Норман А. Фокс

Злые земли

I. ГОРОД НА РЕКЕ

К северу от ранчо «Длинная Девятка» [1] до самого поселка Крэгги-Пойнт на реке Миссури земля такая просторная, открытая и пустая, что Джессу Лаудону казалось, будто он стоит на месте, даже когда в дело шел бич, и двуколка с квадратным тентом начинала грохотать сильнее. Вокруг него расстилалась земля, затянутая тонким ковром травы, росшей небольшими кустиками и засыхающей на корню; холмы плоско разлеглись по горизонту, а надо всем лежала слоем тонкая пелена дыма от лесных пожаров, полыхающих в северной Монтане, на противоположном краю Территории [2].

Лаудону хотелось, чтобы поездка уже была позади. Сегодня эти места наводили его на мысли, о которых лучше было бы позабыть.

Он был в дороге уже много часов. Он выехал из «Длинной Девятки» на рассвете, после того как запряг лошадей в рессорный фургон — только для того, чтобы тут же сменить его на двуколку. Замена эта была идеей Олли Скоггинза. Скоггинз был старшим объездчиком, то есть управляющим ранчо «Длинная Девятка», принадлежащего Питеру Фруму, и имел право высказывать идеи. Управляющий сказал:

— У нее не будет столько багажа, чтобы двуколка не подняла…

Скоггинз что-то еще пробормотал насчет спешки. Сложность была в том, что в последние дни окружающие могли улавливать лишь самые краешки мыслей Олли Скоггинза. Лаудон подозревал, что Олли ломает голову над какой-то проблемой, слишком для него серьезной; десятки раз ловил он управляющего на том, что тот пристально вглядывается в кольцо бедлендов [3], окружающих равнину. Этим утром Скоггинз сунул в двуколку «Винчестер».

Фрум даже не показался, отметил Лаудон. Подумав об этом, он вспомнил, что Фрум не попадался ему на глаза уже дня два.

Сейчас, наверное, скоро полдень, хотя по солнцу этого не определишь — оно затерялось в высокой дымной пелене. Лаудон попытался думать о чем-то другом, чтобы избавиться от мрачного настроения, вызванного раздражением из-за Фрума и Скоггинза и постепенно усиливающейся тревогой. Лучше бы ему сейчас вместе с другими ребятами из команды «Длинной Девятки» возиться с поздно родившимися телятами или разводить костер из сухой полыни и бизоньих лепешек в каком-нибудь овражке. А то, чем приходится заниматься сегодня, — это для ковбоя противное дело, работа, которую Фруму следовало бы выполнить самому… В сердцах он лишний раз хлестнул лошадь бичом.

В течение часа он ехал вниз — земля перед ним спускалась к реке, протянувшейся вдали. Скалы и изрезанное кольцо бедлендов ограничивали поле зрения, но Лаудон все искал взглядом пароходный дым. Показались первые ивы, не особенно зеленые в это сухое лето, и раскинувшийся перед глазами Крэгги-Пойнт. Он подкатил к поселку, выбрался наконец на единственную улицу и, натянув вожжи, остановился перед платной конюшней.

Из черного проема дверей появился Айк Никобар. Улыбка осветила его выдубленное лицо.

— Так это ты, Джесс!

Лаудон вылез из двуколки.

— Задай этой старой метелке корму получше, Айк, — сказал он и пожал старику руку. Лицо Айка украшала настолько обильная растительность, что он мог бы в ней устраивать засаду. Ревматизм пригнул его к земле;

Лаудону было грустно смотреть на него и вспоминать те времена, когда Айк орудовал ружьем для охоты на бизонов с такой легкостью, будто это был ивовый прутик

— Лошадка из Айдахо, — сказал Айк, разглядывая животное с клеймом «Длинной Девятки». — Пегаш чертов, его у нез-персе [4] купили, готов биться об заклад. Фрум больше думает про деньги, чем про то, чтоб кони были хорошие, — он заглянул в двуколку и увидел винтовку; лицо его омрачилось. — Джесс, что собирается сделать Фрум?

— Насчет этих неприятностей? — Лаудон пожал плечами. — Спроси лучше, что собирается сделать Синглтон. Или Коттрелл, или Лейтроп и его ребята из «Письменного Л», или люди с любого другого скотоводческого ранчо. Да каждое ранчо отсюда до Майлса в этом деле имеет свой интерес.

— А-а, все они сделают то же, что и Фрум, — сказал Никобар с абсолютной убежденностью.

— Айк, пусть это тебя так не печет, — сказал Лаудон.

Морщинистое лицо Никобара собралось складками.

— Знаешь, тут у меня бывает до черта ребят из округи, Джесс. Кое-кто на бизонов охотится, как мы когда-то. Другие дрова заготавливают для пароходов. Попадаются охотники на волков и трапперы. Пилигримы, которые заглядывают ко мне по дороге в Джудитз. Чем им заниматься, что осталось со старых времен? Наниматься в объездчики, как ты, или в конюхи, как я? Кое-кто не в восторге, если надо получать приказы от босса…

Лаудон сказал:

— Человек, работающий на босса, не попадет в неприятности.

— Как Джо Максуин попал? — Никобар покачал головой. — Может, оно и так. Но только страну гробят скотоводы и железные дороги. Сперва они построили Северную Тихоокеанскую. Теперь Джим Хилл предлагает еще одну. Черт побери, Джесс, а чем плохо ездить и возить грузы на пароходах?

Лаудон глянул в сторону пристани.

— Кстати, я тут встречаю «Красавицу Прерий».

— «Красавица» причалит сегодня в полдень. Кто-то из ребят видел ее в устье реки Редуотер нынче утром.

Лаудон кивнул и объяснил:

— Племянница Фрума приезжает. Меня сюда прислали, чтоб оттарабанить ее в «Длинную Девятку». В бараке по койкам двадцать человек валяются, а выбрал он

я этого занудного дела меня… — Он огляделся. — В городе есть кто-нибудь?

— Джо Максуин, — сказал Никобар. — Больше никто тебя не заинтересует. А может, ты и с Джо дел не захочешь иметь теперь, когда он связался с этими бандюгами-бедлендерами, — он влез в двуколку, чтобы поставить ее на тележный двор, но ехал медленно и аккуратно — явно хотел, чтобы Лаудон тоже сел рядом. В лице Никобара неожиданно засветилось острое любопытство. — Слушай, а ты ведь вроде зимовал прошлый год у Клема Латчера на этом его ранчо, где он траву на сено выращивает?

— Конечно, Айк. Ездил на реку и долбил проруби во льду. Фрум узнал где-то, что лучше не выпускать скот на реку, чтоб не проваливался в полыньи. У Латчера на ранчо было тепло и работать удобно. — Он объяснил это спокойно, с невинным лицом, сдерживая улыбку — уж слишком неуклюже Никобар подбирался бочком к действительно интересующему его вопросу. — А чего это ты спрашиваешь про Латчера?

Никобар сказал уклончиво:

— Да эта Адди Латчер… Ты, должно быть, с ней там близко познакомился…

Лаудон ухмыльнулся.

— Клем все время вертелся поблизости…

— Так что ж она за женщина, а, Джесс?

— Да вот такая женщина: надевает свое самое лучшее воскресное платье, в каком в гости ходят, и шляпу с цветочками, и сидит в таком виде в бревенчатой хижине весь зимний вечер.

— Чтоб сделать приятное Клему? Или тебе?

— Чтоб сделать приятное себе, — ответил Лаудон.

Никобар сосредоточенно разматывал вожжи, завернутые вокруг кнутовища, торчащего у оглобли. Лицо его снова сморщилось.

— Что сталось с бизонами, Джесс? — мысль его металась, как птица в кустах. — Когда-то прерия была от них черная, а теперь только кости и остались… Куда девались бизоны?

— Мы их перебили, Айк, — мягко сказал Лаудон. Он залез под сиденье двуколки и вытащил оттуда завернутый в рубашку пакет. Внутри оказалась пинта виски, которую он вручил Никобару. — Притащил для тебя из Майлс-Сити, Айк. Оно стекает в глотку помягче, чем тот горлодер, что гонят у нас тут и продают заречным индейцам.

— Спасибо тебе, Джесс, — сказал Никобар, засовывая бутылку в карман куртки из оленьей кожи. — Ну уж уважил, спасибо за твою доброту…

Двуколка свернула за угол здания, а Джесс Лаудон, расставив ноги, принялся аккуратно свертывать сигаре. ту. Вокруг раскинулся Крэгги-Пойнт — несколько деловых заведений, сколько-то там салунов, пароходная пристань. Летний зной смягчался здесь речным бризом, который ерошил ивы. Мерзкий город мерзких удовольствий, — подумал Лаудон, и поглядел в сторону видневшихся вдали бедлендов, откуда частенько приезжали скрывающиеся от закона люди. Разговоры Айка снова возродили в нем нарастающую тревогу — «Что собирается делать Фрум, Джесс?» — но будь он проклят, если станет из-за этого сушить мозги. Он — сам по себе, никому не принадлежит, и сам сделает свой выбор!

Он стоял, сонно прищурившись, ловя каждый миг, каждый звук и запах города. Все свои двадцать с лишним лет он выбирал такие пути, где требовался острый глаз, Его воспитали скотоводческие лагеря и бизоньи тропы, дали ему ловкую, гибкую походку — и такой же подход к жизни. Гибкий… но не настолько, чтобы отринуть такого старого товарища, как Джо Максуин, — подумал он, Он раскурил сигарету и поверх спички поглядел на лошадь, привязанную к коновязи у салуна «Ассинибойн» [5]. Джо всегда отдавал предпочтение хорошим техасским меринам, хотя его неряшливая манера сидеть в седле вызывала обманчивое впечатление, будто он не умеет отличить хорошего коня от плохого. «Кончится тем, что ты сломаешь себе шею», — не раз говаривал ему Лаудон.

Лаудон все еще стоял возле конюшни. Ему хотелось поговорить с Максуином — и, в то же время, не хотелось Он посмотрел на реку, надеясь увидеть пароход. За рекой протянулись великолепные пастбища, но это уже индейская резервация. Никакому Фруму не под силу вы пустить туда коровьи стада «Длинной Девятки».

Лаудон пожал плечами, бросил на землю окурок, затоптал сапогом и повернул к «Ассинибойну».

Зайдя в грязный пыльный зал салуна, он нашел там только Джо Максуина и бармена. Максуин сидел, оперлись локтями на стойку, и был в меру пьян.

— Здорово, Джесс, — сказал он с улыбкой и потянулся к стоявшей перед ним бутылке. Он был молодой и беззаботный; и, глядя на него, Лаудон подумал, что от этой улыбки человек тает как воск. Никогда ему не доводилось о чем-нибудь всерьез поспорить с Джо.

— Я надеялся, что представится случай поболтать с тобой, Джо, — сказал он. Сзади за стойкой была дверь, ведущая в маленькую комнатушку, где стояли стол, стулья и койка, чтоб человек, нагулявшись, мог поспать. Джесс мотнул головой: — Вон там, что ли…

— Н-нет, — возразил Джо с пьяной решительностью. — Не там.

— А почему?

— Мне приходится выполнять всякие нудные делишки для Айдахо-Джека Айвза. Ты ведь знаешь, Джесс. Я не хочу, чтоб ты туда заходил, и ему бы это не понравилось.

Лаудон сказал:

— К черту Айвза! — прошел за стойку и толкнул дверь, открывающуюся внутрь. Он услышал быстрый топот ног внутри и понял, что его слова были слышны через дощатую обшивку и предупредили того, кто там скрывался. В комнатке было пусто. Он вспомнил, как расспрашивал Никобара, кто сейчас в городе, и тот ответил: «Джо Максуин. Больше тебя никто не заинтересует». Он закрыл дверь.

Максуин спросил запальчивым тоном:

— Зачем тебе надо было это делать?

— А чтобы поглядеть, что прячет Айвз.

Максуин сказал:

— Гляди, Джесс. Айвз уже должен был появиться. Тебе лучше смываться отсюда.

Лаудон подошел к стойке и кивнул бармену. Тот поставил перед ним стакан. Лаудон взял бутылку Максуина, наполнил оба стакана — свой и Джо, сказал:

— Я плачу, — и положил деньги на стойку. Он подмигнул Максуину, и того как будто отпустило.

— Сейчас в Майлс сгоняют до черта скота, Джо, — сказал Лаудон. — Все луга за рекой Йелоустон забиты коровами. Чуток попозже к сезону туда придет гурт и для «Длинной Девятки». Почему бы тебе не наняться к кому-нибудь гуртовщику, съездить в Техас или в Канзас за скотиной?

— Это работа тяжелая и скучная, Джесс. Все равно что на Фрума работать. Что ты с нее имеешь, кроме болячек от седла на заднице?

— Фрум — большой человек, Джо, и со временем становится все значительнее. Я так полагаю, что если кто на него работает, то может вырасти вместе с ним. Мне вовсе неохота закончить свои дни, как Айк Никобар.

— Или как я, да? Хочешь добраться до поста старшего объездчика, а, Джесс?

— Бери выше, Джо. Может, когда-нибудь заведу свое собственное дело.

— Ну, а пока ходишь в тени Фрума и надеешься таким способом стать таким же большим человеком, как Фрум. Ты всегда был честолюбивым, Джесс. Кстати, а что собирается Фрум предпринять насчет угонов скота?

— А ты как думаешь?

Максуин рассмеялся.

— Небось подымет тучу пыли.

— Джо, — сказал Лаудон, — мне очень не хотелось бы, чтобы хоть одна пылинка из той тучи попала в глаза тебе. Я сюда приехал, чтобы сказать тебе: отваливай, выходи из игры. Можешь ты принять такой совет?

— Я бы лучше принял еще одну порцию виски, — сказал Максуин и допил свой стакан.

— Я тебе это говорю, потому что мы работали вместе три сезона — ты, я и Айк Никобар, пока не пришло время отставить ружья для охоты на бизонов и поискать чего-то другого. Черт побери, парень, мне вовсе неохота в одну прекрасную ночку оказаться в команде, которая попрет на вашу банду.

— Айдахо-Джек о нас позаботится, он парень дошлый. Куда хитрее, чем Фрум думает.

Лаудон снова мотнул головой в сторону комнатушки за баром, чувствуя, как у него сжимается желудок, как будто туда попал кусок тухлого мяса.

— Достаточно хитрый, чтобы послать тебя вперед, обстряпать для него такое дельце, да? Джо, я знаю Джека Айза. Он же был одним из тех картежников, что заявились в Джудит во время этой лихорадки с шахтами, которая потом накрылась. С тех пор он укладывается спать, когда солнце встает. Ты для него — всего лишь карта, которую он сдает снизу колоды. И когда он решит, что больше от тебя пользы нет, то тут же сбросит тебя в снос.

Максиун покраснел.

— Черт возьми, Джесс, нечего меня тыкать носом, — он покосился в сторону задней комнаты. — Как Джек развлекается — это его личное дело.

— Только не тогда, когда он ставит тебя сторожить у дверей.

— Я буду с ним, пока не окажется, что он поступает не так, как должен поступать мужчина в мужской игре.

Лаудон чувствовал, что пытается прошибить лбом каменную стену.

— А не будет ли тогда слишком поздно? — Он поднял голову. Его отвлек шум — на улице поднялась какая-то суматоха. — Наездники, — сообщил он. — Около дюжины, думаю. Приехали с востока, из оврагов.

— Айвз, — сказал Максуин и как будто протрезвел. — Тебе бы лучше смыться, Джесс.

— Только если ты поедешь со мной вместе, Джо, — чтобы двинуть на юг, в Майлс, и поискать работу.

Максуин грубо отрезал:

— Черт побери, ты же слышал, что я про это сказал!

Через грязное стекло Лаудон видел толкающих друг друга лошадей, поднятую их копытами пыль — это Айвз и его люди сбились в кучу и спешивались перед коновязью. Потом они молча вошли в салун, Айвз — впереди всех. Увидев Лаудона, он, вместо того, чтобы направиться к бару, двинулся вдоль стены, быстрыми жестами рассыпав своих людей по сторонам. Лаудон узнал некоторых — когда-то вместе охотились на бизонов. Но ни один из них с ним не поздоровался. Да, — подумал он, — я сам построил между нами забор, когда вписал свое имя в платежную ведомость Фрума, А потом его поразила другая мысль. Странно, если учесть это дело с задней комнатой, что Айвз взял с собой свою банду. Или этот человек никогда не ездит один?

Джо Максуин сказал:

— Выпьешь, Джек?

Пожалуй, излишне громко он это сказал.

— Айвз, — отметил Лаудон, — все еще ходит в черном костюме картежника, хотя и сменил род занятий. Это был высокий человек, затянутый в талии, гладко выбритый. Из таких, что любуются своей тенью. Но было в нем что-то от кота, и это проявилось заметнее, когда он улыбнулся.

— Так тут один из парней с «Длинной Девятки», — сказал Айвз. — Это хорошо. Теперь мы узнаем, что же намерен предпринять мистер Фрум. Я слушаю тебя, дружок!

Лаудон прислонился спиной к стойке бара. То же сделал и Максуин. Лаудон сказал:

— Фрум мне не говорил. Но я могу догадываться. — Он вспомнил «Винчестер», который Скоггинз сунул ему в двуколку; в таком тесном помещении револьвер был бы удобнее. — И догадки мои такие, что Фрум собирается повесить каждого скотокрада, какого найдет — отсюда и до Йелоустона.

Айвз спросил — уже жестче:

— И когда эта проклятая работа начнется, ты будешь ехать рядом с Фрумом?

В мозгу у Лаудона колотилась мысль, что еще можно выкрутиться, но рядом был Максуин, и это меняло дело. Он должен был что-то доказать Максуину.

— Думаю, что да, — сказал он.

Айвз оглянулся на своих людей.

— Слышали?

Те продолжали понемногу двигаться, расходясь пошире.

Тут послышался напряженный голос Максуина:

— Джек, это мой друг.

Айвз повернул к нему твердый взгляд.

— Ты в этом уверен, Джо?

— Конечно, уверен.

— А может, и твой друг тоже, — сказал Лаудон, стараясь выдержать беззаботный тон, — Когда она в следующий раз будет прятаться в задней комнате и ждать тебя, Джек, так ты ее предупреди. Ты ей скажи, что если она прячется за дверью, так лучше пусть не оставляет шляпу на столе. Особенно шляпу с цветочками, которую легко запомнить.

Лаудон слышал, как резко втянул воздух Максуин.

Темная краска гнева залила лицо Айвза.

— Черт тебя возьми, ты меня еще и подкалываешь!

— Ну, тогда, — сказал Лаудон, — дело становится сугубо личным и касается только меня и тебя…

Это — как покер. Человек берет карты, которые ему сдали, и если они недостаточно хороши, то остается только блефовать.

Но Айвз покачал головой.

— Нет, дружок. Мы не станем выворачивать это дело наизнанку, чтоб оно подошло под твои хитрости, — он глядел прямо на Лаудона, но обращался к своим людям. — Легкая добыча, ребята. И одним меньше будет против нас, когда «Длинная Девятка» начнет облаву.

Лаудон сказал, обращаясь к Максуину:

— Вот это — мужчина, который играет в мужские игры?

Максуин вытащил револьвер.

— Я послал за ним, когда он появился в городе, Джек. Ты это понимаешь? У меня к нему дело есть, — свободной рукой он полез в карман, вытащил пять серебряных долларов и составил их в столбик на стойке. Все это время он не отводил глаз от Айдахо-Джека, — Я тебе эту пятерку должен вот уже два сезона, Джесс, — сказал Максуин. — Забирай их и уходи.

Лаудон сказал:

— Я привык сам давить своих змей, Джо. Ты это знаешь.

— Бери! — настаивал Джо Максуин.

Лаудон сунул деньги в карман.

— Ты идешь со мной, Джо?

Максуин покачал головой.

— Ладно, ты свое доказал, локо [6], дурак чертов. Я тебе должен за выпивку — и за науку. А теперь убирайся ко всем чертям!

Лаудон сказал:

— Если тебе что понадобится для дальней поездки, так зайди ко мне.

А потом он услышал донесшийся с реки свисток парохода — резкий и чистый.

— Пора рабочему человеку возвращаться к своей работе, — сказал он. Айвз стоял, встревоженный и недовольный, сдерживаемый револьвером Максуина, и собственной неуверенностью. Лаудон, продолжая стоять у стойки, спросил Максуина:

— С тобой все нормально будет?

— Конечно, — сказал Максуин, и лицо его стало горьким. — Я — слишком крупная карта, чтобы выбросить в снос. Умный игрок не сбрасывает тузов.

— Это правда, — сказал Лаудон и направился к двери. Твердые шаги его сапог в повисшей тишине прозвучали особенно резко.

2. ПАРОХОД У ПРИСТАНИ

Он шагал по тротуару, стараясь не думать, от какой большой неприятности он едва-едва спасся только что в «Ассинибойне». Его все еще не покидало беспокойство за Джо Максуина и, выйдя из салуна, он остановился в ожидании. Стоит грянуть выстрелу — и он тут же бросится назад с револьвером наготове. Он опустил голову, прислушиваясь, и плечи его немного ссутулились. Ничего. Что ж, — решил Лаудон, — с этого момента Айвз будет обходиться с Джо Максуином поосторожнее… и говорить тоже… Потом он рассмеялся. Он надеялся выставить Айвза таким типом, который без своей компании в Драку не полезет, — чтобы показать Максуину, с кем тот связался. Что ж, неплохо сработано!

А на реке, мелькая среди ив, все увеличивалась в размерах «Красавица Прерий», склепанная в Питтсбурге и предназначенная для плавания по реке Миссури. Лаудон подумал, что ее каюты вмещают не больше тридцати пассажиров. Груз, должно быть, — годичная партия продовольствия и вещей для индейцев, товары для магазинов Форт-Бентона и, возможно, горные машины, которые надо будет доставить сухим путем на копи Последнего Шанса… Старое кормовое колесо громко шлепало по воде, и Лаудон ощутил жгучее чувство одиночества, какое испытывает человек, когда слышит гудок паровоза в ночи.

Ему не раз приходилось плавать на этих посудинах. Он вспомнил, как поднимался по реке из Сент-Луиса вместе с Айком Никобаром и Джо Максуином после загула, когда они спустили все, что заработали за сезон охоты на бизонов… да-а, такое путешествие оставляет человеку незабываемые воспоминания. От Сент-Луиса «Красавица Прерий», небось, карабкается месяц против июньской высокой воды, а тем временем мисс Элизабет Бауэр, возвращаясь из Огайо, вероятно, прогуливается по палубе, восторженно восклицая на каждом новом повороте реки. Может быть, они заметят бизонов; может быть, им даже придется задержаться, пережидая, пока какие-то последние остатки северных стад переправятся через реку. Конечно же, будут там яркие лунные ночи и опьяняющие солнечные дни, и пение птиц, и запах тысяч цветов, налетающий из прерии.

А вскоре пароход остановится в Крэгги-Пойнте для разгрузки, хотя вряд ли так уж много здесь выгрузят — хоть грузов, хоть пассажиров. Ну, само собой, племянницу Фрума. Может быть, бочонок виски для салуна. Штуку набивного ситца…

Лаудон добрался до пристани. Там было почти пусто.

Один-единственный человек, выглядевший одиноким и заброшенным, сидел на краю причала, бесцельно глядя перед собой и болтая ногами. Он угрюмо глянул на Лаудона.

— Привет, Джесс.

— Здорово, Клем, — сказал Лаудон и внезапно почувствовал себя неловко.

Клем Латчер был бесцветный человек, с песочными выгоревшими усами, мягким лицом и глазами побитой собаки. Родом он был с Востока, по слухам, имел деньги и получил образование.

Клем кивнул головой в сторону приближающегося парохода.

— Встречаешь кого-то?

— Племянницу Фрума, — сказал Лаудон.

Латчер кивнул.

— Я ее помню. Два года назад она приезжала сюда на все лето. Ей тогда было около восемнадцати. Славная девушка. — Он поднял ноги на причал и обхватил их руками. — Джесс, что собирается предпринять Фрум насчет этих угонов скота?

— Узнаешь, когда время придет, — ответил Лаудон. — Без тебя там не обойдется. Ты ведь поставляешь сено «Длинной Девятке», ты, считай, практически составная часть ранчо. Так что имеешь полное право участвовать в облаве.

Латчер слегка пожал плечами.

— Да я вовсе и не стремлюсь, — сказал он безразлично. — Только не стоило бы Фруму приглашать сюда племянницу в такое время. Я могу себе представить, что он затеет. Он ведь станет вешать всех подряд без разбору. Скажи, Джесс, имеет человек право осудить другого на смерть?

— А где закон, который сделает это за него?

— Фрум — человек правильный, — сказал Латчер. — Но тут он собрался присвоить себе власть и судьи, и присяжных, и палача. Что это ему даст? Хотел бы я знать, размышлял ли сам Фрум на такие темы… — Он не смотрел на Лаудона. — Адди сейчас в городе. Видел ее?

— Нет, — ответил Лаудон ровным голосом.

— Она выбралась нынче утром, вырядилась во все самое лучшее. Я ее сюда привез; но, в конце концов, не могу же я стучать во все двери Крэгги-Пойнта подряд. Я подумал, может, она хочет подъехать на пароходе до Бентона. У нас на ранчо-то жизнь для нее скучная. Ты, Джесс, прошлой зимой сам это видел…

Лаудон вытащил табак и бумагу, чтоб было чем занять руки, — не понравился ему поворот разговора. Не дело, чтоб мужчина выставлял напоказ свою беду и хныкал над нею… Он предложил Клему закурить, и когда тот потянулся за табаком, почуял запах виски. На мгновение его глаза встретились с глазами Латчера, Лаудон увидел в них муку и понял, что пахнет от Латчера не после развеселой попойки с друзьями. Прошлой зимой они с Клемом провели не один вечер за шашечной доской, а Адди сидела рядом, наблюдая, и от ее присутствия становилось жарче.

— Небось, пошла купить себе товару на платья, — сказал Лаудон. — Мужчины, чтоб спустить пары, напиваются, женщины — покупают тряпки.

— Джо Максуин, — сказал Латчер. — Он сейчас тоже в городе.

— Да.

— Ты его должен хорошо знать.

Лаудон прикурил сигарету и дал огня Латчеру.

— Ну тебя к черту, Клем, Джо к чужой жене на длину лассо не подойдет.

— Айвз тоже приехал, со всей своей бандой.

— Какое тебе еще нужно доказательство, что он не собирается встретиться с женщиной? Подумай своей головой, Клем.

— Я все равно узнаю, кто это, — сказал Латчер. — Я его найду и убью!

— И что изменится? — спросил Лаудон.

Латчер сердито швырнул сигарету в реку.

— Ты думаешь, легко жить, зная это, или говорить об этом? Вот я тут с тобой хожу вокруг да около, пытаюсь получить ответы на вопросы, которые не решаюсь задать напрямую. Ох, Джесс, так это тошно, чистый ад!

— Отвези ее куда-нибудь в другое место, Клем. Миль за миллион отсюда.

Латчер покачал головой.

— Мы женаты десять лет. Этих других мест была уже целая куча. Декорации меняются, она — нет.

— Тогда должен измениться ты, — сказал Лаудон. — Горячей женщине нужен горячий мужчина.

— Не понимаешь ты, Джесс. Это у нее как болезнь — болезнь, которую ты найдешь в истории, если умеешь читать между строк. Иезавель, Делия, Клеопатра… у всех у них была такая же болезнь, как у нее.

— О, черт! — сказал Лаудон.

Судно уже разворачивалось. Странно, — подумал Лаудон, — как этот пароход может взбивать столько белой пены из такой грязной реки. Видать, белая вода там есть все время, течет где-то глубоко — это примерно как разговоры Латчера, который грозится убить кого-то, а на поверхности — чистый кролик.

Местный люд Крэгги-Пойнта сходился к пристани — хозяева салунов и картежники, купцы и окрестные жители. Лаудон заметил заросшее лицо Айка Никобара. Айвза видно не было, хотя большинство его людей вертелось в собравшейся толпе. Вдоль улицы проехал Джо Максуин верхом на своем техасском мерине. Пароход Максуина не интересовал. Он повернул лошадь на юг и двинулся вдоль тракта, который поднимался по склону к равнине за оврагами. Лаудон сложил ладони рупором и закричал:

— Эй, Джо!

Максуин повернулся в седле и помахал Лаудону рукой.

— Вернись сюда и забери свои пять долларов, дурак ненормальный!

— Оставь их на память обо мне, — прокричал в ответ Максуин. И пустил лошадь рысью, — Я съезжу к Прикли, а потом — в Майлс!

Шлепанье гребного колеса парохода приблизилось, превратилось в грохот и заглушило все остальные звуки; и когда Лаудон повернулся к реке, он увидел суетящуюся команду и лица людей, выстроившихся вдоль борта на машинной палубе. Колесо остановилось, внезапная тишина ударила, как крик. Палубные матросы перепрыгнули с невысокой главной палубы на причал и принялись крепить швартовые концы. На пристани возобновился гул разговоров, люди столпились у сходней.

Лаудон протиснулся сквозь толпу и по наклонным сходням прошел на пароход, а там по пассажирскому трапу поднялся на машинную палубу.

— Где мисс Бауэр? — спросил он у одного из грузчиков — и тут увидел ее.

Она была среди тех, кто толпился у борта, но уже собралась вернуться в свою каюту, когда Лаудон поднялся наверх. Он не мог бы объяснить, как узнал ее. Ничто в ее облике не напоминало Фрума. Она была тонкокостная и двигалась с быстрой грацией, напомнившей ему антилопу. Одета в платье с длинными рукавами, высоко подходившее под горло. Лицо милое, глаза — спокойные. Лаудон снял шляпу и сказал:

— Я — с ранчо «Длинная Девятка», мисс.

— Я вас не помню, — сказала она.

— Я новенький. Лаудон. Джесс Лаудон.

— А я — Элизабет Бауэр, — сказала она.

Ему понравилось ее рукопожатие. Хорошее, крепкое и без всяких глупостей. Он сказал:

— У вас, я полагаю, есть багаж.

Она распахнула дверь своей каюты и жестом пригласила его внутрь. Вошла следом сама. В каюте был идеальный порядок, и это сказало ему многое об Элизабет. Она показала на стоящий в углу небольшой кожаный сундучок.

— Это все? — спросил он.

Она кивнула.

— Олли Скоггинз был прав, — сказал он.

Она улыбнулась, и он увидел в этой улыбке каплю лукавства, незаметного с первого взгляда. Он подумал, что, наверное, она может быть и веселой, если захочет. Она сказала:

— Я помню Олли Скоггинза. Скажите, как он?

— По-моему, нормально, — сказал Лаудон.

— Я думала, мой дядюшка сам приедет встретить меня. Все ли у него в порядке? Не случилось ли чего с ним?

Случилось — с Питером Фрумом? Что может быть не в порядке у человека, имеющего больше коров, чем любой другой от Йелоустона до Миссури, человека, в котором все согласны видеть предводителя, человека, который готовится бороться с нарушителями закона единственным возможным способом — сперва уложить пониже, потом вздернуть повыше?! Лаудон вспомнил упорно ходящие разговоры о том, что, когда Монтана станет штатом, Питер Фрум вполне может оказаться ее первым губернатором — Питер Фрум, у которого на ранчо есть библиотека, который рассуждает о школах и церквях на Территории. Человек, с которым стоит 1 работать вместе.

— Нет, мисс, — сказал он. — С вашим дядюшкой ничего не случилось.

— Вы уверены? — настаивала она.

И вдруг все, что не переставало тревожить его в течение долгой поездки от «Длинной Девятки», все эти мысли ударили его, и за этим ударом стоял вопрос, который задавал ему в Крэгги-Пойнте каждый — Айк Никобар и Джо Максуин, Джек Айвз и Клем Латчер — вопрос о том, что собирается сделать Фрум. И, поскольку он чертовски хорошо знал ответ на этот вопрос, ему вспомнилось беспокойство Латчера в связи с ее приездом; и он сказал хрипло:

— Я думаю, вам лучше не ехать на ранчо.

Это поразило ее.

— Но почему?

— Вы можете остаться на этом судне до самого Бентона. Там его быстро разгрузят, и оно отправится обратно вниз по реке. Через несколько недель вернетесь в Сент-Луис. Считайте, что в качестве летнего отдыха у вас получилась отличная поездка!

Она пристально посмотрела на него.

— Это дядюшка велел вам внушить мне такие мысли?

Он покачал головой.

— Я думаю, он мог бы это сделать, но в последние дни он страшно занят, ему про вас и подумать некогда. В наших краях за последний год или около того развелось угонщиков скота — как блох. Это не пустяк. Пришло время ударить по ним — и ударить крепко. Это будет очень грязное дело. Скакать по ночам — и вешать. Боюсь, на ваш вкус эти края окажутся слишком уж суровыми.

— Вы так считаете? И, по-вашему, это достаточная причина, чтобы я даже не заглянула на «Длинную Девятку» после такого долгого пути?

Он нахмурился. Ну как ей объяснить то, что сам он только нутром чует? Как высказать, что ей, может, лучше вообще не видеть Питера Фрума за работой, которая ему предстоит? Он поднял руки — и уронил их.

— Говорю я вам, это будет суровое и жестокое дело.

Она беззаботно улыбнулась.

— Я думаю, — сказала она, — будет интересно увидеть, насколько это окажется суровое и жестокое дело.

Сначала он пытался раскрыть глаза Джо Максуину на одно обстоятельство, теперь он пытается раскрыть глаза этой девице на другое. Его охватила злость. Он схватил се и крепко притянул к себе. Так сдавил, что у нее дух захватило, — и поцеловал, стараясь, чтобы поцелуй получился грубым и жестоким. Он не брился со вчерашнего утра, и когда он отпустил ее, на ее щеке осталась красная полоса, где там он приложился щетиной. Она отступила на шаг, слишком ошеломленная, чтобы сердиться, рот ее полуоткрылся, волосы растрепались.

Он сказал:

— Послушайте! Вы даже не представляете себе, о каком дьявольском деле так легко рассуждаете!

Она глубоко вдохнула. Он сжался, ожидая пощечины, но тут увидел, что она борется с собой. В конце концов она сказала:

— И вы предполагали, что вот таким способом заставите меня остаться на пароходе?

Он пожал плечами.

— Я предполагал, что это покажет вам разницу между теми местами, откуда вы приехали, и теми, куда собираетесь…

— Понятно. Это вы вроде как отшлепали меня за то, что я посмеялась над вашими жуткими историями. Так, да?

Он развел руками.

— Для одного дня с меня женщин слишком много…

Она сказала:

— Как бы то ни было, я еду на «Длинную Девятку».

Он снова пожал плечами.

— На конюшне нас ждет двуколка. Я подгоню ее к пристани. Пообедаем и отправимся домой…

Он чувствовал себя полным идиотом, как пьяница, утром вспоминающий безумства прошлого вечера. Где-то внутри парохода прозвенел сигнальный колокол; вопль гудка разнесся над рекой, оврагами и дальними равнинами.

— Вы меня лучше подождите на пристани, — добавил он. — Незачем ноги бить.

— А я ничего не имею против того, чтобы пройтись, — сказала она. И засмеялась: — Ваша галантность, мистер Лаудон, несколько непоследовательна.

— Идемте, — сказал он, и поднял сундучок на плечо. Она взяла со стола небольшую синюю бархатную шапочку и вышла на палубу вслед за ним. Он слышал у себя за спиной быстрый шелест ее шагов.

3. НОЧНЫЕ ВСАДНИКИ

Когда Джесс Лаудон вышел из «Ассинибойна», Айдахо-Джек Айвз с трудом сдержал гнев, пообещав себе, что еще будет другое время и другое место. Он ощущал на себе немигающий взгляд Джо Максуина; револьвер Максуина все еще был направлен на него. Проклятый Лаудон, стоит здесь, наглый, самоуверенный, и разглагольствует об Адди Латчер и ее шляпке… Вот так ему удалось превратить стычку в сугубо личный конфликт между одним мужчиной и другим! Ну, он мог бы оставить Лаудона в дураках и кинуть его на растерзание всей банде — если бы не Максуин…

А Максуин прячет в кобуру револьвер. Спокойно, беззаботно, презрительно.

Айвз усмехнулся:

— Знаешь, Джо, я не думаю, чтоб ты был ему должен эти пять долларов.

Максуин сказал:

— Вот что я тебе скажу, Джек… Плевать я хотел с высокой колокольни на то, что ты думаешь…

Айвз почувствовал, как вокруг замерли его люди. Через тонкие стенки доносился шум колеса «Красавицы Прерий». Айвз вдруг ощутил себя, как в ночном кошмаре; он знал, что надо дать отпор Максуину, но его сдерживала тревожная неопределенность момента. Сейчас лучше поосторожнее, — сказал он себе. Он полагал, что мог бы легко спровоцировать Максуина, но не хотел, чтобы этот парнишка умер. Он полезный человек, этот Джо Максуин.

Взять хоть бы это сегодняшнее противное дело. Айвз помнил ощущение риска, когда ездил на ранчо Латчера в сонные жаркие дни и надеялся, что Латчер не вернется домой неожиданно. От этого ощущения ты весь потеешь, и удовольствие испорчено. Немного он стоит, этот Латчер, но муж-рогоносец может тебя пришить на месте, а присяжные ему за это медаль на грудь приколют… если дело вообще дойдет до суда. Нет, куда безопаснее встретиться с Адди здесь в «Ассинибойне». Пригоршня серебра успокоила бармена, а Максуин отвез Адди записочку и встал на страже у стойки, чтоб никто нос не сунул. И в будущем Максуин может оказаться таким же услужливым…

Айвз снова усмехнулся.

— Не прыгай, Джо. Мне нравится, когда человек вот так твердо вступается за друга, как ты. Даже если этот друг работает на «Длинную Девятку», — он шагнул вперед. — Налетай, ребята. Всем ставлю выпивку!

Напряжение в его людях сразу ослабло, и они двинулись к бару. Только Максуин смотрел с сомнением, но и он взял стакан, когда бармен наполнил его.

Айвз звякнул своим стаканом о стакан Максуина и сказал, едва заметно кивнув в сторону задней комнаты:

— Спасибо, малыш.

Лицо Максуина слегка оттаяло. Айвз бросил на стойку серебро и громко произнес:

— Пора вам, ребята, выбираться на улицу. Рассыпьтесь по городу, смотрите во все глаза, слушайте. Я заводил этого парня с «Длинной Девятки», чтобы заставить его проговориться — и он проговорился. Теперь мы знаем, что Фрум обозлен. Вопрос вот в чем: возьмется ли он за нас и в самом деле? Идите, высматривайте, что сможете. Но кто-нибудь двое останьтесь здесь и приглядите за входной дверью.

Люди начали выходить, осталось лишь трое. Максуин поставил стакан и направился к двери. Для человека, влившего в себя столько спиртного, шагал он очень ровно.

Айвз спросил:

— Где я тебя найду, Джо, если ты мне понадобишься?

Лицо Максуина ничего не выражало.

— Сперва я пойду в лавку и куплю мешок консервов. А потом направлюсь на юг.

— Для короткой поездки, Джо, столько жратвы в жестянках многовато будет…

Максуин вышел и закрыл за собой дверь, не отвечая на этот скрытый вопрос. Айвз взглянул на двоих оставшихся; они смотрели в сторону. В нем снова закипел гнев, но он сказал себе, что нельзя выпустить его наружу. Максуин сделал из него полного идиота… и от этой мысли у него все внутри на мгновение онемело. Но потом он рассмеялся.

— Кишка тонка! — сказал он. — У малыша не хватило духу. Я надеюсь, эти разговоры про «Длинную Девятку» и про ее облаву вас всех не запугают!

Он направился в заднюю комнату. Сначала увидел только стол, стулья и койку, и в тревоге чуть не окликнул женщину по имени.

Но, когда дверь закрылась, увидел, что она пряталась там, сжавшись и стараясь стать поменьше.

— Он видел мою шляпку! — прошептала она. — Я слышала все эти разговоры. Он видел мою шляпку!

Он обнял ее и притянул к себе. Он чувствовал, как она дрожит.

— Выбрось это из головы, дорогая.

— А если он скажет Клему?

— Не скажет. Я его изрядно припугнул, дорогая. Он знает, что я не стал стрелять только ради тебя. Эти стены могли -бы не задержать пулю сорок пятого калибра.

Она не реагировала на его объятия. Он почувствовал себя обманутым; черт побери, это тоже пойдет в счет Лаудону! Она высвободилась и села за стол. Он взял другой стул, подпер им поворотную ручку дверного замка, а потом сел за стол напротив нее.

— Что тебе нужно, Адди, так это выпить. Я велю этому типу в переднике принести нам бутылку.

— Ты ведь знаешь, Джек, я не пью.

Это была правда. Ему даже захотелось улыбнуться. Обманывать мужа она может; но, в отличие от других распутниц, которых он встречал в прибрежных городах, не позволяет себе ни пить, ни курить. Ишь, сидит, волосы свои черные набок отчесывает. Напугана до смерти, а все равно — губки полные, глаза красивые. Чертовски красивые!.. Добавить ей десяток лет, подумал Айвз, и она расплывется, разжиреет, лицо станет одутловатое… Но пока что она волнует, до печенок достает… Он накрыл ее руку своей ладонью.

— Забудь об этом, — настойчиво сказал он.

Она ответила:

— Это было так ужасно — ждать и слушать все эти разговоры. Что, Фрум действительно собирается ударить по вам, бедлендерам?

— Я с Фрумом разберусь, — сказал он.

Она вздрогнула.

— Я думаю, если уж он решится, то это будет нелегко.

Не для того он сюда приехал, чтобы разглагольствовать о Фруме, но, похоже, надо дать ей выговориться, пусть придет в себя. А то сейчас она холодная, как зола.

— Я не понимаю Фрума, — говорила она. — Он часто приезжает к нам; мы поставляем сено на «Длинную Девятку», ты ведь знаешь. Когда Клем на месте, Фрум страшно деловой, секунды лишней не потратит. Но если я одна, он может застрять на целый час. Сидит и разговаривает…

Айвз резко взглянул на нее.

— О чем разговаривает?

Она пожала плечами.

— О погоде, о цене на скот, о пастбищах. О том, о чем мужчины между собой разговаривают. Иногда говорит о школе, которую собирается открыть. Он меня спрашивал, не захочу ли я учить детишек. Он думает, что с детьми я буду просто чудо, и ему хочется знать, почему у нас с Клемом никогда детей не было. И не в том дело, о чем он разговаривает, Джек. Главное, что он остается поговорить, хотя мог бы посвятить свое время сотне дел поважнее…

Он спросил, как бы невзначай:

— А он никогда не пытался заняться с тобой любовью?

Это ее возмутило.

— Нет, что ты, Джек! Конечно, нет!

— Интересно мне… — начал Айвз — и остановился. Все это, о Фруме, надо бы запомнить, — может, пригодится в будущем… И тут он уловил выражение лица Адди Латчер. Она мечтала, странные мысли светились у нее в глазах.

— Такой большой дом, — сказала она, — а женщины в нем нет…

Он ощутил внезапную ревность. Это безумие, — сказал он себе. Он прекрасно знал, чего ему надо от Адди Латчер. Черт, он ведь никогда не придумывал на этот счет никаких глупостей. В его мыслях она всегда была чем-то теплым, иногда воспоминание о ней поднимало его с постели среди ночи, и он вышагивал туда-сюда… А потом, сгорая от нетерпения, тайком следил за домом Латчера. Этот огонь и сейчас горел жарко… но всегда нужна прелюдия; сначала он должен немного поговорить с ней, настроить ее на романтический лад; пусть себе думает, что в жизни все, как в книжках… Его ладонь, прикрывавшая ее руку, затвердела, и он сказал:

— Адди…

Но ее мысли были все еще далеко, и в глазах вновь мелькнул страх.

— Джек, — сказала она, — я бы не хотела, чтобы Клем узнал о нас с тобой.

— Он не узнает, дорогая.

— Но Джесс ему вроде как друг. Джек, скажи, как поступит Лаудон?

Ее слова вызвали в его памяти тот момент, когда Лаудон уходил из соседней комнаты свободно и безнаказанно, оставив после себя какую-то странную тягу, уведшую прочь Джо Максуина. Айвз вспоминал, как Лаудон сказал: «Если тебе что надо будет для дальней поездки, так зайди ко мне». Он желал Лаудону смерти по двум причинам, а теперь Адди добавила и третью. Стоит Клему Латчеру услышать про эти свидания, и он станет держать свою жену под замком.

Айвз сказал:

— Я заткну глотку Лаудону. Скоро. Найдется и время, и место. Будь он проклят, еще ни один человек не посмел стать мне поперек дороги!

— Будь осторожен, Джек!

Он больше не хотел этих раздражающих разговоров. Не-ет, не до того, когда в нем разгорается жар. Ее рука шевельнулась в его ладони; она была теплой. Он поднялся, подошел к ней сзади, наклонился и поцеловал. Ее губы ответили; он чувствовал, как в ней разгорается ответное желание.

Он сказал хрипло:

— Уже столько времени прошло… — и поднял ее на руки.

Мисс Бауэр заснула, опустив голову Лаудону на плечо, а он гнал лошадь в темноте, направляя двуколку к дальним огням «Длинной Девятки». Уже долгое время он сидел, не шелохнувшись, чтобы не обеспокоить ее…

Он был здорово рад увидеть дом впереди. Он не получил никакого удовольствия от гостиничной кормежки, когда они обедали в Крэгги-Пойнте; а после того девушка еще пару раз вслух гадала, почему же Фрум не встретил ее. Он только бурчал в ответ. Слишком он устал, чтобы вести пустые разговоры, да и Элизабет Бауэр после заката уже почти не говорила. Может, из-за того поцелуя они оба до сих пор чувствовали себя неловко. Теперь он понимал, что это была совершенно идиотская выдумка. Стоит ей рассказать Фруму, и Джесс Лаудон в момент окажется в Майлс-Сити вместе с Джо Максуином, пытаясь пристроиться к какому-нибудь гуртовщику. В хорошенькую историю он влетел — ведь все его честолюбивые планы связаны с Фрумом…

Они въехали во двор ранчо около полуночи, собаки сразу выскочили и подняли гвалт. В большом доме горел свет, в спальном бараке тоже светились тусклые огни. Но когда он натянул вожжи перед каретным навесом, то увидел, что в корале практически пусто. Это удивило и встревожило его.

Элизабет проснулась и в удивлении оглянулась вокруг.

— О, мы уже приехали! — сказала она.

Лаудон спрыгнул на землю и помог ей сойти; сделав первый шаг, она чуть не упала. В темноте послышались твердые мужские шаги, гулкие на утоптанной земле двора, и обрисовалась фигура Олли Скоггинза.

Скоггинз сказал:

— Добро пожаловать снова в «Длинную Девятку» Элизабет!

Девушка огляделась по сторонам:

— Олли, где мой дядя?

Скоггинз сказал:

— Проходите в дом. Я держу кофейник на огне.

Они ушли вместе. Лаудон выпряг коня, поставил его в стойло и задал корму. Потом вернулся к двуколке и взвалил обтянутый кожей сундучок на плечо. Винчестер он оставил в двуколке. Винтовка заставила его подумать о Скоггинзе. Что-то он при девушке рта не раскрыл…

Лаудон прошел через двор к дому, вошел внутрь, в большую гостиную с камином, вычурными украшениями и книгами. Интересно, Фрум действительно прочитал все эти книжки, или держит их так просто, для виду? Девушка забралась в глубокое кресло с кружкой кофе в руках, а Скоггинз стоял перед пустым камином, сложив руки за спиной.

— Куда этот сундучок поставить? — спросил Лаудон.

Скоггинз махнул рукой в направлении спальни для гостей; Лаудон занес туда сундучок и опустил на пол. Когда он вернулся в гостиную, Скоггинз наливал для него кофе. Одновременно он рассказывал девушке:

— …построили новое крыло прошлой осенью. Вы тут найдете массу изменений. В здешних краях это самое большое ранчо.

Элизабет задала прямой вопрос:

— Эта поездка, в которую отправился мой дядя… Когда вы ожидаете его возвращения?

— Завтра, может быть. — Скоггинз выглядел слегка смущенно. Это был высокий сутуловатый человек, напоминавший сосну, слишком беспощадно потрепанную ветром. Глаза его имели характерный прищур, а лицо было иссечено ветрами — печать, которую прерия кладет на человека. Он — как старое седло, — подумал Лаудон, — слегка потертое по краям, но все еще надежное. Нет, скорее старый револьвер, сделанный из вороненой стали и выцветшего от времени ореха, револьвер, нуждающийся в руке, которая наводила бы его.

Элизабет сказала:

— Должно быть, это очень важное дело, если оно заставило дядюшку уехать как раз в тот день, когда я приехала.

— Он вынужден был поехать в Майлс-Сити и провести переговоры с Ассоциацией скотопромышленников, — сказал Скоггинз. — Он не задержится.

Элизабет кивнула.

— Мистер Лаудон сказал мне кое-что о неприятностях.

Скоггинз хмуро покосился на Лаудона, но ответил девушке:

— Да, достаточно серьезные неприятности, — согласился он. — Может быть, сейчас не самое лучшее время для вашего приезда.

— Мистер Лаудон, кажется, тоже склонен к такому мнению, — сказала она.

— Ну вот, сейчас это и случится, — подумал Лаудон. Но она только улыбнулась. Похоже, для нее это забава — держать его на крючке и смотреть, как он извивается. Он залпом допил кофе и встал, предоставив ей возможность рассказать о том поцелуе… если ей захочется. Она молчала. Он взглянул на нее и сказал:

— Если это все, то я отправлюсь в спальный барак.

Кивнул на прощание и вышел во двор. Небо было черное, но зной все еще облегал землю. Одна из собак поднялась, обнюхала Лаудона и потерлась о его ноги, напрашиваясь на ласку. Он мягко заговорил с ней, и собака побрела за ним следом, когда он направился к двуколке, чтобы взять винтовку. Потом пошел к бараку. Там горела одна лампа, но барак был пуст.

Он поставил «Винчестер» в пирамиду и увидел, что другого оружия в ней нет. Снова возникло то же неприятное ощущение.

Совершенно ясно, что сегодня ночью никто не ложился спать. На столе под лампой были беспорядочно разбросаны карты и покерные фишки. На другом столе — доска для крибиджа [7] и небрежно брошенные журналы. Питер Фрум такой заботливый, все делает, чтоб его команде было что читать… Еще он увидел незаконченный недоуздок, который так старательно плел по вечерам Чарли Фуллер. Тут же у него перед глазами возник Чарли — и все остальные, молодые и старые, кто работал на «Длинной Девятке». Он вдруг четко осознал, куда все они исчезли этой ночью.

«Вот оно и настало», — подумал он.

Он ходил по помещению, а потом, чтобы занять чем то руки, схватил журнал, выкрутил повыше фитилек лампы и сел за стол. Он перелистывал страницы, хотя и не читал по-настоящему, наконец услышал, как через двор идет Скоггинз.

Скоггинз зашел в барак и закрыл за собой дверь.

— Ты еще не лег?

— Рассчитывал, что ты зайдешь поговорить.

Скоггинз нахмурился.

— Тебе обязательно было говорить ей о наших хлопотах?

— Черт побери, это недолго останется секретом.

— Пожалуй что да… Понимаешь, Джесс, решение уже нельзя было откладывать.

Лаудон положил журнал.

— Я так и думал.

— Сегодня после обеда приехал Тощий Игэн. Помнишь этих лошадей из Айдахо, который Фрум держал в верховье Прикли? Все до одной пропали, исчезли, как говорится, под покровом ночи. Может, уже с неделю. Тощий прошел по следам сколько мог — они ведут прямо в бедленды. Но следы довольно старые. Джесс, это — банда Айвза.

— Опять?

— Фрум говорил со мной перед выездом. Он считает, мы должны начать облаву. Пронто [8]. Он поехал договориться с Ассоциацией скотопромышленников, чтоб они нас в этом поддержали. Он сказал, что если, пока его не будет, что-то случится, я могу поступать на свое усмотрение. Ну, так вот что-то случилось…

— И ты поступил на свое усмотрение?

— Я сперва все обдумал. А потом послал нашу команду сегодня вечером. Всех. Чтоб искали банду Айвза.

— В какую сторону?

— Вверх по Прикли.

Лаудон сказал:

— Ну, тогда все, что они найдут, — это мозоли на заднице. Сегодня после обеда Айвз со всей своей бандой был в Крэгги-Пойнте. А если ты пошлешь ребят в Крэгги завтра, Айвз, вероятно, окажется в это время на Прикли.

— А как бы ты это сделал, Джесс?

— Думаю, точно так же, как и ты. Ты хочешь, чтобы я сейчас поехал?

Скоггинз покачал головой.

— Ты уже отработал день, он у тебя чертовски длинный получился. Это Фрум мне сказал, чтоб тебя за ней отправить. Он, Фрум-то, тебя вроде как про запас оставляет… Элизабет сказала, ты ее хорошо прокатил. Ложись лучше спать.

— Конечно, — сказал Лаудон.

Скоггинз повернул к выходу.

— Черт побери, поганое это все же дело будет!

Лаудон смотрел на него и думал, что даже сосну иногда можно перегнуть — сломается. Он видел такие деревья — согнутые и сломанные, и пеньки с торчащей щепой, где древесина побурела от дождей. Он сказал:

— На эти угоны существует только один ответ. Фрум его знает. Ты его знаешь. Я его знаю.

Скоггинз кивнул и вышел; Лаудон слышал затихающие шаги. Он поднялся и подумал: может, пойти на кухню и взять жестянку помидоров? Но можно и потерпеть до завтрака. Он расстегнул ремень, полез в карманы и начал выкладывать их содержимое на стол. Вытащил пять долларов, которые дал ему Максуин, и составил аккуратным столбиком. Сел и начал стягивать сапог. У него от усталости ныли кости, в голове все плыло… И вдруг его поразила мысль.

«Господи Боже! Джо!» — подумал он, и не сразу понял, что сказал это вслух.

Он поднялся, потрясенный. Оглядел барак… Он помнил, кому был обязан служить. Но эти пять долларов все еще блестели на столе… Он взял их и положил обратно в карман. Потом наклонился к лампе, задул огонь и отправился в кораль, чтобы найти коня под седло. В воротах он уже бежал…

4. ОГОНЬ И ПЕПЕЛ

В темноте подготовиться к поездке — непростое дело. Он стоял посреди кораля и раз за разом кидал лассо, пытаясь выловить собственную лошадь, лошадь, за которую сполна заплатил из своего кармана. Видно, от нетерпения руки потеряли привычную ловкость, он волновался еще больше. Он все время оглядывался на дом, где сейчас укладывался спать Олли Скоггинз, все ждал, что вот Олли заявится сюда и спросит, какого черта он затевает. У него не найдется ответа, который устроил бы Скоггинза.

Наконец лассо упало как нужно, и он вывел из табуна коней своего крупного вороного мерина. Седло свалилось с верхней жерди кораля, и пришлось вычистить войлочный потник. Справившись с этим, Лаудон быстро оседлал и взнуздал мерина и выехал из кораля. Он уже наполовину пересек двор, зная, что может ему понадобиться, но не позволяя себе поверить в это. Соскочил на землю перед открытой дверью кузницы, которая служила и кладовкой для инструмента. Внутри было темно, он несколько раз чиркал спичками, пока не нашел то, что хотел — лопату с короткой рукояткой. Когда Лаудон привязывал ее к седлу, конь пугливо шарахнулся. Наконец Лаудон снова поднялся в седло.

Он выехал с ранчо не спеша — не хотел взбудоражить собак. Направил коня на северо-восток, потом вздыбил и развернул его, чтобы оглянуться назад. Белый хозяйский дом в темноте казался призрачным и бесформенным. Дом Фрума…

Олли Скоггинз сказал, что Фрум его изрядно ценит. Это странно. Он вспомнил день, когда в первый раз приехал на ранчо «Длинная Девятка» в поисках работы. Фрум задал ему массу вопросов. Тогда эти вопросы показались ему бессмысленными, по крайней мере, некоторые из них, но после он понял, что рассказал Фруму « се о своем прошлом, о том, как он смотрит на то или другое дело. Он вспоминал, как Фрум стоял тогда на верхней ступеньке крыльца, а он все думал, какого Фрум роста, снизу трудно было оценить. Он так никогда и не разобрался, выше Фрум, чем он сам, или нет. Не такой человек Фрум, чтобы подойти к нему поближе и примериться.

А потом были первые недели работы с командой; ребята с «Длинной Девятки» охотно учили его бросать лассо, но вроде как держали дистанцию, пока не разобрались, что он за человек. Возможно, они слышали, что он водил компанию с Джо Максуином, а Джо, как известно, потом связался с Айдахо-Джеком Айвзом. Но это недолго настораживало их против Джесса Лаудона. Он знал, что может попросить закурить у любого из них, или получить в долг на порцию выпивки или пару калифорнийских штанов [9], если дело было незадолго до получки. Но сегодня вся команда выехала с одной целью, а у него цель была другая…

Поначалу он двинулся прямиком к реке Прикли. Хорошо бы, чтоб луна могла пробиться через пелену дыма. Сильно напрягая глаза, он мог разглядеть дальнее кольцо невысоких холмов, но большей частью ехал по памяти, и потому держал коня на рыси, хотя душа в нем кричала, требуя галопа.

Будь она проклята, эта местность, с виду такая ровная, а на самом деле усеянная рытвинами, такими, что лошадь свалится! Вроде бы едешь по ровной земле, поросшей пучками травы, но вокруг полно этих провалов, как в бедлендах на севере вдоль Миссури. Забавные это места, бедленды — нет у них настоящего начала или конца. Ты говоришь: вот хорошие пастбища, рассчитывая, что бедленды где-то там; но бедленды — здесь тоже, пусть не каменистые, без этих приметных изрезанных скал, нет — просто вроде как окаймление прерии. Есть тут промоины, овраги, густо заросшие кустами белой черемухи; и если будешь скакать бездумно, то скоро твоя лошадь окажется где-то внизу со сломанной ногой…

Лаудон вздохнул. Все, что он мог — это осторожно продвигаться вперед. Не стоит даже тратить спичек, чтобы подать сигнал ребятам из «Длинной Девятки». Они будут ездить бесцельными кругами, занимаясь этой ночной охотой.

Нет, надо заставить себя влезть в шкуру Джо Максуина, сообразить, куда бы он подался на месте Джо. Он попытался представить себе, каков был Джо на самом деле, перебирал воспоминания о нем в поисках хоть какого-нибудь намека, который позволит предположить, где Джо окажется в эту ночь. Он вспоминал их проделки в Майлс-Сити и костры ночных стоянок, радостную улыбку Джо, готовую явиться в любой момент, и бутылки, осушенные до последней капли. Но не мог припомнить ничего существенного, позволяющего решить, как он поведет себя под нажимом. Что же он сделал: кинулся поскорее в Майлс? Или расстелил где-нибудь свои одеяла и сейчас крепко спит?

Размышляя об этом, Лаудон понял, что Джо никогда особенно не торопился, не спешил попасть куда-нибудь. Он ведь медлительный, будет торчать на месте, как пенек, если только его не рассердить. Видно, — подумал Лаудон, — когда подошло время останавливаться на ночь, Джо нашел какой-то ручеек с деревьями на берегу. В верховьях Прикли растет кедровый кустарник, кое-где попадаются тополя… Мысль о тополях была неприятна. Лаудону.

Конь резко шарахнулся, чуть не сбросив его. Он крепко сжал коленями седло. В темноте какое-то животное унеслось прочь. Антилопа, — решил Лаудон. Ничего такого, чтобы нервничать, но у него стало мокро под мышками, и он чувствовал себя беспокойно, как медведица с детенышами. Еще раз тщательно продумал свой маршрут, и вскоре добрался до Прикли — в эту сухую пору года всего лишь вялый ручеек, с водой, бурой от частиц краснозема-гумбо.

Лаудон направился вверх по течению ручья. Местность поднималась полого и не требовала от коня больших усилий. Наконец он взобрался на крутой гребень и остановился, чтобы оглядеться вокруг. Там, откуда он приехал, вплоть до самых строений «Длинной Девятки», местность была сплошным озером тьмы. На ранчо не светилось ни огонька. В противоположной стороне поднимались изрезанные холмы, горбясь на фоне неба. Только теперь он понял, сколько миль покрыл, и осознал, что близится рассвет.

Наклонившись в седле, он внимательно прислушался. Он думал, едут ли люди с «Длинной Девятки» одной группой; может быть, стук копыт по каменистой почве подскажет, где они. Но ничего не услышал. А потом заметил одинокий красный огонек, горящий в холмах где-то выше. В нем снова поднялся страх я сковал его.

Нет, это не лагерный костер Джо Максуина. Сейчас — слишком поздняя ночь, или слишком раннее утро для лагерного костра. Этот огонь разожгли люди, которым для их дела нужен был свет; когда он понял это, рука рванулась, чтобы поднять коня в галоп, но он сдержался — местность здесь была еще ненадежнее, чем внизу. Он мог продвигаться вперед только шагом, держась направления на этот красный маяк и ощущая пространство вокруг как стегну, которая не шелохнется под его нажимом.

Не проехал он и мили, как огонек мигнул и погас. Теперь не оставалось ничего иного, как ехать вверх и до последнего момента надеяться, что огонь этот означал вовсе не то, что пришло ему в голову. Но он знал, что увидит, когда найдет это место. Знал с самого начала — и потому взял с собой лопату.

Мысли его стали серыми и безрадостными. Вот и все, — подумал он, — теперь можно повернуть назад, небось ребята с «Длинной Девятки» сами поработают лопатой. Но что-то внутри заставляло его дойти до конца и самому увидеть. Он продвигался, руководствуясь только чутьем. Наконец спешился и повел мерина в поводу, потому что тропа стала круче. У него болели лодыжки, сапоги натирали ноги. Теперь вокруг были заросли кедрового кустарника. Больше всего на свете ему хотелось остановиться, присесть на поваленное дерево, чтоб время протекало мимо… но он продолжал двигаться.

Один раз он замер, встревоженный, — показалось, услышал что-то. Как будто лошади с треском пробираются через лес на дальнем берегу Прикли. Это, должно быть, команда «Длинной Девятки» возвращается домой. Можно бы окликнуть их и получить ответ на вопрос, сжигавший его… но люди начнут задавать встречные вопросы, — а он сможет сказать в ответ не больше, чем мог бы ответить Олли Скоггинзу. Странно чувствовал он себя, прячась от них, как от врагов. Черт побери, он ведь тоже из «Длинной Девятки»! Но он все еще видел перед собой улыбку Джо Максуина.

Нет, — сказал он себе, — ничего тут больше не сделаешь, остается лишь продвигаться дальше вверх. Он старался удержать в памяти то место, где горел огонь; и, приближаясь туда, двигался кругами — и искал, искал…

Он изнемогал от усталости, и воображение начало играть с ним злые шутки. Он слышал голоса и замирал на мгновение, хоть и знал, что голосов быть не может. Потом понял, что это плещется о берег река. Двинулся дальше. Ноги его вздрагивали — и вдруг конь фыркнул и попятился, сильно натянув повод. Он посмотрел вверх и увидел что-то черное и бесформенное, плавно поворачивающееся над ним, так плавно, медленно и безостановочно…

— Нет! — воскликнул он. — Нет!

Позже он не мог вспомнить в подробностях, как снимал Джо Максуина. Помнил только, что это была адова работа. Он чиркнул спичкой всего один раз. Ему приходилось видеть мертвецов и раньше, и не раз, — но ни один из них не был повешен, и ни один из них не был Джо Максуин.

Нет, смерть это старик с седой бородой в сосновом ящике, над ним стоит проповедник, и ведет речи о жемчужных вратах, а вокруг толпятся, всхлипывая, женщины, и все кто есть, говорят вполголоса, каким бы там озорником ни был человек, лежащий сейчас в ящике. Ещё смерти — человек, затоптанный взбесившимся от страха стадом, утонувший при переправе через дикую горную реку, сраженный пулей в кабацком скандале. Смерть — это то, что подкрадывается к старикам или мгновенным ударом сражает молодых… но она не должна быть веревкой, перекинутой через сук дерева, и седлом, выбитым из-под человека. Суд Линча — это смерть без капли достоинства…

Он уложил тело Джо ровно и подумал, что, наверное, надо бы накрыть его одеялом. В нем сейчас было не больше чувств, чем в самом Джо — ни ненависти, ни гнева, лишь бесчувственная усталость. Это похоже на удар пули. Ты ждешь боли…

На востоке забрезжил первый утренний свет и побудил Лаудона к действию. Он прошел туда, где команда «Длинной Девятки» разводила огонь; здесь среди деревьев было достаточно места для того, что ему предстояло

сделать. Он взял лопату и принялся копать…

Только когда он начал забрасывать яму землей, его в первый раз поразило ощущение полной реальности Происходящего, сознания, что надежда, питавшая его всю эту долгую ночь, угасла здесь. Он шарил вокруг, пока не набрал достаточно камней, чтобы укрепить могильный холмик. Потом отшвырнул ногой лопату и понял, что больше здесь делать нечего.

Он думал, что лошадь Джо должна быть где-то поблизости. Что ж, она сама найдет дорогу отсюда… а седло теперь ничье. Лаудон взобрался на собственного коня. Может, надо бы сказать несколько слов над могилой, но слова не пришли — лишь горькие думы и тягостные вопросы.

«Как же ты встретил их, Джо? Не умолял, не хныкал, тут я готов побиться об заклад, потому что не так ты жил… и, черт побери, не так ты должен был умереть!»

Он прижался спиной к этому одинокому тополю, а потом уехал, продираясь сквозь кустарниковый кедр, через который сейчас сочилась утренняя серость; он ехал вяло, бесцельно, пока наконец до него не дошло, что не может он возвратиться на «Длинную Девятку». Сейчас — нет… Это тоже оставило ему чувство утраты. Пробираясь вниз по склону, он направлялся на северо-восток. Чего-то ему хотелось, за тем он и ехал, но он еще не мог назвать свою цель. Не мог — до тех пор, пока, намного позже, не понял, что хочет быть с одним-единственным человеком, который сумеет разделить его печаль. Он направлялся в Крэгги-Пойнт, к Айку Никобару, потому что не было в мире иного лекарства от болезни, терзавшей его.

5. ЭЛИЗАБЕТ

Проснувшись, Элизабет Бауэр почувствовала себя невыразимо одинокой. Она лежала на матрасе, набитом мягкой травой; на окнах лениво шевелились занавески, в комнате было так мирно… Но она была подавлена. Она отбросила покрывало, пытаясь этим движением отбросить и печальное настроение.

Она сразу начала планировать день. Обязательно надо будет поездить верхом. Два года назад Скоггинз научил ее держаться в ковбойском седле. В сундучке, который Джесс Лаудон принес вчера вечером, у нее была широкая юбка. Открыв сундучок, она подумала о Лаудоне, вспомнила его нелепую речь на борту «Красавицы Прерий», вспомнила его грубый поцелуй. Она представила его, высокого, длинноногого, с загорелым лицом Орлиное лицо? Нет, Лаудон больше напоминал сокола, кружащего в небе высоко и далеко. Но в изгибе его губ проглядывала черточка благородства.

В комнате были таз и кувшин, и она умылась холодной водой. Начала одеваться, как вдруг услышала из большой наружной комнаты голоса — неразборчивый говор. Потом один из голосов стал громче, и она узнала Олли Скоггинза. А потом поняла с неприятным удивлением, что второй голос принадлежит Фруму. Она произнесла эту фамилию про себя. Фрум… Даже в мыслях она никогда не называла его иначе. Даже в детстве он не был для нее дядюшкой Питером. Но тогда она практически не знала его, у нее сохранились лишь смутные воспоминания о крупном человеке с низким голосом. Когда Она приезжала сюда два года назад, это напоминало посещение незнакомца, приходящегося какой-то дальней родней.

Наверное, именно по этой причине она и не заговорила тогда напрямую о том, что лежало между ними. Но теперь она твердо решила не откладывать. Может быть, из-за этого она и встала в таком подавленном настроении, зная, что час близится? «Сделай это! — сказала она себе. — Пусть это будет сделано и уже останется позади».

Она быстро оделась и застелила постель. Выглянула через окно во двор. Отсюда был виден угол спального барака. Во дворе не замечалось особого оживления; ранчо было тихим и хмурым, как затянутое дымом небо над головой. По двору прошел Олли Скоггинз, направляясь к коралю. В дверь спальни постучали, она повернулась.

Голос Фрума спросил:

— Ты уже встала, моя дорогая?

— Да, — отозвалась она и открыла дверь.

Он вошел в комнату к обнял ее; поцеловал, прикоснувшись губами к щеке. Отступил назад, держа племянницу в вытянутых руках, затем приподнял за талию и опустил обратно на пол. Сказал низким голосом, тем самым, что запомнился ей:

— Ты выросла, девочка. Прости, что я не был вчера в Пойнте, чтобы встретить тебя. Дела. Идем, покормлю тебя завтраком. Сам я уже давно позавтракал, — ездил почти всю ночь. Но я выпью с тобой кофе.

Породистый крупный мужчина, да и теперь, хотя и наметилось брюшко, все еще статный, — отметила она. Одет в черный костюм, поперек жилета — золотая часовая цепочка. С этой массивной головой, сильными чертами лица, гладко выбритый, он бы напоминал римского сенатора, если бы не пышные усы, наполовину закрывающие рот. Он провел ее через дом к кухне.

— Посмотри, — сказал он, широко поведя рукой. — Готов побиться об заклад, дом стал больше, чем ты помнишь' А как тебе нравятся эти эркеры? И стекла со свинцовыми переплетами? Я их вёз с края света!

Он усадил ее за кухонный стол. Подошел к задней двери, сложил ладони рупором и крикнул в сторону стоящего во дворе домика-кухни:

— Сэм!

Два года назад он ел в этом домике, и она тоже. Теперь, когда дом стал больше, в новой кухне хватило места для большого круглого стола. Она пожалела, что теперь не будет есть вместе со всеми…

Фрум сел за стол напротив нее и ласково улыбнулся.

— Олли говорит, ты привезла только маленький сундучок. Мы тебе накупим одежды в Майлс-Сити. Помнишь магазин Оршела? Они тебя оденут, как положено. Ты ведь останешься здесь, девочка.

Ей не понравилось, что его слова прозвучали не вопросом, а утверждением, и она ощутила, что в ней поднимается протест.

В дверь вошел Сэм, здешний повар, торжественно пожал ей руку и направился к плите. Он принес с собой миску теста для оладий. Очень быстро обслужил Элизабет и налил кофе Фруму. Фрум сказал:

— Можешь идти, Сэм. Я позову, если ты будешь нужен.

Все это время Фрум сидел, откинувшись на спинку стула, и разглядывал племянницу. Теперь он следил за тем, как она ест. Она ощущала его тяжелый, давящий взгляд, даже когда он молчал. Неужели и мысли его столь же тяжелы?

Наконец он сказал:

— Ты в отца пошла, не в мать. В тебе виден Джонатан Бауэр. Хотел бы я «знать — ты и думаешь так, как он?

«Вот оно!» — подумала она, и ее охватила внутренняя дрожь. Только бы не показать ее… «Пусть уже это останется позади», говорила она себе… вот только она собиралась сама об этом заговорить.

Он отхлебнул кофе и провел тыльной стороной ладони по усам.

— Твой отец никогда меня не любил. Думаю, я знаю, почему. Наверное, надо было объяснить это тебе два года назад, но тогда я так и не смог к этому подступиться. И все же я не хочу, чтобы между нами что-то стояло, Элизабет. Вот почему я заговорил сейчас. Я думаю, тебе известно, что, когда твой дед Фрум умер, его собственность полностью перешла ко мне. Твоя мать полагала, что я поделюсь с ней; мы об этом договаривались. Но я ликвидировал собственность, положил наличные в карман и отправился на Запад.

Она сказала сухим тоном:

— Я тогда была маленькой девочкой. Я слышала эту историю от матери — как она понимала ее.

Он нахмурился.

— Да, я выглядел эгоистом. Сейчас я могу тебе только сказать, что был намерен компенсировать им потери, когда устроюсь.

— Боюсь, ваши намерения особенно не помогли ни моей матери, ни моему отцу, — сказала она. — Они оба оставались в обиде на вас до самой смерти.

Его лицо затвердело.

— Если это сможет в какой-то мере оправдать меня в твоих глазах, то я скажу: деньги долго не задерживаются у человека в лагерях золотоискателей в Вирджиния-Сити и в ущелье Конфедерации. Я работал киркой и лопатой, ходил голодный и спал в холоде. Мне удалось открыть небольшое месторождение, и у меня снова появились деньги. Я мог отослать твоей матери ее половину, но к тому времени меня уже захватила настоящая идея. Я понял, что будущее Территории — не золото, а скот. Отправился искать хорошие пастбища и, в конце концов, нашел это место. Первые пару лет работал один, пока не смог позволить себе нанять людей, — он вытянул руки ладонями кверху, так что стали видны мозоли. — Посмотри, — сказал он, — разве мне это легко досталось?

Она сидела, не шелохнувшись.

— И что теперь?.. — спросила она.

— А теперь я вижу здесь будущее не только для меня, но и для многих других людей, — он вскочил на ноги, сам воодушевленный собственной увлеченностью. — Я вижу, как вырастут города. Я вижу, церкви и школы. Собственно, Элизабет, я решил устроить школу уже сейчас. На нескольких ранчо в округе есть дети. И что бы еще ни удалось мне сделать, все будет начинаться с тех денег, которые я увез из Огайо. Вспомни это, когда будешь судить обо мне…

Она сказала с искренним удивлением:

— Как, вы просите прощения?

Он покачал головой.

— Нет, девочка. Все, чего я хочу, — это понимания. Ты — моя единственная родственница. Все, что я создам, будет принадлежать тебе, включая всю честь, которую я смогу придать своему имени. Если можно сказать, что я ограбил твою мать, тогда я ограбил и тебя. А теперь я смогу исправить зло. Вот почему мне хочется, чтобы ты осталась здесь.

«Так вы хотите умиротворить свою совесть!» Эта мысль обожгла ее, ей хотелось выпалить эти слова прямо ему в лицо, но она не могла заставить себя. Не могла, когда он стоял здесь, похожий на грустного и безобидного медведя. И в то же время она не могла сказать себе с уверенностью, что знает его по-настоящему, а вот это-то ей и было нужно. Еще два года назад она надеялась как следует узнать его, но то посещение было слишком коротким. И все же желание это было слишком настоятельным, оно и привело ее опять сюда, за много миль.

Он отвернулся и смотрел в окно, сложив руки за спиной. Она тоже встала.

— Я останусь, — сказала она. — Но должна честно предупредить: я буду наблюдать за вами. Я думаю, что имею право потребовать доказательств вашей честности.

И тут она заметила его лицо, отраженное в стекле. В это мгновение оно показалось ей озлобленным — или это просто естественное напряжение губ, вызванное ее резкостью?.. Когда он повернулся, его взгляд был сердит, но без угрозы.

— Что ж, это честно, — сказал он. — Может быть, большего я и не заслуживаю… — Он двинулся к задней двери. — У меня есть работа. Наверное, ты тоже захочешь что-то делать, так мне кажется. Ты сможешь учить детей в школе, когда я все подготовлю.

Он вышел, а она прислонилась к стене. Учить в школе? Стать, как и все вокруг, орудием в его руках? Но эгоистичные люди не строят школ. Она не может пока прийти к тому или иному суждению, поэтому не должна судить. Пока нет. Но она чувствовала себя так» будто только что вырвалась из жестокой битвы, и не была уверена, что осталась победительницей. Она ощущала, что затраченные усилия ослабили ее.

Немного погодя она вышла во двор.

Фрум уезжал, а с ним еще двое людей. Их лошади шли шагом на северо-запад. Фрум выглядел в седле неуклюже. Элизабет проводила его взглядом, а потом огляделась вокруг, пытаясь ощутить, что приехала домой. Но спальный барак теперь стал больше, появилось несколько новых строений, так что ранчо «Длинная Девятка» напомнило ей человека, которого она знала когда-то в детстве и который внезапно вырос и стал каким-то чужим. Нет, изменения были даже больше: изменилась атмосфера этого места. Здесь слишком спокойно — какое-то мертвое спокойствие. Кое-кто из работников болтался возле барака, что-то делалось у кораля, но каждый, казалось, говорил тихо и ступал тихо…

По двору прошел Скоггинз, и она с ним поздоровалась. Он выглядел усталым.

— Олли, вы не могли бы оседлать мне лошадь? — спросила она, — Какую-нибудь поспокойнее. Я давно не ездила верхом.

— Куда вы поедете?

— В сторону ранчо Латчера.

— По-моему, лучше не надо, Элизабет.

— Почему?

Он помедлил в нерешительности, потом с трудом проговорил:

— Неприятность, о которой мы говорили, началась прошлой ночью. Ребята поймали вора — угонщика скота — и повесили его. Они хотели оставить его болтаться в петле, как предупреждение всем прочим. Но Фрума это не устроило. Он решил снять его и похоронить, как подобает.

Что-то поразило ее, как удар кулака. Действительность, о которой пытался рассказать ей Джесс Лаудон, — вот она здесь, ею заполнен этот мир. Она смотрела на Скоггинза и злилась на него, ей надо было излить на кого-то свой гнев. Что, не мог он найти способа рассказать ей об этом помягче? Но когда она разглядела тревогу в его лице, то поняла, что он произнес единственные слова, которые смог осилить.

А Скоггинз продолжал почти умоляюще:

— Вы не понимаете. Это была необходимость.

— Я все же хочу поездить верхом, — сказала она. — Олли, я должна выбраться на волю, туда, где я смогу подумать.

— Тогда пусть лучше с вами поедет кто-нибудь из ребят.

— Джесс Лаудон?

Скоггинз пожал плечами.

— Он куда-то выехал ночью. И еще не вернулся.

— Ночью? Но ведь было уже так поздно!

Скоггинз кивнул.

— Я знаю. Непонятно как-то. А может и нет… Человек, которого повесили, он был из бедлендеров — бандитов Айдахо-Джека Айвза. Понимаете, в этих местах человек должен быть или по одну сторону изгороди, или по другую. Но раньше этот парень занимался охотой на бизонов. В одной компании со старым Айком Никобаром и Джессом. Они были очень близкие приятели, Джесс и Джо Максуин…

Элизабет покачала головой. Прозвучало имя — и абстрактный покойник превратился в человека. Теперь она вдруг задумалась; был он толстый или худой, веселый или грустный, кто были его родители… Но на самом-то деле она думала о Лаудоне, который дружил с этим погибшим человеком. Странно, как мельчают твои собственные печали, когда видишь еще чье-то горе. Она сказала:

— Я поеду одна. Если кто-нибудь покажется, удеру домой.

Он повернул к коралю.

— Не знаю, как мистер Фрум на это посмотрит… — Но все же оседлал ей маленькую пегую лошадку, резвую с виду, и принес пару шпор.

Она села на лошадь и поблагодарила его. В глазах Скоггинза не было восторга. Она чувствовала, что ею снова овладевает упрямство, как тогда с Джессом Лаудоном, когда он пытался убедить ее остаться на борту парохода.

Она поехала на север, в пустынный простор. Она ехала медленно, время от времени оглядываясь назад, и видела, как все меньше и меньше становятся строения ранчо по мере удаления, а иногда посматривала в сторону трех всадников, направляющихся к Прикли — они тоже все уменьшались. В мыслях ее постепенно перепутывались Фрум, Джесс Лаудон и та мерзкая история, о которой рассказал Скоггинз.

В течение последних двух лет она часто вспоминала эти края — их просторы представлялись ей не дикими и суровыми, а приветливыми. В бедлендах было место, куда она часто ездила собирать окаменелых рыб и морские раковины; и Фрум объяснял ей, что когда-то, многие века тому назад, вся эта земля была под водой. Она не раз обещала себе, что вернется на это место в первый же день, но теперь приближающееся кольцо бедлендов пугало ее. Она испытывала отвращение и слабость, ей все сильнее хотелось поскорее вернуться обратно в Огайо, безопасное Огайо.

Но в этот раз она приехала на Запад с намерением остаться здесь. Она собиралась принять окончательное решение после того, как попадет сюда и поговорит с Фрумом начистоту об этой старой истории с наследством. Ей не просто хотелось знать всю правду — за этим желанием скрывалась надежда, что он сможет показать себя достойным человеком. Когда с этим станет ясно, она будет знать свое будущее.

Но то, что было сделано прошлой ночью, это, фактически, сделал Фрум. По его приказу убили человека. Хотя, с другой стороны, за преступлением неизбежно Должна следовать кара. Вся сложность в том — и тут нет вины Фрума, что в Монтану еще не пришел день, когда такая кара будет воздаваться должным образом. Конечно! В Огайо ей приходилось читать в газете о казнях, но не приходилось завтракать вместе с палачом. Вот где истинное различие… А сейчас Фрум едет, чтобы разбавить неизбежное зло добротой.

Размышляя так, она чувствовала, что ужас отступает; и земля начала выглядеть светлее, ее былая красота проступила вновь. Она ехала больше часа, и, оглядываясь назад, уже не видела строений «Длинной Девятки». Местность мягко спускалась к Миссури. Она помнила, что западнее Крэгги-Пойнта река поворачивает на юг, и у основания этой широкой излучины раскинулось ранчо, где Латчер выращивает траву на сено. Благодаря такому расположению расстояние от «Длинной Девятки» до Латчера куда меньше, чем до Крэгги-Пойнта, и в течение следующего часа она ехала по изрезанной местности, а ранчо Латчера лежало внизу. Там был дом, бревенчатая конюшня и кораль, небольшой участок земли занимал садик, а на ровном месте неподалеку стояли несколько стогов хорошего пырейного сена, окруженные проволочной изгородью — от скота.

Вскоре она подъехала к забору и спешилась. Набросила поводья на приворотный столб и пошла к бревенчатому дому.

Она полагала, что приехала сюда просто так, чтоб была какая-то конкретная цель прогулки. В прошлый приезд на Запад она узнала о Клеме Латчере немного, но то, что узнала, ей нравилось. Что же касается Адди, то она испытывала неуверенность. С ней можно было сидеть за кофе битый час, и та с жадностью слушала пикантные новости из внешнего мира; но по-настоящему это вовсе не сближало ее с Адди.

Припоминая все это, Элизабет подумала, что надо сделать визит коротким. И тут услышала рыдания. Это остановило ее. Она стояла возле угла дома, рядом со штабелем бревен, напиленных в тополиной роще, тянувшейся вдоль реки. Она стояла совсем рядом с бревнами, так что могла бы коснуться рукой серебристой коры. Плач доносился, как она поняла, из открытого окна дома. Плакала Адди. А потом Элизабет услышала голос Клема Латчера, резкий, нетерпеливый и горький:

— Тебе придется назвать мне его имя, Адди. Я буду задавать тебе этот вопрос, пока ты не ответишь!

— И что это тебе даст?

— Ты не понимаешь? Я не обвиняю тебя. Я обвиняю его — он воспользовался твоей слабостью!

Адди снова всхлипнула.

— Я больше к нему никогда не вернусь.

— Э-э, вернешься. Сама знаешь, что вернешься. Это кто-то из тех, кто был вчера в Крэгги-Пойнте. Это был Джек Айвз?

— Клем, мы уже несколько часов говорим об этом!

— Максуин?

— Нет!

— Джесс Лаудон?.. Вот я об этом подумал — и понял, что это могло быть!

Элизабет охватила паника. Она чувствовала себя так, как будто внезапно застала кого-то раздетым. Оглянулась назад, на ворота. Ее лошадка поставила уши стрелкой и смотрела в сторону кораля, где пара лошадей лениво помахивала хвостами; отгоняя мух. В любую минуту пегашка может заржать. Она повернулась и побежала. Отвязала от столба поводья и осторожно отвела лошадь на добрую сотню ярдов. Только после этого вскочила в седло и начала выбираться наверх из речного русла.

Когда она оказалась на равнине, день уже клонился к вечеру. Она медленно ехала на юг, пытаясь изгнать из мыслей услышанное. Но рыдания Адди все еще звучали у нее в ушах, как и полный горечи голос Клема. Ей было жаль их обоих, она надеялась, что они не услышали ее и не вышли посмотреть. Может быть, лучше было обойти дом и постучать в дверь?..

Не надо думать об этом. Сегодня плохой день. Началось с разговоров Фрума о сложных отношениях между ними, потом Олли Скоггинз необдуманно разболтал историю с повешением. А теперь еще и это. Она не получила никакого удовольствия от своей поездки, лишь забот прибавилось; и когда она наткнулась на глубокое высохшее русло, то спустилась вниз и поехала вдоль него, наслаждаясь одиночеством. Здесь было множество таких оврагов, изрезавших местность и незаметных, пока не подъедешь вплотную… В овраге росли кусты.

Вскоре она услышала мычание скота. Два года назад Скоггинз рассказывал ей, как приходится прочесывать овраги во время объездов; и когда она увидела скот — его было голов двадцать, то первое, что бросилось ей в глаза, были клейма «Длинной Девятки» на боках у коров. А телята были не клеймены. Какая-то часть стада, не замеченная во время весеннего объезда? Но как могли ковбои прозевать так много скота? Она натянула поводья, остановилась и, озадаченная, разглядывала коров.

Человека она не видела, пока он не оказался почти рядом. Она услышала, как лошадь продирается сквозь кусты, в испуге подняла глаза — и увидела человека. Он ехал в ее сторону — довольно молодой парень, одетый, как ковбой на работе.

— Вы кто будете, мисс? — спросил он.

Она поняла, чем он ей не нравится: неискренние глаза и слишком тонкая улыбка.

— Я — племянница Фрума с «Длинной Девятки», — сказала она. — А вас я не помню, вы что, новенький в команде?

Но тут она заметила тавро на его лошади — это была не длинная девятка.

Он протянул к ней руку.

— Давайте спешимся, потолкуем, — сказал он. — Обсудим все.

Теперь она поняла. Этот человек был угонщик скота, он прятался по соседству, чтобы присматривать за этим стадом! Когда стемнеет, он погонит его к бедлендам, а когда снова взойдет солнце, спрячет в укромном месте, вроде этого овражка. Он ее давно заметил, а показался из любопытства; и теперь ему придется задержать ее, пока эти коровы не будут угнаны. Она отдернула руку и дала лошади шпоры. Лошадь резко рванулась вперед, к незнакомцу — и Элизабет ударила его хлыстом. Он свалился с седла, вскрикнув от неожиданности — и от злости.

Из кустов на склоне оврага выскочили еще двое наездников. Один был одет для верховой езды, другой носил черный костюм. Этот был высокий, с тонкой талией. Человек, лежащий на земле, закричал:

— Держите ее, черт побери! Она меня разглядела!

Поворачивая лошадь, Элизабет резко пришпорила ее. Когда она оглянулась, человек, выбитый ею из седла, вскочил на коня, а потом все трое бросились за ней. Коровы загораживали ей дорогу. Она ударила свою лошадь хлыстом. Пегашка споткнулась и чуть не упала. Обогнув стадо, Элизабет подняла лошадь в галоп. Прогремел выстрел, еще один. Только теперь она поняла, в каком отчаянном положении оказалась. Они не дадут ей уйти. Теперь уже нет.

Она доскакала до конца оврага и вылетела в прерию. «На юг!» — кричало все в ней. На юг, к «Длинной Девятке», к безопасности; но когда она снова оглянулась через плечо, те трое уже выскочили из оврага, рассыпались в стороны и старались отрезать ее от пути на юг.

— Вернитесь, девушка! — закричал кто-то из них. — Вернитесь, мы вас не тронем!

Теперь она была на открытой местности, где ее пегая лошадка могла развернуться вовсю, и она благословляла Олли Скоггинза, выбравшего такого резвого конька. Они старались завернуть ее к северо-востоку, но она постепенно отрывалась от погони, а долго гнаться за ней они не решатся. Нет, ведь на северо-востоке находится Крэгги-Пойнт, скоро она пересечет тракт, а там можно кого-то встретить… Но они снова начали стрелять. Она полагала, что они стараются испугать ее и заставить остановиться, либо же хотят подстрелить лошадь — одно из двух. Но тут что-то ударило ее в плечо, сильно, будто молоток, и она чуть не перелетела через голову лошади.

Она ухватилась за рог седла и выронила повод. Она продолжала скакать, зная, что ранена и что скоро свалится с седла.

6. ВЫБОР СДЕЛАН

Джесс Лаудон ощущал себя человеком, у которого были разом обрублены все связи. В крошечной конторке платных конюшен Айк Никобар сидел напротив и что-то толковал, но Джесс почти ничего не слышал. До него доносился голос Айка, но мыслями он был очень далеко — и вот только теперь осознал, где он. Он приехал сюда рано утром, рассказал Айку про Джо Максуина, а потом забрался на сеновал и заснул. Проспал почти весь день. Когда он, наконец, слез с сеновала, Айк принес ему какую-то еду. На скамейке между ними стояла бутылка, но выпивку он оставил Айку. На дне бутылки Джесс Лауден никогда не находил правильных ответов.

— Ты про тот раз, когда мы плыли на пароходе в Сент-Луис, — говорил Айк. — Джо налил себе речной воды, а ты опустил в стакан яйцо — и его видно не было, такая грязная была вода. Помнишь, Джесс? Джо клялся, что до конца пути будет пить только виски. И пил!

Лаудон провел ладонью по щекам и подбородку. Щетина… Надо побриться — или почистить морду скребницей, одно из двух. Он поглядел на свои руки и увидел грязь под ногтями, и это напомнило, что ночью он копал землю. Такая мелочь может расшевелить воспоминания. Он думал, что уже привык к мысли о смерти Джо, но вот вспомнил — и его ударило снова.

— Он был рожден для неприятностей, этот Джо, — продолжал Никобар. — Припоминаешь ту ночку в Янктоне, на том самом пароходе? Джо налился сивухи по самую макушку и решил прогуляться по перилам на машинной палубе. Хлопал крыльями как петух, кукарекал, а мы с тобой умоляли его слезть на палубу, чтобы он не свалился в речку и не попал под колесо. И не решались схватить его, чтоб он не потерял равновесия. Господи Боже, и нагнал он в тот вечер на меня страху, этот Джо!

Лаудон кивнул. Все это вновь предстало у него перед глазами, отчетливо и страшно. Джо, балансирующий на перилах, и молотящее воду старинное кормовое колесо. Да если бы он свалился за борт, эти лопасти размололи бы его в порошок. Ладно, Джо не споткнулся, и ему досталось еще пару лет пожить — только чтобы кончить теперь с веревкой на шее. Что, лучше это? Ни черта! Ну почему не мог Джо отдать концы в тот вечер на пароходе? Разве не лучше было ему помереть залитым по ноздри и развеселым, чем вот так, как оно в конце концов вышло?

Теперь Айк говорил о Сент-Луисе и о загуле, который они там устроили. Мысли Лаудона снова отвлеклись от Айка. Он думал об Олли Скоггинзе, который был так обеспокоен прошлой ночью, он думал о Питере Фруме, который отдал приказ, и об Айдахо-Джеке Айвзе, который завел Максуина слишком далеко по дурной дорожке… Тут его мысль перескочила к девушке, которую он вчера встречал на пароходной пристани. Что ж, он попытался объяснить ей, что такое «Длинная Девятка», но она не поверила. Ну да, у них там в Огайо на яблоньках такие плоды не вырастают…

Он покачал головой. Не мог он посчитать ее глупой пустышкой и тут же выбросить из головы. Было в ней что-то такое, что его зацепило — и не давало покоя. Не ее озорная улыбка, и не то, что она ему не всадила шпоры под ребра — ну, не стала рассказывать о поцелуе — нет, что-то поглубже. Что-то, подсказавшее ему, что не пустой каприз привел ее на «Длинную Девятку», несмотря на его предупреждение. Может, у нее тоже есть свои заботы; она ведь все спрашивала, почему Фрум ее не встретил. Его все больше занимали эта девушка и Фрум: они ведь родня, но общего между ними не найдешь…

Айк прекратил разговоры. Отхлебнул из горлышка, провел по губам рукавом.

— Пора бы уж тебе трогать, Джесс, — сказал он потом. — До «Длинной Девятки» путь не близкий, стемнеет, пока доедешь.

От этих слов Лаудона передернуло.

— Черт побери, Айк, да я туда не собираюсь возвращаться. Вообще.

Никобар сказал мягко:

— Джо умер, нет его больше, Джесс.

— А кто его убил?

— Послушай меня, Джесс, — настаивал Никобар. — Вчера ты говорил, что человек, который имеет босса, не попадает в неприятности. С тех пор ничего не изменилось, лишь произошло то, что должно было произойти. — Его старое лицо сморщилось. — Ты все еще можешь спросить себя, с кем ты: с «Длинной Девяткой» или с бедлендерами. Ну, и какой будет ответ?

Лаудон вспомнил тот второй смысл потери, который он ощутил, когда закопал Джо, потери, пришедшей с сознанием, что он не может вернуться на «Длинную Девятку». Не может — после того, что они сотворили с Джо. Черт побери, вот почему он ощущал, что лишился всего разом! Он сказал:

— Ты забываешь, Айк, что я хлопнул за собой дверью. Они сообразят, кто похоронил Джо. Фрум расценит это как свидетельство моего отношения…

— Может и так, — сказал Никобар. — Только все равно тебе надо сделать выбор. Что ты собираешься делать?

— Уеду.

— Куда уедешь?

Об этом он еще не думал. В Майлс-Сити были гуртовщики, которые нанимали работников. Можно воспользоваться тем самым советом, который он давал Максуину, и наняться к одному из них. Но это будет вроде охоты на бизонов — дальние тропы, новые горизонты каждый день, а человек по-прежнему остается тем же самым, его влечет то, ради чего он идет по жизни. Джо сказал вчера, что Джесс Лаудон всегда был честолюбив. Быть рядом с хозяином — таким, как Питер Фрум, — это больше, чем просто быть связанным с кем-то; это первый шаг к тому, чтобы самому стать человеком такого же покроя и калибра. А ведь именно этого он и хотел. Если уж его честолюбивые планы должны быть связаны с каким-то именем, пусть это будет имя Фрума. Он вырастет вместе с Фрумом. В один прекрасный день он может стать правой рукой Фрума, или даже владельцем собственной земли, человеком, на которого, как на Фрума, люди будут смотреть снизу вверх, человеком, который не стоит на месте.

Взгляни в лицо правде! Ведь именно ради этого, конечно же, ты пришел к Фруму! Он видел грядущие изменения — охота на бизонов кончилась, пароходов на реке становится меньше, зато приближается вторая железнодорожная линия. Он сказал тогда себе, что если не свяжется прочно с чем-нибудь, то закончит в рядах бедлендеров, как Джо Максуин. Но он глядел вперед куда дальше, чем следующая неделя или следующий сезон. Он сделал первый шаг так, чтобы подготовить себя ко второму. Но слишком уж сильно зацепила его смерть Джо — такая смерть, петля… Не мог он пойти и похлопать Фрума по плечу за это!

Айк спросил, куда он уедет. Да, это действительно вопрос. Снова вернуться к бесцельной жизни, которую он вел почти все эти годы? Ну уж нет! На какое-то другое ранчо, где он, по крайней мере, будет связан с каким-то хозяином? Но этот хозяин не будет Питером Фрумом, вот в чем все дело. Стоя внизу у крыльца дома на ранчо, он думал, насколько высок Фрум. Пожалуй, никогда он не найдет человека, столь высокого как Фрум.

Но все равно Джо Максуина не забыть.

— Поезжу малость, Айк, — сказал он. — Набреду на что-нибудь.

Хорошо бы, чтоб это ему удалось… Он вышел из конторы и начал седлать лошадь. Айк выбрался следом и стоял рядом, следя за ним. Лаудон порылся в карманах, чтобы проверить, есть ли у него деньги, и нашел серебренные доллары. Но это доллары Джо — и он полез в другой карман. Не мог он тратить доллары Джо Максуина. И вернуть их обратно Максуину не мог. Ни черта он не мог сделать, только хранить их. Он положил в руку Айку один из своих собственных долларов.

— Это за то, что позаботился о моей лошади, старина.

Никобар сказал:

— Ты теперь найди другую работу. Слышишь, парень?

Лаудон кивнул, ничего не ответив. Вывел лошадь наружу и поднялся в седло. День кончается, — подумал он; вокруг него под затянутым дымной мглой небом раскинулся в дреме Крэгги-Пойнт. На востоке лежали бедленды; он направился на запад. Шагом проехал по улице и подумал, что можно двинуть вдоль реки вверх по течению, — но после сообразил, что это приведет его на ранчо Латчера. Будь он проклят, если захочет встретиться с Адди. Видно, она всегда будет напоминать ему о Джеке Айвзе — и вновь возвращать его мысли к Джо Максуину… Когда улица перешла в загородную дорогу, он потянул левый повод и поднялся по дороге до гребня холма. А потом медленно поехал по плоской равнине на юг. Ему вдруг пришло в голову, что он направляется тем самым путем, каким уехал Джо, когда он в последний раз видел Джо живым…

И снова мысли его пошли той же колеей, что и в конторе конюшен, когда он разговаривал с Айком. Он впадал в задумчивость, а потом опять видел окружающее, как человек, пробудившийся ото сна, но большей частью был глубоко погружен в себя. Он пытался думать о чем-то постороннем, но мысль как-то делала круг и вновь возвращалась к Джо Максуину, и опять боль пронзала его. Тогда он отгонял мысли прочь и начинал осматриваться вокруг. Иногда дорога проходила мимо побелевших костей бизона; иногда на дальнем гребне он замечал антилопу. Надо свернуть с дороги до того, как он заедет слишком далеко, иначе он окажется в корале «Длинной Девятки» раньше, чем заметит это.

И вдруг до него донесся звук. Выстрелы! Это выли выстрелы!

Он натянул поводья и огляделся. На западе он увидел всадников: один был чуть впереди, а трое остальных растянулись позади первого. Над одним из этих троих появился дымок; потом до Лаудона донесся звук выстрела, и он наконец понял, что происходит: кто-то спасается, а за ним гонятся. Что за дьявольщина? Тот, за кем гнались, кажется, был в затруднительном положении. Повод болтался свободно, а наездник качался в седле, чуть не падая.

Резко повернув в сторону этой четверки, Лаудон ударил коня шпорами и понесся галопом. Он вынул револьвер и держал его наготове. Расстояние быстро сокращалось; теперь уже было видно, что преследуемый всадник — женщина; он мог разглядеть развевающуюся юбку. Адди Латчер? Он не знал, чтобы по соседству жили другие женщины. А потом понял, что это — мисс Бауэр.

У него не было времени удивляться, раздумывать, что она здесь делает или отчего за ней гонятся. Он выстрелил; выстрел должен был сказать тем троим, что -он вступает в игру. Он все еще сокращал расстояние, и теперь смог разглядеть среди преследователей фигуру в черном. Айвз! В Лаудоне вспыхнул гнев, и все это внезапно приняло личный характер — личный, как это было, когда он стоял перед Айвзом в «Ассинибойне» вчера. Он закричал девушке: «Сюда!», и она попыталась повернуть лошадь. Теперь он был достаточно близко, чтобы разглядеть, что у нее лицо совсем белое.

Он подскакал к ней, развернул коня, наклонился и поймал болтающийся повод. Он заметил в нескольких Сотнях ярдов к северу выход скальных пород, естественный бруствер высотой, может быть, в несколько футов. Потянув за повод, он заставил лошадь девушки броситься галопом в сторону этих скал.

Айвз и остальные двое на мгновение остановились. Они как будто испытывали нерешительность, не зная, как дальше разыгрывать эту игру, когда она приняла неожиданный оборот. Айвз что-то крикнул, все трое гикнули на лошадей и снова бросились вперед. Но этой минутной задержки хватило Лаудону. Он добрался до скал, спрыгнул с седла и закричал девушке: «В укрытие!» Она почти упала с седла. Он бросился на помощь и подхватил ее в объятия. И тут увидел, что она ранена. На ткани блузки темным пятном выступила кровь.

— Плечо, — сказала она.

— Серьезная рана?

— Я… не могу сказать.

— Некогда смотреть, — сказал он. — Они уже тут!

Он заставил ее опуститься на камни. Аккуратно установил ствол револьвера на согнутую в локте левую руку. Трое приближались, вырастая на глазах. Он выбрал в качестве мишени Айвза, но уже в момент выстрела понял, что промахнулся. Затем быстро выстрелил три раза подряд, особо не целясь, просто в надежде обескуражить нападающих. Один из людей Айвза покачнулся в седле, потом дернул поводья и ускакал прочь. Айвз и третий человек повернули следом.

Лаудон выстрелил еще раз, а потом присел за камни и быстро перезарядил револьвер. Бросил взгляд на девушку. Она лежала, припав к земле, и смотрела на него. Он выглянул поверх камней. Айвз и его друзья отъехали за дистанцию револьверного выстрела и теперь собрались вместе, говоря о чем-то. Тот, кого Лаудон ранил, кажется, покачал головой. Лаудон внимательно следил за ними.

— Они снова решились, — сказал он Элизабет.

Но теперь атаковали только двое — Айвз и тот, который не был ранен. Они мчались галопом и стреляли на скаку. Свинец сбивал верхушки камней и рикошетировал с визгом. Лаудон рискнул выпрямиться и быстро выстрелил несколько раз. Ему не удалось ни в кого попасть, но атаку он отбил. Нападающие развернулись, ускакали назад и присоединились к третьему человеку. Опять они разговаривали, Айвз махал рукой. Для него это также было личным делом, Лаудон это знал. Айвз ведь тоже запомнил вчерашнюю встречу в «Ассинибойне». Но теперь все трое повернули и галопом поскакали прочь.

— Айвз! — закричал Лаудон, в котором еще кипел гнев. — Вернись сюда, черт тебя побери!

Айвз оглянулся через плечо и что-то крикнул. Все трое начали уклоняться к северу, к речному обрыву. Лаудон сунул револьвер в кобуру, стал на колени возле девушки и расстегнул блузку. Он увидел мягкую белизну ее плеча и яркую кровь. Вытащил носовой платок и, сложив его несколько раз, приложил к ране, чтобы остановить кровь. Пуля прошла навылет через плечо, довольно высоко. Он почувствовал облегчение, но и злость тоже, и, странно, его гнев был направлен не только против Айвза, но и против нее тоже.

— Дурочка! — сказал он. — Что вы здесь делали одна?

— Каталась, — ответила она. — Заехала в овраг. Там были коровы — скот с «Длинной Девятки». Эти люди увидели меня. Погнались за мной и начали стрелять.

Он помог ей сесть поудобнее.

— Как вы думаете, на лошадь сможете сесть?

Она кивнула.

Он поймал обеих лошадей.

— Я вас сперва отвезу в Крэгги-Пойнт. Туда ближе, чем на «Длинную Девятку». Я хочу, чтобы вам как следует перевязали рану.

— Я считаю, что обязана вам жизнью, — сказала она. И плотно зажмурила глаза, как будто хотела вновь увидеть все, что случилось.

— Поедемте, — сказал он и помог ей встать.

Забавно, — думал он, — что выбор сделан за него. Теперь он обязан вернуться на ранчо, по крайней мере, чтобы доставить ее в целости и сохранности, но, пожалуй, когда он попадет туда, то сможет остаться. Фрум не будет вменять ему в вину, что он похоронил Джо Максуина, — теперь, когда он вытащил Элизабет Бауэр из этой переделки. О-о, теперь, — да здравствует герой-победитель! И правда была именно такой, как ее видел Айк Никобар: человек должен принадлежать либо к одной породе, либо к другой. Это значит, что надо следовать или за Фрумом, или за Айвзом. Ну, а он только что увидел в очередной раз, что означает следовать за Айвзом.

Но примешивалось сюда и что-то еще. Даже прошлой ночью, засыпая лопатой могилу Джо, он ощущал, что не хочет покидать «Длинную Девятку». Теперь он уже не мог одурачить себя, притворяясь, что возвращается на ранчо с сожалением. Джо назвал его честолюбивым. Могло быть такое, что, при всей печали из-за Джо, его собственные нужды оставались важнее? Почему-то он не хотел размышлять об этом…

7. ЖЕНЩИНА

Мысли Фрума вновь обратились к женщине. Она уже давно все время присутствовала где-то на обочине его мыслей, но временами приближалась, как сейчас, и тогда возникал вопрос: насколько ему можно рисковать? Он быстро глянул на Грейди Джоунза и Чарли Фуллера, опасаясь, что лицо может выдать его мысли. Но оба они ехали молча, не глядя в его сторону. Они возвращались втроем из верховьев Прикли, и теперь, когда день почти кончился, прокладывали путь среди ложбин, избороздивших равнинную местность. Строения «Длинной Десятки» уже были видны. Фрум посмотрел на север. К ранним сумеркам он мог бы уже быть у реки.

Что бы подумали Джоунз и Фуллер, узнай они об этой женщине, о его интересах и планах? А-а, к черту, он не обязан считаться с тем, что им понравится, а что нет! И все же в этих краях существовали определенные критерии, по которым оценивается человек, а он хотел иметь авторитет. У него были политические планы и устремления, о которых не стоило забывать. Для ковбоев куда важнее, как человек держится в седле, например, чем-то, какой позиции он держится в жизненно важных для Территории вопросах, таких как, скажем, должна ли столица быть перенесенной, или что делать с сотнями индейцев кри, которые сбежали из Канады с приближением восстания Райэла и с которыми столько возни. Нет, в Монтане не соберешь голоса, целуя детишек. И уж конечно не станут за тебя голосовать, если ты валяешь дурака с женой другого человека. Если, конечно, это выйдет наружу. Надо не упускать это из виду, прежде чем сделать хоть один шаг, о котором после можно будет пожалеть.

Тут заговорил Чарли Фуллер.

— Это Джесс Лаудон похоронил Максуина.

Чарли — это тот, который бесконечно возится с недоуздком по вечерам в спальном бараке. Его маленькое худое лицо отражало напряженную работу мысли.

— Эта лопата — из нашей кузницы.

Фрум пришел к тому же заключению несколькими часами раньше. Он взял этих людей с собой в холмы, чтобы совершить погребение — и обнаружил, что это уже сделано. Фрум быстро делал выводы. Лаудон был другом Джо Максуина, и Лаудон исчез с ранчо этим утром. Лопата с «Длинной Девятки» лишь подтверждала это. Да, по части сообразительности Чарли изрядный тихоход. Фруму больше нравился другой его спутник, Грейди Джоунз: он чуть раньше высмотрел оседланную техасскую лошадку — она паслась неподалеку, заарканил ее, а теперь вел в поводу. Лошадь Джо Максуина. Джоунзу не потребовалось затратить полдня, чтобы увидеть очевидное.

— Нам этого меринка надо было прихватить еще прошлой ночью, — заметил Джоунз. — Правда, здорово темно было.

Найденная лошадь может означать найденные деньги. Фрум сделал заметку в памяти. К этому Грейди Джоунзу стоит приглядеться. Техасец, костлявый, медлительный в разговоре, бодрый не по возрасту, как многие люди такого сорта, этот человек мог со временем вырасти до управляющего. Ранчо держится на команде, которая всегда соблюдает интересы фирмы. На людях вроде Джесса Лаудона.

Где же Лаудон теперь, увидят ли его когда-нибудь еще на «Длинной Девятке»? Фрум вспомнил, как он сомневался, стоит ли нанимать Лаудона, пытаясь решить» не из той Лаудон беспокойной породы, представители которой выдерживают сезон, а потом отчаливают… Он тогда задал ему ряд вопросов. Лаудон был охотником на бизонов и, возможно, еще кое-чем занимался до того. Может, он из тех, кто скрывается от закона и на каждом ранчо зовется другим именем? Кое-кто шептал такое о Грейди Джоунзе…

Что ж, поначалу он приглядывал за Лаудоном. С течением времени разобрался, на чем стоит Лаудон: этот человек, который стремится сделать больше, чем от него ожидают, желающий научиться, как будто у него перед глазами что-то есть впереди и он себя к этому готовит. Ему не хотелось потерять Лаудона. Люди — это инструменты в руках, некоторые оказываются острыми, некоторые — тупыми.

Грейди Джоунз сказал:

— Вроде запах ужина донесся — или это мне мерещится?

Строения ранчо сейчас находились к востоку от них. И тут мысли о женщине овладели Фрумом сильнее, чем когда-либо. Он натянул повод и повернул коня к северу.

— Я еду на ранчо Латчера, — сказал он.

— Один? — спросил Чарли Фуллер, и вид у него стал испуганный.

— Один, — твердо ответил Фрум.

— Посматривайте на обрывы и в овраги, — сказал Джоунз.

Фрум ехал в одиночестве. Взгляд его блуждал то по горбам холмов на горизонте по одну сторону дороги, то по взбросам бедлендов по другую. В здешних местах глазомер все еще частенько обманывал его при оценке расстояний: воздух тут был куда прозрачнее, чем в Огайо. Великолепная, многообещающая земля. Страна, которой нужен хозяин, твердая рука.

Как радовали глаз эти бесконечные мили, которые он покрыл, когда несколько лет назад выбирал место для ранчо! Он вспоминал увенчанный цепью скал Йеллоустон и обрывы вдоль Масселшелл [10], и весь широкий простор безлюдного мира восточной Монтаны… В одном месте было недостаточно воды, в другом — слишком далеко возить дрова из лесу. Ну, в конце концов он нашел то, что хотел, хотя кое-кто вовсю потешался над ним, интересуясь, какой бес должен попутать человека, чтоб заставить его устроиться в тени бедлендов. Он не мог ответить на это. Может быть, бедленды находили какой-то отклик в глубине его души. Как бы там ни было, он начал выращивать овес и картофель; он даже разбил яблоневый сад в первую весну, хотя деревья принялись неважно.

Будет еще у него время попробовать одно-другое, а пока что надо установить закон и порядок. Первый удар был нанесен прошлой ночью. Самое время. Конечно, можно надеяться на законы и суды, но до сих пор они надежд не оправдывают, а человек должен что-то делать, чтоб защитить свою собственность. Что-то решительное.

Ассоциация скотоводов Монтаны это признала, но уж очень долго они раскачиваются. На годичном собрании в 1884 году многие члены ассоциации размахивали руками и орали, что надо собрать целую армию ковбоев и напасть на укрытия скотокрадов — то есть, чуть ли не на каждый заброшенный дровяной склад для пароходов, Теперь, когда железная дорога начинала вытеснять пароходы с реки, таких складов становилось все больше. Гранвилл Стьюарт, из окрестностей Джудита, высказался против открытой войны — очень это была приятная весть для Айдахо-Джека Айвза и ему подобных. Тут они враз осмелели. Так что прошлым летом тот же самый Гранвилл Стюарт, обуянный справедливым гневом, встал во главе вооруженного отряда и очистил свои места от скотоводов. Начисто. Правда, команду его стали называть «Стюартовы вешатели», но дело свое они сделали.

А теперь перед такой же необходимостью оказалась «Длинная Девятка». И, Бог свидетель, облава состоится! Она должна состояться, чтобы эти пустынные места, по которым он сейчас едет, когда-нибудь заселились. Ну, а до тех пор он будет осуществлять планы, которые уже наметил. На равнине подальше к югу стояла обшитая тесом хижина, которой теперь никто не пользовался. Он велел своим людям перевезти ее поближе к ранчо и приспособить под школу. Элизабет будет учительницей. У Синглтонов трое детей, у Коттрелов один ребенок, еще пара детей на ранчо «Письменное Л». И еще несколько найдется, если пошарить по оврагам: чумазые отпрыски охотников на волков, бродячих торговцев виски и прочих беззаботных, не задумывающихся о завтрашнем дне господ. Работы для Элизабет хватит под завязку…

Вспомнив об Элизабет, он нахмурился. Черт побери, это же Джонатан Бауэр в юбке! Сегодня утром на кухне он как будто вновь ощутил на себе осуждающий взгляд ее отца, как много лет назад, взгляд, который говорил больше, чем смог бы Джонатан Бауэр выказать тысячами слов. Это наследство… Что ж, по крайней мере, добро это существует и по сей день, и называется оно «Длинная Девятка». Когда-нибудь девочка станет хозяйкой всего этого. Ясное дело, не такая она простофиля, чтоб этого не сообразить и по-прежнему попрекать его прошлым.

«Предупреждаю, что буду наблюдать за вами», — сказала она. Пусть себе наблюдает! Давным-давно он уже научился демонстрировать окружающему миру одно лицо, а другое, подлинную свою сущность, надежно прятать. Глупцам не понять, что если хочешь быть большим человеком, то приходится быть смелым и дерзким. Ну, а когда ты уже стал большим человеком, так со всех сторон только и слышится «Да, сэр, мистер Фрум… Благодарю вас, мистер Фрум», и тогда уж никого не касается, как ты до этого дорос.

День кончается, скоро стемнеет… И вдруг его внимание привлекли слабые, отдаленные хлопки — как будто где-то вдали щелкали бичом. Он поглядел в одну сторону, в другую и, кажется, далеко на северо-востоке разглядел всадников. Трое их, что ли? Нет, четверо; один чуть впереди. Он прищурился, пытаясь разглядеть получше. Пожалуй, надо бы завести привычку возить в седельной сумке полевой бинокль. Эти всадники стреляли — вот откуда хлопающие звуки. Теперь он уже едва мог разглядеть их — они удалялись. Скорее всего, это ковбои с какого-нибудь ранчо, расположенного выше по течению… едут в Крэгги-Пойнт и палят для забавы. Дурни беспечные!

Он поехал дальше. День угасал, земля становилась такой же мглистой, как и небо… уже в сумерках он подъехал к береговому обрыву. Бревенчатый дом Латчеров был внизу. Глядя на него, Фрум думал только о женщине, но эта мысль лишь обострила в нем осторожность. И что, теперь спросил он себя? Быть смелым и дерзким?

Он припомнил свои прежние посещения. Было ли в них что-то обещающее? Он беседовал с женщиной — не очень долго, и выдерживая дистанцию. Да, она интересовала его, потому что подходила для кое-каких его планов: он как-то завел с ней разговор насчет работы учительницей в школе. Но было что-то в ней такое… что-то в манере смотреть на него, в тех уловках, которыми она поощряла его продолжать разговор, когда Латчера не было дома… что-то, заставлявшее снова и снова вспоминать о ней после.

Наконец он тронул коня и поехал вниз по склону. Если Латчер дома, он скажет, что приехал потолковать о событиях прошлой ночи и о Джо Максуине. Или насчет того, что Ассоциация скотопромышленников была настолько добра, что пообещала поддерживать своим авторитетом любой шаг, который совершит «Длинная Девятка». Но теперь он уже видел, что лошади Латчера в корале нет, и сердце у него забилось быстрее.

Из трубы поднималась струйка дыма; это означало, что Адди дома. Он подъехал к воротам и остановил лошадь, бросив поводья на землю [11]. Подошел к двери — открыто. Было уже время зажигать лампу, но внутри дома царила темнота. Он произнес, не заходя внутрь, с чуть вопросительной интонацией:

— Здравствуйте…

— Да?.. — донесся в ответ приглушенный голос Адди.

Он шагнул внутрь. Разглядел в темноте печку, стол, кровать. Адди, лицом книзу, лежала поперек кровати. Она повернулась, опершись на правый локоть, при этом движении платье соскользнуло с одного плеча. Он сообразил, что голос у нее хриплый, как будто она плакала.

— Вы не заболели? — спросил он.

— А-а, это вы, мистер Фрум… — Она сдвинулась к краю кровати; при этом платье слегка задралось, она быстро села и поправила юбку. — Простите, — сказала она. — Я, видно, задремала…

Встала, чиркнула спичкой и приподняла ламповое стекло.

— Вы чего-то хотели, мистер Фрум?

— А где Клем?

Она убрала волосы со лба. Лицо у нее было на вид разгоряченным, а глаза блестели ярче обычного.

— Он уехал верхом около часа назад. Мы… мы повздорили.

В этих ее словах, в ненужном объяснении был намек на поощрение, и он его распознал. Но теперь он уже знал, откуда взялась его настороженность. Он встревожился еще больше. Все в этом подлунном мире имеет на себе этикетку с ценой. Почему-то вдруг припомнил, что она не проявила интереса к его предложению заняться учительством. Чего же она захочет?

А она спокойно проговорила:

— Я знаю привычки Клема. До утра он не вернется.

— Скажите ему, что я заглядывал, -сказал он. — Я найду его позже.

Она подошла к нему и задержалась на расстоянии вытянутой руки.

— Вам обязательно надо уезжать?

— Да, — твердо сказал он. — Обязательно.

Потому что подумал, что на ее этикетке может стоять в качестве цены имя, и это имя — Питер Фрум.

Придет день, когда он найдет себе жену, но она будет подобрана так же тщательно, как земля, которую он выбрал для своего дома, и племенной скот, который он выпустил на эти пастбища. И это будет женщина, соответствующая куда более высокому месту в жизни, чем спутница жизни хозяина «Длинной Девятки»; когда-нибудь она станет губернаторшей. И Адди Латчер — не эта женщина… Но огонь желания все еще пылал в нем, вместе с уверенностью, что он может шагнуть к ней, и ее объятия раскроются ему навстречу. Он с трудом подавил в себе желание; ни одно желание не должно стать настолько большим, чтобы заглушить голос благоразумия…

Он направился к дверям, и она торопливо сказала:

— Вам так долго ехать обратно! Позвольте приготовить вам кофе…

— Нет, — сказал он. И вышел.

Он испытывал оцепенение, как человек, который слишком близко подошел к краю обрыва и лишь в последний миг осознал опасность. Взобрался на лошадь и рванул ее с места, не оглядываясь. Он твердил себе, что не должен больше появляться здесь, если будет знать, что она одна. Это была его победа — вовремя осознанная опасность и твердая решимость обойти ее стороной. И в то же время, помимо своей воли, он подумал, сможет ли и в самом деле держаться в стороне от нее…

8. ДЛИННАЯ ДЕВЯТКА

Утро было хорошее. Дымная пелена немного поднялась над землей, и на востоке, над бедлендами, показалось яркое солнце. С неба лилась музыка луговых жаворонков, легкий ветер блуждал среди зарослей шалфея. Впрочем, Лаудон, едущий рядом с Элизабет, лишь частью разума реагировал на окружающий мир. Временами они оставляли идущий на юг фургонный тракт и срезали дорогу напрямик через степь, широко расстелившуюся перед ними, сверкающую от росы, которая увлажняла коням щетки… Но мысли Лаудона оставались угрюмыми — их омрачали воспоминания о прошедшей ночи.

Он глянул на Элизабет искоса, она улыбнулась в ответ. В седле она держится хорошо, отметил он про себя, и, судя по виду, плечо ее не сильно тревожит. Айк Никобар перевязал ее не хуже любого костоправа, после чего порекомендовал поспать до утра, хотя Элизабет была настроена немедленно отправиться обратно на ранчо. Фрум будет беспокоиться, объяснила она. Но Лаудон пообещал найти какого-нибудь всадника, направляющегося на юг, и попросить его, чтоб доставил весточку. И действительно, в «Ассинибойне» нашелся человек с ранчо «Письменное Л». А потом Лаудон отвел девушку в заведение, которое в Крэгги-Пойнте гордо именовалось отелем, и снял для нее комнату. Сам он устроился на ночь на сеновале у Айка в конюшне.

Но сон к нему не шел — мысли его вновь вернулись к Джеку Айвзу, и гнев вспыхнул опять. Должно быть, Айвз сбесился со страху, когда девушка наткнулась на ворованный скот… что ж, в таких обстоятельствах он и сам кинулся бы в погоню за ней. Стрельбу Айвз тоже начал с перепугу; в этой стране мужчина не воюет с женщинами, если у него есть другой выход. Но как только на сцене появился он, Лаудон, Айвз стал куда решительнее, чем раньше. Айвз желал его смерти. Но почему? Просто потому, что он был с «Длинной Девятки»? Но потом он припомнил об Адди Латчер в задней комнате салуна «Ассинибойн» и задумался, насколько то, что он об этом дознался, могло встревожить Айвза.

Ладно, — подумал он, дергая поводья сильнее чем надо, наши с Айвзом дорожки еще пересекутся в другой раз, и кой-кому придется расплатиться за вчерашнее… Но его гнев был лишь серым пеплом того огня, что пылал прошлой ночью. Сейчас нечего дуть на этот пепел.

Он снова взглянул на Элизабет. Спокойная, ничуть не взволнованная, хоть и пережила такое, что не каждой приснится. Чем больше он смотрел на эту девушку, тем больше она ему нравилась. И он ей нравится тоже — она всегда улыбается, когда глядит на него. А потом он вспомнил, что она — племянница Фрума, и все смелые мысли тут же вылетели у него из головы. Она — не для таких, как Джесс Лаудон. Но, черт возьми, это сегодня так — а когда-нибудь может сложиться по-другому. Он же ведь собирался подняться вровень с Фрумом, собирался ведь? Вот тогда он и придет к ней, чтобы позвать с собой… Ему нравилось думать об этом; это как-то возвышало его устремления, делая их чем-то благороднее, Чем просто желание владеть скотом, землей и быть человеком, на которого смотрят снизу вверх.

Свободной рукой он провел по щекам. В Крэгги-Пойнте он купил бритву. И сейчас радовался этому. Небось, это для нее было потрясение похлещи бандитской пули, когда перед ней неведомо откуда вынырнула заросшая щетиной рожа Джесса Лаудона…

— Джесс, — неожиданно спросила она, — давно вы работаете у моего дяди?

— С прошлой осени.

— Вам нравится работать у него?

— Ну, это же самое большое землевладение в здешних краях.

— Я говорю о человеке, а не о ранчо.

— Фрум — хороший хозяин.

— Он с вами всегда справедливо обходится?

Это поразило его.

— Фрум — честный человек, — сказал он. — Вам любой это подтвердит.

Он пытался понять, куда она клонит, но она снова впала в раздумье. Тогда он вспомнил, как Клем Латчер на пристани в Крэгги-Пойнте размышлял, что может заставить человека стать судьей, прокурором и палачом в одном лице. Может быть, Элизабет уже увидела, что встретилась не с тем человеком, которого поцеловала на прощание два года назад? Может, она пытается догадаться, почему он переменился, не понимая, что Фруму поневоле пришлось ожесточить душу ради того, что должно быть исполнено? Надо бы разъяснить ей, что к чему, — подумал он, но заметил, что она глядит на юг.

— Смотрите! — крикнула она.

Он обратил взгляд в ту же сторону и увидел пыль, поднимаемую всадниками. Совсем недавно он размышлял о Джеке Айвзе, так что первым делом подумал о бедлендерах и тут же внутренне собрался, готовясь к бою. Он уже собрался крикнуть Элизабет, чтобы поворачивала и мчалась напрямик в Крэгги-Пойнт, но тут заметил, что человек, скакавший впереди других, слишком крупен для Айвза.

— Фрум, — сказал он.

Фрум, выехавший с «Длинной Девятки» с несколькими парнями из команды, чтобы встретить их. Фрум, широкое лицо которого выразило явное облегчение, когда он подъехал поближе…

Господи, ну неужели этот человек никогда не научится так уравновешивать свою здоровенную тушу в седле, чтобы двигаться вместе с лошадью?!

Люди с «Длинной Девятки», полдюжины ковбоев, подскакали к ним, рассыпались и окружили со всех сторон, поднимая коней на дыбы, чтобы остановится.

Фрум натянул поводья, остановил лошадь и сказал, обращаясь к Элизабет:

— Нам привез известие прошлым вечером парень ранчо «Письменное Л». Он сказал, что ты до утра останешься в городе. Ну, я и подумал, что нам лучше выехать навстречу и доставить тебя домой в целости и сохранности. — И добавил, повернувшись к Лаудону: — Я не знал, что ты поедешь вместе с ней, а то бы так не волновался.

— Я все еще работаю на «Длинной Девятке», — сказал Лаудон.

То, что промелькнуло в лице Фрума, прочитать было не легче, чем индейские рисунки на скалах. У него было усталое лицо, как будто он всю ночь вертелся в постели, и Лаудон предложил, что это из-за беспокойства об Элизабет. Но он не был в этом уверен. Никогда по-настоящему не поймешь чувства человека, рот которого прикрыт усами.

— Мне жаль, что с Максуином так вышло, Джесс, — сказал Фрум. Он повернул лошадь так, чтобы ехать рядом с Элизабет, и резко крикнул: — Едем, пора!

Наездники сгрудились позади него, и Лаудон оказался стремя в стремя с Олли Скоггинзом. Они не торопясь ехали на юг. Элизабет была где-то впереди, Лаудон потерял ее из виду.

Наконец Скоггинз сказал:

— Я думал, что больше уже не увижу тебя, Джесс.

— Ты имеешь в виду, так, как сейчас, — ответил Лаудон. — Может, через прорезь прицела. Где-нибудь там, в бедлендах…

Скоггинз, казалось, ссутулился еще больше, чем всегда, под невидимым грузом, который он нес по жизни.

— Я рад, что ты вернулся, Джесс. Да и Фрум тоже, я знаю. «Длинная Девятка» тебе многим обязана. После того, как этот ковбой с «Письменного Л» выложил нам вчера вечером всю историю, мы выехали и пригнали тот скот обратно. Там ни души не было. Видать, после драки с тобой Айвз решил, что этот овраг — слишком жаркое местечко, чтобы там оставаться.

Лаудон ответил резко:

— Ты хочешь сказать, что Фрум сначала занялся этими ворованными коровами, а потом уже поехал за Элизабет?

— Да поди ты к черту, Джесс, девушка в городе была в безопасности! А за коровами мог вернуться Айвз и угнать их.

— Допустим, — сказал Лаудон.

Солнце обозначило полдень, когда они въехали во двор ранчо. Свернули к коралям, один из которых был совершенно пуст, если не считать единственной техасской лошади. Лаудон взглянул на нее — и мир сузился весь сошелся на этом коне. Он не предполагал, что для него это будет такой страшный удар. Он смотрел на лошадь, и все разом всплыло в памяти — этот мерин у дюжины разных коновязей, Джо, направлявший его к стаду бизонов, и Джо, уезжающий вверх по склону из Крэгги-Пойнта, и последний взмах его руки.

Он уже как мог простился с другом вчера, когда полностью осознал после схватки с Айвзом, какую позицию должен занимать Джесс Лаудон. Но это… это ведь совсем другое дело, никак не связанное с тем выбором, который он сделал.

В нем не было гнева. Он двигался, как будто его дергали за веревочку. Спрыгнул с коня, прошел к коралю и распахнул ворота настежь. Он услышал, как Скоггинз крикнул «Джесс!..» Скоггинз пытался уберечь его от безрассудного шага, но Лаудон уже вошел в кораль.

Он резко махнул шляпой на лошадь Джо и крикнул. Мерин кинулся в ворота, дергая головой, с развевающейся гривой. Галопом пронесся между двумя наружными строениями. Никто не попытался перехватить его, лишь у Скоггинза лицо стало жалким. Фрум медленно спешился, Элизабет тоже; они остановились рядом. Фрум казался черным пятном с белым мазком лица. Лаудон вышел из кораля и двинулся к нему.

Голос Фрума прозвучал негромко и жутко:

— И что, черт возьми, ты хотел этим сказать, Джесс?

— Это конь Джо Максуина — и больше ничей.

— Ничего хорошего он Максуину не принес. А ты что… настолько одурел, что пытаешься хозяйничать у меня в корале?

— Да бросьте вы, черт побери! — сказал Лаудон. — Неужели мало вам того, что вы отняли у Джо прошлой ночью?

Лицо Фрума налилось кровью. Он вырос над Лаудоном, громадный, как буйвол, и кипящий яростью. Шагнул вперед, сжав кулаки… Но тут Элизабет протянула руку, ее пальцы легли ему на руку.

— А то, что он только что вернул сюда, на ранчо «Длинная Девятка»? — спросила она холодно. — Неужели моя жизнь не сравняется в цене с этой лошадью?

Фрум оглянулся на нее — и краска гнева постепенно сошла с его лица. Он тряхнул головой как потревоженный медведь. Снова поглядел на Лаудона и сказал:

— Уж слишком я выведен из равновесия последнее время, Джесс. Да и ты тоже, я бы сказал. Ни одна лошадь не стоит того, чтобы мы с тобой из-за нее схватились.

Элизабет твердо поглядела на Лаудона, и ее губы шевельнулись, но она ничего не сказала. Но он как будто услышал ее слова: «Ну, пожалуйста… ну, пожалуйста…» Он хотел улыбнуться ей; хотел сказать, что не надо беспокоиться, что все в порядке… Он кивнул.

Скоггинз сказал — пожалуй, слишком громко:

— Куда к черту этот Сэм задевался? Я бы чего-нибудь перегрызнул…

Соскользнул с коня и отдал поводья одному из работников. Потом направился к кухне. Тут же все ринулись к коралю, а потом, оставив лошадей, по одному зашагали вслед за Скоггинзом. Фрум двинулся к дому, ведя Элизабет за руку.

Лаудон поставил коня, прошел к кухне и ополоснул лицо водой из таза, стоящего на скамейке у дверей. Вытерся полотенцем, а потом смахнул оставшиеся от него на лице волокна тыльной стороной ладони. Он чувствовал себя так, будто только что воротился после состязаний по кулачному бою. Вошел внутрь. Вся команда уже ела за длинным столом. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и свернул сигарету. Было кое-что такое, что следовало высказать вслух, но сначала он хотел подобрать правильные слова. Он прикурил сигарету и затянулся.

— Послушайте, — сказал он наконец. Головы поднялись от стола. — Кто-то из вас связал ему руки за спиной и набросил ему веревку на шею. Я это знаю. Кто-то из вас вытолкнул коня из-под него.

Черт побери, да тут ведь слышишь, как сердце бьется, — такая тишина наступила, когда перестали стучать ножи и вилки… Ножка стула скребнула по полу. Джесс видел смазанные пятна лиц — они все казались мертвыми. Только Грейди Джоунз смотрел на него прямо, губы его были сжаты, а глаза сверкали.

— Это была часть работы, которую велели выполнить в этот день, — продолжал Лаудон. — Так вот, суть в том, что я никак не хочу знать, кто из вас доделывал эту работу. Вот и все. Я и слышать об этом не хочу. Тогда среди вас не будет человека или двоих, которых мне придется ненавидеть…

Вот все и сказано… Он нашел свободный стул и сел. Сэм с серьезным видом стоял в дверях между кухней и столовой. У Лаудона погасла сигарета. Он похлопал по карманам в поисках спичек, кто-то протянул ему коробок. Он прикурил, два раза сильно затянулся, а потом раздавил окурок в своем блюдце.

— Передайте чего-нибудь пожрать, ребята, — сказал он, и ему передали деревянную тарелку с бифштексами. Снова застучали ножи и вилки. Он вернулся домой.

Но трапеза проходила мрачно. Люди были раздражены, но не из-за него, уж это он знал наверняка. Он сказал свое слово, они его поняли, и на том дело кончилось. Они не ставили ему в вину, что он выпустил лошадь Джо Максуина; это было дело его и Фрума, и ни один из них в этом деле ничего не потерял.

Чарли Фуллер поглядел на Лаудона через стол.

— Этот приятель с «Письменного Л» прошлой ночью толковал не очень-то внятно, но скажи, Джесс, он правду говорил? Девчонку подстрелил Айвз или один из тех двоих, что с ним были?

— Сама в себя она не стреляла, — сказал Лаудон.

— Должно быть, эти бедлендеры собирались только попугать ее, так, пыль поднять у ней за спиной, — сказал кто-то. — А в нее попали случайно. Фрум, думаю, так и посчитает…

— Крепко ее ранило, Джесс?

— Грейди, ты ведь был с парнями, которые выезжали ночью, чтобы пригнать обратно этих коров. Как, сильно Фрум злился, что девчонку ранили?

— Да ну вас, парни, не такого сорта человек Фрум, чтоб выходить из себя. Он не ударит по бедлендерам, пока не подготовится толком.

— Это — твое мнение, Лью. А я хочу услышать, что Грейди скажет…

И теперь, услышав за всеми этими разговорами страх, Лаудон понял. Похоже, страх поселился среди них уже давно, так же, как стал он спутником Скоггинза, только не на всех это проявилось так явно, как на старшем объездчике… Джейс поймал себя на том, что поглядывает на дверь через плечо, а через некоторое время услышал, как она открылась. Еще до того, как изменились лица сидевших напротив, он понял, что это вошел Фрум и что настал конец ожиданию. Он повернулся, чтобы видеть лицо Фрума.

Фрум выглядел печальным, озабоченным… и что-то еще в нем было.

— Я только что беседовал с племянницей, — сказал он. — Теперь я знаю во всех подробностях, что вчера случилось. Она наткнулась на скотокрадов. За ней погнались, в нее стреляли. Сознательно. Она была ранена. Рана не серьезная, но дело не в этом. Дело в том, что это превзошло меру нашего терпения…

Скоггинз сказал:

— Вы хотите сказать, что пришло время для облавы?

— А как еще добиться, чтобы человек с «Длинной Девятки» мог безопасно ездить в одиночку?

— Вы хотите чтоб мы выступили? Прямо сейчас?

— А что мы выиграем, ожидая?

— Ничего, — сказал Скоггинз. — Куда мы направимся?

— Я хотел бы услышать, что ты на этот счет думаешь, Олли.

Скоггинз огляделся вокруг. Его глаза остановились на Лаудоне, как в ту ночь в спальном бараке, когда Скоггинз спросил: «Как бы ты взялся за это дело, Джесс?»

Лаудон сказал:

— Можно болтаться вокруг Крэгги-Пойнта день за днем, надеясь, что они приедут. Но только они будут отсиживаться, навострив уши, и знать каждый наш шаг. Можно рыскать вдоль Прикли, ожидая, что они приедут, чтоб добыть еще лошадей, но они нанесут удар где-то в другом месте. Если бы я искал бедлендеров, я бы отправился в бедленды.

Фрум сказал:

— Ты знаешь эти места лучше, чем мы все. Покажешь нам дорогу?

Фрум по-прежнему выглядел печальным и озабоченным, но теперь Лаудон распознал, что было в нем сверх того. Гнев, устрашающий своим спокойствием. Гнев из-за Элизабет и ее раны? Или из-за чего-то еще, вроде того, что он отпустил на волю лошадь Джо? Но Фрум задал вопрос; хозяин «Длинной Девятки» обращался к работнику «Длинной Девятки». Оба они принадлежали «Длинной Девятке». Вот единственное, с чем надо считаться, независимо от того, какие у тебя таятся сомнения.

— Да, — сказал Лаудон. — Я покажу дорогу.

9. СХВАТКА ВО ТЬМЕ

К поездке подготовились быстро. Команда вооружилась и запасалась пищей на ночь и последующий день, а Фрум появлялся то тут, то там, раздавая приказы и приглядывая за теми, кто мог в чем-то оказаться небрежным. Есть у Фрума генеральская жилка, — подумал Лаудон. Может, это одно из свойств, сделавших Фрума таким большим человеком. Вот взять его самого да он лучше сам выполнит самую противную работу, чем заставлять кого-то другого. И избежит бесконечных пререканий. Но, пожалуй, есть другой урок, который можно извлечь, наблюдая за Фрумом. Большой человек работает мозгами, а не руками.

Через двор до него донесся голос Фрума:

— Джесс, понадобятся нам в этой поездке бурдюки с водой?

— Несколько штук, на вторую половину дня. Мы ведь будем двигаться к реке.

Фрум надел на себя пару кожаных чепсов [12], но остался в черном сюртуке из тонкого шелковистого сукна и жилетке, с часовой цепочкой поперек живота. И еще Фрум вооружился револьвером. Через час вся команда была уже в седлах, за исключением Сэма и пары работников постарше, которым Фрум велел остаться и присматривать на ранчо. Когда все сгрудились во дворе, он махнул Лаудону, чтоб выводил отряд.

Они проезжали мимо жилого дома, когда оттуда вышла Элизабет. Она набросила на плечи шаль и куталась в нее. Девушка стояла прямо на пути у всадников, и Лаудон остановил коня. Фрум подъехал к нему, остановился стремя в стремя и посмотрел на девушку сверху вниз. Она сказала:

— Вы решили напасть на них, не так ли?

— Дорогая моя, — сказал Фрум, -другого выхода у нас не осталось.

— Из-за того, что случилось вчера со мной?

— Можно и так сказать.

— Тогда вы поступаете против моего желания, — сказала она. — Позвольте мне внести полную ясность. Я уже сказала, когда мы с вами разговаривали, что новое кровопролитие не принесет добра. И я не хочу служить поводом для того, что вы намерены были совершить в любом случае!

Они оба были видны Лаудону: Элизабет с суровым лицом, с распущенными волосами, которыми играл ветер, и Фрум — брови сошлись, плечи напряженно сведены… Если даже этого человека толкала ярость, он крепко держал ее в узде.

Фрум сказал ей — таким тоном, каким терпеливый родитель разговаривает со своевольным ребенком:

— Элизабет, в здешних краях много есть такого, чего ты просто не понимаешь. И вот это дело как раз из таких. Ты не должна воспринимать его, как что-то лично связанное с тобой. А теперь, будь любезна, уйди в дом.

— Конечно, я не надеялась, что смогу остановить вас, — ответила она. — Но я хочу, чтобы вы знали: обмануть меня этими разговорами вам не удалось.

С этими словами она отвернулась, и Лаудону показалось, что Фрум собирается окликнуть его. Он чуть не сделал это сам. Чем порождено в ней это недоверие к Фруму, почему она не понимает, что у Фрума действительно нет выбора? Неужели она не запомнила, как Джесс Лаудон пытался предостеречь ее еще на пароходе? Он почувствовал обиду за Фрума — и гордость за него: хозяин великолепно держался перед своими людьми. А она… она сделала тяжелую задачу Фрума еще тяжелее.

— Поехали, — сказал Фрум. И печально покачал головой.

Джесс пришпорил коня и вылетел за ворота — а за ним вся команда «Длинной Девятки»: сам Фрум и Олли Скоггинз, Грейди Джоунз и Чарли Фуллер, и еще дюжина других.

Фрум снова выдвинулся вперед, пока не оказался рядом с Лаудоном. Скоггинз поравнялся с Лаудоном с другой стороны, отставая на полкорпуса. Лицо у него было озабоченное.

— Это будет недолгая поездка, Олли, — сказал Лаудон.

Он вел группу в северо-восточном направлении, не особенно гнал, но поддерживал такой темп, чтобы придать на место к заходу солнца. Джесс любил наблюдать закат, и, может быть, это доброе предзнаменование… но его вдруг поразила мысль, что то же солнце светит на бедлендеров. Уж слишком часто везение одного оборачивается невезением для кого-то другого

Он переезжал с одного гребня на другой, опускаясь в овраги, густо заросшие буйными кустами, черемухи, натыкаясь на места, которые выглядели ровными, но на самом деле изобиловали провалами. И вновь подумал как это получается, что бедленды сливаются с хорошей землей незаметно, так, что не скажешь, где они начинаются и где заканчиваются…

Время от времени он выводил отряд на возвышенность и мог окинуть взглядом простор долин, холмов и волнистой прерии, но в основном они ехали по дну оврага, вытянувшись длинной цепочкой в странном молчаливом, замкнутом мире. Людям приходилось часто прикладываться к бурдюкам с водой. Здесь все ручьи начинались в бедлендах. Вода в них была красноватая и мутная из-за особой местной почвы — гумбо.

Когда местность не вынуждала людей ехать гуськом, они тесно сбивались вокруг Лаудона, такие молчаливые и угрюмые, что это напоминало ему похороны в дождливый день. Он знал, что тревожит их. Можно сколько угодно болтать, что пора объявить войну бедлендерам, можно ловко делать все необходимое, чтобы подготовиться к этой войне, но при мысли, что сейчас придется открывать огонь, человеку становится не по себе. Не от того, что он собирается причинить тем, против кого выступил, но от того, что он собирается причинить себе…

К тому времени, когда день уже кончался и глубокие низины, куда больше не могло проникать солнце, затопило мраком, они забрались далеко в сердце бедлендов. Причудливые скалы. Глыбы известняка, за долгие молчаливые столетия превращенные ветром и дождем в церковные шпили, седла, коленопреклоненных женщин… принявшие формы, подобные видениям из ночных кошмаров… невообразимые и ничего не говорящие разуму формы… И цвета — дикие и буйные, там повыше, куда еще падали солнечные лучи. Древние, величественные опустошенные руины, как будто до сих пор вторящие эхом шагам первопроходцев и хранящие по берегам реки отжившие свое следы истории — торговые посты, форты, пароходные пристани

Черные дрозды, покинув гнезда на недоступных скалах, взмывали в облака. Кое-где на камнях упрямо росли кусты.

Лаудон вел отряд к реке. Когда до нее уже оставалось недалеко, он дал сигнал остановиться, и они обмотали коням копыта специально припасенной мешковиной. А потом снова поднялись в седла; люди — призраки, едущие по призрачному миру…

Через полчаса Фрум спросил:

— Куда именно ты нас ведешь?

— К старой дровяной пристани у Замковой Излучины, — сказал Лаудон.

Он выбрал это место чутьем, припомнив случайное замечание, оброненное Джо Максуином, когда они встретились в прерии с месяц назад и остановились покурить и переждать жаркое время дня. Джо уже тогда был связан с Джеком Айвзом и не делал из этого особого секрета. Он упомянул в разговоре дровяной склад, и это упоминание застряло в памяти Лаудона, хотя сейчас ему казалось, что как-то это нечестно — воспользоваться словами Джо, чтобы обрушить смерть на его товарищей. Но, если рассматривать это как военные действия, тогда все честно и справедливо.

Вскоре он натянул поводья и поднял руку:

— Лучше тут остановиться.

Они приехали сюда одним из узких овражков. Спешились и стояли небольшими группками, держась близко друг у другу и разговаривая вполголоса. Он знал, что их заставляет хранить тишину — тот же запашок тревоги, из-за которого у Олли Скоггинза такой озабоченный вид. Вот что встревожило их во время обеда, когда приехала домой раненая Элизабет, — мысль об облаве. Но не трусость сделала их такими тихими. Он это знал, потому что их чувства были его чувствами, и он их мог понять.

Он вытащил свой шестизарядный револьвер и осмотрел его. Револьвер был инструментом его профессии [13], но ни у кого здесь не чесались руки, чтоб немедля пустить его в ход против другого человека. Он отошел в сторонку, взобрался по склону оврага до гребня и залег наверху. Отсюда были видны все окрестности. Внизу извивалась река, ленивая и грязная; за рекой поднимались скалы — почти от самой воды; глыбы белого песчаника выглядели, как старинная крепость с башнями и окнами, отблескивающими в последнем свете дня.

Ближе, по эту сторону реки, тянулась открытая полоса, где располагался старый заброшенный дровяной склад, служивший в свое время, когда движение по реке было более оживленным, для снабжения пароходов топливом. Большинство крупных тополей и ив вдоль Миссури в этом месте исчезли, но несколько деревьев еще стояло среди высокого кустарника. Ближе к берегу находились бревенчатая хижина, конюшня и большой кораль, все в хорошем состоянии. В корале было много лошадей. Из глиняной трубы хижины поднималась струйка дыма. Старый частокол, в былые времена защищавший лесоторговцев от индейцев, почти полностью обвалился.

В дверях хижины появился человек, и Лаудон прижался к земле. Человек прошел с полсотни шагов до реки, в руке у него было ведро. Он набрал воды и пошел обратно к хижине. Еще двое стояли в дверях, ожидая его. Послышались голоса, далекие и неразборчивые. Все трое исчезли в хижине.

Лаудон услышал сиплое дыхание — это Фрум вскарабкался на гребень рядом с ним. Джесс показал рукой, чтоб Фрум держал голову пониже. Фрум подполз ближе и, прищурившись, тоже принялся осматриваться. Лаудон подумал: интересно, как чувствует себя Фрум, когда схватка так близка.

Фрум спросил шепотом:

— Сколько их там, внизу?

— Видел троих, — ответил Лаудон. — Но их должно быть больше. Вон лошадей сколько! Некоторые — это верховые, для людей, а остальные — ворованные из табунов, я думаю. Вы найдете там своих индейских лошадок, украденных на Прикли.

Фрум хмыкнул.

— Как мы все это сделаем?

— Сейчас уже почти темно. Мы разделимся и двинемся на них. Пошлите часть людей с Олли, пусть они по оврагу доберутся до реки и рассыплются вдоль берега, чтобы отрезать тех, кто в хижине, если они попытаются туда удирать. Еще несколько человек могут окружить это место с юга. А остальные перевалят через гребень и ударят прямо на хижину.

Фрум хмыкнул еще раз и пополз обратно по склону. Лаудон последовал за ним. Солнце скрылось за западными отрогами, в бедленды вползала темнота. Фрум двигался между своими людьми, слышался его негромкий голос. Лаудон узнал высокую сутулую фигуру Скоггинза — он отошел в сторону, с ним вместе еще трое. Грейди Джоунз увел другую группу по овражку в противоположную сторону.

На месте остались Фрум и еще четверо. Донесся сиплый голос Чарли Фуллера:

— Ну что, пошли?

— Нет, — сказал Лаудон. — Подождем. Олли и другим ребятам надо пройти большее расстояние.

Он стоял в надвигающейся тьме, стараясь отгонять. мысли, не думать о другой стороне этого гребня. Он вспоминал утро и свою поездку из Крэгги-Пойнта с Элизабет; это утро казалось далеким-далеким. Он ждал. Он слышал реку; он слышал далекие удары топора — кто-то возле хижины рубил дрова, видно, для печи — пора было готовить ужин. Он подумал, что должен бы проголодаться, но есть не хотелось.

Через некоторое время он поднял руку, повернулся и снова полез на склон.

Когда он добрался до гребня, Фрум был рядом с ним, остальные карабкались следом. Теперь нелегко было разглядеть внизу какие-то детали, но хижина выделялась светлым прямоугольником окна, обращенного в их сторону. Лаудон засек направление на свет и двинулся вниз по склону в ту сторону. Теперь дело было простое: держаться выбранного направления и не останавливаться.

Он слышал, как ломится следом за ним Фрум; он слышал, как из-под ног у других скатываются камешки. Шумно! Слишком шумно! Он ожидал, что сейчас в хижине начнется переполох… но темнота внизу оставалась ненарушенной. Интересно, куда дошли Олли Скоггинз и Грейди Джоунз? Наконец он спустился к подножию гребня и подождал, пока все соберутся рядом. Фрум был возле него; он чувствовал, что Фрума переполняют вопросы, но он не решается задать их, потому что даже шептать было страшно. Лаудон двинулся прямо к хижине и услышал, как Фрум шагает рядом с ним. Да, в мужестве Фруму не откажешь, — подумал Лаудон; он не выпихивает вперед других…

И вдруг кто-то в темноте у хижины окликнул:

— Кто идет?

Лаудон замер. Он вытянул руку, чтобы остановить остальных, надеясь, что люди позади него увидят…

— Кто здесь? — снова требовательно спросил голос. Человек испытывал неуверенность, и от этого вопрос звучал резко. — Отвечай, черт возьми!

Кто-то не выдержал и спустил курок, какой-то нервный тип вроде Чарли Фуллера. Это был выстрел вслепую, без конкретной цели. Свет в хижине мгновенно погас. Человек, который окликал нападающих, испустил крик и бросился бежать; топот его сапог, казалось, несся со всех сторон. Лаудон бросился за ним следом. Вокруг загремели выстрелы — вся команда «Длинной Девятки» была захвачена тем же безумием, которое породило самый первый выстрел. Скалы за рекой отозвались эхом.

— Смотрите, куда стреляете, — крикнул Лаудон, — дураки чертовы!

Люди выделялись на фоне стен хижины более густыми тенями; они вываливались из дверей и бежали к реке. Один из них кричал — Лаудон узнал голос Джека Айвза. Вчерашний гнев вновь проснулся в нем, и в первый раз события этого дня приняли для него личный характер. Он вскинул револьвер и выстрелил на голос.

Бедлендеров здесь человек шесть-семь, — подумал он. Конечно, это не вся банда. Точно их не сосчитаешь — это только тени с ногами. Команда «Длинной Девятки» гналась за ними, со стороны реки донеслись выстрелы. Это, должно быть, группа Олли Скоггинза пытается их отрезать. Теперь только Грейди Джоунз со своими людьми не принимал участие в деле, которое разгорелось вовсю.

— Олли?.. — прокричал Лаудон. И попытался услышать ответ сквозь грохот выстрелов. Действительно Олли отозвался, или это эхо его собственного голоса, отразившегося от скал? Ему показалось, что он услышал, как приближаются люди Джоунза. Он крикнул:

— Эй, ребята, окружите кораль, не пускайте их к лошадям!

Но тут кто-то закричал от реки:

— У них тут лодка!

С юга вынырнули люди, Грейди Джоунз позвал Фрума. За спиной у Джоунза появились остальные. Он спросил:

— Что тут у вас творится?

— Спортачили мы все дело, — сказал Фрум. — Я думаю, они смылись.

Кто-то закричал «Девятка!», чтобы его не спутали. Из тьмы появился силуэт — это был Текс Корбин, работник постарше. Он был в группе Скоггинза. От злости он чуть не плакал.

— У них там ялик был, — сообщил он. — Мы им задали жару, когда они поперли. Одного, кажется, зацепили. Это была банда Джека Айвза, точно!

— Можно зажечь свет, — сказал Лаудон, — теперь без разницы.

На берегу ещё гремели револьверы, но похоже, без всякого воодушевления. Лаудону вдруг показалось, что рот у него набит ватой.

Он на ощупь пробрался в хижину и нашел фонарь. Стекло все еще было горячим. Поднес спичку к фитилю.

В хижине не было ничего особенного — печка, стол, табуретки, разбросанная одежда и снаряжение для верховой езды. Обычно после того, как бедлендеры встречались здесь, они переправляли скот за реку и продавали индейцам виски. В хижине пахло клопами.

Вошел Фрум и огляделся по сторонам. Лицо у него было каменное.

Чуть позже появился Грейди Джоунз.

— Вам надо поглядеть, что мы нашли в конюшне. Целая кипа свежих шкур — сложены, засолены и подготовлены к отправке вниз по реке. Клейма разные, есть и «Письменное Л», и «К в рамке», и «Длинная Девятка», и синглтоновское «Стропило С». А лошади в корале — тоже со всей окрестности, не считая нескольких клейм, про которые я в жизни не слышал. — Лицо у него было перекошено от гнева. — Это гнездо надо было разорить давным-давно!

— Лошадей отведем на ранчо, — сказал Фрум. И оглянулся на Лаудона. — Хорошо сработано, Джесс. Угадал нужное место и вывел нас сюда. Мы тут напортачили, но если что-то сегодня было сделано как следует, то это благодаря тебе.

Он поглядел в сторону двери.

— А где Олли?

Грейди Джоунз подошел к двери и спросил у тех, кто ожидал снаружи. Имя Олли зазвучало то здесь, то там, как без толку перебрасываемый мяч.

Фрум поднял фонарь и сказал:

— Пошли, посмотрим.

И тогда Лаудон понял. Он понял это нутром — было сегодня в Скоггинзе что-то такое, видно было, что Управляющий тоже знает, ну, вот как быки знают, когда опасная буря надвигается. С чего бы еще Олли не присоединился к ним?

Лаудон вышел вместе с другими, Фрум шел впереди, с раскачивающимся фонарем в руке, отбрасывая громадную неуклюжую тень. Река лежала под небом, как черное серебро. Они искали среди прибрежных камней, пока не нашли. Стало тихо, как в пустой церкви. Лаудон увидел то, что освещал фонарь, а потом поднял взгляд на скалистый обрыв за рекой. Теперь эти скалы уже не напоминали замок, это была нависшая над ними громадная тяжесть, черная и угрожающая.

Некоторые мертвые, — подумал Лаудон, выглядят так, будто заснули; но Олли Скоггинз и с виду был мертвым… рот у него приоткрылся, неживые глаза продолжали смотреть. Шальная пуля, выпущенная кем-то из банды Айвза, когда они пробивались к ялику, сделала Олли мертвецом.

Чарли Фуллер сказал:

— Сдается, этой команде нужен будет новый старшой, — пытаясь за напускным цинизмом спрятать что-то, таящееся глубоко в нем. Но потом его голос дрогнул, и он выругался тоскливо:

— Чтоб их черти взяли!..

И повторял эти слова снова и снова.

Кто-то объяснял:

— Не могли мы увидеть этот ялик… вон тот старый тополь на берегу заслоняет… Мы и не знали, что у них есть лодка…

Фрум выглядел спокойно, и Лаудон подумал — неужели он действительно ничего не чувствует?.. Или, демонстрируя выдержку, надеется успокоить окружающих?

— Пожалуй, — сказал Фрум, — надо привести наших лошадей из-за гребня и расположиться здесь до рассвета. Ночью мы уже больше ничего не можем сделать… — Он показал фонарем: — Вот вы двое, заберите Олли отсюда.

Все было выполнено. А потом была долгая ночь, люди, завернутые в одеяла, в хижине и снаружи, и кто-то на страже у речного берега на тот маловероятный случай, если у Айвза хватит дури возвратиться. Звездный свет, беспокойная река, бедленды вокруг, и где-то вдали — воющий койот, одинокий, как Бог.

Ночная бессонница. Люди вертелись в своих одеялах, Лаудон глядел в небо и вспоминал Олли — особенно то, как Олли пришел к нему в спальный барак… Он пришел к Джессу, потому что предстоящее дело было ему не по плечу. Да… ветер коснулся вершины старой сосны…

Он увидел, как пришел день, и смотрел, как просыпается лагерь. Он видел завернутое в одеяло тело, переброшенное через седло Олли, видел, как люди выгоняют лошадей из кораля и сбивают их в табун. Он оседлал свою лошадь, сел в седло и приготовился тронуться вместе со всеми. Вчера он ехал впереди, но показывать дорогу домой никому не надо. Он подумал, сообразит ли Фрум поджечь хижину и конюшню; но когда Фрум этого не сделал, он не стал лезть с советами.

Когда они трогались в путь, Фрум подъехал к нему и пустил коня медленным шагом рядом. У Фрума проступила щетина, глаза были усталые. Он сказал:

— Когда вернемся, забери свои вещи из спального барака, Джесс. Теперь ты — старший объездчик.

— Ладно, — сказал Лаудон и подумал, что должен бы радоваться. Сделан следующий шаг, и что толку подсчитывать затраты, если уже за все заплачено? Какого черта всегда у него остается капля сомнения?.. Он решил, что устал и что только поэтому единственное, что он сейчас чувствует — это опустошенность.

10. БУРЯ СОБИРАЕТСЯ

Управляющий…

Что ж, — пришел к заключению Лаудон, — это — достижение, этим можно гордиться. Управляющий, или же старший объездчик ранчо «Длинная Девятка», где твои приказы выполняют чуть не две сотни людей. Управляющий, с собственной комнатой в большом доме, и Фрум каждое утро обсуждает с тобой дела и с уважением относится к твоим суждениям, и рассчитывает на тебя. А утром, во время завтрака — Элизабет за столом, хотя и не часто, потому что с тех пор, как Фрум организовал школу и она начала учить детей, она обычно остается в школе на ночь, и свет ее окна виден далеко в прерии

У управляющего дел хватает. Лаудону казалось, что его дни насыщены куда больше, чем это можно вообразить Это выглядело примерно так: возьми пару ребят и закрепите эту проволочную изгородь, Грейди; а ты, Билл, — или Пит, или Ленни — отправляйся на Прикли и погляди на лошадей. То надо выкопать колодец, то осмотреть снаряжение перед осенними объездами. Подходит октябрь, и скоро в Майлс прибудет стадо скота для нас. Теперь пора объезжать лошадей. В коралях — гром копыт, всюду жуткая суматоха. Поднимаешься с рассветом, и весь длинный день ездишь, работаешь, беспокоишься о чем-то. Помни, что ты не можешь все сделать сам, научись раздавать работу другим. Докладываешь о делах Фруму и надеешься, что он одобрит, потому что он ведь выбрал именно тебя из всей команды. А кое-кто, вроде Грейди Джоунза, из-за этого смотрит косо, ну как же, он ведь работает здесь дольше. Точно, Грейди в эти дни выглядит довольно мрачно…

Да, такой работой можно гордиться. Куда девались те горькие иронические мысли — что надо было умереть Олли Скоггинзу, чтобы эта работа досталась Лаудону! Человек не должен возражать против того хорошего, что удача подбрасывает на его пути. И когда дела ранчо приводили его в Крэгги-Пойнт в те недели, что последовали после схватки у Замковой Излучины, Айк Никобар сиял от гордости за него. Лаудону было приятно видеть, как счастлив Айк из-за того, что случилось с его старым другом и партнером.

О Джеке Айвзе — ни слуху ни духу с той самой ночи, когда он пробился к речному берегу, оставив среди скал мертвого Олли Скоггинза. Тем не менее, Лаудон держался осторожно. Вокруг «Длинной Девятки» — никакой суеты, никаких неприятностей, но с соседних ранчо — «Письменное Л», «К в рамке», «Стропило С» — все время сообщают о пропажах скота.

Однажды на «Длинную Девятку» приехал Синглтон, хозяин ранчо «Стропило С». Он перекинул ногу через переднюю луку, пощипал свою скудную козлиную бородку и сказал:

— Я не буду долго разглагольствовать. Как насчет того, чтобы объединить вашу команду с моей и провести настоящую облаву? И не так сгоряча, через пень-колоду, как вы устроили у Замковой Излучины.

Фрум стоял на парадном крыльце своего дома, Лаудон — рядом с ним. Фрум сказал:

— Когда придет время, Шэд.

Синглтон сплюнул в пыль.

— Вы с ними выровняли счет, — сказал он. — Человек за человека — Максуин за Скоггинза. Может, вы хотите выйти из игры, сведя баланс? Ну, так вы увидите, что это не получится. Будет пролито еще немало крови. И если мы не дураки, так мы должны ударить первыми.

Синглтон был техасец. Лаудон знал это племя, потому что сам был оттуда родом; сотни таких как Синглтон так и не признали в глубине души поражение при Аппоматтоксе. Когда пастбища техасских равнин после войны оказались объедены начисто, они последовали по стопам Чизхолма и Гуднайта к дальним просторам. Их бородатые лица отражались в водах Боске-Гранде, Симаррона и Йелоустона. Это было воинственное племя, и если дело шло к драке, то они привыкли бить первыми.

Но Фрум покачал головой.

— Я нанесу удар, когда буду готов, Шэд. И не раньше. Вы сказали, что у Замковой Излучины мы сделали дело сгоряча, через пень-колоду. Ну, так в следующий раз я его должен сделать как следует.

Синглтон вставил ногу в стремя.

— Когда-нибудь бедлендеры подстрелят кого-то с нашего ранчо. В тот же день я начну войну. И я рассчитываю, что вы и другие меня поддержите, независимо от того, считаете вы себя готовыми или нет.

Фрум, казалось Лаудону, начал походить на Олли Скоггинза — у него был тот же отсутствующий вид человека, мысли которого постоянно заняты чем-то другим. Может быть, то, что случилось со Скоггинзом, показало Фруму, что война — это палка о двух концах…

Как бы то ни было, губы у Фрума сжались тверже, и он дал Синглтону ясно понять, что «Длинная Девятка» еще нанесет повторный удар. Фрум проезжал могилу Скоггинза не оглядываясь — Олли похоронили на небольшом холме неподалеку от ранчо — но было хорошо видно, что Фрум не забыл…

В первые дни после налета на бедлендеров он держал краденых лошадей, которых они пригнали на ранчо, группами по принадлежности, и велел Лаудону позаботиться, чтобы лошади, принадлежащие соседям «Длинной Девятки», были возвращены хозяевам. Но остальные кони были с дальних ранчо, несколько штук принадлежали армии — откуда-то из дальних фортов, нашлись два клейма из Канады. Эти лошади сейчас гуляли на пастбищах «Длинной Девятки». Лаудон как-то сказал, что, если отправить весточку хозяевам, они смогут, по крайней мере, приехать за своими животными. Фрум кивнул, но, насколько было известно Лаудону, и пальцем не шевельнул, чтобы вернуть лошадей.

Элизабет однажды утром за завтраком заговорила с Фрумом об этом, но дело до сих пор не было сделано.

В эти дни Элизабет тоже была занята, как и Лаудон. Работники перевезли ту обшитую тесом хижину, в ней поставили скамейки для детей и самодельный учительский стол. Еще в хижине была печь и обеденный стол, а в маленькой пристройке с односкатной крышей — кровать, так что Элизабет могла оставаться там на ночь, если не хотела ехать три-четыре мили до ранчо. Фрум сначала был против, опасаясь, по-видимому, Джека Айвза и бедлендеров. Но по мере того, как время проходило без происшествий, Элизабет все чаще и чаще оставалась в школе. Лаудон, проезжая мимо днем, слушал гул голосов, или получал непривычное удовольствие, наблюдая, как трое-четверо детишек, взгромоздившись на какого-нибудь скакуна-пенсионера, направлялись по домам. По ночам, когда Элизабет не возвращалась на ранчо, Лаудон иногда выезжал туда, откуда мог видеть свет в ее окне.

В одну из таких ночей, вернувшись в кораль, он обнаружил ожидавшего его Текса Корбина.

— Фрум хочет тебя видеть, — сказал Корбин.

Поставив коня, Лаудон направился к дому и нашел Фрума в большой гостиной у камина, там, где стоял Скоггинз в ту ночь, когда Элизабет приехала на «Длинную Девятку». Воспоминания об этой ночи были так сильны в Лаудоне, что он даже припомнил запах кофе, который они тогда пили.

Фрум развел в камине небольшой огонь; вечера уже стали холодными. Он оглянулся, улыбаясь:

— Ну что, Джесс, все хорошо?

Лаудон кивнул.

— Садись, — пригласил Фрум и показал на кресло, но Лаудон предпочел постоять. Фрум поиграл часовой цепочкой, потом сказал: — Я присматривался к Грейди Джоунзу как к возможному управляющему на случай, если нужда возникнет. Может быть, работники это заметили. И, может быть, ты удивляешься, почему вместо него я поставил тебя…

Лаудон пожал плечами.

— У вас долгое время были бедлендеры на уме. Я в их числе никогда не был, но у меня был друг среди них. Только потому я догадался, что мы можем найти их на дровяном складе. Может, вы подумали, что-то, что я знаю, поможет делу.

Фрум кивнул.

— Отчасти это справедливо. Нам все еще предстоит провести большую облаву, но уж, конечно, не этот глупый вояка Синглтон станет решать, когда это сделать. А что касается должности управляющего, то я гляжу дальше этого дела. Ты, Джесс, хочешь вырасти, чего-то достичь. А Джоунз… он сперва позаботится о себе, а потом уж о «Длинной Девятке». Верно?

— Джоунз — хороший работник.

— Ну, а ты — хороший управляющий. Я думаю, мы и дальше будем ладить.

Лаудон снова пожал плечами. По ночам его мысли вновь и вновь возвращались к тому же вопросу — почему Фрум выбрал его, и он не мог сказать наверняка, что знает правильный ответ; он и сейчас этого не знал. Один раз он выступил против Фрума — в тот день, когда отпустил на волю лошадь Максуина, и до сих пор не был уверен, что Фрум это простил. Но вскорости после этого Фрум назначил его управляющим. Может ли быть, чтоб этот человек боялся его, Лаудона? Или просто Фрум — мудрый человек, который обращает врага в союзника и тем разоружает его? Он не знал… и ему не понравился этот короткий разговор, который внешне никуда не вел.

— Вы из-за этого хотели меня видеть? — спросил он.

— Нет, — сказал Фрум. — Собственно говоря, дело вот в чем: пришла весть, что для нас прибыло стадо, оно находится в Майлс-Сити на скотоприемном дворе. Старший гуртовщик просил прислать с полдюжины наших людей, чтобы забрать стадо. Большая часть его команды отправится обратно на юг, хотя некоторые хотят остаться в Монтане и приедут на Миссури. Можешь себе подобрать людей из нашей команды, Джесс. Возьми одного, чтоб умел готовить пищу, и еще такого, который справится с табуном лошадей.

— Грейди подойдет, — сказал Лаудон. — Текс Корбин тоже, и Пит Уикс. Ленни Хастингс и Пол Грант.

— Я бы лучше оставил Грейди здесь, — сказал Фрум. — Он временно побудет за старшего, пока ты будешь в отъезде. — Он задумался. — Вот что я тебе скажу… Поезжай-ка завтра к Латчеру и попроси Клема поехать с тобой в Майлс. Тогда мы сможем послать на одного человека меньше с «Длинной Девятки».

— Да, конечно, — сказал Лаудон.

Когда он на следующее утро направился к Латчеру, путь его лежал мимо школы. Он проехал совсем близко, так что слышал детские голоса, сливающиеся в песне, но не остановился. Он добрался к Латчеру после полудня, рассказал Клему о просьбе Фрума и получил его согласие. Латчер пообещал приехать на «Длинную Девятку» завтра пораньше. Джесс немного перекусил. Адди подавала ему, но говорила мало. Он был рад возможности уехать и двинулся вверх по склону.

Забавно, но даже земля выглядит иначе с тех пор, как Он стал управляющим. Теперь он видел в ней пастбище для откорма скота, который сейчас ждет в Майлсе, и других стад, которые прибудут позже. Корова, пасущаяся на траве, — это не просто удовольствие для глаз; это единица в бухгалтерских книгах Фрума; это — гарантия будущего. Мертвая белизна бизоньих костей печалит людей вроде Айка Никобара, но умный человек глядит вперед, а не назад…

На обратном пути его захватил дождь — сначала россыпь капель, прибивших пыль, а потом такой ливень, что Лаудону пришлось поскорее отвязать дождевик, прикрепленный за седлом. Из-за дождя сумерки спустились рано, и он ехал на юг, позволив лошади самой отыскивать дорогу. Гремел гром, молнии заливали мир белым как мел сиянием. Хороший крепкий дождик, холодный, как поздней осенью.

Дождь все еще полоскал, когда он заметил свет в окошке школы. Он поехал в ту сторону и спешился. Работники с ранчо соорудили навес для конька Элизабет, и под ним нашлось место и для его лошади. Он побежал к школе. Гром раскатился как раз в тот момент, когда он постучал в дверь, но, кажется, он расслышал, как Элизабет крикнула:

— Кто там?

Он настоял, чтобы она держала при себе револьвер, и вспомнив об этом, поторопился назвать свое имя. Дверь открылась, он, пригнувшись, вошел внутрь. Стащил с себя дождевик, бросил на скамейку. Снял шляпу и дал воде стечь на пол у себя под ногами.

Потом улыбнулся Элизабет:

— Ну и вечерок!

Лампа стояла на ее учительском столике в дальнем углу. Снова сверкнула молния, озарив комнату синим светом, таким ярким, что все в ней стало резким и отчетливым — скамейки, стол, печь — а потом грохнул гром, и пламя лампы заколыхалось.

Элизабет сказала смущенно:

— Я так рада, что вы приехали. Я боюсь грома и молнии, когда я одна. Глупо, правда?..

— Не думаю. Вот я сам — боюсь змей, любых, даже дохлых. — Он подошел к печи и протянул руки к теплу; она двинулась за ним и стала рядом.

— Как ваше плечо? — спросил он.

— Все еще побаливает.

Он огляделся по сторонам.

— Не думал я, что вы в такую ночь останетесь здесь.

— Я пережидала, — объяснила она, — надеялась, что дождь поутихнет.

— Фрум должен был послать кого-нибудь за вами.

— Нет, — сказала она. — Он знает, что я не хочу никакого особого обращения, ничего такого. А, кроме того, мне тут лучше.

Что-то в ее голосе вызвало в нем большее любопытство, чем сами слова. Он знал, что между ней и Фрумом стоит какая-то преграда. Когда они встречались за завтраком, оба беседовали друг с другом чертовски вежливо, но все равно вид у них был, как у двоих людей с револьверами в руках. Интересно, подумал он, эти напряженные отношения начались в тот день, когда был сделан налет на Замковую Излучину, когда Элизабет стояла посреди двора и перед всей командой бросала Фруму обвинения, что он использует ее рану как повод для облавы на бедлендеров? Вспоминает ли она Олли Скоггинза, что лежит сейчас под земляным холмиком?.. Или, может, стена между нею и Фрумом выросла задолго до этого? Он вспомнил, о чем думал в тот день, когда сидел в Крэгги-Пойнте с Айком Никобаром и разговаривал про Джо Максуина… он тогда подумал, что у девушки могут быть свои собственные тревоги, связанные с Фрумом…

Он заглянул ей в лицо.

— Фрум — человек хороший.

— В самом деле? — Она села на скамейку, оперлась подбородком на ладони и уставилась на печь. Огонь танцевал, выбиваясь в щели вокруг конфорок.

Лаудон сел рядом с ней. И спросил без обиняков:

— Что вас грызет?

— Эти лошади, которых он до сих пор задерживает. Он ведь еще не известил владельцев?

— Думаю, что нет.

— Разве это не то же самое, что украсть их?

Он мысленно повернул этот вопрос так и этак.

— Ну, если вы так на это смотрите… Монтана — это целая страна, такая большая, что дела тут делаются медленно, если сравнивать с теми местами, откуда вы приехали. Дело Фрума — думать о «Длинной Девятке». А все остальное — во вторую очередь. Когда-нибудь он найдет время послать меня или еще кого из ребят, чтоб известить тех ранчеров.

— Не знаю… — сказала она

Она выглядела усталой, и он подумал, что работать учительницей, видно, куда тяжелей, чем можно бы подумать. Объезжать это стадо ребятишек может оказаться делом нелегким.

Дождь барабанил по крыше; ровный стук и идущее от печи тепло убаюкивали, и ему хорошо было просто сидеть, ничего не говоря. Он думал, почему так покойно просто быть рядом с ней… но одновременно ощущал какое-то разочарование. Он вспомнил, какой она была на борту «Красавицы Прерий» — такая быстрая, грациозная, но, в то же время, проглядывало в ней этакое озорство, видно было, что она может и повеселиться, если даст себе волю. Он надеялся, что, когда они познакомятся получше, она будет чаще оборачиваться к нему и этой стороной. А вместо этого она становилась все угрюмее. С каждой неделей жизни на ранчо. И он чувствовал себя обманутым.

Она проговорила — мягко и задумчиво:

— Дождь… На всем свете дождь…

Снова полыхнула молния, залив белым сиянием дальние углы, вслед за ней ворвалась тьма и гулко ударил гром. Он почувствовал, как ее руки неистово обвились вокруг него, и крепко прижал ее к себе. Против воли он начал искать ее губы, мягко и нежно. Скользнул по ее щеке своими губами. Она попыталась оттолкнуть его, упершись руками ему в грудь. Он больше не пытался поцеловать ее, но из рук не выпустил. Она вздохнула.

— Если… — сказал он, — если что-нибудь тебя будет тревожить, а я смогу помочь, позови меня.

— Нет, — сказала она. — Я подумала было, что могу на это рассчитывать. Но он с тех пор купил тебя — управляющим сделал…

Он покачал головой:

— Ерунда, не вижу, какой ему смысл…

— Только потому, что ты знаешь его совсем не так хорошо, как тебе кажется.

У многих есть какой-нибудь свой пунктик, — подумал он, — у нее это — недоверие к каждому шагу Фрума. Знавал он когда-то человека, который был разумным и уравновешенным, не хуже других, пока дело не доходило до религии. Он убивал все свое время на то, что писал на скалах стихи из Писания, а его жена и дети сидели голодные…

Он сидел в темноте, обнимая Элизабет, а сам думал об этом человеке.

Наконец он понял, что дождь утих. Мягко отпустил ее и поднялся.

— Пора мне, — сказал он. — Я завтра с утра пораньше выезжаю в Майлс… — Ему было неловко. — А что я говорил… насчет помочь тебе… все так и есть…

Она тоже поднялась. Она казалась ему несчастной, ему захотелось обнять и утешить ее… но он уже попробовал раз — и обжегся Нечего лезть в ее отношение к Фруму. Но, черт побери, ее недоверие не может иметь никаких оснований! Он ждал, что она скажет что-нибудь, но она молчала, и он повернулся к выходу. Взял дождевик и шляпу, встряхнул. Сказал:

— Спокойной ночи.

И уехал прочь, ощущая, что сегодня подошел к ней ближе чем когда-либо, но как-то получилось, что они в результате оказались разобщены сильнее, чем после того, как он тогда так грубо поцеловал ее на пароходе…

11. НА ТРОПЕ

Это был день шалфея, бесконечные мили шалфея, крепко пахнущего после ночного дождя; они ехали вшестером сквозь этот запах… В полдень остановились на Бокс-Элдер-крик, во второй половине дня оставили позади реку Масселшелл. А теперь они сидели у вечернего костра. Лаудон слышал скворчание бекона на сковородке, вдыхал великолепный аромат кофе и чувствовал себя усталым и довольным. Ночное небо было чистым, дым от костра поднимался прямо вверх. Устанавливается хорошая погода, и, если повезет, то завтра вечером они остановятся на Воскресной Речке. А на следующее утро будут в Майлс-Сити принимать это техасское стадо…

Пока что все шло хорошо сверх всяких ожиданий. Правда, этим утром они наткнулись на компанию индейцев-кри, которые клянчили пищу и табак, но серьезной опасности это не представляло. Кучка оборванных краснокожих, изрядно голодных с виду, вспоминал теперь Лаудон, сбежавших от правосудия королевы после подавления восстания Райела прошлой весной в Саскачеване [14]. Но эти сегодняшние кри не очень-то походили на революционеров — просто люди, которым за последнее время нечасто случалось поесть. Четверо или пятеро мужчин, несколько скво и папусов [15], и на всех — лишь одна винтовка.

Небольшая команда Лаудона путешествовала налегке. Они ели мясо антилоп, которых удалось подстрелить по дороге, но с собой захватили из дому бекон и хороший запас табака. Сложность была в том, что для скотоводов все индейцы — как колючка в боку, но эти кри были связаны кровными и племенными узами со здешними монтанскими племенами черноногих — «бладами» и гро-вантри [16] — и потому блуждали повсюду. Пасшийся в прерии скот давал им пищу, конокрадство их развлекало. Но обращения ранчеров к военным за помощью тонули в потоке жалоб и бумаг, так что люди были настроены взяться за ружья и решить дело на свой лад.

Так что Лаудон не испытывал никакого удовольствия, повстречав этих жалких краснокожих. В конце концов, индеец есть индеец, и небольшая разница, это беженец из Канады или молодой воин из резервации здесь, в Монтане. Но все же было что-то в этих женщинах с непроницаемыми лицами, этих немигающих, черных как башмачные пуговки глазах детишек из встреченной утром группы, что-то, тронувшее Лаудона. Черт побери, когда у тебя брюхо набито хорошей кормежкой, нелегко оставаться слепым и не видеть голода на чужом лице! И все-таки это была не его еда, а «Длинной Девятки» — и он колебался. А пока он пытался принять какое-то решение, Текс Корбин сказал:

— Фруму не понравилось бы» если б мы кормили этих попрошаек.

Корбин был техасец, с техасской памятью на этих дьяволов-команчей. Лаудон тоже унаследовал все это; но в нем жило более свежее, острое воспоминание от разговора с Элизабет прошлой ночью в школе — ее недоверие к Фруму. Так что замечание Корбина вызвало в нем обратную реакцию.

— А-а, к черту Фрума, — сказал Лаудон, — мы можем поделиться с ними беконом и несколькими пачками «Клаймэкса».

Кажется, Текс не поставил ему это в вину… и вроде не такой он, чтобы по возвращении побежать к Фруму и донести ему, как его мягкотелый управляющий пожалел этих вонючих вороватых индейцев. Текс — не того покроя человек. Этот чиряк Грейди Джоунз, злящийся, что у него должность из-под носа уплыла, этот мог бы. Но не Текс… Вот он раскладывает бекон по мискам, а остальные придвинулись поближе и донимают его шуточками. Все — кроме Клема Латчера.

Черт побери, вот уж действительно Латчер не на месте в этой компании! Нету в нем первобытной, буйной радости жизни, как в Тексе Корбине, Пите Уикзе, Ленни Хастингсе, Поле Гранте. Последние трое — молодые, они жизнерадостны по годам… но дело не в возрасте, потому что они были знакомы и схожи с Тексом Корбином, да и с Джессом Лаудоном, тем, что родились на границе. Здесь не место людям с мягким лицом и глазами собаки, выгнанной на дождь. Вся беда с Клемом — что он бесцветный хоть снаружи, хоть изнутри, ни рыба, ни мясо, просто занудный долговязый тип, прочитавший слишком много книжек. И пытающийся жить с женщиной, у которой, по его мерке, слишком горячая кровь. Но на тропе — человек что надо, никогда не станет бурчать, что не его очередь принести ведро воды или на лошадей поглядеть. И все же нет в нем крепкой основы, настоящего дуба.

«Черт, — думал Лаудон, — но ведь этот парень — мой друг…» И ему становилось стыдно за те презрительные мысли о Клеме, которые только что вертелись у него в голове. Только как можно быть подлинным другом человеку, который вызывает в тебе жалость? Можно ли быть привязанным к человеку, которого ты жалеешь — ведь жалость убивает уважение. Кстати, если подумать, то ведь именно потому, что пришлось ему перезимовать с Клемом, он пользовался в мыслях такими словами, каких не услышишь в ковбойском бараке.

Ужин съеден. Люди сворачивают себе сигареты, вытягиваются у огня поудобнее. Кому-то хочется узнать про стадо, которое им предстоит гнать домой.

— Три тысячи голов техасского скота, — объясняет Лаудон. — Фрум это мне утром сказал. Стадо сухое. Коровы и телята. Месяц уже в пути.

Пит Уикз сказал:

— Хоть то хорошо, что они будут слишком усталые, чтоб бросаться наутек, если дождевик скрипнет.

Огонь угасал, осталась лишь россыпь красных углей. Мягкий ветерок скользил над землей, в небе стало больше звезд. В темноте смутными силуэтами виднелись лошади, привязанные к колышкам. Люди начали зевать. Лаудон сказал:

— Пора на боковую, ребята. Светает рано.

Друг за другом они послушно заворачивались в одеяла, все, кроме Латчера, который набил трубку и ушел куда-то во тьму. Лаудон смотрел, как моргает, угасая, огонь, а потом, подчинившись какому-то внутреннему толчку, поднялся и пошел мимо лежащих людей, мимо привязанных лошадей… Он нашел Клема, который глядел на северо-запад, через все эти пройденные ими мили… Клем стоял, сложив руки, трубка его погасла.

— Славная ночь, Клем, — сказал Лаудон.

Латчер безразлично кивнул.

Джесс спросил отрывисто:

— Клем, скажи, что за человек Фрум? — и, задавая вопрос, понял, что именно за этим он сюда и пришел.

Латчер сначала как будто не услышал его, но потом Лаудон понял, что он обдумывает ответ. Наконец Латчер ответил:

— Не могу сказать с уверенностью, Джесс. Да, большой человек… Но меня тревожит вопрос: большой — но хороший ли человек? Он построил большой дом. Зачем — потому что ему такой нужен? Или потому, что хочет произвести впечатление на соседей? У него много книг. Он их читает или просто хочет выглядеть ученым человеком? Понимаешь, все это можно истолковать двояко. А теперь он собрался вывести бедлендеров. Что он сам получит от того, что возьмет закон в собственные руки? Ты можешь припомнить, я уже когда-то задавал этот вопрос, тогда, на пароходной пристани…

— Да, — сказал Лаудон. — Я помню. Послушай, что тебя пугает, Клем?

— На границе порядочные люди устанавливают свои собственные законы, потому что у них нет выбора. Так было в Калифорнии на приисках после золотой лихорадки сорок девятого года. Так было в Баннаке и в Калифорния-Сити больше двадцати лет назад, а в округе Джудит — в прошлом году. Со временем на смену суду Линча приходит настоящий закон. Но до тех пор, пока человек может повесить другого человека ради общего блага, то что удержит его, чтоб не повесить еще кого-то просто потому, что это — его личный противник? Понимаешь, самозванный судья может быстро сообразить, как легко и просто избавиться от оппозиции…

Лаудон кивнул.

— И тогда Фрум может выбрать либо один путь, либо другой…

— Это — большая страна, Джесс, она добра — и в то же время жестока. Добра, потому что обещает многое и дает много возможностей человеку, достаточно сильных, чтобы выдержать испытание. Жестока потому, что здесь нет никакого закона, кроме того, который устанавливаем мы сами, и жестокость земли порождает жестокость в человеке. Кто скажет, что сделает эта страна с человеком — возвысит или сломает?

— Мне важно знать, возвысит ли она меня, Клем. Или — сломает…

И снова Латчер задумался.

— Не уверен, что смогу ответить на этот вопрос, Джесс. Я был рад, что ты накормил этих голодных индейцев, хотя Корбин и напомнил тебе, что такой поступок не понравится Фруму. Когда ты позволяешь себе быть самим собой, ты хороший человек.

Лаудон спросил:

— Ты думаешь, он назначил меня управляющим, чтобы откупиться?

Латчер пожал плечами.

— Кто знает? Может быть, дом такой большой, потому что он собирается когда-нибудь завести семью. Может быть, в доме есть книги, потому что он любит читать. Может быть, когда последний бедлендер будет повешен, он спилит дерево, служившее виселицей…

Оба замолчали. Почувствовав, что все уже сказано, Лаудон повернулся, чтобы уйти.

— Пора нам уже укладываться, Клем.

— Да, — сказал Латчер, но не двинулся с места. Он наконец заметил, что трубка погасла, раскурил ее и сильно затянулся. В этот миг лицо его обрисовалось рельефно — изможденное, одинокое, задумчивое. Опять он сложил руки и стоял, глядя на северо-запад, через огромное расстояние, и теперь Лаудон знал, что он глядит туда, где на излучине реки стоит дом и женщина ждет его — на свой лад, как умеет. Теперь он знал, что погнало Латчера одного в ночь, знал, какие сомнения терзают Латчера… и он подумал: интересно бы знать, как проводит время в этот вечер Джек Айвз.

Он почти уже сказал «Мне очень жаль, Клей», но вспомнил, о чем думал у костра — что дружба не может основываться на жалости. Так что он сказал только «Спокойной ночи» и направился туда, где спали люди.

Жарко, — думал Фрум. — Слишком уж жарко, если вспомнить, как лило прошлой ночью; но теперь воздух неподвижен, а одеяла, которыми он укрыт, лежат тяжким грузом. В открытом окне спальни — ни дуновения ветерка; занавески висят неподвижно. Спать ему не хотелось, хотя он и поднялся рано, чтобы взглянуть, как Лаудон и его люди выедут в Майлс-Сити. Десяти еще нет — но ему казалось, что он валяется здесь уже часов двенадцать.

Он отбросил одеяла, опустил ноги на пол и поднялся. Длинная ночная рубашка вызывала раздражение, какой-то зуд, и он сбросил ее. Он стоял, обнаженный, посреди спальни, один во всем доме. Может быть, пойти в гостиную, разжечь лампы и почитать? Нет, не то настроение… Он начал одеваться. Глотнуть свежего воздуха — вот что надо, — сказал он себе.

Он вышел наружу. Луны не было, на всем небе — лишь пригоршня звезд. К нему неслышно подошла собака и ткнулась носом в руку, но он оттолкнул ее.

— Уйди, ляг на место, — резко сказал он. И сам удивился своей раздражительности.

Пошел к коралю. Поглядел в ночную тьму, подумал, где, интересно, ночуют сегодня Лаудон и его люди. Лаудон понемногу становится дельным управляющим, — отметил он; но, стоя здесь, у ворот кораля, он отчетливо увидел, как Лаудон выпускает лошадь Джо Максуина, к его раздражение возросло. Черт побери, надо было в тот день обойтись с Лаудоном круче. Но теперь это — дело прошлое, нечего травить душу. Лаудон доволен своей должностью, хотя в это утро он не выглядел таким уж довольным — просто выслушивал его приказы, кивал и был скорее мрачным. Хотя не таким угрюмым, как Клем Латчер.

Латчер, который оставлял жену одну на маленьком ранчо к северу отсюда.

Фрум вошел в кораль, снял со столба веревку и заарканил свою верховую лошадь. Быстро оседлал ее. Вывел лошадь из кораля и закрыл ворота. Тут из темноты появилась чья-то фигура и донесся Голос Грейди Джоунза:

— Это вы, мистер Фрум?

— Тебе что, не спится? — спросил Фрум.

— Да вроде как услышал какую-то возню тут… — Джоунз стоял достаточно близко, чтобы Фрум смог рассмотреть, что он едва натянул штаны поверх белья. — Собрались проехаться, а?

— Лучше, чем ворочаться в постели.

— Вы хотите уехать один?

Фрум кивнул.

— Думаю, доеду до школы, взгляну, не светится ли у племянницы… — Хотел бы он сейчас видеть лицо Джоунза получше. Выступающие скулы, кожа довольно смуглая — настолько, чтобы навести на мысль о капле индейской крови. Говорит этот человек немного, но Фрум припомнил слухи о нем, намеки, что, мол, приходилось ему слышать совиный крик [17]. Что ж, надо быть человеком неробкого десятка, чтобы идти против закона. Может, все-таки надо было сделать управляющим Джоунза.

— Иди обратно спать, Грейди, — сказал он. — За меня не беспокойся.

Но когда он отъехал достаточно далеко, чтобы уже свернуть к школе, он не тронул повода, лишь покосился в ту сторону, чтобы убедиться, что в хижине темно. Проехав школу, он поднял коня в галоп. Еще в корале он знал, куда направляется; эта женщина снова была у него в мыслях. Когда-то он сказал себе, что должен обходить ее подальше, но после того бывали ночи, когда он изнемогал от необузданной работы воображения… выбросить их из головы значило лишь загнать огонь глубже, и он снова вырывался из-под земли, как в эту ночь. Вот так он решился.

Признав это, он заодно признался себе, что думал об этой женщине, когда позавчера вечером посоветовал Лаудону нанять Латчера на этот перегон из Майлс-Сити. А почему бы нет? В конце концов, с Латчером считаться нечего. Да если бы Латчер действительно стоил своей жены, то Фрум, добравшись до цели своей поездки, нашел бы дверь закрытой и запертой на все замки и засовы… запертой именно от него.

Когда он добрался до темного дома у подножия склона, дверь действительно была закрыта, и собака во дворе яростно лаяла. Фрум спрыгнул с седла и целую минуту успокаивал пса. Потом привязал лошадь к воротам кора-ля. Он слышал запах реки; бриз пролетал над водой, пересекал двор ранчо и касался его лица, и он понял, что весь потный. Проклятая собака!..

Он подошел к двери и постучал. Он услышал, как она отозвалась:

— Войдите!

Он открыл дверь и ступил в темноту единственной комнаты. Он помнил, где какая мебель стояла, и различил на кровати смутный силуэт хозяйки — она сидела, выпрямившись. Звездный свет проникал через маленькое окошко. Он пересек комнату и остановился у кровати; она подняла к нему глаза, слегка улыбнулась и протянула руки.

Сказала со вздохом:

— Я ждала до одиннадцати, а потом погасила свет и легла.

Выходит, она знала, что он приедет? Вместе с этой мыслью какой-то последний страж у него в мозгу про шептал, что — когда-нибудь ему придется узнать, какова будет назначенная ею цена. Неважно; он достаточно ловкий человек, чтобы выйти с прибылью из любой сделки, когда до нее дойдет дело. Тогда… а пока — не до того Он присел рядом с ней, обвил ее руками и забыл обо всех сомнениях и делах…

12. ГОРОД СКОТОВОДОВ

И еще один день пути оставил позади себя Лаудон. Он стоял в сумерках перед дверью платных конюшен, а вокруг него бился пульс Майлс-Сити — улицы залиты яркими огнями, непрерывной музыкой звучали шпоры, когда люди проходили мимо. В городе в эти дни было полно гуртовщиков. Люди на главной улице, люди на боковых улочках. Кладовки во всех платных конюшнях завалены до потолка спальными скатками и чепсами ковбоев, а люди, Бог знает сколько времени проведшие на тропе, прополаскивали глотки от пыли в салунах или резались напропалую в игорных залах перед новой и опасной дорогой. Кто-то отправится сухим путем в Техас верхом на своей лошади, кто-то поедет в Чикаго вместе с партией мясного скота. Ну, а пока что они пытались вознаградить себя за бесконечные дни в дорожной пыли. Лаудон тоже распустил свою команду — пусть погуляют.

— Только помните, что мы погоним скот к «Длинной Девятке» завтра с рассветом, — сказал он им.

— Братцы, но сколько же сегодня скота, какая чертовая уйма коров в скотопригонных загонах вдоль Йелоустона! Двенадцать тысяч голов, — сказала Лаудону, — большинство с юга — из Техаса и Старой Мексики, хотя был скот и с Запада, из Вашингтона, Орегона и Айдахо.

Лаудон нашел старшего гуртовщика, пригнавшего стадо для «Длинной Девятки», и посовещался с ним. Этот перегонщик был тощий мужик, бородатый, пропахший пылью и потом за многие мили пути. Лаудон ощутил, что они друг другу сродни. И подумал о Техасском Тракте. Строящаяся империя движется на запад, говорили некоторые историки. Но они ошибались, как заметил Клем Латчер в разговоре у костра вчера вечером. Судьба ведет на север, на север от техасских истощенных пастбищ, на север от опустошения, произведенного войной, войной, после которой прошло уже двадцать лет, но которая все еще не окончилась в сердцах у некоторых людей вроде Синглтона. Оглядывая море утомленного скота, отдыхающего у Йелоустона, Лаудон понимал, что имел в виду Клем Латчер…

Обсуждая с гуртовщиком неотложные дела, Лаудон ощущал гордость, потому что сейчас он говорил от имени «Длинной Девятки». Перегонщик пообещал, что пятеро из его дорожной команды останутся со стадом до самой Миссури. Инспекторы скота уже выезжали. и произвели осмотр, убедившись, что в гурт не попали чужие, отбившиеся от других стад животные, так что скот будет готов выйти в путь на следующее утро.

Договорившись обо всем, Лаудон повел своих людей обратно в город, мимо форта Кеог, где одетые в форму солдаты сновали туда-сюда.

Люди Лаудона захотели поесть в таком месте, где человек во время еды может держать ноги под столом. Лаудон оставил всю компанию у платных конюшен и сейчас стоял, глядя по сторонам и раздумывая, спит ли когда-нибудь Майлс-Сити. Казалось, бездна времени отделяла это утро от того момента, когда они остановились на ночевку у Воскресной Речки. Черт побери, да ведь они тогда видели в сумерках бизонов, голов двадцать, последние остатки великих северных стад. Это заставило Лаудона вспомнить об Айке Никобаре, который все не мог понять, что стало с бизонами. Интересно если бы Айк увидел этих несколько голов, был бы он рад или стал еще грустнее, вспоминая, как когда-то страна была черна от бизоньих стад?

Ладно, что толку торчать здесь и предаваться пустым раздумьям об Айке и бизонах… Он пошел в мануфактурный магазин Оршела и купил себе пару хороших калифорнийских штанов. Лаудон попросил, чтобы штаны завернули — он вовсе не собирался трепать их на обратном пути. Он будет одевать их по особым случаям… и подумал об Элизабет. Он часто думал о ней после отъезда с ранчо. И вдруг с изумлением осознал как ему не терпится вернуться обратно и снова увидеть ее.

В Майлс-Сити нет закрытых дверей. Время обильной жатвы для кабатчиков и игроков, и они работают день и ночь. Проходя мимо очередных открытых дверей, Лаудон заметил людей, сидящих четверками вокруг столов, и бородатого хозяина игорного зала. Поравнявшись еще с одним салуном, Лаудон завернул туда. Под серо-голубой пеленой табачного дыма люди суетились безостановочно, их голоса сливались в ровный гул, сквозь который прорывалось щелканье покерных фишек, Лаудон протолкался к бару и остановился, ожидая, пока его обслужат. Мокрый от пота лоб бармена блестел. Лаудон спросил:

— Что, друг, загоняли тебя?

— Ковбой! — сказал бармен. — Вот уже неделю я не хожу на ужин, мне его сюда приносят! Надеюсь, на следующей неделе у меня выдастся случай слопать всю эту жратву, что накопилась… Что будешь пить?

Лаудон взял виски, но выпить не торопился. Ему хотелось не столько спиртного, сколько вкуса возбуждения этого места, этого города, этой ковбойской столицы Севера. Какое-то время он наблюдал за барменом и думал, каково это — быть барменом. Одна и та же работа каждый день, но новые лица позволяют отличить один день от другого.

А-а, пустые это все мысли. Лаудон подумал, что изрядно устал, и пора уже возвратиться в конюшню и растянуться на сеновале. К тому времени, когда они сюда прибыли — уже под вечер, все комнаты в гостиницах города были забиты… Он огляделся по сторонам, надеясь заметить кого-нибудь из своих людей. В своей жизни он много времени провел в одиночестве; но иногда, как сейчас вот, появлялась в нем потребность в других людях, чтоб было с кем дружить — или хотя бы чокнуться стаканами. Он вспомнил, как веселились они в Майлсе с Джо Максуином. А потом заметил в дальнем углу Клема Латчера — тот без особого интереса наблюдал за игрой в покер. Свет падал на выступающие скулы худого лица, превращая его в череп с черными глазницами.

Через толпу к бару протиснулся ковбой и устроился рядом с Лаудоном. Это был Чип Маквей, один из наездников Синглтона.

— Далеко забрался от дома, Чип, — сказал Лаудон.

— Я тут представляю своего босса, — сказал Маквей. — Он, черт побери, тоже ждет прибытия скота, Джесс.

Маквей был молодой парень, с копной соломенных волос, которые всегда торчали из-под шляпы. Сегодня лицо у него было серьезное: парнишка чувствовал себя важной персоной из-за новости, которая распирала его.

— Я слышал, что ты здесь. Искал тебя повсюду. Джек Айвз в Майлсе, Джесс.

Как ни странно, первая мысль, которая пришла Лаудону в голову, была та, что Клем Латчер понапрасну беспокоился об Адди, как, мол, она там поживает… в тот вечер, когда они сделали первую ночевку, и Клем стоял вдали от костра, глядя в темноте на северо-запад. Потом Лаудон ощутил, что подступает старый гнев, но как-то, кажется, его это не очень затронуло. Устал, — подумал он, — Слишком устал, чтобы обеспокоиться по-настоящему.

Он попытался разобраться в своих чувствах к Джеку Айвзу и нашел, что может разделить их на две части. Одна часть — это его личная злость, родившаяся в тот День, когда была ранена Элизабет, а сам он отбивал атаки Айвза, прячась за грядой скал; вражда другого сорта происходила оттого, что Айвз был бандит-бедлендер, а он, Джесс Лаудон — старший объездчик ранчо «Длинная Девятка».

— К черту Айвза, — сказал он. Ему было немного любопытно, зачем Айвз приехал сюда, но не так уж это важно. Город побольше, чем Крэгги-Пойнт, чтоб найти забаву получше? Сменить женщин, чтоб удача лицом повернулась? Лаудон подумал о мертвом Олли Скоггинзе, и голос его стал резче. — Пошел он к черту, этот Айвз! — снова сказал он.

— Все равно, — бодро отозвался Маквей, — я сегодня вечером от тебя не отлипну.

Лаудону захотелось рассмеяться. Синглтон сам изрыгал огонь, этакий вояка, и опалял души тем, кто на него работал. Или просто такой мальчишка, как Маквей мечтает о приключениях, какая бы мрачная тень от них не падала? Когда ты молодой, ты как будто сошел со страниц дешевого боевичка, сочиненного Недом Бантлайном…

Лаудон поднял рюмку и опрокинул виски себе в глотку.

— Я собираюсь поспать на сеновале. Может, увидимся на тракте, Чип.

— Я от тебя не отлипну, — твердил свое Маквей.

— Ну, тогда пошли, — сказал Лаудон.

Клем Латчер отошел от покерного стола, теперь его нигде не было видно. Лаудон искал его взглядом, когда протискивался к двери. Он вышел на улицу, здесь было темно, но по-прежнему приходилось проталкиваться между людьми — тротуары были переполнены. Он продвигался к конюшне; когда он свернул за угол, толпа поредела. Рядом с ним пыхтел Чип Маквей. А он уже забыл про парнишку — пока тот не напомнил о себе так явно. Лаудон зашагал дальше.

И внезапно ровный пульс Майлс-Сити как будто ударил его по нервам, и он почувствовал, что его уже тошнит от этого города. Да, тут, конечно, все блестит и сверкает, но это такой же дешевый блеск, как от мишуры на платьях девиц, зазывающих тебя из темных дверных проемов. Да, конечно, тут все возбуждает — но это не тот подъем, какой испытываешь, когда на берегу Воскресной Речки встречаешь рассвет, и последние бизоны поднимают косматые головы и втягивают ноздрями воздух, пытаясь почуять свою судьбу. Ему захотелось убраться отсюда. Ему захотелось ехать верхом по просторной прерии под просторным небом. Ему захотелось натянуть эти новые калифорнийские штаны, поехать в школу, сидеть молча рядом с Элизабет и пытаться пробиться к ее душе сквозь это молчание… Он ускорил шаги, еще раз свернул за угол и увидел впереди недавно разбитый парк на берегу Танг-ривер. Высоко в небо поднимались тополя, пахло шалфеем, ночь стала чистой и просторной.

Он повернулся к Маквею и сказал:

— Чип, ради бога, отстань ты от меня — иди обратно и выпей!

И тут прогремел выстрел.

Вспышка огня полыхнула в парке, и Лаудон инстинктивно шарахнулся в сторону. Он упал на одно колено, бросил свой сверток и потянулся за револьвером. Рядом с ожесточением выругался Чип Маквей, а потом грохнул его револьвер — так близко, что у Лаудона заложило ухо. Ну как же, парнишка из боевика Неда Бантлайна! В парке снова полыхнул сноп огня; Лаудон разозлился. Черта с два станет он тут изображать сидящую утку! Он вскочил на ноги и опрометью помчался к парку. Впрочем, бежал он зигзагами и клял себя последними словами за это дурацкое геройство. Ну, кто теперь разыгрывает грошовый боевичок Неда Бантлайна?

Один там человек или двое? В поле зрения промелькнула чья-то тень. Он вскинул револьвер, но этот человек крикнул «Свой!», и он, пораженный, узнал голос Клема Латчера.

Лаудон закричал:

— Клем, дурак чертов, берегись!

Но Латчер уже почти добежал до места, откуда стреляли. Лаудон разглядел вторую темную фигуру. Это был Айвз, стоявший, широко расставив ноги, с револьвером наготове. Револьвер выпалил еще раз, и далеко за спиной у Лаудона пронзительно вскрикнул Чип Маквей. Но Латчер уже бросился в ноги Айвзу, оба упали и боролись на земле. Потом один вырвался и понесся сломя голову к реке. Лаудон не рискнул стрелять. Задыхаясь, он бросился туда, где лежал второй человек, и закричал:

— Клем! Ты не ранен?

— Да нет. Просто тряханул он меня.

Лаудон пронесся мимо него. На бегу он всматривался в темноту, но больше не видел Айвза. Он замер и прислушался, пытаясь уловить топот ног. Что-то он расслышал, но звук был слабый и слишком отдаленный, чтобы, подсказать направление. Опять Айвз устроил стычку — и смылся.

Лаудон вернулся туда, где оставил Клема. Тот уже сел и пытался отдышаться.

— Ты точно не ранен? — спросил Лаудон.

Звездный свет позволил ему разглядеть лицо Латчера. Раны не было видно, но было в нем жуткое спокойствие, и Латчер сказал спокойным голосом:

— Я шел за ним. Это был Айвз. Он вошел в салун, когда ты торчал возле бара с Чипом Маквеем. Увидел тебя — и тут же назад. Я по его лицу понял, куда дело клонится. Я за ним начал следить и увидел, как он забежал впереди тебя. — Он с усилием поднялся на ноги. — Ты думаешь, его банда планирует ударить по стаду на обратном пути?

Лаудон покачал головой.

— Он здесь один. Я в этом уверен. Он хотел свести со мной личные счеты; но если бы с ним были его люди, уж он бы их тут всех выстроил. Такая у него манера действовать. Я это понял после одного случая в Крэгги-Пойнте несколько недель назад.

Латчер отряхнул одежду. А Лаудон подумал, что еще вчера вечером он недооценил этого человека, когда решил, что не хватает ему твердой сердцевины. Но когда Латчер отчаянно бросился на Айвза… нечасто приходилось Лаудону видеть такую отвагу. Он еще раз взглянул Латчеру в лицо — и только теперь понял. Этот человек был мертв, мертв уже давно — не так мертв, чтобы закопать его в землю, но Дух его умер. Стоит ли восхищаться отвагой человека, когда ему безразлично, живой он или мертвый… Но, как бы то ни было, теперь Лаудон перед ним в долгу — и он взял это на заметку.

— Это Маквей был с тобой? — спросил Латчер.

— Господи! Ну да, Маквей!..

Опять Лаудон забыл про парнишку. Он повернулся и бросился туда, где остался Маквей, Латчер побежал следом. Они нашли Маквея на земле — он тихо стонал и закусывал нижнюю губу. Он не звал на помощь; ну да, это ведь тоже часть глупой мальчишеской гордости — проявлять мужество, когда в нем никакого смысла, страдать так, как предписывает книжка…

— Куда попало? — спросил Лаудон.

— В ногу, — проговорил Маквей, скрипя зубами. — Это его второй выстрел, или может третий. Это ведь Айвз был, верно?

— Айвз, — сказал Лаудон. — Клем, помоги мне управиться с ним!

Лаудон думал, что этот случай будет означать для Синглтона. Он ясно представил себе Синглтона перед верандой на ранчо «Длинная Девятка», сидящего в седле и провозглашающего речь о том, что станется, если будет ранен кто-нибудь из команды «Стропило С». Лаудон покачал головой. Это ведь безумие — вот такое дурацкое вмешательство Маквея не в свое дело может вызвать облаву. Он понимал теперь, как сильно надеялся, что большой облавы не будет. Вспомнил, как боялся по дороге к Замковой Излучине — боялся того, что человек причиняет себе, когда поднимает оружие против другого. Этот страх обострялся словами Латчера, сказанными буквально вчера вечером, — о Фруме и о том, что будет, когда Фрум заберет закон в свои руки. И не только Фрум — это ведь к любому относится. Будь я проклят, если это не так…

Прежде чем поднять Маквея, он походил вокруг, нашел сверток из магазина Оршела и сунул его себе под мышку. Новые штаны для светлых праздников… или штаны для войны? Да, с этого момента и те, и другие будут скроены из одной и той же ткани…

13. РОДНЫЕ МЕСТА

Фрум положил гроссбух на свой заваленный бумагами стол и невидящим взором уставился на длинные колонки цифр. Ведение бухгалтерских книг — он давно уже это понял — было единственным видом работы в закрытом помещении, который ему нравился. Ни капли скуки нет в этих больших, переплетенных в клеенку книгах, которые вызывают сонмы воспоминаний. Вот это входящая сумма — купленное стадо скота; за этой суммой скрывается ощущение торжества от удачной сделки. Вот числа, отражающие отгрузку скота прошлой осенью; они сразу перестали быть безжизненными каракулями, когда он припомнил вереницу дешевых отелей вдоль чикагской Саут-Халстед-стрит и запахи расположенных вокруг скотопригонных дворов. Числа покрывали все удлиняющуюся платежную ведомость. Суммарный итог показывал его общую цену. Приятно наблюдать, как этот итог становится все больше. Это вроде как памятник… Но почему же он не ощущает охоты к работе с книгами сегодня?

Лучше занять мысли делами. Маленькая комнатка — его рабочий кабинет — к этому располагает… Он откинулся на спинку кресла и начал считать на пальцах. Почти две недели… Пора уже, чтобы это новое стадо паслось на травке «Длинной Девятки». Давай-ка прикинем… Лаудон должен был появиться в Майлс-Сити через два-три дня после отъезда отсюда. Принял он стадо, по-видимому, на следующий день и погнал скот через Йелоустон. Переправа опасная, но Лаудон свое дело знает. Дадим еще день-два на случай, если в чем-то не повезло, — все равно, теперь Лаудон уже в любой момент может выпустить стадо на земли Фрума и приехать сюда с докладом. Лаудон с его людьми… и с Клемом Латчером.

Фрум снова придвинул к себе гроссбух и обмакнул перо в чернильницу. Он уже понял, что мешало ему сосредоточиться. Он не может рискнуть и снова отправиться на ранчо Латчера сегодня вечером. Слишком опасно — можно наткнуться на Клема, слезающего с лошади перед дверью своего дома. А, кроме того, разве не сказал он себе, что уже славно провел время, что пора и честь знать? Дал ведь себе зарок после второй тайной поездки, позапрошлой ночью. Конечно, надо было думать о самом Латчере, но по-настоящему опасна-то женщина. Она захочет получить свою цену, и в один прекрасный день счет будет предъявлен. Женитьба после развода с Клемом? Такой скандал может напрочь уничтожить его шансы как политика здесь, на Территории. Да, и помимо всего, нет у него желания на ней жениться…

Но, Господи, он ведь оживает от одного воспоминания о ней! А когда думает о возвращении Латчера и о двери, которая будет закрыта, то приходит в неистовство. Какие права может иметь мужчина вроде Латчера на такую женщину? Временами он жалел Латчера, но теперь его чувства приобрели другую окраску — не то чтобы ненависть, но что-то граничащее с ней. И, зная это, он сознавал, какое полное поражение потерпел в битве с собой.

Работать! Надо зарыться в работу. Если не можешь не думать о женщине, так надо помнить и о цене тоже. Забудь об этих украденных ночах и вообрази ее во главе стола в доме на «Длинной Девятке», когда все значительные люди Территории будут приглашены на обед. Скажи про себя: «Сенатор, позвольте представить вам миссис Фрум», и представь, как это будет выглядеть.

Может быть, время и расстояние помогут заглушить постоянные мысли о ней. Уже давно он планировал поехать в Сент-Луис — хотел потолковать с тамошними банкирами о вложении дополнительных капиталов — но если он собирается предпринять эту поездку в нынешний сезон, то отправляться надо до того, как лед скует Миссури. Перспектива путешествия на пароходе всегда привлекала его куда больше, чем мысль о том, чтобы ловить проходящий поезд в Майлс-Сити. Но, черт побери, как можно оставить «Длинную Девятку», когда с минуты на минуту может разразиться схватка с бедлендерами? До тех пор не могут начаться осенние объезды, да что там, даже планировать пока не приходится, ранчеры ведь и говорить сейчас не могут о повседневных делах. В графу «отгрузка скота» не попадет ни одна цифра; и уж конечно не придется оценивать грядущие прибыли…

Он отшвырнул перо. Через окно была видна часть хозяйственного двора. На всем лежала дымка индейского лета [18]. Вот прошел Грейди Джоунз — длинный, темнолицый, передвигающийся легкими, скользящими шагами, ставящий ноги косолапо, носками внутрь, как индеец. Временами вид этого человека раздражал Фрума. Эти простые души, вроде Джоунза… у них нет настоящих забот: полное брюхо да набитый соломой матрас — вот и все, что им надо от жизни. Глоток дешевого пойла, пара серебряных долларов, чтоб сунуть их в туфельку какой-нибудь накрашенной шлюшке… Он смотрел вслед Джоунзу, пока тот не скрылся из виду.

Он пожалел, что вспомнил о бедлендерах. Он собирался нанести им удар, и удар крепкий, но не следует забывать урок Замковой Излучины. Когда придет время для настоящей облавы, надо все делать как следует. И не следует забывать об Элизабет, надо помнить, как она стояла посреди двора и перед всеми людьми обвиняла его, что он жаждет пролить кровь. Черт побери, это был день слишком уж многих поражений — сначала Лаудон и эта история с конем Джо Максуина, а потом Элизабет. Он до сих пор не сказал ей об этом ни слова; но стоило ему подумать о надвигающейся облаве, как вспоминалась Элизабет. Что ж, надо будет устроить так, чтоб было видно, что у него нет выбора — чтоб ей было видно. На это у него ума хватит…

Звук шагов на веранде оторвал его от мыслей; сапоги стучали громко. Это Джоунз направлялся к передней части дома, и Фрум позвал его:

— Заходи сюда. Я здесь.

Джоунз прошел прямо в кабинет. Остановился в дверях, лениво опершись плечом о косяк. От него пахло потом и лошадьми.

— Ну, в чем дело? — спросил Фрум.

— Синглтон сюда едет, — сказал Джоунз, — Я его в бинокль разглядел. Подумал, что надо бы вам сказать.

— Спасибо, — ответил Фрум. Закрыл гроссбух. И какого это дьявола Шэд Синглтон заявился с визитом? Чтоб снова говорить о неприятностях?

Джоунз все еще стоял, прислонившись к косяку. И вдруг Фрум отчетливо понял, что Джоунза привело сюда не просто желание сообщить новость… Он нетерпеливо спросил:

— Что еще, Грейди?

— Да вот вспомнил, что скоро Лаудон возвратится, — сказал Джоунз. — И Латчер с ним…

— И что, от этого что-то изменится? — поинтересовался Фрум.

— Да, — сказал Джоунз. — Для вас. Я имею в виду Латчера.

Он улыбался. Губа приподнялась, обнажив зубы, и больше всего на свете он сейчас походил на койота. Что-то холодное коснулось Фрума. Он положил обе руки на стол ладонями книзу и спросил ровным голосом:

— И к чему это ты ведешь, Грейди?

Джоунз пожал плечами.

— Черт побери, я мог бы быть управляющим ничуть не хуже, чем Лаудон.

— Может и мог бы.

Ухмылка Джоунза стала еще шире.

— Я человек такого сорта, что позаботился бы, чтоб вам никогда никакого вреда не было. Я так считаю, что заради босса надо кругом во все глаза глядеть. Вот потому-то мне не по душе пришлось, когда вы собрались ехать куда-то ночью в одиночку — помните, несколько дней назад, когда я вас увидел возле кораля. Слишком много бедлендеров кругом. Ну, я и поехал за вами следом…

Фрум почувствовал, что у него лицо каменеет. Он побоялся выдать себя голосом, и потому выждал с полминуты, прежде чем заговорить.

— И что из этого следует, Грейди?

— Как я уже сказал, я мог бы быть управляющим ничуть не хуже, чем Лаудон.

«Спокойнее!» — твердо сказал себе Фрум. Да, этот человек вовсе не так прост, как ты думал; и ты сейчас в его власти… Он провел по губам языком.

— Чтобы поймать бедлендера, нужен бедлендер, — сказал он и узнал в своих словах отзвук чужих мыслей. Лаудон говорил что-то в таком духе в тот вечер, когда они толковали с ним здесь о должности управляющего.

— Верно, — сказал Джоунз. — Но это же не будет — тянуться вечно.

— Нет, не будет, — согласился Фрум. — Можешь ты научиться ждать, Грейди?

Джоунз шевельнул свободным плечом.

— Да я всю жизнь жду — то одного, то другого.

Фрум поднялся. Подошел к Джоунзу, положил руку ему на плечо и постарался ответить улыбкой на улыбку, хотя уже четко знал, что ненавидит этого человека.

— Грейди, — сказал Фрум, — ты просто подожди еще немного.

Джоунз наклонил голову набок.

— Кажется, Синглтон уже здесь. Кто-то топчется по гравию там снаружи.

— Да, — сказал Фрум. — Придется мне выйти к нему.

Он прошел мимо Джоунза, а потом через весь дом. Мыслями он еще наполовину был с Джоунзом, но другой половиной сознания — уже с Синглтоном. С чего это он примчался сюда сломя голову? Ну да, припомнил он, «Стропило С» тоже принимало стадо в Майлсе. Случилось там что-нибудь, что ли? Какое-то происшествие, слух о котором донес до ушей Синглтона степной телеграф, пока Лаудон везет ту же новость более медленным путем? Может, нападение на гурт, люди ранены или убиты? Он представил себе Клема Латчера, застывшего, переброшенного через седло, тело, завернутое в грубую парусину, — и его пульс участился сам собой. Он распахнул дверь и вышел на веранду: Синглтон как раз остановил коня. Один взгляд на лицо старого техасца сказал Фруму, что Синглтон привез с собой беду — большую беду.

Господи, подумал Фрум, для одного дня у меня неприятностей более чем достаточно. Возвращение Латчера домой… гнусный шантаж Джоунза… а теперь Синглтон, вояка, пожиратель огня. Но мудрый человек и неприятность обернет себе на пользу, сделав из нее орудие в своих руках…

Да, на пастбищах «Длинной Девятки» новое стадо смотрится хорошо, решил Лаудон. Он сидел на коне, перекинув одну ногу через переднюю луку и сворачивая сигарету. Отсюда, с вершины холма, ему было хорошо видно стадо, которое они пригнали из Майлса. Техасские лонгхорны, длиннорогие… но не все; были тут дурхэмские коровы, рыжие, белые и чалые — порода Завезенная из Старой Англии. И всякие другие, без роду, без племени, и то и другое затерялось в результате случайных покрытий на пастбищах, так что они — какие-то метисы, или, еще того хуже, результат, так сказать, кровосмешения. В этом стаде — ничего особенного ни по масти, ни по породе, но за год они нагуляют тело, и Фрум сможет записать в свои книги очередную прибыль.

Что ж, Фрум, не найдет недостатков в состоянии стада. Из Майлс-Сити гнали не спеша. В первый день стадо сделало всего девять миль, хотя на другой день Лаудон набрался наглости и гнал их полные двадцать миль. Воду они находили без туда — ведь столько ручьев бегут здесь в Масселшелл. В конце концов, и постоянные работники «Длинной Девятки», и ребята, нанятые в Майлсе, все горели желанием поскорее добраться до ранчо и вылезть из седла.

Вон они, его наездники. Расположили стадо там, где он велел, а теперь собрались кучкой и направляются к постройкам ранчо, мили за две к северу. Все, кроме Клема Латчера. Клем, тоже верхом на лошади, был тут же, на холме, ярдах в пятидесяти от Лаудона. Плечи у него обвисли; он сидел, глядя на скот внизу — и дальше на север, мимо зданий «Длинной Девятки», пожалуй, хотя и без острого интереса. Нет, эти глаза на самом деле ничего не видят. Лаудон вспомнил, как увидел Клема в баре в Майлс-Сити, и тот показался ему мертвецом.

Лаудон повернул коня и подъехал к Латчеру.

— Ну что, двинули, Клем?

Латчер взглянул на него пустыми глазами.

— Ты, небось, хочешь поскорее добраться домой, — сказал Лаудон, — но сперва остановись на «Длинной Девятке» и поужинай.

Латчер пожал плечами.

— Да я так и собирался.

Лаудон вздохнул. Он думал, что сам будет радоваться концу путешествия, тому, что через несколько минут доберется до ранчо, поднимется на веранду и кивнет Фруму. Никаких неприятностей, скажет он. Никаких неприятностей? Но тогда почему нет у него желания сделать последний шаг и завершить свое задание? Он уже настроился не особенно распространяться об этой стычке с Джеком Айвзом. Это в Джесса Лаудона стрелял Айвз, а Чип Маквей был ни в чем неповинным прохожим, оказавшимся на дороге у пули. Какого черта вся округа должна из-за этого ввязываться в войну?

Но все равно, весь обратный путь из Майлса им владело странное чувство протеста. Как у человека, которому предстоит что-то нежелательное.

Когда он в последний раз видел Чипа Маквея, парнишка лежал в постели в гостиничном номере в Майлс-Сити, от него крепко пахло лекарствами, и доктор велел ему какое-то время лежать без движения. Пуля Айвза всего лишь содрала кожу, но малыш потерял много крови. Чип шумно рассуждал, когда же, черт побери, «Стропило С» пришлет за ним фургон, чтоб он мог добраться до дому. И тогда, стоя возле него в этой гостиничной комнате, Лаудон понял чертовски ясно, что нет толку прятать голову в песок, потому что теперь все наверняка выйдет наружу.

Каждый день в дороге он видел позади пыль — это люди Синглтона тоже гнали стадо домой. По ночам он возвращался назад и видел огонь их костра. Довольно приятно иметь так близко соседей; бедлендеры подумают дважды, прежде чем напасть на стадо, когда до второго стада рукой подать… Но было на уме и кое-что другое. Ему хотелось знать, не отправится ли кто из команды «Стропило С» известить Синглтона о случае с Чипом Маквеем…

Лаудон снова поглядел на Латчера.

— Ты хорошо поработал на тропе. Я об этом доложу Фруму.

Латчер глядел вдаль и, кажется, ничего не слышал; лицо у него было печальное. Лаудон рассказывал ему, как Синглтон приезжал на «Длинную Девятку» с воинственными речами; может быть, Латчера, как и его, беспокоит мысль о том, что может за этим последовать. Но Латчер заговорил о другом:

— Я думал о Фруме.

— Я помню наш разговор, — сказал Лаудон. — Тогда, в первый вечер.

— Я снова все это обдумал с тех пор, Джесс. Думаю, теперь я знаю, что хотел сказать. Ты ведь знаешь бедленды. Ты можешь ехать из этой ровной степи туда, где скалы и пустыня. Изменение происходит так постепенно, что ты вдруг с изумлением обнаружишь, что оказался в таких местах, где черт ногу сломит.

— Я знаю.

— А не может ли так быть, Джесс, что у каждого из нас где-то в глубинах души тоже лежат бедленды, где-то за пределами видимости? Можешь назвать это дикой жилой, которая спит в самых лучших мужчинах — да и в женщинах тоже. Разве каждый из нас не въезжает в эти бедленды временами? Многие возвращаются обратно, малость ободранные, а то, где мы были, и как оно выглядело — все остается там, не идет за тобой следом. Но не может ли случиться с любым из нас, что он заберется так далеко, что не найдет уже дороги назад?

Лаудон покачал головой.

— Ты подразумеваешь, что такое может случиться с Фрумом?

— Это может случиться с любым, Джесс. И для каждого его личные бедленды — это что-то особенное, не такое, как у других. Ты помнишь, я говорил тебе в Крэгги-Пойнте, что хочу убить человека? Это был я, забредший в свои бедленды. Ты знаешь, как Джо Максуин попал в свои, и что из этого вышло. И я могу не рассказывать тебе о бедлендах Адди и о том, как глубоко она в них забралась.

— А мои бедленды, Клем?

— Насколько далеко ты последуешь за Фрумом, Джесс, лишь бы сохранить должность управляющего? В какой точке ты очнешься и обнаружишь, что уже не принадлежишь сам себе? И очнешься ли ты вовремя?

Лаудон пожал плечами.

— И что, по-твоему, случится с Фрумом?

— Я не знаю, Джесс. Но он ведет рискованную игру. Он превращается в дикаря, чтобы победить дикость. Однажды он уже въезжал в свои бедленды, а теперь собирается туда еще раз, только уже поглубже. И что тогда, Джесс?

— Я не знаю, — сказал Лаудон. — Я просто не знаю.

Он поглядел через просторы степи в сторону бедлендов — и невольно вздрогнул. И тогда он тронул лошадь и поскакал к ранчо. Боковым зрением заметил, что Латчер спускается по склону рядом с ним. Он хотел обдумать слова Латчера, но чем больше вертел их в мыслях, тем тяжелее становилось на душе. И тень, которая лежала на душе с самого Майлса, стала от этих мыслей еще темнее.

14. ПОДОЗРЕНИЕ

Может быть, суббота — это тот день, которого большинство учителей ждет с нетерпением, — думала Элизабет, но для нее суббота означает лишь пустоту. Вот пришла очередная суббота, и она принялась готовить себе завтрак; она работала, а сама все поглядывала в окошко, высматривая первых ребятишек. А потом вспомнила — и состроила гримасу. Не будет сегодня лошадок с провалившейся спиной, семенящих в сторону школы с двумя, а то и тремя ребятишками на каждой костлявой спине… Она села за еду, и одиночество затопило ее душу.

Собственно, вспомнилось ей, она ведь и проснулась в подавленном настроении, еще хуже, чем в самое ее первое утро на «Длинной Девятке». Но теперь, возвращаясь мыслями назад, она понимала, что ее подавленность только усилилась за эти недели. Что же завладело ею? Вокруг осень, красивая, золотая; яркое утреннее солнце проникает сквозь окно, касается скамеек и ее столика, сверкает на латунном колокольчике, которым она созывает детей. И откуда сейчас, в разгар индейского лета, эти постоянные мысли о приходе зимы, почему слышит она напоминания о зиме в звуке ветра, который рыщет вокруг школы по ночам?

Она сердито покачала головой. Вот уже больше трех недель она не была на ранчо. Может быть, ей надо бежать от одиночества — оседлать конька и поехать туда. Но она держала в памяти посещение Чарли Фуллера. Несколько дней назад Чарли привез ей припасы и, присев у печи, задержался — он был полон новостей. Вернулся Лаудон со стадом; бычки дошли хорошо, вполне упитанные — насколько можно было этого ожидать. То, что Лаудон вернулся, было для нее хорошей новостью. Упоминание его имени вызвало в памяти образ — спокойное лицо, задумчивые глаза…

А тем временем Чарли продолжал. Он рассказал, что Шэд Синглтон нанес визит на «Длинную Девятку» и сообщил о столкновении в Майлс-Сити между одним из его работников и Джеком Айвзом, и был Синглтон осторожен и все темнил. А дело-то ясное. Теперь, хоть умри, войны не избежать. Нужно их вывести начисто… Чарли уставился на печку и больше ничего не сказал, но кадык у него задергался, а в глазах полился испуг.

Не хотелось ей ехать сегодня на «Длинную Девятку». Это ведь снова, как уже было однажды, смотреть через окно, как люди упаковывают еду, осматривают оружие, а Фрум расхаживает по двору и отдает приказы. Тогда Олли Скоггинз сидел в седле… а теперь Олли спит глубоко под могильным камнем. Она вспомнила свою стычку с Фрумом перед самым выездом команды со двора. С тех пор между ними установилось, в лучшем случае, вооруженное перемирие.

Вот это и удержало ее от посещения «Длинной Девятки» сегодня, как удерживало в другие субботы. Она не хотела видеть Питера Фрума. Но, может быть, она капризничала без всяких причин? Когда-то, в тот жуткий первый день на «Длинной Девятке», она сказала себе, что не должна осуждать его. Пока — нет. Нос того времени она не. могла изгнать из памяти наследство, которое не досталось ни ее матери, ни ей… а к тому добавились еще три примера того, что казалось ей проявлением его изворотливости и непорядочности: то, что он воспользовался ее ранением как поводом для нападения на Джека Айвза, то, что он сделал Лаудона управляющим, и то, что он так и не позаботился вернуть лошадей, захваченных у Замковой Излучины, их законным владельцам.

Она уставилась невидящим взглядом на кофейную чашку. Лаудон объяснил насчет лошадей, защищал Фрума — тогда, в тот дождливый вечер три недели назад. Но ее чувства к Фруму лежали глубоко, это не было мнение, основанное на нескольких событиях. Она нахмурилась. Ничего она не знала толком наверняка, лишь чувствовала в душе у Фрума что-то подспудное — и это было ей не по вкусу.

На прошлой неделе представился случай пообщаться с ним запросто, чисто по-дружески, но она воздержалась. Тогда она провела беспокойный вечер, читая при керосиновой лампе, а потом оседлала лошадь и поехала кататься. На север. Она подумала, что Клем Латчер — в составе той команды, которая поехала в Майлс-Сити, а это значит, что Адди одна, как и она. Она решила заглянуть к Адди; но, добравшись до гребня обрыва, она натянула поводья и остановила лошадь. Она глядела на освещенный дом внизу и вдруг поняла, что ей совсем не хочется слушать болтовню Адди. Но тут она услышала топот копыт и съехала с тропы, вспомнив, что бедлендеры могут быть рядом.

Но это был Фрум. Она узнала его грузную фигуру и неуклюжую посадку в седле. Он спустился по склону к дому Латчера — несомненно, по каким-то хозяйственным делам. Можно было остановить его, поехать с ним, а потом вместе с ним вернуться — но ей не захотелось. Даже теперь она не могла сказать точно, чем была вызвана сдержанность, заставившая ее сохранить молчание и остаться в укрытии…

И вот этим утром она сидела, перебирая все в памяти, пока не поняла, что завтрак совсем остыл. Она поднялась, налила еще чашку кофе и отпила немного. Надо бы найти какое-то дело, занять чем-то день, чтобы не сидеть в бесплодных раздумьях, которые увлекают ее по кругу и возвращают к исходной точке без всякого результата. Может, заняться новыми занавесками, которые она давно собиралась сшить? И она подумала о празднике, который надо устроить детишкам из Хэллоуин [19]. Всего две недели осталось…

От этих мыслей ее настроение немного поднялось; она помыла посуду и застелила постель; часа через два вдруг поймала себя на том, что напевает. А потом раздался топот копыт по утоптанной земле двора, и ее пение резко оборвалось.

Тогда она поняла, как были напряжены ее нервы. Это мысли о предстоящей войне с бедлендерами взвинтили ее. Но, конечно, ни один бедлендер не заявится сюда средь бела дня… Потом подумала — Джесс! Бросилась к окну — и увидела Фрума, тяжело слезающего с лошади.

В прошлый раз он был здесь больше месяца назад. Так он проявлял уважение к ее невысказанному желанию быть одной. Он не забывал о ней, заботился, чтоб у нее всегда были припасы, иногда посылал весточки с наездниками, которые привозили эти припасы. Но! теперь явился сам — и она раскрыла перед ним дверь.

— Доброе утро, — сказал он, снял шляпу и вошел внутрь.

Она удивилась, заметив, что он похудел и выглядит устало. Под глазами тени, кончики усов опали вниз. Что-то случилось с ним за последние недели. Она невольно пожалела его.

— Не хотите ли присесть? — сказала она.

Он покачал головой. Куда девалась его былая заносчивость, решительность, этот вид римского сенатора?.. Он оглядел классную комнату.

— Я вижу, ты тут удобно устроилась, — сказал он. — Нужно тебе что-нибудь еще?

«Да! — мысленно воскликнула она. — Мне нужно, чтобы я могла больше доверять вам!» Но вслух сказала:

— Ничего, благодарю вас. Здесь был Чарли Фуллер вчера вечером.

— Я полагаю, Чарли рассказал тебе, что случилось в Майлс-Сити. И как настроен Синглтон.

— Рассказал.

Фрум покачал массивной головой.

— Шэд мечется с ранчо на ранчо. Скоро он поднимет целую армию.

— И никак нельзя это остановить?

— Шансы очень малы, — вздохнул он. — Я, правда, стараюсь выжать все возможное из этих шансов.

— Но вам вовсе не обязательно делать то же самое, что делает «Стропило С»!

Лицо Фрума затвердело.

— Элизабет, есть такие дела, которых ты понять не можешь — ни твое происхождение и образование, ни жизненный опыт тебя к этому не подготовили. В наших краях человек либо держится заодно с соседями, либо он не удержится вообще. Драка Синглтона — это моя драка. У— меня и в самом деле нет выбора. Когда выступают другие, «Длинная Девятка» выступает тоже.

— Но вы упомянули о шансе…

— Я послал в бедленды человека. Он выехал с «Длинной Девятки» сегодня утром. Он будет представлять наше ранчо, хотя он здесь и не работает — именно поэтому он наилучшим образом подходит для такого дела. Он выехал как парламентер, чтобы разыскать Джека Айвза и передать бедлендерам мои условия. А условия мои такие: если они уберутся прочь до следующего восхода, я обещаю, что ни «Длинная Девятка», ни какое-либо другое ранчо не будут за ними гнаться. Но если они останутся, мы двинемся на них и выкорчуем их начисто. Если Айвз не полный идиот, он предпочтет отступление.

— И этот человек…

— Клем Латчер. Он приехал сюда прошлой ночью, чтобы одолжить кое-какие инструменты. Я на него поглядел — тут мне эта мысль и пришла в голову.

Она была рада. Латчер человек хладнокровный и всегда найдет убедительные слова. Но радовалась она не только этому, причины были глубже. Она радовалась и тому, что у Фрума хватило человеческих чувств, чтобы до последней возможности искать пути к мирному решению; и, что не менее важно, ее радовало, что он приехал рассказать ей о своем решении.

Она сказала с ноткой почтительности:

— Спасибо, дядюшка Питер.

Он шагнул к ней. Он был похож сейчас на старого медведя, несущего на своих плечах слишком много зим, слепого, бредущего на ощупь.

— Элизабет, ты все время была настроена против меня. О, я знаю, почему: удар по бедлендерам всегда представлялся тебе очередным эгоистичным поступком — просто защитой моих личных материальных интересов, и ничего больше. Я надеюсь, теперь ты судишь обо мне не так сурово.

Она повела рукой в сторону стола.

— Задержитесь ненадолго, — предложила она. — Я сварю свежего кофе, а потом поедем на ранчо.

— Мне еще много дел сделать надо, — сказал он и повернулся к двери. — Может, в другой раз. А почему ты не приехала на ранчо к ужину вчера вечером?..

Она смотрела через окно, как он взбирается на лошадь. Он улыбался — и, странно, это была самодовольная улыбка человека, достигшего своей цели. Что же так внезапно изменило его состояние? Ведь только что он являл собой воплощенное смирение… Она заметила, что он поехал на север — вместо того, чтобы повернуть обратно на ранчо. Она следила, пока он не исчез из виду, а потом отвернулась от окна. Она была обеспокоена. Буду шить весь день, — решила она, — а потом поеду на ранчо. И с усилием обратила мысли к иголкам и ножницам. Лучше быть занятой, чем слишком много думать.

Через некоторое время она взяла сметанную занавеску и подошла к выходящему на север окну, чтобы примерить ее на месте. Делая это, она смотрела в ту сторону, куда уехал Фрум. Она не видела ничего, лишь серовато-бурые просторы прерии — цвет осеннего увядания. И вдруг поняла, куда поехал Фрум.

Конечно, на ранчо Латчера. Чтобы сказать Адди, почему Клем не вернулся вчера вечером. Адди будет гадать, тревожиться — и Фрум подумал об этом. Вот в чем дело… И вдруг ее охватило подозрение — такое сильное, что у нее ноги подкосились. Жуткое подозрение — и не тень догадки, не намек, а почти уверенность.

«О, нет!» — подумала она.

Эти подозрения сложились из множества мелочей, которые внезапно сдвинулись и сложились в цельную картину. Тот день, когда она поехала к ним на ранчо и подслушала, как Клем обвиняет Адди, а она плачет… Ей вспомнились обрывки фраз Латчера: «…Я не виню тебя. Я виню его, за то что он воспользовался твоей слабостью… Это кто-то, кто был вчера в Крэгги-Пойнте… Джек Айвз?.. Ты должна сказать мне его имя, Адди». Она вспомнила, как не хотела, чтобы ее там застигли. А потом — поездки Фрума на ранчо Латчера на другой вечер и сегодня снова. Это Фрум попросил Клема Латчера поехать в Майлс-Сити. Это Фрум выбрал Клема для выполнения задания, которое уведет его далеко от дома… и к большой опасности.

Ох, как она ненавидела себя за эти мысли! Ведь Фрум не был в Крэгги-Пойнте в тот день, о котором вспоминали Адди и Клем во время ссоры. Фрум тогда возвращался домой из Майлс-Сити, где вел переговоры с Ассоциацией скотопромышленников относительно скотокрадства. Или это все же был он? Тут ведь единственное доказательство — слова самого Фрума.

Она выпустила из рук занавеску, та упала на пол. Она переоделась — надела широкую юбку; а потом, как будто подчиняясь какой-то внешней воле, отправилась к навесу, где держала свою лошадь. Неловко взгромоздила лошади на спину потник и седло, потом с трудом вставила ей в рот удила.

Отъехав от школы, она направилась в бедленды. Нужно найти Клема Латчера. Она обязана! Даже если она ошибается относительно Питера Фрума — а ей так хотелось ошибиться! — все еще оставался другой человек, о котором надо было помнить, безымянный мужчина, который вполне может оказаться Джеком Айвзом. Мужчина, который встречался с Адди Латчер тайком и которому можно будет уже не скрываться, если Клем Латчер погибнет…

Нет, она не могла сбросить со счетов такую возможность, как ни пыталась повернуть ход своих рассуждений. Ну почему ей не вспомнилась эта ссора между Клемом и Адди сегодня пораньше? Тогда она сказала бы Фруму, что они упоминали имя Джека Айвза. Она бы заставила Фрума понять, что Клема может ждать опасность — неважно, парламентер он или нет. Но теперь, когда в памяти ее вновь звучали рыдания Адди, она вдруг подумала о самой отвратительной возможности. А что, если были два человека, которые тайно посещали Адди? А что, если один из них отправил Клема в бедленды, а другой поджидает его там?

Она затрясла головой. Это безумие! Безумие!

И тут же подняла конька в галоп и скакала, пока он не начал задыхаться. Тогда она пустила его шагом. Ее как будто сжигала лихорадка, какая-то глубоко скрытая внутренняя боль. Она оглянулась назад, чтобы оценить расстояние, которое преодолела, пока неслась, ничего не видя вокруг; школа уже скрылась из виду. Вокруг раскинулись просторы прерии; а впереди лежали бедленды…

Господи, какая же она была дура, когда решила, что сможет найти Латчера в этих перевернутых вверх ногами местах! Ею овладел страх — и мысленно она позвала Джесса; конечно, надо было поехать на ранчо и взять его с собой. Но Чарли Фуллер говорил что-то такое… насчет того, что на вновь доставленном скоте надо менять старые клейма; и вроде бы Джесс выехал на пастбища, чтобы этим заняться…

Она гнала коня, пока тени выветренных скал и мрачных обрывов не опустились на нее всей тяжестью.

Она предполагала, что Латчер направился к Замковой Излучине. Говорили, что хижина на старом дровяном складе не сгорела в тот день, когда Фрум напал на бедлендеров. У нее было лишь смутное представление о том, где находится Замковая Излучина; некоторые из ее учеников жили на окраинах бедлендов, и она разговаривала с ними об этом разок-другой… Оставалось только ехать дальше. Надежда ее угасала вместе с дневным светом, а отчаяние все росло.

Ее трясло. Временами она останавливалась и слушала — не стукнет ли о камень подкова; а один раз сложила ладони рупором и начала звать Клема по имени — пока эхо не подхватило звуки, передразнивая ее. Насколько опередил ее Клем? На два часа? На три? Может быть, он уже выполнил свое задание и возвращается домой?

Сюда, на дно каньонов, вечер опускается рано. Сумерки сгущались, темнота окутывала ее, и она ощутила страх. Понукая коня, она въехала на гребень возвышенности и направилась вдоль него. Оказалось, что, выбравшись наверх, она выиграла полный час дневного света. Кроме того, ее взгляду открылась прерия. Лучи заходящего солнца скользили вдоль земли, и повсюду трава стала золотой, почти зеленой, как будто на старых стеблях вновь распустились весенние листочки. А потом свет медленно потускнел; трава стала серой и потеряла блеск; и ее настроение, поднявшееся ненадолго, вновь упало.

Она ехала вдоль гребня, пока не нашла место, где можно было легко перебраться на другой гребень, но теперь к ней уже подбиралась ночная тьма.

А потом, поглядев вниз, она заметила что-то движущееся.

Волк? Это была всего лишь тень в затененном месте; она казалась слишком маленькой, чтобы быть лошадью и всадником. Но это действительно был человек на коне; всмотревшись, она убедилась в этом. Она снова поднесла руки ко рту и позвала. И только потом спохватилась — не сделала ли ошибку. Что, если это не Клем, а какой-то другой одинокий всадник, может быть, из тех, кто скрывается в этой пустынной местности? Ну почему она не взяла револьвер, который держала при себе в школе по настоянию Джесса? Но она и представить себе не могла, что наберётся духу направить револьвер на человека — а тем более нажать спусковой крючок.

Но тут до нее донесся ответный крик, ослабленный расстоянием — пока его не усилило эхо. Голос Клема! Она закричала:

— Подождите! Подождите, Клем! — и поехала быстрее.

16. ТАМ, ГДЕ ЖИВЕТ ОПАСНОСТЬ

В этот день Лаудон наконец принял решение. Необходимо поговорить с Фрумом. Не так, как он разговаривал с ним несколько дней назад, когда докладывал о результатах поездки, как работник хозяину, а иначе — как мужчина с мужчиной. Он должен рассказать Фруму обо всем, что случилось в Майлс-Сити, и ясно объяснить, что конфликт между Айдахо-Джеком Айвзом и Джессом Лаудоном имеет чисто личный характер и не может служить причиной для большой облавы.

Последние несколько дней он провел в прерии с командой, набранной, чтобы переклеймить новое стадо. Эту работу надо было выполнить до того, как стадо будет рассеяно. Позже дел будет выше головы и без этого — придет время объездов. Фрум сказал ему, чтоб он отдохнул первую ночь после возвращения — за клеймением присмотрит Грейди Джоунз. Но Лаудон отрицательно покачал головой. Что толку пролеживать бока в спальном бараке? Все равно это не избавит от заботы, которая грызет его. Лучше работать. Так можно хоть перестать считать дни и думать о том, что с каждым днем надвигается все ближе… Суббота сегодня, что ли?

Такой же день, как обычно: потеешь у костра, где калятся клейма, слышишь мычание скота, видишь, как пастух бросает лассо, и губы у него шевелятся — ругается, что промедлил и упустил момент. Эта бригада вязала бычков: бычка арканят, валят на землю, стягивают веревкой голову и заднюю ногу, а потом другой работник, схватив за хвост, придавит его к земле и будет удерживать, пока раскаленное железо не прижмется к шкуре и выжжет на ней длинную девятку, свежую и аккуратную. Лаудон подменял людей, пока они курили или пили кофе. Заклеймить три тысячи голов скота — дело нелегкое, даже если в костре разогреваются двенадцать клейм, а вокруг полно лошадей, людей и веревок…

Конечно, весь этот шум-гам и жара хорошо отвлекают — и все же Лаудон не мог избавиться от беспокойства.

Чтоб его черти взяли, этого Джека Айвза с его быстрым револьвером! Да и Маквей хорош, сунулся под пулю, вовсе ему не предназначенную!

Вся эта история напомнила Лаудону снежный буран, который пришлось ему как-то видеть. Это было в горах южной Монтаны, где он скитался с Айком Никобаром и Джо Максуином пару зим назад. Они сидели на вершине холма и. глядели на открытый простор, где плавными волнами вздымались холмы — все дальше и дальше, пока не исчезали в чистой синеве поднимающейся к горизонту прерии. И, пока они там сидели, над горами собралась снежная буря. Тучи укрыли под собой горные пики, как будто опустили занавес на них. Да так оно и было — серый, седой занавес. Потом надвинулась снежная стена, отгородив первые предгорья, а потом — склон равнины, уходящей от предгорий, а потом и всю близлежащую местность… Он наблюдал, как надвигается буран — гребень за гребнем, долина за долиной. И внезапно понял, что стоит на пути у чего-то неуловимого и неудержимого.

И сейчас здесь, на ранчо «Длинная Девятка», он наблюдал за приближением бури другого сорта. Когда первая дымка заволокла дальние вершины? В тот день, когда он отправился в Крэгги-Пойнт, чтобы привезти Элизабет? Или в те же сутки, ночью, когда он искал в горах Джо Максуина, а к седлу была приторочена лопата? Черт возьми, а ведь буря уже была совсем рядом, когда он вел команду «Длинной Девятки» к Замковой Излучине, к схватке, которая стоила жизни Олли Скоггинзу. Но даже тогда паника еще не охватила Лаудона; впервые он ощутил всю полноту угрозы в Майлсе, когда понял, что именно будет означать для Шэда Синглтона ранение Чипа Маквея. С того момента он следил за надвигающейся бурей, пока сегодня не понял окончательно, что обязан пойти к Фруму — в надежде, что еще не поздно удержать эту бурю, не дать ей поглотить их всем своим бешенством.

Надвигались сумерки, и он крикнул своим людям:

— Хватит на сегодня!

Через некоторое время они собрались и поехали на ранчо — все, кроме тех, кто будет ночью охранять стадо и не давать ему разбрестись, пока не закончится клеймение.

Будь я проклят, ведь мне не хватает Клема Латчера, — думал Лаудон, покачиваясь в седле. Около двух недель он жил бок о бок с Клемом, день и ночь, делил с ним вечера у лагерного костра на пути в Майлс и обратно — но не это заставило его так остро ощутить отсутствие Клема. Они ведь жили вместе всю прошлую зиму — и это не создало между ними того, что можно было бы назвать братством… Но Клем тоже видел приближение бури. Вот в чем все дело. Совсем немногими словами перекинулись они на этот счет; но оба они знали, и это знание их сблизило. Он вспомнил, как спокоен был Клем в тот вечер после возвращения, когда остался ужинать на ранчо и толковал, что Синглтон опять поднял крик и глаза его пылают огнем и кровью.

Конечно, были встревожены и другие, все эти тощие наездники с «Длинной Девятки», но у них это было как-то по-другому, не заходило так далеко, как у него и Клема.

Когда они добрались до ранчо, Фрума не было, так что Лаудон поужинал у Сэма на кухне вместе с людьми. Сегодня с ними сидели за ужином с полдюжины работников с ранчо «Письменное Л». Они приехали во второй половине дня, — сообразил Лаудон. Никто не спрашивал, какое дело привело их на «Длинную Девятку». Не было нужды. Это начало — концентрация сил со всех ранчо. За едой говорили ни о чем — просто, чтоб не сидеть в тишине. Кажется, только Грейди Джоунз сохранил хороший аппетит. Лаудон наблюдал за ним. Кажется, Джоунза так и тянет к насилию…

После ужина Лаудон спросил Сэма, не видно ли там возвращающегося Фрума. Повар покачал головой.

— Куда он поехал? — спросил Лаудон.

— На север поехал. Нынче утром.

— Сам?

— А-га-а…

Лаудон проговорил сердито:

— Не стоило бы ему этого делать.

Он подумал, не следует ли оседлать лошадь и отправиться искать Фрума. Чтоб его черти побрали с его беззаботностью!

Он побрел в спальный барак и поглядел, как началась игра в покер. Вышел наружу и зашагал по двору туда и обратно. Было уже давно темно, когда во двор въехал Фрум и спрыгнул с лошади.

Лаудон подошел к нему.

— Найдется у вас минута? — спросил он.

Фрум выглядел устало. Да и настроение у него было неважное, как будто день получился неудачным.

— Ты насчет клеймения? Можешь потом рассказать.

— Не в этом дело, — сказал Лаудон. — Я насчет заварухи. Нам придется выступить в бедленды снова?

Фрум покачал головой.

— Пока не скажу. Но у нас осталась лишь одна, последняя надежда.

— Вы хотите сказать, что надежда все-таки есть?

— Очень слабая. Я послал Айвзу условие: если его банда уберется прочь, мы за ними не погонимся. Латчер сегодня поехал искать его, как парламентер. Что, Клем еще не вернулся?

Лаудон заорал, не сдержавшись:

— Клем?! Вы послали Клема к Айвзу?!

Фрум отступил на шаг.

— Эй, парень, какого черта!

Лаудону хотелось ударить его. Он сжал кулаки и уже наполовину замахнулся, но тут вдруг, как чистый ветер, его пронизало понимание. Фрум не знал! Черт побери, Фрум не знал!..

Лаудон тряхнул головой.

— Это мой промах. Я должен был сказать вам раньше. У Джека Айвза есть причины желать Клему смерти.

— Латчер ничего не говорил мне об этом.

— Он не знал.

Фрум сказал:

— Я не понимаю, к чему ты ведешь, Джесс.

— Это личное дело. И я собирался рассказать вам сегодня, чтобы вы понимали, что нападение Айвза на меня в Майлсе тоже было чисто личным делом! Это из-за жены Латчера. Она — женщина Айвза. И Айвзу известно, что я это знаю!

— Что? Как это может быть? — сказал Фрум. У него начали трястись руки. — Я не знал, — сказал он. — Поверь мне, Джесс, я не знал…

Конечно, ты не знал, — подумал Лаудон. Но он заметил во Фруме что-то еще, кроме сожаления. Джесс пока не мог сказать, что именно, но что-то было — там, в глубине глаз…

Внезапно Фрум заговорил — очень резко.

— Поставь себя на мое место, Джесс. Я попытался воевать с ними, и это стоило мне Скоггинза. Потом — эта перестрелка в Майлсе. Не то чтоб это было действительно так важно, рано или поздно какая-нибудь искра подожжет порох. Владельцы соседних ранчо собирают здесь своих работников, потому что мы — самые близкие к бедлендам. У нас не осталось выбора. Разве что Клем вернется с известием, что Айвз решил сбежать. Клем — это была моя последняя надежда…

Лаудон сказал жестко:

— Да, лучше бы он возвратился.

Фрум шагнул в сторону дома.

— Если Грейди где-то здесь, скажи, что я хочу его видеть, — сказал он.

Лаудон кивнул. Он пошел было к коралю, но остановился на полпути. Нет смысла украдкой выводить коня и мчаться в бедленды. Сейчас уже нет смысла. Слишком много времени упущено. Что бы ни случилось между Клемом Латчером и Джеком Айвзом, это уже случилось. Осталось одно — держаться до конца и изо всех сил надеяться, что Клем и в самом деле приедет обратно и привезет желанную весть. А в противном случае буря действительно разразится и накроет их всех.

Грейди Джоунз?.. Фрум хотел, чтобы Джоунза прислали к нему. Сдается, Фрум частенько думает про Джоунза последние дни.

Лаудон направился к спальному бараку, чтобы найти Грейди.

Небо было еще достаточно светлым, так что Элизабет смогла рассмотреть лицо Клема Латчера, когда спустилась вниз, в каньон, где он ждал ее. Спокойное лицо. Элизабет попыталась держаться так же спокойно, но лишь теперь до нее дошло, о чем она должна рассказать ему, когда они встретятся. Ну как она сможет сказать, что боялась за него, поскольку пришла к заключению что другой мужчина, а может быть, и двое мужчин, домогаются его жены?..

Латчер спросил:

— Что вы здесь делаете, мисс Бауэр?

— Просто каталась, — сказала она. — А потом заблудилась. — Она перевела дыхание. — Я еще никогда в жизни так не радовалась, встретив кого-нибудь!

— У вас, должно быть, очень острый глаз, — сказал он. — Вы меня узнали с гребня. Вы меня ведь позвали по имени.

Она вспыхнула. Он, казалось, изучал ее, спокойно, вдумчиво, и ей вовсе не удалось обмануть его. Конечно нет. Чтобы скрыть неловкость, она торопливо сказала:

— Позвольте мне остаться с вами.

Он покачал головой.

— Я могу задержаться здесь на всю ночь. Я ищу одного человека. Я потерял большую часть дневного времени, потому что сначала поехал в Крэгги-Пойнт, думая, что он может быть там. Простите.

— Я должна остаться с вами!

Он задумался. Наконец сказал:

— Если вы не хотите возвращаться одна, то я предпочел бы, чтобы вы дождались меня здесь.

Она думала, что. если останется рядом с ним, это даст ему лишний шанс уцелеть. Может быть, ее присутствие изменит ситуацию, когда он найдет нужного ему человека? Ко всему еще надвигалась ночь, в тишине где-то неподалеку звучал одинокий голос реки. Она вздрогнула. Она боялась, и этот страх как будто затопил все, поднялся выше дела, ради которого она приехала сюда… и все же то, что нужно ему, и то, что нужно ей, перемешалось и слилось в одно целое.

— Пожалуйста! — взмолилась она. — Пожалуйста, возьмите меня с собой!

И снова она почувствовала, что ее мысли открыты перед ним как на ладони, и что ее страх за него проявляется столь же явно, как и страх за себя. Лучше бы он не смотрел так пристально…

— Прекрасно, — сказал он наконец. — При одном условии. Вы выполните любой мой приказ немедленно и беспрекословно. Если я велю вам остановиться в каком-то месте и ждать, вы должны ждать. Если я скажу, чтоб вы уехали, вы должны повернуться и оставить меня. Независимо от обстоятельств. Вы поняли?

— Я поняла, — сказала она.

После этого он повернул коня и двинулся к реке Она поехала следом, не сводя глаз с его спины. Когда стало совсем темно, его голос направлял ее: «Тут поворот направо… Сверните влево…»

Вскоре они добрались до реки. На другом берегу высились скалы, призрачные в свете первых звезд; а ближе, на этой стороне реки, тоже поднимались скалы, но между ними и водой оставалась полоска ровной земли

Они без остановок двигались вниз по течению. Это было единственное, что она знала твердо, — что они едут вдоль реки. В этом темном мире не было ни компаса, ни времени, ни расстояния…

Ее восхищал безошибочный инстинкт, с которым Латчер выбирал дорогу. Бедленды не изучишь по книжке. Должно быть, он часто ездил здесь. Интересно, чем они могли привлечь такого человека? И еще в ней нарастало восхищение его мужеством. Его послали с заданием, которое, по крайней мере, опасно, но он без колебаний движется вперед. Хоть бы уже скорей кончилась эта поездка…

Наконец донесся его голос:

— А теперь — потише, — сказал он. — Стойте на месте и ожидайте.

И тут же другой голос, не Латчера, произнес хрипло:

— Стой!

Тишина.

Потом снова раздался голос Латчера:

— У меня руки подняты вверх. Не дергайся, парень. Тут со мной девушка. Мы прибыли как парламентеры.

Хриплый голос сказал:

— Вот так и стой, и не вздумай шелохнуться.

Снова тишина. Тишина и тьма… пока Элизабет не уловила наконец шум камней под сапогами и мигающий свет фонаря, который то появлялся, то исчезал, когда фонарь перемещался среди больших камней. Вскоре фонарь оказался в нескольких шагах от нее. Теперь его свет был ослепительно ярким. Она разглядела силуэт человека, державшего его на высоте глаз, и скорее угадала, что за ним стоит еще кто-то. Фонарь осветил лицо Латчера, и человек, держащий его, крикнул:

— Эй, девушка, иди сюда!

Теперь она поняла, что Латчер немного опоздал. Ему было известно, что они приближаются к логову бедлендеров, и он велел ей остановиться и ждать, потому что не собирался брать ее с собой. Вот чего он никак не ожидал — это что будет часовой.

Теперь фонарь повернулся к ней, и один из невидимых людей, укрытых в тени за фонарем, воскликнул в изумлении:

— Господи Боже, это ж племянница Фрума!

Кто-то подошел к Латчеру, ощупал его двумя руками и сказал:

— Черт, да он без оружия…

Элизабет сказала:

— Я тоже, — и никто не попытался обыскать ее.

Человек с фонарем сказал:

— Вперед, оба, — и отступил, пропуская их.

Элизабет тронула коня и поехала рядом с Латчером. В свете фонаря его лицо казалось жестким и неподвижным. Вокруг них сомкнулись люди. Они продвигались вверх по пологому склону, выбирая дорогу среди каменных глыб. Впереди она разглядела в темноте хижину, конюшню и кораль. Так это же Замковая Излучина! Все. точно так, как описывали наездники с «Длинной Девятки», когда она уговорила их рассказать о той ужасной ночи. Среди этих вот скал погиб Олли Скоггинз. Она вздрогнула.

Когда они приблизились к хижине, дверь распахнулась настежь. В дверном проеме стоял человек, — черный силуэт на фоне освещенного лампой помещения. Она узнала эту высокую фигуру с осиной талией.

Айвз спросил, всматриваясь:

— Кого это вы привели?

— Клема Латчера. И племянницу Фрума. Говорят, приехали как парламентеры.

Айвз замер. Он оставался черным силуэтом на светлом фоне, пока человек с фонарем не подошел ближе. Лицо у Айвза было красивое; красивое — но пустое, без всякого выражения. Ну да, вспомнила она, — он ведь игрок. Она огляделась вокруг и в свете фонаря увидела с полдюжины людей, не меньше, а потом догадалась, что в хижине должны быть и другие люди, а еще больше скрывается вокруг в темноте. Она попыталась найти среди них скотокрада, которого однажды сбила с лошади.

Айвз разглядывал ее. Мужчина оценивал женщину; но было и другое: человек одного племени изучал чужого человека, пытаясь угадать его сильные и слабые стороны. Наконец он слегка усмехнулся:

— Прошлая наша встреча была несколько иной, — сказал он.

— Да, — сказала она. — В тот раз у вас в руке был револьвер.

— Мы стреляли только чтоб напугать вас и остановить. Мы не целились в вас. Не в моем стиле стрелять в женщин…

— Но вы резко изменили свой стиль после того, как Джесс Лаудон дал вам отпор.

Айвз нахмурился.

— Это было уже другое дело. Тогда пули предназначались Лаудону. — Он повернулся к Латчеру и его голос стал резче. — Ну, Клем, так в чем дело?

— Меня послал Фрум, Джек. Он сказал, что если ты со своей компанией уберешься прочь, он не устроит погони. Но если вы останетесь, будет облава.

— И он послал с тобой девушку? — спросил Айвз.

— Нет, — сказал Латчер. — Она поехала кататься и заблудилась. Вышло так, что мы случайно встретились. Ничего не оставалось делать, кроме как взять ее с собой.

Айвз возразил с твердой убежденностью.

— Она не заблудилась. Она ехала за тобой.

— Нам с тобой нет нужды сейчас заниматься этим вопросом, Джек. Фрум будет ждать ответа.

— Фрум, — сказал Айвз, — может отправляться прямиком в преисподнюю.

Латчер покачал головой.

— Джек, ты лучше припомни, что сталось со скотокрадами в Джудите во время облавы в прошлом году. — Его лицо омрачилось. — Слушай, я ведь пытаюсь оказать тебе услугу!

— Раньше ты не был такой чертовски заботливый, дружок, — сказал Айвз. — Я припоминаю, как ты вмешался в мою игру в Майлс-Сити. После этого я все мечтал снова повидать тебя.

Его слова о Майлс-Сити, очевидно, относятся к тому, что случилось между ним и Джессом Лаудоном, — подумала она, — к той перестрелке, о которой рассказывал Чарли Фуллер. Но ее поразило, что Айвз пытается повернуть дело против Латчера. Уходя от предмета разговора и поворачивая так беседу, Айвз разрывал в клочки невидимый флаг перемирия, под которым прибыл парламентер. Люди Айвза видели это. Что-то пробежало среди них, лица стали недвижны. Скрипнула на камне подошва чьего-то сапога да от кораля донеслось, как переступают с ноги на ногу лошади. Элизабет вдруг почувствовала себя какой-то бестелесной и посторонней, но в то же время в центре событий, так, будто она стояла вон на том гребне и видела себя посреди этих людей — и, в то же время, была здесь и чувствовала, как от искры, брошенной Айвзом, занимается огнем настроение этих людей, пламя распространяется все шире и вот-вот опалит ее и Латчера.

Латчер пожал плечами.

— Я должен привезти Фруму твой ответ. А тем, что есть между нами личного, мы можем заняться в другой раз.

— Ответ может отвезти девушка, — сказал Айвз.

Элизабет посмотрела на него прямо.

— Я приехала сюда с мистером Латчером, и уеду только с ним вместе. Или вы забыли, что он приехал в качестве парламентера, мистер Айвз?

Айвз стоял молча, и она видела, какая в нем идет борьба. И еще, наблюдая за ним, она пришла к убеждению, что именно его имя не хотела открыть Адди Латчер в тот день, когда Клем допрашивал ее. Потому что Айвз явно желал смерти Латчера, и истоки этого желания были куда глубже, чем случай в Майлс-Сити. Но что-то еще проступало в этом натянутом лице — и становилось все заметнее, когда он смотрел на нее. Снова человек одного племени пытался оценить чужого; и тут она поняла все до конца.

Он воображал себя джентльменом, и это представление было для него дорого, настолько дорого, что он не хотел показать себя перед нею бесчестным.

— Отпустите их, — сказал он. — Пусть едут.

Латчер поддернул поводья и тронул лошадь, то же сделала Элизабет. Как будто единодушный вздох пробежал по людям Айвза, а потом кольцо разомкнулось перед двумя всадниками, двинувшимися к берегу реки. Почти мгновенно их поглотила тьма, и во тьме они повернули вверх по течению. Оба молчали. Латчер выбирал дорогу, и через некоторое время он повернул от реки к югу и двинулся между высокими стенами каньона. Элизабет заметила, что ее трясет.

Нескоро выбрались они в прерию. На востоке над бедлендами разливалось серебро луны.

Латчер натянул поводья и внимательно прислушался. Элизабет тоже попыталась прислушаться; но звуков погони не было. Ей хотелось, чтобы Латчер заговорил, сказал что-нибудь — что угодно, но он не сделал этого. Они поехали дальше.

Он проводил ее до школы. Он, конечно, намеревался ехать на «Длинную Девятку», но перед тем, как оставить девушку, он натянул поводья. В звездном свете лицо его было утомленным и грустным. Ему хотелось сказать что-то, поняла она, но он не сразу решился на это.

— Спасибо вам, мисс Бауэр.

Он знал. То, что узнала она у Замковой Излучины, понял и он, потому что лицо Джека Айвза было для него такой же открытой книгой, как и для нее. Он благодарил не за то, что она спасла ему жизнь, а за то, что так и не вылилась в слова тайна, известная им обоим, ставшая общей с того самого момента, когда они встретились у подножия гребня и она ответила ложью на его вопрос. Теперь в ней поднималась жалость, ей так хотелось сказать что-нибудь, чтобы успокоить его, — но для слов по-прежнему не было места. И не будет никогда. Его рана была неприкосновенна.

Она попыталась улыбнуться.

— Спокойной ночи, Клем.

Она проводила его взглядом, потом поставила на место лошадь и поспешила в дом. Заперла дверь — и привалилась к ней спиной. У нее было такое чувство, будто она пытается скрыться — скрыться оттого, что увидела в его глазах в момент прощания. От этого, и от чего-то еще, что уже нависло страшной угрозой, но чему она пока не нашла названия. Она знала только, что чувствует себя страшно одинокой и страшно напуганной. А потом вспомнила, какое известие Латчер вез Фруму — доклад о неудаче; и теперь поняла, что вот это и есть второе ужасающее событие, случившееся в этот вечер. Только теперь она полностью поняла, что это было за поручение и каковы будут последствия.

16. НОЧЬ ПЕРЕД БУРЕЙ

Айвз! Айвз! Айвз!

Фрум сидел за столом у себя на кухне, перед ним стыл ужин, а в мыслях пульсировало это имя — с того самого момента, как Лаудон заговорил с ним во дворе час назад. Господи Боже, но ведь этот Лаудон как будто вышиб опору из-под него. «Это из-за жены Латчера, — сказал Лаудон. — Она была женщиной Айвза». Именно из-за этих слов Фрум потерял аппетит.

Айвз! Этот… этот дешевый самодовольный шулер! Этот трусливый скотокрад, орудующий под покровом ночи! Подумать только, она… она пожелала Айвза, человечишку самого низкого пошиба, когда могла бы выбрать его самого — Питера Фрума! Что делает женщину такой дурой? Он чувствовал отвращение к ней: никогда больше он на нее и не взглянет! Он твердил это себе — и знал, что все равно придет к ней снова. Черт побери, придет — хотя бы для того, чтобы не уступить Айвзу поле боя.

Вот, оказывается, почему Адди была так нерешительна сегодня! Он вспомнил, как нетерпеливо заверял ее, что Клем уехал по делам «Длинной Девятки» и потому нечего беспокоиться. Но она все равно твердила «Я боюсь… я боюсь…» Теперь он понимал, что боялась она не только из-за возможного возвращения Латчера. Нет, черт побери! Был и другой человек, который мог спуститься по склону, увидев, что кораль, где обычно стояла лошадь Латчера, пуст.

Айвз!

Этот человек отправился в Майлс-Сити в то же самое время, когда там была команда Лаудона — и Латчер вместе с ними. Так вот почему Адди Латчер оставила дверь открытой для Питера Фрума! Как тошно осознавать это! Но с тех пор Айвз, несомненно, уже приехал обратно. И уж Адди-то знала об этом, будьте уверены! Потому-то она так переменилась сегодня…

Господи Боже, а он-то мечтал, как поедет к ней! Он ведь и Латчера отправил в бедленды больше для того, чтобы была возможность съездить к ней. Уж перед собой-то он не хитрил насчет этого дела, хоть тогда, хоть сейчас. Правда, он допускал, что из-за бешеной дури этого бандюги Латчер может и не вернуться, хоть какой бы там он ни был парламентер. Но он предупредил Латчера об опасности. «Вы ведь понимаете, что это Рискованно?» — он напоминал Латчеру несколько раз.

Он явственно вспоминал, как Латчер кивнул в ответ — как деревянный, без всякого выражения на лице Что ж, если теперь Латчер мертв, никто не сможет упрекнуть Фрума, что он послал человека на смерть Латчер поехал добровольно. В конце концов, эта последняя попытка решить дело миром была необходима; уж теперь-то Элизабет не сможет стоять на дороге и выкрикивать обвинения, когда Питер Фрум снова поведет всадников «Длинной Девятки» в набег.

Элизабет?.. А где она сегодня? В школе не горел свет когда он проезжал мимо, возвращаясь от Адди; он заглянул под навес, но ее конька на месте не было. Тогда он был уверен, что она отправилась на ранчо ужинать ведь он ее приглашал; но на самом деле ее здесь не было. Что это может означать? Когда они расстались, она вполне поверила в его добрые намерения. Он следил за своим лицом, держался очень благородно. Неужели, несмотря ни на что, ему не удалось ее одурачить? Он тряхнул головой и почувствовал, что начинает сердиться.

На дворе царила суматоха. Пока он тут сидел над ужином, приехали всадники — с ранчо «К в рамке»,

команда Котрелла, как сказал Сэм. Теперь под перестук копыт во двор въезжал новый отряд. Целая армия собирается. Синглтон, небось, завалится прямо в дом еще до полуночи, желая обсудить диспозицию. Что ж, он поедет вместе с Синглтоном. Независимо от того, какой ответ привезет Латчер, облава состоится. Теперь уже Фрум сам этого хотел.

Из-за чего? Из-за того, что он узнал об Айвзе? К чертовой матери, это не имеет значения. Допустим, он ненавидит Айвза потому, что этот тип стоит между ним и Адди Латчер, но все равно, факт остается фактом: Айвз — первый из всех скотокрадов, и его первого надо уничтожить.

Он размышлял о ненависти. Это — сильное чувство, решил он, и потому чувство, достойное сильного человека. Некоторым образом он ненавидел и Клема Латчера, но, возможно, в том, что он чувствовал к Латчеру, содержалась большая доля презрения. Ненависть к разным людям — это одно и то же чувство, отличающееся лишь степенью, а степень эта зависит от разных обстоятельств. Взять, скажем, Лаудона. Он ненавидел этого парня с того дня, когда Лаудон взял над ним верх в споре из-за лошади Джо Максуина… но Лаудон — слишком ценный человек, чтобы выгнать его с ранчо.

Вот в том все и дело. Разумный человек управляет своей ненавистью, не позволяет, чтоб она начала управлять им. Поэтому он временами даже забывал о своей ненависти к Лаудону, хотя она сохранялась по-прежнему. Конечно, когда Грейди Джоунз несколько дней назад заговорил с ним о должности управляющего, он вспомнил, как Лаудон взял над ним верх. Не так уж чтобы явно и прямо, но вспомнил.

Грейди Джоунза он презирал. Этот тип переоценивает свою силу; и он уж слишком обнаглел после той стычки в кабинете. Вот и сейчас Джоунз заставляет его ждать, хотя прошло уже, пожалуй, больше часа, как он послал Лаудона найти Джоунза. Фрум начал закипать. Встал, открыл кухонную дверь и поглядел во двор. Луна светила слабо. Вокруг суетились темные силуэты. Но было тихо, если вспомнить, сколько народу собралось здесь в этот вечер.

Фрум громко крикнул:

— Эй, кто-нибудь, скажите Грейди Джоунзу, что. я его жду!

Самое смешное, что ему вовсе не нужен Джоунз. Просто он последнее время завел привычку не упускать Джоунза из виду; это был способ держать зверя в страхе, чтоб не чувствовал себя слишком вольготно.

Через некоторое время явился Джоунз. Он не закрыл за собой кухонную дверь, ухмыльнулся Фруму, а потом налил себе кофе из стоявшего на печи кофейника. Перенес чашку на стол и уселся.

Фрум сказал холодно:

— Ты не слишком торопился.

— Играли в покер в спальном бараке, — сказал Джоунз. — И ставки были предельные. Ребята из «Письменного Л» поставили весь заработок за лето.

«Неужели я так нуждаюсь в этой скотине?» — подумал Фрум, и гнев его возрос до такой степени, что он начал бояться, как бы не выдать его.

— Латчер еще не вернулся? — спросил Джоунз.

— Пока нет.

Джоунз ухмыльнулся.

— Хотите поспорить, что он и не вернется?

Что-то взорвалось внутри у Фрума. Не стоило бы этому человеку вспоминать имя Латчера в каждом разговоре.

— Черт побери, Грейди, я послал Латчера, потому что он — наша последняя надежда. Кто другой смог бы Добраться до Замковой Излучины?

— Ну, конечно, — сказал Джоунз. — Конечно. Вполне естественно, что вы выбрали Клема. Не стоит из-за этого горячиться. — Он зевнул и вытянул ноги. — В амбаре устроились на ночь люди, черт знает сколько людей, И долго вы собираетесь кормить эту армию?

— Утром позавтракаем, — сказал Фрум. — А потом выступим.

Глаза Джоунза блеснули.

— В любом случае?

Фрум заколебался. Он чувствовал, что его подталкивают — Джоунз подталкивает, да и его собственный гнев.

— Посмотрим, что скажет Латчер.

— Вы на него слишком надеетесь, — сказал Джоунз. — Я бы не стал доверять ни одному мелкому ранчеру.

— Что ты имеешь в виду?

— Встречали вы когда-нибудь мелкого ранчера, который не приворовывал бы чужих коров себе на мясо?

— Латчер — честный человек, — сказал Фрум.

— Может быть, — сказал Джоунз. — Но все равно стоит подумать. — Он отхлебнул кофе. Фрум смотрел на него. На что это он намекает?.. Но тут Джоунз наклонил голову к кухонным дверям и прислушался.

— Кто-то приехал, — сказал он. — Я услышал, как называют чье-то имя. Еще какой-то сосед?

Фрум подошел к дверям и поглядел в темноту. И в этот раз он не видел ничего, кроме темных силуэтов, но, когда он присмотрелся, ему показалось, что только один человек поставил лошадь у кораля. Потом к дому двинулась высокая фигура.

— Это Латчер, — сказал Фрум. Он испытывал в этот момент смешанные чувства: любопытство, сомнение… и острый укол разочарования.

— Ага, — сказал Грейди Джоунз. — Сейчас все узнаем.

Лаудон, сидевший на скамейке у спального барака, видел, как приехал Латчер; и когда Клем спешился, Лаудон понял, с какой тревогой он ждал его возвращения. Раньше ему казалось, что он отбросил все мысли о Клеме, не желай тревожиться без толку. Но все равно он настораживался каждый раз, когда из прерии доносился топот копыт, и напрягал глаза, чтобы разглядеть каждую группу всадников, приближающихся к ранчо.

Большую часть времени он просто сидел, здороваясь с каким-нибудь соседом, проходящим мимо, наблюдая за движением темных фигур, когда люди суетились вокруг, за тем, как некоторые отправляются в амбар спать. Из открытой двери спального барака доносились голоса игроков в покер — там шла большая игра. Он думал, собирается ли Грейди Джоунз бросить игру и пойти к Фруму. Но Джоунз вовсе не спешил и не отошел от стола до тех пор, пока Фрум не начал кричать.

До сих пор не появился Шэд Синглтон. Вроде бы он должен был послужить спусковым крючком для заряженного ружья. Но, по-видимому, он все еще набирал добровольцев, разъезжая с ранчо на ранчо и призывая парней с первым ветерком отчалить и двинуться на «Длинную Девятку». И быть готовыми убивать. Недавно приехали несколько работников с ранчо «Стропило С», но их решительного босса с ними не было. Среди этих работников оказался Чип Маквей.

Это немного удивило Лаудона. Он видел, как неуклюже Чип слезал с лошади, какой деревянной походкой шел. Видно, раненая нога причиняла Чипу изрядную боль. Он подошел, прихрамывая, к спальному бараку, и Лаудон сказал:

— Добрый вечер, Чип. Никак не ожидал, что ты сможешь поставить ногу в стремя.

— К черту! — сказал Маквей. — У меня в этой облаве свой личный интерес, если помнишь.

Лаудон не смог сдержать улыбки. Парень из книжки Неда Бантлайна — ни дать, ни взять!

— Ты уж полегче, Чип. Нога-то у тебя еще не успела зажить.

— Я не ногой стреляю, — сказал Чип и коснулся револьвера на бедре. — Можешь не тратить на меня свою заботливость, дружище. Когда время придет, рука у меня будет достаточно тверда!

Лаудон смотрел, как парень ковыляет в барак, потом оттуда донесся его голос. Ну, конечно, все тот же несокрушимый герой желтых страниц!

И наконец приехал Клем.

Направляясь к дому, Клем шел походкой смертельно уставшего человека, даже не свернул на короткую тропку от кораля до здания. Повернул он довольно далеко, так что прошел через полосу света, падающего из дверей спального барака, но Лаудона не заметил. Джесс посмотрел на него — и не стал окликать. Само по себе появление Латчера говорило, что он выбрался из бедлендов целый и невредимый, а лицо рассказало все остальное. Хороших новостей Клем не привез.

Когда Латчер прошел к дому, Джесс поднялся. Внезапно он понял: с него хватит. Он сыт по горло. Хватит с него этой скамейки, которую он грел так долго, этого двора с бесконечной суетой, этого вечера с его невысказанной угрозой. Хватит с него этих людей, набивающихся в спальный барак и амбар, взвинченных, молчаливых людей, которым не нравилось то, что ждало их впереди… но изменить предстоящее они могли не больше, чем холмы могли остановить бурю, которую он когда-то видел. Лаудон прошел в кораль, украдкой вывел оттуда своего коня и оседлал. А потом выехал со двора «Длинной Девятки» и направился к северу.

Он не имел какой-то определенной цели. Единственное, что ему было нужно — выбраться отсюда на волю, где ночь и тусклый лунный свет; и как только он оказался в полном одиночестве, ему сразу полегчало. Звезды холодно глядели на прерию; ветерок пролетал над самой землей; откуда-то издалека донесся плач койота. И тут ему пришло в голову, что можно просто уехать. Он сидел на собственной лошади, купленной на заработанные деньги. Фактически его ничего не связывало с «Длинной Девяткой»; ничто не заставляло его принимать участие в том, что надвигалось. И все же он не мог бежать от действительности. Он покачал головой и поехал дальше — без всякой цели.

Через некоторое время он заметил во тьме свет, лившийся из школьного окна, и свернул к школе. Не сюда ли он направлялся с самого начала? Он не мог сказать этого с уверенностью; он просто радовался, что Элизабет еще не спит. Он поставил лошадь под навес; и когда поднял руку, чтобы постучать в дверь, вспомнил, что собирался надеть новые калифорнийские штаны, если поедет сюда.

Она открыла дверь и посмотрела на него, как человек, которого внезапно разбудили. Волосы у нее были не в порядке, как будто она только что пригладила их руками. Она сказала:

— Заходи, Джесс.

Он шагнул внутрь — и тут же почувствовал, что не может и слова сказать. Да и не знал он, что сказать ей сейчас. Он не привез никаких вестей, кроме плохих, а она, похоже, не была готова сейчас к такому. Или, скорее всего, Элизабет уже знает все плохие новости.

— Добрый вечер, Элизабет, — сказал он.

— Много же времени тебе потребовалось, чтоб добраться сюда, Джесс.

— Я хотел приехать, — сказал он, и только теперь понял, почему не приезжал; не могли они вести в эти дни легких разговоров, когда дела так обернулись. — Я собирался приехать в тот самый день, когда вернулся из Майлса… — И сказал наконец все, что еще не было сказано: — Вот в чем дело, Элизабет. Так или иначе, но ты должна знать. Фрум посылал Латчера, чтоб он попробовал договориться с бедлендерами. У Клема ничего не вышло.

— Я знаю, — сказала она. — Я была с ним вместе.

Наверное это должно было удивить его — но не удивило. Ему даже не захотелось спросить, как это вышло, что она тоже отправилась в бедленды. Все эти «почему» и «зачем» потеряли смысл. Смысл имело лишь то, что будет завтра.

Она спросила:

— Что там делается на ранчо?

— Наездники отовсюду, — сказал он. — Целый день собираются… — Но, может быть, она спрашивает о Фруме? — Я полагаю, твой дядюшка ждал только, чтоб вернулся Клем.

— Ox! — вздохнула она и слегка покачнулась.

А потом оказалась в его объятиях. Он не мог бы сказать, она преодолела разделявший их шаг, или это он шагнул ей навстречу. Это не имело значения. Он знал только, что она плотно прижимается к нему, а его руки обнимают ее. Он держал ее крепко. Он поцеловал ее, а потом начал гладить по волосам. И говорил, повторяя ее имя вновь и вновь.

— Джесс, — сказала она приглушенным голосом, — ты уедешь?

— А ты поедешь со мной?

— Я не могу, — ответила она. — Есть кое-что, что мне необходимо выяснить наверняка.

— Это Фрум, Элизабет?

— Фрум.

— Я тоже связан, — сказал он.

Теперь он знал, что его удерживает; это началось в тот день, когда пароход причалил к пристани, и он Поднялся на борт, разыскивая ее. — А на другой день в Крэгги-Пойнте, на следующий день после гибели Джо Максуина, он думал об этой девушке и о Фруме и чувствовал, что она в тревоге. И после того ощущал, что ей может понадобиться сила его руки; и в дождливый вечер в этом самом доме он ясно ощутил это. И теперь оба они связаны накрепко. Забавно, как оборачиваются дела. В первый день на пароходе он просил ее уехать, чтобы не она столкнулась с тем, что ждало впереди, а сегодня она просит его.

А она дрожала, крепко прижимаясь к нему, и шептала:

— Джесс! О, Джесс!

Тепло комнаты легло ему на плечи. Он слышал ее тихое дыхание и запах ее волос. Слышал движение ветра за стеной и удары собственного сердца. Между ними возникло единство — великий добрый дар, посланный им самой ночью, в которой не было ни капли доброты… Он сказал:

— Я буду здесь завтра, Элизабет. Я никуда не уеду, если ты не уедешь вместе со мной.

17. ТОПОЛИНАЯ РОЩА

Свет раннего утра резал глаза Лаудону, гомон во дворе давил ему на уши; но разум его как будто оцепенел, он не мог уловить смысл происходящего. Все та же самая, уже виденная картина: люди готовят оружие, Фрум поспевает везде и всюду, в чепсах и с револьвером на боку. Хотя на этот раз в суету вовлечено куда больше людей. От сорока до пятидесяти, прикинул Лаудон. Люди Синглтона, Лэйтропа, Коттрелла, да и с нескольких других ранчо тоже. Генералов вокруг больше чем надо: вон Синглтон выкрикивает приказы — рявкает как собака. И Бак Лэйтроп тут, и Эйб Коттрелл. Люди садятся в седла, кони танцуют, солнце вспыхивает на лоснящихся лошадиных боках.

Конечно, поведет всю армию Фрум. Очевидно, решил Лаудон, это было решено прошлой ночью, после приезда Синглтона. Никаких бурдюков с водой на этот раз. И мешковину не берут, чтоб обматывать коням копыта. Солнце едва промыло горизонт; в воздухе — осенняя прохлада.

Приготовления тянулись бесконечно. Часть людей еще завтракала в кухне — пришлось кормить собранных наездников в несколько смен. Другие возились с лошадьми и снаряжением. Все говорили вполголоса, только Фрум выкрикивал приказы да рявкал Синглтон. Вся эта затея ни у кого не вызывала радости — так же было с командой «Длинной Девятки», когда она собиралась в набег на Замковую Излучину. Даже у Чипа Маквея был сейчас такой вид, будто он предпочел бы оказаться где-нибудь в другом месте.

Текс Корбин вздыбил коня рядом с Лаудоном и сказал:

— Ну что ты со всем этим поделаешь, а, Джесс?

Лаудон ответил:

— Мы бы управились куда лучше с половиной этой толпы, если бы люди двигались вдвое быстрее.

Подъехал Грейди Джоунз, оскалил зубы в ухмылке:

— Славный денек для охоты, — сказал он. Джоунз был единственным, кого, похоже, радовало предстоящее. Как это Клем Латчер говорил насчет того, что в человеке спит подспудно дикая жилка?..

Чарли Фуллер сидел в седле, нахохлившийся и жалкий. Он взглянул на Лаудона и попытался улыбнуться.

— «Длинная Девятка»! Сюда! — выкрикнул Фрум и описал рукой круг.

Постепенно команды собирались и выстраивались — сначала «Длинная Девятка», за ней другие. Фрум поднял руку, махнул рукой, и вся армия двинулась со двора — беспорядочной толпой. Направились почти точно на север. Лаудон оказался в окружении других людей. На этот раз он не возглавлял отряд; он был просто одним из толпы всадников. Он задумался — из-за чего же он такой отупелый? Вспомнил, как Клем спрашивал: «Насколько далеко ты последуешь за Фрумом, Джесс?.. В какой точке ты очнешься и обнаружишь, что ты уже не принадлежишь сам себе?» Сегодня Клема с ними не было — это означало, что он отправился на свое ранчо у реки после того, как доложился Фруму вчера вечером. Никто его по-настоящему не звал принять участие. Слава Богу…

Когда они проезжали мимо школы, во дворе никого не было. Слишком рано, подумал Лаудон, а потом только сообразил. Господи, сегодня ж воскресенье! Может, Элизабет глядит в окно? Но он не стал смотреть туда, чтобы проверить. Они нашли друг друга вчера вечером, и ему не хотелось, чтобы вчерашняя добрая радость превратилась во что-то иное — а это могло случиться, если бы он увидел, с каким выражением лица она глядит на проезжающую мимо армию.

Он, не поворачивая головы, смотрел в спину едущего перед ним человека. Один из наездников с ранчо «Письменное Л»… Впереди расстилалось открытое пространство, пустое, сколько видит глаз, до самой Миссури. Он поглядел в сторону холмов, где однажды ночью искал Джо Максуина, вспомнил, что собирался вернуться туда и отметить чем-то могилу Джо. Напрасно он вспомнил про Джо… Все знакомое на этой дороге… выбеленные дождем бизоньи кости, случайная антилопа на горизонте… Сколько раз он тут проезжал?.. Чуть погодя он начал прикидывать, когда они свернут к бедлендам. Спросил об этом окружающих.

— Мы в Крэгги-Пойнт едем, — объяснил ему кто-то. — Боссы получили весточку, что бедлендеры всей бандой приехали туда вчера вечером и где-то залегли.

Ну конечно, это Синглтон, хитрый техасец, выслал в город разведчиков. Что ж, небось разведчики Айвза тоже не бездельничали. Крэгги-Пойнт? Место не хуже любого другого, чтоб держать оборону, но в бедлендах прятаться было бы лучше. Так какого же черта Айвз перевел своих людей в поселок? А потом он понял. Айвза тоже доконало приближение бури. Сидеть и день за днем ожидать было для Айвза так же тяжко, как и для любого из скотоводов. И он предпочел помериться силами в открытую.

Лаудон коснулся винтовки, которая висела в чехле у его колена. Сколько бедлендеров чистили оружие сегодня утром? Странно, как ты начинаешь чувствовать себя сродни своему врагу, когда видишь, что он попал в ту же кашу, что и ты сам…

На полпути от ранчо до Миссури Фрум остановил их. Вокруг него собрались Синглтон, Лэйтроп и Коттрелл, и они долго совещались. Потом вызвали, одного за другим, дюжину людей, в том числе Текса Корбина. Еще потолковали, и наконец приняли решение. Корбин должен взять этих людей и отправиться к Замковой Излучине. Это чисто разведывательная группа, они не должны начинать атаку, если окажется, что бедлендеры вернулись на старый дровяной склад. Они должны только отправить гонца на быстрой лошади в Крэгги-Пойнт — если, конечно, нужно будет.

Корбин со своей группой свернул направо — горсточка всадников, уменьшающихся по мере удаления. Интересно, подумал Лаудон, хотел бы я, чтоб и меня выбрали ехать с ними?.. А-а, неважно. Какая разница, будешь ты спускать курок и натягивать веревку, или будешь блуждать по тропкам среди каньонов, чтоб ничего не найти? Один черт, вина ляжет поровну на всех. Именно это прочитал он сегодня утром в глазах Корбина и в вымученной улыбке Чарли Фуллера.

Они ехали дальше, оставляя за собой часы и мили, и наконец оказались на последнем гребне, откуда местность пошла под уклон, и увидели внизу реку, извилистую и тусклую, как змея, облетевшие ивы и жалкий городишко.

Здесь боссы устроили очередной совет — снова собрались Фрум, Синглтон, Лэйтроп и Коттрелл. Обсуждали, похоже, вопрос, надо ли послать кого-то вперед поразнюхать, или же просто въезжать в город, и верх взяли аргументы Синглтона:

— Черт побери, да знают они, что мы подходим. Поехали и все!

Они спускались по склону ровным шагом — а Лаудон предпочел бы нестись галопом. Сейчас, на грани схватки, ему хотелось бы броситься вперед и покончить уже со всем этим делом, покончить с ожиданием. Он видел то же стремление в лицах других… Теперь все молчали.

У пристани не было ни одного парохода: ни один пароход не дымил, пересекая реку. Лаудон глянул на пристань и вспомнил, как сидел здесь с Клемом Латчером, когда Джо Максуин ехал вверх по склону и в последний раз махнул рукой на прощание.

А потом армия ковбоев одолела спуск и въехала на единственную улицу. Он посмотрел в сторону платных конюшен и увидел в дверях Айка Никобара — тот стоял, сощурив глаза. Ему показалось, что Айк хотел что-то сказать им, что он молча кричит. Почти все двери в городе были закрыты, кое-где окна загорожены ставнями, и над улицей тяжко нависла тишина. В этом молчании звяканье удил и поскрипывание седельной кожи казались громом. В Лаудоне нарастало ощущение удушья, как будто его обхватила чья-то рука и по капле выдавливает из него дух.

Армия ковбоев медленно продвигалась вперед, пока не приблизилась к «Ассинибойну». «Ну, когда же? — думал Лаудон. — Когда, черт побери?!»

И тут из окна салуна грохнула винтовка; раненная пулей лошадь понесла, как бешеная.

И сразу улица превратилась в водоворот; наездники сталкивались друг с другом и сыпали проклятиями. Лошади налетали одна— на другую. Фрум пытался перекричать весь этот бедлам. Ружья бедлендеров били из «Ассинибойна», из проходов между домами, с крыш там и здесь. Самые хладнокровные из ковбоев отвечали выстрелом на выстрел, тщательно выбирая цель. Пыль кипела от пуль. Дико ржала раненая лошадь.

Лаудон увидел, как вылетел из седла Шэд Синглтон. «Готов!» — подумал он.

Курок его револьвера щелкнул по пустой гильзе. Он выхватил из чехла «Винчестер» и спрыгнул на землю. Присев за лошадью, выстрелил сквозь облако пыли. Конь без всадника налетел на него и толкнул, чуть не сбив с ног. Он перебежал ближе к тротуару и спрятался за бочкой с водой возле Коммерческого банка. Из-за бочки он увидел, как ковбои разбегаются в поисках укрытия. На улице не осталось всадников, лишь стояли неподвижно лошади — упавшие на землю поводья привычно удерживали их на месте. На улице лежал только один убитый — Шэд Синглтон. Лаудон пожалел лошадей. Какого черта нужно людям вмешивать лошадей в свои бессмысленные дела?

Свинец расщеплял дощатый настил тротуара и гулко бил в стену банка у него за спиной. Он посылал пулю за пулей в окно салуна. Стрелял систематически, желая попасть в человека, который своим выстрелом начал этот бой. Черт побери, теперь он освободился от того, что с самого утра сковывало и леденило его. Вот это то что надо, думал он. Куда лучше, чем ждать и гадать. Единственный ответ на пулю — это пуля.

Он лихорадочно заталкивал патроны в магазин. Сколько людей против них? Он пытался сосчитать, сколько стволов бьют из засады. Похоже, бедлендеров около двадцати. Черт побери, а ковбойский отряд раза в полтора многочисленнее, чем противник. Неужели Айвз надеялся, что выстрелы из засады позволят уравнять силы до того, как скотоводы навалятся всей массой? Похоже на то. И если бы не Фрум, который где-то дальше на улице выкрикивает приказы, тактика Айвза могла бы сработать. А Фрум кричал, чтобы люди «Письменного Л» передвинулись к западному концу улицы, где они въехали в город. «Стропило С» и «К в рамке» он хотел направить на восточный конец. А «Длинная Девятка» должна была рассыпаться между зданиями. Лаудон не мог не восхититься генеральскими способностями Фрума.

Он заметил, как из-под навеса парикмахерской выскочил человек и скрылся за углом. Чарли Фуллер. Горожане прятались за дверями и ставнями. Он тревожился за Айка.

Пуля вышибла клепку из водяной бочки, за которой он прятался. Другая пуля вонзилась в бочку. Здесь становится горячо! Он кинулся к боковой стене банка; пули свистели вокруг, пока он бежал. Нырнул за разрушенный остов кузова фургона, валявшийся между банком и кузницей. Перекатился, прижимая к себе «Винчестер», и увидел человека с винтовкой на крыше «Ассинибойна». Человек торопливо передернул скобу своего «Винчестера» [20] и прицелился, потом передернул еще раз. То ли у него кончились патроны, то ли испортилась винтовка. Лаудон выстрелил, и человек исчез из виду.

«Кажется, попал».

Его глаза искали следующую цель, а уши ловили шум боя в дальних концах улицы. Непрерывно гремели винтовки; иногда слышался крик: «Длинная Девятка!» или «К в рамке!», когда кто-то из стрелков хотел дать знак, что он свой. Тактика Фрума, черт побери, работала безотказно: его силы сжимались как клещи, оттесняя бедлендеров к центру города.

Какой-то человек мчался через дорогу к «Ассинибойну». Лаудон выстрелил; человек рухнул, растянувшись во всю длину. Потом пополз, опираясь на руки и колени и волоча ногу. Откуда-то с нижнего конца улицы грохнул выстрел; раненый упал лицом вниз и остался на месте. Из салуна донесся гневный рев.

Лаудон услышал, как за спиной трещат под сапогами сухие стебли бурьяна. Он резко повернулся, не зная, увидит друга или врага. Это были Фрум, Эйб Коттрелл и Пит Уикз. Фрум где-то потерял шляпу; одна щека была выпачкана грязью. Он глянул на Лаудона:

— Как тут, жарко, Джесс?

Близко пропела пуля. Лаудон схватил Фрума за руку и крикнул «Ложись!» Повалился сам в укрытие за кузовом фургона и потащил за собой Фрума. Остальные тоже залегли.

Фрум перекатился набок и скомандовал:

— Пит, проберись в верхний конец улицы. Найди Бака Лэйтропа. Скажи ему, чтобы послал несколько человек перекрыть заднюю дверь «Ассинибойна». Мы сметём людей с крыши и из подвала, а он ударит по этому проклятому салуну сзади!

Уикз отполз назад, поднялся на ноги и побежал. Фрум вытащил часы.

— Через полчаса примерно, — сказал он.

Лаудон не мог бы сказать, находится он здесь десять минут или час. На нижнем конце улицы команды разных ранчо уже сблизились настолько, что рисковали подстрелить своих.

Вскоре появился Бак Лэйтроп, за ним — Пит Уикз. Оба бежали зигзагами, пока не смогли залечь в укрытие. Лэйтроп сказал:

— Мы туда почти всех загнали, — и кивнул в сторону «Ассинибойна».

— Ну, так теперь подожжем здание, — сказал Фрум.

Эйб Коттрелл заметил:

— Господи, Фрум, ветер такой, что весь город спалить можно!

У Фрума лицо окаменело.

— Все равно подожжем.

Коттрелл, худой и морщинистый человечек, покачал головой. Бак Лэйтроп сказал:

— Черт вас подери, Фрум, мы же не банда индейцев!

Фрум повернулся к Питу Уикзу.

— Пит, отправляйся к платной конюшне и найди какую-нибудь телегу. Нагрузи сеном и подожги. Там найдутся люди, чтоб помогли ее толкать. И придвиньте вплотную к стене «Ассинибойна».

Лаудон не выдержал:

— Фрум, я бы подумал дважды, прежде чем делать это.

Но Уикз уже пополз прочь. Фрум отозвался сердито:

— Не бывает деликатных способов вести войну…

Ружейный огонь стал реже, а потом вдруг наступила тишина и затянулась так надолго, что Лаудону захотелось, чтобы что-то ее прервало. Он ощутил, как вновь возвращается оцепенение мысли. У себя за спиной он слышал дыхание Фрума — глубокое и ровное. Снова выстрелы, опять затишье — и тут донесся явственный скрип колес. Лаудон поднялся на ноги и обошел кузов фургона, чтобы посмотреть вдоль улицы. По проезжей части катилась телега, нагруженная горой сена. Сено уже пылало. Он прикинул, что телегу толкают человек шесть и управляют ею, ворочая дышло. При порывах ветра языки пламени взлетали выше, валили клубы дыма.

— Ну, давай! — сказал Фрум.

Но тут Коттрелл вскочил на ноги.

— Смотри, Фрум! Смотри!

Из закрытого ставнями окна «Ассинибойна» высунулся ружейный ствол, на котором болталась белая тряпка — кажется, передник бармена. Из дома долетел голос Айвза:

— Ла-адно, мы сдаемся!

Фрум поднялся на ноги.

— Тогда выходите! — закричал он.

Первым, пошатываясь, вышел Айвз; левая рука его висела неестественно вяло, в волосах была пыль. В правой руке он держал револьвер.

— А ну, брось! — велел Фрум.

Айвз выронил револьвер на землю. Фрум шагнул вперед и помахал рукой, чтоб остановили телегу с горячим сеном. Айвз стоял — посреди улицы, угрюмый, вызывающий — и все же раздавленный. Из «Ассинибойна» продолжали выходить люди. Они собрались кучкой; Лаудон насчитал больше дюжины. Он двинулся вперед вслед за Фрумом, а с обоих концов улицы подходили работники «Письменного Л», «К в рамке», толпа синглтоновских ковбоев. Люди с «Длинной Девятки» выныривали отовсюду. Все протискивались поближе к бедлендерам, окружая их. Кто-то поднял свернутое кольцами лассо и потряс им над головой. Это был человек с ранчо Синглтона.

Фрум сказал:

— Внизу у реки есть тополиная роща.

Слитной массой все двинулись в ту сторону, затопив пространство между двумя рядами домов, и лишь на берегу реки разошлись свободнее. Бедлендеров вели в середине толпы. Человек с веревкой из команды «Стропила С» сыпал проклятиями; но когда толпа оказалась под деревьями, воцарилась мертвая тишина. Кто-то привел лошадей. Деревья покрывали все своей тенью, река вела нескончаемый разговор. Оглянувшись назад, Лаудон увидел столб дыма, поднимавшийся от брошенной посреди улицы телеги с сеном.

Фрум сказал:

— Айвза первого.

Айвзу связали руки за спиной, через ветку тополя перекинули веревку с петлей. Айвз не сопротивлялся. Его взгромоздили на спину лошади, и еще один из людей Синглтона крикнул:

— Черт побери, давайте я поработаю плетью!

Никто не стал с ним спорить.

Айвз посмотрел на Фрума:

— Могли бы вспомнить, что я сдался добровольно. А мы ведь успели бы отправить на тот свет еще кое-кого из ваших.

Фрум ответил:

— Я тебе ничего не должен.

Один из бедлендеров упал на колени и зарыдал

— Ведь вы не повесите меня! — кричал он. — Не надо!

И бился о ноги стоявших перед ним людей.

Айвз посмотрел на него сверху вниз и сказал безжизненным голосом:

— Билл, заткни свою поганую пасть.

Мир вокруг Лаудона съежился, осталось лишь лицо Айвза. Оно было белое как мел, и на щеке вздрагивал мускул. Неужели Айвз действительно глядит прямо на него, или это только кажется? Их вражда была чисто личной с того самого дня и стычки в «Ассинибойне»; дважды с тех пор он глядел в это лицо сквозь облачко дыма над револьвером Айвза. Но в этот момент он не ощущал ни удовольствия, ни какого-нибудь желания. Лишь одна мысль колотилась в нем, выливаясь беззвучным криком: «Будь мужчиной, Джек! Бога ради, не сломайся, не начни умолять или сопротивляться!» И он понимал, чем вызвана эта мысль: это был его враг, и ему хотелось, чтобы враг был достойный. Или, может быть, здесь, под этим деревом-виселицей, Айвз ему был ближе, чем Фрум?

Человек с плетью взмахнул рукой, хлестанул, и лошадь рванулась вперед. Лаудон услышал, как резко натянулась веревка; он вспомнил Джо Максуина. А теперь Айвз качался, качался, поворачиваясь вокруг веревки…

Фрум сказал:

— Давайте следующего. Любого.

Наконец все кончилось. Кончилось, и на каждом тополе повис страшный плод. Фрум сказал:

— Оставим их на денек-другой, чтоб другим наука была.

Но Лэйстроп заметил, что других не осталось, всех вымели начисто. Фрум кивнул. Было решено, что люди с «Письменного Л» останутся и похоронят мертвых. «Стропило С» и «К в рамке» займутся убитыми и ранеными ковбоями. Был убит Синглтон, двое с «Письменного Л», один с «К в рамке»; раненых было человек шесть — таких, кто нуждался в перевязке. Кое-кого придется везти домой в фургонах.

Все это они обсуждали, стоя посреди улицы в Крэгги-Пойнте, возле дотлевающих остатков телеги с соломой, и снова Фрум был генералом. Каменное выражение не покидало лица. Интересно, — подумал Лаудон, останется у него такое лицо навсегда?.. Наконец Фрум поднялся в седло. Оглядел своих людей, сделал выбор.

— Грейди, — сказал он, — и ты, Чарли Фуллер, поедете со мной. Джесс, бери остальных наших работников, поезжайте к Замковой Излучине и найдите Текса. Если там в тайниках есть скот, гоните его на «Длинную Девятку». И, прежде чем покинете дровяной склад, подожгите хижину, кораль и все постройки.

Лаудон кивнул. Посмотрел, как Фрум уехал вместе с Грейди Джоунзом и Чарли Фуллером на запад. Потом заметил, что кто-то дергает его за локоть; это был Айк Никобар. Айк сказал:

— Ну, не мог я крикнуть тебе, Джесс, когда вы въезжали в город, не мог. В сарае их было как блох, они б меня на месте пристрелили. Ты ж понимаешь, Джесс?

— Конечно. Забудь ты об этом, Айк.

И ушел от него. Созвал остальных людей с «Длинной Девятки», они сели на коней и поехали вдоль улицы. На краю дощатого тротуара сидел ковбой, опустив голову между колен. Лаудон остановил возле него лошадь. Это был Чип Маквей, его тошнило, он облевал себе сапоги.

— Ты в порядке, Чип? — спросил Лаудон.

— Отстань, — сказал Чип. — Господи Боже мой, да отстаньте вы все от меня!!!

18. ВЗВЕДЕННЫЙ КУРОК

Стоя в дверях, Латчер смотрел на двор своего ранчо, по воскресному тихий, и чувствовал, как на него снисходит спокойствие. Он принял решение. Он был свободен, и он чувствовал, как хорошо быть свободным. Он дышал глубоко. За спиной он слышал судорожное дыхание Адди, вытянувшейся на кровати. Тишина в комнате, казалось, до сих пор сохраняет шепчущее эхо только что законченного разговора. Сегодня не было слез. Не было и Резких обвинений; он сказал ей, что знает насчет Айвза, что он прочитал все у него в лице прошлой ночью у Замковой Излучины и получил ответ. Она не подтвердила и не возразила; ей, кажется, было безразлично, что узнал. Она дала ему сказать все, и он сказал все — кроме самого последнего.

И теперь, не оглянувшись на нее, он проговорил:

— Адди, я уезжаю от тебя.

Она спросила — правда, не сразу:

— Когда?

— Сегодня.

Что, она вздохнула? И что означал этот вздох — сожаление или облегчение? Ему страшно захотелось повернуться и прочитать ответ в ее глазах, но он знал, что не увидит в них ничего, кроме того, что она сама захочет показать ему. Пусть так. Он правильно решил, и надо держаться своего решения. Хорошо, что она молчит; начни она возражать, он мог бы потерять решимость. Как бы то ни было, он чувствовал себя сейчас как человек, измученный долгой болезнью. Может быть, она не стала возражать сейчас, потому что и сама надеялась, что перед ней откроется дверь на волю. Может быть, она уедет вместе с Айвзом, если Айвз останется жив после облавы. Он обнаружил, что может думать об этом безразлично. Пусть будут счастливы.

Он сказал:

— Адди, в банке, в Бентоне есть деньги. Ты можешь взять их в любой момент. Если захочешь получить развод, я не стану мешать.

Он вышел во двор. Вывел свою лошадь из бревенчатой конюшни и оседлал. Он решил, что не станет даже смотреть, какая у него есть дома сменная одежда. Он не хотел ничего брать с собой из этой жизни. Но, выехав на освещенный солнцем двор, он услышал свое имя.

Она стояла в дверях; рукой отвела со лба прядь волос. На мгновение ему показалось, что она хочет подозвать его к себе, и от этой мысли его охватил ужас. Неужели его ощущение свободы в конце концов оказалось всего лишь иллюзией?

— Что, Адди? — спросил он.

— Прощай, Клем, — сказала она. — Я просто хотела попрощаться.

— Прощай, — сказал он.

— Это — самый лучший выход, Клем. Я думаю, мы оба ошиблись, с самого начала.

— И я так думаю, — сказал он.

— Попробуй думать обо мне по-хорошему, Клем.

— Я попробую, — сказал он без озлобления, — больше никогда не думать о тебе. Ни по-хорошему, ни по-плохому.

И выехал со двора, направившись вниз по течению реки. Мысленным взором он все еще видел ее, стоящую в дверях, и попытался думать о другом. Надо ехать в Крэгги-Пойнт и побыть там, пока не появится пароход, идущий по реке вниз. Наверное, пора вернуться на Восток; он еще толком не думал о том, куда ехать. Вернуться туда, где умерли его родители; вернуться обратно к обеспеченности, удобствам, книгам… Но он вернется, потерпев поражение.

Только теперь чувство потери пришло к нему во всей полноте, вынырнуло непрошеное из мыслей, казавшихся ему безобидными. Что же ты за человек, — спросил он себя сурово, если все, что ты задумаешь, даже решение, принятое меньше часа назад, рассыпается у тебя в руках? Что привело тебя к такому сокрушительному поражению?

На ровных местах справа от него стояли стога сена. Он сметал эти стога своими собственными руками. Ну, что ж, он доказал, что может это делать… Он начал вспоминать все места, откуда бежал вместе с Адди за последние десять лет. Чего же он искал? Конечно, не просто места, где она могла бы избавиться от собственной беспокойной неудовлетворенности. Конечно, он искал одновременно чего-то и для себя. Что бы ни было целью этих поисков, начались они до того, как он узнал Адди. Но, что бы это ни было, он не нашел того, к чему стремился, в других местах, не нашел и здесь…

Он посмотрел в сторону бедлендов. Когда он впервые приехал сюда, бедленды одновременно и влекли его к себе, и отталкивали. Вновь и вновь уезжал он в скалистую пустыню. Что он надеялся найти там? Себя, — подумал он теперь. И все же он боялся, всегда вспоминая прочитанную однажды легенду о Красной Птице, давнем вожде племени манданов, о том, как когда-то бедленды были лугами и лесами, богатыми охотничьими угодьями, пока жестокое горное племя не изгнало индейцев, которые обитали там. Шаман изгнанных воззвал к Великому Духу, моля его отомстить за свой народ, и тогда под грохот боевых барабанов грома земля начала вздыматься и проваливаться, пока охотничьи угодья не обратились в пустыню. Так были рождены бедленды. После того, как он прочел эту легенду, страх не оставлял его, он всегда теперь видел в бедлендах памятник гневу небесному — и содрогался от страха. Это не было суеверие; для этого он был слишком образован. Но, когда бы он ни въезжал в бедленды, он ощущал свою несостоятельность.

Вот это оно и есть. Несостоятельность. Ничтожный мелкий человечишко. Он не годился для этих мест, куда приехал, не годился для женщины, жизнь которой оказалась связанной с его жизнью; его не хватало даже на то, чтобы полностью забыть о ней — несмотря на решимость, владевшую им сегодня, несколько часов назад, Круг замыкается. Он вернется в то место, откуда начал, вновь попадет в старую жизненную колею и зароется в библиотеку, некогда принадлежавшую его отцу. И каждый день его будет тщетным и пустым, потому что он всегда будет сознавать свою несостоятельность.

Он думал об этом, не ощущая жалости к себе. Это была трезвая оценка — так он судил бы читая напечатанную где-нибудь историю человека, давно умершего.

Он поднял взгляд и увидел всадников, едущих вдоль реки ему навстречу. Трое их было. Все еще глубоко погруженный в свои мысли, он отметил появление этих людей лишь глазами, но потом понял, что один из них — Фрум, а остальные двое — Грейди Джоунз и Чарли Фуллер. Господи, да что могло бы привести их сюда? Фрум сегодня собирался в бедленды во главе всех своих сил, а этот тихий речной берег раскинулся довольно далеко от бедлендов. Он натянул поводья и остановился в ожидании. Когда всадники были уже в десятке футов от него, Фрум тоже остановил коня, а за ним и те двое. Грейди Джоунз глядел так жестко, что Латчер опустил глаза.

Фрум сказал:

— Ну, так что, Клем?..

Лицо у него было каменное, у Фрума. Латчеру стало неприятно. Чтобы скрыть замешательство, он сказ

— Не ожидал встретить вас в этих местах.

— И куда это ты собрался, Клем?

— В Крэгги-Пойнт. Я уезжаю из Монтаны.

— Сбегаешь, значит? — сказал Фрум.

Латчер ответил без тени обиды:

— Я думаю, это мое дело.

— И мое тоже, — сказал Фрум. — Мы сегодня провели облаву. Уничтожили всех, до последнего. Я не стану ходить вокруг да около, скажу прямо: у тебя, Клем, тоже бывала на столе чужая говядина.

— Это клевета, — сказал Латчер.

Чанли Фуллер был явно ошарашен.

— Так это мы за этим сюда поехали? Не верю я такому!

Фрум продолжал:

— Тебя, Клем, видели, когда ты топил в Миссури коровью шкуру, камнями ее пригрузил. Я мог бы найти в реке эту шкуру, но ты, небось, сперва срезал с нее тавро «Длинной Девятки». Ты знаешь, что это означает…

Латчер потряс головой. Ему казалось, что он попал в кошмарный сон.

— Говорю вам, это клевета!

— Грейди видел, как ты топил эту шкуру, — сказал Фрум, — так что извини, Клем.

Джоунз положил руку на моток веревки, висящей у него на седле.

— Мы что, целый день жевать это будем? — спросил он. — Там, чуть назад проехать, есть деревья…

Латчер чувствовал, как что-то подступает к горлу — как будто смех, но постепенно он переходил в удушье. Он спрыгнул с седла, подошел к Фруму и глянул на него. Он искал в лице Фрума хотя бы след жалости. Покачал головой:

— Вы делаете страшную ошибку.

— Никакой ошибки. Я знаю, что я делаю.

И тут первая искра понимания мелькнула перед Латчером.

— Да… все же вы слишком часто въезжали в свои бедленды.

Фрум был озадачен.

— Мы не были в бедлендах. Мы нашли банду Айвза в Крэгги-Пойнте.

— Вам не понять, — сказал Латчер.

Вмешался Джоунз:

— Садись обратно на лошадь, Латчер. Хватит с нас болтовни!

На мгновение Латчер потерял дар речи, но в мозгу у него колотилась мысль, окрашенная иронией: «Не могут они меня убить. Нельзя убить мертвого человека». Но инстинкт тоже жил в нем, тот инстинкт, который заставляет котенка, когда его топят, царапать мешок. Этот инстинкт возбудил в нем гнев. А гнев вызвал полное и жуткое понимание. Фрум желает его смерти. А у него было лишь одно, чего когда-либо мог пожелать другой человек… теперь истина была очевидной.

— Так значит, все же, это был не Айвз, — сказал он. — Это был ты…

И тогда он бросился на Фрума. Он схватил его руками за полы сюртука, пытаясь стащить с лошади. В нем не осталось никакой мысли, никакого желания, кроме желания убить, и вкус гнева доставлял ему радость. Никогда прежде он не давал полную волю гневу, но теперь он познал его силу. Гнев — вот тот инструмент, который делает человека полноценным в этом мире клыков и когтей. Теперь и он мог бы воздвигнуть памятник гневу; теперь он сам был боевым барабаном грома. Он нашел себя.

Как будто сквозь дымку увидел он испуганный взгляд Фрума и ошеломленное лицо Чарли Фуллера. Он услышал грязное ругательство, вырвавшееся у Грейди Джоунза, увидел, как у того в руке появился револьвер, опустился вниз и изверг пламя. Что-то жёстко ударило его в грудь, и у него осталась лишь одна мысль. Он хотел утащить с собой Фрума. Он пытался крепко держать Фрума, пока падал, падал, падал… А потом пришла тьма…

При свете первых звезд Лаудон выехал из бедлендов, чувствуя себя усталым и разбитым, ощущая в себе пустоту. За ним люди с «Длинной Девятки» гнали лошадей и коров, найденных у Замковой Излучины; вместе с ею командой была группа Текса Корбина, на которую они наткнулись среди каньонов. Черт побери, они чуть не засыпали друг друга пулями, когда встретились! Текс был взвинченный и не знал, друзья приближаются или враги. Он не нашел у Замковой Излучины ни души, но это ничуть не успокоило его, и он готов был в любой момент начать пальбу.

Лаудон оглянулся. Теперь уже не виден столб дыма там, где, должно быть, вовсю пылали постройки старого дровяного склада. Он вылил керосин из каждой лампы и фонаря, какие смог найти. К утру там не останется ничего, кроме груды обгорелых развалин.

Лаудон ехал сейчас в замкнутом мире, хоть и не настолько замкнутом, как в каньонах. Луны еще не было, да и не много света она прибавит, когда появится. Наверное, он должен бы всей душой рваться на «Длинную Девятку». Он не ел с самого утра, но сейчас не думал ни о пище, ни о постели, хотя ощущал и голод, и усталость. К нему снова вернулось оцепенение мысли и не оставляло его.

Наконец впереди забрезжили огни ранчо. Двигаясь почти точно на запад, он видел и слабый огонек в окне школы. Плохие, черные дела творились сегодня. Элизабет уже, должно быть, знает. Какой-нибудь проезжий остановился у школы и рассказал ей, что произошло в Крэгги-Пойнте; да, может, сам Фрум. И все равно ему хотелось поехать к ней. Ей понадобится его плечо. В такой день человеку нужна опора.

Но сначала, однако, надо загнать за ограду найденный скот и доложить Фруму. Он, Джесс Лаудон, был управляющим и имел обязанности, которые надо выполнять. Управляющим?.. Господи, но это значило что-то раньше — что-то большое и гордое… а сейчас даже само слово «управляющий» прозвучало бессмысленно, когда он произнес его про себя. Быть управляющим — это почетное дело, только если человек может гордиться клеймом своего ранчо, гербом, которому служит. Но где же тогда потерял он эту гордость? Он вспомнил, как Фрум велел поджечь «Ассинибойн» и Эйб Коттрелл начал возражать, а Фрум сказал: «Все равно мы его сожжем». И лицо у него было каменное, и видно было, что на все ему наплевать, кроме собственного желания.

В темноте стали видны постройки «Длинной Девятки». Лаудон слез с лошади, открыл ворота огороженного пастбища и дал людям сигнал загнать скот внутрь. В темноте в загоне были видны и другие лошади — те самые, которых возвратили после первого нападения на Замковую Излучину, те самые, о которых Фрум так и не собрался сообщить законным владельцам.

Лаудон въехал во двор ранчо вместе со своими людьми. Тут было довольно много наездников, хотя и не столько, как в прошлый вечер; но все еще многие ребята с «Письменного Л», «Стропила С» и «К в рамке» болтались во дворе. Какого черта они не отправились назад по своим ранчо? Дело, ради которого их тут собрали, сделано. А потом Лаудон подумал, что общие воспоминания и общий стыд заставляют их жаться друг к другу.

В доме были освещены почти все окна. Можно было подумать, что Фрум устроил что-то вроде праздника. Или это он просто потому, что сегодня уже не надо таиться в темноте? Наверное, там с ним Лэйтроп и Коттрелл, а может и Грейди Джоунз, он последние дни, кажется, больше времени проводит в хозяйском доме, чем в ковбойском бараке. Да нет, вот он, Грейди, здесь во дворе. Он стоял возле колодца, и Лаудон ощутил на себе его взгляд, взгляд такой напряженный, что Лаудон подумал — уж не дожидался ли он меня? Но Грейди ничего не сказал; просто стоял и смотрел.

«А пошел он к черту», — подумал Лаудон.

И Фрум пускай идет к черту тоже. Лаудон тяжело взобрался обратно в седло. Ему не хотелось видеть Фрума сегодня, ни для доклада, ни по какой иной причине, Пусть Текс Корбин расскажет хозяину все, что Фрум надо знать. Лаудон выехал со двора и направился к школе.

Он ехал медленно. Уж больно много досталось его коню сегодня. Он ехал в темноте, пытаясь не потерять из виду школу. Через некоторое время въехал в школьный двор — и сам удивился, что попал сюда. Задремал он в седле, что ли? Он сошел с коня, оставил его стоять на месте, бросив поводья на землю, пошел вперед — и удивился второй раз. У здания стоял маленький фургон, запряженный парой. Он подошел ближе и увидел в фургоне кожаный сундучок. Ему был знаком этот сундучок — он сам привез его на «Длинную Девятку».

Во двор упала полоса света — Элизабет открыла дверь.

— Это я, — подал голос Лаудон.

— Джесс, зайди сюда!

Голос ее прозвучал напряженно и настойчиво. Он вошел в дом. Она закрыла за ним дверь, и он поглядел на нее при свете лампы. Вид у нее был больной. Он мотнул головой в сторону фургона.

— Так ты уезжаешь?

— Я только тебя ждала, — сказала она. — Если бы т не пришел в течение часа, я бы поехала на ранчо искать тебя.

Он сказал:

— Вчера вечером ты говорила, что тебе необходимо что-то знать о Фруме, знать твердо, наверняка. Теперь ты уже знаешь. В этом все дело?

— Джесс, — сказала она, — сегодня они убили Клема.

Он схватил ее за плечи и сильно встряхнул. Собственный голос показался ему диким ревом:

— Что?! — не поверил он.

Она ответила торопливо:

— Тут проезжал Чарли Фуллер, он мне рассказал. Он ехал на ранчо, чтоб забрать свои вещи и убраться прочь. Даже не собирался ждать, пока выдадут получку. Он был вместе с Фрумом и Грейди Джоунзом, когда это случилось. Они собирались повесить Клема, но он начал драться. Джоунз застрелил его. Чарли напуган — до смерти напуган.

— Повесить Клема? Господи, да за что?

— Они сказали, что Клем воровал коров «Длинной Девятки» на мясо. Это значит, что он тоже скотокрад… Джесс, отпусти, мне больно…

Он отпустил ее плечи. И стал неподвижно, уставившись на свои ладони. Боже, как он устал, так устал, что даже не может уловить смысл того, что она говорит. Фрум, Грейди Джоунз и Чарли Фуллер… Теперь он знал, куда они поехали из Крэгги-Пойнта, но это все пока оставалось бессмыслицей.

— Клем, — пробормотал он. — Клем. Он в жизни ничего не украл! Нет, не в этом дело…

Его начало трясти.

— Чарли повторил мне, — продолжала она, — последнее, что сказал Клем: «Так значит, все же, это был не Айвз. Это был ты». Для Чарли в этих словах не было никакого смысла. Для меня — есть. Вот почему я попросила Чарли упаковать мой сундучок на ранчо и привезти сюда.

— Да, — сказал он, — я тоже понимаю…

И задумался. Фрум и Адди… Фрум и Адди… Айвз убран с дороги, значит, наступил черед Клема. Грейди Джоунз, обласканный в последнее время… Фрум взял его с собой, чтоб иметь при себе сильную руку на всякий случай. Ну, а Чарли Фуллера взяли, чтобы придать всему приличный вид, и без всякой угрозы для себя: в случае чего он бы против них двоих не устоял.

И тут его охватил настоящий гнев, и это было первое реальное чувство, испытанное им за весь день. Усталость исчезла из его тела, оцепенение покинуло мысли. Он повернулся и двинулся к двери, но Элизабет схватила его за руку.

— Нет, Джесс! — вскричала она. — Только не так! Пойми, я ведь именно поэтому тебя ждала! Я ведь за тебя боялась! Фрум сегодня сделал один шаг, и теперь собирается сделать второй. Кого ему надо опасаться? Какой человек станет мстить ему за Клема?

— Я, — сказал он и высвободился из ее рук.

— Джесс, не поступай так, как он! Ему придется заплатить за все, что он совершил, неважно, что он мой родственник. Но мы поедем в Майлс-Сити. Пойдем в Ассоциацию скотопромышленников и подадим жалобу.

— Нет!

Он шагнул за порог. Он слышал, что она зовет его, но захлопнул дверь за собой. Какое-то мгновение стоял в темноте; теперь его уже не трясло; его гнев обратился в жуткое, холодное спокойствие. Он прищурился, высматривая в темноте своего коня. Сделал шаг вперед ~ и волосы у него на затылке зашевелились. Не далее чем в десяти футах от себя он заметил неподвижный силуэт человека. Он узнал этого человека — Грейди Джоунз, который ждал его на ранчо, ждал и здесь. Элизабет правильно догадалась, чего теперь опасался Фрум и на какой шаг толкнет его это опасение.

Несколько часов назад револьвер Грейди Джоунза был наготове. Он был наготове и сейчас. Понимая это, Лаудон попытался выхватить свой револьвер. Он увидел красный сноп пламени и услышал грохот чужого выстрела. Или это был грохот у него в голове? Ничего не видя перед собой, он вытянул руки. Пальцы схватили воздух, и он упал.

19. ПАРОХОД НА РЕКЕ

Было что-то, что он должен был схватить и держать, но оно находилось за пределами досягаемости, где-то за границей его разума. Временами он страшно беспокоился и пытался искать в бесконечных пещерах тьмы. А потом превращался в человека, плывущего по спокойной реке; и тогда ему оставалось только лежать на спине в спокойной уверенности, что он найдет то, что от него ускользает. Он непрерывно повторял про себя свое имя — Джесс Лаудон, Джесс Лаудон, пытаясь, как утопающий за соломинку, схватиться за знакомые звуки. Хуже всего становилось, когда он ощущал, что лежит на твердом, и это твердое качалось и подпрыгивало. Он считал, что это фургон, но не мог с уверенностью сказать, действительно ли его везут по неровной дороге, или же это какие-то воспоминания.

Очень нескоро он понял, что пытается отыскать. Это было имя. Если бы удалось поймать это имя, он бы смог зацепиться за него и держаться крепко. Он искал, шарил вокруг себя, преодолевая боль, острую, жгучую боль. Он пытался сопротивляться грубым рукам и раскаленному лезвию, но не мог и пальцем шевельнуть. С трудом, как в дымке, он увидел перед собой лицо, и подумал: «Грейди Джоунз!» Теперь он нашел это имя, и гнев пронизал его, острый и горячий, как лезвие. Он пытался вцепиться в бороду, нависшую над ним. Борода?.. Но Грейди Джоунз не носил бороды. Джоунза не было рядом, он не мог схватить и держать его. Но он сумел отыскать не только имя; он знал теперь, за чем охотился во тьме. Намерение. Он должен был убить Грейди Джоунза; да, и Питера Фрума. Он схватил это намерение, прижал к груди — и провалился в глубокий сон.

Утром он проснулся. Он лежал, глядя на высокие стропила, и знал, что находится в амбаре. Пощупал рукой вокруг себя и обнаружил, что лежит на одеяле, постеленном поверх сена. Левое плечо казалось тяжелым. Он видел пыль, кружащуюся в луче света от окна… Окно оставалось вне поля зрения. Он почувствовал пальцы у себя на лбу и услышал, как Элизабет сказала: «Лихорадки нет». Он повернул голову. Она сидела рядом с ним, подогнув под себя ноги. Она выглядела похудевшей.

Он хотел заговорить, но это оказалось ему не по силам. Он лежал неподвижно, слушал, и теперь начал различать звуки. Уличный шум — скрип тележных колес, удары каблуков по дощатому настилу, громкие приветствия — люди здоровались друг с другом. Наконец он спросил:

— Крэгги-Пойнт?

— Ты на сеновале в конюшне у Айка, — сказала Элизабет. — Как, сможешь чего-нибудь поесть?

— Не знаю, — сказал он; и едва услышал свои слова. Наверное, он заснул снова…

Он открыл глаза в сумерках, в мягких сумерках ран-него вечера, и почти сразу услышал шелест сена и увидел склоненное над ним лицо Элизабет.

— Вот ты и проснулся, — сказала она. Дала ему воды. Немного пролилось на подбородок. Он поднял правую руку, чтобы вытереться, ощутил густую щетину на щеках и подбородке. Вздохнул и снова откинулся на одеяло, а потом вдруг его встревожило что-то, что надо было не упустить.

— Клем, — сказал он, наконец. — Я хочу пойти на похороны Клема.

— Его похоронили здесь, в Крэгги-Пойнте, — сказала она. — Позавчера.

Он был расстроен — и немного озадачен. Ему казалось, что он был где-то далеко-далеко и долго-долго Он попытался припомнить хоть что-нибудь, что дало бы понятие о времени. Он перебирал в памяти все, что мог припомнить, вплоть до темного силуэта, ожидавшего его в школьном дворе, грохота револьвера и себя самого, падающего на землю. Еще он припомнил крик — это, должно быть, Элизабет бросилась во двор. А после этого — топот сапог убегающего Джоунза.

— Ты затащила меня в фургон, — наконец решил он.

— Ну, ты мог двигаться сам, — сказала она, — Когда я подняла тебя на ноги, ты еще не впал в шок. Но все равно, до сих пор не знаю, как нам это удалось. Я была в панике, думала, что он вернется, но потом понадеялась, что он считает тебя мертвым. Я хотела гнать лошадей в город галопом, но не отважилась. Я тебя перевязала, как могла, в этой спешке… и я так боялась, что ты умрешь по дороге.

Заскрипела лестница, ведущая на сеновал, и он увидел, как застыло лицо Элизабет и в глазах у нее блеснул страх. Он с усилием попытался опереться на локоть. Но тут в поле его зрения появился Айк Никобар и уставился на него сквозь заросли бакенбард.

— Так как, Джесс, готов малость закусить?

— Пожалуй, — сказал он.

— Сейчас супчику принесу, — сказал Айк. — Похлебай, тогда в тебе кровь снова побежит бойчее.

Лаудон вспомнил раскаленное лезвие.

— Ты из меня вытащил пулю, Айк?

— Ага, старым ножом для свежевания. А после заткнул дырку комком табака и обрывком конской попоны.

Элизабет сказала:

— Я не могла придумать, куда тебя везти, кроме как к Айку. — У нее дрогнул голос. — А когда добралась сюда, хотела поскакать в Бентон и привезти доктора. Но Айк сказал, что это слишком далеко. А кроме того, он боялся, что если я привезу доктора, то это выдаст, где ты спрятан. Он сказал, что рано или поздно снова появится Джоунз и будет тебя искать, просто для верности. В ту же самую ночь Айк отогнал фургон обратно на полдороги до «Длинной Девятки», а потом выпряг лошадей и отпустил на волю. А твоего коня спрятал.

— Спасибо, Айк, — сказал Лаудон, но старик уже исчез. Странно, что он не слышал, как уходит Айк. Но Айк вскоре вернулся с горшком кипящего бульона. Лаудон попытался сесть, но у него не вышло. Элизабет накормила его с ложки. После этого он опять заснул.

Проснулся он уже утром — и почувствовал какую-то тревогу. Чего-то не хватало. Элизабет не было рядом. Он смог приподняться, и тогда увидел ее. Она лежала на голом полу, вытянувшись, и глядела сквозь дырку от сучка вниз, в сарай. В руке у неё был револьвер. Он узнал этот револьвер. Это был не тот, что он дал ей, чтоб она держала его при себе в школе; это был его Собственный револьвер. Он попытался расслышать, говорит ли Айк с кем-то внизу. Но ничего не было слышно, только лошади возились в стойлах. Через некоторое время Элизабет поднялась с пола, повернулась, и увидела, что у него открыты глаза.

— Грейди Джоунз, — сказала она.

Он попытался подняться на ноги, но сил не было. Он разозлился на себя за эту слабость; ему хотелось браниться, или плакать, или и то и другое вместе. Подошла Элизабет и мягко уложила его обратно на одеяла. Он покорно лег.

Вскоре на сеновал поднялся Айк. Элизабет поговорила с ним, и Айк исчез. Отсутствовал он больше часа, -потом появился, шепотом доложил что-то девушке и исчез снова.

Лаудон раздраженно спросил:

— Какого черта вы тут затеяли?

— Грейди уехал из города, — объяснила Элизабет. — Он рыскал вокруг почти полдня, вопросов не задавал, просто высматривал… а сейчас уехал. Айк говорит, обратно на «Длинную Девятку».

Ему стало тошно от злости. Он лежал, пытаясь унять в себе ярость, понимая, что не может тратить силы на злость. Пока — нет. В конце концов он заснул.

Несколько дней он валялся, то задремывая, то просыпаясь. Обычно, когда он просыпался, рядом сидела Элизабет; иногда ее не было. От Айка он узнал, что она сняла номер в гостинице. Если кто-то с «Длинной Девятки» приедет к ней, она будет говорить, что ничего не слышала о Лаудоне.

После этого он начал тревожиться за нее, думая, что Джоунз может заявиться к ней в гостиницу. Или Фрум. Он радовался, что у нее с собой его револьвер. Ему становилось хуже, когда он думал о Фруме. Он вспомнил, как однажды раздумывал, кто из них выше ростом — он или Фрум. Как же, черт побери, выше, когда валяешься тут пластом! Когда Элизабет уходила, его сжигало нетерпение; он научился отличать скрип лестницы, когда она поднималась наверх.

Он обязан своей жизнью ее отваге, мужеству, ее здравому смыслу, который заставил, ее вспомнить об Айке и привезти его сюда. Он думал об этом много раз

Снова и снова перебирал он в памяти все, что случилось. Он вспоминал, как двигалась на город ковбойская армия; вспоминал бой, вспоминал, как вешали бедлендеров и как он молил Бога, чтобы Джек Айвз держался мужественно. Но чаще всего он вспоминал, как отправился в тот вечер в школу, как услышал о смерти Клема и как вышел потом во двор навстречу беде.

Черт побери, он все еще не может поверить, что Клем мертв, хотя и знает это. Мертв и похоронен. Ладно, он еще посчитается за Клема. Он знал это, когда лежал без сознания и когда страдал от боли; он сознавал это все

яснее с каждым проходящим днем. Но он должен набраться сил — и он отдыхал, ел все, что приносили Айк и Элизабет, и всячески старался восстановить силы. Он делал это тайком, зная, что Айк и Элизабет встревожатся, когда откроют истинную цель его усилий.

Временами, когда Элизабет уходила в гостиницу и он был уверен, что Айка нет в сарае, он пытался ходить. При первой попытке он упал, но на следующий день смог проковылять несколько шагов, а еще через день уже был в состоянии пройти весь сеновал и вернуться обратно к своей постели. Он двигался очень медленно; казалось, ему приходится заново учиться ходить с самого начала. Но после этого он крепко спал и радовался своим успехам как ребенок. Назавтра он прошел по сеновалу туда и обратно несколько раз.

А на следующее утро после этого его разбудил пароходный свисток.

Он был слегка удивлен. Он не ожидал, что в этом году еще будет пароход. Разве еще октябрь? Он попытался сосчитать, сколько дней прошло, но в памяти были провалы, а некоторые события он помнил, но не мог сказать, случились они в один и тот же день или в разные дни. Он полагал, что прошло дней девять-десять, как его сюда привезли, ну, тогда это означает последнюю неделю октября. Довольно поздно. Капитан этого парохода в одно прекрасное утро может обнаружить, что его судно сковано льдом.

Айк возился внизу; было слышно, как старик скребет лопатой, расчищая проход в сарае. Потом Айк говорил с кем-то, и его собеседник тоже говорил; и тут Лаудону показалось, будто его коснулось что-то холодное.

Второй голос принадлежал Фруму.

Лаудон сел на постели. А потом, несмотря на возможный шум, рискнул добраться до дырки от сучка, которой пользовалась Элизабет. Он вглядывался изо всех сил, но не мог видеть ни одного из собеседников. Впрочем, разговор он теперь слышал яснее. Фрум возвращал Айку лошадь с двуколкой. Вроде бы кто-то из работников «Длинной Девятки» нанимал тележку недавно.

Оба вышли из сарая.

Первое, что подумал Лаудон в панике, было, что Фрум пришел сюда, разыскивая Элизабет, но он опомнился, когда понял, что Фрум просто оставляет в конюшне двуколку. Лаудон оглядел себя. Все эти дни он лежал одетый, только без сапог и ремня. Он натянул сапоги, нашел шляпу и стряхнул с нее сено. Начал искать свой револьвер, но потом вспомнил, что он у Элизабет. Подошел к лестнице и начал спускаться.

Он двигался медленно, потому что голова сильно кружилась. А нетерпение гнало его. Теперь он начал догадываться, что привело Фрума в Пойнт. Фрум собирался сесть на пароход; он уезжал туда, где до него не доберешься. Надо захватить его раньше, чем он уберется прочь. Лаудон спустился вниз. В стойлах помахивали хвостами лошади, но людей видно не было. Айк, наверное, сейчас откатывает двуколку на тележный двор. Лаудон подумал об оружии. Может, покопаться у Айка, найти что-нибудь? Черт, времени нет…

Он вышел на улицу. Солнце светит, небо над головой чистое; наверное, после полудня станет тепло, но сейчас в воздухе свежо. Он поглядел вдоль улицы налево и направо, заметил несколько горожан. Подумал, что вид у него сейчас неприглядный: сено на одежде, на левом плече рубашку оттопырила толстая повязка, а борода, небось, почти как у Айка. А, к черту это все!

Он двинулся к пристани, увидел там толпящихся людей, а за ними — пароход. Прочитал название, написанное на рулевой рубке; «Аргус». Еще один неуклюже склепанный пароход для горных рек, родной брат «Красавицы прерий», со струёй пара и облаком дыма над двойной трубой. Лаудон попытался ускорить шаг. Ему казалось, что он плывет по воздуху, и он тряхнул головой, чтобы отогнать дурноту. Лишь бы как следует держаться на ногах! Толпа на пристани редела; он увидел несколько ящиков, доставленных из Форт-Бентона и выгруженных на берег. И ни следа Фрума. Палубные матросы отдавали швартовы. Наверху лоцман протянул руку к линьку свистка.

Он заставил себя кое-как побежать. Выбежал на причал, протолкался между людьми и добрался до сходней, по которым вносили грузы на главную палубу. Кормовое колесо начало поворачиваться. Он вскочил на палубу, один из матросов подошел к нему и сказал:

— Вам бы лучше сойти на берег, если не хотите уплыть с нами. Мы больше не можем тратить здесь время…

Лаудон схватил его за грудь и оттолкнул в сторону. Пошатываясь, протолкался вперед и поднялся на машинную палубу. Его снова охватила дурнота, он остановился, крепко ухватившись за пиллерс [21], чтобы не упасть. Палубный настил у него под ногами задрожал, он посмотрел в сторону пристани и увидел между пароходом и причалом воду. Эта бурая полоса расширялась на глазах. Пароход выходил на курс. Ну что ж, он всегда сможет сойти на первой же дровяной пристани. Найдет где-нибудь лошадь и вернется в Крэгги-Пойнт. Такая ерунда не должна его сейчас волновать…

Мимо прошел еще один матрос. Удивленно взглянул на Лаудона. Лаудон перевел на него взгляд.

— Фрум здесь? — спросил он. — Где Фрум?

— Я только что отнес его сундук, — сказал матрос. — Третья каюта внизу по этой стороне.

Лаудон, все так же пошатываясь, двинулся вперед. Ему было тяжело идти по этой подрагивающей палубе, хотя он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь испытывал такие трудности на других пароходах. Черт, но он же слабый. Единственное, на чем он сейчас держится — это его твердое намерение…

Он дошел до третьей двери. Он считал очень внимательно. Вытянул вперед руку и ухватился за косяк двери. Снова тряхнул головой, чтобы прояснить мысли. А потом всем телом ударил в дверь, почувствовал, что она подалась под его весом и ввалился в каюту.

20. ФРУМ

Вечером накануне отъезда Питер Фрум ходил по комнатам хозяйского дома на ранчо «Длинная Девятка» и зажигал лампы. Он делал это машинально — пока вдруг не понял, чем занимается. Остановился и нахмурился. Подумал, что последнюю неделю или около того это стало у него привычкой — зажигать лампы. Но почему? Он был озадачен. Безусловно, в этом нет и тени трусости; просто надо же ему чем-то заняться в этом большом пустом Доме. Не раз, впрочем, он оставлял лампу гореть у постели на всю ночь и на рассвете замечал, что бледный огонек еще мигает. «Вы что, хотите весь этот чертов дом спалить?» — спрашивал Грейди Джоунз.

Благодарение небесам, что сегодня Грейди здесь нет. Он страшно устал от Джоунза. Этот человек все еще пытался выяснить наверняка, умер Джесс Лаудон или жив, все еще он в этих краях или сбежал. На другой день после того Джоунз не нашел никаких следов Лаудона в Крэгги-Пойнте, заехал на ранчо, чтобы доложиться, перекусил что-то и отправился на поиски снова. Дурак неуклюжий! Почему он бросился наутек, когда Элизабет с криком выбежала из школы? Почему он не остался и не выяснил, живого человека или мертвеца Элизабет втащила в фургон и увезла? Довольно странно, что этот фургон потом нашли посреди дороги. На досках была кровь, но больше там не нашлось ничего, что могло бы прояснить загадку.

А Элизабет?.. Она, по-видимому, уехала обратно в Огайо. Отправилась домой, полная ненависти к нему. И ничего он с этим не может поделать. Ну, можно считать, что он удачно избавился от нее. Ничего не видящая, ничего не понимающая — в точности таким же был ее отец…

Он бродил по дому. Прошел на кухню, снял с печи кофейник, но тут же решил, что не хочет кофе. Открыл заднюю дверь, посмотрел на освещенный спальный барак, снова закрыл дверь. Прошел обратно в гостиную, взял с полки книгу, принялся листать страницы. Отложил книгу. В конце концов отправился в свою спальню, присел на край кровати и принялся стаскивать сапоги.

Завтра придется встать рано. Надо взглянуть, когда по расписанию этот пароход должен прибыть в Крэгги-Пойнт. Он записал время на обороте старого конверта, после того, как Текс Корбин вернулся домой из Форт-Бентона — он там справлялся у капитана «Аргуса». Последний пароход в этом году, доложил Текс. Ну да, сейчас вода в ведрах покрывается по утрам тонким слоем льда.

Самое время отправиться в Сент-Луис, в путешествие, которое он пообещал себе еще в начале осени. Больше всего ему мешали угоны скота. Впрочем, он чертовски здорово решил эту проблему. Теперь он снова может быть просто ранчером, думающим лишь о своем бизнесе. Надо бы не забыть положить в сундучок бухгалтерские книги. В одних носках он прошел в кабинет и взял книги. Провел рукой по клеенчатым переплетам. Были у него тут кой-какие цифры, от которых у этих сентлуисских банкиров глаза на лоб полезут.

Он разделся и лег в постель. Может, к тому времени, когда он вернется следующей весной, некоторые кислые рожи приобретут нормальное выражение. Что это вдруг стряслось со всеми, что они застывают, как ледяные, стоит ему подойти ближе? Может, это из-за того, что он не пришел на похороны Клема Латчера? Он решил, что прийти туда будет проявлением самого дурного вкуса, но отправил Грейди Джоунза, чтоб разведал обстановку. Джоунз доложил, что и Эйб Коттрелл, и Бак Лэйтроп оба были там. Адди Латчер, — сказал он, — всю службу простояла как каменная, ни слова не проронила, ни слезинки.

На следующий день команда «Стропило С» хоронила Шэда Синглтона на ранчо. Он отправился туда и обнаружил, что собрались люди со всей округи. Выразил свои соболезнования миссис Синглтон и троим ее детям, а потом стоял, молчаливый и печальный, пока разъездной проповедник закончил молитву и Шэда Синглтона опустили в землю. После этого нашел Бака Лэйтропа, подошел к нему, протянул руку и сказал:

«Черный день для всех нас, Бак». Но Лэйтроп как будто не заметил его руки. Может быть, Бак был слишком ошеломлен и не видел ничего вокруг. Он отвернулся от Лэйтропа и отправился искать Эйба Коттрелла; но Эйб, забравшись в двуколку, сделал вид, что не слышит, когда Фрум окликнул его по имени.

Хороши друзья! И Лэйтроп, и Коттрелл — да и Синглтон ведь тоже — с самого начала лета вертелись вокруг с головной болью из-за скотокрадства и бесконечно разглагольствовали, что они собираются сделать, но ни один из них не сделал первого шага! Это они оставили Питеру Фруму. Именно он отправился в Майлс-Сити и добился молчаливого одобрения со стороны Ассоциации скотопромышленников, а потом совершил первый набег на бедленды. Без него они и до сих пор сидели бы сложа руки. А теперь, когда дело сделано, они могут воротить от него рожи, потому что он был малость грубоват! Извините, вы что думали, это пикник будет?

Да и его собственная команда из-за этого дела тоже ведет себя не особенно приветливо. На следующий день после облавы в Крэгги-Пойнте он назначил Грейди Джоунза управляющим, а парням из спального барака сказал только, что Джесс Лаудон пропал. Они не задали ни одного вопроса насчет исчезновения Джесса, как не спрашивали и о том, почему уехал Чарли Фуллер. Фрум был уверен, что никому не известно, как Грейди Джоунз выследил Джесса до самой школы и напал на него там, так что команда была угрюма вовсе не из-за каких-то подозрений. А пока Грейди отсутствовал почти всю прошлую неделю, Фрум велел Тексу Корбину временно быть за старшего. «Длинная Девятка» должна начать объезды завтра. Текса парни любили, и Фрум предполагал, что повышение Текса по службе их порадует; но стоило ему войти в барак, воцарялось мертвое молчание и атмосфера так сгущалась, что ее можно было бы нарезать ломтями.

Надо будет после возвращения из Сент-Луиса устроить кой-какую прополку, — решил он. Нечего терпеть косые взгляды от людей, которые получают у тебя деньги.

Он поглядел на лампу, горящую на тумбочке у кровати. Протянул руку, чтобы потушить ее, но не смог — и ограничился тем, что прикрутил фитиль. Он не мог гасить свет — в темноте перед ним возникли лица: лица Джека Айвза и остальных из Крэгги-Пойнта. Но чаще всего он видел Клема Латчера.

Черт побери, он правильно сделал, что избавился от Клема. Он вспомнил, как в позапрошлую субботу сидел вечером на кухне с Грейди Джоунзом, и Грейди заметил между прочим, что не особенно доверяет Клему. Грейди сказал тогда, что каждый мелкий ранчер приворовывает чужих коров себе на мясо. Потом вернулся из бедлендов Клем, весь измотанный, и сообщил, что Айвз наплевал на ультиматум, Джоунз все время присматривался к Клему. Когда тот уехал, Джоунз спросил:

— А что вы скажете, если я смогу доказать, что Латчер ворует коров «Длинной Девятки» на мясо?

— Я этому не поверю.

— Даже если я скажу вам, что видел, как он топил в Миссури коровью шкуру?

— Черт побери, Грейди, этому человеку нет нужды воровать!

Джоунз пожал плечами.

— Пусть будет по-вашему.

В ту ночь, отправившись спать, он долго думал о том что сказал Джоунз. Было поздно, потому что через час после того, как уехал Латчер, явился Шэд Синглтон, и они просидели вместе еще около часа, обсуждая план военных действий. У Питера Фрума была слишком забита голова, чтобы заниматься еще и обвинениями Джоунза. Но, может быть, есть все же что-то в этой истории с утопленной шкурой… Ведь то, что сказал Джоунз, — это все равно, что сказать, что Латчера надо поймать и уничтожить вместе с другими бедлендерами…

У Грейди Джоунза нет причин желать смерти Клема Латчера. Как раз наоборот. Ведь Джоунз держал в своих руках Питера Фрума только потому, что знал о его первой ночной поездке на ранчо у реки, когда Клем был далеко отсюда. Со смертью Клема Фрум может ездить туда открыто; более того, ему не надо теперь терпеть наглость Грейди Джоунза. Джоунз достаточно сообразительный, чтобы понять это, так что не станет по-глупому швырять свой козырь. В этом Фрум был уверен.

Но на следующий день он посмотрел на смерть Джека Айвза и тогда понял, что сделать дальше. Он велел Грейди Джоунзу и Чарли Фуллеру ехать вместе с ним, они направились к ранчо Латчера и встретили его по дороге.

Самое противное, что со смертью Латчера он вовсе не освободился от Джоунза. Теперь он оказался в его власти больше, чем когда-либо раньше. Он не приказывал Джоунзу стрелять в Джесса Лаудона, но когда Джоунз потом описывал подробности стычки, он уже понимал, что смерть Лаудона была необходима для спасения его собственной шкуры — и, конечно, шкуры Джоунза. Теперь связь между ним и Джоунзом становилась все крепче и крепче. Как Джоунз ухитрялся быть таким дьявольски хитрым? Откуда он знал, когда оговаривал Клема, что, сбросив один козырь, получит другой, еще сильнее?

Фрум перевернулся на другой бок. Ничего, Джоунз еще узнает, кто тут умный. С борта парохода Питер Фрум отправит письмо федеральному маршалу [22], в город Хелен. Он сообщит ему, что Клем Латчер был убит вовсе не по его приказу, и что есть человек по имени Чарли Фуллер, который может это все подтвердить. И попросит маршала поискать в списке разыскиваемых преступников человека, который соответствует описанию Грейди Джоунза…

Он закрыл глаза. Он устал от этих мыслей. Он устал от «Длинной Девятки» и этих мест, от угроз надвигающейся зимы. Завтра он уже будет в пути; он даст себе время забыть — себе и другим, а потом, весной, он возвратится…

Он проснулся с ощущением усталости и подавленности; возле кровати все еще горел бледный огонек. Он выкрутил фитиль, потому что было время предрассветной тьмы, серой и холодной. Он оделся и на ощупь добрел до кухни; пришел Сэм и приготовил ему завтрак. Когда он вышел во двор, рассвет едва окрасил небо на востоке, над бедлендами. Текс Корбин уже погрузил его сундук в двуколку и впряг лошадь. Сам он стоял рядом в ожидании.

— Мне с вами поехать, а потом пригнать тележку? — спросил Корбин.

— Нет нужды, — ответил Фрум. — Я оставлю ее в платной конюшне, а после кого-нибудь заберет при случае.

— Ладно, — сказал Корбин.

Фрум взобрался на сиденье, отмотал вожжи, закрученные вокруг кнутовища. Корбин уже шел в сторону спального барака. Не попрощался, не пожелал счастливого пути — ничего.

Фрум выехал со двора.

Он проехал мимо школы с первыми лучами солнца. Над трубой не было дымка, не было видно детишек. Придется поискать другого учителя; может, удастся нанять кого-нибудь в Сент-Луисе. Теперь, когда со скотокрадами покончено, на передний план могут выйти другие заботы. Он вспомнил свою давнюю мечту о школах, церквах и городах; попытался вызвать в себе былое воодушевление… Наверное, он все еще слишком усталый…

На развилке дороги, откуда можно было направиться прямо в Крэгги-Пойнт, он свернул налево и к середине первой половины дня уже спускался по склону к ранчо Латчера.

Он не думал об этом, пока не доехал до развилки. Он редко вспоминал об Адди в последнюю неделю, да и теперь не мог с уверенностью сказать, что чувствует к ней. Одна половина души вопила, что он не желает видеть ее больше, что, полностью овладев ею, он в ней больше не нуждается. Но другая половина все равно влекла его сюда. Ей тоже надо будет уехать из этих мест — искать новые лица и новые возможности. Он может оплатить ей каюту на пароходе, приняв все меры, чтобы какая-либо связь между ними не бросалась в глаза. Они будут осмотрительны, могут даже изобразить полное безразличие на всем пути до Сент-Луиса, если потребуется; а после этого их поглотит большой город. Представив это, он почувствовал дрожь в руках.

Когда он въехал во двор, ранчо казалось таким же безлюдным, как и школа, но из трубы поднималась струйка дыма. Он спустился с двуколки и постучал в дверь, но никто не ответил. Он постоял, хмурясь. Позвал ее по имени. Его охватила тревога, он свернул за угол дома и подобрался к окну. Сложив руки щитком вокруг глаз, заглянул внутрь. Она лежала на кровати, полностью одетая. Она слышала, как он возится под окном, но и не взглянула в ту сторону. Лишь покачала головой. В лице ее не было никаких чувств, оно было пустым. Можно было бы подумать, что она мертвая, если бы не глаза; они смотрели на него, сквозь него, за него.

— Адди! — позвал он.

Она снова покачала головой. И перевернулась на другой бок, спиной к нему.

Его охватил гнев; хватит уже с него людей, которые поворачиваются к нему спиной — в той или иной форме! Он вернулся к двери и рванул за ручку, но дверь была заперта изнутри на засов. Оглянулся на двуколку. Он потерял время, сделал такой крюк, чтобы заехать сюда…

Он вскочил в двуколку, хлестнул лошадь и понесся вдоль берега к поселку. Скоро он добрался до того места, где они с Грейди Джоунзом и Чарли Фуллером повстречали Клема Латчера. И подумал: интересно, из-за чего Адди отказалась от него — из-за того, что случилось с Клемом, или из-за того, что случилось с Джеком Айвзом? Знать он, конечно, этого не мог, и все же не сомневался: это — из-за Клема.

Он ехал дальше. Когда показался городок, пароход уже стоял у пристани. Он въехал на причал, велел матросу забрать его сундук, а потом поехал к платной конюшне. Там он не задержался, лишь объяснил старому Никобару, что надо сделать. Матрос предупредил его, что они скоро отчалят. Он поторопился обратно на пристань и взбежал по сходням. Поднялся по трапу наверх. Палубный матрос указал ему его каюту. Он вошел внутрь, закрыл за собой дверь и рухнул в кресло. Он чувствовал себя так, будто долго бежал.

Наконец донесся свисток, и пароход задрожал. Его охватило чувство облегчения. Вот он и в пути! Он в пути! В голове промелькнула изумленная мысль: «Так вот что испытывает беглец!» Господи, но от кого же он бежит? От Бака Лэйтропа и Эйба Коттрелла? От Текса Корбина и все угрюмой команды? От Адди? Да кто они такие, что они значат на самом деле в его жизненных планах? Пешки, никчемные люди, приземленные и достойные лишь сожаления!

К нему вернулась былая уверенность; он ведь сделал В только первый шаг! Он подумал о своем детстве в Огайо, о лагерях золотоискателей, о долгих поисках места для ранчо, которое пришлось бы ему по вкусу. Он думал о том, что ему удалось к этому времени создать в голой прерии. Господи Боже, да ведь все его достижения были лишь самыми первыми шагами на долгом, долгом пути, а все остальное пока лежит впереди — и полное осознание его силы, и все плоды его достижений…

И тут дверь распахнулась и в каюту ввалился человек.

Фрум вскочил на ноги, еще не узнав его, потому что Джесс Лаудон, ободранный, изможденный, заросший густой щетиной, был не тем человеком, которого он знал. Лаудон скорее походил на мертвеца, чем на живого человека; он был вынужден вытянуть руку и опереться на стену, но голос его был ясным и четким:

— Фрум, я пришел убить тебя.

И тогда что-то рухнуло у Фрума в душе, и его охватил откровенный ужас. В мозгу забушевали несвязные мысли. Он попытался пролепетать, что Джесс Лаудон может вернуться и снова быть управляющим, или даже партнером, или вообще все что хочет… Он пытался кричать, что он невиновен, что это Грейди Джоунз убил Клема Латчера. Он хотел просить пощады, хотел угрожать. Теперь он знал, что лишало покоя его ночи и от чего он бежал сегодня; теперь он знал, кого он боялся и от кого спасался, — знал, потому что Джесс Лаудон стоял перед ним.

В панике он кинулся на Лаудона и обрушился на него всем весом, сбив с ног. Лаудон схватил его за колени и чуть не опрокинул на пол. Фрум вырвался, выскочил в дверь и помчался на палубу. Он оглянулся и увидел, что Лаудон с трудом поднимается на ноги. На палубе были матросы и грузчики, Фрум заметил синюю с золотом форму офицера. Он закричал, прося этих людей о помощи, но не стал ждать, пока они отзовутся, и побежал вдоль палубы. Лаудон выскочил из каюты и двигался за ним.

Дыхание раздирало глотку Фрума и опаляло грудь. Он увидел воду, близкий берег и поднимающиеся за ним бедленды. Он добежал до кормы и перевесился через борт, твердо убежденный, что рука Лаудона сейчас схватит его за ворот; но, когда он торопливо оглянулся, Лаудон был еще далеко позади. Он уставился на Лаудона; потом повернулся и поглядел на бурлящую речную воду внизу. И наконец сделал выбор; перепрыгнул через ограждение и неуклюже нырнул.

Гром был повсюду. Гром взвихрился вокруг него и замкнулся; казалось, у грома были руки, схватившие Фрума. Он захлебывался и отплевывался в воде, а над ним вздымалось высокой стеной гребное колесо. Оно затягивало его под себя, он пытался сопротивляться и слышал собственный крик, дико молотил руками — и ощущал, как его затягивает в самую сердцевину грома…

21. БЕДЛЕНДЫ

В эти дни масса народу появлялась на «Длинной Девятке» и уезжала. Лаудон, который целыми днями грелся на солнышке на скамейке возле спального барака, видел двуколки, коляски, верховых лошадей, снующих по двору то туда, то сюда. Он потерял счет людям, поднимавшимся по ступеням хозяйского дома со шляпой в руках и положенной скорбью на лице. Побывали здесь Бак Лэйтроп, Эйб Коттрелл и многие другие ранчеры. Появлялись политики из Хелена, чтобы выразить свои соболезнования, люди из Ассоциации скотоводов в Майлесе. А сегодня с утра здесь находились двое юристов при бакенбардах-котлетках, с тяжелыми кожаными портфелями. Они заперлись с Элизабет и просидели больше часа.

И все же во дворе было очень одиноко. Только одна собака на виду да пара лошадей в корале. Команда выехала в прерию на осенние объезды, и Лаудон предпочел бы быть вместе со всеми. В первые дни после возвращения ему нравилось сидеть без дела, впитывая слабое тепло осеннего солнца, спать по утрам, сколько захочется; но теперь, когда он чувствовал себя намного крепче, ему хотелось быть при деле. Доктор из Бентона вчера осмотрел его и сказал, что он уже хоть куда.

Этот самый доктор изрядно обеспокоился, когда в первый день приехал на «Длинную Девятку» осмотреть рану Джесса Лаудона. Рана открылась во время схватки с Фрумом в каюте парохода; и хотя пароходные служащие перевязали его, прежде чем спустить на берег на первой же дровяной пристани, но не было у них в пальцах того умения и понимания, что имел Айк Никобар. Во всяком случае, они сделали, что могли. Они не считали его виновным в том, что случилось с Фрумом. Сам капитан находился на машинной палубе, когда Фрум кинулся за борт; он видел, что в это время Лаудон не приблизился к Фруму и на длину лассо.

— Если я буду нужен вам, чтобы дать свидетельские показания о случившемся, — сказал он Лаудону при расставании, — так я вернусь сюда весной.

Боже, но ведь все это могло вновь обрушиться на Лаудона в любой момент. Сейчас, когда он сидел на солнышке посреди тихого двора, ему даже не надо было закрывать глаза, чтобы увидеть Фрума на фоне палубного ограждения… вот он замер, собираясь с мыслями, вот он прыгает… Казалось, будто после этого пароход вздрогнул, колесо пропустило удар или два. Он вспомнил, как закрыл руками лицо, хотя никак не мог увидеть Фрума; он хотел закрыться от того, что видел его мысленный взор. А он думал о Джо Максуине — как он напился и балансировал на релинге, хлопая руками и кукарекая петухом, и как они с Айком Никобаром боялись, что Джо может свалиться на берег и попасть под колесо.

Он дергался во сне в ту ночь, которую провел на дровяной пристани — ему снился Фрум. Лесоторговец поехал вдоль берега, чтобы найти тело Фрума, но оно не всплыло; Лаудон сомневался, всплывет ли оно когда-нибудь; Большая Грязнуля крепко держит своих мертвецов.

Почти весь следующий день он потратил, чтобы добраться обратно до Крэгги-Пойнта; единственная лошадь, которую ему удалось взять на время, была костлявая кляча, и дорога получилась тряская. Раненое плечо болело как сто чертей. Когда он добрался наконец до городка, Айк дал ему двуколку, оставленную Фрумом, и Элизабет отвезла его домой. По дороге они мало говорили друг с другом. Он рассказал Элизабет о том, что произошло с Фрумом, стараясь подать все помягче. Элизабет долго молчала — добрую милю, а то и две, и наконец сказала безжизненным голосом:

— Мы близкие родственники, ты ведь знаешь. Однажды он сказал, что все, что он создаст, будет принадлежать мне. Включая всю честь, которую он сможет принести своему имени. — Она пожала плечами. — Что же за наследство получу я на самом деле, Джесс?

Он долго думал, стараясь так подобрать слова, чтобы они потом всегда служили ей поддержкой.

— Он был один человек, — сказал он наконец, — ты — другой.

Потом они приехали домой. Он перенес свои вещички из хозяйского дома в спальный барак, несмотря на требования Элизабет, чтобы он по-прежнему занимал комнату управляющего в доме, пока не оправится полностью. А какая разница — пока команда в прерии, все равно весь барак занимает он один. Он полагал, что он опять управляющий, хотя объездами командовал Текс Корбин. Да это неважно. Да, он честолюбив, у него большие планы… но он уже увидел, куда завело честолюбие Фрума. Теперь у него на уме было совсем другое дело. Страдая от боли и лихорадки в первое время после ранения, он пришел к твердому решению, и до сих пор от него не отказался, хотя половина трудных дел, которые он наметил для себя, уже была сделана.

Сидя здесь, он наконец додумал свои думы — и внезапно потерял терпение. Сегодняшний день ничуть не хуже любого другого. Он встал, пошел к коралю и отметил, что шаг его достаточно тверд. Заарканил собственного мерина, оседлал и взнуздал. Славно! И раньше, здоровый и сильный, он бы не сделал этого лучше. Зашел в спальный барак, взял револьвер — Элизабет уже вернула его. Вывел коня, поднялся в седло и поехал. Но, проехав полдвора, как когда-то уже было, свернул к кузнице и долго рылся, пока не нашел лопату с короткой рукояткой.

Когда он вышел из кузницы, посреди двора ждала Элизабет. На ней было платье с высоким воротничком — то самое, в котором она была на пароходе, на «Красавице прерий», когда он ее встречал. Он полагал, что это ее лучшее платье, и последние дни, когда приезжало столько людей, она часто носила его.

Он сказал:

— Доброе утро, Элизабет, — и привязал лопату к седлу.

— Ты едешь охотиться на Грейди Джоунза, — сказала она.

Он кивнул.

— Либо он следит за ранчо и видел, что я вернулся, либо он слышал об этом. Сюда он не покажется. И, если он все еще в этих краях, то искать его надо в бедлендах.

— Пусть там и остается, Джесс.

— Нет, — сказал он.

— И никакие мои слова не убедят тебя, что ты не прав?

Он не ответил. Проехал через двор к кухне и попросил Сема собрать ему мешок еды на дорогу и бурдюк с водой. Приторочил все это к седлу, снова сел на коня и уехал. Когда он оглянулся, Элизабет все еще стояла на дворе. Ветер трепал ее юбки. Он помахал рукой.

Вот так он начал свои поиски.

Он въехал в бедленды во второй половине дня и двинулся прямо к Замковой Излучине. Добрался до места уже под вечер. Там было пусто; обгорелые развалины хижины и кораля, освещенные солнцем, выглядели жалко. Как всегда, вела свой разговор река, высоко вздымались скалы, и цокот копыт его коня порождал множественное эхо, которое долго носилось над водой. Он немного подождал, не слезая с коня. Ничего. Ничего, кроме воспоминаний о той ночи, когда погиб Олли, и о дне, когда взвилось пламя.

Он тронулся дальше с облегчением.

Он рыскал, обыскивая каньон за каньоном. Ложился спать, когда темнота захватывала его, поднимался вместе с солнцем и садился в седло. Сменялись дни, похожие один на другой, заполненные нескончаемой ездой. По ночам он разводил небольшой костерок, или обходился вовсе без костра, тишина и скалы теснились вокруг Запасы пищи подходили к концу, он начал урезать свой дневной паек и долгие часы ездил голодный. Он думал о ранчо, где можно было бы взять еще пищи, думал о Крэгги-Пойнте, но тропа уводила его все дальше от населенных мест. Ему не попадалось никакой живности которую можно было бы подстрелить из револьвера и съесть. Наконец он выехал на восточную сторону бедлендов. В этот день он наткнулся на отдыхающее стадо овец. Он спросил пастуха о Грейди Джоунзе.

— Никого я не видел, — ответил пастух.

Он купил у этого человека еды и вернулся в бедленды.

Джоунзу необходимо было зарыться где-то, по крайней мере, пока он не убедится, что Фрум действительно умер. Джесс начал ездить зигзагами, заглядывая то туда, то сюда, пробираясь по каньонам, которые сплошь и рядом заканчивались тупиками. Он искал хоть какой-нибудь знак — свежий след лошадиного копыта на полоске песка, нанесенного ветром, кучку конского навоза, оставленную не больше недели назад, обугленные ветки, оставшиеся после костра… Пустая консервная банка была для него целой книгой, которую он умел читать, — но страницы всегда оказывались чистыми.

И все же в нем нарастало чувство, что Джоунз близко, очень близко. Однажды он заметил какое-то мгновенное движение наверху отдаленного гребня, и после этого стал вдвое осторожнее, когда останавливался на ночлег, а спать старался вполглаза.

Ночью он лежал на одеялах и смотрел вверх, на холодные, чистые звезды. Днем он ездил в прохладе, усиливающейся с каждым днем, и однажды пожалел, что не взял куртку потеплее. Небо затянулось тучами; он вспомнил, как сияло солнце неделю назад, -вспомнил с тоской. И все же он продолжал свой путь. Он пытался сосчитать, сколько дней длятся его поиски. Объезды, наверное, уже закончились, «Длинная Девятка» отгоняет скот в Майлс-Сити и ждет вагонов. Его внезапно одолела тоска по дому, захотелось быть вместе с Тексом, Питом Уикзом, Тощим Игеном и всеми остальными; он даже почуял запах пыли на тракте. Самым прекрасным звуком, какой он сейчас хотел услышать, было мычание коровы.

И в эту ночь он развел большой костер. Он набрел на сочащийся из-под земли ключ, поблизости росли кусты, он подбрасывал ветки в огонь, пока пламя не поднялось высоко. Он снял с себя пояс с пистолетом и положил его на камень так, что кобура была в тени, но ячейки оставались на виду. А сам револьвер вытащил из кобуры и положил рядом с собой под почти пустой мешок для пищи.

Он принял решение; оно пришло внезапно, и он почувствовал себя свободным оттого, что гнало его все эти дни, с того самого момента, как Элизабет рассказала ему, что Клема Латчера убили. Его ошибка была в том, что он все время думал о мертвом Клеме, — а надо было вспоминать Клема живого. Надо было вспомнить, что Клем говорил о собственных бедлендах каждого человека, о том, что бывает, если спускаться в них слишком часто. Ведь и Элизабет понимала цену этого. Тогда, когда он в школе отвернулся от нее, чтобы отправиться на охоту за Фрумом, она сказала: «Джесс, только не делай этого так!» А когда он уезжал с ранчо, она просила его оставить Грейди Джоунза в покое здесь, среди бедлендов.

И все же оставалось дело, которое должно быть сделано, и единственное различие было сейчас в способе, которым он мог это сделать. Он смотрел, как пламя поднимается в темное небо, и ждал. Наконец он услышал, как скрипнул сапог на песчаной почве, и голос Грейди Джоунза сказал из темноты:

— Отлично, Джесс. Вот ты меня и нашел. Или я тебя шел. Одно на одно и выходит. Не двигайся. Я держу тебя на мушке.

Лаудон сидел на корточках. В этой позе он и остался. Руки он держал на виду. Джоунз вышел на свет. Он оброс бородой и истощал; глаза блестели в свете костра. Он перевел взгляд с Лаудона на лежащий в стороне пояс; оценил расстояние и слегка опустил свой револьвер.

Лаудон сказал:

— Я все время возил с собой лопату. Но теперь я уже не хочу ею воспользоваться. Брось револьвер. Мы поедем в Хелен, и я передам тебя в руки закона.

— Ты что, за дурака меня держишь? — сказал Джоунз.

Лаудон ответил:

— Это для меня не личная месть, Грейди. Уже нет… Но ты должен заплатить за смерть Клема. — так или иначе.

— Зато для меня это личная месть, — сказал Джоунз. — Я ненавидел тебя с того самого момента, как впервые заметил, что Фрум на тебя глядит как на человека, которого стоит выдвинуть. Она стала личной в ту ночь, когда мы словили твоего дружка, Максуина. Ты сказал, что не хочешь знать, который из нас надел петлю ему на шею и вытащил из-под него коня. Ну так это я сделал.

На мгновение старый гнев вскипел в душе Лаудона, но голос его остался спокоен.

— Так ты пришел, чтобы убить меня, Грейди?

— Так оно и есть, — сказал Джоунз и поднял револьвер.

И тут Лаудон повалился набок и выхватил свой револьвер из-под мешка. Его первый выстрел прогремел одновременно с выстрелом Джоунза, и он продолжал стрелять дальше. Многократное эхо повторяло грохот выстрелов, вокруг гремело так, будто армия вновь пришла в бедленды. Пуля ударила в землю возле его головы, крупинки почвы хлестнули по лицу, вызвав жалящую боль. А потом он увидел Джоунза — черную бесформенную тень позади костра. Тень накренилась вперед, вздрогнула, будто споткнулась — и упала. Лаудон вскочил, наклонился к Джоунзу, вытащил его из огня. Перевернул лицом кверху и осмотрел.

Теперь осталась работа лишь для лопаты; и когда он выкопал яму и перекатил в нее тело, он подумал о Джо Максуине. Вынул из кармана пять серебряных долларов Максуина, бросил их в неглубокую могилу и начал засыпать яму землей. Потом долго искал в темноте, пока не нашел чуть в стороне лошадь Джоунза. Это была лошадь с «Длинной Девятки». Он привел ее к костру, стреножил, а потом завернулся в одеяла и уснул.

Пришло утро, и он поехал на запад, выбираясь из бедлендов. Лошадь Джоунза шла сзади в поводу.

На следующую ночь он переночевал возле Замковой Излучины, утро застало его уже в прерии. Солнце появилось снова. Через какое-то время он натянул поводья, повернулся в седле и посмотрел назад в сторону бедлендов, туда, где скалы, безлюдье и пустое небо наверху… Он покачал головой.

Уже под вечер он спешился у кораля «Длинной Девятки». Во дворе было пусто, и он подумал, что большая часть команды сейчас где-то на тракте, ведущем в Майлс. Дымки поднимались над кухней и над спальным бараком; по двору бродили несколько парней. Он отвязал от седла лопату и отнес в кузницу. Снова вернулся к коралю и начал расседлывать лошадь Джоунза.

И тут из дома выбежала Элизабет. Сегодня на ней было платье из набивного ситца. Она остановилась на расстоянии вытянутой руки от него. Перевела взгляд с него на лошадь Джоунза, потом снова посмотрела на него.

Он сказал:

— Вот что ты должна знать: под конец я предложил ему выбор, но он предпочел, чтобы дело решили револьверы… Теперь мои мысли больше не бродят кривыми дорожками. Я отправился в бедленды, но я оттуда вернулся. Больше я никогда не поеду туда.

— Джесс! — вздохнула она. — Джесс!

— И я рад, что Фрум вырвался от меня в тот день на пароходе, — сказал он. — Хотя все равно это я загнал его в реку. Я теперь все время вспоминаю об этом.

— Чарли Фуллер вернулся, — сказала она. — Он услышал о Фруме и вернулся.

— Это хорошо, — сказал он.

— Фрума нашли, Джесс. Сразу после твоего отъезда. Его похоронили рядом с Олли. Сюда снова приезжали юристы. Было оглашено его завещание. Он оставил все мне.

Он задумался. Она стояла и терпеливо ждала. Холодный ветерок пролетел над двором, и она вздрогнула. Наконец он сказал:

— Я соберу, что у меня там есть в бараке, и поеду.

Она вскинулась так, будто он дал ей пощечину.

— Почему, Джесс?! Скажи, почему?

— Элизабет, — сказал он, — от ковбойского барака до хозяйского дома — миллион миль.

Она прикусила губу и опустила глаза. А потом сказала:

— Джесс, было время, и совсем недавно, когда я сомневалась, что смогу даже поднять револьвер на человека, не говоря уже о том, чтобы нажать на спусковой крючок. Но в тот день, когда Грейди Джоунз вошел в сарай, там, в Пойнте, я знала твердо, что если он или Фрум начнут подниматься по лестнице, я подниму револьвер и спущу курок. Говорит это тебе что-нибудь? — И вдруг она раскинула руки, обведя ими все ранчо. — Зачем мне все это, Джесс? Мне нужен ты!

Она шагнула ближе к нему, и в ее глазах он прочел, что действительно нужен ей. Нет, это не была та потребность, которую испытывает хозяин, нуждающийся в управляющем, вовсе нет. Это была потребность, какую он сам испытал в тот день, когда второй раз привез ее из города на «Длинную Девятку»; потребность иметь какую-то цель для своего честолюбия; не просто стремление иметь скот, и землю, и чтоб на тебя смотрели снизу вверх. Всего этого вовсе не достаточно для человека, этим не утолишь его жажду. Главная цель, истинное исполнение желаний — это когда тебе нужен кто-то, и ты нужен кому-то.

— Я останусь, — сказал он.

Прядь волос упала ей на щеку; она убрала ее рукой. Она улыбнулась ему — и вновь вздрогнула от порыва ветра. Он снял с себя куртку и очень осторожно набросил ей на плечи…

Примечания

1

По традиции, скотоводческое ранчо, его собственность и работающая на нем команда ковбоев именуются по виду клейма для скота (тавра), используемого на этом ранчо. Ниже упоминаются ранчо «Письменное Л», «К в рамке», «Стропило С» (здесь и далее примечания переводчика).

2

Действие романа происходит в 80-х годах XIX века, незадолго до того, как Территория Монтана получила статус штата.

3

Бедленды (англ.) — «плохие земли» — сильно пересеченные участки местности на высоких эрозированных пластовых равнинах сложенных из рыхлых пород. Растительность — степного и лесостепного типа. Бедленды названы так, поскольку неудобны для земледелия и выпаса скота. Характерный тип ландшафта Великих равнин североамериканского континента.

4

Нез-персе — «проколотые носы» — французское название индейского племени айова из клана сиу; сами себя айова называли «паходже» — «покрытые снегом».

5

Ассинибойны — индейское племя из центральной группы народа дакота-сиу.

6

Локо (исп.) — сумасшедший.

7

Крибидж (криббедж) — карточная игра для двоих, троих или четверых участников.

8

Пронто — быстро, немедленно (исп.).

9

Джинсы фирмы «Леви Страусс»; вошли в моду с 1853 г. первоначально среди калифорнийских золотоискателей.

10

Река, правый приток Миссури.

11

Ковбойских лошадей приучают стоять на месте, когда поводья брошены на землю.

12

Чепсы (от исп. «чаппарахас») — широкий кожаный передник, разрезанный как штаны; надевается поверх одежды, застегивается на ногах ремешками и служит для защиты ног всадника от сучьев и колючек при езде среди чаппараля — зарослей карликового дуба и можжевельника; боковые крылья защищают бока лошади.

13

Ковбои используют оружие, чтобы стрелять в хищных животных, змей и т. п.

14

Саскачеван — одна из провинций Канады.

15

Скво — замужняя женщина-индианка, папус — ребенок-индеец.

16

Индейские племена алгонкинской группы; «черноногие» — от окраски мокасин; «блады» (кайнахи, бладс) — от красной боевой раскраски.

17

"Племя совиного крика» — преступный мир, ночные разбойники (амер. жаргон).

18

Так в Америке называют бабье лето.

19

Английский и американский праздник, отмечается 31 октября, в канун Дня всех святых; празднуют его с ряжеными, песнями типа колядок и т. п.

20

На винтовках «Винчестер» в то время подача очередного патрона в патронник осуществлялась поворотом спусковой скобы вначале вниз, а потом вверх; скоба играла роль рычага затвора.

21

Пиллерс — стойка между двумя палубами.

22

Маршал (здесь) — выборное лицо, исполняющее функции начальника полиции.

Content

Норман А. Фокс
Злые земли

I. ГОРОД НА РЕКЕ

2. ПАРОХОД У ПРИСТАНИ

3. НОЧНЫЕ ВСАДНИКИ

4. ОГОНЬ И ПЕПЕЛ

5. ЭЛИЗАБЕТ

6. ВЫБОР СДЕЛАН

7. ЖЕНЩИНА

8. ДЛИННАЯ ДЕВЯТКА

9. СХВАТКА ВО ТЬМЕ

10. БУРЯ СОБИРАЕТСЯ

11. НА ТРОПЕ

12. ГОРОД СКОТОВОДОВ

13. РОДНЫЕ МЕСТА

14. ПОДОЗРЕНИЕ

16. ТАМ, ГДЕ ЖИВЕТ ОПАСНОСТЬ

16. НОЧЬ ПЕРЕД БУРЕЙ

17. ТОПОЛИНАЯ РОЩА

18. ВЗВЕДЕННЫЙ КУРОК

19. ПАРОХОД НА РЕКЕ

20. ФРУМ

21. БЕДЛЕНДЫ

Примечания