединялось, отпочковывалось и срасталось вновь. Земля была похожа на плоть. Плоть становилась землей. Золотые колосья прорастали сквозь спутанный клубок тел, изображенных внизу холста. Но эти скрюченные мертвые тела были как бы и живыми: они копошились, извивались, вгрызались друг в друга, пытаясь пробиться сквозь толщу плоти-земли наверх, к свету. А наверху, на тучном и спелом ржаном поле тоже были тела, тела, груды мертвых, живых, полуживых тел, трупы, живые трупы.

На поле во ржи шла яростная битва — обнаженные фигуры и фигуры, одетые в форму разных времен, разных веков от рыцарских лат до камуфляжа, сплетались самым невообразимым образом и самым фантастичным, жестоким образом уничтожали друг друга. У них было и оружие — разных веков и разных стран, от турецкого ятагана до миномета, но оно ничего не решало. Живые и мертвые пожирали, рвали друг друга на части, и пощады не было никому. А плоть в калейдоскопе красок обращалась в прах, в корни, стебли, колосья…

В правом углу картины были видны башня и гусеницы танка. Броня его была залита кровью, а мощные гусеницы вминали, запахивали в землю растерзанные человеческие останки. Это был словно вмонтированный в картину кадр из некогда скандально знаменитого фильма Александра Павловского про кавказскую воину. А в центре холста Катя снова увидела Артема Хвощева и содрогнулась; потому что портрет «обнаженного» оказался не чем иным, как этюдом к тому, что было нарисовано здесь. А здесь в Артеме уже не было ничего человеческого — окровавленное голое тело словно бы распадалось, расчленялось на части, утопая, увязая, погружаясь в землю, прорастающую стеблями ржи.

Все было изображено с поистине «далианской» точностью к деталям в строгой академической манере, отчего эффект был еще большим. Возможно, в самом этом запредельно точном натурализме присутствовал своеобразный кич, но вместе с тем что-то в этой пока еще не законченной картине (верх холста оставался пока недописанной грунтовкой) было до крайности зрелое, сильное, болезненно-оттайкивающее и одновременно притягательное. Нигде, ни на одной выставке мимо такой картины пройти было нельзя.

— Что же это такое? — тихо спросила Ката. — И это ваш… Элевсин?

— Это то, что я называю испытанием на прочность, — акцент Бранковича снова усилился, быть может, оттого что он был возбужден реакцией нового, свежего зрителя.

— А что будет там, вверху? — Катя показала на нетронутую часть холста.

— О, это я еще не решил. Эту отгадку я искал сегодня в поле, в небе, в ваших испуганных глазах… Может быть, там будет небесное воинство — великое, прекрасное. А может… ад. Я не знак. Не хочу, чтобы это было банально, — Бранкович улыбнулся. — Иногда я словно вижу это во сне. Не потом просыпаюсь и… не вижу. Не помню. Наверное, я еще чего-то не понял… А для того чтобы понять, нужен опыт.

— Опыт в чем? — спросила Катя. Но Бранкович молчал.

— Вы поразительно изобретательны в изображении мертвых. — Она чувствовала острое желание выйти из духоты мастерской на воздух. — Откуда это у вас?

— После того как я имел неосторожность напугать вас на месте убийства, этот вопрос, наверное, не случаен, да? — Бранкович смотрел на Катю, явно наслаждаясь эффектом, произведенным на нее картиной. — И вы, наверное, не очень поверите художнику, если он скажет, что часто и подолгу раньше работал в анатомических театрах, в моргах. Рисовал с натуры, И потом, я видел войну так, как вижу вас. А на войне — как на войне.

— Артем позировал вам и для этой картины?

— О нет, мальчик не успел.

— А может, все-таки позировал? — резко спросила Катя. — Уже сам того не сознавая?

— Как, как вы сказали? Я иногда не совсем точно понимаю по-русски? — Бранкович улыбнулся, но глаза его холодно, колко блеснули. Он словно вел теперь какую-то игру, провоцируя Катю спросить прямо о том, о чем прямо пока спрашивать было нельзя.

И Катя решила ему отомстить. За это. И еще за то, что произошло утром на поле. И еще за то, что могло произойти здесь раньше, девять дней назад.

— Потрясающая картина, — сказала она. — Я никак не ожидала… Это будет настоящий шок. Только мне кажется, что-то подобное уже было раньше. Но, конечно, не совсем в таком духе, но очень близко.

— Что вы хотите сказать этим «было раньше»? У кого это было? — хрипло спросил Бранкович.

— По-моему, у Дали, нет? — Катя светски-рассеянно улыбнулась. — Ну ведь гении для того и созданы, чтобы первыми протаптывать тропинки к славе для всех остальных.

А вот Елизавету Кустанаеву в этот вечер никто в гости не ждал. Но она приехала незваная в начале десятого. Сначала ее машина остановилась у дома Павловского. Но дом был темен и пуст, а в соседнем доме были освещены все окна, и с веранды доносились голоса.

Катю привлек шум на веранде. Как раз в это самое мгновение уязвленный Бранкович бурно доказывал ей, путаясь в своем акценте, что сравнивать его (Его!) с Дали, подозревая в подражательстве и слепом копировании, — нелепо. Он, как художник, абсолютно свободен от чьего-либо влияния. Более того — истолковать его последнее творение логически нельзя.

— Я исповедую принцип Тристана Тцары, придумавшего дадаизм, а он утверждал, что «логика всегда, всегда не права». И не только в искусстве, в живописи. Думаете, вам в вашем деле логика что-то объяснит, подскажет? Загоните сами себя в тупик, если слепо пойдете у нее на поводу, потому что…

Катя так и не дослушала это самое «потому что», хотя вообще-то следовало. Но шум отвлек ее — на веранде тоже что-то происходило!

Выйдя из мастерской, она увидела Елизавету Кустанаеву и Полину. Они стояли друг против друга. И Катя подумала: как странно — женщины могут выглядеть как войска, готовые к битве. У Кустанаевой в руке были ключи от машины. У Полины (она ведь «хозяйничала») тяжелый поднос с чашками и медной туркой с кипящим кофе.

Туманова Катя на веранде не заметила — как только приехала Кустанаева, он дипломатично удалился в сад перекурить. А Павловский остался — сидел в кресле. Лицо его было в тени.

— Полина, в чем дело? — голос Кустанаевой звучал резко. — Отец уже трижды звонил, спрашивал, где ты. Он с ума сходит от беспокойства. А мы даже не знаем, где тебя искать.

— Ты же нашла, — ответила Полина. — Значит, отлично знала.

— Я ехала мимо… из офиса ехала… Мне из дома позвонили. Ты ушла в пять кататься на мопеде, а сейчас уже почти десять часов! Михаил Петрович едет. К его возвращению ты должна быть дома.

— Я никуда с тобой не пойду. — Полина по-прежнему держала полный поднос, словно отгораживаясь им от Кустанаевой. — Я остаюсь здесь.

— Полина, ты ведешь себя неприлично. Мы делали скидки на твое болезненное состояние, но это уже переходит всякие границы! Что это значит — я останусь здесь? Ты ведешь себя безобразно, ты забываешь, кто ты и какой у нас завтра день.

— Я помню, какой завтра день. Это ты забыла, раз снова приехала сюда, к нему, когда отца нет! — Полина задыхалась. Поднос в ее руках дрожал.

Катя увидела, как Павловский рывком поднялся со своего кресла.

— Малыш, ну перестань… Тебе надо домой, — сказал он тихо, не глядя ни на Полину, ни на Кустанаеву.

Полина не тронулась с места.

— Дай я помогу. — Он хотел забрать у нее поднос, но Полина вдруг молча с силой швырнула поднос к ногам Кустанаевой, едва не обварив ее горячим кофе из турки, и выбежала из дома.

Кустанаева испуганно придушенно вскрикнула, но ее крик прозвучал запоздало и фальшиво. Катя, ни с кем не прощаясь, устремилась на улицу. Но Полину на ее мопеде было уже не догнать.

Глава 22

ТРУБА

Все это было вечером в субботу, а рано утром в Воскресенье Катя собралась и поехала на машине в Столбовку к Трубникову. Видеть участкового ей хотелось сразу по нескольким причинам, однако самой главной была та, что Трубников обязательно должен был быть сегодня на тех самых девяти днях, о которых так по-разному упоминали фигуранты.

Приехать в церковь на поминовение усопшего вместе с участковым было гораздо лучше, чём явиться незваной. Трубников был свой человек в Славянолужье, И если Никиту Колосова это его свойство порой настораживало, то Катю в данный момент — вполне устраивало. К тому же ей не терпелось поделиться с участковым некоторыми своими последними наблюдениями. Поэтому, помня, что в деревне люди встают с петухами даже в выходные, Катя вскочила ни свет ни заря, завела свой застоявшийся без дела «жигуль» и отправилась в Столбовку.

Ночью над Славянолужьем прошел дождь. Да и сейчас еще накрапывало. Небо было свинцовым, и темной казалась вода в Славянке. Мокрые ивы, росшие по берегам, напоминали растрепанные метелки. А в небольшой запруде за Татарским хутором под мелким дождем плескались, блаженствовали утки.

Катя включила «дворники» — тик-так… Грунтовая дорога раскисла от влаги. Впереди показались какие-то строения: приземистые ангары, мастерские. Во дворе мокла под дождем сельхозтехника — комбайны, трактора. Это был машинный двор агрофирмы «Славянка».

Несмотря на ранний час и ненастье, вокруг машин суетились работяги в промасленных спецовках. С оглушительным грохотом Катю обогнал трактор. И она вспомнила вчерашний вечер, дом Бранковича, его веранду, гостиную, мастерскую. Боже, где она была вчера — на Луне, на Венере? И где оно истинное Славянолужье — там, среди «далианских» снов, иди здесь, среди набухших дождевой влагой пейзажей среднерусской равнины?

Деревня Столбовка лежала в низине. С дороги видны были крыши домов в садах. А на полпути между этой деревенькой и Татарским хутором на крутом косогоре стояла церковь. Катя проезжала мимо нее. Церковь была давно заброшена — на косогоре сиротливо торчали остовы кирпичных стен и колокольня с провалившимся куполом. На фронтоне в нишах буйно разросся кустарник. Провалы окон густо оплел вьюнок. На колокольне, нахохлившись, мокли под дождем вороны. Катя не удержалась — нажала на сигнал, и воронье, вспугнутое гудком, взмыло вверх, закружилось над руинами, хрипло, простуженно каркая.

Столбовка встретила Катю той особенной тишиной, какая бывает в деревне в ненастье. Домов в поселке было совсем немного. К тому же половина из этого «немного» давно уже была заколочена и пустовала. Катя остановилась у колонки на перекрестке и спросила старика, набиравшего воду, где дом участкового Трубникова, Старик молча указал в самый конец улицы. Дом был старый, с хлипкой летней терраской, прилепившейся сбоку. Неказистый, надо сказать, дом. А вот баня во дворе, как заметила Катя, открыв калитку, была новехонькой — могучий сруб из толстых бревен под железной крышей, с подслеповатым банным оконцем и липовой скамейкой — чтобы присесть после парной и любоваться чудесным видом на луга, нивы и пажити, попивая пивко или домашний квасок.

Возле бани Катя и увидела Трубникова — в старых, потертых на коленях милицейских брюках, голый по пояс, он колол под моросящим дождем березовые чурбаки и складывал поленья у бани. Приезду Кати он вроде даже и не удивился.

Первым делом Катя, естественно, спросила о девяти днях. Трубников, опять же не удивляясь, очень спокойно ответил, что в церкву съездить не помещает, но так как панихида назначена на десять, а сейчас всего только восемь, то и суетиться пока что нечего. Успеется.

К счастью, дождик потихоньку затих. Но в саду и огороде было сыро, неуютно. Огород у Трубникова был буйный, но росли там в основном укроп да хрен и закуска — лук, чеснок, огурцы да капуста.

Трубников с кряканьем колол дрова, а Катя, примостившись на мокрой лавочке, пересказывала ему вчерашние события. Единственно, в чем она не призналась, это в том, какой страх она испытала в поле, когда «полоумный» Бранкович внезапно ухватил ее за ногу.

— Вы-то у него в мастерской бывали, Николай Христофорович? Видели, как он изобразил Артема Хвошева? — спросила она под конец.

— Портрет видал. Да он, Савва-то, не одного Хвощева голышом-то рисовал. У него много таких-то. Ему особо такие вещи заказывают, — буркнул Трубников. — Он за это деньги получает. Есть же любители, мать их за ногу…

— А ту, другую, картину с Хвощевым вы видели?

— Не знаток я картин-то. — Трубников на выдохе лихо расколол топором здоровенный чурбак. — Не показывал он мне это свое художество. А вот вам показал. Может, и неспроста.

— В прошлом году, когда Бранкович наткнулся на останки Бодуна, вы его по этому поводу сами допрашивали?

— А как же? Обязательно.

— И какое впечатление тогда о нем у вас сложилось?

— А у вас, Катерина Сергевна, какое сложилось, когда он вас во ржи подстерег? — Трубников расколол очередное полено. Отколотое полено покатилось к его ногам. Он нагнулся, поднял его, повертел в руках и бросил отчего-то не в . общую кучу к порогу бани, а через весь огород к крыльцу.

В этом сильном броске, в этом злом, размашистом жесте было что-то очень знакомое…

Катя смотрела на широкую, красную от загара спину Трубникова.

— Николай Христофорович…

— Что?

— Можно у вас одну вещь спросить?

— Какую вещь?

— Что с вами произошло в поле прошлым летом?

Трубников резко обернулся.

— Мне Вера Тихоновна рассказала, как однажды ночью вы оставили у нее свой мотоцикл, а сами пошли в поле к Борщовке. И потом уже под утро она нашла вас там… Я знаю это место — там еще старая груша растет… Я была там. Только я днем была и ничего такого не видела.

— И я ничего не видел. Эх, Катерина Сергевна… И охота Вам вот так… старушечьи сплетни собирать! — Трубников криво усмехнулся и с силой вогнал топор в чурбак.

— И все же, Николай Христофорович, я хотела бы знать.

— Что? Что вы все хотели бы знать?

— Что с вами случилось тогда в поле и почему у вас в руке был пистолет?

— Да не было у меня никакого пистолета! Это уж Вера Тихоновна дражайшая совсем врет! Старая чертовка! То есть пистолет был, он каждый раз при мне, когда я по деревне иду, — Трубников покраснел. — Его в кобуре каждому участковому носить полагается» потому что это табельное оружие. А у меня ствол наградной, с Афгана еще… И тогда он тоже со мной был в поле, когда меня прихватило. В кобуре был. А чтобы в руке — ствол, это Брусникиной уж потом в ее маразме пригрезилось!

— Вас прихватило? — Катя смотрела на Трубникова. — Как это прихватило?

— Как-как, а вот так, — Трубников вдруг рванул ремень на милицейских брюках, затем словно спохватившись, смутился еще гуще покраснел. — Были б вы не девица в юбке, а парень, показал бы я вам, не поленился, какие и где отметины с Афгана ношу. Железу задело осколком фанаты, почку… Иногда ничего, а иногда как; припрет — в глазах темно, и готово дело — обморок. Ну и тогда там в поле тоже вот так прихватило. Сознание потерял. Очнулся — Тихоновна надо мной, как над мертвым, голосит. Ей же всюду мертвецы ходячие мерещатся, даже а собственном саду!

— Но зачем вы пошли тогда ночью один в поле? — спросила Катя.

— Зачем? Так ведь дело-то как раз после убийства Бодуна было. И как раз в этот самый день я его «БМВ» в овраге обнаружил, а до этого не было его там. Ну вот я и решил поглядеть — во-первых, еще раз место убийства, во-вторых, проверить еще раз цуги отхода: как и куда машину перегоняли. Ну и потом хотел еще глянуть — мало ли чего, а вдруг кто-то к оврагу пойдет, к машине-то…

— Ночью?

— Да ночи-то какие в июне? Воробьиные! Я к Тихоновне часу в первом тогда приехал т— мотоцикл оставил у забора. А сам потихоньку, не спеша, пошел. Пока дошел. А в три уж у нас светать начинает… И что это вы меня так разглядываете, Катерина? На мне, между прочим, узоров нет. Одни шрамы, как на старой собаке.

— Да ничего. Неубедительно сочиняете вы, Николай Христофорович.

— Я сочиняю?!

— Вы. Может, вы и правда хотели повторный осмотр места убийства сделать, но тогда ночью в туман вы в поле пошли совсем не за этим, — выпалила Катя.

— А зачем я, по-вашему, пошел?

— Затем, что… Брусникина говорила: в здешней округе жители напуганы не только убийствами. Ходят слухи о каких-то странных огнях на полях, связанных с местной легендой. Вот вы и отправились тогда ночью проверить, а вдруг…

—Что? — хмыкнул Трубников. — Ну что вдруг?

— Не знаю что, — вздохнула Катя— Это я от вас хотела услышать.

— Так вы от меня такого… такого вот не услышите ничего, — Трубников победоносно рубанул последний чурбак. — Этого сорта информацию можете в других источниках черпать. У Веры Тихоновны, у черта лысого — у кого хотите!

— Между прочим, Островская страхи эти и слухи тоже разделяет, — заметила Катя, — вас ведь тогда с поля к ней пришлось доставить.

— Я ей жизнью обязан, — с каким-то особым выражением в голосе объявил Трубников. — Умирать буду — не забуду что она, та-а-кая женщина, актриса великая, для меня, деревенского парня, сделала. Прихватило-то тогда меня всерьез, «Скорая» в больницу увезла, в реанимацию. А она эту «Скорую» мне вызвала, всю округу на ноги подняла. Спасла меня фактически. И потом ко мне в больницу ходила — хотя кто я ей есть? И вообще, кто я перед ней, такой женщиной? — Трубников вздохнул. — А то, что она разные истории наши местные нездоровые любит пересказывать, так это слабость ее женская. Любопытство, скука. Чем еще такой женщине разносторонней, как Галина Юрьевна, здесь у нас в нашей глуши заняться?

— Водкой, — жестко, намеренно провоцируя его, подсказала Катя. — Она же алкоголичка. А вы этого, как участковый, не знали?

Трубников потемнел. Вид у него был такой грозный, что Катя подумала: мамочки мои, прямо сейчас бросится на меня с топором и… труба.

— Вы молодая, — сказал он, явно сдерживаясь, чтобы не сказать кое-что похуже и покрепче. — Молодым легко судить вот так. Сплеча рубить, ярлыки навешивать.

Он не смотрел на Катю.

— Извините, Николай Христофорович, я не хотела ее как-то очернить в ваших глазах. Я просто высказала то, что видела своими собственными глазами. Ваша Галина Юрьевна пьет горькую.

— Ну пьет. Жизнь тяжелая — запьешь… Своими глаза-Ми, своими глазами, — Трубников покачал головой. — Девчонка ты, пигалица, а судишь людей! Кроме глаз-то, в нашей работе еще сердце надо иметь. Особенно девчонке молодой — сердце. Оно иной раз дальше видит, зорче…

— Скажите, а вот когда здесь Артема убили, вы лично связали это убийство с тем, прошлогодним, в Борщовке? — спросила Катя.

— Колосов же говорил, чтр они не…

— Николай Христофорович, Колосов далеко, в Москве, а вы здесь. И вы мне сердцем, не глазами смотреть предлагаете. А самому-то вам сердце что подсказало? Что вы сами для себя, решили? Эти случаи для вас связаны? Ответьте, я должна это знать, Мне это важно.

Трубников глянул на нее. Кивнул.

— А в чем, в чем конкретно для вас представляется, воображается, видится сердцем эта связь?

Участковый угрюмо молчал. Катя долго терпеливо ждала, но он молчал. Как партизан!

— Ладно, давайте собираться, куда хотели ехать, — сказала Катя, тяжко вздохнув. И чтобы сменить тему, спросила: — Значит, тут у вас не одна церковь-то? Я мимо каких-то развалин только что проезжала.

— Это церковь Воскресения. Ее в тридцатых еще порушили. А сейчас у отца Феоктиста нашего руки не доходят восстанавливать, да и средств пока нет. Так и стоит брошенная. Сколько годов. Между прочим, церковь эту здешние помещики Волковы строили — те самые, про которых тут у нас разное болтают, — Трубников хмыкнул. — Говорят, сам Костальен… Слыхали про него?

— Слыхала, как не слыхать.

— Ну, Костальен, когда он дочку-то волковскую соблазнял, обещал ей клятвенно как раз в этой самой церкви венчаться. В ту ночь, когда он на Татарский Хутор-то налетел и зарезал-то ее и братца ее шашкой порубил, венчание тайное в этой самой церкви и должно было состояться. Только он, бандит, иначе своей невестой распорядился, в кровнее и брата ее искупался, подонок. И с тех самых пор, как мертвый с ним за это его зверство посчитался на ржаном поле, говорят, что… Мне маленькому еще бабка моя рассказывала — если на колокольню в сумерках подняться и ночь просидеть без сна, то увидеть можно, как… — Трубников перехватил Катин взгляд и вдруг сплюнул в сердцах: — Тьфу ты пропасть! Это прямо наваждение какое-то, чушь проклятая! Как зараза — и не хочешь, а заразишься! — он еще раз сплюнул и пошел в дом одеваться.

Катя терпеливо ждала его. Впрочем, пока, при таком причудливом раскладе, ей ничего другого и не оставалось, как терпеливо ждать.

Глава 23

НАКАНУНЕ

А в церкви на заупокойной службе было торжественно и чинно. Ничто не предвещало будущих ужасных кровавых событий. Ничто.

Катя ожидала увидеть траурное мероприятие «строго для своих», однако в церкви Преображения в Большом Рогатове было многолюдно. И кроме близких и знакомых Чибисовых и Хвощевых, было еще немало прихожан из окрестных деревень и поселков. В толпе Катя увидела Павловского и Туманова. У стола для поминальных записок склонилась Галина Островская в черной вязаной кофте, накинутой поверх пестренького летнего платья. Прибыл и Савва Бранкович. Он мало следил за панихидой, больше разглядывал новую роспись стен. Роспись была выполнена по всем канонам, однако довольно аляповато. И вообще в этой старой, возрожденной из развалин сельской церкви многие новые предметы смотрелись как-то излишне богато и ярко — позолоченный резной алтарь в завитушках барокко, новые лампады, чугунные светильники и подставки для свечей.

Отец Феоктист, облаченный в серебристые ризы, вел службу не спеша, проникновенно, с приличествующей обряду скорбью. Чибисовы были все в сборе — Михаил Петрович, Полина, Елизавета Кустанаева, две пожилые женщины — явно прислуга, шофер Чибисова и семейный приживал-старичок Кошкин. Все были на своих местах — мужчины справа, женщины слева.

Полина и Елизавета Кустанаева — обе в черных платьях и черных шалях на головах — стояли рядом. Держали свечи в руках, но друг на друга не смотрели. Катя отметила, что Кустанаева была бледна и явно чем-то сильно встревожена. Иногда она поворачивала голову, словно искала кого-то в толпе прихожан.

Лицо Полины было замкнуто, но особой скорби и горя не вырастало. Катя наблюдала за девушкой всю службу — Полина ни разу не заплакала, а только опускала глаза, когда отец Феоктист проникновенно поминал «раба божия Артемия».

Кто удивил Катю, так это сам Чибисов. Он был красен, почти багров. И от него на всю церковь разило перегаром. Это было так необычно, что даже стоявший справа от Кати участковый Трубников тихонько хмыкнул: ну и ну. Чибисов, как и женщины, тоже держал в руке свечку и сжимал ее так крепко, что воск плавился от тепла его широкой ладони. Он ни на кого не смотрел. А когда прихожане вслед за вдохновенным отцом Феоктистом хором запели «Отче наш», его осипший голос звучал невпопад общему ритму молитвы.

Отец Феоктист начал каждение — позолоченная кадильница мелодично звякала в его руке при каждом взмахе. Запахло ладаном. Катя отметила, что здесь, в храме, отец Феоктист выглядит, совсем по-иному, чем тогда, в доме Чибисовых. Там он был просто странный человек в рясе, а здесь… Катя наблюдала за ним — как он по-отечески благосклонно наклоняет голову, куря ладан, благословляет широким уверенным жестом прихожан. Как отчетливо, внушительно произносит сочным густым баритоном слова молитвы, делая старославянский язык доходчивым и понятным каждому.

Она прикинула — сколько же лет может быть отцу Феоктисту? Получалось, где-то около сорока. Он был ненамного старше Павловского. Широкоплечая спортивная фигура его дышала силой и энергией. Парчовые ризы придавали ей еще больше внушительности. Катя вспомнила словечко «византийство», которое так любил в последнее время употреблять в отношении некоторых явлений нынешней российской жизни друг детства Серега Мещерский. Словечко было многозначительным и туманным, но… Если понятие «византийство» существовало, то ярким его воплощением был именно отец Феоктист. Он был словно бы неотъемлемой частью этой заново отстроенной, заново побеленной, заново расписанной старой сельской церкви с ее кустарным позолоченным барокко, зелеными куполами-маковками и стайкой перешептывающихся старух-прихожанок в ситцевых темных платочках.

Катя вспомнила другую церковь, лежавшую в руинах у Татарского хутора. Там среди обвалившихся стен, крапивы и чертополоха вообразить себе статного, бравого, речистого византийца — отца Феоктиста было нельзя.

— Благочинный-то наш сегодня служит как солидно, прямо по-архиерейски, — услышала она сзади чей-то одобрительный шепот. Оглянулась: Вера Тихоновна Брусникина разговаривала с какой-то своей пожилой приятельницей. — Так ли на Казанскую служить будет?

— Так, так… Ты, подруга, в церкви давненько не была, а он всегда так служит, не ленится. И проповедь обязательно прочтет, — откликнулась товарка. — Я иной раз прям плачу, когда он обличать-то начинает. Стою и реву. А потом так светло на Душе делается. Вот, думаю, живешь-живешь, грехами небо коптишь… В Лавру, что ли, как-нибудь съездить к Сергию Преподобному, очиститься? А ты, Тихоновна, слышь… что я спросить-то хотела у тебя… это, ты в лес-то еще не ходила за черникой?

— Нет, когда мне, Петровна? У меня ж дачница живет.

— А я была. Много черники в этом году, прям хоть на рынок в Серебряные Пруды вези. Ну, примета самая верная — если на Казанскую-матушку черника поспела, значит, и рожь подошла, косить в самый раз.

Старушечий шепоток за Катиной спиной внезапно оборвался. Более того, осекся даже сам отец Феоктист — в церкви громко и резко прозвучал телефонный звонок. Мелодией сигнала была разухабистая «Мурка». Катя увидела, как Чибисов полез в карман пиджака, достал телефон и тут же, не глядя, отключил его.

Отец Феоктист повернулся лицом к пастве. Он посмотрел на Чибисова, одновременно укоряя и прощая его за неуместную суетность, а затем бархатно зарокотал о «тяжелой утрате; о трагедии отцов, вынужденных переживать самое страшное — смерть детей, о скорби сердечной, о тщете и кратковечности земной жизни и вере, дающей опору и надежду».

Катя внимательно слушала — скажет ли он что-то о самом убийстве или, быть может, об убийствах?

Но Отец Феоктист просто и очень по-хорошему заговорил об Артеме Хвощеве. О том, что многие из присутствующих в церкви знали его с самого детства, что он был очень молод, но всегда выполнял свой сыновний долг с любовью и преданностью и стал бы хорошим мужем, сочетавшись браком с той, которую любил и желал, да вот судьба решила по-иному…

— Как спелый колос вырван он был ураганом жестокости в сокровенный час веселья и радости, — вещал отец Феоктист, — и от этого скорбь и горе наше еще безутешнее. Но для тех, кто и в столь горький час отчаяния открывает свое сердце богу, неизбывную скорби сменяет надежда. Потому что сказано в Писании: «Смотри, запах сына моего — как запах поля урожайного, которое благословляет Бог, — отец Феоктист вздохнул, — и даст тебе Бог от росы небесной и от тука земного». Нет, не надо думать, что земные блага врачуют скорбь. Не земные сокровища укрощают боль утраты, а небедные — надежда и вера. И есть еще одно, быть может, самое целительное лекарство — это покаяние в собственных грехах, которые все мы совершаем. Трагические события, свидетелями которых мы стали, — не есть ли то знак нам, много грешившим в этой жизни, погрязшим в удовольствиях, стяжательстве и гордыне, не есть ли знак этот, что в нашем собственном доме, в тайниках души собственной нашей не все благополучно? Совсем неблагополучно? Ибо самые тяжкие грехи — это те, про которые мы стараемся забыть. Самые тяжкие грехи — это те, которые мы совершаем мимоходом, даже не задумываясь о содеянном и той боли, которую причиняем. И не задумываемся, что в глазах господа нашего и тяжкий грех — грех, и вольный грех — грех, и невольный грех — тоже грех, быть может, самый трудноискупаемый. И расплата за него в Судный день будет потребована с нас в той же полной и беспощадной мере, как и за грех вольный, осознанный.

Задумайтесь, загляните в себя. Спросите собственное сердце, и если оно напомнит вам черные, постыдные страницы, покайтесь, ища причины бед и несчастий сначала в себе и своих поступках, а лишь потом уже в несправедливости и несовершенстве мира. Когда уходит в мир иной, тот, кто вам дорог, кто любим вами, не спрашивайте у господа: «Почему?» Спросите лучше себя: «Как я мог?» И только когда страх и ожесточение в вашем сердце сменятся полным раскаянием и любовью к ближнему, лишь тогда нарушенный, попранный порядок вещей восстановится вновь, и это будет справедливо…

И еще. Если кто-то внушил себе, что силен будет страхом, будет грозен и беспощаден, как бич божий, то и ему пребывать в этой гордыне преступной недолго. Ибо о нем сказано в Книге Псалмов: «Прокляты его уста, исполненные обманом и хитростью. Он сидит в засаде в селениях, в тайниках убивает невинного. Его глаза следят за несчастным. Подстерегает он его, как дев в логове», — отец Феоктист обвел глазами притихших прихожан. — Кто думаетs что вознесен и возвеличен страхом будет и поднимется надо всеми, не прав тот. Страх — порождение дьявола, так же как суеверия и темнота ума. Страх — это дьявольский эксперимент над тем, кто пуглив. И соблазн тому, кто самонадеян и жесток сердцем. И в конце этого эксперимента-соблазна всегда пустота, ложь, боль и тьма, непроглядная тьма, бездна отчаяния. Ступивший на путь страха и крови обречен, если не отринет дьявольское искушение в сердце и в помыслах своих. Я повторяю, — отец Феоктист возвысил голос, — тот, кто сидит в засаде в селениях и убивает — тот уже обречен. Но я обращаюсь и к нему. Стучусь в его запертую дверь, потому что обязан сказать, что пока еще и для него господь милосердный оставляет свою дверь открытой.

Участковый Трубников тихонько толкнул Катю локтем. И, когда она обернулась, указал глазами на Павловского. Тот стоял возле чугунной подставки для свечей и, казалось, совсем не слушал пламенную и туманную проповедь. Катя перехватила его взгляд — он смотрел на Полину Чибисову, стоявшую напротив. И во взгляде этом было что-то странное, словно он видел девушку впервые и жестко, по-мужски откровенно оценивал ее.

Позже Катя спросила у Трубникова, отчего он в связи с последними словами священника обратил ее внимание именно на Павловского. Неужели ему показалось, что отец Феоктист обращался иносказательно именно к нему? Но Трубников пожал плечами и сказал, что ему «ничего такого не показалось», просто ему как-то «не понравились глаза Павловского, какими он пялился в церкви на девчонку». «Что-то с ним такое стряслось? — заметил он. — Он ведь к ней вроде по доброму всегда относился, жалел, а тут прямо по-волчьи как-то смотрел, словно примерялся, как бы ее где-нибудь здесь, прямо на крыльце, спиной к полу прижать».

Фраза была грубоватой, но Трубников, видно, высказал то, что думал. И это был всего лишь новый мимолетный штрих к общей неясной картине.

Служба закончилась, и народ потянулся к выходу из церкви. И в Славянолужье в этот пасмурный воскресный день все вроде бы пошло как и прежде. И вроде бы ничто, ничто не предвещало катастрофы.

Глава 24

ИСТОРИЯ ЗОИ КОПЕЙКИНОЙ

В понедельник на оперативном совещании в главке заслушивались в основном результаты операции в Переславле-Залесском. Дело об убийстве Артема Хвощева было затронуто вскользь с обычными пожеланиями (пока еще пожеланиями, не приказами) вышестоящего начальства «активизировать работу».

На своей собственной оперативке в отделе убийств Никита Колосов, наоборот, поставил дело об убийствах в Славянолужье во главу угла. К понедельнику подоспели кое-какие материалы информационного характера «заряженные» на некоторых фигурантов. Однако «ведения были сухи и в оперативном плане скудны.

Например, по поводу Чибисова был лишь подтвержден общеизвестный факт о том, что он — бывший партиец и директор агропромышленного комплекса, ныне является владельцем частного сельскохозяйственного холдинга «Славянка». На Хвощева-старшего поступила информация из МЧС, в основном касающаяся несчастного случая на спортивном аэродроме в подмосковном Глазове.

В отношении Александра Павловского через Интернет была поднята масса сведений, но все они касались его журналистского и политического прошлого пятидетней давности.

— Какие кабаки и ночные клубы он посещал, выяснили? — спросил Колосов коллег по «убойному» отделу. — Зачем мне справка о его бывшем членстве в какой-то монархической партии? И партия давно уже самораспустилась, и он на них наплевал с пятого этажа, для чего перелопачивать этот вчерашний снег? Я просил узнать, в какие кабаки он ходил, был ли среди них клуб «Бо-33»? По этому поводу информация есть?

Но по этому поводу, увы, коллеги еще не накопали ничего.

Сведения по компаньону Павловского Туманову вообще были жидкими: место рождения — город Таруса, место получения паспорта — Таруса. Туманов, как выяснилось, окончил Военно-воздушное десантное училище. До 1995 года находился на службе в армии. С окончанием контракта был уволен в запас. И данных о его последующей деятельности не было.

Зато на художника Бранковича информации светского и творческого характера было хоть отбавляй. Молодой коллега, друживший с Интернетом, которому Никита поручил Бранковича, за короткое время сумел собрать столько материалов, что для детального анализа и проверки их потребовалось бы месяца два-три. Была поднята пресса наша и зарубежная (в основном немецкие издания), имелась информация и с сайтов арт-галерей, статьи из модных журналов и каталоги выставок, в которых участвовал Бранкович.

Один из глянцевых каталогов Никита бегло пролистал. Выставка в галерее «Третий глаз» посвящалась «юбилею ухода» Артюра Крэвана и влиянию какого-то «параноидального реализма» на «экологическую чистоту общественного сознания». Никита с раздражением подумал, что только для расшифровки этой зауми потребуется не одна консультация искусствоведа и толковый словарь. И малодушно оставил информацию по Бранковичу для анализа Кате — в конце концов это ведь была ее идея — взглянуть на происходящее в Славянолужье сквозь призму художественного мировоззрения сербского портретиста.

Самого Никиту занимали сведения несколько иного порядка. Он связался с ОВИРом, чтобы установить гражданство Бранковича и сроки действия его визы, если таковая была выдана. Так, на будущее, на всякий пожарный, чтобы знать, как себя вести в точном соответствий с законом о привлечении к уголовной ответственности иностранцев в случае чего.

Правила поведения следовало четко отработать не только в отношении знаменитого художника, но и в отношении еще одного не менее проблемного фигуранта — настоятеля церкви Преображения в Большом Рогатове отца Феоктиста. Со священниками, втянутыми в орбиту расследования убийств, Колосов еще в своей практике дела не имел. Вообще какая-либо «втянутость» настоятеля в ЭТО ДЕЛО была для него под большим вопросом. Отец Феоктист просто проживал постоянно в том самом месте, где за два года при очень схожих обстоятельствах зверски убили двух человек. И место это было довольно замкнутым мирком. И только поэтому святого отца надо было тоже как-то «проверять на причастность». Но как?

Официальная информация была, как и по остальным, крайне скудна: после службы в Военно-морском флоте отец Феоктист был уволен в запас, окончил курс духовной академии и был рукоположен. До получения Назначения в славянолужский приход он работал в христианском благотворительном фонде помощи жертвам сексуального насилия и наркомании. Из сопроводительного рапорта следовало, что фонд был упразднен два года назад, а до этого осуществлял миссионерско-просветительскую работу среди представителей так называемых «групп риска» — наркоманов, алкоголиков, ранее судимых и проституток. О причинах упразднения фонда сведений не было никаких. О конкретной деятельности отца Феоктиста на этом поприще — тоже.

Колосов, когда читал справку, выделил для себя упоминание о «миссионерской работе» среди ранее судимых. Эти факты стоило проверить особо. Однако иных путей проверки, кроме как официального запроса в отдел информации и общественных связей епархии, Никита пока себе не представлял. А официальные каналы в таком щекотливом вопросе, как «проверка на причастность к убийствам», могли только испортить ситуацию.

Никита сидел над документами, когда в кабинет к нему заглянул опоздавший на оперативку младший лейтенант Мигулев. Этому самому Мигулеву только накануне Никита поручил проверку информации о покойной приятельнице Жанны Зарубко Копейкиной. Особой срочности эти материалы не имели, но младший лейтенант Мигулев был так горд быстротой выполнения задания, что Никите ничего не оставалось, как похвалить его за оперативность и пообещать, что «народ тебя, Даня Мигулев, не забудет».

— Я вчера по картотеке стал проверять, как вы и говорили, Никита Михалыч, факт четырехлетней давности — глухо. АДИС запросил — тоже глухо, позвонил на Петровку, их банк данных посмотреть. Ну и получилось. А сегодня я с утра в отдел ездил в Южное Бутово. У меня там как раз друг работает, учились вместе. Помог мне здорово — отказной-то у них в архиве, — оживленно рассказывал Мигулев, подвигая к Никите все ближе и ближе истрепанную картонную папку, где на месте номера уголовного дела было торжественно выведено красными печатными буквами: ОТКАЗНОЙ. — Случай-то на их территории был, Копейкину именно там нашли. А возбуждалось сначала, правда, по факту обнаружения трупа. Ну а потом уж, как экспертизу провели и опознание в морге, несчастный случай подтвердился, не криминалка, Ее не сразу нашли, Копейкину-то, через два дня только как заявление о пропаже без вести поступило…

Никита оторвался от, рапорта по отцу Феоктисту, взглянул на Мигулева. Младший лейтенант кипел энергией и энтузиазмом так, что даже зависть брала.

— Спасибо, Даня, я посмотрю этот отказной, — сказал он, чуть не добавив «потом». Но Мигулев уже шуршал страницами и тыкал чуть ли не под нос свой мобильник, приговаривая:

— Если что неясно, прямо сейчас в отдел Бутова позвоним, сверимся. Может, я что-то упустил в спешке?

Наступать на горло столь праздничной профессиональной песне было просто грешно, и Никите ничего не оставалось, как уступить. Он открыл потрепанную папку отказного и…

Стоп!

Он поднял глаза на Мигулева.

— Даня, ну-ка подожди, присядь. Это что за фотоснимок, откуда?

— Это? Это фото без вести пропавшей Зои Михайловны Копейкиной. Как заявление о ее пропаже поступило, так заявительница была допрошена об обстоятельствах и приметах и дала это фото сотрудникам отдела. Другого снимка не было, наверное. А что? Снимок четкий, цветной. Это вот сама потерпевшая Копейкина, это — мне там, в отделе, пояснили — заявительница гражданка Зарубко. Она ее подругой, что ли, была или родственницей дальней. Она и заявление в милицию о пропаже без вести написала. А это какие-то граждане, мной еще не установленные, на заднем плане. Клиенты клуба, наверное, они ж обе, как я узнал, и потерпевшая и заявительница, стриптизершами были в ночном клубе… там его название значится в заявлении…

Колосов взял в руки фотографию. Он чувствовал себя как боксер, получивший нежданный удар промеж глаз. На снимке было четверо, и троих из них он знал. Не знал он только эту вот молоденькую смеющуюся блондинку в открытом клубном боди из золотистой парчи с бокалом шампанского в руке. Это и была та самая Зоя со смешной гоголевской фамилией Копейкина. На снимке она стояла рядом с Жанной Зарубко, затянутой в кожаные шорты и сильно декольтированный лиф. А с другой стороны, радом с Зоей, стоял Богдан Бодун, облаченный в синий костюм в полоску. Он обнимал Зою, весьма фамильярно опустив ей руку на бедро. А позади Жанны тоже был мужчина. Снимок, видно, был сделан в тот момент, когда од наклонился к смеющейся девушке, притягивая ее к себе и пытаясь чмокнуть в открытую загорелую шею, Он был явно в сильном подпитии, о чем свидетельствовал заметный даже на любительском фото кирпичный румянец на лице и распущенный узел дорогого модного галстука.

Это был не кто иной, как Михаил Петрович Чибисов.

— Что-то не так, а, Никита Михалыч? — тревожно спросил Мигулев.-Я…

Колосов посмотрел на старшего лейтенанта. Господи, ну за что, почему так?! Сколько сил было потрачено ими с Обуховым, с этим чертовым развлекательным «Пингвином», с этой Жанной — бабочкой ночной, и все, все впустую. А тут едет пацан зеленый, без году неделя в органах после Вышки, проверить, в сущности, вроде бы совсем не относящиеся к делу факты, и у какого-то своего столь же зеленого дружка в забытом богом отделении в Южном Бутове невзначай, как бы между прочим получает бесценную информацию. Бесценную!

— Даня, ты просто молодец, — проникновенно сказал Колосов младшему лейтенанту. — Ты даже не представляешь, какой ты молодец… Если и дальше так дело пойдет, станешь главной надеждой МВД, если до тех пор не сядешь. Хочешь стать главной надеждой МВД?

— Не-а, товарищ майор, не хочу, — лейтенант (младший) Мигулев хитро улыбнулся, — а когда приказ о поощрении будет?

Когда он ушел, окрыленный обещанием «внести в приказ», Никита, отложив все, с головой погрузился в отказной. Папка была традиционно тощенькой. Кроме поискового фото, сулившего такие обширные перспективы, документов было всего ничего, однако все они теперь остро интересовали Никиту.

Первым, как и должно, шло заявление о пропаже без вести Зои Михайловны Копейкиной, написанное крупным ученическим почерком с двумя орфографическими ошибками 25 февраля 199… года ее «близкой знакомой» — так значилось в заявлении — Жанной Григорьевной Зарубко. Заявление было зарегистрировано дежурной частью УВД Юго-Западного административного округа и затем передано в ОВД Южного Бутова.

Тело Копейкиной было обнаружено 28 февраля, как значилось в протоколе осмотра места происшествия, «на территории бывшей опытно-полеводческой лаборатории ВИЛАР», в километре от Варшавского шоссе. Во время осмотра проводилась фотосъемка. Никита разглядывал тусклые черно-белые фотографии: заснеженный пустырь, вдали маячат какие-то производственные корпуса, а на переднем плане — мертвое тело, припорошенное снегом. Никита сразу отметил характерную скрюченную позу трупа. Копейкина лежала на боку, съежившись, подтянув колени к подбородку. Одета она была совсем не по-зимнему: в короткую дубленую курточку до пояса и кожаную мини-юбку. На ногах не было сапог — только тоненькие колготки и туфельки на высокой шпильке. Шапки, перчаток не было тоже. Рядом с телом валялась маленькая дамская сумка.

В заключении судебно-медицинской экспертизы значилось, что «каких-либо внешних телесных повреждений у потерпевшей не обнаружено», причиной смерти является сильное переохлаждение организма, о чем свидетельствуют «резкое венозное полнокровие внутренних органов и так называемые „пятна Вишневского“ — кровоизлияния на слизистой желудка». В ходе вскрытия в крови Копейкиной был обнаружен и алкоголь, и следы наркотического вещества. Прилагаемая справка из химлаборатории ЭКУ ГУВД Москвы констатировала, что это нарковещество — героин.

Последним интересным документом в папке был протокол опознания трупа в морге, Помечен он был тем же 28 февраля, что и протокол осмотра места и трупа, и в качестве лица опознающего в морг были вызваны не родственники Копейкиной, а все та же Жанна Зарубко. Она и подписалась под этим печальным протоколом.

Первым движением Колосова было немедленно позвонить Обухову. Однако, поразмыслив, он не стал этого делать. Отыскал среди справок адрес Жанны Зарубко. Взял фотографию, еще раз внимательно изучил ее. Бодун, Чибисов, Копейкина и Зарубко были сняты на фоне интерьеров клуба «Бо-33». Отчего-то он даже и не сомневался в этом. Об этом свидетельствовало все — уютные кабинки на заднем плане со столиками и мягкими диванами, интимная рубиновая подсветка стен и потолка, радужные витражи, вызывающе-соблазнительные наряды девушек. Их многообещающие улыбки — заученно-профессиональные, приветливые и одновременно хищные. Пьяно-возбужденное выражение лица Чибисова и надменно-самоуверенна, хозяйская усмешка Бодуна.

Нет, все эти детали следовало обсуждать с Жанной Зарубко с глазу на глаз, без Обухова. Информация была слишком важной. Никита вспомнил, как стриптизерша реагировала на Обухова — смотрела на него со страхом, недоверием, почт» с ненавистью, и сейчас в его присутствии она легко могла солгать только из одного чувства протеста, чтобы отомстить. А даже малейшая ложь на этом витке расследования (Никита чувствовал это) была бы губительна и непоправима.

«Как-нибудь уломаю эту Жанну, добьюсь правды, — отчаянно подумал он, — Женюсь, если жениться прикажут в обмен на достоверную информацию о связях Чибисова и Бодуна!»

Согласно данным Обухова, Зарубко проживала в Тропарево-Никулино и обычно раньше одиннадцати не просыпалась — сказывались издержки работы «в ночную». Всю дорогу в Тропарево Никита твердил себе, что человек его профессии должен быть общительным, раскованным, отвязным, в доску современным. И вести допрос Жанны Зарубко легко и непринужденно, не смущаясь, не удивляясь и, главное, не вспоминая, каковы, представители этой самой древней профессии без ничего, в своем профессиональном рабочем неглиже на эстраде стриптиз-клуба! Как на грех, это и было самое трудное. Эротический танец женщины-вамп, женщины-пантеры вспоминался так отчетливо, словно в мозгу кто-то нарочно, раз за разом прокручивал эти яркие возбуждающие картины.

Жанну снова хотелось видеть во всем блеске упоительного шоу на шесте. Даже сейчас все это приятно волновало сердце и подогревало кровь. И, возможно, компания Обухова именно поэтому и представлялась ему такой лишней и обременительной.

Дом, в котором проживала Зарубко, был обшарпанной блочной девятиэтажкой.

Никита подумал, что если покойный Бодун и подарил квартиру своей молодой любовнице, как утверждал это Обухов, то раскошелился он на этот подарок все же не так щедро.

Он поднялся на скрипучем, испещренном надписями самого вольного содержания лифте на шестой этаж и позвонил в пятидесятую (согласно данным оперативной справки) квартиру. Звонить пришлось долго и длинно. Пока наконец за дверью не зашлепали чьи-то босые ножки по полу и хрипловатый со сна женский голосок не спросил капризно:

— Жорик, это ты, что ли?

— Угу, — ответил Колосов, мысленно приказывая себе быть с очаровательной стриптизершей «отвязанным», за словом в карман не лезть и, самое главное, не краснеть.

Дверь открылась и… Видимо, Жанна (а это она и была— выскочившая из постели в прихожую в одних лишь черненьких кружевных трусиках) поняла лишь то, что это не Жорик, и попыталась захлопнуть дверь. Но Никита этого ей не позволил. Силы все-таки были не равны.

— Тихо. Шуметь не надо.

— Вы… вы кто? Ой, кто это? — Жанна испуганно попятилась. И тут, присмотревшись, воскликнула: — Это опять вы?!

— Опять я, — Никита не знал, куда смотреть. Все данные самому себе обещания рухнули. Полный, дерзко колышущийся бюст Жанны, казалось, был везде. Везде! Отражался в зеркале сбоку, был прямо перед глазами, ослепляя смуглой сияющей кожей, соблазнял слева, вгонял в пот справа…

— А где тот, второй, тошнотворный тип? — испуганно спросила Жанна.

— Его нет. — Никита подумал: слышал бы Генка Обухов, как его с утра пораньше вспоминают такие красивые и такие голые девицы! — Вы, пожалуйста, оденьтесь, Жанна… Извините, если я вас разбудил. Я ведь разбудил вас?

— Д-да, — Жанна как-то нервно посмотрела на закрытую дверь комнаты.

— У меня к вам срочное дело. Оденьтесь, и мы поговорим.

— Котенок… Зайка… эт-то кто там еще? Т-ты с кем? Котенок, ну иди же сюда… Я умираю… Иди, прокатись снова верхом на папочке!

Колосов, отстранив Жанну, рывком открыл дверь в комнату. Там на широком разложенном диване в интимном полумраке задвинутых розовых штор лежал совершенно голый толстый гражданин средних лет. На нем были черные шелковые носки и дорогие золотые часы. Глазки гражданина с мутно-начальственной осоловелостью воззрились на Колосова. Голыш попытался приподняться и не смог — он был мертвецки пьян и благодушен. Никита не сразу даже понял, что его приняли за того самого неведомого Жорика — персонального шофера.

— Пожалуйста, не трогайте его. Оставьте. Уйдите! — Жанна (уже успевшая накинуть на себя что-то излишне прозрачное) с неожиданной силой попыталась вытащить Колосова снова в прихожую. — Не говорите, что вы из милиции. Это мой друг, он вообщё ни при чем. Просто зашел в гости… Оставьте его, я все сделаю. Что вы от меня снова хотите? Чего приперлись? Жить мне не даете, издеваетесь!

— Тихо, только тихо, без сцен, я все понял, — Колосов решил подчиниться. — Эй, папуля, — обратился он к голышу, — я Жорик, а ты спи — баю-бай, скоро домой поедем. Жанночка, ну-ка на кухню, на пару слов…

Голыш с золотыми часами лукаво погрозил им пальцем, нетвердо вякнув: «Жорик, ни-ни!», и тихонько захрапел. Пока он был в отключке, можно было разговаривать, но время поджимало.

— Ну что вы все ходите? Что вам еще-то надо, я же все в тот раз рассказала! — окрысилась Жанна Зарубко, когда они вошли в тесную кухоньку.

Как отметил Никита, квартира стриптизерши была маленькой, однокомнатной, но все пространство в ней занимали вещи, веши, вещи. Жанна была глобальная приобретательница — в коробках, коробочках и коробищах громоздились нераспечатанные телевизор, стиральная машина, пылесос, электрогриль, складные стулья, постельное белье, Наборы посуды и даже надувная походная кровать.

Носильные вещи (а Жанна была завсегдатаем галереи «Боско») тоже висели, лежали, валялись где только можно.

— Ну? — Жанна расставила ноги, подбоченилась. — Уже и дома покоя нет.

— И вряд ли он будет — покой, если дела пойдут так дальше. — Колосов жестом шерифа выложил на кухонный стол фотографию: — Узнаете, Жанна?

Она взяла снимок в руку, близко поднесла к глазам и как-то сразу растерялась.

— Узнаете?

— Ну?

— Кто на снимке?

— Я.

— А еще кто?

— Зойка. Я ж сама эту карточку ментам дала — тогда, еще давно…

—А кто рядом с вами?

— Богдаша…

— А это кто? — Колосов ткнул пальцем в Чибисова.

— Это? Это друг Богдаши.

— Но вы же в прошлый раз сказали, что не знаете его. Я фамилии называл — Чибисов, Хвощев, а вы все отрицали.

— Не знаю я никакого Чибисова с Хвощевым! — Жанна швырнула фото на стол. — Выдумали фамилии какие-то… Кто нам фамилии-то говорит, опупели, что ли? Это приятель Богдаши… как же его звали-то… Миша, кажется… да, Миша. Он тогда сказал: зовите меня просто Миша.

— Когда сделан этот снимок?

— Н-не помню… давно… Зойка жива еще была… Года четыре, наверное, назад.

— Снимали в «Бо-33»?

— А то где же? Конечно, в клубе.

— Я хочу знать про этого Мишу. Он часто приезжал к Бодуну?

— Нет, точнее, сначала бывал часто. По-моему, у них были какие-то общие дела. Но я не знаю. Я ведь тогда только-только начала работать в клубе. Зойка — я вам говорила — меня туда устроила. Сказала, что требуются девушки, можно заработать неплохо. Богдашу я тогда почти не знала, он был просто хозяин… А этот Миша, старый он — да, заезжал иногда в клуб. А потом, после того случая зимой, когда Зойка погибла, совсем перестал заезжать, словно отрезало. И Богдаша о нем при мне никогда не упоминал.

— Что значит, «когда Зойка погибла»? — спросил Колосов. — Вообще, что это за история с пропавшей без вести подругой?

— Я… я ничего такого не делала, я, наоборот, искала ее, места себе не находила… Я не виновата, что так вышло. Что я могла сделать? — Зарубко нервно зашарила по кухне в поисках сигарет. — Я вообще не знаю, как все это тогда произошло — словно морок какой-то нашел. Наверное, потому, что мы все; пьяные были в дым. Но я ни в чём не виновата!

— Погодите, не трещите, вас никто ни в чем не винит. Но я должен знать, что было на самом деле. — Колосов дал ей свои сигареты. — Как получилось, что эта Копейкина пропала и замерзла на пустыре?

— Я не знаю, это такой ужас был. — Зарубко прикурила сигарету. — Я сама тогда пьяная была, поэтому и не поняла сначала даже, что происходит… Не остановила их. Потом уже утром, когда Зойка не вернулась, я испугалась… Это такой ужас, такое несчастье было…

— Да что произошло? Успокойтесь и расскажите по порядку.

— Что? Ну, это все с самого начала тогда надо, чтобы понятно было, — Жанна вздохнула. — Это долгая история… Чтобы понятно, хотя я сама до сих пор не понимаю, как они могли… Сволочи… Я вам тот раз говорила: мы с Зойкой подруги были, в школу танцев вместе ходили, молодые были дуры… Потом у меня парень постоянный появился. У нее тоже. Встречаться стали редко, в интересах как-то разошлись… Я за своего замуж собиралась, жили мы уже вместе. Квартиру снимали. Дело еще в Обнинске было — я вам говорила, наша семья там осела, когда папаня мой на пенсию вышел. А Зойка оттуда родом… Она тоже замуж за своего парня собралась. Все уже готово было — они даже заявление в загс вроде подали. Но тут появился этот Бодун, и все екнулось. Зойка-то все, время в Москву рвалась. Говорила — «в этой дыре заживо себя похороним», это про Обнинск-то… Она и замуж собиралась потому, что вроде парень ее обещал ей, что переедут они в Москву, квартиру купят. Я, правда, точно ничего не знаю, Зойка тогда от меня сильно отдалилась… Знаю лишь то, что иногда она в Москву просто так на электричке срывалась — отдохнуть, оторваться; Ну, там где-то в клубе Бодун ее и подцепил. Она ж красотка была — видели бы вы, какая красотка, — Жанна снова взяла в руки снимок, горестно покачала головой. — Бедная моя Зойка… Бодун, когда хотел, умел быть крутым мужиком. Ну, денег у него хватало на все. Я в подробностях-то не знаю, что у них там было и как, знаю только, что Зойка вообразила тогда себе, что он на ней женится. И она станет мадам Бодун, в Ниццу с ним махнет и на Маврикий. Все она бросила в этом нашем бедном Обнинске — и работу, и парня своего к черту послала и рванула в Москву. И где-то, наверное, год мы с ней вообще не общались. Она мне не звонила, ну и я тоже не набивалась. Я думала — она богатая теперь, загордилась. Бедняжкой-то из провинции мне тоже тогда быть не хотелось, знаете ли… Ну злотом однажды она мне позвонила, и у нее был такой странный голос. Я даже сначала не узнала ее. Ну, конечно, обрадовалась; потрепались мы… Я спросила, как муж ее, владелец клуба? А она так как-то зло усмехнулась в трубку и говорит — да никак. И матом как засадила — от души, сочно. Сказала, что работает у Бодуна в клубе, что условия ничего, сносные. Она, мол, танцует перед гостями. Номер у нее собственный в эротическом шоу. Я потом про Бодуна опять спросила — когда, мол; свадьба-то у вас? Она ответила: может быть, месяца через два-три. Она ведь тогда еще за него все собиралась, дурочка несчастная… Ну и все вроде, поговорили мы с ней. Еще сколько-то времени прошло. Потом у меня беда случилась, Колька, парень мой, погиб. Нелепо так… Колечка, — Жанна вдруг всхлипнула. — Вы даже представить себе не можете, какой он был… как любил меня. Ну, зеленый, конечно, совсем еще был, но только я от него одну радость видела. А когда его не стало, я просто не знала, куда податься. Официанткой пошла в кафе. Хозяин сволочь был, а хозяйка вообще сука. Хлебнула я там — во как. Так тяжело было порой. Хоть вешайся, а другой работы никакой в Обнинске. Ну, однажды в горькую минуту позвонила Зойке в Москву, в жилетку поплакалась по старой памяти. Она сразу откликнулась — Приезжай, в клубе всегда нужны девушки, я Богдашу попрошу… Тем более, говорит, у тебя — и внешность, и пластика. А у наших коров — ни рожи, ни кожи, ни хореографии… Так она говорила, ну и уломала меня. О том, что это стриптиз, она помалкивала, преподносила просто как танец в шоу. Обещала — денег заработаешь, приоденешься. В общем, в белого человека в Москве превратишься. Ну, я подумала — что мне в Обнинске-то терять? Ничего, а там Зойка поможет, все же живут ведь они с Бодуном-то, замолвит и за меня словцо… Это давно было, четыре года назад. Тогда все миллениума как ненормальные ждали. Клубы на подъеме были после кризиса, танцовщиц постоянно набирали новых, кастинги устраивали…

И меня взяли. Стала я работать в «Бо-33». Когда поняла, что каждый вечер перед гостями раздеваться надо, подумала: а черт, какая разница? У Зойки вон как круто выходит, у мужиков встает на неё до икоты, и у меня получится не хуже. Долго рассказывать, я покороче постараюсь… В общем, когда я приехала, Зойка сама уже была не та, что раньше. Бодун ее крепко подмял под себя, скрутил. Она ведь, дурочка, ко всему еще и втрескалась в него по-серьезному. Любила его, ребенка от него хотела, замуж мечтала выйти, а он…

Я потом уж всего этого нагляделась, как он с ней обращался. Изменял ей по-черному. Вообще у него таких, как Зойка, полно было, хоть каждую неделю меняй. Однако, изменяя, ее он от себя все равно не отпускал. Шелковая она у него была. Делала все, что он говорил. В рот ему так и смотрела. Мне даже странно было — я же помню, какая она раньше с парнями была. Веревки из пацанов вила, а тут раскисла совсем, унижаться стала. А Бодун-то ведь ее лет на двадцать старше был, кто Кому приказывать-то был должен, по логике вещей? Она его вечно ко всем ревновала, таскалась за ним, как хвост. Пить стала, а потом и…

— Кто ее снабжал героином, Бодун? — спросил Колосов.

— Насчет этого ничего не знаю, — Жанна покачала головой. — И не смейте мне жилы тянуть с этой дрянью. Я сама порошок не употребляю, ясно? И пусть этот ваш Геннадий с этим ко мне не вяжется. И подходцы свои бросит — а что у вас в сумочке? Что за порошок? Я с наркотой дел не имею. И по поводу Бодуна покойного тоже ничего не знаю. Мне, когда мы с ним трахались, он порошка не давал. Давал ли Зойке — понятия не имею. Скорее всего, не давал, она сама где-нибудь доставала на стороне. По клубам прошвырнитесь после полуночи — что это проблема, что ли, — травка, колеса, порошок?

— Не проблема.

— Ну, тогда и отстаньте от меня с наркотой… А насчет Зойки, бедняжки… Короче, изменилась она сильно, сдала. Бодун делал с ней что хотел. Когда кто-то бывал у него из его приятелей, знакомых, он ее часто в дело пускал. Ну, а я… Мне тоже приходилось. Всем приходится. И потом, он все же не на панель нас посылал, ас солидными людьми общаться, развлекать, расслабуху им устраивать. И вообще я думала — может, найду себе кого, какого-нибудь «нового русского» из Чулымска?

И в тот раз, когда мы в Ольгино поехали в охотничий домик, все как раз так и было. Никто и не предполагал, что такой бедой все закончится. Как раз праздник был 23 февраля, защитника день. В клубе отмечали его защитнички, к Бодуну знакомые приехали. Этот вот Миша, что на снимке, — он бывал до этого в «Бо-33» пару раз и с ним мужик какой-то, тоже пожилой, солидный. Того я вообще не помню как звали.

— Это он? — Колосов выложил на кухонный стол фотографию Хвощева-старшего.

Жанна близко поднесла снимок к глазам:

— Вроде он… похож… или нет? Нет, кажется, он… Да не помню я, если честно! Там все так нажрались в этом Ольгине. Сауна, люкс, бассейн. У Бодуна, там полно было знакомых. Ведь это только называется все — «охотничий домик», а на самом деле ого-го какой комплекс — с ресторанами, казино, отелем, спортбазой.

Только этим нашим не до спорта тогда было, не до снегоходов. Поехали мы — Бодун, Зойка, я, Миша и тот, третий. И еще был шофер Бодуна, машину вел. В сауне попарились, в ресторане посидели потом опять в сауне… Бодун ничего держался, а эти двое напились как зюзи. Особенно этот вот Миша хорош был — с ног валился. Ну а когда назад в Москву поехали, все и произошло. Я тогда всего-то не поняла в горячке… Я в номере с Мишей была, но он такой был, что, по-моему, позабыл, что для чего и куда вставляется. Ну, а Зойке Бодун с этим, третьим, велел быть, которого я плохо помню, а Зойка, видно, намеревалась с ним самим в койку улечься — она ж любила его, не что там. Ну, и спьяна скандалить начала, а Бодун ударил ее, она и совсем с катушек съехала — напилась еще сильнее в баре и, наверное, дозу засадила, как всегда, в туалете. И этот хмырь… — Жанна ткнула пальцем в Хвощева-старшего. — Нет, все же это он, этот хмырь, естественно, недовольным остался. В машине слово за слово — снова скандал. Бодун — ему, видно, ублажить хотелось этих двух дядей-то — взъярился на Зойку, Начал ее сукой обзывать обкуренной, а она — ей после дозы море по колено — сутенером его обозвала, сволочью лысой… И дальше… Понимаете, я тоже пьяная была — все как в тумане это для меня происходило. Помню, Бодун ругается, Зойка визжит, этот третий орет что-то. Темно уже было, поздно, и где-то за МКАД Бодун приказал шоферу остановиться. Вытолкнул Зойку: ах ты, мол, стерва обкуренная, не хочешь по-хорошему, друзей моих не хочешь уважить, так и катись… И этот хмырь, — Жанна снова ткнула в Хвощева-старшего, — помню, заржал: мол, так ей и надо, их, баб, учить надо. Ничего, мол, вместо «Мерседеса» на автобусе доедет.

Поздно было, темно, холодно. Такая вьюга — настоящая февральская. На Варшавке — пустырь какой-то помню… Я по пьяни сначала и не поняла ничего толком. Подумала, ладно, ничего, доедет на автобусе, а эти пока успокоятся, отойдут. Ну а потом, когда мы отъехали, я… я вдруг вспомнила — она ведь почти раздетая была, когда они ее из машины-то выкинули. Шапка ее в машине осталась, перчатки. Сапоги она даже в отеле не надела, так и села в туфлях, в топе открытом шифоновом. Куртка у нее была легкая. Разве зимой в метель это одежда? Когда утром она не вернулась, я сразу поняла… беда. И прямо, не раздумывая, в милицию кинулась. Бодун мне потом такую выволочку устроил, он сам перепугался не на шутку. В милиции я соврала, сказала, что Зойка звонила мне с дороги, что она с кем-то автостопом едет по Варшавскому шоссе, Ну, потом нашли ее. Это такой; ужас был… Замерзла она в ту ночь насмерть. Она ж пьяная была — ей бы на дороге остаться, проголосовать, кто-нибудь и подобрал бы. А она через поле побрела, видно, к домам, а там далеко. Видно, упала, уснула, ну и замерзла в сугробе. Меня в морг возили опознавать ее — это такой страх.

Потом мы ее похоронили. Бодун денег дал на похороны, но сам не пошел. В клубе слухи поползли, сплетни… На каждый-то роток не накинешь платок. Ну а потом через полгода как-то гак вышло, что Бодун меня к себе приблизил, сошлись мы с ним. Может, он так помалкивать меня хотел заставить, может, что другое. В принципе я никому ничего такого и не говорила, вообще старалась всю эту историю забыть поскорее. Он тоже забыть старался. Шофера, что машину тогда вел, — Витьку Телегина сразу уволил. Ну а меня решил к себе привязать, чтобы на глазах была.

— А эти двое — Чибисов и Хвошев, они к Бодуну после той истории приезжали?

— Нет, ни того, ни другого я потом больше в «Бо-33» не видела.

— А в июне прошлого года Бодун не упоминал, что заедет из Тулы в Славянолужье, к ним?

— Вы это у меня уже в прошлый раз спрашивали. Я повторяю: он мне ничего не говорил. Просто не мог, потому что я только из Анталии приехала, а он уезжал в тот же день в Тулу. И ни про какое Славянолужье я сроду не слышала.

— Бодун когда-нибудь проявлял интерес к сельскому хозяйству?

— Не знаю. Вроде нет.

— А каким бизнесом вообще интересовался, помимо клубного?

— Точно не знаю. Он вообще любил повторять, что деньги с умом надо вкладывать и только в то, что выгодно.

— О торговле алкоголем он не упоминал?

— Алкоголем? — Жанна прищурилась. — Ну, куда же клубу ночному без выпивки? Помнится, он какие-то дела, переговоры вел с каким-то спиртзаводом, что ли… Я помню, ему постоянно оттуда звонили на сотовый насчет поставок водки. На импортном-то далеко не уедешь, особенно если брать основу для коктейлей…

— Поточнее припомните насчет этого спиртзавода. Где он находился?

— Понятия не имею. Мы туда с Бодуном не ездили. И если вам не надоело спрашивать, то… Все, финита, больше не знаю я ничего. Всё рассказала, что могла.

— Все? — Колосов вздохнул. — Эх, Жанночка, это все надо было еще в первый раз рассказать. И самой, по своей инициативе. А не из-под палки. И не заставлять меня приезжать сюда, к вам домой, нарушать ваш сладкий междусобойчик с папочкой… Кстати, что это за тип?

— Это мой друг, — Жанна нахмурилась. — Только попробуйте его тронуть. Он женат, мы с ним просто встречаемся иногда. В тот раз этот ваш отвратный Геннадий все мурыжил меня — мол, это Бодун мне квартиру и. машину купил. Щас! Ничего такого он мне и не дарил вовсе. Я просто в тот раз распространяться об этом не хотела. Шубу мне только и купил, да и то — пошлость, енотовую. А друг не такой, он очень деликатный. И если только вы посмеете его тронуть, то…

— Ладно, не тронем. Пусть спит в носках, при часах. — Никита усмехнулся: — Что, курочка — яйца золотые, да?

— Не ваше дело, — Жанна тоже усмехнулась. — И вам бы с вашим Геннадием золотые яйца не помешали б.

— Ладно, оставим эту тему, — Колосов соглашался на все, лишь бы она давала показания и дальше. Исподволь он наблюдал за ней: вот только что она рассказывала о своей погибшей подруге и, кажется, искренне переживала случившееся. А сейчас, спустя мгновение снова была колючей, насмешливой и злой. — Этот водитель Бодуна Виктор Телегин, про которого вы говорили, как его разыскать?

— А я почем знаю как? Бодун его четыре года назад уволил.

— Может быть, известен его адрес?

— Мне? Его адрес? Он же водила, шофер на кой черт он мне сдался? За кого вы меня принимаете?

— А тот парень, жених Зои, про него вы что-нибудь знаете?

— Ничего. Она его там, в Обнинске, от меня за три километра держала. Он же ее в Москву увезти обещал. Вдруг бы я такого парнишку взяла у нее и отбила? Я знаю только, что сам он не местный был, не из Обнинска. Зойка потому на него сначала, наверное; и клюнула — ей же эта ваша Москва прямо свет в окошке. Он как-то потом в клуб приходил, когда она танцевала. Помнится, она мне даже его показала — видишь, говорит, там за столиком мой бывший. Ревновать меня сейчас будет, стаканы грызть… Смеялась она, нравилось ей, что хоть кто-то за ней бегает, ревнует ее, когда сама она перед Бодуном ковриком стелется. Но я тогда этого ее воздыхателя так и не разглядела толком — в зале всегда полумрак, а потом за ночь столько морд примелькается ваших…

— Имени, фамилии она его не называла?

— Называла — там, еще в Обнинске, но я забыла… Кажется, Паша или Саша? Нет, Пашка за ней в школе танцев ухаживал… Не помню я! Тут в Москве она про него и думать забыла, он для нее пустым местом стал, когда Бодун на горизонте появился!

— Эт-то к-кто? К-котенок, т-ты с кем т-там? — донесся из спальни голос «друга» в носках. — Ид-ди ко мне, не то я б-6уду д-дётально разбир-р-р-раться…

— Это Жорик, твой шофер приехал, я ему говорю, чтобы заехал за тобой попозже. — крикнула Жанна. — Слава богу, что он пьяный… а то неприятностей было бы — во! Ну, все? Еще вопросы будут?

— Будет одно условие.

— Какое? — Жанна тревожно покосилась на дверь.

— Вы подтвердите факт знакомства покойного Бодуна с Чибисовым и с Хвощевым на допросе у следователя прокуратуры, когда вас вызовут.

— Вызовут в прокуратуру? Меня? Еще чего! Ничего я на допросе не скажу. Этот Геннадий вообще сказал, что я ему только информацию сливать буду.

— Вы подтвердите факт знакомства. И подробно расскажете следователю обстоятельства гибели Зои Копейкиной. И не забудете упомянуть о деловых контактах Бодуна со спиртзаводом. Вас вызовут к следователю только один раз — это я гарантирую, Жанна. И потом — вольному воля: танцуйте-обнажайтесь себе в «Пингвине», сколько захочется. Можете считать себя вне каких-то ранее взятых обязательств по отношению к Геннадию. И покровитель в носках, при вас останется.

Жанна думала недолго — секунды две.

— И с наркотой заразной ко мне больше вязаться не будете? — спросила она.

— Никогда. Обещаю и проконтролирую лично.

— И это… как это называется… с картотеки меня снимете?

— Обязательно.

— Тогда я согласна. Когда надо будет к следователю?

— Скоро, — сказал Никита. — Очень скоро. Я позвоню. И в эту минуту у него сработал мобильный. И этот звонок был как удар грома, потому что в этот самый миг, когда казалось, что в деле появился хоть какой-то просвет, все неожиданно и ужасно снова погрузилось в хаос и тьму.

Глава 25

КРАСНОЕ

К вечеру на Славянолужье еще гуще надвинулись тучи. И нашлась пропавшая собака Брусникиной. Мертвая.

На песика наткнулись вездесущие мальчишки. Двое прикатили из Столбовки после ужина в Татарский хутор на велосипедах:

— Вера Тихоновна, там ваш Тузик валяется!

Брусникина засуетилась, разволновалась, закричала: «Где, где?» Мальчишки вызвались показать. Брусникина так переживала, что Катя просто не могла оставить ее в беде: завела машину, усадила пожилую учительницу, пацанов, и тронулись. Дорога оказалась знакомой.

— Вон там псина ваша лежит в кустах, — десять минут спустя заявили мальчишки в один голос.

Катя остановилась, и они вышли. Прямо перед ними на крутом косогоре громоздились руины заброшенной церкви. Смеркалось. Трупик маленькой лохматой дворняжки действительно обнаружился в кустах шиповника у дорога. Место безошибочно можно было определить по запаху.

Катя особенно не приглядывалась, но вроде бы на мертвой собаке не было ни крови, ни ран, ни укусов.

— Наверное, машиной Тузика вашего сшибло, Вера Тихоновна, — сказала она учительнице. — Отполз от дороги в кусты, бедняга, и умер.

Вера Тихоновна на это ничего не ответила. В этот вечер (где-то около восьми снова пошел дождь) она вяло, без обычного интереса, смотрела свой старенький телевизор. А потом уже перед сном вдруг спросила Катю:

— Вы гадать не умеете?

— На картах? Если только на женихов, на четыре короля? — пошутила Катя, но, увидев в глазах Брусникиной какое-то тоскливое, тревожное выражение, перестала улыбаться.

Легли около полуночи. Дождь мерно барабанил по крыше. Катя плотно закрыла дверь на свою терраску и распахнула окно, впуская в комнату свежий сырой воздух. В саду было темно, хоть глаз коли. Катя села боком на подоконник, подставила руку дождю. Вот и еще один день прочь. Сколько же еще ей придется провести здесь? И какой, к черту, это поиск, когда не задействованы ни возможности местного ОВД, ни информаторы. Хотя чем могут помочь в деревне негласники? Вся округа и так негласно шепчется о разной чертовщине. Вон и отец Феоктист «суеверия» помянул, назвав их «дьявольским экспериментом». Интересно над кем? Конец его проповеди точно был адресован убийце. Знает ли отец Феоктист что-то конкретное? Или, может, о чем-то догадывается?

За окном в темноте послышались быстрые шаги — раскисшая от дождя глина чавкала под чьими-то ботинками. Кто-то прошел по улице мимо забора. Но в ночи ничего не было видно.

«Воскресенье, вот и ходят-бродят, — подумала Катя. — Кто это может быть так поздно? Не к нам ли?»

Но все снова было тихо. Лишь дождь шумел в листве яблонь. Катя собралась было в душ, но тут от долгой спячки неожиданно пробудился телефон.

— Алло.

— Привет.

Это был «драгоценный В. А.».

— Привет.

— Только не бросай трубку, я прошу тебя.

— Я и не бросаю, — сказала Катя. — Это твоя манера.

— Слушай и не перебивай. Мне плохо. Плохо без тебя. Очень.

Катя, ликуя в душе, тем не менее держала паузу по системе Станиславского.

— Ну, что молчишь?

— Ничего. А я тебя ждала и вчера и сегодня. Думала — приедешь.

— Ждала? — Кравченко вздохнул — Я дурак, да?

— Ненормальный ты. Я тебе сто раз говорила: ты просто ненормальный.

— Когда ты вернешься домой?

— Не знаю, пока еще надо побыть здесь. Тут два убийства, и совсем ничего не ясно. Никакого просвета… А я тебя так ждала, эх ты! Обещал мороженое привезти. Полцарства за фруктовый шербет. Что в выходные-то делал?

— Ничего, сегодня Серега Мещерский прилетел.

— А, ну тогда все ясно, — усмехнулась Катя, — ты откуда звонишь?

— Из машины. У вас дождь льет?

— Да.

— Вот еду и думаю: в конце концов, всего три часа туда, три обратно…

— Куда это туда? — тревожно осведомилась Катя.

— Догадайся с трех раз, шер ами.

— Даже не вздумай!

— Почему? — спросил Кравченко гордо. — А если я хочу видеть свою жену?

— Я тебя прошу, я умоляю… Дорога скользкая, ночь, дождь, и потом…

— Что?

— Я тебя полночи буду ждать, не спать. С ума сходить. А мне завтра работать надо, думать. Мне нужна ясная голова.

— Ладно, не беспокойся, не приеду, — Кравченко хмыкнул. — А говоришь, ждала… Ну, спокойной ночи, дорогуша.

— Вадичка, подожди…

— Бон суар. И давай первая отключайся. А то снова скажешь, что я трубку швырнул.

Катя бросила телефон на постель. Вот и побеседовали с мужем. С любимым, ненаглядным, драгоценным, бесценным, ненормальным. Интересно, ревность — это болезнь или дурная привычка?

Она легла. Закрыла глаза. Надо было сказать ему — приезжай. Приезжай сейчас же. Она тоже виновата. Почему они с Вадькой должны страдать и ссориться? Зачем вообще она торчит здесь? Какой от нее толк?

Дождь барабанил все тише, глуше. И, убаюканная этой дробью, Катя незаметно для себя начала засыпать. Через какое-то время она проснулась — за окном было уже не темно, а серо. Сад тонул в сырой мгле. Тишину нарушил какой-то звук — вроде бы где-то далеко заржала лошадь — отчаянно, испуганно, срываясь на визг. А может, это только ей почудилось, приснилось? Потом словно целая вечность прошла. И вдруг что-то резко ворвалось в сон, разрушая его.

Катя села на постели, прижав руку к бешено бьющемуся сердцу. Что это?!

Кто-то громко и неистово колотил во входную дверь. Когда Катя открыла ее, она увидела участкового Трубникова; в мокром забрызганном грязью дождевике. За его спиной стояла Елизавета Кустанаева. Она была очень бледна.

* * *

В доме Чибисовых, несмотря на ранний предрассветный час, горел свет. Въездные ворота были распахнуты настежь. А на конюшне билась, рвала узду истекающая кровью лошадь — та самая, серая в яблоках.

— Катерина Сергеевна, беда! — шептал Трубников. Вы сами должны это видеть! Надо решать, что делать.

Катя увидела окровавленную лошадь и…

— Полина, да?! — воскликнула она. — Что с ней, где она?

— Она у себя, с ней медсестра и Иван Данилыч Кошкин, — Елизавета Кустанаева судорожно замахала руками. — Это Михаил Петрович пропал! Вечером уехал кататься верхом. Я заснула, думала, он давно вернулся… А где-то в три лошадь пришла одна, вся в крови, в мыле…

На конюшне Трубникрв осторожно взял Лошадь под уздцы. Она дико косила глазом, пятясь, хрипя, казалось, пугалась всего — голосов, движений.

Катя увидела на ее боку две глубокие раны. Словно кто-то полоснул тяжелым лезвием по серебристой атласной шкуре. Окровавленное седло съехало, болтались какие-то ремешки.

— Я не знаю, что случилось, где искать Михаила Петровича! Не знаю, что делать, — Кустанаева металась по конюшне. — Это какой-то кошмар…

— Лошадь погибнет, — сказал Трубников и достал из кобуры пистолет, — лучше сейчас, сразу, чтобы не мучилась.

— Оставьте, Николай Христофорович! — Катя не могла понять — он действительно намеревается пристрелить лошадь здесь, сейчас, в такой момент? —. Прекратите, надо найти сначала Чибисова. Когда, во сколько точно он уехал кататься верхом? — обратилась она к Кустанаевой.

— Точно… Я не помню… кажется, где-то в одиннадцать… Я не смотрела на часы…

— А лошадь вернулась в три?

— Около трех, разбудила нас всех. Я заснула — думала, Миша давно приехал, — Кустанаева всхлипнула. О, как не похожа была ее сбивчивая прерывистая речь на те вежливо-ледяные фразы, которые Катя слышала от нее в первое посещение дома Чибисовых! — Я увидела кровь, эти раны… С Михаилом Петровичем что-то случилось. Что-то ужасное!

— В ОВД звонить, дежурную группу вызывать? — спросил Трубников Катю. — В отсутствии трупа?

— Трупа?! — болезненно воскликнула Кустанаева.

— Позвоним, попозже, — Катя внимательно посмотрела на участкового. — Вы почему сразу приехали в Татарский хутор? Только чтобы поставить меня в известность о случившемся?

Трубников сглотнул, его худые скулы задвигались.

— Не только поэтому, — ответил он хрипло.

— Ну, так, значит, с Татарского хутора и начнем поиски, — подытожила Катя. — С окрестных полей. Не знаю, но, кажется, я во сне что-то слышала. Конь заржал.

Не успели они сеет в машину — Кустанаева выгнала из гаража черный чибисовский джип и сама села за руль, — как снова зарядил дождик. Ворота на этот раз за ними закрыли — Иван Данилович Кошкин, полуодетый, явно поднятый прямо с постели, спустился во двор. Видимо, все эти дни он жил в доме Чибисовых. Он как-то странно смотрел на суетившуюся Кустанаеву. И Кате показалось: он подозревает или винит ее в чем-то. В этом доме что-то произошло.

— Так как же получилось, что Чибисов поехал на верховую прогулку так поздно? — спросила она у Кустанаевой дорогой.

— Я не знаю… Он выпил лишнее за обедом… У нас дома был поминальный обед. Были только домадшие. Михаил Петрович сам так решил. После обеда он сидел у себя в кабинете. Видимо, и там пил коньяк, — Кустанаева рассказывала быстро, нервно. — Ну а потом я увидела в окно, как он идет в конюшню и выводит Джину. Уже было темно. Он сел и уехал.

— У него был с собой телефон? Ведь у него всегда он с собой? Вы звонили ему?

— Д-да. Я звонила, только уже ночью, когда Джина одна вернулась. Телефон не отвечал.

— Какой у него номер?

Кустанаева назвала номер. Катя набрала номер по своему телефону — «абонент не отвечает».

— Куда мне ехать? — испуганно спросила Кустанаева. Дождь, вначале слабо моросивший, теперь лил как из ведра. «Дворники» еле справлялись, видимость была почти нулевая. Трубников велел остановиться. Они вышли и пошли под дождем пешком. В мокрой пелене Катя видела все тот же пейзаж: поле, дома над рекой в мокрой зелени садов, холм, прозванный Черным курганом, и темную полосу Лигушина Леса вдали.

Раскисшая от дождя дорога уводила в рожь. Это было то самое место, где был убит Артем Хвощев.

Под дождем они шли вдоль кромки поля. Но нигде не было ничего — ни следов, ни крови. Катя чувствовала, что куртка ее промокла насквозь. Промокли и кроссовки. В спешке она совсем позабыла про столь дальновидно положенные в багаж «драгоценным В.А.» резиновые сапоги.

— Миша! — протяжно крикнула Кустанаева, приложив руки ко рту. — Михаил Петрович!

Но этот беспомощный крик потонул в гуле дождя. Из мокрой ржи вышел Трубников: его плащ блестел, как рыбья чешуя.

— Тут нигде ничего, — сказал он. — Елизавета, вы должны знать — куда он обычно ездил кататься?

— Он давно уже никуда не ездил, — ответила Кустанаева. — На Джине ездила я, а раньше Полина. Я не знаю, куда его понесло!

— Может, что-то заставило, вынудило его уехать? — спросила Катя.

— То есть как это? На что вы намекаете? — сразу ощетинилась Кустанаева.

— Ни на что я не намекаю, просто это странно — сто лет человек не ездил верхом, а тут вдруг куда-то отправился ночью. Тем более в такой печальный день, тем более нетрезвый. Возможно, что-то его вынудило.

— Бутылка коньяка, вот что его вынудило! — зло ответила Кустанаева.

— Давайте-ка вернемся в машину, проедем к Борщовке, потом свернем к лесу. Если не найдем, свяжемся с отделом, — Трубников открыл дверь джипа.

Кустанаева скользнула за руль, нажала педаль газа. Мотор мощно заурчал. Только внедорожнику было под силу преодолеть это болото! Машина, буксуя, обогнула Черный курган. Дальше дорога стала чуть получше. Кустанаева сразу прибавила газу и…

Высокая тощая женская фигура возникла на дороге перед джипом так внезапно, что они едва не сшибли ее. Кустанаева вцепилась в руль, выжимая тормоз. Трубников, придерживая фуражку, выпрыгнул из джипа. Катя выскочила за ним.

Опершись на мокрый капот, на дороге стояла Галина Островская. Мокрое платье плотно облегало ее тело. Слипшиеся растрепанные волосы свешивались, на лоб. Руки Островской были в крови. Кровью обильно был испачкан и подол платья.

Трубников остановился. Казалось, ему не хватает воздуха. Он смотрел на согнувшуюся, шатающуюся Островскую, затем резко рванул из-под полы дождевика пистолет.

Этот жест словно вывел женщину из ступора. Протягивая к ним Окровавленные руки, Островская вдруг дико, истерически завизжала:

— Он там! Я нашла его там! Под звонницей. Это мертвец!

Глава 26

КОНЬ БЛЕД

Колосов приехал в Татарский хутор, когда сотрудники местного ОВД и прокуратуры заканчивали осмотр места происшествия. С собой он привез судмедэксперта и толкового эксперта-криминалиста. Осмотр начался по новой.

Труп Чибисова до сих пор был там, где его и обнаружили Катя, Трубников и Елизавета Кустанаева, — в траве на обочине дороги на Столбовку рядом с развалинами церкви, в ста метрах от тех самых кустов, где накануне вечером был найден труп собаки Брусникиной.

Чибисов лежал ничком. На нем были спортивный костюм, кроссовки и дождевик с капюшоном черного цвета. Ран. на теле было всего две: рубленая и, по-видимому смертельная, черепно-мозговая и тоже рубленая в области правого бедра. Лицо хозяина агрофирмы «Славянка» было искажено гримасой ужаса и вместе с, тем какого-то дикого, животного изумления, как будто сама смерть или что-то предшествующее смерти заставило его сначала опешить от удивления и лишь потом испугаться.

Колосов тщательно осмотрел все, но раскисшая от дождя дорога не сохранила никаких следов. И только на дерне на обочине следы были — конских копыт.

— Как, по-вашему, все произошло? — спросил он судмедэксперта.

— Гадать не хочу Никита Михайлович. Но, судя по всему, его сначала ударили Тяжелым острым предметом — скорее всего, это небольшой топор — в бок; В этот момент он был верхом на лошади, а тот, кто наносил удар; находился справа, был пеший. Видимо, первый удар попал по лошади — она ведь тоже ранена, я ее позже осмотрю вместе с ветеринаром. Второй удар ранил Чибисова. Лошадь от боли взвилась на дыбы и затем поскакала прочь от дороги. Чибисов не удержался, упал, и нападавший добил его, ударив по голове — налицо глубокая проникающая рана теменной области.

— Что-то не слишком похоже на предыдущий случай, и тем более на прошлогоднее убийство, — сказал Колосов, — всего две раны, а на тех жертвах сколько было?

— Но орудие убийства очень похоже, — ответил эксперт. — Впрочем, более точные данные будут после вскрытия. А вам кажется, что здесь что-то не так?

— Только две раны, — повторил Колосов, — У Артема Хвощева их было девяносто. Не тело, а решето. Бодуна же вообще расчленили без всякой видимой цели.

— Может быть, на этот раз убийце что-то помешало манипулировать с телом? Может быть, его спугнул кто-то? Тут ведь свидетельница вроде имеется, которая первой наткнулась на тело?

Судмедэксперт имел в виду Галину Островскую. Ее допрашивали оперативники. А до этого, еще до приезда милиции, с ней пыталась говорить Катя, и участковый Трубников присутствовал при этой странной беседе. Они — Катя и Трубников — были все еще здесь; на месте происшествия. Кустанаеву же отвезли домой на патрульной машине. Когда она увидела труп Чибисова, ей стало плохо.

— Ну что? — спросил Колосов Катю (промокшая, продрогшая, она сидела в милицейском «газике»)! — Что молчишь? Давай уж рассказывай.

И Катя рассказала все, что видела.

— Чибисова убили между одиннадцатью и часом ночи, — сказал Никита. — А ты говоришь, что слышала, как около полуночи кто-то проходил по дороге мимо дома. Может, ехал на лошади, а не шел?

— Нет, нет, — Катя покачала головой. — Это были шаги, а не конский топот.

—А ты когда-нибудь прежде слышала, как идет лошадь по мокрой дороге?

— Нет, если только по телевизору, — Катя вздохнула. — Нет, Никита, это был пеший, а не конный. Это точно. А потом уже где-то на рассвете я слышала в полусне конское ржание. Это и была лошадь Чибисова — раненая.

— Островская лошадь тоже видела?

— Да, — Катя посмотрела на Колосова. — И то, в каком качестве она восприняла ее, говорит, что она для нас весьма сложный свидетель. Ко всему еще она была сильно пьяна и до сих пор, кажется, еще не протрезвела. И. потом, нельзя быть свидетелем и подозреваемым одновременно. А сейчас Островская при тех уликах, что зафиксированы, именно подозреваемая. Она вся была в его крови, когда мы столкнулись с ней на дороге. И чтобы она там ни говорила, кровь эту надо как-то объяснять.

— Какое у тебя самой сложилось впечатление о ней?

— Смешанное, неоднозначное, — ответила Катя. — Там, на дороге, когда она как безумная кинулась под колеса — растрепанная, вся в крови, я на какое-то мгновение подумала: все, мы нашли то, что так долго искали. Понимаешь? И когда Трубников задержал ее… В общем, у нас было с ним схожее чувство, особенно, когда через пять минут мы увидели тело…

— Какое-то членораздельное объяснение тому, что она оказалась в такой час на дороге, она дала?

— Она пьяная, Никита, — повторила Катя. — У нее запой. И до тех пор, пока врач не приведет ее в чувство, никаким ее словам верить нельзя. Она, например, кричала там, на дороге, что мимо нее, как вихрь, промчался Конь Блед — посланец ада… Трубников ее знает лучше, чем кто-либо. Он нехотя, но подтвердил, что она хроническая алкоголичка. Он предполагает, что она потому оказалась на дороге, что ходила ночью в Столбовку за самогоном. И это, возможно, правда, потому; что я сама была свидетельницей, как она среди ночи искала выпивку. Но это лишь одно объяснение, есть и другое — ведь мы фактически задержали ее рядом с местом убийства. Чибисов мертв, и на ней его кровь.

— Только орудие убийства не найдено. А по логике вещей, если подозревать Островскую, орудие должно быть там же, где тело. И еще кое-что, Катя, не вяжется.

— Что?

— Да то, что я хотел тебе завтра сообщить, еще раз все хорошенько перепроверив, а получилось, что надо сказать уже сегодня.

— Ты нашел какие-то доказательства связи между убийствами Хвощева и Бодуна? Да? Все-таки нашел?

Никита хмуро, безрадостно кивнул. Мимо них патрульные несли на носилках к машине «Скорой» тело хозяина «Славянки».

* * *

В доме Чибисовых, где Катя уже побывала ранним утром, царила ужасная неразбериха. Сейчас здесь уже было полно милиции. Постоянно звонили — перекликались сотовые телефоны, переговаривались милицейские рации. У ворот то и дело останавливались все новые и новые патрульные машины. Имя Чибисова было известно и в районе, ив области. Убийство вызвало небывалый ажиотаж.

Когда Катя и Колосов подъехали и уже входили в ворота, во дворе за домом гулко прозвучал выстрел. Точно лопнуло что-то в воздухе, осыпавшись невидимыми острыми осколками…

Катя увидела Елизавету Кустанаеву и отца Феоктиста. Секретарша Чибисова плакала навзрыд, уткнувшись в широкую грудь священника. Из конюшни торопливо вышли двое патрульных милиционеров и судмедэксперт.

— Лошадь пришлось пристрелить, — тихо сообщил он Колосову. — С согласия хозяйки. Бедно животное, оно было обречено.

Катя вспомнила, как увидела эту серую в яблоках, красавицу лошадь впервые. С ее умелой ловкой всадницей, мчащейся галопом среди берез. И вот лошадь лежала на полу конюшни. А всадница рыдала, в одночасье потеряв все. Катя подумала: коллега назвал Кустанаеву «хозяйкой». Увы, теперь она уже здесь не хозяйка. Истинная хозяйка там, где-то в доме, наверху…

— Где Полина — спросила она, когда они подошли к крыльцу.

—По-прежнему у себя, — ответил отец Феоктист. — Медсестра сделала ей укол успокоительного, она сейчас спит. Это для нее лучше всего, — говоря, он бережно обнимал плачущую Кустанаеву за хрупкие плечи. Катя обратила внимание — какая сильная, мускулистая у него рука.

Перед глазами неожиданно возникла картина: всадник на серой в яблоках лошади, всадник в черном непромокаемом дождевике и… навстречу ему по дороге… Нет, за ним следом по дороге… нет, удар же был нанесен как бы спереди и сбоку, справа — значит, на обочине дорога его поджидает…

Как странно все смешалось в этом деле: черный плащ-дождевик, который после рассказа Полины не давал ей, Кате, покоя, в этот раз оказался на жертве, а не на убийце. В чём же был убийца? Кто он был?

Катя взглянула на Колосова: то, что он рассказывал ей по пути к дому Чибисовых — что это за история?! Впервые она услышала про Жанну Зарубко, про «Пингвин» и про эту несчастную Зою Копейкину, замерзшую в поле в февральскую вьюгу. И эта история, похожая на трагифарс, неожиданно связала то, что до этого никак не связывалось, — две смерти, два убийства. Теперь они знали больше. Но что это меняло сейчас, при новом мертвеце в Славянолужье?

— Елизавета Максимовна, мне надо задать вам несколько важных вопросов, — сухо сказал Колосов. — Вы в состоянии сейчас говорить?

Кустанаева оторвалась от отца Феоктиста. Лицо ее было красным и заплаканным. Катя подумала: о чем, интересно, больше жалеет эта женщина — о смерти богатого любовника или о гибели любимой лошади? А может, так горько она оплакивает свои рухнувшие надежды?

Кустанаева вытерла глаза ладонью, сказала хрипло:

— Пойдемте в дом.

— Я буду здесь, — мягко сказал ей отец Феоктист. — Лиза, если вам что-то понадобится, знайте, я здесь.

— У нас к вам тоже будут вопросы, — обратилась к нему Катя. — Пожалуйста, помогите и нам.

Священник посмотрел на нее, на Колосова:

— Помогу, если смогу.

С Кустанаевой они беседовали снова на той самой веранде, отведенной под зимний сад. Никита начал без предисловий:

— Елизавета Максимовна, почему вы скрыли от меня тот факт, что Чибисда и убитый здесь, в Борщовке, в прошлом году Богдан Бодун были давно знакомы? — спросил он резко.

— Вы этот вопрос задавали не мне, а Михаилу Петровичу, — ответила Кустанаева.

— Чибисов солгал, Вы при этом присутствовали. Почему вы сами умолчали? Он что, приказал вам не говорить этого?

— Не приказал… точнее, прямо не высказывался, но… Это было в прошлом году. Миша… Михаил Петрович и Антон Анатольевич Хвощев узнали, что Бодун убит. И во избежание неприятностей, допросов в милиции они решили, что будет лучше не лезть в это темное дело. Бодун имел ночной клуб в Москве, и у него были деловые связи с Хвощевым. Он закупал у него на заводе алкоголь. Потом, я знаю это со слов Миши, Бодун был раньше судим. Когда в прошлом году его так зверски прикончили, я подумала, что это какие-то тюремные мафиозные разборки: И желание Миши и Хвощева быть от всего этого, подальше мне было по-человечески понятно.

— Тогда, в прошлом году, Бодун ехал из Тулы сюда в Славянолужье к Чибисову? — спросил Никита.

— Нет, нет, Миша давно уже с ним не общался. Бодун ехал к Хвощеву, они должны были утром вместе осматривать завод. Сам Антон Анатольевич впоследствии при мне говорил: мол, вот жизнь какая пошла — едет старый знакомый к тебе в гости, а по дороге братва из него кишки выпускает.

— Братва?

— Ну да, уголовники, мафия, — Кустанаева поморщилась. — Я же говорю — он был судим, сидел в тюрьме.

— А Чибисов не говорил вам, что его, всеми уважаемого человека, связывало с такой темной личностью? — спросила Катя.

— Ну, я не знаю точно, они были знакомы еще до меня. Миша как-то однажды обмолвился, что Бодун его и Хвощева выручил, фактически спас. Спас фирму и завод в самом начале, в самый трудный момент. Тогда, в девяностых, здесь, как и везде, свирепствовал оголтелый рэкет. Чибисов искал защиту, искал пути, ну вы понимаете — здесь, в деревне, одной только охраны мало, нужны гарантии, Грубо говоря — «крыша» нужна. А у Бодуна было влияние, ну, вы понимаете, какое. И он по-крупному помог Мише и Хвощеву.

— Значит, «крышевал» их? Наверное, не бесплатно? — спросил Никита.

— Этого я не знаю. Ну, конечно, за так такие услуги не делаются.

— И тому свидетельство, наверное, какой-нибудь сверхвыгодный контракт на закупку алкоголя по бросовым ценам для клуба, да? Было такое? — Колосов вздохнул: — В прошлый раз мы с вами, Елизавета Максимовна, касались уже темы спиртзавода, наследства, управления… Правда, фамилия Бодуна тогда в этом контексте не всплывала. Скажите честно, он имел какую-то собственность здесь — пакет акций, долю в деле?

— Нет, нет, — торопливо сказала Кустанаева, — точно нет. Миша и Антон Анатольевич этого никогда бы не допустили!

— Что вам известно про бывший клуб Бодуна «Бо-33» на Лужнецкой набережной?

— Ничего не известно. Я ни разу в жизни там не была. Я знала, что Бодун владел ночным клубом, но ни названия его, ни адреса не знала.

— Вы что-нибудь знаете про совместную поездку Чибисова, Хвощева и Бодуна в подмосковное Ольгино в так называемый «охотничий дом» 23 февраля четыре года назад?

— Ничего не знаю. Четыре года назад я вообще еще с Мишей знакома не была.

— И он вам никогда не рассказывал, что произошло тогда, четыре года назад, во время этой их увеселительной поездки?

— Нет, — Кустанаева с недоумением смотрела на Колосова. — А что тогда случилось? В чем дело?

— Чибисов часто уезжал в Москву?

— Регулярно. Дела заставляли.

— И часто бывало, что он оставался ночевать в городе?

— Да, если его задерживали дела.

— А вы в курсе, как он проводил время в таких отлучках из дома?

— Послушайте, что вы от меня хотите? Знала ли я, что он порой гуляет налево? Он был мужчина, нормальный здоровый мужик, и хотел того же, что все вы. — Глаза Кустанаевой гневно сверкнули. — Да, я знала, что он не стихи по ночам читает. Я знала это, как знают про своих мужей и, любовников миллионы женщин — сердцем. Вслух он мне о своих похождениях никогда не признавался. Не устраивал сцен. И на том спасибо. Ну а потом, мы ведь еще не были с ним женаты. Я ведь была всего-навсего его менеджером, везла на себе этот непосильный «славянский» воз.

— Что произошло тут у вас вчера вечером? — спросила Катя. — Елизавета Максимовна, я уже пыталась у вас это выяснить, когда мы вместе с вами искали его. Вы вели себя мужественно, не каждая женщина сумет спокойно вынести то, что перенесли Вы. Так будьте же и сейчас мужественны и правдивы. От вашего ответа многое зависит. Очень многое. Скажите честно — отчего это вдруг он уехал из дома на ночь глядя?

— Он выпил лишнее, я же говорила. Был возбужден, взбудоражен и поехал проветриться перед сном.

— Но погода не располагала к прогулкам!

— Да чихал он на погоду! Думаете, он много о погоде тревожился, когда летом, весной, осенью — ив дождь и в ненастье — объезжал поля?

— Кто присутствовал на поминальном обеде у вас дома?

— Только все домашние: Миша, я, Полина, Иван Данилович, и отец Феоктист был. Он подъехал сразу же после обедни. Хвощеву в госпиталь мы звонили из-за стола.

— А во сколько же все разошлись?

— Ну, где-то вначале десятого. Отец Феоктист уехал первым. Иван Данилович ушел к себе спать. Миша сидел в кабинете, пил коньяк. Потом я увидела, как он отправился кататься верхом.

— Елизавета Максимовна, а в субботу, накануне девяти дней, что произошло тут у вас? — тихо спросила Катя.

— В субботу?

— Да, вечером, помните, мы встречались у Бранковича в доме. Вы приехали за Полиной. И мы все стали свидетелями одной весьма бурной сцены…

— При чем это здесь? — неприязненно спросила Кустанаева.

— Пока я не знаю, — Катя сочувственно улыбнулась. — Я просто выясняю, когда вы и Полина вернулись домой, здесь у вас продолжения той сцены… ревности не последовало?

— Это было… вы не правы, то, что вы видели» — это… Как Полина себя вела… это просто очередное проявление, последствие ее болезненного истерического состояния. Когда я вернулась, мы с ней не говорили об этом. Она ушла к себе. Я тоже ушла к себе и легла спать.

— А Чибисов к тому времени уже приехал?

— Да, да, приехал! Я не понимаю, что вам от меня надо, о чем вы меня спрашиваете. На него напали, его убили, а вы, вместо того чтобы искать убийцу, задаете мне какие-то дурацкие вопросы!

— Может быть, вы нам подскажете — кого искать? — тихо спросила Катя.

Кустанаева молчала.

Никита попросил ее пригласить Ивана Даниловича Кошкина. Он хотел побеседовать и со стариком-агрономом. Пока Кустанаева разыскивала Кошкина по дому, они ждали в зимнем саду, За эти дни на широких подоконниках и стеллажах у окон в ящиках успели зацвести бегонии, гортензии и маки.

Катя видела в окно, как во дворе отец Феоктист разговаривает с местным начальником ОВД полковником Ляминым. Было ясно, что они хорошо знают друг друга и дружат. Полковник что-то спрашивал, показывая на дом, отец Феоктист степенно кивал.

— Никита, как, ты сказал, назывался фонд, в котором он работал раньше? — спросила Катя, кивая на окно.

— Христианский благотворительный фонд помощи жертвам наркомании и сексуального насилия, — ответил Колосов. — Видно, насмотрелся этот поп там много чего.

— У них с Чибисовым были прекрасные отношения, — сказала Катя, — он был близкий друг семьи.

— К чему ты так многозначительно мне это говоришь?

— Так, чтобы ты знал. И помнил.

Вошел Кошкин. Совершенно убитый горем, потерянный и несчастный старик. Никита усадил его на диван из ротанга под пальмой, сел напротив. Представился.

— Иван Данилович, вы были здесь в доме вчера вечером?

— Да, я после смерти Артема все время здесь живу. Михал Петрович просил пожить у него, помочь Кустанаевой, если что произойдет непредвиденное. Девочка-то наша, Полиночка, плоха была, очень плоха… Руки ведь на себя наложить пыталась — во как! А Михал Петрович часто в отъезде был, ну и сердце-то болело. Просил меня приглядывать. А тут поминки подошли — девять дней. А потом и совсем… — Кошкин всхлипнул. — Горе-то какое, господи.., Миша, Миша… На кого ж ты нас покинул? Что же теперь будет со всеми нами? С фирмой, производством, рабочими-хлеборобами? Ведь он как утес был, Миша-то, как скала. Сколько лет мы за ним жили спокойно. Когда в других колхозах-совхозах все сдыхало, разбегалось, продавалось, он один камни-то собирал. Все на себя брал — и организацию, и кредиты, и контракты, и сбыт продукции. Зарплату всем платил без задержек, завод комбикормов построил, хлебопекарню свою, техпарк обновил, элеватор перекрыл заново, склады расширил… Все мог, за все брался. Сколько народа работой, зарплатой обеспечивал. А теперь что? Что нам делать? Кто это все сдюжит? Антон Хвощев — калека, и надежды нет, что встанет. Прахом теперь все пойдет, что строили, наживали, продадут нас всех здесь с молотка…

— Иван Данилович, вы видели, как Чибисов уехал? — Никита наконец прервал поток его причитаний.

— Видел, сам ему Джину помог оседлать.

— И что же, это действительно была обычная верховая прогулка перед сном? — спросила Катя. — В проливной дождь?

— Ну, пьяному-то море, не то что погода, по колено. — Кошкин вздохнул. — Он и молодой был такой же — горячий, как выпьет, кровь и совсем заиграет… Только ехал-то он не просто кататься, баклуши бить, а по делу.

— По какому делу? — быстро спросил Колосов.

— А по такому, что автопоилку пастбищную ехал смотреть. Артезианский колодец роем, хотим электрические автопоилки построить на паях с Павловским и Тумановым. На колодце у нас бригада молдаван круглосуточно шабашит — время-то поджимает, скоро уборочная, там не до этого будет. Ну, а бригадир-то что-то выступать начал. Ну, Михал Петрович, видно, и хотел им как снег на голову свалиться. Прошлый-то раз Туманов Костя гонял их там в хвост и в гриву. Говорил потом Чибисову: следить надо в оба, не то шабашники договор-то пропьют.

— Это точно, что Чибисов отправился на эти автопоилки смотреть? — спросила Катя. — А где же это?

— Не сомневайтесь, сам он мне сказал — поеду, гляну. А стройка недалеко. Не доезжая Столбовки, налево — там у нас самые луга, пастбища.

— И этой его инспекционной поездке здесь в доме ничего не предшествовало? — не отставала Катя. — Может, ссора была, скандал какой, а?

— Скандала не было в тот вечер, — сказал Кошкин. — И разговоров не было, за обедом все как воды в рот набрали. А если вас это в следственном смысле интересует — что ж, я скрывать не буду. Стар я скрывать, лгать. Миша мне как родной был, заботился обо мне, как сын, уважал… Если вас это интересует — скандала не было, а шум был. Большой шум. Только не вчера, а позавчера.

— В субботу? — спросила Катя.

— Да. Приехал Миша, и Полина прикатила откуда-то на, мотоциклетке своей. Прямо сама не своя. Вера-то, медсестра, стала ей выговаривать: как Можно так долго, допоздна, все волнуются. А Полина зло ей так в ответ — отстаньте, не ваше дело. И мимо меня шмыг по лестнице к отцу в кабинет. Ну, а тут и Лизавета-Лиса наша приехала. Ну, тут все и произошло в один момент. Михал Петрович из кабинета ей на встречу вылетел — багровый, как свекла. И Полина за ним тоже красная вся, злая, как волчонок. Никогда ее такой не видал. Изменилась она вообще сильно, как ужас-то этот с ней в поле приключился. Ох, темное дело… Ее бы, по совести говоря, отцу Феоктисту отчитывать надо с молитвой. Ну, Михал Петрович Лизавете только и сказал: где была? И вдруг ка-ак съездит ее по щеке наотмашь. Это, говорит, тебе, Лизок, еще один подарочек от меня. За все, говорит… Клаша — домработница мне потом шепчет: и, Данилыч, я обеими руками перекрестилась. Наконец-то эта хищная стерва за все свои художества сполна получила. Мы-то в доме, что, разве слепые или глупые? Разве не видим, что, как Чибисов в Москву, она тоже — за ворота. И до рассвета где-то пропадает, чужую постель греет.

— Вы думаете, это Полина сказала отцу? — спросила Катя.

— Я сам сколько раз намекнуть хотел, да неудобно — стыд и срам. А смотреть, как его какая-то шалашовка, которую он в свой дом ввел как честную женщину, хотел мачехой даже девочке нашей ненаглядной сделать, тоже сил не было. Полинка-то тоже давно знала все и про нее, и про него…

— Про кого это, про него? — спросил Никита.

— Да про Павловского, про кого ж еще? — Кошкин горько вздохнул. — Один у нас он здесь — отрада всему женскому полу.

— Ну и что же было дальше? — нетерпеливо спросила Катя.

— Ничего, затихло все как перед грозой. Все по своим комнатам сидели. Миша горе заливал один в кабинете. Все отцу святому нашему по сотовому названивал — делился, совета просил, как быть. Ну, видно, тяжко ему было — зятя похоронил, с дочкой несчастье, и тут такой обман подлый открылся… Ну, видно, получил от Феоктиста совет — отложить все домашние разборки. Справить поминки. В церкви-то, сами, наверное, видели, — Кошкин обращался к Кате, — все по-людски было, чин-чинарем.

— Скажите, Иван Данилович, при вас Чибисов никогда не упоминал некоего Бодуна и Зою Копейкину? — спросил Никита.

— Нет, при мне никогда. А кто это такие? Таких не знаю.

Больше они из него ничего не вытянули, как ни старались. Старик снова начал жаловаться и причитать, что теперь «конец, всему конец» и «Славянку» со смертью Чибисов а ждет неминуемое банкротство.

Кошкина передали с рук на руки следователю, прокуратуры, чтобы закрепить показания насчет «поездки в бригаду на строительство автопоилок. Катя шепнула Колосову, что теперь самое время послушать отца Феоктиста. Этот человек ее остро интересовал. Но подступиться к нему без Никиты она не решалась. Все же лучше, если это будет выглядеть как официальный допрос.

Священник все еще был во дворе, и они спустились к нему.

— Можно вас на пару слов, святой отец? — смущенно спросил его Колосов. Он не признавался Кате, но отчего-то робел перед этим бывшим капитаном дальнего плавания в рясе.

Отец Феоктист совершенно по-хозяйски пригласил их в крытую беседку: Оказалось, что у Чибиеова там была бильярдная.

— С Ляминым, начальником отдела, только что говорил, — сказал отец Феоктист как бы между прочим, но веско. — Такое несчастье у нас… От одного удара не оправились еще толком, а тут — нате. Вы меня, конечно, великодушно извините, молодые люди, но вот вы все расследуете что-то здесь, расследуете, допрашиваете, по дворам ходите, а результаты какие? Нулевые. За десять дней — двое мертвецов.

— Трое, — поправил Никита. — За неполные год и две недели.

Отец Феоктист посмотрел на него,

— Так, — сказал он. — Вот оно как, значит. Но все равно суть та же. И прежде чем вы станете меня допрашивать, позвольте и мне кое-что у вас спросить?

Никита хотел было возразить, но Катя быстро остановила его, сказав:

— Да, конечно, пожалуйста.

— Извините, если я сую нос не в свое дело, но можно узнать — у вас хоть какие-то версии происходящего здесь есть?

— Есть, а как же? — Колосов насупился: за кого, в конце концов, он их принимает, этот поп? — И первая — это корыстный мотив. Насколько я знаю, после убийства Чибисова все движимое и недвижимое имущество здешнего аграрного холдинга фактически высвобождается, хотя формально и принадлежит его дочери. Ей же в случае смерти ее свекра Хвощева будет принадлежать и спиртзавод.

— Но Хвощев и Полина живы, — сказал отец Феоктист. Колосов только хмыкнул:

— Ну, это, наверное, обычная, традиционная версия, когда убитые — люди состоятельные. Как это по телевизору иногда говорят — мотивы, связанные с коммерческо-финансовой деятельностью. А еще какие версии?

— Месть, — сказала Катя. — Расправа.

— Месть? Всем троим и даже этому мальчику — Артему? Что же это тоже традиционная, постоянная версия по таким делам? Расхожая?

— Расхожих версий, святой отец, в нашем деле не бывает, — назидательно сказал Никита. — Это все байки для обывателей. По расхожим версиям никто не работает, работают по тем, которые обстоятельствам дела отвечают. А такие дела, как ваши здешние, нечасто бывают. К счастью.

— Есть еще одна версия, как раз подсказанная некоторыми местными обстоятельствами, — сказала Катя. — Только я не знаю, как ее лучше озвучить. Вы вот вчера во время проповеди про суеверия говорили. Скажите, отец Феоктист, вы, как местный настоятель, как относитесь к тем странным темным слухам, что бродят тут у вас среди местных жителей?

— Я отношусь, как настоятель, очень серьезно, — сказал отец Феоктист. И Кате показалось на секунду, что в глазах его мелькнула какая-то искорка. — Поле, заросшее сорняками. Его еще полоть и полоть, расчищая почву. А вы как относитесь ко всему этому?

— Я не знаю, как относиться, — сказала Катя. — Я у вас спросить хотела. Меня удивляет, что в наше время в ста семидесяти километрах от Москвы возможны такие причудливые взгляды на окружающую нас действительность.

— В основном это взгляды на смерть, на ужасные кровавые, необъяснимые, с тонки зрения здравого смысла, убийства, — сказал отец Феоктист. — И удивляться нечему. Такие взгляды-не что иное, как последствия некогда насильно насажденного оголтелого атеизма. А природа, мир божий пустоты не терпит. Вот и происходит подмена веры суевериями. Но я хотел спросить вас вот о чем, для вас-то самих, молодые люди, какая из названных и неназванных версий — главная?

— Мы все проверяем, — буркнул Никита.

— Ну, проверять-то можно с разными целями, — усмехнулся в усы отец Феоктист. — Можно с целью похоронить дело, заволокитить. А можно и для того, чтобы истину познать.

Никита снова с раздражением хотел возразить ему, но Катя снова его удержала, спросив:

— По-вашему, для того чтобы похоронить это дело, какой версии надо придерживаться?

Отец Феоктист снова усмехнулся, покачал головой, взглянув на Катю с интересом:

— Какой странный вопрос для представителя правоохранительных органов. Чересчур уж прямой.

— И все же? — не отступала Катя.

— Я бы обеими руками держался за третью версию, неназванную, но подразумеваемую, — сказал отец Феоктист. — эти потусторонний материи — настоящий осиновый кол для любого расследования.

— Так, ясно, — Катя улыбнулась. — Спасибо за ответ. А из двух остальных, какая, по-вашему, достовернее — месть или корысть?

Отец Феоктист развел руками.

—.Я была в, церкви на вашей вчерашней проповеди. Слушала ее внимательно, но поняла далеко не все. — Катя смотрела на отца Феоктиста почти наивно. — Например, я не поняла: вот когда вы непосредственно обращались к убийце, вы… вы были уверены, что он тоже присутствует на панихиде, и, слышит вас?

—Долг любого священника говорить так, чтобы быть услышанным.

— Это не ответ на мой вопрос, — сказала Катя.

— А я и не могу на него ответить.

— Не можете или не хотите?

— Не могу, — отец Феоктист слегка дотронулся До серебряного креста на груди. — Не могу.

— Послушайте, святой отец, — вмешался Колосов, — я знаю, что ваш сан накладывает на вас обязательства не разглашать… тайна исповеди и все такое, но… Если вы располагаете какой-то конкретной информацией по этим убийствам или же по лицу, их совершившему, то… как же вы можете молчать? Неужели вы, священник, зная, что вы можете помочь прекратить это зверство, будете и дальше спокойно смотреть, как гибнут люди, ваши же прихожане!

— Я буду молиться, чтобы бог дал мне силы. Простите, но эту тему нам лучше оставить. Другие вопросы у вас ко мне есть?

— Я навел справки и узнал, что до получения здешнего прихода вы работали в благотворительном фонде жертв наркомании и сексуального насилия, — ставал Никита, — а что конкретно вы делали?

— Все, что должен был, то и делал. Мы посещали тюрьмы, колонии, больницы, венерические диспансеры, дома ребенка, приемники для несовершеннолетних.

— И кто же были ваши подопечные?

— Все, кто приходил за помощью, к кому мы сами приходили — трудные подростки, беспризорники, наркоманы больные СПИДом, бродяги, проститутки, даже геи по вызову и те были.

— А почему же фонд свернул свою деятельность?

— Грант закончился, все сейчас ведь не в одно слово божие упирается, но и в финансы. Мы ведь не только вели миссионерскую деятельность — мы лечили, устраивали на работу, ходатайствовали о выдаче документов. А на это нужны средства.

— Скажите, пожалуйста, у вас есть плащ-дождевик? — задала новый вопрос Катя.

Священник приподнял брови, словно удивляясь, какое отношение плащ имеет к фонду?

— Да, есть.

— Вы его часто надеваете?

— Когда рыбалкой грешу. У меня лодка резиновая, снасти хорошие, А тут у нас в заводях рыбы много — и сомы, и щуки. Вот в это лето с этими нашими несчастьями всего раз и. половил на вечерней зорьке — так, леща да подлещика.

— Скажите, вечером в субботу Чибисов вам звонил? — спросил Никита.

— Да, — отец Феоктист уже не удивился вопросу «из другой оперы». — У него была семейная драма. Он спрашивал у меня совета. Но это сугубо личный вопрос. И я не могу.

— Хорошо, понятно. А в воскресенье вы были у него дома на обеде?

—Ну зачем вы спрашиваете очевидное? Вы же знаете — я был. Эта бедная семья, в которой, увы, нет ни мира, ни согласия, она как никакая другая нуждалась в моей помощи.

— Во сколько вы ушли?

— Где-то после девяти.

— И где вы находились с девяти до часа ночи?

— В час я уже был в постели, видел седьмые сны.

— А до этого? — Колосов бросал вопрос за вопросом, не давая ему расслабится.

— В церкви. Я молился.

— Кто может подтвердить, что вы были в церкви?

Отец Феоктист как-то странно усмехнулся и указал пальцем на потолок беседки:

— Только Он.

— Скажите, Чибисов при вас когда-нибудь говорил о Богдане Бодуне? — спросила Катя.

— Год назад много было разговоров. Когда его, нашли растерзанным на нашем ржаном поле у Борщовки. А можно я задам вам встречный вопрос? — священник обратился к Кате. — Вы разговаривали с Хвощевым?

—Пока нет.

— А почему вы так медлите?

— Он отказывается давать показания. Заставить его мы не можем, — сказал Колосов. — Врачи каждый раз не дают разрешения на допрос.

— Я настоятельно советую вам поговорить с ним, — тихо сказал отец Феоктист. — Я попытаюсь и сам с ним поговорить.

— По-вашему, он располагает какой-то полезной информацией?

— Он стал инвалидом и потерял единственного сына. Человек в его положении многое переосмысливает заново. А это всегда для кого-то — полезная информация, — загадочно сказал отец Феоктист.

— Скажите, а почему в своей вчерашней проповеди вы говорили о вольных и невольных грехах? — вдруг после всего спросила Катя.

— Все потому же, — ответил священник и снова дотронулся до креста на груди. — Потому что наше поле заросло сорной травой.

* * *

— Чудной какой поп-то, — хмыкнул Никита, когда они шли к машине, чтобы ехать в опорный пункт, где под присмотром Трубникова пока содержалась задержанная Галина Островская. — Вроде военный моряк, капитан второго ранга был. А изменяется языком каким-то эзоповским. Заумь какая-то сплошная. И при чем тут поле? Он что, намекал на место происшествия, что ли?

— Он намекал на состояние здешних умов и сердец, — сказала Катя. — А насчет места, где убили Чибисова… Знаешь, мне казалось, если, что-то и произойдет, это снова случится на ржаном поле… А его убили на дороге. И плащ был на нем самом, а не… Впрочем, этого мы пока не знаем. А совету священника, Никита, следует внять. Надо срочно допросить Хвощева-старшего.

— Я пытался. Пока это невозможно.

— Но этот допрос необходим!

— Пока невозможно. Больного никто принудить не может.

— И все-таки надо снова поехать к нему в больницу, — настаивала Катя.

— Я съезжу, обязательно съезжу. Но ты не забывай — Хвощев с марта лежит в больничной палате. От Славянолужья он фактически отрезан. Все, что произошло здесь за эти дни, случилось без него. Он даже не очевидец.

— Он отец Артема — это раз, и Бодуна убили при нем — это два. Ведь именно с ним, как с владельцем спиртзавода, Бодун имел контакты. И к нему ехал в ту ночь из Тулы.

— Ладно, когда сочту нужным, я его допрошу — азбуке-то меня не учи. Не надо, — сухо сказал Никита. — Пока мы здесь, у нас на очереди более важный свидетель, фактически первый реальный подозреваемый, на которого указывают хоть какие-то прямые улики.

Катя вздохнула: спорить бесполезно, раз он лезет в бутылку. И всю дорогу до опорного обидчиво молчала.

На обочине шоссе у опорного пункта милиции стоял «газик»-«канарейка». Милиционеры, доставившие Островскую, покупали минералку и сигареты в придорожном магазине. В итоге никого из чужих, посторонних в маленьком душном кабинете участкового не было. Островская сидела на « стуле у открытого зарешеченного окна, Трубников стоял спиной к ней у письменного стола.

На Островской было надето другое платье. Окровавленное изъяли как вещдок. Как узнала потом Катя, Трубников сам лично ездил на мотоцикле к Островской на дачу за вещами. Кроме чистого платья, привез полотенце, кофту, белье, туалетные принадлежности, старый спортивный костюм и ветровку — на тот случай, если все же по решению следователя я прокуратуры и Колосова Островскую как подозреваемую повезут в изолятор временного содержания.

Едва войдя в кабинет, Катя почувствовала сильный запах нашатырного спирта, камфары и перегара. На подоконнике; лежал одноразовый шприц и пустая ампула — это судмедэксперт сделал Островской тонизирующий укол, чтобы побыстрее снять опьянение. Однако перегаром от бывшей актрисы все же здорово несло.

Катя видела: Николай Христофорович Трубников переживает. Более того — он ранен сложившейся оперативной ситуацией в самое сердце. Она подумала: вот как оно бывает — любовь, тщательно скрываемая от всех, и прежде всего от себя самого, в пиковой драматической ситуации вдруг сметает все барьеры и прорывается наружу, являя себя не в словах, но в жестах. И каких жестах!

Как он выхватил пистолет, когда увидел ее там, на дороге, и эти вопиющие улики на ней — кровь! В этом профессионально-отточенном броске руки «ствол наголо» не было ни жестокости, ни азарта погони и задержания. Это была любовь, причем настоящая, если верно утверждение о том, что именно настоящая любовь всегда сопряжена с утратами и болью. Наверное, точно таким же жестом, полным страсти, Хозе выхватывал из-за пояса нож, чтобы зарезать Кармен.

Но Хозе был призраком оперы и сказки Мериме. А Трубников был деревенским участковым, сорокалетним мужиком самой обычной неброской внешности, тяжело раненным в молодые годы в никому теперь не нужном кровопролитном бою под Кандагаром, носившим милицейскую форму словно свою вторую кожу…

— Николай Христофорович, это мы, — сказала Катя. Трубников обернулся всем корпусом. Островская даже глаз не скосила в их сторону.

— Что, в отдел? — хрипло спросил он. — Уже?

— Нет, пока не поедем. Пока только поговорим. — Катя почувствовала, как у нее от чего-то глаза защипало — от этого чертова запаха нашатыря, что ли, или же от врожденной чувствительности ко всему сентиментальному. — Никита, ты сядь вот здесь, не загораживай окно. — Она повелительно указала Колосову на стул за сейфом. — Галина Юрьевна, ну как, вам лучше? Давайте поговорим, а? Это вот мой коллега из уголовного розыска. Он хочет знать, что с вами произошло сегодня утром?

— Вы этого до сих пор не поняли, милая? — Островская криво усмехнулась. Речь ее все еще была невнятной, спотыкающейся.

— Понятно одно: кто-то убил сегодня ночью Михаила Петрович Чибисова. Вы видели, кто это сделал?

— Нет.

— Но это сделали не вы?

— Нет.

— А что вы видели? — Катя уже задавала ей этот вопрос там, н дороге под дождем. И Островская, словно в каком-то трансе кричала: «Конь, Конь Блед промчался мимо меня!» Но теперь она сказала другое:

— Я видела… лошадь. Она проскакала галопом в тумане.

— Навстречу вам, да? — спросила Катя. И подумала: «Слава богу, начали разговаривать, а не пророчествовать».

— Навстречу мне.

— А вы шли по дороге?

— Я шла домой.

— Откуда? — спросил Трубников, не глядя на нее.

— Оттуда, где вы, Коля, живете, — Островская подняла голову, силясь улыбнуться ему, но вместо улыбки вышла жалкая гримаса. — Я проходила мимо вашего дома. У вас было темно.

— Чего ж вы меня не разбудили? Проводил бы вас, — бросил Трубников хрипло.

— Вам было бы неприятно меня видеть такой. Вы из деликатности никогда мне этого не говорили, но я видела. Пьяная немолодая женщина вызывает жалость и отвращение.

— Не то вы говорите, Галя, — сказал Трубников.

— Вы спросите, куда и зачем я ходила, — Островская повернулась к Кате. — Я отвечу: я ходила купить бутылку самогона. Выпила по дороге. Тут пошел дождь, я промокла, хотела переждать — ну, в той разрушенной церкви и вдруг увидела…

— Всадника? — спросил Колосов.

Островская медленно обратила к нему свое увядшее лицо. Двигалась она как-то странно, неестественно, точно вместо шеи у нее был протез на шарнирах.

— Лошадь появилась потом, и она была одна, с пустым седлом. Там, на дороге, я сначала увидела… — Островская приложила руку ко лбу, точно ей трудно было вспомнить.

— Что вы увидели? — спросила Катя.

— Огни. — Островская закрыла глаза ладонью. — Я часто думала, что будет, если я тоже увижу их? Иногда, вы не поверите, иногда мне до смерти этого хотелось, хотя я и не верила до самой последней минуты… Ночью, бывало, поднимусь, когда бессонница, подойду к окошку и все смотрю, смотрю в темноту. И сердце так и замирает — а вдруг вот сейчас?! Я желала и страшилась увидеть их — огни. А тут, на дороге, я даже не поняла сначала, а потом… Они появились метрах в пятидесяти от меня. Не мерцали, не мигали, горели, стерегли, как волчьи глаза. И потом стали медленно приближаться. Подползать… И тут на меня из тумана выскочила лошадь. Заржала дико, страшно. Я никогда не слышала, чтобы лошади так ржали. Так, наверное, кричат только в аду…

— Это была лошадь Чибисова, — сказала Катя. — Вы разве раньше не видели, как здесь на ней каталась его секретарша Кустанаева?

— Возможно… наверное. Но там на дороге это было просто ужасно. Этот визг до сих пор сверлит мне уши, Я бросилась прочь, не разбирая дороги. Мне казалось — кто-то гонится за мной. Тот, у кого вместо глаз — огни. Тот, кто обходит ночами созревающие поля. Тот, о ком я слышала и не верила… Я бежала, споткнулась обо что-то и… упала. Я упала прямо на него, на мертвеца! Он был в траве, весь окровавленный, в черном плаще, похожем на саван. Мне показалось… в ту минуту невыразимого ужаса мне показалось, что он поймал меня и держит. Все плыло. Я не могла встать. И колокольня качалась надо мной, падая, как Пизанская башня.

— Это был Чибисов? Мертвец-то этот в саване т— Чибисов? — спросил Колосов.

Островская сжала пальцами виски:

— Сейчас умом я понимаю, что это был он. Но тогда — нет, я ничего не сознавала, ничего. Я чувствовала, что вот-вот умру. Сердце не выдержит. Не помню, как я вскочила на ноги и побежала… Я едва не попала под машину. Слава богу, что появилась эта ваша машина!

— Галина Юрьевна, я рада, что вы вспомнили это, — Катя придвинула свой стул ближе к Островской. — Попытайтесь вспомнить кое-что еще. Я слышала, прошлым летом примерно в конце июня вы сломали или сильно повредили себе руку. Было такое?

Островская с недоумением посмотрела на нее, кивнула тупо.

— Да было, я оступилась, упала и вывихнула руку.

— И вам помог добраться до дома Чибисов, ехавший мимо, — сказала Катя. — А где это произошло? Где он вас подобрал?

— Это было… недалеко от Борщовки это было. Я ходила рано утром в Рогатово в палатку — она торгует круглосуточно. Только не подумайте ничего такого. Я упала тогда потому, что поскользнулась на мокрой глине.

— Значит, руку вывихнули при падении? — спросил Колосов.

— Да.

— А к врачу с травмой обращались?

— Нет, здесь до врача далеко добираться. Вывих мне вправила Вера — медсестра, она сейчас у Чибисовых работает.

— А в тот раз, ну когда это было с вами, вы ничего такого не видели — огней, лошадей, вестников смерти, призраков?

— Нет. — Островская как-то странно посмотрела на Колосова. — А вы разве не знаете, огни дважды видеть нельзя.

— Почему? — спросила Катя.

— Потому что нельзя дважды заглянуть в… — Островская запнулась. — …туда.

— Ладно, спасибо, Галина Юрьевна, — невозмутимо подытожила Катя, — вы нам помогли.

Вместе с Трубниковым они вышли на крыльцо опорного.

— Что будете делать с ней? — спросил Трубников тихо. — Какое твое решение, Никита Михалыч?

— Пока задержим. До выяснения, — сказал Колосов сухо. — А что ж ты, дорогой Николай Христофорыч, зеваешь-то? У тебя в твоей же родной Столбовке — рай для алкашей, круглосуточный шланбой открыт. Самогоном вовсю торгуют, а ты спишь?

Трубников угрюмо молчал.

— В Рогатове что, тоже шланбой? — зло спросил Колосов.

— Там ларек круглосуточный от хвощевского спиртзавода. С лицензией.

— А у тебя под боком что же?

— Свешникова торгует. Я сколько раз ее предупреждал. Но она ж мать-одиночка, у нее четверо детей. Она у Павловского на ферме работает. Но на четверых все равно не заработаешь… Вот и подторговывает, кормить-то надо чем-то.

— Хочешь добреньким быть для односельчан, да? — процедил Колосов. — А для всех добреньким не получится, Николай Христофорыч. Свешниковых детей пожидел, да? А ты глянь, во что у тебя эта баба превратилась? Она ж актриса была, и какая! Я с ней сколько фильмов смотрел, А вот вошел и не узнал даже — кикимора, лахудра… Да все почему? Потому что есть место, где самогоном можно хоть до глаз залиться!

— Подожди ты, Никита, сейчас не до нотаций о вреде самогоноварения, — пришла на помощь Трубникову Катя. — Ты, прежде чем кричать, сначала поживи тут, узнай, как люди живут!

— Ничего, теперь узнаю, — Колосов обернулся к Трубникову, но сдержался и больше ничего не сказал. Все и так было ясно. К счастью, ситуацию разрядило то, что к опорному подъехала белая прокурорская «Волга». Колосов вместе со следователем и начальником ОВД должны были ехать на совещание следственно-оперативного штаба, созданного уже по «серии убийств» в Славянолужье. Совещаний и прочего переливания из пустого в порожнее даже в такой провальный день было не избежать.

Глава 27

ПОРТРЕТ

Островскую увезли в ОВД. Она не протестовала. Складывалось впечатление, что она не совсем понимает, что происходит.

Катя видела: Трубников многое отдал бы, чтобы тоже поехать в ОВД. Но его место было сейчас здесь. Кто, как не участковый, должен был заняться отработкой территории, опросом жителей, поиском очевидцев, которых, увы, как всегда, не было и в помине?

Колосов вернулся с оперативного совещания часа через два. По его мрачному лицу было ясно — положение у них с Катей хуже губернаторского. Но, как всегда, все неприятности и удары он целиком брал на себя. С Катей этим не делился, не жаловался. Только темнел лицом и хмурился.

«А чего ты хотел, милый мой? — думала Катя. — Ты ведь сам предчувствовал это, еще когда посылал меня сюда. Так чего же ты теперь выходишь из себя? Потому лишь, что бессилен пока что-либо изменить здесь?»

Трубников отдал Колосову запасной ключ от опорного пункта, завел мотоцикл и отбыл на «разведку».

— Ну, кого еще, по-твоему, следует сейчас допросить, не откладывая? — сказал Колосов, когда участковый уехал. — Ты ж тут все нити держишь, давай командуй.

— Ты, часом, не интересовался, где был он сам с девяти до часа ночи? — спросила Катя, кивая на старую фуражку Трубникова на шкафу. — Говоришь, командуй… Ладно, скомандую, но попозже. Сначала давай кое-что обсудим. Скажи честно, ты ждал нового убийства?

— Я всегда это дерьмо жду. Само, раз начавшись, это не прекращается. Ты прекрасно это знаешь.

— Ты предполагал, что следующей жертвой станет именно Чибисов?

Никита помолчал, потом хмуро спросил:

— Ты сама-то веришь в то, что мы сегодня попу наплели?

— В расхожие версии — месть и корысть? — Катя наклонилась к нему. — А что, нам еще что-то другое остается?

— Я думал, ты начнешь детально анализировать показания этой алкоголички, — он вздохнул. — Надо ж себя до такого состояния довести, так допиться! Женщина, актриса… Кикимора старая! Огни ей привиделись. Странно, что не черти зеленые…

Катя не откликнулась на это завуалированное приглашение к обсуждению. Все было бы гораздо проще, если бы она сама не видела это. Все было бы совсем не так. Сказать ему, что и она тоже… Нет, ни за что. «Вадьке скажу потом. Когда-нибудь, — подумала Катя, — А ему нет. Все равно бесполезно». Ей вспомнилось, как нервно и раздраженно реагировал на ее дотошные расспросы Трубников. О, сейчас она понимала его как никогда! В этом не так-то легко признаться, даже если ты что-то и видел такое…

— Никита, ты сам на что особо обратил внимание? — тихо спросила она.

— На то, что на этот раз отчего-то только две раны. По логике, так не должно быть.

— По какой логике? — спросила Катя. — Знаешь, когда волк голоден, он кусает, рвет, полосует глотает мясо кусками. Затем насыщается и ест медленно, спокойно… Это похоже на насыщение. Словно кто-то уже насытил себя, свою ярость и… теперь просто убивает. Приканчивает. Самый сильный взрыв ярости пришелся на Бодуна. Я содрогаюсь, когда вспоминаю эту голову, заброшенную в рожь. Этот ненужный кому-то трофей после успешной охоты… Это одно объяснение. Есть и второе — это совершенно другой почерк и другой человек. И здесь мне покоя не дает плащ Чибисова, в котором его нашли. Никита, тебе не кажется, что всей этой внешней нелогичности есть одно очень простое объяснение?

— Какое же?

— А такое; что Бодуна и Артема Хвощева убил сам Чибисов. Именно его видела в плаще Полина, — сказала Катя. — А потом кто-то убил его, возможно, отомстив.

— Это предположение держится только на плаще. Плащ — это одежда. Его можно надеть, можно и снять.

— Да? — Катя вздохнула. — Наверное ты прав. Плащ-дождевик в деревне есть у всех. К тому же со всем этим совершенно не вяжется то происшествие четырехлетней давности с этой Копейкиной-стриптизершей. Я никак не могу соединить это с тем, что вижу здесь. Может быть, потому, что знаю это только с твоих слов? И тем не менее именно благодаря этой стриптизёрше мы узнали о знакомстве Бодуну, Чибисова и Хвощева. Это она их крепко связала. Ты сам-то об этом, что думаешь?

— Я думаю, что они тут и думать даже забыли об этой маленькой проститутке, — жестко отрезал Колосов. — Не те это люди, не того склада, чтобы терзаться комплексом вины. И не тот это случай Катя, не тот. На кону стоит большой жирный кусок. Агрофирма, спиртзавод, фактически весь район с его ресурсами, угодьями, производством. И сейчас все это осталось без головы. А это миллионный бизнес при новом умелом хозяине.

— Кого ты имеешь в виду? Ну договаривай же.

— Пока никого. Без фамилий обойдемся. Но мне кажется, что он вот-вот должен открыто заявить свои права на все. Иначе все это вообще полная бессмыслица.

— А тебе не кажется странным сам порядок убийств? Бодун, Артем Хвощев, Чибисов? Выходит, кто-то должен был все знать — что Бодун едет к Хвощеву, что Артем и Полина одни едут в Москву, наконец, что Чибисову взбредет среди ночи ехать проверять строительство каких-то автопоилок?

— Это всё мог знать тот, кто либо близок к ним, либо пристально следил за каждым их шагом. Когда следят, Катя, по-настоящему следят, обычно знают все. Досконально.

— А вот мне этот порядок смертей напоминает что-то другое. — Катя смотрела в зарешеченное окно. — Только я еще не понимаю, что это… Это как витки спирали по восходящей. Странно, если брать за основу то, о чем ты говоришь, логичнее бы предположить, что после Бодуна должен был погибнуть Хвощев-старший. А погиб его сын, мальчишка. А его невесту отчего-то пощадили. Почему там в поле во время нападения не убили и Полину? Ты это можешь объяснить?

— Могу. В делах «Славянки» она никому не конкурент, а может, даже и удобное прикрытие.

— Прикрытие? — Катя нахмурилась. — Прикрытие… А ее трусы, вывешенные, как флаг, на боковом зеркале машины? Это что? Печально то, что мы начинаем намеренно забывать кое-какие очень многозначительные детали только потому, что они не вписываются в какую-то одну отдельно взятую конструкцию.

— Я тебя отправил сюда именно для того, чтобы ни одна деталь не была упущена. Но мы отвлеклись. Что ты там говорила про какие-то витки спирали?

— Никита, напомни мне еще раз, пожалуйста, что рассказывала Жанна Зарубко про то происшествие на Варшавском шоссе? Как тогда вел себя Чибисов?

— Он был пьян. Она говорила — он лыка тогда не вязал. Копейкину выбросил из машины Бодун. Хвощева это только позабавило. Тогда они, наверное, и не предполагали, чем эта выходка закончится. Хотя должны были предполагать, должны были видеть, в каком состоянии эта Копейкина — не слепые же были, сукины сыны… Но при чем здесь все это? Зачем тебе?

— Ты понимаешь… Стриптизерша появилась здесь гораздо раньше, чем ты сообщил мне об этой Копейкиной, — тихо сказала Катя. — Я совсем забыла, что уже видела здесь стриптизершу. Вспомнила только, когда ты сейчас спросил, кого еще надо, не откладывая, допросить.

— Ты это очем?

— В мастерской Бранковича я видела портрет стриптизерши. Блондинка с длинными волосами. Ты видел фото этой Зои Копейкиной — она ведь была блондинкой?

— Да. То есть… как это?

— Я не знаю как. Но портрет у Бранковича. И в тот раз он отчего-то не захотел мне его показывать. Я тогда и внимания особо не обратила. Потому что там была другая картина, смысл которой показался мне важным для… понимания этого дела. Но, может быть, ключ не в той картине, где нарисован весьма своеобразно Артем, а в этом портрете стриптизерши?

Колосов поднялся.

— Поедем разберемся, — сказал он. И от того, как он это произнес, на душе Кати сразу стало легче. Действовать, разбираться было все же лучше, чем сидеть и гадать… на те самые, отвергнутые Брусникиной «четыре короля».

Дома за высокими заборами у реки встретили их могильной тишиной. В ворота Бранковича пришлось долго звонить и стучать, пока наконец через переговорное устройство не откликнулся баритон с акцентом:

— Хелло, кто там?

— Милиция, — веско сказал Колосов. — Господин Бранкович, откройте.

Прошло минут десять. Затем калитка плавно распахнулась, являя хозяина дома. Бранкович был в белом атласном кимоно, заляпанном краской, и модных шлепанцах из змеиной кожи. Дополнением к домашнему наряду служил плеер — мелодия Кустурицы была еде различимой; но, как всегда, мажорной и зажигательной. При каждом движении Бранковича кимоно на его голой груди расходилось, демонстрируя золотой нательный крест и эмалевую панагию на толстой золотой цепочке. И кроме всех этих колоритных деталей, что-то было еще в Бранковиче не так. Слишком уж порывисты были его жесты, неровна и выспренна речь, слишком блестели глаза под темными бровями.

На Катю он смотрел так, словно она была голой. Это было бы понятно, если бы он был пьян, как Островская. Но алкоголем от Бранковича не пахло. В воздухе витало его обычное амбре — смесь пота и ароматических свечей, до которых он был большой охотник.

— Вы ко мне? По какому делу? — Бранкович едва не пританцовывал на месте, подстегиваемый цыганскими скрипками Кустурицы. — Целую ваши руки, госпожа следователь, — он отвесил Кате галантнейший поклон. — Вы снова посетили бедного художника в его деревенском доме. Это царский подарок.

— Савва, вы знаете, что случилось ночью? — спросила Катя, с изумлением, взирая на негр. Эти приплясывания, этот плеер, это его «целую руки» — вообще весь его вид какой-то залихватски-бесшабашный совершенно не вязался с теми похоронными настроениями, что носились в самом воздухе Славянолужья после третьего убийства.

— Знаю, знаю. Все я знаю. Тут уже с раннего утра все знают. Бедный старый дуралей, бедный чибис…

— Что же тут смешного? — Катя настораживалась все больше и больше, потому что «бедный чибис» Савва произнес, почти давясь от смеха!

— Ничего, — Бранкович развел руками. — Но и страшного тоже ничего. Подумаешь — чибис умер. Не он первый, не он последний. Все будем там, внизу… Простите, я вас опять шокирую, да? А вы еще не забыли ту мою дерзость? Но знаете, царица моя, у наших с вами общих предков, пришедших с берегов Дуная, был такой обычай плясать и смеяться, справляя тризну. И это никого не шокировало, только греков. Но Византии уже тогда был заражен позитивизмом… Наивная вера наших предков казалась варварством, а их первобытное чувство Сопричастности великой тайне перевоплощения материи вообще была недоступна пониманию тех, кто под влиянием христианства предал Элевсин анафеме…

— Господин художник, мне бы хотелось поговорить с вами и взглянуть на ваши картины, если позволите, — сдержанно прервал его Колосов и, когда они шли вслед за Бранковичем по дорожке к дому, шепнул Кате; «Ты что, не видишь — он обкуренный по самый мозжечок? У него сейчас что ни спросишь, все небо в алмазах».

— Я как раз работая, — Бранкович нетвердо обернулся, попытался выключить плеер, но сделал по ошибке громче, и Кустурица, сотканный из скрипок, аккордеона и медных духовых, синей птицей взмыл над кронами деревьев, над забором, крышей в плотную облачность. — А вы что же, тоже ведете это дело?

Колосов с некоторым опозданием представился.

— От кого вы узнали об убийстве? — спросил он.

— От Туманова Кости. Им с Сандро, с Павловским охранник с фермы позвонил утром, когда милиция приехала.

— А вы сами где находились ночью?

— Я? Вы подозреваете меня? О, это так интересно… Но я был здесь, дома. Работал, писал, вообще вел себя тихо-тихо, как мышь… Полевая мышь…

— Он же обкуренный, — в свою очередь шепнула Катя Колосову. — Брось. В таком состоянии все равно это бесполезно. Сначала взгляни на портрет. Савва, хотелось бы еще раз увидеть ваши замечательные картины.

— О, прошу, прошу, — Бранкович, пританцовывая, увлек их за собой в дом.

Колосов удивленно оглядывался: даже его, видевшего всякое, поразила обстановка этого дома. Очень уж был ярок контраст между кондовой деревней и этой отделанной с европейской иголочки богемной холостяцкой берлогой.

В мастерской сильно пахло растворителями. Высокая стремянка была вплотную придвинута к холсту на станке. Бранкович до их прихода действительно работал — об этом свидетельствовало все: открытые тюбики с краской, перепачканные кисти, разноцветные смеси в фарфоровых корытцах, сырая картошка

Полотно «Элевсин» Никита рассматривал молча. Артема Хвощева сначала даже и не узнал вовсе — Кате пришлось украдкой от Бранковича ткнуть в холст пальцем: вот же он, какой ужасный, смотри! Но, увы, все, что ей самой казалось в этой картине таким красноречивым и многозначительным, на Колосова не произвело особого впечатления, Кате пришлось смириться с тем, что всяк ныне оценивает современное искусство по-своему и выводы из него делает тоже свои. А иногда и никаких выводов не делает и ничего не видит, точно слепой!

— Савва, у вас был женский портрет, кажется, стриптизерши, — она постаралась произнести это спокойно, почти небрежно, — где он, я что-то его не вижу здесь?

— Я его снял совсем, он портит экспозицию, — Бранкович стоял перед ними, скрестив на груди руки. Покачивался с носка на пятку.

— По-моему, портрет превосходный. Покажите его, пожалуйста… начальнику отдела убийств.

— Да ну, не стрит, — Бранкович улыбался.

— Пожалуйста, — повторила Катя.

— А в чем дело? — Глаза Бранковича заискрились интересом и вызовом.

— Мы хотим взглянуть.

— А если я не хочу его показывать?

Тут Катя увидела край холста, прислоненного к стене и заставленного другим холстом. Она подошла, с усилием вытащила его, повернула — это был тот самый портрет обнаженной блондинки. Стриптизерши с шестом.

Что-то грохнуло. Катя быстро обернулась — это Бранкович с силой швырнул плеер об пол. Наступил на него ногой. Серебристый пластик хрупнул, как орех. И…

— Кто изображен на этом портрете? — невозмутимо спросил Никита.

— Савва, я должна предупредить вас, что лучше вам ответить на этот вопрос самому, добровольно, потому что именно с этого момента многое, очень многое зависит именно от добровольности ваших показаний, — выпалила Катя. — Что же вы не отвечаете? Почему молчите? Нам самим назвать имя этой женщины?

— Мы сами никого не назовем, — сказал Никита. — Это не она, Катя. Понятно? Не она.

Зазвенела пауза. Бранкович (он, казалось, был изумлен больше всех) нагнулся и поднял разбитый плеер.

— Не она? Это не Копейкина? — спросила Катя.

— Нет. И близко ничего похожего нет, — Никита тяжело вздохнул. — Извините нас. — Он обратился к Бранковичу: — Может быть, все-таки скажете, кто это?

— Это моя бывшая жена, — Бранкович подошел к портрету, дотронулся до нарисованного лица. — Это моя Барбара… Она никогда не была стриптизершей, — он взглянул на Катю. — Она была учительницей в школе для глухих детей в Мюнхене. Мы познакомились в замке Нойшванштайн, когда я путешествовал по Германии. Она приехала в замок с подругой на воскресную экскурсию. Я увидел ее там и… Через две недели мы поженились. Она даже ни разу в жизни не видела стриптиза. Она была непохожей на нынешних… Она была чистой, женственной. А этот портрет, который я сейчас ненавижу, я написал от противного. Мне казалось, что я таким образом открываю в ней то, о чем она даже и не подозревала. Мне казалось тогда — в душе каждой женщины дремлет вакханка, менада, блудница… Я забавлялся своими опытами, хотел разбудить это в ней, заставлял позировать… Но я ошибся, я все разрушил. Барбара ушла от меня. Вторым ее мужем стал немец. У нее сейчас двое детей, двое мальчиков, она с семьей по-прежнему живет в Мюнхене. А я, — Бранкович вдруг всхлипнул. Переход от эйфории к депрессии был моментальным. — Только художник может вот так своим искусством разбить себе жизнь… Надругаться над любовью всей своей жизни, над мечтой Нойшванштайн.

Глава 28

БУЗА

А тем временем на дороге возникло какое-то подозрительное оживление. Катя заметила это, еще когда они были у Бранковича, — по дороге мимо дома то и дело с грохотом проносились грузовые машины. На обратном пути Катя насчитала на дороге два старых «ЗИЛа», два молоковоза, новенький трактор с прицепом и какой-то совершенно невозможный агрегат, смутно похожий одновременно и на мини-фабрику на колесах, и на машину времени, Колосов назвал его американским свеклоуборочным комбайном.

Все это ехало наперегонки, подпрыгивало на ухабах, дребезжало, звякало, тряслось, однако четко поддерживало общее направление на юг. На дороге их настиг звонок Трубникова. Участковый снова бил тревогу из самого эпицентра событий — из дома Чибисовых.

— Никита Михалыч, вы где там? Давайте быстрее сюда. Наши-то уже смылись, а тут, по-моему, буза какая-то поднимается, — тревожно сказал участковый. — Я мимо ехал, гляжу, опять что-то неладно.

— Что за черт? Что там еще неладно? — Колосов сразу прибавил газу, и черная «девятка» включилась в общий заезд, стараясь вырваться в лидеры. — Что за день сегодня такой, Катя, а?

У ворот дома Чибисовых, где всего какой-то час-полтора назад стояли милицейские машины, снова было не протолкнуться — на этот раз от сельхозуборочной техники и людей. К дому прибыли рабочие агрофирмы «Славянка». Собралась уже довольно большая толпа. Трубников был здесь: взмокший от пота, красный от волнения. Рабочие окружили его, что-то горячо, эмоционально объясняли. Участковый то и дело вскидывал руку вверх жестом римских Цезарей и, Напрягая горло, осаживал наиболее агрессивно настроенных: «Мужики, тихо, так нельзя! Давайте спокойно разбираться!»

Когда Колосов и Катя подъехали, почти одновременно с ними к дому подъехал и бордовый внедорожник Павловского. Он сам сидел за рулем! Выскочил из машины, энергично протолкался сквозь толпу, здороваясь с рабочими. Его встретили одобрительным гулом, расступались. А вот перед Катей и начальником отдела убийств расступались не очень охотно. Пришлось прокладывать дорогу. Никита сильным плечом как танк раздвигал толпу, Катя хвостом держалась сзади.

И слепому было ясно: в Славянолужье снова собирается гроза. Лица рабочих были растерянными и гневными. То и дело слышались выкрики:

— Пусть объяснят, что происходит! Пусть скажут, кто и за что убил Михаила Петровича!

— С работой-то теперь как же будет? Будет работа или нет? А зарплату выдавать сегодня будут?

— Уборочная скоро! Как же мы теперь будем-то без никого, мужики?!

— Не дадим продать «Славянку»! Не дадим банкротить! Менеджера давай сюда, управляющего давай, агронома! Пусть скажут, что теперь с нами со всеми будет?

— Пусть убийцу ищут! Что ж это делается-то, мужики? Среди бела дня, такого человека сгубили… Давайте Нам сюда эту сволочь, мы с ним сами поговорим, по-нашему!

Александр Павловский что-то спросил у Трубникова. Тот кивнул на пробиравшихся к воротам Колосова и Катю. Павловский открыл калитку, махнул им — скорее идите сюда! Когда они входили во двор, на веранде второго этажа показалась Елизавета Кустанаева. Увидев ее, рабочие засвистели, закричали:

— Эй, давай сюда управляющего, агроному звони давай, слышь ты, кукла! Ты ж теперь одна на хозяйстве осталась!

Кустанаева испуганно скрылась в доме. А через минуту уже была во дворе.

—Наконец-то… хоть кто-то приехал, — воскликнула она, задыхаясь, — а то я не знаю, как быть!.. Они пришли, орут, как ненормальные. Что я могу им сказать? Я пола сама ничего не знаю!

— Лиза, успокойся, — сказал Павловский. — Поди валерьянки, что ли, выпей или коньяка. Возьми себя в руки. Так нельзя с народом.

По тому, как он это произнес, Катя поняла: Кустанаева позвонила ему и вызвала его себе на помощь так же, как их с Колосовым вызвал Трубников. Никита обратился к Павловскому:

— Здравствуйте, Александр Андреевич, вот при каких обстоятельствах приходится знакомится с вами.

Павловский рассеянно кивнул: да, да.

— Лиза, надо к ним выйти, объяснить ситуацию, обещать, — сказал он Кустанаевой. — Феоктист здесь?

— Нет, уехал, все уехали, бросили меня. Я одна здесь, — губы Кустанаевой дрожали. — Что они от меня хотят? Что я-то могу сделать?

— Надо успокоить людей. Не надо доводить их до крайности. Я скажу Трубникову, чтобы он пригласил рабочих сюда. — Павловский повернулся к воротам.

— Саша, пожалуйста, не надо, не сейчас. Я не могу, я не знаю!

— Нет, сейчас. Это надо сделать именно сейчас, люди ждут.

Катя посмотрела на Колосова: может, он вмешается в ситуацию? Но тот молча наблюдал за Павловским.

— Как назло, сегодня день зарплаты, — нервно сказала Кустанаева. — Мы расплатимся, конечно, но… А насчет дальнейшего существования фирмы, что я могу им сказать? Когда он умер, умер… убит…

Катя хотела чисто по-человечески успокоить ее, ободрить, но подойти к Кустанаевой не успела. Почувствовала на себе чей-то взгляд. Оглянулась и…

На крыльце дома, держась за перила, стояла Полина Чибисова. Она была в джинсах, черной майке и босиком. Катя ожидала увидеть ее сраженной горем, оплакивающей смерть отца, почти невменяемой, но Полина на этот раз держала себя в руках. Она была очень бледна, настороженна и вместе с тем полна какого-то страстного лихорадочного ожидания.

Катя подумала: «С самого утра в этом несчастном доме все вверх дном». Но Полина не показывалась на глаза ни им с Колосовым, ни следователю прокуратуры, ни милиционерам. И вот стоило лишь сюда, в этот злосчастный дом, приехать ему, как она сразу же покинула свое убежище и появилась на сцене.

Вo двор вошли Павловский, Туманов (видимо, он толь ко что откуда-то прибыл на подмогу своему другу и компаньону), Трубников и человек семь из числа собравшихся — механизаторы, бригадиры полеводческих бригад и старший зоотехник. За воротами шумели, горланили, а здесь во дворе было тихо. Все словно ждали чего-то.

— Это… соболезнования свои приносим, — хмуро сказал один из бригадиров. — Человек был Михал Петрович, человек и хозяин настоящий. А так как и наш труд в этом дел тоже есть, так это… вот узнать хотим, разобраться, что и как будет дальше.

— Да, да, конечно, мы во всем разберемся, — суетливо подхватила Кустанаева.

— Разобраться бы сейчас надо — что у нас с работой теперь будет, что с предприятием-то нашим? Слух пошел — потому и убили Чибисова, что банкротить будут «Славянку» и по кускам продавать московским.

— А вы меньше слухам верьте, мужики, — веско сказал Павловский. — Что вы, малолетние, что ли, в самом деле? Ума своего нет — чужих слушаете? И вообще, не время сейчас разборки-то устраивать. У людей горе, скорбь. Такие дела после похорон обсуждают.

— Да тут похороны каждый день! — выкрикнул один из пришедших. — Не Татарский хутор стал, а погост. Жить страшно, так хоть с работой-то не гробьте нас совсем тут!

— Пожалуйста, я прошу вас… я умоляю… я разберусь. Я все улажу, все претензии… никто не собирается никого гробить. Завтра же соберем расширенное совещание менеджмента в офисе, пригласим представителя банка, будем решать, — Кустанаева нервно жестикулировала. Она на глазах теряла все — и лоск, и привлекательность, и уверенность, и последние остатки самообладания.

— Ладно, мужики, баста, давайте расходитесь по рабочим местам. Работа не ждет. Только-только распогодилось немного, а к вечеру опять прогноз плохой… Давайте, давайте, перерыв обеденный давно кончился, — повысил голос Павловский.

— Да, да, я прошу, возвращайтесь на работу, — произнесла Кустанаева. Ее довольно жалко прозвучавшая просьба словно пробудила Полину ото сна. Девушка медленно спустилась по ступенькам.

— А ты не приказывай тут, — тихо, с ненавистью сказала она Кустанаевой. — Чего ты тут раскомандовалась? Ты тут теперь никто.

— Полина?! — голос Кустанаевой дрогнул. — Ты что?

— А то, что пошла вон отсюда. Забирай свои вонючие тряпки, и чтоб через пять минут духу твоего не было в моем доме. — Полина в бешенстве топнула босой ногой. — Что, оглохла, что ли? Пошла в ж..!

Катя ожидала чего угодно — слез, истерики, даже нового покушения на самоубийство — чего угодно в такой день, но только не этого. Полудетский фальцет, сорвавшийся на визг. Бледная, злобная, осунувшаяся Полина была похожа сейчас на яростного фокстерьера, кидающегося на загнанную издыхающую лисицу. Даже рабочие опешили от неожиданности и смущенно настороженно смолкли.

Лиса Кустанаева закрыла лицо руками и, пошатываясь, пошла в дом. Катя ждала, что Павловский бросится за ней. Но он и бровью не повел.

— Ребята, ладно, хватит митинговать, пошли отсюда, — громко сказал Туманов хриплым голосом.

Рабочие молча поплелись к выходу.

— Завтра старший агроном в Москву обещался ехать к Хвощеву Антон Анатольичу, — буркнул кто-то. — А с этими что теперь говорить? Эх…

Туманов и участковый Трубников уводили делегацию, точно опытные пастухи стадо. Заурчали моторы грузовиков. Машины за воротами начали разъезжаться. Полина осталась одна посреди пустого двора. Она медленно, неуверенно приблизилась к Павловскому. И вдруг на глазах у Кати и Колосова с судорожным рыданием бросилась ему на шею. Он обнял ее и повел в беседку, что-то успокаивающе шепча. Никита приводил взглядом эту пару. В машине он молча курил, сосредоточенно о чем-то думая, и на вопросы и восклицания Кати только рассеянно кивал.

Глава 29

ДЛЯ НАЧАЛЬНИКА ОТДЕЛА УБИЙСТВ — СЮРПРИЗ

Вечером Колосову позвонил Геннадий Обухов. Разыскал таки.

— Привет, я слыхал, в полку покойников веселенькое; пополнение. Нехорошо, ай-яй-яй… Что случилось-то, воин?

Никита сухо и коротко проинформировал коллегу.

— Крутой поворотец, — хмыкнул Обухов, — Ну, это впрочем, сугубо ваши дела. Я тебе совсем по-другому поводу звоню. Виделся я тут с нашей общей знакомой. И удивлен безмерно. Никита, что это еще за десять ножей в спину революции? Чего ты там ей наобещал?

— Зарубко не трогай. Она мне нужна как свидетель на суде, — сказал Колосов.

— Какой суд? Когда он будет? У вас уже третий мертвяк по счету и концов никаких. Суд у него… Ишь моду взяли, чужие источники мутить!

— Зарубко будет давать показания только в суде, — отрезал Никита, но тут же смягчился (жизнь и третий по счету покойник заставят быть дипломатом). — Ну я тебя прошу. Не будь живоглотом, Гена, она мне большую помощь оказала. И на кой она тебе сдалась, такие ли люди у тебя — орлы, а эта что? Тьфу, в масштабах вашей организации. Ну пожалей бедную девчонку.

— Бедную? У нее знаешь какая зарплата за это ее голое поповерчение? Наши с тобой сложить и в куб возвести — во какая. Всех жалеть — с работы выгонят. А работа у нас с тобой не волк, а второй дом. Ладно, твое счастье, что я все равно в отпуск ухожу. А то б я с тобой не так поговорил… После отпуска увидим, какой это будет суд, над кем, и будет ли он.

— Увидим. Едешь куда-нибудь? — совсем уже мирно спросил Никита.

— В Одессу, как всегда.

— Ну, счастливо расслабиться.

— Это с женой-то? — Обухов саркастически усмехнулся. — Не расстраивай меня лучше.

Его голос как-то чудно было слышать здесь, на тихом Татарском хуторе, в наползающих сумерках…

Никита решил заночевать у Брусникиной. И предвидел разные сложности. Смиренно проситься на ночлег после своего недавнего «несанкционированного вторжения» было как-то вроде не того… Но Вера Тихоновна, до глубины души потрясенная последними событиями, не то что не возражала, а, напротив, была чрезвычайна рада, сразу предав все былое забвению.

—Так ты тут хочешь остаться? А где же ты будешь спать тут? — без особого восторга встретила эту идею Катя. Тут и места нет.

— Как это чет места? Да целый дом! Я сейчас на террасе раскладушку поставлю, перину из чуланчика достану, постелю. Свежо, чисто, мягко. Спите на здоровье! — суетилась Брусникина.

Катя ничего не сказала на это. Она слишком устала для споров. По лицу Колосова было видно: он решил остаться здесь, а не ехать к Трубникову в Столбовку и не спать на стульях под шинелью в опорном пункте.

Из врожденной гордости он ничего не просил, но из сострадания его надо было все-таки накормить ужином. И Катя погнала сама себя хворостиной на кухню, захлопотала у старенькой брусникинской плиты на газовых баллонах.

Вера Тихоновна, наглотавшись валидола, рано ушла к себе и легла спать, слегка подбодренная присутствием в своем доме настоящего милиционера (Катю она все-таки в такой роли не воспринимала). И они остались на террасе вдвоем.

Никита умом понимал, что сейчас после третьего трупа в этом чертовом запутанном деле ему, как профессионалу и руководителю всей операции, следует и говорить с ней только о деле. НО говорить хотелось совсем о другом. И в голову лезло совсем иное.

— Я с ног валюсь, — пожаловалась Катя. — Знала бы, во, что ты меня втравишь, ни за что бы не поехала.

— Выпить хочешь? — спросил он.

— Даже не знаю. Никаких желаний нет. И дяденьки кровавые в глазах…

Он сходил к своей машине, стоявшей рядом с Катиной за забором. Достал из багажника бутылку водки. Но Катя при виде водки капризно скривила губы. И он выпил один два раза по сто граммов под жареную картошку с тушенкой. Потом Катя наскоро вымыла посуду во дворе. А он сидел на ступеньках крыльца, курил.

К вечеру как-то вдруг распогодилось. Солнце село в воды Славянки, а не в тучи. Над полями взошел месяц, и звезд на черном небе высыпало видимо-невидимо. Никита подумал, когда это он видел вот такие стремные звезды в последний раз? Лет сто назад, двести? В городе звезд просто нет — только реклама и фонари.

— Долго ты будешь сидеть? — недовольно спросила Катя.

— А что? Я мешаю тебе?

— Господи, да сиди хоть всю ночь! А я иду спать.

Но ока не пошла спать. А прислонилась спиной к перилам крыльца. По ее встревоженному усталому лицу Никита видел: если она и снизойдет до разговоров с ним в эту чудесную звездную ночь, так только о деле. О Бодуне Чибисове, Хвощеве…

— Что предпримешь завтра? — спросила Катя.

— Ну, утром в отдел поеду, еще раз вместе со следователем допрошу Островскую.

—А потом что?

— Потом буду думать. Вместе с тобой.

— Я хочу поговорите с Полиной, — Катя барабанила пальцами по перилам. — Но чувствую, что… Интересно, уехала ли Кустанаева?

— Трубников от моего имени сказал ей, что пока до выяснения всех обстоятельств уехать из Славянолужья она не может.

— Так она вас и послушала, когда ее при всех, а главное — при Павловском, выгнали пинком под зад.

— Не ожидала такого от девчонки? — спросил Никита, помолчав.

— Нет, не ожидала. Она такой тихой казалась, напуганной, зажатой, беззащитной. Но это без Павловского. В его присутствии она сама не своя, словно с горы летит… Какая-то странная у нее любовь к нему, больше похожая на одержимость. От такой любви лучше подальше держаться, — Катя вздохнула. Она сказала это просто так, чисто машинально. Не думала даже, что еще придется это вспомнить. — И, уж конечно, сейчас она для нас плохой собеседник, потому что не захочет и слышать ни наших вопросов, ни предостережений, ни советов. А перед нами факт, что Чибисова убили сразу после того, как она открыла ему глаза на похождения его любовницы… Как все переплетается в этом деле. Я все время теряю нить происходящего. Еще один факт — Полина теперь и вдова, и сирота, и наследница всего. И все за какие-то десять дней. Знаешь, и тут тоже есть кое-что странное…

— Что?

— Ну то, как располагаются эти убийства по времени. Бодуна убили в прошлом году в июне. Артема через год — тоже летом, в июле, в ночь его свадьбы. Чибисова в ночь после девяти дней. А для него это были ужасные девять дней. Я его видела тогда, дома, когда Полина пыталась покончить с собой. Он многое пережил. И вот; когда все немного улеглось, успокоилось, прикончили и его. Складывается впечатление, что убийца словно специально не торопится, словно растягивает этот процесс… Как будто дает время, чтобы его жертвы почувствовали это все — страх, боль утраты, отчаяние…

— Кому он дает время-то? Ты опять что-то фантазируешь, — сказал Никита. — Убийца действительно осторожен и нетороплив. Он ловит удобный момент, чтобы убить без свидетелей, когда его жертва не ждет нападения.

Катя умолкла. Потом сказала устало:

— Спокойной ночи, Никита.

Он остался на крыльце. Курил. Слышал все — как она плескалась в душе, разбирала кровать, ложилась, гасила ночник. Они были одни в старом деревенском доме на краю света под звездным небом. Старуха-хозяйка была, конечно не счет.

Сколько раз он представлял себе это — как они поедут куда-нибудь далеко-далеко, конечно же, по делу в командировку, в район и вдруг… Вдруг машина-умница сломается в лесу! И они заночуют в доме лесника. А лесник будет на охоте. Или, например, от дождей вздуется река, разольется морем разливанным, и они вдвоем окажутся на острове. Где этот остров? И когда она, как всегда, из вредности начнет трещать о своем муже — как он ее любит и как беспокоится о ней, он, Никита, просто закроет ей рот… Нет, не ладонью, своими губами…

— «Так что же ты сидишь, дурак?» — риторически спросил он сам себя. Или, может, это лукаво вякнули те самые два раза по сто граммов, употребленные не от усталости (да он при ней горы бы свернул!), а для храбрости.

Он тихо вошел в дом. Терраса была вся в пятнах лунного света, и скрипучий дощатый пол был словно покрыт сетью. Он подошел к ее двери. Дверь оказалась запертой изнутри на крючок. Вот так.

Герои в таких случаях просто молча высаживали дверь вместе с рамой. Ему, Никите, даже усилий особых это не стоило бы — один хороший удар и…

Но что-то держало его сильнее, чем все двери и запоры на свете. Если она так по-тихому закрылась от него, значит, она не хочет от него ничего. Он ей не нужен. Она лежит и, конечно, думает только, о своем ненаглядном, чтоб ему сгореть! Скучает, тоскует. Уснет и даже во сне будет видеть только его. А ты тут хоть застрелись на пороге!

Он бухнул кулаком в дверь.

— Молодой человек, вы душ ищете? — сонно откликнулась из своей комнаты Брусникина. — Свет зажгите. Встать, дать вам чистое полотенце?

— Спасибо, у меня есть, — сказал он. И снова вышел в сад. Уже окончательно под эти насмешливые звезды. К черту. К черту все это…

На воле веял свежий ночной ветер. Никита перемахнул через забор, снова проигнорировав калитку. Надо пройтись и к черту, к черту, к черту…

Где-то далеко за рекой громко и протяжно закричала ночная птица. Никита шел быстрым шагом. Потом побежал. Несмотря на усталость, в теле было столько силы, что, казалось, самое время бить олимпийские рекорды, если ни на что иное эта телесная сила не нужна.

В лицо внезапно ударила струя холодного затхлого воздуха. Он резко остановился. Такое ощущение, что он со всего маха грудью напоролся на ржавый гвоздь.

В пятидесяти метрах от него справа от дороги в темноте появились тусклые зеленоватые огни. Появились и застыли, не мигая.

«Пень с гнилушками, — подумал он, — или сова На пне глазищи таращит.

— Эй, пошла, кыш! — Он хлопнул в ладоши, шагнул по направлению к огням. Какое-то мгновение они были неподвижны, а затем медленно сместились влево и назад.

«Какое-то явление… природное… чушь… электричество, наверное». — Он пошел вперед, стараясь как можно быстрее преодолеть эти жалкие пятьдесят метров и увидеть, что там такое в самом-то деле, но…

Огни вдруг пропали. А пня не было никакого.

Никита стоял на дороге у края ржаного поля. А огни появились над рожью метрах в ста впереди.

«Это природное явление… электричество в воздухе, разряд, свечение», — он шагнул в рожь и двинулся через поле. Это было то самое поле между Татарским хутором и Борщовкой.

Огни опять пропали. Кругом было темно и тихо. Только сухо шуршали колосья на ветру. «Тезки мои», — Никита нащупал спелый, тяжелый колос. Сжал его в ладони. Сухая ость больно впились в кожу, оцарапав до крови. Он оглянулся: поле, ночь. И никаких природных явлений, но…

Огни снова возникли далеко впереди. Теперь они казались светящимися точками — так велико было расстояние. Они словно вели куда-то, манили за собой.

«Это только на болотах огни в трясину заводят, — промелькнуло в его голове, — а тут не болото, не трясина».

Он пошел вперед. Идти было трудно. Он споткнулся, едва не упал. «Надо выбраться на дорогу. А то натворю тут… Люди трудились, сеяли, а я им всю рожь помну, как кабан». Но дороги не было, не было даже межи. Вокруг были, куда ни кинь взгляд, только спелые ржаные колосья и ночь…

Впереди возникли темные силуэты деревьев. Никита понял, что наконец пересек поле. Огни пропали, точно их и не было никогда. Не было их?!

Из темноты Навстречу выплыли очертания корявого дерева с узловатыми ветвями — очень старой яблони или скорее всего груши, Он медленно подошел ближе и вдруг услышал глухое злобное рычание.

У самых корней дерева остервенело рыло землю какое то животное. Никита сделал еще несколько шагов — это была собака: маленькая лохматая деревенская дворняга. Обычный кабысдох. Она рыла землю, как, крот. Никита слышал шорох глины. Шкура у собаки была, какая-то странная — белесая, вся свалявшаяся клочьями и словно бы тоже испачканная мокрой глиной…

— Эй, — тихо окликнул это создание Никита и…

Из кроны груши, громко хлопая крыльями, вылетела птица. От неожиданности он вздрогнул — это было как выстрел в тишине. А когда снова взглянул вниз — никакой дворняги у ствола уже не было.

Не было и огней. Он нагнулся, ощупал землю. Земля была нетронутой, нигде не разрытой. Сырой и плотной. Тяжелой, как камень.

Глава 30

ДРУЖЕСКИЙ СОВЕТ

Катю разбудили лучи солнца и голоса на террасе. Первые заставили ее зажмуриться и только глубже зарыться лицом в подушку, вторые прислушаться, насторожиться с любопытством и тут же забыть про сон.

— С того самого раза, как не довезли Костальена-то в тюрьму, так все и повелось здесь. Тело-то его, говорят, во ржи нашли и до приезда начальства разного и следователя как раз в ту самую церковь и положили. А строили эту церковь Волковы, бывшие здешние помещики. Дочке-то их он, бандит, обещал венчаться в этой церкви. А в ночь перед самой свадьбой зарезал ее. И брата ее тоже шашкой порубил всего насмерть. А брат, люди говорят, и при жизни был какой-то не такой. Усадьбу-то их, что здесь в Татарском хуторе была, все стороной обходили. Опасались, — тихо, размеренно, как вода в ручье, журчал голос Веры Тихоновны Брусникиной.

— Чего опасались-то? — это как-то напряженно спросил голос Колосова.

— Чего? А чего люди с начала времен опасаются? Разного всякого. Нехорошего.

— А как его звали, этого брата?

— А никто уж и не помнит здесь. Или, может, говорить не хотят. Ее-то Любовью звали. А брата ее вслух никто не называёт. Мертвец он. Земля вот только его из себя вон гонит, не принимает.

— Отчего ж это его земля не принимает? Он же как раз жертва этого как его… Костальена. Потерпевший, невинно убитый. Логичнее было бы предположить, что это Костальена грехи на тот свет не пускают.

— Костальен давно в аду, — голос Брусникиной звучал назидательно, как в школе на уроке. — А мертвец ни там ни сям. Душа-то, неистовая, не успокоится душа-то никак, мести жаждет, крови.

— Но он же отомстил, как вы сами только что рассказывали, этому Костальену. Чего ж ему еще-то? Это черт его знает когда было, девяносто лет назад!

— А для мести злой, и тысяча лет не срок. Месть — дело такое, как страсть, как любовь. Всю землю пройдешь, с того света вернешься. Оно заставит. Видно, мало ему одного Костальена тогда показалось. Во вкус вошел. Месть, она как вино — и мертвому в голову бросится. Вот и бродит с тех самых пор по здешним полям. Путников ночами подстерегает.

Катя оделась и вышла на террасу. На столе, несмотря на ранний час, уже кипел электрический самовар. Вера Тихоновна деловито перекладывала из банки в вазочку яблочное варенье. Никита в майке без рубашки сидел напротив нее — вроде брился, но…

Катя взглянула на него: что это с ним? Ночь, что ли, совсем не спал? Лицо помятое, осунувшееся. Глаза красные, как у кролика.

— Вера Тихоновна, доброе утро. Никита, привет… ты чего это? — Катя выключила самовар из розетки.

— Я? Ничего. — Его электрическая бритва зажужжала осой.

— А о чем вы тут таком интересном беседуете?

— Ни о чем, — он резко поднялся и, насвистывая «Станцию Таганскую», ушел с террасы.

— Ничего, хороший парень, — тут же поделилась с ней Брусникина шепотом. — Меня все сейчас расспрашивал, что у нас и как здесь. Слушает — и ни смешка тебе, ни сарказма. Серьезно так все, обстоятельно. Я-то в тот раз прямо расстроилась — что за шалопай такой? В окна, как мальчишка лазит. И этакому пустельге такое дело расследовать доверили. Ну ничего, все бывает, дело молодое. Мало ли что милиционер… Коля вон Трубников тоже молодой озорной был. А сейчас ничего, подтянулся мальчик. А ваш-то, он людей слушать умеет. Это в. вашей работе самое главное. Такому люди всегда расскажут, что им по ночам сердце гнетет.

За завтраком, однако, Никита Брусникиной больше никаких вопросов не задавал. Ел нехотя, без аппетита.

— Да что с тобой такое? — снова спросила Катя. — Ты не заболел? Что-то случилось?

— Ничего не случилось.

— Но ты какой-то…

— Какой еще я? Я вот думаю… до заправки тут далеко? Мне в райотдел ехать, а у меня бензин на нуле.

— Заправка у опорного пункта, — сказала Катя. — Ты ее не заметил, что ли?

— А… да, видел, конечно… Ладно, я в отдел. Ждите меня с Трубниковым, я скоро приеду.

Однако уехал он не сразу. Словно что-то властно держало его здесь, на Татарском хуторе. Катя, весьма заинтригованная, пошла проводить его до машины. И была свидетельницей нескольких телефонных звонков, которые Никита буквально на ходу сделал в главк.

Один звонок касался проверки криминальных связей Бодуна по его прежним судимостям и обстоятельствам его прошлогодней поездки в Тулу на земельный аукцион. Никита запросил у оперативника, занимавшегося этой проверкой, последние данные, приказав «скинуть рапортом по факсу», и дал телефон Местного ОВД, куда на словах он всё собирался отчаливать.

Второй звонок касался установления личности и проверки некоего Виктора Телегина. Катя вспомнила, что он уже называл эту фамилию. Это был уволенный водитель Бодуна. Результатов по нему пока не было никаких: в Москве и области проживали три тысячи двести двадцать шесть Викторов Телегиных. Такая проверка могла сильно затянуться.

Третий звонок касался известий из Обнинска. Оттуда пришел ответ на запрос по поводу семьи Зои Копейкиной. Данные и тут были неутешительные: мать девушки, как оказалось, умерла два года назад. Из всей родни осталась лишь двоюродная сестра, которая, будучи опрошенной, показала, что при жизни Зои с ней почти не поддерживала отношений и ничего о ее жизни в Обнинске и Москве она не знает.

Все это была самая обычная рутина. И, на взгляд Кати, все эти нудные запросы-ответы ничего не решали, ничего не меняли. Колосов тоже отреагировал на все эти «обломы» без эмоций, кратко приказав «проверку продолжить». Катя наблюдала за ним — он был какой-то чудной в это утро. Взъерошенный, рассеянный. Словно его шмякнули из-за угла пыльным мешком, а он этого ну просто никак не ожидал.

— Для чего тебе этот Телегин? — спросила она, чтобы хоть как-то оживить атмосферу.

— Надо проверить. Он все-таки свидетель, как и Зарубко. Вдруг она откажется давать показания на суде? Надо иметь кого-то в запасе. Он нам пригодится, если, конечно, мы его найдем, — Никита отвечал машинально, явно думая о чем-то своем. И, наверное, уже в сотый раз объявил: — Я поехал в отдел.

Катя только плечами пожала: да ради бога, что я, тебя не пускаю, что ли? На душе у нее было как-то неспокойно.

Когда его черная «девятка» скрылась из вида, она тоже собралась со двора. От своего намерения переговорить с Полиной она не отказалась, но все же начинать в этот раз надо было не с нее.

С того вечера, когда она побывала в доме Павловского, прошло совсем мало времени, а в Славянолужье многое изменилось. И Павловский был в самой сердцевине этих перемен. Фактически все эти дни она наблюдала его со стороны, но еще ни разу с ним не говорила о происходящем. И теперь пора было это исправить — его собственная версия происходящего, пусть даже заведомо лживая, стала бы некой новой точкой отсчета. Так, по крайней мере, казалось Кате в это утро.

Днем искать Павловского дома было бесполезно. И она снова отправилась на ферму. На этот раз строго по дороге, давая себе честное слово Красной Шапочки «не сходить с тропы».

Приключений, к счастью, в пути никаких не случилось — она видела только стадо коров, мирно пасшихся на дугу на другом берегу Славянки.

A y ворот фермы ждали грузовые фуры. Одна из них уже въехала во двор и осторожно задом парковалась вплотную к крытому загону для скота. В этот день на ферме как раз сдавали постоянным клиентам свежую мясопродукцию, — специально откормленных молодых бычков. На борту грузовой фуры Катя увидела яркую рекламу известной столичной сети ресторанов.

— Скажите, пожалуйста, где мне найти Александра Андреевича? — спросила она женщину в белом халате и марлевой шапочке, кокетливо разговаривавшую с шофером фуры.

— А вон они с Константин Палычем в конторе. Вон туда идите. — Женщина, с любопытством зыркнув на Катю, указала в сторону уже знакомого одноэтажного флигеля в глубине двора.

Катя направилась к конторе. В прошлый раз она тут так ничего и не успела толком увидеть, кроме боя быков и безобразной драки. А видеть то, чем сейчас занимается такой человек, как Александр Павловский, хотелось. Только уж очень сильно шибало в нос коровником…

Катя вдохнула воздух ртом. И ничего ужасного, потерпишь, не барыня. И зачем обязательно концентрироваться на запахе навоза? Молоком-то ведь здесь тоже пахнет парным. И сеном свежим. Немного бензином от грузовиков и нагретым солнцем железом, колодезной водой. Она остановилась на пороге длинного сарая: запах был густым, ядреным, животным. В узких чистых деревянных стойлах, тычась смешными коричневыми мордами в кормушки с сеном, стояли бычки. Как солдатики в ряд. Их не погнали сегодня пастись за реку на заливной луг. Это за ними приехали фуры из Москвы, чтобы везти их с ветерком на коровий тот свет, на антрекоты. Но бычки не переживали. Косились в сторону Кати черными влажными глазами, зычно мычали, перекликались. Сыто лизали в кормушках соль.

В глубине коровника загорелый парнишка в грязных шортах поливал бетонный пол водой из шланга, шаля, направлял струю на бычков. Где-то во дворе фермы за стеной балагурило радио. Выступал Жванецкий.

И так уж вышло, что к конторе Катя подошла, что называется, с тыла. Вышла из стойла, осмотрела загон — тот самый, где некогда ярилась коррида. Прошла мимо сараев, где возились скотники. Очутившись здесь, на его территории, она словно медлила встретиться с ним лицом к лицу, в открытую. И снова желание наблюдать со стороны пересиливало прежний порыв задавать вопросы, спрашивать. Нет, нет, она и не собиралась следить за ним здесь. Это было и смешно, и неоригинально с точки зрения новейших методик личного оперативного сыска. Но все-таки…

Тихо, воровски обойдя контору с тыла и убедившись, что ни скотники, занятые работой, ни шоферы фур, ни та женщина-доярка ее не видят, Катя прошмыгнула за сараями и заглянула в давно привлекавшее ее настежь открытое, однако забранное изнутри жалюзи, окно конторы. Эти жалюзи, конечно, мешали, но все равно самое главное она разглядела в щелку.

Павловский сидел спиной к окну в кресле за столом. Сосредоточенно подсчитывал что-то на калькуляторе. Катя не видела его лица, только широкую спину и затылок. Туманов тоже был тут — сидел на стуле у двери. Видно, отдыхал от жары в холодке — в конторе работал сильный кондиционер, что при открытом настежь окне в принципе было нелепо.

— От Гайнаутдинова заказов нет ни на август, ни на сентябрь, — Сказал Павловский, считая.

— И не будет. Я слышал, он ресторан продает. Ничего другого и не остается. — Туманов хмыкнул. — Да, подкосили его эти события на Дубровке. И никто не купит у него. Если только под что-то другое, не под ресторан возьмут… У него ж прямо окна на этот ДК выходят. Раньше какое место было, а сейчас кто позарится? Я б лично не купил. Изначально убыточный бизнес. В таком месте у порядочных людей аппетит пропадает. И не до развлечений.

— Ничего, со временем все забудется, — машинально откликнулся Павловский, продолжая считать.

— Нет, такое вряд ли.

— Ну мы же здесь живем.

Наступила пауза. Катя стояла у окна, прислоняясь спиной к горячей стене.

— С Грузтранса звонили. Машину все-таки продают. Дешево, — сказал чуть погодя Павловский. — Надо бы съездить. Нам вторая «Газель» не помешает.

— Съезжу, гляну. Только дерьмо, наверное, Щура. Хорошее не продадут. Хорошее они себе оставят. Там наверняка двигатель менять надо.

Зазвонил сотовый. Катя уже слышала этот мелодичный сигнал однажды и запомнила. Это был телефон Павловского. Он звонил, звонил, отключился. Потом заиграл снова — настойчиво, громко и снова заткнулся. Павловский словно не слышал. Сидел владелец фермы в своем офисе в разгаре рабочего дня и не отвечал на звонки…

Телефон зазвонил снова.

— Ну скажи ты ей что-нибудь, не мурыжь ее. — Катя услышала голос Туманова.

— Я не «Скорая помощь», — Павловский шуршал на столе какими-то бумагами. — Возьми сам ответь.

— Она ж тебе звонит.

— Где у нас сопроводительные накладные со спиртзавода?

— Там дискета у тебя в столе, я все вбил, всю бухгалтерию, — Туманов снова хмыкнул. — Так дела повернулись, что, может, и накладные с нас никто больше не потребует.

Телефон опять отчаянно, жалобно затрезвонил. И снова Павловский не отозвался.

— Не пойму я тебя, Шура, — сказал Туманов тихо. — Никак не уловлю что-то…

— А тут и улавливать нечего. Тем более тебе, — голос Павловского звучал тоже тихо, словно бы нехотя.

— Пропадет девка.

— Ты-то откуда знаешь?

— Да уж я знаю. Видно. Пропадет. Одна ведь теперь совсем. Да и характер… Я вчера поглядел, как она с Лизкой-то… Папин характер, наследственный, дрянной. Ничего тут не попишешь-гены.

— Ну что ты ко мне пристал?

— Да я не пристал. Так как-то все… понять хочется. Чтоб и самому не ошибиться. А за тебя она в огонь и в воду. За тебя она горло любому перегрызет. Верная будет, как собака, всю жизнь.

— Прекрати.

— Не знаю. Будь я на твоем месте, я б от такого не отказался. Не так уж это и часто, когда такие вещи сами в руки плывут. Ну и потом вообще так… чисто по-человечески… жаль. Без тебя она точно пропадет здесь.

— Я не ты. В Монте-Кристо не гожусь.

— Да брось ты, — усмехнулся Туманов. — Брось. Или я не знаю тебя?

— Считаешь, что знаешь?

Телефон снова зазвонил. Катя ждала, что Павловский на этот раз ответит — той, что так униженно и настойчиво добивалась, — Полине Чибисовой. Но он и в этот раз не ответил.

— Да я как лучше хочу, Шура, — сказал Туманов. — Как лучше для тебя. Могу я тебе хоть раз как другу посоветовать?

— Вот посчитал и подписал, все готово. Это шоферу отдашь копию. А это для Плахова. Можно грузить.

— Эх, сейчас бы пива холодного, — голос Туманова, до этого какой-то тусклый, оживился. — Закончим тут, пожалуй, съезжу куплю.

Катя видела, как он вышел из конторы, пошел к фурам. Она осторожно обогнула флигель. В коровнике мычали, перекликались бычки. Из дальнего сарая выехал мини-автопогрузчик — из тех, что работают на складах и в портах.

«Ну что же ты? Ты же хотела услышать его собственную версию произошедшего. Иди, спрашивай. Он там один», — сказала она сама себе и… не пошла в офис. В памяти всплыли слова Колосова; «Он должен открыто заявить свои права на все. Иначе это полная бессмыслица».

По радио передавали джаз. Скот в деревянных контейнерах начали осторожно грузить в фуры. Мычание испуганных бычков сливалось с джазом в странную какофонию. И этот хаос звуков мешал Кате сосредоточиться на одной детали… Эту деталь она уже видела и даже отметила для себя, но потом в вихре событий как-то отвлеклась и позабыла…

—Екатерина» вы к нам? Добрый день.

Мужской голос заставил ее обернуться. Павловский вышел из офиса. Стоял широко, по-хозяйски крепко расставив ноги, щурясь от полуденного слепящего солнца.

— Шла мимо, — сказала Катя (ах, лгунья!) — решила полюбоваться на ваше хозяйство.

— Вот, чем богаты, — Павловский развел руками.

Он дружески улыбался. И Катя тоже улыбалась и смотрела, как грузят бычков в кузов, чтобы везти на убой. И вообще все было так, словно здесь ничего не происходило — никто не давал дружеских советов, никто не подслушивал, как вор, никто не умирал в Славянолужье в эти неполные год и две недели. И самое главное — никто никого не убивал.

Глава 31

РАЗНЫЕ ПОДХОДЫ

В больничной палате время текло по своему раз и навсегда установленному распорядку. Словно где-то были спрятаны невидимые Песочные часы, и песок сыпался, сыпался… И остановить его истощение ничто не было властно — ни истерические телефонные звонки, ни рыдания, ни боль, ни страх.

В больничной палате снова в окно светило летнее солнце, и белые легкие шторы вздувались как паруса. Антон Анатольевич Хвощев лежал на кровати у окна. Прошло всего четверть часа, как он снова остался в палате один. Без них:

В этот день его посетила целая делегация. Целая похоронная процессия оттуда. Приехал отец Феоктист, приехал старина Кошкин, приехал управляющий ликероводочного завода, главный агроном «Славянки», главный бухгалтер. Приехала Кустанаева — секретарь и подруга его мертвого друга юности, бесценного, единственного друга Михаила Чибисова.

Несмотря на общую скорбь, их всех цепко держали здесь, под этим жарким летним солнцем, насущные деловые заботы, сомнения, страхи за будущее, амбиции. Он уже не мог разделить с ними весь этот груз. Они не понимали этого — смотрели на него с жалостью и отчуждением. Видимо, не могли взять в толк, как это он встречает такие известия так спокойно, так безучастно и равнодушно. Они, видимо, ждали, что, узнав о смерти своего единственного, своего бесценного друга, он будет выть и биться головой об стену.

А он просто лежал на своих высоких белых подушках, выпростав руки поверх одеяла. Лежал, смотрел в окно. Вдаль…

Для того чтобы биться головой о стену, надо было сначала сдвинуть свое тело вбок, приподняться. А он даже этого не мог. Он лежал и слушал их — всех и поодиночке. Они говорили, говорили, говорили…

Один только священник говорил не только о деньгах, документах, подписях и делах. Но и о другом тоже. Говорил тихо, сбивчиво, растерянно. И вот — редкий случай для проповедника-самоучки — все никак не мог подобрать верные слова: Искал и не находил и страшно мучился от этого. Бормотал что-то о бесконечном милосердии божьем. Запнулся и кончил неуклюжим советом «поговорить с милицией начистоту»…

О чем? О том, как страшно умирать под этим жарким летним солнцем?

Антон Анатольевич Хвощев закрыл глаза.

А где же тогда вера, о которой столько говорит этот поп?

Или же о том, что умирать совсем не страшно — ему, человеку-бревну, человеку-колоде, калеке? Тогда где же все остальное? Все, что еще остается, кроме веры?

Все равно скоро все кончится. Теперь уже недолго, совсем недолго ждать.

Хвощев очень осторожно, очень медленно, с усилием повернул голову, заставляя ее лежать на подушке правой, небритой щекой. Он обращался с теми частями своего тела, которые еще подчинялись воле, очень, очень бережно. В детстве именно так — он теперь часто это вспоминал — мать заставляла его после Нового года укладывать хрупкие елочные игрушки в вату…

В такую белую, снежную вату.

Вот что странно… После того как не стало Миши Чибисова, само предчувствие конца совершенно утратило свой прежний ранящий оттенок страха. Отец Феоктист сегодня чисто профессионально, неосознанно и грубо хотел вернуть его. И не смог. Его безмерно удивило, как на этот раз он, Хвощев, воспринял последние события там, дома. Как он был уже бесконечно далек от всего, что происходило там.

Здесь, в больничной палате, асе было по-другому. Белые шторы вздулись от ветра и бессильно опали. Они мерно колыхались над кроватью. А на кровати лежало ухе почти совсем неподвижное, окаменевшее, мертвое тело, на которое он, Хвощев Антон Анатольевич, взирал словно бы со стороны — совершенно безучастно. Вот оно, это теле, повернуло голову, прижимаясь щекой к белой прохладной ткани. Ткань стала снегом, а белый тюль вьюгой, так некстати разыгравшейся в поле в последнюю давнюю ночь зимы. Но тело на больничной кровати уже не чувствовало никакого дискомфорта — ни колких жалящих льдинок, ни боли в сломанном позвоночнике.

Небритая щека все плотнее вжималась в белый полотняный февральский снег, в обжигающе-прохладный лед крахмальной наволочки. По щеке ползла слеза. Застыла на подбородке, капнула…

Все в принципе было не так уж и страшно — медленное угасание, похожее на сон, что все никак не закрывал свет темнотой. Она должна была наступить, должна была сама прийти к нему, как всегда после солнечной» дня приходит ночь. И это — он знал — вот-вот должно было случиться.

* * *

Николай Христофорович Трубников приехал в райотдел милиции специально в час, когда ни Колосова, ни следователя прокуратуры там уже не было.

Повторный допрос Галины Островской начался еще утром, а сейчас уже был обед. В изоляторе временного содержания, как и везде, обед был делом святым. Сегодня задержанных кормили здесь, как и всегда, борщом и гречневой кашей.

В райотделе Трубникова знали все, и он тоже знал всех. Знал, что сегодня дежурит по ИВС капитан Китенко, Трубников позвонил ему из дежурной части. Через комнату для задержанных прошел в коридор и спустился по крутой лестнице в подвал. Железную дверь в ИВС ему открыл сам Китенко — как и доложено в обеденный перерыв: ворот милицейской рубашки расстегнут, в руках бутерброд и стакан с чаем.

Они знали друг друга пятнадцать лет. Китенке раньше работал в ППС, затем сменным дежурным, а затем перешел в изолятор — сутки «чухлому» задержанную стережешь, трое — дома. Для деревенского хозяйства режим самый благоприятный.

— Обедал, Коль? — спросил он Трубникова. — Садись, у меня чай свежезаваренный с вишневым листом. И пожевать есть чего.

Но Трубников отказался от обеда. Попросил, чтобы Китенко открыл ему пятую камеру, дал пять минут переговорить с задержанной Островской. Это, конечно, было нарушение. Но они знали друг друга пятнадцать лет. Китенко бывал в Столбовке не раз. Они парились в новой трубниковской бане. Видел он и Островскую. И знал, что она — та самая, что играла в «Дороге на юг», «Верном сердце», «Школьном вальсе» и еще во многих других фильмах, на которые в дни их с Трубниковым юности по воскресеньям в сельском клубе набивался полный зал.

— Вот книгу ее привез, — Трубников показал коллеге маленький томик, который захватил из дома Островской, когда собирал там ее вещи. — Глянь, проверь, пролистай.

Это был Валерий Катулл. Островская читала его, когда не пила.

— И то дело. Тоскливо так-то сидеть. — Китенко мельком глянул и вернул книгу. — Она женщина интеллигентная. Пусть читает на здоровье. Стихи, что ль?

— Угу. — Трубников не стал заострять интереса Китенко. Сам он к этому потрепанному томику относился двояко.

Иногда было прямо страшно, аж в пот бросало — и как это женщина читает такое и не стыдится? Даже порой декламирует вслух. А там почти на каждой странице «хрен» и кое-что похуже хрена. Прямо похабень, хулиганство.

Но она, ОНА говорила, что это древний язык, древний поэт, римлянин. Что вообще это латынь. И люди тогда жили просто и писали просто — даже самые великие стихи. И называли все своими Именами. И в этом и была вся соль, правда и сила. Трубникову очень не нравилась вся эта латинская скабрезность. А потом он сам брал у нее томик этого древнеримского матерщинника, и глаз словно сам собой цеплялся за катулловскую строфу: «Долгую трудно любовь покончить внезапным разрывом…»

Словом, и с Катуллом все было в Славянолужье очень, очень непросто.

В пятой камере Островская сидела одна. Остальные камеры в ИВС были «мужскими» и забитыми задержанными под самую завязку. А пятая стала «женской». И кроме Островской, сейчас задержанных женщин в районе не было.

Китенко открыл дверь. Островская сидела на нарах: голова и плечи опущены. На плечах — вязанная теплая кофта внакидку.

— Вот, Галина Юрьевна, я, значит… Ненадолго, на пять минут, — Трубников ощущал, как медленно и неуклюже рождаются слова, точно и говорить-то разучился.

— Закрою, постучишь потом, — сказал Китенко. Вздохнул, захлопнул дверь и удалился.

Островская подняла голову. Хмель давно уже прошел вместе со сном и лекарством. Ее худое смуглое лицо было таким измученным.

— Вот книжку вашу привез. — Трубников подошел, нагнулся и положил томик Катулла на серое тюремное одеяло.

Островская вздрогнула. Взяла его за руку, прижалась лбом к тыльной стороне его кисти. Замерла. Трубников стоял перед ней. Слышал, как тикают его наручные часы рядом с ее смуглым виском. Долгую трудно любовь покончить… Даже вот этим.

— Коленька, милый мой… прошу тебя, спаси меня… Я не понимаю, что со мной, зачем я здесь… Я ничего не сделала…

Он сел рядом с ней на нары. Она не отпускала его руку.

— Помоги мне, спаси… Мне так страшно, так страшно…

— Ничего, не надо, не бойся, слышь? — Он слышал и свой голос, и ее всхлипывания. Чувствовал, как давит, точно чугунная, на вспотевший лоб милицейская фуражка. — Галя, Галя, слушай меня… Не бойся ничего, не плачь. Потерпи немножко, скоро выйдешь отсюда.

— Правда?

— Обещаю тебе. Скоро все кончится. Прости меня за то… За то, что не уберег тебя от этого всего… Кто б он ни был — мертвый или живой, — я его найду, обещаю тебе. Ты только потерпи немного, а? Совсем немного. Кормят вас тут как? Ты скажи, чего передать. Я достану. Если сам не смогу приехать, буду занят — завтра, послезавтра, через охрану передам.

— Ничего, ничего не надо, Коленька… А ты… осторожнее там, я прошу тебя, умоляю, — Островская снова взяла его руку в сваи руки. — Осторожнее, себя береги… А насчет еды… Да не надо мне ничего, потерплю, не умру… Или, может, печенья какого-нибудь… И сахара к чаю…

Когда капитан Китенко открыл дверь, они простились тихо и немного скованно. Перед уходом Трубников оставил ей все свои сигареты и коробок спичек.

Сразу после допроса Островский, который, впрочем, ничего нового не дал, Никита Колосов вместе со следователем прокуратуры поехал в офис агрофирмы «Славянка». С последнего посещения все здесь изменилось. Проходная была пуста, охрана отсутствовала. На нижних этажах, занимаемых сотрудниками агрофирмы, мельтешило бесцельное броуновское движение — из кабинета в кабинет, от телефона к телефону, от факса к монитору компьютера, словно в прорубь с головой — в Интернет и назад к суровой безжалостной действительности.

Этот офисный улей все еще по инерции жил по своему прежнему привычному ритму. Но ритм этот, никем уже не направляемый, то и дело сбивался. Кабинет Чибисова был закрыт и опечатан еще накануне. И никто из клерков не заглядывал туда, как бывало, с документами, накладными, счетами и сводками. Большая траурная фотография бывшего хозяина «Славянки» вся в цветах стояла в приемной на столе Елизаветы Кустанаевой, кожаное менеджерское кресло которой тоже пустовало.

В офисе все лихорадочно ждали возвращения старшего агронома и старшего бухгалтера из Москвы от Хвощева. Никита Колосов и следователь прокуратуры подоспели как раз к развязке этого долгого и напряженного ожидания. Вместе с бухгалтером и агрономом из Москвы приехали старик Кошкин, Кустанаева и отец Феоктист.

Настроение у них было подавленное. Никита подумал, если кто-то из них и возлагал какие-то надежды на Хвощева, то после посещения госпиталя они, видимо, окончательно угасли.

Следователь прокуратуры сразу же удалился вместе с главным бухгалтером в финчасть, его интересовала отчетная документация; Колосов же подошел к отцу Феоктисту. Присутствие священника здесь, в столь суетном и нервозном месте, как на глазах разваливающаяся фирма, само по себе было делом необычным.

— Ну, какие новости, святой отец? — спросил он.

— А, какие у нас новости, — отец Феоктист горько махнул рукой. — Были у Антона Анатольевича. Очень плох он, очень… Такие удары судьбы и здоровый не выдержит, а калека-то… Я пытался поговорить с ним, я ведь обещал вам. Но он полностью как-то от всего отрешен. Словно и не слышит нас.

— Что же теперь будет со «Славянкой»?

— Не знаю, ума не приложу. Право подписи некоторых документов теперь, со смертью Чибисова, согласно их прежним партнерским отношениям, только у самого Хвощева. Он же очень далек от всего этого. А тут дело, люди, производство, проблемы, которые надо решать ежечасно. Тут хлеб, урожай… Видели, какие поля стоят золотые? Благодать божья. Скоро уборочная. Страда, как раньше в деревне говорили. А тут все сейчас брошено на самотек. Й если этот хаос продлится еще несколько дней, все здесь будет в полном упадке.

— Вы не говорили об этом Полине? Она же теперь вроде как…

— Ой, да при чем тут эта девочка? — Отец Феоктист поморщился, — Что она может изменить? Что вообще смыслит этот несчастный ребенок? Тут нужен человек, умеющий и знающий, организатор, хозяин. Человек, который заставит людей работать добросовестно; как раньше, который запустит заново весь этот сложный механизм.

— Вы очень близко к сердцу принимаете здешние проблемы.

— А как же иначе? — Отец Феоктист всплеснул руками, отчего широкие рукава его коричневой рясы стали похожи на крылья. — От существования «Славянки» напрямую зависим мы все. Это настоящее и будущее моих прихожан. Это работа, заработок, это электричество, уголь, газ, дрова на зиму.

— Святой отец, вы меня, конечно, извините, но вопрос этот я вам задать обязан — у вас самого в агрофирме есть имущественные интересы?

— У меня был только один интерес. Твердое обещание Чибисова пожертвовать деньги из доходов нынешнего урожая на дальнейший ремонт и благоустройство храма.

— Только это?

— Да. А что вы хотите сказать этим своим вопросом, а?

Колосов не успел ответить. Дверь приемной распахнулась, и вошел Александр Павловский. Он кинул взгляд на траурное фото в цветах. Поздоровался за руку с отцом Феоктистом и Колосовым. Он держал себя очень спокойно и уверенно. И о цели своего прихода не говорил. Вроде бы цель эта и так была понятна — дань уважения и соболезнования. Соседский долг.

— Видел вашу коллегу, — очень вежливо сообщил он Колосову, — утром она была у нас на ферме. Она сказала, вы задержитесь здесь до похорон?

— Да, задержусь, — ответил Никита. — Может, и дольше пробуду, смотря по обстоятельствам.

Павловский сочувственно кивнул: ну, ну, конечно, конечно. В приемную заглянул главный агроном. Увидел Павловского и тут же увел его к себе в кабинет. Колосов видел, как в коридоре Павловский быстро прошел мимо Кустанаевой. Она стояла у окна, курила в полном одиночестве. И в приемную, которая в недалеком прошлом была отделана, меблирована и декорирована сообразно ее собственному вкусу, даже не заходила. Как чужая.

Глава 32

ВЕЧЕРНИЕ НОВОСТИ

Встретились в опорном пункте — и Катя вновь заметила в Колосове перемену. К счастью, перемена эта была к лучшему. Никита весьма деятельно совещался с Трубниковым по поводу агрофирмы и затем отослал его понаблюдать за домом Чибисовых. Катя чувствовала: его крайне взбудоражил неожиданный визит Павловского в офис «Славянки». Она прикинула — получалось, что Павловский поехал в Большое Рогатово сразу же, как закончилась погрузка скота на ферме, как только они расстались, хотя до этого, судя по его вялым репликам Туманову, ехать никуда вроде и не собирался.

Однако ее занимал сейчас не этот факт, а кое-что другое.

— Никита, ты серьезно считаешь, что наблюдение за домом даст что-то новое?.-спросила она осторожно.

— Не знаю — новое, старое. Я просто хочу знать, что там происходит сегодня, завтра, послезавтра. Кто приедет к наследнице всего хозяйства, с какими делами… И послушай, — Колосов круто обернулся к ней, — что ты сегодня с самого утра все вопросы мне какие-то с подколами задаешь?

— С подколами? С какими подколами? — Катя сделала вид, что даже обиделась. — Ты нервный какой-то сегодня, что с тобой?

— Я двадцать раз тебе сказал — ничего.

— А у меня такое чувство, словно все, что ты сейчас нам тут с Николаем Христофоровичем говорил, — для тебя неважно. Просто всем этим ты стараешься отгородиться от…

— От чего я стараюсь отгородиться? Что за ерунда! Катя смотрела на него — злится. Ох, злится, как всегда, когда знает, что не прав.

— Ты мне ничего не хочешь рассказать? — спросила она. — Так, между строк, по секрету?

Колосов взглянул на нее и…

Нет. То, что произошло ночью, он хотел вычеркнуть из памяти. Он никогда никому этого не сказал бы, потому что сейчас, при свете дня, после самой обычной, согревающей душу своей реальностью и маразмом милицейской рутины — всех этих допросов в сумрачных сельских ИВС, пререканий со следователем как всегда считающим себя умнее и круче, он совершенно не был уверен, что вчера вообще что-то было. Что он видел нечто, испытав при этом чувство, очень похожее на страх.

Он подумал и о том, что не зря, видно, в списке врачей ежегодной диспансеризации, обязательной для каждого сотрудника милиции, числится психиатр. Коллег, проходивших диспансеризацию перед очередным отпуском, каждый раз эта и раздражало, и забавляло. А вот оказалось, что псих-доктор-то и нужен в некоторых случаях даже начальнику отдела убийств, когда после двух граненых стаканчиков водки ему вдруг привидится в ночи этакий глюк на палочке. Но одно он знал твердо: об этом ни при каких обстоятельствах он не расскажет никому и никогда.

— Ладно, не хочешь — как хочешь, — сказала Катя, — вернемся к нашим баранам. Так что же мы будем делать дальше?

— Пока ждать, — ответил он; чувствуя невыразимое облегчение от того, что разговор их снова вошел в обычное русло.

— Опять ничего другого не остается, надоедать начинает. — Катя задумчиво смотрела в зарешеченное окно опорного пункта, за которым по шоссе проносились редкие машины. — Как тебе сегодня показалась Островская?

— Ничего, вроде в норму пришла. Повторила свои вчерашние показания полностью. Результаты экспертизы готовы. Шее одежде кровь второй группы, как у Чибисова. Пробы из-под ногтей аналогичные. Как ни крути, а это реальная улика.

— Да, улика, — сказала Катя, — но все-таки, когда вы ее отпустите?

Он усмехнулся:

— Опять подкол. И что ты все сегодня в меня булавки втыкаешь? Ты вот ко мне пристаешь, а, между прочим, я тоже заметил — ты с фермы какая-то такая вернулась. Загадочная. Вещь в себе.

— Там сегодня телят увозили на бойню, — сказала Катя. — Знаешь, они там все такие деловые на этой ферме. И он тоже такой деловой… такой скотопромышленник… Все же я никогда не думала, что он после всего станет мясником.

— Павловский?

Катя смотрела в окно.

— В Интернете про него до сих пор черт знает что болтают, — Колосов вздохнул. — А он в жизни совсем не такой, как в телевизоре. Но тоже строит из себя. Все еще строит… А я все его репортажи военные смотрел взахлеб. Порой даже завидовал — вот, думал, мужик живет так, как хочет, и плевать ему на все. Смелый он был, яркий. Или это я тогда молодой был, глупый? Этот второй, компаньон его Туманов… Мы на него установку делали, я потом повторно запрашивал сведения. Нет ни фига по нему. Чистый, зараза!

— Он был женат? — спросила Катя.

— В паспортном столе сведений нет. Как они с Павловским-то, а?

— Они друзья, Никита. Туманов мне сам говорил, что Павловский спас его, раненного в Югославии. Знаешь, что я хотела тебя спросить… Ты читал «Графа Монте-Кристо»?

— Фильм смотрел, — Колосов усмехнулся. — Дюма я только «Трех мушкетеров» читал еще в школе. А что?

— Да так… Мне просто хотелось узнать — вот такой человек, как ты, может заинтересоваться узником замка Иф?

— Кем? А, графом-то… Тоже жук был хороший. Из тюрьмы слинял, потом сокровища нашёл, разбогател. Эх, Катя-Катюша, где бы мне это сокровище найти… Сколько уже времени у нас натикало? Ого, три! В главк позвоню, шефа порадую, что я тут пока завис плотно… А там у нас что, за скворечник — шиномонтаж? Чудненько. Пока сидим, у моря погоды ждем, я попрошу баллоны подкачать. Тебе для твоего лимузина ничего купить не надо — масла, жидкости тормозной в запас?

— Ой, я не знаю. — Катя пожала плечами.

— Не знаю, — передразнил он. — Эх ты, шофер… Ладно, что с тобой делать? Вечером погляжу сам, что там у тебя в багажнике и под капотом, — он улыбнулся, — так до сих пор меня, между прочим, и не прокатила по здешним ухабам. Все только обещаешь.

Трубников уехал и словно в воду канул. Солнце садилось, близился вечер, а от участкового все не было известий.

— В случае чего, как он должен с тобой связываться? — спросила Катя.

— Я ему свой телефон отдал, у него же нет, не разжился. Дал твой номер. Он позвонит, если ситуация там в доме как-то изменится. Но видишь — не звонит. Значит, там нет ничего.

— Да как он за домом наблюдает, из кустов, что ли?

— Ну, тактике наблюдения Христофорыча учить не надо, — хмыкнул Никита. —. Там, где пехота не пройдет, не пролетит стальная птица… Давай я что ли, съезжу туда, проверю, уснул он там, что ли?

— Я с тобой. — Катя решила не отрываться от сплоченного коллектива.

Ехали дорогой через поля. Катя отметила, что Колосов как-то вдруг сбавил скорость, свернув на тот самый проселок, петляющий в высокой ржи.

— Что-то не так? — спросила она тихо.

— Нет. Большое поле… Конца-края не видно…

— Странное место, — сказала Катя. — Я здесь каждый раз почему-то чувствую себя не в своей тарелке…

— Ерунда. Просто ты все время помнишь, что это место убийства.

— Убийств, — поправила Катя, — Говорят, их было немало в этих местах.

Дальше ехали по берегу реки.

— Смотри-ка, — Никита кивнул: в кустах на обочине стоял мотоцикл Трубникова. До дома Чибисовых было совсем близко.

— Тут он где-то рядом. Прячется, — шепотом сообщил он, словно речь шла о расшалившемся мальчишке, а не об участковом, награжденном медалью за двадцать лет безупречной службы по охране правопорядка.

— Николай Христофорович, — тихонько позвала Катя. Они оставили машину и пошли до берегу Славянки по направлению к дому. Когда до забора оставалось метров двести, сбоку из густых кустов (Катя оказалась права) кто-то тихонько свистнул. Они свернули — Николай Христофорович Трубников вел скрытое наблюдение за домом, взгромоздившись точно Соловей-разбойник на хрупкие ветви молодого дуба. Он тяжело спрыгнул на землю. На груди его болтался на ремне полевой бинокль.

— Христофорыч, ты чего не звонишь? Мы уж волноваться стали, может, тебя съели туг, — сердито шепнул Никита.

— Я это… забыл, как этого дьявола включать, — Трубников достал из кармана сотовый. — Чего улыбаешься-то? Это вы там городские, молодые, продвинутые. А мы деревня-матушка… А отъехать проинформировать — момент неподходящий. Самое любопытное пропустить можно.

— Что, есть новости? — тревожно спросила Катя. Трубников многозначительно кивнул.

— Кто там сейчас в доме? — быстро спросил Колосов.

— Все.

— Все?

— Все приехали один за другим. Точно развод караула. Первым владыка наш явился сразу после вечерни.

— Отец Феоктист? — Колосов нахмурился.

— Угу. И Бранкович там. Вдруг ни с того ни с сего принесло на мотоцикле.

— А Павловский?

— И он приехал только, что перед вами, — Трубников вытер платком вспотевший лоб. В густом кустарнике вблизи реки царило, как в, бане. — Я ж говорю — отлучиться, вас проинформировать не мог, потому как самое интересное пропустить боялся. А еще до этого сцена была тоже красноречивая: Туманов на машине Лизку повез в Москву.

— Кустанаева все-таки уехала? — спросила Катя.

— Да. Я сюда как раз из опорного следовал. А они, значит, на машине Павловского навстречу. Туманов за рулем. Она сзади, и сумки дорожные на сиденье рядом с ней. Ну, я, конечно, остановил их. Константин говорит: «Вот везу Елизавету Максимовну в Москву. Домой, значит». Я ей: «Как же так, мы ж вас просили остаться до выяснения?» Она только головой замотала, посмотрела на меня странно так, печально… Я ей: «Что ж, и на похороны Михаила Петровича даже не останетесь?» А она в слезы. Вот она как жизнь-то поворачивается, эхма, — Трубников вздохнул. — Какая она мадам-то была деловая, хваткая. Все здесь вроде в своих ручках наманикюренных держала — и дом, и Чибисова, и предприятие. А вот не стало любовника, и она зраз скисла. Не думал я, что она так перед Полиной спасует. Впечатление-то она сильной бабы производила, волевой, а оказалось, просто баба, курица… Но сдается мне, — Трубников снова вздохнул, — не в Полинке тут вовсе и дело. Он ей от ворот поворот дал, вот что. Бросил ее. Окончательно бросил.

— Павловский? — спросила Катя.

— Ага. И приказал Туманову, дружку своему, увезти ее — с глаз долой — из сердца вон. Нет, не думал я, что все у нас так тут повернется.

— Надо было помешать ей уехать, — сказал Колосов. — Чего ты, растерялся, что ли?

— Да не растерялся я… А как помешать, когда баба от расстройства себя не помнит. Не стволом же ей грозить, женщина все ж… Карточку она мне свою дала визитную, — Трубников достал из бездонного кармана милицейского кителя глянцевый кусочек картона. — Телефон тут ее. Потом, у нас ведь ее паспортные данные. Ничего, понадобится — найдем.

— Давно они там в доме? — Колосов раздвинул ветви, расширяя себе обзор.

— Часа полтора уж. Приехали вроде как соседи с соболезнованиями, — Трубников поманил их за собой, — да вот что-то задерживаются. Вон свет во всем доме горит, во всех комнатах.

— Может, пойдем и мы туда? Посмотрим, что там и как, о чем они с Полиной говорят? — предложила Катя.

Но Колосов покачал головой — нет, ни в коем случае.

Время в секрете тянулось убийственно медленно. Стало совсем темно. Катя прислонилась спиной к тонкому стволу. Впереди в сгущающихся сумерках желто светились окна большого дома.

— Ничего не видно становится, надо подойти поближе, — проворчал Никита, и они очень осторожно переместились почти к самой ограде.

Только в половине одиннадцатого в доме «пошло движение». Из калитки появилась с большой туго набитой хозяйственной сумкой полная пожилая женщина. Трубников сказал, что это медсестра Полины. Она неспешно поплелась по пустынной дороге в сторону Большого Рогатова.

Прошло еще полчаса, и из ворот на новехонькой сияющей «Ямахе» вырулил Бранкович. Как раз в этот момент включилась автоматическая подсветка на, ограде, и стало светло как днем. Бранкович, как показалось Кате, был либо сильно навеселе, либо снова под кайфом. С сиденья мотоцикла он клонился то вправо, то влево. Неуклюже обернулся в сторону дома, махнул кому-то на прощанье, а затем погрозил пальцем. Жест был шутливый и пьяный. Мотоцикл взревел и рванул с места. Треск его долго еще будил девственное эхо на тихих берегах Славянки.

Колосов, Катя и Трубников ждали, что же случится дальше. Кто уйдет, а кто останется в этом доме, хозяин которого был убит. Прошло еще полчаса, и с открытой веранды донеслись приглушенные мужские голоса.

Двое медленно шли по двору к воротам. Двое выищи, на улицу — отец Феоктист и Александр Павловский. Катя посмотрела на окна второго этажа. Сейчас все они уже были темны, кроме одного, светившегося как раз над застекленной террасой зимнего сада. Это было окно Полины. На фоне освещенных штор виднелся темный силуэт.

Павловский и отец Феоктист стояли у ворот. Священник, как всегда, был в своей темной рясе, подпоясанной широким кожаным ремнем. Павловский в черных брюках и белой рубашке с короткими рукавами. В желтом облаке фонарей белый цвет казался каким-то неживым.

— Ну, я пошел, Саша, — тихо сказал отец Феоктист, — поздно уже. Я хотел тебе сказать… Ладно, это когда-нибудь потом…

— Завтра увидимся, и скажешь. Может, на машине тебя подбросить?

— Нет, ни к чему, я пешком дойду. Ночь сегодня лунная какая. — Отец Феоктист как-то неловко отвернулся и торопливо зашагал по дороге.

Павловский какое-то время стоял неподвижно. Потом повернулся и пошел к дому. Ворота закрылись за ним, точно сезам. Но это была только видимость — он сам закрыл их и запер.

А в доме было очень тихо. Не работал телевизор внизу в большой гостиной, не звонила телефоны. Катя все ждала — вот он войдет в этот дом, йотом все будет как в сопливом сериале — два силуэта на фоне освещенных штор в ее комнате навстречу друг другу…

Но она не увидела ничего. Свет наверху погас. И в доме стало совсем темно,

— Видела, как все просто, — шепнул Колосов ей на ухо. И от его голоса она невольно вздрогнула, потому что голос этот принадлежал словно чужому, совершенно незнакомому человеку — жестокому и циничному. — Я же сказал: он заявит свои права на все. Пришло время пожинать то, что посеял.

* * *

В полдень, после того как вернулись с совещания следственно-оперативного штаба в ОВД, на котором Колосов докладывал сложившуюся по делу ситуацию приехавшему, как всегда, к шапочному разбору начальству, Николай Христофорович Трубников многозначительно изрек:

— Доказательств против него все равно у нас нет, чтобы мы там с тобой, Никита, ни подозревали. А голыми руками такого, как этот, не взять. Он умный, калач тертый. И обыск в доме, хоть и предлагали на совещании неотложный, не даст ничего, ручаюсь. Он ничего такого компрометирующего дома держать не станет. Не дурак, чай. Тут кругом полно мест, где и оружие можно спрятать, и плащ, ежели он у него, конечно, есть. Машину-то он Бодуна, «БМВ»-то, где-то держал несколько суток. Так-то вот… А брать дуриком, в камеру водворять, а потом отпускать за недоказанностью, я это, ребята… не согласен я. Лучше я его просто убью, гада.

— Ты офонарел, что ли? — хмыкнул Колосов.

— Если другого выхода нет — убью, — Трубников упрямо боднул головой. — При задержании. Или при попытке бегства. Или при оказании сопротивления представителю власти. Гулять на свободе, над нами изгаляться и владеть тут всем я все равно ему не дам.

— Это у тебя контузия афганская, Христофорыч, зудит, — сказал Никита. — Я этого не слышал. Ты этого не говорил. Катя, ты тоже ничего не слышала.

Катя молчала. Они снова сидели в душном прокуренном опорном пункте. За окном было раскаленное солнцем шоссе и поля, поля…

Нет, она слушала и слышала все. Все их сегодняшние разговоры здесь и на совещании, все их доводы. Они с Трубниковым, кажется; все уже для себя решили, определили в эту знаменательную ночь секрета. Увиденное в доме Полины, по их убеждению, и было тем самым главным и последним штрихом для завершения общей картины. Если бы они повнимательнее наблюдали заработай того же Саввы Бранковича в его здешней мастерской, они бы увидели, что за каждым последним штрихом идет самый последний, а потом самый-самый последний. И так да тех пор, пока либо не кончатся краски вашего воспаленного воображения, либо же…

— Никита, как же сейчас после всего ты объясняешь для себя ту ярость, следы которой так явны на телах Бодуна и Артема Хвощева? Зачем он делал все это, с какой целью? — спросила она.

— С какой? Да с целью следы запутать и подозрения от себя отвести, — ответил Колосов жестко. — Он — мудрый змей, отлично понимает, что вопрос «кому это выгодно?» рано или поздно придет на ум и нам, и следователю, и тем, кто здесь живет. И ответ у всех будет одинаковый, потому что есть лишь один человек, кому сейчас при таком раскладе это выгодно, очень выгодно, — он. А ему ведь такой груз не нужен, ему тут жить, долго жить, быть хозяином «Славянки», хозяином этой земли. Поэтому надо что-то делать, чтобы подобные вопросы не возникали хотя бы у местных — следствие-то кончится, а местные не забудут… А тут как раз очень кстати некая легенда про разную чертовщину. Про месть мертвеца, про могилы под старой грушей…

Катя увидела, как Трубников при этих словах (вообще-то очень нетипичных словах для начальника отдела убийств) резко вскинул голову и… Тут же отвернулся к окну. Полез за сигаретами.

— Вот и рождается гениальная идея — а нельзя ли использовать все эти небылицы, которые здесь так любят пересказывать, чтобы самому в глазах местных быть вне подозрений? — продолжал Колосов— Отсюда и эти манипуляции с нарочитым уродованием тел. Это не гнев, не ярость, Катя, в этом мы с тобой как раз с самого начала ошиблись. Это точный холодный расчет. Ты со мной не согласна?

По тому, как он выделил это «не», Катя поняла: сейчас он будет парировать любой ее довод. Будет парировать логично, азартно и успешно. Он многое для себя уже обдумал применительно к Павловскому. В том числе и это.

— То, что начато им, еще не доведено до конца, — продолжил Никита. — Даже если он вскоре женится на дочери Чибисова, а я уверен — так оно и будет, «Славянкой» и спиртзаводом в полном объеме он не завладеет. До тех пор, пока жив Хвощев.

— Значит, следующий кандидат в мертвецы Хвощев? — хрипло спросил Трубников.

— Да, — Колосов убежденно кивнул и обернулся к Кате: — Ты снова хочешь мне возразить?

— Нет, — ответила Катя. — Вот в этом ты прав. Их осталось только двое из всех. Но Полина сейчас в безопасности. Кажется, она опять спасена… Умереть очередь Хвощеву.

— Раз он ее ночью в постели не задушил, — сказал Трубников философски, — стало быть, теперь не задушит. Девчушка нужна живой, она как это… типа ключа, что ли… Ключа ко всему, что тут…

Колосов, выслушав его, снова обратился к Кате:

— Ты сказала: в этом я прав. Значит, только в том, что следующая жертва Хвощев? А в остальном, что же?

— Никита, помнишь я спросила тебя про Монте-Кристо?

— Ну? Что Монте-КрИсто? При чем тут какие-то романы?

— Это роман не только о сокровищах. А в первую очередь о мести. О мести как искусстве, для которой нет ни срока давности, ни преград. Это что-то вроде учебника.

— Ну да, я помню… я ж фильм смотрел. Ну и что? Что ты хочешь сказать?

— Где и когда, по-твоему, произойдет следующее убийство? — спросила Катя тихо. Знала: в этом он не ошибется.

— В. больнице. Не здесь, а в больнице в Москве. Здесь он для себя поле расчистил. Последний, кто стоит между ним и всем бизнесом, — Хвощев. И он там. Говорите, у нас нет против него доказательств? будут. Мы возьмем его при попытке покушения с поличным.

— И сколько этого ждать? — спросил Трубников. А весь его взволнованный вид говорил — уж я-то подожду, сколько надо, будьте покойны.

— Наблюдение в больнице мы установим сегодня же. Я поеду в главк, нам потребуются для этой операции дополнительные силы. Лично мне кажется — он придет к Хвощеву в день похорон Чибисова.

— Почему ты так думаешь? — спросила Катя.

— Потому что тут, в Славянолужье, будет суета и неразбериха с похоронами, поминками. Съедется масса народа, как и в день свадьбы. В сумятице легче отчалить незаметно и незаметно вернуться.

— До Москвы отсюда далековато, — хмыкнул Трубников.

—Из-за судмедэкспертизы похороны назначены на субботу. А в субботу в больнице свободное посещение с одиннадцати до семи вечера. Коммерческий корпус, конечно, охраняется, но такой, как он, пройдет любую охрану. Он умеет это делать. — Колосов недобро усмехнулся: — Я думаю, он придет, иначе другого удобного случая придется долго ждать. А дела со «Славянкой» ждать не могут. Если он придет, мы его там встретим. Другие предложения будут?

— Нет, — сказала Катя, у нее действительно не было других предложений.

Колосов улыбнулся. И улыбка эта совсем не красила его — в ней было слишком много самоуверенности и жестокости. Катя видела: он словно рад в душе, что придется помериться, силами с таким грозным противником. Павловский был значимой фигурой, а это лишь добавляло значимости и делу, и поступкам, и решениям самого начальника отдела убийств.

Когда-то давно — и об этом можно было даже не говорить — Никита был сильно увлечен Павловским, как были увлечены им многие его сверстники, ослепленные светом разных маяков, из которых Александр Павловский, въезжавший на броне танка с «Калашниковым» в руках в боснийскую или приднестровскую деревню, был, казалось, самым ярким. Ныне же светоч юности и прежнее зерцало для подражания занималось разведением канадских «мраморных» бычков на мясо для столичных ресторанов и подозревалось в совершении зверских убийств из корыстных побуждений. Отсюда, наверное, и проистекала эта ожесточенность, быть может, и эта упрямая слепота, нежелание замечать в этом очень непростом деле и кое-что другое.

То, например, что любую самую реальную, самую логически верную ситуацию можно при желании вывернуть наизнанку, как клеенчатый плащ-дождевик. И то, что люди, леем бы они там нам ни представлялись, и в нашем юношеском увлечении и в нашем зрелом тупом разочаровании, все равно всегда совсем не то, что нам в данную минуту кажется.

— Есть одно маленькое замечание, — сказала Катя. — Здесь моя работа закончена, Никита. А в больницу поедем вместе. И там я еще тебе пригожусь.

Глава 33

ЧЕРНОЕ

С тех пор как в больнице среди бела дня прикончили небезызвестного Клепина по кличке Вова Сухумский, проходившего главным свидетелем по делу банды братьев Стручковых, и дело в суде лопнуло как мыльный пузырь, Никита Колосов больницы не уважал. А для операций по задержанию с поличным больницы вообще были местом самым неподходящим. Но на этот раз выбирать не приходилось.

К руководству Центральной клинической больницы имени Семашко Колосову пришлось ездить дважды — раз со следователем прокуратуры и раз с самим начальником управления уголовного розыска. В результате, как и все в этом суровом мире, добро на проведение спецоперации в стенах клиники было получено с великим и ужасным барабанным боем.

Сил для прикрытия третьего коммерческого корпуса, где по-прежнему находился Хвощей, было пригнано немало. Сутки ушли на то, чтобы все подготовить, всех расставить по местам. Саму палату ухитрились по-быстрому оборудовать микрофонами, пока Хвощева возили на очередные реабилитационные процедуры. Проблемы неожиданно возникли с камерами скрытого наблюдения. В голой стерильной палате, как оказалось, не так уж и много было мест, где их можно было установить в нужном ракурсе.

Хвощева за эти суматошные сутки Никита мельком видел неоднократно. Фигурант с их первой встречи сильно изменился в худшую сторону — еще больше похудел, как-то почернел с лица. Неподвижное тело его все больше становилось похожим на скелет. В потухшем взгляде сквозило полное безразличие к происходящему.

Следователь прокуратуры все рвался допросить Хвощева. Это было необходимо. Но, понаблюдав фигуранта; когда его точно мумию везли в душевую на санобработку, он с тяжелым сердцем отложил допрос на потом. На конец операции.

А будет ли этот конец? У Колосова за эти сутки спрашивали это не раз — и коллеги-опера, и недоверчивое начальство. Что произойдет, если расчет в корне окажется ошибочен, и тот, кого все они так ждут, не явится убивать свою жертву? Ответы на все эти неприятные вопросы у Колосова имелись, а вот запасного плана не было — увы.

И вот наступила суббота. Из Славянолужья от Трубникова поступило сообщение: похороны Чибисова идут своим ЧередомНаблюдался действительно очень большой наплыв народа — деловые партнеры покойного, представители администраций — районной и областной, знакомые из Москвы, Тулы, соседи, любопытные зеваки из окрестных поселков, работники агрофирмы — все они сошлись и съехались отдать Михаилу Петровичу Чибисову последний долг.

Было море цветов, венков. Из церкви на кладбище гроб Чибисов? вез черный похоронный лимузин, заказанный в столичном агентстве ритуальвцых услуг. За гробом шла длинная процессия. Николай Христофорович Трубников, шедший в этой траурной процессии, докладывал по телефону (который научился-таки включать), что Павловский все еще в Славянолужье на похоронах.

Но день только начался, и до вечера еще было далеко.

Колосов и трое сотрудников группы захвата — все в легких бронежилетах, при оружии — с раннего утра дежурили в палате, смежной с палатой Хвощева. Здесь был установлен и монитор видеокамеры. Час шел за часом, но ничего не происходило.

Хвощев — его было хорошо видно на мониторе — лежал, не шевелясь, на своей кровати. Неотрывно смотрел в открытое окно.

Никита видел — в палату тихо вошла высокая медсестра. Подошла к Хвощеву, положила на прикроватную тумбочку пачку чистых бумажных салфеток, поставила стакан с соком. Спросила Хвощева: «Пить хотите?» Хвощев не ответил. Словно и не заметил ее прихода. Никита в соседней палате смотрел в монитор: а белый халат, оказывается, Кате шел. А вот эта смешная голубая шапочка — нет. Скрывала волосы. А он так любил, когда ее волосы распущены по плечам…

То, что она с такой страстью настаивала на том, чтобы на этот раз участвовать лично в заключительном этапе операции, было делом необычным. Раньше она этого не делала. Задержание — сугубо мужская работа. Издержки при этом неизбежны. А Катя не терпела насилия, даже вполне законного при задержании, но…

Он наблюдал за ней в монитор. Видно, что она напряжена и встревожена. А это значит, что в расчетах своих он, Колосов, не ошибся. Она тоже ждет развязки. Это видно по ней. Ждет…

И возможно, ее желание присутствовать при заключительном этапе операции (о, если он только наступит!) и вызвано тем, кого именно она ждет? Она же криминальный обозреватель, репортер. Она никогда об этом не забывает. Поэтому просто не может пропустить зрелища, когда он, Никита Колосов, по филигранному оперативному расчету возьмет с поличным славянолужского убийцу, которым окажется знаменитый Александр Павловский.

Никита почувствовал, что ему нестерпимо жарко в душной палате. «Легкий» бронежилет превратился в панцирь крестоносца, раскаленный солнцем пустыни. Он снова взглянул в монитор: Катя осторожно и не очень умело поправляла Хвощеву подушку. В палату, подобно кучевому облаку, вплыла настоящая медсестра, — Катя перед собой столик с приспособлениями для клизмы.

Очистительную клизму лежачему Хвощеву ставили раз в два дня. Никита смотрел на них: на этого калеку и суетившихся вокруг него женщин. Кате шел белый халат медсестры, но работать как медсестра она явно не умела. Это было заметно невооруженным глазом. Заметно было и кое-что другое. Он видел это, но не хотел себе признаться. Да, Катя действительно ждала событий. Только вот… у него, Колосова отчего-то не было полной уверенности, что она ждет здесь, в Центральной клинической больнице имени Семашко, того же человека, что и он. Чего бы он там сам себе ни говорил. И вообще, при чем здесь Монте-Кристо?!

Клизму Хвощев перенес апатично, Слабым голосом попросил открыть пошире окно, проветрить палату. Катя распахнула створки, хотела сдвинуть в сторону легкие белые шторы, но Хвощев прошептал: «Не надо, пусть так». Она вышла из палаты. От запаха болезни и нечистот, промытых клизмой, тошнило. Болезнь была все равно сильнее всего — и этой просторной стерильной палаты на одного, и этого дорогого комфорта, какого не встретишь в обычных госпиталях.

Всю дорогу из Славянолужья Катя внутренне готовила себя к встрече с Хвощевым. С последним и, быть может, самым главным свидетелем этого дела. Но вид Хвощева ее все равно поразил до глубины души. Никогда еще Катя не встречала в своей жизни человека, который так явно и так непоправимо был уже там и так не желал возвращаться сюда. Здесь у него уже не было ничего, кроме хрупкой оболочки искалеченного тела, которая смертельно его тяготила.

А белая крахмальная ткань халата-робы натирает шею… Прежде по наивности Катя думала, что врачи надевают свои халаты прямо на повседневную одежду. Но летом в жару это просто невозможно. Оказывается, халат-роба носится Прямо на теле, как футболка или платье. Из таких вот маленьких открытий и состоит жизнь. Маленькие открытия лучше больших, глобальных. Меньше разочарований…

В дальнем конце пустого коридора появилась еще одна медсестра с тележкой на колесиках, рольным развозили обед. Сервировка, льняные салфетки — все было не как в обычных больницах, а скорее как в хорошем ресторане. Только у лежачих была специальная посуда — не тарелки, а кувшинчики-поилки для диетических бульонов и протертых пюре и каш.

Катя покорно выслушала подробные, не слишком любезные инструкции сестры, как кормить больного из третьей палаты. Сестра, казалось, не понимала, зачем это ее прямые обязанности будет выполнять кто-то чужой, со стороны, хотя и получила накануне четкий приказ от главврача во всем оказывать содействие дежурившим сотрудникам милиции.

Катя взяла поднос для Хвощева. И вернулась в палату. Там ничего не изменилось. Белые шторы все так же пузырились от ветра. Где-то далеко за больничным парком заворчал гром. Во второй половине дня в июле грозы частое явление…

— Не хочу, уберите, — Хвощев с трудом повернул голову на подушке. — Я не буду.

— Немного бульона, — Катя взяла в руки теплый кувшинчик-поилку, — чтобы силы восстановить.

— Не хочу.

— Антон Анатольевич, — Катя поднесла бульон к его бескровным губам. Хвощев глотнул, поперхнулся, снова глотнул и прошептал:

— Нет, лучше воды, в горле сохнет.

Катя дала ему пить. Он пил жадно, словно его давно уже мучила сильная жажда. Гром за окном зарокотал ближе. Катя поставила поилку на тумбочку. Где-то тут в палате — камера. Те, кто дежурят, видят ее. Интересно, как, на их взгляд, она справляется с обязанностями сестры милосердия?

Крупные капли дождя забарабанили по наличникам. Катя решила все же немного прикрыть окно, чтобы Хвощеву не так сильно дуло. Дождь распугал больных и посетителей, с самого утра гулявших во дворе и в тенистом больничном парке. Все — и больные, и здоровые — наперегонки спешили под крышу. . —

Многие из посетителей садились в свои машины, оставленные на стоянке перед первым корпусом, собираясь уезжать. Катя увидела в окно, как со стоянки отъехал красный подержанный «Фольксваген», а на его место тут же втиснулся большой черный внедорожник. Машина только на секунду привлекла Катино внимание — она прикрыла окно, отвернулась и…

Этот черный внедорожник… Этот джип. Она ездила на нем с Кустанаевой, когда они искали Чибисова. А однажды она видела его там, в долях за Татарским хутором, — он вынырнул из темноты, ослепив их с Тумановым фарами… Эти мощные фары издали так похожи на огни…

Катя снова выглянула в окно. Высунулась под дождь. Черный джип покойного Чибисова стоял на стоянке во дворе больницы. Она ждала, кто из него выйдет под этот ливень, смывавший с листвы больничных лип серую пыль. Но стоянка была пуста. Тот, кто приехал, машину покойника уже покинул. И этот важный момент Катя пропустила!

А в это время в самый разгар поминального банкета, заказанного менеджментом агрофирмы «Славянка» в загородном ресторане-клубе «Поле Куликово», что на полпути между Славянолужьем и Тулой, глава районной администрации господин Хохряков, в прошлом весьма и весьма недолюбливавший Чибисова, оглашал собравшимся трогательный, спич, принося «глубокие искренние соболезнования от лица всего руководства района семье и близким покойного».

В ресторане, как и до этого в церкви и на кладбище, сводный самодеятельный хор районного Дома культуры исполнял «Со святыми упокой». Отец Феоктист, уже успевший сменить торжественное золотое облачение, в котором он служил панихиду, на свою скромную рясу, сидел за парадно сервированным столом рядом с Хохряковым. Закончив речь, глава администрации сел на место и после четвертой рюмки обратился к священнику с риторически-скорбным вопросом:

— Ну отчего, почему, владыко, все так, а не иначе? Почему мы так любим все разрушать? Что у нас за натура такая? Ведь жили, владыко, а? Бюджет выправили, с долгами почти рассчитались. Школу вон отремонтировали, больницу. И все благодаря стараниям покойного. Финансирование-то нецелевое напрямую из «Славянки» шло, — перечислял глава администрации, наливая себе еще коньячка под балычок. — Чибисов вот так все держал, при нем порядок был, работали — водку не жрали. Вслед за ним и мы потихоньку поднялись. Так нет — убили ведь, а? Помешал кому-то… А какой человек был Михаила Петрович? Золотое сердце… Так нет, взяли и убили. Ну почему, отчего мы так любим все рушить, даже если нам самим от этого только хуже?

Отец Феоктист кивал скорбно, сочувственно: да, да, и не говорите, просто беда. А потом, понизив голос, сообщил главе приватно, что «со „Славянкой“, слава богу, ситуация вскоре нормализуется и потери для района в этом плане будут минимальны.

Хохряков покивал в ответ — он, мол, что-то уже слышал на эту тему от главного технолога спиртзавода, и, наверное, такой вариант самый, самый приемлемый. Для всех. Потом после очередной рюмки он снисходительно похвалил парадный портрет Чибисова, писанный маслом, выставленный здесь же, в зале ресторана, и символизировавший тонко и глубокомысленно незримое присутствие хозяина «Славянки» на этом последнем банкете, где о нем говорили, говорили без конца.

Отец Феоктист сказал, что портрет — это весьма ценный и весьма неожиданный подарок семье покойного известного художника Саввы Бранковича.

— Знаю; что он виллу себе построил в ваших местах, — сразу оживился глава администрации. — Такой человек. Вроде иностранец, да? Или не совсем? А, понятно… Гей, славяне… Говорят, в столице огромной популярностью пользуется, прямо нарасхват. А вы с ним знакомы, владыко? Может, и меня познакомите?

Отец Феоктист сказал: «Без проблем». Обозрел длинный стол, как некогда обозревал из капитанской рубки свинцовые волны Северного моря, но Савву Бранковича не увидел. Его не было в зале ресторана, хотя в самом начале банкета он был — представлял всему обществу переданный в дар портрет в дорогой черной раме.

— Жаль, ну в другой раз, — смирился с неизбежным Хохряков. — О, Александр Андреевич Павловский слово берет. Он еще не выступал сегодня… Да, владыко, такой вариант со «Славянкой» самый удачный из всех возможных. По крайней мере он тут у нас уже не чужой… Я слышал, он в самых дружеских отношениях с дочкой Михаила Петровича? Даже, так сказать, больше… Ну, это было бы и совсем замечательно.

* * *

А в это самое время, когда за поминальным столом вспоминали усопшего, Савва Бранкович остановил свой мотоцикл у края поля под старой грушей.

Из ресторана он уехал почти сразу же, как закончилась тягостная церемония вручения портрета, писанного наспех по фотографии, и под доморощенные басы и дисканты «Со святыми упокой» сводного хора звучали первые очень грустные и очень светлые речи. Бранкович торопился домой, в мастерскую, — его ждала работа. Острое желание писать терзало его неотвязно с самого утра, а тут, как назло надо было ехать на кладбище ив ресторан на поминки, отдавая издохшему соседу самый последний и самый глупый истинно славянский долг— до одури есть, пить и болтать о покойнике только хорошее.

Но, несмотря на творческий зуд, в такой день Бранкович просто не мог проехать мимо этого места. И не проехал, остановился. В поле, правда, не пошел. Стоял на краю, отчего-то воображая себя над бездной, смотрел, как колышется рожь под ветром. Сильно парило с самого утра, далеко на западе бродили стадами тучи.

Бранкович вспомнил, как однажды вот так тоже ехал мимо — не здесь, чуть дальше, у Борщовки, — и что-то там, во ржи, вдруг привлекло его внимание. Что-то такое… И он остановился. И пошел туда, раздвигая колосья руками.

Лучше бы, наверное не ходил. Хотя как знать?

С поминального стола он без зазрения совести свистнул бутылку хорошего дорогого коньяка. И она была при нем. Он достал ее. Откупорил, отпил немного и затем подошел вплотную к желтой стене ржи и, так и не решаясь снова, как прежде, погрузиться в их сухую, шуршащую, душную, вдохновенную гущу, поднял бутылку высоко над собой и вылил ее содержимое на землю.

Если что-то здесь, в этом странном месте, и напоминало тот, навеки утраченный Элевсин, он властно требовал жертвы.

На этот раз бескровной. Коньячной.

Через мгновение мотоцикл взвыл и скрылся за поворотом. Над ржаным полем воцарилась тишина.

* * *

В двухстах километрах от этого поля в палате Центральной клинической больницы имени Семашко Антон Анатольевич Хвощев, как и все последние месяцы, лежал бревно бревном на своей кровати у окна. Смотрел на этот раз не на мир за окном, а на новую медсестру-сиделку, приступившую к работе только сегодня утром.

Она была очень молода. И от этого в такой день — день похорон — Хвощеву было просто невыносимо ее видеть. Он смотрел на медсестру, а видел своего сына Артема. Они были почти ровесники. Может, эта глупенькая медсестра была чуть постарше, но для людей возраста Хвощева эта разница почти неразличима.

Медсестра высунулась в окно под дождь. Потом подошла к двери, открыла ее, выглянула в коридор. И снова вернулась в палату.

Она не уходила. Это было не по правилам. Можно было прикрикнуть на нее: «Уходите, оставьте меня», но… В принципе медсестра ему не мешала. Хвощеву уже ничего не мешало здесь. Телу, потерявшему вес и чувствительность, утратившему саму сущность жизни — движение, было уже все равно.

Хвощев подумал: а вот и не прав отец Феоктист; проповедовавший красноречиво, что в конце всего приходит осознание и раскаяние. Он ошибался — осознание, раскаяние, боль, угрызения совести были в самом начале, когда он, Хвощев, еще верил, заставлял себя верить, что все поправимо, что он встанет с больничной койки и все будет как прежде — дом, завод, сын, дело, доходы, поездки, женщины, связи, друг Мишка Чибисов, Москва… Ох, Москва…

Когда он понял, что врачи в его случае не помогут, он решил, что помогут не врачи. Отец Феоктист горячо поддерживал в нем эту веру, убеждая, что надо молиться об исцелении, освободив свое сердце от грехов, за которые и послано в наказание это страшное испытание — авиакатастрофа, паралич. Хвощев цеплялся за эти его слова как за соломинку. Он вспомнил и рассказал отцу Феоктисту все, даже то, что все эти годы старался не вспоминать, потому что священник требовал вспомнить и раскаяться во всем — большом и малом, вольном и невольном, по его словам равным по своей сути.

Но разве могло быть таким страшным, таким неискупаемым грехом это глупое, досадное, пьяное происшествие, этот нелепый несчастный случай?! Они же не хотели тогда ничего плохого… Они просто были пьяны. И эта жалкая девчушка, эта наркоманка, имени которой он даже не помнил, была вдрызг пьяной, злобной, как дикая кошка… И она тоже была виновата, потому что вела себя с ними — взрослыми, солидными, знающими себе цену мужиками там, по пути в Москву из Ольгина, как самая распоследняя стерва. А ведь не ей, шлюхе, стриптизерше, было разыгрывать из себя недотрогу… И вообще, тогда во всем, абсолютно во всем виноват был только Бодун, один он. Она была его клубной пассией. Он взял ее с собой в это чертово Ольгино в охотничий коттедж, он вообще распоряжался ею как хотел, а они с Мишкой Чибисовым были тогда просто…

Хвощев едва не застонал — из белой больничной метели мертвецы являются каждую ночь и мстят, мстят, мстят каждый день, отнимая постепенно все. Он никогда не верил в это, хотя с детства слышал какие-то темные бредни, ходившие в Славянолужье, — о мертвых, о мести… Все это было для слабоумных, для больных, для уставших от реальности, для чужих. А он был местный, он родился и вырос там. Когда они с Чибисовым узнали, что Бодун убит в поле у проезжей дороги, они подумали… Нет, ничего они не подумали тогда, просто решили, что Богдаша Бодун в конце концов нарвался.

Но спустя полгода после той авиакатастрофы, уже не ощущая, а лишь наблюдая свое прежде такое сильное, послушное тело со стороны, он, Хвощев, впервые задумался о…

Не есть ли это ужасное, приключившееся не с зарвавшимся Бодуном, и не с кем-то другим, чужим, а с ним, с ним самим, несчастье — расплата за…

Чибисов никогда не понимал этих его мыслей. И, кажется, не задумывался об этом до самого конца. Может, только в самом конце…

А вот священник — тот понимал. Проповедовал, спасал, учил… Но и он либо врал, либо заблуждался, бедный, сам ничего толком не зная. А может, просто не желал признать, что мертвые, те, кого мы погубили, пусть и не желая этого, все равно сами по себе и не нуждаются в нашем запоздалом истерическом раскаянии. И уж если и возвращаются в облике черного ангела-мстителя, стараются просто не замечать этого. А в конце всего и после всего приходит одно только равнодушие. И, наверное, это и есть тот вечный, предвечный покой, во всем его блаженстве.

Хвощей, лежа на кровати, совершенно равнодушно наблюдал странную сцену: новенькая медсестра быстро подошла к двери, прислушалась. За дверью по коридору — шаги. Встала сбоку, прижавшись к стене.

Дверь бесшумно открылась. И на пороге возник молодой человек Приятной мужественной наружности в строгом черном костюме, надетом явно для похорон, с букетом цветов в левой руке.

Он стоял на пороге внешне очень и не очень похожий на обычного посетителя — родственника, сына или просто знакомого, не поленившегося в эту дождливую субботу навестить больного в его скорбном одиночестве.

Хвощев равнодушно разглядывал его: он знал этого человека, хорошо знал, видел его не раз там, дома, куда теперь ему уже не вернуться.

Человек в черном костюме с букетом тоже рассматривал — его — молча, словно впитывая в себя всю эту жалкую убогую карикатуру на прежнего Хвощева, а потом быстрым профессиональным движением выхватил из-за пояса пистолет и…

Хвощев ясно видел нелепый свинцовый набалдашник на дуле — пистолет был с самодельным глушителем. Он ждал этого выстрела с облегчением. И нет никакого равнодушия, вот оно, милосердие, прощение…

— Не смей! Костя, не стреляй! Не надо!

Это крикнула медсестра. Человек с пистолетом еще не успел увидеть ее. Вздрогнул, обернулся — она рванулась к нему сбоку, из-за двери, вцепилась в его руку, повисая на нее всей тяжестью…

Грохнул выстрел. В пол — пуля срикошетила и…

В палату ворвались вооруженные люди в бронежилетах. Дикие возгласы, ругань, удары, удары, удары…

Катя стояла, привалившись к стене. Пистолет с самодельным глушителем валялся у ее ног. Незыблемой, непоколебимой в этой палате была только кровать — все остальное в драке было перевернуто и раскидано. На кровати лежал Хвощев — невредимый, не раненый, не убитый и наполовину мертвый.

Колосов и оперативники из группы захвата, тяжело дыша после жестокой схватки, сгрудились над поверженным, но упрямо пытавшимся подняться человеком. Его руки были уже заломлены назад и скованы наручниками. Губы в драке разбиты в кровь.

Колосов до сих пор не мог прийти в себя. Он не верил тому, что видел: на полу в палате Хвощева в наручниках сидел Константин Туманов.

Эпилог

Николая Христофоровича Трубникова Катя встретила в главке — славянолужский участковый стоял посреди главковского коридора, растерянно, как в лесу, озираясь по сторонам.

Был уже октябрь. Лили дожди. В руках Трубникова была промокшая форменная кожаная куртка и тощая папка с бумагами. Сельский участковый представлял собой довольно, комичное зрелище в этом чинном, вылизанном, застеленном дорожками строгом коридоре чрезвычайно строгого учреждения. Весь вид Трубникова — его прокопченное полевым загаром лицо, красная шея, костистые крестьянские руки — совершенно не вязался с главковской атмосферой. Он и сам это чувствовал: за все двадцать лет службы в органах он побывал в главке раз семь на унылых командно-штабных учениях и дважды на торжественном вручении наград. Кате он обрадовался как родной.

— Николай Христофорович, вы куда? К нам? — она тоже обрадовалась. Ведь они не виделись с тех пор.

— Да в ХОЗУ я, да заплутал что-то… Коридоры… перестроив тут, что ли, все? Эх, Екатерина Сергеевна, дорога моя… Ну здравствуйте, как сами-то?

— Ничего. Хорошо. Давайте я вас в ХОЗУ провожу?

— Да это потом. Насчет обмундирования я, это терпит… Вообще-то я к Колосову приехал, — Трубников сдвинул фуражку на затылок. — Дело-то наше, кажется, к концу подвигается?

— Никита в прокуратуре области, — сообщила Катя. — Они дело к своему производству приняли. Сегодня две очные ставки и окончательное предъявление обвинения Туманову. Николай Христофорович, да что мы стоим? Пойдемте ко мне, я вас чаем напою. А Никиту мы подождем. Вы из Славянолужья-то как? Неужели на мотоцикле?

— На электричке, — Трубников вздохнул, — такая маета.

Пока он сидел в кабинете пресс-центра и с наслаждением пил уже третью чашку чая с шоколадной плиткой, которую сам же и неожиданно извлек из бездонных карманов своего кителя: «Это вот вам», Катя позвонила Колосову на мобильный.

— Никита скоро будет, — сказала она. — Ну а вы-то как сами?

— Да помаленьку. Работаем.

— Как Вера Тихоновна? Тогда мне с ней толком и проститься не пришлось.

— Ничего. Уголь я ей тут привез на зиму. Запасается. Павловский централизованно в этот год решил для рабочих агрофирмы уголь закупать. Ну, а пенсионерам, ветеранам скидка большая, — он взглянул на Катю, ожидая, что она немедленно спросит про Павловского, но она спросила:

— А как Галина Юрьевна?

— Ничего. В Москву собирается зимовать.

— Женились бы, Николай Христофорович. Женились, и дело с концом.

Он снова взглянул на нее. Взгляд был прежний — мол, ишь ты, молода еще советы давать. А потом грустно усмехнулся:

— Да это ж не от меня зависит.

— От вас, — заверила Катя. — Вы женщин плохо знаете. Ах, как они этого ждут!

— В смысле предложения? — уточнил Трубников. — Руки?

— В смысле предложения. Сердца. И чтоб было как в кино, понимаете?

— Павловский с Полиной расписался, — помолчав, сказал Трубников. — У нас уж слух идет — она ребенка от него ждет. Папаша… С ним сегодня первую-то очную Туманову проводят?

— Да, — сказала Катя. — Это их первая встреча с той субботы.

* * *

Ту субботу она помнила в мельчайших подробностях. Когда скованного наручниками Туманова под проливным дождем вывели из больничного корпуса, она (прежде такого с ней не бывало) села вместе с ним, Колосовым и конвоем в кузов пригнанного автозака.

Туманов сидел рядом с ней. Она чувствовала жар его тела сквозь черную ткань костюма. Чувствовала и его взгляд — сначала исполненный только бешенства и ненависти, а потом…

— Ну что теперь легче тебе стало? — спросил он. — Лучше, да? Теперь ты довольна? Всем довольна?

Вопросы были те же, что и там, на дороге у Татарского хутора. А вот голос другой.

Перед тем как ехать к следователю, Катя сказала Колосову: ей необходимо говорить с Тумановым, желательно с глазу на глаз. Колосов буркнул: «Зачем еще?» Он был жестоко разочарован. Убит! И даже не пытался этого скрыть, То, о чем он столько думал и к чему так тщательно готовился, внезапно оказалось словно… словно вывернутым наизнанку. И его мозг никак не мог с этим смириться и искал, искал подвоха…

Тогда, сразу после задержания Туманова, он яростно доказывал Кате, что ничего еще не кончено, что надо немедленно, сию же минуту возвращаться в Славянолужье за Павловским, арестовать его, потому что они с Тумановым; — сообщники и Туманов просто не мог действовать сам по себе, а был фактическим исполнителем заказа на устранение всех, кто имел какое-либо отношение к праву собственности на…

— Но Бодун не имел отношения к праву собственности на «Славянку»! — воскликнула Катя. — И ты сам же это и выяснил. Он имел отношение к другому. Ладно, хорошо, меня ты не слушаешь… Тогда я поговорю с Тумановым в твоем присутствии.

— Ты что, не видишь, какой он? Он вас там в палате едва не замочил!

И все же на этот раз она настояла на своем.

В кабинете розыска Туманов сидел по-прежнему в наручниках — руки заломлены назад, за спинку стула. Увидев Катю (они были одни), отвернулся.

— Мне не легче, — сказала она. — И не лучше мне стало. Слышишь, ты? И не довольна я ничем. В первую очередь собой… И твоим варварством, этим первобытным самосудом. А тебе, Костя, я вот что скажу: решай все сейчас сам. Не знаю — понимаешь ты или нет, но ситуация такая: все думают, что ты просто наемник, понял? Платный киллер, расчистивший поле для другого. Если ты не скажешь правды, они через час поедут за Павловским, арестуют его.

Туманов вскинул голову.

— Решай сам.. Потому что месть — это тоже отягчающий вину признак, как к корысть, по статье умышленное убийство. Все равно отягчающий, даже если кто-то, как Монте-Кристо, мстит невольным убийцам за погубленную жизнь. Месть — вкусная штука, правда, Туманов?

Он закрыл глаза, словно чтобы не видеть ее перед собой, не видеть ничего вокруг. Потом сказал:

— Ворот душит. У меня руки… Расстегни… и галстук сними к черту…

Катя наклонилась, ослабила узел его модного галстука. Расстегнула пуговицы на рубашке. Его глаза были близко…

Он резко повернул голову, прижался щекой к ее руке.

— Гадина ты, — шепнул он. — Что ты со мной сделала… Все равно сбегу, не удержите. Еще встретимся…

Колосов приехал из областной прокуратуры, когда Николай Христофорович Трубников решил лее свои наболевшие вопросы с обмундированием в ХОЗУ. Рабочий день кончился, а они втроем все сидели у Кати в кабинете. Колосов хмуро рассказывал самые последние новости: на очной ставке с Павловским Туманов снова, как и раньше, категорически отрицал какую-либо причастность Павловского к убийствам Бодуна, Артема Хвощева, Чибисова и покушению на убийство Хвощева-старшего.

— Все взял на себя? Мстил за бывшую невесту свою — эту Копейкину? — Трубников недоверчиво качал головой. — Ну, ребята, так не бывает… Добро бы хоть девка была стоящая, порядочная, а то — тьфу, наркоманка, стриптизерка, путанка…

Колосов — такой Оборот ему был как нож Острый, но с правдой не поспоришь — сказал:

— Мы два месяца все проверяли, землю рыли. По Обнинску, откуда сама Зоя Копейкина, мало что выяснили. А вот по Тарусе, откуда он родом… Брат у него там, сестра. Все в один голос твердят — любил он ее, эту самую Копейкину Зою, еще со школы. Познакомились в десятом классе — она с танцевальной студией своей на конкурс самодеятельности приезжала в Тарусу. Ну, и потом встретились на дискотеке. Он к ней ездил на автобусе каждые выходные. Писали они друг другу, звонили. Детская любовь. Потом он в армию подался. И там каждую увольнительную, каждый отпуск к ней ездил. Жениться хотел. А она в Москву все рвалась. Тогда он по контракту пошел служить — денег заработать, чтобы они в Москву переехали. Потом опять же из-за этого из армии ушел, завербовался по контракту наемником — где только не был, попал на Балканы. Писая ей в каждом письме: мол, заработает им на московскую квартиру. А когда после ранения вернулся, узнал, что Зоя бросила его, уехала в Москву — Бодун как раз в ее жизни возник, сманил с собой в клуб. Туманов и после к Копейкиной приезжал каждый раз, как в Москве был. Видел, что с ней творится. Сам никак отстать не мог, все ждал — может, она вернется к нему. Любил, черт возьми. А потом она погибла — как, мы знаем.

— А эта подружка ее, Зарубко Жанна, не опознала его, нет? — спросил Трубников.

— Нет, не опознала. Историю с происшествием на Варшавском шоссе следователю подтвердила, а Туманова не опознала.

— Плохо дело, а? — встревожился Трубников.

— Сегодня была и вторая очная ставка, Николай Христофорович, — сказала Катя.

— Да, мы вызвали водителя Бодуна Виктора Телегина. Все же нашли его. С какими трудами, кто бы знал… — Колосов усмехнулся. — Он сейчас директора нефтебазы возит. А четыре года назад возил бодуна. Он тоже не забыл, что тогда произошло на Варшавке. Нам на допросе он сказал, что Бодун и уволил-то его за то, что он ему в глаза говорил, что они виноваты в смерти девушки. А примерно через полгода после гибели Зои к нему, по его словам, пришел парень, назвавшийся ее знакомым. Дал двести долларов и попросил рассказать, что было в ту ночь и кто был в машине с Зоей. Телегин назвал шефа своего Бодуна и его приятелей Хвощева и Чибисова — он их хорошо знал, не раз возил всех вместе. Рассказал, как они вели себя, когда девушку на снег выбрасывали из машины. Что, мол, Бодун главный-то был, зачинщик, Хвощев его не останавливал, только подзуживал, смеялся, а Чибисов пьяный был совсем. Он еще кое-что сказал нам, этот шофер Телегин. Что те двести долларов с парня не взял. Совесть не позволила. И про Жанну Зарубко, что она тоже в той машине была, умолчал. Пожалел ее. Говорит, мол, очень уж ему глаза этого парня не понравились, когда он его рассказ слушал. Ничего хорошего, мол, глаза его не предвещали. В том; кто приходил к нему и расспрашивал, он опознал Туманова. И сегодня на очной ставке эти подтвердил показания.

Трубников тяжело вздохнул.

— Век в милиции служи, век на дураков удивляйся… Ну, чего ему не жилось-то? Мститель хренов… Мальчишка… Ведь добро бы жена ему была или действительно невеста, а то пустельга какая-то… Царствие ей небесное, бедняжке. И сама ведь его и бросила ради этого Бодуна. А он ведь только на ноги встал — ферма у них с Павловским была какая, а? И вот так — все под откос… Ради чего? Кстати, когда Павловский место искал, куда деньги вложить, это ведь он, Туманов Костька, ему подсказал насчет фермы и аренды на Татарском хуторе. Он же с Тарусы — места и наши, и соседние, тульские, неплохо знал. Поближе к жертвам своим подбирался, паразит. Что натворил, а? Ну, ладно, мужики хоть виноваты были, что эту Копейкину в беспомощном состоянии бросили, а пацана-то за что он растерзал, Артема? Это что же — месть вам и детям вашим до седьмого колена? Волк он бешеный… Следил за ними, выжидал терпеливо, час свой караулил. И Бодуна сумел выследить и подстеречь. Из ресторана его, из самой Тулы вел в ту ночь, да? На машине за ним ехал до самой Борщовки, там перегнал и остановил на дороге… И Чибисова встретил, когда тот с горя бригаду шабашникрв проверять поехал на ночь глядя, пьяный. Сам же ему внушил про непорядки в бригаде…

— Мы еще раз допросили Елизавету Кустанаеву, — сказал Колосов, — Она показала, что в ту ночь позвонила Павловскому, рассказала, что Чибисов все про них узнал от Полины. Спрашивала, как быть. Туманов этот разговор слышал. Знал, что Чибисов в такой момент дома не усидит — либо к Павловскому поедет разбираться, либо куда-нибудь в город — по кабакам. Он встретил его одного на дороге… Вот только лошадь ранил зря…

— Адвокат-то у него есть, у паразита? — горько спросил Трубников.

— Есть. Очень толковый, въедливый, — ответил Колосов. — Обвинению с ним туго приходится. Его Павловский нанял и оплачивает. Только вот не знаю, как он жене своей Полине Михайловне объясняет, что платит защитнику убийцы ее отца. И первого мужа.

— Полина простит ему все, — сказала Катя. (Странно, она чаще думала в эти месяцы именно о ней, а не о них. Вспоминала ее. Вместо Павловского в воспоминаниях было какое-то блёклое пятно. А вместо его лица… Часто возникала в памяти мертвая лошадь — серая в яблоках на полу конюшни, а иногда клетка, какие сейчас ставят в судах. Из судов-то в основном и бегут…)

— Разве такое прощают? — спросил Колосов.

— Женщины иногда прощают.

— Женщины, — Трубников покачал головой. — Женщины… Да ну, мы, мужики, тоже не лучше, когда в такую дурь прем. В такую страшную дурь… И все же, как хотите, не верю я, чтобы Павловский ничего не знал про то, что его компаньон у нас на полях вытворяет. Ну, взять бы хотя бы тот плащ, из-за которого мы так ломали голову… Он же где был-то? В сарае, на ферме — дождевик, макинтош, пастухи его надевают. Или «БМВ» Бодуна… Он его ведь в старой сушильне прятал, там и осколки стекла нашли, и сколы краски, Хорошо сохранились, экспертиза-то четко идентичность показала… А они туда к сушильне — там ведь луга кругом — молодняк перегоняли. Павловский, когда стадо объезжал, сам не раз бывал там, неужели не видел машины? Или же эта отлучка Туманова со свадьбы, когда он на их общей машине за Артемом и Полиной следом помчался? Или то, как он джип Чибисова в день похорон из гаража взял? Не может такого быть, чтобы Павловский с его-то умом ничего этого не видел, не замечал. Ну пусть прямо не знал, но догадывался! И про Копейкину он наверняка от Туманова знал, и про смерть ее… Конечно, на словах-то мы ему ничего сейчас не докажем, но… Смутный он человек — Павловский. И раньше всегда в самой гуще смуты был. И нам покоя не принес. Туманов-то — его создание. Вечно ему в рот смотрел, восхищался. Кумир он его был.

— Они с Павловским — друзья, — сказала Катя. — Я тут спросила у своего мужа — у него тоже есть друг, очень близкий, старый, — в чем, по его мнению, смысл мужской дружбы? Он ответил: всегда помогать друг другу во всем. Я спросила, а еще в чем? Он сказал: еще не мешать, когда это надо.

Колосов криво усмехнулся. Он всегда вел себя странновато, когда Катя упоминала о своем «драгоценном В.А.».

— Да ну, молодой он у тебя еще, супруг-то, — философски подытожил Трубников. — Вы, молодые, очень уж, умные сейчас, все оригинальничаете… А такого порой подури наворотите — в год не расхлебаешь. А жизнь она, в общем, простая, если самому не усложнять. И если, конечно, сердце иметь нормальное, человеческое…

— Ну что, урожай хороший собрали в этом году? — спросила Катя, потому что Трубников, кажется, сказал все, что хотел.

— Богатый, несмотря на дожди. Давно такого не собирали. Кровь в землю — зерно в колос… — Трубников вздохнул: — А я тут это… журавлей на поле видел. В теплые страны подаются, на ют. Раньше-то в детстве часто бывало на жнивье — смотришь, журавли. Отдыхают перед полетом. Важные такие. А сейчас редко. А тут прилетели.

— На том поле-то? — спросила Катя. — У Татарского хутора?

— На том, на том самом… Что ж, отец наш Феоктист говорит — журавль божья птица. К добру. Ну, может, весной снова прилетят. Хорошо бы. А что, Екатерина Сергеевна, не скучали вы в нашей глубинке?

Катя переглянулась с Колосовым — да вроде нет.

Content

Татьяна СТЕПАНОВА
ФЛЕРДОРАНЖ — АРОМАТ ТРАУРА

Пролог

Глава 1 ЖЕНИХ И НЕВЕСТА

Глава 2 СОН

Глава 3 ДЕЖА-ВЮ

Глава 4 СЛАВЯНЕ

Глава 5 БЕЛОЕ

Глава 6 КОЛОСОВ СНОВА НЕДОГОВАРИВАЕТ

Глава 7 ОРАНЖЕВОЕ

Глава 8 ОГНИ

Глава 9 СЕРО-БУРО-МАЛИНОВОЕ

Глава 10 ЛЕГЕНДА

Глава 11 ГЛАВНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Глава 12 ЧЕРНЫЙ ПЛАЩ

Глава 13 ЧУДО-ПОРОШОК

Глава 14 МОНТЕКРИСТО

Глава 15 ЛИСА

Глава 16 ЗАТИШЬЕ

Глава 17 СМУТНЫЕ ШТРИХИ

Глава 18 СОН В РУКЕ

Глава 19 В РИТМАХ МАМБЫ

Глава 20 НЕУДАЧИ

Глава 21 КОВБОЙ И ЖИВОПИСЕЦ

Глава 22 ТРУБА

Глава 23 НАКАНУНЕ

Глава 24 ИСТОРИЯ ЗОИ КОПЕЙКИНОЙ

Глава 25 КРАСНОЕ

Глава 26 КОНЬ БЛЕД

Глава 27 ПОРТРЕТ

Глава 28 БУЗА

Глава 29 ДЛЯ НАЧАЛЬНИКА ОТДЕЛА УБИЙСТВ — СЮРПРИЗ

Глава 30 ДРУЖЕСКИЙ СОВЕТ

Глава 31 РАЗНЫЕ ПОДХОДЫ

Глава 32 ВЕЧЕРНИЕ НОВОСТИ

Глава 33 ЧЕРНОЕ

Эпилог