Сергей Фомичев

Серая Орда

Пролог

Гребцы устало работали вёслами. Давно смолкли их песни, и даже уханье больше не вылетало из пересохших глоток. Верста за верстой двигали они против течения тяжёлый корабль. Сперва вверх по Волге до Нижнего Новгорода, где остановились всего лишь на день, теперь по Оке. Вот уже месяц пути. Почти без передышки.

На корме, под небольшим навесом, хозяин ладьи ханьский купец Чунай угощал своего гостя и попутчика Варунка, младшего из сыновей мещёрского князя. Угощал чаем, редкой диковинкой не только на Мещере, но и во всех землях окрест.

Облачённый в линялый плащ юноша сидел, скрестив ноги, и изредка касался губами белоглиняной чашки. Он слушал купца. Привычному к ягодным отварам да пиву Варунку, чай не нравился. Слишком горьким и терпким казался напиток, хотя жажду и правда утолял неплохо. А Чунай, чудак, утверждает, что и усталость чай снимает. Не поверил купцу Варунок, но чашку каждый раз брал, не желая обидеть хозяина.

Тот говорил не переставая. Описывал спутнику свою далёкую родину и страны, что лежат между ней и Мещерой; рассказывал о всяких чудесах, встреченных в странствиях, о брате своём, по имени Чунба, ушедшем в монастырь. За месяц совместной дороги Варунок услышал от купца много занимательного, больше даже чем довелось ему узнать в Сарай-Берке.

Чунай коверкал русские слова то на ордынский лад, то на свой, ханьский. Получалось иногда смешно, но всегда понятно.

— Кинязья не купцы, канечна. Много дома сидят, народ стерегут, города. Слышать больше, чем видеть сами. Но ты молодой. Встретить ещё не такой…

Раздался глухой треск. Одно из вёсел преломилось и ударило гребца потерявшей тяжесть реки рукоятью. Тот схватился за скулу и, что-то промычав, сполз со скамейки.

К навесу поспешил ладейный старшина.

— Четвёртое весло за два дня теряем, — хмуро сообщил он. — Запасных не осталось больше. В боку течь, парус в лохмотьях. Не дай бог ветер волну поднимет, потонем…

— В Муроме вистанем на три диня, — распорядился Чунай и повернулся к княжичу. — Извини, кинязь. Люди отдых нужен. Ладья починка. Никак не выходит ви сроки тебя доставать.

— Ничего, — улыбнулся юноша. — От Мурома дорогой пойдём.

— Опасно дорогой, — поцокал купец. — Муромский леса, не дубравушка.

— Я вырос в них, Чунай, доберусь. Князь Юрий не откажет, поможет лошадьми.

— Как зинаешь, кинязь.

Муром показался уже через час. Тепло попрощавшись со всеми, Варунок и сопровождавшие его мечники, соскочили на берег, едва ладья зацепила днищем песок.

— Лучше твой пождать, — опять возразил купец.

— Спешу я, — ответил юноша. — Да тут всего ничего остаётся. Сотни вёрст не будет. Лошадями два дня пути. Пока ты ладью починишь, я уже дома буду. Спасибо за всё и до встречи!

— Ах, кинязь… — покачал головой Чунай, провожая взглядом куцый отряд Варунка.

Глава первая

Даньщики

Окрестности Коломны. Октябрь.

Сентябрь в этом году не удался. Как зарядили в конце лета дожди, так и лили не переставая. И только к началу октября небо просветлело, допустив до земли запоздавшие тёплые деньки бабьего лета. Дороги, однако, так до конца и не просохли. Люди, когда возможно, пользовались речным путем, но большей частью по сёлам сидели.

Старый Яндар обосновался в Березовом Логе недавно. Бросил ветхий свой дом в Туме переехал жить к сыну. Оно, конечно, помирать на чужбине нехорошо, но куда деваться, коли один остался. Старуха померла, дети давно разъехались, кто в Мещёрск, кто вот как Мичу на московскую сторону. Сын с женой и детьми потеснился, пустил жить, да не велик от старика и убыток. А отцов почитать надобно. Впрочем, сам Мичу и уговорил его переехать.

Звали сына здесь, правда, не Мича, а Миша, Михаил то есть.

Мещёрцы среди селян встречались редко, в основном русские жили. Вот они всё на свой лад и переиначивали. И как сразу понял Яндар, не только имена переиначивали — вся жизнь здесь устроена по-другому. Непривычно. А ведь вроде та же Мещера, только сторона московская. Нет, конечно, народ трудолюбив — полей разворошил столько, сколько ни в одном мещёрском селе никогда не поднимали. Да только что за радость работать на тех полях беспросветно. Зёрнышко бросишь, три поднимешь. И так всю жизнь. В лес ходят мало, зверя не знают, травы — одна знахарка местная только и ведает.

— Тут, отец, люди богаче живут. И удачи больше, — хмуро и серьёзно ответил на расспросы сын.

Яндар не стал спорить о богатстве и удаче. Каждый по-своему это видит.

* * *

Жизнь на новом месте оказалась тихой и спокойной. Народ заходил, знакомился, но особого любопытства Яндар у людей не вызывал. Другое дело, когда сам Мичу селился. Первым делом он, ещё до того как семью перевозить, один приехал вопрос с миром решать. Староста, мужики собрались тогда, говорили с ним долго, присматривались. Сколько в тот вечер выпили, Мичу вспоминать не любил. Наутро место под дом определили, поле мерили. Дом всем селом ставили — небольшой сруб для починка. Дальше уж самому предстояло обживаться, расстраиваться. В следующий вечер к Миче парни переведаться пришли. Посмотреть, что за овощ такой, как удар держит. Мича все испытания прошёл. А тогда уж и семье время пришло в село перебраться — жене, то есть с детьми. Сыну-то мальчишки сельские свою проверку устроили, поваляли малость в пыли. Ничего. Жену с дочерьми бабы испытывали каким-то их бабьим чином. Не подвели и они. Ну а с Яндара какой спрос — старый отец к Мишке жить переехал, ничего особенного. Не на кулачках же со стариком биться.

А недавно село будто подменил кто. Сперва занялись разговоры, дескать, гостей ждем. Потом суета разгорелась, беготня. Мича вдруг принялся вязать в узлы вещи, долго выговаривать что-то жене, старшей дочери. Старик, ничего не понимая, поначалу испугался, не из-за него ли весь сыр бор? Может глупость какую сморозил против здешних обычаев?

Сын успокоил.

— Даньщики едут. Село готовится.

Но подробно ничего не объяснил. Мол, и так всё понятно.

Более или менее прояснилось, когда в дом заглянул сельский староста дед Кузьма. Дедом его прозвали рановато — Кузьма выглядел ухватистым и крепким ещё мужичком из тех, которых в старосты непременно и выбирают.

— Предупредить зашёл, — сказал он Миче. — Завтра быстрее всего приедут. Где схроны знаешь. Баб своих да добро лучше с вечера отвези. От греха подальше. Даньщики, ёпть.

— Отвезу, дед Кузьма, — кивнул Мича.

Несмотря на сугубую занятость, староста воспользовался случаем и присел поговорить с Яндаром. Мудрости стариковской перенять никогда не бывает лишним.

Посидели, поговорили. Кузьма рассказал про свои края. Яндар о Туме, о Мещере, о том, что понравилось ему здесь, что не понравилось. Потом к концу разговора не выдержал, спросил — отчего суета такая.

— Даньщиков ждём княжеских. Слышал, небось? — ответил Кузьма.

— Были же они месяц назад? — удивился Яндар.

— Теперь вот другой раз ждем, — пожал плечами староста.

— Частят что-то. А чего так? — допытывался старик

— Да в прошлый-то раз обычные подати брали, а теперь — выход ордынский.

Староста вздохнул.

— Ордынский выход? — удивился Яндар. — Это что за зверь?

— Дань в орду, — пояснил Кузьма.

— В орду? — пуще прежнего удивился Яндар. — А почто вам дань орде-то давать? Не свой князь на Москве разве? Или степи у вас завелись вместо лесов?

Теперь удивился уже Кузьма. Да так, что утерял на время всякую к старику почтительность.

— Ну ты, старый, сказал… Видать сразу, что недавно из лесу вышел, — староста развел руками. — Князь сидит, как не сидеть. Князь платит хану ордынскому. А мы князю. Уразумел?

— Эвон как хитро, — нисколько не обиделся на грубость Яндар. — Да нечто у вас два хозяина на одной земле? Чудно как-то. Один хозяин должон быть. Один только. Не то понабегут, где двое там и трое. Ужель кормить всех их?

Яндар почесал ухо и добавил.

— Нет, у нас орде дань не платят.

— Да, ну? — не поверил Кузьма. — У всех платят, а у вас, значит, нет?

— Не знаю как у всех, но у нас не платят, — упёрся Яндар. — Не веришь, вон сына спроси, небось, не забыл он ещё родных-то мест.

Мичу, сидевший в отдалении и разговору старших не мешающий, кивнул головой, подтверждая правоту отца.

— Да, дела… — протянул Кузьма.

Потом, хитро сощурившись, добавил.

— Вот и мы не больно-то платим. Оттого и суета.

* * *

Суета набирала ход. К приезду даньщиков готовились. Готовились так же тщательно, одновременно с тревогой и вдохновением, как к отражению набега ордынцев или соседей.

Уже накануне в тайные лесные схроны переправили всё ценное добро, что копили годами и поколениями. Туда же отправили большую часть скота и в первую голову коней, которые могли приглянуться, ненароком, княжеским кметям. Прятали от греха подальше и молодых девушек, потому как, правда правдой, договор договором, а и своеволия княжеских подручных случалось на веку селян достаточно. Прятали не только красавиц, но и вообще всех незамужних девиц. Дружина, явись она, как это часто случается, пьяной, не больно на красоту смотрела.

В ожидаемый день налёта даньщиков, людское движение достигло размаха сопоставимого только с тушением крупного пожара. Когда Яндар вышел утром погреть на солнышке старые кости, лихорадка охватила уже всё село.

На высоком холме, словно полководец на поле брани, стоял дед Кузьма. Староста смотрел на все четыре стороны разом, прощупывая взглядом каждую пядь вверенного ему села. Замечая неладное, он отправлял вниз кого-то из заранее собранных под рукой ребятишек. Точно вестовые, что доносят до полков приказы воеводы, мальчишки сбегали с холма, разнося по дворам поручения. То замазать грязью выглядевший слишком свежим и крепким сруб недавно поставленной избы или амбара. То заменить стоявшую в проулке добрую повозку на старую и рассохшуюся. То убрать следы молотьбы.

Указания старосты никто не оспаривал. Всякая беда, будь то пожар, война или приезд сборщиков дани, требовала от мира сплочения. Для того и выбирали набольшего, чтобы одной головой без лишних споров успевать.

Впрочем, хозяева дворов не отставали от старосты и «приводили в упадок» обстановку своих дворов. В угаре всеобщей лихорадки один из зажиточных мужиков принялся кособочить и частью проламывать собственный плетень-огород, а его жена перебирала в амбаре репу, вытаскивая поверх кучи самые порченные, сморщенные и маленькие корнеплоды.

Когда Яндар поднялся на холм, Кузьма втолковывал шустрому пареньку:

— Поди к той старой сосне, что стоит на взгорке, возле дороги коломенской. Заберись на макушку и сиди, жди, когда отряд появится. А тогда мигом обратно и знак дай, какой, что, мол, едут. Оттуда далеко дорогу видно — версты на три— четыре. Да смотри, не пропусти воров-то, не то уши оборву. Ну, беги давай, с богом.

Когда мальчишка умчался «в дозор», Яндар подошел ближе.

— Думаешь, этим их проведёшь? — с сомнением спросил старик, окидывая рукой село.

Конечно, глупо всерьёз полагать, будто сборщики не ведают, сколько в селе дворов, сколько серебра и продовольствия можно и нужно собрать с общины. У князя и его наместников само собой водились люди, которые ведали такими делами. Но еще больше выплывало доброхотов, что загодя обо всех доносили. В первую очередь священники, во вторую — торговые закупщики, да и всякого другого народа шастало по сёлам немало.

Укрытие от сборщиков действительного состояния было делом с точки зрения народа праведным, почти священным. Ничего, что всё причитающееся сборщики в любом случае изымут, но сверх того не возьмут и на следующий год выход не поднимут — уже хорошо.

— Не проведёшь, — согласился староста. — Да только последний раз сами ордынцы появлялись здесь ещё при прадеде моем. Тогда считали дворы да дымы, чертёж составляли. По тем меркам и берут до сих пор выход. А село-то разрослось, разбогатело. Так что прямая нам выгода лишнего не казать. А ну как теперь кто из баскаков заедет?

— Пошевеливайтесь, православные! — весело и громко заорал Кузьма.

Православные пошевеливались. Вот мужики перетаскивают по брёвнышку на задний двор свежий сруб; вот выпрягают из воза добрую кобылу и ставят вместо неё старую клячу; вот бабы убирают с плетней выбеленное домотканое полотно и вешают взамен серые с дырами тряпицы. Жизнь бурлит и радует селян, которым уже и прискучило за лето без развлечений.

* * *

Когда утро начало понемногу «скисать», сборщиков заметили.

— Едут, едут! — закричал давешний мальчонка, со всех ног мчась к селу от рощи.

— Что-то рановато, — буркнул Кузьма и отправился на свой двор.

Здесь хранилось всё, собранное у селян. Уже уложенное по бочкам, коробам и возам, предназначенное к сдаче добро, ожидало княжеского посланца. Согнанный скот стоял в загородке поодаль. На тот случай, если витязи надумают остановиться в селе на обед или ночлег, прибраны были избы, натоплены бани и приготовлены угощения.

Услышав крик вестового мальчишки, девки, задержавшиеся в селе, и не успевшие вовремя схорониться в лесах, рванули отовсюду к глубокому, заросшему берёзами овражку, что и дал когда-то название селу. Вслед за девками поддавшись настроению, а может и, возомнив о себе лишнее, подались и немолодые уже бабы. Даже одна из сельских старух, вызывая всеобщий смех, подобрала подол и поковыляла, сопровождаемая веселым свистом, к оврагу.

Молодые юноши, наоборот, принарядившись, подтянулись ко двору старосты, с надеждой попасть на глаза приезжим. Вдруг, да и приглянётся кто из них воеводе и возьмет он удальца в свою дружину. И такие случаи, говорят, бывали. Само собой и мальцы вертелись здесь же — но эти больше из любопытства.

И вот со стороны Коломны из рощи появился отряд. Невеликий, всего в дюжину всадников и безо всякого обоза. Впереди, сверкая дорогой броней, не прикрытой ни плащом, ни какой иной накидкой, ехал местный волостель.

Наместники в эти годы менялись часто. На Москве менялись князья, менялись тысяцкие, дворские, а вслед за ними менялись наместники и прочие княжьи слуги. Однако этого боярина дед Кузьма всё же припомнил, — видел, бывая на работах в Коломне.

С приближением отряда настроение в селе сразу переменилось. Лукавство куда-то исчезло, и оставшиеся встречали сборщиков с искренней радостью и гостеприимством — «Вот они мы. Бедные, но хлебосольные. Рады видеть посланцев мудрого князя. Кто там у нас сейчас? Семён? Рады видеть Семёновых витязей. Всячески угодить готовы».

Чуть пригнув голову, наместник миновал ворота и спешился, передав повод одному из своих дружинников. Он поздоровался со старостой и сразу же подошел к выложенным во дворе припасам. Шагая вдоль ряда, внимательно осмотрел собранное, но надолго нигде не задержался. Из нарочно открытой кадки с квашенной цельными кочанчиками капусты, пальцами выловил один, дал стечь соку и с удовольствием захрустел. Осмотрев овощи, утварь, зерно и прочую мелочь, подошел к загону со скотом.

— Самых дохлых отобрал? — наместник строго посмотрел на Кузьму.

— Какие уж есть, — развел тот руками. — На то и зовётся скотина худобой, что худа по природе.

Боярин не стал спорить. Почесал голову и неожиданно грубо сказал:

— Хочешь, пройдусь со своими молодцами по вашим схронам? Всё заберу, что припрятали. И девок, знаю, укрыли. Моим парням как раз позабавиться.

«Прознал окаянный, — подумал Кузьма. — Вообще-то, легко пройтись по схронам, это вам, бесовым детям, не выгорит. Схрон он и есть схрон. Если и найдёте место, то вас ещё раньше углядят и дальше в лес утекут. Ищи там». Но ссориться с витязем не хотелось, и староста понял, что нужно откупаться.

Сходив в избу, протянул наместнику пять старых изрядно потёртых арабских дирхемов.

— Не губи, боярин. Вот, припас, отложенный на чёрный день, отдаю.

— Я и есть твой чёрный день, — рассмеялся княжий муж, принимая монеты.

Ещё раз осмотрев собранное, наместник распорядился:

— Зерно, скот, рыбу и что там ещё у тебя, сдашь в обоз — он по бездорожью отстал немного, но думаю, скоро будет. Я заберу серебро и шкуры.

Староста возражать не посмел, поплёлся за тем и другим.

Шкур собственно оказалось немного, а дорогих мехов и подавно не случилось — село давно уже не промышляло зверя, которого в многолюдных местах становилось всё меньше. Зато серебра собрали, сколько нужно — оно в московском княжестве водилось. Серебро селяне сдавали частью в гривнах, но больше серебряной утварью — блюдами, кубками, ложками, ножами. Попадались и редкие на Руси монеты. Не целые, конечно, рубленные на половинки, а то и четверти.

Проследив, как дружинники после взвешивания закладывали серебро в седельные сумки — гривны к гривнам, утварь к утвари, боярин вновь подошел к старосте.

— Дождёшься обоза, — строго наказал он. — Передашь моему брату, он там за старшего остался, чтоб нагонял меня как можно быстрее. До вечера не успеют, пусть останавливаются на ночь в Подгорном. И ещё передай особо — не нагонит, пусть на себя пеняет. Понял ли?

— Как же всё понял, боярин. Всё передам. Не изволите ли баньку с дороги, покушать чего?

Париться боярин не изволил. И вообще задерживаться надолго не собирался, но на «перекусить» его дружина согласилась. Кузьма даже обрадовался, повёл всех в свою избу, которая на такой случай «в упадок» не приводилась.

Там, перекрестившись на образок в углу, дружинники уселись за длинный стол. Ели быстро и молча, запивая дичь и пироги только квасом. К пиву и мёду хмельному не притрагивались, словно в военном походе были, а не с бором в своё село пришли. Как только затевался какой разговор, старший суровым взглядом говорильню прекращал. Староста немного удивился, но, разумеется, промолчал — не его ума дело.

Без хорошей беседы стол опустел в один миг. Скоро, стряхнув в рот последние крошки и вновь перекрестившись, дружинники вышли из дома. Молча взметнулись в сёдла, молча покинули двор. Только наместник повторил напоследок

— Не нагонят, пусть на себя пеняют.

После чего двинулся вслед за отрядом.

Осознав, что кметям недосуг бегать за девками, а наместнику присматриваться к хозяйствам, да подсчитывать, не разбогатело ли село случаем и не взять ли с него сверх меры, Кузьма на радостях перекрестился. Оставался ещё обоз, но обозникам и вовсе недосуг будет, когда староста строгий боярский наказ передаст.

* * *

Отставший обоз ждали долго. Юнцы, разочарованные невниманием воеводы, большей частью разошлись по домам, дети разбежались обедать, и староста остался возле дома один. Солнце уже стояло на полдень. Из оврага потянулись обратно в село пугливые бабы с сумасшедшей старухой во главе. Кое-кто нетерпеливый уже и из леса прибежал, проведать, всё ли обошлось. И Кузьме пришлось изрядно посадить голос, убеждая селян не высовываться прежде времени.

Только пополудни на той же дороге появился обоз. Возы частью пустые, частью гружённые собранным в других сёлах добром, неспешно въезжали в Берёзовый Лог. Возничие, те же мужики, не первый год привлекаемые наместником к делу, дорогу знали и правили на двор старосты без понукания. Отставших сборщиков сопровождал большой конный отряд, Кузьма приметил среди всадников витязя точь-в-точь похожего на недавно отбывшего боярина.

«Вот и братец пожаловал», — понял староста.

Он поклонился воинам и, обращаясь к витязю, доложил:

— Велено передать вам, боярин, чтоб забирали зерно, овощи, мёд, рыбу, скот. А серебро да ещё шкуры ваш брат, наместник, уже увёз и вам, боярин, велел особо не мешкать. А ночевать, ежели у вас заминка выйдет, он распорядился в Подгорном…

Лицо прибывшего брата, наливалось краской с каждым произносимым старостой словом.

— Какой такой наместник? — прошипел боярин Кузьме в лицо, хватая его бороду одной рукой, другой же вытаскивая из-за голенища плётку. — Ты что же, олух, своего боярина не признал?

От предчувствия чего-то дурного у Кузьмы сделалось нехорошо на сердце, но удара не случилось, и он поспешил объяснить:

— Так полагаю, боярин, брат это ваш был, да он и сам этак молвил. И лицом точно вы, вылитый и доспех княжеский на ём, — Кузьма уже понял, что дело приняло дурной оборот, и что теперь непонятный гнев княжьего сборщика падет на одну лишь его подвернувшуюся некстати голову.

Настоящий наместник, а это был именно он, отпустил бороду старосты. Постоял, пиная носком сапога упавший с возка кочан, подумал.

— Куда же двинулся этот мой братец? — спросил он, наконец.

— Дык, вон туда, — указал Кузьма рукой. — А больше и некуда. Там и Подгорное верстах в десяти.

— Дружина к оружию! — заорал боярин, залезая в седло.

Два десятка всадников встрепенулись, предвкушая драку.

— А вам здесь оставаться, — бросил наместник дьяку и нескольким сопровождающим. — И чтобы вытрясли мне из глупого мужика всё серебро, иначе вернусь — пожгу село.

Дружинники, многие из которых ещё не покинули сёдел и тем более не разобрались в происшедшем, рванули вслед за водителем. Видя свирепое его лицо, никто ничего не спрашивал, да и спрашивать на таком бешеном скаку было несподручно.

История повторилась и в следующей деревеньке с той лишь разницей, что княжьему мужу не потребовалось теперь времени на осознание случившегося. Едва узнав, куда направился отряд липовых сборщиков дани, он, ругаясь, на чём стоит свет, мчался следом, надеясь ещё достать татей. Надо сказать старостам в других селениях повезло больше — их не трепали за бороды и не грозили пожечь дома. Многие из них, проводив изумленными взглядами взбешённого наместника, так и не понимали, что их надули. До тех пор не понимали, пока спустя некоторое время в село не прибывал, наконец, основной обоз.

* * *

Тем временем, лихая ватага лжеданьщиков скорым броском прошлась по сёлам, опережая и бросившуюся в погоню дружину, и тем более медлительный обоз, собирая повсюду одни только сливки. И уже так загрузились серебром, что кони от ноши начали уставать. В некоторых селениях особо недоверчивые старосты, несмотря на опасность навлечь на себя вельможный гнев, спрашивали у боярина княжескую грамоту. Грамоту «боярин» показывал, самую настоящую на дорогом пергаменте с восковой печатью на шнуре. После этого никаких помех сборщикам не чинили, несмотря на подозрительную спешку и нежелание отдохнуть.

Перед последним на этой дороге сельцом, ещё починком, «наместник» остановил отряд и указал на еле приметную тропку, что вела от сельца в сторону.

— Здесь пойдём.

Всадники спешились. Прикрыв сверкающие доспехи тёмной епанчей, начальник взял коня в повод и ступил на тропку. Остальные потянулись следом. Тропа была мягкой, малохоженой, покрытой зелёной ещё травой и потому отряд не оставил на ней никаких следов. Леском обойдя сельцо, чтобы ввести в заблуждение погоню, разбойники вывели коней к заранее условленному месту на берегу Оки.

Надо сказать, что хитрость эта полностью удалась — час спустя, добравшись до последнего починка и узнав, что здесь серебро уцелело, и никаких подозрительных всадников никто не встречал, обманутый наместник, повернул дружину обратно. Но, сколько его кмети не рыскали по дорогам и тропкам, наткнуться на след воров им так и не удалось.

Возле реки лихую ватагу уже ждали несколько человек. Лодки, чтобы не оставлять след на берегу стояли на воде, привязанные к притопленному дереву длинной веревкой. Лошадей быстро загнали по сходням, покидали сумы с добром. После чего ветками замели следы.

— Всё, отходим! — приказал «наместник». — Нехай теперь ищут.

Он сбросил броню. Оторвав от лица накладную бороду и пышные усы, засунул всё это в седельную сумку. Вместо седовласого боярина удаляющемуся берегу улыбался молодой рыжий парень.

Оставив за спиной крутой поворот, люди расслабились и принялись отпускать шутки по поводу обманутого княжеского сборщика. Изображая дружину, ватажники строго подчинялись «боярину» и строгому порядку, но теперь вновь ощутили себя вольными разбойниками.

— Да, здорово ты это придумал, Рыжий, — обратился кто-то из них к товарищу, изображавшему начальника. — Долго наместник помнить будет, как мы его провели…

— Ты греби, греби… Мы ещё в московских пределах, — остерёг в ответ Рыжий.

Но ватага уже ничего не боялась и никого не слушалась.

— Московская пчелка на сей раз, осталась без взятка.

— Брось! Эту козу никакой шайке и за год не выдоить.

— Зря Мосол отказался с нами идти, — произнёс молодой разбойник по имени Дудка. — Теперь пожалеет, дурень.

Шли вниз по Оке, стараясь как можно быстрее оказаться за чертой Московского княжества. Собственно владения Москвы заканчивались вместе с последним селением — тем, которое они обошли стороной — дальше лежал пограничный лес и земли Рязанские. Но кто его знает, на что решится рассвирепевший наместник, так что лучше уж оказаться подальше от гнева.

— А что, Рыжий, давай ещё разок такое дельце проведём, — предложил рослый разбойник.

Его распирало от успеха, он видимо полагал, что подобную шкоду можно устроить вот так запросто, с наскока, безо всякой подготовки.

— Давай сначала ноги унесём, а потом и о делах поговорим, — отозвался Рыжий.

* * *

Рыжего на самом деле звали Романом. Так родители нарекли и друзья называли. Но те, кто сидел сейчас в лодках, среди его друзей не числились. Случайная ватажка, товарищи на одно дело. И потому имени своего Рыжий никому из них не открыл.

Эту вылазку он задумал давно. Весной ещё. Почти полгода только на подготовку ушло. Человек обстоятельный и осторожный, Рыжий к каждой своей задумке, даже совсем пустяковой, подходил серьёзно. А уж решившись на подобную нынешней крупную шкоду, и вовсе каждый шаг семь раз отмерял, прежде чем ногой шевельнуть.

Первым делом он прибыл в Коломну, где устроился работать за еду и небольшую плату подручным у одного гончара, благо гончарное дело Рыжий знал с детства. Работа гончара тем хороша, что не зависит ни от времени года, ни от войн или бедствий. Глиняная утварь пользуется спросом всегда, но при этом работы никогда не бывает слишком много. Будучи парнем общительным и приятным, Рыжий скоро перезнакомился с доброй половиной города. Разговаривая с людьми и по работе и просто так, он по крупицам собирал сведения о наместнике, боярах и служилом люде. Нет, конечно, он ни кого, ни о чём нарочно не спрашивал, просто внимательно слушал, что говорят вокруг. Слушал и сопоставлял. И снова слушал. Так постепенно и выведал всё, что хотел.

Однажды гончар не обнаружил работника, но поскольку ничего не пропало, а даденную вперед плату тот уже с лихвой отработал, то мастер не стал особо беспокоиться и шума не поднял. Ибо вольному — воля.

Рыжий вернулся домой и все хорошенько обдумал.

Снять сливки с княжеских молочных рек в одиночку нечего было и думать. Рыжий нуждался в помощниках. Несклонные к разбою друзья тут не годились. Требовались люди незнакомые, но в меру надёжные. И Рыжий отправился подальше от родных мест.

Под Муромом он нашёл то, что искал. Молодая, недавно сколоченная ватага показалась Рыжему слишком неопытной для серьёзного разбоя, а вот для мухрыжной работы подходила в самый раз. Само собой в тонкости замысла он ни кого из ватажников не посвятил и вообще не собирался иметь с ними в будущем никаких дел.

В ватаге верховодил здоровенный парень с огромной копной светлых, торчащих в разные стороны, волос. Лохматым его и называли. Хотя нетрудно было догадаться, что настоящее имя атамана, ватажники от чужака утаили. Как говориться, баш на баш.

Когда Рыжий предложил шайке верное дело и богатую добычу, Лохматый хоть и небезропотно, уступил ему верховенство. Но даже временная потеря первенства вожака задевала. Все дни их совместного промысла, Рыжий нет-нет, да и ловил на себе недобрый взгляд.

* * *

Гребли изо всех сил, да течение помогало, и к вечеру позади осталось устье Трубежа, на котором чуть выше стоит нынешняя столица рязанских земель — Переславль. Проскочили удачно, на осмотр, что иногда здесь случается, не нарвались. А когда уж совсем стемнело, показалось городище старой разрушенной Рязани.

Останки стен и вала огромной тенью нависали над берегом и хорошо различались даже при свете месяца. Много раз князья пытались восстановить древнюю свою столицу, но не по силам им оказалась такая затея. Здесь сколько ни строй, а всё равно пепелище кругом простирается — так огромен был некогда город.

Возле него заранее и договорились встать на ночевку. Рыжий заверил, что знает тихое и укромное место. И скоро показал рукой на небольшую ложбинку, что начиналась у самого берега. Она и впрямь выглядела удобной. С одной стороны её защищали останки восточного вала, с другой — прикрывала густая дубрава.

Лодки замерли, вздёрнув носами у берега. Ватажники попрыгали на песок, загалдели довольно, но Рыжий остерёг:

— Тише вы! Места здесь недобрые. В городище не суйтесь, особенно ночью — там полно всякой нечисти. Мертвяки, упыри, вурды.

Он улыбнулся и добавил:

— Зато и людей нет, так что место надёжное, тихое…

— Что ещё за вурды? — спросил с опаской Дудка.

— Вурды? — Рыжий замялся. — А, ну да, вы же с севера, а там они не водятся, — догадался он о причине столь вопиющего незнания и пояснил. — Вурды, это такая лесная нелюдь. Нападают на деревни, на путников, жрут человечину, кровь пьют. В наших краях обычное дело…

Дудка поёжился и огляделся. Остальные, умолкнув, тоже принялись озираться. Что-то зловещее вокруг действительно таилось. Незримо, словно укрытое до поры в лунной тени деревьев и огрызков городских стен, но готовое выползти при случае из темноты.

Однако месяц светил ровно, никакие мертвяки зубами не клацали, не выли, и разбойники понемногу успокоились. Разгрузили лодки, вывели ошалевших от речного пути лошадей. Бегло осмотрев местность, поставили шатёр. Также споро, собрав сухих веток, развели огонь на старом кострище, что использовалось путниками, боги ведают, сколько лет.

Рыжий предложил выставить сторожей, но ватажники, по молодой удали и лени своей, от излишних мер отказались. Рыжий всё же настоял на том, чтобы очертить стан оберегающим кругом.

— Места здесь недобрые, — повторил он.

Несмотря на усталость, мало кто сразу завалился спать. Сидели допоздна, скинув уже ненужные, надоевшие за день доспехи. Отложили в сторону мечи и сабли. Некоторые догадались избавиться от сапог и теперь довольные разминали ступни. Ели вяленое мясо, сыр и хлеб — всё, что прихватили с собой и потом ещё добрали в деревнях. Пили крепкое пиво, и спустя час разговор неизбежно зашёл о дележе добычи.

— Как делить добро будем? — спросил Лохматый.

Он смирился с главенством Рыжего только на время. Теперь же, поставив вопрос, захотел показать, кто в шайке первее.

— Как уговорились, так и будем, — заявил Рыжий, спокойно пережёвывая мясо.

— Э, нет, — возразил атаман. — Полагаю, что нужно переиначить наш уговор. Ты забираешь четверть. Ты один. Мы — три четверти. Нас восемнадцать. Думаю, ты кусаешь слишком много. Не по пасти своей кусаешь. Уверен, что тебе и десятой доли за глаза хватит.

Несколько братанов одобрительно загудели, другие, напротив, нахмурились. Опыта у молодых разбойников оказалось маловато и, затеяв разговор о дележе, Лохматый не позаботился заранее подготовить людей. Многие просто радовались успеху, богатой добыче, пребывали в благодушии. Поэтому спору не скоро ещё предстояло перерасти в кровавую поножовщину.

Рыжий же, в жизни повидавший изрядно, к подобному повороту приготовился. Мало того, заранее рассчитал, что непростой разговор должен будет начаться именно здесь, на первой спокойной стоянке. И не ошибся. Однако начинать свару прежде времени не стоило. Он возразил Лохматому вполне миролюбиво:

— Я всё придумал, я всех собрал, я знал куда идти и что говорить. Я полгода выведывал хлебное место. На свои средства спаивал в Коломне дьяка и мужиков возничих. А потому, мне четверть, как было уговорено. Думаю, это справедливо.

Не видя никакой прямой угрозы, ватажники не спешили бежать к оставленному в шатре оружию. Им хотелось поговорить. Состоявшемуся разбойнику распалять себя разговором вовсе не требуется. Просто возьмёт и прибьёт товарища своего боевого, как мошку досадившую. Потому что к убийству привычен. Этим же полагалось сперва войти в раж, обидеться на противника. На том и расчёт у Рыжего строился, знал он, кого выбирать для дела. Видимо и вожак понял, что лить попусту кровь его парни ещё не способны.

— Хорошо, — вдруг согласился Лохматый. — Ты получишь четверть, но с уговором, что мы сделаем ещё пару-другую таких вылазок.

Хитёр Лохматый. С точки зрения братчины предложение выглядело вполне справедливым, а значит, не давало Рыжему возможности посеять среди ватажников сомнения, заставить их спорить друг с другом. Одно дело для людей, хоть и разбойников, нападать в нарушение договора и совсем другой оборот драться в его защиту.

Рыжий с ответом промедлил. Ватажники его заминку истолковали по-своему. Насупились.

— От добра — добра не ищут, — всё же заметил Рыжий.

— Не согласен? — прищурился Лохматый.

— Да, не согласен, — решительно заявил Рыжий. Затем, сделав попытку предотвратить свалку, добавил. — Вы просто не понимаете, сколько надо узнать разузнать, сколько всего подготовить, для того, чтобы путно дельце обстряпать. Говорю же, полгода у меня на Коломну ушло…

— Вот ты нам и расскажешь… — сказал Пытюх, один из подручных Лохматого.

Он уже косился на шатёр с оружием, явно не ожидая, что Рыжий пойдёт на попятную.

— У вас своя дорога, у меня своя, — упёрся тот.

— Отступаешься от нас, стало быть? — ухмыльнулся Лохматый. — А мы, ведь, такого не спускаем. Мы, брат, вместе держимся. Только так.

Тут уж разговору конец. Ватажники лениво (куда он, гад, денется?) принялись натаскивать сапоги, подниматься, но вдруг их бывший подельник рванул с места.

Не успели разбойники глазом моргнуть, как Рыжий лихо сиганул через полузасыпанный ров и, помогая себе руками, полез на вал.

С бранью и криками, шайка бросилась разбирать оружие. Лохматый, поняв, что предатель может уйти и затеряться затем в развалинах, выхватил засапожный ножик и, не теряя времени, кинулся вдогонку. Его опередил Пытюх, а двое парней отстали лишь самую малость.

— Руби гада! — заорал на ходу атаман.

Рыжий округу знал хорошо, не раз бывал здесь, а вот его преследователи оказались возле городища впервые. Тень от высокого вала добавляла хлопот. Пока глаза боролись с темнотой, ватажники потеряли Пытюха. Тот, неудачно ступив, слетел в неприметный ров. С трёхсаженной глубины долетели проклятья. Бегущие следом замешкались, но шум падения и ругань позволили им преодолеть неожиданную препону. Не обращая внимания на орущего Пытюха, Лохматый с двумя дружками полез наверх.

Все прочие сильно отстали. Сперва вооружались, спорили, кто чью саблю схватил по горячке, затем вызволяли изо рва неудачливого товарища, а когда собрались продолжить погоню, ни Рыжего, ни Лохматого уже не было видно. В конце концов, решили вернуться к костру, рассудив, что троих против одного более чем достаточно.

Тем временем погоня добралась до вершины вала и остановилась среди останков разрушенной крепостной стены. Через огромный провал просматривался, пугающий мрачным нагромождением обугленных брёвен и остовов печей, город. По обе стороны открывались чёрные щели засыпанного до половины землёй межстенного прохода. Определить, куда скрылся Рыжий, Лохматый не смог. Приказав дружкам умолкнуть, он прислушался и различил шорох какой-то возни в проходе по правую руку.

— Сюда! — прошептал атаман и, выставив перед собой кинжал, первым двинулся во тьму.

Пройдя шагов десять полусожжённым, завалившимся внутрь межстенком, разбойники замерли, увидев поистине жуткое зрелище.

В узком проходе чадили, едва давая свет, несколько факелов, а прямо перед ватажниками в земляном полу открывалась глубокая дыра, из которой доносились отблески пламени, и выкатывали клубы вонючего серного дыма.

Залитый кровью Рыжий лежал на земле. Его голова была как-то неестественно закинута назад. Одна рука подвёрнута под тело, вторая то ли обрублена, то ли оторвана. Но самую жуткую картину являла его разорванная грудь, возле которой склонился страшный упырь. Весь синий с распухшей рожей и огромными клыками, торчащими изо рта, он ковырялся в груди Рыжего, словно в горшке с пареным мясом, выискивая кусочек пожирней. Почуяв вошедших ватажников, упырь поднял голову, а потом поднялся и сам. В руке он, похоже, держал только что вырванное сердце Рыжего, а может какую другую внутренность. Из груди упыря торчал кинжал, рукоятку которого сжимала оторванная человеческая кисть. Кровь капала с неё до сих пор.

Лохматый понял, что парню уже ничем не поможешь, а отбивать растерзанное тело не имеет смысла. Да и неизвестно, смогут ли они втроём справиться с нежитью. Ни зачарованного оружия, ни осины, никто из них не прихватил, а обычным железом упыря не напугаешь. Лохматый как-то даже забыл, что явился сюда вовсе не на подмогу бывшему товарищу.

Упырь оказался не один. Ещё два его собрата вылезали из каких-то щелей, подвывая и глядя чёрными гнойными глазами на пришлых людей. По всему было видно, что людей они недолюбливали. Из огненной дыры появился маленький упырёныш, с большой безобразной головой. Он смешно почесался и принялся тянуть что-то из дыры — то ли мешок, то ли ещё какого мертвеца. Но, завидев разбойников, бросил ношу, завыл писклявым голоском, булькая и пуская изо рта кровавые пузыри. Зубки упыриного детёныша отнюдь не уступали размерами клыкам взрослых сородичей.

Лохматый едва удержал своих парней от безрассудного бегства. Единственный из троих, он понимал, что поворачиваться спиной к мертвецам смертельно опасно. И не только потому, что те тотчас нападут со спины. Нежити вообще нельзя показывать страх. Ни при каких обстоятельствах. Людской страх для упырей всё равно, что пряность — только голод разжигает. Лохматый знал — из подобных встреч выходят живыми не самые сильные или бесстрашные, но самые рассудительные. И потому пятился медленно, лишь коротко оглядываясь, чтобы не споткнуться и не нарваться на упыриных собратьев.

В такую переделку ватажники попали впервые. О всякого рода нечисти они, конечно, были наслышаны, но до нынешней ночи большую часть разговоров о ней считали если не сказками, то делом давно минувших дней и совсем других мест. А тут на тебе — попали в самое логово. Надо же было этому Рыжему в городище бежать? Сам ведь предупреждал, страхи рассказывал. Теперь лежит вот с распахнутой грудью.

Переглянувшись и прекратив вой, упыри медленно двинулись на ватажников. Детёныш, не долго думая, присоединился к старшим. Сквозь разъедающий глаза дым, Лохматому показалось, будто из щелей лезут всё новые и новые твари. Его товарищи, опытом победнее, а духом послабее, и вовсе оказались близки к потере рассудка. Им чудилось, что тьма упырей уже скребёт когтями за стенкой городни, и вот-вот отрежет путь к отступлению.

Добравшись до открытого места, Лохматый, наконец, резко развернулся и бросился с вала вниз. Подручные, обгоняя друг друга, поспешили следом. Как только разбойники показали спины, брошенный город наполнился воем, словно сами развалины застонали от утраты добычи. Это только придало ватажникам скорости.

Поднимающиеся на подмогу парни, услышав эдакое и увидев перекошенные лица друзей, сочли за лучшее отступить вместе с ними. В этот раз, все как один, легко перескочили ров, даже не заметив преграды.

Те, кто не успели к погоне или вернулись на стоянку ещё раньше, сидели теперь возле костра и подогревали над огнём мясо. Разговор шёл уже совсем о других делах, возможно очень далёких, так как разбойники изрядно удивились, завидев несущихся полным ходом вожака с товарищами.

— Уходим! — заорал Лохматый, врываясь в стан. — Быстро! Собираем всё и уходим. В городище такая чертовщина творится, что кровь стынет. Рыжего сожрали и за нами уже потянулись. Нужно уносить ноги.

Недолго думая, ватажники вскочили и принялись заводить коней на лодки. Впопыхах накидали туда же не собранный толком шатёр, прочие вещи. Всё это время, вооружённый до зубов, Лохматый с несколькими ватажниками, прикрывал шайку со стороны городища. Наконец, всё погрузили и отошли от берега с такой спешкой, что сторожа прыгали в лодки уже на ходу.

— А он, дурак, делиться не хотел, — донеслось из уплывающих в ночную тьму лодок. — Теперь уж ему серебро ни к чему.

Плеск вёсел стих и над древним городищем восстановилась мрачная тишина.

* * *

Рыжий пошевелился. Охнув, открыл глаза.

— Ушли? — спросил он стоящего рядом упыря.

— Со всех ног улепётывают, — заглянув в бойницу стены, ответил тот вполне обычным человеческим голосом. — Даже костёр, чудаки, не погасили.

Рыжий поднялся и потёр затёкшую отлёжанную руку. Потом принялся сдирать с себя окровавленные подобия ран. Сделанные из смешанной с воском белой глины с добавлением древесного дёгтя, они выглядели точь-в-точь настоящие. Для правдоподобности раны полили поросячьей кровью.

Упырь ворчал рядом:

— Ты бы Ромка завязывал с такими делишками. Второй раз тебя отбиваем. Случись, на настоящих разбойников напоремся, да ещё, если колдун какой при них будет — раскроют всю хитрость. А то не побоятся — мало нам всем не покажется.

Подошли ещё два упыря с упырёнком. Один из взрослых произнёс.

— Всё время, как личину напялю, думаю, а не повстречаются ли нам как-нибудь настоящие упыри, и что они скажут нас завидев?

— Типун тебе на язык, — дёрнулся Рыжий.

Упыри начали снимать лепленные из той же глины с воском хари и другие хитрые штуки, изображающие отвратительного вида рубцы и язвы. Всё хозяйство бережно складывали в мешки, перекладывая влажной травой. Туда же положили и искусно вылепленную кисть руки, с зажатым в ней кинжалом — небось, не раз ещё сгодится. Затем погасили факелы и забросали землёй дыру с тлевшими углями.

Упыриное семейство состояло из старика, бывшего в прошлом, известным владимирским скоморохом по прозвищу Кулёк, его взрослого сына прозванного Хорьком с женой Натальей и шестилетнего внука, которому имя еще не нарекли и которого звали просто Малым.

Оставшееся до утра время просидели возле оставленного ватажниками костра, доедая брошенные впопыхах припасы. По ночам уже холодало. Напряжение последних дней валило Рыжего с ног. Он устал и хотел спать, но незаконченное дело заставляло отгонять сон, для чего Рыжий принялся растирать щёки. Помогало ненадолго. Увидев мучения приятеля, Хорёк поставил на огонь котелок с водой, и когда вода закипела, бросил туда каких-то листьев, ягод и трав. Получился бодрящий и вкусный отвар, и сонливость отступила.

Остаток ночи провели в молчании. Едва рассвело, Рыжий, раздевшись, полез в воду и скоро нащупал на дне возле самого берега мешок. Один из тех куда он складывал тяжёлые гривны и куда позже добавил доспех. Мешок этот Рыжий спустил тихонечко в воду, пока ватажники занимались высадкой на берег и высматривали в окрестностях нечисть.

— Ну вот, серебро всё здесь, — сказал Рыжий, с трудом вытаскивая тяжесть на берег.

— Что, всё серебро у них увёл? — изумился скоморох.

— Ну, нет, — усмехнулся мошенник. — Если бы всё увёл, так они вернулись бы чего доброго. Жадность, она многих безрассудными делает. Нет — здесь только половина. Четверть моя как положено, а ещё четверть в урок им, чтоб не повадно было в следующий раз уговоры нарушать.

Он передал старику часть свёртков и добавил:

— Теперь это ваша доля.

— Надул разбойничков, — проворчал скоморох, рассовывая тяжёлые свёртки по сумкам. — А ну как они по-честному с тобой решили бы разойтись?

— Ну да, скажешь ведь! Такого и быть не могло, — важно заметил Роман, подняв вверх указательный палец. — Я эти ватаги не первый год знаю. По-честному они промеж себя только, да и то не всегда. А мне, уверен, их атаман давно жало стальное под ребро нацелил. Добрые разбойники, Кулёк, в сказках обитают, какими ты народ баламутишь…

Старик пожал плечами.

Малого послали за припрятанной выше по течению лодкой. Тот обернулся быстро. Рыжего на всякий случай положили на днище, нагрузив поверх него огромную копну сена. Сама семейка скоморохов оделась в крестьянское платье. Лодку столкнули и отправились не спеша по течению.

Укрытый пахучим сеном, Рыжий сразу заснул.

Пока он спал, ничего не случилось. Река днём буквально кишела путниками, но лодке, непонятно куда и откуда везущей сено, которого и так везде было в достатке, тем не менее, никто не дивился.

После полудня, посреди вековых лесов, показался на крутом берегу Городец Мещёрский. Рыжего разбудили, но вылезать из стога он до поры остерёгся.

Скоморохи пристали не к вымолам, а немного выше — почти под Лысым Холмом и первым делом Хорёк отправился узнать, не появились ли здесь давешние ватажники. Проведав, что, шайка прошла город стороной, скоморохи свалили сено на берег. Рыжий выбрался на свет. Довольный успешным завершением дела, он тепло попрощался с семейкой.

— Нужда будет, скажи. Поможем, — сказал Хорёк. — Только с разбойниками больше не связывайся.

— Нет, — ответил Рыжий. — Два раза бог помог, в третий раз искушать судьбу не стану. Придумаю ещё какую-нибудь шутку.

— Прощай, Ромка, — сказал старый скоморох — за серебро спасибо, но, слышь, лучше завязывай с этим.

Потом вдруг что-то вспомнив, добавил:

— Тебя Сокол спрашивал. Вроде дело у него, какое-то, к тебе есть.

Закинув за плечи мешки, семья скоморохов отправилась домой. Рыжий же, прежде всего, заскочил на торг, чтобы вернуть знакомому кузнецу одолженные оружие и колонтарь.

Сверх того, за услугу, он положил перед хозяином четыре половинки серебряных монет. Взяв деньги, тот придирчиво осмотрел возвращённые вещи. На них не прибавилось ни царапины. Вода тоже не успела причинить вреда, так что две монеты кузнец мог отнести к чистому прибытку.

— Пригодилась хоть? — спросил он, надеясь на занимательный рассказ.

— Ратиться не пришлось, а так попугал кое-кого, — расплывчато ответил Рыжий.

Хозяин, поняв, что истории не дождётся, сказал напоследок:

— Тебя Сокол искал. По делу.

Рыжий попрощался и направился на западную слободу искать чародея.

Сокол появился в этих краях давно. Говорили, будто здесь он и родился, но младенцем увезён был в Угарман, тогдашнюю столицу лесных народов, на воспитание к сильнейшим колдунам Дятлу, Соловью и Скворцу. Потом, когда Угарман пал, судьба, где только его не носила, но, в конце концов, круг замкнулся, и чародей вернулся в Мещёрск.

Теперь он был стар, однако стар только годами. Дряхлым его, обманувшись седой бородой и морщинами, мог назвать лишь человек несведущий. Опытного воина Сокол, быть может, без волшбы и не одолел бы, но с мелочью разбойничьей, бывало, разбирался легко. Чему Рыжий не раз был свидетелем.

Сам же Рыжий, хоть и считался местным, часто промышлял на стороне, а потому познакомился с Соколом только в позапрошлом году, когда тот со своим молодым товарищем Тарко, отбил его у Галицкого купчишки. С того самого дня и заладилась у них дружба.

Миновав крестьянские и ремесленные дворы, что примыкали слободкой к Мещёрску, Рыжий свернул на маленькую, укрытую среди деревьев, улочку, где жили чародеи, волхвы, знахари, ведуны, в общем, все те от кого простой люд стремится держаться подальше, если всё пребывает в порядке, и к кому первым делом бежит, случись какая беда. Улочка эта начиналась в слободке и выходила прямо на холм, где и заканчивалась как раз домом Сокола.

Дверь чародейского жилища запиралась редко и Рыжий по привычке вошёл без стука.

Тарко сидел с ногами на лавке и, слушая какой-то рассказ чародея, изредка задавал вопросы. Рядом, засунув голову между ним и стенкой, устроился лохматый чародейский пёс. Пёс видимо спал после ночного бдения, но на вошедшего Рыжего взглянул. Впрочем, признав в человеке своего, закрыл глаза и засунул голову обратно.

Говорил Сокол на мещёрском, который Рыжий понимал плохо. Поэтому, увидев гостя, чародей прервал рассказ и перешёл на русский.

— Я как раз говорил Тарко о том, как поступали с лиходеями в этих местах пару веков назад. Сейчас времена не те, конечно…

Рыжий насупился

— Звал, так дело говори. А нет, так спать пойду.

— Прости, я пошутил, — повинился Сокол. — Тебя только ждали, вот и вырвалось ненароком. Но я рад, что ты застал нас, потому что дело нависло серьёзное и мне потребуется ваша с Тарко помощь.

Рыжий уселся на лавку взял со стола то ли тонкую лепёшку, то ли толстый блин, завернул кусок остывшей осетрины и принялся жевать, давая понять, что готов выслушать старика. Кому другому такое хамство с рук не сошло бы, но Рыжий был чародею хорошим приятелем, и ему многое позволялось в этом доме.

Немного помедлив, как бы раздумывая с чего начать, Сокол изложил дело.

Городец Мещёрский. Тремя днями ранее.

В тот день в его доме объявился гонец от мещёрского князя с просьбой незамедлительно прибыть ко двору. Важность и срочность приглашения подчёркивалась тем, что посыльным к чародею отправился сам Заруба, человек в окружении князя далеко не последний. Не то чтобы Сокол имел привычку отказывать в слове обычному вестовому, но, видимо, прислать воеводу показалось Уку надёжней.

Заруба выглядел до крайности встревоженным. И хотя пояснить что-либо, или даже бросить короткий намёк, он наотрез отказался, Сокол на призыв поспешил и получасом позже, они миновали ворота крепости.

Двор растерянно гудел и метался, словно потерявший матку пчелиный рой. В суете людей не было видно никакого смысла. Они беспричинно бегали из дома в дом, выводили из конюшен лошадей, чтобы через миг завести их обратно в стойла. Кто-то ходил в броне и при оружии, будто в городе сыграли тревогу, другие, напротив, носились по двору босиком и в исподнем, точно их вырвал с постелей ночной пожар. Сокол даже подумал, не помер ли случаем старый князь, но вспомнил, что получил приглашение именно от Ука, а не от кого-то из его сыновей.

Распихивая челядь тяжёлым взглядом, Заруба провёл гостя прямиком в княжеские палаты, где суеты наблюдалось значительно меньше. Два охранника, что прохаживались возле дверей, не задержали посетителей, не досаждали расспросами, напротив, молча посторонились, пропуская их внутрь. И Сокол увидел, наконец, князя.

Тот и в самом деле оказался жив и здоров, но вот насчёт его душевного равновесия, чародей сразу же усомнился. Князь ходил по светлице из угла в угол, что-то бормоча под нос, теребя жидкую бороду. На лавке, опустив голову, сидел ханьский купец Чунай, а рядом с ним княжеский печатник Химарь и ещё один воевода по прозвищу Лапша. Гости пребывали в не меньшей печали, чем князь.

Завидев Сокола, их лица немного прояснились. Купец вскочил, а князь шагнул навстречу.

— Здравствуй, чародей, — раскрыл он объятия. — Рад, что ты не промедлил.

— Что за беда, князь? — спросил Сокол. — Крепость точно дурманом обкуренная. Люди, будто щенки слепые, ворошатся без толку.

— Беда, чародей. Правда, беда. Извини угощений никаких не припас, совсем не до того мне теперь. Садись, где желаешь, обожди, сейчас пошлю кого-нибудь хоть вина принести.

— Не стоит, князь, — махнул рукой чародей, присаживаясь на краешек скамейки.

Ук всё же крикнул человека, распорядился нести вино. Подождав, пока тот поставил на стол пару кувшинов, собственноручно разлил вино по кубкам и протянул один из них Соколу.

— Сын у меня пропал, — начал князь. — Варунок. Чунай, вон, его до самого Мурома довёз, казалось бы, почти у порога оставил, а он там и пропал.

— В Муроме? — Сокол так и не притронулся к вину.

— Да нет, по дороге. Через лес с малым отрядом пошёл, когда купец на починку встал.

Чунай возбуждённо вскочил с лавки и пояснил:

— Молодой кинязь больно сипешил. Жидать не хотел. Говорил весть сирочный. Мой думал тири дня ладья починять, однако неделя ушла. Как кинязь ушёл, мой перестал бежать. Пощипал мало-мало травки на муромский базар. Но молодой кинязь и тири диня жидать не хотел. Сипешил.

— Подожди, — поднял руку Сокол. — Неделя прошла, от часа небольшой убыток будет. Расскажи всё подробно. Что за срочная весть? Сказал он тебе?

— Молодой кинязь маладец слушать, говорить не охотник, — с одобрением заметил Чунай и прищурился. — Но мой — старый конь. С борозды не съедет. Ухо слушал, глаз замечал. Говорил кинязь про серых каких-то разбойников. Про орду. Ничего пирямо. Но мой понял, хотят ударить по ваша земля. Кирепко ударить. Серьёзно. Сипешил остеречь кинязь.

— Хм, — нахмурился Сокол и поймал многозначительный взгляд Ука. Тот, похоже, знал больше, но молчал, не желая при купце выкладывать тайные сведения.

— А кто-нибудь мог за Варунком проследить до Мурома или в Муроме? — спросил чародей.

— Мои человеки молчать. Да молодой кинязь сиразу ушёл. Только у Юрия лошадь брал. Нет, никто не успеть ловушка ставить.

Купец умолк, не зная, что ещё сказать, а князь добавил.

— Вчера я как узнал у Чуная про Варунка, людей послал. Загнав лошадей, за день одолели дорогу. Сегодня утром голубя с грамоткой прислали. Пишут, никаких следов не нашли до самого Мурома. Я как от них весть получил, так и послал за тобой. Больше как на чары, мне надеяться не на что.

Сокол потёр лоб и, наконец, глотнул вина.

Помолчали.

— Ты, Чунай, о постоянной лавке на нашем торге просил? — обратился к гостю Ук.

— Пиросил, кинязь, — кивнул купец.

— Лапша, проводи его к торговому старосте. Скажи, мол, я дозволяю. И с пошлинами пусть не жадничает. Пусть как с местных купцов берёт…

Чунай долго благодарил князя за содействие, ещё дольше сокрушался насчёт пропажи сына, пока, наконец, Лапша не увёл его на посад. Печатник с Зарубой остались. Им старый князь доверял вполне. Вздохнув и упокоившись на стуле, Ук продолжил разговор с Соколом.

— Летом послал я младшего своего в Сарай-Берке с тайным посольством. С ханами мы, сам знаешь, дружбы не водим, но есть там один человек, который за скромную плату сказками меня кормит. Я кушаю, потому что не всё в его брехне ложь, кое-что на мысли наводит. Иное я проверяю, упреждаю, когда надо…

Помнишь, как в прошлом году вы с Зарубой ходили Юрию помогать, когда на него родственник ополчился с братом своим, колдуном? Выбить законного князя с Муромского престола затеяли. И, конечно, помнишь, кто помог этим лесным бродягам войско собрать? Ведь ты сам меня и предупредил тогда…

— Угу, — кивнул Сокол. — Москва у них за спиной маячила. Не подойди мы тогда вовремя, сидел бы на Муроме Фёдор.

— Вот! — не выдержав сидения, Ук вновь принялся расхаживать по комнате. — Я тогда это дело разворошить решил, ну так, самую малость. В числе прочих мест и в Сарае тоже попросил выведать.

Близко-то к московским князьям подобраться не получилось, но в общих чертах узнал. И главное узнал: грызутся-то они вроде с людьми серьёзными, врагами давними. С Константином, с Ольгердом, теперь вот с Олегом ещё… но первой, заметь, Мещеру задумали подмять под себя. Мещеру вместе с Муромом.

Чего они на наши княжества взъелись, мне выяснить так и не удалось. Вроде и не соперники мы им, и торговли большой не держим, а уж за дань с наших болот воевать, и вовсе смешно выходит. Тем не менее, вот задумали.

Ук ополовинил кубок, помолчал. Потом продолжил.

— Ты знаешь, я в русские свары не хочу влезать. Они там все промеж себя родственники. А чужую семью примирять последнее дело. Только шишек напрасных набьёшь. Может и зря, не знаю. Но теперь не одних русских это дело — наши те земли, что поперёк горла москвичам стали.

Открытой брани они понятно не желают. Понимают, за Муром и Мещеру против них многие встанут. И не потому, что Москвы не боятся. Как раз потому что боятся и встанут…

Сокол и сам был осведомлён в московских делах не хуже Ука, но слушал внимательно. Слухи слухами проверяются.

— Я особо не боялся. С Муромом у них не вышло. А мы в лесу и болотах, что у ихнего Христа за пазухой спрятаны. Но человек тот, из Сарая, весть подал, будто Москва иначе задумала действовать, где-то в степи поддержку нашла. Подробно не сообщил. Воровства дорожного побоялся. Вот я Варунка и отправил к нему, чтобы при личной встрече подробней узнал.

Не знаю, что там Чунай имел в виду, что он успел от Варунка услышать, но что-то серьёзное действительно затевается. Пропал Варунок. Под носом прямо. Думаешь случайность? Думаешь, вурды или разбойники?

— Нет, не думаю, — покачал головой Сокол. — В тот раз под Муромом в суздальского княжича, Бориса, стреляли. Чудом промахнулись. И тоже неясно было, кто навёл злодеев на посольство. Оно ведь тайно отправилось. Константин бояр продажных накануне в пыточную спровадил. Некому было предать.

Видел я ту стрелу, Борис сам мне её показывал. Жуткая, скажу я тебе, стрела. Зачарованная — не то слово. Сила в ней злобная не людская…

— Один корешок у побегов этих, — кивнул Ук. — И на Варунка, полагаю, те же псы зло замыслили.

Старый князь постоял молча и перешёл к просьбе.

— Знаю, да и люди говорят, что можешь ты с помощью ведовства своего зреть человека, где бы тот ни был, — в глазах Ука мелькнула надежда. — Так ли это? Можешь ли сказать, что с моим сыном и где он теперь?

Сокол с ответом замешкался. Розыск потерявшихся княжичей не значился среди сильных его сторон. Той же Мене он значительно уступал в подобно рода ведовстве. Но кое-что, конечно, умел и Сокол. И если бы тревогу подняли спустя день-другой, он, пожалуй, сумел бы отыскать юношу. Однако за неделю с лишним, след безнадёжно простыл.

Но и расстраивать князя раньше времени Сокол не захотел. Встать на затёртый след он не мог, а, положим, узнать некоторые подробности исчезновения, попытаться почувствовать Варунка, чародей был вполне в силах.

— Многого не обещаю, — наконец сказал он. — Но что могу, сделаю. Нет ли у тебя, князь, вещицы сына твоего? Такой, какую носил он некоторое время на себе или при себе. Чтобы помнила ещё хозяина.

Ук молча кивнул и вышел. Ненадолго. Сокол не успел перекинуться парой слов с воеводой и печатником, как князь вернулся, держа шитый золотом пояс.

— Вот. Этот пояс он точно носил. Ещё весной. А в дорогу-то новый надел.

Сокол встал, взял пояс.

— Возьму с собой, если не возражаешь. До завтра.

Сказав это, он направился к выходу и князь, спеша узнать о сыне хоть что-нибудь, не решился остановить чародея вопросом.

Колдовство предстояло нехитрое и много времени обычно не отбирало, но зато требовало определённого часа. А именно восхода, который на сегодня чародей уже пропустил. Поэтому, вернувшись из кремника, Сокол занялся другими заботами, а поиски Варунка оставил на утро.

На заднем дворе чародейского дома стоял приземистый сруб. Ни окон, ни дверей, ни дымника сруб не имел. Попасть внутрь можно было только через узкий лаз, проделанный под нижним бревном клети. Даже днём сруб наполнял густой сумрак и только во время восхода, при ясном небе, солнце врывалось сюда через устроенную под крышей щель широкой полоской света.

Чародей называл её световым полотном. Солнечные лучи среди мрака и правда напоминали тонкую тканину, как бы висящую над головой. Но настоящее зрелище начиналось, когда Сокол ставил на землю плошку с дымящимися углями или травами. Дым струился наверх, притягиваясь к единственной щели. Попадая на полотно, дымные завитушки начинали играть. Сполохи сливались в дивные узоры, которые меняли друг друга то вспыхивая огнём, то тускнея, устремляясь к солнцу или кружась на месте, разбегаясь и сталкиваясь с другими рисунками.

Сокол тогда ложился на землю, и смотрел на игру дыма и света, либо просто отдыхая, либо стараясь разгадать тайну узоров. Часто ему удавалось увидеть знаки, которые толковались и так и эдак, реже сполохи вызывали отчётливые видения. А иногда чародею казалось, что сам его дух, ломая законы, пробивал рубежи смертного мира и блуждал в неведомых пределах, насыщаясь свободой.

В розыске пропавшего княжича одно только глядение на волшебные рисунки не годилось. Сокол снял со стены мешочек с конопляными листьями, пожамкал их руками и засыпал в плошку. Неторопливо раздул осиновые угли, добиваясь густого дыма, и принялся читать заговор.

Скоро он погрузился в полудрёму и теребя в руках пояс княжича, постарался вспомнить его лицо. Сокол пролежал так почти час — столько отмеряло колдовству осеннее Солнце…

Несмотря на раннее утро, Сокол пришёл в княжеские палаты сильно уставшим. Ук, казалось, и не уходил никуда, ни спать, ни есть — ждал чародейского приговора. Печатник дремал здесь же на лавке, а воевода мял уши, прогоняя сон. Увидев изнеможенного и совсем нерадостного Сокола, князь испугался, но тот поспешил успокоить.

— Сын твой жив. Это всё что могу сказать наверняка. Здоров ли, ранен ли, в плену или на свободе — не знаю.

Ук выдохнул. Видимо он опасался самого худшего. Теперь, после мига улыбки, усталость появилась и на его лице.

— Подумал я князь, — продолжал Сокол. — И хочу помочь тебе в поисках. Дело не только Варунка касается, тут вся Мещера под угрозой.

— Найди его, Сокол, — встрепенулся князь. — Всё дам, что надо — серебро, коней, воинов — только найди. Сам уж готов мчаться, куда глаза глядят, да что с того толку…

Глава вторая

Поиски

Выслушав Сокола, Рыжий некоторое время молчал. Не потому молчал, что был впечатлён рассказом, а потому, что жевал. Лицо его вовсе не выражало тревоги за судьбу княжича или княжества, оно вообще ничего не выражало, словно чародей поведал ему не особенно хитрую притчу, суть которой не показалась Рыжему занимательной или полезной.

— Да… — произнес он, дожевав. — Барыша в этом деле будет не много, а хлопот огребём. Опять ты, Сокол, ради князя стараешься. В прошлый раз по болотам лазили, пиявок кормили… едва ноги унесли. Теперь неведомо куда попадём. От княжьих бед завсегда спины у других ломятся. Ук у нас хоть и не кровопивец, как многие из его племени, но так же и не праведник ведь.

Рыжий считал всякую власть никчёмной и вредной и не любил её, как только умел, а именно чинил шкоду при каждом удобном случае. Соблюдая при этом, правда, священное правило — в своём доме не гадить.

Тарко молчал и не обращал на ворчание товарища никакого внимания. По поводу властителей он сильно не напрягался, потому как считал себя человеком свободным, ни от кого независимым. Но всё же была одна беда — давно и безнадёжно он влюбился в дочь старого Ука Вияну и ради неё готов был на любое, самое безумное и не сулящее никакого прибытка предприятие.

Сокол убеждать Рыжего не собирался. Сказал просто:

— Ты, Роман, такие завёрнутые дела любишь, толк в них имеешь, и мне, я полагаю, поможешь. Не князя если, так нашей дружбы ради.

— Мудрёно это всё, — поморщился тот. — Напоремся неведомо на что.

Но он уже сдался. Да и не мог бы Рыжий отказать Соколу, даже если бы дело и впрямь ему не по нраву пришлось. Только так, поворчал из приличия.

— Лады, — сказал, наконец, он. — Мне надо собрать кое-что, когда выступаем?

— Завтра. Рано утром, — ответил чародей. — Но ты лучше приходи к вечеру. Мало ли что.

* * *

Встали затемно. Собранные с вечера мешки и сумы погрузили на лошадей, что прислал накануне князь. Поклажи наготовили изрядно — неизвестно может до холодов будет и не вернуться. Седлали верховых коней. Тоже с княжеских конюшен. Своих-то ни у кого из них не завелось. Сокол прислуги не держал, а самому за животными ухаживать — это же сколько мороки. Рыжий часто отлучался, а Тарко не разбогател ещё, чтобы конём владеть.

Когда солнце встало, появились трое дружинников в доспехах и при оружии. С ними отрок — слуга — не самим же в пути заниматься всякой чёрной работой. Воины поздоровались, но в дом не зашли — ждали в сёдлах. Старшим князь отправил того самого Малка, по прозвищу Заруба — воеводу и правую свою руку. Двое других Соколу тоже знакомы оказались — воины бывалые. Того, что постарше, заросшего огромной бородой, скрывающей половину лица, прозывали Дуболомом за недюжинную его силу. Молодой дружинник по имени Никита, казался рядом с Дуболомом совсем мальчишкой, но, тем не менее, слыл в сотне Зарубы первым рубакой, и воевода брал его всякий раз, когда пахло хорошей сшибкой. Отрока чародей раньше не встречал. Старшие называли его Тишкой и за ровню, судя по всему, не держали.

Оставив дом на пса, чародей не пренебрёг запечатать дверь и сторожевым волоском, прикрепив его к дереву капелькой мёда. Если кого страх не остановит, то стоит татю нарушить волосок, как у нескольких соседей разом вспыхнут тревожные лучины. А соседи не крестьяне какие-нибудь — все сплошь люди ворожбе не чуждые. Так, что вору или прознатчику мало не покажется, даже если каким-то чудом, с псом справится.

Дружинники хмуро наблюдали за вознёй Сокола у двери. Сердились, видно, на князя, что приставил их подручными к чародею. Хотя Сокола они уважали, но всё же не воинская это работа — чародея сопровождать.

— Сперва в Елатьму, — не замечая недовольства, распорядился Сокол. — Встретимся там с одной ведуньей, расспросим её. Она в таких делах больше моего смыслит. Может, присоветует чего…

Дружинники не возразили. Чего теперь трепыхаться, когда на колдовскую дорожку встали. Раньше надо было спорить, с князем. Но тот и слушать ничего не желал. Заруба лишь пожал плечами, одновременно и соглашаясь с чародеем, и снимая с себя ответственность. Остальные нетерпеливо ждали, когда весь отряд разберётся по лошадям.

Сокол держался в седле так, как будто с детства больше воевал, чем чародействовал. Вооружен он был не хуже княжеских ратников — и меч, и кинжал, и самострел, и ещё чего-то в мешке, чего у обычных воинов и не водится. Только в отличие от воинов он отправился без брони — в обычной меховой безрукавке, одетой поверх рубахи. «Старый уже, чтоб тяжесть такую на себе таскать» — пояснил чародей.

Тарко тоже доспеха не надел, а из всего оружия у него имелся лишь меч. Но зато какой! Всем мечам меч. Даже Заруба с Дуболомом поглядывали на юношу с уважением. Ясно было, что не на дороге он меч подобрал. Такое оружие случаем не добудешь.

Рыжий, исходя из мысли, что кашу маслом не испортишь, собрал всё, что смог. В числе прочего и тот самый колонтарь, сделанный на подобие сурьского, в котором он разыгрывал из себя коломенского наместника. В этот раз он его у кузнеца выкупил совсем, ибо не надеялся вернуть целым и невредимым. Рыжую голову прикрывал единственный на весь отряд шлем. Даже Никита оставил свой дома — не в поле отправились, в лес, к чему среди ёлок шлем? Что касается оружия, то Рыжий набрал его немерено. И меч, и секиру (которой он толком и не владел), и копьецо, и лук с добрым запасом стрел, а вдобавок арбалет, и кинжал, и даже аркан привязал к седлу — так на всякий случай. Своим видом — укрой бронёй коня и вылитый крестоносец — парень вызвал у опытных воинов улыбки. Впрочем, они его нисколько не трогали.

— Будет что лишним, вон Тарко отдам, — сказал Рыжий.

— Теперь тебя за князя все принимать станут, а нас как бы охраной при тебе, — рассмеялся негромко Дуболом. Остальные усмехнулись, и Сокол подумал, как хорошо, что хмарь сошла с их лиц. Путь лучше начинать с веселья.

Путешествовать в эту пору было приятно. Теплое солнышко бабьего лета не жарило как в июле, а комары да мошки давно пропали. Ночами, правда, бывало и холодно, но путники ночевать в лесу не собирались.

Шли о-двуконь, ещё несколько лошадей вели с припасами — старый Ук не скупился, предоставил всё необходимое. Одной еды набрали на месяц пути. А ещё шатёр, клетка с голубем, покрывала для лошадей и много другого. А не хватит чего, так серебра достаточно, чтобы купить нужное.

Город остался позади. Возле Напрасного Камня свернули на Елатомскую дорогу. По ней двинулись быстро, без напряжения — путь этот был самым оживлённым во всей Мещере.

Но, прежде всего Елатомская дорога считалась военной, и местные князья следили за ней больше чем за прочими. Кое-где даже подъемы и спуски вымостили камнем или деревом. Такое внимание дороге князья уделяли не зря. Расчёт у них имелся.

От Елатьмы до Мещерска через лес тридцать вёрст. Несколько часов ходу, если верхом налегке и со сменой коней. По Оке же, которая в этом месте сильно петляет, около ста вёрст набирается. И всё против течения. Да к тому же часты здесь мели и перекаты. А в протоках и заливах легко заплутать с непривычки, попав не в тот рукав. Так что, в лучшем случае, пару дней на дорогу потребуется. Этим и пользовались мещёрцы, предупреждая стольный город о нападении. Пока враг полз вверх по Оке, сторожа, меняя коней на подставе в Полутино, быстро добирались до Мещёрска. Наступать же на Городец Мещёрский по Елатомской дороге с непривычки неудобно — дорога узкая, большому войску быстро не проскочить, по бокам лесные засеки и среди них засады, а вокруг топи. А ещё на пути врага стоит село Которово с его драчливой бойцовой артелью, что и своим-то соседям житья не дает (отчего скоро в обход села образовалась кружная тропинка), а врагам и подавно.

Года два назад случилась здесь свара залётной разбойничьей шайки с местными мужиками. Ватага высадилась на берег гораздо ниже Елатьмы — у Сосновки и поэтому стража её проморгала. Пограбив Полутино, разбойники ворвались в Которово, надеясь на лёгкую победу. Но не тут то было. Местные бойцы собрались быстро и устроили пришлым встречу, едва те принялись разорять первые дворы.

С рожнами и рогатинами, а кое-кто и с более серьёзным оружием, лавина мужиков окружила шайку и забила разбойников всех до единого. Князь тогда, после следствия, пригласил нескольких самых буйных селян на службу, надеясь разом, как говорится, убить и паука и муху — дружину укрепить, да село утихомирить. С первым у него неплохо получилось, а вот с селом не выгорело — нашлись там и другие вожаки.

Которово отряд проскочил удачно — жители княжеских мечников не задирали и обычное мыто за проезд через село не вымогали. Далее по ходу стояло Полутино, где решили остановиться, чтобы перевести дух и выпить пива. На заезжем дворе повстречали княжеского конюшенного, что присматривал за десятком подменных коней. Он оказался единственным посетителем крохотного заведения, а, судя по угодливости хозяина, был тем самым источником, что не позволял делу вылететь в трубу.

Узнав, что путники в лошадях не нуждаются, конюшенный вернулся за стол. Дружинники тут же подсели к нему, угощаясь выпивкой в обмен на новости. Сокол с Тарко сели отдельно, принялись вполголоса беседовать о чём-то своём. Тишку оставили при лошадях, а Рыжий, получив кувшин пива, взялся разговорить хозяина.

Тот отвечал охотно, не забывая, однако, посматривать на гостей — не кончилось ли у кого пиво, не появилось ли желание перекусить?

— В зиму, так часто останавливаются, — говорил он. — Купцы странники и пилигримы разные, да на торг люди едут — дорогу коротят. Из Мурома-то по льду, а от Елатьмы срезают. Многие здесь ночуют. Зима хорошее время. А в другую пору редко кто появляется. Княжьи воины заезжают пива выпить или перекусить, но на ночь не встают. Мещёрск-то близко.

— И чем живёшь без гостей? — участливо спросил Рыжий.

— Да так, охотой, бывает, промышляю. Овощ всякий ращу — на зиму запас делаю. Да вот, конюшенный княжеский живёт, дай бог ему здоровья. Редко, но бывает, и местные мужики заглядывают.

— Добавь ещё, — Рыжий протянул хозяину кувшин. — И что совсем с постояльцами туго?

— Туго, — хозяин зачерпнул ковшом и, наполнив кувшин, вернул его Рыжему. — Последний раз недели две назад останавливались. Дня на три. Странные какие-то. Монахи, а верхом путешествуют. Вроде и дел здесь никаких быть не может у монахов-то?

— Ага, странно, — кивнул Рыжий.

— Вот и я говорю. Окрест, до самых Сельцов, ни одного православного жилища. Ни монастыря, ни церквушки какой. Чего им тут делать?

— Может это и не монахи вовсе? — предположил Рыжий, прихлёбывая из второго кувшина уже не спеша.

— Да нет, вроде монахи. Молились поутру и вечером усердно. И говор у них церковный. Знаешь, такой на греческий лад.

— А селяне что про них говорят?

— Ничего не говорят. Монахи в село и не совались. Ездили куда-то каждый день по дороге. То в одну сторону, то в другую, то поворачивали на Кусмор и Сосновку. С людьми не говорили. Даже со мной только о постое и еде, а с ним, — хозяин кивнул на конюшего. — И вовсе парой слов не перекинулись. Заплатили, правда, хорошо, не жалуюсь.

Помолчали немного. Рыжий решил спросить о деле.

— А княжьего сына давно здесь не видел?

— Александра?

— Нет, младшего, Варунка.

— Ой, давно, — хозяин почесал голову. — С весны прошлой не видел. Да он нечасто в наших местах появляется. Только со старым князем если. А чего спрашиваешь?

— Да так.

— А-а…

Воевода вышел во двор по нужде, за ним, поднявшись из-за стола, потянулись и остальные. Пора было в путь. Дуболом расплатился за всех, поторопил Рыжего. Вышли, разобрали коней и отправились дальше.

До полудня проскочили Полянки, где перешли бродом Унжу. Спустя час показались укрепления Елатьмы.

Крепость здесь возвели поменьше, чем в Мещёрске. И хотя стояла она над крутым и высоким берегом, против серьёзной осады казалась слабоватой. Разбойников сдержать хватит, а от настоящего врага не упасёт. Ну не для того и строили. Несколько дней продержится и то ладно. Мещёрску и дня достаточно, чтобы подняться.

* * *

В городе разделились. Дружинники отправились навестить сослуживцев, Рыжий с Тарко осели в знакомой уже по прежним приключениям корчме, а чародей отправился на окраину к Мене.

Сокол постучал. Услышав приглашение, открыл дверь.

Ещё ни разу ему не довелось застать молодую ведунью врасплох. Вот и теперь, войдя в дом, он обнаружил завидную чистоту и порядок. Не случилось у Мены и посетителей.

— Здравствуй, чародей, — улыбнулась девушка. — Вижу, конь под окном стоит. Значит, по делу пришёл? Или всё же по пути заскочил, по старой дружбе?

— И по делу, и по дружбе, и по пути, — ответил Сокол. — А по пути куда, сам не знаю. Вот может быть, ты подскажешь…

Мена поставила перед гостем квас и развернула тряпицу с тёплыми ещё пирожками.

— Поешь с дороги-то.

Сокол укусил пирожок, запил квасом и перешёл к делу.

— Сын у князя потерялся. Не сам собой, понятно. С чьей-то помощью. Вести важные вёз, да исчез по дороге. Здесь где-то, между Муромом и Мещёрском.

Я его найти попытался, но время ушло. Вторая неделя к концу подходит. Узнал только, что жив пока княжич. Надеюсь, ты больше узнать сможешь. Знаю, сильна ты, Мена, в поисках вещей утерянных и людей пропавших. Потому, первым делом к тебе и заехал.

— Который из сыновей Ука потерялся? — спросила Мена. — Неужто наш Александр?

— Нет, младший, Варунок, — Сокол протянул золоченый пояс. — Вот его вещица. Может, отзовётся тебе, укажет путь…

— Да видела его как-то, — припомнила ведунья. — Тихий такой мальчик, черноволосый и почти без усов.

— Он самый.

— Что ж, — сказала Мена. — Постараюсь тебе помочь. Тебе и князю.

Достав большое серебряное блюдо, она зачерпнула из печи немного тлеющих угольев. Поверх них положила пучок сухой травы, отчего трава принялась дымиться, но не вспыхнула, так как девушка оросила её пахучим настоем из ковшика. Блюдо ведунья обложила поясом.

Сокол отошёл в угол, чтобы не мешать, да и не попасть ненароком под неизвестные чары.

Ворожба девушки внешне походила на его собственную, хотя на самом деле между ними было мало общего. Сила, к которой обращалась Мена, чародею не нравилась. Не пугала, не подавляла, просто отталкивала. Он вообще не любил использовать внешнюю силу, рассчитывал только на себя. Не всегда это вело к успеху, но неизменно позволяло Соколу сохранить свободу, которой он дорожил больше всего прочего. Мену же, казалось, никакие чуждые силы смутить не могли. И Сокол признавал, что девушка при том не потеряла ни толики свободы.

Ведунья долго гадала, положив руки на пояс. Сидела, закрыв глаза, бормоча под нос какой-то свой заговор. Скоро она стала покачиваться из стороны в сторону, и Сокол заметил, как подрагивает её щека. Так продолжалось около часа, после чего все резко закончилось. Потерев пальцами виски, она сказала:

— Очень трудно было разыскать мальчика. Мешала чужая ворожба, какая не понять мне. Видела княжича в крови, бредущего по лесу, трясцой пораженного. Видела воев комонных в ризах чёрных с крестами серебряными, с мечами харалужными. Недобрые то воины. Мнихи оружные. Княжич жив, но в жару. Лежит где-то в месте укромном. За ним ухаживают, его охраняют. Не друзья охраняют — монахи. Больше не видела ничего.

Мена встала, протянула чародею пояс и залила угли.

Вооруженные монахи дело для здешних мест необычное, если не сказать исключительное. Сокола это сразу насторожило. Христианские иерархи в местные дела не лезли. Строить монастыри и церквушки им, понятно, никто не запрещал, в тех местах, конечно, где их паства селилась, да в крупных городах. Но и местные святыни — будь то мещёрские и марийские керемети или мордовские капища — разрушать православным не позволяли.

То, что Варунок попал в лапы воинов церкви, с одной стороны являлось вестью доброй, хотя бы потому, что положило конец догадкам и сомнениям. С другой же — подтверждало опасения старого князя о московском следе. Враг более чем серьёзный. И старый, и новый одновременно. С Москвой вражда давняя, а вот монахи с мечами впервые появились.

Впрочем, поправился Сокол, однажды ему довелось пересечься с оружным чернецом. Мельком. Когда тот навещал колдуна в тайном лесном городке. В то время у чародея иных забот хватало, и теперь он жалел, что не догадался присмотреться к монаху пристальней.

— Возьми за помощь, — Сокол протянул Мене гривну. — Может так статься, что видение твоё нам сильно поможет в поисках. Подумать есть над чем.

— С тебя плату не возьму, — ведунья наклонила голову.

— Это не с меня плата, а с князя, — возразил Сокол. — Так, что бери, не спорь.

Он положил серебро на стол.

— Боюсь только, пропажей дело не кончится. Варунок про большую угрозу весть вёз. Не только князьям, всей стране…

— Дай знать, если помощь потребуется, — Мена улыбнулась. — Да и просто так заезжай, не хоронись за делами…

* * *

Сокол подъехал к корчме, когда весь отряд уже собрался. Дружинники славно повеселились с товарищами по княжеской службе, немного развеялись в городе и выглядели вполне довольными жизнью. Пошатываясь от обилия пищи и выпивки, вышел из корчмы Рыжий, а когда забрался в седло, понял, что перебрал и с тем и с другим. Дружинники, глядя на него, зубоскалили — они-то учёные были и в дорогу пузо сверх меры не набивали. На скаку не больно сподручно нужду справлять, а товарищей остановками дёргать за хамство считалось. Сокол и вовсе остался почти голодным, поэтому жевал на ходу кусок телятины, припасённой для него Тарко.

Время Сокол потратил не зря, но всё же потратил. Вернуться на Муромскую дорогу до темноты, они никак не успевали.

К радости давешнего хозяина, заночевали в Полутино. Хотя за долгий день и умаялись от скачки, решили всё же до сна провести небольшой совет. Собрались в большой комнате наверху, что заняли кмети.

Сокол обстоятельно рассказал, что увидела в дыму ведунья, изложил свои мысли на этот счет. Рыжий, кстати, вспомнил, чего говорил ему про монахов местный хозяин. Заруба, почуяв, наконец, и для себя хоть какое-то дело, вызвался хозяина хорошенько допросить. Спустился с Никитой вниз и скоро оттуда донесся его грозный рык. Большой охотник видно был до допросов этот Заруба.

Хозяин выложил всё что знал, но кроме общего описания прохожих чернецов, ему ничего не припомнилось.

— Значит так, — подытожил воевода. — Первое — монахов было двое. Второе — они действительно шатались по краю оружными, хотя мечи свои прятали, на виду не носили. И комонные — по два коня на каждого. Третье — монахи были здоровые, настоящие витязи в черных рясах.

— В Елатьме про них никто ничего не слышал, — сказал Рыжий. — Хотя там народу много толчётся, могли и не приметить. А мы не расспрашивали. Жаль. Надо было бы,

— Завтра все одно пойдём на Муром. Здесь задерживаться не будем, — решил Сокол. — По пути в селениях поспрашиваем и про княжича и про монахов странных этих.

— И откуда они взялись такие? — удивился Заруба — Монахи с оружием… Бред какой-то.

— Это вопрос, — согласился чародей. — Надо бы про них разузнать побольше. Ох, не зря они здесь объявились. И не только за княжичем пришли, думаю. Что-то ещё вынюхивают.

Чародей достал из сумки кусок бересты и принялся (за чернилами лень было лезть) царапать на ней послание.

— Князю отпишу. Пусть своим людям про монахов скажет, может, разузнают чего.

Дописав, Сокол скатал бересту, перевязал веревочкой и, пролив со свечи расплавленного воска, приложил личную печать. Свиток оставили конюшенному с твердым наказом: доставить князю с первой же оказией. Сами же, чтоб времени попусту не терять, в Мещёрск решили не заворачивать.

* * *

Покинули двор хорошо выспавшись. Солнце уже основательно пропекло землю, однако стоило им выехать, как небо заволокло хмарью, и взялся моросить дождь. Дорога быстро раскисла, из-под копыт коней полетела первая грязь.

В Которово Заруба нос к носу столкнулся с норовом тамошней вольницей. Нет, воеводу не стали задирать, но когда он остановился на перекрёстке, решив-таки поспрашивать селян о монахах, улицы вдруг опустели. Провернувшись на месте и заметив лишь старую женщину, Заруба надумал расспросить хотя бы её, но только он крикнул, та юркнула за угол и исчезла в каком-то проулке.

Которово словно вымерло. Семеро всадников простояли посреди села битых полчаса, но убраться восвояси, воеводе мешало упрямство, а Сокол не торопил. Ему и самому любопытно стало, чем дело закончится.

Заруба всё же переупрямил вольницу. К отряду подошёл паренёк. Держался он уверенно, если не сказать дерзко. Никакой робости перед княжими воинами не испытывал, а на вопросы отвечал коротко, не скрывая, что желает побыстрее спровадить прочь незваных гостей.

Да, монахов селяне пару раз видели, но те к людям не обращались. По лесу шастали, по дорогам рыскали. Может, искали чего. Народ божьих людей не задирал, те тоже спокойные были, так что веселья в тот раз не получилось.

Заруба пробурчал что-то вроде благодарности, и они поехали дальше.

— Распустил князь народ, — ворчал воевода. — На московской стороне, небось, не посмел бы молокосос с воином, словно с ровней говорить. А на сотника и глаз бы не поднял.

— Успокойся, Малк, — улыбнулся Сокол. — Потому вольные люди большей частью и бегут сюда, а не отсюда. Ты и сам-то Мещеру выбрал, хоть и тверской по рождению.

— Ты и про это наслышан? — Заруба горько усмехнулся. — Когда я бежал, там такое творилось, что и бояр за холопей считали. Резня там началась страшная.

Воевода хлопнул коня по холке.

— Оно всё верно ты говоришь. Но и дружину уважать надобно…

Ближе к столице зачастили встречные крестьянские возки — народ разъезжался по деревням после пятницкой торговли. Возле Напрасного Камня, откуда до Мещёрска рукой подать, повернули на Муромскую Дорогу. Здесь ходу поубавили, пошли не спеша, то и дело проверяя по обочинам следы. Несколько раз то Заруба, то Сокол, что-то почуяв, останавливали отряд. Спешивались и словно псы изучали прилегающий лес.

Нужного следа не находилось.

К вечеру уже почти добрались до Свищева, что стояло возле самой границы муромских владений.

Дорога петляла, пробираясь меж сосновых и берёзовых чащоб, обходя стороной болота и прочие гиблые места. Никаких селений, кроме Свищева, по пути не значилось почти до самого Мурома. Народ здешний держался в стороне от неспокойной дороги, хоронясь от лихоимцев и нечисти. Селился по лугам и полянам, возле озёр и речушек. К починкам и весям вели едва заметные тайные тропки.

Дождь утихать и не думал. Путники скоро почувствовали, как одежда набухла, а вода принялась заливать за шиворот. Стемнело. На лесную дорогу вечер приходит раньше и наступает внезапно.

Вместе с мраком начались неприятности.

Дружинники уже высматривали впереди огонёк постоялого двора, как вдруг охромела одна из лошадей с поклажей, ступив в залитую водой яму. Тишка, резво спрыгнув с коня, бросился к ней, но угодил в ту же яму. Охнув, присел — подвернул ногу. Заруба ругнулся на отрока, на лошадь, на судьбу и на богов, но делать нечего, пришлось вставать на ночлег посреди леса.

Места, годного под шатёр, не нашли, как ни искали. Хоть посреди раскисшей дороги стан возводи. Кругом стоял непроходимый лес, к тому же изрытый овражками и ямами. Дружинники, срубив несколько молодых сосен, расчистили малую плешь, куда и костёр-то едва поместился. Огонь разводили долго.

Тарко с Рыжим, выбрав за основу пару толстых деревьев, принялись возводить шалаш из веток и лапника. Сокол прямо во тьме, в дорожной грязи, занялся тишкиной ногой. Соорудил лубок, заковал распухшую ногу, после чего отвёл паренька в укрытие. За шалашом среди деревьев разместили лошадей.

Заруба же — береженого и боги берегут — отправился разведывать окрестности — нет ли засады, или ещё какой напасти под боком.

Когда он вернулся, костерок уже пылал, а промокшие люди разогревали над огнём мясо. На краешек костра поставили котелок с водой. Нажамкав душистых листьев и сушёных ягод, ждали, когда закипит.

— Вроде всё чисто, — сказал Заруба. — Дуболом — сторожишь первым. В полночь поднимешь Никиту. Если ничего не случится, толкнёте меня на ранней заре. На ночь броню не снимать. Оружие держать под рукой… ну, да чего вас учить.

Махнув рукой, он присоединился к трапезе. Ел без усердия, больше по привычке, а, поев, сразу отправился спать. Остальные скоро потянулись следом. Только Тарко в шалаш не пошёл. Сев под деревом, прислонился к стволу спиной, а меч положил на колени. Закрыл глаза, но спать не собирался — слушал лес.

* * *

На них напали под утро, когда сторожить встал Никита, а Тарко, наконец, заснул. Разбой на Муромской дороге занятие обычное, но, приняв хорошо вооруженный отряд за небольшой купеческий поезд, лиходеи сильно просчитались.

Присутствие чужаков Сокол почуял загодя. Приподнялся на локте, толкнул в бок храпящего Зарубу. Тот раньше потянулся к мечу, чем открыл глаза. От резко смолкшего храпа проснулся и Рыжий.

Поднять остальных они не успели.

Прошелестела стрела. Никита, примеченный нападающими в отсвете тлеющих углей, с хрипом завалился на бок. Видимо чужаки не решились подбираться к нему с ножом, понадеялись, что шума стрелы никто не услышит.

Поняв, что имеет дело всего-навсего с людьми, а не с нечистью, воевода приободрился и уже готовился выскочить из укрытия, но Сокол удержал его за плечо.

— Не спеши, Малк, — шепнул чародей. — Пусть подойдут поближе.

Через некоторое время полнейшей тишины послышался хруст ветвей, затем чавканье шагов. На дороге показались тени. Разбойники крадучись подбирались к шалашу, держа в руках топоры и копья. Сабля имелась только у одного из них, видимо предводителя. В него-то, не дожидаясь знака от Сокола, и разрядил самострел Рыжий, едва разбойник оставил за спиной кострище. Рыжий целился в грудь, но промахнулся. Стрела ушла выше и смачно вошла человеку куда-то под горло. Вожак даже не вскрикнул, упал замертво.

Сокол легонько подтолкнул воеводу в спину, мол, время пришло. Выставив перед собой меч, старый вояка выскочил из шалаша с диким рыком. Мгновением позже, бок о бок с Зарубой оказался чародей. За ними, громко треща ветками и ломая постройку, выбрался Рыжий. Он сжимал в одной руке меч, а в другой боевой топор, из-за чего не имел возможности пустить в ход ни то ни другое. Он даже успел нахлобучить шлем, но тот сбился набекрень, и Рыжий ничего в нём не видя, снёс целую стену, прежде чем выбрался окончательно. Ругая Ромку на чём стоит свет, из развалин появился заспанный Дуболом.

Ошеломлённые нечаянным сопротивлением, разбойники резко встали и попытались перестроиться. Но тут из-под дерева выскочил Тарко. Он перерубил древко ближайшему копейщику и направил меч на второго. В довершении всего, целым и невредимым, появился в тылу нападавших Никита.

— Железо на землю! — зарычал воевода. — Или, на хрен, всех зарублю!

Неудачливые разбойники, оставшиеся к тому же без вожака, прорываться не решились, хотя и смогли бы, ударь разом на Никиту или Тарко. Побросав оружие, они без возражений дали себя связать.

— Сосунки — удовлетворенно прорычал Заруба.

Но, осмотрев пленных при свете факела, воевода переменился в лице

— Не те! — плюнул он и с досады пнул сапогом в бок одного из разбойников.

— Чем не те? — удивился Дуболом.

— Не монахи.

До самого утра спать уже не ложились. Вытащили из-под завала Тишку, вновь развели огонь. Осмотрелись. Никиту всё же зацепило — стрела пробила доспех, но дальше прошла лишь самую малость. Остальные не пострадали вовсе.

Заруба взялся за допрос. Угрожая выпустить разбойникам кишки, посадить их на кол, и прочими болезненными карами, воевода быстро выяснил, кто они такие, и чего здесь делают. Впрочем, ответ на последний вопрос был и так очевиден. Спросил, как бы между делом, и про монахов, и про отряд княжича. Тут неожиданно появилась ниточка. Шайка, оказывается, пересеклась с чернецами некоторое время назад. Правда, монахов встретилось им не двое, а целых четверо, но были они те самые — оружные и комонные. Лиходеи напоролись на страшных воинов по ту сторону от Свищева, в муромских землях и еле унесли ноги.

— Мы только вышли из лесу, — рассказывал один из пленников. — Как они похватали вдруг мечи и разом бросились на нас. Ну и лица у них были, скажу я вам. Ничего человеческого. Двое наших так там и остались.

— Не больно лёгкий, погляжу, у вас промысел, — впервые перестав рычать, усмехнулся воевода. — Где добро-то скрываете?

Старый вояка никогда не забывал о честном заработке. Разбойники замялись.

— В общем, так, — сказал Заруба. — Покажете добро, живыми оставлю. А нет, так и возиться с вами не стану. Разговор долгим не будет. Как говорится, у вас товар, — Заруба показал на голову ближайшего пленника. — У нас купец, — потряс он мечом.

— Мы и сами не знаем, где оно запрятано — ответил тот, чью голову сватали. — Атаман наш имел местечко укромное. Далеко, во владимирских землях. Но нам его не показывал. Один ходил.

— Времени нет у нас, схроны разбойничьи искать, — отозвав воеводу, тихо сказал Сокол. — Надо отправить их к князю, пусть он разбирается. А себе оставим одного в проводники, чтобы указал место, где они с монахами повстречались. Может, хоть след какой-нибудь там возьмём.

Заруба, поворчав, согласился.

* * *

Как рассвело, отправились в Свищево. Моросящий дождь так и не прекратился, напротив, усилился, и скоро с небес лило основательно. Дорога совсем раскисла. Коням пришлось тяжело, особенно на спусках и подъемах. Благо, Свищево оказалось совсем рядом. Лес отступил и с горы открылся вид на село, дворов в сорок, на Ксегжу, что текла через него, на почти убранные поля по другую сторону реки.

Перед тем как спуститься к жилищу, Заруба послал на разведку Дуболома, у которого здесь проживала дальняя родня. Послал так, из опаски, вдруг да засели на постоялом дворе монахи или дружки пойманных разбойников.

Сколько веков существует Муромская дорога, столько веков и промышляют на ней лихие шайки. А поскольку запоздавшие путники останавливаются в Свищеве, то и лихоимцы всё время вертятся где-то рядом. Прознают за вином да пивом кто, да что везёт, и сколько при нём охраны, а потом встретят в лесу болтливого человечка и тюкнут по темечку. Говаривали, что разбоем перебиваются и сами свищевские. Днём, дескать, в поле пашут, а ночью на дорогу выходят. То-то и дома, мол, у них богатые, не сравнить с другими православными сёлами. Правда, вот поймать за руку местных ещё никому не удавалось.

Дуболом обернулся быстро.

— Нет там никого. Не считая прислуги, хозяин только. На вид сущий пройдоха. Не удивлюсь, если знается он с теми монахами. Прижать бы его… — Дуболом подумал, чего бы еще сказать, но так ничего и не надумал.

— Ладно, пошли, — бросил воевода со зловещей улыбкой. Он нутром чуял приближение хорошей сшибки.

Осторожно спустились в село. Окружённый невысоким острогом, постоялый двор расположился прямо перед мостом и объединял три дома, один из которых выглядел настоящими хоромами. Вошли. Рослый хозяин встретил княжеский отряд хмуро. Мельком глянул на пойманных татей, но неприятия своего не показал. Заруба отсыпал ему горсть розовых пряслиц, которые в этих местах ходили вместо мелкой монеты, и сказал:

— Берём все верхние комнаты большого дома. Не подселяй никого — выброшу. Есть наверху будем. Что есть из еды, тащи прямо сейчас…

Завели лошадей в пристройку, задали корму. Всё приходилось теперь делать самим — мальчишка ходить ещё не мог, а слуг под рукой у хозяина почему-то не оказалось. Тишке помогли подняться наверх, уложили на лавку и укрыли шкурой. Ничего не евший с утра Заруба, отправился подгонять хозяина. Остальные принялись сушить промокшие вещи и одежду. Пленных заперли в соседней комнате и сторожили по очереди.

Воевода вернулся злой и встревоженный.

— Не нравится мне что-то здесь. Хозяин, сволочь, работников услал куда-то. Как бы не навел на нас ещё каких злодеев. Думал оставить здесь мальчишку с Никитой, да разбойников этих, чтоб подмоги дождались, а то куда нам с такой обузой? Теперь вот не знаю, что и делать. То ли всем вместе дальше идти, то ли всем оставаться придётся. Что скажешь, чародей?

Сокол задумался. Потом сказал.

— Думаю, князю весть подать надо. Да так, чтобы не прознал никто из местных.

— Дуболом! — позвал воевода. — Кто у тебя тут из родственников? Кому можно довериться?

— Брат есть троюродный, — ответил дружинник. — Мал паренёк, но шустрый. С бабкой живет, без родителей, как и я.

— Давай его сюда, — распорядился Заруба.

— Обожди, Малк, — остановил Сокол. — Не надо сюда никого тащить. Приметят, чего доброго. Пиши грамотку князю и пусть Дуболом сам парню её отдаст. Пойдёт, вроде родственников навестить, вот и отдаст. Никто ничего не заподозрит.

— Верно, — согласился воевода. — Пусть, так и будет.

Заруба составил послание, в котором требовал от князя подкрепления и описал сложившийся неприятный расклад. Запечатал. Отдал мечнику.

— Иди, давай. Не мешкай. Да назад не задерживайся. Не до пирогов нам теперь.

Безропотно нацепив на себя непросохшую одежду, Дуболом молча вышел.

Вообще-то для отправки срочной вести они взяли с собой голубя. Но с князем условились посылать птицу, только когда точно на след Варунка встанут, а другим способом весть подать будет нельзя. Так, что голубя решили пока поберечь. Надеялись на лучшее.

Предварительно перекусив, и ещё доедая на ходу кусок пирога, Рыжий отправился высматривать возможности на случай бегства. Он давно взял за правило заранее готовить отнорок. Такая уж у него жизнь, что запасной выход очень часто приходился кстати.

Долго искать не пришлось. Спустившись к речке, он приметил несколько маленьких лодок (большие по Ксегже разве что в половодье пройдут) и только тогда успокоился, когда прикинул, как к ним можно пробраться, ежели, к примеру, постоялый двор обложат со всех сторон.

Нашлось дело и для Никиты. Под предлогом ухода за раной, он не спускал с хозяина глаз, занимая того всяческой суетой с примочками и отварами. Сокол, применив кое какие хитрости из своего чародейского набора, попытался мысленно разыскать Варунка, но у него ничего не вышло. Или княжич был слишком далеко, или чужое колдовство мешало. Бросив затею, он улёгся на лавку — отдохнуть и подумать.

Тем временем в селе затевалось что-то непонятное. Сначала оно будто и вовсе вымерло. Люди перестали появляться на улице, и даже скотина, как бы разошлась по домам. Потом, возле ближних к постоялому двору изб начали собираться мужики. Воевода, наблюдавший за всем этим через узкое, с задвижным ставнем, оконце беспокоился всё сильнее. То запуская пятерню в бороду, то ероша на голове волосы, он скоро приобрёл вид косматого весеннего медведя.

— Ох, чую, будет драка. Ещё до вечера будет. Где там Дуболом запропастился?

Вернулся с разведки Рыжий.

— Поднимается село, что твоя опара, — заметил он, ничуть не показывая волнения.

Вскоре подошёл и Дуболом. Подтвердил — да, в селе неспокойно. Воевода вышел из комнаты и крикнул с лестницы:

— Эй, Никита! Тащи сюда этого… Дворника!

Хозяин упирался. Силищи в нём обнаружилось изрядно и окажись на месте Никиты кто другой, ещё неизвестно чья бы взяла. Но не с княжим воином тягаться деревенскому богатырю. Никита схватил противника в охапку и как следует тряхнул. После чего тот стал сговорчивее и поднялся наверх уже своими ногами. Заруба велел привязать хозяина к столбу, что стоял посреди большой комнаты, подпирая крышу, и, со знанием дела, принялся задавать вопросы. Куда послал подручного? Что творится на селе, да имеют ли к этому отношение монахи? Каждый вопрос сопровождался тычком внушительного воеводского кулака в не менее внушительное хозяйское брюхо. Сокол наблюдал за допросом, между делом растирая в ступке какое-то зелье. Рыжий, пустого насилия не любивший, встал на стражу к окну.

Хозяин, однако, ничего толком не говорил. Воевода свирепел, удары становились с каждым разом сильнее.

— Железом его надо пытать, — весело посоветовал Никита. — Тогда всё скажет.

Достав из печи ковш кипящей воды, Сокол замешал в нём какое-то снадобье. Никита, чтобы придать угрозам серьезность, сунул в печь подвернувшийся вертел. Хозяин слегка позеленел, но продолжал упорно отрицать злой умысел.

— Побойтесь бога, бояре, не знаю я ничего.

— Твоего бога не боюсь, со своим договорюсь, — ответил поговоркой Заруба и отвесил хозяину очередного тумака.

Тут вдруг вмешался Сокол.

— Отойди, Малк, — тихо молвил он. — Так ничего не добьёшься.

Воевода осерчал не на шутку. Такого вероломства в свою епархию он не ожидал. Заскрипел зубами, запыхтел обиженно, но чародею место уступил.

— На-ка, мил человек, выпей отвара, — Сокол поднёс к губам хозяина глиняную миску с дымящимся варевом.

Хозяин позеленел ещё больше, решив, что его хотят или отравить или, что ещё хуже, околдовать. Мотнул головой — отпихнул посуду, чуть было не пролив содержимое.

— Пей, не помрёшь, — настаивал чародей.

Сообразив в чём дело, Заруба вытащил кинжал и приставил лезвие к горлу хозяина.

— Тебе, убогому, чего говорят? — прошипел воевода. — Ну, пей!

Пересиливая себя, пленник глотнул раз, потом другой. Сморщился.

— Пей ещё, — сказал тихо Сокол.

Тот выпил. Глаза его помутнели, а из уголка губ потекла слюна.

— Теперь говори.

— Спрашивай, — безвольно согласился хозяин.

— Что случилось в селе? — по-прежнему не повышая голоса, задавал вопросы Сокол. — Куда ты отправил прислугу? Откуда про нас узнали? Что знаешь про княжича? Про монахов?

Набрав в грудь воздуха, хозяин начал рассказ. Начал издалека.

В прошлом году, зимой, на постоялом дворе остановился купчишка стародубский, следующий по Муромской дороге на торг в Городец Мещёрский. Ехал, понятно, не один — целый поезд купцов тогда собрался. Но в пути простыл, приболел да в Свищеве на несколько дней и задержался. Остальные ждать его не стали, утром уехали. Тогда и решил хозяин с друганами выпотрошить купчишку. Сначала, как это водится, за больным купцом ухаживали — не в селе же его грабить, в самом деле. Даже девку хозяин нанял, чтоб сидела с больным. А когда тот, поблагодарив и одарив хозяина с девкой, отправился дальше, его и встретили верстах в двух от села. Там овражек тёмный, лесом заросший и дорога прямо через него идёт, а объехать то место невозможно — лес дремучий да болота кругом. На подъеме том возы с трудом идут, люди лошадям помогают. Испокон веку в овражке этом зипуна брали. И до конца веков брать будут. Очень уж удобен овражек для лихого дела.

Зря купчишка сопротивлялся, добро защищая — пришибли его. Тело в прорубь спустили. Сани, сняв упряжь, порубили и сожгли, а лошадей овдам, лесным девам, то есть, пожертвовали — на волю в лес отпустили. Думали, всё в тайне сохранится, как всегда и бывало. Но в этот раз не вышло. Месяца не прошло, как хозяина призвал к себе батюшка местный. Поп не один оказался. Рядом сидел какой-то важный человек. Он не поздоровался, не назвал своего имени, а перешёл сразу к делу. Выложил все подробности разбоя, назвал место, имена подельщиков и купчишки. Говорил без злобы, но резко, словно топором по бревну тюкал. Злодей недослушал, бухнулся в ноги священникам: «Все, что есть у меня, церкви отдам, сам в монастырь уйду, не губите только. Бес попутал». Ну и всё в таком духе.

Однако, как оказалось, священники ждали от него вовсе не раскаяния. И как монах он был им без надобности. И даже на добро его немалое они не польстились. Им нужна оказалась особая от злодея служба. Положение его, мол, очень удобно, чтобы выведывать разные тайны постояльцев, среди которых случались и не последние в окрестных княжествах люди. Кроме того, хозяина обязали выполнять волю всякого, кто предъявит особый знак — серебряную печать с буквой "М" и крестом.

С такими людьми не поторгуешься, выгоды не поищешь. На всё согласился хозяин. Так и стал церковным слухом, то есть, по-простому, доносчиком. И через него церковь многое узнала. И видимо не одну сгубленную душу прибавил он к злополучному купчишке.

А нынешним летом, в начале августа, в Свищево явился человек. Показал тайный знак и распорядился разместить на дворе четверых монахов, а в помощь им собрать тех лиходеев, что кончали вместе с хозяином стародубского купца. Встретить требовалось некий отряд, что должен был пройти через Свищево на Мещёрск. По-своему встретить. О том, что водителем в отряде значился младший княжич, никого из свищевских, понятно, не предупредили. Монахи вообще относились к ним словно к холопам и лишнего не говорили. Могучие мужи в черных ризах, они не походили на обычных воинов. Не пили хмельного, не ели мясного, не щупали девиц и не травили байки. Но силой и ловкостью могли поспорить со старинными богатырями.

Отряд княжича на постоялом дворе задержался недолго — пообедать, лошадей напоить и дальше в путь. В том же овражке все и полегли. Только самому княжичу удалось вырваться, да с ним ещё одному человеку. Монахи денно и нощно караулили Муромскую дорогу, надеясь перехватить беглецов, но из дебрей так никто и не вышел. Навряд ли в живых остались, леса здесь мрачные, полны всякой нечисти, да и зверь лютый водится. Два монаха позже вернулись, а два других — нет, видимо след взяли или ещё по какому делу ушли.

— Ну а на днях снова чернецы заявились. Сказали, что будто бы нужно изловить колдуна. Причём изловить без их, монахов, помощи. Как бы селом, миром. Делать нечего созвали сходку. Тут и поп наш местный постарался — такого про колдуна наговорил, что мороз по коже. Вот и весь сказ, — закончил хозяин.

— Когда точно эти самые монахи появились последний раз? — спросил чародей, нисколько не раздраженный тем, что его, Сокола, обозвали каким-то там колдуном.

— Да пожалуй, что три дня как раз и прошло, — ответил хозяин. После чего закрыл глаза и бессильно повис на веревках.

— Помер? — осведомился воевода прямо-таки с детским любопытством.

— Нет, живой. Проспит несколько дней. И помнить ничего не будет.

— Да-а, дела, — протянул Заруба.

А свищевские тем временем уже подходили толпой ко двору. Жизнь на разбойничьей дороге многому научила людей. В руках они держали, не что попало, а вполне приличные мечи, сабли, копья, сулицы, луки. Не меньше дюжины из них облачились в байданы.

— Э-э, — подал от окна голос Рыжий. — Да тут всё село вышло. Сотня, никак не меньше. Того и гляди на острог полезут…

— Сотня мужиков? — прорычал Заруба. — Эка невидаль! На лестнице любой из нас в одиночку всех сдержит. Так что наверх они не пробьются, а низ пусть себе забирают.

— Вода, еда есть. Продержимся до подхода подмоги, — согласился с начальником Дуболом.

— А если дом запалят, что тогда? — спросил Рыжий.

В комнате повисла тишина.

— Говорил же тебе, чародей, распустил князь мужичьё. В конец охамели, — буркнул воевода и ответил Рыжему. — Если запалят, будем в лес прорываться. Один чёрт княжича там искать.

— Голубя посылать надо, — предложил Дуболом. — Паренек, когда еще добежит. Да и перехватить его могут.

Переглянувшись с Соколом, воевода кивнул головой. Чародей достал лоскут тонкой ткани, а Тарко бросился к сумке, в которой хранилась клетка с голубем.

Пока Сокол писал, Заруба придумал, как увеличить силы обороняющихся. Зашёл в комнату с плененными разбойниками и объявил:

— Вот что. У нас тут война затевается с мужичьём местным. Приступом нас взять, убогие, задумали.

Заруба сверкнул глазами.

— Но не надейтесь, что через это вам свобода образуется. Монахи здесь воду мутят. Те же что двоих ваших зарубили. Потому расклад таков: хотите получить свободу, так вставайте на нашу сторону, а нет — подыхайте в путах, как бараны.

Все пятеро долго думать не стали — согласились.

— Оружие ваше вон там, в углу свалено. Берите кому что надо. Но если кому-то из вас вдруг пришла в голову мысль к местным переметнуться, то помните! — воевода перешел на зловещий шёпот. — Разыщу, поймаю, на кол посажу или колдуну вон отдам — он вам мигом дырку в голове просверлит и мозги ваши через соломинку вытащит, а за место мозгов помётом куриным голову заполнит, и будете у него рабами вечными с душами погубленными.

Он помолчал и добавил:

— Однако уж если верность сохраните, свободу получите, слово даю.

Хоть и неправильно распылять силы, решили прежде времени стены острожные мужикам не сдавать. Ворота закрыли, припёрли для верности брёвнами. Пятеро прощёных разбойников, под рукой Рыжего, забрались с луками на крышу ближайшей к воротам постройки. Дуболом с начальником встали за воротами, остальные остались в доме.

Увидев на крыше лучников, подступающие мужики остановились в десятке шагов от острога. Толпа выпустила вперёд человека, который раскинув пустые руки, приблизился к воротам и постучал.

— Кто таков? Чего надо? — спросил Дуболом через малое окошко в двери.

— Отдайте колдуна по-хорошему. Остальным ничего не сделаем, — заявил парень, даже и не подумав представится.

— Ишь ты, хупавый какой. А знаешь ли ты, что здесь распоряжается княжеский воевода? Если вы ударите по нас, потом за крамолу ответить придётся.

— Про то никто и не узнает, — ухмыльнулся парень.

— Одумайся. Половину села порубим, — попытался образумить селянина Дуболом

— Моё дело предложить… — пожал тот плечами и вернулся обратно к своим.

В мужиков явно вселился бес. Чего бы им ни наговорили про злого колдуна, нападать на княжеских дружинников было с их стороны полным безрассудством.

Но они напали.

После первой попытки прорыва, повстанцы отхлынули, оставив лежать возле ворот четверых, с торчащими из тел стрелами. Двое ещё корчились, а двое, видимо, уже отошли. Среди селян порочных дел мастеров не нашлось, и бить ворота тараном они не додумались. Толпа стала растягиваться, беря двор почти в сплошное кольцо, за исключением крутой надречной стены. Теперь пятью луками нечего было и думать остановить напор. Выпустив ещё по стреле и, вроде бы, кого-то даже зацепив, Рыжий увёл разбойников с крыши. Чего доброго, ворвутся мужики внутрь и непросто станет к своим пробиться.

Острог может зверя, какого, или там мелкую шайку и сдержал бы, но сотня селян управилась с ним довольно легко. Воевода с Дуболомом, прикрывая один другого, лихо рубили головы лезущим в проделанные щели мужикам. Лишь однажды, пожалев слишком уж юного паренька, Заруба ударил плашмя. Оглушил того, не убивая, да и сам доброте своей подивился.

Скоро ополченцы полезли отовсюду. Дружинники отступили к хоромам, куда уже вернулись лучники. Сам Рыжий, опасаясь скорого пожара, догадался выпустить из пристройки лошадей. Теперь животные носились по тесноте двора, сбивая с ног и топча зазевавшихся селян. Когда Рыжий, последним из всех, заскочил в дом, двери заперли, заложили бревном. После чего, для верности, принялись заваливать проход лавками, столами, бочками, всем, что попадало под руку.

— Ну что, десяток уж точно положили, — довольно ухмыльнулся Заруба. — Если не сразу решат полымя пускать, то самое малое ещё столько же уложим.

Дом палить пока никто не собирался. Предприняв попытку снять дверь с петель, но, потерпев неудачу, свищевские взялись рубить её топорами — это у них выходило куда толковее. Осаживая напирающих селян, двое разбойников поочередно стреляли из луков сквозь единственное выходящее в эту сторону оконце, но натиск не ослабевал. Когда дверь изошла на щепки, воевода распорядился подниматься наверх. Сам же с Дуболомом остался до поры внизу.

Тут у мужиков вновь вышла заминка. Пока несколько человек попытались растащить завал, их напичкали стрелами точно ежей, отчего завал только укрепился. Убрав меч в ножны, воевода принялся орудовать копьем, нанося удары сквозь нагромождение. Второго входа дом не имел, окна узкие — не пролезть, и по большому счету они могли продержаться уже на этом рубеже сколь угодно долго. По крайней мере, до темноты. Но тут в дело вступили откуда-то подошедшие чернецы, и битва разгорелась с новой силой.

Двумя-тремя умелыми распоряжениями, монахи упорядочили толпу, разделив селян на несколько отрядов и придав смысл их действиям. Одни продолжили осаживать дверь, но уже не совались по глупости под стрелы и копья, а растаскивали понемногу завал. Два других отряда попытались взять хоромину с двух сторон по приставным лестницам, через крышу.

Тарко с Соколом укладывали вещи, готовясь к побегу, когда в окне промелькнула тень лезущего по стене человека. Тарко подскочил к окну и, не долго думая, рубанул мечом по лестничной основе. Лестница из набитых на единственную жердь перекладин тут же преломилась, мужик, не успевший закрепиться на крыше, повис, а его ноги болтались прямо напротив окна.

Можно ему было и прыгнуть, высота хоть и большая, всё ж не смертельная, однако страх не позволял разжать пальцы. Тут наверх поднялся Рыжий. Быстро оценив обстановку, он поставил лук в угол и подошел к окну. Отметив, что сапоги на мужике совсем не мужицкие, а значительно добрее его собственных, Рыжий принялся те сапоги стаскивать. Висящий мужик поначалу брыкался, но, поняв, что может сорваться, притих. За сапогами пришла очередь пояса. Дотянуться до него удалось с большим трудом, лишь высунув наружу всю руку. Но только цепкие пальцы схватили пояс, как мужик сорвался. Однако Рыжий добычи не выпустил, и бедолага повис за окном. Втащить его внутрь не позволяли размеры окна, отпускать же пояс Рыжий не пожелал. Попробовал развязать — не вышло — натянутый пояс запросто не распутаешь. Так и стоял он возле окна с глупой улыбкой.

Положение спас Сокол. Подошёл к молодому товарищу, вздохнул и резко ткнул пальцами под ребра. Рыжий от неожиданности кулак разжал и мужика выпустил. Снизу раздался хруст, затем стон — стало быть, живой остался.

— Ты, Сокол, чего? — спросил Рыжий, раздражённый потерей пояса.

Тот, подумав как лучше объяснить, ответил:

— В полуденных странах так мамонь ловят. Насыпят в выдолбленную тыкву зерна, дырку малую оставят. Мамонь приходит — думает взять легко. Руку просунет, схватит горсть, а обратно кулак не лезет. А разжать — жадень давит. Так мамонь там и ловят.

— Я же не мамонь, — рассердился Рыжий.

— Ты не мамонь, — согласился чародей. — Ты пальцы разжал.

Примерив сапоги, Рыжий покачал головой и протянул их Тарко.

— На, тебе, пожалуй, в самый раз будут. Мне тесноваты.

Тарко возражать не стал, забрал сапоги и, не примеряя, уложил в сумку.

Тем временем, завал у двери растащили, и воевода с Дуболомом рубились уже на лестнице. Вчерашние разбойники, засев на верхних ступенях, через головы мечников лупили по ворвавшимся селянам из луков. Всё бы хорошо, но с крыши уже раздавался стук топоров, и воевода решил сворачивать бой на этом участке. Загнав отряд наверх, он несколькими мощными ударами обрушил лестницу. Низ остался за восставшими. Наказав Дуболому сторожить провал, Заруба повёл остальных на крышу. По пути к нему присоединились Тарко, Рыжий и Никита.

Вечерело. Крышу ещё подсвечивало заходящее солнце, а вот двор совсем погрузился в сумрак. Селяне, что оставались внизу, как-то остыли к схватке, занялись разведением костров и приготовлением факелов. Те немногие, что забрались наверх, серьёзного сопротивления отряду не оказали. Крышу очистили.

После этого вражеское наступление выдохлось совсем. Защитники тоже подустали. Перевязывая несерьёзные, но многочисленные раны, расселись в большой комнате, стали держать совет. Выбор был невелик. Оставаться, ожидая подкрепления, которое неизвестно ещё когда прибудет, или уходить, пользуясь наступившей темнотой.

Мнения разделились. Княжьи кмети полагали правильным ждать подмоги. Остальные держались того, чтобы уходить. Последнее слово оставили за чародеем, так как именно его послал князь на поиски сына. Остальные только сопровождали. Сокол же склонялся к скорейшему оставлению ненадёжной твердыни. Другое дело, как уходить? Прорываться с боем или скрытно. На сей раз, навоевавшись за день, все согласились с тем, что уходить нужно тайно. Тут весьма кстати пришлась дневная разведка Рыжего. Он в двух словах изложил свои наблюдения.

— Если перебраться с хоромины на крышу стоящего рядом амбара, то оттуда можно легко перемахнуть через острог и оказаться прямо у реки под мостом. А там лодки.

— Что за лодки, много ли? — спросил Заруба.

— Лодки маленькие, но места всем хватит. Отойдём вёрст на пять, да и довольно.

— А как с Тишкой быть? — возразил воевода. — Он со сломанной ногой по крышам скакать не сможет. Да дворник ещё опоённый. Жаль такого языка оставлять. Его бы князю на разговор сохранить.

— На верёвках спустим, — не растерялся Рыжий. Очень ему хотелось утечь поскорее, а в такие мгновения, мысль работала быстро.

— Приметят, — отмахнулся Заруба и завёл старую песню. — Эх, распустил князь мужичьё…

— Я прикрою, — заверил Сокол.

Так и решили. Стараясь особо не шуметь, вылезли на крышу. Свищевские частью разошлись, частью сторожили во дворе. Ослеплённые собственными кострами, а скорее ворожбой Сокола, они не заметили беглецов, и тем удалось выбраться к частоколу. Больше всего хлопот доставил полуживой хозяин и Тишка с опухшей ногой. Их спускали, словно тюки, и вместе с тюками. Чудом или случаем, но постоялый двор удалось покинуть незаметно. Спустились к реке. Лодки качались у берега, никем не охраняемые.

Стараясь не греметь сапогами и оружием, расселись, распределили поклажу. Рубанули привязь и бесшумно отошли от села. Течение само потащило лодки, лишь изредка их приходилось править, да сталкивать с отмелей.

— Дохлую мышь за их шкуры не дам, — ругнулся напоследок Заруба, грозя кулаком невидимым уже селянам.

Засада поджидала в версте от Свищево. Монахи на поверку оказались вовсе не дураками. Возможно, просчитали путь бегства заранее, возможно, донёс кто, а может, отряду нарочно дали уйти из села. Так или иначе, но на одном из речных перекатов беглецов ждали. Не уцелеть им, не вырваться из такой западни, если бы не чутьё Сокола. Да и оно не выручило бы, собери монахи для засады достаточно сил. Но переоценили себя злодеи, взяв лишь десяток-другой селян.

Когда засвистели стрелы, беглецы, предупрежденные чародеем, уже выбирались на берег. Дружинники, соскочив с лодок первыми, прикрывали остальных. В меткости стрелкам не откажешь, но охотничьи луки оказались слабоваты против воинской брони. Стрелы втыкались в лодки, в берег вокруг беглецов, падали в воду. Пара-другая застряла в доспехах, не причинив людям вреда. И только одному из разбойников не повезло. Он выскакивал последним, и его подстрелили. Подхватив под руки, товарищи оттащили его под защиту деревьев, но тут же и поняли, что тому ничем уже не помочь.

Силы уходили из парня вместе с кровью. Жизнь никчёмного лиходея оборачивалась смертью настоящего воина. И воевода, отвлекшись от наблюдения за противником, спросил о последнем желании, которое он, Заруба, пообещал исполнить.

— Сестра у меня в Полутино. Одна она. Сестре помогите.

Разбойник вдруг усмехнулся:

— Гляжу, и у тебя, воевода, промысел, тот ещё праздник…

Так, с усмешкой и умер.

— Уходить надо, Малк, — хмуро напомнил Сокол, исполнив над покойным короткий обряд, из тех, что годятся для людей любой веры.

Заруба поднялся, махнул рукой, и отряд скрылся в непроницаемой даже для луны лесной тьме.

* * *

Старый князь совсем уже измаялся ожиданием хоть каких-нибудь вестей, когда посланный с голубятни мальчишка принес ему только что полученное донесение Сокола. Вместе с мальчишкой прибыл Химарь, готовый к исполнению приказов. Ук схватил лоскуток, заглянул в него, быстро прочитал написанное и бросил:

— Срочно ко мне начальника стражи, всех воевод, сокольничего и конюшего.

— Отправить гонца Александру в Елатьму? — предложил печатник.

— Нет. Пока не нужно. Распорядись принести мне брони и меч.

— Сам пойдешь? — удивился Химарь. Стар на его взгляд был князь для военных походов.

— Давай, давай, шевелись, кому говорю! — рассвирепел Ук. — Слишком много рассуждаешь.

Печатник вышел, а князь, перечитав еще раз грамотку, задумался.

Наконец-то объявился настоящий враг, имеющий хоть какое-то отношение к пропавшему сыну. И пусть этим врагом оказались не полчища ордынцев или москвичей, не ватага злобных вурдов, а обычные крестьяне из Свищева. Тем хуже для них. Предыдущее послание с рассказом о странных монахах вселило в князя некоторую надежду на успех поисков. Разослав с надежными купцами грамоты своим людям, он вот уже день не находил себе места в ожидании свежих вестей. Отменил все приёмы, совет, переложив, что возможно из хозяйских забот, на плечи Лапши и печатника. Но теперь пришла пора действовать, и это излечило князя от хандры лучше любого лекарства. Он недолго обдумывал послание чародея, и скоро приказы привели в движение весь княжеский двор.

Первыми на зов подоспели начальник стражи и сокольничий.

— Запереть городские ворота. Перекрыть вымолы. Не выпускать из города никого до выхода дружины.

— Каким будет пропуск для гонцов? — осведомился начальник городской стражи.

Князь посмотрел на стражника, как на недоумка.

— Никого — это значит никого. Ни один человек не должен покинуть город.

Повернувшись к сокольничему, добавил:

— Поднимай всех людей и птиц. Перехватывать любого голубя, любого ворона, если таковой попытается покинуть город. Перехваченные послания сразу ко мне.

Не успели разойтись первые, как в княжеские хоромы примчались конюшенный с двумя воеводами. Старшему из начальников, Лапше, князь приказал:

— Поднимай дружину. Всех, и мечников, и отроков. Собери припас, но не много. Пойдём без обоза.

— А ты, — обратился он к молодому сотнику. — Поднимай ополчение. Я забираю всех. Надо стены прикрытыми оставить. Замени ополченцами стражу у ворот и на стрельницах.

Вошёл Химарь. Слуги несли за ним доспехи и меч.

— Ну, всё. Давайте! Живо! — отпустил князь подручных

Как он ни старался, но до вечера дружина не собралась. Ук сел в седло и сам подгонял нерасторопных начальников. Когда Лапша намекнул, дескать неплохо было бы поужинать перед выездом, князь глянул на него так, что тот сразу осёкся.

Наконец, когда уже садилось солнце, две с половиной сотни воинов сгрудились на площади возле терема готовые к походу. Князь отдал приказ, и лавина всадников вывалила из городских ворот. Кремник как-то сразу опустел, хотя, оставшийся за главного молодой старшина, выгнал на стрельницы и к воротам добрую полусотню ополченцев. Народ неопытный лишку не будет.

Превращая жидкую грязь в плотную глину, две с лишним сотни воинов неслись по Муромской Дороге. Поначалу, в темноте, осторожно, но только поднялась луна, значительно прибавив ходу.

Верстах в десяти от Свищева, на дорогу выскочил мальчишка.

— Княже, князже! — кричал он, размахивая руками. — У меня грамотка от брательника. От Дуболома.

Его никто не расслышал, но один из скакавших подле князя всадников догадался, что мальчишка не просто так среди ночи выскочил наперерез дружине, ловко подхватил его прямо на скаку и, посадив перед собой, переспросил.

— Грамотка у меня от Дуболома, — повторил мальчишка, протянув воину послание.

Догнав князя, дружинник передал тому скатанную бересту.

— От Дуболома малец, — доложил он.

— Пусть пока с тобой едет, — распорядился князь и, не сбавляя ход, распечатал послание.

С трудом разбирая в лунном свете прыгающие перед глазами буквы, прочитал дважды. Ничего нового послание не содержало, так как писалось раньше того, что отправили с голубем, однако нашлись в нём и кое-какие подробности. Про разбойников, например, видевших воочию тех самых монахов, да про то, что узнали в Которово.

Обалдев от чести скакать в дружине подле самого князя, довольный мальчишка устроился почти у самой гривы, вцепившись в неё руками.

В село ворвались утром, едва рассвело, без разведки и без раздумий. Сходу. Готовые рубить направо и налево. Несколько десятков всадников во главе с князем окружили постоялый двор. Остальные рассеялись по селу. Лапша отправлял по несколько мечников в каждый двор, мимо которого проносился его отряд. С единственным приказом — вязать всех мужиков, кого застанут в домах кмети. Сопротивления никто не оказал, и село в короткий срок было усмирено.

Правда, никаких следов монахов в Свищеве не обнаружили. И главное, не обнаружили никого из отряда Сокола и Зарубы. Ворвавшись на постоялый двор, князь увидел лишь следы отчаянной борьбы да несколько ещё не убранных тел.

— Давайте по домам, — распорядился Ук, собрав старших дружинников. — Допрашивать всех подряд. И женщин и детей. По поводу Зарубы и Сокола. Ещё спрашивайте о княжиче и оружных монахах. Если кто начнет петь — сразу ко мне. А первым делом попа притащите. Хоть под землёй мне его сыщите.

Лапша с другими начальниками, не мешкая, выскочил за дверь. По домам пошёл шмон. Заголосили женщины, затрещали двери, село наполнилось криками воинов и воплями мужиков.

Князь остался на постоялом дворе один. Найдя на столе остатки вчерашней мужицкой трапезы, нисколько не смущаясь, принялся жевать. Возле двери, не спуская с князя восторженного взгляда, сидел мальчишка.

— Как зовут тебя? — спросил Ук.

— Меранко, княже, — ответил тот.

Князь подозвал его к себе и сказал:

— Садись, Меранко, ешь. Найдём братана твоего.

* * *

Всю ночь они уходили от погони, продираясь сквозь сумрачный девственный лес. Ещё на берегу бросив лодки и большую часть груза, бросив связанного хозяина и тело подстреленного разбойника, отряду, тем не менее, далеко оторваться не удавалось. Опасаясь наткнутся глазом на сучок или поломать ноги, они двигались медленно.

Хлопот изрядно добавлял Тишка. Стараниями чародея, паренёк уже встал на ноги. Превозмогая боль, он ковылял самостоятельно, пытаясь держаться вровень со всеми, но не угнаться хромому за здоровыми. Время от времени, отряд сбавлял ход, давая ему возможность передохнуть.

Оттого терзала Тишку не столько боль в ноге, сколько мысль, что медленным шагом своим, он подводит товарищей. Не единожды паренёк просил оставить его; вызывался сбить погоню со следа, увести монахов в сторону; убеждал, что не пропадёт, выберется, что с божьей помощью найдёт дорогу домой.

Тишку не слушали. Даже когда преследователи дышали в затылок, и казалось, что сшибки не избежать, воины лишь поддерживали его под локти, Заруба шипел, приказывая умолкнуть, а Сокол решился дать Тишке банг.

Облегчающее боль зелье и помогло им оторваться, выиграв пару сотен шагов.

На открытой местности и полверсты не расстояние. Но в тёмном лесу погоне требовалось время, чтобы отыскать след, так что две сотни шагов — большое дело. Тем более, беглецы использовали всякий встречный овраг и всякое болотце, дабы сбить с толку монахов.

Помимо Тишки больше других запыхался от бега Рыжий. Он напялил на себя столько железа, что с трудом мог выдерживать взятый отрядом ход. Только необыкновенное упрямство и гордость не позволяли ему закинуть в кусты тяжёлый шлем или что-нибудь из вооружения.

Воевода чертыхался. Вместо того чтобы вести сейчас на приступ села верную сотню, он вынужден был, словно лесная зверюга спасаться бегством от каких-то там мужиков и монахов. Не приходилось и мечтать, чтобы встретить врага лицом к лицу. Конечно, трое бывалых воинов чего-то да стоят, но вот на остальных Заруба положиться не мог. Во время осады постоялого двора все показали себя неплохо, однако сражаться без укрытия, совсем другое дело.

Под утро Сокол всё чаще и чаще стал прислушиваться, даже как бы принюхиваться к окружающему лесу. Заметив это, Заруба остановил отряд и спросил:

— След, какой учуял, чародей?

— Пожалуй, — согласился тот. — Дождаться бы рассвета — сказал бы вернее.

Беглецы в напряжении затихли. Шума погони не доносилось, но это ровным счётом ничего не значило.

— Всем отдыхать и ни звука, — полушёпотом распорядился Заруба. — Если враг не объявится раньше, ждём до утра. Тогда и решим, куда топать дальше.

Люди повалились в траву прямо там, где стояли и мгновенно заснули. Сторожить остались Сокол с воеводой. Отойдя чуть в сторону, чародей прислушивался и принюхивался, пытался что-то понять, а Заруба, прохаживаясь среди спящих, пинал под рёбра всякого, кто начинал храпеть или стонать во сне. Отдых длился около часа. Погоня всё ещё не объявилась, и когда рассвело, Сокол решил побеседовать с птицами.

Ну, это только так говорится, «беседовать с птицами». Чародей вовсе не пытался им подражать, но шептал что-то, внимательно прислушиваясь к ответному щебету. Невежды полагают, будто птицы имеют такой же язык, как люди, мол, нужно всего-навсего выучить его, как люди учат языки друг друга. На самом же деле птичий язык больше походил на узоры, какие вышивают на тканях или наносят на утварь. Сокол много времени посвятил изучению и того и другого. Теперь он с какой-то долей уверенности мог объяснить суть птичьего щебетания.

Немного подумав и сопоставив всё, что услышал от птиц с тем, чего удалось почувствовать ночью, Сокол сказал:

— Здесь был Варунок и его преследователи. И направлялись они на восход. Правда, случилось это уже давно.

— Нам-то один черт куда идти, — буркнул Заруба. — Отчего и не на восход.

Подняв отряд, чародей с воеводой повели людей в новом направлении и совсем скоро наткнулись на старое кострище. Тарко осмотрел местность, но ничего важного не обнаружил, зато подтвердил догадки чародея — отряд уверенно взял след пропавшего княжича. Дальше пошли веселее, понимая, что теперь не только их догоняют, но и они в свою очередь идут к цели, а не просто удирают от погони.

Через два часа сплошных дебрей, вышли на просторную поляну.

Два монаха, два здоровенных упитанных монаха, лежали в траве рядом с давно потухшим костром. Из их глазниц торчали стрелы — хватило по одной на брата. Собственное оружие они так и не успели вытащить из ножен. Как ни странно, но здешнее зверьё тела монахов не тронуло и за прошедшие две недели они наполнили вонью всё вокруг.

— К нетленным их явно не причислят, — подумал вслух Рыжий. — Даже вороньё старается держаться подальше.

— И кто это их кончил, хотел бы я знать? — произнёс Дуболом. — Вряд ли ваши дружки…

Он не зло двинул одному из разбойников кулаком в бок и расхохотался.

Сокол с Тарко принялись осматривать местность, тела убитых монахов. Ко всеобщему изумлению убитых не пограбили, а то, что нападавшие даже не забрали стрелы, выглядело совсем странно.

— Овды, — подытожил Сокол.

Воевода посмотрел на Тарко. Тот молча кивнул, соглашаясь с чародеем.

— Лесные девы? — переспросил Заруба.

— Так их прозывают славяне, — подтвердил чародей.

Овды для большинства людей оставались существами загадочными, если не сказочными. Их народом правили женщины и оттого многие, особенно славяне, считали их неким подобием русалок или берегинь. Но это представление неверно — овды были настоящим народом, таким как другие лесные племена. Многие мещёрцы, верили, будто кровь лесных дев течёт и в их жилах. А Тарко так точно знал, что его бабушка вышла из этого загадочного народа.

— Если лесные девы порешили монахов, стало быть, те полезли в их девичьи дела, — не без насмешки заключил воевода.

— Какие могли быть дела у чернецов в лесу, кроме погони за княжичем? — удивился Дуболом.

Ему никто не ответил.

Все вместе хорошенько обыскали трупы. Воевода с Соколом осторожно вытащили из ножен монашьи клинки и осмотрели. Мечи выглядели старыми с выложенными золотой зернью крестами на рукоятях. И походили один на другой, как и сами святые братья. Никакого другого оружия при убитых не нашлось. Заглянули в сумки — монахи погибли не бедными — серебра и пряслиц отряд унаследовал достаточно. Под черными ризами обнаружились золотые кресты на цепях и одинаковые серебряные печати с буквой "М" и крестом посерёдке.

— Ага, — удовлетворенно сказал Заруба. — Вот и тайные знаки нашлись.

Тарко обошёл поляну. Заметив конские следы, подозвал Сокола. Вместе они осмотрели траву и мох вокруг.

— Коней, видимо, свели овды, — заключил чародей.

Тарко вновь согласился.

— А вот этот след, наверняка, принадлежит княжичу, — Сокол показал в сторону заросших кустами холмов.

Тарко пожал плечами — он не обладал силой чародея, чтобы вот так вот, запросто определить, чей это давно простывший след.

Увлечённые неожиданной находкой, они прозевали приближение погони. Промашку допустили все. Заруба не выставил охранение, его парни, не получив приказа расслабились, а Сокол, хоть и почуял тревогу, отнёс её на счёт убитых монахов, очень уж давили мертвецы на него, путали ощущения.

Им опять повезло. Всю ночь не смыкавшие глаз, преследователи стреляли из рук вон плохо. Ни одна из первых, неожиданных, а потому и самых опасных стрел, в беглецов не попала. Поспешили со стрельбой монахи.

Выхватив клинки, дружинники вновь прикрывали отступление, принимая на себя большую часть стрел. Под их защитой отряду удалось отойти к подлеску и укрыться за деревьями.

— Проклятье! — ругнулся Заруба, вытаскивая из кольчуги стрелу. — Мечи оставили!

— Какие мечи? — не понял Сокол.

— Монахов дохлых. Забрать надо было, этим хоть… — Заруба кивнул на разбойников.

Из подлеска стали высматривать врага. Когда число перевалило за вторую дюжину, а головы считающих совершили полный оборот, стало ясно, что отряд окружён. В кольце ещё оставались прорехи, но уйти через них от погони было невозможно — враг видел беглецов, и тем оставалось только принять бой.

Озираясь, Заруба искал подходящее место для решающей схватки. Открытое место — верная гибель от стрел. Не для того удирали. Поджидать врага в лесу — значит сражаться без строя. Разношёрстному отряду, состоящему из непроверенных разбойников и горожан, вразнобой не выстоять. Перережут по одному из-за деревьев. Впрочем, — подумал воевода, — этих неумех и строй не спасёт.

Ему, наконец, приглянулась цепь небольших холмов, на какие недавно указывал Сокол, и которыми можно было воспользоваться в качестве укрытия хотя бы от стрел.

— Отходим вон к тем кочкам, — прошептал воевода, показав направление взглядом.

Скрываясь за деревьями, один за другим, побежали к холмам. Несмотря на оживлённую стрельбу, все добрались благополучно. Переведя дух, Заруба расставил своё куцее войско таким образом, чтобы опытные княжеские мечники оказались по краям, а сам воевода в серёдке.

Невысокие холмы едва скрывали отряд от вражеских глаз. Лучники некоторое время продолжали бить наугад, и стрелы то и дело ныряли в траву или зарывались в песок между припавшими к склонам людьми. Однако напрасно переводить припас им скоро надоело. В дело вступили монахи. Одновременно шагнув из-за деревьев, они растянулись полукругом, стараясь охватить холмы с трёх сторон.

Собственно чернецов среди наступавших оказалось лишь четверо, но и семеро их приспешников из числа свищевских мужиков производили впечатление неплохих бойцов.

Казалось бы, что могут мужики против опытных мечников, укрытых к тому же доспехом? Но Заруба остерегался поспешных выводов.

В земле мещёрской много неглупых воинов улеглось, что недооценивали мужика. Считали, мол, выучка завсегда дикую силу одолеет. Может оно и верно для какой-нибудь Москвы, где простым людям оружие иметь не дозволяется, однако, в мещёрских и муромских лесах всё иначе. Испокон веку здесь люди сами обороняются, с малых лет к оружию привычны. А уж богатырей деревенских, что хоть сейчас в дружину, по полудюжине в каждом селе всегда находилось. Таких-то монахи и отобрали.

Поэтому, Заруба не пренебрёг рукавицу толстенную, со свинцом вшитым, к доспеху прибавить — щиты-то все в лодках остались. Дуболом вторую руку дубиной занял, а Никита вытащил кинжал.

Было что-то демоническое в открытом шествии монахов. Не петляя, не пригибаясь к земле, будто бы совсем не опасаясь возможных выстрелов, они уверенно надвигались на последний рубеж загнанного в ловушку отряда. Шли не спеша, но уверенно. Только что сияния святого над головами не доставало для полноты образа.

— По чернецам целься, — приказал воевода. — Они здесь всем заправляют. Им и помирать первыми.

Под просторными чёрными рясами вполне могли скрываться доспехи и дабы не тратить попусту скудный запас, Заруба распорядился подпустить преследователей поближе.

Когда враг одолел большую часть поляны, а до убежища осталось не более тридцати шагов, Заруба махнул рукой. Пять луков и два самострела разом освободились от зарядов, но и монахи, и их приспешники, продолжали идти как ни в чём не бывало. Только у одного из чернецов стрела застряла в полах одеяния и теперь болталась на ходу, задевая оперением траву.

— Заговорённые, тырык им в глотку, — закусив ус, пробормотал воевода и до белизны в костяшках сжал рукоять меча.

Сокол прищурился, силясь разгадать ворожбу, но ничего похожего на чары не ощутил. Он посмотрел на воеводу и едва заметно покачал головой.

Тем временем, не выдержав напряжения, один из разбойников метнулся через холм и бросился в обратную от наступающих сторону. Пробежал он немного. Лесная опушка тут же изрыгнула несколько стрел. Парень споткнулся и рухнул замертво.

— Стоять недоумки! — рявкнул Заруба, в сердцах ударив рукавицей по ноге. — На месте стоять, держать строй, иначе всем конец.

Рыжий, хоть и ходил в приятелях у чародея, во всякого рода заговоры от стрел или клинков верил мало, потому, совладав со страхом, вдругорядь прицелился лучше. На сей раз он метил не в монаха, а в мужика и не ошибся. Стрела попала селянину в бедро, но, заплутав в мясистой ляжке, кость миновала. Мужик споткнулся, смачно выругался, и, прихрамывая, продолжил путь.

Выстрел Рыжего не нанёс серьёзного урона, зато дал понять товарищам, что враг не так уж неуязвим, как показалось сначала. Тут и остальные принялись стрелять вернее. Монахов подбить так и не удалось, но двое свищевских до холмов не дошли.

Пришло время клинков.

Двух монахов поделили Заруба с Никитой и сразу же поняли, что те дерутся на равных с ними. Между опытными воинами завязалась тягучая борьба, где не столь часто взлетает меч, сколь движется тело.

Дуболом взял на себя разом двух мужиков, рассчитывая управится без труда. Не тут-то было. Он едва смог удерживать противников возле себя, что позволило тройке бывших разбойников попытаться числом завалить двух других. Но и у них ничего не вышло. Была у разбойников на троих всего одна сабля и две сулицы, и хорошо ещё, что им удавалось не подпускать свирепых мужиков слишком близко.

Сокол, невзирая на возраст, с мечом управлялся неплохо. Встретил третьего чернеца в одиночку. Не ожидая от седовласого старика серьёзного отпора, тот немало удивился, когда клинок едва не срезал ему ухо. Однако, чудом уцелев, монах тут же оставил легкомыслие, и между двумя странными воинами завязался долгий поединок. Такой, когда мудрость, но не задор определяет движения, а каждому удару предшествует трижды отмеренный расчёт.

Один на один с дюжим селянином бился Тарко. Юноше пришлось нелегко. Слишком тяжёл его славный меч, слишком сильны удары врага. Дрожание клинка отзывалось судорогой в руке, а о том, чтобы вращать такой меч мельницей, нечего было и думать. Благо, что и селянин противостоял Тарко не из самых опытных. Рубился он грубо, без выдумки, словно с топором против дерева вышел, и юноша всякий раз угадывал выпад.

В худшее положение угодили Рыжий и Тишка. В противники им достался четвёртый монах. Поначалу остерегаясь грозного вида доспехов, он подступал к Рыжему осторожно, но скоро понял, что перед ним не витязь, а горожанин, лишь раздобывший каким-то случаем великолепную броню. Что до Тишки, то хромающий паренёк и вовсе в противники не годился. Поняв это, чернец принялся наступать без оглядки, мало-помалу беря верх над обоими. Рыжий тотчас пропустил удар в грудь и только превосходно сработанный колонтарь уберёг его от неминуемой смерти. Но он же мешал движению и Рыжий с досадой косился на лежащий поодаль уже заряженный арбалет, не имея возможности пустить его в ход.

Сокол с первых мгновений боя оценил положение отряда как почти безнадёжное. Но вместо того, чтобы искать какой-нибудь выход, уловку, способную повернуть схватку к победе, он, как бы лениво отмахиваясь от монаха, вновь подумал о Варунке.

При посольстве не случилось кого-то равного по опыту Зарубе или Дуболому. Княжича сопровождали воины лишь немногим старше его самого. И в битве подобной той, что завязалась сейчас среди холмов, куцый отряд Варунка должен был бы полечь в один миг. Но княжич сбежал. Сбежал, невзирая даже на то, что честной схваткой в его случае и не пахло. Вырвался из хитрой ловушки, где их просто обязаны были утыкать стрелами прежде чем кто-то из сопровождения успел бы подумать об обороне.

Почему так? Значит ли это, что Варунок изначально потребовался монахам только как пленник? Живой и здоровый. И только поэтому ему дали уйти, а потом долго гнали по лесу, не навязывая борьбы, но, ожидая, когда юного князя покинут силы, когда он не сможет поднять меча. Похоже, что так.

В таком случае возникает вопрос, а зачем собственно, пришлым монахам младший сын Ука? Мёртвым он надёжней всего не смог бы передать отцу предостережение. Значит дело не в этом, или не только в этом. Тогда в чём? Взять княжича как заложника? Надавить тем самым на Ука? Трудно поверить. Здешние князья не из тех, кто поддаются подобному вероломству. Ук скорее начнёт войну. Пусть и с Москвой, благо, что может, налетая из-за болот и лесов, изрядно потрепать пригородки.

Нет, тут кроется что-то иное…

Сокол так и не успел добраться до конца размышлений. Положение его товарищей из просто тяжёлого стало аховым.

Заруба пересилил-таки противника — тридцать лет упражнений и войн дали о себе знать. Переминаясь до сих пор с ноги на ногу, отклоняясь от ударов и нанося ответные, воевода вдруг широко шагнул в сторону. Уловка не из тонких, но монах повернулся за ним, подставив под удар руку. С такой раной чернец продержался недолго, скоро за рукой последовала и голова.

Спустя всего миг грузно осел, бьющийся на правом крыле Никита, и воевода метнулся туда. Равновесие восстановилось. Но ненадолго. Упал, сражённый мечом Тишка. Рухнул один из разбойников, сжимая в руках перерубленную сулицу. Два его товарища дрогнули, отступили на пару шагов, строй рассыпался и пошла такая круговерть, что теперь каждый мог легко получить случайный удар от своего же соратника.

Потеряв напарника, Рыжий нуждался в подмоге. И выручить его сейчас мог только Сокол, который и сам увяз в поединке.

Конечно, он кое-что понимал в ратных чарах, но его знания больше годились для великих сражений — прикрыть туманом полки, вселить в воинов уверенность в победе, подпустить попутного ветра в спину наступающей коннице. Для драки вроде нынешней, толку от них выходило немного. Некого здесь прикрывать туманом и вселять веру бесполезно, ежели воины мечом с трудом управляются. И в который раз жалел Сокол, что не пришлось ему в своё время как следует перенять науку у великого Соловья. И не познал он тайны боевого посвиста, сбивающего с ног, как говорили предания, тяжеловооруженных витязей. Слишком рано сгинул Соловей, слишком мал был тогда Сокол.

Рыжий уже шатался, будто выбирая куда упасть, а его колонтарь походил на попавший под камнепад медный кувшин. И Сокол решился.

Имел он в запасе один простенький заговор, способный ослепить противника. На короткий миг ослепить, но и эта безделица сейчас могла стать решающей. Даже не заговор, а обычный воинский приём, лишь слегка усиленный ворожбой.

Захватив пальцами щепотку песка, чародей развернул ладонь и дунул… Запорошить опытному противнику глаза невозможно, ибо тот приучен к вероятной подлости, и всегда ожидает подвоха. Но не теперь. Не в случае с чарами… Песок оказался в глазах раньше, чем монах успел сообразить. Он отшатнулся, запоздало прикрывая рукой лицо. Выбросил вперёд меч, ожидая смертельного выпада. Но Сокол не пошёл на него, а использовал заминку, чтобы выручить Рыжего.

Неожиданным ударом, он вспорол бок одолевающему товарища чернецу. Не убил, конечно, но ранил настолько, что даже Рыжий теперь вполне мог сопротивляться. Тут оправился его собственный противник, и Соколу пришлось вернуться к поединку.

Дело шло к тому, что рано или поздно они проиграют. Тем более учитывая, что у монахов в запасе был десяток-другой лучников, которые способны подойти в любой миг и просто расстрелять с холмов обессиленных людей.

Кровь текла из рассеченного лба Тарко, тяжело дышал Дуболом, и всё труднее получалось отбивать удары у Сокола. Лишь Заруба по-прежнему сражаясь на равных, потихоньку брал верх над вторым своим противником. Но этот единственный успех уже не мог спасти положение. Последние мгновения отделяли отряд от гибели.

* * *

Такое случается в жизни, не то чтобы слишком часто, но случается. О нежданном везении потом долго рассказывают. Удивляются прихотям судьбы. Об иной удаче слагают былины и песни, а неискушенный слушатель принимает её, эту нечаянную улыбку богов, за доблесть героя.

Обречённый отряд погибал. Гибель его была неотвратима и очевидна как одной, так и другой стороне. Нападающим это прибавило силы, в обречённых вселило отвагу. Многие становятся отважными, осознав неизбежность смерти. Это нравится богам. И иногда они приходят на помощь.

В лесу низким гулом протрубил рог. Эхо его прокатилось над поляной, болотами и затихло глубоко в дебрях. Схватка на миг прекратилась, лязг железа оборвался. В возникшей тишине, послышался шелест. Он напоминал начало дождя в лесу, когда одна за одной, все быстрее и быстрее, громче и громче падают капли, шлёпаясь по листьям, но, недолетая ещё до земли. И не сразу сообразишь, что происходит, пока ливень не обрушится во всю мощь.

Но в этот раз шелестел не дождь, шелестели стрелы. И Сокол с большим облегчением заметил, что стреляли не по ним, били в противника. И как! Недруги валились один за другим, даже не успев понять, откуда взялась эта внезапная помощь запертому в ловушке отряду. Все стрелы нашли врагов. Ни одна не задела кого-то из беглецов и ни одна не ушла в песок.

Монах, что уложил Никиту и после этого схватился с Зарубой, упал последним. Он был очень упорен этот монах. В него воткнулось не две и не три стрелы. Он продолжал рубиться, будучи истыкан, словно учебный щит на стрелецком дворе. В набухшей кровью рясе, с диким рёвом, он бросился на Зарубу, то ли желая отдать свою жизнь подороже, то ли пытаясь закрыться воеводой от гибельного дождя. Ни того, ни другого ему сделать не удалось. Заруба ловко уклонился от сшибки, а как только монах пробежал лишний шаг, смерть нашла и его. Враг повалился к ногам воеводы уже бездыханный.

И наступила тишина. Та самая тишина, которую называют звенящей, за гул, что наполняет головы после неимоверного напряжения. Не имея сил даже подумать о причинах столь счастливого избавления от неминуемой смерти, люди в изнеможении опустились на землю. Дуболом бросился к Никите и только Сокол с Зарубой остались стоять, не убирая мечей. Их опыт предостерегал — может случиться всякое.

— Эх, зря его добили, — с досадой сказал Заруба, легонько пнув, лежащий возле ног труп. — Язык бы не помешал, раз уж так всё сложилось.

Коротко взглянув на чернеца, Сокол убедился, что последняя стрела торчала из глазницы. Это укрепило его в предположении, кому именно обязан отряд своим неожиданным спасением.

— Кажется живой, — раздался голос Дуболома, склонившегося над Никитой. — Но плох совсем.

— Куда его? — спросил Заруба

— В брюхо и в голову, — ответил Дуболом. — Боюсь, долго не протянет

Вновь прогудел рог. На этот раз его голос звучал не воинственно, а торжественно. Так играют конец охоты или сражения. И не успел гул утихнуть, как из-за деревьев показались необычные всадники. Вернее, всадницы. Лошади шли мелкой переступью, медленно приближаясь к холмам, что позволило воинам загодя рассмотреть своих спасительниц.

Всего лишь двенадцать девушек направлялись к месту сражения. Не верилось, что дюжина луков смогла устроить такое опустошение. Но никаких признаков больших сил, укрытых где-нибудь в лесу, ни Сокол, ни тем паче кто-то другой не заметили.

Великолепные воины, они ничем не походили на амазонок из эллинских преданий. Ни суровых лиц, ни бугристых мышц, ничего воинственного или мужественного. Девушки не сверкали латами, не потрясали копьями или мечами, а тела их казались хрупкими, даже детскими, если бы не выпирающие самую малость холмики на груди.

Лишь луки в тонких руках, да набросанные всюду трупы врагов, напоминали ошалевшим мужчинам, что перед ними предстали воительницы, каких редко встретишь на этом свете. Это без сомнения были овды.

Девушки были одеты в тонкотканые, без рукавов, туники, словно переливающиеся разными оттенками зелёного цвета. Поверх них спадали потоки светлых волос. В руках овды держали изящные, но от этого не менее грозные, луки. Их точёные талии опоясывали серебряные ленты на которых крепились ножны с длинными и узкими кинжалами. Вышитые золотом тулы со стрелами находились не за спиной, как это принято у людей, а возле плеча.

Короткие туники колыхались от верховой езды, открывая взгляду стройные загорелые ноги. Девушки были прекрасны. Казалось, боги собрали всю красоту всех женщин мира и отдали её овдам. Впрочем, в деревне Тарко, ровно так и считали.

Лошади не уступали всадницам в красоте. Разных мастей, даже пород, все они отличались ухоженностью, а их лёгкая поступь словно дышала волей. Они шли так свободно, точно не несли на себе седоков, а просто гуляли по лесу в своё удовольствие. Животных не помыкали уздой, овды лишь упирались босыми ногами в стремена и изредка придерживались свободной рукой за луку седла.

Даже тот, кто только что валился от усталости, отдав все силы борьбе, теперь поднялся, будучи не в состоянии отвести взгляд от дивного зрелища.

— Лесные девы, — прошептал Заруба, опуская меч.

Сокол, правда, не взялся бы утверждать, на что воевода пялился больше — на девушек или на их лошадей. Сам чародей, да ещё Тарко восприняли появление овд, хоть и с радостью, но как совершенно обычное дело. Что касается двух уцелевших разбойников, Рыжего и Дуболома, то они пожирали девушек глазами ничуть не смущаясь.

Как бы ни были прекрасны всадницы, но даже они уступали неземной красоте своей предводительницы. Она сидела на высоком тёмно-игреневом коне. Животном той шерсти, и той породы, ради которых владыки востока отдают города и царства, начинают войны и предают друзей. Голову овды венчала цветочная плетеница. Не венок из сорванных и потому уже мёртвых цветов, которым часто наряжаются в праздничные дни сельские девушки, а настоящая живая и цветущая корона. В правой руке владычица сжимала рог. Собственно, он не являлся настоящим рогом, украденным у тура или зубра, но был выполнен из серебра. Овды редко убивают людей, животных же почти никогда. И потому ни одежды, ни обуви из кожи звериной не носят. Вместо ремней используют тканые ленты, а на тетиву своих грозных луков, пускают конопляную скрутку. По той же причине не жалуют овды и людских книг.

Двенадцать всадниц достигли холмов. Ни одна из них по пути не уронила и взгляда на убитых врагов. Подъехав к людям, несколько девушек убрали оружие в налучья, легко соскочили с лошадей и подошли к лежащему без сознания Никите. Внимательно осмотрев воина, они принялись ловко чистить и перевязывать раны. Однако прочим пострадавшим, кто держался на ногах, помощь не предлагали. Все остальные воительницы остались в сёдлах и с любопытством поглядывали на людей сверху.

Владычица приблизилась к уцелевшему отряду и едва заметно сморщила нос. Действительно, от разгорячённых битвой мужчин только что пар не шёл. Одежда насквозь промокла от пота, а походная суета последних дней и в особенности бегство через лес, благоухания не прибавляли. В общем, люди смердели, словно прокисшие шкуры и утончённым овдам эта вонь била в нос. Владычица взмахнула рукой. Дух дороги, бегства, сражения и страха, вдруг уступил место свежему ветерку с запахом зелёных яблок и душистой жимолости. Сокол почуял ворожбу. Она определённо была сильной волшебницей, эта владычица.

Некоторые полагают, что овды все сплошь волшебницы. Это не так. Чародеек среди них рождается не больше и не меньше, чем среди прочих народов. Другое дело, что овды не имеют дурной привычки своих волшебников палить на кострах. Напротив, всячески берегут их, помогают обуздать непростую силу. И получают за терпимость сторицей. Впрочем, овды вполне могли обходиться и без волшебства, о чём свидетельствует заваленная телами поляна.

Предводительница первой нарушила молчание.

— Приветствую тебя, Сокол. Поро эр, Тарко. Ты, Малк-воевода, здравствуй. И вам, храбрые воины, добро пожаловать в наши земли.

Все склонили головы перед лесной царицей, а Сокол ответил.

— Привет и тебе, Эрвела, владычица леса. Приветствую также подруг твоих и благодарю от всех нас за своевременную помощь.

— Да без подмоги нам пришлось бы не легко, — добавил воевода.

Овда улыбнулась, и от одной только улыбки у молодых воинов захватило дух.

— Пришлось бы нелегко? — переспросила она. — Скажи уж прямо, что порубили бы вас монахи. В мелкую бы труху покрошили. Все бы вы здесь и остались.

— Ну, все не все… — пробормотал Заруба.

Эрвела соскочила с коня легко, словно птица с ветки спорхнула. Подошла к Зарубе вплотную и спросила, не убирая с лица улыбку.

— А говорили будто ты, Малк-воевода, уже и от дел отошёл. И меч поднять не в силах, и в сторону баб не поглядываешь. Старый, говорили, стал воевода. Вижу, наговаривали на тебя, зря напраслину возводили.

Заруба хоть и смутился, быстро ответил:

— Про вас, дев лесных, тоже разное болтают. Говорят, де вы толсты, словно бочки и некрасивы как кошмар вурда. А сиськи у вас такой длинны, что когда вы скачете верхом, то забрасываете их за спину, чтоб не мешали. Говорят, дескать, ноги у вас наоборот вывернуты и ходите вы пятками вперед, следы путаете…

Эрвела звонко и задорно засмеялась и махнула рукой

— Слышали, как же. Пусть их болтают, нам не жалко. Вовсе и не обязательно всем знать, какие мы есть на самом деле.

Потом перестала смеяться и сказала:

— Похороните своих, прежде чем мы покинем это место.

Пока воины рыли могилы и хоронили боевых товарищей, девушки на куске толстины унесли куда-то раненого Никиту. К убитым врагам никто не притронулся. Овды по старой привычке оставили их в устрашение прочим непрошеным гостям. Пройдёт немного времени и костяки со стрелами, торчащими из черепов, станут оберегать земли лесных дев лучше всяких сторожевых полков.

— Теперь, полагаю, вы разделите с нами трапезу, — владычица рукой пригласила всех следовать за собой.

Они расположились за холмом прямо на зелёной траве. Вместе с ними, отпустив лошадей на вольный выпас, проследовали ещё несколько овд. Мужчины (опять же кроме Тарко и Сокола) удивлённо вертели головами, не представляя, откуда здесь может появиться трапеза. Но вот из-за холма вышли юные, по человеческим меркам лет десяти, девочки, неся с собой корзины и посуду. Девочки-овды разлили по кубкам лёгкое медовое вино и молча удалились. Здесь было принято обслуживать себя самим.

— Это вино настояно на травах, не известных ещё у вас, а быть может, как знать, и забытых. Оно не сильно пьянит, но снимает усталость и успокаивает боль.

Владычица хитро прищурилась.

— Мы храним тайну его приготовления даже от богов. И пока храним успешно.

Сделав по глотку, ни один из мужчин не остался равнодушен. Даже лучшее греческое вино показалось бы сейчас просто уксусом. Среди многообразных закусок, извлекаемых из корзин, не нашлось ни одной мясной или рыбной. Овды не вкушали плоть, зато прекрасно умели готовить овощи и зелень. И конечно грибы.

Подождав пока люди утолят голод, владычица начала разговор.

— Нам известно, зачем вы здесь, известно кого вы ищите… Сын мещёрского князя пытался пробиться к нам. Однако у нас были иные дела, далеко отсюда. Мы опоздали совсем немного…

Заметив, как вздрогнули чародей и воевода, овда поспешила пояснить.

— Нет, он не погиб. Но монахи настигли его и увели из этих земель, прежде, чем нам удалось вмешаться.

Сокол и Заруба перевели дух, а овда продолжала:

— Страшные воины. И бесстрашные. Двое из них заплатили жизнью, давая уйти остальным. И увести княжича.

Она задумалась.

— Мы чувствуем жизненный поток каждого из наших друзей. Пока Варунку ничего не угрожает. И всё же опасность где-то возле него. Как бы ждёт какого-то знака. Часа своего ждёт.

— Монахи увели его в Москву? — спросил Сокол.

— Не знаю, — покачала головой Эрвела. — Проследить, куда спрятали юношу, мы не смогли. Всё это очень странно и тревожно.

Эрвела помолчала и потом вдруг сказала:

— Мы не можем пустить в городок всех вас, поэтому те, в ком мы не уверены, останутся здесь. И пусть они будут спать под нашей охраной.

Резко обернувшись, Заруба увидел, что оба разбойника и Дуболом уже растянулись на траве, сморённые колдовским сном. Он досадливо сморщился, так как обоим приятелям чародея овды, видимо, доверяли больше, нежели его дружиннику.

Заметив недовольство воеводы, Эрвела сказала:

— Хоть я и не обязана давать тебе отчет, Малк, всё же разъясню, дабы не легло между нами непонимание. С Соколом-чародеем мы встречались не раз, и не два, и у нас случались с ним общие дела. Такие, что о недоверии не может идти и речи. Тарко с самого рождения находится под покровительством овд, ведь в его жилах течёт наша кровь. Тебя, воевода, мы знаем давно и уверены в тебе. Что касается Романа, то этот человек нам приятен. Мы знаем, как он не терпит насилия. И хотя он ест мясо животных, мы считаем его близким по духу.

Остальным, извини, мы довериться не можем. Дуболом добрый воин, но слишком легкомысленен и может случайно выдать нашу тайну. А те двое, бывшие разбойники, не вызывают доверия и у тебя самого. Ты, ведь, даже не знаешь, как их зовут?

Заруба пожал плечами, а Рыжий спросил:

— Как вы можете знать столько про каждого из нас, в то время как мы слышали о вас лишь далёкие сказки?

— В этом нет никакой загадки, — ответила Эрвела. — Просто мы умеем говорить с лошадьми. А они знают многое. Люди не таятся от них, считая бессловесными, а то и безмозглыми животными. Зря считают.

— Если они знают так много, может быть, снизойдут и ответят на несколько возникших у нас вопросов? — ворчливо спросил Заруба.

— Думаю, нам есть, что сказать друг другу, — произнесла владычица и поднялась. — Будьте нашими гостями сегодня.

Она согнула в локте руку и направила ладонь к самому высокому холму. Тут люди увидели, что кусты, растущие на склоне, скрывали тёмный провал. Повинуясь движению Эрвелы, кусты разошлись, и перед ними открылся вход в подземелье. Указав рукой, владычица предложила воинам пройти внутрь.

Первыми вошли Заруба и Сокол, за ними все остальные. Оставив несколько девушек снаружи, Эрвела проследовала в подземелье последней. Как только она вошла, кусты вновь сомкнулись, а изнутри ход закрыли ворота.

Ожидая увидеть хоть и ухоженную, но все же обычную земляную пещеру люди обнаружили, что попали в настоящие подземные палаты. Хотя солнечный свет и остался за воротами, подземелье наполняло яркое, но в тоже время совсем не слепящее свечение. Самое удивительное, что свет этот не имел и намёка на чародейское происхождение. По стенам и сводам висели искусно сделанные из железа, дерева и голубого полупрозрачного стекла, фонари, со множеством ярких свеч. И каждая свеча горела во много раз сильнее обычной восковой. Овды обладали тайной выделки таких свеч, как и многих других своих дивных вещей.

Привратная пещера, в которую они попали, не отличалась особой роскошью. Обычный белый камень подпирал своды, им же вымостили полы. Из пещеры в разные стороны вели широкие каменные ходы.

Тарко и Сокол по-прежнему ничему не удивлялись, Зарубе удивляться не позволял чин, и лишь Рыжий вертел по сторонам головой, рискуя свернуть себе шею. Людей провели по одному из ходов, который через сотню шагов закончился просторной белокаменной залой. Посреди неё стоял длинный стол, уставленный серебряными блюдами с едой и золотыми кубками. Вдоль стола расставлены были не длинные лавки, как это принято у людей, а отдельные для каждого гостя деревянные стулья с высокими резными спинками.

Владычица предложила усаживаться. Никакого особого порядка у овд не водилось, каждый садился где придётся, и лишь сама хозяйка уселась во главе.

Предложив продолжить трапезу и разговор, владычица начала первой:

— Нас беспокоят монахи-воины, что появились в лесах недавно, но успели причинить изрядно хлопот. Они искали не только княжича. Рыскали повсюду, что-то вынюхивая, и чуть было не обнаружили один из наших тайных городков.

Заруба ухмыльнулся.

— Если вас так беспокоят монахи, почему вы не обыскали тех, кого сами же и убили в двух шагах отсюда? И зачем убивать? Не лучше ли было допросить хорошенько?

Эрвела повела плечом.

— Мы не берём пленных. Нам совершенно негде их содержать.

— Убитые вами чернецы имели тайный знак, — Сокол протянул овде одну из найденных печатей. — О таком же точно, рассказал нам хозяин постоялого двора в Свищеве. Его вынудили служить доносчиком, и подчинятся беспрекословно всякому, кто предъявит знак.

Брезгливо приняв печать, Эрвела внимательно её разглядела. Затем спросила:

— С крестом, думаю, ясно. Но "М". «Мыслите», так, кажется, её называют? Что бы могла эта буква значить?

— Москва, — предположил, не раздумывая Заруба. — От неё и пакости все.

— Сорок, — высказался Рыжий. — А почему такое число, понятия не имею. Может монахов этих сорок как раз?

— Митрополит, — предложил Сокол и пояснил. — Скорее всего, чернецы присланы церковными иерархами, или, по крайней мере, с их ведома. А те всегда берут сторону Москвы.

Чародею кстати вспомнился и разговор с князем.

— Ук считает, что московские властители якобы стремятся заполучить Мещеру и Муром. Не набег, какой, совершить, а вовсе к рукам прибрать. Вроде бы, готовят серьёзную шкоду против лесных городов. Вторжение или нечто подобное…

Сокол отпил вина.

— Ну так вот. Варунок как раз и пробирался домой с новостями об их замыслах. Степь там каким-то боком оказалась замешана. Через то и пропал мальчишка. Однако князь в догадках теряется, какой Москве прок с малолюдных земель?

— Не велика загадка, — ответила Эрвела. — Ты и сам бы мог додуматься до ответа. Москва страшится возвышения соседних великих княжеств, каждое из которых способно оспорить её верховенство. Но ещё больше страшиться союза соперников. Ибо в таком случае, ей не поможет ни скопленное серебро, ни ордынские друзья…

— Причём здесь Мещера и Муром? — удивился Заруба. — Сроду у нас претензий на Владимир не возникало. Бред какой-то…

— Конечно, ни причём. Москве угрожают Рязань и Суздаль. Создав союз, к которому тут же прибьются и прочие, они быстро низложат московский дом. Потому как и сил побольше соберут, да и пути все на степь через них лежат. Отрежут Москву от ордынской поддержки, чего она одна будет стоить?

А между двух великих княжеств лежат наши леса. Только обладание ими способно уберечь Москву от опасного союза. Вот и задумали они ударить по Мещере с Муромом. Вроде расчленить земли, вклиниться боком… Но вот, чем ударить, я право не знаю…

«А у лошадок-то ушки длинные, — подумалось Соколу. — Ослики просто, а не лошадки. Надо же, какой прорвой тайн владеют овды, годами не выбираясь из чащоб своих. Жаль, степные коники малость глуховаты. Ветер им что ли уши надувает? Не то и с угрозой той, непонятной, разобрались бы…»

Эрвела словно прочла его мысли.

— Зря ухмыляешься, чародей, — заметила она. — Кабы это могло помочь, мы рассказали бы тебе даже то, с какой из наложниц возлёг третьего дня ордынский царевич. От нас мало что можно скрыть. Но молчит степь. Не готовится там ничего против наших земель. Если только пешим строем задумал кто-то на леса навалиться. Да и то вряд ли. Приметили бы лошадки такое движение.

Эрвела потеребила мочку уха, как бы на что-то решаясь.

— Нас не заботит борьба князей за владимирский стол — всё это глупые игры. Если честно, то и людские войны вообще нас не трогают. Но мы остаёмся верны Белой Книге. И хотя былой союз едва теплится, мы поддержим мещёрского князя.

Она помолчала. Выпила. Потом закончила:

— Тем более что Москва означает церковь, с которой у нас нет, и не может быть мира, — Эрвела в который раз ослепительно улыбнулась. — Хотя бы потому, что святые отцы не верят в наше существование, а, поверив, никогда не смирятся с ним.

Обменявшись ещё кое-какими сведениями, собеседники серьёзный разговор закончили. Эрвела, Сокол и Заруба замолчали, обдумывая услышанное. Этим и воспользовался Рыжий, которому вернулось его неистребимое любопытство:

— Говорят, что всем существам вы предпочитаете лошадей… — обратился он к девушке, что сидела рядом. — Но где вы их держите?

Многим была известна любовь овд к лошадям. Они сводили коней в людских селениях довольно часто. Иногда просто катались и возвращали затем на место. Иногда, особенно если хозяин обращался с животными грубо, коней не возвращали. Кроме того, у мещёрцев, да и не только у них, был обычай жертвовать лесным девам лошадей, оставляя на опушке без привязи. И парня мучил вопрос, где, здесь в лесу, можно такую прорву животных разместить?

— Мы не держим лошадей, — ответила овда. — В том смысле, что не держим их в рабстве как вы, люди. Лошади наши друзья. Они помогают нам, а мы помогаем им. Потому тех, кто желает, мы отпускаем в степь. Остальные живут среди нас.

— Отлично, — кивнул головой Рыжий и перешёл к главному. — А где скрываются ваши мужчины?

С мужчинами история вышла ещё более запутанная. Если повстречать овду считалось большой редкостью, то их мужчин и вовсе никто никогда не видел. Кстати, и слово овда всегда подразумевает женщину. Никакого особого названия для овдских мужчин, люди не озаботились даже придумать. Хотя и ходило множество историй про то, как девы заманивали к себе парней из дальних селений, и те навсегда пропадали в их лесных городках. Рыжему очень хотелось прояснить этот вопрос.

— Наши мужи живут в другом месте, — ответила девушка — Городок, в котором мы сейчас находимся — сторожевой. Здесь нас не больше двух дюжин.

Рыжему, разумеется, тут же захотелось узнать, чем занимаются мужчины, если женщины воюют и правят. Однако, посчитав, что это может быть не совсем удобный вопрос, он задал его соседке на ухо. Девушка, также склонившись к уху, ответила. Тарко с улыбкой наблюдал, как товарищ, выслушав ответ, вдруг весь залился краской и опустил глаза. Надо заметить, что смутился он так впервые в жизни.

Рыжий больше не расспрашивал. Отбило у него охоту расспрашивать. Но общий разговор ещё раз вернулся к этому вопросу. Обед подошёл к концу, и владычица напоследок сказала:

— Вашего воина, Никиту, мы оставим у нас. Он очень плох, но мы сумеем выходить. После чего, одна из девушек возьмёт его в мужья. Мы знаем, что у него нет семьи в Мещёрске, и думаю, князь не обидится на нас.

— Сам-то он захочет ли у вас остаться? — проворчал уязвленный Заруба, который, тем более, чувствовал ответственность за каждого своего человека.

— Мы никого силой не держим, — удивилась Эрвела. — Но еще ни один мужчина не отказался жить в наших городках. Вы ведь совсем их не видели. Они прекрасны. Всё это, — она обвела рукой зал. — Только дружинная гридница в сравнении с ними.

Воевода пробурчал под нос что-то по поводу птички в золотой клетке, но спорить не стал. На то князь есть, чтобы в этих тонких материях разбираться.

Владычица поднялась, давая понять, что приём завершён.

— Вас проводят наверх и укажут короткую дорогу на Свищево. Князь с дружиной орудует там сейчас. Ваши спутники присоединятся к вам наверху.

* * *

По указанной овдами тропе добрались до Свищева быстро. Гораздо быстрее, чем если бы пробирались наугад лесом. На поиски княжича из Мещёрска их вышло семеро. Семеро теперь и возвращалось. Вот только вместо погибшего Тишки и раненого Никиты с ними шли два разбойника.

Шагали молча — каждый о своём думал. Рыжий, то и дело краснея, вспоминал прекрасную собеседницу, Сокол размышлял о странных силах, что сгустились над Мещерой, оба разбойника и Дуболом радовались завершению опасного предприятия, а Тарко и вовсе ни о чём не думал, просто на дорогу смотрел…

Заруба шёл невесёлый, бормоча что-то под нос. Запали ему в душу слова владычицы. Задели за живое. Додумавшись до решения, он вдруг встал, повернулся к разбойникам и спросил:

— Как зовут вас?

Те помялись, но ответили:

— Митька.

— Воробей.

Заруба оглядел обоих.

— Я как раз двоих потерял. Тишку — отрока монахи убили, да Никиту девы лесные у себя оставили. Вы, гляжу, не без способностей, раз уж выжить умудрились в эдакой заварушке… Пойдёте ко мне в полк?

Бывшие разбойники помолчали для приличия, вздохнули, волюшку вспомнив, да и согласились. У Зарубы, непонятно почему, словно камень с души свалился. Хлопнул по плечам обоих, принялся о службе рассказывать, повеселел малость.

Через несколько часов, отряд вышел из леса над самым селом. И они вдруг увидели осень. Осень всегда наступает исподволь, даже не наступает, а как бы перетекает из лета. Холод понемногу вытесняет тепло, тучи изо дня в день прирастают, всё больше закрывая небо и солнце. Листья на одних деревьях желтеют, краснеют, скукоживаются, а на других продолжают зеленеть как ни в чём не бывало. Всё непонятно как-то — то ли ещё лето, то ли уже нет. А потом в один единственный день вдруг как вдарит… И сразу ясно — вот она осень, уже и к зиме поворачивает.

Сильный ветер поднимал с земли листья, ветки, сухую траву; терзал поднимающийся от домов дым, кружил всё это в бешеной пляске. Тут же, среди круговерти, летали птицы, и невозможно было понять, то ли ветер их носит, то ли они ветер подгоняют.

Пляска осени завораживала. Казалось, будто ведьмы молодые играют, колдовство расточая. Рваные облака носились над самыми верхушками деревьев, цепляясь за них лохматыми лапами. А вдалеке, на самом краю небосклона виднелась полоска чистого неба, и солнце, угрюмо прощаясь, подсвечивало облака. Стая ворон, перекрикивая ветер, металась повсюду, набрасываясь по разбойничьи на яблони, рябины, на любые деревья и кусты, где виднелась пожива и, обдирая их дочиста, перебиралась дальше. Дома скрипели, плохо прибитые дранки срывало с крыш, ветер свистел по щелям, хлопали полотнища вывешенной во дворах ткани.

На какой-то миг всё стихало, замирало, а потом начиналось вновь.

Глава третья

Вурды

Мещера. Волчьи Мшары.

Старая Вуверкува, прожившая одним богам ведомо, сколько лет, вышла из логова. Вышла по зову племени. Вышла впервые за долгое время. Она глубоко вздохнула, вспоминая запахи осеннего леса. Запахи грибов и прелых листьев. Вслед за запахами сознания коснулись звуки, цвета. Солнце почти ослепило и она сощурилась от забытого яркого света.

Последний раз Вуверкува видела солнечный свет, может быть год или два назад. У неё не возникало нужды покидать жилище чаще. Вурды берегли Старейшую, снабжали её пищей и водой, ухаживали за ней. Подходы к её логову стерегли днём и ночью. Стерегли так, как не стерегли свои собственные жилища. Потому, что даже потеря жены и детей для вурда не значила ничего в сравнении с потерей Старейшей. И всё это, ради таких вот редких событий, какое случилось сегодня.

У вурдов нет своего языка — они говорят на языках людей. Они не знают письма. Оттого и ценят Старейшую, хранительницу мудрости, заповедей и обычаев, больше самих себя. Она не управляет племенем, не наделена властью. Она судит живых и выносит решение мудростью предков. Но не всякий раз судит, а только тогда, когда к ней обращаются.

Сегодня к ней обратились. И она, тяжело одолев двадцать трудных шагов, остановилась посреди поляны.

Возле неё встали шесть женщин — шесть наследниц. Одной из них предстояло заменить Вуверкуву, когда та отправится к предкам. И тогда эта одна станет Старейшей. Но пока они равны, они служат Вуверкуве. Они слушают её рассказы и перенимают мудрость. Пока у них нет даже собственных имён.

Перед Вуверкувой стояли два вожака. Два сильнейших вурда всего их племени. Первого звали Писе Йол, что значит Быстрые Ноги. Он был молод, но уже водил сонары в набеги на людские деревни. Он был горяч и тщеславен. Но, главное, был удачлив. И удача, словно запах свежей крови, притягивала к нему молодёжь. Второго звали Пунан Кид, что значит Волосатая Рука. Этот был старше, опытнее и осторожнее. Он давно уже не занимался набегами, считая их пустой тратой жизней, ибо слишком много вурдов гибнет в этих набегах.

Они ненавидели один другого. И только заповедь предков, строго запрещающая схватки между соплеменниками удерживала вожаков от поединка. Они пришли просить суда. Пришли не одни. По краю поляны расположились их братья, разделившиеся на две, почти равные части. Это были сонары вождей. Одни, молодые и горячие, поддерживали Писе Йола. Другие, опытные, потёртые были на стороне Пунан Кида. Пришли и вурды других сонаров — дело казалось важным для всего племени.

От поднесенной наследницей лучины, Вуверкува зажгла пучок священной травы и молча обошла поляну, обкуривая дымом спорщиков. Потом остановилась и начала суд.

— Кто будет говорить первым? — спросила Вуверкува.

Первым должен был говорить тот, кто обвиняет другого. Или тот, кто обвинил первым, если обвинения взаимны. Пунан Кид сделал маленький шаг вперёд.

— Говори, — разрешила Старейшая.

— Когда Писе Йол со своим сонаром нападал на людские деревни, я молчал. Хотя многие достойные вурды погибли в этих глупых набегах, а наше племя не столь уж и велико, чтобы губить понапрасну жизни. Но, повторяю, тогда я молчал.

Но три дня назад он убил овду. А это — война. Война с овдами означает гибель нашего народа. Мы не сможем выиграть эту войну. И не можем уладить дело миром. А овды не станут, подобно людям отгораживаться от леса, а значит и от нас, стенами. Они придут и уничтожат наш народ. Вот почему я обвиняю Писе Йола и обращаюсь к мудрости предков.

Вуверкува кивнула и обратилась к противной стороне:

— Говори.

Молодой воин шагнул вперёд.

— Наши предки не заказывали нам убивать никого, кроме соплеменников. Пунан Кид говорит, что нашему племени грозит исчезновение? Я согласен с этим. Но мы исчезаем не потому, что нападаем на сёла, а потому что вырождаемся. Всё меньше и меньше у нас появляется настоящих воинов. Сегодня мы откажемся от набегов на деревни, завтра перестанем нападать на дорогах. Придет время, мы примемся жрать траву и превратимся в тучных и глупых коров. К этому ведет осторожность Пунан Кида. Я обращаюсь к мудрости предков.

У вурдов не принято долго выступать на суде. Спорить, доказывать, убеждать. Каждый из спорщиков мог выступить с коротким словом только однажды. И кроме них никто больше не мог говорить. Ни к чему это. Все доверяли Старейшей и мудрости предков — зачем лишние слова.

Поэтому, выслушав обоих, Старейшая молча удалилась обратно в логово. Теперь ни тот, ни другой из спорщиков не мог покинуть поляны. Сколько бы старуха не провела в своем логове, сколько бы она не думала над их делом. Да хоть и год. Знали ведь на что шли. Знали, что раз не хватило собственной мудрости, то теперь остается лишь ожидать её от предков. Остальные вольны были покинуть поляну, оставив несколько человек, которые передадут потом слово Вуверкувы всему племени. Но дело заварилось такое, что никто даже не шелохнулся.

Старейшая вновь вышла из логова, когда солнце перевалило за полдень. Ещё раз обкурила травой поляну и, вернувшись к середине, огласила решение:

— Писе Йол. Ты должен покинуть племя. Ты пойдешь к овдам и отдашь себя их суду. Они решат, как ты должен искупить убийство. Если они посчитают, что тебе лучше умереть — ты умрёшь. Если они решат, что ты должен жить — будешь жить. Ты вернешься к вурдам, только когда овды решат, что ты можешь вернуться. До тех пор ты больше не можешь носить своё имя. Такова мудрость предков.

Лишённый Имени поклонился Старейшей. Ни вздохом, ни выражением, он не показал недовольства.

Вуверкува повернула голову ко второму:

— Пунан Кид. Ты должен покинуть племя. Ты пойдешь с Изгнанным. Ты разделишь его судьбу. Ты умрёшь вместе с ним. Ты будешь жить вместе с ним. Ты вернешься к вурдам вместе с ним. До возвращения ты не можешь носить своё имя. Такова мудрость предков.

Лишённый Имени поклонился Старейшей.

Вуверкува обратилась ко всем:

— Никто не может покинуть племя вместе с Изгнанными. Никто не может помогать Лишенным Имён. Такова мудрость предков.

Все, кто пришёл на поляну, поклонились. И продолжали стоять, склонив головы до тех пор, пока Старейшая не скрылась в логове.

Суд был окончен.

Воины обоих сонаров молча разошлись по тайным тропам, что вели к десяткам логовищ, разбросанных по всему лесу. Собственно, никаких сонаров больше не существовало. Они распались, точно так же, как это бывает, когда вождь гибнет или, что случается реже, уходит на покой. Скоро появятся иные вожаки, которые соберут новые сонары. А пока расходились просто вурды. Никто из них даже не посмотрел на бывших вождей. Их для племени больше не существовало. Мудрость предков не обсуждается и тем более не может быть оспорена.

Двое остались стоять. Им было о чём подумать. И у них имелось на это время. Они могли оставаться на поляне хоть до захода солнца. До последнего луча. Но и не более того.

* * *

Для тех, кому назначено покинуть племя, от поляны вела особая тайная тропка. Через день быстрого хода, она выводила на Муромскую дорогу. Двое Лишённых Имён шли по этой тропе вместе вот уже несколько часов и до сих пор не проронили друг перед другом ни слова. Когда покинул поляну Лишённый Имени первым, Лишённый Имени вторым просто последовал вслед за ним. Ибо такова была мудрость предков.

Оба оказались слишком горды, чтобы заговорить, хотя прекрасно понимали, что заговорить, в конце концов, им придётся.

Оба шли босиком, как обычно и ходят вурды. На обоих были длинные меховые куртки и меховые штаны — обычная одежда вурдов. Оба имели на поясе большие тяжелые ножи — обычное оружие вурдов. Не велика у вурда и поклажа. Не требуется ему ни котелок, ни припас съестной, ни топор. Всё что нужно, вурд добывает в пути. Костра он не разводит, мясо впрок не готовит, воду, когда нет рядом ручья или озера, пьёт из следов и луж.

Тайными тропами вурдов никто кроме них не ходил. Люди и даже овды про эти тропы не ведали. Звери знали, но избегали, пользуясь своими собственными лесными путями. Поэтому за всё время им не попалось ни одного живого существа. Лишь птицы щебетали, укрывшись в нависших над тропой ветвях, да и те не спешили показываться на глаза.

Первый шёл быстро и упрямо. Он ломился вперёд, словно лось, широкими, тяжёлыми шагами. Его сжигала ярость и мучила обида. Нет, не на Старейшую, тем более не на предков. Скорее на судьбу — злодейку, да на глупых соплеменников, которые, дай только время, ещё пожалеют, что остались без него. Пожалеют, да поздно будет.

Второй едва поспевал за ним, переступая ногами мягко, словно рысь. В его душе не скрывалось ни злости, ни обиды, хотя именно его изгнали не за преступление, а заодно с соперником. Но он привык спокойно принимать все выверты судьбы. Что толку от гнева? Что толку теперь искать виноватых? Не лучше ли подумать о том, как выйти из создавшегося положения достойно, а при толике удачи, ещё и остаться в живых. Он шёл, неспешно разговаривая сам с собой, и мысли, в конце концов, привели его к необходимости действовать.

Он обогнал Первого, забежал на несколько шагов вперёд и, развернувшись, встал поперёк тропы. Взлохматил волосы. Снял куртку. Вывернув её наизнанку, надел снова.

Первый остановился перед внезапным препятствием. Подняв голову, наткнулся взглядом на смеющиеся глаза соплеменника.

— Здравствуй незнакомец, — вернув лицу серьезный вид, обратился второй к первому. — Не знаю, далека ли твоя дорога и что ожидает тебя в конце её. Но предки подсказывают мне, что нам по пути. Извини, не знаю твоего имени. Ты можешь называть меня Волосатая Рука.

Первый некоторое время молчал, не понимая, что происходит. Но, наконец, его гнев отступил и, распрямив плечи, он так же серьёзно ответил:

— Зови меня Быстрые Ноги. Рад, что у меня появился попутчик.

Мудрость предков лишила вурдов имён, произносимых на пяти языках лесных народов. Но передача смысла имени на других языках не запрещалась. Из таковых вурды в последнее столетие освоили лишь язык славян. Так они вновь обрели имена.

Дальше шли уже вместе. Не один подле другого, как раньше, а именно вместе. И всё же разговориться бывшим врагам было не так уж просто. Только при подходе к людской дороге былая вражда начала понемногу таять.

— Недолго нам быть товарищами, Волосатая Рука, — произнёс молодой вурд. — Овды воткнут в нас стрелы, прежде чем мы увидим кого-то из них.

— Не спеши, Быстрые Ноги, — ободрил старший. — Мудрость предков состояла вовсе не в том, чтобы нас убили. Мы должны предстать перед овдами, а не перед их стрелами. Пока мы шли, я долго думал, как это лучше сделать. И кое-что, кажется, придумал.

* * *

Ошибается тот, кто полагает, будто вурды тупые кровожадные существа. Ну, может и прав, но лишь отчасти. Они действительно кровожадны. Что есть, то есть. Любят они кровушку человечью. Такова их природа, что же тут сделаешь. Но вот тупыми вурдов считают совершенно напрасно. Конечно, чудом уцелевший после встречи с ними человек, не может себе представить вурдов иначе как дикарями. Но, согласитесь, многие вообще считают глупцами всех, кто их окружает. И ошибаются. И страдают потом от этого. Сами в дураках остаются.

Да, нелегко поначалу поверить, что вцепившийся зубами в оторванную у вас руку дикарь говорит на шести языках и умеет считать самое малое до ста. Это ваши предки умели считать только до десяти — больше на руках не хватало пальцев. А у вурдов и рук и пальцев всегда имелось столько, сколько требуется. А появится нужда до двух сотен сосчитать, наотрывают ещё. И уж будьте уверены, они не растеряются и перед более сложными задачами. Особенно если от этого зависит выживание.

Когда среди бела дня перед кадомским купцом Ондропом выскочили на дорогу две косматые нелюди, он едва не лишился рассудка. Бежать? Бежать некуда. Да и разве убежишь от вурда? Разве скроешься от него в лесу? Развернуть повозку на узкой дороге невозможно — мешают деревья. Да уже и поздно. Один из вурдов, тот, что постарше и покрупнее, схватив узду, остановил лошадку. Второй, похлопав животное по спине, уже приближался к повозке. Ондроп хотел было побежать, но вдруг почувствовал, что не может — ноги будто отнялись. О лежащей в поклаже секире и о ноже, что подвешен к поясу, купец даже не вспомнил.

— Куда путь держишь, человече? — непринуждённо спросил тот, что держал лошадь.

Ондроп не ответил. Мысль о том, что «сейчас его будут жрать» воцарилась в его голове, вытеснив все прочие. Вурд, что поменьше подошёл к купцу вплотную и крикнул первому:

— Ты что не видишь, он языка лишился от страха. Зачем он нам нужен такой пугливый? Может его того… — молодой провёл рукой поперек шеи. — А для дела другого кого подыщем. Мало что ли их здесь ездит?

— Ты, мужик, нас не боись, — успокоил старший. — Сегодня мы сытые.

Оба дружно захохотали.

— Д-д-для к-к-какогго д-дела? — заикаясь, выдавил из себя Ондроп.

— Ну вот! — обрадовался старший. — А ты говоришь пугливый. Другой бы уж двадцать раз помер на месте, а этот, смотри-ка, сразу о деле спросил. Одно слово — купец.

— Дело простое, — объявил молодой. — Можно сказать — пустяковое. Отвезёшь нас к овдам. Как отвезёшь, так и шагай себе на все четыре стороны. Всё вернем тебе и повозку, и лошадь. И жизнь оставим. Наградить сверх того, правда, не сможем ничем. Сам знаешь, не признаем мы всё это ваше золото и серебро. Оно нам без надобности.

— Да где же я вам овд сыщу? — удивился купец, забыв про всяческий страх, до того необычной показалась ему просьба вурдов. — Овды они же в корчмах придорожных не сидят и на торги не хаживают. Они ж в лесу живут, как и вы.

— Вот в лес и поедем, — сказал старший. — И гляди — попытаешься сбежать, или шум учинить, или знак какой подать стражникам проезжим — голова с плеч слетит, что звезда падучая с неба. Пикнуть не успеешь.

Резво вскочив в повозку, оба вурда устроились среди товара.

— Что везешь, купец? — осведомился старший, деловито заглядывая под шкуру.

— Мёд везу. В Муром. На княжеский двор, да на торг, — ответил Ондроп.

— Мёд это хорошо, — протянул молодой, подмигнув купцу. — Мёд уважаю. Вот и угостимся в дороге. Отведаем, что за медок князьям поставляют.

В другой раз мужик, может быть, и испугался бы за товар. Но теперь, узнав, что нелюдь неравнодушна к мёду, даже обрадовался. Мёд? Да, пожалуйста, сколько угодно. Хоть облопайтесь, господа вурды.

— Ты, человече, трогай, давай, — напомнил старший. — Ехай. Дорога неблизкая.

* * *

Вурд вне племени — явление чрезвычайно редкое и занимательное. Жаль, не нашёлся ещё учёный, который взялся бы его изучать. И науки такой пока не догадались придумать.

Обычно изгнанный народом вурд быстро погибает. Одному выжить сложно. Рано или поздно либо люди прикончат, облаву устроив, либо звери дикие на тропе лесной подстерегут. Но уж если случается уцелеть, с ним происходят удивительные перемены. Вурд начинает думать. То есть думает-то он всегда, но когда остается один, без присмотра предков, он начинает думать свободно. Вурд может рассуждать бесконечно на любую тему, и иметь свое собственное суждение по любому самому отвлеченному вопросу.

Повозка не спеша двигалась в сторону Мурома, и пока Быстрые Ноги спал, Волосатая Рука донимал купца такой вот, учёной беседой.

— Вы, люди трупоеды все. Подумать только, какое мясо вы едите. Это ж уму не постижимо! Вот мы, вурды, едим только парное. С кровью, ещё горячей. А когда кровь остывает, то это уже не мясо, а падаль. Вы падалью питаетесь, а нас за зверей держите. А кто не звери — все звери. И вы и мы. Только разное мясо едим. Вот и вся разница.

— Но мы же не едим человеческое мясо, — попытался возразить Ондроп.

— Э-э! — протянул Волосатая Рука. — Так мы вурдов тоже не едим. Мало того, мы своих даже не убиваем. Запрет у нас на этот счёт строгий. Не то, что у вас, собственных заповедей не чтящих. А убиваете-то зачем? А просто так убиваете, даже не с голодухи. А на нас наговариваете. Напраслину, можно сказать, возводите. Да мы сроду не убивали вас столько, сколько вы себя сами.

Тут проснулся его молодой товарищ. Он сладко потянулся, оглядывая заспанными глазами окрестности, и произнёс, отряхивая с себя сон.

— Ну и проголодался же я.

Ондроп поёжился: ну, ведь только что речь шла об их, вурдов, предпочтениях в еде — и вот на тебе — он, видите ли, проголодался.

— Останови телегу, — приказал Быстрые Ноги.

Сердечко у мужика так и ёкнуло, но повозку остановил. А куда деваться, не спорить же с вурдом на пустой дороге.

— Да не боись, ты, — ободрил его молодой. — По нужде я схожу.

Вурд не стал справлять нужду посреди дороги, а углубился в лесок.

— Вот пошто вы люди воюете? — продолжил тем временем беседу Волосатая Рука. — Мы ладно, мы еду добываем. Каждая тварь кушать хочет. Но сверх того никого не трогает. Скушает сколько надо и больше ни-ни. А вы, люди, себе подобных кромсаете, что капусту на закваску шинкуете, косяками, табунами или что там у вас. Вот я и спрашиваю — пошто?

Ондроп промолчал. И вдруг подумал, что странный собеседник не так уж не прав, даже напротив. Но он купец, человек, как говорится, не военный, а посему не его ума дело.

— Молчишь? — продолжил старший. — Сказать тебе нечего потому что. А я скажу. Вам не еда нужна. Вам земли подавай, реки, леса. Вы всем этим владеть хотите. А нас спросили?

После ухода молодого вурда прошло полчаса. «Однако слишком уж велик час для нужды,» — подумал купец и вопросительно посмотрел на старшего. Тот улыбнулся, обнажив жёлтые клыки, и сказал:

— Щас придет, не парься.

И точно. Скоро, бесшумно раздвинув еловые лапы, на дороге появился молодой вурд. Он хитро ухмылялся и вытирал рукавом испачканный кровью рот. Ондроп опять испугался, в этот раз, правда, не за себя. Но тоже — чего уж хорошего вурдов возить, когда они по такой нужде в деревни попутные хаживают. Как людям в глаза-то смотреть после этого. Так всегда бывает — когда страх уходит, просыпается совесть.

— А ты не желаешь? — спросил молодой старшего и весело подмигнул. — По нужде-то сходить?

Волосатая Рука отмахнулся, мол, не теперь, а молодой, увидев лицо мужика, рассмеялся.

— Чего опять испужался, купец? Зайчишка это был. Зайчишку в лесу повстречал.

* * *

Больше недели они бродили по бескрайнему порубежью Мещёрского и Муромского княжеств — искали овд. Лошадку взяли с собой, а подводу с мёдом припрятали возле дороги. Осень уже сдавалась. По утрам хрустел под ногами тонкий ледок. Последние листья опали и шуршали теперь под ногами. В лесу стало заметно светлее, а скоро белизны добавил и первый снег.

За это время купец попривык, перестал бояться, и охотно разговаривал с вурдами. Он даже по именам их пытался звать, вот только путался. То Быстрой Рукой одного назовет, то Волосатыми Ногами, другого. Вурды, к его великому изумлению, вовсе не свирепели от такой путаницы с именами, напротив, каждый раз весело хохотали.

— А вот ты скажи, Длинные Ноги, чего бы вам, вурдам, одних только зверей не ловить? Людей в покое не оставить? — завёл разговор Ондроп, грея над огнём руки.

— Быстрые, — коротко ответил молодой вурд.

— Что, звери быстрые? Поймать не можете? — уточнил купец.

— Нет, Ноги, глупый человек, Ноги Быстрые. Зовут меня так, — сделал вид, что рассердился молодой вурд.

— Шустрые, — предложил старший.

— Скорые, — подхватил игру молодой. — Скорые Ноги. А ничего, красиво звучит, чёрт!

Так вот хитро вурды и увильнули от ответа на мучавший Ондропа вопрос. Могли бы ему объяснить, что зверей много убивать нельзя, они от этого пропадают. А людей, сколько не жри, их всё больше становится. Объяснить они могли, но вот понял бы это объяснение Ондроп? Вряд ли.

Между тем, общение с купцом окончательно растопило былую взаимную неприязнь двух вурдов. Они стали не просто товарищами по несчастью, а по настоящему друзьями. О былой вражде если и вспоминали, то больше со смехом.

Всё бы хорошо, вот только овд им обнаружить так и не удавалось. Молодой считал, что это к лучшему:

— Пришьют нас подруги лесные, помяни моё слово. Не посмотрят, что с человеком идём, что без злого умысла.

— Да что у вас за блажь такая, к овдам попасть? — не переставал удивляться купец. — Слыханное ли дело вурдам к овдам в гости ходить? Вы ж одни других ненавидите люто.

— Раньше ненавидели, теперь полюблять собираемся, — отвечал ему старший.

— Раньше многое по-другому было, — добавил молодой. — И деревья были большими и росли прямее. Раньше мы тебя вот схарчили бы за милую душу, а теперь всё больше белками перебиваемся.

Наконец, как-то раз, старший не выдержал и рассказал купцу всё как есть. Что, мол, выгнали их из племени. Что к овдам отправили грехи замаливать. Ондроп кряхтел и елозил, слушая вурда, затем, подумав, сказал:

— Знаю, как помочь вам в этом. Есть один человек. Не совсем человек — чародей. Соколом зовут. Так, говорят, он дружбу водит с овдами этими. Если вам к нему обратиться, может и устроит встречу. Да думаю, кончат вас овды на этих смотринах.

— Слыхали мы про Сокола. Только ведь нашего брата он не больно жалует, — сказал задумчиво Волосатая Рука, почёсывая волосатую руку.

— Жалует, не жалует, а охаживать топором сразу не станет, — возразил Быстрые Ноги. — И с перепугу стрелой не проткнёт. Выслушает сперва.

— Тоже верно, — согласился старший.

Городец Мещёрский.

Наступил месяц Кюсо — месяц молений. Старики, кто ещё не забыл обычаев, потянулись в родные деревни, чтобы поклониться священным рощам и ручьям, принести дары родовым да семейным духам, умершим предкам. Молодым, что родились уже в городе, идти было некуда. Здешние рощи принимали требы только от местных родов, вход чужакам туда был заказан. Да никому и в голову бы не пришло лезть в чужое моление. Потому городская молодежь ограничивалась тем, что вывешивала на деревья ленточки и лоскутки да гуляла вволю, пользуясь отсутствием родительского присмотра. Тут уж к гуляниям присоединялись и русские. Вытаскивали сани, запрягали лошадей и катались. А то и без лошадей с крутых горок на санях скатывались, пробуя только что устоявшийся снег.

Дружина вернулась из Свищева как раз в канун месяца молений. Вернулась с победой и потому была весела и беспечна. Воины сразу же присоединились к народным гуляньям, отбивая девок у городских парней. Сперва больше в шутку и без крови.

Но веселились не все. Старый Ук маялся ожиданием, а вместе с князем сторонилось городской гульбы и всё его окружение. Варунок оставался в неведомом плену, князь мрачнел с каждым днём, не зная, что ещё предпринять для поисков сына. Всё что мог он уже сделал. Отправил посольства соседям, вроде по другим делам, но с наказом поспрашивать осторожно людей, не видел ли кто чего, не слышал ли. Разослал по окрестным землям прознатчиков. Не дружинников, те слишком приметны, но мальчишек, что при дружине вертелись, надеясь на место ученика. Вот вам испытание — разыщите след, так и в дружину дорога откроется. Брызнули мальцы во все стороны, как рыбёшки от окушиного всплеска… и ничего. Ни от мальчишек, ни от послов, ни единого намёка.

Сокол тоже знакомства дальние задействовал, чтобы ниточку отыскать. Но и у него пока ничего не выходило. Остался он в городе один, без своих молодых приятелей. И Рыжий, и Тарко отправились в соседние города и сёла. Вроде родственников дальних навестить, но всё с тем же делом — напасть на след княжича. Рыжий, хитрец, печать выпросил, что с монахов сняли. Дескать, показывать невзначай на постоялых дворах. Авось кто и клюнет на уловку.

Так что чародей остался один со своим псом. Но одиночество не пошло ему на пользу. Ни чтение, ни тем паче размышления, удовольствия не доставляли. Работа валилась из рук.

Он часто захаживал на княжеский двор, но не успокаивал старого князя, не обещал, что всё будет хорошо. Напротив, лицо его, на котором обычно нельзя было ничего прочитать, выглядело теперь чуть ли не более мрачным, чем княжеское. Целыми днями два старика сидели за столом, не проронив ни слова. Лишь вздрагивали от всякого уличного шума — не подъехал ли кто, не привёз ли весть.

Кроме новостей о сыне, ожидал Ук возвращения людей, оставленных в Свищеве. Когда дружина пришла на выручку поисковому отряду и, опоздав всего чуть-чуть, устроила в селе следствие, воины похватали далеко не всех. И самое главное, что в суматохе удалось утечь свищевскому попу. А Ук очень рассчитывал на разговор с ним, тем более после того, как вернувшиеся Заруба и Сокол рассказали подробнее о причастности батюшки к нападению на Варунка. Потому, князь тогда же отрядил несколько человек на поиски беглого священника.

* * *

Этот-то отряд и вернулся первым. Сокол как раз молчал на пару с князем в гостиной, и от известия лица обоих, наконец, просветлели.

Вместе с Зарубой и Лапшой, схватив факела, так как было уже темно, выскочили во двор. Там стояли, видимо отобранные у кого-то из свищевских, сани, в которых лежал связанный пленник. Вокруг саней сгрудились доставившие попа воины во главе с пронырливым Спичкой. Весело болтая с товарищами, они ожидали дальнейших распоряжений. На радостях, Ук повелел одарить людей серебром да отпустить по домам на отдых. Сам же подошёл к повозке и принялся внимательно рассматривать священника.

Тот лежал ни жив, ни мёртв, то ли от страха, то ли от неудобной, в путах, поездки в Мещёрск.

— Поднимите его, — распорядился Ук.

Двое стражников, стащив с саней, поставили попа на ноги.

— Говори, — коротко приказал князь.

Ответа не последовало. Священник стоял босой на одну ногу и затравлено озирался, перебегая глазами с князя на чародея и обратно, как будто не зная наверняка, от кого из стариков ему следует ждать больших неприятностей. Потом взгляд его устремился на подошедшего печатника. Видимо Химарь показался ему более предпочтительным для разговора. Поп открыл рот, собираясь что-то сказать, но успел лишь издать первый звук.

Печатник разочаровал его. С непроницаемым лицом, не выражающим никаких чувств, вдруг с силой ударил по поповскому брюху. Тот хрюкнул и упал на снег.

Сокол осуждающе взглянул на Химаря, но смолчал.

Священник лежал, поджав ноги к животу, и скулил, словно побитый пёс.

— В поруб, гада! — сплюнув, распорядился князь. — Завтра с утра допросим.

— Нет, князь, — возразил Сокол, качнув головой. — Сегодня его нужно допросить.

— Ничего, — Ук махнул рукой. — Проведёт ночку в порубе, наутро сговорчивее станет.

— Морозы по ночам, — не сдавался Сокол. — Может и не протянуть до завтра.

Ук, подумав, усмирил гнев, и согласился с чародеем.

— Добро, — сказал он и повернулся к печатнику. — Химарь, посади его куда-нибудь в тепло и накорми. И глаз не спускай. Вон, возьми в помощь двоих.

Печатник подал знак и два стражника, что держали попа, потащили его к крыльцу. Заруба отправился следом, чтобы проверить надёжность темницы и запоров.

— Зря сегодня не допросил, — с досадой сказал князю Сокол.

Ук в ответ лишь пожал плечами. Всё-таки ему не было большого дела до тревог чародея. Схватили злыдня и ладно. Варунока бы вот отыскать. А все свои сомнения можно будет проверить и завтра. Допрос дело непростое, может и весь день занять. Так что приступать к нему, лучше поспав и поев хорошенько.

* * *

Сокол оказался прав. Он и сам не подозревал насколько. Зря попа сразу не допросили. Много любопытного могли бы узнать от него. Теперь уж ничего не узнаешь, теперь допрашивать некого. Пленник лежал на полу весь посиневший, в блевотине. Лицо его отражало страшные муки, которые пришлось испытать перед смертью. Впрочем, и после смерти, по его же собственной вере, муки ему предстояли нешуточные.

Рядом с трупом стояли перепуганные стражники, что не уберегли свищевского батюшку. Там же ходили уже из угла в угол и Ук, и Заруба с Лапшой, и печатник.

Войдя в комнату, Сокол встретил виноватый взгляд старого князя. Ничего не сказав, протиснулся вперёд. Присел возле мёртвого тела и принялся его осматривать.

— Свету дайте, побольше, — громко потребовал чародей, ни к кому напрямую не обращаясь.

Провинившиеся стражники, не дожидаясь повторения приказа от князя, рванули вон из комнаты и скоро внесли большие семиглавые подсвечники. Сокол долго ощупывал лицо мертвеца, затем горло, живот, осмотрел распухшие руки и ноги, зачем-то приоткрыл батюшке веки и надавил на глаза. Никто вокруг не понимал ничего в действиях чародея, но все молчали, затаив дыхание. Наконец, Сокол поднялся, вытер о занавеску руки и сказал:

— Вне всякого сомнения, его убили. А если быть точным — отравили.

По комнате пронёсся вздох.

— А может это он сам? — предположил Лапша.

— Нет не сам, — резко сказал чародей. — Поп не дурак оказался. Понял, в чём дело, попытался себя спасти. Вся эта блевотина не от яда, а от попытки очистить чрево. Некоторые лекари считают, что таким образом возможно избежать смерти, если конечно вызвать рвоту вовремя. Но этот видимо не успел. Или яд слишком сильный попался. Или помешал кто.

— Ах ты, вурды тебя заешь… — прорычал Заруба. — Измена, значит?

Князь провёл строгим взглядом по всем, кто находился в комнате и сказал с железом в голосе:

— Допрос не отменяется. Лишь откладывается. Место попа должен занять тот, кто убил его. Думаю, он сможет рассказать нам не меньше, а то и больше этой падали.

— Узнал, кто из чужаков был во дворце? — первым делом спросил Сокол.

— Никого не было, — раздражённо ответил князь. — Свои только. Кто-то из наших прибил попа.

Сокол в раздумье потёр переносицу.

— Вот что, князь, — сказал он. — В том, что этого слуха мы потеряли и твоей вины немало. Так что давай так: со следующим я разбираться буду. Своим способом.

Князь подумал, пожевал ус и согласился.

— Добро. Пришлю тебе пару воинов из тех, что вчера попа привезли. Эти-то под подозрением, — кивнул он в сторону стражников. — Садись где пожелаешь, а они пусть волокут к тебе всякого, кого допросить требуется.

Стражники побледнели, а князь улыбнулся:

— Ну, а я, да Заруба с Лапшой, да Химарь, сами к тебе придём. Нас тащить не придётся.

Обитатели двора решили, что теперь начнутся долгие допросы всех тех, кого угораздило оказаться в эту ночь в княжьих палатах, и вообще в крепости, но Сокол поступил по-другому. Он лишь коротко переговорил с Уком и Зарубой, причём спрашивал их не столько про минувшую ночь, сколько о делах сравнительно давних. Об отъезде с посольством Варунка, о подготовке их с Зарубой отряда… после чего уселся на княжеский стул, наказав новым помощникам, чтобы его в раздумьях не беспокоили.

Мимо комнаты, где расположился чародей, люди ходили исключительно по большой надобности и только на цыпочках. Всем стало ясно, что не без колдовства, но Сокол доберётся до истины. Ук по просьбе чародея, приказал запереть все ворота и не выпускать никого из крепости до окончания следствия. Охрану на стенах сменили отозванные с гулянья кмети. Дворец затаился, притих.

* * *

Заруба, запершись в гриднице с Дуболомом, Воротом и ещё пятью-шестью старшими воинами своего полка, серьёзно запил. Он пил много и молча, не обращая внимания на парней, которые, посчитав, что их позвали на пир, галдели вовсю. А Зарубе было не до веселья. Просто он не любил напиваться в одиночестве, а теперь, растворившись среди дружинников, заливал в глотку ковш за ковшом и почти не закусывал.

Воевода всё больше мрачнел, и воины скоро это заметили. Прежние весёлые разговоры как-то сами собой угасли, заговорили о серьёзных вещах, но Заруба не обращал внимания и на них. Он пил как последний пропойца, самозабвенно и без стыда.

Князь вызвал Зарубу, когда тот едва вязал лыко. В гридницу примчался посыльный и шепнул на ухо несколько слов. Лицо воеводы сразу стало пугающе трезвым. Воины, невзирая на хмель, замолкли, ожидая разъяснений. Не война ли? Не поход, какой? А может Сокол что-то, наконец, раскопал? Заруба встал и подозвал рукой Дуболома.

— Пойдешь со мной, — сказал он, остальных же успокоил:

— Дело небольшое, нужды нет всех поднимать. Так что угощайтесь, а мы, может быть, и вернемся скоро.

— Что случилось? — спросил Дуболом, как только они вышли из гридницы

— Мне князь не доложился, — рыкнул Заруба.

Верного воина Заруба оставил за дверью, а сам вошёл, предварительно испросив позволения. Ук ходил по комнате, а возле него непринужденно сидел Сокол. Заруба слегка поклонился обоим и спросил обычным своим ровным голосом:

— Что-то срочное, князь?

— Садись, — предложил тот, показав рукой на свободный стул, но сам продолжал ходить.

Время текло в полной тишине.

— Печатник мой, — тихо начал князь и взорвался криком. — Предал нас, гадёныш!

— Так это он, — Заруба провел пальцем по горлу. — Попа к богам спровадил?

— И не только, — добавил Сокол, не вставая с места. — Это он донёс о посольстве Варунка и о цели того посольства. И он же успел подбить свищевских на бунт. Помнишь, я тогда хозяина особо спрашивал, когда ему нас перехватить приказали? Тогда ещё заподозрил неладное. Так вот, всё сходиться. Только он и мог читать переписку князя, только он и мог доносить. Больше некому.

— И где он теперь? — спросил Заруба, сильно дыша перегаром. — Схватили подлеца?

— Мы ему ещё не открылись, тебя вот сперва вызвали, — сказал Сокол.

— Сидит у себя, — усмехнулся князь. — Квасит, как и ты. Но за ним наблюдают, чтоб не сбежал.

— Что и за мной наблюдали? — обиделся воевода.

— А ты чего хотел? — разозлился князь. — Тебе ведь тоже многое ведомо было.

— И чего теперь? — спросил Заруба.

— Сейчас вызову его, да пожалуй, начнём. Откладывать не будем, а то, как бы и этот язык на небеса не утёк.

— Я Дуболома с собой взял, за дверью стоит, может позвать его в помощь? — предложил воевода.

— Зови, — разрешил князь. — Лишним не будет.

* * *

Печатник всё понял, как только переступил порог. По лицам понял, по глазам, по взглядам. Он не попытался бежать, не стал вымаливать себе жизнь, даже не посчитал нужным, как это водится за обречёнными, высказать, наконец, хозяину всю правду, все накопившиеся обиды. Химарь просто стоял, покачиваясь на нетрезвых ногах, и смотрел на своих врагов без ненависти или злобы.

Князь не стал ничего говорить предателю. Лишь взглянул мельком и приказал Дуболому держать Химаря покрепче. Дружинник, сжав локти печатника железной хваткой, свёл их у него за спиной, а Сокол уже подносил к губам Химаря дымящуюся варевом чашку. Тот выпил довольно спокойно. Казалось, он нисколько не боялся быть отравленным и, как скоро выяснилось, не боялся и колдовства. Предатель не произнёс ни слова, лишь ухмылялся, глядя на чародея. И Сокол и Заруба были поражены. Оба хорошо помнили, как быстро развязался язык свищевского хозяина. Но у печатника даже дымки в глазах не наметилось.

Князь вопрошающе посмотрел на чародея. Тот, немного подумав, произнёс:

— Судя по всему, травы на него не действуют, — Сокол развёл руками. — Значит либо он сам способен к ворожбе, либо его хорошо подготовили. В любом случае здесь я бессилен.

— Малк! — коротко распорядился князь.

Лицо воеводы просветлело. Наконец-то и ему выпала возможность применить способности и хоть в малости, но утереть нос чародею.

— Не всё, значит, с помощью колдовства сделать можно, — довольно пробурчал, чуть ли не промурлыкал он, направляясь к печатнику. — Кое-что и нам, грешникам безнадёжным, приходится доделывать…

То, что происходило в последующие два часа, Сокол вспоминать не любил. Заруба и вправду знал толк в пытках. Крови вышло много, но даром не пролилось ни капли. И прежде чем печатник потерял сознание, им удалось немало выведать.

Первым делом узнали они, что и монахами, и слухами заправляет Алексий — викарий, заведующий судебными делами московской церкви. Причастен к этому митрополит или нет, Химарь не знал. Монахи, по словам печатника, использовались Алексием лишь в случае крайней нужды. Он считал их своим главным оружием в тех вопросах, которые нельзя было решить обычными средствами. Сколько всего воинов у викария, печатнику было неизвестно. Как неизвестно и где они орудовали ещё. Зато, он знал достоверно про двух или трёх монахов подосланных к рязанскому князю. Они пробирались на Рязань окольным путём, через Мещеру, и печатник оказывал им содействие.

Многое сказал Химарь. Главного не сказал. Где скрывают Варунка, да что за напасть грозит княжеству. Узнали только, что на сей раз затевается против Мещеры нечто особенное. Такое, что способно начисто смести и князей, и простой народ, и крепости, и деревеньки. Ни глухой лес, мол, не поможет, ни высокие стены не упасут. Москва потом на пустое место явится.

— Чары, какие? — предположил Сокол.

Но даже пытки смогли выдавить из печатника только два слова:

— Серая орда…

— Что за орда? — встрепенулся князь. — Степь? Почему серая?

Печатник не ответил. Истерзанное его тело лежало на полу, и по всему было видно, что долго он не протянет.

— Добей гадёныша, — распорядился Ук.

Вытащив из ножен меч, Дуболом точным ударом остановил сердце предателя. Князь принялся кружить по комнате:

— Где же они сына-то прячут? И для чего он им? Не зря ведь живым оставили? Чего-то удумали, значит. Непонятно. И Серая орда эта…

— Будет нелишним отправить гонца к рязанскому князю, — предложил Заруба. — Олег — мальчишка. Не опытен он ещё. Может с этими монахами и не совладать. А так, глядишь, и другую их задумку расстроим.

— Верно, — согласился князь, отвлёкшись от стенаний. — Тарко вон послать. Или Вияну.

Он потеребил бороду.

— А что ты думаешь, чародей?

— Гонца послать можно, — ответил Сокол. — Почему бы и не Тарко… он скоро вернуться должен… да и Вияна справится не хуже, а то и лучше. Княжна всё же.

Чародей помолчал.

— Я вот что думаю. Дело нужно до конца довести. Человека в Москву отрядить, чтобы вызнал всё и про монахов, и про викария. Нашёл бы, где там гнездо они свили, кто за ними стоит, ну, в общем, всё что сумеет. Может получится у него и друзей там найти. Своих слухов заиметь, кто бы докладывать смог, чего там готовится и против кого. Про Серую Орду особенно узнать надо. Недоговорил Химарь, а может, и сам не знал толком. Но узнать надо…

Сокол прошёлся, стараясь не смотреть на мёртвое тело.

— У тебя, князь, знаю, есть на Москве человек верный, да и у меня, не скрою, тоже имеется. Но им сейчас высовываться не след. Они со своих мест что смогут и так узнают. А тут новый человек нужен, упорный.

— Эка хватил, — присвистнул воевода. — Своего подсыла викарию? Кто же такое осилит?

— Думаю Романа можно попросить, — предложил Сокол. — Он ушлый малый. Если кто и справится, так только он. Есть у него к таким делам способности.

— Рыжий? — улыбнулся князь. — Да, помню его. Что ж, я не против, если он сам согласится. А что касается расходов, то денег дам сколько надо.

— Ерунда это всё, бред лошадиный, — не сдавался воевода. — Да кто его там, в Москве ждёт? Его же сразу откроют и на кол посадят, как вынюхивать начнёт. И ещё, хуже того, неладное заподозрят. С чего бы это мещёрский князь до церковников стал любопытен? Как бы хуже не стало. А тут ещё Химаря труп всплывёт, совсем худо будет.

— Можно с ханьским купцом поговорить, с Чунаем, — предложил Сокол. — Он как раз в Москву собирается. Пусть возьмет Ромку, вроде подручником своим, никто ничего не заподозрит. Чунай на всю зиму там остаться намерен, так что и времени хватит вполне, чтобы не спешить, по уму всё делать.

— А он надежный, Чунай этот? — с сомнением спросил Заруба. — Видел я его. Купец как купец. Ничем нам не обязан. То, что Варунка из Сарая вёз, это ещё ни о чём не говорит. А ну как проболтается или продаст? И посадят таки Рыжего твоего на кол. Он хоть и беспутный, а всё одно жалко парня.

— А мы купцу ничего особенного и не скажем, — возразил князь. — Вон Сокол попросит в дружбу, да и всё. Про нас тот и слова не услышит.

Воевода, наконец, сдался. С большим скрипом согласился со всеми доводами. Всё-таки тайные дела не его стихия.

— И вот ещё что, — добавил Сокол. — Вовсе не обязательно всем знать, что мы предательство Химаря открыли. Эту новость надо в тайне сохранить, как можно дольше. Чтобы в Москве раньше времени не проведали.

— Вот это дело! — поддержал Заруба. — Закопаем его втихаря, ночью, под городьбой, и все дела. Семьи у него нет, друзей не водилось. Кто хватится? А если хватятся вдруг, скажем, мол, по делам в Елатьму уехал или ещё куда. А все послания, что ему передадут, сами читать будем. Небось, ещё немало откроется.

— Такой обман времени не выдержит, — с сомнением заметил князь. — Он ведь, Химарь, все дела вёл и с гостями, и с горожанами. Многое на нём держалось. Кого-то ставить вместо него надобно.

— Да неужто у тебя, князь, людей мало? — удивился воевода.

— Таких как Химарь, мало, — вздохнул Ук. — Но ничего, придумаю, что-нибудь.

* * *

Рыжий, словно почуяв перемену, объявился в доме Сокола на следующий же день. Объявился уставшим и с пустыми руками. Два десятка постоялых дворов, что удалось ему обойти на пространстве от Кадома до Бережца, следов Варунка не сохранили. Снятую с одного из убитых монахов печать, он кое-где показывал, но на приманку никто не клюнул.

Чародей, в свою очередь, рассказал товарищу последние новости про печатника и викария, изложил их с князем просьбу на счёт разведки. Рыжий на свежее дельце сразу согласился. Надоело ему уже по лесам бродить, хотелось любимым мухрыжным промыслом заняться. Так что московская разведка в самый раз ему показалась. По душе дело. Да ещё и от князя за это честь с серебром получить. Чем плохо-то?

С Чунаем Сокол тоже договорился быстро. Ханьский гость его уважал больше прочих на русской земле, и помочь не отказался. Так что следующим утром, прихватив увесистый мешок припасов, Рыжий погрузился на купеческую ладью, и они отправились в путь, стараясь поспеть в Москву до того, как Ока встанет.

* * *

Проводив молодого товарища и вновь ощутив одиночество, Сокол ещё до захода залёг на лавку, чтобы как следует осмыслить назревающие события. Ничего путного из этой затеи не вышло. Думы сонно плутали по кривым путаным ходам подозрений, не желая приводить к единственной истине. Слишком скудна оказалась пища для размышлений. Намёки, предчувствия, вырванные пыткой слова… только обрывки правды. Ничего больше. Молчат лазутчики, не отзываются друзья, послы разводят руками. Не больше толку и от ворожбы. И так и сяк теребил чародей клубок догадок и сомнений. Но нет, не давалась головоломка, не находилась верная ниточка.

Лежал он угрюмый на лавке, думал, за что зацепиться. Каждую возможность со всех сторон рассматривал, каждого человека прощупывал мысленно, к каждому событию по-новому подходил. Едва до первых зацепок добрался, как стук в дверь разрушил весь ход размышлений. Пёс вдруг вскочил, зарычал, обнажив клыки. Шерсть его встала дыбом.

Ну и дела! — подумал Сокол. — Сроду не бывало, чтобы пёс так взволновался. Даже заберись на двор, к примеру, волк шальной или рысь, он лишь коротко тявкнул бы, подав чародею знак, не больше. А тут, будто орды нежити дом обложили и к приступу готовятся. Или, быть может, сами боги пожаловали? Отомстить пришли чародею за обиду давно нанесённую. Сгрудились, небось, за дверью ватагой и ждут с дубьём наготове.

Сокол спокойно откинул шкуру, что заменяла ему одеяло. Поднялся, взял со стены клинок зачарованный — тот, что для нечисти и нежити припасён, тот, что и для богов не безделица. Бесшумно, стараясь не скрипнуть половицей, скользнул в сенцы и встал в стороне от прохода на случай, если в открывающуюся дверь полетят стрелы. Или ещё чего похуже.

— Открыто! — негромко крикнул он, взяв меч наизготовку.

Дверь распахнулась. В сенях, робко озираясь, появился знакомый кадомский купец, а вместе с ним — чародей глазам не поверил — два вурда, скромно потупившие взгляд.

— Да-а, — протянул Сокол, опуская меч. — Видно на небесах совсем присмотр над смертными забросили, раз вурды по слободкам расхаживают.

— Это Власорук, а это Быстроног, — наспех представил Ондроп спутников. — Дело у них к тебе, господин чародей. Важное. Ну да, небось, сами поведают.

Не престало чародею бояться просителей, какими бы необычными они ни были. И не престало говорить с гостями на пороге. Успокоив пса, он пригласил странных путников к столу. Достал из печи томившееся там молоко, выставил собственного приготовления медовые лепешки, после чего уселся сам и только теперь внимательно оглядел гостей

— Писе Йол и Пунан Кид, как я понимаю, — произнёс чародей, переведя имена обратно на лесной язык.

Вурды продолжали сидеть, потупив взгляд, и молчали.

— Что-то не так? — спросил Сокол.

— Нас лишили имён, господин чародей, — виноватым голосом произнес старший. — Зови нас лучше так, как назвал купец.

— Ага, — догадался Сокол. — Такова была мудрость предков?

При этих словах, оба вурда вскинули головы, поражённые осведомленностью хозяина. Ондроп тоже удивился.

— Ты, видимо, немало знаешь о нашем народе, — уважительно произнёс Власорук.

— Я встречался, когда-то давно с Вуверкувой, — пояснил чародей. — В то время она была у вашего племени Старшей. Но и тогда уже много годков ей набежало, вы и не застали её, поди.

— Мудростью предков, она и сейчас судит наш народ, — заметил Быстроног.

— Вот как? — удивился чародей. — Это же, сколько ей лет получается? — он подсчитал в уме. — Пожалуй, никак не меньше ста двадцати. Сильна бабуся!

Он помолчал, думая. Потом спросил:

— Ну, и какое же дело привело ко мне столь необычных гостей?

Вурды принялись рассказывать ему всё, что случилось с ними, и каков оказался приговор Старейшей, и как они поймали Ондропа и вместе с ним попытались разыскать овд. Сокол качал головой, иногда задавал вопросы, уточняя непонятое. Потом решил:

— Ну что же. Я помогу вам. Может быть, и настало время, когда придётся замириться и овдам с вурдами.

* * *

Когда-нибудь, люди наверняка придумают способ общаться друг с другом, находясь в разных концах земли. Чародей был уверен — обязательно придумают. Ведь придумали же предки колесо, сильно изменившее жизнь. Но пока приходилось использовать для этого чары. Или голубей. После памятной встречи в лесу, Сокол обменялся с Эрвелой и тем и другим. Пора стояла недобрая, и быстрая связь всегда могла пригодиться.

В голубе сейчас надобности не возникло. Голубя Сокол берёг на тот случай, если нужно будет отправить послание. Тут же посланием всё одно не обойтись — необходима встреча. Потому, закрыв глаза и сосредоточив внимание, чародей усилием мысли заставил воспламениться свечу, стоявшую в чреве холма за много вёрст от его дома. Это и был тот знак, по которому они с владычицей должны будут встретиться, в известном только им двоим месте.

— Собирайтесь, господа вурды, бросил Сокол. — Пора в дорогу. А ты, Ондроп, побудь пока здесь, присмотри за хозяйством. Надеюсь, вернуться к вечеру.

— Дак, нам собираться, только подпоясаться, — ответил Власорук. — Пойдём, Быстрые Ноги. Наш, мудростью предков, путь подходит к концу.

* * *

До назначенного места добирались всего лишь часа три по неприметной лесной тропке. Удобно, ничего не скажешь. В другие-то времена пришлось бы колесить несколько дней в поисках встречи.

Когда чародей со спутниками выбрались из леса, владычица уже ждала на поляне. Она пришла не одна. Боевая дюжина вооружённых луками овд сопровождала Эрвелу. Завидев кровных врагов, девушки помимо воли потянулись к оружию. Только владычица порыву не поддалась и стояла спокойно.

— Странных товарищей привёл ты с собой, чародей, — произнесла она не слишком приветливо.

— Не спеши судить, — возразил Сокол. — Хотя за судом и привёл их сюда. Для того и позвал тебя на встречу. Чтобы время не тянуть, скажу сразу — один из них убийца. Если позволишь, он сам изложит дело.

Эрвела от растерянности закусила губу. Заговорить с вурдами, казалось, было выше её сил. Но не зря она звалась владычицей. Взяла себя в руки и, хотя голос её слегка хрипел, ответила:

— Хорошо. Пусть говорят.

— Благодарю, владычица, — поклонился Быстроног и начал свой мрачный рассказ. — Три месяца назад, мой сонар возвращался с набега на людскую деревню. Схватка вышла жестокой — из людей мало кто уцелел. Но и наших бойцов погибло почти половина сонара. Мы тащили с собой двух женщин из той деревни. Не в плен, разумеется. Наши дети и жёны не станут есть стервятину. Когда до домов оставалось два дня пути, мы повстречали молодую овду. Одну из вашего племени. Она не испугалась сонара, заступила дорогу и попросила нас отпустить женщин. Предложила взамен привести нам корову. Но мы…

Вурд замолчал.

— Продолжай, — сквозь сжатые зубы сказала владычица.

— Я убил её. Отрезал ей голову. Она не ждала нападения и не успела защитить себя. Мы не были голодны. Её тело закопали в земле.

Эрвела с трудом сдерживала ярость. Она вновь прикусила губу и, сжав кулаки, впилась ногтями в ладони. Её глаза превратились в малые щёлки.

— А потом был суд, — продолжил Быстроног. — Наше племя не желает большой войны с овдами и потому, мудростью предков, меня изгнали. Отправили к вам, к овдам. И теперь — как ты решишь, так и будет. Если тебе нужна моя смерть, я умру. Если тебе нужна моя жизнь, я буду служить. Такова мудрость предков.

Эрвела некоторое время тяжело дышала. Потом, в очередной раз переборов гнев, повернулась к Власоруку.

— Что можешь добавить ты?

— Ничего, владычица, — пожал тот плечами. — Я просто пришёл разделить судьбу соплеменника.

— То есть, ты не участвовал в этом… убийстве?

— Нет, я всегда выступал против набегов. Но теперь это не имеет значения. В любом случае, я должен последовать за Быстроногом. Такова мудрость предков.

Эрвела долго стояла, прикрыв глаза. Непростое решение ей предстояло принять. И спросить совета у владычиц других городов, она сейчас не могла. И отложить разбирательство не находилось причин.

Она приняла решение. И когда начала говорить, голос её поначалу слегка дрожал.

— Одна из нас пропала три месяца назад. И теперь мы прояснили её судьбу. Узнали из уст убийцы, который предстал перед нами. И я заявляю, — Эрвела подняла руку, — войны с вурдами не будет.

Она ненадолго замолчала, потом продолжила.

— Но остается вопрос, что делать с убийцей? Мы не можем лишить кого бы то ни было жизни из мести или по суду, если только не объявлена Белая Война. Таков наш закон. И мы не можем взять в услужение вурдов, тем самым, осквернив злом свои города. Овды никогда не брали пленных, и потому никогда не судили их. Ни с чем подобным до сегодняшней встречи нашему народу сталкиваться не доводилось…

Эрвела опять помолчала.

— Решение будет таким. Раз ты, чародей, привел к нам злодеев, тебе и отвечать за их судьбу. Пусть служат тебе, пусть пребывают в твоей воле.

Продолжая смотреть на Сокола, владычица заговорила о наказании.

— Вернуть к жизни убитого невозможно. Возможно лишь уберечь живого. Убийца, лишенный имени и извергнутый племенем должен трижды спасти жизнь человеку или овде. Таково искупление. Товарищ убийцы волен помогать ему. Но спасти три жизни должен сам убийца… после чего оба смогут вернуться к своему народу.

Мог ли чародей отказаться от ответственности за судьбу вурдов? Наверное, да — Эрвела была ему не указ. Но он прекрасно понимал, что тогда хрупкая связь с овдами может порваться окончательно. Союз овд и людей может серьёзно пострадать из-за его упрямства. И чтобы этого не случилось, он готов был взять на себя нежданные хлопоты.

Соглашаясь, Сокол поклонился владычице. Вурды же молчали, так и не подняв чудом уцелевших голов.

Суд закончился, закончилась встреча. Величественно развернувшись, Эрвела покинула поляну. Вместе с ней, среди деревьев, исчез и её маленький отряд.

* * *

— Эх, связался я с вами, — ворчал Сокол на обратном пути. — И так про нашего брата в городе чёрте что думают, а тут ещё вурды. Что теперь мне прикажете с вами делать? Работники мне без надобности. Скотины у меня нет. О боги! А чем прикажете вас кормить?

Вурды шли, виновато опустив головы.

— Ухаживая за скотиной, подвигов не совершишь, — пробурчал Быстрые Ноги.

Сокол ошпарил его взглядом, но ничего не сказал.

Купец встретил их звонким храпом, от которого даже пёс места себе не находил. Сокол легонько притопнул носком сапога. Ондроп тотчас проснулся. Увидев целых и невредимых вурдов, он протяжно вздохнул. Кашлянул. Простонал:

— Что не повстречали овд-то? Неужто опять с вами по лесам бродить придется?

Вурды, к великому удивлению Ондропа, виновато молчали. Не зубоскалили.

— Они у меня останутся, — ответил Сокол. — А ты, смотри, никому об этом. Чтоб ни одна живая душа не узнала. Войну тут ещё не хватало устраивать.

Городец Мещёрский. Зима.

Все, кто не стремился вечерами домой, кого застала в Мещёрске дорога или дела, кто не прочь был развеяться после тяжелого дня, все эти люди, ближе к ночи, неизбежно скапливались в корчме, название которой по причине того, что она была единственной на весь город, придумать никто не потрудился. Помимо корчмы в городе завелось несколько постоялых дворов, но их обитатели, люди преимущественно обычные, ночами предпочитали отдыхать. Потому на постоялых дворах всё затихало с заходом солнца или чуть позже. А если кто и бодрствовал среди ночи, то без лишнего шума, закрывшись в своих покоях. Любители же ночных посиделок, разговоров и пьянок собирались в заведении Байборея. В особенности зимой, когда на воздухе не больно-то погуляешь.

Хозяин удачно поставил корчму на посаде, в двух шагах от Муромских ворот княжеской крепости, если повернуть от них в сторону Окского спуска. Такое расположение привлекало не только заезжих гостей и крестьян, но и в особенности многочисленных княжеских воинов, у которых пропустить ковш-другой браги или пива после службы вошло уже, к вящей радости Байборея, в твёрдую привычку. Оттого корчма никогда не испытывала недостатка в посетителях и заполнялась народом сразу после вечерней зари.

В этот раз людей набилось особенно много. Заруба, набегавшись по лесам, повоевав и с разбойниками, и с монахами, и с недружелюбными свищевскими мужиками, а затем измотанный долгим и запутанным следствием, устроил, наконец, долгожданную попойку для своего полка.

Ко всему прочему, появился и повод для празднества. Переговорив на днях с князем, воеводе удалось пристроить в дружину давешних разбойников Митьку и Воробья. Само по себе, не бог весть какое событие, но отчего и не выпить за пополнение. Новички, будучи молодыми, как по возрасту, так и по месту среди прочих кметей, сидели, как полагается, в самом конце стола, но и тем довольны были неимоверно.

Дружина заняла самый большой из столов, тот, что стоял посреди гостиной. Но всё равно многие не поместились. Хозяину пришлось подсуетиться — принести откуда-то доски и бочонки, соорудить дополнительные лавки.

— В тесноте, да не в обиде, — приговаривал Байборей, втискивая дружинников промеж товарищей.

Воины вели себя шумно. Чем больше пили и ели, тем громче орали, пытаясь перекричать друг друга, делясь впечатления о недавнем свищевском походе и споря, чей вклад в общую победу над мужичьём весомее. Заруба больше молчал, взирая снисходительно на дружинников. Ему не было нужды спорить. Он понемногу потягивал из кувшина крепкую брагу, редко закусывая кислой капустой, но не пьянел, хотя лицо его приобретало с каждым часом всё более насыщенный багровый оттенок.

Байборей и его дочка, по прозвищу Тоска, только и успевали доставлять на стол новые блюда с едой и кувшины с напитками. Тоску, хотя она уже и вошла в тот возраст, когда за девушками начинают ухаживать, никто не трогал. Напротив, к ней, видимо по старой привычке, относились ласково, словно к маленькой девочке. Сам Байборей, похоже, нисколько не волновался за дочку. Но каждый знал — корчмарь, он себе на уме. Тронь, кто девочку — отец слова не скажет, виду не подаст, но потом выловят того человека из Оки или в овраге найдут, с перерезанным горлом.

В стороне от гуляющей дружины, за небольшими столиками, уселись, ведя негромкие и неспешные свои разговоры, купцы. Их, что застряли на зиму в Мещёрске и теперь, оставив вмороженные в берег суда и сваленные в амбарах товары под присмотром слуг и сыновей, собиралось каждый вечер не меньше десятка. Ондроп что-то доказывал товарищам, водя ребром ладони между расставленной на столике посудой. Те то не соглашались, стуча пальцами по лбу, то задумывались, теребя бороды и переспрашивая кадомского купца. Там же, возле гостей, пристроилась и пара молодых горожан из тех, кого дома ещё не ждут вечерами жёны и дети.

Несколько селян и вовсе расположились на внушительных размеров сундуке, что стоял впритык к двери, ведущей на хозяйскую половину. Селяне пришли со своим хлебом, но, для приличия, пару кувшинов пива, в складчину заказали. Эти ели молча. В отличие от дружинников, которых волновали лишь прошлые подвиги, селяне думали о завтрашнем дне и пытались впрок отогреться перед предстоящей утром нелегкой дорогой, которая по всем приметам обещала выпасть на особую стужу.

Воздух от такого наплыва народа стоял спёртый, но никто не замечал духоты. Лишь когда входная дверь открывалась, впуская новых посетителей, клубы морозного пара доносили до ближайших людей вместе с холодом и настоящую свежесть. Впрочем, среди зимы, людям больше нравилось тепло, нежели чистота.

Дверь открылась в очередной раз, и на пороге возникли два вурда. Один помельче и помоложе в линялой лисьей куртке, другой покрупнее и постарше в линялой же куртке, но из волка. Оба, несмотря на зимнюю пору, пришли босиком. Налипший на подошвах снег теперь медленно стаивал, образуя на полу под ногами пришельцев грязные лужицы. У обоих на поясах висели тяжёлые ножи, вроде тех, какими на торговых рядах разделывают мясные туши.

С появлением столь необычных гостей, разговоры стали быстро стихать. Сидящие спиной ко входу, завидев лица собеседников, оборачивались и умолкали. В корчме воцарилась тишина. Слышно было, как хрустнула, наступив на черепок разбитого от испуга кувшина, Тоска.

— Смотри-ка, тихо как здесь. Что в твоей домовине, — заметил молодой вурд, обращаясь к товарищу. — А болтали, будто шум такой стоит, что и соседа не каждый раз услышишь. Врали, поди, всё.

— Сдаётся мне, что нам здесь не рады, — ответил ему спутник, обведя взглядом корчму. — Стало быть, и то сказки, что, мол, любого гостя здесь хлебом встречают.

Ондроп не отличался смелостью и в разного рода купеческих ватагах неизменно слыл самым робким из всех. И тут, может быть впервые в жизни, оказался единственным, на кого появление вурдов не произвело ровным счётом никакого впечатления. Его собеседник, поперхнувшись пивом, уставился на необычных посетителей.

— Чего рот открыл? — раздался в мёртвой тишине ровный голос Ондропа. — Это ж вурды. Вурдов что ли никогда не видел?

Такое спокойное, даже неприлично спокойное поведение кадомского купца при появлении нечисти, вывело, наконец, из ступора воеводу. И без того багровый, Заруба ещё больше налился кровью, выскочил из-за стола, опрокинув скамейку, и схватился за рукоятку меча. Дуболому с Воротом, потерявшим под собой опору, также пришлось встать на ноги.

— Что за чёрт!? — зарычал воевода, глядя на вурдов.

Повернувшись к остолбеневшим кметям он кликнул:

— А ну, парни, руби нечисть!

Быстро осознав численное превосходство, примеру воеводы последовали дружинники, и скоро на вурдов смотрело два десятка клинков. Только нелепость обстановки, неестественность всего происходящего, удерживала воинов от немедленного броска.

Вурды же продолжали стоять совершенно равнодушно, будто не ведая, какая опасность нависла над ними. Их руки в сторону ножей даже не дёрнулись. Они не улыбались, но глаза просто лучились удовольствием от того шума, который наделало их появление в корчме. Это несколько озадачило мечников, и они не спешили начать потасовку. И всё же резня могла вспыхнуть в любое время, от малейшего неосторожного слова или движения.

— Погоди рубить воевода, — поднялся вдруг Ондроп. — Чего горячку порешь? Это Власорук и Быстроног. Я их знаю. Они свои.

И купец приветливо махнул вурдам рукой. Те кивнули в ответ.

— Смотри-ка, не спутал, — заметил вполголоса Быстроног старшему товарищу.

— Свои? — зарычал Заруба громче прежнего, и если бы не имелось предела краске, то его лицо побагровело бы ещё больше. Не спуская глаз с вурдов, он повернулся к Ондропу, и переспросил, кипя бешенством.

— Кто свои?.. Вурды свои?.. Кому? Тебе свои?.. Да кто ты такой, чтобы нелюдь в городах привечать?

Тут Ондропом вновь овладела природная робость. Он смешался, не зная что ответить свирепому воеводе, как доказать миролюбие его странных знакомцев. Но те, решив положить конец потехе, и сами пришли на помощь кадомскому приятелю.

— Э-э, — протянул Власорук. — Если позволите…

Заруба резко повернулся обратно ко входу.

Вурд сделал шаг вперед и протянул свиток с печатью.

— Мы, почтенный воевода, грамоте не обучены, — пояснил он. — Но, как нам поведали мудрые люди, на этом куске кожи начертано всё, что нужно.

Не опуская меча, Заруба приблизился к вурдам и, забрав свиток, шагнул назад. Затем приказал одному из дружинников подстраховать себя, а сам, переняв меч другой рукой, развернул кожу и прочитал вслух:

"Сей вурд именем Волосатая Рука находится в услужении у Сокола — чародея.

Оному вурду дозволяется проживание без срока в Мещёрске. Не возбраняется ношение оружия и совершение купли.

А все пошлины платить за него Соколу.

Князь Ук"

Воевода внимательно осмотрел печать и вернул грамоту вурду. От похожего куска кожи, протянутого Быстроногом, отмахнулся досадливо.

— Да, дела, — почесал он затылок и убрал меч.

Обернувшись к людям, Заруба объявил:

— Грамота в порядке. Печать и подпись подлинные.

Все вздохнули с облегчением. Вновь принялись гомонить, обсуждая нежданное происшествие. Воевода же вдруг расхохотался и совсем без злобы обратился ко всё ещё стоящим у входа приятелям:

— Ну и напугали вы меня, волосатые, ну и потешили.

Затем крикнул хозяину:

— Байборей, угости-ка их за мой счёт.

Услышав про счёт, корчмарь мигом оправился от страха.

— Чем желаете перекусить? — обратился он к вурдам. — Могу предложить дичь, зверину, домашнее мясо. Могу запечь с кровью. Хотите, и вовсе готовить не буду. Слыхал, вы сырое предпочитаете…

— Мы не едим мясо, хозяин, — ответил Власорук. — Подай нам лепёшек медовых, да к ним молока.

— К ним пива, — поправил молодой вурд. — Пиво мы уважаем.

Разговоры вновь смолкли, вновь воцарилась гробовая тишина. Второй раз за один и тот же вечер — явный перебор.

— А может у них, того, клыки подпилены? — тихо предположил кто-то, но услышали все.

Власорук повернулся к говорящему и улыбнулся ощерившись. Тут все поняли, что человек ошибался, что клыки у вурда в полном порядке и на положенном месте.

Долго ещё корчма в напряжении пребывала. Долго ещё народ косился на парочку мохнатых созданий, что — будто так и надо — уселись подле воеводы и лопали свои лепёшки, чинно запивая пивком.

Люди же, вроде Зарубы, легко принимают всё новое. Если с мещёрцами или ордынцами приходилось биться плечом к плечу, то от чего и с вурдами за столом не посидеть? Дружинники сперва чувствовали себя не очень уверено, но, выпив и закусив, вскоре вернулись к прежним спорам, лишь искоса поглядывая на воеводу шепчущегося о чём-то с волосатыми уродами.

После третьего ковша, тот уже сидел с Власоруком в обнимку и говорил:

— Ты, Влас, давай ко мне, в дружину. Ножичком попусту махать это для разбойников сопливых. Я тебе меч дам, или саблю, а то топор боевой… Коня справим, сбрую… Броню добрую подберём… Эх, Влас, таким витязем станешь, все девки за тебя драться будут…

Власорук пригубил пива и спокойно ответил:

— Так ведь мне теперь, господин воевода, убивать никак нельзя. Заповедано настрого. Мне ж теперь, напротив, людей спасать положено.

— Кем это положено? — не понял Заруба. — Кто посмел тебе, знатному вурду, запретить убийство? Кто покусился на сущность твоей природы, самими богами заложенную?

— Владычица так решила, — тихо ответил Власорук.

— Владычица? — удивился Заруба. — Лесных дев королева? Эрвела?

— Она самая, — со вздохом подтвердил вурд. — Через неё мы с Быстроногом и в город попали, к Соколу. История длинная, мрачная, но считай, что от смерти она нас спасла. Так что ослушаться её слова мы теперь никак не можем.

Заруба вздёрнул голову и попытался приподнять веки мутных своих глаз. Хоть и не сразу, но это ему удалось. Сосредоточив на собеседнике тоскливый взгляд, заметил:

— Да, брат вурд, это такая женщина, ради которой стоит не убивать. Ради неё стоит бросить войну. Бросить должность, поместье… хотя…

— Что? — полюбопытствовал Власорук.

Воевода сделал несколько громких глотков, вытер рукавом рот и продолжил:

— Забрала она у меня Никиту. Воина моего, товарища боевого. Задницы, головы наши спасла, но Никиту взяла. В светлые ямины свои увела. Оттуда нет возврата… Великая женщина… взяла… товарища моего…

Заруба принялся говорить невнятно, путаясь в словах и мыслях, с трудом ворочая языком.

Тем временем пирушка близилась к завершению. Разговоры смолкли. Пьяные воины частью спали, положив руки под головы, частью, как Заруба, ещё шевелились, черпая брагу. Но сил на что-то иное ни у кого из них уже не оставалось. Поняв, что время пришло, хозяин подошёл к дремавшим возле сундука мужикам и пообещал поставить выпивку, если они помогут уложить дружинников. Те согласились и взялись за дело с крестьянским усердием. Воинов таскали наверх, где у Байборея были придуманы особые комнаты, устеленные толстым слоем соломы, как раз для подобных случаев. Кметей сваливали одного подле другого. Плотно клали, стараясь, чтобы всем места хватило.

Выпито и съедено за вечер было изрядно. Уложив большую часть посетителей, хозяин занялся подсчетами. Мелких монет на Мещере, впрочем, как и повсюду, ходило не слишком много, и Заруба платил гуртом за себя и своих воинов, когда долг набирался на несколько гривен. Поэтому Байборей использовал старый добрый, веками проверенный способ учёта долгов. Для этого на стене, на спичках висели связки жуков-тормашек. Всё просто. Передвигаешь нанизанного на нитку жука с одной стороны на другую, вот долг и копится. Один жук — полдюжины, два жука дюжина. Тем удобны были жуки-тормашки, что лапки у них крепко держались на теле, даже если жук провисит в сушеном виде многие годы. Если дюжина, к примеру, оказывалась неполной, то соответствующее число лапок можно оторвать. В мудрую голову пришла когда-то давно такая мысль, считать жуками.

В последнее время, жуков кое-где стали заменять глиняными подобиями, но Байборей остался верен старому чину, да и в правду сказать, как от глиняных жуков лапки-то отрывать. Нет у них лапок. И потому каждую осень Тоска отправлялась собирать жуков к Напрасному Камню, где тормашек водится изрядно.

Заруба совсем уже лыка не вязал. Покачивался из стороны в сторону, словно сонный медведь. Только честь не позволяла ему быть перепитым простыми воинами, уйти на боковую раньше других. Потому он продолжал водить всё ещё твёрдой рукой до ведра с брагой и обратно.

Быстроног вернулся от разошедшихся купцов, с которыми проговорил всё это время, и шепнул Власоруку:

— Пора бы нам уже. Дело не ждёт.

Власорук оказался вдруг совершенно трезвым, встал из-за стола, попрощался с воеводой, который промычал что-то невразумительное в ответ, и вместе с молодым товарищем вышел на улицу.

* * *

Каждый вечер вурды собирались и уходили из дома Сокола неведомо куда. Чародей ни о чём не спрашивал, был уверен, что его подопечные вряд ли нарушат приговор владычицы, устроив охоту на людей. Может быть, они ловят ночами зверьков, может, каким другим промыслом занимаются? Сокола волновало мало. Возвращались вурды как правило под утро. Усталые, злые, они тут же заваливались спать в сенях, ибо дом для их шкур был слишком жарким.

Тем временем наступил праздник Шартьял. Если здешние славяне считали начало нового года кто с марта, кто с сентября, то для лесных народов старый год заканчивался этим зимним праздником. По нему и последний месяц года так называли.

Праздновали по старинке. Днём лепили во дворах шартьялские каваны — стога из снега — гадали на будущий урожай. Если к следующему утру стог заносило свежим снегом, то и летний урожай обещал быть хорошим. Белые кочки тут же покрыли весь город, словно пупырышки замёрзшую кожу. Пришлый славянский народ, не желая лишать себя веселья, придумал вместо каванов снеговиков лепить, вроде тех идолов, каким поклонялись предки. Но в этом получалось больше игры и дурачества.

И те и другие весь день пекли блины, калили орехи, угощали друг друга, зазывая в гости. А вечером хозяйки отправлялись в хлев и в темноте ловили за ноги овец. То был ещё один старинный обряд. Над каждой пойманной овцой читали особый заговор. Считалось, что все пойманные в эту ночь овцы принесут двойной приплод. А бывало, что и другим животным от шартьялских овец удача передавалась. Православные, те святого Онисима за овец просили, но и из них кое-кто шартьялским обычаем не пренебрегал. В таком серьёзном деле лишнего заступничества не бывает.

По случаю праздника многие, даже малознакомые люди, зазывали Сокола в гости, а он считал себя не вправе кому-то отказывать. Потому весь Шартьял чародей дома не появлялся. Вурдам такие заботы об урожае среди зимы казались диковинкой. Их племя, ведь, лесом питалось, а не полем. Но медовых лепёшек, к которым в последнее время сильно пристрастились, они напекли. Так что Соколу, вернувшемуся и без того под завязку набитому угощениями, пришлось и подопечных своих не обидеть. Те остались довольными и опять исчезли в ночи.

* * *

Затяжные ночи отворили путь хищной стуже. Морозы утвердились такие, что под утро покрывалась хрупкой коркой даже обширная полынья под Лысым Холмом, обычно переживавшая зиму.

Застывало само небо. И Луна, пробиваясь тусклым пятном сквозь морозную хмарь, едва освещала усмирённую Оку. Слабый свет окончательно терялся в мощных заносах, лишь изредка отблёскивая там, где снег срывало со льда напором ветра.

В этой полутьме брёл по реке человек. Санный путь был зализан недавней метелью и до утра, до первого поезда, отыскать привычную дорогу не сумел бы даже опытный старожил. Впрочем, припозднившийся путник таковым не являлся. Он вообще завернул в эти края случайно, выполняя просьбу товарища. И теперь, проваливаясь по пояс в рыхлый снег, роптал и на товарища, и на собственную отзывчивость, и на нелёгкую, что занесла его в лесную глушь, да бросила одного посреди полумёртвой реки.

Помимо скрытого санного пути, ближе к берегу бежала тропка, какой пользовались горожане для недалёких вылазок. Её-то и пытался угадать человек среди снежных заносов. Иногда угадывал, но чаще промахивался и попадал в глубокие сугробы, которые долго бороздил, пока не выбирался на чистое место.

Леший его дёрнул так нагрузиться сегодня. А всё эти гостеприимные горожане. В один дом затащат, в другой, везде угощают едой и пивом. Совершенно незнакомого человека угощают. Теперь вот тащись среди ночи, не разбирая пути. И ведь можно было к Сынтульской Крепости через город пройти, так нет, какой-то добрый человек подсказал, как скоротить дорогу.

Вновь сбившись с пути, человек в который раз помянул лихом гостеприимство и принялся пробовать ногой волнистую целину. Тропа должна была быть где-то здесь, но нащупать её под мягким снегом не удавалось. Прохожий огляделся. Заметив шагах в пяти ледяную плешь, рванулся к ней, высоко вскидывая ноги…

И провалился.

Едва с головой не ушёл в чёрную бездну, но успел подать тело вперёд, выбросить в стороны руки. Уцепился, и сразу почувствовал, как вода проникает под одежду, обжигая разгорячённое тело. Хмель слетел в один миг, словно он не пил вовсе. Шуба набухала, потянула вниз. Несчастный ещё держался за край полыньи, но течение затягивало под лёд, а закоченевшие руки слушались уже плохо.

Выбраться на твердь не было никакой возможности. Человек решил сбросить шубу. Чтобы сделать это, он нуждался в свободной руке, но не был уверен, что второй хватит сил удержаться на льду. Тем не менее, другого выхода не оставалось. Орать, звать на помощь, сейчас бессмысленно. Никто в такую пору не то что на реку, а вообще из дома не выходит. Один он дурень попёрся. Шуба наконец соскочила с плеч, но не ушла сразу на дно, а как бы обняла, охватила ноги, сковывая движения. Пришлось долго спихивать её в бездну, брыкая ногами. Освободился. Не вышло у шубы хозяина погубить. Он попытался подтянуться, но сил не хватило. Руки оцепенели, пальцы едва чувствовались.

Совершенно отчетливо прохожий понял, что наступает конец. Вот соскользнула с кромки одна рука, вот пошла скользить вторая. И тут третья, совсем непредвиденная рука схватила ещё не ушедшее в воду запястье.

Рука оказалась мохнатой с внушительными когтями и больше напоминала звериную, нежели человечью. Несчастный попытался рассмотреть того, кто так внезапно пришёл на выручку. Но холод и напряжение сделали своё дело, сознание замутилось и он почувствовал, что умирает.

Очнулся человек, сидя на льду. Очнулся от холода и только теперь понял, что это значит, когда мороз продирает до костей. Вода стекала с него ручьями, а на её место пробиралась стужа. Кожу жгло нестерпимо, будто огнём пыточным, так что сводило до боли скулы. Полынья казалась теперь тёплым уютным местечком.

Рядом стояли два вурда. Один помоложе (в котором можно было признать Быстронога), другой постарше (никто иной, как Власорук). Оба внимательно разглядывали вытащенного из полыньи человека.

— Смотри, как зубами от страха клацает, — заметил Быстроног. — Словно вурдёныш оголодавший.

— Дурень ты, — возразил товарищ. — Он от холода клацает, а не от страха. На нём шерсти почти нет никакой, а мороз добрый сегодня.

— Надо бы скорее тащить его, а то чего хорошего помрёт от простуды, и зря мы получается, надрывались.

Человек молчал. Теперь он молчал от страха, а не от холода. Угораздило же спастись из реки, чтобы к вурдам на ужин попасть. Вот уж если не везёт, так не везёт. Слыхал он, будто в городе объявились лесные зверюги, что людей не трогают, а служат какому-то там колдуну, для его тёмных треб. Видимо, лишённые свежей добычи в городе, вурды, тайком от властей, промышляли на реке. И то сказать, какой с них спрос, если ему и так судьбой уготовано было помереть.

Там, откуда он родом, тонущих людей вообще не спасали — не позволял обычай. Окажись в воде хоть лучший друг, хоть единственное дитя на глазах у матери — всё равно не спасали. Помощь была столь редким явлением, что о подобных проступках вспоминали потом годами, а спасателей вместе со спасёнными непременно изгоняли из деревень. Ибо считалось, что спасать утопленников, означало лишать богов их законной жертвы, которую те взимали через посредничество духов реки или озера. Так что если каким-то чудом кто и сам умудрялся выбраться из воды, его до конца дней сторонились, как человека живущего не по праву, живущего с печатью смерти. Впрочем, тонуть добровольно всё равно никто не желал — брыкались до последнего, под тяжёлыми взглядами, оказавшихся поблизости соседей или родичей.

Здесь, в Мещере, обычаи малость отличались, людей на погибель не оставляли. Но в судьбу верили, а потому мохнатых вряд ли обвинят в тяжком грехе, если они, скажем, и слопают утопленника.

Тем временем, вурды приподняли ошалевшего человека под руки и потащили по льду.

— Тяжелый какой, — проворчал Власорук, перехватывая ношу поудобнее. — Намок бедолага, дальше некуда.

Быстроног же, словно делясь радостью, говорил на ходу человеку:

— Долгонько мы поджидали, когда тонуть кто-нибудь будет. Здесь всегда кто-нибудь тонет. Лёд тонкий, только в сильный мороз полынью схватывает. Течение такое, что не растёт лёд. А может родники тому виной, не знаю. Но каждый год, считай, душ по пять — шесть, уходит. В небеса отправляются. Долго выведывали мы место такое, полезное. Один горожанин в корчме рассказал. Ждали, ждали, вот и дождались.

Спасённый уже ничего не слышал. Холод отобрал последние силы, и он провалился в беспамятство.

Приятели упорно тащили замерзающего человека к берегу. Это было не легко. Скоро они перестали отпускать шутки, а только пыхтели, особенно когда пришлось поднимать закоченевшее тело по крутизне Лысого Холма. Склон обледенел и даже босые вурдовы ноги, вооружённые превосходными когтями, часто проскальзывали.

Сокола разбудила возня в сенях. Проклиная (условно, конечно) всё на свете, он едва успел подняться, как его подопечные втащили в комнату обмороженного человека. С одежды утопленника уже не текло. Вода частью изошла дорогой, частью схватилась, обернувшись наледью.

Свалив груз к ногам хозяина, вурды смотрели на него, ожидая похвалы, словно ручные белки наградного орешка за исполнение перед зеваками в скоморошьем представлении какой-нибудь хитрой проделки.

Сокол на них даже не взглянул — человек едва дышал, ему требовалась срочная помощь. И потому, вместо награды, чародей разогнал вурдов с поручениями. Принести и согреть воды, достать необходимые травы и мази. Спасённого раздели. Подстелив шкуру, уложили на пол. Сокол принялся за дело, и скоро вместе с розовым цветом кожи, к человеку стала возвращаться жизнь.

Вурды отошли в сторонку. Наблюдая за действиями хозяина и состоянием гостя, они неспешно беседовали.

— Как думаешь, зачтётся нам такое спасение? — осторожно спросил Быстроног.

— Сомневаюсь, — пожал плечами Власорук. — Его Сокол с того света вытащил, мы из воды только. Так что не знаю. Надо бы поискать что-то более надёжное.

— Эх, век будем по миру скитаться, век наказа не выполним, — вздохнул Быстроног.

Решив, наконец, что сделал всё возможное, чародей с помощью вурдов переложил человека на лавку и укутал шкурами. Теперь оставалось лишь ждать, когда спасённый сам справится с простудой. Или не справится.

Глава четвёртая

Митрополия

Москва. Февраль.

Легко было Соколу сказать — «выследи монахов». А как их тут выследишь, если они по корчмам не шастают, пьяные разговоры не ведут, на девок если и глядят, то украдкой. Залезть на дерево, напротив митрополичьего двора и наблюдать? Так ведь нет вокруг Успенского собора высоких деревьев, одни лишь башни кремлёвские. А на них не залезешь, мигом за ноги стащат и в пыточные подвалы уволокут. Да и в кремль просто так не попасть, по большому делу только. Не каждый день такие справы у купеческого помощника возникают. Правда, если уж попадал Рыжий за стену, то глядел в оба глаза. Пару раз самого митрополита видел, Феогноста. А вот викария не довелось. Скрытен вражина. Прячется где-то, на людях не появляется, служб не проводит. А время идёт. Чародей сказал, мол, нужно набраться терпения. Ему-то хорошо говорить, ему век долгий отпущен — может и подождать. А Рыжему вся эта Москва уже вот где сидит.

Действительно, ну что за страна?… Рыбные ловы, бобровые гоны, бортные ухожья, лесные и луговые угодья… здесь, на Москве это почему-то князьям принадлежит, либо их слугам — боярам да наместникам, а народ вынуждают платить и за охоту, и за косьбу, и даже за сбор мёда. И оружие простому люду иметь не полагается. За этим особо строго следят. Не страна, а зверинец какой-то.

Рыжий в сердцах ругнулся, подозвал служанку и заказал ещё пива. Корчма постепенно наполнялась людьми. Большей частью теми, кто работал неподалёку в княжеских кузнях, а также ремесленниками, да водовозами, что забегали пропустить кружку-другую и согреться. Мороз на исходе зимы крепкий стоит.

Ближе к вечеру подтянутся сюда мелкие купцы да кмети московского тысяцкого Вельяминова. Тогда места свободного за столами вовсе не станет, народу битком набьётся.

Чем хорошо заведение на Старой Владимирской дороге, так это дешёвым пивом и многолюдностью. Богатый и знатный горожанин сюда не пожалует, а между тем, все разговоры вокруг власти вращаются. Вот он кремль-то, рядом, и каждый из посетителей с ним, так или иначе, связан. Кто воду возит, а кто и у самого тысяцкого за лошадьми навоз убирает. А больше всего Рыжему пришлось по душе, что можно сидеть здесь сколь угодно долго, и никто не обратит на тебя внимания. Среди господ так не посидишь, разговоры не послушаешь.

Правда, толку от тех разговоров пока выходило негусто. Здешний народ и слыхом не слыхивал ни о каких воинах церкви. Но всякие иные новости узнать получалось. А, кроме того, столпотворение не мешало Рыжему думать.

Вот уже третий месяц он живет в Москве, изображая из себя купеческого помощника. Понятно, что для отвода глаз Рыжему пришлось и поработать на Чуная, по рядам побродить, по валовым торговцам. Но, как только в том возникала надобность, купец отпускал парня. Он не догадывался, что нужно помощнику, но, выполняя просьбу Сокола, всячески ему помогал. Именно благодаря Чунаю, Рыжий время от времени попадал в кремль, в вельможные дома, а как-то раз, даже у Вельяминовых грамоту справлял. Но что с того корысти? Зря он проторчал здесь всю зиму.

Ну, то есть не совсем зря. Обзавёлся знакомствами в самых московских низах. Князья даже не подозревали, сколько у них на посаде проживает разбойников, воров, мошенников и прочих лиходеев. Эх, не был бы Рыжий на княжьей службе, таких бы дел на Москве навёл — половина боярской думы слезами умылась бы. Так нет — не моги. О том Сокол особо предупредил, впрочем, он и сам не дурак. И среди простых горожан у Рыжего завелось немало приятелей — стражников, дворовых, ремесленников, вольных слуг. Однако к главной цели своего пребывания, он не приблизился ни на шаг.

Вчера Чунай напомнил, что покинет Москву, как только вскроются реки. Реки в первых числах апреля вскрываются. Стало быть, месяц у Рыжего остался на то, чтобы концы обнаружить. Что можно за месяц сделать? Да всё что угодно. Надо только по-другому к делу подойти. Ведь он, что делает? Наблюдает, слушает, одним словом ждёт, когда сведения сами к нему пожалуют. Так ничего не узнаешь. Тем паче если монахи искомые тайно своё дело делают. Нет, нужно другие подходы искать. Человек нужен…

Народу в корчме прибывало, а его знакомые кмети всё не появлялись. Это настораживало — не в привычке у вельяминовцев в корчму запаздывать. Может, случилось что?

Прошёл ещё час, прежде чем, показались, наконец, и они. Возбуждённые, машущие руками. Ну точно, что-то случилось.

Эх и рожи у его знакомых — сущие головорезы. Ватажил среди этой троицы Рыба — суровый вельяминовский воин. Был он значительно старше своих товарищей — Косого и Крота, которых тысяцкий к серьёзной работе пока что не допускал. Так, сторожили, воевали, когда приходилось, дрались по пустякам. Сам же Рыба часто пропадал по важным делам, о которых не всегда рассказывал даже подручным.

Воины осмотрелись, перехватили у корчмаря несколько кувшинов пива и так как других мест в заведении к этому времени уже не осталось, направились к Рыжему. Продираясь сквозь толчею, Рыба продолжал начатый, видимо, на улице рассказ:

— Князь Семён, как узнал, просто взбесился. На хозяина попёр, будто Василь Протасьевич в том виноват, что дружину побили. Будто наши там воины были. Наших-то, небось, не побили бы.

Городской полк, который был под рукой тысяцкого, издавна соперничал с княжеской дружиной. Воины, что поднялись из самых низов, недолюбливали породистых княжеских кметей и не упускали случая устроить тем какую-нибудь пакость. Дружинники отвечали мужикам высокомерием и презрением, но если споры с вельяминовскими доходили до кулачной сшибки, дрались всерьёз, без скидки.

Кмети, наконец, добрались до его угла, плюхнулись рядом и прежде чем заводить разговор, сделали по два-три крупных глотка.

— Здорово, Камчук, — поприветствовал Рыба, вытирая рукавом усы.

Рыжий поздоровался в ответ. В Москве он Камчуком безопасности ради назвался. Не совсем удачно, дёргался поначалу, но теперь уж и сам привык к имени.

— Ух! Доброе пиво, — отметил Косой, громко рыгнув.

Крот поймал за подол служанку и потянул на себя.

— К кому спешишь, красавица?

Служанка на вкус Рыжего была не слишком молода и не очень красива. Но Крота и прозвали Кротом за его подслеповатость.

— Играть будешь? — спросил Косой. — В зернь? В кости?

За предыдущие вечера Рыжий проиграл порядочно и подумывал уже, чтобы умерить траты, но сейчас ему захотелось выудить подробности недавнего разговора.

— В кости, пожалуй, — с напускным равнодушием согласился он.

Косой достал кости и, протянув их приятелю, подмигнул. Подмигнул тем глазом, который пересекал неприятного вида рубец, заработанный воином даже не в бою, а в обычной городской драке. От подмигивания рубец менял очертания и белел. Это выглядело так зловеще, что любой собеседник непременно отводил глаза от неприятного зрелища. Рыжий не стал исключением и перевёл взгляд на Крота.

Тот уже усадил служанку себе на колени и принялся что-то шептать ей на ухо. Заметив потерю, корчмарь подозвал жену, чтобы та обносила гостей.

— По маленькой, как всегда? — спросил Косой.

— Да уж, не по большой, — проворчал Рыжий, выкладывая монетку. — Поздно вы сегодня, на службе что стряслось?

— А, — отмахнулся Косой. — Гонец днём прибыл. Сказал, рязанцы на своей стороне отряд московский побили.

— Да ну? — удивился Рыжий и сделал бросок. Выпало шесть очков.

Значит, не напрасно Олегу гонца послали. Сам-то князь мал ещё, но видно нашлось кому надоумить. Верно, не без участия монахов вылазка московская готовилась. Но налетели москвичи на рожон, точно медведи полоумные. Ай, молодец Олег!

— Пять и три, — объявил Косой, забирая выигрыш. — Удвоим?

Со вздохом кивнув, Рыжий бросил на стол две монетки.

— Побили рязанцы дружинников княжеских, — принялся, видимо не в первый раз за сегодня, рассказывать, разомлевший в тепле, Рыба. — Малой дружиной побили. В зиму, в мороз, подскочили внезапно. Те ротозеи, небось, и мечи достать не успели, о бабах задумались. Из кого только Семён дружину набирает…

В этот раз восемь выбросил Рыжий.

Где-то в дальнем углу завязалась драка. Перепившийся кузнец с Подола чистил рыло какому-то селянину, крича тому в разбитое лицо: «Меня сам князь по плечу хлопал, благодарил… Сам князь! А ты мужицкая харя…»

Трое или четверо соседей повисли у кузнеца на руках, стараясь усадить обратно. Селянин, хоть и не казался совсем уж хлипким, испуганно смотрел на разбушевавшегося здоровяка, размазывая по лицу кровь.

Вельяминовские мельком взглянули в ту сторону, но влезать в драку не стали, вернулись к беседе.

— Гонец, монах дюжий, не из княжеских кметей, — продолжал Рыба. — Говорит, мол, он один и вырвался оттуда. Весь израненный, в крови, рука перебита. Как только добрался в такой мороз?

У Косого выпало десять. Он сгрёб в свою сторону монеты и ухмыльнулся.

— Оклемался, монах-то? — спросил Крот, запустив руку служанке под подол.

Та для виду посопротивлялась и уступила.

— Куда там, — ответил Рыба. — Не дали. Его к Алексию, к викарию то есть, в Богоявленский монастырь на допрос потащили. Там дело серьёзное вышло. В отряде том, говорят, породистых много служило, не одни только мечники. Может сынки боярские, может, и из самих бояр кто сгинул. Но главное, что не по пустякам они на рязанской стороне оказались. С тайным делом пошли. Да вот не добрались.

Рыжий скорчил рожу, показывая, что расстроен проигрышем, но на самом деле с трудом скрывал радость. Вот! Наконец-то! Ох, не зря он им столько денег спустил. Окупились расходы. Одним этим именем окупились. Значит не подле митрополита Алексий сидит, не на владычном дворе. В монастыре, за городом укрылся. А ведь так и проторчал бы Рыжий в Москве весь срок, так и не нашёл бы следов. Вот когда потекло времечко, и уж ворон считать некогда. Теперь он в своей стихии, теперь он знает, что делать.

Рыжему захотелось бежать сломя голову прямо сейчас. Хотя куда тут бежать, на ночь глядя? Да и неосторожно вид подавать, что сведения эти его как-то зацепили.

Рыжий ещё несколько раз проиграл и пару раз выиграл.

«Бедолага, — подумал Косой. — Так радуется случайному выигрышу, будто весь вечер деньги лопатой грёб. Не часто, видать, простаку такое счастье выпадает».

* * *

Евлампий, презренный инок Богоявленского монастыря шёл заснеженным проулком, кутаясь от холодного ветра в облезлую шубу. Шёл и грустил. Грустить было от чего. Не сложилась жизнь, не вынесла судьба наверх. То и дело гоняли его, Евлампия, с поручениями. В самую стужу, да притом ещё и на другой конец города. От такой жизни хотелось выть. А главное, что конца этому не видно. Ни днём, ни ночью покоя нет от всех этих поручений, служб, обетов и мелочных придирок настоятеля. Занесла ж его нелёгкая в этот монастырь. Нет, поначалу-то всё хорошо шло. Жили не тужили, жир копили за монастырскими стенами. Никто на божьих людей зла не замышлял, никто их не трогал… но явился викарий, и началось… молитвы, посты, работы, и снова молитвы. Жир усох, что апрельский снег, накопления личные в казну утекли, об отдыхе и думать монахи забыли…

Вон брат Леонтий, тот сразу смекнул, куда ветер дует, поднатужился, в священники вышел. Недавно письмо прислал Евлампию — они раньше друзьями были. Живёт теперь Леонтий сам по себе в своих Сельцах. Никто его ни к чему не нудит, мир кормит и поит. Благодать, одним словом. Да и другие не хуже устроились. А кто не смог так в мир вернулись. И только один он, Евлампий, остался себе на погибель…

Вздохнув, монах огляделся и увидел прохожего. Молодой человек пробивался через сугробы навстречу Евлампию. Шёл он слегка под мухой. Выпимши. Шуба распахнута, аж пар от тела идёт, лицо блаженное, словно нипочём человеку мороз с метелью. И вновь тоска вернулась.

«Хорошо мирянину, — отметил Евлампий с завистью. — Захотел, выпил. Никто слова не скажет. Никто его не неволит, сам идёт куда хочет. Своей волей можно и по сугробам и в метель. Одно удовольствие».

Человек разминулся, даже не взглянув на встречного инока. Однако через некоторое время позади, сквозь ветер, послышался окрик:

— Эй, монах!

Евлампий обернулся.

— Ты что ли серебро обронил? — спросил парень, показывая какой-то свёрток.

Жадность опередила разум, и слова сами собой вылетели из уст монаха

— Благодарю, мил человек, — зачастил он. — Не моё добро это. Братья собрали для монастырских треб.

— Ну, раз братьев, так бери, — прохожий протянул растрепавшийся сверток, из которого и вправду блеснуло что-то.

Евлампий схватил ветошку с серебром, собираясь спрятать под шубу.

— Как звать-то тебя, монах? — спросил парень.

— Евлампий. А тебя, добрый человек? Кого в молитве благодарить?

— Камчук моё имя, — ответил тот. — Только вместо молитвы ты лучше меня пивком угости. Стужа эвон какая образовалась.

— Как же можно, вместо молитвы-то? — укоризненно возразил монах.

— Ну так, сверх молитвы, — предложил парень. — Тело и душа в согласии быть должны.

Монах почувствовал, что обязан отблагодарить этого пьяницу, который простодушно отдал ему кем-то оброненное серебро.

— Так, где же я тебя угощу, добрый человек?

— Я место знаю. Тут неподалёку. Надолго это тебя не задержит, а человеку добро сделаешь. Да тебе и самому, гляжу, согреться чуток большого греха не будет.

— Ладно, если неподалёку, — согласился Евлампий.

Корчемница, что располагалась среди самых посадских трущоб, куда не каждый городской стражник решался и сунуться, занимала покосившуюся невзрачную избу, каких вокруг стояло полным полно. Внешний вид и недоброе место не мешали процветанию тайного заведения, напротив, способствовали оному. Здесь собирались люди иного рода, нежели в корчме на Старой Владимирской дороге. Не то что княжьи люди, но и самая посадская чернь гостила здесь редко. То был притон для всех тех, кто не мог открыто появиться в городе. Для воров, разбойников, беглых холопов, сводников и прочих людей такого разбора.

Держала корчемницу Мария, стрелецкая вдова. Давным-давно, когда муж её не вернулся из очередного северного набега, воевода выдал женщине две гривны и благополучно забыл о её существовании. Не рассчитывая заработать на жизнь как-то иначе, вдова пустила гривны в дело. И не прогадала. С корчемницы не платились никакие подати, а народ здесь обитал не тот, чтобы доносить на хозяйку княжеским мытникам.

Здесь можно было купить коня, платье, вообще любую вещь, большей частью, конечно, краденную. Здесь можно было найти и девку весёлую, и умельца, что изготовит какую угодно подложную грамоту или печать. Кое-кто торговал оружием, а кто и особые услуги предлагал. Если завёлся у вас, скажем, враг смертный, то обещали дело уладить.

Чего в корчемнице, вопреки ожиданию, нельзя было увидеть, так это свар и драк. Лиходеи ценили покой своего пристанища, а случайные люди забредали сюда редко и против тишины не возражали.

А ещё здесь недорого, но отменно кормили, подавали наидешёвейшее на всей Москве пиво. Хотя не одним пивом ценилось это место. Придумала Мария брагу хмельную вымораживать. Как холода наступали, выкатывала хозяйка с вечера во двор бочку свежесваренной браги, а утром лёд из неё черпала. И так несколько ночей кряду. То, что в бочке после этого оставалось, обладало такой крепостью, что валило с ног самых дюжих бражников.

Сюда и привёл Евлампия Рыжий. Монах, правда, так и не понял куда попал. С виду — обычный заезжий двор, каких для бедных селян устроено великое множество, а что рожи у постояльцев вороватые, так, где ж на Москве другие сыщешь?

— Принимай гостей, хозяйка, — крикнул Рыжий с порога.

Скинув шубу, он принялся стягивать побитые меха и с чернеца. Тот поначалу сомневался, упирался даже, но в комнате было жарко натоплено, от котлов шёл сытный дух, и Евлампий, в конце концов, решился.

Мария нисколько не удивилась появлению в своём доме монаха в рясе. Здесь видали и не такое. Поставила перед гостями два кувшина, харчи и скрылась на своей половине.

— Давай, — предложил Рыжий монаху. — Выпей вместе со мной. Оно и не так скучно тебе будет до монастыря добираться. Смотри на улице-то что твориться. Сущая метель.

Монах огляделся. Увидев, что на них никто не обращает внимания, расслабился. Живот урчал, глотка жаждала влаги.

— А, давай, — отчаянно махнул он рукой.

* * *

Евлампий проснулся с ужасной головной болью. Он едва разлепил глаза, но в темноте ничего не увидел. Не увидел, зато почувствовал. Во-первых, что находится вовсе не в своей келье, где ему надлежало бы сейчас проснуться и спешить к заутренней. Мало того, ощутив под собой постель, он понял, что находится даже не в монастыре. Перепугавшись и, с трудом восстанавливая способность мыслить, он первым делом принялся придумывать причину своего отсутствия на утренней службе, чтобы изложить её игумену Стефану. Но с пробуждением сознания скоро ему стало не до игумена, потому что, почудилось, будто в комнате он не один.

Где-то внизу посыпались искры, занялся трут, и от него скоро ярко разгорелась лучина. Ожидая увидеть кого угодно, вплоть до самого Великого Искусителя, он даже вздохнул с облегчением, обнаружив всего лишь давешнего знакомца. «Видимо вчера я принял на грудь лишнего», — пришел монах к первому за утро твёрдому умозаключению.

Но ни с чем не сравнимый ужас обуял Евлампия, когда, повернув голову, он увидел лежащую рядом обнаженную женщину, которая спала, повернувшись к монаху прелестным упругим задом. От созерцания в сумрачном свете округлых плеч, стройных изгибов спины и, наконец, неописуемого вида зада, его прошиб холодный пот. Он подскочил и, ударившись о потолок, понял, что лежит на печи. Несколько раз перекрестившись, Евлампий резво соскочил на пол. Ощутив под ногами прохладные половицы, немного пришёл в себя и вопрошающе уставился на вчерашнего приятеля.

— А я ведь тебя отговаривал, — с сожалением произнёс Рыжий. — А ты не слушал меня, дурной. Срам-то какой. Что теперь делать будешь?

То, что кто-то его отговаривал, монах, хоть убей, не мог вспомнить. Ему, напротив, казалось, что парень этот вчера подливал ему то и дело.

— Где я? — просипел Евлампий пересохшим ртом. — Кто это? — он показал пальцем на печь.

— На-ка выпей, — знакомец протянул ковш, от которого несло брагой.

Монах, ещё раз перекрестившись, схватил посудину и сделал несколько жадных глотков. Увидев, что первый испуг прошел, Рыжий усадил монаха за стол и зачерпнул ему ещё браги. После чего начал разговор:

— Я ведь чего с утра-то пришел. Даже дела бросил в убыток себе. — Рыжий пригладил волосы на голове, морщась от запаха, что исходил от монаха. — То, что серебро ты спустил монастырское, ещё не самое страшное…

«Бульк», — отозвалось монашье чрево.

— Многое ты мне поведал прошлым вечером, брат Евлампий.

— Чего поведал? — испуганно спросил инок, тут же забыв про бабу.

— Многое! — резко и грубо заявил Рыжий.

Монах поперхнулся, уставился на парня.

— Да считай, что все тайны монастыря вашего и выдал. Про укромное место, где мечами звенят круглый день. Про викария, Алексия, много рассказывал, чего не каждому знать положено. Вот я и думаю, что с тобой братья твои учинят?

— Ты же не выдашь меня, добрый человек? — взмолился монах.

— Ещё как выдам, — возразил Рыжий. — Тебя выдам, глядишь, и мне кое-какие грехи простят. Признаюсь, водятся за мной грешки-то. Ну, не то чтобы дюже серьёзные, но водятся…

— Меня же прибьют, — заныл монах. — Шкуру живьём сдерут.

— Убить тебя, положим, не убьют — можешь быть спокоен, — произнёс Рыжий. — На их месте я длинный язык тебе укоротил бы. Может и они так сделают. Да точно сделают. Отрежут язык, как пить дать. А может и уши, чтобы впредь не слышал лишнего. Наложат на тебя епитимью. Сошлют на север куда-нибудь, будешь там грехи замаливать. А на севере холодища. Нынешний мороз тебе оттепелью покажется.

Рыжий подумал и добавил

— Но зато ушей не обморозишь, не будет у тебя ушей-то, — хохотнул он от собственной шутки. — Будешь епитимствовать в нужде до конца дней своих. Но, думаю, не долго. С твоим везением ты в тех краях долго не протянешь. Говорят, там всю зиму солнца не видно, а мороз стоит такой, что птицы замертво падают.

— Если до конца дней, то это не епитимья, а покаяние, — непроизвольно поправил Евлампий, но, вспомнив, к чему всё говорилось, заскулил.

— Но могу тебя выручить, — ободряюще добавил Рыжий. — Если ты мне с одним делом подсобишь.

Скуление враз прекратилось, а монах с большой готовностью спросил:

— Чем? Чем могу отплатить тебе за спасение? Какой службой?

— Так, пустяк, — Рыжий махнул рукой. — Ищу мухрыжника одного. Не сам ищу, человек большой попросил. Такой большой, каким не отказывают. И есть у меня подозрение, что мухрыжник тот в вашей обители затаился. Под чужой личиной скрывается, чтобы, значит, злодеяния свои без ответа оставить.

— И как зовут его? — с готовностью спросил монах.

— Кабы я знал!? — воскликнул Рыжий. — Говорю же тебе — под чужой личиной.

— А как я сыщу его? — удивился монах. — Мало ли у нас приблудных?

— Сам ты его не найдёшь, это верно, — согласился Рыжий. — А мне ходу в монастырь нет.

Он задумался.

— Сделаем вот как. Ты мне расскажешь, кто да чем у вас там занимается, за кем, что странное подмечают, что говорят послушаешь… А я уж, с божьей подмогой, разберусь, который из них мне нужен.

— Щекотливое дело, — испугался монах.

— А ты как хотел? — удивился Рыжий. — Малым откупиться? Так не бывает. Не за медяк усердствовать будешь, язык и уши спасаешь…

Он помолчал.

— А может и голову. Вдруг да ошибаюсь я на счёт доброты наставников твоих.

Приуныл Евлампий. Долго терзался сомнениями, шевелил непослушными губами, призывая на помощь своего святого, да заступницу всеобщую Богородицу. Но святые выжидали и никакого иного выхода, кроме согласия, монах так и не нашёл.

— А как же быть с опозданием к службе? — спросил он, затягивая время.

— Ничего, — обнадёжил знакомец. — Есть у меня одна задумка.

Замолчали оба. Монах теребил бородёнку, а Рыжий принялся будто бы чистить рукав.

— А девка? — вдруг вспомнил монах и кивнул на печь. — Она откуда взялась? И с нею как быть?

— Девка? — переспросил Рыжий, взглянув в ту сторону, и успокоил. — Девку-то не бойся, она не выдаст.

Проклиная собственные слабости, недобрую судьбу, Евлампий рубанул рукой по столу и дал согласие. После чего потянулся к ковшу.

— Только мне подстраховаться требуется, чтобы ты не передумал потом, — сказал Рыжий. — Уж прости, не доверяю я тебе. Письмо напишешь…

Он протянул загодя приготовленный чистый свиток, выставил чернила с пером.

— Давай пиши, — приказал он. — Эх, кожу дорогую на тебя изводить. Боком мне выйдет доброта моя. А, может, ну его к лешему…

— Что писать? — испугавшись, как бы парень не передумал, монах схватил перо.

Рыжий поднял взгляд к потолку, как бы задумавшись, и начал:

— Великому князю Ольгерду, от Евлампия-чернеца, с низким поклоном…

— Ольгерду? — ужаснулся монах.

— Да чего с тобой возиться, с дурнем таким? — в сердцах воскликнул Рыжий. — Плюнуть на тебя и выбирайся сам как знаешь…

— Великому князю Ольгерду… — тут же повторяя вслух, начал писать монах. — От Евлампия-чернеца, с низким поклоном.

— Третьего дня вернулся с рязанской стороны инок… — Рыжий запнулся. — Как звали инока-то?

— Хлыст, — ответил Евлампий.

— О, как! — удивился Рыжий. — Однако, странное для монаха имя… да ты пиши, пиши…

* * *

Чуть в стороне от владимирского тракта, в небольшом отдалении от суетной и шумной Москвы, расположился Богоявленский монастырь. Но и в этом спокойном месте он отгородился от мира стеной. Не простой городьбой — высотой и толщиной не уступала она стенам, что возводились вокруг княжеских или боярских дворов, а незаметные с первого взгляда, прикрытые мешковиной бойницы, превращали монастырь в настоящую твердыню. Не поленились соорудить вокруг обители и некое подобие рва.

За стенами теснилось множество низких, лишённых окон, избёнок, срубленных на четыре угла. Даже стоящие тут же среди них сараи выглядели куда пристойнее. Эти убогие жилища были монашескими кельями. Наряду с хижинами в монастыре возвели и настоящие хоромы. Там жили и трудились иерархи, там останавливались сановные гости, что в последнее время зачастили в обитель. Стояли церкви. Над всеми ними возвышался каменный храм, совсем недавно построенный московским боярином Протасием Вельяминовым. Всё это множество самых разнообразных построек превращало монастырский двор в маленький городок со своими улочками, закоулками и площадями.

Холодным зимним утром у ворот остановилась подвода. Укутанный в лисью шубу парень, переминаясь от холода с ноги на ногу, громко и настойчиво забарабанил кольцом по двери.

Из оконца высунулась заспанное лицо старика — привратного инока.

— Чего надо, прохожий? — спросил старик. — По делу, или приюта ищешь?

— Ни то, ни другое. Монаха нашёл в овраге, говорит ваш.

— Монаха? В овраге? — удивился привратник. — В такую-то стужу? Живой хоть?

— Ну, раз говорит, стало быть, живой, — ответил парень.

— Кто ж такой?

— Евлампием назвался.

Ворота, скрипнув, открылись. Привратник, заметно хромая, подошёл к подводе и заглянул под шкуру.

— Брат, Евлампий? — воскликнул старик и повернулся к парню. — Что же случилось с ним?

— Разбойники напали. Избили, ограбили, — начал рассказывать парень и, не обращая внимания на смущение инока, принялся заводить лошадку во двор. — Еле живого подобрал в Курмышском овраге, замерзал уже. Хорошо добрые люди рядом оказались, помогли мне, чем-то растёрли бедолагу, спасли от смерти…

Но проникнуть внутрь обители прохожему не позволили. Из-за стены выскочило несколько человек, среди которых Рыжий приметил двоих отличающихся стройностью тела и отсутствием брюха. Именно таких вот дюжих монахов, вроде тех, что мутили воду в Свищево, он и разыскивал всё это время.

Оттеснив от повозки, монахи вытолкали гостя обратно.

— Обожди здесь, мирянин, — вполне учтиво сказал один из них.

Поворчав для приличия, дескать, нехорошо доброго человека на мороз выставлять, Рыжий принялся утаптывать снег возле ворот. Прыгал, да по сторонам не забывал поглядывать.

Наскоро осмотрев стены, он понял, что скрытно приглядывать за логовом викария не получится. Во-первых, вокруг простирался обширный пустырь, где всякого постороннего человека тотчас заметили бы. Во-вторых, монастырь оказался слишком большим. В нём обитало такое количество братии, что поди, разберись какие из монахов его. Вот те двое, пожалуй. Но как их отследишь?

Замёрзнуть Рыжий не успел. Ворота вновь отворились и совсем другие (вполне себе толстые) монахи вернули повозку и лошадь с благодарностью за проявленную о собрате заботу. Толком рассмотреть двор ему так и не удалось.

— Ничего, — возвращаясь в город, буркнул Рыжий под нос. — Ещё разглядим.

* * *

Алексию, второму человеку в иерархии московской митрополии, было под пятьдесят. То есть, по меркам современников, викарий пребывал в возрасте наилучшем для государственных и церковных дел. В том самом, когда опыт уравновешивает стремления и порывы, но который ещё не грозит обернуться старческим слабоумием.

Просторный хитон скрывал стройное мускулистое тело. Но за обыденной внешностью всё одно угадывался человек незаурядных способностей. И не только физической силы или ловкости, но ума, хитрости, коварства, умения принимать решения и добиваться их выполнения. Тому, кто встречался с Алексием, хватало один раз ощутить на себе его взгляд, чтобы понять это.

Простая одежда не несла каких-либо регалий, подчёркивающих высокую должность. Из всех знаков только золотой перстень с печатью указывал на принадлежность владельца к сильным мира сего. Однако викарий не нуждался в регалиях, его власть и без того не ставилась под сомнение.

Келья, больше походившая на палату князя или боярина, была, тем не менее, обставлена скромно. Ничего лишнего, никаких украшений или предметов роскоши, только то, что необходимо для жизни или работы. Небольшая кровать, укрытая в нише и завешенная грубой тканиной, крепкий стол с семиглавым подсвечником, несколько стульев и множество сундуков, ларцов, коробов, большей частью предназначенных для хранения книг, грамот и писем. В келье всегда было тихо — от всех прочих монастырских строений её отделял маленький закрытый дворик с уютным садиком. Здесь легко работалось.

* * *

В миру Алексия звали Семёном. Он родился в богатой боярской семье, бежавшей из-под власти литовского князя и нашедшей в Москве приют и достойное место при дворе. Настолько возвысился род Бяконтов на новом месте, что крестил мальчика сам великий князь Иван Данилович, прозванный Калитой. Потому, в отличие от родителя, Семён с детства не ведал нужды или притеснений, и ждало его если не безоблачное будущее, то уж во всяком случае, и не прозябание. Он неплохо владел мечом, лихо управлялся с лошадью, нравился женщинам и легко мог бы стать, подобно отцу и братьям, полководцем или думным боярином, приближённым великого князя.

Но больше чем войну и женщин любил юноша природу и одиночество. Родись он в мужицкой семье быть ему ведуном. Иногда он даже жалел об этом, не зная, впрочем, по-настоящему тягот сельского жителя. Старшие пожимали плечами, считая семёновы увлечение детской забавой. Позволяли часто отлучаться в лес одному, ибо знали, что не пропадёт мальчишка. С возрастом, эти его походы стали принимать за чудачество, насторожились, но было поздно. Как-то раз, насладившись лесными голосами и расставив силки на птиц, Семён заснул. И явился ему бесплотный дух

«Алексий! — сказал он Семёну. — Что напрасно трудишься? Ты будешь ловить людей, а не птиц».

Может быть, дух ошибся, и вместо неведомого Алексия явился к боярскому сыну. Может, иная какая путаница вышла. Так или иначе, молодой человек принял новое имя, посчитав себя крестником самого бога. И с тех пор его помыслы и стремления претерпели резкое изменение. Он стал думать только о власти, стал буквально одержим ею.

Да, — размышлял бывало Алексий, — властолюбие это грех. Не такой большой, конечно, как, к примеру, чревоугодие, а всё же грех. Но, видимо, богу он понадобился именно таким вот, с грехом пополам.

Алексий недолго думал. Через несколько дней, к большому изумлению семьи, он ушёл в монастырь. Будучи отпрыском известного и влиятельного рода, он выбрал не простую обитель.

Богоявленский монастырь, хоть и не числился первейшим, но влияние на московские дела оказывал немалое. Его и посчитал Алексий удобным для осуществления своего призвания.

Восхождение на вершину церковной иерархии проходило отнюдь не молниеносно. Долгих двадцать лет провёл он в жесточайших обетах и молитвах, изумляя рвением даже наставников. И, наконец, был отмечен митрополитом, и поставлен заведовать церковным судом и расправой в звании митрополичьего наместника, сиречь, викария.

Вот тут-то он и развернулся в полную силу. Судебные дела и в особенности расправы — это не просто власть, это власть соизмеримая с властью самого митрополита, а то и великого князя, если, конечно, уметь пользоваться положением. А Алексий умел. Многие не самые слабые люди попали к нему в зависимость, стали верными слугами. Долгие годы плёл он свою паутину, охватывая всё больше и больше приходов, городов, княжеств. А скоро его доносчики появились за пределами русских земель — в Сарае, в Константинополе, в Кёнигсберге…

* * *

За стеной послышался гулкий шум шагов, затем в дверь постучали. Узнав архидьякона Василия, Алексий позволил войти. Василий, кроме того, что занимал должность судебного печатника, был его поверенным во всяческих тайных делах. В своё время викарий не только спас священника от серьезного наказания за растрату монастырской казны, но и приблизил к себе. Своим нынешним положением, тот целиком был обязан Алексию, почему и служил ему, словно верный пес.

Архидьякон раболепно склонился перед хозяином, попросил позволения начать доклад. Взмахом руки, Алексий разрешил говорить. Дел скопилось немного. Опытный викарий быстро выносил решения, оставляя на суд митрополита лишь самые сложные случаи. Василий, внимая викарию, делал заметки на вощанице.

Заслушав доклад печатника, Алексий потянулся к кувшину. Разбавил вино водой и сделал несколько мелких глотков, обдумывая новости. Итак, судя по донесениям, увеличилось число прорицателей и юродивых, что ходят по городам и баламутят народ небылицами про конец света или скорые перемены во власти. Такие волны мрачных предсказаний случались и раньше, и в них одних не было ничего особенного. В остальном же, всё остается по-прежнему.

Пока, по-прежнему, — поправил себя Алексий и спросил:

— Как там Хлыст?

— Ещё не оправился, — отозвался Василий. — Лежит. Горячка спала, но слаб ещё.

— Кого-то вместо него в Старицу посылать надо, — Алексий задумался.

— Пахомия, — предложил печатник.

— Нет, — Алексий качнул головой. — Для Пахомия у меня особое дело есть. Позовёшь позже, сам с ним переговорю. А в Старицу пусть Кантарь съездит. Но только обходным путём пусть добирается. Хватит нам потерь напрасных нести.

Алексий поморщился.

— В Мещере шестерых положили, — с досадой припомнил он. — За одного щенка, слишком дорого вышло.

— Есть у меня мысль одна… — робко начал печатник.

— Говори.

— Шайку привлечь для мелких поручений. Встречался я тут недавно с лихим народцем. Воры из них аховые получились, но небольшие дела осилят. Да и не жалко такого добра, даже если пропадут где.

— Хм. Пожалуй, — Алексий потеребил ухо. — Ты вот что. Подумай мысль эту и мне потом доложи. Может, и сгодятся твои разбойники. Ну, всё, ступай.

Евлампий едва успел отпрянуть от двери и втиснуться в узкую щель между кельей и стеной двора, как мимо просеменил печатник. Монах утёр пот и вздохнул. Нелегко ему давалась сия работёнка. Не годился чернец в лазутчики.

А в келье восстановилась тишина. Викарий не имел привычки говорить сам с собой. Думал он молча и тревожными были думы его. Слишком много всего навалилось.

До этого вроде бы всё шло как надо. Власть церкви, а вместе с ней, его собственная власть, постепенно крепли, земли понемногу собирались под властью Москвы. И уже не за горами казалось время, когда при поддержке ордынцев можно будет покончить с новгородской волей, а затем выступить против братьев Гедеминовичей.

Но всё пошло наперекосяк. На Рязани умер князь Василий Александрович, и молодой Олег тут же принялся восстанавливать былое величие своего государства, укрепляя дружину и города. Никакого почтения к Москве новый князь не испытывал, а митрополию терпел лишь до времени. Вне всякого сомнения, он будет мстить. За отца, за предков погубленных не без участия московских князей. Пока мал Олег для серьёзной мести, но советчики, бояре, да родичи с самого младенчества наверняка заразили его подобными помыслами.

Это бы ладно. В конце концов, Рязань если и встанет против Москвы то не завтра, и можно успеть что-нибудь предпринять. Но вот, словно старый чёрт из болота, выскочил суздальский князь Константин Васильевич. Откуда ни возьмись, на пустом и диком месте, возникло новое мощное государство со столицей в Новгороде Низовском. Прельщённый свободой повалил туда народ валом. Торговля за год поднялась такая, что Москве и за десять лет не поднять. Силён князь и мудр, ничего не скажешь. На Москву таких давно не садилось. А самое неприятное, что имеет Константин гораздо больше прав на владимирский стол, чем московские и тверские дома. И хорошо, что пока не пытался он эти права заявить. Не поручился бы Алексий, что кому-то удастся обуздать старого князя. Тот вообще не признавал над собой ни Москвы, ни Владимира, ни даже орды. А стало быть, уже третье русское государство, бросает вызов степным царевичам, а вместе с ними и верховенству Москвы. И самое неприятное, что и Новгород, и Литва, и теперь Нижний, весьма деятельно друг с другом сносятся.

Не стоит забывать и о Твери, которая ненавидит Москву больше прочих соперников, за убийства великих князей и бесчинства в своих городах. И пока нет там сильного князя, а значит, передышка вышла, но кто знает, надолго ли?

Влияние Москвы, а вместе с ней московской митрополии, резко сокращалось. Епископы и архиепископы в большинстве земель назначались князьями или вечевыми сходами. И митрополии, чтобы сохранить лицо, приходилось утверждать их задним числом. Ольгерд (этого личного врага их рода, Алексий никогда не называл Александром), владея Киевом и вовсе, который уже год, добивался постановки своего митрополита. И находились среди православных иерархов в далёкой Византии такие, кто прислушивался к доводам отступника.

Другая союзная сила — орда уже не так шустра, как прежде. Москве всё больше приходилось рассчитывать на собственные силы. А для этого нужен ей сильный князь, способный отрешится от родственных уз, от народных чаяний, во имя укрепления власти. Семён же, хоть и написал на печати «великий князь всея Руси», дальше войны с новгородцами за выплату дани не помышлял.

Ко всему прочему в это непростое время у власти находится митрополит, который не способен не то, что противостоять, но даже просто разобраться в назревающих событиях. Конечно, Феогност был человеком отважным. Он без страха защищал права церкви перед самим Джанибеком, находясь в ордынском плену под угрозой смерти. Но с тех пор старик сильно сдал, и силы понемногу оставляют его. Он по-прежнему мудр и в вопросах веры разбирается куда лучше других. Но сейчас насущными были совсем другие вопросы, совсем других качеств требовали они от главы митрополии. А время уходит. Если Константин заключит союз с Ольгердом и Новгородской землей, если тем паче к союзу примкнёт Олег, то дни Москвы и верховенства церкви, можно считать сочтёнными.

Что может он, скромный викарий, предпринять? Власти в его руках сосредоточилось за последние годы немало. Но Феогност не решается этой властью воспользоваться. Действовать в обход митрополита? Опасно. Ждать пока его сменит другой? Опасно вдвойне. Византия при смерти. Империя готова рухнуть в любой миг, словно прогнившее дерево от лёгкого ветерка. И тогда московская митрополия останется один на один со своими многочисленными врагами.

Он решил начать с Мещеры. Замысел прост и изящен — врубиться клином промеж вражеских земель. Не дать им сойтись в союзе, не позволить обложить и задушить митрополию.

На севере Галицкое княжество руку Москвы держит. Не велик клин, заноза скорее, но беспокоит недругов. А вот на Востоке нет никого. С Муромом затея в прошлом году провалилась. Укрепился Юрий в стенах новых. Не удалось сбить его внезапным наскоком. Не удалось заменить верным союзником. И потому следующий удар Мещере предназначен.

Но обычным войском с нею не совладать. Лесной этот угол умел защищаться. Даже от степной лавины умел. Нападать на кого — нет. Силы не те, а вот своё уберечь у мещёрцев получалось неплохо. Нет, не для войска работа эта. И не для монахов, как выяснилось. Неплохие у него воины. Не чудом Хлыст из Рязани живым ушёл — умением, выучкой перемог. Но и потери копились понемногу. В Литве, в Мещере, в Муроме…

А если не люди, тогда кто? Или что? В далёком Полоцком храме дремала, ожидая поры, дикая сила. Одна из великих тайн церкви. А вернее его, Алексия, тайн. Ибо кроме викария и редких подручных больше никто не ведал об этом. Даже митрополит знал далеко не всё.

Но слишком опасна та сила. Не про Мещеру она. На самый крайний случай берёг её викарий, когда всеобщая гибель на кону окажется. А вот Серая Орда в самый раз будет. Как раз для неё задача — лесное княжество опустошить.

Серая Орда! Дар далёких степных царевичей.

Ну, не совсем дар, — ухмыльнулся про себя Алексий. — Без воровства и подкупа не обошлось. Да и дарители давно уже в земле гниют.

Да. Серая орда в самый раз. Только вот беспокоило викария, что давно от людей своих из Мещеры он ничего не получал. Как бы худа не случилось. И потому Пахомия он приберёг для этого поручения.

— Будь здоров, кир Алексий, — поприветствовал схимник.

— Такое дело, Пахомий, — сразу начал Алексий. — Химарь что-то давно весточки не подаёт. Сейчас вовсе некстати нам без слуха остаться. Сам знаешь, до поры присматривать за тамошними людишками надобно, пока в Старице орду не соберём.

Пахомий кивнул.

— Отправляйся туда. Узнай что да как. Тихонько узнай. Другому кому не доверил бы. Опасно там появляться. Но ты, я уверен, справишься.

Пахомий лишних вопросов не задавал. Вышел.

Проводив лучшего из своих воинов, Алексий вернулся к размышлениям. Не одни только внешние враги беспокоили викария. Свои глупцы почище иных врагов делу вредят. Но и на них у Алексия управа найдётся.

* * *

Евлампий появился в корчемнице точно в срок. От выпивки не отказывался даже для виду. Высосал малый кувшин в два приёма, и лишь потом начал рассказ.

— Серая Орда? — нахмурился Рыжий. — В Старице? Что за место, где его искать?

— Не знаю, — монах пожал плечами. — Даже друг с другом они всего вслух не говорят. Обиняками, намёками разговаривают.

— Узнай, монах, важно это. Узнай и отпущу тебе все грехи.

— Не духовник ты, грехи отпускать, — насупился Евлампий.

— А вот отпущу, — уверил серьёзно Рыжий.

— Да что за дело тебе до Старицы какой-то? Неужто думаешь мухрыжник твой и там замешан?

— Даже не сомневаюсь, брат Евлампий…

Рыжий помолчал.

— И ты не сомневайся, ни к чему тебе сомнения лишние.

Следующим утром, с надёжным мещёрским купцом, ушло Соколу первое донесение.

Мещера. Апрель.

По Мещере расползались нехорошие слухи. Ожидали перемен. Но какого свойства, никто толком сказать не мог. На Оке объявились новые разбойничьи шайки и нечисть лезла из болот чаще чем прежде. Блукач на мещёрском торгу прорицал про зубы, что в видениях к нему являлись. Божевильного Блукача как всегда никто не понимал. Но тревога крепла, росла понемногу.

С той ночи прошло три месяца. У выловленного вурдами из полыньи человека ещё в первые дни открылся сильный жар. Он то приходил в себя, то вновь проваливался в беспамятство. Вурды ночи напролёт сидели возле него, поднося снадобья и вытирая пот. Днём, занимаясь попутно своими делами, за больным присматривал Сокол.

Странно болел спасённый. Не мог обычный человек долго в беспамятстве пребывать, да в сильном жару. Либо умирал вскоре, либо в себя приходил. А этот, словно застыл на грани между смертью и возвращением в мир. Два месяца неведомо где носило душу его.

Но однажды, человек очнулся.

Сокол и не сразу заметил — о своём думал. Зима прошла, реки вскрылись, а никакой ясности с пропавшим княжичем не образовалось. И с угрозой, что над Мещерой висела тоже мрак полнейший. Лазутчики возвращались, сведения постепенно копились; там видели монахов оружных, здесь разговор подслушали… Рыжий, вон, письмо прислал, наконец. Возникло верное название — Старица. И про Серую Орду слух подтвердился… Но где это загадочное место и что из себя представляет орда, а главное, куда увезли Варунка, Сокол по-прежнему не имел ни малейшего понятия.

В который раз он вертел в руках бесполезный уже для ведовства княжеский пояс, в который раз обдумывал, как конец ухватить, и вдруг заметил, что утопленник несостоявшийся приподнял голову и странно так уставился на вещицу.

— Тебе этот пояс знаком? — спросил чародей, протягивая чашку с отваром. — Можешь мне что-нибудь рассказать о его хозяине? Давно разыскиваю его.

— Дай мне подержать, — сделав глоток, прохрипел в ответ человек.

Сокол принял чашку и протянул пояс. За приготовлением свежего отвара, он с любопытством наблюдал, как человек сперва ощупывает вещь руками, потом внимательно рассматривает со всех сторон.

Чародей не чувствовал в госте ни толики ведовства, а между тем видел, что тот каким-то образом понимает вещь, призывает её в помощь.

Незнакомец сжал пояс в руках и откинулся назад. Хозяин ждал.

Скоро человек вновь пришёл в себя, открыл глаза и молча вернул вещь чародею. Затем долго и жадно пил, травяной настой.

— Ты ждёшь от меня разгадки? Боюсь, что её не будет… Я расскажу тебе один случай… А ты уж сам решай, чем это может тебе помочь…

Чародей молчал.

— На самой границе Червленого Яра, в верховьях Цны, стоит городок. Ишма зовут его, и Польским городком называют… Пёстрый в нём народ обитает, много туда разных людей заносит… Вот и меня занесло однажды.

Повидал я всякого, но твоего дела касаемо, один случай припомню…

Рвущий нутро кашель, какой бывает при жестокой простуде, позволял больному говорить лишь урывками. После каждых нескольких слов, он замолкал, что бы сделать глоток-другой целебного снадобья, затем откидывался назад, тяжело сипел, и только после этого находил в себе силы продолжить рассказ.

— Шёл я по посаду и увидел, как на улице остановилась повозка. А из повозки два дюжих монаха паренька связанного вытащили. Огляделись, но меня не заметили, а никого больше на улице не случилось… Тогда они потащили его в домишко хлипкий. Странный такой, вроде как нежилой — окна заколочены, всё репьём заросло, а люди, видишь, заходят…

Не знаю, того парня ты ищешь, что у монахов гостит помимо воли, или другого, но пояс мне теплом отозвался.

Сокол кивнул, подтверждая догадку, а незнакомец хлебнув отвара продолжил.

— Дом тот нетрудно найти. Он один такой возле церквушки тамошней.

Человек надолго замолк, борясь с приступом кашля. Затем добавил:

— А потом, когда сюда шёл, слышал разговор в Кадоме, дескать, везли два монаха третьего — бесами одержимого.

— А про Серую Орду ничего не слышал? — спросил чародей.

— Ничего.

— А про Старицу?

Человек не ответил. Вновь начался жар. Он не проронил больше ни слова, даже в захватившем его бреду.

Сокол приставил к больному вурдов, а сам, несмотря на темень, поспешил к князю. Наконец-то появилась верная ниточка. Наконец-то есть, чем обнадёжить Ука.

* * *

Ночью стража в княжеской крепости удваивалась. Но что толку — в безлунную ночь уже за шаг ничего не видно, хоть с закрытыми глазами расхаживай. Стражники, позвякивая доспехами, прогуливались по стене и изредка перекликались. С посада доносился стук колотушки. Общинный сторож то приближался к крепости, то вновь удалялся от неё, обходя улицу за улицей. Мещёрск спал.

Никто не заметил, как с крепостной стены соскользнула тень. Рослый человек в чёрной монашеской рясе мягко коснулся ногами земли. Присев, он некоторое время прислушивался к ночным звукам. Похоже, пока всё шло гладко. Ни окрика, ни шума поднимаемой тревоги, ни подозрительной тишины на стенах. Подёргав конец верёвки из стороны в сторону, монах потянул её на себя. С лёгким шорохом та змейкой стекла к его ногам.

Неспешно сматывая верёвку, лазутчик попытался определить, в которую часть двора он попал. Темень мешала ему в той же степени, что и укрывала от глаз охраны. Через некоторое время, в оконце на верхнем ярусе терема монах заметил отблеск свечи или лучины, остальное домыслил сам. Выбрав по каким-то приметам направление, пригнулся и пошёл вдоль стены. Иногда вставал, вновь подолгу прислушивался, пока, упёршись в гладкий валун, не остановился совсем.

Камень был знатный. Большой. Подступиться к такому непросто даже втроём. Этот же справился один. Он напрягся так, что жилы набухли на шее и руках, но всё же отвалил камень в сторону. Затем, помогая рукам широкими ножнами, принялся осторожно разгребать землю.

Шум возле ворот заставил монаха затаиться. Кто-то в неурочный час заявился в крепость, и стражники, ругаясь, отворяли малую дверцу.

— Чародей с посада, Сокол, — донеслись до монаха слова воротного старшины. — К князю по спешному делу.

— Пропустить! — послышалось от терема.

Суета продолжалась ещё некоторое время, пока позднего гостя не проводили в покои. Когда всё утихло, лазутчик вернулся к работе.

Большинство людей до жути боится мертвецов. Ночной гость к их числу не относился. Чего их, мертвецов бояться, небось, не кусаются. Вот живых действительно надо остерегаться, особенно тех, что приходят тёмной ночью на беседы с князьями.

Раскопав могилу, монах высек искру и затеплил свечу. Он не опасался выдать себя. Заметить свет было можно, только глянув со стены отвесно вниз, а стражники обычно смотрели по сторонам.

Труп уже изрядно подгнил. Понять, вместилищем чьей души являлось тело до смерти, оказалось непросто. Монах внимательно осмотрел обувь, лоскуты, что остались от одежды, и особенно внимательно руки. На одном из пальцев он и заметил кольцо. Очистил от земли и праха, поднёс поближе к свече.

— Химарь, — тихо сказал монах.

Спрятав кольцо под рясу, он принялся спешно заваливать могилу. Скоро вернулся на место и камень.

Тенью перемахнув через стену, монах отправился дальше. Возле спуска к Оке, ему приглянулась куча камней и брёвен. Горожане давно приготовили их для починки мостовой. Но руки до работы как-то не доходили, а спуск ещё не размыло окончательно, чтобы заставить людей поспешить, и потому припас лежал здесь с самой осени.

За грудой, сунув под спину мешок, монах и устроился. Ему пришлось прождать долго. Только под утро послышался со стороны крепости шорох шагов. Осторожно выглянув из-за укрытия, лазутчик увидел Сокола.

Усталый от бессонной ночи тот шёл не спеша. Никакого оружия при нём не было видно, только простенький посох сжимал в руке чародей. Довольно хмыкнув, монах вытащил меч и замер, ожидая, когда враг поравняется с нагромождением брёвен. Он шевелил губами и покачивал головой, отмеривая оставшиеся шаги.

Сейчас!

Мягко скользнув из-за груды, монах отвёл меч для удара…

Но улица перед ним оказалось совершенно пуста.

* * *

То, что почудилось Соколу, когда он возвращался от князя, чрезвычайно его встревожило. Чародея определенно кто-то ждал. Причём ждал с тем, чтобы убить. Смог бы или нет — другой вопрос. Сокол искушать судьбу не стал и угрозы избежал известным чародейским способом — пошёл другой дорогой. Сейчас совсем не было времени, чтобы разбираться ещё и с этим.

Он надеялся расспросить поподробнее странного своего гостя об Ишме, о монахах, о пареньке, которого те тащили…

Однако к его возвращению человек уже ушёл. Не поблагодарив, не попрощавшись, да так и не назвав своего имени. Вурды на укор чародея только руками развели.

— Словно позвал его кто-то…

— Болезнь, не болезнь, ночь-полночь, встал и пошёл. Едва шубу на плечи накинул…

Москва. Апрель.

— Есть будешь? — спросила Настя. — Тогда вставай.

Рыжий высунул нос из-под одеяла и принюхался. Пахло отменно. Пахло пирогами с капустой и луком. И ещё чем-то мясным, от чего тут же заурчало в животе. Соскочив с кровати, Рыжий натянул штаны, рубаху, подошёл со спины к Насте и обнял.

— Мои любимые пироги с капустой, — сказал он хозяйке.

— У тебя всякая еда любимая, — усмехнулась та в ответ.

Чмокнув девушку в щёку, Рыжий поспешил во двор.

В первых числах апреля, когда Чунай покинул-таки Москву, ему пришлось перебраться из гостиного двора на посад. Купец оставил достаточно денег и сверх того выправил документы, по которым Рыжий числился его закупщиком. Но тот всё равно решил убраться подальше от любопытных глаз ушлых торговцев. За советом отправился в корчемницу Марии, где сведущие люди помогли подыскать то, что нужно.

Хижинка стояла над оврагом, среди десятка таких же лачуг. В выселках, называемых на посаде Курмышами, большей частью селились люди, не ладившие с законом. Место это наилучшим образом подходило для скрытной жизни. Единственная дорога вела сюда через затяжной овраг. Поэтому любого чужака здешние обитатели видели загодя, вполне успевая предупредить друг друга, а кому надо утечь. Не было ещё случая, чтобы городским стражникам удалось застать кого-то врасплох. Да и совались они в Курмыши хоть и большим числом, но нечасто. Такое место подходило Рыжему во всех отношениях.

Молодая хозяйка оказалась женщиной одинокой и привлекательной. Нет ничего странного в том, что на третий день после того, как Рыжий перебрался в Курмыши, он перебрался и в её постель. Вряд ли это была любовь. Слишком буднично выглядели их отношения. Два человека просто жили вместе и с уважением относились друг к другу. Не задавали лишних вопросов, не любопытствовали и не требовали большего, чем уже имели.

Окатив себя водой, Рыжий вернулся и с большим удовольствием взялся за пирожки.

— В город пойдёшь? — спросила Настя.

— Угу, — кивнул Рыжий.

— Марию увидишь, кланяйся.

— Угу, — ещё кивок.

Настя вздохнула и, помолчав немного, добавила

— Крыша течёт. За зиму разбило совсем.

— Угу.

— Чего, как филин угукаешь?

— М-м-м…

Настя улыбнулась.

— Ладно уж, ешь…

* * *

Утром в ворота Богоявленского монастыря постучался затрапезного вида путник. В оконце появилась голова привратника. Несмотря на лохмотья, хромой старец сразу узнал в прохожем одного из подручных викария, поэтому пропустил без вопросов. Закрывая калитку, заметил только:

— Кир Алексий с раннего утра в городе.

Молча кивнув, путник отправился на внутренний дворик. Он не стал ни с кем говорить, уселся прямо на камни возле входа в келью викария и задремал. Никто не досаждал ему вопросами, не будил, не звал на трапезы и службы. Обитатели монастыря давно попривыкли к странным гостям Алексия.

Встречи с митрополитом, боярами и князьями по духовным и государственным делам, требовали частого присутствия Алексия в кремле. Появляться там он не любил, предпочитая заправлять всем из-за монастырских стен, однако в этот раз отвертеться не удалось.

Накануне Семён Иванович прислал записку, в которой настаивал на встрече. Отмахиваться от великокняжеских просьб, викарий пока себе позволить не мог, и выслушивал теперь долгое нытьё старшего из сыновей Калиты.

Семён имел все основания быть довольным своим положением среди прочих русских князей. Он располагал небывалой благосклонностью орды, безусловной поддержкой церкви, влияние Москвы год от года крепло.

Правление его пришлось на пору затишья в междоусобной борьбе, что позволяло князю предаваться досугу, наслаждаясь беспечной роскошной жизнью. Налаженное хозяйство, находясь в твёрдых руках тысяцкого, не требовало от Семёна пристального внимания и ежедневного участия. Не было у него причин роптать на судьбу и в том, что касалось семьи. После чреды неудачных браков, разводов, смерти малолетних детей, семья, наконец, сложилась. Теперь он имел любимую жену, которой добивался долгие годы, а главное вполне здоровых наследников. Чего же ещё желать?

Однако князь был недоволен. Он ходил из угла в угол по просторной писцовой палате и с большим унынием в голосе сетовал Алексию на жизнь.

— Тяжело мне, владыка, — говорил Семён. — Все против меня, все меня ненавидят. Невмоготу больше выносить это.

— В уме ли ты, князь? — удивился Алексий, утратив на миг обычную невозмутимость. — Кто же смеет умышлять против тебя? Напротив, в народе о тебе только добром отзываются. Уж ты мне поверь, сведения точные. Неужто из бояр кто? Да нет, я бы сразу узнал. А если подозреваешь кого, так только скажи, я мигом это дело улажу…

— Да я не про народ, — отмахнулся Семён. — И не про бояр. Вся Русь смотрит на нас, как на предателей за то, что мы перед степью заискиваем. Всякий князь, даже самая мелкота, с уделом в две деревеньки, ненависть источает, хоть даже и приветствует на людях.

— Не твой это выбор, не тебе и отмахиваться, — спокойно возразил Алексий. — Ты же понимаешь, что каждый из тех, кто клеймит твой род, только и ждёт, чтобы самому перехватить удачу, самому усесться на владимирский стол. Стоит тебе лишь намекнуть на разрыв со степью и твоё место тут же займёт другой. А восстановить отношения будет потом ох как непросто.

— Знаю — отмахнулся Семён. — Знаю, а всё одно на душе кошки скребут. Ты мой первый советчик, ты можешь успокоить меня? Что не зря наш род столько зла на себе выносит, что воздастся за это потомкам нашим…

Великий князь был предан Алексию едва ли не больше чем самому владыке — митрополиту Феогносту. Именно Алексий решил в своё время вопрос о его, Семёна, разводе и новом браке, третьем по счёту и потому не поощряемом церковью. Алексий тогда, уподобившись святому Валентину, что тайно венчал влюблённых, пошёл против самого митрополита, который в гневе даже затворил на Москве церкви. Отступничество викария вызвало сильное недовольство Феогноста, но дело, в конце концов, уладилось в пользу Семёна. Князь не забыл участия.

К тому же викарий, в отличие от митрополита, был своим, русским человеком, да ко всему прочему выходцем из славного боярского рода, представители которого занимали в думе великого князя не последние места. И если Феогноста по большей части волновали дела духовные, то Алексий не лишён был пристрастия к вопросам мирским, государственным, властным, и от того казался князю понятным и близким.

Поэтому, помимо своего духовника, Стефана, именно с Алексием князь делился сомнениями и тревогами, именно к нему обращался за помощью и советом.

— Смирись князь, — произнёс викарий. — Московский дом должен править страной, а посему мы не можем терять благосклонность степных царевичей. Они нужны нам как воздух. Без их помощи Москва до сих пор оставалась бы мелким пограничным уделом…

— Но мы вынуждены платить им огромные деньги, — перебил Семён. — Которые сгодились бы и для других дел…

— За всё платить надобно, — в свою очередь перебил Алексий. — К тому же большая часть тех денег, так или иначе, у нас остаётся. Да и то, что ордынцам уходит, на благо Москвы работает…

Он подошёл к Семёну, приобнял за плечи.

— Могу обещать тебе твёрдо, — заявил священник. — Пройдя через все страдания, ваш род возвеличится. Верховенство Москвы окрепнет настолько, что сломит и степь, и Литву, и многих других врагов. Только доверься мне. Сохрани выдержку. Ведь для всего этого нужно время.

Князь сильно удивился бы, узнав, что Алексий не питает к нему ответной преданности. Все улыбки, советы, доверительные беседы и дружеские наставления викария несли в себе изрядную долю лицемерия. Князь ни коим образом не подходил для его далеко идущих замыслов. Слабовольный и распутный Семён был себе на уме, и по этой причине не мог стать орудием в чьих бы то ни было руках. В отличие от митрополита, Алексий не строил на князе совершенно никакого расчёта, и потому даже не пытался наставить его на истинный путь. Поддерживая с Семёном добрые отношения, он лишь выгадывал время, готовя иное, более подходящее своим замыслам орудие.

И оно, способное изменить ход событий, у него имелось. Живое, могущественное, взращиваемое для великих дел.

Младенец. Пока только младенец. И требовалось время, чтобы выпестовать из годовалого мальчика воина и князя. Государя, какому не будет равных.

А прежде всего, орудие было необходимо придумать. И поскольку бог в таких делах никудышный советчик, Алексий воспользовался иной силой. Силой чуждой, враждебной, но покорённой.

Расчёты и пересчёты, долгие сомнения. Ошибиться было нельзя. Неторопливо, тайно и скрупулезно, готовил викарий необычный союз. И вот, шесть лет назад, второй сын Калиты, Иван Иванович взял в жёны дочь московского тысяцкого Александру Васильевну. Брак тогда многим показался странным, ведь никто, даже сами супруги, не ведал, что стоит за ним.

Затем пять долгих лет ожидания. Это было труднее всего — ждать. Ждать, не имея уже возможности повлиять на природу и время. Ждать в страхе, что вдруг вопреки расчётам союз окажется бесплодным. Но нет, ошибки не случилось, Александра понесла в срок. И опять предстояло ждать. И снова в страхе — всё ли пройдёт как надо, не выйдет ли сглаза или порчи, а главное, родится ли сын? Родился сын. Назвали его Дмитрием.

И теперь вновь ожидание. Пока мальчик вырастит, пока займёт княжеский престол. А ведь Дмитрий ещё даже и не наследник. Его отец не старший в роду. Но это уже дело времени. Он, Алексий, и сам ещё не митрополит. Главное дождаться. И тогда Дмитрий выполнит предназначение, станет его орудием, а он, Алексий станет орудием Дмитрия. И вместе они смогут решить любую задачу.

Вот для того, чтобы выиграть время, он и поддерживал с правящим князем добрые отношения.

Возвращаясь от Семёна, Алексий мысленно вернулся к текущим делам.

Великокняжеское нытьё про горькую долю московского дома, вновь напомнило о восточной угрозе. Нет, нельзя с Олегом медлить. Кончать надо. Пока он во вкус не вошёл. То, что мальчишка отряд небольшой побил, это мелочь. Но вдруг вознамерится дальше пойти. Нужно ли Москве сильное государство на южных границах? Если думать сегодняшним только днём, то это означает мир, и возможность спокойно жить, в то время как Рязань воюет со степью. Но если взглянуть шире и глубже, взглянуть в будущее, то хуже некуда. Потому как, чего будет стоить Москва без угрозы, но вместе с тем и поддержки орды? Нет, она сама должна одержать победу, но не сейчас… Прежде с помощью той же степи, подчинить все русские земли. И вот тогда, только тогда, надо будет представить дело так, чтобы именно Москва освободила всех от супостата. Придумать великую битву, великих людей — героев.

Пока же главное на востоке, не допустить союза Рязани и Нижнего. А для этого необходимо что-то сделать с Мещерой. Как кость в горле это непокорное княжество.

Возле кельи, завернувшись в лохмотья, дремал монах.

— А… Пахомий, — узнал викарий. — Ну, заходи, весьма кстати твоё появление.

Бодро вскочив, монах проследовал за священником.

— Ну, что у тебя? — спросил тот, усаживаясь за столом.

— Убили Химаря. Ещё зимой убили, — Пахомий перевернул над столом ладонь. — Вот и колечко его.

— Так, — Алексий встал и прошёлся по келье. — Почему же раньше никто не узнал, не догадался?

— Им удалось сохранить убийство в тайне. Князь приказал подручникам молчать, и те делали вид, будто печатник приболел или в отлучке. В корчме один проболтался по пьянке.

— Но это означает, что они прознали, кто он такой, — узрел тут же Алексий. — Иначе, какой смысл скрывать?

— Да. Его пытали. Жестоко пытали, — заверил монах.

— Много ли он рассказал? — вслух подумал Алексий. — Вот что важно…

— Этого выяснить не удалось, — тут же ответил Пахомий. — Но зато удалось узнать, кто стоит за этой и другими нашими неудачами. В Муроме и Мещере. А может быть и в Рязани. Правда, в Рязани скорее всего без него обошлось, Хлыст говорил, там рубили, не разбирая, кто дружинник, а кто монах…

— Продолжай.

— Есть в Мещере один колдун, — доложил монах. — Там их по лесу тьма тьмущая бродит, но этот особый. Зовут Сокол. Очень сильный колдун. Уважают его в тех краях. К князю вхож, на торгу споры правит…

— Сокол?… — пробормотал Алексий. — Знакомое что-то имя.

— Я, как всё разузнал, подкараулил его. Хотел прикончить по-тихому, но он прямо у меня из-под носа пропал, будто оборотень.

— Дурак! — не зло заметил Алексий и назидательно добавил. — Кто тебе, убогому, позволил решать, кого и когда лишать жизни?

Он пристально взглянул на монаха, потом махнул рукой.

— Ну да ладно, дальше-то что?

Пахомий склонился к самому уху викария и произнёс шёпотом

— Ушёл Сокол. В смысле не от меня ушёл, а из Мещеры. Собрался, никому ничего не сказал и ушёл.

— Куда? — так же тихо спросил Алексий.

— Думаю, мальчишку искать. Видно напал на след как-то.

— Химарь мало что знал, вряд ли рассказал, где мы его держим. Да и давно бы колдун ушел, если бы печатник проговорился. Что-то новое, верно, узнал. Вот ведь некстати…

Алексий возбуждённо прошёлся по келье.

— Демоны! Как бы он мне и этот замысел не обрушил. Ох, если пронюхал о серой орде… Вот что Пахомий, срочно отправляйся на Старицу. Монахов там предупреди, чтобы не дремали понапрасну. И если колдун появится, постарайся его изловить.

— Сейчас же и поеду, — отозвался Пахомий.

— Отдохни до утра, — возразил Алексий. — Отоспись, вымойся в бане, одежду смени. А завтра и отправляйся. Дело серьёзное. Но зря не подставляйся. И монахов не трогай, они мне там нужны. В Москву колдуна, коль изловишь, пусть другие тащат. Василий тут ватагу одну приручил, вот им и передашь. И наведи там порядок, узнай, откуда в Мещеру сведения просочились, да сочилку эту прикрой.

— Сокол… — задумался Алексий и вдруг вспомнил. — А это не тот ли чародей, что лет тридцать назад по северу с Каликой бродил? Будто врата они там искали, райские что ли…

Монах пожал плечами. Алексий отпустил его и вызвал печатника. Тот не промедлил явиться.

— Пахомий завтра на Старицу отправляется. Эту ватагу свою ему перепоручи. Нашлось для неё дело. Посмотрим, на что годны твои разбойнички.

Печатник кивнул.

— И вот что, Василий, — добавил Алексий. — Хотел подождать, но другие дела заедают, так что кончать надо. Найди мне Евлампия, инока нашего. Быстро найди, но тихо. И сюда тащи. Есть у меня к нему разговор. Ох, пожалеет псово отродье, что на свет родился.

— А что, сильно провинился монах? — подобострастно спросил Василий.

— За такие провинности самое малое на кол сажают, — ухмыльнулся Алексий. — Доносит он, тварь, на нас кому-то. Но ты не говори ему ничего. Я сам скажу. Сам и узнаю, кому доносит. Появилась у меня догадка.

* * *

Рыжий вернулся домой, когда солнце уже перевалило за полдень. Настя возилась на огороде, и он взялся за починку кровли. Запас дранок наколол заранее, а теперь полез на крышу заменять подгнившие дощечки новыми. Работалось в охотку. Не большой из него мастер, но дощечки ложились ровно, одна к одной. Загляденье. Редкая работа в последнее время такое удовольствие доставляла.

Не успел он сделать и половины намеченного, как увидел спускающегося в овраг Евлампия. Не узнать монаха, с его неуклюжей походкой, даже издалека было невозможно. Предчувствуя недоброе, Рыжий поспешил вниз и перехватил нежданного гостя у ворот.

Догадка подтвердилась. Евлампий выглядел не просто взволнованным, он был в ужасе. Его трясло. Едва перебравшись через порог, монах грузно плюхнулся на лавку.

Рыжему с трудом удавалось вытягивать из него слова. То и дело сбиваясь, монах пересказал подслушанный разговор и особенно ту часть, что касалась разоблачения. Сам Евлампий считал, что ему только чудом удалось выбраться из монастыря незамеченным. Рыжий же в чудеса верил мало и подумал о другом. Он сразу заподозрил в действиях викария хитрость. Хотел бы Алексий схватить Евлампия, так сделал бы это без труда и не откладывая. Но он промедлил. И дал монаху уйти. Уяснив эту простую мысль, Рыжий уселся возле окна и больше ни на миг не выпускал из виду оврага. Даже подробности разговора Алексия с одним из своих воинов он теперь слушал вполуха. Ещё будет время во всём разобраться.

— Ты как нашёл меня? — спросил он, заранее зная ответ.

— В корчме тебя не оказалось, — сказал монах. — Да мы на этот час и не договаривались. Но прелестная хозяйка объяснила, как найти твой дом и указала дорогу. Она зачем-то вывела меня из корчмы другим ходом.

— Умная женщина, — чмокнул губами Рыжий. — Считай, через её мудрость, да осторожность, ты, глядишь, и живым останешься. Не забудь отблагодарить, при случае…

И вот они показались. Три тени замерли на краю оврага, перекинулись словом и решительно принялись спускаться. Трое монахов точь-в-точь такие, каких описывали хозяева постоялых дворов, и каких видел он сам. Вспомнив, что даже Заруба сладил только с одним из чёрных воинов, да и то с великим трудом, Рыжий отнюдь не загорелся желанием встретиться с ними лицом к лицу. Он подтащил Евлампия к окну и сказал:

— Смотри. Они следили за тобой.

Может, зря сказал. Монах и без того трусил сверх меры, а тут вовсе рассудок начал терять.

— Что теперь будет? — заныл он. — Ты обещал, что выручишь меня. Наврал! А теперь вместе с тобой в пыточной висеть буду на крюке. О-о…

— Не скули! — оборвал Рыжий, собираясь с мыслями.

В стороне послышался свист. На него отозвались с окраины выселок. Соседи предупреждали друг друга о незваных гостях.

Овраг был достаточно глубок, чтобы задержать чернецов. Время ещё оставалось, но не так, чтобы много. Рыжий сложил в сумку всё наличное серебро, затем, достав из короба что-то из одежды, бросил монаху:

— На-ка переоденься. А то с твоей рясой нас быстро приметят.

Пока тот, путаясь, менял одежду, Рыжий выскочил в соседнюю комнату.

— Собирайся, надо сматываться! — крикнул он хозяйке.

Настя посмотрела на него как на дурного и возразила:

— Тебе надо. Ты и сматывайся.

Рыжий опешил.

— А чего ты хотел? — пожала она плечами. — Тебе со мной хорошо было? Вот и я не жалуюсь. Давай на этом и поладим. Я в твои дела нос не совала, кого ты там зацепил не ведаю, нечего мне и драпать…

На споры и уговоры времени не оставалось, да Настя и не отличалась уступчивостью.

— Ну, прощай, коли так, — вздохнул Рыжий.

— Ладно. Беги уж.

Настя обняла его, поцеловала. А когда он повернулся спиной, перекрестила.

В Курмыши вёл один путь, зато из Курмышей их выходило несколько. Тайные дорожки, скрытые завалами веток и сучьев, известные только местным жителям, расходились от выселок во все стороны.

Пошарив рукой, Рыжий вытащил из-под лапника конец верёвки. Потянул с натугой, отвалив кучу в сторону. Где-то внизу, среди деревьев показалась едва приметная тропка.

— Давай, шустрее, — подтолкнул он Евлампия.

Тот начал неуклюже спускаться. Рыжий, кипя от злости, едва удержался, чтобы не отвесить спутнику пинка, слишком уж медлил монах, словно не от смерти спасался. Наконец, когда оба они надёжно встали на тропку, Рыжий вновь завалил тайник. Теперь, даже если алексиевские слуги каким-то чудом и отыщут проход, беглецы, к тому времени, будут уже далеко.

Тропка вела вдоль оврага. С одной стороны нависал над ней крутой и заросший кустами склон, с другой подступало топкое дно. Тропинка, как и овраг, должна была вывести к берегу Москвы. А дальше предстояло выбираться самим.

Рыжий размышлял на ходу. Заходить к Марии опасно. Монахи не простаки и вполне могли оставить в корчемнице пару человек. Больше схорониться негде. Все прочие его знакомые казались в этом смысле, не слишком надёжны. Нужно срочно выбираться из Москвы. Вот только как? Викарий наверняка приказал сторожить на дорогах и пристанях.

Не будь с ним Евлампия, Рыжий, наверное, без труда выбрался бы из города. Но монах оказался определённо не приспособлен для быстрого и скрытного бегства. Он и теперь, когда опасность осталась позади, с трудом переставлял ноги и близок был к помешательству. А уж о том, чтобы пробираться с ним через явные и тайные заставы, мимо сторожевых отрядов и разъездов, не могло быть и речи.

По большому счёту Евлампия следовало бы бросить. Дать немного денег, да отпустить на все четыре стороны. А самому пойти в противоположенном направлении. Так даже способнее стало бы удирать. Но отголоски совести, о которой Рыжий забыл и думать, не позволяли ему сделать этого. Без сомнения, монах попался бы в лапы Алексия ещё до заката. И ничего доброго в гостях у викария его не ждало. Как пить дать. Выпотрошат там прознатчика, словно праздничного кабанчика, и начинят собственным же дерьмом. Ничего опасного он конечно не расскажет. Лишь небылицу про Ольгерда, да мухрыжника сможет поведать. И если бы монаху грозили не пытки и гибель, а только, скажем, порка или ссылка в северную пустынь, Рыжий бы бросил его, не раздумывая. Но посылать доверившегося тебе человека на верную смерть, рука не поднималась. По сути, он сам, от начала и до конца, втравил Евлампия в гиблое дело. И теперь вдруг почувствовал что-то похожее на ответственность перед ним. Чудно.

— Не робей, монах, — ударив по плечу, ободрил Евлампия Рыжий. — Выберемся, слово даю.

* * *

После всех неприятностей, дела у Ондропа, наконец-то, пошли в гору. Да как. Одни только поставки мёда к Муромскому двору увеличили состояние втрое. Теперь он владел кораблём — двенадцативёсельной ладьёй, купленной по случаю в Елатьме. На него работало два десятка усердных слуг — когда надо гребцов, а случись что и воинов. И промышлял он теперь торговлей по всей Оке — от Нижнего до Москвы.

К Москве и подходил сейчас купец с грузом превосходной льняной толстины и неизменным кадомским мёдом. Тяжелогружёный корабль, медленно шёл против течения, то и дело зарываясь носом в волну. Встречный ветер сделал парус ненужным и до ближайшего поворота шли на вёслах. Разом вынимая их из воды, гребцы мычали песню.

Москва вот-вот должна была появиться. Не за этой излучиной, так за следующей. Люди предвкушали отдых и угощение, хозяин — важные разговоры и неизбежную прибыль.

Предаваясь приятным размышлениям, Ондроп заметил, как от берега отвалила небольшая лодка и направилась наперерез ладье. В лодке сидели двое. Для разбоя слишком мало, к тому же никакого оружия при них Ондроп не увидел, и потому не проявил обычного своего беспокойства.

Когда лодка подошла ближе, сидящие в ней люди попросились подняться на корабль. Для важного разговора с хозяином, как они сообщили. Ондроп позволил, — бывает, что перекупщики суетятся, когда товара какого недостаёт и самые ушлые из них пытаются подешевле перехватить привоз на подходе. С Ондропом, разумеется, это дело не выгорит, но отчего и не послушать людей, не уяснить лишний раз, чего ждать на торгу.

Скоро двое путников предстали перед купцом. Один из них выглядел полным дурачком. Его брюхо не помещалось ни в штаны, ни в рубаху, и белело неприкрытым телом. Лицо второго показалось Ондропу знакомым.

— Ба! Купец! Из Кадома! — воскликнуло знакомое лицо.

И тут Ондроп узнал парня.

— Ах ты, бестия! — закричал купец. — Так это ты? Тот самый, что надоумил меня везти железо в Муром? А ну-ка, ребята, держите его покрепче.

— Постой купец, — поднял руку Рыжий. — Если ты хочешь меня отблагодарить, то незачем звать стольких помощников.

— Отблагодарить? — возмутился Ондроп. — Да знаешь ли ты, что я чуть не прогорел с тем твоим советом?

Обоих беглецов обступили дюжие, неплохо вооружённые ондроповские слуги. Рыжий огляделся и улыбнулся.

— Я смотрю у тебя новая ладья, купец, — заметил он. — Добрый корабль. Недешёвый, наверное?

— Недешёвый и что? — подозрительно спросил Ондроп.

— Стало быть, ты вовсе и не прогорел? — предположил Рыжий. — А даже напротив…

— Твоей заслуги в этом нет никакой, — возразил с гневом купец, но воинов придержал, сделав им знак, чтобы встали рядом.

Заметив это, Рыжий перешёл в наступление:

— Слушай, я тебе говорил, что железо в Муроме ты с выгодой продашь? Говорил?

— Говорил, — согласился купец, — но…

— Ты продал? — перебил его Рыжий.

— Продал. Но…

— С выгодой? — нажал Рыжий.

— С выгодой, — согласился купец. — Только не тебя за это благодарить надо, а княжичей, что подсобили мне от железа избавиться.

— Княжичей? — спросил Рыжий, как бы с недоверием, но на самом деле довольный, что удалось втянуть купца в разговор. В таких случаях как теперь, это считай половина дела, а то и больше.

— Да, самых настоящих, — подтвердил Ондроп. — Один муромский, другой суздальский. Они меня и спасли от разорения.

— Ну так и что ж? Пусть княжичи. Я и не говорил, что без княжичей обойдётся.

— Хватит зубы-то забалтывать. Сейчас в реку окунёшься, там рыбам забалтывай.

— Ладно, ладно, — сдался Рыжий. — Знаешь, я ведь могу возместить потери. Прямо сейчас. Серебра у меня достаточно.

— Возместить? — не поверил купец.

— И не только, — продолжил тот. — Я хочу нанять твой корабль.

— По какой надобности? — с любопытством спросил Ондроп, тут же забыв об обиде.

— Отвези меня в Мещёрск, — как о каком-то пустяке попросил Рыжий. — Срочно!

— То есть повернуть обратно? — вновь возмутился Ондроп. — Ты в своём уме? Я с товаром в Москву пришёл не для того, чтобы у самого порога назад поворачивать.

— Я покупаю у тебя весь твой груз, — выпалил Рыжий. — Даю московскую цену. Давай купец, соглашайся. Тебе прямая в том выгода. Не надо отдавать мыто, платить за вымолы, за постой… Да и товар, скорее всего, за тобой останется.

— Ты кто? — ухмыльнулся Ондроп. — Чингизидов отпрыск что ли, или разбойник с большой дороги? В последнее я уверую быстрее. И нет у тебя с собой таких денег. Не может быть. Столько серебра одному не унести.

Рыжий вывернул сумку. С впечатляющим звоном на настил вывалились гривны и монеты.

— Это получишь сейчас, — сказал он. — Как залог. Остальное, по прибытии в Мещёрск. И не сомневайся, мне сам князь в этом деле порукой.

Ондроп задумался. Ну, про князя любой сказать может. Далеко до него, не проверишь. Но на счёт серебра этот пройдоха нисколько не шутил. Вот оно, на досках блестит, закатом играя. И судя по всему, не последние то запасы. Но как-то необычно всё… Сомнительно…

— А что за спешка? — спросил он, так ни на что и не решившись.

Рыжий подумал, можно ли довериться кадомскому купцу? Но за излучиной уже появилась Москва, а более подходящего корабля ему всё равно не найти. И решился. Подошёл к Ондропу вплотную и шепнул на самое ухо:

— Ты Сокола знаешь?

— Чародея? — удивился Ондроп. — Кто же его не знает?

— Так вот в Москве против него великая шкода замышляется… По его надобности я здесь. Из-за него и обратно спешу.

— Да ну? Чего же ты сразу не сказал?

Шёпот стал едва различимым шелестом:

— Тайное это дело.

Рыжий вернулся к монаху, оставив Ондропа в смятении. Тот почесал голову, крякнул и крикнул во всё горло своим подручным:

— Назад поворачиваем! И поживее, поживее, вурды вас заешь!

Люди, не задавая хозяину лишних вопросов, засуетились. Увлекаемая течением, ладья быстро повернулась в обратную сторону.

— Лоч с братьями, парус ставить! — крикнул Ондроп. — Остальные на вёсла!

Проводив взглядом едва показавшуюся Москву,Рыжий перевёл дух. Всё вышло как нельзя лучше. Погони не было. Однако что-то терзало его, не позволяя насладиться победой…

Настя. Жаль, что она осталась. Доведётся ли ещё увидеть её?

* * *

Не успела ладья ткнуться носом в песок, как Рыжий соскочил на берег и помчался наверх, к городу. Два дружинника, что следили за порядком на вымолах, проводили его удивлёнными взглядами и подошли к Ондропу, который только ещё покидал корабль.

— Чего это с Ромкой? — спросил один из воинов.

— Небось, опять какую шутку отколол, — почти не сомневаясь, высказался второй.

— Да нет, — махнул Ондроп рукой. — К Соколу он побежал. С предупреждением.

— Так нет Сокола-то.

— Нет? — удивился купец. — А где же он?

— Ушёл Сокол. Тут весь город гудит, что улей пчелиный. Как чародей ушёл, так и поднялся галдёж. Говорят, конец света не за горами. Вот к тем горам Сокол, мол, и отправился.

— По вам не видать что-то, — не поверил Ондроп.

— Так мы люди служивые, — дружинник с ухмылкой развёл руками. — Скажет нам князь с нечистью биться — будем биться. Скажет драпать, так побежим не оглядываясь.

* * *

Не ведая ещё последних новостей, Рыжий подошёл к чародейскому дому. Вошёл как всегда без стука. И обомлел, увидев вместо хозяина сидящих за столом двух самых всамделишных вурдов.

Вурды ели. Но ели вовсе не чародея. На столе перед ними лежала горка лепёшек и миска с мёдом. Необычные жильцы отламывали кусочки и перед отправкой в рот, макали печево в мёд.

Рыжий слыл парнем смышлёным, кроме того давно уж привык к коленцам, что бывало выделывал Сокол. И потому его замешательства никто не успел заметить. Когда вурды повернулись к гостю, тот уже согнал с лица испуг и нахмурил брови.

— Вы кто такие? — спросил он строгим голосом, обхватив для убедительности рукоять кинжала. — И где Сокол?

Вурды разглядывали его безо всякого уважения, будто он в чужой дом без спросу вломился.

— Ты смотри, храбрый какой, — вместо ответа произнёс один из них и тут же отправил в рот очередной ломоть.

— Да-а… — протянул второй. — Ну, народ наглый пошёл, даже вурдов уже ни во что не ставит. Смотрит так, словно чужих коров в собственном огороде повстречал…

С этими словами он кинул кусочек лепёшки псу, который, поймав лакомство на лету, тут же его проглотил. Рыжий перевёл взгляд на пса. Тому новые жильцы, видимо, пришлись по душе. Ещё бы так баловать животное. Пёс крутился вокруг них, играя, словно щенок малый. Тёрся о ноги и только что не мурлыкал от удовольствия. А ведь какая смирная была псина.

— Где Сокол? — повторил Рыжий.

— А ты собственно, кто такой? — спросил, облизывая липкие пальцы, старший из вурдов.

— Товарищ Сокола, — ответил Рыжий, немного растерявшись.

— Тогда садись, откушай с нами, товарищ, — предложил молодой. — Сокола сегодня не будет.

Тут уж Рыжий не сдержался, вышел из себя. Рявкнул на обоих:

— Спасать чародея надобно, ковры вы плешивые. Лежите тут на боку в его доме, шерсть уж слежалась, небось. А Соколу опасность грозит и немалая. Его предупредить срочно нужно, от беды упасти.

Вурды замерли, не донеся до ртов, сочащиеся мёдом, куски. Затем Быстроног крадучись подошёл к Рыжему и, заглянув в глаза, переспросил:

— Ты сказал упасти? Я не ослышался?

— Ну да, — раздражённо подтвердил Рыжий, чувствуя какой-то подвох.

— Так что мы стоим здесь как глупые овцы? — взорвался Быстроног. — Ты слышал, Влас? Собирайся, мы отправляемся спасать господина чародея.

Власорук тотчас вскочил и принялся проверять свой нож, будто ему предстояло вот прямо здесь и сейчас вступить в битву. Сам Быстроног, сунув голову под лавку, начал доставать оттуда всякие полезные в походе вещи. Брякнул об пол котелок, шлёпнулся моток верёвки, за ним пустой мешок…

Тут в дверь постучали, и на пороге возник Ондроп. Выглядывая из-за его спины, переминался с ноги на ногу Евлампий.

— Ты чего, Роман, монаха своего бросил? — спросил купец и кивком поприветствовал вурдов.

— А чёрт! — ругнулся Рыжий. — К Соколу спешил, но не застал вот.

— Да уж, — согласился Ондроп. — Говорят, ушёл он. Неотложное дело у чародея случилось.

— Ну и ну…— осерчал Рыжий. — Не вовремя как…

— Да, — встрял Евлампий. — Вроде шептались у викария, что колдун ваш куда-то пропал. Потому и поймать его задумали…

Вурды с любопытством разглядывали нового гостя.

— И где же теперь его искать? — расстроился Рыжий.

— Он с князем говорил перед уходом, — бросил Власорук, не спуская глаз с монаха. — Ук, верно, знает.

— Ладно, Роман, давай о нашем деле поговорим, — предложил Ондроп, полный достоинства, присаживаясь на лавку.

— О каком ещё деле?

— Ты расплатиться по прибытии в Мещёрск обещал, не помнишь? Всё же убыток от тебя немалый получился. Шутка ли — от самой Москвы назад повернули.

— А.. — вспомнил Рыжий. — Не беспокойся. Будет тебе серебро.

— Ну ты жук, купец, — вмешался возмущённый Быстроног. — Человек, можно сказать, Сокола примчался спасать, а ты серебро…

— Так уговор же… — начал оправдываться Ондроп.

— Уговор… — передразнил Быстроног. — Эх, давно мы тебя не пужали…

— Ну, теперь уж вам, судари мои, не выгорит, — рассмеялся Ондроп. — Я нынче без охраны не хожу.

— Ты смотри! — деланно восхитился Быстроног. — Он без охраны не ходит!

— Набрал деревенщину и возомнил невесть что, — буркнул Власорук. — Смотри, купец, хоть некогда и услужил ты нам, а всё же не задирайся сверх меры…

— Будет тебе серебро, — повторил Рыжий, прекращая спор. — Пойдём.

На пороге он обернулся к вурдам и добавил:

— А вы, пугалы мохнатые, монаха моего постерегите пока. Я скоро.

— Не извольте беспокоиться, господин чародейский наместник, — улыбнулся Быстроног, ощерив зубы.

Рыжий в сердцах сплюнул и вышел вместе с купцом из дома. Оба вурда повернулись к застывшему от страха Евлампию.

— Эй, ты! Как вы там, попы, себя называете? — спросил Власорук. — Овцеводы, что ли?

— Пастыри, — выдавил Евлампий. — Только я не…

— Я и говорю, — согласился вурд и махнул монаху рукой. — Давай к нам за стол, овцевод.

Евлампий неуверенно подошёл к столу и присел на край лавки. Пёс обнюхал его, но остался равнодушен.

— Тоже мне придумали, — ворчал Быстроног, пододвигая миску и лепёшки ближе к Евлампию. — А народ простой вы, значит, стадом величаете…

— Паствой… — поправил Евлампий.

— Ладно, — Быстроног сильно хлопнул монаха по плечу. — Рассказывай, овцевод, что там с вами приключилось.

* * *

Рыжий зашёл в свой пустующий дом, достал из тайника серебро и расплатился с Ондропом. Затем из того же тайника вытащил оружие и всяческие полезные мелочи. Подумав, забрал печать с буквой "М".

— Может и сгодится, — решил Рыжий.

Закрыв изрядно опустошённый тайник, он отправился к Уку за новостями и возмещением расходов.

Князь принял Рыжего тепло. Выслушал про московские дела, рассказал, куда ушёл Сокол. Согласился, что нужно упредить монахов. Помощь предложил. Но от воинов Рыжий отказался.

— Заметно слишком по чужим землям с войском ходить.

К великому облегчению Евлампия, вернулся он скоро, как и обещал. Вернулся не в настроении. Сразу завёл разговор о деле.

— Вы двое, как, собираетесь со мной пойти? — спросил Рыжий вурдов.

— Непременно, — коротко и без обычного зубоскальства ответил Быстроног.

— Монаха я тоже здесь не оставлю… — решил Рыжий. — Но есть загвоздка.

— Какая? — спросил с надеждой подавленный Евлампий.

Глянув на него вскользь, Рыжий вновь повернулся к вурдам:

— Сокол ушёл больше недели назад. Нам его просто так не догнать. Пока доберемся до места, он уж вернётся или… Или его уже схватят. Без лошадей не управимся. А верхом не везде пройдёшь.

— Не боись, наместник, — сказал Быстроног. — Мы на своих двоих догоним. И тебя проведём.

— Да как вы, обезьяны волосатые, его догоните? — усомнился Рыжий.

— Есть у нас тропки тайные, — заговорчески подмигнул Власорук. — По ним и догоним.

Глава пятая

Старица

Верховья Цны. Май.

Если двигаться вверх по Оке, то от Мурома река хоть и петляет, держится в основном полудня. И вдруг делает крутую петлю, резко забирает назад и потом уходит на запад. А дальше на юг можно двигаться уже по Мокше. Но и Мокша скоро уходит, на сей раз к восходу, уступая полдень Цне. И вот уже Цна держится направления строго. Сотни вёрст. Пока не исчезает у истока на кромке великой степи.

Цна река пограничная. И та Цна, что Москву с Мещерой разделяет, и эта. Но эта не просто княжества межует. Она делит сущности людские. Лес и поле. Оттого и сёла на одном берегу польскими зовутся, а на другом лесными.

Соколу лесная сторона ближе по духу, ею и шёл. Размышлял.

Вот говорят Русь. А русей, их много. И все разные. Белая Русь известна, и Чёрная есть. Червонная, где-то там, Залесская, тут рядом… И самая загадочная среди всех Русь Пургасова. По недоразумению её Русью прозвали. Русским духом здесь и не пахнет. Лесной народ живёт.

Больше недели вдоль Цны пробирался Сокол этой самой нерусской Русью. Шёл пешком, спал, где придётся, ел, что попало. Для него-то лес здешний почти дом родной. Кабы не был так стар, мог и родичей отыскать. Не так уж и давно лесные народы в союзе жили.

А вот дальше начинались земли и вовсе неясные. Лес и поле здесь со степью встречались. Три людских существа, три ипостаси вместе сошлись. Говорят, (а Сокол, так и наверняка знает), есть ещё народы горные, а то морские бывают. И у них своя суть, своя правда. Но далеко чудные те народы, а которые ближние, все здесь смыкаются. Перемежается здесь природа. То лес, то поле, то степь. Точно так же мельтешат и люди. Кипчаки, славяне, мещёрцы, мордва, булгары, ордынцы разные, и совсем уж пришлые, которым и названия нет. Смешались, слились, сплавились. Ещё не в народ, но уже в племя. Вместе с людьми перемололись обычаи, предания, языки. Возникло и новое слово — казаки, что значит вольные.

Точно вольные. Ни мордовские или русские князья, ни ордынские ханы, власти над здешними людьми не имеют. Атаманы Червленого Яра, дело совсем другое. Эти не правят.

На исходе второй недели чародей добрался до Ишмы. Город окружала невысокая бревенчатая стена. Всего-то в ней пара саженей — человек с коня без труда перескочит. Ни рва, ни ловушек, ни кольев. Несерьёзное препятствие для врага. А вот, поди ж ты, сколько город стоит, никто ещё этих стен не взял. Потому как не укреплениями силён Червленый Яр, а людьми. Тем самым сплавом, о который тупится булат и ломаются стрелы.

Перед самыми воротами Сокол повстречал необычный отряд. Чёртова дюжина всадников вытянулась из города и перед тем как раствориться в степи, поклонилась солнцу.

Предводитель их, в воронёных доспехах, заметил чародея и придержал коня. Что-то во внешности прохожего ему показалось знакомым. Некоторое время он разглядывал седовласого путника, пытаясь припомнить, где видел его.

— Я тебя знаю? — спросил он, так ничего и не решив.

— С твоим отцом мы были знакомы, — ответил Сокол. — Да и с дедом немало следов вместе оставили. Но с тобой ещё не доводилось встречаться.

— Вот как? Стало быть, давний товарищ.

Чёрный всадник помолчал.

— Зачем пожаловал, не спрашиваю, но если помощь нужна, скажи…

— Спасибо. Пока и сам справляюсь.

— Ну, смотри, старик. Меня нетрудно найти, коли нужда возникнет. Прощай!

— Удачи тебе, Кудеяр.

Отряд поднял пыль и ушёл на запад.

Надо же. Сколько прошёл чародей, никто не узнал его, а на самом пороге на знакомца наткнулся.

Попасть в отряд Кудеяра мечтал каждый мальчишка. Те, кто постарше, уже не мечтали, понимали, что означает подобное приглашение — смерть друга или родственника. Ибо брал атаман новичков только на место выбывших, придерживаясь неизменной своей чёртовой дюжины. Так что не о чем мечтать, напротив, желали все Кудеяру поменьше новобранцев. А удаль свою и при других атаманах проявить можно.

Единственный заезжий двор в Ишме держал Лунарь. Не самое доходное место. Прохожих мало. Этим путём в орду, или обратно, ходят немногие. Великими реками куда проще и безопаснее, а если кому уж приспичит сушей пробираться, то через Рязанские земли дорога проторена. Но Лунарь концы с концами сводил, да и на чёрный день денежку-другую откладывал. Потому как стекались в Ишму люди отторгнутые и лесом, и полем, и степью. И пока в местный сплав с головой не окунались, многие у Лунаря кров находили.

Двор был единственный, зато большой. Несколько высоких домов, десятка три комнат и большой обеденный зал. Заведение никогда не пустовало. Даже ночью народ сновал по двору точно по площади торговой. Вся жизнь городская сосредоточилась в этом месте. Все разговоры, встречи, все добрые и не очень делишки здесь обтирались. Потому как на атаманские дворы не всякого пускали, торг не каждый день открывался, а больше людям и собираться негде.

Не зная сколь долго продлятся поиски, Сокол снял комнату, выдав себя за кадомского лекаря, пробирающегося в Червленый Яр к знакомому скорняку.

— Ногам отдых нужен, — сказал он Лунарю. — Старый я. Так что пару деньков отлежусь у тебя. А там дальше двинусь.

Хозяин не поверил ни единому слову (чародей по глазам понял), но от крова не отказал — ибо в этих местах редкий гость выдаёт себя с потрохами. Все больше сказками кормят.

Расспрашивать о Варунке людей и самого хозяина, Сокол не захотел. Мало ли какую власть здесь викарий московский имеет. Не случайно именно сюда княжича утащили. Не в Москву даже. С этим, кстати, ещё предстоит разобраться, почему сюда.

По описанию незнакомца, которого так удачно вытащили из полыньи вурды, искомый дом, он нашёл без хлопот. Рядом с церквушкой один такой стоял с заколоченными окнами. Так что сомнений не осталось. Но соваться сходу внутрь чародей остерёгся. Сперва понаблюдал издали.

Не так-то просто в маленьком городке торчать посреди улицы пришлому человеку, оставаясь незамеченным и не спрошенным. Но Сокол умел притаиться. С утра и почти до вечера простоял он, не шелохнувшись. Наблюдал.

Дом производил впечатление совершенно покинутого. Никто за целый день не вошёл в него и не вышел. Не доносилось ни звука, ни отблеска.

Как темнеть начало, Сокол покинул сховище и подобрался к дому с обратной стороны. Здесь, среди запущенных огородов, он увидел тропинку.

— Надо было сразу дом обойти, — с досадой отметил он.

Но время не воротишь.

Выбрал местечко посуше, чародей прилёг. Поёрзал, устраиваясь. Вытащил из-под себя несколько камушков. Терпимо. Скрепил над головой лопухи соломинкой, так чтобы и от солнца, и от небольшого дождя закрывало, и от взглядов случайных. Совсем хорошо стало. Перекусил, что с собой захватил, и продолжил слежку.

Солнце ушло, заняли место на небе месяц и звёзды. И вот тут, на тропинке появился человек. Чародей разглядел монаха, а по крупным его очертаниям догадался, что чернец из тех самых, алексиевских. Значит, не зря выжидал. И не зря пробирался в такую даль.

Монах осторожно пересёк огород, огляделся и еле слышно постучал. В доме скрипнуло. Монах что-то шепнул, дверь приоткрылась, и ночной гость скользнул внутрь.

Покинув лопушиный навес, Сокол прокрался к окну. Так шустро, что поспел к началу разговора. Сквозь плотно подогнанные доски ставень разглядеть ничего не удалось, но голоса он услышал. Они доносились едва-едва, и окажись на месте чародея обычный человек, он ничего не разобрал бы. Но Сокол умел напрягать слух.

— Ну как, растёт?

— Кто?

— Ну кто? Не тырык твой, понятно. Голова растёт?

— Поди сам, да померь. Я не спятил ещё в Старицу спускаться.

Заскрипели половицы. Собеседники удалились в глубину дома. Тут и чародейской способности не хватило расслышать.

Сокол отступил к лопухам.

Итак, он нашёл то, что искал. Даже если Варунка в доме нет, монахи неизбежно выведут на него. Рано или поздно. Но Сокол почему-то был уверен, что долго пасти чернецов не придётся.

Он вернулся на заезжий двор, плотно перекусил и несколько часов вздремнул. А ранним утром вновь был возле дома. На сей раз, он перенёс лёжку поближе. Заросли репейника сыграли на руку. Новое убежище Сокол нашёл под самым основанием дома. Он расковырял щель и теперь мог слышать разговоры из дальней комнаты.

Довольно долго в доме стояла тишина. Затем раздались шаги, бренчание посуды, плеск воды и фырканье. Наконец, вновь заговорили. Теперь собеседников оказалось трое. Но главное чародей убедился, что княжич находится здесь.

— Боюсь, не дотянет мальчишка до часа назначенного, — посетовал тот, что вчера открывал дверь. — Есть отказывается. Уже неделя, как кроме воды ничего в рот не берёт. И не заставишь никак. Только смеётся щенок в ответ на любые угрозы.

— Н-да, — ответил голос ночного гостя. — Хозяин запретил его трогать.

— То-то и оно. И так, и эдак плохо выходит.

Помолчали. Сокол улыбнулся — судя по всему, княжич сумел доставить хлопот своим стражникам.

— Заговорить бы его на послушание. Может, колдуна пригласить какого, или ведунью.

— Я тебе приглашу! — этот властный голос был чародею незнаком. — Даже и не думай об этом!

— А если опоить его дурманом каким? Может, воля ослабнет, впихнём в него кусок-другой.

— Хм. Попробуй, — позволил «старший». — Только не переусердствуй. Он нам здоровым надобен в своём уме. Я завтра к Старице отправлюсь. Так ты смотри, головой за щенка отвечаешь.

В ответ раздалось ворчание.

Сокол задумался. Выручать ли срочно Варунка или ещё послушать разговоры. Очень они ему важными показались. Но пока до сути не добрались. Одни намёки. Да и лучше дождаться, когда народу в доме поменьше станет. Трёх монахов, если они из того же тула, что и мещёрские, ему не осилить. Он и с одним-то может не управиться. Голодает Варунок, это плохо, но пусть потерпит ради дела, — решил чародей.

Окрестности Кадома. Май.

Вурдовы тропы считались величайшей тайной этого народа. Ни один человек до сих пор не только не ступал, но и ничего не знал об их существовании. Рыжий и Евлампий стали первыми из людей, кому эта тайна была приоткрыта. Да и то чуть-чуть только. Вурды так хитро вывели спутников на тропу, что те так не заметили, где она начиналась.

Не зря вурды берегли свою тайну, было что беречь. Переправившись через Оку, они прошагали один единственный день, а к вечеру оказались уже близ Кадома. Обычной дорогой добираться, три дня потребовалось бы. Ну, пусть даже на лошадях и с подменой, тогда день с ночью. Такие вот чудеса.

В город заходить не решились, прямо на тропе и встали на ночь. Никаких шатров у вурдов не водилось, Рыжий тоже не брал с собой лишнего, а Евлампий и себя самого-то с трудом дотащил до стоянки. Так и рухнул от истощения сил. Потому спали под открытым небом, укрывшись плащами. Благо ночные заморозки, что случаются в эту пору, уже отошли. Перед сном вурды быстренько развели костерок, достали лепёшки. Людская половина отряда принялась подогревать над огнём мясо.

— Стало быть, мы Сокола спасать идем? — спросил Быстроног у Рыжего.

— Если успеем, — отмахнулся тот.

— Но если успеем, то всё-таки спасём? — допытывался младший вурд.

— Предупредим, во всяком случае.

— Нет, так предупредим или спасём? — не отставал от него Быстроног.

— Да какая вам, чудам лесным, разница? — разозлился Рыжий. — Я вас с собой на верёвке не тащил, сами пошли.

— Ты не горячись, строгий человек, — встрял в разговор Власорук. — Быстроног, он не зря спрашивает. Ему это важно.

— Да откуда я знаю, спасём, не спасём, — развёл Рыжий руками. — Это же не рыбу ловить.

— Вот то-то и оно, — сокрушенно пробормотал Быстроног и замолчал.

Рыжий глянул, а тот уже спит.

Поднялись рано утром. Где-то за лесом бренчали колокола.

— Слышишь, в Кадоме Покровская церковь звонит, — хвастливо сказал Быстроног, запихивая в мешок одежду. — А до полудня уже и к Цне выйдем. Вдоль неё тропа хорошая, быстрая.

— Что же это у вас за дороги такие? — удивился Рыжий. — Не летим, ведь, даже не скачем. Как так получается?

— Просто мы, вурды, коротким путём ходим, — важно пояснил Власорук.

— А мы каким? — хмыкнул Рыжий.

— А вы длинным, — спокойно ответил вурд. — Оттого, что меряете вы, люди, всё длиной. А мы короткостью.

— Какой такой короткостью? — не понял Рыжий.

— Вот, к примеру, на тебе пояс, — принялся объяснять Власорук. — Он какой длины, если, скажем, от кисти до кисти? Знаешь?

— Чего тут знать? — фыркнул Рыжий. — Полуторосаженный он у меня…

— Допустим, — степенно продолжал Власорук. — А какое, по-твоему, расстояние от конца до конца?

— У пояса? — уточнил Рыжий.

— У пояса, — кивнул вурд.

Рыжий подумал, пытаясь раскусить хитрость, вроде той, что детишки друг другу загадывают, но ничего не придумал.

— Полторы сажени и есть, — ответил он раздражённо и вдруг вспылил. — Чего вы мне, кочки болотные, голову-то морочите?

— А вот и нет! — радостно объявил Власорук. — Пояс вокруг тебя дважды обмотан, узлом завязан, концы вместе свисают, рядышком. Вершка между ними нет.

— О как! — смутился Рыжий, до которого дошла суть

Вурды заржали.

Но это был единственный случай, когда приятелям удалось поймать Рыжего. Обычно он на их зубоскальство особого внимания не обращал, а раз так, то и веселья в том получалось немного, поэтому вурды переключились целиком на монаха.

— Эх, зря мы с собой его взяли, — сетовал Быстроног на привале. — Тащится еле-еле. Ползёт просто.

— Ничего не зря, — возразил Власорук. — Ты представь, если бы еды про запас взяли столько, сколько этот овцевод весит. Вряд ли бы утащили. А тут, считай, еда сама ноги переставляет. Не шустро, конечно, согласен, но большое нам облегчение выходит.

— Да, — мечтательно произнёс Быстроног, — а случись нам нужда, подрежем монаха, и из ран его молоко хлестать начнёт, вместо крови, как у святого Пантелеймона.

Евлампий, хоть и попривык к вурдовым речам, услышав такое, подвинулся поближе к Рыжему. Вурды загоготали.

Однако, как ни крепились они, а растительная пища им впрок не шла. Жуя с омерзением, обжаренный на костре гриб, Быстроног вдруг услышал, как в животе у него раздалось мощное многоголосое урчание, словно там объявилась разом сотня голодных котов. Вурд испуганно бросил еду, обхватил брюхо руками, но урчание не прекращалось.

— Во как играет, — проворчал он. — На весь лес, верно, разносится. Тут уж не поохотишься, всё зверьё загодя разбежится. Нет, Влас, помяни моё слово, ноги мы протянем на этих сморчках. Жуёшь их, словно листья капустные, безо всякого толку…

— Поди, улитку поймай… — посоветовал Власорук.

— Так ведь скоро до того отощаешь, что и за улиткой не угонишься. На такой-то постной еде…

Вместо того чтобы поедать улиток, Быстроног принялся вновь докучать монаху:

— А, правда, что вы, христиане, бога своего до сих пор едите? Я слышал где-то краем уха, что мол, по праздникам. Это же, сколько времени с тех пор прошло, как вы его к кресту прибили? Он уж, небось, испортился. Даже по вашим людским понятиям.

— Они ещё и кровушку его пьют, — поддакнул Власорук. — Ну чисто вурды.

Евлампий только зубами заскрипел от ереси такой.

Монаха вообще тоска заедала и вурды совсем не главная тому причина. Он только теперь начал понимать, что Рыжий обманул его. И с Ольгердом провёл, и с мухрыжником. Заставил доносить в пользу врагов Москвы, этих диких мещёрских язычников. Но сделанного не повернёшь, домой не воротишься. Да он и сам, не то чтобы очень по монастырским порядкам грустил. В свободе есть свои прелести. Вот только зря Рыжий его с собой в поход потащил.

Поздно Евлампий вспомнил о товарище своём, Леонтии, что устроился священником где-то в этих местах. Хорошо было бы его навестить. Отдохнуть, добрые времена вспомнить. Так нет, приходиться идти теперь неизвестно куда. А не привык монах такие концы делать, ноги надрывать, пусть и по тропкам чудесным.

Быстры вурдовы тропки, а потому коротки. Знакомые их народу места скоро закончились, начинались земли неведомые. Все четверо пошли осторожнее, но лесной стороны отряд не покидал. Вурд, он в любом лесу вурд. Каким-то нюхом находили приятели нужное направление в самой непроходимой трущобе. Им удавалось избегать топей, лесных завалов, равно как и населённых людьми мест.

Покинув знакомые леса, вурды погрустнели. Зубоскалить и подначивать монаха не перестали, но делали это теперь лишь по привычке, когда подворачивался случай, да и то без особого удовольствия.

Вурды, народ к путешествиям не склонный. Спутники Рыжего оказались первыми из своего племени, кто забрался в такую даль. В этом открылось и немалое преимущество. Здешний люд про мещёрскую нелюдь не слышал и теперь приятели могли спокойно идти по обычной дороге, разве что не показывая клыков. Всем остальным они мало отличались от какого-нибудь болотного народца.

— Что ж, — вздохнул Быстроног. — Ещё два дня пути и мы на месте.

Верховья Цны. Май.

Старший ушёл ещё с вечера, а Толстый, который в первую ночь появился, только что проследовал мимо старого убежища чародея, с огромным мешком за спиной. Оба, скорее всего, отправились к той самой загадочной Старице. По расчётам Сокола приглядывать за Варунком остался лишь один из монахов, тот кого он называл хозяином. Ну, если только кто-то ещё таился всё это время молча.

До рассвета оставалось менее часа. Не всё узнал чародей, что хотел, но тянуть с освобождением княжича больше не стоило. Кто знает, когда ещё выпадет силами уравняться. Он вытащил меч и подкрался к двери.

В доме не спали.

— Тварь ты поганая, — увещевал Варунка хозяин. — Всё пням поклоняешься. Тьфу! Разве может в пне благость обитать? Вон брат твой старший, христианство принял, а ты всё керемети гнилые почитаешь…

Не услышал монах рысьей поступи чародея. Только когда гонимый мечом воздух шевельнул волосы на затылке, он вздрогнул, но тут же и свалился, не успев ничего понять. Сокол ударил плашмя. Сам не сообразил почему. Не хотел убивать со спины? А может, надеялся допросить пленника? Трудно сказать.

— Чародей! — обрадовался юноша.

Он вскрикнул таким слабым голосом, что Сокол обеспокоился, не слишком ли долго ждал. Что если сил у княжича не хватит ноги передвигать? И как им тогда уходить отсюда? А ведь стражники как пронюхают о побеге, наверняка отправят погоню.

Однако освобождённый от пут, тот вскочил легко, словно и не голодал больше недели. Мещёрцы в этом смысле народ крепкий. Крупные среди них попадаются редко, зато выносливые — сплошь и рядом. Кормящимся с охоты людям длительная нужда не в диковинку.

Связав монаху руки, чародей обратился к Варунку.

— Обожди немного князь, я дом осмотрю, да и отправимся восвояси.

— Раз ты нашёл меня, значит отец уже знает об опасности? — спросил юноша.

— Ничего определённого, — покачал головой Сокол, не забывая обшаривать за разговором углы. — Чунай кое-что рассказал, сами что-то разнюхали, да слухи всякие доходили, но ничего определённого.

— Тогда в Мещеру не пойдём, — твёрдо заявил Варунок.

— Куда же мы, по-твоему, пойдём? — не без усмешки спросил Сокол, ковыряя кинжалом бревно, показавшееся ему подозрительным.

— К Старице, — коротко ответил княжич.

— К Старице? — переспросив, чародей выломал из бревна добрый кусок. — Наслышаны и про неё. Но не думаю, что старому князю это понравится. Он уж извёлся весь, тебя разыскивая…

— Нужно сходить, — стоял на своём юноша. — Там вся пакость и затевается.

— Какая пакость?

— Серая орда.

— Ага, — Сокол расковырял порядочную дыру. — Расскажи мне о Серой Орде.

— Я и сам ничего толком не знаю. Но слышал, что монахи собираются её на нас спустить, на Мещеру то есть. И от такого набега не откупишься. Всё сметёт орда. Ни города, ни починка не пропустит. Ни единой хижины, ни единого поля не уцелеет.

Он помолчал, наблюдая за вознёй Сокола. Потом совсем тихо добавил:

— Потому как не люди это.

— Кто же, вурды?

— Не знаю. Может и вурды, а то, может, почище твари какие. Каким вурды, что белки. На один зуб. Пойдём, там и увидим.

Сокол вдруг улыбнулся и, запустив руку по локоть, вытащил из тайника небольшой свёрток. Не разворачивая, сунул его за пазуху.

— Ну, пойдём. Только с монахом-то, что делать? Допросить его? Так времени нет. А живым оставлять себе дороже. Пожалуй, надо его богу преставить.

С трудом перевернув грузное тело, Сокол вытащил из сапога монаха короткий нож и всадил его хозяину между рёбер. Тот дёрнулся и обмяк.

Подумав, чародей снял с трупа верёвку и сунул в мешок. Затем ещё раз тщательно осмотрел дом.

— Порядок, — сказал он, наконец.

Они покинули просыпающийся город незамеченными. Привыкшие к покою, стражники на воротах, даже не взглянули на ранних путников.

Миновав стены, чародей остановился, вытащил из-за пазухи добычу и развернул.

Рукописи. Больше ничего. Кое-что на церковном, и можно разобрать, но большей частью тайнопись. Закорючки аравийские, знакомые, а язык другой какой-то.

— Что ж, будет работа и для ума, — решил Сокол.

Он сложил свитки в сумку и, окинув взглядом степь, спросил.

— Куда теперь?

— Туда, — махнул княжич на юго-запад.

Направление это ничем не отличалось от любого другого. Разве что солнце пока светило в спину. Сокол пожал плечами.

— Ну, пошли…

* * *

Едва мещёрцы скрылись, из степи вынырнул небольшой отряд. Всадников было тринадцать. И на этот раз стражники встрепенулись.

— Привет тебе, Кудеяр, — выкрикнул старшина. — Что нового слышно?

— Тревожно в степи, — ответил атаман. — Кочевье Акара ушло неведомо куда. Людей нет, табунов нет. Зверьё и то затаилось. Пусто в степи на три дня пути. Тихо и тревожно.

Чёртова дюжина проследовала в город. И неясная тревога мигом пронеслась по дворам.

— Может пожар? — вопрошали люди.

— Не время для пожара, — отвечали атаманы. — Травы в самом соку. Нечему в степи гореть.

— Неужто орда?

— Не посмеет. Поднимется Яр, наскочит коса на каменюку.

— Что ж тогда?

— Неясно. Это-то и тревожит.

Верховья Цны. Май.

Рыжий с детства любил приключения. То есть именно приключения, а не рассказы о них. Любил, в меру конечно, опасности, любил лихие дела. Но сейчас, выбираясь на дорогу, откуда виднелись уже стены чужого города, он поймал себя на мысли, что за последний год всяческие передряги ему изрядно поднадоели. Он ведь и не отдохнул толком за всё это время, и в собственный дом заглядывал лишь между делом, как бы проездом. А всё почему? А потому, что связался на свою голову с властью, с князьями, словно на службу к ним поступил. И с тех пор всё в его жизни пошло наперекосяк. Никакого просвета. Одни расходы и головная боль. Раньше вон как хорошо было. Устраивал Рыжий себе приключения сам. Для собственного удовольствия, веселья и выгоды. Притом, не особенно напрягаясь. Там кого щипнёт, в другом месте; здесь наместнику дулю покажет…

А осенью началось. То полный опасностей поход на поиски пропавшего княжича: разбойники, монахи, восставшее мужичьё, бегство, битва в лесу; едва живым вернулся. Потом жизнь в Москве под чужой личиной. Там хоть и поспокойнее вышло, да и Настю вон повстречал, но всё одно служба. Не успел вернуться — снова в поход. Сокола спасать. Сокол конечно друг, тут возражать грешно. И никто не неволил, сам отправился. Но честно признаться — устал. Ох, как устал.

«Всё! — решил Рыжий. — Найду Сокола и довольно! Больше никаких приключений, никаких сражений, погонь, слежек. На целый месяц в покой, на боковую. На месяц, это ещё самое малое».

* * *

Они остановились на том же заезжем дворе, что и Сокол, только неделей позже. Город к этому времени был уже совсем иным. Тревога нарастала. Уже который день с полуденной стороны не появилось ни единого путника. Отряды возвращались благополучно и ничего необычного, кроме полной безлюдности, за степью не примечали. Но и смутных намёков хватало.

Люди случайные, пришлые, или просто слабые духом, потихоньку снимались и уходили в леса. К родственникам, да знакомым. Словно порывом ветра сдувало с равнины прошлогодний сор, оставляя укоренившуюся поросль.

Двор Лунаря опустел. Лишь горстка купцов, пробирающихся в Сарай, зависла в Ишме, не решаясь идти в неизвестность, но и не дозрев ещё до мысли вернуться домой.

Рыжий быстро столковался с хозяином о цене, и они заняли пару приличных комнат. Вурды тут же завалились спать, не успев, однако, опередить в этом Евлампия. Тот едва рясу скинул и сразу мощно захрапел. Что до Рыжего, то он решил выпить пива, осмотреться и поискать какие-нибудь следы чародея.

В обеденной зале всем заправляла жена хозяина — женщина хоть и в годах, но не утратившая ещё известной привлекательности, что благотворно сказывалось на деле. Ей в помощь было приставлено с полдюжины слуг и служанок, большинство из которых занимались разносами обедов и ужинов по комнатам, когда состоятельные постояльцы предпочитали харчевать у себя. Но таких гостей, по нынешним временам, проживало немного.

Как бы не опустел двор, а в зале, где подавали свежее пиво и зажаренную на огне веприну, всегда было людно. Беспокойство, охватившее город не могло отбить у людей охоту к доброй выпивке и хорошему ужину, даже наоборот, разжигало желание наполнить брюхо едой, а сердце пьяным весельем. К тому же, где, как не за пивом, можно обмениваться новостями и делиться страхами.

— Трое дён с полудня ни единой живой души не объявилось, — говорил городской стражник своему приятелю каменщику. — Дорога пуста, будто вымерло всё.

— Так и есть. Может и вымерло… — поддакнул собеседник.

— Типун тебе на язык, — стражник перекрестился. — Дай бог, пронесёт.

Немного в стороне от них, поближе к маленькому оконцу, пили пиво два иноземца, похоже, застрявшие в городе вместе с купеческим поездом. Они громко разговаривали на своём тарабарском языке без оглядки, что их кто-то поймёт. Но по возбуждению, с которым иноземцы размахивали руками, Рыжий догадался, что и они говорили о том же самом.

А вот разговор за небольшим столом по другую от входа сторону, показался более любопытным. Рыжий насторожил уши и задержался возле хозяйки, как бы затрудняясь чего ему взять — пива ли с мясом, или одного только пива.

— А я тебе говорю, что такой силищи как у этого монаха в Червленом Яру не сыскать ни у одного атамана. Он двух любых наших казаков одной рукой сделает. Притом хоть ноги ему спутай.

Говоривший походил на богатого горожанина, вроде тех, что пробились наверх из простых ремесленников и, заведя себе богатое платье, не приобрели вместе с ним породистой внешности и говора. Его собеседник, видимо, товарищ по делу, одет был куда как скромнее. Он больше поддакивал, нежели спорил, так что сразу бросалось в глаза, кто здесь кого угощает.

— Да откуда же он взялся, такой? — с подобострастием спрашивал товарищ.

— Вот! — поднял палец богатый горожанин. — Это вопрос! Говор-то у него не тот.

— Не тот? — выдохнул приятель.

— Не наш говор-то, — заверил рассказчик. — Не южный, и не лесной даже. Московский, а то и тверской… Но не наш это точно. Издалека пришёл…

— Да-а… — протянул приятель. — Дела-а…

— Вот так вот, — кивнул горожанин и, сделав несколько глотков, продолжил. — Он как меч вытащит, как кинется к старику, ну к тому, что у церкви юродствует. У меня аж ёкнуло…

— На старика с мечом? — удивился приятель.

— То-то и оно.

— А потом что?

— А, — махнул рукой горожанин, — потом извинился он перед стариком. Сказал, де обознался, с колдуном одним спутал… Ну и денежку дал юродивому, что бы тот, значит, не серчал на него.

— Ну, это уж как водится, — согласился приятель и присосался к кувшину.

Судя по свирепому взгляду, хозяйке уже надоело ждать, пока гость соизволит что-нибудь заказать, и она принялась с шумом перебирать пустую посуду. Поспешив заплатить за пиво, Рыжий миновал стражника с приятелем, иноземцев, прошёл мимо выпивающей в складчину кучки отроков-подмастерьев, и устроился в самом углу, подальше от любопытных глаз.

Потягивая пиво, наслаждаясь уютом и царившей в помещении прохладой, он не спеша принялся размышлять, с чего бы начать поиски. Собственно выбора никакого и не было. Следовало, либо отправляться дальше, либо порасспросить людей здесь, в Ишме. На постоялом дворе, на торгу. Чародей не мог миновать город, сюда и направлялся, как заверил князь, а стало быть, какие-то следы непременно должны обнаружиться.

В зал ввалилась гурьбой большая и шумная ватага. Заняв целый стол, и потеснив остальных, прибывшие начали орать и хватать без разбора и меры кувшины с хмельным. Их веселье, показалось Рыжему несколько неуместным. Даже он, прибывший только что, успел ощутить на себе и проникнуться духом тревоги. А эти и в ус не дуют. Веселятся. И до кочана им все городские страхи.

«Кто ж такие?» — подумал Рыжий, присматриваясь к ватаге. И разом покрылся испариной. Потому что увидел знакомые лица. Пытюх, Дудка, другие его знакомцы по коломенскому делу. Шайка Лохматого. Приглядевшись внимательно, Рыжий увидел и вожака. Тот приставал к какой-то девице, вызывая у дружков одобрение и гогот.

Бывшего подельника пока никто из них не приметил. И Рыжий, опустив голову и прикрыв лицо рукой, начал искать способ улизнуть отсюда. Хвалёных атаманов, что могли бы утихомирить гостей, поблизости не видать. Единственный на всё заведение стражник предпочитал не вмешиваться. Что же делать? Попытаться пройти незамеченным мимо ватажников к дверям, слишком опасно, а других выходов отсюда нет. Впрочем, почему нет? Есть! Совсем рядом с его углом была какая-то, прикрытая пологом ниша, в которой то исчезали, то вновь появлялись, слуги. Возможно, там просто скрывалась кладовая или ещё что-нибудь в этом роде, не имеющее сквозного прохода. Но Рыжему выбирать не приходилось. Лучше уж в пыльном чулане затихариться, чем напомнить о себе бывшим товарищам. Ох, припомнят, как он умыкнул серебро. Несдобровать.

Рыжий быстро, однако спокойно, допил пиво, поставил кружку на стол и, улучив мгновение, когда ватага сосредоточила внимание на очередной шутке Лохматого, прошмыгнул в нишу.

За пологом оказалась зимняя поварня. В тёплое время здесь не готовили, а лишь иногда подогревали еду, и потому людей заходило не много. Но главное, обнаружился выход во двор.

— Однако! — буркнул под нос Рыжий. — Будем считать, что мне и в этот раз повезло.

Осторожно выглянув наружу, он осмотрел двор и быстро пересёк его, всё время оглядываясь по сторонам — не наткнуться бы ещё на какого знакомца.

Тут вдруг пришло на ум, что разбойнички считают его мертвецом и возможно, встретив случайно, и сами перепугаются не меньше.

«Но не Лохматый, — поправил себя Рыжий. — Только не он».

Вернувшись в комнату, он задумался. Что собственно нужно разбойникам в настороженном городе? Здесь почти не осталось проезжих купцов, дорога на Червленый Яр пуста, кого здесь грабить? Предположение, что шайка могла отказаться от разбойного промысла, он отмёл сразу. Не тот человек Лохматый. Уж Рыжий-то помнил, как лиходей среди первых погнался за ним тогда в развалины Рязани… Нет, в появлении ватаги скрывалась какая-то загадка. А он страсть как любил подобные вещи разгадывать.

Думать мешал спящий Евлампий. Монах так протяжно всхлипывал и всхрапывал, что Рыжий невольно перевёл на него взгляд. Тот лежал, раскинув руки с перекошенным от страха и боли лицом. Ему, верно, снилась какая-то мерзость. Мещёрцы верят, что сном человека управляет особый дух. Не злой, не добрый, и оттого непредсказуемый. Он может повести человека по любой из дорог потустороннего мира. И если дорога выпадет страшной, то спящего лучше хорошенько встряхнуть, чтобы сбить духа с толку.

Не будучи мещёрцем, Рыжий не воспринимал всерьёз и многое из обычаев лесного народа, но что касается сна, готов был согласиться. Он собрался уже толкнуть монаха, как наткнулся взглядом на лежащую возле кровати рясу. Чёрная одежда пробудила смутное воспоминание, и рука отдёрнулась сама собой.

— Чёрные монахи…

И тут в голове возник замысел. Рыжий бросился к мешку и, перерыв вещи, наткнулся на искомое. Затем, нисколько не опасаясь разбудить Евлампия, взял его рясу. Натянул на себя, осмотрел придирчиво. Не сказать, что монашеское облачение пришлась ему впору, но в том и достоинство подобной одежды, что любые недостатки в мясе, она легко скрадывает. Рыжий кое-что подвернул, кое-где пригладил и остался доволен. Теперь его вряд ли смогли бы узнать даже близкие друзья, не то, что ватажники. Впрочем, он и не собирался возвращаться в трапезную. Направился прямиком к хозяину.

Лунарь занимался чрезвычайно важным делом — он бил мух. Короткая, но сильная жара породила их великое множество. Словно лесной кот, хозяин мягко ступал по комнате. Держа наготове внушительных размеров мухобойку, смастерённую из старой сапожной подошвы, он обозревал поле боя. Как только уставшая носиться по воздуху муха садилась передохнуть, Лунарь подкрадывался к ней и бил что есть силы. Добившись успеха, хозяин издавал радостный возглас, а, промахнувшись, грязно ругался. Но, судя по всему, промахивался он не часто, так как повсюду на лавке и столе, на стенах и потолке, виднелись свежие пятна хозяйских побед.

Прислушавшись к речам, с какими Лунарь обращался к мухам, Рыжий пришёл к выводу, что хозяин просто-напросто вымещает на тварях обиды за потерю постояльцев и как следствие этого прибыли.

Завидев человека в монашеском облачении, Лунарь опустил грозное оружие. Недовольный тем, что его охоту прервали в самом разгаре, он весьма грубо спросил:

— Чего надобно?

Вместо ответа самозванный монах достал из-под рясы серебряную печать и принялся вертеть её между пальцев перед носом хозяина. Глаза у Лунаря вылезли, словно у объевшейся гороха совы. Он выронил мухобойку и переспросил, на этот раз куда более учтиво

— Что угодно, святой брат?

Напустив на себя важный вид, Рыжий склонился к самому лицу хозяина и прошептал:

— Я здесь по тайному распоряжению викария.

Лунарь прикрыл глаза, выказывая почтительность. Затем, метнулся к двери, выглянул наружу, осмотрелся и, задвинув засов, вернулся обратно.

— Я ищу колдуна, — продолжил Рыжий. — Зовут Соколом, но он может назваться и вымышленным именем. Путешествует один. На вид седой старик, но крепок ещё…

Он подробно описал хозяину внешность чародея.

— Был здесь такой, — ответил хозяин. — Неделю назад примерно. Только он лекарем назвался, мол, к знакомому скорняку шёл. В Червленый Яр. Но врал. Уж я-то их брата всегда учую.

Сказав это, Лунарь улыбнулся и заговорщицки подмигнул Рыжему.

— А известно ли тебе, мой друг, что не ты один ищешь этого колдуна?

— Вот как? — удивился Рыжий. — И кто же ещё его ищет?

Хозяин огляделся, будто кто-то мог подслушать их разговор, и прошептал:

— Как раз сегодня у меня поселился большой отряд. Рожи, доложу я тебе, омерзительные. Но, представь себе, они тоже расспрашивали про колдуна. И тоже описали его, ну может не так подробно как ты, — Лунарь победно посмотрел на Рыжего. — Что скажешь, святой брат?

Тот озадачился, но виду не показал. Перейдя на едва слышимый шёпот, он зловеще спросил:

— И они показали знак?

Теперь смутился Лунарь.

— Они нет, — растерянно ответил он. — До них был тут один, монах такой плотный, так он показывал… И предупреждал, что прибудет, мол, отряд и будет искать колдуна. И что им надо помочь…

— Вот то-то и оно! — вознёс палец Рыжий. — А ты уверен, доверчивый мой хозяин, что они и есть тот отряд?

— Теперь уже неуверен, — испуганно пробормотал тот.

— Так слушай, — прошептал Рыжий. — Ничего им не говори. Сделай вид, будто так и надо. Подстава это. Ватага разбойничья. Сами они с тем колдуном якшаются.

— Да ну? — удивился Лунарь.

— Вот те и ну, — передразнил Рыжий. — Кабы я вовремя не подоспел, пропал бы ты. А так, если по-моему сделаешь, может и выкрутишься.

— Я внимательно слушаю, святой брат… — сдался Лунарь.

Рыжий немного подумал и сказал:

— Мне нужна комната над той, в которой поселился вожак этой шайки.

— Да, да, понимаю… — закивал головой хозяин. — Но он поселился на самом верху.

— Тогда соседняя, — поправился Рыжий. — Надеюсь, они не все заняты его ватажниками?

— Нет, нет, — заверил Лунарь. — Одна найдётся. И стена там — простая перегородка. То, что нужно. Ты сможешь прекрасно всё слышать…

— Догадливый какой, — одобрительно хмыкнул Рыжий. — А видеть?

— Как будет угодно, — пообещал хозяин.

— Ну, пошли, покажешь…

* * *

Вернувшись, Рыжий первым делом зашёл в комнату к вурдам. Те спали на кроватях, устроив из одеял и собственной одежды, что-то вроде берлог. Наружу торчали лишь их сопящие носы. Но никакого храпа не раздавалось. Лесная жизнь приучила приятелей к скрытности.

— Поднимайтесь, пугалы замшелые, — принялся будить Рыжий. — Вставайте, дело есть.

Вурды почти одновременно высунулись из тряпичных берлог. Обнаружив себя не в лесу, они принялись сладко зевать, потягиваться, чесаться, затем поднялись с кроватей и протёрли глаза

— О как! — воскликнул Быстроног, уставившись на Рыжего. — Ещё один святоша в наших рядах объявился. Иже еси на небеси…

— Аминь! — коротко заключил Власорук и зевнул.

Рыжий сперва удивился, но, вспомнив про рясу, улыбнулся.

— Надо будет для дела и на вас кресты понавешаю, — пообещал он.

— Не-е, — лениво возразил Быстроног. — На нас нельзя…

— Мы от крестов того… — добавил Власорук, указав волосатым пальцем на пол. — В геенну огненную сверзнемся. Или ещё куда похуже.

— Ну, всё, хватит болтать, — оборвал Рыжий. — Собирайтесь, мы съезжаем отсюда.

— Куда же?

— Кажется, я наткнулся на след Сокола. Ну, то есть, не совсем на его след, но на след его врагов. Что даже важнее.

И он в двух словах описал обстановку.

Разбойники могли опознать бывшего дружка, поэтому Евлампию пришлось переодеться в мирское платье, оставив Рыжему рясу.

Ранним утром, все четверо перебрались в другой дом, где заняли комнату по соседству с Лохматым. Стараясь не шуметь, они расположились на новом месте и стали ждать. Когда разбойник покинул комнату, вурды ножами проковыряли в стене несколько дырок.

— Зачем столько? — спросил Рыжий.

— Чтобы всем видно было, — ответил Власорук. — Все ж смотреть будем.

Червленый Яр. Май.

Три дня шли они внезапно опустевшей равниной. Отсутствие людей Сокола беспокоило мало. В степи всегда так. Сегодня толчея, кочевья на праздники собираются, атаманы снуют с отрядами, поезда купеческие, а завтра, глядь, и нет никого. Разбежались.

Лес совсем редкостью стал. Да и то не лес — рощицы малые, островки. С каждой верстой набирала силу великая степь. Однако на третий день пути равнину нарушила цепь пологих холмов. Варунок приободрился и указал спутнику на самый высокий гребень.

— Нам туда.

Взобрались.

— Где-то здесь, — произнёс юноша. — Точно не знаю. Сказано было Старица. А где она, большая ли, нет ли… речушек много вокруг, поди отыщи.

Сокол внимательно осмотрел округу.

— Вон ивняк растёт, — заметил он. — Примета верная. Правда невелико что-то местечко. Орде здесь не поместиться, полку малому только. Но полк лесам не угроза. Проглотят его наши леса, не икнут даже.

Спустившись с холма, они подошли ближе. Заросли окружали старицу непроходимой стеной, и мещёрцам едва удалось отыскать просвет. Но пробираться всё равно получалось с трудом.

— Ну и вонь, — поморщился чародей. — Словно лёжка звериная под носом.

— Она и есть, — шедший впереди Варунок шагнул назад и присел.

Пригнувшись, Сокол осторожно заглянул за край.

Высохшее русло неизвестной реки вспарывало равнину глубокой извилистой полосой. Длинная, без начала и конца, яма с крутыми сыпучими склонами не успела ещё зарасти деревьями или кустами. Вода отказалась от привычного пути совсем недавно, может быть, год или два назад. Сокол понял, что ошибался. Здесь мог бы разместиться не один и не два полка. Всю степь можно было бы укрыть при желании.

От ушедшей реки сохранилась пара грязных лужиц, в каких и карасю не выжить. Лягушкам, пожалуй, самое место, но и тех не видно, не слышно.

Совсем иное зверьё обитало в Старице. Всё вокруг кишело пищащими тварями серо-ржавой масти. Они не бросались друг на друга, не спорили за съестное, а просто бегали туда-сюда по земле, да по спинам товарищей, не пытаясь, однако, выбраться из ямы.

— Что за звери диковинные? — удивился Сокол

— На крыс похожи, — заметил Варунок. — Только окрас другой и размером побольше.

— Крысы, — согласился чародей. — Они самые и есть.

Отступив в ивняк, мещёрцы скинули мешки и присели передохнуть.

— Серая Орда, надо же, — подумал вслух Сокол. — Мы-то с князем полагали войско людское будет.

— Я ж говорил, твари, — напомнил юноша.

— Странно только, отчего они сидят здесь, чего ждут?

— Тот человек, который весть передал, говорил, что ждёт орда рождения царя своего. Головы.

— Головы?

— Слышал, о чём монахи в Ишме шептались?

— Так краем уха.

— Ну вот. А я наслушался вдоволь, — Варунок поморщился от воспоминаний. — Когда Голова вызреет, тогда и пойдёт орда наши края пустошить. А до тех пор выжидает.

Они вновь подползли к краю.

— Что-то не видно никого, кроме крыс.

— Не видно. Может в норе какой сидит. Может под телами сокрыт. Если бы удалось его прикончить, тогда и угрозе конец. Без Головы, это всего лишь крысы. Крупные необычайно, да, но безмозглые.

— Вон там, — показал чародей. — Шевеление вроде какое-то.

Они переползли поближе и на противоположенном склоне разглядели, наконец, Голову. Крысиный предводитель ничем не походил на своё войско. Туша. Мерзкий ком мяса и шерсти. Ни лап, ни глаз, ни рта. Он забился в какую-то трещину, совершенно слившись с землёй, и если бы не редкое дыхание от которого туша то и дело вздымалась, разглядеть Голову было бы невозможно.

— Странно, — с сомнением произнёс чародей. — Не всё ладно складывается.

— Почему?

— Тебя вот, к примеру, почто монахи держали?

Юноша нахмурился.

— Я им нужен был, чтобы на след Голову поставить.

— На след? Почему ты?

— Как я понял, им требовался человек, который всю Мещеру своей считает. Не село, не город, а всё княжество целиком. Вроде как стремление моё орде передать. Толчок такой.

— Понятно, — догадался Сокол. — Кто-нибудь попроще мог орду только на своё село навести. А князь, как бы… понятно.

— Вот бы того Голову, сейчас прикончить, пока он в силу не вошёл, — повторил княжич.

— Боюсь, не позволят нам твари вниз спуститься, — покачал головой чародей. — Смотри, как рыскают, даже лягушек поели всех. Любопытно, чем они теперь-то кормятся?

— О том лучше и не гадать.

Почуяв за спиной угрозу, Сокол успел повернуться. На большее не хватило времени. С мечами наголо, к ним приближались четыре монаха. Ещё двое с самострелами стояли поодаль, держа чародея с княжичем на прицеле.

— Сейчас узнаешь, чем они там кормятся, — буркнул тот самый толстяк, что наведывался среди ночи в дом с заколоченными окнами. И Сокол понял, что сказал он так, вовсе не из желания напугать. Толстяк действительно собирался сбросить чародея вниз.

Однако, разглядев лицо, монах передумал.

— А, это ты, колдун? Вот куда, выходит, забрался, — он зло ухмыльнулся. — Молись своим поганым богам, ибо тебя трогать не велено. Иные на твой счёт указания.

Монах перевёл взгляд на Варунка.

— А ты щенок, обратно вернёшься. Шустрый ты оказался. Не ожидали мы таких колен с голодухи. Куроеда кончил. Силён! Придётся теперь охрану удвоить.

Прочие воины церкви стояли молча, из чего Сокол заключил, что толстяк значился у них старшим. Так и оказалось. Он распоряжался, остальные выполняли приказы. Лишь однажды, какой-то воин обратился к толстяку и Сокол расслышал имя — Жмень.

Пленников связали, да здесь же, в зарослях, и бросили. И словно забыли про них. Даже мешков дорожных не обыскали.

— Весточку Пахомию отвезёшь, — распорядился Жмень, подозвав молодого монаха. — Ему решать, что и с кем делать.

Верховья Цны. Май.

Верный своей привычке, заранее заботиться о возможном отступлении, Рыжий ушёл в город и пропадал там до вечера. Вурды даже устали задирать Евлампия, и задремали, пока тот ходил.

— Порядок, — сказал Рыжий вернувшись. — Для драпа всё готово. Остался сущий пустяк, найти Сокола.

Первый день наблюдений не принёс ничего, кроме затёкших ног и зудящих задов. Лохматый жил наверху один, его разбойники поселились в дешёвых покоях ярусом ниже. Потому разговаривать вожаку было не с кем.

Зато на следующий вечер пожаловал важный гость. Они загодя услышали шаги и, когда раздался стук в дверь, все четверо метнулись к стене и прильнули к отверстиям. Даже Евлампий не устоял перед соблазном. Оно и понятно. Два дня безделья в четырёх стенах при полном молчании — не шутка.

Поздний гость держал в руках посох, а одеждой походил на священника. В его движениях и словах читалось превосходство над разбойничьим атаманом. Он говорил с предводителем ватаги едва ли не как с мелким служкой — презрительно и требовательно.

— Ты опоздал на два дня, — произнёс гость, выслушав приветствие. — Ты нарушил наш уговор.

— Мне трудно было собрать парней, — ответил Лохматый, нахмурив брови. — Я и так спешил изо всех сил…

— Слушать оправдания мне ни к чему, — оборвал гость. — Поговорим о деле.

Собеседник Лохматого повернул голову так, что следящая за ним четвёрка смогла разглядеть лицо.

— Это же Пахомий! — прошептал поражённый Евлампий. — Я тебе говорил о нём… Это его Алексий отправил к этой самой Старице…

Рыжий оторвался на миг от дырки и приложил палец к губам. Евлампий заткнулся. Тем временем, разговор за стеной продолжался.

— Обстоятельства изменились, — сказал Пахомий. — Больше нет нужды искать колдуна. Мы сами нашли его. Так что вините только себя, что по глупости лишились награды. Впредь будете расторопнее.

Брезгливо смахнув посохом со стула какое-то тряпьё, Пахомий соизволил, наконец, присесть.

— Вас ждёт другая работа, — продолжил он. — Пленённого колдуна нужно переправить в Москву. Кому именно передать, ты знаешь, имени я называть не буду. Такое пустячное дело, надеюсь, большого труда не составит.

Лохматый состроил рожу, то ли соглашаясь, то ли возражая, но гость не обратил внимания. Он продолжил:

— Пока оставайтесь здесь. Из города ни на шаг. Старика привезут сюда, и передадут тебе с рук на руки.

Пахомий выложил перед собой какую-то вещицу и посохом по столу передвинул её Лохматому

— Ты предъявишь этот вот знак… по нему тебя и узнают.

— Всё это крайне занятно, — заметил разбойник, убрав вещицу в ларец. — Но как на счёт вознаграждения?

Лохматый встал и, отбросив былое раболепие, посмотрел гостю в глаза.

— Нас оторвали от важных дел. Наобещали с три короба пряников. Отправили в эту глушь. А теперь говорят, что справились и без нас. А мы, словно, купчишки какие, должны просто доставить товар. Парни будут недовольны. А когда недовольны мои ребята, не доволен и я…

Так что на счёт денег?

Лохматый сел обратно весьма довольный своей речью. Однако на Пахомия она не произвела должного впечатления. Он смерил разбойника презрительным взглядом, вытащил увесистый мешочек и положил на стол. В мешочке звякнуло серебро.

— Вот половина, — сказал Пахомий поднимаясь. — Остальное получишь в Москве. Но помни, лиходей, ещё раз нарушишь уговор и тебе конец. И твоим парням тоже. Можешь, конечно, не верить, считать пустыми угрозами, дело твоё…

Гость вышел, не попрощавшись. Его шаги скоро стихли внизу.

Лохматый некоторое время сидел без движения. Затем, раздражённо цапнув серебро, покинул комнату.

— Ух ты! — сказал Власорук, отвалившись от дыры. — Что делать-то будем?

— Что делать? — переспросил Быстроног. — Ясно что, прирежем ублюдка спящим, да и вся недолга…

— "Прирежем!" — передразнил Власорук. — Только и знаешь, что резать. А Сокола-то как спасать будем? Надо вытаскивать старика. Перехватить, пока его шайке не передали.

— Да где же мы его найдём, чтобы перехватить? — возразил Быстроног.

— В Старице, — ответил Власорук, рубанув рукой.

— В Старице-е…? — протяжно спросил Быстроног. — Да ты слышал хоть, что в городе творится? Из степи беду ждут, а ты туда лезть собрался. И где та Старица, знаешь? Нет.

— Хватит вам лаяться! — рявкнул на вурдов Рыжий, который во время перепалки что-то напряженно обдумывал. — Незачем нам Сокола искать. Его самого сюда доставят. Тогда и отобьём.

— Ха! — вскочил на ноги Быстроног. — Отобьём, как же… Его уже поздно отбивать будет. Тут войну затевать придётся. Их, головорезов, не меньше дюжины. Всех даже мы не осилим… А ещё те, что Сокола приведут.

Он прошёлся в возбуждении по комнате и рубанул рукой.

— Нет, резать надо Лохматого. Резать, не сойти мне с этого места…

— Есть у меня одна мысль, — ответил Рыжий. — Только раздобыть кое-что требуется…

— Ты скажи только, мы раздобудем! — разом прекратив споры, заверили вурды.

* * *

Тревожа постояльцев веселым шумом, шайка гуляла допоздна. Полученная от монаха плата успешно обратилась в хмель. Многие ватажники прямо там, среди столов и уснули. Все, кто устоял на ногах, расходились уже глубоко за полночь. Лохматый, с трудом, но всё же добрался до комнаты и, не снимая сапог, завалился на кровать. Но заснуть вожак не успел.

Комнату вдруг залил странный зеленоватый свет. Подняв, гудящую от дешёвой браги, голову, разбойник увидел мертвенно бледного человека, стоящего у стены в белом саване. По обеим сторонам от жуткого призрака топталось два мохнатых страшилища. Сущие демоны, какими их описывали церковники. Воздух наполнился противным до тошноты запахом палёной шерсти, к которому примешивалась незнакомая, но совершенно неприятная едкая вонь.

Лохматый вздрогнул. В человеке он узнал Рыжего. Того парня, которого буквально на его глазах задрали под Рязанью упыри. Сперва он решил, что уже погрузился в дурной сон. Потом испугался, что заболел горячкой, которая приходит к людям, незнающим в выпивке меры. Разбойник ущипнул себя за ляжку, и только почувствовав сильную боль, понял, что жуткое зрелище ему отнюдь не привиделось.

Между тем, призрак в саване медленно двинулся вперёд и, укоризненно глядя в глаза, каким-то глухим трубным голосом заговорил.

— Ну что же ты, Лохматый? — вопросил он. — Зачем ты бросил меня там одного? Зачем не помог…?

Тот подтянул под себя ноги и замер от страха. Он вдруг понял, что не может ни бежать, ни сопротивляться.

— Мне было больно… — продолжал с завыванием Рыжий. — Очень больно… Мне вырвали сердце… Отгрызли руку…

Завывание усилилось, и перешло в вой.

— Меня жрали… А вы оставили меня… бросили, сбежали…

Разбойник осенил Рыжего крестом, перекрестился сам, но ничего не помогло. Видение не исчезло. А мохнатые демоны только клацнули на это зубами.

— Угомонись, — грустно улыбнулся Рыжий. — Крест не спасёт. Тебя теперь ничто не спасёт. Я не один пришёл сюда. Разве ты не ведаешь, кто идёт следом? Я лишь раб его… лишь предвестник…

— Кого? — выдавил через силу ватажник.

— Того! — вскинул руки Рыжий. — Сам Диавол идёт сюда, сам Диавол…

Лохматый мало чего боялся в этой жизни, а если боялся, то никогда не терял хладнокровия и рассудка. Но тут он вдруг сдал… Каждая частичка тела затрепетала, каждый волос на голове встал торчком. Воля покинула его, руки и ноги отнялись, а язык онемел. Он не мог больше сказать ни слова, не мог закричать, позвать на помощь…

— Беги, пока не поздно, — проговорил Рыжий. — Бегите все. Забудьте о достоинстве и чести, ибо это не трусость бежать от Диавола…

Не сводя глаз с призрака, разбойник не увидел, как из темноты высунулась пухлая рука, и залезла в ларец.

— Завтра я приду вновь… — угасающим голосом сказал в завершение Рыжий. — И горе тем, кто не внемлет разуму…

Что-то ослепительно полыхнуло, а когда глаза Лохматого вновь привыкли к темноте, ни мертвеца, ни его приставов-демонов в комнате уже не было.

Червленый Яр. Май.

Верхом Пахомий добрался до Старицы за день с ночью. Его приметили загодя. Жмень вышел навстречу и принял коня.

Отряд, стерегущий подходы к высохшему руслу обитал в просторной землянке, однако Пахомий от отдыха отказался.

— Хочешь сперва допросить колдуна? — полюбопытствовал Жмень. — Он, гад, свитки тайные нашёл, что викарий припрятал. Мы случайно наткнулись, когда вещи его ворошили. Утащить, хотел.

— Пусть его в Москве потрошат, — отмахнулся гость. — Старик из леса. Вряд ли в языках силён, на которых те свитки написаны. А если и углядел что, невелика беда. Вместе с гляделками в Москву доставим.

Пахомий ещё раз махнул рукой:

— Нет, я просто взгляну на Старицу.

Жмень вызвался сопровождать, но тот остановил его.

— Ступай к пленным, я скоро буду.

Пахомий пробрался к яме и заглянул. Тысячи зверьков копошились внизу, превратив овраг в огромное логово. А было время, когда он видел Старицу вполне обычной.

Год назад, почти сразу после краха муромской затеи, Алексий пришёл сюда с лучшим из своих воинов. Вернее, это Пахомий привёл викария, ведь именно он подыскивал место.

Придирчиво осмотрев старицу, облазив склоны, окрестные заросли, заглянув в каждую щель и померив лужи, викарий остался доволен. Он осторожно достал из ларца странный живой комок, на вид — сгусток слизи, и вместе с Пахомием уложил его в углубление под склоном.

Попросив монаха отойти, Алексий уселся на землю и, покачиваясь из стороны в сторону, заговорил.

Не молитву читал священник, скорее заговор чёрный. А язык, что воронье карканье. Что-то было в нём от ордынского, что-то от аравийского, но большей частью совсем незнакомый Пахомию язык. И ветхостью какой-то повеяло от слов.

Долго так раскачивался викарий. Долго терзал гортань чужой речью. Но ничего не происходило. Монах ожидал немедленного проявления силы, чуда, или, на худой конец, знака какого. Но нет. Алексий поднялся, отряхнул одежду и подошёл к нему.

— Вот и всё, — сказал священник устало.

— Всё? — усомнился Пахомий. — Что может это обрывок плоти?

— Это пока лишь семя, — спокойно ответил Алексий. Он вообще был спокоен, несмотря на недавнее поражение. И быть может в первый и последний раз, говорил с монахом как с равным. — Давай подождём немного.

В полном молчании они просидели около часа, прислушиваясь к степи, когда из ивняка выбрался вдруг небольшой зверёк. Пошевелив острым носом, он сиганул в яму и пристроился возле давешнего сгустка.

— Что это? — удивился монах.

— Крыса.

— Они не такие.

— Есть и такие, и не такие, — пожал священник плечами.

Они поднялись наверх, развели костерок и скоротали ночь за разговором. Больше не изводя Пахомия загадками, Алексий рассказал ему о странном подарке степных царей и о ещё более странных обстоятельствах дара, о своей новой задумке, о том, что ждёт их в случае успеха и как много нужно ещё им сделать…

Наутро, возле семени Головы суетилось уже трое зверьков.

— Пойдём, — сказал священник. — Дело долгое… И нужно ещё придумать, кто поставит орду на след. Да изловить бедолагу.

* * *

Теперь, год спустя, крыс скопилась тьма тьмущая. Тысячи носились по Старице, мириады спали до поры в норах. Нарыли их столько, что склоны могли в любой миг не выдержать и сползти.

И человек, которому назначено повести орду, давно уже найден, пойман и, в ожидании часа, содержится под надёжной охраной.

Впрочем, не слишком надёжной, — поправил себя Пахомий. — Оплошал Куроед. За что и поплатился. Повезло им, что мальчишка не утёк домой сразу, а встретив колдуна, отправился с ним на разведку в Старицу. Где оба благополучно и попали на глаза дозорным. А ведь вся затея на волоске висела…

Пахомий вернулся. Так и не пожелав даже взглянуть на пленников, он отозвал Жменя в сторону и распорядился.

— Отвезёшь колдуна на постоялый двор, что в Ишме. Там найдёшь Лохматого. Он разбойник, но сейчас под нашей рукой ходит. Узнаешь его по серебряной наручи. Знак возьмёшь, а разбойнику передашь колдуна. Дальше уже его дело.

— А со щенком, что?

— Обратно в дом отвези. Пусть дожидается часа. Только охрану усиль, сбежит вдругорядь, уже не поймаем.

— А ты? — спросил монах.

— А у меня ещё есть дела, — ответил Пахомий. — Выяснить надо, откуда в Мещеру слух просочился.

Поменяв у Жменя коня, и освежив припасы, он отправился дальше на юг. Так и не прилёг ни разу за короткую остановку. Словно и не провёл в пути последние сутки.

Верховья Цны. Май.

Как пленников важных, можно сказать, стоящих на особом счету, их, повязав по рукам и ногам, везли на повозке. Наступила ночь. До Ишмы оставалось рукой подать, а им так и не повстречалось ни одного путника. Люди покинули степь, и Сокол теперь гадал, связанно ли это запустение с крысиной ордой, или на Червленый Яр готово обрушится что-то ещё.

Пленники не спали. Хоть продержали их два дня в зарослях, на голой земле они успели вполне отоспаться. И теперь просто лежали в повозке, а над ними нависало безмолвное чёрное небо. Звёздный Воз, казалось, двигался вслед, покачиваясь вместе с ними от тряски.

— Звёзды… — тихо произнёс Варунок.

Он помолчал немного, разглядывая небо, и сказал:

— Давно я не смотрел на звёзды. Знаешь, я слышал много разных вымыслов и сказаний о том, откуда возникли они на небе, кто их зажёг, но никогда не верил ни одному из них. А ты, чародей, знаешь правду?

— Звёзды — это звёзды, — ответил Сокол. — Они такие же как Солнце, только лежат далеко за пределами мира. Оттого и кажутся точками.

— И всё? Так просто? — удивился юноша. — Но в этом нет никакой красоты.

— В смерти тоже нет никакой красоты, — мрачно заметил Сокол. — Но люди научились восхищаться и смертью.

* * *

Город встретил их хмуро, как бы заранее опасаясь любого, кто прибыл с полудня. Ворота даже днём оказались на запоре, чего здесь не случалось уже много лет. Монахов окликнули с привратной башни.

— Кто такие? — спросил стражник, лишь самую малость высунув голову из бойницы.

— Православные мы, — ответил Жмень. — Схимники.

— Из орды? — осторожно спросил стражник.

— Нет, — ответил монах. — Тут рядом, по делам ходили.

Ворота со скрипом открылись, пропуская отряд в город.

— Зачем людей повязали? — нахмурился воротный старшина, разглядев груз.

— Колдун это, — бросил Жмень в ответ. — И щенок его поганый. Не о чем говорить.

— Колдун? — переспросил старшина. — И что с того?

— Не лез бы ты не в своё дело, мирянин, — грубо ответил монах.

— Я город сторожу, — с достоинством возразил старшина.

— Вот и сторожи, — смягчил напор Жмень. — Дело доброе. А у нас свои заботы.

Повозка в окружении четверых монахов всё это время продолжала медленно продвигаться вглубь города и старшина, невольно удалившись от вверенных ворот, махнул рукой и вернулся к подчинённым. Правда, тут же подозвал парнишку из стражи.

— Сбегай-ка до Кудеяра, да расскажи всё. Не нравятся мне что-то монахи пришлые.

— Так, нет Кудеяра, — ответил тот. — Три дня тому назад в Корнике ушёл.

— Вот как? Ну, тогда Кистеню расскажи. Давай, не стой сусликом, дело серьёзное.

На удивление легко отвязавшись от стражи, Жмень вздохнул с облегчением. А рано ему вздыхать было. Люди на улицах оказались куда настырнее ополченцев. Завидев связанных старика и юношу, они удивлялись, подходили, расспрашивали монахов, а когда те отмахивались, шли вслед за повозкой, обращаясь напрямик к пленникам.

— За что тебя, дед? — спрашивал прохожий.

— За правду, сынок, — Сокол нарочно отвечал таким угасающим голосом, будто помирать собрался.

— А куда везут? — любопытствовал другой.

— На костёр… — вздыхал чародей. — Куда ж ещё за правду-то возят?

Жмень кусал губы, досадуя, что не догадался загодя прикрыть поганые рты. Теперь уж, на виду у всех, не заткнёшь. Ещё хуже может получиться.

Люди роптали. Далеко не все в Червленом Яру сторону церкви держали. Да и тот, кто православие исповедовал, против местной правды не шёл. А она, в этой мельнице народов, проста и ясна была — всяк человек свободен, коли на свободу другого не посягает.

И потому, отряд монахов обрастал народом как снежный ком. Кто-то предложил послать за атаманами, и несколько человек, не раздумывая, сыпанули по сторонам. А когда медленно двигающееся шествие достигло заезжего двора, там собралась уже добрая четверть города.

Жмень только диву давался: откуда что берётся?

Но монахи не растерялись. Проскочив в ворота, захлопнули створы перед носом толпы, которая уже разминалась свистом и угрозами.

Во дворе их встретил перепуганный Лунарь. Хозяин только-только прознал о странном шествии и, увидев монахов у себя, перепугался не на шутку.

— Куды ж вы, окаянные, так-перетак, с полоном лезете? — встал он, раскинув руки, как бы пытаясь преградить дорогу. — Разнесут двор к едрене…

— Заткнись! — рявкнул Жмень и, подозвав двух монахов, приказал. — Пленных стеречь.

Он слез с лошади и подошёл к хозяину.

— Что же это твориться такое?… — запричитал тот.

— У тебя остановился Лохматый, — монах не обратил внимания на нытьё Лунаря. — Где мне найти его?

Хозяин посмотрел на гостя безумными глазами, не понимая, какого ещё Лохматого тот собирается искать, когда его, вместе со всем двором, вот-вот поджарят. Жмень для убедительности ткнул кулаком в хозяйское брюхо и, повысив голос, повторил вопрос. Сбиваясь и путаясь, Лунарь, объяснил, как пройти в комнату разбойника.

Тем временем, люди на улице распалялись. Кто-то пустил слух, что старика собираются жечь прямо сейчас. По толпе шныряли какие-то люди и усердно подливали масла в огонь. То один, то другой горожанин исчезал на некоторое время из виду, а потом появлялся вновь, но уже с оружием в руках.

Через ограду полетели первые камни. Пока небольшие и не прицельно.

— Живодёры! — кричала негодующая толпа.

— А ну, выпускай старика и ребёнка!

— Где атаманы? — кричали одни. — Атаманов сюда!

— К чёрту атаманов! — возражали другие. — Разберёмся и так! Монахов самих на костёр затащим!

Жмене стало не по себе. Он велел припереть ворота бревном, а вдоль стены расставил подручных. Сам же поспешил разыскать Лохматого, с тем чтобы поскорее избавиться хотя бы от части обузы — спихнуть с рук колдуна. И пусть дальше уже разбойник изворачивается, как хочет. Жмене достанет возни и с княжичем.

Он быстро взбежал наверх и постучал в нужную дверь. Ему никто не открыл, но хриплый голос предложил войти.

Укутанный в плащ, разбойник сидел за столом, что-то вычерчивая ножом на замызганной поверхности.

— Ты Лохматый будешь? — спросил Жмень, усаживаясь на стул.

Разбойник в ответ кивнул.

— У меня для тебя товар, — сообщил монах.

Тот вновь кивнул.

— Изволь предъявить знак.

Высунув вторую руку из-под плаща, ватажник выложил наручь. Жмень внимательно осмотрел вещицу, собрался уже забрать себе, как разбойник угрожающе направил на него остриё.

— Сперва колдун, — прохрипел он.

Делать нечего. Жмень вернулся к повозке.

Двор, тем временем, охватила лихорадка. Постояльцы без толку носились из одного дома в другой, вязали узлами вещи, выводили из конюшен лошадей, запрягали в повозки. Толкались, ругались между собой. Некоторые, не понимая в чём дело, подумали, что на город обрушилась давно ожидаемая беда, и своими криками лишь прибавляли суматохи.

— Развяжи старику ноги, — приказал Жмень охраннику. — И передай его вещи.

Чёрный воин быстро исполнил приказ.

— Пойдём, колдун, — сказал монах. — И не надейся сбежать.

Сокол не ответил, лишь попрощался с Варунком, ободрив юношу напоследок

— Я вернусь, — сказал он. — Освобожу тебя.

— За меня не бойся, чародей, — звонко произнёс княжич. — Я выберусь. Эта тварь не посмеет меня тронуть.

— Давай иди! — грубо подтолкнул Сокола монах.

— Ответишь за всё, пёс, — сказал юноша.

— Пёс щенку не ответчик, — ухмыльнувшись, ответил Жмень.

Разбойник по-прежнему сидел за столом, играясь ножом. Монах посадил Сокола на стул, а сам остался стоять, вопросительно взирая на разбойника.

— Его оружие, вещи, — прохрипел разбойник, катнув по столу браслет.

Жмень бросил на стол мешок, забрал наручь и, не сказав больше ни слова, вышел вон. В комнате воцарилась тишина. Чародей сидел смирно, пытаясь получше разглядеть своего нового стража. Странный это был лиходей — толстая откормленная ряха, дряблые щёки, пухлые, не привыкшие к оружию, руки. Такому только шайку и возглавлять. Он и нож-то как следует держать не умеет.

— Чего смотришь, господин чародей? — спросил с улыбкой разбойник.

«Вот и голос какой-то не такой, — подумал Сокол. — Таким не подчинишь себе ватагу лихую. Не звучит в нём ни власти, ни силы, ни удачи».

И тут от мощного толчка, дверь распахнулась, с порога раздался радостный вопль двух вурдов, а знакомый голос Рыжего произнёс:

— Ну, здравствуй, Сокол…

Власорук подскочил и одним махом разрезал чародею путы. Быстроног, тем временем, подошёл к разбойнику.

— Отличная работа, отец Евлампий, — сказал вурд. — Просто превосходная…

— Я не священник, я монах, — утирая лицо, возмутился тот по привычке.

— Ты теперь уже и не монах, ты разбойник… — заметил Власорук и расхохотался.

Друзья принялись обниматься, хлопать друг друга по спинам да плечам, радуясь удачному завершению дела. Но Сокол, вспомнив о Варунке, отстранил Рыжего и сказал:

— Там во дворе ещё княжич остался, сможем отбить?

— Легко! — воскликнул Быстроног, вытаскивая тесак.

— Лучше без крови! — предупредил Сокол. — Люди пока на нашей стороне, но резня, думаю, им не понравится.

— Как скажешь, чародей! — согласился Власорук.

— А я, с вашего позволения, здесь останусь, — пробормотал Евлампий и без того обессиливший, изображая перед монахом разбойника.

Когда они выскочили из дома, монахи уже разобрали на задворках часть городьбы. С этой стороны двор выходил на малую улочку, где толпа не бушевала. Жмень разворачивал повозку к дыре. Увидев внезапно освободившегося чародея, да ещё в сопровождении двух волосатых бесов с каким-то рыжим висельником во главе, он призвал монахов на помощь.

Но все его воины оказались далеко, присматривая за толпой. Только один, что сторожил до этого княжича, бросился наперерез. Вурды его тотчас сбили, хитро подкатившись под ноги. Но заминка позволила Жмене вывести со двора лошадь. Вурды и Рыжий развернулись навстречу спешащим монахам, а Сокол побежал вслед за повозкой.

— Отпусти княжича! — крикнул он.

Жмень оглянулся, стеганул лошадь и прыгнул на ходу в повозку. Улочка шла под уклон, что позволило лошади разогнаться довольно быстро, а бегун из Сокола был никудышный. Напрягая все силы, чародей поднажал, и каким-то чудом ему удалось вцепиться в связанного юношу. Заметив это, монах ещё раз хлестнул лошадь, невзирая на то, что повозка от такой тряски могла попросту развалиться.

Когда лошадь рванула, Сокол, так и не разжав рук, споткнулся и вместе с княжичем повалился в пыль. Варунок охнул от неудачного приземления, а Сокол поднял голову.

— Проклятье! — выругался он вслед удаляющейся повозке.

Спешно развязав юношу, чародей бросился на помощь товарищам.

Однако она уже не потребовалась. Увидев провал предприятия, а главное бегство своего набольшего, монахи, дружно отступили. Не обременённые живым грузом, они легко прорвались сквозь толпу и скрылись на посаде.

— Народ разойдётся скоро, — заметил Рыжий. — Пока братья святые не очухались и силы не собрали, надо домой уходить.

— Боюсь, успеют они дорогу перекрыть, — прищурился Сокол.

— Дорогой не пойдём, — согласился Рыжий. — До лесов по реке спустимся, а там… — он посмотрел на вурдов.

Шатаясь, подошёл Варунок. Затёкшие ноги плохо слушались юношу, и он, кряхтя, то и дело разминал их. Но лицо княжича всё равно светилось радостью.

— Однако! Каковы люди! — восхищался он. — Не ожидал я такого от них участия. Ведь они совсем нас не знают…

— Каково серебро, таковы и люди, — буркнул Рыжий. — Половина из тех, кто народ мутил, от меня прикормилась загодя.

Княжич на миг смутился, но потом возразил.

— Другая-то половина от чистого сердца за нас вступилась…

На том и согласились.

* * *

Сокол с Евлампием лежали на дне, и вместе с вещами придавали лодке устойчивость. Остальные не жалея сил работали вёслами. Не столько гребли, сколько толкались от берегов, да мелководья. Цна здесь ещё не набрала мощи и лишь немногим превосходила ручей. Но двигались быстро, и если бы не частые излучины, до рассвета оказались бы уже в лесу.

А так не успели.

На рассвете, вынырнув из тумана, лодка встала. Верстах в двух от матёрого леса, беглецов ждали. Шестеро конных монахов перегородили реку, которая в этом месте даже не доходила животным до брюха.

Шесть против шести, только на первый взгляд равенство. Одни всю ночь гребли, другие расположились заранее. Да и выучкой с воинами церкви беглецам не сравниться.

Замерла лодка. Назад выгрести, сил не хватит. Прорываться бесполезно — ни глубины, ни быстрины. И на берег не соскочишь — место ровное, что стол прибранный. Не уйти никак от комонных.

Монахи, не торопясь, двинулись навстречу. Правым берегом двинулись, лесной стороной. То есть, по названию лесной, — до спасительной кромки слишком далеко беглецам оставалось.

Нависли над ними конники — берега с обеих сторон круты — навели самострелы. Жмень с последней их встречи сильно осунулся. Но довольным выглядел. Не просчитался монах с засадой, достал беглецов.

— Все в сборе, — ухмыльнулся он. — И колдун тут, и щенок, и два волосатых отродья. И мошенник, и…

Он пристально взглянул на Евлампия, после чего, совсем без улыбки добавил:

— Теперь я узнал и тебя, жирный ублюдок. Особым удовольствием будет тянуть из тебя кишки.

Евлампий вздрогнул, но, неожиданно осмелев, ответил. И слова его прогремели, отражаясь от берегов, точно пророчество.

— Гореть тебе в аду, Жмень. Не упасёт тебя схима, и Алексий не защитит от суда божьего. Растеряли вы благость, осквернили фаворский свет. Нет вам спасения. Не увидеть лика заступника человеческого, одни хари мерзкие будут вам провожатыми в пламени гибельном…

Предводитель монахов поморщился.

— Не тебе, горбу верблюжьему, о святости рассуждать. Прожрал и пропил ты и святость, и честь. Предал веру, к поганым подался. Так что молчи впредь, не испытывай терпения моего.

— Поднимайся наверх по одному, — распорядился Жмень. — Оружие и вещи не трогать! И не вздумайте баловать. Не все мне живыми нужны.

— Клыки-то с когтями всегда при нас будут, — буркнул под нос Власорук, но Жмень расслышал.

— До первого допроса, нелюдь мохнатая. А там, не досчитаешься ты, ни клыков, ни когтей.

На левом берегу, словно из морока, вдруг появились всадники. Один подле другого вставали они на круче. Разглядев атамана, Сокол даже считать их не стал. А вот монахи посчитали. И нахмурились. Не понравилось им число такое. Но подметил чародей, знали друг друга противники. По взглядам понял, по ненависти взаимной.

Молчаливое стояние продолжалось долго. На одном берегу чёрные воины, и на другом чёрные. Повадками похожи, а нутром разные.

Первым атаман заговорил. Не с врагом, к Соколу обратился.

— Будь здоров, чародей. Видишь, понадобилась и от меня помощь.

— И вовремя, Кудеяр, — улыбнулся тот. — Весьма кстати ты здесь оказался.

— Дела были, — бросил атаман и посмотрел на монахов. — Ступайте отсюда, слуги божьи. С отцами вашими, у моих завсегда нелады выходили. И не вижу, отчего теперь по-другому будет.

Подумав, добавил:

— А оружие уберите. Хоть одна стрела от вас выпорхнет, все здесь ляжете.

Шестеро казаков сжимали в руках длинные луки. Не натужены были луки, но то дело сноровки. Верилось: сойдёт с них смерть при первой угрозе. По гиблой стреле на святого брата.

Не сразу опустили самострелы воины церкви, а только получив приказ Жменя. Но и тот уходить не спешил.

— Подумай, атаман, на чью сторону встаёшь, — попытался договориться монах.

— И думать не надо, — бросил Кудеяр. — Моя та сторона, что от вас напротив. И так будет всегда.

— Не зарекайся, атаман, — покачал головой Жмень. — Времена иные на подходе. Грядёт пора, когда разделить стадо придётся. На козлов и агнцев.

— Ступай по добру, — мрачно ответил Кудеяр. — Больше не о чем нам говорить.

Когда воины церкви удалились в сторону Ишмы, беглецы выбрались из лодки. Кудеяр спешился и подошёл к чародею.

— Провожу вас до леса, — сказал он. — Поговорим по пути.

Евлампий, семеня к лесу, благодарил бога. Рыжий, в который раз, удивлялся собственному везению. А Варунок просто радовался свободе.

Вурды же, любые чудеса воспринимали как должное. Вот и неожиданное спасение стало для них событием обыденным, вроде хорошей погоды, сменившей бурю. А чем, собственно, удача от погоды отличается?

Они весело рассказывали казакам о всяких пустяках, но те всё больше молчали, даже не улыбались.

— Молчуны, заметил Власорук. — Подстать монахам. То ли солнце здешнее так на людей влияет…

Сокол с Кудеяром отстали.

— Скажи, то, зачем ты сюда пришёл, оно Яру угрожать может? — атаман поднял ладонь, останавливая уже открывшего рот чародея. — Можешь не говорить всего. О многом я проведал, о другом догадался. Главное скажи, чем опасно оно моему народу?

— Хм, — Сокол пожал плечами. — Если никто из местных в Старицу не свалится, по пьянке или из любопытства, то никак не опасно. Пройдёт мимо орда.

— Постараюсь, чтобы никто не свалился, — серьёзно заверил Кудеяр.

Довольно долго шагали молча.

— А может овраг, того… затопить или огнём закидать? — предложил атаман.

— Поздно. В силе орда. Любой отряд на куски разорвёт, если угрозу почует.

— Значит, ничем не остановить бедствие?

— Давай с нами, атаман, битва добрая предстоит. Как раз по твоим парням дело.

— Извини, чародей, не могу. У нас свои беды, свои тревоги. И в степи неладно, полагаю, не только из-за твоей орды.

Они ступили уже на опушку, и вурды радовались лесу, что дети малые.

— Ну, прощай, коли так, — сказал чародей.

— Свидимся ещё, — махнул рукой Кудеяр и впервые улыбнулся. — Мену встретишь, поклон передай… Славная девушка.

Мещера. Три дня спустя.

Сокрыты вурдовы тропы от глаз людских, но проведал старый князь о возвращении сына. Хоть в этом от его следопытов толк вышел. Встретил на берегу Оки. Пришёл с полусотней мечников, с воеводами. И не только.

Мена, неведомо как узнав, появилась, а с ней и старший сын Ука, Александр, из Елатьмы прибыл. Ещё два десятка привёл с собой. Целое воинство собралось.

В город не пошли. Прямо на берегу шатры поставили, костры развели. Тут и совет устроили.

Много говорил Сокол, Варунок ещё больше. Обо всём рассказали, где были, что видели. Потяжелело на душах суровых воинов от новостей. Не учёны они со звериным полчищем биться. Не сбиваются крысы в строй, не выходят на поле для честной схватки. Дикой лавиной хлынут на Мещеру. А как совладать со стихией?

— Думаешь, не бросят монахи затеи, даже княжича упустив? — спросил Заруба.

— Не бросят, — заверил Сокол. — Найдут ещё какой-нибудь способ, орду науськать.

— А как остановить напасть, знаешь? — спросил князь. — Может ведовством каким?

— Не из морока твари, — рассудила Мена. — Звери обыкновенные. Ворожбой их не остановить. Заговора нужного мы не знаем, такие твари сроду у нас не водились. А так, сполохи пускать, только развлечение для них выйдет.

Ук посмотрел на Сокола. Тот кивнул, соглашаясь с ведуньей, но добавил.

— Чтобы орде в Мещеру на простор вырваться, нужно сперва Оку перейти. Тут хоть с какой стороны ни заходи, а её не миновать. Если прорвутся твари, с ними не сладить. А на переправе подстеречь, думаю как раз удобно.

— Если заранее знать, где именно, — возразил князь.

— Верно, — Сокол повернулся к юноше. — Ты, княжич, где бы искал переправы?

— Возле Сосновки, — не раздумывая ответил тот. — Там река широкая, мели сплошные и течение слабнет. В жару, когда дождей долго нет, редко когда выше колен вода поднимается.

— Ерунда, — отмахнулся Заруба. — Если крысы они, а оба вы утверждаете, что так и есть, то плавать умеют. Прямо в лоб на столицу я бы пошёл. Так вернее.

Сокол улыбнулся, а князь, заметив это, насупился.

— Договаривай, — потребовал он.

— Кого орде подставят, туда и крысы пойдут, — пояснил Сокол. — Княжича если, значит через Сосновку. Воеводу — тогда прямиком на Мещёрск.

— Проклятье! — ругнулся Ук. — Тебя, Малк, выходит тоже беречь от монахов нужно. Другой раз и за тобой могут пожаловать.

— Не обязательно воеводу, — сказал Сокол. — Могут купца какого из местных сцапать, и Голове скормить. Купцы, они тоже не к одному дому привязаны. А что у того бедолаги на уме будет, о том мы узнаем, когда пятки кусать начнут.

— Выходит, никак нам не угадать, где орда пойдёт? — размышлял вслух князь. — От прознатчиков толку мало, крысы всяко резвее будут. Даже если голубей следопытам выдать, всё одно опоздаем.

— Голубей, это мысль, — оживился Сокол. — Направление не узнаем, так хоть о выходе орды предупреждены будем.

— Так, мы с Власом, можем вперёд выйти, — предложил молчавший до того Быстроног. — Есть у нас быстрые пути.

Но Сокол, подумав, нашёл изъян и в этом.

— Если орда Мокшу минуя на Мещёрск повернёт, тут и вы не успеете, а если на Сосновку, или ещё куда, то вровень придёте, ну может чуть раньше. А дружине, ополчению, ещё из города выползти время потребно, да до места добраться.

Нет, чтобы упредить наверняка знать надо.

— Мне возвращаться придётся, — заявил вдруг Варунок.

— Опасно, — остерёг Сокол.

— Не поверят монахи в такую удачу, — бросил Рыжий.

— С Кудеяром договорюсь, — предложил юноша. — Пусть обстряпает подставу какую-нибудь, мол разбойники меня перехватили, или ещё что. Он придумает…

Глаза старого князя делались с каждым словом всё крупнее. Он не сразу и догадался о чём это так спокойно сын рассуждает…

— Не пущу! — не выдержал он, наконец. — Никуда я тебя не пущу, даже думать не смей. И так почти год всем миром тебя искали. Больше ни о чём и не помышляли. Теперь сам, по собственной воле, в пасть этой твари надумал залезть? Не пущу!

— Прости отец, — опустил голову Варунок. — Не подумал я.

После этого совет как-то сам собой угас. Настроение у князя испортилось и он отложил все разговоры до возвращения в город.

А утром княжич исчез. Поздно его хватились, к обеду только. Князь бороду терзал, а ничего поделать не мог. Двух коней увёл княжич. Никак не догнать.

— Недолго он в родных краях погостил, — буркнул Власорук.

— Значит, всё же Сосновка… — тихо подытожил Сокол.

Глава шестая

Полчище

Мещера. Июнь.

Сосновку Ока проходила молча. Даже на перекатах не журчала, а лениво наползала на отмель, и также лениво сваливалась в глубину. Широкая дорога упиралась в реку и продолжалась уже на другом берегу.

Сокол держал на ладони зверька и что-то нашёптывал ему.

Привычная чёрная крыса в сравнении с собратьями из Старицы, казалась просто щенком рядом с волком матёрым. Но раздобыть серую не удалось. Не живут они в Мещере.

Дочитав заговор, Сокол выпустил зверька и тот рванулся к воде. Чародей пошёл вслед за ним. Захлюпала под ногами прибрежная топь, щекотнул скользкий ил, наконец, открылось ребристое песчаное дно.

Зверька сносило течением, но он упорно продвигался к мещёрскому берегу, так что чародей едва поспевал за ним. Скоро крысиные лапки зацепились за твердь, зверёк вскарабкался и исчез в траве.

Воткнул прутик, чародей вернулся к тропе.

— Шагов сто пятьдесят, — подытожил Сокол. — Не много. А те твари посильнее будут. Значит, шагов сто… а может и меньше… не велик снос.

Считая шаги, он не заметил, как со стороны Сосновки появился мужик. Когда тот подошёл ближе Сокол разглядел старика.

— Что-то зачастили сюда. То князь с дружиной, то ты вот… — старик поковырял в носу, вытер палец о штанину и закончил. — Или готовится что?

— Ничего пока не готовится, — ответил чародей. — А если опасность возникнет, предупредят вас.

— Понятно, — селянин почесал бороду. — Стало быть, пойду, передам людям, чтобы вещи вязали, да уходили от греха.

Ничего больше не сказав, старик развернулся и побрёл обратно. Сокол хотел было возразить, отговорить от спешки, но передумал. Проводив селянина взглядом, он вернулся на южный берег и выудил из мешка ещё одну крысу. Пошептал и пустил в странствие.

На сей раз сам в воду не полез, наблюдал с суши. Но только крыса бросилась в реку, запалил мерную лучину, которую заранее укрыл от ветра и закрепил под нужным углом.

Зверёк выбрался недалеко от вешки. Чародей погасил огонь и разглядел отметины.

— Между четвертью и получасом, — пробормотал он. — Опять же серые сильнее будут. Значит четверть часа ближе к истине.

Из рощицы выехал всадник. Судя по доспехам, один из мещёрских мечников. Огляделся. Увидев чародея на чужом берегу, пустил животное вброд беглой рысью.

— Тебя князь зовёт, — сказал воин.

— Что-то случилось?

— Не сказал. Но видимо случилось.

Сокол разыскал своего коня, что бегал без привязи, и забрался в седло.

— Поехали.

* * *

Крепость пребывала в полусне, но Ук ходил по горнице сильно встревоженный. У него собрались уже Заруба с Лапшой, которые о чём-то спорили, и новый печатник по имени Карбыш.

— Что случилось князь? — с порога спросил Сокол.

— Такое дело, — князь говорил неохотно. — Дружину из города выводить не буду. А что выведу, то не к Сосновке.

— Как так? — опешил чародей.

— Гонец прибыл от моего человека. Москва на наших рубежах полки собирает. Того и гляди двинутся.

В комнате стало тихо. Прекратили спорить и воеводы.

— Много полков-то? — присаживаясь на стул спросил Сокол.

— Нет. Но город взять вполне хватит. Если без прикрытия его оставить.

— И что предлагаешь?

— Сотню к границе двину, с Лапшой во главе. Пусть в засеках укроются. Остановить, не остановят, но тревожить врага будут, и с толку собьют. Задержат.

Князь прошёлся.

— А другую сотню в городе оставить придётся. В поле не велико войско, а за стенами сила немалая. И от Москвы, случись чего, отобьются, и если орда прорвётся, удержат тварей на время, пока люди на лодках, да плотах не уйдут.

— Что же, одним ополчением с ордой биться? — с досадой спросил чародей.

— Выходит что так, — развёл князь руками.

Заруба не выдержал, вскочил. Видимо накипело.

— Не стоит князь силы пылить. С ордой разберёмся, тогда и за московскую рать возьмёмся…

— Тем временем она уже всю страну загребёт. Только добить нас останется. Тех, кто уцелеет.

Хоть Заруба и взял сторону Сокола, уговорить упрямца не удалось даже вместе. Лапша, тот молчал, сомневаясь, а печатник ещё не освоился, чтобы князю перечить.

— Считайте это решённым и нечего попусту спорить, — обрубил разговор Ук

Спорить смысла и вправду не было.

— К соседям за помощью посылал? — спросил Сокол.

— Тарко уже в Муроме, — ответил Ук. — Ещё в Нижний Новгород к Константину гонца послал. В Переславль, к Олегу, Вияна отправилась. Но ответа ни из Рязани, ни от суздальцев, пока не пришло.

— А из Мурома что?

— Сказал князь, что помогут. Да только у них и самих силы невелики.

— Сёла поднимать надо, — сказал Заруба. — Одним городским ополчением ничего не сделать.

— Надо, — согласился князь.

* * *

К переправе Сокол возвращаться не стал, отправился домой. Но по дороге решил заглянуть к соседям. В чародейской слободке из колдовского племени проживал не один только он. Соседи его, пусть и не столь известные, кое-какой толк в ведовстве имели. Одна беда — часто ссорились между собой Вармалей и Не с Той Ноги, даром что рядом жили. Не злобно ругались, но делу временами вредило. И теперь Соколу пришлось рассыпать перед обоими немало лести, чтобы собрать под одной крышей.

Выслушав его, колдуны задумались.

— Хм, — потеребил ухо Вармалей. — Зверьё, говоришь? Может потравить чем? Лошадь дохлую на пути бросить?

— Эка, придумал, — тут же возразила Не с Той Ноги. — Никакая лошадь орду не остановит. И потравы такой мы не знаем. Кабы одну хоть тварь заполучить, можно было бы и подобрать что…

Сокол покачал головой.

— Пока не столкнёмся с ордой, ни одной не получим, а тогда уже поздно будет средство искать.

— Вот бы повыше, на Оке воды собрать, — предложил Вармалей. — И на орду во время переправы спустить. Волной. Да только как угадаешь, когда ударить?

— Угадать не сложно, — ответил Сокол. — Полчище столь огромно, что не промахнёшься. Так или иначе зацепишь. Конечно, хотелось бы прямо по серёдке ударить. Но боюсь, не слишком поможет. Крутую волну, вроде той, что дева Лыбедь на врага обрушила, не просто пустить. Не ручеёк ведь, река великая.

— Дождей пролить, затор какой-нибудь устроить, да мало ли способов.

— Вот и подумай над этим, — кивнул чародей и перевёл взгляд на колдунью.

— Есть и у меня задумка, — ответила та. — Но ещё покумекать надо. Пойду-ка в лес. Поброжу.

Верховья Цны. Июнь.

Пахомий месяц из седла почти не вылезал. По семьдесят вёрст делал за день, а и то с трудом поспевал. Уже не таился, шёл напрямик, через земли, в которых узнай кто его, могли и шкуру спустить. Ни себя не жалел Пахомий, ни лошадей. Который уж конь под ним пал, он и со счёта сбился.

В Сарае-то быстро дело уладил. Потом в Коломну отправился, там с Алексием короткий разговор вышел.

Недоволен был викарий.

— Всё знают уже в Мещере. Колдуна, княжича, монаха-отступника всех упустили. Никак внезапности не добиться. Придётся теперь полки в леса раньше времени двинуть, чтобы с толку их сбить. И ещё кое-что предпринять…

Алексий склонился и что-то прошептал монаху на ухо.

— Княжича верну, — пообещал монах. — И с ордой заминки не будет. А в остальном, посмотрим.

— Будь осторожен, — напутствовал священник, протягивая какой-то свиток. — Нельзя мне тебя потерять. Не на кого больше положиться.

Теперь, Пахомий вновь вернулся в Ишму. Он не стал заезжать ни к Лукичу, ни туда, где раньше держали княжича, а направился к дому настоятеля покровской церквушки. Привязав коня к крыльцу, постучал.

Георгий телом и повадками больше походил на казака, чем на батюшку. Ни жиром лишним, ни рыльцем сдобным не отметился. Таков Червленый Яр, таковы его люди. И почему настоятелю быть среди них исключением.

Был он подряд третьим священником, носящим одно и тоже имя. И вовсе не совпадение было тому причиной. Отгадка в другом. Чтобы не получать каждый раз нового пастыря, с которым ещё неизвестно удастся ли столковаться, атаманы выбирали того, который им приходился по сердцу. Так и ставили на приход миром, без рукоположения и утверждения владык. А чтобы в епархиях недовольства не возникало, нового священника продолжали называть прежним именем. Будто и не менялось ничего в приходе.

Может и насторожились бы в верхах от долгожительства необычного. Но Червленый Яр то к Рязанским епископам переходил, то к Сарайским. Большая война у отцов церковных велась по этому поводу. Но тот ли победит владыка или иной, в дикую степь никто из них не совался. И в этой неразберихе всё атаманам сходило с рук.

— Грамоту привёз? — сразу спросил Георгий.

— Вот она, — монах протянул свиток.

— Проходи, — впустил Георгий.

Развернув грамоту, священник глянул прежде всего на подпись и печать. Изучил дотошно, затем прочёл. Приходу даровались кое-какие права, подворье в Переславле… не всё, что Георгий требовал, но многое.

— Добро, — кивнул он. — Забирай щенка.

Погремев ключами, священник нашёл нужный и проводил Пахомия в погреб. Там в темнице сидел мещёрский княжич.

При виде монаха, Варунок отвернулся.

— Всё, братец, загостился ты у меня, — Георгий мощным рывком извлёк княжича из погреба, словно куль с репой и передал Пахомию. — Вот ему теперь кровушку портить будешь.

— Ох, и заставил ты нас попотеть, — добродушно проговорил монах, вытаскивая княжича наверх. — Ну, ничего, скоро уж и конец сказки.

Он перебросил связанного княжича через седло и продолжил:

— Твоего слуха, в Сарае, что про серую орду тебе рассказал, мы уже к Аллаху отправили. А перед тем порасспросили, конечно. От моих вопросов, ежели их калёным железом подкрепить, ещё никто не отмолчался.

Варунок молчал, но Пахомия это нисколько не задевало.

— В дом возвращаться не будем, — сообщил он. — Каждая вошь про него уже знает. Сразу в Старицу пойдём. Там вряд ли тебя достанут.

Они покинули город без приключений, и даже стражники на воротах на сей раз отвернулись при виде живого груза.

* * *

Тем временем, на другом конце Ишмы к ладной избе, украшенной резными ставнями и балясинами, подошла старуха.

— Чего тебе, бабушка? — спросил стоявший возле крыльца казак.

— До твоего атамана дело есть, — прошамкала та. — Проводи.

— Экая ты шустрая, — усмехнулся страж. — Сперва мне дело изложи. А я посмотрю, важное ли. Чего по пустякам атамана тревожить?

Старуха пристально взглянула на казака и повторила тихо-тихо:

— Проводи.

У парня всякая охота пропала возражать. Открыл дверь, впустил старую, окликнул атамана.

Тот сперва нахмурился, гостью увидев, но старуха вдруг что-то с лицом своим сделала, волос седой убрала, и явилась молодой девицей. Атаман вздрогнул.

— Мена? — удивился он. — Каким ветром занесло тебя к нам?

Девушка ухмыльнулась.

— Ветры у вас в степи людей носят. Мы по своей охоте ходим.

Затем серьёзно добавила

— С просьбой пришла, Кудеяр. И от себя, и от Сокола, и от князя нашего.

— Помогу, — кивнул атаман. — Но уже говорил чародею, в Мещеру не поведу отряд.

— И не надо, — согласилась Мена. — Клетка есть у тебя голубиная?

— Найдётся.

Кудеяр крикнул товарищам, и те притащили клетку.

Достав из-за пазухи три комочка, Мена осторожно положила их на стол.

— Почто мне дохлые голуби? — удивился атаман.

Девушка улыбнулась, погладила птицу, и та вдруг очнулась, крутанула головкой, осматриваясь. Ведунья сунула голубя в клетку, взяла следующего.

— Как орда из Старицы хлынет, выпускай всех разом. Записок не пиши, для одной вести они предназначены.

— Добро. Может, присядешь, квасу выпьешь, закусишь?

Мена не отказалась. Попила, поела. С Кудеяром новостями поделилась. Потом спросила.

— Княжича отбить можешь?

Кудеяр нахмурился.

— Могу, — ответил он. — Но не буду.

— Почему?

— Прав мальчишка. Князю гордиться им нужно, а не спасать всякий раз. Молодец парень. Вы лучше бы подумали, как на пользу его плен обратить.

— Подумали, — вздохнула Мена.

Мещера. Июнь.

Большая часть населения даже не подозревала, какая война назревала у них под боком. Слухи ходили разные, один мрачнее другого. И про конец света, народ болтал, и про степь, что вдруг на леса ополчилась. Но никто из мужей государственных слухи не подтверждал. Отмахивались. Обычный, мол, разбой назревает. Да и разговоры тревожные только по городу ходили, за стены редко просачивались.

С умыслом не беспокоили зря народ. Поднимать сельское ополчение дело сугубо хитрое. Тут важно как бы палку не перегнуть. Нагонишь страху — разбегутся селяне. С семьями снимутся и в соседние земли уйдут бурю пережидать. А совсем без страха, тоже ничего не выйдет. Махнут мужики рукой, дескать, не наше дело мелочь ловить, у нас и без того забот море неисчерпаемое.

Потому князь с Соколом решили Рыжего по сёлам отправить. Рыжий, он кого хочешь убедит. Великих способностей человек. Вон как в Москве всё обстряпал. Да и в Ишме не сплоховал.

Выдал князь ему грамоту, повозку выделил с лошадью.

— Первым делом с которовцами договорись, — напутствовал. — Они всех остальных вместе взятых стоят.

* * *

Вообще-то, соваться в Которово без сопровождения кого-либо из княжеских мечников было верхом неосторожности. Люди там жили преимущественно горячие, могли сперва по кумполу двинуть, а потом уж вопросы задавать. Но Рыжий понадеялся на свой вёрткий язык, да поддержку вурдов, с которыми, после вылазки в степь, очень сдружился.

Евлампия решил дома оставить. Не отошёл ещё монах от прежнего похода, даже приятеля своего давнего посетить поленился. Отложил до лучших времён. А вурды, словно на печи тридцать лет пролежали, вскочили бодренько, мол, застоялась кровь.

Вот через вурдов чуть было и не влипли.

Ещё в село не въехали, как шевеление началось. Едва заметное на первый взгляд шевеление — там свистнул кто-то, тут мальчишка огородами метнулся, где-то ставенька хлопнула, бабы с улиц попропадали. Рыжий лишь усмехнулся. Этих врасплох не застанешь. Сами кого хочешь, уделают… Такие как раз и нужны.

Вот первые дома мимо повозки проползли, а которовские никак себя не обнаруживают. На улице только детишки балуют, но нет-нет, да скосятся на проезжих. Больно смело этот рыжий парень, что лошадью правит, по сторонам зыркает. Здесь так никто из прохожих себя не ведёт. А те, что сзади сидят — ну вылитые вурды, про каких ещё дед сказывал — те и вовсе скалятся, словно их смех распирает. Таким надо сразу в репу отмечать, чтоб, значит, не лыбились попусту.

Ближе к середине села мужики появились. Незаметно обошли повозку со всех сторон, дорогу лошади заступили. Но Рыжий и сам уже её остановил, с возка лихо спрыгнул

— Здорово, мужики, — сказал он. — Дело у меня к вам.

Про дело он нарочно сразу сказал, чтобы не думали удальцы, будто проезжих каких прижали. Удальцы ничего такого и не подумали. Выпустили вперёд своего старшего, заводилу — немолодого уже, но крепкого человека, сплошь в старых порезах и с переломанным носом.

— А этих мохнатых, зачем привёз? — строго спросил тот, забыв поздороваться. — Это же вурды, или я ошибаюсь?

— Нет, любезный, не ошибаешься, — улыбнулся Быстроног, обнажая клыки. — Вурды и есть.

— Но-но! Ты не скалься! — остерёг старший. — Не то косточки грызть нечем станет, как грызло-то подправим.

Быстроног рот до ушей растянул. Тут, как говорится, нашла коса на камень.

— Тебе я гляжу, уже подправили… — сказал вурд.

Мужики осерчали, за вожака обиделись. Колыхнулись вперёд, плечами играя. Тут не город, безобразничать никому не дозволено. Очень неприятно поворачивался разговор. Дабы избежать совершенно излишней сшибки, необходимо было срочно что-то придумать. Вурды на попятную не пойдут, страх им от природы не ведом, так и будут, уроды волосатые, скалиться, даже лёжа с проломленной черепушкой. Селяне тоже непохоже, чтобы к миру склонялись. Только намёка ничтожного от старшего ждут, а там в один миг наглецов растерзают. В таком случае, — решил Рыжий. — Клин клином вышибают.

— Постойте мужики, — взмолился он. — Я же говорю дело есть… Вы дань городу давно ли платили?

Мужики опешили. Такой вопрос с оскорблением граничил. Чтобы вольным людям, да про дань? Небывалое дело. Все повернулись к Рыжему. Про вурдов, само собой, не забыли, но на второе оставили. Вопросы со всех сторон посыпались.

— А ты что, даньщик что ли? — спросил один из селян. — А так, по виду не скажешь.

— Так может, не в то село ты заехал? — предположил другой. — Может, дорогой ошибся?

— Может, тебя в Свищево князь послал? — догадался кто-то. — Свищевские, известное дело, разбойники все как один. Их в самый раз потрясти будет. Ты, верно, у Напрасного Камня не туда свернул, прозевал поворот-от…

Рыжий, хоть и подмывало его, решил не открывать мужикам, что пришлось ему как-то и в даньщиках походить. Ответил по-другому:

— Нет, уважаемые, князь меня послал, но не в Свищево. К вам с Соколом снарядили.

— С чародеем? — удивились селяне. — Ему-то мы и вовсе ничего не должны…

Всё же Рыжий добился своего. Удалось ему в нужное русло разговор повернуть. Теперь малость дожать осталось.

— Про дань, это я так, к слову, — махнул он рукой. — А дело вот какое… Про серую орду слышали?

Мужики про орду не слышали. Про беспокойство горожан слухи доходили, да из Сосновки народ утекал, то уже сами видели. Но каких-то особых примет или знаков большой беды, не углядели.

— Давай, парень, рассказывай, — позволил вожак.

Уже без опаски, Рыжий рассказал людям про звериное воинство, что готовится вторгнуться в пределы Мещеры. Что князь-де принял меры, но без их, мужицкой, поддержки не обойтись и дружине. Что не к одним которовцам он, Рыжий, за помощью послан, но на них, на которовцев, основная надежда.

С последним утверждением мужики согласились. Да и в остальном их убеждать не пришлось. Стали обсуждать новое дело с большой охотой — давно кулаки чесались в ожидании славной сшибки, да противника не находилось достойного. А тут эвон с какой напастью предстоит переведаться. Отчаянные парни, эти которовцы — ни бога, ни чёрта не боятся.

Заводилу со сломанным носом, как выяснилось, звали Бушуем. В большом почёте он у мужиков был. Если его убедить в чём, считай, всё село поддержит. Замирился Бушуй с вурдами. С Рыжим отдельно переговорил, подробности выясняя. После этого сходку созвали.

На сходе долго не говорили. Выступил Бушуй, предложил поучаствовать в деле. Его поддержал кудрявый парень, по прозвищу Мерлушка, что верховодил у молодёжи. Остальные не спорили. Порешили к завтрашнему дню подготовиться, достать из схронов оружие, семьи пристроить, да погулять, как полагается перед серьёзной битвой. Ну а когда время придёт, Рыжий за ними заедет, или весть пришлёт, что пора, мол.

Долго ещё после сходки народ вурдов не отпускал. В диковинку людям были союзные вурды. Долго расспрашивали про бедовое их племя. Потом спорили о вопросах кулачного боя, да хвастались умением ножами вертеть. Тут уж вурды показали, на что способны. В зависть вогнали которовцев учёностью своей.

Расставались тепло.

— В Туме, знаю, бойцы неплохие есть, — советовал, прощаясь, Бушуй. — Но мало их, да и не близко до Тумы. А здесь в округе ополчение аховое. Что соберёшь наспех, всё в первом же бою и растеряешь. Только вдов наплодишь.

Так что, Роман, особо не обольщайся. Лучше закругляй дела, да сюда приходи. Ещё обтереть надо, как ловчее со стаей управиться.

Поблагодарив вожака за совет, Рыжий позвал вурдов и они отправились дальше.

Червленый Яр. Июнь.

Жмень встретил пленника с нескрываемым облегчением. Видно крепко досталось ему от начальников за то, что княжича упустил. Пахомий молча бросил монаху повод, передав коня вместе с добычей, а сам в траву рухнул. Подгрёб под голову всякий мусор и уснул.

Жмень тихонько отвёл коня в сторону, и только тогда снял Варунка с седла.

— Ну, что, щенок, — злорадно сказал он. — Трижды сбежал, трижды и попался. Бог Троицу любит, а значит конец твоему везению. Да и вообще конец.

Варунок промолчал.

— Ну пошли… — Жмень схватил его за руку.

Ёкнуло сердце у Варунка. Неужто прямо сейчас и бросят в Старицу? Знал, на что шёл, а всё равно страшно. Ноги гибкими сделались, что пруты ивовые, какие вокруг торчат.

Однако жуткая смерть до поры откладывалась. Жмень взял чуть в сторону и скоро привёл княжича к небольшой землянке. Совсем свежей выглядела землянка. Не заросла ещё травой и почва вокруг ветром не приглажена. Значит, не туда его привели, где монахи таились. Отдельную, особо для него отрыли.

Оказалось не для него одного.

Когда тяжёлую дверь, скорее даже крышку, отворили, чтобы его втолкнуть, увидел юноша ещё одного пленника. Но толком разглядеть не успел. Отсекая свет, крышка глухо легла на место. Даже сквозь её щели ни единого лучика не пробивалось. Темница

— Будь здоров, человек, — прогудел низкий голос.

— Ты кто таков будешь? — спросил Варунок.

— Купец из Мещёрска.

— А как звать тебя?

— Палмей.

— А! С посада, — узнал Варунок. — На охотном ряду торгуешь?

— Так и есть, — согласился тот. — А ты кто же будешь?

— Я князя Ука сын младший.

— Да ну? — удивился купец. — И тебя злыдни схватили?

Палмей поохал, поахал, завернул крепкое словцо и пожаловался:

— Вот только зачем нас здесь держат, не пойму никак. Ничего не говорят, сколько не расспрашивал.

— Лучше бы тебе и не знать, купец, — ответил Варунок мрачно.

Оба замолчали. Варунок про собственные страхи и думать забыл. Иная забота в голове угнездилась. Прав оказался Сокол. Сцапали купца монахи. Да не простого. Палмей и купец и охотник. Зверя по всей Мещере промышляет. Каждый угол со своей артелью излазил. Как раз то, что извергам и нужно.

Конечно, может и про запас купца сцапали, когда его упустили. А может и нет. Тогда зря получается он вернулся. Зря своих обнадёжил. И погибнет теперь ни за что.

Тоскливо стало княжичу. Надо же, непруха какая…

И вдруг его озарило. Он принялся шарить в темноте, надеясь нащупать хоть что-нибудь, годное как оружие. Замысел созрел жуткий — прикончить купца, чтобы выбора у монахов не осталось. Чтобы наверняка на Сосновку орду направить.

Но с оружием вышла загвоздка. Руками-то эдакого медведя не удавить. Сил у купца куда больше. Да и монахи на шум прибегут. Вот чего-нибудь острое найти, да к горлу подобраться или к глазу. Тогда можно одним коротким ударом дело завершить. И бедолаге мучений меньше и стране польза.

— Чего ищешь, князь? — заметил возню Палмей.

Варунок вздрогнул, потом решил, почему бы и не ответить:

— Оружие, или что за него сойдёт.

— Так есть у меня нож, — обрадовался купец. — Припрятал от них в сапоге, успел. А зачем тебе? Никак выбраться отсюда задумал?

— Угу.

— Дело! — обрадовался купец. — Вдвоём может и получится. На, держи…

— А ты сам?

— Я и так подсоблю. Давай, тяни руку на голос.

Пошарив по сторонам, Варунок скоро наткнулся на соседа по темнице. И вздрогнул, ощутив в ладони рукоятку тяжёлого ножа.

Мещера. Июнь.

За пару дней они с вурдами ещё с десяток деревенек обошли. Там, конечно, забияк обитало поменьше, но соседство с Которовом на всех отпечаток наложило. Дюжина там, полторы здесь, так и копилось ополчение. От бесконечных разговоров даже язык у Рыжего устал. Чтобы дух перевести, из последнего в этом конце села он отправился налегке, оставив вещи в повозке. Вурды, завернув в сторону, «чтобы ужин поймать», пообещали скоро нагнать.

Собственно спешить было некуда. Вряд ли ополченцы могли понадобиться прямо сейчас, скорее всего дня через три-четыре народ выводить надо будет. Сокол и сам раньше у переправы не появится, а без него всё равно оборону не упорядочить. Поэтому Рыжий шёл не спеша, часто сходил с дороги, собирая на солнечных местах растущую в изобилии землянику. Поедая ягоду, он размышлял. То, что которовских, да их ближних соседей удалось уговорить конечно успех немалый, но этого недостаточно. Людей гораздо больше требуется, а где бы их взять? В Сельцах мало на кого можно рассчитывать. Запугал отец Леонтий народ православный, остерёг с поганой властью дело иметь. В Свищеве и вовсе народ озлоблен после недавнего усмирения. А прочие великие сёла больно уж далеко лежат…

— Так, так… — послышался из-за дерева знакомый голос.

Раздавив ногой земляничный куст, дорогу заступил Лохматый. Рядом с ним возник один из давешних знакомых по имени Пытюх. Оба держали сабли, и не похоже, что собирались косить ими траву. Видимо не светило Рыжему сегодня дух перевести.

— Вот и свиделись, — улыбался вожак. — Дважды тебе удалось меня облапошить, но теперь за всё предстоит расплатиться. Запомнишь урок мой, до конца жизни запомнишь…

— У меня память короткая, — огрызнулся Рыжий, пытаясь выиграть время до подхода вурдов.

— А тебе долгая и не понадобится, — ответил Лохматый и заржал.

Следом, показав редкие зубы, загоготал и его подручный.

— Что двое на одного? — мысленно подгоняя вурдов, Рыжий попытался затянуть разговор.

— Вот здесь ты ошибаешься, — ответил Лохматый и негромко свистнул.

Из леса появилось ещё четверо разбойников, среди которых был Дудка. Двое подошли к Рыжему. Забрав меч вместе с поясом, крепко прижали с боков. Он начал уже беспокоится — вурдов всё нет, а тут и до кровопролития не далеко.

— Твои медвежата тебе не помогут, — угадал его мысли Лохматый и бросил взгляд за спину Рыжего.

Вряд ли это хитрость, — рассудил Рыжий. — Не тот теперь случай. Противников и так больше чем нужно.

Он оглянулся и увидел вурдов. Оба со связанными руками шли за повозкой, в которой сидела остальная часть шайки, пять или шесть разбойников. Приятели виновато посмотрели на Рыжего, но сказать ничего не могли — во ртах торчали грязные тряпки. Видимо, их застали врасплох, не то вряд ли обошлось бы без потерь. Так или иначе, на помощь надежды не оставалось.

Атаман между тем продолжил насмешки:

— Вот, Дудка, — заявил он. — Те самые вурды, от которых ты, помниться, чуть в штаны не сходил. Как видишь, ничего страшного. Помельче медведей будут.

Молодой парень перечить вожаку не стал, но посмотрел на Рыжего с сочувствием. А тот попытался зайти с другой стороны.

— Ты с ума сошёл? — воскликнул он, выпучив глаза. — Не знаешь разве, что здесь назревает? Нашёл где промышлять… Да сейчас все лиходеи, за сто вёрст окрест, тикают, что есть духу. Не сегодня-завтра уже поздно бежать будет. Сюда такая орда прёт — мало никому не покажется.

Со злой ухмылкой на лице, Лохматый подошёл вплотную.

— Знаешь, — сказал он. — Твои бредни мне уже порядком надоели. Упыри, мертвецы, вурды, теперь вот орда какая-то. Ты что же пройдоха, думаешь меня можно на одном и том же бесконечно дурачить?

Последовавший затем резкий удар в ухо, убедительно показал, что ответа не требуется. Ибо ясно и так — разбойника бесконечно дурачить себе дороже.

Вурды дёрнулись, но путы крепко держали их возле повозки. Лохматый ударил ещё раз. В глазах Рыжего полыхнуло, затем потемнело. Он упал, во рту явно ощущался вкус крови. Давненько ему не приходилось получать таких плюх.

— Лучше по-хорошему отпусти, — пригрозил он, поднимаясь и утирая кровь рукавом.

Вожак больше ничего не сказал пленнику, а ватажникам приказал уходить. Сам первым и направился в лес. Двое, взяв Рыжего под руки, потащили его вслед за Лохматым. Точно так же поступили и с вурдами.

Пробираться сквозь чащу пришлось недолго. В полусотне шагов от дороги, прямо в лесу, обнаружилось хитро устроенное логово. Несколько шалашей, сложенных из матёрых брёвен, и землянок, поросших мхом, скрывались так хорошо, что укрытия нельзя было заметить, даже проходя в шаге от него. Судя по всему, здесь располагался воинский схрон, из тех, что предназначались на случай вторжения. Когда возникала необходимость, мещёрцы нападали отсюда на врага и, укусив, отходили назад, под защиту леса. Теперь вот, такой удобной засадой воспользовались разбойники.

Вурдов увели в дальнюю землянку, а Рыжего, связав по рукам и ногам, оставили под открытым небом. Поужинав, но не накормив пленников, разбойники немного поговорили и разошлись спать. Мимо Рыжего весь вечер кто-то ходил, иногда пиная несильно в бок, но чаще, не обращая никакого внимания. Лежит смертничек и пусть себе.

Шагах в пяти от него, развели костерок двое разбойников, отряженных на стражу. Строители схрона так хитро разместили кострище, что огня со стороны дороги невозможно было усмотреть даже в безлунную ночь. А дым придумали отводить в полый ствол усохшего дерева, словно через печной дымоход, так что и днём, даже обладая звериным чутьём, никому не удавалось обнаружить засады.

— Ещё про клад историю знаю… — начал один из стражников простуженным голосом. Он поелозил, усаживаясь поудобнее, и безуспешно попытался прочистить нос.

— Небось, небылицу какую-нибудь? — недоверчиво спросил второй, пытаясь раззадорить рассказчика.

— Да нет, — возразил простуженный. — На самом деле так было. Мне Мосол рассказывал, а он редко когда сочиняет.

— Сказывай тогда, — нетерпеливо подгонял второй.

Простуженный ещё малость поёрзал, сунул под себя побольше лапника и начал рассказывать.

— Давно это было. Ещё князь великий, Михаило Тверской, смерть свою мученическую не принял. Где-то в здешних местах, то ли под Елатьмой, то ли под, как бишь его… под Кадомом, разбойник один промышлял. Как его звали, Мосол говорил, но запамятовал я…

Кто-то из собеседников поворошил костёр. В ночной тишине послышался треск сосновых дров и шипение смолы. Шальная искра достала Рыжего, больно ужалив в руку.

— Ну вот, — продолжил простуженный. — Пришло время помирать тому разбойнику. А тут дело такое, православным он оказался… Как помирать-то без покаяния? Позвали дружки к нему монаха прохожего. Ну не то чтобы позвали, а на дороге словив, в логово притащили, значит. Разбойник-то монаху и рассказал всё про клад. Дескать, спрятал он богатство многое — серебро, узорочье, деньги золотые, все, что у купцов многолетним трудом своим отбирал — в дупле спрятал. Место монаху описал, сказал, как найти то дерево. И попросил на храм, что ли, употребить богатство, чтобы грехи, значит, ему списались. Но предупредил, что-де заговором тот клад запечатан, что, мол, голову потеряет всякий, кто без правильного слова в дупло сунется. А слово-то само сказать не успел — помер.

Тут рассказчик умолк. Принялся сучья о колено ломать и огню скармливать.

— И что монах? — спросил собеседник.

— Что монах? — охотно отозвался простуженный. — Известное дело — жадным оказался. Но смелым. На редкость для ихнего брата. Решил, что все эти заговоры — для детей сказки. Что с божьим словом ему другие слова и не надобны. Не знаю, может оно и так, коли помыслы чисты, но, говорю, жадным монах оказался. Вестимо не для храма он клад пошёл добывать.

Нашёл он то дерево с дуплом, осмотрелся, а там кругом костяки лежат и все как один без черепов. Усомнился монах поначалу в силах своих, но жадность всё одно верх взяла. Что он тогда сделал — обошёл с молитвой дерево и полез, значит, на него. И всё бога не забывал поминать, всех святых заступников перебрал. Так, со словом божьим, и сунул голову в дупло…

Простуженный вновь замолчал, будто бы нос прочищая. Долго сморкался, разжигая в собеседнике нетерпение. Тот начал елозить, сопеть, всячески показывая желание узнать, что же дальше-то стало. Наконец, не выдержал, спросил, затаив дыхание:

— И что?

— Что, что? — передразнил простуженный. — Известно что. Свалился оттуда, а голову в дупле оставил. Точь-в-точь, как покойный разбойник и предрекал. Сказал, что голову потеряет, так и вышло…

— Вишь как… — протянул второй стражник с таким страхом, будто сам только что возле проклятого дерева стоял.

Оба надолго умолкли.

Рыжий хорошо знал эту небылицу. Не то, что знал — он сам её и придумал. Кому-то в Муроме рассказал, быть может, тому же Мослу, а она вон как, вернулась. Кто бы подумать мог? Впрочем, не совсем это и небылица. Рыжий лишь немного тогда приврал. А дело-то и впрямь похожее вышло. Действительно был такой монах жадный, что на серебро разбойничье польстился. Пошёл клад добывать. Только там в дупле пчёлы жили. Или осы, а может быть шершни. Так что всех, кто без спросу совался, зажаливали они до смерти. Оттого и костяки под дуплом навалены.

Червленый Яр. Июнь.

Не поднялась у Варунка рука на невиновного человека. Столько людей, селений, всё княжество, считай, на кону стояло, а вот не поднялась. Решимости не хватило. Храбрости ему не занимать, но безвинного товарища убить, совсем другая храбрость нужна.

И так, и эдак прикидывал. Ждал, может в сваре с монахами купца подставить получится. Но нет. Стражники на ссору не шли. Они вообще нечасто в темницу заглядывали. Раз в день только — воду, да кашу подать. Услышав же дерзость, хлопали крышкой и весь разговор.

А Палмей так и не заподозрил, какая смерть одному из них уготована. Всё гадал — недоразумение случилось, или ради выкупа их держат, или, быть может, порасспросить желают о чём. Думал, вот-вот разъяснится дело, помягчают чернецы и отпустят обоих. А до тех пор не унывал купец. Всякие байки княжичу рассказывал. Про торговлю, да охоту, про походы промысловые и случаи разные…

Тут-то у юноши и блеснула мысль. Переждав терпеливо очередной рассказ, он бросил:

— Вы, купцы в военном деле не смыслите ни черта.

— К чему это ты, князь? — удивился Палмей.

— А к тому, что случись война, а князя с дружиной, предположим, в городе нет, и совсем вы тогда потеряетесь.

— Как, то есть, нет? — удивился земляк. — Бор-то с нас, чай, на дело идёт.

— А вот, предположим, — настаивал Варунок. — В Муром дружина ушла, или полегла где.

— Ну?

— И вы, стало быть, как овцы разбежитесь, каждый свою шкуру спасая.

— Ну, это ты зря, князь… — обиделся купец. — Из лука я, пожалуй, не хуже тебя бью. А иные из нас, промысловых, клинком орудуют любо-дорого поглядеть. Торговое дело, видишь, и защиты требует. В лесу, да на дороге, не одни только калики перехожие попадаются. Всякое бывало…

— Положим, — как бы согласился Варунок. — А строй поставить? А место для битвы подобрать? А слабину у врага нащупать, да определить, когда ударить лучше по ней? Хитростей много разных. Тут не сноровка, голова нужна.

— На то начальники ополчению дадены, — возразил Палмей.

— А нет начальников, — не сдавался юноша. — Убили всех, или того хуже, продались они.

— Тьфу ты, — осерчал купец и замолчал.

Не по нраву ему разговор пришёлся. Нет бы, про бобра рассудить, про ласку поспорить, про соболя. Нашёл бы чего сказать-рассказать. А княжич всё на войну норовит повернуть беседу.

Но скука всё равно заедала, и купец предположил:

— В леса уйдём, станем оттуда врага щипать.

— В лесах всю страну не спрячешь…

Варунок ещё помучил купца вопросами и возражениями, пока, наконец, не выпал удачный случай.

— Ну, к примеру, где бы ты стал переправу искать, если отсюда на Мещеру наступать?

— Вот репей, — вздохнул купец. — С какого же это праздника, мне на родной дом войною идти?

— Нет, ты просто скажи. Для примера.

— Не знаю! — чуть не закричал Палмей.

— Вот видишь! — торжественно заявил Варунок, словно незнание земляка в таком вопросе, расставляло всё по своим местам. — А переправу-то надо наводить возле Сосновки. И нигде больше.

— Почему же непременно возле Сосновки? — удивился собеседник.

Княжич проявил необыкновенную живость.

— А берега там пологие — раз. А брод широкий — два. Никто не ждёт в такой глуши — три…

— Пожалуй, — согласился совершенно сбитый с толку купец. — Однако я пока не рвусь Мещеру воевать. Чего тебе в голову взбрело, такое спрашивать?

Но княжич добился уже своего и продолжать разговор не стал. Будто устав, он зевнул, и произнёс протяжно:

— А места-то какие у нас…

Такой поворот Палмею понравился. Он тут же припомнил подходящий настроению случай, и в последующие полтора часа, Варунок узнал много нового о повадках всевозможной дичи, что обитала в прекрасных родных лесах.

Позже, он ещё несколько раз возвращался к возможной переправе через Оку, а купец, решив, что земляк в заточении попросту повредился умом, ему не перечил. Поддакивал.

Мещера. Июнь.

На рассвете, плотно перекусив, разбойники занялись пленными. Вурдов выдернули из землянки и проволокли по земле двумя безжизненными тушами. Это оказалось делом нелёгким, ватажники изрядно попотели, прежде чем свалили груз возле Рыжего.

Вурд существо чистоплотное. Он живёт среди грязи, носит годами одну и ту же куртку, но шерсть его неизменно остаётся чистой, даже блестящей. Но то вурд на свободе. Стоило Власоруку с Быстроногом провести ночь в плену, как оба они тут же явили собой жалкое зрелище. Шерсть местами свалялась, местами покрылась грязью. Всюду свисала жухлая трава, щепки, кора, какие-то прошлогодние листья. Гордый взор притупился, и в вурдовых глазах нельзя было прочесть ничего кроме ненависти. Казалось, только развяжи руки, и они немедленно вернуться к своему кровавому прошлому, а именно в клочья растерзают всех, собравшихся на поляне людей.

Рыжего рывком подняли с земли. Он охнул, едва устояв на затёкших за ночь, а теперь отозвавшихся резкой болью ногах. С улыбкой, не предвещавшей ничего доброго, подошёл Лохматый.

— Почему бы мне просто не прирезать тебя прямо здесь и сейчас, вместе с твоими злобными мишками?

Не дожидаясь ответа, он двинул Рыжему сапогом в живот, а когда тот сложился вдвое, поддал в бок коленом. И это оказалось только началом. Вопросы в том или ином виде повторяли первый и перемежались с ударами, что отличались большим разнообразием. Рыжий падал, его вновь ставили на ноги и опять били. Вурдов поначалу тоже принялись избивать, но быстро оставили в покое — что за радость бить тех, кто боли не чувствует. Никакого, прямо сказать, удовольствия. Так что все тумаки доставались теперь одному Рыжему.

— А ну говори, чем ты можешь выкупить свою жалкую шкуру?

Удар.

— Чем заплатишь за шкурки своих ручных медвежат?

Ещё удар.

Несмотря на шум в голове, Рыжий лихорадочно искал выход. Следовало немедленно что-то придумать, пока его потроха не превратились в кашу. Он отрешился от боли, стараясь сосредоточиться только на поиске выхода. Всегдашняя самоуверенность Лохматого, прямота его мышления, давали надежду, а ночная небылица навела на верную мысль. Стойко перенеся ещё несколько сильных ударов, Рыжий понял, что пришло время сдаваться.

— Хорошо, хорошо, — взмолился он, стараясь придать голосу вид жалобного и сломленного. — Я верну тебе всё и даже с лихвой.

— Каким же способом? — усмехнулся Лохматый, сделав перерыв в истязании. — Только не надо предлагать отпустить тебя к знакомому богачу, у которого ты якобы займёшь денег, чтобы принести сюда, или ещё что-нибудь в этом роде. Нет у меня к тебе больше никакого доверия.

— Нет, нет, что ты, — замахал связанными руками Рыжий. — Я расскажу тебе, где взять много серебра. Очень много.

— Это я и сам могу рассказать. В княжеском кремнике, вот где, — ватажник расхохотался, занося ногу для следующего удара.

— Нет! — завопил Рыжий, закрываясь руками. — Дай объяснить…

— Говори, — снизошёл Лохматый.

— Я ведь не зря тут шатаюсь, — судорожно принялся объяснять пленник. — Задумка у меня появилась, как купцов провести. Шутку хитрую придумал, чтобы из них деньги вытянуть…

— Да, на счёт этого ты мастак, — согласился разбойник. — За это уважаю. Одно плохо, делиться не любишь.

— Да всё бери! Всё! — закричал исступлённо Рыжий. — Ничего мне не надо.

— Давно бы так, — кивнул Лохматый. — Давай ближе к делу. Подробности рассказывай.

— Я им про пасеки наплёл, — спешно пояснил Рыжий. — Про мёд дармовой почти. Дескать, есть в наших краях место, где пчёл научились приручать — дупла выделывать, да рой в них заманивать. Оттого, мол, и мёд дешёвый. Купцы сильно на это дело запали. Барыш-то невиданный… Я и в Муроме подбивал их сюда приехать, да в Нижнем ещё говорил. Завтра утром как раз и прибудут.

— Куда? — спросил Лохматый.

— Есть тут село неподалёку, Дубки называется, туда их и позвал.

Вожак подумал, пытаясь подвох распознать, и сказал:

— Ладно. Если не врёшь, и купцов мы пощупаем, быть может, живыми вас оставлю. Только серебром одним тебе не откупиться. Сколько бы его ни привалило, хоть даже и горы неподъёмные… Серебром ты только за проделки свои расплатишься…

— Так что же тебе ещё надо? — удивился Рыжий.

— Увёл ты колдуна одного в Ишме. Лихо меня подставил. Перед большими людьми дураком выставил. Так что и этот должок вернуть следует.

Он поморщился, вспомнив что-то неприятное, и произнёс:

— Этот даже прежде всех прочих.

— Да как же я тебе его верну? — Рыжий шмыгнул носом.

— А как хочешь, — усмехнулся Лохматый. — То уж твоя печаль.

Потом, помолчав, добавил:

— Мы сюда не зипуна брать припёрлись, а должок тот взыскать. Так что думай, Рыжий, думай усердно, если шкуру свою сберечь желаешь…

* * *

К исходу дня, Рыжий привёл разбойничью шайку к селу.

— На счёт дома я особо не обговаривал, — сказал он. — Любой можно занять. Купцы, как приедут, сами найдут. Если опасаешься чего, так сам выбирай, где остановиться.

— Да уж, с тобой ухо востро держать нужно, — согласился Лохматый.

Кое-чему научили его прошлые неудачи. В село без разведки не сунулся, выслал вперёд несколько опытных бойцов во главе с Пытюхом. Тот вернулся и доложил, что всё спокойно.

Осторожно ступая, держа наготове оружие, ватажники подошли к крайней избе и постучались. На стук вышла молодая хозяйка. Завидев разбойничьего вида людей, испугалась немного, но спросила учтиво, мол, чего странники изволят.

— Пусти нас в дом, красавица, — попросился Лохматый. — Нам тут день-другой переждать требуется, людей нужных встретить. Тебя не обидим, а за кров отблагодарим…

Таким заверениям веры на грош, однако, молодуха, к большому изумлению Рыжего, спокойно впустила в дом всю шайку.

Ватажники поначалу вели себя сдержанно. Не шумели, не распоряжались в чужом жилище, к хозяйке не приставали. Заняли лавку, а пленников свалили в углу.

Женщина, казалось, нисколько не удивилась ни оружию, ни связанным пленникам, ни даже вурдам, словно подобные гости заходили к ней то и дело.

— Хозяин-то где? — спросил Лохматый, бросив на хозяйку далеко не скромный взгляд.

— На охоте, где ж ещё, — ответила женщина. — Трое дён уже…

Лохматый кивнул с похотливой ухмылкой, подумав о предстоящей вечерней забаве. Но до вечера время ещё оставалось, и он направился к Рыжему.

— Итак, — начал ватажник. — Теперь, когда нам ничего не мешает, расскажи мне о колдуне.

— О Соколе? — переспросил Рыжий, надеясь на неосведомлённость разбойника.

— Расскажи мне о Соколе, — благодушно согласился Лохматый.

— Чего рассказывать? — прикинулся дурачком Рыжий. — Живёт в Мещёрске, людям помогает, купцам, князю… Зла от него никто не видел. Обычный ведун… Только не будет его в городе ещё целую неделю.

— Вот как, и где же он сейчас?

— То ли в Рязани, то ли в Муроме, этого я не знаю, — пожал Рыжий плечами.

— Не знаешь? — усомнился разбойник. — Но знаешь, что неделю?

— Что неделю? — переспросил тот и мигом получил сокрушительный удар сперва по лицу, а затем и под дых.

Он хватал ртом воздух целую вечность, потому и не слышал, как во дворе поднялся шум.

Когда Рыжий пришёл в себя, Мерлушка уже добивал Пытюха, а Бушуй склонился над вурдами, развязывая верёвки. Лохматый, придерживая руками распоротое брюхо, лежал на полу, с глазами полными слёз.

— Дурак ты, — заметил Рыжий, вытирая с лица кровь. — Дураком жил, дураком и помрёшь. Нет в наших краях никаких Дубков. Которово, это село называется. Не любят здесь вашего брата.

Червленый Яр. Июнь.

Узников поставили спиной к Старице на самом откосе. Они щурились, всё ещё не привыкнув к дневному свету, которого не видели больше недели.

Юношу вновь охватил страх. От мысли, что вскоре должно случиться, по спине пробежались мурашки, словно твари уже выбрались из оврага и теперь по-хозяйски осматривают добычу.

Купец был спокоен. Он не видел, что творилось там, за спиной, и полагал, что вывели их на допрос, а расспросив отпустят восвояси, или в худшем случае обменяют за выкуп у родственников.

Монахи стояли с обеих сторон, держа пленников под прицелом. Они молчали, ожидая прихода начальников. Вскоре те появились. Жмень присоединился к монахам, а Пахомий подошёл к Варунку.

— Хозяин настаивает, тебя Голове скормить, — произнёс он едва слышно. — Но вот я сомневаюсь. Не верится мне, что случайно ты попался Георгию. И потому, приказ я нарушу.

Пахомий шевельнул рукой и один из монахов с силой толкнул в грудь купца. Тот не упал сразу, лишь качнулся на самом краю. Успел развернуться к оврагу, увидеть кишащее ржаво-серое море. Палмей издал рык. Медвежьим своим телом он изогнулся, пытаясь устоять наверху, что ему почти удалось, но ещё один толчок окончательно нарушил равновесие, и с протяжным криком, человек полетел вниз.

Варунок оглянулся (и никто не воспрепятствовал ему). Он подумал, что крысы сейчас же бросятся на земляка, разорвут его в миг на множество кусков.

Однако всё произошло ещё ужаснее.

Палмей прокатился по склону, достиг дна, где и поднялся на ноги почти невредимым. Он больше не кричал. Набившийся в рот песок не позволял прорваться из глотки ни единому звуку. Палмей огляделся, а крысы расступились, вовсе не собираясь тотчас бросаться на человека. Тогда он принялся вычищать изо рта песок, отряхивать голову и зачем-то чистить штаны.

Монахи молчали, молчал Варунок, и Палмей тоже чистился молча, пока краем глаза не заметил в стороне движение. Он повернулся и вздрогнул.

В десяти шагах, из какого-то углубления начал появляться ком. Сперва показалось, что сама грязь набухала пузырём, словно под напором болотного газа. Но, достигнув огромных размеров, быть может, с небольшую избу, пузырь вдруг снялся с места, и грязь стала опадать с его вздымающихся боков, открывая молочного цвета студенистое тело.

Теперь и Варунок разглядел необычную тварь, которая не могла быть ничем иным, как предводителем крысиного воинства. Голова выбирался из лёжки дрожащим студнем. Если бы княжич видел медуз, он нашёл бы в облике твари немалое сходство с ними. Полупрозрачное тело, лишённое лап, и вообще каких-либо значительных выпуклостей, двигалось, пуская под собой волну-судорогу.

Не обращая внимания на крыс, Палмей бросился к склону и попытался вскарабкаться вверх, но песчаный склон осыпался, всякий раз утягивая человека обратно, а крысы, по-прежнему держась в стороне, изредка покусывали руки и ноги, не позволяя купцу предпринять отчаянный рывок, который, возможно, смог бы преодолеть и осыпь.

Слизень-переросток медленно, но неотвратимо, приближался к попавшему в ловушку человеку. Тот что-то кричал монахам, видимо, умолял вытащить его. Просьбы и мольбы сменила ругань, затем нелепые предложения денег, богатств, чего-то ещё…

Монахи молчали. Они вовсе не испытывали удовольствия от мрачного зрелища, но и намёка на сожаление или сострадание их лица не обозначили. Варунок же не нашёл слов, чтобы как-то приободрить обречённого товарища.

Поняв, наконец, что это не пытка, не способ заставить его говорить, или служить врагу, Палмей прекратил бесполезные вопли и развернулся лицом к наползающей твари. Крысы отступились, окружив купца, как делают люди, когда расчищают место для поединка. Мгновением позже в круг ввалился и студень.

Варунок пожалел, что не догадался вернуть земляку нож. Погибать, сражаясь не так ужасно, как ожидать смерти в бездействии. Но дюжий купец и с голыми руками готовился дать поединок. Впрочем, он огляделся в поисках подходящего средства.

Заметив под ногами ивовый прут, Палмей ловко подцепил его и подобрался к врагу сбоку. Хотя лишённое головы существо, выглядело совершенно одинаково, откуда к нему ни зайди.

Сжав гибкую ветку в кулаках, так что снизу торчал лишь маленький кончик, купец, что есть маху, вонзил нелепое оружие в бок. Постепенно разжимая пальцы он вдавливал ветку всё глубже и глубже, пока она вдруг не преломилась, оставив в его руках не больше четверти. Остальное, тёмной чёрточкой занозы, виднелось сквозь студенистое тело.

Не то чтобы врагу это сильно понравилось. Он судорожно дёрнулся, пытаясь выдавить прут изнутри, и даже на полвершка вытащил занозу, однако скоро смирился и продолжил наползать на человека. Палмей в отчаянии швырнул пойманной за хвост крысой, но та отскочила от упругого тела и, кувыркнувшись, вернулась к своим. Больше воевать было нечем. Купец повёл руками, готовясь к неминуемой рукопашной, однако тварь рассудила иначе.

На слизистом теле вдруг появился нарыв, похожий на полураспустившийся цветок. Оттуда в лицо человека ударила тугая струя то ли жидкости, то ли порошка. Варунок не разглядел чего именно, но по рваным метаниям купца и по рёву, догадался, что тот совершенно ослеп.

Пузырь между тем, стал уменьшаться в росте, раздаваясь при этом вширь. Тварь занимала всё больше и больше пространства, без сомнения намереваясь поглотить круг целиком. Определив на слух расположение врага, Палмей попятился, но крысы принялись покусывать ноги, как только он вышел за незримую черту.

А затем очередная судорога прошлась по Голове, его тело вмиг сократилось, и купец оказался схваченным словно пучок травы коровьим языком.

Палмей тонул в студенистом коме, словно в топучем болоте. Чем больше он трепыхался, тем скорее поглощала его чужеродная плоть. Он опять заорал, ухватился свободной ещё рукой за бугристую поверхность, но пальцы сорвались, прочертив на слизи глубокие борозды, которые, впрочем, тут же и затянулись. Крики смолкли, когда голова человека оказалась внутри пузыря. Рука мотнулась в последний раз, и человек исчез. Его мутные очертания какое-то время ещё проступали сквозь студень, но быстро расплывались, и скоро Голова приобрёл прежний свой ровный молочный цвет.

Крысы оживились. Они колыхнулись к краю оврага, потом откатили назад и стали метаться вокруг предводителя. Из многочисленных нор вываливали всё новые и новые их сородичи, заполняя редкие проплешины, а когда не осталось и их, взбирались на спины друг друга.

— Пора уходить, — заметил Пахомий.

Подхватив бледного Варунка, монахи спешно миновали ивняк, и привели пленника к повозке и лошадям.

— Не думай, щенок, что твоя участь будет намного лучше, — проговорил Пахомий. — Не только серый выводок Мещере предназначен. Есть у нас и другие гостинцы.

Он сорвал покров и Варунок отшатнулся.

На повозке, со сдвинутой в сторону крышкой, лежал гроб.

Городец Мещёрский. Июнь.

— Голубь из Ишмы, — доложил посыльный мальчишка.

Донесение ударило по груди молотом. Схватившись за сердце, Ук медленно осел. Заруба нахмурился, рукой приказав мальчишке выйти вон. Затем подошёл к князю.

— Позволь всё же полк к Сосновке двинуть.

Ук, возражая, мотнул головой. Говорить он не мог. Вместе с известием о выходе орды, прибытие голубя означало гибель Варунка. И хотя после своевольного бегства княжича, ничего другого ожидать не следовало, новость потрясла Ука. Верно, всё же надеялся старый князь на иной исход, на вмешательство высших сил. Но боги равнодушно наблюдали за людской вознёй.

Предупреждённый печатником прибыл Сокол. Во дворе царило уныние, словно сражение, так и не начавшись, было уже проиграно, а сам Ук сидел неподвижно, напоминая приговорённого к казни. Боль от потери младшего сына лишила его прежней уверенности, и перед чародеем предстал не хитрый и опытный правитель, а убитый горем старик.

Едва перешагнув через порог, Сокол понял, что посетил двор напрасно, что лучше бы ему было сразу отправится к переправе. Даже не пытаясь заговорить с князем, он отозвал в сторону Зарубу:

— Я отправляюсь на переправу, — сообщил он. — Гонца посылать не буду, думаю, сами всё поймёте, когда заварушка начнётся. Сможешь извернуться и помочь, хорошо. Нет, так нет.

— Сам видишь, мне не переспорить его, — Заруба опустил голову. — Каждый день заговорить пытался, но князь бараном упёрся. Сказал, стены держать важнее…

— От соседей что слышно?

— Пока ничего.

Покинув крепость, Сокол спустился к Оке. Мохнатые приятели и Рыжий уже сидели в лодке. Евлампий возился с припасами, ворча, что опять не успел навестить товарища, что приключения ему надоели, а шутки вурдов вызывают изжогу. Вармалей беспокойно прохаживался по берегу. Завидев чародея, он кинулся навстречу.

— Ты не видел Кавану? Где она?

Сокол говорил с ведьмой ещё утром, пока Вармалей ездил в Сынтул.

— С Меной в лес ушла, — ответил он. — Зачем, промолчала, сказала надолго, но обе пообещали появиться у переправы в срок.

Вармалей почесал голову.

— Думал, может, пособит мне волну пустить.

— Сам управишься, — пожал чародей плечами. Он не строил расчёта на одном каком-то колдовстве. Да и на колдовстве вообще. Слишком силён был противник, чтобы дрогнуть от доморощенных чар.

Рекой добрались быстро. Колдуна высадили за две версты до Сосновки, где стиснутая холмами Ока собиралась в узкий и мощный поток. Сокол совершенно не представлял, как можно запрудить великую реку, но Вармалей, казалось, знал что делает. Едва покинув лодку, он уверенно поднялся на холм и скрылся в роще. Никто не сказал ни слова. Вурды толкнули лодку и они отправились дальше.

Переправу увидели загодя. Бушуй с несколькими подручными ладил на отмелях снасти. Небольшими бреднями, неводами, бобровыми ловушками, они перекрывали русло от берега до берега, превращая реку в огромный запутанный и сокрытый водой лабиринт. Сокол не был уверен, что сети смогут остановить орду, но мужики рассудили по-своему. Лишней защиты не бывает, решили они, и потому в дело шли любые снасти, как привезённые с собой, так и изъятые в Сосновке. Что-то придумывали прямо на месте. В дно вгоняли колья, усыпанные острыми рыбьими костями, крепили на отмелях старые ивовые корзины, а в омуты опускали верёвки с крючьями.

Несколько вооружённых селян, словно разбойники в засаде, сторожили речной путь. И хотя выше и ниже по течению, то есть в Мещёрске и Елатьме, прохожие корабли задерживали, кое-кто из особо ушлых торговцев пробивался через заслоны, но лишь с тем, чтобы его корабль стал частью заградительной черты.

Всё что держалось на воде, отбиралось княжеским именем у хозяев и перегонялось ополченцами чуть выше по течению, где снаряжалось хорошо горящим грузом. Оставалось в нужный час бросить факел, перерубить верёвки и корабли становились огненными плывунами.

Лодка как раз и причалила возле этого скопища кораблей. Вурды, соскочив первыми, бросились было к которовским приятелям, но Рыжий одного схватил за куртку, другого остановил тычком.

— Куда, кочки болотные? — рявкнул он. — От Сокола ни на шаг.

— Опа! — воскликнул вдруг Быстроног, указывая когтистым пальцем на Рыжего. — Повтор, господин краснобай. Это уже было. Кажется в Ишме.

— Нет под Елатьмой, — поправил товарища Власорук. — Или под Кадомом. Да, точно, под Кадомом.

— Что было? — опешил Рыжий.

— Кочки болотные были, — пояснил Быстроног, лениво почёсываясь.

— Ах, ты про это, — догадался Рыжий и взглянул на монаха. Тот кивнул, дескать и правда было.

— Ну, тогда, шишки еловые…

— Нет, не смешно, — улыбаясь, возразил вурд. — Всё, выдохся Ромка.

Пришлось тому рявкнуть ещё разок, после чего все четверо поспешили за чародеем.

Опытный, много чего повидавший Сокол, не догадался бы и до половины того, что возводили сейчас сельские выдумщики. Он с большим удовольствием, даже с изумлением, осматривал приготовления, и захватившее его уныние княжеского двора, наконец, отпустило.

Полторы сотни ополченцев возводили на берегу частокол. В паре дюжин шагов от кромки воды, где пересохшее песчаное дно упиралось в уступ матёрого берега, мужики городили жердины, которые крепили в основании толстыми брёвнами. Частокол слегка наклоняли к реке и с её стороны он достигал полутора саженей, в то время как с тыла едва доходил ополченцам до пояса.

Стена вытянулась вдоль берега почти на версту. То и дело прибывали повозки и сваливали за частоколом груды оружия и припасов. Здесь можно было увидеть стрелы и сулицы, суковатые дубины и топоры, а то и совсем казалось бы не боевые цепы и косы. Парни Бушуя решили опробовать всё.

Работая словно кротовый выводок, ополчение изрыло берег великим множеством ям, ловушек, и уже приступило к возведению второй городьбы на опушке. А в лесу огромной стаей железных дятлов стучали топоры. Стволы подсекали на высоте человеческого роста и клали один на другой крест-накрест. Небольшие проходы сохранили для подвоза припасов и возможного отступления.

— Засека крыс не остановит, — заметил чародей.

— Так не остановит, — возразил плотник, прохаживаясь вдоль поваленного дерева и срубая сучья. — А ежели подпалить, быть может и воспрепятствует.

Жечь лес последнее дело, но Сокол понял, что народ готов пойти и на это. Лишь бы остановить врага. Рыжего же поразило небывалое спокойствие и бесстрашие в общем-то невоенных людей, словно не в ожидании чудовищного нашествия возводили они оборону, а ладили какую-нибудь огородку вокруг деревенского выпаса.

Они поднялись в осиротевшее село. Жители ушли почти все, лишь небольшой отряд человек в двадцать присоединился к ополчению. Теперь местные помогали разорять собственные дома и хозяйства, используя всё что можно для укрепления обороны. Бесконечными вереницами сновали повозки, волокуши и люди, утаскивая на рубежи брёвна, жерди, запасы дров, изымая всякую железку, любую мелочь, способную стать оружием или защитой.

Кипела работа и на вражеском берегу. Завалы перемежались с охапками хвороста и сухого сена. Дозорные, вчерашние мальчишки, забравшись на высокие сосны, вглядывались в южную сторону.

— А ну как среди ночи пойдёт орда? — спросил у одного из них Сокол.

Парни помрачнели.

— Тогда… по крикам нашим узнаете.

С уважением посмотрев на мальчишек, вурды переглянулись, и Рыжему вновь потребовалось напомнить друзьям об обязанности охранять чародея.

Про ночь Сокол спросил не случайно. Сражаться в темноте куда сложнее, и многие ухищрения селян могут оказаться малополезными, если врага нельзя будет разглядеть загодя. Костры и факелы не способны осветить всё поле боя, и тогда обход или прорыв тварей можно и проглядеть.

Отложив малорадостную думу на потом, чародей со свитой поднялся на холм, чтобы ещё раз осмотреть укрепления. Всё, что открылось взору, создано было за каких-то два-три дня, и Сокол с удовольствием отметил, что до подхода орды, как бы быстро она не продвигалась, мужики вполне способны усилить оборону самое малое вдвое.

Он тут же включился в работу. Кое-где подсказал, послал человека с письмом в Мещёрск с тем, чтобы князь или Заруба прислали к переправе побольше ветхих лодок, гружённых горючим припасом. Ополченцы попросили прислать котлов и черпаков к ним. Переговорив с Бушуем, попросил поставить вышку.

— Вон, с холма видно всё, — возразил Бушуй.

— Холм в стороне стоит, лес обзор закрывает, а мне надо, чтобы и дорога просматривалась.

Вкопав в основание сруб, доставленный из Сосновки, селяне нарастили его стволами и устроили наверху маленькую площадку. Вышка получилась невысокой, но достаточной, чтобы видеть на версту в каждую из сторон. Её также обнесли частоколом, а ошкуренные стволы и крутая, с большим шагом, лестница должны были уберечь от крыс.

Чародей остался доволен работой, но не ограничился только осмотром и советами. Прохаживаясь среди укреплений, он часто останавливался возле ямок или бугорков, возле зарослей колючих кустов и ручьёв. И всюду подолгу шептал заклинания. Ведь колючкам можно добавить чуть-чуть остроты и злости, а ручьи сделать топкими и гибельными для тварей. Каждую пядь обширного пространства обошёл чародей и везде оставил следы ведовства.

Ночью у костров начиналось веселье. Как бы не выматывались ополченцы за день, свой законный вечер менять на сон они не желали. Брага если и не лилась рекой, то ключом сочилась. До угодников святых не допивались, а на разговор серьёзный как раз хватало. Лениво отмахиваясь от мошкары, слетающейся, казалось, со всех окрестных лесов, ополченцы обсуждали дневную работу и спорили о том, что ещё предстоит сделать. Удивительно, но люди, собравшиеся у переправы и почти брошенные властью, как-то обходились без начальников. Кое-что они обговорили с чародеем заранее, но в основном решали на месте. Житейская мудрость заменяла им военную науку, а свобода от строгих приказов позволяла проявить смекалку. Они бывало спорили довольно долго, и если вдруг не сходились в каком-то вопросе, то наутро каждый поступал по собственному разумению.

Приезд чародея означал, что сражение не за горами, и Бушуй попросил его рассказать об орде поподробнее.

— Многие знания, оно, конечно, многие печали, — рассудил он. — Однако печаль печали рознь, и лучше бы нам загодя погрустить, чем потом голову, по глупости утерянную, оплакивать.

Чародей рассказал. Про Варунка, про свой поход в Ишму, про Старицу, полную крыс, про Голову, что повёл теперь орду на мещёрские земли.

— Сила прёт страшная, — закончил он. — Остановить её почти невозможно. Но важно знать вот что: каждая убитая тварь, это спасённая жизнь. Глядишь, и не хватит у серых сил, чтобы всю страну опустошить, глядишь, да отобьются от прорвавшихся тварей мужики в сёлах, да дружина в городах. И потому надо биться до последнего. Если не победить, так проредить орду насколько возможно…

Мещера. Окрестности Вурдово.

Шестеро монахов пробирались пешком через лес с тяжёлой и мрачной ношей. Они старались ступать мягко, но пересохший мох предательски хрустел; сапоги глубоко погружались в землю, добираясь порой до затаившейся влаги. Гроб, составленный из двух долблёных колод, даже для дюжих воинов Алексия не казался пустячным грузом. А ведь сверх того, им приходилось тащить оружие и припасы. Монахи устало пыхтели; часто останавливались, меняясь сторонами, но нигде не задерживались надолго. Глоток воды, перехват руки, и ходу…

— Зря повозку бросили, — проворчал в одну из коротких остановок Жмень. — Добрались бы до места ещё вчера.

Пахомий не ответил. Поправил заплечный мешок, ухватился за петлю и повёл монахов дальше.

За последние дни Жмень изрядно достал его. Не нытьём, так глупыми шутками, а больше всего показной важностью. Послушать толстяка, так нет вокруг более умелого и проницательного воина. И это притом, что именно он умудрился дважды упустить княжича и чуть не сорвал весь замысел викария. И хоть бы что — только ещё больше надувается от собственной значимости.

Нет, напрасно Алексий решил объединить их силы. Действуя в одиночку, Пахомий неизменно добивался успеха, но стоило придать ему в помощь этих напыщенных бездельников, как самая простейшая задача оборачивалось головной болью. Повозку бросили, чтобы пересечь Оку незаметно, минуя оживлённые переправы. Чего же тут непонятного? Но Жмень, будь его воля, пошёл бы, по лени своей, торной дорогой и давно уж висел бы на дыбе в пыточной Ука.

Уже стемнело, когда Пахомий, приглядев под ночлег небольшую полянку, приказал остановиться. Гроб осторожно опустили. Поскидывали на землю мешки, расселись вокруг. Костёр решили не разводить, ужин не готовить. Запили сухари водой и улеглись. Поддавшись давешнему раздражению, Пахомий назначил в сторожа Жменя.

Под открытым небом спать было неуютно. Яркая луна настырно лезла в глаза, проникая под сжатые веки. Голодной стаей заныли комары. Пахомий поёрзал, придвинулся вплотную к гробу и завесил лицо тряпкой. Сон не шёл. Завтрашний день обещал много важных дел, а, значит, не меньше и тревог. Воин пытался заранее угадать, какие ещё неприятности ему предстоит разгребать за товарищей.

Где-то неподалёку чиркнула по коже упругая ветка. Жмень пихнул ногой ближайшего монаха, а тот разбудил соседа. Пахомй, услышав тревогу, остался лежать. Лишь снял с лица тряпицу и выглянул из-за гроба. Луна освещала поляну, но лес от этого казался только темнее. И оттуда, из тьмы, полетели стрелы. Жмень изловчился, отбил одну из них ножнами, но тут же рухнул от второй. Монахи вскочили, взялись за мечи и повалились один за другим, а противник, скрываясь среди деревьев, оставался невидимым.

Поначалу казалось, что стрелы летят со всех сторон. Но, мельком оглядев убитых, и заметив, что уцелевшие оказались по одну сторону с ним, Пахомий сообразил — ближайшая опушка менее опасна. Конечно, там могла таиться засада, но выбора не оставалось. Не разгибаясь, он подхватил под руку раненого товарища, махнул другому, и рванул в лес. Две или три стрелы метнулись вдогонку, но ткнулись в деревья. Тьма спрятала монахов, как до этого скрывала нападавших.

Спустя некоторое время, на поляну выехал небольшой отряд. Всадников было тринадцать. Словно псы, учуяв покойника, сразу забеспокоились лошади. На людей же гроб впечатления не произвёл. Они спешились, после чего безо всяких приказов распределились. Трое остались с животными, ещё трое выдвинулись в дозор, а остальные подошли к гробу. Кудеяр сдвинул крышку и нахмурился.

Застывшими глазами на сером безжизненном лице, Варунок спорил о чём-то с луной. Луна медленно отступала, глаза оставались неподвижными.

— Не уберёгся, князь, — заметил Кудеяр с сожалением.

Он нашёл не совсем то, что искал и только прибавил себе хлопот. Бросать тело здесь, ему казалось неправильным. Мёртвого княжича следовало бы доставить отцу. Но это означало потерю ещё одного-двух дней. Что плохо. Отряд и без того слишком далеко ушёл от привычных степей, слишком долго бродил оторванным от родных мест, где заботы вовсе не дожидались спокойно его возвращения.

Но делать нечего.

До утра оставалось часа четыре. Кудеяр закрыл гроб и присел на траву. Его воины молчали. Атаман сделал знак, и воины принялись за дело.

Лунный свет позволял обойтись без огня. Для начала выпотрошили оставленные монахами мешки. Нашли немного еды, одежду, кое-какие доспехи. Ничего особенного. Бывших хозяев оттащили в сторону, обыскали. Забрали оружие, деньги, печати. У Жменя, припрятанную на груди, обнаружили грамоту. Её тут же передали атаману.

Кудеяр попытался разобрать буквы, но вдруг краем глаза, заметил, как крышка гроба шевельнулась. Заметил не только он, все, кто находился сейчас на поляне, замерли. Обменялись взглядами и поняли, что всем одновременно такое причудиться не могло. А крышка, словно устраняя сомнения, шевельнулась ещё раз.

Как бы не храбрились вольные люди, как бы не считали себя тёмным воинством, состоящим чуть ли не в родстве с самим дьяволом, а мертвецов, поднимающихся ночью из домовин, побаивались и они. Первым дрогнул и побежал недавний новик, за ним бросились остальные. В позорное бегство вовлеклись и лошади вместе со сторожами. Атаману не оставалось ничего другого, как последовать за отрядом.

Он остановил людей у дороги и настоял на возвращении. Кого пристыдил, другого облаял, но привёл в чувство всех.

Когда они вернулись, и, выставив клинки, осторожно подступились к поляне, гроб лежал пустым, а княжича нигде не оказалось. Ни живого, ни мёртвого. Воины быстро осмотрели прилегающий лес. Ничего.

Кудеяр посчитал за лучшее больше не медлить.

— Домой, — сказал он, взбираясь в седло.

Городец Мещёрский.

Всякий раз, когда Заруба не соглашался с княжескими приказами, он отправлялся в корчму Байборея, или напивался где-нибудь ещё. Теперь же, получив запрет на вывод полка из города, напротив, оставил легкомыслие и занялся укреплением обороны. Однако это вовсе не означало, что приказ пришёлся ему по душе. Заруба, вроде бы смирился, во всяком случае, взялся за подготовку обороны с редким для него рвением, но мысль работало в ином направлении. Воевода искал лазейку.

В отсутствии Лапши, князь поставил его сразу на две крепости — Главную, окружающую княжеский двор и Сынтульскую, что прикрывала московское направление. Не рассчитывая на один только свой полк, Заруба поднял ополчение. Затем, подумав ещё, отправился в окрестные слободки набирать добровольцев. Люди поднимались охотно. Что за напасть случилась, мало кто из них понимал. Ходили непонятные слухи о степняках, о московских происках. Но воеводе доверялись и без подробностей. Знали, Заруба осторожен как волк и зря их головы не подставит. В итоге, стены обоих крепостей кишели вооружёнными людьми.

Ответственность разом за две твердыни навела его на мысль, оставить в каждой по заместителю. Спичке он поручил Главную крепость, а опытного дружинника по прозвищу Ворот поставил руководить Сынтульской. Затем, якобы для того, чтобы производить вылазки, Заруба занялся созданием летучего отряда. Отобрав два десятка дружинников, он добавил к ним самых отчаянных головорезов из числа верховых добровольцев, и получил хорошо вооружённый полуполк конницы.

Теперь, если бы Уку, вдруг пришло в голову отыскать воеводу, Спичке следовало отвечать, что тот только-только выехал в Сынтул, а Вороту, соответственно, приказано было отсылать всех в Главную крепость.

Устроив всё таким образом, Заруба с летучим отрядом тайно ушёл к Сосновке.

Мещера. Окрестности Вурдово.

Варунок очнулся посреди малинника. По исцарапанной колючками руке ползали мухи. Собирали сукровицу и с жужжанием дрались между собой за лучшие места. Другие искали съедобное на лице и жуткой щекоткой разбудили княжича окончательно.

Утреннее солнце тщетно пыталось поднять кого-нибудь ещё. Но кроме ровного гула мух и слабого шелеста листьев, лес не издавал ни звука. Варунок попробовал встать и едва не упал: в голове воцарился какой-то кусачий туман, ноги слушались плохо, а во рту лениво шевелился распухший язык. Юноша не смог вспомнить ни где находится, ни как попал сюда. Вроде бы среди ночи ему захотелось отойти по нужде. Отойти? Откуда?

Он тряхнул рукой, сгоняя настырных мух. Те, покружив немного и, в конце концов, поняв, что пиршество прикрылось, отправились восвояси. Но не разлетелись, а плотной стайкой устремились в одном направлении. Варунок проводил их взглядом и заметил дорожку примятой травы, уходящей туда же.

Его собственный след? Или тех, кто затащил его в малинник? В любом случае стоило проверить. Больше идти всё одно некуда.

Сохраняя с великим трудом равновесие, точно покидающий корчму поздний гость, он отправился за мухами. Всего через дюжину шагов след вывел его на поляну. Первое, что бросилось в глаза, был гроб с лежащей рядом тяжёлой крышкой. Где-то он такой уже видел, но вот где и при каких обстоятельствах, припомнить не смог. Всюду валялись вещи и пустые мешки, словно кто-то спешно покидал поляну, не успевая собраться. Мухи пристроились здесь же, на монахах, что лежали рядком в стороне. Монахов было трое, и от мух они не отмахивались. В одном из них юноша узнал своего мучителя. Кажется, его звали Жмень.

Нутро вдруг дёрнулось, а рот наполнился желчью. Варунок, пошатнувшись, сплюнул. Голова по-прежнему разрывалась, вдобавок ему жутко захотелось пить. Среди груды полезных вещей воды не нашлось.

Чем же его опоили? Что здесь произошло, и куда делись те, кто завалил монахов? Вместо ответов голова одарила болью. Оставив солнце за спиной, Варунок покинул поляну. Два желания заставляли его шевелить ногами — выбраться поскорее отсюда и утолить жажду.

Ему повезло. Совсем скоро он нашёл и ручей, и дорогу. Там где они пересекались, виднелось множество следов от колёс и копыт. Оставив дорогу на второе, княжич попытался присесть у ручья, но в глазах потемнело, и он рухнул на топкий берег. Рухнул, впрочем, удачно. Хоть вся грудь и погрузилась в грязь, губы коснулись чистой воды.

Наглотавшись вдоволь и полежав с полчаса недвижно, он нашёл в себе силы подняться вновь. Теперь его вниманием завладела дорога. По виду наезженная, она казалась совершенно пустой. Куда ведёт дорога, и почему среди бела дня не видно прохожих? Вопросы, едва возникая, растворялись в тумане и прикрывались болью. Варунок на ответах не настаивал.

Он вновь припал к ручью и пил до тех пор, пока не ощутил внутри тяжести порядочного запаса воды. Почувствовав себя бодрее, юноша собрался уже отправиться в путь и задумался, в которой стороне лучше пытать удачу, как вдруг услышал топот. Не одинокий всадник, не конный разъезд — большой отряд сотрясал землю.

Княжич поспешил укрыться за деревом. Кто бы там ни мчался, а попадаться раньше времени им на глаза было бы неразумно. Довольно он натерпелся в плену.

Отряд быстро приближался, и Варунок смог разглядеть всадников. Судя по доспехам — дружина. Вот только, которого из князей? Не зная в точности, где находится, он тем более не мог предугадать, кого повстречает — друзей или врагов. Память с лживой угодливостью подсунула образы кишащей крысами Старицы; гроба, манящего пустотой; тонущего в студенистом коме купца, ухмылку Жменя.

Княжич зажмурился, тряхнул головой, отгоняя наваждение, а когда открыл глаза, то увидел сестру.

Облачённая в доспехи Вияна неслась в первом ряду длинной вереницы всадников, возле воина, в котором Варунок узнал молодого рязанского князя. В такую удачу трудно было поверить. На тело сразу навалилась усталость, ноги ослабли, и он едва нашёл силы шагнуть из укрытия.

— Стой! — крикнула Вияна.

Олег вскинул руку. Лошади, проскочив ручей, встали.

Девушка выбралась из седла и подбежала к брату.

— Живой! — она обняла Варунка и почувствовала, что тот держится из последних сил. — Не ранен?

Варунок мотнул головой.

— Устал. Да ещё опоили меня, вроде, гадостью какой-то.

Подошёл Олег. Уяснив в чём дело, задумался.

— Вот что, князь… Проводить до Городца тебя не смогу. Спешу. Оставлю коня и человека дам, если нужно. Доберёшься до Елатьмы, там брат у тебя…

— Нет, — возразил Варунок. — Вы же на битву? Я с вами.

Олег покачал головой.

— Не хватит тебе сил выдержать гонку. Нас ждали у Вурдово ещё вчера вечером. Как бы не ушли… Не можем мы позволить себе задержку.

Варунок взглянул на сестру, ожидая поддержки, но та промолчала.

— Дай коня, и можешь забыть обо мне, — предложил Варунок. — Если отстану, то сам о себе позабочусь.

Олег кивнул, распорядился передать княжичу одну из сменных лошадей. Больше не сказав ни слова, он забрался в седло и повёл дружину дальше.

Добрались до места за час с небольшим. Селение открылось внезапно, словно таилось до поры среди холмов и леса, а потом, распознав своих, выползло на дорогу.

Собственно на деревню Вурдово сейчас походило мало. Напоминало больше воинскую ставку. Дружины уже собирались в поход. Всюду сновали вооружённые люди, лошади седлались и вьючились, слышались крики, ржание, лязг железа. Местных жителей за скопищем военных было не разглядеть.

От погасших шатров отделилось несколько всадников и не спеша двинулось навстречу рязанскому отряду.

Первым Вияна разглядела Тарко. Улыбнулась давнему другу. Потом признала и остальных. Встречались в позапрошлом году в Муроме. Тамошний княжич Пётр и ехал рядом с её приятелем. Позади них держался суздальский княжич Борис, сопровождаемый всегдашними своими спутниками — молодым боярином Румянцем и старым воином Тимофеем. Соседи, как сговорились, отправили в Мещеру младших сыновей — сверстников Олега.

Встретились. Обменялись приветствиями. Тарко обрадовался спасению Варунка, но куда искреннее счастлив был видеть Вияну. И хотя девушка говорила с ним весьма сдержанно, он больше не отходил от княжны ни на шаг.

* * *

Отдых вышел недолгим. Ветошная старуха угадала в молодых людях военных начальников. Подошла, чуть ли не крадучись, и прошептала громко.

— Битва уже начинается. Спешите, если надеетесь застать там живых.

— Ты почём знаешь? — грубо спросил Олег.

Старуха не ответила. Развернулась и пошла себе к такой же ветхой, как и сама, избёнке. Кто-то из рязанских бояр бросился возмущённо следом, но Вияна остановила.

— Она знает, — сказала девушка. — Она колдунья.

Мещера. Переправа возле Сосновки.

Для Сокола так и осталось загадкой, как сумел неповоротливый Голова привести серую орду к переправе так же быстро, как передвигались вурды, посредством своих чудесных троп. Поздние расспросы в деревнях и городках, расположенных между Червленым Яром и Мещерой, показали, что никто не видел никакой серой стаи, тем паче её дивовища-предводителя.

Так или иначе, на четвёртый день после тревожного голубя из Ишмы, серая орда вышла к Оке. К большому облегчению Сокола среди бела дня.

Было позднее утро. Ополченцы уже взялись за работу, где укрепляя защиту, где возводя новую, придумывали очередные хитрости, свозили дополнительные припасы, как вдруг, с южного берега долетел громкий свист. Работа встала. Сотни глаз разом повернулись к полудню и увидели мельтешащую на палке тряпицу.

Побросав дела, грузы, люди устремились к заранее условленным местам. Кто к лодкам, кто к тайникам, но большинство к частоколу. Временные проходы спешно заделывались, следы ловушек убирались, лошадей уводили в лес.

Запылали стожки. Мальчишки-дозорные перебрались через реку, осторожно обходя устроенные в воде западни. Бушуй окликнул Сокола с вышки. Тот охотно поднялся, оставив Рыжего с вурдами внизу — постройка выглядела слишком хлипкой для пятерых.

Мещёрский берег немного приподнимался над полуденной стороной, и она хорошо отсюда просматривалась. Лес словно била дрожь. С деревьев сыпалась хвоя и листва, в тревоге срывались птицы. Сперва кружили, сопровождая полчище, а потом убирались подальше с его пути. Самой орды ещё долго не было видно, но её поступь угадывалась задолго до того, как на дороге появились первые твари.

Но вот серая лавина вывалила на прибрежный песок и на мгновение встала перед рекой. Как бы ни широка была Ока, она могла лишь задержать орду, но не остановить, и Сокол ощутил себя мальчишкой, стоящим с кружкой у моря, которое ему предстояло вычерпать.

— Хорошо бы управиться до ночи, — произнёс он.

Бушуй так далеко не загадывал, однако кивнул и поспешил на рубеж.

Ополченцы, наплевав на жару, надевали толстые стёганки. Они не знали железных броней, но в сражении, которое им предстояло, стёганки ничуть не уступали дорогим доспехам. Бережливые селяне годами вшивали в одежду всякий железный лом, и до сих пор такая защита неплохо показывала себя в поножовщине. Не было причин сомневаться, почему бы ей не справиться и с зубами.

Заметив шедшего вдоль рубежа Вармалея, Сокол спустился. Вурды тотчас заняли места по обеим сторонам от него, а Рыжий встал за спиной.

Колдун выглядел уставшим, но в глазах его резвились бесята.

— Будет волна, — пообещал он. — Большая или нет, не знаю, но как удобный случай подвернётся, сразу и ударю.

— Обожди пока с волной, — произнёс Сокол. — Ещё никакой ясности нет.

— А тебе, что-нибудь удалось? — спросил Вармалей.

— Так, мелочи всякие, — Сокол пожал плечами. — Надо бы поймать пару зверьков. Посмотреть, изучить. Ловушки я кое-где расставил, подождём.

Заметив, что собеседник едва стоит на ногах, Сокол отправил колдуна в лес, где для раненых и уставших приготовлены были шалаши и землянки. Пообещал разбудить, как только в колдовстве возникнет надобность, сам же отправился к частоколу.

Навстречу Вармалею из леса появился Евлампий. Монах неуклюже волок плетёную клетку. Отстояв накануне ночную смену, и теперь изрядно недоспав, он обводил суетящихся людей сердитым взглядом, словно винил их в преждевременной тревоге. На орду Евлампий даже не взглянул.

— Не в духе пастух наш, — заметил Быстроног.

* * *

Тем временем враг ступил в реку. Небольшой пожар, возникший в завале, не остановил его продвижение. Крысы как-то находили безопасный путь, и лавина шла без единого просвета. Ока точно вскипела. Вся её поверхность покрылась движущимися бугорками крысиных спин и голов. Как чародей и предполагал, течение не стало им серьёзной помехой. Тварей сносило, заставляя тратить лишние силы, но строй не нарушился, лаву не разметало, и она упорно накатывала вперёд.

Десятки крыс запутались в сетях, захлебнулись, прочие же карабкались по мёртвым или бьющимся ещё сородичам, продолжая путь. Теперь и ополченцы поняли, что такая потеря для орды — капля в море. Тем не менее, первые жертвы немного воодушевили их. Крысы умирали, а защитники оставались пока в безопасности.

Жители лесов всегда отличались умением стрелять из луков. Как только полчище достигло середины реки, Бушуй отдал приказ, и туча стрел устремилась навстречу тысячам тварей. Не целились — промахнуться по живому покрову сложно — стреляли бегло, стараясь выпустить весь запас до того, как орда выберется на мещёрский берег. Стрелы уходили к небесам, и далеко за серединой реки, описав крутую дугу, устремлялись почти отвесно вниз. Около трети выстрелов пропало даром. Стрелы просто скользили по жестким шкурам, не причиняя врагу никакого вреда, или же умудрялись найти среди плотной стаи чистую воду. Остальные разили наверняка, и мало-помалу орда просеивалась. Выбитые тушки уносило течением. А где-то там, верстой ниже, уже плескались огромные рыбины, радуясь нечаянному изобилию.

Орда шла на редкость бесшумно. Всё это время тишину нарушал только короткий свист тетивы, шуршание стрел, да редкое бульканье. Сокол наблюдал, ополченцы стреляли и только вурды растерянно вращали в руках бесполезные ножи.

— Эх, перебьют всех без нас, — сетовал Быстроног. — Эх, не поспеем к потехе.

Подошедший Евлампий раздражённо зыркнул на вурда. Власорук пожал плечами. Крысы — не дичь на охоте. От стрел погибали сотни, а позади напирали всё новые и новые тысячи, и края орде не предвиделось.

Быстро истратив запас первой очереди, защитники отложили луки и взялись за сулицы да дубины. Лавина как раз достигла берега. Засверкали брызги, заблестели мокрые шкурки. Песок не успевал впитывать влагу. Казалось, сама Ока пошла на людей.

Солнце равнодушно пекло. От подсыхающих зверьков по галявине распространилась мерзкая вонь. Рыжего передёрнуло. Ему было неприятно думать, что сейчас придётся сойтись с волосатыми тварями, один вид которых вызывал у него тошноту.

Однако крысы не спешили сходу бросаться на укрепления. Сперва они просто рыскали вдоль берега, словно утверждая своё господство. Затем понемногу их движения приобрели очертания. Крысы кружили. Пристраивались в хвост сородичам и мчались, казалось безо всякого смысла. Живой круг хвостатых существ завораживал какой-то зловещей правильностью.

Такими же кругами бегали сейчас мурашки по спине не у одного только Рыжего. Даже вурды прекратили подначки.

Великие битвы не начинаются вдруг. Противники, следуя обычаю, долго стоят лицом к лицу в поле, прежде чем сойтись в гибельной рубке. Так повелось неспроста. Большой смысл заложен в стоянии. Им выверяется правда. У одних за это время нарастает страх, у других пробуждается храбрость. От стояния во многом зависит исход схватки. А бывает, что до сражения и вовсе черёд не доходит.

Крысы, видимо, знали что делают. Запугать, сломить дух, заранее выиграть битву… «Знали?» — Рыжему стало не по себе от возникшей догадки.

А скоро появились и иные причины для беспокойства — далеко за спиной послышался шум. Там в глубине леса происходило что-то странное. Словно онары из древних мещёрских сказаний, пробираясь гурьбой, крушили подлесок. Буря, беснуется в чаще? Вырвавшиеся в неурочный час осенние ветры? Рыжий глянул за плечо, но ничего не увидел. Лес стоял, как и прежде, небо оставалось чистым, солнце припекало и своих и врагов, не беря ни чьей стороны.

Неприятно чувствовать спиной угрозу. Нечто похожее ощутили и ополченцы. Они часто оглядывались, но, как и Рыжий, не усмотрели никаких признаков опасности.

Между тем, вбирая в себя новых тварей, круг набухал, становился шире. Колесо смерти набирало ход. Отдельных зверьков было теперь не разглядеть. Казалось, они слились в единое живое существо. В многоголового сказочного змея.

— Вот же, жуть какая, — произнёс Рыжий.

Сокол оторвался на миг от зловещего зрелища, заглянул товарищу в глаза, но ничего не сказал.

Огромная мохнатая змея ещё долго кусала собственный хвост. А потом, разомкнув кольцо, неожиданно бросилась вперёд.

Кое-кто из людей даже побежал. Евлампий дёрнулся, но усталость пересилила страх. Вурды вновь заиграли ножичками, словно готовились заступить путь орде, хоть и вдвоём, если люди не справятся с ужасом.

Благо, что на главном направлении, там, где раньше проходила дорога, стояли которовцы. Им и довелось принять на себя первый удар. Ополченцы напряглись. Очень многое решалось в этом начальном порыве орды. От его успеха или неуспеха во многом зависел исход всей схватки. Вернее даже не исход, а сражение как таковое. Ибо если частокол не выдержит, не станет для полчища серьёзным препятствием, оборона рухнет и оставшиеся без защиты бойцы не продержаться против орды и четверти часа.

Из глоток вырвался вздох облегчения — стена устояла. Крысы не смогли перепрыгнуть через ограду, не смогли и вскарабкаться на неё. Поток разбился о препону и стал заворачивать в стороны. Но частокол тянулся на целую версту и упирался одним концом в обрывистый берег, а другим в глубокий овраг, так что ожидать скорого прорыва не приходилось.

Крысы пока и не искали обходных путей. Они отвернули обратно, закрутились двумя вихрями, и, встретившись на полпути, вновь бросились на изгородь. На сей раз попытались навалиться скопом. Те, что бежали сзади набегали на спины передних, и так слой за слоем нарастали под частоколом живыми переметами.

Однако нижние зверьки не выдерживали спуда сородичей, их попросту давило в кисель. Кучи рассыпались, а сверху уже молотили цепами ополченцы, перебивая разом по нескольку хребтов. Впервые с начала сражения, враг подал голос. То был пронзительный, до щекотки в позвоночнике, визг. .

Сокол в побоище не участвовал, но и времени зря не терял. Он выудил из шевелящегося моря корзину с добычей. Верёвку ещё одной крысы успели перегрызть, зато в следующую ловушку попались сразу две твари. Словно охотник, проверяющий силки, Сокол прошёлся вдоль частокола, собирая зверину. Вурды тащили за чародеем принесённую монахом плетёную клетку, в которую и помещали пленных зверьков.

Волна за волной серая орда ударяла в изгородь, но, оставляя сотни раздавленных и убитых, неизменно откатывалась назад. Кое-кто из ополченцев уже возомнил, что сражение ограничится избиением врага; побежавшие накануне защитники вернулись, стыдливо потупив взгляды; отовсюду раздались весёлые шутки, споры о том, кто больше тварей побьёт…

Но тут орда применила другой подход. Крысы рванулись вперёд широкой лавиной. Их строй теперь не был сплошным. И они больше не пытались построить живые мосты. Те, что добирались до частокола, принялись рыть песок. Поняв в чём дело, ополченцы стали бить в первую очередь их. Но погибающих от цепов и дубин сменяли другие. Песок вылетал из-под лап непрерывно, рытвины углублялись, а люди не могли ничего поделать.

— Кипяток! — заорал Бушуй обернувшись.

Но котлы ещё не нагрелись, да и поставили их на опушке, укрыв за вторым частоколом.

Разом четыре жердины просели и рухнули. В образовавшуюся щель ворвался передовой отряд серых. Ноги ополченцев ничем не прикрытые превратились в лёгкую добычу. Появились укушенные. К писку погибающих крыс добавились яростные проклятия людей.

Одному из ополченцев крыса отхватила кусок икры и тот, заорав благим матом, бросился к лесу, оставляя на песке кровавую дорожку. Вёрткие зверьки уворачивались от цепов и дубин, шныряли под ногами, метались туда-сюда, нападая затем разом со всех сторон.

Бушуй направил к прорыву помощь. Крысы толкались в узком проходе, рвались на простор все сразу, только мешая друг другу, что и позволило защитникам сдерживать их до поры. Цепы оказались слишком тяжелы для ближнего боя и были отставлены. На этот случай парни Бушуя имели особое оружие. Они достали похожие на плётки кожаные ремни с вшитым на конце свинцом. Плетью обуха не перешибёшь — это не про которовских. Они перешибли бы. Но поскольку полчище обухов им сейчас не грозило, все плюхи достались крысам. Свистящие удары ломали тварям спины, а нередко и рассекали их пополам.

А шум за спиной нарастал.

Рыжий вновь оглянулся. И на сей раз увидел, как сквозь засеку к галявине пробирались две женщины. В одной он узнал Мену, в другой — мещёрскую колдунью Кавану, по прозвищу Не с Той Ноги. Всё вокруг них шевелилось, будто сами заросли вдруг ожили и двинулись плотным строем к реке. Пёстрое мельтешение, рябь всевозможных оттенков сбивали с толку, так что глаз не мог ухватиться за что-то одно.

— Птицы! — воскликнул более зоркий Власорук. — Они подняли птиц!

Сокол кивнул, даже не глянув за спину. Евлампий перекрестился, то ли чураясь колдовства, то ли приветствуя помощь.

Приглядевшись, Рыжий увидел стаю. Птицы низко кружили вокруг женщин, перескакивали с ветки на ветку, носились между стволов и высоких засечных пней. Сотни, а то и тысячи птиц следовали за колдуньями.

Выйдя из леса, Мена с Каваной взялись за руки и пропели какой-то заговор, вернее его окончание, так как птицы, судя по всему, только и дожидались последнего знака. До сих пор они надвигались молча, а теперь закричали множеством голосов, повалили из леса громадным разношёрстным скопищем, заслоняя свет и нагнетая крыльями ветер. Кого здесь только не было. Казалось, ведьмы призвали на помощь каждую тварь, что обладала мощным клювом или когтями. Даже ночные охотники — совы и филины, неясыти и сычи присоединились к великому походу крылатых убийц. Полуденное солнце должно было сделать их беспомощными, но они летели стремительно, повинуясь больше ворожбе, чем своему естеству.

Золотистые беркуты и белохвостые орлы, будучи самыми крупными из всех, попросту хватали тварей с земли и ломали им кости. Птицам помельче, приходилось оттаскивать едва подъёмную жертву в сторону, а иным не хватало сил и на это. Змееяды отрывали крысам головы, луни долбили их клювом. Хуже всего пришлось птицам гордым, что привыкли бить слёту. Чёрно-белые сапсаны, рыжеватые дербники, совсем крохотные в сравнении с прочими пустельги и кобчики, старались достать крыс на земле и погибали, успевая, впрочем, нанести полчищу некоторый урон. Снежинками метался повсюду пух, а разноцветные перья, кружились, что осенние листья. С клювов и лап срывались куски шерсти, капала кровь.

Привычные к рыбному промыслу скопы бросались на тех, что переправлялись через реку. Они выхватывали серых зверьков из потока и, быстро приканчивая когтями, бросали, чтобы взяться за следующих. Там же, у воды подвизались и чайки. Они не могли подобно ястребам брать крупную жертву, но успешно работали клювом.

Вовремя появилась подмога. Орда уже устремилась в прорыв, расширяя понемногу брешь, но теперь всё изменилось. Колдуньи потратили силы не зря. Птиц наверняка собирали со всей Мещеры, так много их собралось к переправе. Орда на южном берегу в замешательстве встала. Кто бы ни управлял ею, он не мог заставить зверьков вовсе забыть о естестве и сунуться в хищную мельницу, подстроенную колдуньями. Крысы оставались крысами, с присущей всякому животному жаждой жизни.

Благодаря птицам, прорыв удалось подавить. Запасные жерди наспех вбивали в землю, подпирая брёвнами. Дыру кое-как прикрыли.

Возле Сокола появилась Мена.

— Проклятье, их слишком много, — заметила она вместо приветствия.

— И мы даже не подозреваем насколько много, — согласился Сокол, наблюдая за битвой. — Тысячи тысяч. Впрочем, их поток можно считать и на вёрсты, и на часы.

Подошла Не с Той Ноги.

— Где Вармалей? — справилась старая колдунья. — Полагаю, его не сожрали? Не то тут было бы полным полно дохлых крыс.

Вурды, большие ценители мрачной шутки, разом оживились. Но продолжения не последовало.

— На опушке спит, — махнул чародей за спину.

— Надолго наших друзей не хватит, — вернулась к своей мысли Мена. — У тебя есть что-нибудь в запасе?

Сокол покачал головой.

— Вармалей волну обещал пустить, но без вашей помощи вряд ли большую. От соседей ни слуху, ни духу, княжеская дружина в городе заперлась. Эрвелы всё нет. Так что ничего хорошего.

— Эрвела будет, — заявила девушка.

Разговор смолк.

Непривычные к подобному истреблению птицы быстро уставали. Отрываться от земли с добычей им становилось всё тяжелей, и крысы, почуяв слабину, нападали на них с большим усердием.

Колдуньи отпустили изрядно потрёпанных соколов и прочую мелочь, затем распрощались с совами. Только беркуты и орлы продолжали какое-то время пропалывать орду, пока не выдохлись и они.

Крысы вновь хлынули в реку.

— Вот и всё, — сказала Не с Той Ноги. — Пойдём-ка, взглянем на твоих пленников. Может, сообща что-то удумаем.

Вурды подхватили клетку, и Сокол повёл всех к лесу, чтобы разобраться с пойманными тварями в спокойной обстановке.

Из шалаша на шум выбрался Вармалей. Ему удалось поспать чуть больше часа и судя по измятому лицу, этого не вполне хватило. Он поздоровался с колдуньями и задумался: то ли ему вернуться в шалаш, то ли расспросить об успехах женщин. Однако, увидев, чем занимается Сокол, колдун разом стряхнул остатки сна и присоединился к изысканиям.

Вурды переминались рядом.

— Э-э… — протянул Быстроног.

— Что? — обернулся Сокол.

— Если мы пока не нужны, — начал Быстроног. — Ну, в смысле, пока уважаемым колдунам угодно изучать врага, так сказать, изнутри… То мы бы не возражали, если бы нам позволили отлучиться, дабы принять участие в битве. Со своей стороны обязуемся по первой же надобности…

Сокол отмахнулся.

Вурды восприняли это, как согласие. Рыжий попытался возразить, но чародей уже доставал из клетки зверька и отвлекаться на пустые споры с самозваной охраной более не намеревался. Вчетвером колдуны принялись разглядывать крысу с тем любопытством, с каким ребёнок приступает к истязанию попавшей в его руки живности.

— Ладно, шершни переросшие, пошли, — буркнул Рыжий. Крысы ему не нравились. Даже в надёжных руках чародея.

Евлампий некоторое время раздумывал, не остаться ли ему с колдунами, но когда первая жертва истошно завизжала, а капельки крови разлетелись по траве, со вздохом поплёлся следом за вурдами.

* * *

Они вернулись как раз вовремя, чтобы застать перемену.

Затрубил рог и на дальней опушке показался отряд ведомый Эрвелой. Ополченцы приветствовали подкрепление могучим рёвом, который впрочем, быстро угас, как только стало понятно, что горстка воительниц погоды не сделает.

Рыжий отметил, что владычицу нёс другой конь. Столь же великолепный, но не тот, на котором она появилась когда-то перед их погибающим отрядом возле Свищева.

Быстро оценив положение, Эрвела направила отряд на вершину лысого холма, что стоял между двух частоколов.

Прекрасных всадниц действительно оказалась лишь горстка, но их стрелы не знали промаха. Каждый выстрел валил на землю серую тварь, а то и двух — так плотно кишели они. Запас иссяк нескоро, а к тому времени головная часть полчища значительно поредела. Настолько, что некоторые из которовских удальцов попрыгали через частокол, чтобы прибавить врагу смятения.

— Стрелы, стрелы хватайте! — заорал Бушуй.

А Рыжий вдруг задумался: откуда у овд, каждой частичкой своей души ненавидящих охоту, убийство, насилие, появились такие навыки. Ведь им не часто приходилось сражаться с настоящим врагом, чтобы отточить до совершенства умение убивать.

Мысль на некоторое время отвлекла его от битвы, а между тем положение вновь стало угрожающим — мещёрской стороны достигла вражеская волна, что пережидала птичий налёт на южном берегу.

Вурды, подобрав цепы, лупили без разбора. Евлампий и тот схватил дубину, но так неловко размахивал ей, что впору было смеяться. Рыжий опять не успел поучаствовать в битве — где-то на восточном крыле послышались вопли, и он увидел, как люди бросились прочь от городьбы, обгоняя друг друга. Крысы кусали их за ноги, прыгали на спины, взбирались выше, целясь в уязвимые шеи. Ополченцы бросались навзничь, пытаясь придавить тварей, но только подставляли горло под зубы других.

Бушуй отправил на помощь всех кого мог.

Но крысы стали прорываться чаще. Частокол валился то тут, то там и людей уже не хватало, чтобы добить всех прорвавшихся, а припасённое для починки дерево быстро закончилось.

Овды попытались сбить прорыв. Но лишь задержали его на время. Стрел у них сталось совсем ничего.

Полоса в сотню шагов между двумя рубежами медленно, но верно наполнялась крысами. Опасаясь полного окружения, ополченцы попятились к лесу. Потом побежали.

Рыжий сразу взял левее. Никакого особого замысла в этом не было, ему просто хотелось убраться с дороги мерзких животных. Маленькому отряду удалось избежать основного потока. Однако Евлампий бежал слишком медленно. То ли от страха, то ли от усталости, ноги слушались его плохо. А Рыжий заворачивал всё круче, и скоро они оказались по другую сторону от лысого холма, но к лесному рубежу почти не приблизились.

Поначалу, стоящих на возвышенности всадниц крысы не тронули. Огибая холм стороной, они устремились к изгороди. Ещё несколько ополченцев рухнули, исчезнув под шевелящимся серо-ржавым потоком. Остальные укрепились на новом рубеже.

Отогнав ополчение, орда, точно обладая разумом полководца, обратила внимание на воительниц.

Серые полезли на холм. Не все из них смогли быстро взобраться по крутому и сыпучему склону, но и те, что прорвались, доставили овдам немало хлопот. Вёрткие зверьки шныряли повсюду. Они пока ещё не могли добраться до всадниц, зато с успехом кусали лошадей. Животные взбесились. Крутились на месте, брыкались, пытаясь раздавить малозаметных обидчиков. Но куда там — такую прорву разве передавишь…

Овды не спешивались, а луки, как бы метко ни били, не причиняли врагу такого урона, чтобы заставить его отступить. В круговерти, когда небо и земля мелькают перед глазами в бешеной пляске, стрелять прицельно стало невозможно. Да луки вообще не на такого противника придуманы. Тут сабли нужны, а лучше косы крестьянские. Но не было у овд ни сабель, ни кос. Некоторые из девушек за кинжалы схватились — хотя бы тех достать, что наверх пролезли…

Рыжий добрался до городьбы. Перевалился с разбегу и согнулся, хватая ртом воздух. Вурды, поджидая отставшего монаха, остановились в трёх шагах от спасительной стены.

Евлампий едва до середины добрался. Вроде бы и спешит, руками машет, ноги шустро переставляет, а шаги сухой песок скрадывает. Небольшая стайка играючи преследовала монаха, то отставая, то забегая вперёд.

— Тяжёл овцевод, по песку карабкаться, — заметил Быстроног.

— У них так, у пастухов-то, — кивнул Власорук, рассуждая со знанием дела. — Чем тело тяжелей, тем душа легче. Потому как о душе заботясь, про тело забывают.

Тут Евлампий споткнулся и зарылся носом в песок. Крысы, по-прежнему играясь, бросились ему на спину. Монах попытался встать, но, вскрикнув от боли, схватился за ногу. Получилось только сесть.

Власорук направился на помощь вразвалочку, с ухмылкой, словно опытная мамаша к залезшему в крапиву карапузу. Быстроног, подумав, присоединился к товарищу.

Однако более серьёзное происшествие заставило обоих остановиться.

Беда случилась у овд. Одну из лошадей охватило безумство. Она понесла свою всадницу вниз, навстречу верной погибели. Твари, что скопились под холмом только и ждали такой поживы. Кинулись со всех сторон, зубами и коготками вскрывая вороную шкуру, взбираясь всё выше и выше. Взбрыкнув последний раз, лошадь повалилась на землю с перегрызенной кровеносной жилой. Всадница, чудом успев соскочить, приземлилась на ноги. Десятки тварей тут же бросились на лёгкую добычу, не обращая внимания на частые взмахи кинжала. Девушка отбивалась отчаянно, стараясь не подпустить врага к горлу. Болезненные укусы ног и рук сейчас в счёт не шли.

Соратницы заметили угрозу, но никак не могли утихомирить коней, а продержаться без помощи девушка вряд ли сумела бы долго.

Выбор заставил вурдов замешкаться. До неуклюжего монаха было ближе, но положение овды казалось куда опаснее. Евлампий всё ещё сидел, отмахиваясь от врага, что медведь от пчёл. Крысы как-то лениво нападали на него, да и развлекалось их там не то чтобы много.

Власорук крикнул Бушую, показав рукой на монаха. Тот кивнул. С десяток которовских сорвиголов поспешили к Евлампию, ещё дюжина бросилась вслед за вурдами. Крысы в очередной раз показали разумность. Серый клин повернул и пошёл вдоль частокола, отсекая людей.

Ополченцы осторожно ступали по визжащим тварям, а далеко впереди, с ножами наперевес, неслись, словно ветер, два вурда. Их косматые волосы чёрными знамёнами развевались во встречном потоке. Руки и ноги мелькали подобно скрестившимся саблям. От потерявшей коня девушки их отделяло не больше полусотни шагов.

А та уже поддавалась напору. Крысы упорно лезли по истекающим кровью ногам, свисали с исцарапанных рук, подбирались к горлу.

Рыжий узнал девушку — та самая прекрасная собеседница, что вогнала его в краску ответом на назойливые расспросы. Он рванулся следом за ополченцами, но, уже перелезая через изгородь, понял, что не успевает. Зато успевали вурды. Рыжий остановился и стал свидетелем зрелища восхитительного для каждого, кто не чужд ратному или лихому делу.

Более молодой Быстроног, оправдывая своё прозвище, первым врезался в скопище осадивших овду крыс. Не обращая внимания на кишащую нечисть, он, в несколько прыжков, оказался подле теряющей силы жертвы. И тут показал, на что способно его племя.

Глазу было трудно уследить за порхающим в руке Быстронога ножом, зато отлетающие в стороны ошмётки красноречиво говорили о мастерстве. Со стороны могло показаться, что вурд вот-вот заденет саму девушку, так близко мелькало оружие от её тела. Но лезвие не оставило на коже ни единой царапины. Лишь кровь рассечённых врагов обильно покрывала одежду.

Власорук не сильно отстал от товарища и скоро присоединился к резне. Работая вдвоём, они в миг освободили овду от налипших тварей. А, сделав дело, подняли вверх окровавленные ножи и гортанно взревели, да так зычно и отвратительно, что спасённая чуть было не упала без чувств.

Однако радость победы длилась не долго. Твари носились повсюду, а ополченцы почти не продвинулись, увязнув в борьбе. Прикрывая девушку спинами с двух сторон, вурды перешли к обороне. Больше они не орали, только напряжённо пыхтели, вертя перед собою ножи. А серые наседали. Кто бы им ни противостоял, их оказалось всего лишь двое, и при известной сноровке, до их волосатых шей можно было добраться. По дюжине крыс вцепились в каждую из вурдовых ног. Они не смогли прокусить толстую кожу, но сковывали движение. Если бы не девушка за спиной, вурды постарались бы сбросить с себя обузу, совершив пару прыжков, но они не могли оставить спасённую, которая, совершенно лишившись сил, не падала лишь оттого, что падать ей не позволяли мощные спины заступников.

— Пастух, — вдруг тихо произнёс Власорук.

Быстроног покосился в сторону.

Продолжая отбиваться, они увидели, как к небольшой стайке, что возилась с монахом, подошло подкрепление. Игры кончились. Крысы бросились на обречённого человека скопом и, увлекаемый потоком, он повалился набок. От боли и страха Евлампий завыл. Голос его заглушил писк убиваемых вурдами тварей.

Быстроног дёрнулся, но товарищ удержал его за обрывок рукава.

— Стой, — он говорил тяжело, с перерывами. — Нельзя бросать деву…она не продержится без защиты…

Крик монаха угас. Бросив растерзанное тело, крысы устремились на ополченцев.

Тем временем, убрав бесполезный лук, Эрвела обняла коня и принялась что-то ему нашёптывать. Конь не сразу услышал, но, в конце концов, успокоился. Он заржал, двинул разок-другой копытом и ещё раз заржал, но уже вопросительно. Владычица тут же бросила животное туда, где отбивались вурды. И вовремя. Плотный покров тварей уже облепил обоих. Грозди живых и убитых, но не разжимающих пасти врагов пригибали вурдов к земле. Ещё мгновение и будет поздно — они рухнут под тяжестью вражеских туш. И тогда, сломив сопротивление, крысы хлынут на жертву со всех сторон.

Владычица схватила девушку обеими руками, рывком втянула на спину коня.

— Теперь спасайтесь сами, — крикнула она вурдам. — И… спасибо вам.

Приятели не заставили уговаривать себя дважды. Обернулись, встали лицом к лицу. Взревели. Помогая зубами и когтями ножам, быстро очистили друг друга от крыс. Затем, оглядев поле боя, двинулись на прорыв к так и не ушедшим дальше пяти шагов, ополченцам. Вместе с ними и вернулись в относительную безопасность защитного рубежа.

Пробившись туда же со спасённой подругой, Эрвела достала рог и протрубила отход. Лошади понемногу пришли в себя и понесли всадниц на зов владычицы. Никогда прежде серебряный рог не играл отступление. Пусть даже временное, необходимое для перестроения перед новым ударом.

Вурды уселись неподалёку от засеки, выбрав место потише. Отдышались. Власорук поймал тоскливый взгляд товарища и спросил.

— Чего притих, устал что ли?

— Уф! — Быстроног потёр лоб. — Никогда не терзался вопросом, кого из двоих убить. А вот кого из двоих спасти, это, брат, тяжкий выбор…

— Жалко Евлампия, — только и произнёс Власорук.

А из леса на дальнем берегу всё валила и валила орда. Бурая река текла поперёк реки светлой. Не смешиваясь, они расходились каждая своей дорогой.

Окрестности Коломны. Берёзовый Лог.

Яндар совсем сдал. Постарел, слышать стал плохо, да и глаза ослабли — глаз в особенности старику было жалко. Раньше-то тужился, чтобы хозяйство не запустить, а как к сыну на московскую сторону перебрался сразу и сдал. Потому как у каждого человека своё дело должно быть. А здесь, за спиной трудолюбивого Мичу какое может быть дело — так баловство одно. Правда, соседи сделанные им вещицы за баловство отнюдь не считали. Восхищались, в руках вертели, языками цокали. Ещё бы сам наместник оценил мастерство старика, добрую дюжину поделок с собой в Москву увёз. Через это и давешняя история с подложными даньщиками благополучно разрешилась. Селяне уверены были, что через это.

А занимался Яндар тем, чем его предки исстари занимались — плёл кружевную утварь. Вроде бы ничего особенного, православные и сами плетением промышляли. Да только плели они в основном из лыка, из коры, значит, липовой. Грубая работа, а главное недолговечная — снашивается быстро. Лесной народ, он из корней плёл сосновых. Из тонких, но длинных молодых отростков. Крепкие те корни были, крепче любой верёвки или даже полоски кожаной. Собирал их Яндар на песчаных откосах — там гнили меньше и копать удобнее. Конечно, обычаев не забывал — духа корней Вутуя сперва задабривал, а после и благодарил. Но это дело привычное. Заготовленные корни Яндар водой ошпаривал, чистил, сушил, а потом плёл. И дереву не велик был убыток, если, конечно с умом к делу подходить, не жадничать. Не то, что после заготовки лыка, когда целые рощи гибли.

Лаптям яндаровой работы сносу не было, хоть по острым камням ходи с утра до ночи. А ларцы и туески получались на загляденье красивыми и надёжными. И кувшины старик оплетал, и много чего ещё делал.

От того и жалко, что глаза ослабли. Раньше бывало, и при светце вечерами старик мог работать, и при жирнике тусклом, даже полного месяца хватало вполне, теперь только днём. Хорошо хоть руки тверды остались, не бьёт их немощная дрожь как у иных стариков. А то совсем было бы худо.

Сразу как та история с наместником уладилась, Кузьма внука своего привёл к Яндару. Поклонился, поднёс дары нехитрые, попросил мальчишку искусству обучить. Польщённый таким вниманием старик, не отказал старосте. Тут и Мичу сына своего пристроил дедову науку перенимать. Так у Яндара появились ученики. Старик нарадоваться не мог, не ожидал он такого счастья на склоне лет. Как дело завелось и старость, вдруг, отступила.

В этот день устроился он с мальчишками на холме, что посреди села возвышался. Место удобное, светлое, свежими ветрами продуваемое. И вокруг далеко всё видно. С некоторых пор приохотился Яндар природой любоваться, пусть и подслеповатым взглядом своим. Может, прощался с землёй, чувствуя приближение смерти, может другое что ему открылось, но только совсем по иному смотрел он теперь на мир, во всём красоту замечая.

Ученики его с корешками возились, самое простенькое плетение осваивая. Старик им подсказывал изредка, но ребята способными оказались — на лету науку схватывали. Так что Яндар больше на дальний лес щурился, да на рощу, нежели за ними присматривал.

Тут-то он и увидел отряд. Длинная змея из пеших и конных воинов надвигалась на село по Коломенской дороге. Ровно шли. Без суеты, без гвалта. Сразу видно — серьёзное дело их на дорогу поставило.

Яндар сложил рукоделие в большую котомку и поднялся. Ласково пихнув в спины, отправил мальчишек по домам, а сам стал спускаться навстречу нежданным гостям.

Пока он добрался до околицы, там собралось десятка два мужиков, среди них и его Мичу. Подошли и бабы. Селяне стояли, сбившись кучей, насторожено разглядывая приближающийся отряд. Но, несмотря на волнение, труса никто не праздновал. Предупреждённый внуком появился Кузьма. Он староста — ему и разговор начинать.

Княжеские люди ни старосту, ни народ, не заметили, словно в собственный двор вступали. От вельяминовских вышел Рыба в сопровождении двух приятелей.

— В селе на постой встанем, — заявил он. — Но ненадолго думаю.

Кузьма крякнул досадливо — поздно теперь добро прятать.

— А потом куда? — спросил он с надеждой.

— Поганую мещеру воевать пойдём, — ухмыльнулся Косой.

От ухмылки многих в дрожь бросило.

— Да чем же они вам не угодили? — это Яндар не выдержал.

— А то не твоего ума справа, старик. Да и не нашего, впрочем.

Наполнило войско село, что черви навозную кучу. Кто в домах вставал, кто шатры ставил. Кмети поначалу не безобразничали, но живность всякую да овощ подъедали, без спросу и не таясь. Привыкли московские полки налегке в походы ходить. Без обоза-обузы.

Пару часов спустя, Яндар закинул за спину котомку и побрёл к лесу.

— Куда? — спросил Кузьма.

— Корешков пойду, соберу. Ребятишки больно шустро науку перенимают. Оплетут скоро всё село. Надо бы запас сделать.

Кузьма буркнул что-то про скорый вечер да хитрых дедов — не поверил староста.

В лесу и дышать легче стало. Два года среди православных провёл, а не привык, оказалось, к укладу чужому. Только теперь это понял.

Три версты всего и отошёл от края. Вылезли на дорогу парни. Отвели в сторону. А там стан лесной. Целый городок посреди леса притаился. Не шатры — шалаши приземистые стояли. Схрон тайный.

Разбойников Яндар не боялся, но не походила ватага на злодеев. Оружие доброе. Мечи, секиры, луки — не с бору по сосенке. Доспех дорогой на многих.

Начальник ихний оглядел старика пристально. Спросил:

— Ты кто такой будешь, дедушка?

— Яндар, — он подумал и добавил. — Из Тумы.

— А не далече забрался, от Тумы-то?

— По делу забрался, — ответил Яндар.

— Вон как? — усмехнулся начальник. — Тут теперь, дедушка, все дела через меня ладить положено.

— Кем положено?

— Уком, князем мещёрским.

— А ты из евойных людей будешь?

— Из его, дедушка. Лапша меня звать. Слыхал?

— Ну, пришёл, стало быть.

Мещера. Переправа возле Сосновки.

Четверо колдунов вернулись с засеки на рубеж. Их изыскания, видимо, прошли не слишком гладко. Они продолжали оживлённо спорить и не спешили пускать колдовство в ход. Ждали какого-то знака, а быть может, придерживали ненадёжные чары на самый крайний случай? Объяснений на сей счёт не последовало.

Некоторое время Сокол хмуро смотрел на битву.

Крыс прибывало гораздо больше, чем успевали побить защитники, и мало-помалу орда расширяла полосу наступления. Почти все ополченцы, включая самые дальние отряды, уже вовлеклись в схватку. Выглядевший ранее избыточным верстовой рубеж, теперь казался ничтожным. Правда, здесь к обороне подготовились лучше. И котлы с кипятком, и зарытые в основание частокола брёвна, позволяли надеяться, что рубеж устоит. Крысы хоть и хозяйничали на равнине, сходу преодолеть его не смогли.

Что-то прикинув, Сокол пошевелил губами и достал из мешка спящую гадюку. Растревожив, пустил её на крыс. Не тут-то было. Змею порвали в одно мгновение, стоило ей вонзить зубы в первого подвернувшегося зверька. Сокол помрачнел, кивнул Вармалею.

Тот потёр руки и шёпотом произнёс заклинание. Сперва ничего не происходило, затем, выше по течению послышался гул. Он быстро перерос в рёв и защитники увидели волну. Тут же по рядам пронёсся вздох разочарования. Волна в три вершка высотой получилась слишком пологой. Она не захлестнула орду, как на то, вероятно, рассчитывал Вармалей, лишь слегка колыхнула плывущее серое войско, сорвав и закрутив течением не более сотни зверьков. И спала.

Колдун ругнулся.

Мало-помалу крысы начали просачиваться за частокол. Отрыть серьёзный проход у них не выходило — мешали брёвна, — но щели и дырки появились во множестве.

Ополченцы таскали ковшами кипяток, проливая прорехи, а потом самые отчаянные бросались вниз, отгоняя врага на время с крохотного пятачка, тогда как другие под их прикрытием, спешно чинили изгородь.

Бушуй, срываясь на хрип, отрядил часть людей в Сосновку за новыми жердями и брёвнами. Постройки в селе таяли, как весенние сугробы. Таяло и ополчение. Кто-то погибал, зазевавшись с отходом, раны других не позволяли продолжить бой.

А орда текла и текла, своей безбрежностью заставляя усомниться в успехе даже самых жизнелюбивых воинов.

И тут подоспели дружины.

Объединённые силы соседей и летучий отряд Зарубы подошли к переправе почти одновременно. Молодые князья вступили в дело чуть раньше. Подняв разноцветные знамёна, они сходу врубились во вражеские ряды; плетью прошлись между частоколами, сметая серое воинство. Подоспевший Заруба быстро оценил обстановку и, кинув клич, повёл своих парней навстречу князьям. Парой лезвий огромных ножниц потоки встретились и разошлись, раскромсав орду на отдельные лоскуты. Развернув дружины, князья прошлись по галявине ещё раз. Потом ещё и ещё.

Петра и Бориса битва пьянила, впервые вели они воинов не под началом отцов или братьев, а собственной волей. И это переполняло молодых князей неведомым доселе упоительным чувством, подхлёстывало, гнало вперёд.

Олег скорее просто исполнял соседский долг, да набирался опыта. Он старался быть сдержанным, хотя порыв товарищей увлекал и его.

Варунок, непонятно откуда черпая силы, похоже, сводил с крысами личные счёты. Он мстил за прежний свой страх, за смерть товарища по темнице, за долгий плен, за тесноту гроба. Немаленьким выходил этот перечень.

Вияна не уступала князьям ни задором, ни смелостью. Она вырывалась вперёд, врубалась в самую гущу и лёгкий её клинок дразнил отстающих мужчин. Что до Тарко, то он предпочитал держаться рядом с княжной, готовый случись чего прийти к ней на помощь. На битву он, казалось, не обращал никакого внимания.

Клинки в руках всадников мелькали скорее как дань привычке. Толку от них выходило немного. За сталь трудились лошади. Именно копыта наносили орде наибольший урон.

Крысы смешались, их единство разрушилось. Орда разбилась на мелкие стайки, однако и те продолжали огрызаться.

Уворачиваясь из-под копыт, зверьё ухитрялось вцепиться в ногу, взбиралось выше, на круп, на спину, и уже наверху с упоением вгрызалось в шкуру. То тут, то там, кони сбивались с шага, брыкались и кувыркались, сбрасывая всадника. Но и потеря тяжёлой ноши не приносила животным спасения. Десятки крыс только и ждали, когда горло станет доступно зубам. Воины же, если не ломали от падения ноги или спины, вскакивали проворней и успевали продержаться до подхода товарищей, а то и самостоятельно пробивались к городьбе.

Кое-кто из защитников, решив воспользоваться замешательством орды, бросился в наступление.

— Стрелы, тащите стрелы! — напомнил Бушуй. Оба его рукава были изодраны в клочья, руки обильно залиты кровью. Плеть, как бы сама собою, продолжала находить врага, пока хозяин руководил ополченцами.

Парни принялись подбирать стрелы и охапками потащили их к частоколу. Небольшой отряд, ведомый Мерлушкой, прорвался к первому укреплению. Ополченцы надеялись вернуть утраченный рубеж, но от того остались одни огрызки.

Не имея серьёзного успеха в битве с конницей, крысы занялись ранеными. Среди тех, кого выбросило из седла и кто попал на зуб тварям, убились не все. Некоторые стонали, шевелились, вяло отмахиваясь от врага. Ополченцы поспешили на помощь. В этих вылазках особое рвение проявили вурды. Пропуская мимо ушей окрики Рыжего, они бросались в крысиное море, выхватывали людей из зубов и тащили к засеке.

Доставив очередного спасённого, приятели поспорили.

— Третий, — заявил Быстроног.

— Второй, — возразил старший товарищ.

— Но как же второй, когда третий, — возмутился Быстроног.

— Нет, этого парня мы уже вытаскивали, — устало пояснил Власорук. — Тогда его порвали самую малость, и он вернулся, а вот теперь получил с лихвой. Значит второй.

— И что с того? — не сдавался Быстроног. — Нам урок, какой был? Трижды спасти. А разных, или одного и того же, про то речи не велось… Трижды оно и есть трижды.

Власорук махнул рукой и замолк, не желая продолжать спор.

Ранеными занималась четвёрка колдунов. Вид большинства из спасённых не особенно обнадёживал. Глубокие покусы с синюшными пятнами, разорванная плоть, со свисающими лохмотьями кожи и мяса, вывороченные внутренности. А ещё переломы, разбитые головы и прочие мелочи. Однако колдуны взялись за дело уверенно. В ход пошла и ворожба, и травяные отвары, и крепкие нитки. Кровь останавливали, раны чистили, тех, кто находился в сознании, погружали в сон. Крики и стоны смолкли.

Конница хозяйничала недолго. Утомлённые долгой дорогой лошади не могли бесконечно носиться взад-вперёд по галявине. Потери возрастали с каждым проходом.

Лишившись половины животных и десятка всадников, молодые князья отвели дружины за изгородь. Заруба, пройдясь ещё разок напоследок, отступил с отрядом туда же. Потянулись к лесу и ополченцы.

Некоторое время пространство между стенами не принадлежало никому. Разве что мертвецам и с той и с другой стороны, да ещё мухам, что, учуяв поживу, слетелись и наполнили жужжанием короткое затишье.

Бушуй занялся перестановками. Не слишком потрёпанные боковые отряды пополнили те, что сражались на острие. Весьма кстати пришлись и спешенные дружинники. Вырученные в вылазках стрелы передали овдам. Бушуй не жадничал — девы стреляют метче, а от их коротких кинжалов проку никакого.

Молодые князья кучковались в сторонке, недоверчиво разглядывая мужицкую оборону. К ним подошёл Сокол. В усталых его глазах, казалось, ещё отражались перекошенные лица умирающих. А безрукавка словно впитала в себя всю пролитую за день кровь. Те из княжеских телохранителей, кто не знал чародея, двинулись было наперерез, но знающие остановили их.

Сокол поздоровался разом со всеми, собрался уже о чём-то расспросить, как вдруг увидел Варунка.

— Вот те раз, — больше озадачился, чем обрадовался он. — Кого же тогда отдали орде?

Варунок помрачнел.

— Монахи поймали купца из здешних. На моих глазах его бросили его в Старицу. Ужасная смерть…

— Как же в таком случае орда вышла к Сосновке?

Юноша выдавил улыбку.

— Я научил Палмея, куда следует наступать.

Прознав о возвращении Варунка, прибежал Заруба.

— Лучшая весть для старого Ука! — воскликнул он.

Один из легкораненых был немедля отослан в город с донесением. Дуболому же с парой дружинников воевода наказал глаз с княжича не спускать.

Крысы, наконец, оправились и вновь заполнили равнину. Бурый поток исправно поставлял замену убитым тварям. Правда теперь, когда численность защитников удвоилась, вплотную к частоколу зверьё не подпускали. Кмети быстро переняли у которовских науку орудовать кнутом. Люди получили возможность меняться, давая отдых рукам.

Если же где кнуты не справлялись, под изгородь опорожнялись черпаки с кипятком. Воду берегли. Её приходилось носить из Сосновки, а нагревать в чём попало. В дело пошли и казаны княжеских дружин, и скромные котелки мещёрцев.

Некоторое время до князей доносился лишь размеренный свист плетей, истошный крысиный визг, да негромкие приказы десятников. Но вдруг воины загалдели — на противоположенном берегу Оки появился предводитель орды. До сих пор лишь Варунок видел его воочию, и только Сокол вполне представлял что увидит. Остальных передёрнуло от мерзкого зрелища.

Голова сполз к реке, и многим показалось, что этот пузырь сейчас качнётся на воде и его унесёт течением. Однако тот крепко держался за дно, а может, и подгребал, отрастив себе какие-нибудь плавники. Его сносило даже меньше чем серых приспешников.

Бушуй свистнул, подавая условный знак. На Оке показался охваченный пламенем корабль. Пылающая ладья, отобранная накануне у нижегородского купца, ткнулась носом в отмель и встала на пути Головы. Прекратив движение, предводитель замер на месте, как будто Ока стала озером, и не было на ней никакого течения.

Ополченский начальник свистнул протяжней, что на сей раз, видимо, означало ударить по-крупному. Лодки, корабли, небольшие плотики, десятки огненных снарядов понесло к переправе. Казалось Голове некуда деться, его неизбежно накроет пылающим валом, сомнёт, сожжёт, выбьет с отмели. Но нет. Проклятый пузырь легко уклонялся от столкновений, иногда отступая, порой ускоряя ход, наконец, целым и невредимым выбрался из воды. Не велик понесло урон и серое воинство.

Перевалив через остатки первого частокола, Голова встал под вышкой и принялся наводить порядок среди приспешников. Действия крыс приобрели большую осмысленность, а потери сократились. Они больше не лезли на рожон, лишь тревожили оборону, нащупывая слабину, а при малейшем противодействии сразу отваливали назад. Около получаса продолжалась эдакая вялая тягучая борьба.

Затишье позволило отпустить часть ополченцев на отдых. Князья разбрелись по дружинам, а чародей, так и не поговорив с ними, вернулся к раненым. Рыжего с вурдами он послал собирать сухой мох, который колдуны использовали для врачевания. На рубеже всё давно вытоптали, поэтому троица отправилась в лес.

Пробираясь сквозь засеку, Рыжий краем глаза заметил, как облезлый крысиный хвост змейкой скользнул в густое сплетение веток. Он вздрогнул, подозвал приятелей. Вурды разворошили завал, открыв за ним небольшую ложбинку.

Крыс там скопилось около сотни. Они спокойно сидели, положив усатые мордочки на розовые лапки. Чинно, рядком, точно поздние бражники по лавкам расселись — думы думают.

— Тоже, видать, утомились, — без злобы заметил Быстроног.

Противники разглядывали друг друга с любопытством. Вурды сотню за угрозу не считали, крысы, видимо, тоже не опасались троицы, и лишь у Рыжего вдоль спины гулял сквознячок.

— Одна здесь такая лёжка? — спросил он. — А если их полным-полно? Если вся засека уже кишмя кишит крысами? К бесу мох! Надо предупредить Сокола.

Не разделяя волнений товарища, Власорук подобрал одного из зверьков и, перевернув на спину, пощекотал светлое брюшко.

— Не хочешь ручного крысёныша завести? — спросил он Быстронога. — Кормить его будешь, на охоту брать. Вон у Сокола пёс какой знатный. Одно удовольствие с таким…

Тут крыса куснула его за палец. Ладонь сама собой разжалась, а освобождённый зверёк прыгнул на землю. Его соплеменники тоже поднялись. Не обращая внимания на человека и вурдов, стайка устремилась к рубежу.

— Чёрт! — воскликнул Рыжий и бросился следом.

Как раз в этот миг, одинокая крысиная морда показалась над частоколом. Ополченец лихо сбил её плетью, и только когда на месте выбывшей появилось три новых, заподозрил неладное.

Видимо прикрываясь ложными ударами, крысы тайно натаскали под городьбу всякого мусора, а, пытаясь отрыть проходы, отбрасывали землю в общую кучу. Теперь они могли взобраться на частокол.

— Кипяток! — крикнул ополченец.

От котла поспешил парень с черпаком.

Тут-то с засеки и подоспела давешняя стайка. Шныряя между ног ополченцев, не ввязываясь в напрасные схватки, вся сотня набросилась на парня. Он вскрикнул, упал. Черпак опрокинулся. А крысы уже развернулись на котловых. Тех было всего-навсего трое, причём обычных мужиков, не бойцов. Короткой растерянности хватило, чтобы твари подбежали вплотную.

Кто-то упал в костёр, кого-то обварило кипятком из перевернувшегося котла. Угли зашипели, стоны и крики возвестили о прорыве орды. Поднялась тревога. На шум подтянулись подкрепления, но Голова не мешкал — крысы уже захлестнули рубеж, переваливая через ограду широкой волной.

Овды попытались остановить их стрелами. Тщетно. Лесным девам мешали снующие вокруг люди, да и стрел в запасе оставалось немного. Выпустив все, овды отошли к лошадям.

Теряя сотни, тысячи рвались к засеке. Крысы, казалось, вовсе не стремились причинить людям урон, замысел предводителя заключался в другом. Серый клин рассёк оборону, вынуждая защитников отступать в стороны. В рядах ополченцев воцарилась неразбериха.

Орда добралась до раненых. Те, кто находились в сознании, попытались отмахиваться. У кого уцелели ноги, бросились кто куда. Остальных крысы приканчивали походя, не задерживаясь. Колдуньи пустили в ход чары. Нескольких пришедших по зову лис крысы разорвали. Рысь, цапнув единственного зверька, предпочла скрыться с добычей.

— Уводи пленников, Сокол, — крикнула Мена. — Заверши дело.

Чародей спорить не стал. Покидал из клетки в мешок с дюжину крыс и потрусил туда, где по его представлениям оборонялись овды.

Смятение нарастало. Кто-то запалил хворостяные кучи на засеке. Едкий дым полез в глаза, мешая больше защитникам, чем врагу. Твари носились в стелящейся по земле дымке, ничуть не испытывая неудобств, напротив, их наскоки на людей стали теперь внезапными.

Защитники дрогнули и побежали. Побежали все. И мудрые чародеи, и молодые князья, и которовские храбрецы. Напрасно срывали голоса немногие сохранившие хладнокровие десятники. Напрасно Бушуй пытался наладить отпор. Страх уже погонял воинами. Вставшего поперёк движения начальника попросту сбили с ног. Вряд ли односельчане — всё перемешалось в бегстве. Бушуй поднялся только когда несколько вырвавшихся вперёд крыс пробежались по спине. Выругался, отряхивая одежду, пустился было вдогонку за всеми, но не успел. Шедшая следом лава накрыла его.

Тут бы Бушую и конец, но из зарослей как раз появились Рыжий и вурды. Мохнатые приятели в два счёта отбили знакомца у стаи и поспешили убраться с её пути. Спасённый безжизненно обвис в их руках. Понукаемые Рыжим, вурды потащили раненого сторонкой к оврагу, куда отступала часть ополчения.

Другая часть, вместе с княжескими дружинами, уходила на восток, к утёсу. Народу здесь было побольше, но и беспорядка тоже. В людской мешанине Дуболом потерял из виду подопечного княжича. Неисполненный долг отрезвил воина. Он отловил в потоке недавних разбойников — Митьку и Воробья, обругал их с таким раздражением, будто сам только что не драпал и приказал следовать за собой.

Варунка нашли возле забытых в суматохе лошадей. Не обращая внимания на крыс, княжич обрезал путы, давая животным возможность спастись. Один из приставленных Зарубой охранников лежал с объеденным лицом без движения, другого вовсе не было видно. Странно, но крысы не спешили бросаться на княжича. Сгрудились вокруг, наблюдая, как он носится от лошади к лошади, словно что-то удерживало их от нападения. Дуболом не стал рассуждать, что именно. Поймал коня, рывком вскинул наверх княжича и тяжёлой ладонью ударил животное по крупу.

— Не стоит трижды расстраивать князя, — напутствовал он.

Варунок, возмутился, но по привычке взялся за узду, и лошадь унесла его вслед остальным.

Тут-то к крысам и вернулась злоба. Одна из них извернулась, подпрыгнула и куснула Дуболома в шею, да так, что повредила позвоночник. Дружинник взвыл, разворачиваясь всем телом. Не имея возможности шевелить головой, он отмахивался клинком как-то неловко, невпопад. Крысы бросались на него, а, укусив, быстро отскакивали. Так продолжалось, пока Дуболома не оставили силы и стая не повалила его на землю.

Митька и Воробей, попытались вытащить старшину из зубов, но скоро рухнули рядом.

* * *

Крысы ослабили натиск. Возможно их не хватило для разлитого наступления по всем направлениям, а скорее всего уже манил простор Мещеры, и размениваться на ненужные стычки орде не имело смысла.

Люди оправились. Опытный Тимофей не столько криком,скольковзывая к долгу, собрал вокруг Бориса человек пять нижегородцев. Глядя на них, и другие одумались, прибились к своим князьям. Из княжеской охраны кое-как слепилось ядро сопротивления. Оно быстро обросло воинами. А сплотившись, люди, наконец, осознали гибельность положения. Попытались вернуть утраченное отчаянным броском, но лишённые защиты гибли. Князья решили пустить в ход конницу, однако местность возле леса оказалась непригодной для хорошего слаженного удара, который так удался дружинам на равнине.

И скоро всё смешалось в отчаянной схватке. Ни строя, ни рубежей, сущая резня, в которой у людей не было ни малейшей надежды на успех. Многие смирились с поражением и просто мстили наперёд, зная, что возвращаться им будет некуда. Другие сражались по привычке.

И вот когда больше ни у кого не осталось сил, потому что сражение продолжалось уже семь с лишним часов. Когда глотки охрипли от крика, а от засохшей крови зудела кожа. Когда мечи и сабли затупились о чужую плоть, а стрелы давно иссякли и подбирались в третий и четвёртый заход. Когда лошади валились, храпя, и поливали кровью траву, а сама трава вперемешку с плотью втоптана была в землю тысячами копыт, лап и ног. И когда неоткуда было ждать помощи, потому как все кто мог, уже втянулись в бой.

Вот тогда со стороны Сосновки послышался протяжный многоголосый вой. Так, ввергая жертву в безумие, начинают охоту волки. Но сейчас была отнюдь не зима, и волки не шастали по лесам голодными стаями.

Посмотрев на разорённое село, Рыжий увидел странное шевеление мохнатых тел.

— Уж не вурды ли? — удивился он.

Бьющиеся рядом ополченцы насторожились. Они хоть и сошлись с Власоруком и Быстроногом, но вурдов как таковых в приятелях не держали. По их убеждению, злобное племя скорее могло придти на подмогу орде, чем её противникам. Даже мохнатые приятели не взялись бы утверждать обратного. И потому, продолжая отбиваться от крыс, все с тревогой поглядывали на село.

Это были действительно вурды. И вопреки опасениям, они пришли на выручку людям. Четыре полных сонара, отборная сотня бойцов — почти всё, чем располагало их племя — мощь почти несокрушимая. Никогда ещё вурды не выводили разом таких сил, ни один враг их народа не удостаивался такой чести.

Если одному Быстроногу удалось успешно пробиться сквозь полчище, то можно себе представить, какое опустошение в рядах орды учинили четыре сонара. Они врезались в крысиную лаву, словно плуг в мягкую землю. Лоб в лоб.

Лохматые воины кромсали врага с той лихой удалью, с какой мальчишки, играя в войну, секут прутиком заросли лопухов. Ошмётки плоти, и целые тушки разлетались от сонаров, подобно грязи из-под копыт конницы. Ничто не могло остановить их продвижения встреч вражескому воинству. Рыжий подметил, как в самой серёдке вурдовой сотни, восемь из них, держа ножи в одной руке, другой несли на тяжёлых, сбитых из брёвен носилках, свою колдунью. Вуверкува величественно восседала на странном подобии трона, оглядывая с его вышины поле битвы. Она не держала в руках оружия, но, судя по разрывающимся тут и там вражеским телам, прибегала к какому-то колдовству.

А вурды продвигались дальше. Каждого из передовых бойцов облепило десятком хвостатых существ, вцепившихся в толстые шкуры. Однако вурдам всё было нипочём. Даже если кто-то из них падал, споткнувшись или попав таки на зуб тварям, остальные продолжали переть, как ни в чём не бывало.

— Эгей, братья! — заорал Быстроног, позабыв об изгнании.

Потянув его за куртку, Власорук выразительно постучал пальцем по лбу. Тем не менее, оба они, воодушевлённые приходом соплеменников, с остервенением и удвоенной силой бросились в бой. И ополченцы, увлечённые порывом приятелей, рванули следом.

Совместными усилиями орду отогнали от рубежа. Оборону спешно латали, используя всё, что попадало под руку. На починку пошли остатки сосновских домов, стволы с засеки и даже дубины. Разыскивали в песке черпаки, котлы наполняли водой и ставили на костры. Собирали стрелы…

Вурдовы сонары вернулись к Сосновке зализывать раны. Судя по всему, на повторный удар сил у них не осталось. Всю свою мощь они вложили в первый и единственный бросок, который сокрушил остриё прорыва.

Орда отступила от частокола и копошилась на равнине. Однако исход схватки оставался неясен. Голова, видимо, копил силы, которые всё прибывали и прибывали из-за Оки. Потому князья решили собрать совет. Кликнули Зарубу, Эрвелу, из ополченцев — Мерлушку, который замещал раненого Бушуя. Разыскивали и чародеев. Нашли не всех. Подошла, держась за руку, Мена, прибрёл, измазанный кровью, Вармалей. А вот Кавана куда-то пропала — колдунью не обнаружили ни среди мёртвых, ни среди раненых. Сокола тоже пришлось поискать изрядно. Когда уже отчаялись, он вдруг появился сам. Выбрался весь в трухе из какого-то дупла.

Чародей ничуть не смущался тем, что покинул битву в самый тяжёлый час. Сохранённые пленники спали в мешке, а за время сидения в чреве дерева у Сокола возникли кое-какие мысли на их счёт.

Пока собирались, произошло событие чрезвычайно важное — последние сотни тварей втянулись из реки на галявину и, казавшийся до сих пор бесконечным, их поток, наконец, иссяк. Конец крысиных подкреплений мог бы воодушевить, но вместе с потоком исчерпались и силы защитников.

Серо-ржавое море колыхалось на равнине, не спеша пускать новую сокрушающую волну. Крысы даже оставили в покое частокол. Отошли на безопасное расстояние и затихарились.

— Чего они выжидают? — озадачился Заруба.

Сокол вдруг понял чего.

— Вечера, — ответил он.

Чародея поняли не сразу.

— С темнотой они легко взломают оборону, или просочатся по-тихому, — пояснил Сокол. — Всю версту кострами не осветишь, а значит, крысы получат преимущество. Прорвутся и, не ввязываясь в ненужные бои, уйдут в Мещеру. Зачем им лишние потери?

— У нас недостанет сил очистить равнину, — развёл руками Пётр. — Тем более к вечеру.

Борис задумчиво потёр подбородок.

— Ну, ладно, — рассуждал он вслух. — Допустим, крысы прорвутся. Допустим, внезапным ударом им удастся заесть пару сёл. А дальше что? Подтянутся дружины, поднимется ополчение — и конец орде.

— Крысы не будут полки в поле выстраивать да дружину ждать, — возразил Сокол. — Здесь мы их на переправе подстерегли. А в лесах — гоняйся за ними. Всё равно, что с дубиной против комариной тучи. И ладно бы они неразумны были. Тогда, может, и сладили бы люди с полчищем. Но, смотри, как хитро рубеж прорвали. Тут звериного разума недостаточно. Голова. Вот в ком опасность. Вот кого необходимо уничтожить. Без него серая орда всего лишь стая. Злобная, но тупая. Не имея цели ей всё равно что пустошить и куда двигаться. Она разбредётся по лесам или вернётся на Старицу, но в любом случае потеряет единство.

— Там ещё и Москва наготове стоит, — добавил Заруба. — Только мы поддадимся, они своего не упустят.

— Что ж, значит надо пробиваться к Голове, — заявил Пётр.

— Половину людей положим… — проворчал Заруба, вылавливая в глазу соринку. — Половину, это в лучшем случае.

— Мы поддержим стрелами, — сказала Эрвела.

— Боюсь, ни мечи, ни стрелы ему не повредят, — заметил Варунок. — Его, пока в капусту не покрошишь, не кончишь. А стая не станет ждать, сложа… лапы.

Олег до сих пор молчал. Совсем недавно став князем, он ещё боялся прилюдно сказать какую-нибудь глупость и потому остерегался говорить вообще.

— Чего спорить? — не выдержал он. — Выхода-то другого нет. Разве только выманить тварь на честный поединок.

Молодой князь ухмыльнулся

— Так что пойдём людей собирать. Да ещё обмозговать бы надо, как ловчее этого Голову покромсать на шматочки мелкие.

Сокол не слишком уверено произнёс:

— Есть одна задумка. Мы с Меной ещё до вашего прихода кое-что прикинули, а сидя в дупле, я те прикидки до ума довёл.

— Решено, стало быть, — кивнул Олег. — Отбираем из дружин лучших и клином пробиваемся к Голове.

— Боюсь, не дойдём, — Заруба сомневался. У молодых князей на словах всё просто выходило, а вот он не особенно верил в успех. Опыт мешал верить.

— Я попробую договориться с вурдами, — сказал Сокол.

Муромские воины покосились на Сосновку. Свежи в их памяти были разорённые деревни, погибшие в схватках товарищи. Не будь под носом крысиного воинства, не преминули бы муромцы ударить по давнему врагу.

Сокол поднялся с земли, собираясь прямо сейчас и отправиться с посольством.

— Василий, — подозвал Борис Румянца. — Набери дюжину. Да не дружков своих сопливых, самых опытных отбери. Если кто лошадь потерял, найди замену. Моим именем у любого из наших бери. И моего коника разыщи… Мы достанем чёртово отродье!

Сокол обернулся:

— На твоём месте, князь, я бы не испытывал судьбу.

— Почему? — удивился Борис.

— Если тварь вдруг доберётся до тебя, а мы проиграем сражение, то после Мещеры, боюсь, настанет черёд и твоих земель. А там уже некому будет встречать орду в столь удобном месте. И если даже сил у серых не хватит, чтобы, скажем, взять кремль, то деревни и села они уничтожат наверняка.

Борис побледнел.

— Собственно, всех касается, — добавил чародей. — Простые дружинники орду не наведут, надеюсь, а вот князьям лучше на рубеже остаться.

— Мы-то уже в войне, — буркнул Варунок. — Нам-то уже вести врага некуда. Пришла орда.

— Ты, князь свою долю лиха сполна получил. Об отце подумай.

Сокол развернулся и ушёл

Парочка вурдов слушала людской разговор, схоронясь в засеке.

— А что, неплохая мысль, — заметил Быстроног, отползая в сторону.

— Какая именно?

— Скормить Голове кого-нибудь из московских вождей. Пусть бы себе орда на Москву повернула.

— Где ты раньше был со своей неплохой мыслью? — Власорук встал и отряхнулся. — Пошли. Готов поспорить, мы скоро понадобимся.

* * *

Вуверкува не настаивала на участии племени в гибельном прорыве, отдав решение на откуп вожакам. Два сонара, ведомые бывшими приятелями Быстронога, вызвались поработать ножами, два других отказались.

Уладив с вурдами, Сокол отправился набирать отряд для своего особого дельца.

Мена перехватила его на полпути. Глаза её переполняла тревога.

— Что ты задумал?

— Пока сам не уверен…

— Я пойду с тобой.

Сокол взглянул на её раненую руку и покачал головой.

— Там нужны бойцы.

— Я помогу чаровать.

— Нет. Ты просто-напросто не доберёшься до места.

Мена закусила губу и отошла. Она бы добралась. Но способа убедить в этом Сокола не видела, а настаивать гордость не позволяла.

Власорука с Быстроногом можно было не спрашивать. Чародей просто объяснил им, что нужно сделать, и оба радостно засобирались. Заминка вышла лишь с лошадьми. Животные не терпели вурдов, а вурды не любили ездить в седле. Соколу же нужны были верховые бойцы. Пришлось попросить об одолжении Эрвелу. Владычица «поговорила» с животными и дело уладилось.

Рыжий отказался сразу и наотрез, он не любил, да и не умел воевать. Тарко, убедившись, что княжна останется в безопасности, согласился. Влюблённого парня вновь потянуло на подвиги. Пятым с ними вызвался пойти Мерлушка.

* * *

Два с небольшим часа оставалось до заката. Медлить дальше было опасно. Как ни хотелось начальникам подготовить людей получше, пришлось начинать.

Вурды ударили не так лихо, как в прошлый раз, но всё равно красиво. Ополченцы подбадривали волосатых головорезов криками, и даже Муромцы, забыв про вражду на время, увлеклись всеобщим восторгом.

Застав орду врасплох, лесное племя смогло одолеть половину пути, где и застряло, встретив отчаянный отпор. Продвинуться дальше хотя бы на шаг у сонаров не получалось. Мало того, вурды едва удерживали то, что взяли наскоком.

Пришёл час Зарубы.

Лошади мещёрцев выглядели посвежее соседских, измотанных длительным переходом. И потому, обошлось без обычных споров о том, кому наступать в первых рядах. С начальником тоже определились загодя. Князья, по настоянию Сокола, остались на рубеже, а Заруба был единственным из набольших, чья смерть не угрожала новой бедой.

Прорычав что-то вроде напутствия, воевода повёл конный клин в прорыв, расчищенный вурдами.

Поначалу казалось, что набирающий скорость отряд не остановит ничто. Но, врубившись в полчище, клин быстро увяз. Крысы не стремились, как раньше, избежать копыт. Напротив, повинуясь предводителю, отважно бросались под несущихся лошадей и гибли, задерживая противника. Кони скользили на раздавленных тушках, падали, поднимались вновь. Потеряв друг друга, люди и животные отступали под защиту вурдов, а затем и дальше к частоколу. Крысы не препятствовали бегству, сосредоточив усилия на тех, кто продолжал наступление.

Овды из-за людских спин попытались достать предводителя стрелами. Студенистое тело вмиг стало похожим на огромного ежа. Голове не понравилось такое обхождение. Он дёргался, пытаясь выдавить из тела занозы, но подыхать явно не собирался.

А Заруба с куцыми остатками конной лавы уже приближался к нему. И цеплял на себя врагов, как колючки. Казалось, на смельчаков набросились крысы со всей галявины.

Посчитав время удачным, Сокол с небольшим отрядом отделился и пошёл стороной. Это граничило с безумием, но чародей знал, кого позвать на дело.

Конный клин рассыпался, как пережжённая глина. Лишь двоим — молодому парнишке из Сынтула и самому воеводе — удалось прорваться к цели. Но на этом удача закончилась. Заруба метнул копьё, схватился за саблю и уже отвёл для удара руку, как вдруг ядовитая пыль, извергнутая Головой, запорошила ему глаза. Лицо будто вспыхнуло от едкой отравы, но, что ещё хуже, Заруба совершенно ослеп. Он ударил коня и тот, прежде чем утратить доверие к человеку, успел отскочить в сторону.

Молодому воину повезло меньше. Укушенный конь взбрыкнул и выбитый из седла всадник упал в двух шагах от Головы. Зверьё, как ни странно, не набросились на беззащитную жертву, напротив, вдруг расступилось, образовав круг. Парнишка не успел вскочить сразу, а потом уже и не смог — его ноги оказались прижаты к земле безобразным комом. Сынтулец закричал. Гора студня медленно наваливалась на него, и когда грудь, не выдержав тяжести, извергла последний воздух, крик прекратился.

Напрасно отставшие всадники попытались придти на выручку. Напрасно рванули вперёд самые бесшабашные из вурдов. Голова беззвучно поглотил воина, и спешащие на помощь в ужасе остановились.

Пятёрке Сокола вся эта суета оказалась на руку. Они отошли немного правее, обогнули холм и только оттуда бросились в прорыв.

Запоздало почуяв неладное, крысы запищали. Больше тысячи их устремилось наперерез храбрецам.

Лошади, не выдержав живого напора, встали, не дойдя десяти саженей до вышки. Их не неволили. Таков был уговор.

Вурды взревели. Их ножи вновь завертелись кровавой мельницей.

Наступать пешим порядком оказалось непросто.

В трёх шагах от лестницы упал Мерлушка. Ополченца загрызли на глазах у товарищей, и никто не смог помочь ему. Крысы встали так плотно, что нога не находила тверди, а каждый новый шаг грозил стать последним. И тогда вурды, подхватив Сокола на руки, мощным толчком бросили его на лестницу. Тот едва успел схватиться за перекладину. Тело ударилось, крысы в мешке дружно пискнули, но чародей удержался и начал понемногу карабкаться вверх. Вурды дёрнули, теряющего под собой опору, ополченца и подали назад.

Тем временем, Заруба пытался успокоить животное. Но конь больше не желал подчиняться. Он крутился на месте, вставал на дыбы, всячески стараясь сбросить всадника. Будто почуяв беспомощность воина, твари принялись прыгать на лошадь, пытаясь добраться до человека. Освобождая руки для защиты, Заруба выпустил поводья. Он срывал мягкие тела с себя, с лошади и швырял их о землю. А крыс поднималось всё больше и больше. Почуяв приближение смерти, протяжно заржал конь. Заруба взревел от боли, когда твари добрались под доспехами до живота.

И тут послышалось пение стрел. То Эрвела, вместе с дюжиной девушек, используя последний припас, принялась одну за другой снимать тварей с обречённого воеводы. Ни разу не зацепив человека или коня, они в считанные мгновения выбили всех серых, некоторые, не разжимая пасти, так и висели на разорванной одежде пронзённые стрелами.

Эрвела схватила рог. Конь Зарубы тут же рванул, повинуясь владычице, донёс своего всадника до спасительного леса и рухнул лишённый сил.

Крысы не гнались за отступающими. Повинуясь немому приказу, они взялись подрывать вышку, на которую медленно взбирался чародей. Но в основе её лежал сруб, позаимствованный ополченцами в Сосновке, и Сокол получил время, чтобы нанести удар.

Достигнув крохотной площадки, он достал первого пленника и глянул вниз. Голова, с мотающимся ещё копьём Зарубы, попытался отползти в сторону. Не успел. Чародей прицелился и отпустил крысёныша. Тот плюхнулся, уцепился за студенистый бок, подобрался, и вдруг куснул бывшего хозяина.

Голова вздрогнул.

Сокол принялся швырять зверька за зверьком. Иногда промахивался, но чаще попадал в цель. Заговорённые колдунами крысы вгрызались в предводителя, а тому никак не удавалось их сбросить. По студенистому телу пробежала судорога. Один из серых предателей сорвался, и его тут же убили. Неожиданно дрожь предводителя передалась крысиному морю, распространяясь по галявине огромным кольцом. Вдруг стая развернулась и кинулась на хозяина. Не вся. Частью орды словно овладело безумство, другая сохранила верность. Они сцепились между собой, и единое воинство распалось на тысячи кровавых стычек.

Для Сокола такое поведение зверьков стало полной неожиданностью. Они с Меной смогли заговорить только самцов, (те оказались податливее), и предполагали всего-навсего натравить их на стаю. В дупле, в преддверии полного разгрома, чародею пришла мысль дождаться, когда мимо рубежа будет проползать Голова и напустить пленных тварей на него. Сокол переиначил заговор, но вовсе не ожидал, что чары окажутся заразными.

Взаимное истребление в считанные мгновения погубило крыс больше, чем смогли уничтожить люди вкупе с овдами и вурдами за восемь часов. Самкам не удалось выстроить надёжную защиту. Предатели прорывались и терзали Голову, отрывая от него кусочки. Крохотные, на первый взгляд, кусочки, но и самцов были многие тысячи.

Голова умирал. Умирал молча. Тело его меняло очертания, расплывалось, собиралось вновь, некоторые из предателей оказывались внутри. Но спастись от всех предводитель не мог. Он обмяк, повял, скукожился. Куски плоти отслаивались, подобно тому, как спадает с костей переваренное мясо. И, наконец, Голова развалился множеством слизистых шматов, в каждый из которых тут же вцепилось по сотне тварей.

Предводитель исчез.

Некоторое время, зверьё ещё подбирало остатки, жамкая челюстями. Некоторое время продолжалась междоусобная грызня. Потом, словно одумавшись, крысы начали разбегаться по сторонам.

Их никто не преследовал — не осталось сил. Да и не было смысла в дальнейшем истреблении. Крысы и крысы, чуть крупнее, тех, что давно прижились возле людей. Лишним нахлебником больше: не велика беда.

Правда, как потом оказалось, эти, что Головы отведали, очень умными стали. И расплодившись, мало-помалу вытеснили из домов более слабых сородичей. Но то уже отдельная повесть.

* * *

Убитых оказалось много. Ранений, укусов, царапин не удалось избежать никому.

К великой печали овд погибло большое число лошадей. Девушки бродили по полю, стараясь спасти хотя бы некоторых из них. Ополченцы, скинув парящие жаром телогрейки, собирали мёртвых. Мена занималась ранеными, Вармалей хлопотал над Каваной, найденной в засеке.

Власорук с Быстроногом, разыскав истерзанное тело Евлампия, схоронили его возле холма. Затем, подобрав несколько не слишком побитых крысиных шкурок, занялись починкой одежды.

Заруба совсем озверел от жгучего порошка. Он прислонился к дереву и лихорадочно протирал глаза. При этом так сочно матерился, что воины, подбиравшие убитых, восторженно улыбались, а овды кривились, стараясь оказаться от воеводы подальше.

Эрвела подъехала к нему и, соскочив с коня, весело спросила:

— Что, Малк, старость не в радость?

— Кто это? — дёрнул головой на голос Заруба. — Ты, дев лесных владычица?

Ничего не ответив, та принялась крошить луковицу под его носом. Это возымело нужное действие — глаза Зарубы стали обильно мокнуть и скоро сквозь слёзы он смог разглядеть окружающий мир. Увидев влагу и на лице Эрвелы, воевода улыбнулся.

— Не по мне ли плачешь, девица? — спросил он, со вздохом.

— Тьфу на тебя, Малк, — рассмеялась овда, размазывая по щекам слёзы.

Тут она увидела, как Сокол спустился с вышки, и, миновав рубеж, устало побрёл к Сосновке, где всё ещё держались обособленно вурдовы сонары.

— Пожалуй, стоит поблагодарить давних врагов, — задумчиво произнесла Эрвела и, вспрыгнув в седло, отправилась догонять чародея.

О чём они говорили, никто из людей не услышал. Но вскоре над отрядом поднялись носилки со Старейшей, и вурды скрылись в лесу.

Окрестности Коломны. Берёзовый Лог.

Полк уходил из села той же дорогой, на которой неделю назад явился.

Так и не случилось ему перейти Цну. Сперва тревожили откуда-то вынырнувшие ватаги. Ни днём, ни ночью покоя не стало. Сотника недосчитался полк, и многих бойцов. А потом и вовсе «отбой» от начальства пришёл. Не вышло на этот раз Мещеру покорить. До другого раза оставили.

Старика зарубили перед уходом. То, что он врага наводил, узнали случайно. В селе никто словом не обмолвился. Но слишком часто отлучался Яндар. Узнали.

Мичу отца за рекой схоронил, на мещёрской стороне. И в рощице той, говорят, с тех пор яндаров дух обитает.

Яндар, по-мещёрски, значит светлый.

Городец Мещёрский. День спустя.

Затевать шумные пиры не в обычаях лесного народа. Но, по правде сказать, и побед, подобных только что одержанной в этих краях не случалось со времён Соловья, который, прежде чем сгинуть, попортил немало крови захватчикам. Обитатели Мещеры старались жить тихо, на чужие земли не зарились, а собственную свободу предпочитали отстаивать с помощью тайных вылазок, ударов из-за угла, нежели в кровопролитных сражениях. Такой разумный подход до сих пор позволял не слишком многочисленным племенам сдерживать напор воинственных соседей, сохраняя свои верования, обычаи, свой уклад жизни.

Увидев младшего сына целым и невредимым, князь обрёл прежнюю живость, а мудрость вновь воцарилась в седой голове. Не столько желая поразить гостей хлебосольством, сколько стремясь закрепить союз, что до сих пор существовал лишь в смелых замыслах, Ук приказал печатнику устроить хороший пир.

Непростым оказалось это поручение. Ни одна из трапезных княжеского дворца не смогла бы вместить такого числа гостей. Карбыш, уповая на погоду, решил накрывать во дворе. Столы, лавки, равно как и посуду, со всего дворца собирали. Челядь носилась точно орда разбойничья. Звон серебра, топот ног, крики.

Пока участники битвы отсыпались, парились в банях, пока врачевали раны целебными мазями да отварами, печатник изводил князя вопросами. Как рассадить гостей, чтобы не вызвать ни в ком ненароком обиды? Русские князья в этом деле особой щепетильностью отличались, да и прочие не абы где сидеть соглашались. А что к столу подавать? Мясные блюда отвратительны овдам потому что мясные, а вурдам, потому что несвежие. А у кого-то пост, а у других обычай после битвы плоть не вкушать.

Князь плюнул в сердцах и приказал так столы расставить, чтобы ни начала, ни конца у них не оказалось. А мяса на столы вовсе не выкладывать, но подождать до тех пор, пока гости не приложатся хорошенько к выпивке, а уж тогда поступать по обстановке.

Так и сделали.

Вечером, в ожидании нескольких сотен голодных воинов и воительниц, столы ломились от всевозможных яств, а кувшины с винами и медами стояли плотнее деревьев в Муромских чащах. Гостей рассадили. Не успели те осмотреться и сообразить, кто где сидит, чаши наполнили вином.

Старый Ук встал, поднял кубок и произнёс речь. Что вот, наслал враг беду великую, Орду Серую, дабы опустошить землю Мещёрскую. Но, де, остались у земли ещё защитники, что поднялись, забыв о прежних взаимных ссорах. И люди, и вурды, и овды. И мещёрцы, и рязанцы. И муромцы, и суздальцы. Выступили вместе, сломили упорство врага и добились победы. Что вот, они собрались все вместе, здесь, в Мещёрске. И как хорошо, если не будет впредь глупой вражды между ними.

Сказав слово, Ук осушил кубок и сел на место, предоставив пиру идти своим чередом.

Расчёт старого князя оправдался. Изрядно выпив после первых речей, гости очень скоро перестали обращать внимание на занимаемые места, и потребляемую пищу. Эрвела, подняв кубок за здоровье мещёрского князя, пересела к своим девушкам, все прочие тоже принялись пересаживаться, ходить по двору, гости перемешались, отчуждение под влиянием винных паров растаяло, общение стало непринуждённым.

Васька Румянец, гоношась перед такими же молодыми дружками, принялся задирать вурдов.

— Это что у тебя, нож? — обратился он к Власоруку.

— Нет, добрый человек, зубочистка, — спокойно ответил вурд и, как ни в чём не бывало, вернулся к поеданию любимых лепёшек

Но Румянец не отставал. Он потянулся и, как бы между прочим, заметил.

— Эх, немало мы с княжичем вашего брата положили в прошлом году под Муромом.

Вурд прекратил есть, вальяжно, точно купец в обжорный день, развернулся всем телом к боярскому сыну и сказал:

— В прошлом году, уважаемый, моих братьев под Муромом не было.

Румянец замялся.

— Ну, это я иносказательно… В том смысле, что вурдов порубили немало…

Власорук прищурил глаза.

— Ну, если иносказательно, — заметил он. — То знал бы ты, мил человек, сколько твоих соплеменников мы с братьями сгубили за последние годы, то не стал бы заниматься пустой похвальбой.

Румянец слегка покраснел, а вурд, заметив его смущение, принялся развивать успех. Он развалился на лавке и проговорил нарочито зловещим голосом:

— В особенности мы, вурды, любим молоденьких мальчиков, вроде тебя.

— Не в греческом смысле мальчиков любим, — влез в разговор, оторвавшись от мёда Быстроног.

— Да, не в греческом, — согласился с поправкой Власорук. — Так вот, как известно, мы не едим стервятину, нам нужно, как это сказать, чтобы кровь ещё дымилась, а суставы гнулись. Окоченевший труп — не для нас пища. Такое мы лисам оставляем. Поэтому очень важно, чтобы молоденький мальчик не сразу копыта отбрасывал, когда мы семьёй снедать садимся, чтобы жил ещё…

Васька, потеряв всякую охоту к еде, раздражённо отбросил вилку, а довольный собой Власорук вернулся к лепёшкам.

Тем временем, оставив чествование воинов князьям и воеводам, Ук взялся награждать своих подданных. Начал он с вурдов, которые, строго говоря, его подданными не являлись. Власорук и Быстроног получили по аравийской сабле, с серебряными рукоятями и красивой резьбой. Которовские бойцы получили освобождение от всевозможных податей на вечные времена, и, кроме того, каждый из них получил от князя богатые подарки. Тарко не был награждён ничем, он получил нечто большее. Получил надежду, что когда-нибудь в будущем, князь позволит ему жениться на дочери, если будет на то её согласие.

— Но не теперь, — произнёс Ук. — Спешить нам некуда. Несколько лет любви не помеха.

Труднее всего было решить вопрос с Рыжим. Всё что хотел, тот мог добыть без труда. Ук не стал долго думать и спросил напрямик:

— Ты, Роман, сам бы чего хотел?

Тот, подумав, ответил:

— Дай мне князь, если не жалко, Бурые Поляны во владение.

— Бурые Поляны? — удивился князь. — Почто тебе это болото? Да и не владею я, знаешь ли, болотами.

— Бурыми Полянами, князь, никто не владеет, но на мещёрской стороне они лежат, оттого и прошу у тебя дарственную. Я, быть может, боярином решил сделаться…

Ук задумался, потом решился

— Ладно, Роман, получишь Поляны. Чую, что шкоду ты затеял какую-то, но дарственную дам. Знаю, что против своих умышлять не станешь.

Подозвав печатника, князь шепнул ему на ухо распоряжение, и скоро Рыжему вручена была грамота. Тут же выпили за новоявленного боярина, повелителя Бурых Полян.

Пили всё больше и больше. Дружинники принялись заигрывать с овдами — никогда ещё на пирах столько женщин среди воинов не сидело. Девушки отвечали на ухаживания весёлым смехом, не забывая когда надо бить парней по рукам. Лишь к Эрвеле никто из воинов не посмел подойти, не по чину им такая пара. А потому она часто оставалась за столом в одиночестве.

Украдкой поглядывая на владычицу, Заруба сидел в обнимку с Власоруком, которого с некоторых пор считал лучшим своим застольным приятелем.

— Тяжело тебе, Влас, среди людей-то жить? Ладно, не отвечай… — махнул воевода рукой. — Знаю что тяжело. Не велика радость вурду в городе обитать, в лес тебе надо… В лес, к своим…

Заруба выпил вина, поморщился, заел икрой.

— Что, владычица не отпускает ещё тебя? — спросил он, скосив взгляд на Эрвелу.

— Да мы не спрашивали, — ответил вурд. — Как-то всё не до того было.

— Так, поди, спроси, — посоветовал Заруба голосом, не терпящим возражений.

— Думаешь, время сейчас спрашивать? — сомневался Власорук.

— Иди, иди… — подначивал воевода. — Время, не время…

Власорук подозвал Быстронога, который разговаривал о чём-то с Рыжим и передал ему совет воеводы. Вурды посовещались, даже поспорили, но решили всё же с делом более не тянуть.

Эрвелу, казалось, нисколько не смущало одиночество. Напротив, потягивая неспешно медок, она с большим любопытством наблюдала за весельем. Иногда отходила, чтобы перекинутся парой слов с кем-нибудь из людей или с улыбкой шепнуть что-то одной из своих девушек, но неизменно возвращалась на место. После короткого разговора с Соколом, она вдруг задумалась, отрешилась на время от суеты, а когда вновь вернулась к созерцанию пира, обнаружила перед собой переминающихся с ноги на ногу вурдов. Эрвела улыбнулась. Рукой предложила сесть рядом. Вурды, однако, продолжали стоять и при этом молчали.

— Вы хотели спросить, не окончилось ли ваше испытание? — угадала овда. — Не настало ли время возвратиться к своему народу? Зачлись ли вам ваши подвиги, славные вурды?

— Да, госпожа, — ответил Власорук. — С этим мы и пришли к тебе.

Эрвела вздохнула, потом стала говорить. Её голос был мягким и, хотя она говорила о вещах поучительных, в нём не слышалось ни малейших оттенков наставления.

— Вы, верно, не поняли, что важно было не само испытание, и не количество спасённых вами душ. Гораздо важнее, что выбрали вы иной путь, а, выбрав, изменились сами. Неужели, вернувшись теперь к сородичам, вы вновь займётесь старым промыслом? Вы сможете убить ребёнка, или беззащитного путника? Подумайте, прежде чем ответить.

— Ты права, госпожа, — согласился за обоих Власорук. — Нам нет дороги назад. Мы стали другими и не сможем жить, так как прежде. Но нам бы не хотелось оставаться под спудом проклятия, наложенного на нас мудростью предков. Нам важно знать, что мы искупили вину.

Овда вздохнула ещё раз.

— Я уже говорила, что искупить убийство невозможно. Сколько бы после этого вы людей ни спасли. Однако от вас и не требовалось полного искупления. Мне хотелось, чтобы вы кое-что поняли и научились ценить жизнь. Всякую жизнь, какой бы она ни была. Мне кажется, этого я добилась. Вот вам моё решение: вы можете вернуться в племя, можете вновь обрести свои имена. Вы славные вурды, но вам предстоит ещё долгий путь.

А теперь я попрошу вас уйти.

Вурды без слов поклонились и отошли от владычицы. Они вернулись к Зарубе, сразу налив себе по полному кубку вина. Неподалёку от них с приятелями-ополченцами вёл деловой разговор Рыжий. Он спрашивал, могут ли те наскоро срубить целую деревню, и во сколько ему, Рыжему, такая блажь встанет.

— Ежели лес твой, то небольшой ватагой за неделю управимся, а платы за всё возьмём гривен десять, — ответил едва видный за повязками Бушуй.

Не успели вурды вино допить, те уже по рукам ударили.

А пир продолжался.

Много веков минуло с тех самых пор, когда не в меру мечтательный охотник, заметив красивое звучание тетивы своего лука, натянул на него ещё несколько струн и получил первый прообраз арфы. Гудок, отдалённый потомок того лука, и держал сейчас Кулёк. Он затянул знакомый многим напев, и скоро пьяные мужчины подхватили одну из самых заунывных ратных песен. Про ворона кружащегося над умирающим воином.

Впрочем, от всех военных песен веяло такой беспробудной тоской, что казалось, будто само небо умирало вместе с павшими в битвах, про которых главным образом и сочинялись такие песни.

Совсем невесёлый вышел пир.

Факелы догорали, а большинство людей разбрелось по дворцу и домам, когда молодые князья собрались для отдельной беседы. Им было о чём поговорить. В ближайшие годы именно им предстояло управлять обширными землями от южных степей до холодных верховьев Ветлуги. Им предстояло продолжать дело своих отцов, укреплять союз, вместе бороться с жадными соседями. Они спорили до хрипоты, отстаивая каждый свой замысел.

Сокол смотрел на молодых князей с тревожной надеждой. Как ни ужасна была Серая Орда, она являлась лишь предвестником более мрачной поры. Года затишья кончались, князьям предстояли не лучшие времена. Времена жестокой борьбы и коварных предательств.

Так или иначе, но это дело будущего.

Покинув пир, усталый чародей отправился домой.

Эпилог 1. Несколько лет спустя.

Глухое, расположенное посреди мещёрского леса село из двух десятков хижин, стояло заваленное снегом по самые крыши. Селяне, тем не менее, копошились даже зимой. В сугробах виднелись узкие проходы, а санный путь вёл от села к ближайшему лесу, да к такому же зимнему большаку.

Но теперь, когда приехали гости, село будто вымерло. Над редкими здесь дымоходами поднимались сизые клубы, но на мороз никто носа не совал. Собаки тоже молчали, предпочитая, видимо, греться подле хозяев.

Среди бедных хижин стояла вполне добротная, большая изба, срубленная аж на двенадцать углов. Это был дом хозяина поместья, к которому и тяготело село. В самой большой, хорошо натопленной комнате, за богатым столом сидели двое — сам хозяин и его гость, московский наместник. Как следует отогревшись и хлебнув крепкой браги, они продолжали давно начатый разговор.

— Может быть, не стоит спешить? — спрашивал гость. — Я же не могу покупать, не глянув какие здесь земли, какой урожай… Давай лучше по осени всё путём сделаем…

— Мне нужны деньги, — произнёс простуженным голосом хозяин. — Стал бы я продавать село за бесценок, если бы не нуждался. Кабы мог ждать до следующей осени, так и цена была бы вчетверо. А вернее всего и вовсе продавать бы не стал.

— Вчетверо? — удивился наместник. — Не дорого просишь?

— А ты как думал, — прохрипел хозяин. — Здесь земля не урожай родит, а изобилие райское. Воткнёшь в землю прутик, глядь, а он уже и листьями покрылся, а через год яблоки сможешь собирать. А зверья в лесу, что клёцок в княжеской миске — стрелу наугад пустишь, а без добычи не останешься…

Гость, не слишком доверяя сказкам, поглядывал на собеседника с недоверием. Тот поймал взгляд и улыбнулся.

— Не веришь? Считаешь, что цену набиваю? — прохрипел он с задором. — И правильно. Не всякому в наше время верить можно. Но чтобы не было между нами недоговорённости, открою тебе и один недостаток…

— ?

— Вурды в здешних лесах водятся, — понизив голос, поведал хозяин. — В голодное время и на село пойти могут. Так что мы все здесь под богом ходим…

— Ну, вурды, это безделица, — отмахнулся наместник. — Для малых детей страшилка…

— Не скажи, — возразил хозяин. — Тут одному без хорошего отряда не выстоять. На здешних мужиков-то надежды не больно много. Немощные они какие-то, не то, что бабы…

Как бы в подтверждение его слов, дверь отворилась, и писаная красавица внесла в горницу большой горшок с варёной бараниной. Разложив похлёбку по мискам, она удалилась на свою половину.

— Хозяйка? — спросил, подмигнув, наместник

— Нет, девка селянская. Надоела уже. Хочу себе покрасивей найти. Здесь такие бабы водятся, что о-го-го, только держись, заездят.

— И что, так вот и ходят к тебе, без принуждения?

— А то! — гордо воскликнул хозяин. — Народ-то здесь дикий, пням поклоняется. Я для них вроде духа. Как скажу, так и сделают.

Настроения у гостя переменилось. Он провожал красавицу взглядом всякий раз, когда та подносила что-нибудь к столу. Теперь он готов был поверить хозяину…

Хоть это и не по обычаю, но ударили по рукам глубоко за полночь.

— Покупаю! — сказал наместник и зашуршал дорогой кожей.

Составили купчую, справили грамоту на получение денег из московской казны.

— Получишь по ней у печатника босоволковского, хоть завтра получишь… — заверил наместник.

— Босоволковского? — удивился хозяин.

— Поменялся у нас тысяцкий, — кивнул гость. — Вельяминов теперь в опале. Год как уже. Возвысился больно над прочими, власти загрёб немерено, вот князь его и отставил.

— Надо же… — сказал хозяин. — Как до нас новости-то поздно доходят. Одно слово — медвежий угол.

* * *

На следующее утро московский гость убыл с подписанной хозяином купчей. Дельце было не просто выгодным, а сулило баснословный барыш. Но самое главное, князь, желавший расширения московских владений, такую затею непременно одобрит.

Как только сани наместника скрылись за поворотом, в избе стали лихорадочно собирать вещи.

— Вяжи постели в узлы, да скатерть, скатерть не забудь!

— Эх, Ромка, всё тебе покою нет, засыпимся как-нибудь…

— Ты, Кулёк, лучше лошадей запрягай. Тогда и не засыпимся.

— Да ладно, куда спешить, наместник, чай до весны и не сунется в эти края. Ходу не ближний свет…

— Бережёного — бог бережёт… Наталья, ларец-то кому оставила? Князю московскому?

* * *

По весне, когда стаял снег, наместник приехал в село в сопровождении своего дружка тысяцкого и большого отряда кметей. Они добирались сюда целый день, сильно устали, но предвкушали обещанную новым хозяином славную попойку, да большое число пригожих, покладистых девок.

Но добравшись, наконец, до села не нашли они ни девок, ни людей вообще, ни скотины, ничего… Да и само село наместник узнал с трудом.

— Ты боярин, чего купил-то? — спросил тысяцкий, даже не слезая с коня.

Наместник сорвал с головы шапку и с досадой швырнул её оземь.

— Паскуда! — завыл он. — Рыжий чёрт!

Вместо заснеженных полей глазам открылась топкая, подозрительно напоминающая трясину, земля. Хижины, наспех срубленные из сырого леса, теперь частью погрузились в зыбун, частью осели и перекосились. Всё описанное в купчей поместье представляло собой большое, но совершенно ненужное никому болото.

Эпилог 2

Выехав за город, Заруба придержал коня, и пустил его дальше свободным шагом. Гнедку что — хоть и вовсе никуда не ехать — поплёлся еле-еле, поглядывая по сторонам.

А вокруг горело многоцветие осеннего леса. Природа догуливала последние деньки до наступления холодов и зажгла по такому случаю свои лучшие краски…

Всё это великолепие и прежде не слишком занимало воеводу, а теперь он желал любоваться красотами ещё меньше. Предстоящая встреча одновременно и радовала и вселяла тревогу. Мысли разбредались, а чувства переполняли старого воина.

Она ждала в условленном месте — на берегу маленькой лесной речки, что мерно текла под густыми сводами деревьев, старательно огибая возвышенности и неспешно подтапливая рыхлые берега. Проехав через полянку, воевода спрыгнул с седла; хлопнул по крупу, отпуская коня.

— Ты, однако, не слишком спешил, Малк, — улыбнулась Эрвела, шагнув навстречу.

— Я не спал всю ночь, — ответил Заруба. — Но выехал из города и вдруг испугался…

— Испугался? — рассмеялась Эрвела. — Но кого, или чего?

— Испугался, что не застану тебя… — сказал Заруба после заминки.

— Ну, если бы ещё помедлил, то может, и не застал бы.

Заброшенный охотничий домик на излучине реки зарос мхом по самую крышу. Прелый дух прогнившего сырого дерева стоял здесь, несмотря на открытое окно, проломленную кровлю и гуляющие сквозняки.

Они стояли друг против друга, не решаясь сделать последний шаг, способный поглотить то малое расстояние, которое ещё сохранилось между ними. Старый седой воин и вечно юная лесная дева стояли в полном смятении.

Ошалевшая ласточка, неведомо как задержавшаяся в этих краях, вдруг влетела в окно и заметалась вдоль стен. Заруба еле заметно вздрогнул, повернул голову, наблюдая за птицей. Ласточка, облетев несколько раз комнату, уселась под потолком.

Примета верная — к покойнику. Следовало бы поймать глупую птицу, да оторвать то чем думает, приговаривая, мол, на свою голову прилетела. Только так, по поверью, и можно избежать смерти. Но Заруба стоял как вкопанный.

Владычица знала приметы людей и оценила поступок воеводы.

— Спасибо тебе, Малк, — сказала она и поцеловала воина.

— Ради тебя стоит не убивать, — вспомнил Заруба. — Когда-то я сказал эти слова одному славному вурду, но не думал, что окажусь так близок к истине.

— Никто не умрёт, — спокойно сказала Эрвела. — Я знаю…

Этой же зимой, оставив службу у князя, Заруба покинул Городец Мещёрский, чтобы никогда больше в него не вернуться.

От автора

Настоящая книга, помимо изрядной доли художественного вымысла, основана на реальных исторических событиях, легендах и преданиях. Все приведённые в ней исторические факты достоверны, хотя их интерпретация значительно отличается от той, что можно прочитать в учебниках истории. В тоже время, вполне вероятно, что упомянутые учебники несут в себе не меньше, а то и больше вымысла, чем самый смелый фэнтезийный роман.

Эпоха русского средневековья, в том числе вторая половина четырнадцатого века, таит в себе немало любопытных событий, интриг и загадок. Отечественные писатели не раз обращались к этому времени, но большинство исторических романов так или иначе привязаны к Куликовской битве или событиям, происходившим вокруг неё. Нечего и говорить, что все эти романы были написаны в русле исторического мэйн-стрима, с его мудрыми московским князьями, пристально вглядывающимися в даль веков и произносящими глубокомысленные речи о грядущем величии русского народа. Все прочие народы современной России, с их самобытной культурой и верованиями, упоминаются в таких книгах крайне редко. Все прочие события встраиваются в официальную историческую концепцию или отбрасываются, как не соответствующие ей. А ведь происходили, в то время, и куда более любопытные вещи.

Четырнадцатый век это эпоха максимального расцвета независимых княжеств и, как следствие, наиболее ожесточённого противостояния между ними. Причём противостояния не столько военного, сколько культурного и экономического. Это эпоха борьбы за верховную власть и противодействия этой власти.

Четырнадцатый век, несмотря на спорную зависимость от орды, это эпоха свободы. Последнее столетие до образования централизованного государства со всеми его уродливыми проявлениями, вроде крепостного рабства, преследования инородцев и иноверцев, жестокой колонизации и имперских войн.

Некоторые замечания:

Князья и правители великих княжеств и земель (Литва, Новгород, Москва, Нижний Новгород, Рязань, Тверь) — реальные исторические персонажи. Политическая конъюнктура привела к искажённой картине их взаимоотношений. Дело подаётся так, что московские князья выступают поборниками единой Руси, предвосхищают исторические события, а недалёкие и амбициозные князья-соперники ставят им палки в колёса. Однако, по всей видимости, в реальности они не слишком отличались друг от друга.

Борьба московских, нижегородских и тверских князей за господство над Русью, имеет в своей основе распрю между сыновьями Ярослава в первые десятилетия монгольского вторжения. Достоверных сведений, о том, который из братьев Ярославовичей был старшим, нет. Официальная история считает таковым Александра Невского, оправдывая тем самым претензии Московского Дома на владимирский престол, некоторые исследователи склоняются в пользу Андрея (родоначальника суздальско-нижегородской ветви). Известно лишь, что наследовал отцу именно Андрей, что позволяет усомниться в обоснованности притязаний Александра Невского.

О Мещёрских князьях никаких сведений до нас не дошло, за исключением имени Александра Уковича, упомянутого в отдельных юридических документах (раздельных грамотах). Все остальные мещёрские имена, приведённые в настоящем романе, вымышлены.

Идея изобразить Алексия как русский аналог кардинала Ришелье не нова. Об авантюризме и интриганстве митрополита писал ещё его современник, Никифор Григора в своей «Истории Византии».

Когда и откуда появились на Руси серые крысы, доподлинно неизвестно. Уроженцы юго-восточной Азии, они могли придти вместе с монгольским завоеванием, но могли просочиться и позже, из Европы. В любом случае это произошло приблизительно во времена описываемых в романе событий, что и позволило автору предложить фантастическую интерпретацию крысиного нашествия.

Колдуны, чародеи, ведьмы присутствуют в фольклоре любого народа. Главный герой романа — чародей Сокол — персонаж вымышленный. Его учителя — Соловей, Скворец и Дятел упоминаются в нижегородских легендах, собранных в частности Мельниковым-Печерским, а Соловей, кроме того, и в былинах об Илье Муромце, где он выведен как разбойник.

Овды, онары, Вуверкува заимствованы из марийского фольклора. Из марийской традиционной культуры заимствованы и некоторые описанные в книге обычаи, вроде гадания на снежных стогах, а так же названия месяцев и праздников, из марийского языка некоторые слова и названия.. Этот источник был взят за основу для реконструкции, так как от собственно мещёрской культуры мало что сохранилось.

Мещера — финно-угорский народ, родственный современным марийцам и мордве. Никаких точных сведений о его языке, мифологии, быте до нас не дошло. Народ этот исчез подобно многим другим в ходе русской колонизации. Попытки реконструкции были предприняты в ходе фольклорно-этнографической экспедиции по Рязанской области, что привело автора к выводу о вероятной близости марийской и мещёрской культуры.

Вурды существа вымышленные, однако, появившееся в литературе (Начиная с А.С.Пушкина) и позднем фольклоре слово «вурдалак» имеет, безусловно, отношение к марийскому корню «вурд», означающему кровь. На этой аналогии и придуманы были кровожадные существа.

Кудеяр — персонаж русского фольклора (сказаний, песен, быличек). Легендарный предшественник исторических Болотникова, Разина и Пугачёва, он превратился в собирательный образ разбойника — народного защитника

Названия городов (за редким исключением) приводятся в современной транскрипции по причине большего её благозвучия. Разговорное сокращение Нижнего Новгорода до первого слова также относиться к современной традиции, раньше его называли просто Новгородом. По той же причине в современной транскрипции даны и все имена, кроме имён священников и монахов. Имена же деятелей церкви даны в соответствии с православной традицией (в церковно-славянской транскрипции).

Разговорного языка той эпохи не сохранилось, и восстановить его невозможно. Попытки авторов исторических романов реконструировать его по летописным, юридическим и литературным источникам относящимся к российскому средневековью, приводят к карикатурно-высокопарному стилю. Поэтому в настоящей книге используется современный разговорный язык. Автор попытался, однако, свести к минимуму употребление слов однозначно заимствованных из других языков в более позднее время. Звательный падеж сохранён только в тех словах, которые употребляются в таком виде в современном языке.

* * *

В работе над книгой автор использовал как исторические источники — летописи, юридические документы, так и литературные — воспоминания путешественников, житийные и фольклорные тексты.

Следует упомянуть авторов (историков, краеведов, этнографов, филологов и др.), работы которых были использованы при создании книги: Вернадский Г.В., Гаврилов А.Н., Гаврилов А.П., Гациский А.С., Данилевский И.Н., Дёмина С.А., Лощиц Ю.М., Ляпаева О.Н., Мельников П.И., Морохин Н.В., Персидский В.А., Правдолюбов В.С., Прохоров Г.М., Родин Н.А., Русинов Н.В., Трубе Л.Л., Хань У., Храмцовский Н.И., Цверов В.В., Экземплярский А.В.

Автор благодарит все тех, кто помог советом, поиском необходимых сведений, кто читал и высказал замечания по рукописи: Н.Пчелину, Н.Шевченко, В.Лаврика, Т.Паутову, А.Боброва (Тротила), Е.Широкову, М.Кучинского, Д. Сорокина (Кузю), И.Халий, И.Белова, С.Малицкого, И.Король, Н.Володину, Е.Березину, Я.Егорова, Р.Мусина, Е.Лотоша (Злобного Ыха), а также Нижегородский фольклорный клуб и Шиловский центр народного творчества «Заряна».

Особая благодарность Ольге Ляпаевой, Наташе Тороповой и Ольге Аксёновой. Без их помощи, роман вряд ли бы состоялся.

Январь 2002 года — февраль 2003 года.

Касимов — Дзержинск — Нижний Новгород — Киев.

Переработка: июнь-сентябрь 2004 года.

Правка: апрель 2005 года

Городец Мещёрский — ныне город Касимов, Рязанской области

Буква "М" в славянской нумерации использовалась для обозначения числа 40

По поздним житийным источникам Алексия в миру звали Алферий (Елевферий), но для боярского сына имя Семён кажется автору более правдоподобным.

Звёздный Воз — ковш Большой Медведицы.

Content

Сергей Фомичев
Серая Орда

Пролог

Глава первая Даньщики

Глава вторая Поиски

Глава третья Вурды

Глава четвёртая Митрополия

Глава пятая Старица

Глава шестая Полчище

Эпилог 1. Несколько лет спустя.

Эпилог 2

От автора