Рене Фюлепа-Миллера

«Святой дьявол: Распутин и женщины»

Предисловие

«Святой дьявол» — так назывался пасквиль, направленный против Распутина, автором которого был его противник, грозный иеромонах Илиодор. Обвинения и утверждения этого памфлета сыграли немалую роль в создании фальшивого, искаженного образа Распутина — хитрого шарлатана, главного виновника гибели старой России.

Этот образ, созданный бессильным в своей ненависти врагом, стал шаблоном, и именно такой портрет Распутина был представлен народу; революционный хаос долгое время делал невозможной объективную оценку этого человека. В то время, насыщенное революционными лозунгами, не заботились о достоверности. Единственно важным был успех политической борьбы, в такой ситуации вряд ли мог быть предложен другой исторический портрет, чем этот, который, как никакой другой, наиболее ярко и убедительно обрисовал всю негодность ранее существовавшего правящего строя и его представителей.

Для революционной России в ее борьбе против системы, во многом устаревшей и поэтому обреченной на гибель, каковой был царизм, эта искаженная интерпретация личностей и ситуаций является если не обоснованной, то объяснимой. Несомненно, без всякого на то основания этот образ Распутина удовлетворял мещанский интерес к скандалам и сенсациям, создавал искаженное изображение фигуры Распутина в черно-белых тонах как «дьявола в человеческом обличье».

Из соображений как можно быстрее после краха царизма нарисовать народу ужасающие картины жизни царского двора этот образ Распутина, без всякого критического изучения, был представлен общественности единственно подлинным. Скудость воображения, свойственная бульварным романам, и плебейская косность в подходе к Распутину привели к тому, что этот образ рассматривался с банальной упрощенностью.

Чтобы придать этому фальшивому образу историческую достоверность, было сочинено надуманное жизнеописание Распутина. С поистине профессорским педантизмом назывались ложные даты и годы, неверные имена и названия мест, в то время как такая точность редко бывает в биографиях, основывающихся на реальных фактах. Тот, кто изучает литературу о Распутине, все время встречает бесчисленное множество вроде бы точных сведений, которые своей кажущейся достоверностью пытаются ложно убедить, что они вовсе не нуждаются в точном обосновании. Барон фон Таубе не пошел на необдуманное использование в своем труде рассказов о Распутине, а критически рассортировал и систематизировал их, и в результате именно он создал действительно ценное произведение об этой личности.

В потоке лжи о Распутине остался едва услышанным один робкий слабый голос: дочь Распутина Матрена в своей маленькой брошюре предприняла почти безнадежную попытку защитить память своего отца. То, что Матрена называет «правдой о Распутине», несомненно, является правдой только наполовину; благоговейная любовь вытесняет все темное и рисует доброго и достойного человека, каким Матрена знала своего отца. Но все-таки этот, пусть тоже односторонний, образ намного ближе к правде. Возможно, Распутин не был лишь скромным и достойным любви человеком, но он был также и таким, и эта сторона уравновешивает не только многие его ошибки и слабости, она во многом расширяет и обогащает его личность, делает его привлекательным чисто по-человечески.

Только уверенность, что при тщательном, беспристрастном исследовании всех имеющихся материалов не остается даже малейшей возможности изображения Распутина банальным шарлатаном или святым старцем, побудила автора к написанию книги. Распутин не был ни абсолютно злым, ни абсолютно добрым, ни развратником, ни святым: он был человеком, полным энергии, наделенным многими достоинствами и многими слабостями, человеком разносторонним, противоречивым и сложным. Автором сделана попытка более адекватного изображения его личности с тщательным анализом всех «за» и «против», чем это делалось раньше.

Сознавая, что противоречия в человеческой жизни являются единственной правдой, автор обезоружил противника Распутина, используя именно это оружие для защиты правды: поэтому заглавие «Святой дьявол», придуманное Илиодором, было выбрано для названия этого произведения.

Изображение Распутина и его окружения в этой книге основано на официальных документах: полицейских актах, дневниках, письмах, показаниях свидетелей и других достоверных источниках. Именно эти официальные материалы помогли создать столь красочный образ Распутина при всем его кажущемся неправдоподобии. Эти достоверные документы принадлежат отрезку времени, не имеющему себе равных в непрерывном движении истории; люди, с которыми мы знакомимся по этим документам, являются нам из чуждого мира и весьма своеобразной социальной ситуации; здесь говорится о русском обществе непосредственно перед большевистским переворотом.

Глава первая

Лица Распутина

Крестьянин лет сорока, высокий, широкоплечий, крепкий, но в то же время худощавый, в грубой холщовой крестьянской рубахе, подвязанной простым кожаным ремнем, в широких портках и высоких, тяжелых сапогах — таким появился Григорий Ефимович Распутин в первый раз в салоне графини Игнатьевой, в кругу любопытных дам петербургского общества, духовных сановников, монахов, политиков, интриганов, авантюристов и придворных льстецов, которые привыкли собираться три раза в неделю в доме графини преклонных лет. Его, «нового святого», «чудотворца» из Покровского ожидали с величайшим напряжением. Когда он вошел по-крестьянски широким, громыхающим шагом, с резкими движениями и склонился в приветствии, грубое, некрасивое его лицо сначала, казалось, разочаровало напряженно ожидавших гостей.

Его крупная голова была покрыта непричесанными, неряшливо разделенными на прямой пробор длинными прядями каштановых волос, падающими назад, на его высоком лбу можно было увидеть темное пятно, след, оставшийся после ранения. На лице сильно выделялся широкий рябой нос, узкие бледные губы прятались под неухоженными мягкими усами. Кожа на лице, смуглая от ветра и солнца, была морщиниста и изборождена глубокими складками, глаза прятались под широкими бровями, правый был изуродован каким-то желтым узелком. Лицо, дико заросшее темно-русой растрепанной бородой, производило на присутствующих более чем необычное впечатление.

Но когда он подходил совсем близко к каждому из гостей, касался руки, помещал ее между своих широких мозолистых ладоней и при этом пытливо заглядывал в глаза каждому из своих новых знакомых, они себя чувствовали немного смущенно. Эти глаза обладали редкой подвижностью: маленькие, светлые, водянисто-голубые, сверкая из-под сросшихся густых бровей, они как будто постоянно что-то искали, исследовали, проверяли и проникали во все, что находилось в поле их зрения. Без сомнения, эти глаза чем-то тревожили, смущали. Останавливаясь на ком-нибудь на одно мгновение, они становились острыми, как будто стремились заглянуть в глубину души, затем снова принимали выражение всепонимающей доброты и мудрого снисхождения.

Его грубый крестьянский голос также мог неожиданно приобретать глубокое завораживающее звучание. Когда он говорил, то немного наклонял голову, как это обычно делают духовные лица, когда принимают исповеди, и тогда его речь звучала по-монашески мягко, взгляд смягчался. В такой момент гости графини Игнатьевой чувствовали, что перед ними стоит добрый святой отец, которому можно доверить любой секрет.

Внезапно его взгляд и речь опять изменялись: как будто в этом странном человеке вспыхивала всепожирающая чувственная жажда, глаза начинали как-то особенно сверкать, голос становился то возбужденным и резким, то доверительным и вкрадчивым. Его взгляд и речь становились бесстыдными, циничными и полными едва скрываемой язвительности, пока он, совсем неожиданно, снова не преображался и с поэтическим, пламенным вдохновением не начинал говорить о вещах мистических и религиозных.

Некрасивые черты его лица приобретали в это время необыкновенную живость. Иногда быстрая перемена мимики и жестов становилась почти театральной. При этом внимание притягивали его мозолистые руки: грубые, но в то же время красивые, с длинными костлявыми пальцами.

Прошло совсем немного времени, и женщины из всех слоев общества, начиная с дам высшего света, кончая служанками, крестьянками и швеями, увидели в Распутине лицо высокое и божественное. Мужчины всех сословий и профессий также толпились вокруг чудотворца: министры и служащие, маклеры и шпионы. Григорий Ефимович был безмерно избалован всеми, им восхищались, ему поклонялись.

По мере того как улучшалось социальное положение Распутина, изменялся его внешний облик. Он стал носить дорогие рубахи, сшитые специально для него самыми знатными дамами из бледно-голубого, красного, розового или ярко-желтого шелка и расшитые цветами. Простой крестьянский кожаный ремень сменился на малиновый или небесно-синий шелковый кушак с большими кистями. Распутин носил штаны только из полосатой английской ткани или из черного вельвета и сапоги из мягчайшей кожи; зимой он был одет в дорогую меховую шубу, на голове — бобровая шапка, на ногах — английские теплые сапоги.

Но и в этой красивой одежде, к которой его приучили почитательницы, он не изменил свою крестьянскую, прямую, неунывающую сущность и оставался по-прежнему мужиком с неухоженными волосами и бородой, грязными руками и самобытным, даже неприличным языком крестьянина.

Его грубая манера поведения в петербургских салонах приобретала в глазах фанатичных поклонниц особое значение.

Собравшиеся ожидали его с восторженным напряжением. Как только открывалась дверь, чтобы впустить Распутина на порог, присутствующие испытывали трепетную дрожь, как будто происходило что-то чудесное. Если Распутин останавливался перед женщинами, чтобы по обычаю странствующих монахов, склонив голову, трижды расцеловаться, они дрожали в религиозном экстазе и называли его именами, подобающими только святому. Теперь все были уверены, что его устами говорил Бог, во взгляде его маленьких водянисто-голубых глаз им виделся Дух Святой. Прикосновение святого передавало его благость их грешным телам, а поцелуи и объятия освящали каждую из его верующих учениц. Подчас он вдруг поднимался посреди разговора и неожиданно без какой-либо связи, звал женщин, которые должны были петь ему грустные народные песни, те, напоминающие церковные песнопения, которые он особенно любил. Тогда он делал несколько шагов вперед, останавливался в кругу собравшихся, засовывал руки за шелковый кушак, опоясывавший бедра, начинал медленно покачиваться в такт пению, вдруг с силой топал крестьянским сапогом о паркет и начинал плясать. Слегка раскачиваясь, с видом обольстителя он приближался к дамам и приглашал их танцевать: борода развевалась, ноги топали в такт мелодии, а острые глаза изучали партнершу, смущенную, словно очарованную, следовавшую за его взглядом. Остальные мужчины и женщины благоговейно и взволнованно смотрели на пляшущего мужчину, как будто присутствовали на богослужении.

Однако некоторые пытались сопротивляться чарам Распутина, они хотели сохранить благоразумие и боролись всеми силами с его властным влиянием. Но даже те немногие, кому удавалось сохранить ясность взгляда под непосредственным воздействием Распутина, в пьяном угаре наполненного восторженным экстазом, видя в нем земного человека с обычным лицом, маленькими хитрыми глазками и неухоженной бородой, все-таки не могли полностью освободиться от его внушающей силы.

Одни говорили о «гипнозе» и пытались развеять удивительные чары чудотворца с помощью науки, но это мало помогало против живого влияния личности Распутина.

«Как необыкновенны его глаза», — признает одна дама, пытавшаяся противостоять его влиянию. Каждый раз, когда она с ним встречалась, она всегда удивлялась силе его взгляда, который не могла выдерживать продолжительное время. Что-то гнетущее было в этом добром, мягком и одновременно хитром и лукавом взгляде, обрекающем беспомощно стоять под обаянием могущественной воли, которая исходила от всего существа Распутина. Если очень устанешь от его чар и захочешь уйти от него, то чувствуешь, будто что-то словно притягивает и сдерживает тебя.

Одна молоденькая девушка, услышав о новом удивительном святом, приехала в столицу из провинции и нашла его, чтобы получить у него назидание и духовное поучение. До этого она не видела ни его, ни его портрета и встретилась с ним впервые на его квартире. Как только он к ней приблизился и заговорил, то показался ей одним из тех крестьянских проповедников, каких она часто встречала у себя в родной деревне. Его мягкий монашеский взгляд и гладкие, разделенные на прямой пробор темно-русые волосы, обрамляющие простое лицо, исполненное внутреннего достоинства, все это поначалу вызывало в ней доверие к нему, но по мере того, как он к ней приближался, она чувствовала, как в глубине его глаз, светящихся добротой и мягкостью, таинственно, хитро и обольстительно проглядывал второй, совсем другой человек.

Он сел напротив нее, наклонился к ней, и в тот момент его светло-голубые глаза вдруг потемнели. Острый взгляд устремился на нее, проник в нее и приковал к себе. Свинцовая тяжесть сковала ее члены, в то время как большое морщинистое лицо, искаженное жаждой, приблизилось к ее лицу. Она чувствовала его горячее дыхание на своей щеке и заметила, как его горящий взгляд медленно скользил по ее скованному телу до тех пор, пока он с чувственным выражением не опустил веки. Его голос перешел в страстный шепот, он нашептывал ей странные, сладостные слова.

Когда она была уже готова поддаться чарам этого соблазнителя, в ней шевельнулась мысль, глухо и как-то издалека, что она пришла сюда расспросить его о Боге. По мере того как она осознавала первоначальную причину своего прихода, тяжесть уходила из ее членов, она начала сопротивляться его чарам.

Он тотчас заметил нарастающее внутреннее сопротивление, его полузакрытые глаза открылись, он встал, склонился над ней, легко погладил ее по-девичьи гладко причесанные волосы и запечатлел на ее лбу бесстрастный, мягкий, отеческий поцелуй. Его лицо, искаженное похотью, полностью разгладилось и снова приняло лик благостного странствующего проповедника.

Доброжелательным, покровительственным тоном заговорил он со своей посетительницей, поднял, благословляя, правую руку ко лбу. Он стоял перед ней в той позе, в которой на старинных русских иконах изображен Иисус Христос. Его взгляд снова стал мягким, дружелюбным, почти покорным, и только в самой глубине этих маленьких глаз скрывалось едва заметно другое, похотливое, бесстыдное.

Разочарованно и до боли смутившись, поднялась молодая девушка, попрощалась и покинула квартиру Распутина. В сердце своем она унесла робкий вопрос, был ли этот человек святым или развратником.

Другая женщина, дама из высшего петербургского общества, объясняла французскому послу с нескрываемой иронией, что у Распутина грязные руки, черные ногти и всклокоченная борода. «Фу!», — воскликнула она, говоря о нем, но уже после нескольких слов вынуждена была признать, что необычная, не поддающаяся описанию игра взгляда Распутина, жестов и слов, то умное, таинственное, доброе, святое, доверительное, покоряющее, возвышенное и язвительное, составляющее его сущность, не может никого оставить равнодушным.

* * * *

Влияние Распутина не ограничивалось только женщинами: французский посол испытал на себе влияние чудотворца, когда встретил его в первый раз. Месье Палеолог получал от своих доверенных лиц только неблагоприятные сведения о Распутине, принимал его за шарлатана и ненавидел, особенно за выступления за мир, а значит, за предательство России по отношении к ее французским союзникам.

Однажды посол был с визитом у одной знакомой дамы, вдруг дверь в приемную распахнулась с сильным грохотом: шумно вошел Распутин, обнял хозяйку и долгое время разговаривал с ней. Палеолог наблюдал за ним со смешанным чувством напряженного внимания и недоверия, с которым дипломат привык относиться к любой сомнительной политической личности. Он установил, что у «чудо-монаха» обыкновенное лицо, но властное выражение голубых, цвета льна, глаз. На какое-то мгновение посол был сам подчинен им и должен был признаться, что глаза Распутина одновременно и проникающие, и наивные, и строгие, и блуждающие. Когда его речь оживлялась, можно было подумать, что зрачки были «наполнены магнетизмом». Месье Жильяр, француз-воспитатель наследника престола, встречался с презренным шарлатаном и ненавистным противником войны Распутиным всего один-единственный раз, в приемной царского дворца. Странное, неприятное чувство охватило учителя. Когда их взгляды встретились, в нем возникло твердое убеждение: он находится рядом с могущественным и опасным человеком. Обеспокоенный до глубины души, он поспешил исчезнуть из поля зрения Распутина и покинул комнату.

Но даже человек, который ненавидел Распутина с самого начала, который встретился с ним, имея предвзятое о нем мнение, считавший этого чудотворца несчастьем для России, тот самый князь Юсупов, одержимый лютой ненавистью, который холодно и расчетливо вкрался в доверие к Распутину, чтобы подготовить покушение на него, и то с трудом мог противостоять колдовскому влиянию, которое оказывал и на него Григорий Ефимович.

В доме старой Головиной и ее дочери — обе причисляли себя к верным сторонницам Распутина — Юсупов впервые встретился со своей будущей жертвой. В то время как женщины, затаив дыхание, с горящими глазами и разрумянившимися щеками прислушивались, как зачарованные, к каждому слову Распутина, Юсупов, сидя в кресле рядом с чудо-монахом, имел возможность внимательно наблюдать за ним. Он видел его впервые, впервые слышал его голос, и уже тогда ему казалось, что все, что он плохого и отвратительного слышал об этом человеке, подтверждается. Этот избалованный женщинами мужик вызывал у него глубокую антипатию, непривычное отвращение: его черты были грубы, без малейшей утонченности; смех, с которым он обращался к своим слушательницам, действовал нездорово, чувственно и мрачно. Его лицо напоминало лицо похотливого сатира, все в нем было подозрительно и вызывало недоверие.

Никогда раньше князь Юсупов не видел ничего более отвратительного, чем эти маленькие, почти бесцветные, расположенные близко друг к другу глубоко посаженные глазки. Иногда казалось, они тускнели, и тогда нужно было приложить некоторое усилие, чтобы различить, открыты они или нет, и лишь тревожное, беспокойное чувство говорило князю, что Распутин внимательно за ним наблюдает.

Но в тот же момент молодым высокомерным аристократом овладело чувство, что в этом омерзительном мужицком лице прячется что-то необычное, что в сверлящем взгляде этих отвратительных глаз скрыта мощная, но таинственная, почти сверхъестественная сила.

Позднее Юсупову довелось испытать всю силу взгляда Распутина. С намерением войти в доверие к своему врагу он приехал к нему на квартиру под предлогом ознакомления с его даром врачевателя. Молодой князь, движимый любопытством, полностью отдался в распоряжение Распутина, последовал за ним в его спальню и лег там на диван. В то время, как Распутин пытался своим взглядом и ласкающими движениями рук усыпить его, Юсупов сначала сохранял самообладание и решил, что лечебное действие чудотворца есть не что иное, как «гипноз наихудшего качества».

Распутин твердо смотрел ему в глаза, медленно гладил его по груди, шее и голове, затем встал перед ним на колени и начал молиться, при этом он слегка касался ладонями лба. В этом положении он оставался некоторое время, затем вскочил на ноги и продолжил гипнотизирующие движения. Юсупов сопротивлялся влиянию изо всех сил, но скоро должен был признать, что по всему его телу распространилось удивительное тепло и началось оцепенение. Язык больше не повиновался ему, напрасно пытался он произнести какие-то звуки или подняться: все тело как будто налилось свинцом.

Близко перед собой он видел глаза Распутина, властно сверкавшие. Два пронизывающих луча исходили из них, сливаясь друг с другом, и превращались в пылающий круг, который то приближался, то снова удалялся. Веки Юсупова становились все тяжелее и медленно опускались; он был уже совсем готов поддаться воле этого отвратительного шарлатана и заснуть. Последним усилием воли он собрался с силами и начал отчаянно бороться, пока ему наконец не удалось разорвать чары. Он покинул квартиру Распутина с твердым намерением уничтожить этого человека как можно скорее.

Несколько месяцев спустя в своем дворце, в подвале со сводчатым потолком, уютно убранном всего за несколько часов до этого, Юсупов сидел за накрытым столом напротив своей жертвы, пел по его желанию цыганские песни и потчевал его отравленным вином. Затаив дыхание, наблюдал он за лицом Распутина и каждое мгновение ожидал, что тот упадет замертво. Но Григорий Ефимович опустошал один за другим стаканы с отравленным напитком и молчал; он сидел, подперев голову руками, с грустным выражением и полуприкрытыми глазами.

Внезапно его лицо меняется, из уст вырываются дьявольские проклятия, как будто ему известно, зачем его сюда привели и что произойдет дальше. Затем он поднимается, в глазах появляется то особое выражение — смесь кроткого понимания и мягкой покорности. В следующий момент Юсупов выхватывает оружие и стреляет в Распутина.

Убийца ощупывает неподвижное, еще теплое тело, ищет пульс и только собирается подняться, как вдруг к своему ужасу замечает, как начинают дрожать веки Распутина. Вскоре по лицу проходит судорога, сначала открывается левый глаз, затем — правый, и оба, по-змеиному зеленоватые, исполненные невыразимой ненависти, смотрят на убийцу.

Этот взгляд парализует, Юсупов замирает в немом ужасе, не находя в себе сил позвать на помощь или убежать. Вдруг умирающий приподнимается, испускает дикий вопль и вскакивает. Его скрюченные судорогой пальцы хватают воздух, впиваются железной хваткой в плечо Юсупова и пытаются схватить его за горло. Хриплым голосом снова и снова шепчет Распутин имена тех, кто предал его; на губах выступает пена, взгляд вызывает ужас.

Через несколько минут он мертв. Труп переносят на лестничную площадку. На левом виске зияет глубокая рана, лицо изувечено и все в крови, в глазах застыла смерть.

Долго еще стоит князь Юсупов неподвижно рядом с трупом. Потом в нем вспыхивает бешеная ярость. Дрожа, в сильном возбуждении он хватает железную трость и как безумный начинает избивать мертвого Распутина.

Глава вторая

Годы учения и странствий

Гриша, младший сынок возницы Ефима Андреевича Распутина из Покровского, любил торчать в конюшне. Там он мог сидеть часами на маленькой низкой тумбе под лампой, смотреть широко раскрытыми светлыми детскими глазами на огромных животных и, сдерживая дыхание, прислушиваться к постукиванию копыт и похрапыванию лошадей. Гриша был шустрым, озорным, даже бесстрашным мальчиком, организатором всех озорных проказ крестьянских детей; но как только он в широченных и длинных полотняных штанах входил вслед за отцом или работником в конюшню, то сразу преображался: его детское личико приобретало вдруг выражение необыкновенной серьезности, взгляд становился напряженно-внимательным, фигурка приобретала мужскую осанку. Твердыми, размеренными шагами он шествовал вслед за взрослыми, исполненный такого чувства, как если бы он входил в святилище, где нужно вести себя тихо и серьезно, как в церкви.

Для него было праздником, когда разрешали оставаться одному у лошадей. Очень тихо и осторожно проскальзывал он к лошади, становился на цыпочки, чтобы вытянутыми руками гладить и ласкать ее теплый круп. В такие минуты он был полон той нежности, которую не проявлял ни по отношению к родителям, ни по отношению к братьям и сестрам, ни к кому бы то ни было еще.

Иногда он осторожно подбегал к дверям, выглядывал во двор, чтобы удостовериться, что никто не идет, с обезьяньей ловкостью взбирался на деревянную кормушку, хватался за железные подпорки яслей и смело вскакивал на спину лошади. Он прижимался горячей щекой к ее шее и вел долгую удивительную беседу на нежном языке, который был понятен только им двоим.

Вечерять среди лошадей было наибольшей радостью для мальчика. Он любил тусклый свет большой, косо висевшей на стене жестяной лампы, тот необычный полумрак, в котором то здесь, то там высвечивались блестящий бок коня или куча соломы. Он с восхищением вдыхал запах стойла и никогда не уставал ласково прикасаться рукой или щекой к мерно вздымающемуся боку лошади.

Да, он всегда считал конюшню самым лучшим местом, хотя обычно охотно бегал по лугам с другими крестьянскими мальчишками и с удовольствием наблюдал, как отец и другие рыбаки сидели на берегу Туры и удили рыбу. Любые развлечения он охотно отдал бы за своих лошадей, в которых видел молчаливых друзей и таинственных союзников. Это скоро привело к тому, что Гриша узнал о жизни, повадках лошадей гораздо больше, чем самые опытные старые возчики Покровского, и они, когда с их животными творилось что-то неладное, не однажды посылали за ним.

Каким чудом предстала для него конюшня в тот вечер, когда отец впервые прочитал ему историю рождения младенца Иисуса из большой книги со множеством красивых картинок! С горящими глазами внимал Гриша каждому слову рассказа о святом Иосифе, Марии и о новорожденном младенце, что лежал в яслях, когда пришли трое волхвов, чтобы поклониться ему. С этого момента все в отцовской конюшне — большая деревянная кормушка и тускло светящаяся лампа — казалось исполненным таинственного значения, которое было понятно только ему и о котором он ни с кем не говорил. Стойло стало для мальчика еще в большей мере, чем раньше, собственным, удивительным миром, полным загадочных чудес.

Однажды, когда старый Ефим ушел из дома, Гриша проскользнул в большую комнату, встал на стул и достал с карниза большую книгу с картинками, которую читал ему отец. Сгорая от нетерпения, листал он тяжелый фолиант с толстыми застежками, пока не нашел ту картинку, на которой в сине-, красно-, золотисто-желтых тонах были изображены стойло с яслями и младенцем Иисусом. С нетерпением ожидал он вечера, когда после ужина можно будет попросить отца почитать из этой книги. Сидя на коленях старого Ефима, он жадно рассматривал красивые картинки, в то время как отец читал, что происходило дальше с младенцем Иисусом, как он вырос и стал Спасителем мира.

Каждый вечер Ефим Андреевич, уступая мольбам сына, брался за толстую книгу; вскоре Гриша знал наперечет все картинки, а через некоторое время уже и буквы не были для него немыми, бессмысленными значками. Слушая отца, наблюдая, как тот неуклюже водил пальцем от слова к слову, от строчки к строчке, он знакомился с буквами и учился искусству составления из них слов.

Так и рос маленький Гриша в двух таинственных мирах одновременно: здесь была конюшня со всеми ее чудесами, а там — большая книга с красочными картинками и черными значками, которые медленно начинали говорить с ним понятным языком.

Грише Распутину было 12 лет, когда в его жизни произошла неожиданная драма, последствия которой сказывались еще долгое время: он играл со своим старшим братом Мишей на берегу Туры, когда тот вдруг упал в воду. Недолго думая, маленький Гриша прыгнул вслед за братом, и оба мальчика неминуемо утонули бы, если бы их не спас проходивший мимо крестьянин. Миша заболел в тот же день воспалением легких в тяжелой форме и вскоре умер, а Гриша выжил, но от страшного потрясения у него началась сильная лихорадка.

Наконец он пришел в себя, поправился, снова играл и возился с любимыми лошадьми, но что-то в нем изменилось: всегда такое румяное и пухлое детское личико стало теперь бледным, осунулось, и если к вечеру оно и разрумянивалось, то это был уже не здоровый румянец, а горячечный налет лихорадки. В поведении также произошли странные изменения, которые доставили родителям немало хлопот. Никто не мог сказать, чего ему все-таки недоставало, даже деревенский знахарь не мог дать совет. Вскоре у мальчика снова началась сильная лихорадка, многие недели он находился в полубессознательном состоянии.

Не оставалось ничего другого, как поместить больного в «темную половину», темную часть большой кухни. В зимнее время, когда снаружи, по полям и деревенским улицам мела сибирская пурга, это было самое теплое и уютное место. Кроме того, в кухне любили собираться все живущие в доме, так что больной ребенок все время был под присмотром. В сумерки приходили соседи-крестьяне и усаживались на широких скамьях вокруг большой печи. Работники разливали водку и предлагали сибирские сладости, и до поздней ночи велись разговоры обо всем, что произошло в самой деревне, или о новостях, которые просочились в Покровское из соседних деревень.

В один из таких вечеров разговаривали шепотом, так как Грише снова стало хуже; повернув бледное лицо к стене, он лежал безучастно в течение нескольких часов, что крайне озаботило родителей. Собравшиеся приглушенными голосами обсуждали важное происшествие.

В прошедшую ночь было совершено преступление, сильно взволновавшее всех жителей Покровского: у одного из самых бедных возчиков украли из конюшни его единственную лошадь, и несчастному уже не на что было надеяться. Добросердечные крестьяне Покровского, и стар и млад, уже с утра отправились на поиски вора и его добычи, но все усилия были напрасны, ни в одном стойле деревни не удалось найти украденного коня.

Устало и раздосадованно рассказывали крестьяне, принимавшие участие в поиске, о своих напрасных усилиях; все они были возмущены содеянным, так как в глазах этих сибирских возниц кража коня была самым подлым преступлением, страшнее и предосудительнее даже, чем убийство. Эти мужики, в чьих деревнях нередко появлялись ссыльные преступники из поселений, видели обычно даже в величайших грешниках «бедных, слабых братьев»; но для конокрада у них не было ни сочувствия, ни милосердия, его преступление считалось самым страшным. Поэтому собравшиеся в тот вечер в «темной половине» у Ефима Андреевича крестьяне кипели от ярости, тем более что в этот раз жертвой стал бедный возчик, хозяин единственной лошади. Анна Егоровна, жена Ефима, вынуждена была не раз просить говорить потише, когда возбуждение ее гостей слишком возрастало, указывая на больного ребенка. Снаружи стало совсем темно, и только лампа на столе отбрасывала матовый свет на мужиков, окруживших печь.

И вдруг больной ребенок поднялся с места и пошел к крестьянам в белой, длинной до полу, рубашке, с мертвенно-бледными щеками и лихорадочно пугающим блеском в светло-голубых глазах. Прежде чем они успели прийти в себя от удивления, ребенок уже стоял перед ними, несколько секунд пристально смотрел перед собой, потом подскочил к крестьянину богатырского телосложения, обхватил его ноги, вскарабкался ему на плечи и сел верхом на спину. Затем он пронзительно закричал:

— Ха, ха, Петр Александрович! Ты украл лошадь! Ты вор!

Он зашелся безудержным детским смехом, трясясь всем телом от какого-то странного восторга, ударяя пятками в грудь крестьянина, как бы желая его пришпорить, и при этом кричал, что Петр Александрович и есть конокрад. Его тонкий детский голос звучал так пронзительно, глаза вспыхивали так странно, что всем присутствующим стало страшно. А они уж и не знали, как следует отнестись к обвинению мальчика, так как Петр Александрович был очень уважаемым и зажиточным человеком, который к тому же возмущался больше всех и с самого начала требовал беспощадного преследования преступника.

Больше всего припадками ребенка были поражены старый Ефим и его жена. Если бы маленький Гриша не лежал уже долгое время в горячке, Ефим Андреевич тут же на месте как следует выпорол бы его, потому что умел поддерживать в доме строгий порядок. Анна Егоровна старалась сгладить неловкое положение и поспешила извиниться перед уважаемым Петром Александровичем. Остальные гости также попытались восстановить мир, и даже грубо оскорбленный Петр Александрович сделал в конце концов дружелюбное лицо и выразил сожаление о тяжелой болезни Гриши. Когда крестьяне начали расходиться, снова воцарилась прежняя мирная атмосфера. Несмотря на это, некоторые из гостей Ефима не могли забыть слов больного мальчика; они снова и снова вспоминали их, и вот то один, то другой не выдерживал, подымался среди ночи и, крадучись, пробирался во двор к Петру Александровичу. Там, в ночной темноте встретились мужики, охваченные беспокойным желанием установить истину. Вскоре их уже было много.

Когда бесшумно подползли к воротам Петра Александровича, они вдруг увидели, как тот, так же крадучись, вышел из своего дома, осмотрелся вокруг, не видит ли кто его, и затем, думая, что он один, пошел к погребу в самом дальнем углу двора. Сразу же после этого крестьяне, к своему величайшему удивлению, увидели, как Петр Александрович вывел из чулана украденного коня и скрылся с ним в темноте.

На следующий день рано утром крестьяне потянулись к дому Ефима и поведали, то и дело осеняя себя крестным знамением, призывая в свидетели святую Богородицу и святого Георгия, что маленький Гриша в лихорадке сказал правду и Петр Александрович действительно конокрад. Перебивая друг друга, они рассказывали, как следили за преступником, потом поймали и избили до потери сознания. Все они были теперь уверены, что Бог говорил устами больного мальчика.

Что бы там ни толковали об этом «чуде», по-видимому, мальчик в лихорадке своим сильно обострившимся чутьем заметил нечто сомнительное в поведении и словах Петра Александровича. Еще во время его многочисленных посещений конюшен села Покровского человек этот показался ему подозрительным, что и подтолкнуло его потом к обвинению. Как бы то ни было, этот случай привел к тому, что позднее, когда Гриша поправился, местные крестьяне бросали на него странные взгляды, словно спрашивая себя, что же все-таки они об этом думают.

Шло время. Гриша вырос и, как все другие крестьянские парни, проводил время в трактирах, увивался за девушками и в конце концов привык к распутной и праздной жизни. Иногда он усердно занимался крестьянской работой, а потом опять целыми днями пьянствовал. Он немного изменился после того, как на одной из «посиделок», на которые собирается деревенская молодежь, увидел красивую светловолосую Прасковью Федоровну Дубровину и влюбился в нее. Но когда темноглазая, стройная девушка стала его женой, Гриша не смог оставить распутный образ жизни и ввязывался снова во всякие грязные истории с собутыльниками и деревенскими девками.

И тут произошло с ним второе странное событие, которое произвело на него огромное впечатление и о котором он рассказал только самому близкому другу — крестьянскому парню Михаилу Печеркину, когда однажды они вместе шли по берегу Туры, рассуждая об урожае, скотине, лошадях и девушках, а потом завели речь о Боге. Григорий, по рассказу Михаила, шел по полю за плугом, он как раз провел борозду до конца и хотел повернуть лошадь, как вдруг услышал за спиной чудесный хор, как если бы пел хор девушек из деревни. Обернувшись, он отпустил плуг, так как совсем близко увидел прекрасную женщину, Пресвятую Богородицу, качающуюся, как на качелях, в золотистых лучах послеобеденного солнца. В воздухе звучало торжественное пение тысячи ангелов, которому вторила Дева Мария.

Это явление длилось всего несколько мгновений, потом исчезло. Потрясенный до глубины души, стоял Григорий посреди опустевшего поля, руки дрожали, он был не в состоянии продолжать свою работу. Когда вечером зашел в конюшню, чтобы посмотреть на коня, то почувствовал необъяснимую грусть. Что-то внутри подсказывало ему, что это знамение Божие, но одновременно чувствовал, что по высочайшей воле Создателя должен оставить лошадей, трактир, деревню, отца, жену и девушек. И он счел за лучшее никогда больше не думать об этом чудесном явлении и никому о нем не говорить. Кроме его друга Печеркина, никто тогда не услышал ни единого слова о том, что явилось крестьянскому парню Григорию и какие мысли и чувства в нем при этом пробудились.

* * * *

Повзрослев, Распутин продолжил дело своего отца и возил путешествующих и различные товары по длинным, прямым как стрела, дорогам в соседние деревни, иногда даже в Тобольск, в Тюмень и в другом направлении — в Верхотурье, лежащем у подножья богатого рудой Урала. Ведь только летом по Туре ходили пароходы мимо Покровского и совершали перевозки вниз по течению в Тюмень или вниз по Тоболу в Тобольск. Зимой путешественники приезжали на повозке или в санях, молодой возчик Григорий не раз перевозил их в отдаленные уезды Тобольской и Пермской губерний.

Когда ему было 33 года, одна из таких поездок изменила его жизнь, случайная встреча направила его по совершенно новому духовному пути. Однажды он должен был перевезти монастырского послушника Милетия Соборовского, студента Духовной академии, в монастырь в Верхотурье. Во время поездки между кучером и его пассажиром завязалась беседа о вере и о церкви, причем послушник, к своему величайшему удивлению, должен был признать, что этот простой крестьянин превосходно разбирался в вопросах религии. Молодой богослов выказал живой интерес к вознице и не безуспешно попытался убедить его, как грешно отдавать в жертву праздному образу жизни такое дарование. Слова пассажира произвели на Распутина огромное впечатление; те мысли о Боге и вере, которым страстно предавался Григорий мальчиком, снова проснулись в нем, в душе ожили чувства, которые в течение многих лет подавлялись развратом и пьянством.

В то же время то новое учение, которое принял Григорий от своего пассажира, не являлось в полной мере строгой церковной верой, которая ему, бедному и слабому грешнику, не оставляла ни малейшей надежды на искупление. Это было скорее радостное послание, провозглашавшее, что даже грешный человек еще здесь, на земле, может познать небесное блаженство, если только он следует определенным предписаниям тайной «истинной» божьей веры. В конце концов послушнику удалось убедить Распутина, чтобы по приезде в монастырь он не поехал бы сразу домой, как он это делал всегда, а остался в обители.

Верхотурье было одной из тех странных сибирских монастырских общин, которая по своему положению, образу жизни ее обитателей больше походила на крестьянскую усадьбу, чем на место созерцательного вероисповедания. Монахи Верхотурья исправно выполняли все предписания монастыря, и даже с большим усердием, кроме того, они посвящали много времени сельским работам, обрабатывали свои наделы и предавались различным занятиям мирского характера. Поэтому Григорию не показалось трудным включиться в эту наполовину монастырскую, наполовину крестьянскую общину: он принимал участие в молитвах и покаяниях и вместе с монахами работал в поле.

Вскоре он с удивлением заметил, что монастырское братство делилось на две группы, где одна играла роль заключенных, а другая как бы сторожила их, причем все это тщательно скрывалось, держалось в тайне, об этом говорили весьма неохотно.

Постепенно Распутину удалось узнать, что было связано с этими монастырскими братьями, за которыми, незаметно для других, велись осторожный контроль и наблюдение: это были тайные или явные приверженцы еретических вероучений, «хлысты» и другие сектанты, которых сослали в Верхотурье, чтобы исправить и вернуть в лоно православной церкви. В течение долгого времени монастырь в Верхотурье являлся местом пребывания заблудших духовных лиц; снова и снова прибывали сюда из всех уголков Сибири мужчины. Верховное духовенство принимало их поначалу недоверчиво, но по истечении некоторого времени они, казалось, отходили от еретической веры.

Теперь вспомнил Распутин о странных речах молодого послушника, который привел его сюда, вспомнил он, как сильно отличались поучения его пассажира от привычной церковной веры, и постепенно осознал, что тот пытался обратить его в сектантство.

Скоро узнал Григорий, что эти высланные, отлученные монахи только внешне отказались от своих заблуждений, несмотря на то, что они строго следовали всем церковным догмам. Чем больше он сближался со своими братьями во время полевых работ или в редкие минуты отдыха, тем яснее понимал, что еретики не только не собирались отказываться от своих убеждений, но, более того, некоторые из «охраняющих» находились под влиянием сектантской веры, так что в конце концов весь монастырь в Верхотурье только внешне следовал указаниям православной церкви, на деле же являлся сектантским.

Почти для всех монахов строгие религиозные церковные обряды не имели никакого значения, они вынуждены были их исполнять, чтобы не вступать в конфликт с властью, истинную веру каждый прятал в душе, о ней говорили только в кругу единомышленников, строго следуя приказу того самого Данилы Филиппыча, который более двухсот лет тому назад основал братство «божьих людей» — «хлыстов» и приказал своим сподвижникам: «Держите мои законы в тайне, не доверяйте их ни своему отцу, ни матери, будьте стойкими и молчите и под пыткой, и под пламенем, тогда вы войдете в Царствие Небесное и еще на земле познаете душевное блаженство».

Самую большую силу черпала секта «хлыстов» в ореоле таинственности, и чтобы эту тайность сохранить, чтобы скрыть правду от всякого извращения, основатель нового учения предписывал своим последователям внешне точно следовать формам «фальшивой веры» православия, и даже с особым усердием.

Так случилось, что не только монастырь в Верхотурье, несмотря на свои сектантские убеждения, внешне создавал впечатление правоверной общины, не только отдельные братья, по своим убеждениям принадлежавшие к секте «хлыстов», по форме еще ближе придерживались церковных обрядов, но и Распутин через короткое время был полностью вовлечен в секту и одновременно выполнял внешний распорядок монастыря с большим усердием. Скоро он, кающийся грешник, стал самым усердным богомольцем и послушником монастыря, в то время как тайно все глубже проникал в таинства «истинной веры» сектантства.

Постепенно он узнавал от своих братьев, что обряды, молитвы в церкви нужны только неразбуженным, пребывающим в темноте косного бытия людям, что церковь и духовенство скрывают истинный путь к Богу, в то время как только ясновидцы тайного братства смогут вывести своих верующих на праведный путь, что учение церкви является земным и нуждается в просветлении, а слово «хлыстовцев-ясновидцев» дает это просветление прямо от Бога. Кто милостью Божией может общаться непосредственно со Святым Духом и Богом, тот не нуждается в учении и обрядах Церкви. Вначале и Данила Филиппыч тоже до своего прозрения усердно читал Евангелие и другие божественные книги, но позднее, после того как его посетила милость Божия, бросил все книги в Волгу, чтобы впредь искать смысл жизни в «золотой книге жизни».

Так Распутин, послушник «хлыстовской веры», постепенно отдалился от православной догматики и был приобщен к тайному непосредственному божественному знанию. Вскоре и он увидел в православии лишь обилие пустых формальностей без какого-либо значения для спасения души и, положившись на Дух Святой, стал настоящим «сыном Божиим», то есть «последователем Христа», убежденным сторонником секты «хлыстов». И если даже он продолжал ходить причащаться или к исповеди и отбивал бесчисленные поклоны перед монастырскими иконами, то уже сознавал всю бессмысленность поиска божественного во внешней обрядности, ведь истинную божественность можно найти лишь в живых пророках. Как и для всех «хлыстов», эта «кажущаяся святость» не была для Распутина грехом и не находилась в противоречии с истинной богобоязнью. В глазах сектантов чистоту истинной веры можно было сохранить в тайне только показным следованием фальшивому учению. Надо было следовать открыто всем предписаниям православия и только так сохранить в своей душе чистую «истинную веру»; так развивалась «двойная религиозность», которая возрастала по мере усиления жестокого преследования церковными и светскими институтами империи любых отступлений от официального православия.

Эта «истинная вера» «божьих людей», которой Распутин постепенно проникался, в то время как внешне становился строгим приверженцем православия, открыла ему мир единственных в своем роде обетов, надежд и возможностей. Хотя учение сектантов было не чем иным, как признанием того, что человек уже на земле, в любое время и в любом месте, может соединиться с Богом, что Господь находится все время среди людей, что то чудесное событие в Назарете, превращение в человека Божьего сына, не было чем-то исключительным в своем роде, что это постоянно повторяется. В своей приземленной жизни грешный человек может попасть к Богу, познать все величие Небес, если только он прежде умрет «полной тайны смертью Христа», той смертью в живом теле, за которой следует мистическое воскрешение. Кто однажды был рожден во плоти, носит в себе проклятие Адамово, остается в грехе и обречен на смерть. Только рожденный во второй раз в духе человек избегает законов смертности и в состоянии жить более высокой жизнью.

«Хлысты» учили, что «тайную смерть» можно достичь только самоотречением и обязательной покорностью воле Святого Духа, умерщвлением всякой страсти, потому что возрождение возможно лишь в том случае, если прежний, грешный человек полностью побежден. Но кто уже однажды воскрес в тайне, способен делать чудеса, лечить больных, заглядывать в будущее, благодаря живущему в нем божественному духу, он может поднимать мертвых из могил, он обладает силой притягивать и отпускать, спасать грешные души из ада и посылать их на Небеса, раздавать награды и показания в день Страшного суда. Он возрождается обновленным существом, исполненным Святого Духа, который является одновременно Богом и человеком, новым Христом.

С удивлением внимал Распутин учению о том, как Бог со времени Иисуса из Назарета много раз снова принимал человеческий облик и в образе ничтожного русского крестьянина ходил в народ; казалось, будто Господь особенно охотно находился на святой Руси, чтобы открыться в неотесанных русских людях.

Бог-Отец сам появился на русской земле в повозке, окруженной ангелами, опустившись на гору во Владимирской губернии, в Стародубском уезде, принадлежащем Муромской волости, и воплотился в теле крестьянина Данилы Филиппыча, бывшего дезертира. С этого момента жил Господь в личине Данилы Филиппыча, странствовал по деревням Костромской губернии, говорил языком простого народа и указывал крестьянам истинный путь к спасению. И Христос, Бог-Сын, к этому времени снова появился на земле и выбрал также, как и сам Господь, тело грешного мужика для воплощения. Столетняя крестьянка из деревни Моксановка, также Владимирской губернии, бывшая посмешищем для жителей деревни, забеременела от столетнего старца. Иван Тимофеевич Суслов, ребенок этой странной пары, вырос в доме своих родителей, стал простым крестьянином, выпивал с деревенскими парнями, вел праздную жизнь до тех пор, пока Данила Филиппыч, олицетворение Господа на земле, не встретился с ним и не признал в нем своего сына Христа, призвав его в свой дом во Владимирской губернии.

С благоговейным трепетом узнавал Распутин о том, как из этого простого крестьянского дома, где бок о бок жили Данила Филиппыч и Иван Суслов, Бог-Отец и Христос, вела прямая дорога на Небеса и как часто богобоязненные и просветленные крестьяне видели обоих чудо-людей, поднимающихся ввысь. Иван Суслов, Бог-Сын, выбрал двенадцать крестьян апостолами и бродил с ними вдоль берега Волги, пока царь Алексей Михайлович не приказал их схватить, привезти в Москву и распять Ивана Суслова на кремлевской стене, недалеко от Спасской башни; тем не менее, в субботу, на третий день после своей смерти, он поднялся из могилы и появился перед апостолами. Во второй раз он был схвачен охранниками, растерзан и распят, но после смерти вновь воскрес. В тот день, когда он был схвачен в третий раз и должен был быть казнен, царица родила сына Петра Алексеевича, которого позднее стали называть Петром Великим. Празднуя это радостное событие, царь выпустил Ивана Суслова из тюрьмы, и он прожил в Москве еще тридцать лет, пока, наконец, в возрасте ста лет во всем величии не был принят на Небеса, чтобы воссоединиться с Данилой Филиппычем, своим отцом.

И после этого последнего вознесения Христос Спаситель появился на русской земле в облике человека. На этот раз он выбрал тело стрельца из Батуринского уезда, который поднял мятеж против Петра Великого и был за это сослан в Новгород. В скромном облике стрельца Прокопия Лупкина ходил Христос еще совсем недавно среди милых сердцу русских крестьян.

Как только земная оболочка Прокопия Лупкина уснула вечным сном, Спаситель спустился в тело немого, казавшегося сумасшедшим крестьянина Андрея Петрова. Зимой и летом одетый только в одну рубаху, он блуждал по селам, что-то бормотал и бессмысленно дергался; но всезнающий крестьянский люд сразу же узнал в дураке Спасителя, пал перед ним на колени и вскричал:

— Христос Андрюшка, благослови нас и спаси наши души!

Так как крестьяне хорошо знали, что в тех, кто «тайной смертью умер и снова воскрес», не человек открывается, а Дух Божий, но проявление Святого Духа выше, чем то, что подвластно скромному человеческому разуму, поэтому слова и действия воскресших принимаются обычно за глупость или бессмыслицу. Но озаренный знает, что именно в кажущейся дурости проявляется Дух Божий, так как мудрость Божия не поддается познанию человеческим разумом и скрывается под маской безумия.

Если уж рассказы обо всех чудесных воплощениях божественности в теле простых русских крестьян в большой степени будоражили фантазию Распутина, то история о новом возвращении Бога в образе прорицателя Радаева подействовала на него как озарение. Особенно то, что Радаев, который всего несколько десятилетий назад появился среди людей, в обычном понятии был опустившимся и еще более порочным грешником, чем Распутин. Радаев познал все плотские грехи и жил одновременно с тринадцатью женщинами в открытом разврате и праздности, но тем не менее, несмотря на все свои прегрешения, он стал великим пророком; его устами заговорил Святой Дух. Народ чтил в нем олицетворение Божие и слепо верил каждому его слову, верил, что все законы созданы для простых людей, а не для «праведника», устами которого говорит Святой Дух; он не подчинен никакой власти, никакому земному закону.

Грехи Радаева не были грехами, потому что были даны ему Божиим Духом. Даже дурные поступки, которые он совершал таинственно воскрешенный, угоднее Господу, чем наилучшие и самые чистые дела простых людей; его грех не был грехом, все сделанное им зло и непотребство превращалось в ничто. Когда царские охранники говорили ему об его порочной жизни и призывали покаяться, Радаев гордо отвечал, воображая, что сам Бог говорит его устами:

— Я не знаю, в чем я должен покаяться! Вы знаете мои грехи, но вы не знаете милость Божию во мне.

Когда божественный пророк из-за беспутного разврата предстал перед мирским судом, он объяснил, что в нем творила сила Святого Духа и побуждала его ко всему, что он совершил.

— Я хорошо знал, что я действовал вопреки закону и что мои поступки происходят по воле Господней. Поэтому все те женщины, которые согрешили со мной, принимаются Богом лучше и благосклоннее, чем те, что сопротивлялись мне и остались добродетельными. Потому что во мне возник Господь, принял плоть на себя и грешил во плоти, чтобы этим грех уничтожить. Только тот, кто унижен грехом, может в своем покаянии действительно стать угодным Богу; я унижал женщин, которые принесли в жертву свою невинность, так, чтобы они не были горды и тщеславны из-за своей добродетели. Что может сломать высокомерие, как не унижение грехом?

Григорий Распутин слышал также, что и после смерти Радаева Спаситель многократно снова появлялся в облике русского крестьянина, часто — одновременно в нескольких местах среди верующих, что в любой деревне может жить перевоплотившийся Христос, говорить тем же языком, что и односельчане, носить те же одежды и часто быть даже неграмотным. Всюду, где собираются члены тайного братства — «божий люди» — на праздничные церемонии, спускается на общину Святой Дух и избирает земную оболочку самого достойного из них, чтобы позволить Христу возникнуть в новой плоти. Оказывается, совсем близко от русской земли находится небесный Рай божий, путь туда начинается совсем рядом, где-то среди деревень, в одном из тех домов, где собираются общины, чтобы в «корабле», в «ковчеге правдивых в живом теле» отправиться на Небеса.

В этой вере нашел Распутин обещание всего того, к чему он так сильно стремился с раннего детства: теперь он видел путь, следуя по которому можно уже на земле, несмотря на свои слабости, познать Небесное блаженство, достичь святости. Если удастся ему однажды раскрыться Святому Духу и умереть «тайной смертью», никакой грех впредь не сможет уничтожить его и сбить с праведного пути, потому что тогда все, что бы он ни делал, будет освящаться божиим благословением. С этого момента все больше и больше овладевало Григорием Ефимовичем горячее стремление пройти по этому, открывавшемуся учением «хлыстов», пути до его завершения.

Прежде чем Распутин покинул монастырь в Верхотурье, он решил отыскать святого старца Макария. Хижина этого отшельника находилась неподалеку от монастыря, никто не покидал кров, не испросив благословения святого старца.

Не только монахи Верхотурья, но и мужчины, и женщины различных сословий приходили из ближайших окрестностей и издалека к отцу Макарию, если им пришлось перенести беду, пережить несправедливость или раскаяться в тяжелом проступке. Среди босоногих пилигримов, бредущих с хлебным мешком на спине и посохом в руке по бесконечным лесам и холмам, чтобы найти мудрого старца, были нищие и зажиточные крестьяне, горожане и аристократы, солдаты и офицеры. Никто не ушел из хижины отшельника, не услышав слова утешения, совета или назидания, отчего слава Макария распространялась по всей России.

Распутин услышал от своих тайных собратьев по вере, что богобоязненный старец раньше был великим грешником, что для него не остались неизведанными ни одна страсть, ни одно чувственное упоение. Он прошел через все соблазны на свете, испытал все радости и отдавался любому искушению до тех пор, пока хоть капля греха оставалась в его крови, но затем, когда он очистился этими грехами, когда ни в его чувствах, ни в его мыслях не осталось ни малейшего зла, он принес смиренно в жертву Богу свое очищенное сердце, очищенную плоть и очищенный ум.

Сначала, как рассказывали, он пришел в какой-то монастырь и многие годы самым строжайшим образом умерщвлял свою плоть, чтобы испытать ее в последний раз, удостовериться, способна ли она действительно служить одному Всемогущему. После того как он наконец уверился, что прежний человек в нем действительно умер «тайной смертью», он ушел в лес и обосновался в маленькой хижине, там он жил поныне свободный от всех мирских желаний, в «чистой радости Господней». С того момента он стал неподвластен земным слабостям, и даже железные цепи, в которые он заковал свое тело, не были больше для него тяжким грузом. Все земные ограничения не существовали больше для него: он слышал и видел теперь сквозь время и пространство, и мог заглянуть в человеческую судьбу. Он стал именно тем святым, которому можно было безоговорочно довериться, как если говорить с самим Богом, потому что старец, прошедший через все грехи и поборовший их, точно знал волю и намерения Всевышнего по отношению к его земным детям.

Это и еще многое другое услышал Григорий Ефимович в Верхотурье о чудесном отце Макарии, и вот он решил испросить у старца совета. Встреча с отшельником должна была решить, вернется ли он снова к жене и детям, в круг развеселых гуляк, к лошадям или же должен будет посвятить свою жизнь той высшей цели, к которой призвала его божественная сила, когда он был еще мальчиком.

Прежде чем Григорий собрался разыскать богобоязненного Макария, он пошел к ларю с реликвиями, где хранились мощи святого Симеона Верхотурского. Там в долгой и страстной молитве он получил силу и очистил душу перед встречей со старцем, и затем отправился в путь.

Жил Макарии в густом лесу, и пришлось долго идти, чтобы добраться туда. Это была очень бедная хижина, в которой едва хватало места для одного человека; там старец проводил свою жизнь в бедности и отречении. Его худое, почти превратившееся в скелет тело было заковано в тяжелые цепи, которые слабый старик носил, казалось, с легкостью, взгляд его излучал радушие, и на бесцветных губах всегда играла легкая улыбка, голос стал уже таким слабым и тихим, что более походил на дыхание, но в нем все-таки было много теплоты и выразительности.

Войдя в клетушку старца, Григорий тут же бросился на землю и покрыл поцелуями костлявые, закованные в железо руки старика. Затем он рассказал, что привело его сюда, ничего не утаивая и не приукрашивая. Он признался в своей грешной жизни, во всех злых помыслах, в плотской жажде, которая и в монастыре постоянно мучила его, рассказал и о тех странных явлениях, которые выпали на его долю. Он говорил о своей слабости и сомнениях, кои порою ему внушал внутренний голос, что он мог бы посвятить себя службе Богу, о том, как на него одновременно с этим часто находила тоска по жене, детям, по земному имуществу и по трактиру.

Со смиренно склоненной головой исповедовался Распутин старцу, затем поднял голову и увидел, что Макарии мягко и понимающе улыбается ему, одновременно он почувствовал костлявую руку святого на своей голове, цепи тихо зазвенели.

— Радуйся, сын мой, — заговорил отец Макарии восторженно, — потому что среди многих тысяч Господь избрал тебя! Тебе предстоит великое дело: оставь свою жену и детей, покинь лошадей, скройся, иди и странствуй! Ты услышишь, как говорит земля, и научишься понимать ее слова, только после этого возвращайся снова в мир человеческий и возвести всем, о чем говорит голос нашей святой русской земли!

* * * *

Из Верхотурья в Покровское Распутин вернулся только для того, чтобы проститься с семьей на долгое время. Отец Макарии послал его в странствие, и он сам познал, что внешние уроки покаяния и самобичевания — всего лишь первая ступень, подготовка к «настоящему пути».

Чтобы пройти этот «внутренний путь», необходим также «путь внешний», странствия, пилигримство, так как для русского крестьянина обновление человека путем «тайной смерти» всегда связано с бродяжничеством в прямом смысле этого слова. Тот, кто отправляется странствовать, покидает все свое добро, родину и отчий дом, родителей и семью, оставляет все, что его связывало с родным клочком земли. Странствия являются одним из важнейших элементов русской мистической мысли: мужчины разного возраста однажды вдруг бросают работу в поле и во дворе, срываются и уходят, смешиваются с незнакомыми людьми и «умирают» для своих родных. Они отказываются от старого имени, сбрасывают одежду, сжигают документы и забывают родителей, жену и детей, они «уходят в странствие». Они никогда не пишут, никогда не дают о себе знать, годами их родные и друзья ничего о них не слышат. Они стали «странниками».

Для всех сектантов, кто хочет пройти внутренний путь «тайной смерти», даже супружество превращается в невыносимые, почти проклятые оковы, потому что быть женатым означает для них быть сильно связанным с имуществом, домом, клочком земли. Строже всего этот своеобразный запрет на законный брак исполняется «хлыстами»: для них брак означает грех против Святого Духа и каждый «божий человек» обязан порвать с обвенчанной с ним женой или хотя бы воздерживаться от каких-либо супружеских отношений с ней. В то время как «хлысты» проклинают благословенный священником и этим в их глазах отмеченный печатью Антихриста законный брак, они допускают все другие формы любви, так как они не привязывают человека навечно к земле и дому. Каждый приверженец секты «хлыстов» вправе заменить «благословенную священником связь» на одну или несколько «духовных браков», одобренных самим Богом. Тысячи странствующих сектантов пересекают русскую империю во всех направлениях, либо бесцельно блуждая, следуя только своему внутреннему голосу, либо направляясь на поклонение святым местам христианской веры — в Афон, в Иерусалим или даже в Синайские горы.

Почти в каждой русской деревне живут простые крестьяне, которые принадлежат к тайному братству «странников», в чьи обязанности входит предоставлять «скитальцам» убежище, чтобы скрыть их от властей. В усадьбах таких крестьян есть особое помещение, сарай, дворовая каморка без окон или подпол под избой, где странники, нуждающиеся в укрытии и отдыхе, находят приют. Бывает, что целые деревни привечают странников и в каждой избе готово подземное пристанище для «скитальцев».

По мере того как «странник» перебирается из одной темной норы в другую, становится «подпольщиком», он постепенно избавляется от всего, что было присуще ему в его прежнем существовании. Вскоре никто уже не знает ни его настоящего имени, ни его прошлого, ни один человек не спрашивает, откуда он пришел и куда намеревается идти. Свободный от всех земных привязанностей, он живет только для своей души и предается богоугодным духовным молитвам. Постепенно он приобретает внешность странного существа, и крестьяне бывают счастливы, если он к ним приходит. Эти «подпольщики» необычайно почитаемы и чаще всего значительнее любого церковного попа. Когда странник чувствует, что для него время бродяжничества кончилось, он приобретает славу особенной святости: он становится «старцем», и со всех концов страны к нему стекаются верующие, чтобы попросить совета и благословения. Он полностью освободился от всего внешнего, в душе его потухло все то, что связывало его с фальшивым миром обмана. Его греховные чувства и мысли постепенно угасают, и в нем начинается чудесный процесс «тайного умирания».

Распутин провел в странствиях многие годы своей жизни, и этот период стал необычайно важным для его полного развития. Во время странствий он внимательно и глубоко изучал русский народ, получил возможность расширить свои познания, так как в подполах изб он постоянно встречал людей разного сорта, которые, подобно ему, по воле души своей, поменяли привычную прежнюю жизнь на неспокойное существование «подпольщика». Во время странствий, постоянно преследуемый жандармами и попами, он научился незаметно наблюдать за людьми, угадывать их тайные намерения, замечать их слабости и особенности. Знакомясь с приверженцами различных сект, авантюристами, тесно общаясь с фанатиками и просто верующими в Бога, он проникал в глубочайшие тайники русской народной души, впитывал в себя чувства, мысли и желания крестьянства.

Он соприкасался со «староверами», с теми фанатиками догм, которые возмущались церковной реформой, проведенной патриархом Никоном, и полагали, что кощунственное изменение написания божественного слова превратило его в орудие Антихриста и православная Церковь стала «блудницей Вавилонской». Другие сектанты немилосердно преследовались властями, потому что отказывались от военной службы, так как они твердо верили божьему слову, — «кто с мечом придет, тот от меча и погибнет» — и поэтому отвергали любую войну. Другие фанатичные крестьяне отказывались платить налоги, потому что не хотели отдавать свое добро в руки сатаны. Теперь они спасались бегством от властей и мечтали о приближении нового царства, четвертого великого века, когда Святой Дух завладеет землей, слуги Антихриста будут наказаны, а праведники возвышены.

Сколь бы различны ни были представления этих сектантов о грядущем спасении, проповедовали ли они обновление человека путем искупления или же хотели заслужить милость Божию восстанием против грешного мира, их всех вместе связывало общее желание побороть старый греховный мир уже на земле и при жизни попасть в Царствие Небесное. Ни один из них не был доволен утешениями православной Церкви и не хотел терпеливо ждать спасения в той жизни; они все прониклись радостной надеждой встретиться с Богом еще до смерти. Крепкими узами, связывавшими «подпольщиков» в единое братство, была их скрытность от мира, сохранение в тайне своих надежд, веры, культа.

В общении с бесчисленными пилигримами и странствующими монахами Распутин получил возможность постепенно углубить свое богословское образование и достичь того свободного владения текстами из Библии, которое позднее вызывало удивление даже у высших церковных сановников. Годы странствий сыграли важную роль в самообразовании, и едва ли не каждый эпизод его дальнейшей жизни может быть объяснен опытом этого паломничества и «подпольной» жизни.

* * * *

Но самым важным и решающим событием во время странствий Распутина было его действительное введение в «хлыстовские мистерии». То, что он уже по намекам понял в Верхотурье и что его тогда так глубоко захватило и притянуло, живо представало перед ним во время странствий по бесчисленным селам бескрайней русской империи. Теперь он своими глазами увидел маленькие укромные крестьянские комнаты, монастырские кельи или сараи, где происходила величайшая мистерия «чудесного превращения». Распутин действительно познал чудо «тайной смерти» вместе с «божьими людьми», нашел то совершенство, к которому он долгое время готовился, истязая плоть и странствуя, отказавшись от оседлости и земного имущества.

Довольно необычным предстает это «мистическое действо хлыстов»: незаметная маленькая изба, в которой должно произойти чудо, внешне ничем не отличается от изб деревни; тот, кто переступает ее порог, видит простую обычную деревенскую комнату, у стен стоят грубо отесанные лавки, на середине — простой стол и два стула. В субботу вечером, когда «село красное солнышко», то один, то другой крестьянин проскальзывает в этот дом. Окна плотно занавешиваются, члены общины молча усаживаются на скамьи, мужчины справа, женщины слева; они сидят здесь так же, как обычно в своих домах садятся после полевых работ у самовара. Крестьяне, мужчины и женщины, которые заняли место на почетных стульях за столом, не отличаются от других членов общины. На них рубахи и юбки из грубой ткани, на грубых сапогах еще лежит уличная пыль. Но «божьи люди» сердцем чувствуют, что там, за столом, в образе двух простых крестьян находятся благословленные Богом существа.

Вот начинается протяжное пение, напоминающее жалобы, церковные напевы, псалмы и народные песни, в которых высказывается страстное желание «хлыстов» приблизить Царство Небесное здесь, на земле. Постепенно пение становится все более экспансивным, восторженным, и теперь песнопения провозглашают появление Спасителя в окружении святых ангелов. После этого снимают одежды и обувь, каждый надевает рубаху из грубого полотна, как напоминание о чудесном воскресении Христа — Ивана Суслова, на измученном теле которого белое полотно превратилось в новую кожу. Одновременно надевание белой рубахи, «одежды усопших душ и ангелов», означает для «божьих людей», что сами они сменяют земную оболочку на духовную и превращаются в другие существа, наделенные особыми силами.

В белых рубахах простого покроя при свете двенадцати восковых свечей они продолжают пение, которое становится все более страстным, возбужденным, пока наконец кто-нибудь не встанет и не начнет двигаться по кругу. Тогда и другие мужчины, и женщины выходят в круг, образуют пары и начинают что-то похожее на крестьянский хоровод, то идя друг за другом по кругу в такт песни, то неуклюже поворачиваясь на месте.

Это длится недолго, и вскоре начинается простой хоровод, символизирующий как бы танец апостолов вокруг Христа, танец, о котором рассказывают тайные рукописи схороненной истинной веры. И, следуя этим писаниям, как апостолы, кружились в праздничном хороводе вокруг Иисуса, превращенного в человека Сына Божьего, одновременно и все небесные силы, солнце, луна и звезды кружились вокруг Иисуса. Вся вселенная танцует с восторженными сектантами до тех пор, пока не покажется в кругу Господь, не затрубит в золотой горн и не сообщит всему миру, что они свободны от всех грехов.

Затем следуют другие формы танца: верующие то галопом, друг за другом, пересекают помещение, то снова ходят, пересекая комнату по диагонали, воздевая руки и умоляюще взывая к Святому Духу.

Когда экстаз достигает предела, «божьи люди» начинают ощущать над головами хлопанье крыльев Святого Духа, и затем происходит великое превращение, в котором все земное становится небесным: лавки, стол, стулья, душная комнатушка в крестьянской избе — все это становится «ковчегом праведников», тем «кораблем», который перенесет общину через бушующее и волнующееся море оскверненного мира в царство блаженства. Мужик и баба на почетных местах за столом превращаются в Христа и Богоматерь, и они направляют «корабль» верующего братства в Царство Небесное.

Теперь исполнилось предсказание, предвещающее новое чудо: всесильный Дух божий стал снова плотью. В полном экстазе «божьи люди» вопят: «Святой Дух снизошел к нам!» и повторяют этот вопль, пока языки не онемеют и по телу не разольется блаженное оцепенение.

Хоровод прекращается, пение замолкает, и вот божественный кормчий поднимается со своего места. Он начинает говорить, голос звучит то низко и жутко, как звериный рык, то по-детски слабо, то радостно-ликующе.

Но посвященные в мистерию «хлысты» понимают, что тот, кто говорит, то лепеча, то издавая громовой крик, то разражаясь смехом, то искажая лицо гримасой, управляется Святым Духом, они знают, что его устами вещает вновь возникший, снова ставший ребенком невинный человек. Наполненные счастливым благоговением, сектанты падают ниц перед божественным кормчим, плачут от счастья, осеняют себя крестом и внимают словам из уст прорицателя. Затем вновь начинаются танцы, еще более дикие, еще более необузданные, пока не забрезжит рассвет. Возбужденные голоса, топот ног и шуршание рубах сливаются в сплошной хаотический шум; лица и фигуры расплываются, длинные, белые, развевающиеся в бурном танце рубахи, становятся похожи на вращающиеся столбы, а на полу растекаются лужи от пота танцующих.

Вдруг посреди неистового, все более убыстряющегося вращения «божьи люди» сбрасывают рубахи до пояса, полуголые сектанты друг за другом подходят к пророку, который ударяет их посохом, свитым из ивовых прутьев, чтобы таким образом освятить зачатие нового человека в теле адамовом.

И так, уподобляясь Христу, сбросившему смертную оболочку, чтобы вновь воскреснуть в духе, скидывают и «хлысты», мужчины и женщины, во время бешеного танца полностью свои одежды. Скоро то один, то другой начинает дергаться в конвульсиях, без сознания опускается на пол; свет гаснет, женщины с распущенными волосами набрасываются на мужчин, обнимают их и страстно целуют. В «греховной свалке» катаются «божьи люди» по полу, совокупляются, не обращая внимания на возраст или родство.

В этом диком экстазе земное сознание и собственная воля полностью отключаются, так как в «греховной свалке» действует не земное Я, а воля невидимого духа.

Григорий Ефимович Распутин, чувственный, но при этом верующий крестьянин из Покровского, должен был здесь, посреди хлыстовских оргий, научиться постигать настоящий смысл этих странных мистерий возрождения через грех.

Он решил, что истинная внутренняя жизнь выпадает на долю только того, кто в «греховной свалке» умеет разбудить в себе прежнего человека и вызвать его к борьбе, чтобы таким образом заставить его умереть в тайной мелодии греха и достичь «святого бесстрашия». Человеку не преодолеть связь с землей, пока он не уничтожит в себе последние остатки сомнений и высокомерие: аскетизм и добродетель. С того момента и Распутину казалось, что путь к истинной покорности и смирению идет только через «греховную свалку», отбрасывание последних условностей, глубочайшее самоуничижение в плотских грехах.

Глава третья

Проповедник из «подполья»

Прошло много лет с тех пор, как Григорий Ефимович затянул мешок, взял посох и кружку для подаяний и отправился в странствия. Уже давно его родные, оставшиеся в Покровском, не получали от него никаких вестей, его отец, старый Ефим, тяжело перенес уход сына. Сильный парень был значительной поддержкой для старика, так как он, хотя и проводил много времени в трактире с другими крестьянскими парнями, но и много помогал по хозяйству, и особенно с лошадьми.

За последние десятилетия работящий Ефим Андреевич Распутин основательно увеличил унаследованную усадьбу, отстроил на месте старой маленькой избы большой двухэтажный дом, перестроил конюшню, купил несколько десятков лошадей. У него была зажиточная усадьба, какие нередко встречаются по всей Сибири.

Но потом на него один за другим посыпались удары судьбы. Сначала Бог забрал у него почти одновременно двоих сыновей, затем и его дорогую жену, работящую Анну Егоровну, которая до последней минуты была стройной, красивой, с серебристыми седыми волосами, веселыми глазами, вела домашнее хозяйство и сидела за прялкой. Сырым осенним днем по пути из Тюмени в Покровское она простудилась, слегла и вскоре умерла. Так Ефим Андреевич остался только с Григорием, пока однажды и тот не покинул его, чтобы уйти в неведомые дали, «в странствие».

Как бы ни было тяжело для старика прощание с сыном, он никогда не жаловался, потому что был верующим и богобоязненным, и во всем видел волю божию; разве мудрый и почитаемый отец Макарий из Верхотурья не выбрал его Гришу, чтобы он оставил двор, отца, жену и детей и не пошел странствовать? Ефим Андреевич дал сыну отеческое благословение и разрешил ему уйти, свято веря, что служение Господу более важно, чем работа по дому и в усадьбе.

И теперь, спустя несколько лет после ухода Григория, старик пытался утешить себя мыслью, что сам Бог нуждается в Григории. Эта вера придавала ему силы, что нередко случается с людьми, убежденными, что они призваны Богом для выполнения великой миссии, принесения большой жертвы или претерпения жестокой боли.

Чем больше он об этом думал, тем больше времени проводил в церкви или в подвале своего дома, где висела чудотворная икона святой Казанской Божьей Матери. Там он молился долгими часами, постепенно оставляя свои мирские занятия.

От соседей и других случайных посетителей он теперь старательно скрывался, и даже когда был с Прасковьей Федоровной, супругой своего исчезнувшего сына, и с ее постепенно подраставшими детьми, он больше не рассказывал им как раньше истории из прежних времен, а все больше и больше задумчиво молчал. Если спрашивали его указаний по хозяйству, он отвечал лишь удивленным взглядом, который, казалось, говорил: «Мы, мой сын и я, мы живем теперь только в служении Божьем».

И на душе молодой жены Григория многолетнее отсутствие супруга лежало тяжким грузом. Она также верила и искала спасения от забот у чудотворной Божьей Матери; но все же ей недоставало сильной, гордой веры, которая утешала старого Ефима вдали от Григория. Земные потребности молодой женщины были сильнее религиозного смирения.

Так получалось, что Прасковья Федоровна значительно реже обращалась к святым иконам, чем к маленькому и потрепанному портрету супруга, который однажды сделал странствующий фотограф из Тобольска. На нем ее Григорий выглядел приветливым и довольным, волосы, строго разделенные на пробор, были напомажены, пышущее здоровьем свежее, загорелое лицо обрамлено редкой, темно-русой бородой; лицо и вся фигура излучали силу и жажду жизни, и только глаза смотрели куда-то вдаль и одновременно обжигали.

К счастью, домашнее хозяйство, заботы о котором все больше ложились на ее плечи, лошади и трое детей занимали так много времени у молодой женщины, что ей некогда было предаваться мрачным мыслям. Но тем не менее в глубине сердца она не могла быть счастлива, с годами становилась молчаливой, тихой, замкнутой; она быстро старилась, довольно милые черты лица рано приобрели скорбное, печальное выражение. Часто через деревню проходили пилигримы, странники и бродяги из чужих краев и по старому обычаю в доме Ефима Распутина просили о крове на ночь. Тогда Прасковья Федоровна становилась разговорчивой и задавала чужакам тысячи вопросов, так как все надеялась, что кто-нибудь сможет рассказать хоть что-то о Григории Ефимовиче. В такие минуты в ее глазах появлялся прежний блеск, лицо оживлялось и молодело.

В первое время после ухода Григория, действительно, то один, то другой странник рассказывал что-нибудь о человеке, похожем на описанного Прасковьей. Некоторые пилигримы даже были уверены, что разговаривали с Григорием Ефимовичем и прошли вместе с ним какую-то часть пути. Один раз его будто бы встречали на монастырском постоялом дворе на Урале, другой раз его вроде бы видели идущим по проселку в направлении Казани, некоторые паломники ошибочно полагали, что встречали его в лесах вблизи Покровского, на другом берегу Туры. Однако уверенности в том, шла ли речь действительно о супруге Прасковьи, не было, потому что еще ни один из тех странников не называл своего имени.

С годами такие сообщения становились все реже и все сомнительнее, а потом и эти немногие и ненадежные сообщения перестали поступать. На третий год после исчезновения Распутина среди крестьян стали распространяться разные слухи о страннике, который приобрел известность бесчисленными чудесами.

Все чаще приходили в Покровское странники, которые рассказывали об удивительных делах, а также о каком-то новом учении, проповедуемом этим загадочным человеком. Он появлялся сначала, по словам рыбаков, в верховье Туры, много дней провел среди них, помогал рыбачить и научил их петь псалмы, святые песни. Этим рыбакам он неоднократно открывался, что послан Богом и что в его обличье к людям сошел Святой Дух.

По другим рассказам, он появлялся в поле среди батраков и служанок, помогал им убирать урожай, вечером разговаривал с ними, поучал, что попы забыли истинное значение Евангелия и настоящие слова Спасителя: они ничего не знают о радостной вести, что любой грех можно искупить покаянием и что Бог выше ценит заблудшую и раскаявшуюся овечку, чем все праведное стадо.

Затем, как рассказывали, странник проводил в чаще леса своеобразное богослужение с хорошенькими молодыми девушками и женщинами, сооружая сначала кресты из сучьев и после молясь перед ними со своими ученицами. После свершения богослужения он обнимал женщин, миловал и целовал, затем танцевал и пел с ними. При этом он объяснял, что эти поцелуи, нежности, пение и танцы тоже составляют часть богослужения, так как это радует и веселит Господа. Но самым удивительным было то, что во время танцев он затягивал церковные песни, псалмы, которые женщины слышали в деревенской церкви.

Через короткое время среди крестьян начали распространяться еще более удивительные слухи: рассказывали, что во время таких богослужений в лесу чужак не ограничивался нежностями к своим «сестрам». Люди шепотом рассказывали о ночных оргиях в лесу, о том, что неизвестный и его женская свита зажигали вечером большой костер из листьев и сучьев, затем пылко молились, пели святые песни, танцевали вокруг огня, пока женщины не приходили в экстаз. Затем чужак взывал неземным голосом: «Унижайтесь во грехе! Испытайте свою плоть!» О том, что происходило потом, испуганные крестьяне едва осмеливались говорить шепотом: в темноте ночного леса, освещенном только светом небесных звезд, пилигрим свершал с женщинами страшный грех.

Скоро пошел слух, что зловещего старца во время его странствий по лесам и степям сопровождала толпа женщин и девушек; все они бросили на произвол судьбы своих родителей и мужей, твердо уверенные, что только он может спасти их души.

В некоторых отдаленных селах видели, как чужак появлялся со своими ученицами в общественной бане, там раздевался догола перед женщинами и того же требовал от них, затем его «сестры» должны были мыть его покрытые пылью ноги. При этом он объяснял, что унижение служит его ученицам на пользу, убивает в них высокомерие добродетели и гордыню.

Поначалу большинство крестьян из Покровского были того мнения, что этот странник шарлатан и посланник сатаны, особенно после того, как местный священник, отец Петр, высказал это мнение в довольно резких словах. Но потом стали говорить о чудесных деяниях странного чужеземца, таких, какие могут совершать только самые великие святые. Рассказывали, что в каком-то монастыре он изгнал из монахини черта, а где-то в другом месте предсказал события, которые вскоре действительно произошли.

Особенно убедительно на крестьян подействовало жуткое сообщение, что странник, когда разъяренные отцы и супруги его учениц хотели напасть на него, угрожающе поднял руку и провозгласил устрашающе: «Да не будет идти дождь три месяца!» И это проклятие исполнилось. Целых двенадцать недель немилосердно палило солнце, иссушило поля и только по истечении предсказанного срока снова начались дожди.

Рассказ об этом чуде, более, чем что-либо другое, убеждал крестьян в том, что странник — посланец божий, который может прекратить дождь. Отец Петр мог говорить все, что хотел, а чужак становился в глазах крестьян святым человеком, даже более святым, чем сам священник, потому что мог изменить погоду!

Но были в Покровском люди, которые уже при первых сообщениях о новом старце понимающе переглядывались; это были те крестьяне, о которых уже давно говорили, что они лишь внешне правоверные христиане, а на деле приверженцы еретических учений «божьих людей». Правда, никто про них не мог сказать что-либо определенное, но все-таки замечали иногда нечто, указывающее на принадлежность этих крестьян к тайному братству.

Когда эти еретики субботними вечерами в полной тайне собирались в укромном месте, они усердно распространяли слухи о чудотворце. В то время, как иные заблуждавшиеся в церковной вере крестьяне, еще сомневались и спорили о том, является ли зловещий странник святым или дьяволом, сектантские братья знали совершенно определенно, что бродил здесь и проповедовал учение о смысле греха один из них. Ликуя, говорили они о приближении нового воскресшего Спасителя, в котором опять, как это уже случалось ранее, Бог воплотился на земле.

Все, что другим крестьянам казалось загадочным, «хлысты» считали совершенно естественным, обычным воплощением Спасителя, которое каждый раз происходило по-новому. В соответствии с верой сектантов рассказы рыбаков на Туре означали, что на землю спустился Бог в обличье нового странника. И даже если позднее странник отвечал священникам и жандармам, что он не подвластен никакой земной власти, то это не было безумной дерзостью, потому что тот, в кого Бог считал возможным перевоплотиться, действительно стоял выше всех мирских властей, даже выше царя, так как он был «царем над царями».

Все деяния чужеземного странника, казавшиеся православным крестьянам такими странными и предосудительными, сектантам представали совсем в ином свете: разве не были это те же действия, что приписывались великому Радаеву? Разве не провозгласил и этот божественный учитель ту же правду, что человек может с помощью плотских пороков изгнать живущие в нем грехи в телесную оболочку и тем самым освободить душу. И вот теперь снова восстал тот, кто проповедовал это учение, и «божьи люди» были твердо убеждены, что в новом святом, как это было прежде с Радаевым, а до него с Иваном Сусловым и с Данилой Филиппычем, воплотился Бог на земле. С благоговением ждали они тот день, когда новый учитель приедет в Покровское и покажется своей пастве.

Но не только сектанты так сильно интересовались незнакомым старцем, в доме старого Ефима Андреевича также много говорили о нем, когда крестьяне, невестка, работники и некоторые соседи собирались вечерами у обеденного стола.

В эти вечерние часы говорили о многом, случалось, выходил к ним и богомолец, если жил внизу в подвале, садился с остальными и рассказывал, что знал о чужаке.

Никто из деревенских жителей и никто из странников, которые заходили к Ефиму Андреевичу, сами не видели старца. Но однажды один крестьянин из Покровского встретил на базаре в Тюмени старого и болезненного человека из другой деревни, и тот рассказал, что видел, как святой с толпой молодых девушек вышел из леса и пошел по его деревне. Этот старец описал чудотворца худым, среднего роста, с огромной развевающейся бородой и волосами, которые длинными прядями спадали на плечи, а на лбу были разделены пробором, как у Христа на иконах. Глаза колюче смотрели из-под бровей, лицо было бледное от истязаний и лишений и изборождено морщинами, как у старика, но голос был мягким, располагающим. Несмотря на то что внешне он производил впечатление доброго, святого человека, старый крестьянин почувствовал под его взглядом необъяснимый ужас.

* * * *

Многие долгие вечера проходили в таких беседах, пока однажды ночью не вернулся Григорий Ефимович. Как часто вспоминала потом Прасковья Федоровна об этой первой после многолетних странствий встрече с Гришей. Ей казалось, что эта встреча, эта ночь стала знаменательным поворотом в ее жизни. В тот вечер ей надо было еще прибрать в доме, и поэтому она дольше обычного не ложилась спать; вдруг в ворота постучали, и, выглянув, она увидела стоящего перед дверью пожилого бородатого мужчину. Сначала она приняла его за одного из тех странников, что довольно часто просились на ночлег к Ефиму Андреевичу, и быстро поспешила навстречу, чтобы открыть чужаку, и тут она узнала мужа. Его выдали маленькие светло-голубые глаза. Правда, сейчас они смотрели с морщинистого лица, обросшего лохматой бородой. Тем не менее Прасковья узнала этот взгляд, в котором было что-то светлое и одновременно лукавое.

Так же удивительно, как эта первая встреча, произошли и все следующие события. Когда все они, Прасковья, старый Ефим и дети, поспешили навстречу вернувшемуся домой паломнику, то не могли не заметить произошедшую в нем перемену. Хоть он и рад был увидеть свою семью после долгой разлуки, радость эта была совсем другой и уже не имела ничего общего с мирским счастьем. Уже первые слова его приветствия звучали непривычно торжественно и рассудительно, и когда они бросились Григорию на шею, то им показалось, будто он хочет защититься от нежностей осторожными, добрыми, но в то же время строгими и решительными движениями. Он поднял, благословляя, правую руку и с достоинством святого осенил их крестным знамением, в уголках его губ залегла незнакомая складка, взгляд, казалось, проходил сквозь людей и погружался в дом. На осунувшемся лице была написана такая торжественность, что отец, жена и дети смутились и отступили от него.

С той поры, встречаясь с мужем, Прасковья чувствовала глубокое почтение, как перед очень высоким святым лицом. Она было собралась приготовить мужу на ночь постель на обычном месте, но заметив строгую торжественную осанку его, сразу же, охваченная благоговейным смущением, смиренно отказалась от своего намерения и, как испуганная служанка, опустила голову.

Вернувшись домой, Григорий Ефимович сразу же пожелал открыть дверь в укромный подвал. Обычно там находили убежище преследуемые властями, странствующие богомольцы или те, кто из внутренней потребности хотел спрятаться от людей в укромном месте. И когда Прасковья провожала такого странника в подвал, она обычно не спускалась дальше темных ступеней в неуютное, без окон подземелье. Как же, должно быть, ей стало жутко, когда она вынуждена была провожать своего мужа Григория Ефимовича в этот темный подвал. Когда она открыла обитую железом дверь, навстречу ей ударил тяжелый, душный, ледяной воздух каменного подземелья; пустое помещение с низким, грубым каменным сводом освещалось только маленькой масляной лампадкой, под мерцающим светом которой, казалось, оживали лики святых в красном углу.

В этой узкой отдаленной каморке богатой крестьянской усадьбы Григорий Распутин проводил долгие часы днем и ночью, смиренно вытянувшись на голом полу, истязая грешное тело и каясь. Бессонными ночами лежа в своей постели, Прасковья слышала иногда отчаянные молитвы и стенания кающегося в глубине подпола. Тишину ночи рассекали пронзительные, полные боли звуки, переходящие в продолжительные стоны и причитания. И вдруг жалобы разом переходили в восторженное пение псалмов и святых песен, чтобы через короткое время снова стать выражением душевных мук.

На следующее утро Прасковья со старым Ефимом спустились вниз по темной лестнице, чтобы поглядеть на кающегося; на пороге они в смущении остановились, потрясенные картиной, представшей их взорам. Они увидели исхудавшего Гришу, стоявшего на коленях на земле, почти касаясь лбом пола. Его мольба звучала, как жуткий монотонный стон из многократного повторения слов: «Господь, сохрани нас!». Потом слова отрывались друг от друга и превращались, каждое в отдельности, в отчаянные вопли, которые толчками вырывались из согнутого тела и, наконец, перешли в один сплошной жуткий вопль. Потом кающийся совсем затих, как если бы Бог сжалился над причитающим; его болезненно скорчившееся тело начало постепенно распрямляться, он поднял голову и откинул длинные пряди волос назад. Взор, обращенный в сторону святых ликов, казалось, погрузился в блики масляной лампадки, как в золотисто-желтый свет.

Когда он начал торжественно петь псалмы, Прасковью и старого Ефима смутило чудесное, никогда ранее не испытанное чувство: непреодолимая внутренняя сила принудила их встать на колени и присоединиться к пению. Но это счастливое преображение было вскоре уничтожено полными отчаяния вспышками смиренного раскаяния, и вот Прасковья и Ефим вместе с кающимся склонили головы и молили Бога о милости и отпущении грехов.

Все чаще и чаще случалось, что Ефим и Прасковья вторили голосу, проникающему из подпола, то стенающему, то ликующему, и спускались в мрачную темницу кающегося, чтобы принять участие в молитвах. Постепенно они все более отстранялись от мирских занятий и часто проводили дни и ночи вместе с Григорием в совместных покаяниях в его подполе. Едва ли они могли бы объяснить, как это произошло, сначала их удивляло странное преображение Гриши, но постепенно его святость уже не казалась им странной. В тот момент, когда его ужасные стенания и последующее восторженное пение склонили их впервые на колени, и произошло в них своеобразное превращение. С тех пор они больше не пытались сравнивать кающегося грешника с тем, прежним Гришей. С полным самоотречением отдались они охватившим их возвышенным чувствам. Стенающий, распростертый на земле человек своей покорностью все более завоевывал власть над ними. Иногда по его устремленному вверх лицу растекалось блаженное просветление, как если бы в этот момент он увидел Бога и достиг предельных высот благочестивого восторга.

После того, как они сами испытали внутреннее перерождение, у них возникла уверенность, что Гриша был послан в странствия самим Богом и стал святым; их уже больше не удивляло, что редкая божья милость дарована именно Григорию Ефимовичу; в своей наивной простодушной вере они не собирались судить о путях господних.

* * * *

Когда крестьяне Покровского узнали о возвращении Распутина и его чудесном перерождении, появились сомневающиеся в такой перемене Григория: уж очень хорошо помнили крестьяне легкомысленного деревенского парня, который вечно таскался по трактирам, искал ссор и волочился за девками.

Один старый крестьянин, член волостного церковного совета, который и раньше часто навещал Ефима Андреевича, первым решился зайти в его дом и лично удостовериться в истинности всех этих слухов. В сопровождении своего работника, он прошел во двор старика Распутина и там обстоятельно объяснил, что услышал о чудесной перемене вернувшегося домой Григория, поэтому он очень просит разрешения посетить кающегося. Ефим Андреевич сразу же провел гостя во двор и пригласил спуститься в подземелье к Григорию. Уже проходя по двору, посетитель услышал печальный жалобный голос, исходящий откуда-то снизу, и чем ближе подходил к подвалу, тем сильнее овладевал им ужас. А сопровождающий его работник с радостью повернул бы обратно и в глубине души был доволен, что хозяин приказал ему ждать во дворе, а сам приготовился спуститься вниз по лестнице.

На какое-то мгновение старый крестьянин заколебался, но любопытство пересилило, он несколько раз ударил посохом о землю и решительно направился в подвал.

Вытянув шею, с округлившимися от напряжения глазами смотрел ему вслед работник, пока старик не скрылся в темноте. Не двигаясь, остался он стоять у входа, сердце возбужденно стучало, потому что снизу все доносился жуткий, вызывающий ужас голос кающегося. А когда этот голос вдруг затих, у парня стало тяжело на сердце.

Прошло довольно много времени, прежде чем из темноты подвала вновь раздались тяжелые шаги крестьянина и озабоченный работник услышал стук посоха по ступеням. Наконец в узком проеме показался сам старик.

Слуга бросил пытливый взгляд на своего хозяина, и, увидев его лицо, он так испугался, что, несмотря на свое любопытство, не смог решиться ни на один вопрос; не говоря ни слова, он на некотором отдалении последовал за стариком, который тяжелыми шагами, задумчиво опустив голову, медленно возвращался в деревню.

Вскоре все Покровское пришло в сильное волнение, услышав рассказы старого крестьянина о посещении Григория, о стенаниях и торжественных песнопениях молящегося, о странных словах, которые он произносил; рассказ слуги о чудесном преображении хозяина после возвращения из подпола способствовал усилению возбуждения.

Многие крестьяне готовы были уже после этих рассказов поверить в превращение Григория Распутина в святого, тем более, что описания старого крестьянина и его работника совпадали со слухами о необычном чужаке из окрестных лесов. Все чаще высказывались утверждения, что вернувшийся в родные края Григорий и есть тот самый таинственный богомолец, о котором ходило столько рассказов. Мысль, что из всех деревень губернии выбрано Покровское, что именно из него вышел святой, будоражила, завладевала умами всех жителей края.

Уже на следующий день крестьяне в тяжелых сапогах и с посохами и крестьянки в цветастых головных платках и длинных юбках толпами потянулись во двор старого Ефима. Среди них были убежденные верующие, но были и сомневающиеся; всем хотелось услышать Григория и увидеть его. И с каждым из них происходило то же самое, что и со старым крестьянином из волостного церковного совета: когда они пересекали двор и слышали ужасный, молящий голос святого, проникающий из подпола, они на мгновение задерживались перед спуском вниз по крутой лестнице. Когда они один за другим выползали из темного проема, то ожидающие снаружи замечали, как удивительно изменились их лица; этих людей и расспрашивать-то поначалу робели.

С каждым крестьянином и крестьянкой происходило то же самое; охваченные земным, обывательским любопытством, они спускались в подпол, но после того, как видели распростертого на полу кающегося святого, слышали его плачущие причитания и проповеди, они возвращались оттуда совершенно преображенными. Среди посетителей были мужчины того же возраста, что и Григорий, прежде не однажды кутившие и куролесившие с ним. Эти крестьяне меньше всего доверяли рассказам о его святости и в большинстве своем спускались вниз по лестнице с твердым намерением не признать своего бывшего товарища, но и они испытывали то же, что и остальные.

Особенно глубокое впечатление производил новый святой на молодых женщин и девушек деревни, которые с любопытством спускались к нему в подземелье. Когда после продолжительного времени они снова выходили на дневной свет, ожидавшие родные и подруги замечали на их лицах легкий румянец, который обычно сопутствует любовным утехам. Глаза их странно блестели, губы дрожали в легкой блаженной улыбке.

Вскоре почти никто в Покровском не сомневался, что с Григорием Ефимовичем Распутиным произошло что-то необычное, сверхъестественное. Разумеется, многое из того, что говорил кающийся посетителям о спасении во грехе, находилось в остром противоречии с христианским вероучением, поэтому некоторым крестьянам было трудно признать в Григории нового Спасителя, каковым его уже считало большинство населения.

Больше всех боготворили Распутина женщины и девушки, складывалось такое впечатление, будто именно они первыми познали смысл его нового учения. В то время как старые крестьяне, собираясь у своих домов, опершись на толстые посохи, пытались тщательным образом привести в соответствие проповеди из подвала с учением православной Церкви, женщины, отбросив все сомнения, восторженно и восхищенно говорили о святости Григория. День за днем увеличивалось число его почитателей, и вскоре в каждой избе уже был у него истовый приверженец: старый или молодой, девушка или старуха.

И только почтенный отец Петр, сельский священник, оставался тверд и непоколебим. Еще в то время, когда только неопределенные слухи о «новом святом» впервые дошли до него, а также позднее, когда проповеди из подпола распространились по всему Покровскому, отец Петр с бойцовским усердием истинно верного служителя Церкви выступал против гнусных и кощунственных лжеучений. При любой возможности он объявлял неуклонно, что паломник Григорий является посланником ада и что проповеди о спасении во грехе — это ложь сатаны, порочащая истинное Слово Божие. Будь проклят отщепенец Григорий, но и будь проклят тот, кто становится жертвой его лжеучения.

Так бушевал строгий отец Петр день за днем, его приземистая маленькая фигура распрямлялась, как только речь заходила о Григории, в глазах вспыхивал огонь. Его непропорционально большая голова с венчиком рыжеватых волос, его лицо, заросшее кудрявой бородой, со сверкающими глазами создавали впечатление, будто маленький сердитый священник вот-вот превратится в яркое пламя.

Но, несмотря на анафему, отец Петр должен был признать, что количество тех, Кто спускался в подвал, становилось все больше и что даже самые преданные члены его общины находили усладу в бесстыдных речах лжепроповедника. С этого времени священник целыми днями оставался в своем, расположенном на холме в центре Покровского домике или сидел, надувшись, у окна. В деревню к крестьянам, попавшим под влияние сатаны, он теперь больше не ходил, так как чистая вера запрещала ему искать какого-либо соприкосновения со злом. Так и жил он в своем доме, узнавая от прохожих, какое страшное богохульство распространял тот дьявол из подпола.

Накануне большого церковного праздника отец Петр долго молился в келье перед висящими в углу иконами, дабы иметь силы для предстоящей проповеди, чтобы противоборствовать сатане и направить овечек на путь истинный. Когда пришел час богослужения, он приказал звонить в колокола особенно громко и долго, чтобы их чистый мелодичный звон достиг даже самых удаленных изб, провозглашая истинную веру. Но над Покровским будто нависло тяжкое проклятие: как бы звонко и завлекающе ни звонили колокола на колокольне, крестьян как бы заворожили стенания, доносившиеся из подземелья, они внимали только этим дьявольским звукам и вместо того, чтобы собраться в церкви, спускались вниз по темной лестнице в доме Ефима Андреевича.

Почтенный отец Петр, который в течение многих лет был духовным отцом своего села, истинным отцом и советчиком общины, в этот великий праздник, к которому он так искренне готовился, стоял с тяжелым сердцем перед иконостасом. Только немногие старухи и горсточка особенно верующих крестьян пришли принять участие в службе. Кроме них, еще собрались нищие, паралитики и слепцы, которые неизменно к каждой молитве появляются в церкви. Но знатные члены церковного совета, богатые крестьяне, принарядившиеся девушки и парни не пришли, так как они все стояли во дворе перед домом Ефима и ожидали, когда их пропустят к дьявольскому Григорию.

С грустным сердцем отец Петр свершил службу, подождал, пока немногие сыны и дочери церкви не покинут ее, склонился в молитве перед иконостасом и молил о просветлении: что он должен делать, чтобы бороться против Антихриста.

На следующий день он проснулся с твердым намерением: отныне он не будет молчать и бездействуя созерцать, как дьявол приобретает власть над его паствой. Храбрый солдат Небесного Царства, он хотел проникнуть в логово сатаны и одолеть его оружием истинного слова Евангелия.

Быстрыми шагами, с горящим взором поспешил он с церковного холма в деревню, к дому старого Ефима; крестьянам он казался воплощением святого Георгия, вышедшего с отчаянным мужеством на бой с драконом. Священный трепет овладел ими, они почувствовали, что сейчас пробил решительный час в борьбе священника с еретиком.

Когда отец Петр шел по двору Ефима, стоящие там крестьяне отскочили в сторону, освобождая священнику дорогу. Они уже давно не посещали церковь, но теперь, когда увидели духовника, идущего решительно и твердо, вновь почувствовали благоговение перед человеком, служащим Богу, и склонились перед ним в глубоком смирении. Но он едва замечал этих неверных, отошедших от истинной веры, чтобы последовать за лжепророком.

Расправив грудь, напрягшись всем своим маленьким телом, откинув назад голову, выпятив вперед подбородок с рыжеватой бородой, он мужественно ступил на лестницу, ведущую в подвал; в этот момент в нем, несомненно, было столько гордости и отваги, все его движения выражали готовность к решительной борьбе.

Но едва он спустился в мрачное подземелье, как крестьяне и крестьянки сжались и, вытянув шеи, смотрели вниз, в страхе ожидая, что же там теперь происходит. Люди возбужденно перешептывались, и вдруг из подземелья раздался жалобный вопль.

В одно мгновение голос кающегося, словно внезапно обнаженный нож, рассек безмолвную тишину. Один крик следовал за другим, словно удары ножом; никогда еще голос святого Григория не казался крестьянам таким, до жути возбужденным.

В то время как они, еще охваченные дрожью, прислушивались к этим ужасным звукам, из темной дыры показалась фигура отца Петра. Но какое же жалкое впечатление производил теперь еще недавно жаждущий борьбы священник. Сгорбленный, дрожащий, с робким взглядом, пробирался он, словно побитый пес, сквозь ряды крестьян и поспешно проскочил через двор на улицу. Снизу доносились страшные вопли, словно вдогонку убегающему сельскому священнику. Сломя голову бежал маленький духовник по переулкам к церковному холму и позволил себе отдохнуть, лишь когда колокольня божьего дома была уже совсем рядом и когда в его ушах больше не звучали дьявольские вопли из подпола. Тогда он остановился, перевел дух и снова с достоинством приосанился.

Что же предстало его глазам? Там, внизу, теперь он это точно знал, Антихрист силой завладел и его душой, обрушив на него свои вопли. И пастырь вынужден был бежать под насмешками всех крестьян, кто был свидетелем его унижения; но он знал, останься он там минутой дольше, и тоже попал бы под влияние лжепророка.

Теперь уже отец Петр осуждал грешную слабость изменившей ему общины значительно мягче, чем раньше, так как он сам, священник, едва не споткнулся таким же образом. Тем не менее, он знал, что не должен сдаваться в борьбе с дьяволом. Как только колдовство сатанинского голоса кающегося исчезло, он почувствовал, что на него снова снизошло просветление и указало ему истинный путь.

Он торопливо вошел в свой домик, совершил молитву, затем вытащил из ларя перо и записал на большом листе бумаги все, что знал плохого о прежней жизни, делах и проповедях одержимого дьяволом Григория Ефимовича. Он добавил еще кое-что, чего он в действительности не знал, но что, как казалось ему, нельзя не сказать в интересах всего святого. В самом конце он записал, что проповедуемое Григорием учение, бесспорно, является гнусной ересью секты «хлыстов» и сам Григорий есть посланник того грешного братства. Ему казалось важным, во благо истинной веры и для спасения общины села Покровского, чтобы высшие власти немедленно, со всей строгостью вмешались в распространение этого лжеучения, то есть употребили силу закона против бывшего извозчика Григория Ефимовича Распутина. Он закончил это письмо, положил в большой конверт и послал тюменскому архиерею. С чувством выполненного долга ожидал он ответных действий.

Через некоторое время в Покровском появилась комиссия с высокочтимым архиереем во главе. Комиссия остановилась в доме священника, а приверженцы лжеучения один за другим препровождались местными жандармами на допрос. Все, о ком отец Петр знал, что они бывали в подвале, должны были появиться перед строгой комиссией: парни и девушки, старики и седые старухи.

Сначала допрашивались молодые женщины; для этой цели высокочтимый епископ выслал из комнаты всех членов комиссии, даже писарей, и расспрашивал крестьянок по-отечески, как если бы был их духовником. Но, к своему великому замешательству, ему приходилось выслушивать от каждой высочайшие похвалы святому Григорию; с пылающими щеками объясняли они, все как одна, что Григорий Ефимович святой, богобоязненный человек и что его речи наполнили их глубоким благоговением. Старики и обычно такие болтливые старушки не слыхали в подполе ничего, что можно было бы трактовать в дурном смысле. Казалось прямо-таки, что вся деревня сговорилась защищать лжепророка от властей. Все уверяли, что Григорий произносит божественные речи, молится и истязает себя, и служит Богу в глубочайшем покаянии и преданности.

Епископ потерял терпение, писарь нервно играл пером, и остальные члены комиссии уже подумывали о том, чтобы подняться и заявить об окончании дела. Тут отец Петр, дрожа всем телом от бессильной ярости, вскочил со своего места, трижды быстро перекрестился и закричал:

— Крестьяне уже во власти Антихриста! Их устами говорит дух лжи! Пусть высокая комиссия сама убедится в кощунственных деяниях гнусного подвального проповедника.

И комиссия решила послать отца Петра в сопровождении жандарма в дом Ефима; они отправились, духовный служитель проводил мирского до входа в подвал и остался ждать, пока жандарм невозмутимо спускался вниз.

Когда жандарм переступил порог подземелья, Григорий лежал на полу, молясь. Он молился так неистово, что потрясенный жандарм, бывший простым и богобоязненным крестьянином, преклонил колена прямо на пороге и тоже начал молиться. Григорий заметил его, стража закона, благоговейно стоящего на коленях, подошел к нему, осенил его крестным знамением и произнес слова такие удивительные, каких жандарм до этого никогда не слышал. Потрясенный жандарм схватил благословляющую руку святого и поцеловал ее; затем совершенно неожиданно для себя произнес: «Отец Григорий, прости мне мои грехи!» На обратном пути к холму жандарм был очень молчалив, не обращал внимания на расспросы шедшего рядом с ним священника. Перед комиссией жандарм коротко доложил, что не заметил ничего подозрительного, что и было надлежащим образом занесено в протокол. Поэтому епископ не нашел возможным предпринять что-либо против Григория Ефимовича Распутина и ограничился решением вести за проповедником из подвала официальное наблюдение.

Комиссия покинула Покровское, и отец Петр вынужден был, к своему безграничному разочарованию, признать, что практически ничего не добился. Весть о чудесном преображении жандарма быстро обошла крестьян и послужила еще одним доказательством святости «отца Григория». «Отец Григорий» — жандарм был первым, кто так назвал кающегося, — это имя переходило теперь из уст в уста. Деревенский парень Гриша превратился в «отца» и «старца», и тем самым завершился последний акт его превращения в святого. Вскоре слава о новом старце распространилась далеко за пределы Покровского и достигла близлежащих губерний. Вскоре из отдаленных сел и городов потянулись богомольцы, чтобы увидеть и услышать «отца Григория». Дом старого Ефима превратился в место паломничества, крестьяне толпами теснились у входа в подпол, где обитал Григорий Ефимович, один из многочисленных божьих странников, чтобы оттуда, из лона матери земли, возвестить миру слово истины, Евангелие пилигрима, правду «человека из подземелья».

Ничто так не способствовало авторитету Распутина, как то обстоятельство, что власти взяли его под надзор. Разве не пытались стражи мирской власти заковать в кандалы посланца божьего, упрятать в темницу и распять на кресте. Вот и теперь Григорий, подвергшийся преследованиям за свою святую веру, стал мучеником и провозвестником истинного и божьего слова.

На полевых работах, в домах, на лавках у ворот, среди рыбаков и в укромных подземных убежищах сектантов снова и снова заводились разговоры о чудесных делах нового святого. Вспоминали, как он прекратил дождь и как спас одну монашенку из лап дьявола; теперь уже никто не сомневался, что тем загадочным чужаком был не кто иной, как отец Григорий.

Прошло три недели с того времени, как Григорий начал свое суровое покаяние, на двадцать первый день он должен был снова появиться среди людей. Уже ранним утром этого знаменательного дня во дворе и на улице перед домом Ефима собралось много народа, желающего присутствовать при торжественном появлении святого, окончившего покаяние.

На рассвете послышались душераздирающие, молящие вопли, а затем раздался ликующий псалом, после чего голос чудо-человека смолк и ожидающая толпа замерла, затихла. Безмолвно, не двигаясь, затаив дыхание, стояли крестьяне, когда в дверном проеме подземного укрытия из полумрака показалась сильная худая фигура кающегося. Его лицо было бледным до желтизны, как будто вылепленным из воска. На изнуренном, осунувшемся после долгих самоистязаний лице резко выделялся нос. Медленными, исполненными достоинства шагами вышел он из дверного проема и пошел через двор, сквозь ожидающую толпу. От фигуры веяло величавой серьезностью, но светлый взгляд водянисто-голубых глаз светился добротой, весельем и радостью. Крестьяне падали перед ним на колени, целовали ему руки и кричали:

— Отец Григорий! Наш спаситель!

Он остановился, поклонился толпе и, благословив, сказал:

— Я пришел провозгласить радостную весть, которой научила меня мать-земля, весть о спасении во грехе.

Медленно шел он вниз по длинной улице, берегу Туры, и везде, где бы он ни появлялся, перед ним почтительно склонялись люди. Постепенно около него образовался полукруг из молодых девушек и женщин, окруживших его, словно живым венком. Время от времени с веселым, искрящимся взглядом обращался он к одной из них и благословлял ее. Некоторые крестьяне бросались целовать одежды этих женщин, избранных «святым».

На берегу Туры он остановился, повернулся к толпе, прочитал торжественную молитву, благословил людей, следовавших за ним, затем велел им возвращаться, оставив возле себя только нескольких женщин.

Глубоко потрясенные крестьяне по пути домой не раз оборачивались и видели, как «святой», окруженный толпой учениц, направился к видневшемуся за степью лесу и скрылся в нем.

Глава четвертая

Перед верховным духовенством

Студенты и профессора Духовной академии, уже не один час стоявшие в длинном, ведущем к монастырскому приюту, коридоре окружали странного сибирского мужика, почитаемого у себя на родине уже давно святым. Простым паломником пришел он в столицу именно в то время, когда семинаристы с особым прилежанием сидели с утра по поздней ночи, склонившись над толстыми фолиантами. Старец появился в Академии и попросил приюта. И вот теперь студенты и их наставники, привыкшие даже во время отдыха частенько спорить о толковании какого-либо слова и даже буквы в Священном Писании, стояли около этого сибирского крестьянина и с напряженным вниманием слушали его необычные речи.

Когда он появился здесь во время заутрени, студенты наблюдали за ним с вялым интересом, как за обычным странником, пришедшим из далекой сибирской губернии. Внешний вид богомольца показался им все же своеобразным, они справились о том, кто такой этот чужак, и узнали, что Григорий Ефимович Распутин — чудодей из Тобольской губернии и на своей родине уже неоднократно привлекал к себе внимание.

В Петербургской Духовной семинарии тоже нередко появлялись глуповатые мужики и останавливались в приюте, поэтому молодые семинаристы походя задали несколько вопросов этому странному чудаку. С немного высокомерной снисходительностью, как обыкновенно говорят ученые, хорошо разбирающиеся в сложных вопросах богословия, они расспрашивали сибирского крестьянина о том о сем, не ожидая услышать что-либо значительное, а скорее, чтобы посмеяться над новым беспомощным чужаком. Но вскоре ответы Распутина заставили студентов прислушаться, потому что в них звучала удивительная уверенность, которая не могла не произвести впечатления. Студенты задавали все новые вопросы, вокруг него росла толпа. Ответы странника возбуждали все более живой интерес.

Некоторые семинаристы славились своим искусством вводить в заблуждение оппонента и ловить его на противоречиях; одного из них привлекла возможность блеснуть своим искусством перед этим простым мужиком, и он забросал его весьма непростыми вопросами о Троице и других столь же сложных материях. Все слушатели с любопытством следили за крестьянином и ждали, каким же образом тот, не привыкший к трудному ходу мыслей богослова, будет на них отвечать.

Григорий Ефимович, сибирский мужик, следил за сложнейшими рассуждениями семинариста внимательно и спокойно, что свойственно деревенским людям: своими маленькими ясными глазами без малейшего смущения смотрел он на молодого богослова и ждал, пока тот не выговорится. Затем, помолчав некоторое время, как будто прокрутив в уме все услышанное, дал ответ. Он был очень короток, состоял всего из нескольких выразительных фраз, но тем не менее все, что он сказал, оказалось ошеломляюще убедительным. Один за другим пытали семинаристы счастья, но с каждым случалось то же самое. После изложения своих аргументов они получали от Григория Ефимовича спокойный и точный ответ, и все слушатели, должны были признать, что никто из них не смог бы так быстро и безошибочно ответить на поставленные вопросы.

После того как этот допрос продлился достаточно долгое время, характер его начал существенно меняться: если сначала высокообразованные молодые семинаристы позволяли себе подшучивать над простым мужиком, то теперь они почувствовали что-то вроде восхищения этим человеком, который никому не позволял сбить себя с толку, а напротив, на все давал простой, серьезный и правильный ответ. И если теперь они задавали ему вопросы, то не для того, чтобы привести Распутина в замешательство, а потому, что им действительно хотелось получить от него разъяснение какой-либо для них самих непонятной проблемы. Теперь они уже стыдились своего высокомерия и впервые в них закралось подозрение, что книжные познания не есть единственный путь к мудрости. То один, то другой из них обращался к Евангелию и вспоминал, что и слова Священного Писания были просты и бесхитростны, как и речь этого крестьянина. То, что они напрасно пытались понять долгими ночами, склонившись над книгами, для старца казалось само собой разумеющимся. Как же случилось, что он не запутался в длинных разглагольствованиях, рассуждениях, подобно им самим или даже их учителям, и более того, сумел в нескольких словах ясно и твердо выразить самую сущность.

Студенты так активно втянулись в дискуссию с Григорием Ефимовичем, что совсем не заметили, как их почитаемый учитель отец Феофан, ректор Духовной академии, тихо подошел к группе. Маленький дряхлый старик долго наблюдал своими умными мечтательными глазами за пилигримом, пока вдруг не зазвучал его хорошо знакомый мягкий голос; в тот момент вокруг стало совершенно тихо, и с величайшим интересом студенты ожидали беседы между почтенным ректором и удивительным крестьянином.

Отец Феофан обратился к старцу в характерной для него манере, с величайшей скромностью:

— Если ты позволишь, батюшка, только один вопрос. — Он сказал это слабым голосом, так что его слова едва можно было понять. Распутин поднял глаза и прямым добрым взглядом посмотрел на дряхлого архимандрита. Тот попросил его дать толкование одному месту в Священном Писании. Помолчав немного, Распутин ответил без тени смущения, не обращая никакого внимания на высокий сан духовного лица. И снова его ответ был ясным, сжатым и точным.

С удивлением заметили ученики, что ответ пилигрима произвел на отца Феофана сильное впечатление. Он кивнул ему изящной седой головой и сказал:

— Да, батюшка, это верно, ты говоришь истину. — Затем он задал ряд других вопросов, которые были раскрыты подобным же образом, пока, наконец, не дошел до толкования греха и греховности и поинтересовался, что старец об этом думает.

— Ты сказал перед этим, батюшка, — начал он еще более робко, чем раньше, — что грех перед Богом неизбежен. Как же так может быть, ведь наш Спаситель и все великие святые православной Церкви прокляли грех как дело рук сатаны?

На этот раз Григорий отвечал, не задумываясь ни на секунду, в его водянисто-голубых глазах на мгновение появилось странное выражение — некая смесь смирения, доброты, хитрости и лукавства.

— Воистину так, батюшка, — заметил он, — как Спаситель, так и святые отцы прокляли грех, потому что это порождения зла. Но как ты, батюшка, можешь изгнать из себя зло, если не откровенным раскаянием? И как же ты сможешь искренне раскаяться, если не согрешишь?

Он немного помолчал, и смиренное выражение сменилось иным; речь свою он продолжал, но не спокойно и дружелюбно, как раньше, а шумно, запальчиво, почти укоризненно. Теперь его речь напоминала ругань возмущенного крестьянина.

— Прочь ваши писания! — Бушевал он. — Писания! Поистине, я предостерегаю вас, батюшка, откажитесь, наконец, от этой пустой ненужной ерунды, которой вы хотите подкупить Господа! Принимайте жизнь такой, какая она есть, потому что только она одна дана вам Богом. И потом, позвольте еще раз сказать всем: не ломайте себе вечно голову, откуда берется грех, сколько молитв в день должен произнести человек, как долго ему следует поститься, чтобы избежать греха; только так вы сможете одолеть его! Грешите, тогда вы раскаетесь, и зло покинет вас! Но до тех пор, пока вы скрытно носите этот грех в себе, трусливо прикрываетесь постом, молитвами и вечным спором о Писании, вы останетесь лицемерами и бездельниками, и Господу уже тошно от этого. Нечистоты должны выйти из вас наружу, слышите, вы, батюшка? Только тогда возрадуется Господь!

Боязливо смотрели ученики на своего учителя; безумство этих слов и непристойностей, непочтительный тон, которым они были произнесены, озадачили и ошеломили их. Некоторых из них охватило сильное возмущение, им хотелось грубо поставить этого мужика на место, несмотря на всю его славу; но мягкий, деликатный отец Феофан оставался совершенно спокойным и глядел перед собой, как если бы собирался возразить ему. Тогда замолчали и семинаристы и, затаив дыхание, ждали, что же последует дальше.

Но ничего не случилось. Ректор начал медленно говорить, приводить возражения, но как только он взглянул на крестьянина, вдруг запнулся, повторился, пришел в замешательство, забормотал что-то бессвязное. Веки его опустились, он покачнулся, все поплыло перед ним, и только горящие глаза Распутина светились перед ним яркими точками. Между тем, Григорий Ефимович продолжал говорить, и его слова бросали архимандрита в дрожь.

Отец Феофан быстро переборол этот странный приступ слабости. Когда он снова пришел в себя, фигура Распутина перестала быть зловещей. Глаза его смотрели ясно и дружелюбно, голос звучал спокойно, слова были просты и умны, архимандрит был поражен и очарован. Он продолжал задавать вопросы, и ученики заметили, как после каждого ответа, даже после каждого слова, он одобрительно кивал маленькой птичьей головкой и, соглашаясь, приговаривал:

— Да, батюшка, это верно, ты говоришь истину.

Тем временем стало уже поздно, и архимандрит наконец собрался отдохнуть. Решив по обычаю благословить всех стоявших рядом, он подошел к паломнику и поднял руку, но как будто какая-то сила опустила его правую руку, и с его уст сорвалось:

— Благослови меня, батюшка! — Когда он немного смущенно, быстрыми мелкими шажками поспешил в свою келью, на лестнице он обернулся и крикнул крестьянину на прощание:

— Приходи завтра утром в мой покой, батюшка! Его преосвященство епископ Гермоген будет у меня, и я хотел бы, чтобы он поговорил с тобой!

Ученики в этот вечер еще долго не ложились спать, обсуждали странное происшествие и никак не могли успокоиться. Некоторые были охвачены тревожными сомнениями, для чего же все эти учения и старания, если простой крестьянин, похоже, ближе к истине, чем они. Они чувствовали, что сегодня в этой ученой обители впервые прозвучало живое слово и что они, к стыду своему, должны признать свое бессилие перед этим живым словом.

Отец Феофан тоже долго мучился этой ночью. Он не мог не признать, что Григорий Ефимович сумел яснее и лучше объяснить смысл учения Евангелия, чем он. Неужели все его познания, тщательное изучение богословия есть ничто по сравнению с непосредственной проницательностью, одаренностью простого крестьянина?

Напрасно пытался старый священник разрешить свои сомнения. Если Григорий Ефимович действительно был святым, то как же относиться к его кощунственным речам о грехе? Являются ли и они частью божественной истины? Или же Распутин не был святым, а наоборот, исчадием ада, посланным смутить душу благочестивого? Единственным утешением, которое отец Феофан мог найти этой ночью, была надежда на предстоящую встречу Распутина с епископом Гермогеном; этот истинно богобоязненный ученый человек и знаток людских душ сможет разобраться, кто же такой Григорий Ефимович и что значит его учение о грехе.

* * * *

Ранним утром Гермоген, саратовский епископ, постучался к своему другу Феофану. Все еще возбужденный событиями вчерашнего дня, ректор тут же начал торопливо рассказывать о странном крестьянине из Тобольска, произведшем на него такое удивительно сильное впечатление. Он рассказывал так торопливо, что слова путались в беззубом рту, голос прерывался, и его речь превратилась наконец в невнятное бормотание. Епископу Гермогену приходилось временами прерывать его:

— Как это было, батюшка? Пожалуйста, повтори еще раз!

Отец Феофан не рассказал и половины, как распахнулась дверь и в покой архимандрита шумно ввалился крестьянин из Тобольска. Как бы стараясь удержать свой порыв, Распутин остановился на пороге, пристально оглядел комнату, изучающе посмотрел на обоих мужчин, принюхался и подошел совсем близко к ним, как если бы хотел почувствовать их запах. Но вдруг он повернулся к красному углу, поклонился раз, другой, третий, крестясь при этом, затем быстро подскочил к столу, провел правой рукой по усам, скрывающим широко усмехающиеся губы, и живо воскликнул:

— Ну, вот и я, батюшка! — После этого он посмотрел на епископа Гермогена, на лице которого как всегда была добродушная, мягкая улыбка. Коренастый епископ, уютно расположившись на старом кожаном диване, стоящем у окна, удовлетворенно поглядывал на чудного крестьянина, устремившего на него свои хитрые глаза.

— Это твой епископ, — осведомился Распутин, — о котором ты мне вчера рассказывал? — Немного озабоченный таким неуважительным вопросом Феофан утвердительно кивнул, тогда Григорий Ефимович бросился сначала к слабому маленькому ректору, а затем к дородному епископу Саратовскому, обнял одного, а затем другого и трижды по-крестьянски поцеловал справа налево, слева направо с таким неистовством, что оба просто испугались.

— Батюшка, батюшка, — вскричал епископ, добродушно улыбаясь, — да ты же раздавишь меня!

С первого взгляда Распутин очень понравился Гермогену: понравились эти живые, маленькие веселые глаза, неподдельная искренность и простота, исходящая от всего его существа, но особенно — резковатая, даже грубоватая манера говорить, свидетельствующая о природном уме и крестьянской хитрости и показавшаяся епископу особенно притягательной благодаря красивому глубокому звучанию голоса и своеобразному диалекту.

И Григорий с самого начала почувствовал симпатию к этому улыбчивому человеку. Гермоген и Распутин сразу же нашли общий язык и спустя несколько минут уже беседовали так непринужденно, как будто были старыми друзьями. Григорий Ефимович схватил вдруг руку епископа, ласково сжал ее и воскликнул:

— Ты мне нравишься! — Гермоген громко рассмеялся, а мягкий маленький отец Феофан не раз пытался перевести разговор на церковные темы. Как же хотелось ректору познакомить своего друга епископа с толкованием Евангелия, которое он слышал от странника, и услышать мнение на этот счет. Гермоген был очень образованным, и при этом искушенным в мирских делах человеком, и легко мог разобраться, что же, в конце концов, представляет собой Григорий Ефимович, поэтому Феофан с нетерпеливым любопытством ждал его суждения.

Между тем, епископ не был таким чувствительным и непосредственным, и его не так легко было увлечь, как ректора, но доброжелательный и всегда веселый характер сближал его с сибирским крестьянином. Разумеется, он не был мгновенно пленен «новым святым», но и его расположение к этому живому человеку было не меньше, чем восторженность чувствительного батюшки Феофана. И по ходу беседы с Григорием епископ все больше и больше пленялся его ясным и острым умом; то, что притягивало его к Григорию Ефимовичу, заключалось не в знании богословия, а, скорее, в непосредственном чувственном воздействии его слов.

Гермоген был истовым служителем Церкви и отличным проповедником; он мгновенно мог распознать, какое сильное влияние тот в состоянии оказать и какой ценной может быть его помощь православному делу. Епископу казалось, что духовенство в борьбе против царящих в тот период в русской политике тенденций к всеобщему преклонению перед Западом нуждалось именно в таком человеке, как этот Григорий Ефимович, своей самобытной, оригинальной манерой разговора олицетворявший лучший образец человека из народа. В то время, пока Гермоген слушал странника, он усердно обдумывал, как бы получше использовать эту яркую, истинно русскую личность для своих политических целей. Вот почему после того, как Григорий Ефимович закончил говорить, епископ обратился к отцу Феофану, заметив, что надо бы сейчас же отвести старца к известному проповеднику монаху Илиодору.

Отец Феофан еще не разобрался в далеко идущих планах епископа и только заметил, какую необычную симпатию вызвал у него удивительный сибирский крестьянин. Одновременно он почувствовал нечто вроде разочарования, так как ему показалось, будто Григорий Ефимович произвел сегодня менее благоприятное впечатление, чем накануне, и особенно задело грубоватое обращение к Гермогену. Но когда Гермоген позвал его и Григория Ефимовича вместе пойти к Илиодору, Феофан подавил свое разочарование и, мелко семеня, последовал за ними к монаху.

* * * *

Илиодор, иеромонах из Царицына (в миру Сергей Труфанов), имел репутацию лучшего церковного оратора России, чьи проповеди уже тогда начинали затмевать славу Иоанна Кронштадтского. Кроме того, его считали властным, странным и одновременно святым. Тысячи мужиков стекались к нему, и даже царь с почтением прислушивался к его словам.

Худой, высокий монах, с горящим блуждающим взглядом, с довольно неприятным пронзительным голосом, обладал некой притягательной силой. Благодаря строгому образу жизни и фанатичной, пылкой вере он получил прозвище «Рыцарь Царства Небесного» и пользовался всеобщим уважением. Когда в день Крещения Господня в белой рясе, украшенной цветами, с иконами святых он выходил из монастыря на берег Волги, толпы народа в один голос затягивали святой гимн, и все кругом опускались на колени. За Илиодором ехали монахи из его монастыря, подобно греческим воинам на колесницах, стоящие в повозках, которые везли молоденькие девушки и старухи. Как только триумфальное шествие Илиодора приближалось, толпу охватывал восторг, и все в ликующем экстазе приветствовали «Рыцаря Царства Небесного».

Илиодор хотел воздвигнуть в Царицыне большой монастырь, но казна его церковного прихода была для этого недостаточна. Тогда он поднялся на городской холм и произнес перед народом речь:

— У кого есть лишняя доска, — воскликнул он, — пусть принесет ее мне; у кого есть лишний гвоздь, пусть отдаст его; у кого ничего нет, пусть придет и поможет копать землю.

Под впечатлением этой речи все население взялось за работу, пришли сотни добровольцев, и в короткое время в известной ранее дурной славой части города вырос большой монастырь с просторными помещениями, затмивший многие русские монастыри.

Этот успех значительно упрочил славу и власть Илиодора. Скоро новая церковь не могла уже вместить людские массы, стремившиеся послушать проповеди иеромонаха. Тогда Илиодор занялся осуществлением необычного проекта: он призвал своих приверженцев выкопать под монастырем глубокие подвалы, из выкопанной земли насыпать холм — «гору Табор». На этой горе он хотел потом построить «прозрачную башню», оплести ее цветами и оттуда произносить «Нагорные проповеди» перед собравшимся народом. Этот удивительный план был принят почитателями Илиодора, и во главе с борцом и тяжелоатлетом Сайкиным они начали копать и носить землю, однако эта «гора Табор» так никогда и не была насыпана.

Будучи ярым приверженцем православной веры, Илиодор превратился в сторонника, а впоследствии и поборника панславизма крайне националистического толка и монархизма. Он выступал с бесчисленными проповедями за неограниченное царское самодержавие и вскоре присоединился к «Союзу русского народа», этому сильному и опасному объединению политических реакционеров. Его монархизм был, впрочем, пронизан народными идеями крестьянского коммунизма. А именно, убеждением, что только царь является властителем, в то время как весь народ, без классового и сословного различия, состоит из равноправных братьев. Защищая абсолютную власть государя, он одновременно боролся со всеми другими классовыми привилегиями, что способствовало его большой популярности.

Патриотизм не мешал ему выступать против плохих государственных чиновников, губернаторов, управляющих. Он делал это даже особенно охотно, чтобы показать, что не царь, а его слуги были виновны в том, что дела в империи шли не всегда лучшим образом. Довольно часто он яростно обвинял власти, причем его высокая репутация «истинного поборника монархической мысли» защищала его от всякого преследования. Его речи были полны дикой, часто скабрезной, даже почти еретической грубости, и это дало ему прозвище «сквернослова». С особой силой выступал он против «дьявольского падения нравов», против любой заразы, что, по его словам, проникает в непорочный русский народ стараниями заигрывающих с Западом представителей интеллигенции, чиновников и евреев.

Проповеди этого «русского „Савонаролы“» с каждым днем становились все грубее и оскорбительнее: однажды он взял под прицел одного губернатора и заявил, что тому лучше бы оставаться в своем имении и доить коров; затем он набросился на полицмейстера и никогда не уставал говорить, что управление уездом Царицына находится во власти сатаны. Когда его нападки стали совсем злыми, Курлов, один из самых высоких полицейских чинов, осторожно, исподволь попытался призвать его к ответу. Он вызвал Илиодора к себе, показал рапорт об одной из его проповедей, в которой открыто призывалось к сопротивлению властям, и спросил, верно ли передано содержание проповеди. Илиодор вызывающе дерзким тоном подтвердил полную достоверность и отказался что-либо опровергнуть. Курлов мягко попытался обратить его внимание на недопустимость подобных призывов к насилию, после чего иероманах накричал на него и заявил, что не преследует никаких иных целей, кроме защиты народа и царя от негодной власти.

Власти пытались выступить против Илиодора при содействии Священного Синода, монах же отказался появиться перед своим духовным начальством и оправдаться. Он заперся в монастырской церкви, посылал оттуда письма, поносящие Синод, и собрал вокруг себя своих приверженцев. Вскоре возникло бурное народное движение в его защиту, так что уже никто не решался бороться с ним.

С тех пор Илиодор установил в Царицыне чуть ли не моральный террор: во время поста он проходил ночами по городу в черной рясе, появлялся на маскарадах, разгонял гостей, заходил в трактиры и посещал публичные дома. Там бросал на женщин столь грозные взгляды, что с истерическими воплями ужаса проститутки выбегали на улицу и долго не решались вернуться обратно. На следующий день в газетах появлялись статьи, в которых Илиодор описывал свои «впечатления» от ночных прогулок и при этом называл по именам всех «именитых горожан», встреченных им в дурных местах.

Но особенно он ненавидел интеллигентов, которых, независимо от вероисповедания, категорично называл «евреями». Однажды во время одной процессии он велел вынести большую куклу в еврейском лапсердаке, которую торжественно сожгли. Непосредственно перед входом в воздвигнутую им монастырскую церковь висела большая картина, изображавшая Страшный суд, на которой среди грешников, обреченных на вечные муки, были изображены еврейские адвокаты и журналисты.

Однако время от времени звучали голоса, утверждавшие, что Илиодор всего-навсего «сквернослов», который просто стремится к популярности в народе, но основные массы все же чтили его, провозглашая «Рыцарем Царства Небесного». Его многочисленные почитатели были безгранично преданы ему; это были решительные, отчаянные мужчины и фанатичные женщины, готовые на все.

Скоро слава Илиодора дошла из Царицына до Петербурга, и царская чета вызвала его в Царское Село. Во время своего пребывания там он подружился с епископом Гермогеном и с архимандритом Феофаном, исповедником царицы. Осыпанный всяческими почестями, он вернулся на родину, где, уже не стесняясь, играл роль неограниченного правителя.

* * * *

Когда епископ Гермоген и следующие за ним отец Феофан и Григорий Ефимович постучали в келью иеромонаха, они не услышали никакого ответа. Осторожно и тихо епископ отворил дверь, все трое заглянули в полутемное помещение: священник распростерся в углу, где перед многочисленными иконами висела зажженная лампада. Он был погружен в молитву, склонив голову до самого пола, так что посетители могли видеть только его спину, прямую, как доска, облаченную в рясу, из-под которой торчали широкие каблуки его огромных сапог. Эта картина молящегося монаха произвела на всех вошедших такое сильное впечатление, что они первым делом преклонили колена и приняли участие в молитве.

Чувствительный отец Феофан за долгие годы воспитал в себе привычку мгновенно погружаться в глубокое благоговение, как только на него падал желтоватый свет лампады; и в этот раз он, опустив веки, тут же погрузился в молитвенный экстаз. Но на доброго епископа Гермогена в тот момент не сразу снизошло праведное душевное спокойствие, как это требовалось для настоящей молитвы: он был озабочен своей миссией и нетерпеливо ожидал, когда можно будет поговорить с Илиодором о вновь открытом борце за веру — Распутине. Пока он безуспешно пытался погрузиться в молитву, на душе было неспокойно, и он нетерпеливо ожидал, когда Илиодор закончит молиться.

Но тот и не собирался, несмотря на то, что, без сомнения, заметил приход гостей: он вел себя так, будто был совершенно один, не замечал присутствия троих посетителей и продолжал молиться дальше. В другое время епископ Гермоген первый восхитился бы строгим, даже фанатичным в своем усердии Илиодором, но в этот раз он про себя подумал, что это уж слишком.

Неистовое моление священника граничило со злостью, а в том, что великий Илиодор был злобным, Гермоген неоднократно имел возможность убедиться. Как бы то ни было, ни в коем случае нельзя было мешать молитве монаха, и епископу не оставалось ничего иного, как стоять на коленях и изрядно сердиться в глубине души.

Но Распутин не проявлял ни беспокойства, ни нетерпения; в душе своей он принес в Петербург спокойствие бескрайних сибирских степей, он мог и подождать. Ничто не могло вывести его из равновесия, и в этом в нем было что-то от «святой души». Вся ситуация доставляла ему даже настоящее удовольствие: он мог спокойно, по-крестьянски, разглядеть и оценить иеромонаха. То, что он впервые наблюдал за суровым Илиодором в непривычной ситуации, было, как инстинктивно почувствовал Распутин, важным преимуществом, потому что этот странный образ молившегося в жестко топорщившейся рясе и больших сапогах навсегда останется в памяти его, как бы смело и высокомерно ни держал себя Илиодор впоследствии. Крестьянин Григорий даже в обществе значительных личностей привык держать себя с естественной непринужденностью. Но в этот раз он с самого начала чувствовал себя необычайно уверенно. Когда ему показалось, что молитва монаха длится слишком долго, он поднялся и, к безмерному удивлению мягкого архимандрита Феофана и епископа Гермогена, как только Илиодор в очередной раз перекрестился, подошел к нему и обратился:

— Брат… Брат!

«Сквернослов», обезоруженный смелостью, с которой кто-то решился прервать его молитву, внезапно поднялся и бросил на Распутина яростный взгляд; отец Феофан и епископ Гермоген в страхе ожидали, что же произойдет дальше. В этот момент Илиодор поднял руку, набрал в легкие побольше воздуха, чтобы обрушить на дерзкого поток самых отвратительных проклятий, как вдруг почувствовал, что незнакомый крестьянин положил правую руку ему на плечо, и увидел, как маленькие водянисто-голубые глаза добродушно встретили его взгляд. Одновременно раздался голос, звучный и в то же время с оттенком металла:

— Ты хорошо молишься, брат!

Молча смотрел удивленный Илиодор на посетителя, еще больше удивился он, когда крестьянин беззастенчиво продолжал:

— Не заставляй Бога следить за твоими молитвами, ему тоже отдых нужен! Вы, оба, подойдите сюда, — он сделал знак Феофану и Гермогену, — они хотят кое о чем поговорить с тобой.

* * * *

И позднее, когда Илиодор вспоминал о той первой встрече с Распутиным, в душе его происходило то же, что он испытал тогда: та же ярость, заставившая его вскочить, как раненого зверя, то же возмущение при виде человека, оказавшего ему так мало почтения, этого грязного мужика с его такой уверенной и дружелюбной улыбкой. Когда иеромонах вспоминал, что при первой встрече Григорий с самого начала обратился к нему как к «брату», его снова охватывала ярость, но наряду с этим у него было странное чувство полного бессилия, будто какие-то чары парализовали его.

В лице Распутина иеромонаху почудилось что-то ужасное: «дерзость», божественная сила, которой, кроме него, обладали только величайшие прорицатели стародавних времен, он ощутил себя во власти дьявольских бледно-голубых глаз этого крестьянина. Напрасно лихорадочно искал Илиодор проклятия, ему пришлось смолчать, в конце концов, даже дружески пожать грубую ладонь, протянутую ему со спокойной улыбкой.

Это смешанное чувство гнева и отвращения, бессилия, страха и восхищения с тех пор никогда не покидало Илиодора и все чаще давало о себе знать всякий раз, когда иеромонах, державший обычно всех в повиновении, встречался с радостно улыбающимся неопрятным, лохматым мужиком Григорием Ефимовичем.

Уже в тот первый день, когда они сидели вместе с Феофаном и Гермогеном и говорили о Григории, какая-то необъяснимая сила побудила его не только явно разделить их восхищение, но и приложить усилия, чтобы еще более укрепить детскую веру старого Феофана в святость Распутина и оптимистический взгляд доброго Гермогена на политическую значимость этого крестьянина. Хотя Илиодор уже во время этой встречи ни на мгновение не мог побороть отвращения и недоверия, он все-таки согласился с планом представить Григория комитету «Союза русского народа» и даже активно поддержал эту идею.

Он явно чувствовал неприязнь к отвратительному мужлану, интуиция подсказывала ему надвигающуюся опасность, но, когда он начинал говорить с Григорием, получалось так, будто им управляла посторонняя сила, и он всегда утверждал, что тот является истинным святым, посланным Богом для защиты правой веры.

И так случилось, что, хотя именно уважаемый отец Феофан и высокочтимый епископ Гермоген ввели Распутина в центральный комитет «Союза русского народа» и соответствующим образом охарактеризовали его, все же окончательное решение было принято после страстной, вдохновенной речи Илиодора. Среди членов центрального комитета нашлось несколько скептиков, одного влияния Феофана и Гермогена было бы недостаточно, чтобы убедить их в святости Распутина. Они недоверчиво покачивали головами, и Гермоген в замешательстве вынужден был признать, что шансы тобольского крестьянина не особенно высоки.

Но тут поднялся «великий сквернослов», и под влиянием его взгляда, захватывающей речи общее настроение тут же изменилось. Впоследствии Илиодор признавал, что уже во время этого заседания он придерживался того же мнения, что и скептики, но тем не менее против собственной воли, в ярости вскочил, разнес сомневающихся и заявил, что и «истинно русские люди», должно быть, попали под порочное влияние дьявольского духа Запада, той разлагающей просветительской работы, которая пытается уничтожить истинную веру в Бога и в избранность русского народа-богоносца. С пылающим взором заявил он противникам Распутина, что их патриотизм не лучше, чем у проклятых жидов, адвокатов и журналистов, которые ни во что не верят и хотят все втоптать в грязь. Воздев руки, великий проповедник возопил, что близко царство Антихриста, что даже «Союз русского народа» попал под влияние неверия. «О бедная святая Русь!»

После маленького перерыва Илиодор перешел к практической части своей речи, обратился к «ясному политическому рассудку» своих слушателей и постарался убедить, как важно привлечь Григория Распутина в качестве исполнителя их целей и намерений. Он объяснил, что в своих политических стремлениях «Союз» должен опираться на народ, так как иначе невозможно успешно побороть влияние проникающих с Запада идей о свободе и неверии. Необходимо, по его словам, иметь в виду, что русский мужик как представитель «народа-богоносца» олицетворяет высшую форму человечества и поэтому сибирский крестьянин Григорий и есть именно тот человек, чьи бесхитростные, но полные глубокого смысла речи могут убедить каждого.

Илиодор объяснил своим политическим товарищам, что величайшие умы нации, например, Достоевский и Толстой, хоть он и еретик проклятый, давно признали, что мужицкую речь по глубине мыслей, по величию можно сравнить только с языком Евангелия. И если сибирского крестьянина Распутина прославляли как святого, то это не что иное, как преклонение перед живущей в народе неиспорченной божественной силой. Признанием святости Григория подтверждается и святость самого народа, мужиков и, тем самым, истинно русской идеи. Если высшая мудрость и чудесное озарение явлены в речах самых простых сибирских мужиков, то что же остается на долю западной цивилизации? И как было бы прекрасно при принятии любого политического решения обращаться к сознанию святого человека, чьими устами говорит сам Бог! Кто не хочет быть бунтарем против веры и отечества, должен будет признать ту политику, которую одобрит и благословит Григорий Распутин.

Это и еще многое другое высказал Илиодор во время того заседания, и его речь была напориста, энергична, убедительна, как никогда. Закончив выступление, он убедился, что все участники находятся под влиянием его слов, что все теперь признают особую значимость Распутина.

После того как Илиодор вернулся на свое место, поднялся священник Восторгов; как и все, он был полностью покорен речью Илиодора и сбивчиво, смиренно выразил Илиодору благодарность и восхищение от имени всех собравшихся. Он заверил, что его выступление полностью убедило комитет, и он будет принимать дальнейшие решения только в соответствии с пожеланиями Илиодора. Лично он просит разрешения добавить, что во время миссионерской поездки по Тобольской губернии перед последними выборами он пришел к выводу о необходимости привлекать к политической деятельности особо одаренных крестьян. Уже тогда было направлено в центральный комитет сообщение об этом, но, очевидно, его не сочли важным, и теперь он благодарит высокочтимого архимандрита Феофана и епископа Гермогена, особенно же уважаемого иеромонаха, за то, что они подхватили эту идею и со всей авторитетностью выступили в ее защиту.

Внезапно Илиодор сильно изменился в лице, ему казалось, будто все плывет перед глазами. В тот момент, когда этот болтливый глупый поп подтверждал его собственные высказывания, Илиодор ясно почувствовал, что сам он совершенно противоположного мнения, что считает Григория лицемером, лжепророком, грубым мужланом, проходимцем. Какой же дьявол заставил его говорить против собственной воли? И когда он взглянул на Восторгова и увидел, как этот глупец превозносил его правоту, почтительно склонялся перед ним, иеромонаха охватила безрассудная ярость.

Тем временем, поднимался уже следующий член комитета и попросил слова по делу крестьянина Распутина из Тобольской губернии. Новый оратор был уважаемым адвокатом и пылки приверженцем «Союза русского народа», имевшим значительные заслуги. Тем не менее начал он довольно робко и неуверенно, так как прекрасно понимал, как трудно и опасно теперь, после выступлений Илиодора и Восторгова, не согласиться с общим настроем. Но юрист считал себя обязанным привести некоторые сомнения и предостеречь об опасности планируемого предприятия, что он и сделал, правда, так тихо и робко, что его речь прошла практически незамеченной, только «сквернослов» следил за его словами с напряженным вниманием.

Когда умный и вдумчивый адвокат заметил, что надо еще подумать, не наломает ли мужик дров, не обернется ли чрезмерная поспешность в этом деле против них, Илиодор облегченно вздохнул. После каждого слова говорящего ему становилось легче и спокойнее на душе, и он радовался, что наконец в нездоровой атмосфере «святого» фанатизма прозвучал разумный голос, что хоть один из выступавших сохранил ясную голову и высказал все, что так смутно беспокоило монаха.

— Вы ожидаете, — предостерегающе сказал адвокат, — пользы от этого крестьянина Распутина, но, я думаю, он, в конце концов, принесет нам всем только вред!

Да, это была правда, освобожденная правда! Илиодор встал, чтобы от всего сердца поддержать оратора. Но в то же мгновение та же дьявольская сила снова захватила власть над ним, принуждая его на погибель служить «лживому духу», не только не предотвратить злой рок, но даже способствовать ему. И священник свирепо набросился на скромного адвоката, обвинил его в «западном неверии», «чуждых отечеству взглядах» и непонимании русского народа-богоносца; но именно этот русский народ спасет мир от гибели, а не проклятые адвокаты, журналисты и другие жиды!

Как и следовало ожидать, собрание закончилось с полным успехом. Отец Феофан и епископ Гермоген сияли от удовольствия, Гермоген убеждал маленького архимандрита, исповедника царицы, привести нового старца в Царское Село, и только Илиодор в этот вечер был замкнут и раздражен, его грубость приняла на этот раз особенно неприятные формы.

Глава пятая

Роковая идиллия в Царском Селе

«Солнечный лучик» — это ласковое прозвище юная принцесса Алиса фон Гессен получила еще прежде, чем стала супругой Николая Второго, русской императрицей. С той поры это имя не отставало от нее, и ее будущий муж не называл ее иначе, как «солнечный лучик».

Стоило царю закончить с докучливыми государственными делами, с приемами министров, с выслушиванием докладов, подписанием документов, как он спешил, словно влюбленный молодожен, к своей Алисе, едва мог дождаться, когда можно вернуться в ее тихие, уютные покои.

Обязанности, которые налагал на него его государственный пост, были неприятны и тягостны для него; он томился, читая доклады, подписывая документы, изучая рапорты министров и делая пометки на полях; скучая, проводил необходимые приемы и был необыкновенно счастлив, если они занимали не очень много времени. Его ежедневная государственная деятельность состояла в постоянной борьбе с горой документов на письменном столе, угрожающе выраставшей, если только он хотя бы раз уклонялся от этой рутины.

После его прихода к власти дни проходили в регулярной смене неприятных часов государственной работы и приятных — семейной жизни. Царица также за многие годы супружества никак не могла привыкнуть к тому, что ежедневно хотя бы на несколько часов вынуждена была расставаться со своим супругом. Если же государственные дела задерживали его дольше обычного, она нетерпеливо ожидала его возвращения. Почти всегда сидела она в бледно-лиловом будуаре, окруженная изобилием красивых цветов, порой, полулежа на оттоманке, читала книги или писала письма, занималась рукоделием, а в последние годы часто болтала со своей подругой Анной Вырубовой, рассказывала ей о своей жизни с царем. Она постоянно говорила и думала о нем и в часы разлуки хотя бы душой хотела быть рядом с супругом.

И когда в коридоре раздавались торопливые шаги и люстра в будуаре начинала тихонько звенеть, она по-девичьи проворно поднималась, кровь приливала к ее щекам. Как только распахивались двери, безмерно счастливая царица спешила навстречу радостно улыбавшемуся супругу. Они могли часами весело и беззаботно говорить о детях, строили совместные планы поездок, прогулок и вообще говорили о тысяче мелочей, из которых состоит жизнь двух любящих людей. Часто случалось, что во время приема царицей посетителей из соседней комнаты доносилось тихое посвистывание, и тогда Александра, вся засветившись, смущенно объясняла, что ее зовет царь, извинялась перед гостями и исчезала в прилегающих покоях. На зов супруга она отзывалась всегда.

Томительно и скучно тянулось время, проведенное врозь. После многих лет совместной жизни, когда царь впервые должен был на долгое время покинуть жену, чтобы съездить в Раккониджи с визитом к королю Италии, Александра заперлась у себя в покоях и никого не впускала к себе, даже детей. Только после его возвращения она снова стала веселой, и ее лишь огорчало, что встреча должна состояться в присутствии двора, что мешает ей полностью отдаться счастью. Только дважды на протяжении двадцати трех лет гармония этого брака слегка омрачалась недоразумениями. В первый раз это произошло, когда до царствующей четы дошли сплетни, будто красавец князь Орлов не безразличен царице. Некоторые в дворцовых кругах готовы были заподозрить в грехе любого, и то обстоятельство, что генерал Орлов почти каждый вечер проводил в покоях царствующей четы, где он часами играл с царем в бильярд, давало почву слухам. Даже после того как Орлов из-за болезни легких вдруг уехал в Египет и вскоре умер, находились люди, дурно толковавшие эти события спустя годы.

Но если царь никогда всерьез не сомневался в верности своей жены, то царица однажды по-настоящему приревновала его к своей подруге Анне и была обижена в своих святых супружеских правах. Анна Вырубова была достаточно честна и наивна, чтобы однажды покаяться, что в ней против ее воли появилось нежное чувство к царю; этого признания, каким бы невинным оно ни было по своей сути, хватило, чтобы легко возбудимая Александра какое-то время сердилась на свою подругу и даже в письмах к родным очень неблагосклонно отзывалась о «предательнице».

Никогда, даже во время тех мимолетных недоразумений, с уст супругов не срывалось ни одного недовольного слова; оба были постоянно исполнены нежнейшего внимания друг к другу и избегали обижать друг друга даже взглядом. С самого начала их супружеской жизни и до трагического совместного конца Николая и Александры манера их взаимоотношений напоминала поведение новобрачных, их обоюдная любовь никогда нисколько не ослабевала. Яснее всего это, по-видимому, ничем не омраченное семейное счастье видно из дневников царя, в которые Николай привык каждый вечер записывать пережитое. Эти страницы рассказывают о чудесных тихих часах, о радостях семейного круга, о благодарности, о возникшем из этого союза «полном и безграничном счастье». С самого начала молодая царская чета выбрала самые простые, скромные апартаменты, потому что оба не любили пышное великолепие парадных залов. После их первого совместного приезда в Царское Село Екатерининский дворец им особенно полюбился, и вскоре они переселились туда, сделали там свою резиденцию. Они занимали несколько комнат, где вечерами сидели рядом, играли с детьми, листали иллюстрированные книги, журналы, фотоальбомы. И каждый раз, когда государственные обязанности задерживали его дольше обычного вдали от супруги, Николай с гордостью отмечает:

«Жаль, что дела занимают так много времени, я бы так охотно был рядом с ней!»

«Днем я снова должен был выслушивать доклады, но после обеда пошел к Алисе в сад. Мы не можем переносить разлуку!»

«Так как я утром был занят, я до завтрака вообще не видел дорогую Алике. Но после обеда мы снова поехали в Павловск и любовались чудесным заходом солнца. Вечером, после чая, я довольно долго читал ей вслух».

«Я принимал Дурново, Фредерикса, Рихтера и Авелона. Потом я поехал в Академию наук, где состоялось торжественное ежегодное собрание. Оно было неинтересно, длилось менее часа, так что в два часа я снова был дома. Мы с моей милой маленькой женой отправились на острова гулять, вечер был чудесным, и поездка очень приятной. Только в половине двенадцатого ночи мы приехали домой».

Александра в первые годы после свадьбы имела обыкновение вставлять в царские записи замечания. Фразы, чаще всего по-английски, заверения в любви, переполненные нежностью и глубокой симпатией.

«Сегодня у меня было много свободного времени, — пишет царь, — потому что не нужно было почти читать доклады. Мы позавтракали и пообедали одни. Не могу описать, как счастливо проходит жизнь вдвоем в прекрасном Царском!» Рядом замечание царицы по-английски: «Твоя маленькая жена обожает тебя!»

«Мое блаженство безгранично, — отмечает царь в другом месте. — Очень неохотно я покидаю Царское, ставшее нам обоим таким дорогим. Здесь мы были вдвоем сразу после свадьбы и жили совершенно безмятежно». А царица добавляет: «Я никогда бы не подумала, что на земле может существовать такое безоблачное счастье и такое взаимопонимание двух людей. Я люблю тебя, и в этих трех словах вся моя жизнь».

Обычно царь в своих записях очень поверхностно касается государственных дел, более подробно останавливаясь на счастливых часах жизни в семье. За кратким перечислением приемов часто следует такое восклицание: «С Алике я неописуемо счастлив!»

«Несказанно приятно целый день и всю ночь быть рядом друг с другом, чтобы никто не мешал. Мы ужинали вдвоем в угловой комнате и рано ушли спать».

«От всего сердца я ежедневно благодарю Бога за счастье, что выпало на мою долю. Большего и прекраснейшего блаженства не может желать ни один человек на земле!»

Если Александра не была у супруга и не сидела с Анной Вырубовой в своем будуаре, то ее можно было, конечно же, найти у детей. Ее материнская забота была так велика, с такой неохотой покидала она детскую, что часто даже принимала там деловых посетителей.

Однажды начальнику дворцовой канцелярии надо было срочно с ней переговорить и представить некоторые бумаги на подпись; царица приняла его, держа на руках малолетнюю великую княжну Ольгу и качая одновременно колыбель с новорожденной Татьяной.

И когда наконец после долгих бесплодных ожиданий на свет появился сын, Александра посвятила себя уходу за ним с еще большей энергией, чем за другими детьми. Хотя в лице Вишняковой она нашла превосходную и абсолютно надежную няню для маленького Алексея, а в детских Царскосельского дворца были заняты и другие воспитательницы, тем не менее царица старалась все делать сама: купала, одевала ребенка, ухаживала за своим сыночком, учила его произносить первые слова и часами играла с ним.

Позднее, когда дети постепенно подрастали, Александра сама взялась за их обучение, сидела вместе с ними, склонившись над тетрадями и книгами, помогала решать заданные домашним учителем задачи и подготовила их к занятиям с фрейлейн Шнайдер, мистером Гиббсом и месье Жильяром. С дочерьми она занималась рукоделием, пока они еще были маленькими, шила платья для их кукол, а позднее усердно помогала им в подготовке к маленьким домашним торжествам.

Царь тоже любил играть с детьми, он проводил много времени в их обществе. Он велел оборудовать для развлечения малышей один из больших мраморных залов Царскосельского дворца и построил там длинную паркетную катальную горку с шелковой драпировкой. Здесь Николай забавлялся вместе со своими дочерьми даже в дни тяжелых политических беспорядков почти каждый день, иногда по два часа — съезжал вместе с детьми по гладкому деревянному желобу.

День государя начинался чаще всего с приятной прогулки после первого завтрака, после чего следовали ежедневные приемы. Вообще царь редко принимал министров лично, чаще просил докладывать письменно. Но почти ежедневно появлялись какие-нибудь чиновники или военные, просившие аудиенции, и отказать им в приеме царь не мог. Эти приемы очень утомляли его, и он был рад, когда наступало время второго завтрака в обществе царицы и дежурного офицера. Затем обычно следовала длительная прогулка по Царскосельскому парку, чаще с Алике, иногда и со старшими дочерьми. В этом случае они собирали цветы и располагались на траве. За обедом обычно следовали поездки в карете или на моторной лодке, иногда царь брал ружье и стрелял ворон, пока не наступало время всей семьей пить чай. Потом снова была работа, так как царю нужно было в течение нескольких часов просмотреть и разобрать бумаги, нагроможденные на столе.

В восемь часов вечера был ужин. В девять часов царица поднималась в комнату наследника для свершения с ним вечерней молитвы. Затем она спускалась вниз и, пока царь еще какое-то время проводил в рабочем кабинете, играла в четыре руки с Анной, обычно симфонии Бетховена или Чайковского. Иногда, заслышав звуки музыки, осторожно ступая на цыпочках, царь приходил послушать. Молча стоял он позади игравших, и его присутствие выдавал только тонкий запах духов. Если ему не нужно было заниматься государственными делами, он охотно садился в комнате супруги и читал вслух ей и Анне Толстого, Тургенева, Достоевского, Гоголя, Чехова, пока, наконец, около двенадцати часов еще раз не сервировали чай, а затем царская чета отправлялась на покой.

Пребывание в Царском Селе прерывалось путешествиями обычно только два раза в год. Зимой царская семья уезжала на несколько недель в Крым, в прекрасный дворец в Ливадии, а летом обычно ездили в Финские шхеры. В таких путешествиях их жизнь протекала еще спокойнее, чем обычно, так как не было приемов и государственных дел и царь мог полностью посвятить себя семье.

В Ливадии день был наполнен прогулками по уединенным тропинкам. Царь умело скрывал, что Ливадия соединяется железной дорогой с остальным миром, потому что хотел, чтобы ничто не тревожило тихую идиллию этого чудесного уголка. Среди заросших холмов и горных склонов поднимался сверкающий белый дворец, с которого открывалась чудесная перспектива на темно-синее море и покрытые снегом горные вершины. Ранним утром царская семья, захватив съестные припасы, отправлялась в путь и совершала продолжительные, иногда на целый день, прогулки. Там на костерке жарили собственноручно собранные грибы, и царская чета вместе с детьми весь день наслаждалась восхитительной праздностью.

В другой раз предпринимались дальние прогулки верхом или купание в море. Царь любил все виды физических упражнений, он был блестящим гребцом, ходоком, пловцом, велосипедистом и теннисистом. Теннис принадлежал к самым любимым его занятиям, и он занимался им с истинной страстью. Многие часы ежедневно он мог проводить на корте и вкладывал в игру столько усердия, как будто для него это было самым важным делом.

Проигранная партия могла сильно расстроить его, так что его партнерши, особенно Анна Вырубова, попадали в поистине неловкую ситуацию. Он не любил, когда во время игры велись разговоры, так как всегда был слишком захвачен игрой. Царь также очень любил охоту, в его дневниках самым подробным образом описывалась охота, количество убитых животных.

Так же спокойно, как и в Крыму, протекало их пребывание в финских шхерах. Царская яхта «Штандарт» рассекала воды залива и попадала в лабиринт маленьких безлюдных островов, здесь жизнь также складывалась из ежедневных прогулок в лес, катания на лодке и плавания. Члены семьи бродили по восхитительно заросшим камышами островам, устраивали пикники на открытом воздухе среди зелени, лазали по скалам и собирали разные ягоды. Иногда дети играли с матросами, взятыми для этой цели. Позднее, когда великие княжны превратились в молодых девушек, между ними и элегантными офицерами гарнизона завязывались маленькие и безобидные флирты, за которыми царь наблюдал, добродушно улыбаясь, чем невольно поддразнивал девушек. Вечером все собирались на палубе за столом, царь покуривал сигару и рассказывал о своей юности или обсуждал события дня. Пребывая в счастливом настроении, он однажды заметил, что чувствует, как все присутствующие объединились в одну большую семью.

Только дважды в неделю мирное течение жизни нарушалось фельдъегерем, который передавал царю пакет с важными, требующими срочного решения бумагами. Тогда государю приходилось проводить день-два за письменным столом, пока государственные дела не были закончены и царь не мог вернуться к своим.

Так текла жизнь царской четы год за годом, спокойно и счастливо, было ли это в Царском Селе или в Ливадии, или в Финских шхерах. После свержения самодержавия, когда царь должен был вместе с семьей покинуть дворец в Царском Селе, Александра писала подруге:

«Моя дорогая, несказанно тяжело прощаться с прежде таким шумным, а теперь опустевшим домом, с нашим гнездышком, в котором мы прожили двадцать три счастливых года!»

И позднее, в Тобольске, перед лицом неизвестной и опасной судьбы единственным утешением царской семьи, почти единственной темой бесед, были воспоминания о бесконечно счастливых днях совместной жизни.

«Прошлого не вернуть, — пишет из Тобольска царица Анне Вырубовой, — но я благодарю Бога за все, что было, за чудесные воспоминания, которых у меня никто не может отнять».

Может быть, на всей большой русской земле не было второй такой женщины, более благодарной своей судьбе, считавшей тихую, почти обывательскую жизнь величайшим счастьем. Прежнее существование в узком кругу супруга, детей и единственной преданной подруги Анны было для нее «самым большим счастьем на земле».

* * * *

И тем не менее в те «двадцать три года» безоблачного счастья над головами уединившейся в любви царской четы постепенно сгущались тучи, назревала страшная трагедия. В то время как царь нетерпеливо ждал конца скучных приемов и докладов, чтобы поспешить в объятия любимой Алике, пока он под радостный детский смех скатывался с горки или собирал в лесу грибы, либо вечером на палубе яхты вел милые семейные беседы о незначительных событиях дня, пока он играл в теннис, катался на лодке, охотился, медленно, но неотвратимо готовилась трагическая судьба этой семьи и одновременно несчастье всей Российской империи. С самого начала это «солнечное счастье», словно чума, несло в себе неизбежную катастрофу.

Даже их любовь, эта скрытая от света жизнь друг для друга, была обречена темным роком; никогда призрак разрушения, гибели не появлялся так близко, как перед этой тихой, ничем не примечательной супружеской идиллией. Возможно, как раз эта полная «беззаботность» сама по себе была несчастьем, вероятно, страшная судьба вела свою игру, обманчиво скрывая гибель под маской счастья.

Но и государство этой доверчивой царственной четы уже давно медленно, но верно двигалось навстречу своему крушению, и беда таилась в самой сущности этого государства, в душе, в образе жизни и настроении народа еще до восшествия Николая на престол. Этот страшный рок, следуя железному закону, должен был воплотиться в трагической судьбе последних Романовых и одновременно в крахе России.

Обывательская «семейная идиллия» в Царском Селе была охвачена с первого часа и до страшного конца непрерывной цепью роковых неудач, войной, опасностью, болезнями, смертью и катастрофами. В кажущейся беззаботности всех этих людей постоянно присутствовал мучительный и беспокойный страх: с ранней юности постоянная боязнь новых угроз, опасностей и ударов судьбы повергала обоих в глубокое уныние. Царь, с давних пор склонный к суевериям, с самого вступления на престол мучился странными предчувствиями: ничто, предпринятое им, не может увенчаться успехом, потому что он появился на свет в день великомученика Глеба. Кроме того, за столетие до этого святой чудотворец и ясновидец Серафим Саровский объявил, что в правление царя в начале двадцатого века империю ждут страшные испытания: нужда, война и восстания. Царь Николай верил в это предсказание и к любому делу относился со страхом, недоверием и сомнением.

Уже в ранней молодости некоторые события подтверждали эту веру в неотвратимость судьбы; разве не было его детство омрачено ужасным концом деда, царя Александра Второго, которого разорвала бомба. После этого убийства царем стал отец Николая, а он сам — царевичем, так что уже его вступление в право наследования стояло под знаком кровавого преступления.

Когда наследнику, казалось, улыбнулось счастье в любви, оно сразу же было омрачено всякими неприятностями: молодая принцесса Алике фон Гессен, женитьба на которой была самым сокровенным его желанием, с первого взгляда не понравилась его матери, и императрица делала все возможное, чтобы разорвать помолвку. Только через четыре года после посещения принцессой России, перед лицом умирающего царя, это сопротивление угасло, и Алике была приглашена в Крымский дворец, где тяжело больной Александр Третий принял ее по всей форме как невестку и наследницу престола. Но у молодой пары не было времени порадоваться своему счастью: внезапно скончался Александр Третий, и бракосочетание молодого царя совпало с трауром по отцу. Последние недели перед свадьбой проходили в удручающей атмосфере дома: в покоях юной пары принял смерть старый император. Потом молодые ехали с гробом покойного государя через всю Россию, от одного траурного богослужения к другому.

«У меня была долгая беседа с дядей Владимиром, — записал тогда царь у себя в дневнике, — должно ли происходить мое венчание после погребения публично или частным образом. После чего пришел фельдъегерь, и я до вечера занимался делами. После траурной службы я поехал с Алике на прогулку, но в полседьмого началась печальная церемония, и тело покойного отца было перенесено в большую церковь; казаки несли гроб на носилках. Уже в третий раз пришлось мне присутствовать при траурном богослужении в этой церкви. Когда мы вернулись в пустой дом, мы были совершенно без сил. Бог послал нам всем тяжкие испытания!»

Затем началось долгое путешествие, во время которого царь на каждой отдельной станции описывал мрачные церемонии:

«Мы остановились в Борках и Харькове, где состоялись поминки…»

«В Москве мы вынесли гроб из поезда и поставили на катафалк. По дороге в Кремль десятки раз останавливались, потому что из каждой церкви доносилось траурное песнопение. Гроб был выставлен в Архангельском соборе, после траурной службы я помолился перед святыми мощами в Успенском соборе и в Чудовом монастыре…»

«На станции Обухово мы снова сели в специальный поезд и в десять часов прибыли в Петербург. Встреча с родными была очень тяжела, погода была пасмурная, и все таяло…»

«Во второй раз я должен был сегодня пережить печаль и скорбь, выпавшие на нашу долю 20 октября. В половине одиннадцатого началось богослужение, проводимое архиепископом, после чего дорогой, незабвенный отец был подготовлен к погребению».

«Это было моим вступлением в Россию, — рассказывала позднее Алике. — Наше бракосочетание показалось мне продолжением заупокойной мессы, с той разницей, что на мне вместо черного теперь было белое платье!»

Молодая царица с самого начала своего пребывания в России была нелюбимой, презираемой иностранкой. Начиная со старой государыни Марии Федоровны, в дворцовом окружении распространялось дурное отношение к «немке», и всеобщая холодность сохранилась даже после того, как Алике фон Гессен стала государыней российской. Несмотря на то что она постоянно стремилась сделать все возможное, чтобы завоевать симпатии свекрови и двора, каждая ее попытка разбивалась о предвзятое неблагоприятное мнение и о ее собственную робость и беспомощность.

«Молодой государь, — рассказывает она сама, — был слишком занят происходящим, чтобы посвятить себя мне, и я не знала, куда деться от смущения, одиночества и массы свалившихся на меня впечатлений».

Вскоре наряду со двором молодой царствующей четы образовался другой — вокруг государыни-матери, и оттуда шло недоброжелательство к Александре Федоровне. Пожилые придворные дамы, во главе с княгиней Оболенской и графиней Воронцовой, постоянно находили недостатки в поведении юной царицы, распространяли о ней все новые и новые сплетни и делали все возможное, чтобы испортить жизнь молодой и беспомощной женщины.

В ее письмах той поры часто звучат жалобы на одиночество:

«Я чувствую себя совсем одинокой, я в отчаянии…»

Однажды, когда царица выехала с одной из придворных дам, к их карете подошел нищий с протянутой рукой, она дала ему милостыню, и тот благодарно улыбнулся. «Это первая улыбка, которую я увидела в России», — грустно заметила царица своей спутнице.

От холода окружавшего ее двора молодая женщина спасалась там, где могла чувствовать себя защищенной и счастливой, у супруга, у их скромного очага. Но и там ей было отказано в безмятежном спокойном счастье, более того, здесь она ощущала свою глубочайшую боль: царь страстно желал сына, империя ждала наследника, но царица рожала только дочерей. Со все возраставшей озабоченностью выносила она невысказанные упреки свекрови, ее окружения, да и всей страны, что будто она не способна выполнить свои обязанности. И только во время русско-японской войны произошло долгожданное событие: 30 июля 1904 года Александра родила сына. Невыразимо счастливый царь записал в этот день в дневнике:

«Незабываемый, великий день, в который нам выпала милость Божия. В четверть второго Алике произвела на свет сына, получившего в молитве имя Алексей. Еще днем я получил от Коковцева сообщение и принял раненого артиллерийского офицера Клепикова и потом пошел к Алике, чтобы вместе с ней позавтракать. Через полчаса произошло радостное событие. У меня нет слов, чтобы как следует поблагодарить Господа за это утешение в тяжких наших испытаниях. Дорогая Алике чувствовала себя очень хорошо; в пять часов я с детьми поехал на торжественное богослужение, где собралась вся семья…»

С этого момента и радости, и заботы, связанные с малолетним сыном, наполнили жизнь родителей; наследник превратился в прелестного, милого мальчика со светлыми вьющимися волосами, вызывавшего восхищение царской четы и окружения. В упоении родительским счастьем наблюдали они за его первыми движениями, шагами и играми, слушали его первые неправильные слова.

Но вскоре, к своему ужасу, родители узнали, что «единственное сокровище», как обычно царь называл сына в своем дневнике, этот весело улыбающийся малыш носит в себе зародыш тяжелой и неизлечимой болезни. Любое неосторожное движение могло повлечь за собой смерть, так как долгожданный, а после появления на свет боготворимый, маленький Алексей страдал гемофилией, страшной «болезнью крови», при которой любая, даже самая маленькая ранка могла стать смертельной. Как только он ударялся обо что-то ногой или рукой, в месте ушиба моментально образовывалось внутреннее кровоизлияние с синяком и сильными болями; так жизнь окруженного заботами малыша с самого начала превратилась в череду непрерывных мучений, в источник постоянного страха для его близких.

Родители несчастного мальчика пытались многочисленными подарками утешить его в тех лишениях, которые являлись следствием его болезни, и заставить забыть, что ему запрещена любая игра, которая позволена другим детям его возраста.

Самые дорогие и хорошие игрушки лежали в его комнате: большая железная дорога с кукольными пассажирами в вагонах, с мостами, станционными домиками, со сверкающими локомотивами и чудесными семафорами; целые батальоны оловянных солдатиков; модели городов с колокольнями и куполами церквей; маленькие кораблики; полностью оборудованные миниатюрные фабрики с куклами-рабочими и точно скопированные с натуры шахты с поднимающимися и опускающимися рудокопами. Все эти игрушки приводились в движение механизмом, и наследнику достаточно было только нажать на кнопку, чтобы привести в движение рабочих, запустить в бассейне боевые корабли, заставить звонить церковные колокола, а солдатиков — маршировать.

Но какая была польза от этих прекрасных и совершенных игрушек: маленький Алексей сидел среди них под строгим наблюдением верного матроса Деревянко, который постоянно следил, чтобы мальчик не делал резких движений. Ему никогда не разрешалось бегать, как другим детям, прыгать, возиться, все время говорилось одно и тоже: «Алеша, будь осторожен, не причини себе вреда!»

Маленькому мальчику было невыносимо тяжело все время спокойно сидеть, и он бы охотно обменял все свои бесценные игрушки на один свободный, без всяких ограничений в развлечениях день, лишь бы хоть раз получить возможность делать то, что хочется, чтобы не звучал предостерегающий голос Деревянко: «Алексей, будь осторожен!»

Часто Алексей со своими просьбами приходил к матери, которая с тяжелым сердцем вынуждена была ему отказывать:

— Подари мне велосипед, мама, — просил он.

И царица отвечала:

— Ты же знаешь, Алексей, что это слишком опасно для тебя!

— Я тоже, как и сестры, хочу научиться играть в теннис!

— Ты же знаешь, что тебе нельзя играть!

Тогда ребенок разражался слезами и в отчаянии кричал:

— Почему я не такой, как все мальчики?

Но иногда не удавалось ограничить его естественную потребность в движении, ребенок делал несколько резких шагов, порывистых движений, и тут же случалось несчастье: у него шла кровь, и никакими средствами не удавалось прекратить кровотечение. Напрасно вокруг больного ребенка хлопотали лучшие врачи Двора, которые испытывали все лекарства, предложенные наукой. Наследник лежал, плача от боли, и беспомощные родители смотрели, как он, казалось, неотвратимо приближался к смерти. Тогда в маленькой церкви царского дворца проводились в отчаянии молебны во здравие, продолжавшиеся до тех пор, пока не происходило чудо и почти умирающий мальчик не оживал.

У царицы была особая причина для отчаяний: ее не переставала мучить мысль, что она была невольной виновницей мучительных страданий своего ребенка. Ведь «болезнь крови» в ее семье передавалась по наследству, и один из ее дядей, ее младший брат и оба племянника умерли от нее. Этот зловещий недуг поражает только лиц мужского пола, поэтому саму царицу он не тронул, а передался ее сыну. Когда родители узнали о роковом заболевании наследника, они полностью отказались от пышной дворцовой жизни и замкнулись в тесном семейном кругу. С этого момента все их заботы сосредоточились на больном мальчике, которого малейшая случайность могла привести к смерти. Как только Алексей начинал играть, родители испуганно выискивали опасности, в каждой игрушке видели затаившуюся смерть, которая может неожиданно отнять у них любимого сына.

Из-за этого постоянного напряжения царица тяжело заболела, что выражалось сначала в постоянных нервных болях в желудке, на долгое время приковывавших ее к постели.

* * * *

В то время как в царской семье поселилось несчастье, нарушившее идиллию Царского Села, исподволь нарастала еще более страшная катастрофа, назревавшая в течение этих «двадцати трех счастливых лет».

Все началось во время празднования коронации в Москве, великолепные торжества обернулись жуткой бедой. На Ходынском поле, недалеко от города, молодой государь, следуя старинному обычаю, приказал начать приготовления к всеобщему «угощению народа»; со всех концов туда стекались многотысячные толпы народа, чтобы единственный раз в жизни, в этот праздничный день быть «гостями царя». Радостные и ликующие, непрерывно растущие толпы толклись у накрытых столов, и вдруг в несколько секунд все превратилось в ужасную картину.

Для того, чтобы выровнять площадку, чиновники необдуманно приказали закрыть досками глубокую канаву, но под тяжестью толпы доски треснули, и тысячи людей провалились вниз, стоящие сзади, ничего не подозревая, напирали, и все больше людей падало в яму. Вскоре вся она была заполнена людьми, отчаянно боровшимися за жизнь и давившими друг друга, сходившими с ума от страха. Это торжество в честь коронации стоило трех тысяч смертей, и полиция в течение нескольких часов выносила трупы.

В народной памяти восшествие Николая Второго на престол связано с этой катастрофой, и хотя царь не нес непосредственной ответственности за это несчастье, это событие посеяло первые семена ненависти к нему. Советники государя скрыли огромные размеры несчастья, случившегося на Ходынском поле, и посоветовали продолжать запланированные торжества. Каким бы опрометчивым ни было это предложение, у молодого царя не хватило мужества воспротивиться, он танцевал с супругой на праздничном дворцовом балу, в то время как жертвы еще не были преданы земле. Это кажущееся безразличие русского царя к страшному событию, погрузившему в скорбь всю Москву, было воспринято как бессердечие, даже как раздражающее высокомерие, и с этого времени царя в Москве никогда больше «не любили по-настоящему».

Всего несколько недель спустя, во время другого торжества с царем связали еще одно большое несчастье. В Киеве на его глазах затонуло празднично разукрашенное судно с тремястами зрителями, причем спасти удалось только нескольких человек. Эти зловещие события, сопутствовавшие восхождению на престол, явились началом непрерывной цепи кровавых происшествий; снова и снова царствованию сопутствовали кровавые события.

Все развлечения Николая, с каким бы чистым сердцем они ни были задуманы, превращались, будто по чьему-то проклятию, во зло. Возможно, это случалось потому, что в постоянном страхе перед новой бедой, не обладая достаточным мужеством, чтобы действовать решительно и энергично, по выражению Витте, он постоянно «искал окольный путь» и по нему приходил все к той же «грязной канаве или луже крови».

Объективные люди, государственные деятели, в некоторых вопросах критически противостоящие ему, уверяли, что Николай был преисполнен самых лучших намерений и честно пытался всеми силами служить отечеству. Как, тем не менее, выглядела Россия в действительности во время его правления, взволнованно описывает Лев Толстой, который в 1902 году почувствовал приближение смерти и написал государю письмо:

«Я не хотел бы умереть, — пишет граф Толстой царю, — не сказав Вам, что я думаю о Вашей прежней деятельности, какой бы она могла быть, по моему мнению, сколько бы добра могло принести Ваше правление Вам и миллионам людей и сколько зла оно принесет, если будет продолжаться в том же духе. Треть России находится в состоянии так называемого „усиленного надзора“, что означает то же самое, что и полное беззаконие. Все более и более растет численность тайной и явной полиции; тюрьмы, места ссылки и каторги в Сибири переполнены не столько сотнями тысяч обыкновенных преступников, сколько политическими заключенными, к которым сейчас причисляют и рабочих. Цензура все запрещает с такой же жестокостью, как в сложнейшее время сороковых годов. Никогда еще религиозные преследования не были так часты и ужасны, как теперь, и это положение становится еще хуже. В городах и крупных промышленных центрах введены войска, в полном вооружении мобилизованные против народа. Во многих местах уже дошло до братоубийственного кровопролития, оно будет и дальше неуклонно и повсеместно распространяться. Результатом этого страшного управления является то, что крестьянство, те сотни миллионов людей, на которые опирается российская власть, с каждым годом становится все беднее и что голод стал у нас регулярным и даже нормальным явлением…»

Этот царь, желавший войти в историю апостолом, олицетворяющим мир на земле, своей неуверенной, колеблющейся политикой предопределил две крупнейшие войны двадцатого века, сделал очень мало для предотвращения их. В войну с Японией он был вовлечен тщеславными советниками и министрами, «мечтавшими о быстрой победе», чтобы отвлечь всеобщее внимание от невыносимого положения внутри страны, и государю пришлось пережить, как это выступление, предполагавшееся «сущей безделицей», превратилось в цепь поражений: лучшие российские полки истекли кровью в Маньчжурии, а гордый военный флот был уничтожен в Цусимской бухте.

Но едва закончилась эта неудачная война, над Россией разразилась новая беда: нависла угроза гражданской войны, повсеместно поднимались восстания и мятежи, престол оказался в серьезной опасности. Толчком к этим новым ужасам послужило кровопролитие непосредственно перед царскими окнами. Под руководством попа Гапона голодающие и недовольные рабочие вышли на Дворцовую площадь, чтобы мирно передать царю прошение. Демонстранты несли иконы и портреты государя и были исполнены самых мирных намерений; тем не менее военный комендант без всякого предупреждения приказал дать по процессии оружейный залп, после чего сотни людей захлебнулись в крови.

С этого дня в народе утвердилось глубокое недовольство государем, получившим прозвище «кровавый». Восстания учащались, народные возмущения проходили по всей необъятной русской империи, и вскоре царский дворец стал похож на осажденную крепость. Непрерывно один за другим поднимались мятежи в Петербурге и Москве а также в Варшаве, Киеве, Одессе, в Балтийских провинциях и в Кронштадте. Пролились реки крови, пока царским министрам не удалось подавить революцию.

Вновь потекла кровь, когда это наконец свершилось: чрезвычайный суд выносил смертные приговоры десяткам и сотням людей, снаряжались карательные экспедиции, уничтожавшие в мятежных провинциях целые деревни, поджигавшие дома.

С этого момента царская семья тоже жила в постоянном страхе перед разбойничьими нападениями, бомбами и адскими машинами. Когда царица прощалась со своими спутниками после «беззаботной» прогулки по заливу, она теперь говорила: «Это было замечательно, возможно, в последний раз». Отныне царская чета не могла быть спокойной за свою жизнь, каждый следующий час мог быть последним.

Министры один за другим становились жертвами убийств. Плеве, министр внутренних дел, накануне погиб от бомбы на вокзале в Варшаве среди многочисленной свиты, а с ним и семь человек, сопровождавших его. Через некоторое время от руки убийцы пал Сергей Александрович, дядя царя и зять царицы. Он был московским генерал-губернатором, которого крайне не любили за чрезвычайную строгость и жестокость. Его супруга, великая княгиня Елизавета Федоровна, сестра царицы, предчувствовала беду и все время предостерегала мужа, чтобы он не ездил один. Тем не менее однажды на улице она услышала взрыв. Охваченная дурным предчувствием, она поспешила туда, и ее глазам предстало изувеченное, истекавшее кровью тело убитого великого князя.

Елизавета Федоровна любила супруга, несмотря на его капризный, властный, может быть, даже психически неустойчивый характер. После ужасного конца супруга она ушла в монастырь под Москвой. Монахиня с прекрасным лицом, она выглядела мадонной, и ее стройная грациозная фигура под ниспадающим белым покрывалом была одновременно и трогательна, и изящна.

Вскоре в непосредственном окружении царя произошла новая катастрофа, едва не окончившаяся гибелью его лучшего советника, премьер-министра Столыпина. Летом он гулял по Аптекарскому острову недалеко от дачи, когда вдруг раздался взрыв, и его дача взлетела на воздух от подложенной мины. При этом погибло и было ранено больше сорока человек. Сам премьер-министр, словно чудом, спасся, но его дочь осталась навсегда калекой. Однако судьба недолго была милостива к Столыпину: в 1911 году во время праздничного представления в киевском театре он был смертельно ранен выстрелом из револьвера каким-то молодым анархистом на глазах у государя. Анархисту удалось втереться в доверие к полиции и проникнуть в театр. Откинувшись назад в кресле, премьер-министр едва успел бросить взгляд в царскую ложу и осенить себя крестным знамением.

Войны, мятежи, казни и убийства — на этом фоне «идиллия Царского Села» выглядела по меньшей мере странно. Там представала картина мелкобуржуазного быта: царь играл в бильярд, царица оживленно беседовала с подругой Анной, дети увлеченно занимались рукоделием и устраивали маленькие представления и домашние балы. На заднем плане оставались горящие деревни и разрушенные орудиями города, длинные эшелоны ссыльных арестантов на пути в Сибирь, тюрьмы и изрешеченные пулями тела мужиков и министров.

В то время, когда в покои царицы доносился призывный свист, похожий на тоскливый крик птицы, в далекой Маньчжурии стоны умирающих солдат смешивались с грохотом пушек. Государь продолжал спокойно играть в теннис и редко пропускал мячи, а в то же самое время в китайских водах тонул его флот с тысячами храбрых матросов на борту.

То, что среди всех этих ужасов царь продолжал свою беззаботную жизнь, охотился, ездил на прогулки, играл в теннис, плавал и катался на лодке, воспринималось как вызов; большинство людей было склонно объяснять это удивительное равнодушие царя по отношению ко всем бедам его полной бесчувственностью и жестокостью. Некоторые придворные, министры и послы рассказывали о совершенно конкретных случаях, когда царь проявлял странное безучастие по отношению к бедам и страданиям своих подданных в особо грубой форме.

Впервые это заметили уже во время несчастья на Ходынском поле, когда молодой царь не отменил торжества, а, наоборот, сам танцевал на балу. Сообщение о гибели русского флота при Цусиме 14 мая 1905 года застало царя во время игры в теннис. Он вскрыл депешу и, сказав: «Какое ужасное несчастье!» — взялся за ракетку. Столь удивительное хладнокровие он проявил при убийстве Плеве и своего дяди, а также позднее, при происшедшем на его глазах покушении на Столыпина.

Записи в дневнике Николая Второго подтверждают то впечатление, что у царя, похоже, полностью отсутствовало понимание серьезности этих событий. Ему хватает нескольких слов, чтобы описать события величайшего значения, катастрофы и трагические повороты судьбы; события такого рода занимают в его дневнике не больше места, чем заметки о совсем незначительных повседневных событиях. Вперемешку с описаниями какой-нибудь охоты, выездов и прогулок, как бы между прочим отмечены величайшие события из времени его правления. Реакция на ход войны с Японией появляется в царском дневнике настолько редко, как будто он избегает серьезно касаться этой темы. Местами он сетует, что неблагоприятные сообщения с Дальнего Востока угнетают его, но затем сразу же переходит к вещам более радостным и рассказывает о прогулках верхом, о походе и приятных вечерах в обществе Алике.

В день решающей битвы под Цусимой царь пишет:

«Продолжают поступать удручающие и противоречивые сообщения о неудачном исходе сражения в Цусимской бухте. Выслушал три доклада, мы пошли вдвоем гулять. Погода была чудесная и жаркая. Мы обедали и пили чай на балконе. Вечером я принимал Булыгина и Трепова, проведших у меня много времени».

Революция также оставила о себе в дневнике мало следов; местами он выражает свое неудовольствие отсутствием военной дисциплины, особенно возмущает его бунт на броненосце «Потемкин», в нескольких безразличных словах он пишет о «кровавом воскресенье» перед Зимним дворцом. Записи об охоте и прогулках занимают гораздо больше места.

Все же обвинения Николая и Александры в бесчувственности при ближайшем рассмотрении необходимо признать несправедливыми. Это, на первый взгляд, абсолютно беспечное счастье семейной жизни, «царскосельская идиллия», которой не могло помешать никакое внешнее событие, ни в коей мере не означало циничного вызова и высокомерного непонимания страданий народа, это было бегством двух слабых, несчастных, гонимых вечным страхом людей, пытавшихся скрыться от злой судьбы в своем тесном и со всех сторон защищенном «гнездышке». В то время, когда земля содрогалась от взрывов, бурлила революция и над империей одна за другой разражались катастрофы, царь играл в бильярд или в теннис, царица сидела за швейным столиком, охваченные детской верой, что несчастье, таким образом, не проникнет в их маленький семейный круг.

В те часы, когда царю приходилось расставаться с семьей, на него наваливались проблемы, упреки, обязанности и опасности. Его забрасывали жалобами о несправедливостях, сообщениями о несчастных случаях и неудачах, на его глазах убивали, в его ушах звучали стоны умирающих мужиков, грохот ружейных выстрелов и разорвавшихся бомб; но, когда он сидел у Алике и слушал, как она играет с Анной в четыре руки, звуки музыки заглушали в нем любую дисгармонию, любую заботу.

А в детской, спрятавшись где-то среди игрушек, притаилась смерть, готовая в любой момент появиться и силой овладеть его ребенком. Но пока родители, улыбаясь, наблюдали за игрой сына, им казалось, что с ним не может случиться никакой беды, что их маленький Алексей находится в безопасности. Эти счастливые минуты в тесном семейном кругу были для них единственной отрадой среди потока опасностей и надвигавшихся катастроф.

Николай Второй и Алике фон Гессен в сущности своей вовсе не были бесчувственными или злыми людьми. Они, как большинство избалованных и позднее преследуемых судьбой, тешились иллюзией, что можно спастись от гибели, укрывшись так глубоко в своем счастье, что туда не проникнет никакая беда, но если хоть однажды соприкоснуться с действительностью, то встретишься с тысячами непредвиденных ужасов и опасностей. Поэтому лучше всего было оставаться дома и вести себя так, будто зло вообще не существует. Даже если это счастье и было обманчивой видимостью, все равно царь и царица были охвачены мистической верой, что достаточно прозвучать по-детски веселому свисту, бросить в воздух теннисный мяч или взмахнуть веслами, чтобы предотвратить подкравшуюся беду.

Таким образом, «солнечная семейная идиллия» в Царском Селе была убежищем бедных, измученных, напуганных, дрожащих людей, попыткой предотвратить неумолимую, суровую судьбу, попросту не замечая ее.

Пока Николай и Александра находились внутри этого «магического круга», они были прекрасными, веселыми, добрыми и милыми людьми. Те немногие, кто имел доступ к их укромному очагу, восхищались простотой царицы, радостным и естественным взглядом царя, со справедливым восторгом говорили о чарующем влиянии этой пары. Но кто встречался с ними лицом к лицу вне дома, во время приемов, торжеств, в официальной обстановке, мог сразу определить, что перед ним стоят два робких, нерешительных и всегда озабоченных человека. Хотя каждый соглашался, что стройная фигура и красивое лицо царицы производят величественное впечатление, что царь приятен в разговоре, любезен и в то же время полон собственного достоинства, чувствовалось, что прямая осанка Александры была напряженной и неестественной, а предупредительная улыбка Николая деланной и неуверенной.

Палеолог, французский посол при Петербургском дворе, имел возможность часто наблюдать царскую чету во время народных торжеств; при этом он видел, как царица в разговоре неподвижно смотрела в пустоту, как ее улыбка искажалась судорогой, странный румянец на щеках сменялся бледностью. Ее посиневшие губы казались одеревеневшими, бриллиантовое ожерелье на груди вздымалось и опускалось в такт тяжелому дыханию.

«До самого окончания трапезы, длившейся очень долго, бедная женщина открыто боролась с истерическим ужасом. И только когда ее глаза остановились на государе, как раз поднимавшемся из-за стола, черты лица разгладились».

Этим замечанием Палеолог завершает свое наблюдение.

Всем посторонним людям сразу же бросались в глаза ее робость и беспомощность, чем она страдала еще в юности и которые ей позднее так и не удалось преодолеть. Даже Александр Танеев, всецело преданный престолу, управляющий дворцовым имуществом, был чрезвычайно удивлен, когда во время своего первого доклада у молодой царицы он по ошибке уронил несколько документов и Александра смущенно наклонилась, чтобы поднять оброненные им бумаги.

В разговоре царица также была очень робка и неуверенна, речь ее внезапно прерывалась, царица начинала заикаться и не могла закончить предложение. Эта беспомощность в поведении стала предметом насмешек придворных, и некоторые иронически называли ее «немецкая провинциалка», язвительно намекая на презираемое в России «карликовое княжество» Гессен.

Часто ее смущение толковалось как гордость и высокомерие. Ей не удавалось быть раскованной и любезной, и двор превращал это в бессердечие и чванство. Некоторые отрицали ее подлинную простоту и утверждали, что ее фигура неуклюжа, лицо неинтересно. Это холодное осуждение, выпавшее на ее долю, конечно, еще больше усиливало ее замкнутость и боязливость, и вне домашнего окружения она чувствовала себя несчастной и одинокой. Только в кругу семьи ее покидал давящий кошмар, только там она снова становилась веселой, открытой и милой.

И в характере царя, таком непохожем, можно было обнаружить сходные черты: и он был в глубине души пуглив и зажат, и он ненавидел любые официальные торжества, и ему приписывались высокомерие и неискренность. Возведенный на престол при чрезвычайных обстоятельствах, Николай Второй был мало подготовлен к правлению страной. В первое время своего царствования он полностью доверял советам более осведомленных родственников и поначалу находился под очень сильным влиянием энергичной и образованной матери. Без какого-либо опыта в правительственных делах он целиком полагался на министров, и не зря, так как они долгое время были советниками и доверенными лицами его отца. Но со временем они один за другим умирали естественной или насильственной смертью и молодому царю так или иначе нужно было назначать новых министров. При этом ему недоставало не только простого знания людей, но даже возможности хотя бы изучить их. Тогда как его дед, Александр Второй, вращался в свете и благодаря этому знакомился со многими людьми, не колеблясь, назначал министрами тех, кто казался ему особенно добросовестным, не считаясь с их прежним положением. Николай Второй полностью отгородился от общественной жизни и при выборе советников обращался к ближайшему окружению.

Кроме того, царю от природы не хватало силы воли и энергии, осознания роли своей личности: было совсем нетрудно переубедить его, и в то же время никто не мог быть уверен, что он не изменит принятого решения. Довольно часто случалось так, что он, казалось, полностью соглашался с каким-либо предложением своих министров, а через несколько часов отдавал совершенно противоположное распоряжение. Эта черта характера государя была слишком хорошо знакома его министрам, и им приходилось принимать меры, чтобы застраховаться от неожиданностей. Так, однажды старый премьер-министр Горемыкин по возвращении домой с аудиенции, во время которой он убедил царя в чрезвычайной важности одного распоряжения, приказал ни под каким предлогом не будить его до наступления следующего дня. Горемыкин верно предвидел, что царь еще тем же вечером отдаст ему противоположный приказ, но так как премьер-министра не осмелились разбудить и сообщить ему новое решение царя, нужное распоряжение было выполнено.

Царь питал удивительное отвращение ко всякого рода тягостным объяснениям и предпочитал письменно разрешать неприятные вопросы. Когда он решался уволить какого-нибудь министра, это не мешало ему принимать его самым дружеским образом и одновременно с этим огорошить приказом об отставке. Эта его манера принимать все решения за их спиной, создала ему репутацию неискреннего человека.

Со временем круг людей, которому царская чета могла доверять, становился все уже и уже. Ближайшие друзья семьи отстранялись один за другим, вежливо, но решительно. Так, прежде, во времена правления Александра Третьего, князь Оболенский принадлежал к доверенным лицам царского дома и после дневного доклада постоянно обедал в кругу царской семьи. Новому государю этот постоянный гость стал неудобен, и царь стал искать повод, чтобы уклониться от обязанности «приглашать Оболенского к столу». Наконец был найден выход, доклад князя перенесли на послеобеденное время, тем самым государь смог избежать неприятного приглашения.

В начале царствования Николай находился под сильным влиянием семьи, прежде всего «дяди Миши», «дяди Алексея» и «Сандра», великого князя Александра Михайловича. Но постепенно царь все более отходил от этих родственников, чтобы через какое-то время попасть под влияние другой группы его семьи. Ими были великие князья Николай и Петр Николаевичи, которых из-за общего отчества часто просто называли «Николаевичи», а также их супруги Милица и Анастасия.

Эти красивые и умные женщины, дочери князя, а позднее короля Никиты фон Монтенегро, ловко вкрались в доверие к царице. Они осознали ее беспомощное положение среди чуждого, враждебного ей окружения и осыпали доказательствами любви, преданности и почтения. Великие княгини использовали любую возможность, чтобы добиться ее благосклонности. Когда царица страдала желудочными болезнями, они взяли на себя уход за больной и выполняли тяжкие обязанности с усердием, достойным удивления.

Причины такого поведения обеих принцесс были, однако, хорошо понятны, так как до недавнего времени «черногорки» играли не особенно важную роль при царском дворе и видели теперь возможность с помощью царицы достичь влиятельного положения. Тем не менее Александра принимала их усиленно афишируемую любовь и привязанность с искренней благодарностью. Именно они поощряли ее интерес к мистике и привели целую кучу «чудотворцев», «магов» и «святых людей». Благодаря общему интересу к потустороннему миру, между тремя женщинами стали укрепляться дружеские отношения, но позднее именно мистицизм привел к разрыву между царицей и великими княгинями.

Из-за слабого здоровья государыни официальная дворцовая жизнь, а также общение с остальными членами семьи все больше и больше ограничивались. Даже великим князьям и княгиням становилось трудно добиться аудиенции у монарха. Николай и Александра жили теперь очень уединенно в своем дворце в Царском Селе. Царица посвящала себя детям, и особенно больному сыну, царь проводил свободное время в семейном кругу или с офицерами дворцовой охраны. Царица все больше становилась доверенным лицом мужа, все реже случались официальные приемы или частные посещения родственников. Царь и царица в равной мере были убеждены, что вне их дома полно опасностей и неприятных случайностей и счастье можно сохранить, только пока не разорвалась магическая цепь тесной семейной жизни.

* * * *

Лишь одному-единственному человеку удалось разорвать железное кольцо вокруг правящей четы: это была Анна Александровна Танеева, фрейлина царицы, которой очень быстро удалось завоевать доверие своей госпожи и стать ее единственной и ближайшей подругой. Спустя несколько лет после появления при дворе Анна в определенном смысле стала членом царской семьи; государыня называла ее «наша большая малышка», «наша доченька» и, не раздумывая, доверяла ей все заботы, печали и сомнения.

Анна была дочерью директора государственной канцелярии Танеева, очень приятного и добросовестного человека, а также крупного композитора. В возрасте двадцати трех лет она была призвана в Царское Село на место заболевшей фрейлины, княгини Орбелиани, и во время поездки к Финским шхерам искренне подружилась с царицей. При расставании после этой прогулки Александра счастливо воскликнула:

— Я благодарю Бога за то, что он, наконец, послал мне настоящую подругу!

И действительно, Анна была истинной подругой своей государыни до самого страшного конца. Последние письма Александры, ее последние слова любви относились к Анне, и та до самого конца делала все возможное, чтобы услужить своей высокопоставленной подруге, поддержать ее по мере своих сил.

Эта женщина, пользовавшаяся безграничным доверием и расположением государыни, была своеобразным и особенным существом, а по характеру, по образу жизни и всему своему поведению удивительно вписывалась в идиллию Царского Села. Среди толпы придворных льстецов, каждый из которых стремился с помощью лести добиться для себя особых привилегий, Анна оставалась поистине искренней доверенной царицы, не преследуя при этом никаких корыстных целей. В течение всей своей дружбы с царской семьей у нее не было иных мысли и желания, как только жертвовать собой ради Николая, Александры и их детей. Она не занимала при дворе никакой официальной должности и не имела звания, материальная поддержка, предоставленная ей императрицей, была смехотворно мала. Сама она не имела никакого состояния, и ее средства были прямо-таки убогими. Иногда царице удавалось навязать ей в качестве подарка какое-нибудь дешевое украшение или платье. Чрезвычайной скромности соответствовало и все ее поведение: «Никогда еще, — с удивлением замечал Палеолог, — царская фаворитка не выглядела более скромно и менее значительно».

Она была довольно крупная, пышного телосложения, с блестящими густыми волосами, сильной шеей, милым благородным лицом с румянцем на щеках, большими, удивительно ясными и светлыми глазами и полными губами. Она всегда просто одевалась и своими скромными украшениями производила впечатление провинциалки. После того как Анна тяжело пострадала в железнодорожной катастрофе, она долгое время с трудом передвигалась на костылях или в кресле-коляске.

Анна Танеева имела неудачный брак с морским лейтенантом Вырубовым. Спустя всего год брак был расторгнут, так как Вырубов страдал тяжелыми нервными припадками, приводившими иногда к попыткам самоубийства. Это печальное событие еще более сблизило ее с царицей, так как, сильно разочаровавшись в браке, Анна теснее и преданнее привязалась к своей царственной подруге.

«Вырубова», как называла Анну теперь вся Россия, считалась опасной интриганкой, такой репутации особенно поспособствовали иностранные дипломаты. Разумеется, Анна Вырубова много занималась политикой и во многом повлияла на судьбу России, но тем не менее эти «интриги» никогда не служили ее собственному благополучию, она искренне старалась всеми силами помочь царю. Анна была убеждена, что ее советы лучшим образом способствуют благу России и ее правителям; таким образом, она «интриговала» с самыми чистыми побуждениями и совестью и никогда ни одной секунды не думала злоупотреблять своим влиянием.

После развода с лейтенантом Вырубовым Анна продолжала жить в Царском Селе, недалеко от дворца в маленьком скромном домике, который она сняла будучи еще невестой. Не проходило дня, чтобы она не появилась во дворце или не принимала царскую семью в своем доме. «Домик Вырубовой» постепенно стал самым излюбленным местом пребывания царской четы, так как там, вдалеке от скучных обязанностей, им абсолютно никто не мешал, и там они могли наслаждаться свободой и не думать об этикете. Позднее этот дом приобрел немалое политическое значение, в его комнатах государь встречался с теми, кого не мог принять официально во дворце. «Домик» на углу Средней и Церковной улиц был отдален от императорского дворца не более чем на двести шагов, таким образом, царь и царица могли ходить туда пешком, не привлекая лишнего внимания.

Сама Анна Вырубова описывает свой дом как достаточно простое малоуютное жилье. Он не имел фундамента и поэтому был очень холодным, особенно зимой, так как от пола постоянно тянуло холодом.

«К свадьбе императрица подарила мне шесть стульев с собственноручно вышитыми чехлами, кроме того, чайный столик и несколько акварелей. Когда Их Величества приходили ко мне вечером к чаю, царица часто приносила фрукты и конфеты, а царь иногда бутылку „шерри-бренди“. Тогда мы сидели у стола, поджав ноги, чтобы не касаться холодного пола. Их Величества с юмором относились к моему простому образу жизни. Сидя у камина, мы пили чай и ели маленькие поджаренные крендельки, принесенные моим слугой Бергиным, бывшим камердинером моего умершего деда Толстого. Вспоминаю, как однажды государь, смеясь, заметил, что после такого вечера его могла бы согреть только горячая ванна».

Эта скромность в образе жизни Вырубовой придавала ее личности особую значимость в глазах царской четы. Александра и Николай понимали, что впервые встретили действительно бескорыстного человека, и сумели оценить это редкое качество. Анна все больше становилась единственным вхожим в царскую семью человеком, так как число дежурной дворцовой прислуги постоянно сокращалось из-за недоверия государя.

* * * *

Какую печальную картину представлял теперь двор Николая и Александры в сравнении с блестящими временами прежних правителей! Когда-то царский двор затмевал своей роскошью, а также активной политической жизнью многие европейские государства; прежние русские монархи были постоянно окружены известными государственными деятелями, искуснейшими дипломатами, ловкими интриганами своего времени; вокруг императора плелись тончайшие интриги, происходили словесные дуэли и планировались смелые государственные перевороты. Красочное изобилие деятельных фигур оживляло когда-то петербургскую резиденцию: великие князья и княгини, многочисленные княжеские дядья, тетки, двоюродные братья и кузины государя, те, кто по степени приближенности оказывал на царя большее или меньшее влияние; гордые носители древних дворянских фамилий с различными честолюбивыми интересами; призываемые на аудиенцию министры в расшитых золотом мундирах; награжденные многочисленными орденами полководцы, духовенство с золотыми крестами на груди, курьеры и адъютанты, приносившие и отсылавшие важнейшие сообщения; вереница придворных дам, княгинь и графинь, юных и старых, красивых и уродливых женщин в роскошных туалетах и драгоценных украшениях.

Все они во время больших приемов, торжественных обедов и шумных дворцовых балов составляли как бы великолепный аксессуар, и их фигуры придавали царскому двору ту пеструю оживленность, тот особенный блестящий колорит, в которых соединялись тончайшая культура и волнующая деловитость европейского двора с тяжелой и вычурной роскошью азиатского деспотизма. В то время царская резиденция действительно была центром всех государственных и политических интересов, всех общественных устремлений, интриг и тщеславия.

Но уже во время правления Александра Третьего в царском дворце стало спокойнее, краски поблекли, сияние потухло. Александр проводил последние годы своего правления чаще всего в Гатчинском дворце, за пределами Петербурга, или в Крыму, и, таким образом, Зимний дворец, бывший до сих пор центром придворного блеска, опустел.

А с того момента, как на престол вступил Николай Второй, почти полностью исчезли и последние формы представительности. Царь избегал приглашать к себе советников и министров и предпочитал требовать от них письменных докладов. Все реже во дворце можно было увидеть выдающихся и значительных личностей, и никто не знал, умерли ли все они или сидят дома, потому что ни новый монарх, ни его супруга не требовали их присутствия. Не хватало также молодых одаренных государственных деятелей и дипломатов, так как государь не обладал способностью удерживать подле себя юные живые силы и не чувствовал в этом потребности. Великолепные состязания мастеров интриги, за которыми раньше, не дыша, следила вся Россия, становились все реже, так как правление этого царя не давало настоящего повода для волнующей борьбы между истинно честолюбивыми политиками. Они уходили на задний план и передавали поле битвы мелким карьеристам.

Родственники царской четы, многочисленные великокняжеские дяди, тети, двоюродные братья и сестры один за другим также отдалялись от двора; на столы, накрытые для торжественных семейных обедов, во время официальных встреч с каждым годом ставилось все меньше и меньше приборов, пока, наконец, государь не остался за столом только с женой и детьми. С остальными членами семьи он встречался больше во время молебнов, когда умирал или оказывался жертвой заговора кто-нибудь из великих князей.

Носители гордых дворянских фамилий все реже были гостями в Царском Селе; отчасти они сами удалялись, отчасти они мягко, но недвусмысленно отстранялись, так как государь ненавидел свою родню, не доверял ей и боялся ее.

Министры, полководцы и духовенство со своими вечными докладами и просьбами, документами на подпись наводили на царя отчаянную скуку. Николай был счастлив, если ему удавалось поскорее отпустить этих надоедливых посетителей, и он ограничивал общение с ними до самого минимума.

Курьеры и адъютанты часами томились в приемной. Все, что происходило вовне, не было для государя ни важным, ни неотложным. Экзотично одетая прислуга в белых тюрбанах скучала без дела и, зевая, стояла перед двустворчатыми дверьми, открывавшимися теперь так редко перед посетителями. Императрица ненавидела и боялась придворных дам, княгинь и графинь, старых и молодых, уродливых и красивых женщин в богатых туалетах и сверкающих украшениях. В ее глазах все они были «злыми, лживыми кошками», готовыми в любой момент предать ее, вести против нее интриги и распространять сплетни.

Колоритные фигуры, делавшие раньше русский царский двор пестрым и оживленным, теперь отсутствовали; большие залы почти никогда больше не открывались для торжественных приемов, и дорогие серебряные и золотые столовые приборы хранились в шкатулках. Двери в императорские покои были теперь закрыты для представителей двора и света; только немногие допускались, и еще меньше было число тех, к чьим словам прислушивались.

Николай и Александра боялись и не доверяли никому, так как государь отчетливо ощущал, что все эти придворные, склонившиеся перед ним в робком подобострастии, в любой момент готовы предать его ради собственных интересов.

Эта вечная недоверчивость государя наложила на двор с течением времени особый отпечаток: тот, кто имел собственное мнение и волю, тотчас казался императору подозрительным или по меньшей мере утомительным и удалялся от двора; только совсем бесцветные люди были для него не опасны и допускались в окружение царской семьи. Вскоре все его окружение состояло из абсолютно неинтересных и незначительных людей. Те немногие, кого государь терпел около себя и кому доверял, оказывали на него все большее влияние, тогда как другие не играли никакой роли. Совсем узким был круг людей, кого можно было посвятить в личные семейные дела: это были в общей сложности два или три достойных доверия флигель-адъютанта, старые министры и дворцовые коменданты. Все остальные, вращавшиеся в дворцовых кругах, были врагами и шпионами, с которыми нужно было вести себя с крайней осторожностью.

Таким образом, число людей, имевших доступ во внутренние покои, сократилось до четырех-пяти придворных, которые из чувства такта и боязни вызвать подозрение воздерживались от высказывания своих мыслей. Они никогда ни на что не говорили «нет», и отсутствие у них собственного мнения позволяло им искренне соглашаться со всем, что бы ни делали царь и царица.

Такие «приближенные» приходили и уходили только на цыпочках и трусливо избегали приносить неприятные вести. Они были всегда одинаково веселы, охотно говорили о погоде и ежедневно с подобострастием расспрашивали о незначительных вещах, как будто все на земле шло самым прекрасным образом.

Но это не было льстивым притворством: эти люди сами по себе были слишком серы и безобидны, чтобы заметить несправедливость или зло. Обо всех неприятностях, происшедших в период их служения двору, они действительно ничего не знали, и их миновала необходимость передавать царской чете тревожные известия.

Их тихие шаги по коридорам царских апартаментов, постоянно приглушенные голоса и разговоры о пустяках — все это преследовало цель не помешать спокойному счастью, в котором уединились Николай и Александра. Никогда эти верные слуги не выводили царя или царицу из иллюзий, никогда не возвращали они этих испуганных людей к мрачной действительности, жестоко подстерегавшей их снаружи, перед этими дверями в покои.

И до того самого дня, когда революционные солдаты ворвались во дворец, грубо схватили «царственных мечтателей», чтобы арестовать их, а затем поставить к стенке, до этого трагического дня покой «царскосельской идиллии» охранялся верными слугами, которые бесшумно скользили по залам и заботились о том, чтобы Николай и Александра ничего не ведали, кроме своего тихого счастья.

Без маленького круга вечно бодро настроенных придворных «царскосельская идиллия» никогда не стала бы возможной, но без них, никогда не позволявших себе появиться с неприятным вопросом или вестью, едва ли эта идиллия привела бы царя и всю империю к такому трагическому концу. Эти Фредериксы, Воейковы, Саблины, Ниловы немало способствовали ужасному краху, потрясающему концу «царскосельской идиллии».

Самой интересной личностью среди них был, без сомнения, придворный министр Фредерикс, очень приятный пожилой господин, занимавший этот важный пост с незапамятных времен. Он был лучшим образцом тактичного царедворца, знатоком этикета и дворцовых правил. В его обязанности входила достаточно тяжелая задача, а именно урегулирование частных дел царской семьи, определение годового содержания великим князьям и их супругам, раздача даров, предотвращение скандальных историй и погашение долгов. Он распоряжался радостями и горестями всех членов императорского дома и поэтому постоянно был посвящен в самые личные тайны царской семьи. Правящая чета сердечно любила этого красивого и элегантного старика, они называли его «наш старик» и позволяли ему обращаться к ним «мои дети».

Однако вследствие почтенного возраста граф Фредерикс стал немного странноватым: память у него была уже не та, и о нем в дворцовых кругах рассказывали всяческие веселые анекдоты. Однажды ему докладывал князь Орлов, начальник походной канцелярии, вдруг граф Фредерикс перебивает его: «Как Вы полагаете, мой дорогой князь, я сегодня брился?» Орлов ответил, что он этого не знает, и продолжил свое сообщение. Через пять минут граф Фредерике положил ему на плечо руку и сказал: «Простите, пожалуйста, но мне кажется, что я сегодня еще не брился». Князь улыбнулся и заметил, что лучше было бы Фредериксу спросить об этом своего камердинера. Старый граф позвонил и, когда появился слуга, вновь спросил того, брился ли он сегодня. Камердинер ответил утвердительно. Едва только Орлов закончил свой доклад, как Фредерикс вскочил со своего места и вскричал: «Я все-таки сегодня не брился! Я еду к парикмахеру!» Но по дороге он заснул в карете, и кучер предпочел отвезти его небритым домой.

Подобные истории рассказывались с легкой усмешкой, что, впрочем, не вредило всеобщей популярности придворного министра. Только вечно злословящий граф Витте повсюду утверждал, что Фредерике «весьма слабо соображает» и его помощникам приходится вдалбливать доклады ему в голову, словно школьный урок.

К тем немногим, кому государь оказывал доверие, принадлежал также зять графа Фредерикса дворцовый комендант Воейков, в обязанности которого входила охрана Царского Села. Сначала царица недостаточно ему доверяла, но позднее она изменила свое мнение, и с того момента Воейков часто исполнял обязанность тайного ходатая императрицы.

Немного странной личностью при дворе был флигель-адъютант адмирал Нилов, брюзга, грубиян, любивший выпить; у него была привычка каждому, даже царю, высказывать в лицо свое мнение; но на самом деле его «правда» была настолько далека от истины, что никогда не вызывала серьезных подозрений.

Необычную роль играли другие многочисленные флигель-адъютанты, ревниво следящие друг за другом, из которых никто, за небольшим исключением, не имел никакого влияния. Если кто-нибудь обращался к такому офицеру с просьбой, он отвечал: «Я лишь открываю двери!» или: «Я только играю в шахматы».

Материальное положение любого флигель-адъютанта было очень незавидным, так как они получали жалованье, которого едва хватало на уплату необходимых чаевых, и потому так получалось, что они не раз попадали в лапы ростовщиков, играли на бирже и всячески старались использовать все материальные преимущества службы при дворе. Сильное влияние было только у одного из них, флигель-адъютанта Саблина, который смог добиться полного царского доверия. Плотной непроницаемой стеной бесцветные подобострастные слуги заслоняли правящую чету от внешнего мира, от всей Российской империи.

«Плачевно, — воскликнул однажды Сазонов, министр иностранных дел, — постепенно вокруг царской четы образовалось пустое пространство, никому больше не удается приблизиться к ним. Если исключить официальные приемы, в дом никогда не проникает никакой голос из внешнего мира».

* * * *

В то время из-за уединенности царской четы и глубокого покоя придворная жизнь постепенно замирала, в политических салонах все активнее развивалась деловитость; такого типа салоны существовали и раньше, еще со времен госпожи фон Крюденер, а теперь росли в Петербурге, как грибы после дождя.

Раньше, когда при дворе еще вращались министры, советники, политики и интриганы, когда дворцовая жизнь находилась в здоровом и живом контакте с внешним миром, центром всех политических событий был именно царский дворец; там выдвигались, обсуждались, оспаривались и принимались все предложения, проекты, планы, идеи. Но теперь при дворе стало тихо, каждый, допущенный в Царское Село, чувствовал себя обязанным служить на цыпочках, говорить шепотом, так как правящая чета желала покоя и нуждалась в бережном отношении; дворец в Царском Селе все больше походил на роскошную больничную палату.

Деятельная дворцовая жизнь была теперь вытеснена со своего прежнего места и чуть теплилась в политических салонах. Все те интриги, прожекты, мелкая ревность и планы, имевшие в блеске царского дворца определенный стиль и даже иногда ослеплявшие своим величием, перенеслись в маленькие салоны, чья лихорадочная деловитость должна была заменить истинную дворцовую жизнь. Все, что вокруг царя было «великой политикой», превратилось в мелкие отталкивающие действия, бесконечную возбужденную болтовню и нечистоплотную спекуляцию.

Так как люди, имевшие титул и звание, нечасто добивались допуска к государю, не имели на него почти никакого влияния и ничего не знали о его истинных намерениях, новые политические салоны Петербурга группировались не вокруг них, а около тех, чьи отношения со двором основывались на знакомстве с каким-нибудь придворным низшего ранга, который именно благодаря своему низшему положению мог постоянно находиться вблизи монарха. Это были лакеи, привратники и другие «вельможи», чьей дружбы искали теперь политические кружки.

Счастливчик, способный доказать связь с дворцовыми функционерами такого рода, вскоре превращался в почитаемого господина, и вокруг него образовывался политический салон. Политики, претендовавшие на пост министра, считали необходимым посещать его, так же как и священники, мечтавшие стать епископами, или предприниматели, банкиры и шпионы, заинтересованные в информации о ситуации вокруг царя. Все они надеялись на посредничество одного из таких лакеев или иных, на первый взгляд, незначительных дворцовых деятелей, потому что именно мелкие чиновники могли иметь доступ к государю, от них можно было получить действительно точные сведения о его планах и соответственно с их помощью повлиять на государя.

Самым деятельным из этих странных политических обществ был кружок князя Андронникова; ежегодно там появлялось много людей, способных путем отличной связи с Царским Селом способствовать осуществлению разнообразных планов. Князь Андронников часто имел возможность сообщать самые секретные решения государя за несколько часов до их официального оглашения, чем оказывал своим друзьям неоценимую услугу. Андронников мог также ходатайствовать о всяческих прошениях, добиваться назначения на должность и награждений. Поэтому некоторые высокопоставленные чиновники, офицеры, духовенство регулярно проводили послеобеденное время в салоне Андронникова, пока действительно не получали желаемого продвижения по службе или ордена.

Таким влиянием на решения государя Андронников был обязан многолетней дружбе с царским камердинером; позже он сблизился и с дворцовым комендантом, но тот не мог оказать столь ценной услуги, как слуга. С его помощью он постоянно узнавал, какие документы лежали на императорском столе, каким образом Николай Второй собирается решить то или иное дело. На этих сообщениях дельцы и шпионы, часто посещавшие салон Андронникова, основывали свои предприятия и секретные отчеты; сведения Андронникова всегда были надежны, и то незаметное влияние, которое князь оказывал на царя с помощью его слуги, почти всегда достигало результата.

Были времена, когда самые высокие государственные сановники, такие, как военные министры Сухомлинов и Белов, духовные лица, например епископ Варнава, бывшие сами на хорошем счету при дворе, получали самую точную информацию опять-таки из салона Андронникова, потому что сведения камердинера оказывались достовернее всего того, что они смогли получить при личном посещении Царского Села. Наряду с этими знатными гостями около князя постоянно толпились бедные запуганные евреи, надеявшиеся с помощью салона Андронникова на отмену направленного против них приказа о высылке из Петербурга и редко обманывавшиеся здесь в своих надеждах.

Но самым крупным покупателем сведений Андронникова было министерство внутренних дел; именно оно финансировало работу салона. Князь Андронников происходил из обедневшей семьи, не имел почти никакого состояния и при этом был известным в городе мотом; но того обстоятельства, что он был знаком с царским камердинером, было достаточно, чтобы полностью поправить его дела. Министерство внутренних дел сочло возможным передавать ему ежемесячно значительную сумму денег и таким образом обеспечить себе доступ к любой информации камердинера. Тем самым министерство сэкономило еще большие суммы, которые пришлось бы заплатить для осуществления слежки за государем. В министерстве отлично знали, что царь никогда не говорил с министрами откровенно, поэтому они не могли на него полагаться и всегда были готовы ко всякого рода неожиданностям. Благодаря салону Андронникова министр внутренних дел получал абсолютно достоверные сведения о настроении и намерениях царя; какое сообщение вызвало одобрение, а какое — неодобрение. Камердинер поставлял информацию, а умный и хитрый князь Андронников указывал на то, что казалось достойным изучения.

Одновременно с этим министр, благодаря союзу с Андронниковым, всегда был в курсе того, что замышляли высокочтимые епископы, генералы и политики. Планы, доверенные этими господами князю для дальнейшей передачи камердинеру, он передавал в министерство, и, таким образом, там имели возможность создать достаточно ясное и точное представление обо всех событиях во внутренней политике.

Во всех политических и общественных кругах князь Андронников давно считался интересной личностью. По внешнему виду он был олицетворением вечно занятого человека, постоянно бегавшего по городу с важными и секретными поручениями, знакомого со всеми, внезапно появлявшегося и тут же исчезавшего, авантюриста до мозга костей. Он всегда носил большой светло-желтый портфель, о содержании которого говорил таинственными намеками.

Этот портфель со временем приобрел такую известность, что даже полиция заинтересовалась его содержимым; министр Плеве однажды решился на акт насилия, велел напасть на Андронникова и отнять портфель. Насилие удалось, и торжествующий охранник положил перед министром желтый портфель; когда тот его открыл, то обнаружил там только старые газеты.

Но Андронников был не просто безобидным хвастуном: он был страстным интриганом и испытывал просто демоническую радость, натравливая друг на друга министров и епископов, распространяя очерняющие сплетни и разбивая старую дружбу. Делал он это не из материальных соображений, а, скорее, как полагает Витте, «из страстной любви к искусству».

Его противники и противники его друзей побаивались его злых шуток и умения видеть чужие слабости. Он умел писать не только элегантные и лестные юбилейные поздравления министрам, благоволившим к нему, но и остроумные сатирические памфлеты против своих врагов и знал, как сделать, чтобы эти памфлеты оказались на письменных столах нужных влиятельных лиц.

Позднее в его распоряжении для литературной деятельности был даже собственный журнал. Теперь, как только кто-либо из неугодных ему делал попытки поднять голову, сразу же в журнале появлялась передовица о прошлом этого человека и его «истинном лице», и этих строк чаще всего было достаточно, чтобы разбить несчастного, высмеять его.

Однажды, чтобы отвести душу на почивших врагах, Андронников написал на французском языке «Записки современника» и, пользуясь возможностью, с уничтожающей иронией прошелся по деятельности и способностям умерших министров. Благодаря этой публикации несколько недель он держал все петербургское общество в величайшем напряжении. Сами члены императорского дома, царица-мать и великие князья вдоволь насладились, читая эти записки; камердинер позаботился о том, чтобы один экземпляр оказался и на царском письменном столе.

Если такая литературная одаренность сделала князя опасным противником, то его знакомство с камердинером, напротив, придавало привлекательность его влиятельному покровительству. Его авторитет поднимался все выше, и его политические и общественные связи заметно прибывали в весе и значении. Так как Андронникова охотно принимали у великих князей, господин Шерванидзе, придворный министр императрицы-матери, вскоре добился его благосклонности, и это привело к тому, что им заинтересовалась аристократия. Каждому министру при его вступлении в должность сообщалось в канцелярии, что его предшественник поддерживал хорошие отношения с Андронниковым; таким образом, сановник перенимал эту традиционную дружбу, чтобы в конечном итоге оставить ее последующему министру. Директора департаментов и другие высокие чиновники уже знали, что их начальник находился в связи с Андронниковым и поэтому стремились добиться его расположения; более мелкие служащие привыкли во всем подражать своим начальникам, поэтому всячески подчеркивали свою преданность князю. Стоило Андронникову появиться в каком-нибудь министерстве, как чиновники подобострастно вскакивали с мест, помогали снять шубу и стаскивали сапоги.

И только два человека осмелились отказать князю в проявлении уважения: военный министр Сухомлинов, занимавшийся прежде вместе с Андронниковым спекуляцией земель в Бухаре и Хиве и после того поссорившийся с ним, и министр внутренних дел Маклаков; этот был достаточно смел, чтобы не ответить на приветственную телеграмму Андронникова с подобающей вежливостью и даже лишил его бесплатного проезда по железной дороге. Оба министра позднее испытали на себе власть Андронникова, безжалостный князь сумел вскоре столкнуть их друг с другом, а несчастного Сухомлинова даже заточил в Петропавловскую крепость.

После этого никто уже больше не пытался выступать против князя Андронникова, и начальник полиции Велецкий с полным правом утверждал, что в российской политике последнего десятилетия перед революцией не было принято ни одного значительного решения, к которому бы не приложил руку Андронников. Князь был властной и сильной личностью, хотя всякий знал, что его желтый портфель набит всего лишь старыми газетами.

Салон Андронникова не был единственным, серьезным конкурентом для него был кружок вокруг придворного шталмейстера Бурдукова. Бурдуков точно так же был прикреплен к министерству внутренних дел, и его титул «придворный шталмейстер» не имел ничего общего с его настоящей деятельностью. Источником политической силы этого человека была дружба с двумя любимыми царскими адъютантами, генералом Саблиным и адмиралом Ниловым. Благодаря содействию этих людей в распоряжении Бурдукова и посетителей его салона были всегда свежие и достоверные сообщения из Царского Села.

Он постоянно обменивался со своими высокими друзьями письмами и телеграммами, на его званых обедах и попойках нередко появлялся «старый морской волк» адмирал Нилов собственной персоной, чтобы освежиться парой бутылочек доброго вина. Сторонники Бурдукова, круг политических и общественных авантюристов, собравшихся около «придворного шталмейстера», утверждали, что влияние их покровителя при дворе сильнее и значительнее, чем Андронникова. Между салонами велась ожесточенная борьба с помощью интриг, клеветы и доносов.

И какие бы ни существовали мнения об этих конкурировавших кружках, никто не сомневался, что угощение в салоне Бурдукова было лучше, чем у Андронникова. Это объясняется тем, что расходами салона Андронникова заведовало ограниченное в средствах Министерство внутренних дел, фонды которого хотя и подпитывались дотациями, но все же не были безграничными, тогда как за салоном Бурдукова стоял поистине щедрый и дальновидный финансист — Игнатий Порфирьевич Манус.

Господин Манус не был мелочным, и тем самым существенно отличался от бездушных бюрократов в Министерстве внутренних дел. Манус прекрасно знал, что деньги, помещенные в салон Бурдукова, были удачно вложены и их сумма могла увеличиться в десять и даже в сто раз. С помощью Бурдукова ему удалось далеко обойти своего злейшего и сильнейшего конкурента, банкира Дмитрия Рубинштейна, это была победа, увенчавшая его блестящую финансовую карьеру.

Манус, еврей, вышедший из бедных слоев, умел искусно пользоваться политической ситуацией в России для собственных деловых целей. После того как ему удались некоторые крупные денежные операции, он провел свою первую, по-настоящему большую сделку, объединившись с князем Мещерским, страстным поборником православного панславизма, предоставив в его распоряжение свой капитал. С помощью еврейских денег банкира Мещерскому, крупному реакционеру и бывшему другу Достоевского, удалось развернуть в «Гражданине» активную антисемитскую пропаганду, и сам Манус опубликовал в этом журнале под псевдонимом «Зеленый» несколько ультранационалистических статей. Таким образом Манус добился наилучших отношений с влиятельными реакционерами и дворянскими кругами и вскоре прослыл самым богатым и уважаемым финансистом в Петербурге.

Как и все ловкие банкиры, Манус предпочитал оставаться в тени; для него важны были только крупные дела, а не удовлетворение мелкого тщеславия. Он одобрял выдвижение своего сторонника Бурдукова, и тот с помощью денег банкира создал салон, проводил званые обеды и вел дружбу с адъютантами Сабли-ным и Ниловым. Хотя Бурдуков принимал посетителей, просителей, чиновников, министров и офицеров, на заднем плане стоял Игнатий Порфирьевич Манус, «желтый человек», как его обычно называли в Петербурге. Манус оплачивал вино, которым Бурдуков спаивал адъютантов. Манус оплачивал элегантную квартиру Бурдукова, большие и малые займы, предоставление которых помогало поддерживать дружбу с Саблиным. Кроме того, все, что обычно случалось в доме придворного шталмейстера, происходило в интересах «желтого человека» и служило его целям. Таким образом, этому умелому денежному магнату удавалось оказывать поистине значительное влияние вплоть до высших сфер общества, оставаясь постоянно в тени.

Однако сменяющие одна другую денежные операции банкира иногда ставили исполнителей в некоторое затруднение; так, однажды флигель-адъютант Саблин в полном отчаянии написал своему заказчику:

«В последний раз они мне приказали, чтобы я не ругал министра финансов Барка, а третьего дня они даже дали мне строжайшее указание Барка похвалить; сегодня мне вдруг сказали, что я снова должен поносить его. Я хочу настоятельно обратить Ваше внимание на то, что мне некоторым образом трудно, после того как вчера я превозносил этого министра, сегодня снова отрицательно о нем высказываться».

Поручения банкира Мануса редко носили чисто политический характер, они, скорее, касались деловых отношений. То, чего финансист хотел достичь с помощью салона Бурдукова, касалось новых концессий, ассигнования средств на строительство фабрик, поставок продуктов для армии.

Во время мировой войны неоднократно возникали утверждения, будто Манус состоит на службе у немецкой разведки, подозрения, которые особенно поддерживал министр Хвостов. И хотя против банкира было представлено достаточно уличающих материалов, он совершенно невозмутимо работал дальше и почти не реагировал на все выдвинутые против него обвинения; салон Бурдукова с его связями с Саблиным и Ниловым был для него такой сильной гарантией, что Манус вплоть до начала революции не имел серьезных неприятностей. Благодаря тому политическому кружку, который он финансировал и который ему служил, «желтый человек» далеко превосходил своих врагов и был абсолютно недосягаем.

Среди всех этих авантюристов, полуделовых-полуполитических кружков, создававшихся в результате недостаточной в Петербурге здоровой дворцовой жизни, достойным особого внимания был салон баронессы Розен. В то время как князь Андронников с гордостью афишировал повсюду свои отношения с царским камердинером, Бурдуков не скрывал свою дружбу с Саблиным и Ниловым, в салоне баронессы Розен никогда не называлось имя лица, имевшего связь с Царским Селом. Никто не знал, откуда баронесса получала секретные сведения, но не вызывало сомнения, что такая информация существовала и почти всегда соответствовала действительности. Тайные гости хозяйки уже давно свыклись с мыслью, что здесь они имели дело с тщательно скрываемыми вещами, и были довольны, когда «секретный источник» доставлял им сведения и передавал их запросы в Царское Село. Баронесса Розен сама по себе тоже не имела средств, что, впрочем, не мешало ей одеваться элегантно, с большим вкусом и устраивать роскошные торжества; ее пиршества по пышности превосходили даже пиры «желтого человека» в салоне Бурдукова. В непонятных отношениях с хозяйкой была прекрасная княгиня Долгорукая, по происхождению испанка, брак с русским аристократом обеспечил ей высокое независимое положение.

Любопытный министр Хвостов неоднократно пытался выведать тайну баронессы Розен и ее жизни, часто появлялся у нее, преследуя эту цель. На секретных завтраках он видел полицейских сыщиков, ловкачей, а среди них также и пресловутого охранника Рашевского.

На обедах он встречал у баронессы Розен великих князей и княгинь и некоторых своих коллег, а вечером в том же салоне его окружали актеры, кокотки и корреспонденты газет. Какой-то таинственный «инженер», лично никогда не показывавшийся, оплачивал как завтраки шпионов, так и обеды великих князей, и ночные пирушки актеров, кокоток и журналистов. Узнать, кто был этот неизвестный «инженер», по какой причине он платил за все и откуда он брал требуемые средства, не удалось даже проницательному уму министра Хвостова.

В то время, когда в салонах князя Андронникова, придворного шталмейстера Бурдукова и баронессы Розен спекуляции, шпионаж и бессовестное мошенничество — были пущены в ход, чтобы добиться влияния на безвольного царя, существовал еще один кружок, преследовавший другие, более широкие и опасные цели: это был салон Игнатьева, где собирались все ярые сторонники национальной и религиозной нетерпимости и политической реакции, страстно желавшие управлять императором.

Граф Александр Павлович Игнатьев, бывший посол в Высокой Порте, а позднее министр, возможно, был первым, кто еще во времена Александра Третьего почувствовал отмирание российской придворной жизни и предвидел расцвет салонов. Как только старый император Александр переехал в Гатчину, граф Игнатьев с помощью деловитой супруги начал устраивать трижды в неделю «политические приемы». Скоро они превратились в тот пресловутый «черный салон Игнатьева», который на протяжении долгого времени слыл влиятельным политическим центром столицы.

Игнатьев, под чьим руководством проводились массовые реакционные гонения, использовал свой салон в качестве общественного инструмента для своей подстрекательской деятельности, порождающей тысячи интриг, нацеленных на то, чтобы повлиять на скрытый от окружающего мира царский двор. Здесь теперь собиралось фанатичное духовенство и политики из рядов реакционного «Славянского благотворительного общества», дипломаты, военные и министры, которые так же, как и хозяин дома, были сторонниками идеи захвата власти Константином и даже разработали с этой целью военный план. К числу друзей графа Игнатьева принадлежали банкиры и поставщики, сумевшие своевременно завести ценные знакомства и тем самым обеспечить себе поставки в будущей войне. И, наконец, в салоне графа вращались различные чиновники из министерств и полицейских бюро, мрачные личности, насквозь пропитанные «святыми национальными убеждениями», поборники строго абсолютистского и репрессивного режима.

Чиновники, совершавшие важные сделки по заданию салонов Андронникова, Бурдукова и Розен, использовались в гостиной Игнатьева для более значительной политической деятельности: на их долю выпала историческая роль — доведение нетерпимости и реакции из «черного салона» до обычно недосягаемых императорских ушей.

В этот ранний период, когда «черный граф» еще был крепок и деятелен, эффективность его салона была очень высока и в некотором отношении оказывала роковое влияние. Но позднее, когда граф все больше и больше отдалялся от общественной жизни, политические игры в салоне Игнатьева превратились в несерьезную, повторявшуюся трижды в неделю болтовню.

И хотя «черный салон», руководимый впоследствии вдовствующей графиней, по-прежнему придерживался реакционных идеалов и ярой религиозной нетерпимости, тем не менее все это потеряло после смерти графа серьезную значимость. Правда, так же, как и раньше, приходили прежние гости, велись те же разговоры, но салон все больше и больше принимал характер кружка, где за чашкой кофе лицемерные старые дамы беседовали с генералами пенсионного возраста о своих сердечных заботах.

Чем старее становились хозяйка и ее гости, тем более заметной становилась эта безудержная болтливость. Со временем одни и те же политические темы уже не удовлетворяли собеседников, и, таким образом, они незаметно перешли к «мистицизму» и «оккультизму», что часто идут рука об руку с реакционными убеждениями.

Теперь уже старые дамы, генералы и духовенство, собиравшиеся трижды в неделю в салоне графини Игнатьевой, буквально несколько минут уделяли политике, чтобы затем сразу же, по молчаливому согласию, перейти к «сверхъестественным силам». Окруженные благодарными слушателями, они до поздней ночи могли рассказывать друг другу о «мистических событиях» и об «открытиях», часто гости «черного салона» никак не могли распрощаться и, даже стоя в дверях, продолжали болтать о «тайнах сверхъестественного».

Скоро всякий, интересовавшийся оккультизмом, стремился стать членом кружка графини Игнатьевой, потому что произошло то, что чаще всего случается в такого типа объединениях рьяных салонных оккультистов: там, где люди собираются вместе ради бесконечной болтовни о сверхъестественном, оно не заставляет долго себя ждать и в один прекрасный день подает более или менее ясные знаки. Также и в салоне графини Игнатьевой магический мир духов проявился во всех возможных «приметах» и «астральных феноменах».

Через некоторое время легковерные, но еще не достаточно компетентные члены кружка нашли «учителей», «вестников», «ясновидцев», «мистиков» и «монахов-францисканцев», обладавших способностью расшифровать и объяснить все сверхъестественные знаки, появлявшиеся до сих пор и продолжающие появляться. Эти «просветленные люди» все без различия принимались гостями дома с большими почестями, как если бы это были святые, и из салона старой графини многие из них находили дорогу в гостиные «черногорок». Таким образом тот или другой попадал в Царское Село, и там он уже появлялся с утвердившейся репутацией чудотворца и «посланника божьего».

Из-за болезни маленького наследника царь и царица все больше поддавались влиянию таких «святых» и «ясновидцев» и не замечали того, что все глубже попадали под влияние идей, желаний и интересов, взлелеянных в салоне графини Игнатьевой.

Так случилось, что болезненная антипатия императора к совещаниям и общению с авторитетными людьми, его доверие к любому искреннему человеку и полная отрешенность от всей страны привели наконец к тому, что мелкие интересы какого-то реакционного кружка, состоявшего из старых дам и генералов, могли определить царские решения.

* * * *

Уже в ранней юности Николай Второй принимал все удары судьбы со спокойствием обреченного, при этом его смиренная религиозность придавала ему внутреннюю стойкость. И позднее он старался как правитель неустойчивого русского государства, так и отец, казалось, приговоренного к мучительной смерти сына найти убежище в смиренной покорности воле божьей. Повсюду тихо и неумолимо подкарауливала беда, это был самый настоящий рок, и всякое сопротивление уже с самого начала казалось обреченным на неудачу.

«Император верит в судьбу, — заявил однажды один из его министров. — Когда ему ничего не удается, он вместо того, чтобы попытаться что-то изменить, полагает, что именно так захотел Бог, и без всякого сопротивления отдается воле Всевышнего».

Царь уже не видел другого пути к спасению, как вера в провидение, покорное приятие любых невзгод и непрестанная мольба о защите господней. Когда на маленьком тельце Алексея из-за слишком сильного толчка или стремительного движения возникали кровоподтеки, когда затем его личико, смертельно бледное и искаженное от боли, было повернуто к стене и родители в беспомощном отчаянии стояли у его постели, они искали утешения в молитве.

Также и перед принятием любого политического решения они молились, и когда государству грозили трудности и опасности, они были уверены, что их можно преодолеть только с помощью молитвы. Когда в 1905 году император после долгих колебаний подписал указ о Государственной думе, он вместе с царицей встал на колени и молил Бога, чтобы это серьезное решение принесло благо России.

В Царскосельском дворце была домашняя часовня, помещение, полузатемненное тяжелыми шелковыми занавесями, на одной из стен которого был размещен иконостас. В этой комнате, украшенной дорогими коврами и драпировкой, были прекрасные резные кресла для императорской четы и несколько более простых стульев для царских детей и придворных дам.

Эта великолепно обставленная часовня не полностью соответствовала желаниям склонной к одиночеству императрицы, и поэтому она велела приготовить для ее молитв другое помещение. Недалеко от Александровского дворца в Царском Селе находился Федоровский собор, церковь конногвардейского полка; в склепе этого божьего дома императрица повелела заложить подземную часовню и отправлялась туда всякий раз, когда хотела помолиться в одиночестве; там она стояла на коленях на каменных плитах перед святыми образами, освещенными колеблющимся светом нескольких лампад.

Но когда беды стали стучаться одна за другой, надвигались новые опасности, царь с царицей поняли недостаточность строгого соблюдения веры. Полные забот и страха, они больше не получали удовлетворения от проповедей и молебнов придворных священников, от хорового пения и бесконечных молитв, на которые Небо не давало ответа.

Как и все слабые, отчаявшиеся люди, они почувствовали потребность в непосредственном контакте с Богом, потребность обратиться непосредственно к нему. Это желание чуда расходилось с канонами православной Церкви и ее строгой догматикой.

Так случилось, что прежде всего императрица склонилась к мистике. Эта гессенская принцесса, воспитывавшаяся с детства в строгом протестантском духе и девочкой находившаяся под влиянием идей Давида Фридриха Штрауса, после того как стала русской царицей и приняла византийскую веру, вдруг превратилась в фанатичную сторонницу, ярую поборницу православия.

Позднее у нее появилось сильное влечение к мистицизму, которому она в конце концов полностью отдалась. Особенно глубокое впечатление на нее произвела книга, написанная в XIV веке, в которой речь шла о посредничестве между Богом и человеком, а также о «друзьях Божьих» — необычайно щедро одаренных смертных. Императрица твердо верила в то, что есть такие люди, которые благодаря страстным молитвам могут приблизиться к святости и, не обладая церковным саном, могут быть лучшими посредниками между небом и землей, нежели обычное духовное лицо.

Царь совершенно не собирался препятствовать увлечениям супруги. Еще будучи молодым человеком, он сам имел склонность к религиозному мистицизму, так же как и его предок Александр Первый. Эти склонности очень поощрялись и в доме его родителей, потому что Александр Третий был убежден в наличии чудодейственной силы у благословленных Богом людей. При дворе отца молодой наследник Николай познакомился с удивительным человеком — Иоанном Кронштадтским, единственным в своем роде, которого не только простой люд, но даже сам император считал святым. Хотя Иоанн Кронштадтский был служителем православной Церкви, тем не менее в глазах всей России он стоял выше всего духовенства, потому что ему приписывалась способность творить чудеса, предсказывать будущее, излечивать больных и страждущих. Когда он проповедовал, народ толпами устремлялся в церковь и благоговейно падал ниц перед ним. В трудных ситуациях, перед принятием важных решений или когда кто-нибудь из членов семьи заболевал, царь Александр призывал святого во дворец и просил у него совета и помощи. Николай Второй вспоминал в течение всей своей жизни об одной весенней обедне — в церкви в Ореанде, где Иоанн Кронштадтский читал проповеди для тяжело больного старого императора и его семьи и молился вместе с ними. Краткими, отрывочными предложениями, звучавшими, словно приказ, Иоанн Кронштадтский просил у Бога милости и благословения для царского дома. Эта глубоко взволновавшая Николая картина навсегда осталась в памяти, уже тогда он был убежден, что это истинно святой человек, посланник божий. После этого богослужения молодой царевич всем сердцем стал разделять убеждения тысяч пилигримов, которые в набожной вере в чудо постоянно стекались к проповеднику Иоанну Кронштадтскому.

В тот мрачный день, когда умирал император Александр, Николай был свидетелем сцены, навсегда оставшейся в его сознании: входя в комнату отца, он увидел, как тот, задыхаясь, жадно хватал воздух, а Иоанн Кронштадтский, склонившись над ним, держал его голову в ладонях и шептал умирающему монарху последние земные слова утешения.

Победоносцев, ближайший советник Александра Третьего, главный прокурор, влиятельный государственный деятель, воспитатель наследника Николая, друг и почитатель Достоевского, верил в сверхъестественные силы и явления, способные оказывать влияние на земное существование. Он не только был уверен в святости Иоанна Кронштадтского, его вера в чудеса шла дальше; однажды, при содействии высоких духовных лиц, он по всем правилам совершил в своем доме изгнание дьявола. Подобно Победоносцеву, большинство министров императора Александра верили в сверхъестественные силы, чудеса и предсказания, так что юный наследник со всех сторон был окружен мистическими настроениями. Позднее уже болезненный мистицизм новой правящей четы усилился благодаря общению с великими князьями Николаем и Петром Николаевичами и их супругами. Конечно, интересы этих великокняжеских пар в большинстве случаев вращались вокруг грубых и примитивных «оккультных сеансов» с верчением столов, вызыванием духов и подобной спиритической ерунды, но царская чета, желая уйти от мучительных забот этой жизни, хваталась за все, что казалось им мостиком в потусторонний мир. Не утруждая себя размышлениями, спасаясь от мрачной реальности, они обратились к самым примитивным формам оккультизма.

В гостиных «Николаевичей» и их жен постоянно проходили различные спиритические рауты, собирались всяческие ясновидцы, предсказатели, проповедники, монахи-францисканцы, знахари и чудотворцы. Молодой государь, так же как и его супруга, все больше подпадал под влияние этого общества, и когда позднее они оба отошли от двора и других родственников, «Николаевичи» дольше всех оставались их доверенными лицами.

Еще будучи невестой наследника, Алике прибыла в Ореанду и рядом с будущим супругом благоговейно присутствовала на богослужении, совершаемом отцом Иоанном, и для нее проповедь этого странного священника стала незабываемым событием. Она старалась общаться только с «Николаевичами» и «черногорками»; охваченная постоянным страхом перед новыми разочарованиями, опасностями и заботами, она находила успокоение в грубых суевериях, коими увлекались в гостиных Милицы и Анастасии.

Главой этого маленького оккультно-спиритического общества в императорском дворце был великий князь Николай Николаевич. При нем непрестанно появлялись и исчезали «маги», «предсказатели», «заклинатели духов» и другие подозрительные личности — то представители западноевропейского оккультизма, то русской народной магии.

Позднее царица все же полностью отвернулась от спиритизма, коим занимались в доме ее родных, называла его безбожным, ибо уже считала, что это вредит истинной вере, но тем не менее до конца верила в существование благословленных Богом ясновидцев и «посредников» между Небом и землей. По ее представлениям, эта вера не противоречила учению православия; она и дальше часами пропадала в подземной часовне Федоровского собора, причащалась и следовала всем церковным предписаниям, но при этом постоянно была в поисках «чудо-людей», которые могли выполнить ее страстное желание о непосредственной связи с Богом.

В начале века императрица встретила первого из обширного числа этих «чудо-людей из Царского Села». С появлением французского мага Филиппа началась цепь тех странных сеансов, которые благодаря смешению высочайшей политики с магией и волшебством могут быть причислены к самым удивительным феноменам недавнего прошлого. Дипломатия связывалась с заклинанием духов, величайшие государственные деяния соединялись с магическими формулами, а конституционные реформы с «чудесными колокольчиками», звучавшими в тот момент, когда перед императором появлялся «злой человек». На этих собраниях политику русской империи одновременно решали министры и чародеи.

Одно время царица особенно страдала от едва скрываемого пренебрежения своей свекрови и всего двора, со всех сторон постоянно слышала неприкрытые упреки, что не способна подарить царю наследника и тем самым выполнить обязанности матери всего государства; ею постепенно овладело просто болезненное состояние страха и нервозности, поэтому она была готова слепо доверять каждому человеку, который с помощью «чуда» обещал исполнить ее самое горячее желание.

К этому времени, в 1901 году, во время посещения Франции, она познакомилась с чудо-врачом Филиппом из Лиона; он появлялся у находившейся там великой княгини Милицы, и та представила его царской семье. Впечатление, которое произвел этот «истинно святой человек» с самого начала было очень благоприятным, вскоре царь и царица начали оказывать ему полное доверие.

Чудотворец Филипп был прежде учеником мясника, и его настоящее имя звучало Ницье-Вашо. Как ни странно может это показаться, он был человеком мечтательным, глотал книги о привидениях, магии и мистике, пока страсть к сверхъестественному не привела к тому, что хозяин уволил его по причине полной непригодности, так как для «ясновидца» мясник не нашел никакого применения. Таким образом, Ницье-Вашо начал карьеру в качестве чудо-человека, приведшую его наконец в царский дворец. После увольнения он обосновался в своей родной деревне недалеко от Лиона, начал заниматься «врачеванием» всех болезней. Как обычно бывает в таких случаях, он добился некоторых успехов скорее потому, что владел некоторыми способами гипноза. Но когда некоторые случаи излечения ему не удались, власти обратили на него внимание и начали его преследовать. Тем не менее, он сумел использовать политическое положение, обеспечив себя поддержкой националистов. Вскоре его приверженцем стал также граф Муравьев-Амурский, российский военный атташе в Париже, он представил Филиппа великой княгине Милице Николаевне.

Царская чета во время своего пребывания во Франции познакомилась с чудесным доктором, пригласила его в Петербург, где он играл значительную роль сначала в салоне великого князя Николая Николаевича, а потом при самом императорском дворе. Под его руководством почти всегда проходили сеансы, на которых присутствовали царь и царица. В то время «черногорки» присвоили Филиппу титул доктора, награда, которой чудотворец придавал огромное значение. В конце концов, они добились того, что военный министр Куропаткин присудил французскому магу звание военного врача и действительного статского советника, узаконив тем самым медицинскую практику доктора Филиппа.

С помощью чудодейственной силы Филиппа императрица надеялась добиться исполнения самого страстного своего желания, она попросила мага вымолить у Бога, чтобы тот послал ей наследника. Филипп переселился в Царское Село и начал там серию мистических заклинаний, благодаря которым императрица должна была забеременеть сыном. Спустя недолгое время по всему дворцу разнеслось радостное известие о свершении чуда; официальные приемы у царицы прекратились, она носила одежды свободного покроя. Теперь, когда она проходила в своем темном бархатном платье, родственники и придворные дамы могли с удовлетворением убедиться, что их надежды приобрели веские основания. Император сиял от счастья, радостная весть облетела всю империю.

Когда, наконец, прошло девять месяцев, весь Санкт-Петербург со дня на день ожидал традиционных выстрелов пушки на Петропавловской крепости, количество которых должно было возвестить рождение сына или дочери. Императрица в течение нескольких дней не покидала свои покои и лежала в постели; перед дверьми в ее спальню стояли четыре абиссинских стража в расписных одеждах и белых тюрбанах, чтобы обеспечить государыне полный покой.

Но прошли дни, а о радостном событии все не было слышно. Наконец придворный врач, профессор Отт, после некоторого сопротивления получил разрешение исследовать императрицу. К всеобщему замешательству, выяснилось, что Александра вообще не была беременна. Так как вся страна с нетерпением ожидала появления наследника, не было никакой возможности скрыть этот трагический факт, и вскоре поползли слухи, которые, естественно, не могли польстить царице.

По приказанию дворцового коменданта Рашковский, российский агент в Париже, провел там подробное исследование прошлого Филиппа и по окончании прислал разоблачительный рапорт лично министру Сипягину. Министр, достаточно хорошо ознакомленный с положением дел в царском дворце, посоветовал Рашковскому немедленно уничтожить свой доклад, но Рашковский не принял во внимание этот мудрый совет, а наоборот, представил свой труд царю и тем самым навлек на себя монаршую немилость. Николай Второй не любил, когда ему надоедали неприятными сообщениями. Несмотря на все разочарования и дурные слухи, император и его супруга, как и прежде, искренне верили доктору Филиппу и по-прежнему были благосклонны к нему. Спустя некоторое время осыпанный щедротами Филипп был отправлен на родину.

При прощании он передал царице святой образок с колокольчиком; по его словам, колокольчик начинал сам звонить, если к царской чете приближался плохой человек. Кроме того, Филипп оставил предсказание, которое в дальнейшем имело крупные последствия: он заявил, что Бог пошлет императрице нового «друга» и тот будет верно охранять ее от всех бед.

Вскоре после возвращения во Францию Филипп умер, не последнюю роль сыграло его удаление из России, так как после прекрасных дней, проведенных в Царском Селе, он не смог привыкнуть к простому народному окружению на родине. Хотя его последователи утверждали, что он вовсе не умер, а после исполнения своей земной миссии в живом воплощении вознесся на Небо.

Православное духовенство при дворе с самого начала недружелюбно относилось к появлению и влиянию иностранного чудотворца Филиппа. Теперь, после ухода француза, казалось, настал момент снова подчинить своей власти царствующую чету. Придворное духовенство, в частности отец Феофан, который чаще других жаловался на отдаление царя и царицы от православной Церкви и подпадание под влияние дьявольской западноевропейской ереси, считал необходимым возвращение государя в родную веру.

Отец Феофан вспомнил о давно умершем истинно русском чудотворце, который только из-за недопустимой небрежности до сих пор не был признан святым. Это был монах Серафим Саровский, еще в начале девятнадцатого столетия сделавший важные предсказания; отец Феофан уговорил царя осуществить канонизацию Серафима и этим богоугодным делом заслужить благоволение Небесных сил. Под влиянием своей супруги царь загорелся этой идеей и с ревностным усердием занялся канонизацией Серафима Саровского, как если бы речь шла о важнейшем государственном деле.

Однако необходимо было преодолеть некоторые препятствия: самые уважаемые и влиятельные поборники православия высказывались против, и прежде всего обер-прокурор Победоносцев. Но, в конце концов, сторонники царя проявили максимум энергии, и однажды во время завтрака им удалось преодолеть сомнения Победоносцева.

30 июля 1903 года в пышной и торжественной обстановке в присутствии царской четы совершилась канонизация Серафима. Вечером того же дня в честь императора состоялся обед, в котором приняли участие высшее духовенство, большое количество государственных сановников, князья и чиновники, которые по поводу этого события приехали в Саров со всех концов страны, надеясь, что присутствие на этом торжестве послужит их карьере.

Когда наступила ночь, красные пятна на щеках царицы, свидетельствовавшие о сильном возбуждении, стали еще заметнее. Грудь ее тяжело вздымалась, глаза беспокойно блестели. Около полуночи она вдруг вышла из-за стола и направилась в сад.

Там ее ожидали несколько старых священников и самых верных придворных дам, они проводили ее к святому источнику рядом с мощами Серафима. Этот родник обладал чудотворной силой, многие больные, калеки, слепые, глухие и бесплодные женщины излечивались его водой.

Императрица своими глазами убедилась в целебной силе этого источника: во время въезда в Саров ей представили группу крестьян и крестьянок, страдавших прежде тяжкими недугами, и вот бывшие паралитики шли без костылей, слепцы снова прозревали, глухие слышали, а прежде бесплодные женщины несли на руках детей. Поэтому Александра решила сама испытать силу чудодейственных вод.

Посреди ночи в сопровождении трех священников и придворных дам отправилась она к источнику. Подошла к могиле Серафима, склонилась перед ней на колени и в долгой страстной молитве просила святого заступиться за нее перед Богом, чтобы он выполнил самое заветное ее желание — подарил ей сына, ведь, по ее мнению, императрица российская тоже имела право на материнское счастье, в котором не было отказано даже самым ничтожным и бедным крестьянкам.

Закончив молитву, в сопровождении придворных дам она направилась к святому источнику, а священники остались у могилы для молитвы. Затем она сняла сверкающие украшения и праздничные одежды и окунулась, освещенная лишь мерцанием звезд, в исцеляющие воды.

И чудо свершилось: по истечении необходимого времени императрица, к величайшей радости супруга и всей страны, родила сына, получившего имя Алексей.

Духовенство торжествовало, так как приписывало это радостное событие исключительно чудесной силе святого из Сарова. Те высокие лица и чудотворцы, что прибыли на канонизацию Серафима со всех частей государства, не были разочарованы в своих ожиданиях. Они получили награды и быстро сделали карьеру, так как Их Величества полностью уверовали в божью милость этой канонизации и щедро одаряли каждого, принимавшего в ней участие, ведь их самих так щедро наградил Всевышний. В императорском рабочем кабинете теперь висело изображение святого Серафима, и вера в этого покровителя стала теперь настолько сильной, что во время войны с Японией царь послал на фронт в войска тысячи образов с Серафимом. «У японцев есть гранаты, — мрачно шутили в народе, — а у наших солдат святые образа».

* * * *

Хотя престиж Серафима Саровского значительно поднялся, в окружении императрицы раздавались голоса, связывавшие рождение наследника не с ним, а с другой чудесной личностью. Они утверждали, что ночное купание в святых водах, в конце концов, могло подкрепить чудо, но случилось оно только благодаря «святой дурочке», крестьянской девушке Дарье Осиповой.

Сразу же после отдаления Филиппа на царском дворе стали появляться «чудотворцы» и «медиумы», люди, о которых говорили, что они могут исполнить желание императрицы с помощью магического воздействия. Но в отличие от француза эти новые чудотворцы не были образованными докторами и «салонными магами», они гораздо ближе были к специфическому русскому типу «юродивых». Это чисто русское явление, такое древнее и почитаемое, как сами православные священники. После удаления Филиппа, которому в высоких российских кругах гораздо в меньшей степени ставили в вину «шарлатанство», чем его иностранное происхождение, стали делать попытки ввести в царский дом истинно национальную, признанную величайшими умами России фигуру «юродивого».

Таких «юродивых» часто можно было встретить в деревнях, обычно это были физически и умственно отсталые мужики, реже женщины, кроме того, часто подверженные эпилептическим припадкам. Именно в ограниченности таких деревенских дурачков народ видел особенное знамение божье, а их припадки еще более усиливали впечатление святости. Среди русских крестьян, а также и в кругах интеллигенции давно жила вера, что Господь с особым сочувствием относится к горбатым, глухонемым, эпилептикам и слабоумным, и божественный дух любви является в бессмысленных звуках, диких криках и судорожных движениях этих людей. Во всех высказываниях подобных дурачков народ видел проявление высшей божественной воли, которой нужно слепо подчиняться, так как она значит больше, чем жалкий разум нормальных гордецов.

Эти «убогие в духе» рассматривались как избранные существа, которым приписывались чудодейственные силы, и повсюду они пользовались величайшим почитанием.

Если какой-нибудь «юродивый», босой, грязный, облаченный в рваное рубище, появлялся на улице, крестьяне вставали перед ним на колени, целовали подол его рубахи и почтительно внимали его путаным речам, чтобы услышать в них волю божью.

Один из таких «чудесных дурачков» был привезен людьми, умело игравшими на склонности правящей четы к мистике, в Царское Село, где вскоре приобрел влияние. Это был Митя Коляба, именуемый также Митя Козельский, убогий калека из знаменитого монастыря Оптина Пустынь. Он был кривоног, горбат, нем и вместо рук имел две бесформенные культи. Он нуждался в поводыре из-за очень слабого зрения, очень плохо слышал, речь состояла из немногих отвратительных звуков, которые он произносил с большими мучениями, толчками. Когда он трясся в эпилептическом припадке, из горла вырывался то жуткий вопль, то хрипящие животные крики, переходящие в мерзкий, завывающий лай. Отталкивающее впечатление, производимое этими звуками, усиливалось безумной жестикуляцией культей, так что требовались крепкие нервы, чтобы вынести присутствие этого слабоумного.

Крестьяне того места, где он родился, сначала просто подкармливали его из чувства жалости, не думая о том, что его звериные крики можно толковать как предсказания. Только монахи из Оптиной Пустыни, того самого монастыря, который обессмертил Достоевский в своих «Братьях Карамазовых», открыли чудесные способности Мити Колябы, и хотя они еще не умели объяснить тайный смысл его выкриков и бормотания, тем не менее они вскоре заявили, что имеют дело с «дураком во Христе», с пророком божьим. Ключ к толкованию Митиных предсказаний нашел, благодаря «особому просветлению»; дьячок и певчий Егоров. Во время молитвы перед образом святого Николая голос святого открыл ему тайное значение Митиных выкриков и, кроме того, приказал записать доселе не разгаданный «способ толкования пророчеств». Еще тайный голос добавил, что дурачок Митя Коляба наделен огромным влиянием на судьбу России.

С того момента церковный певчий Егоров превратился в неразлучного спутника блаженненького Мити Колябы и «переводил» его откровения. Некоторое время спустя случилось так, что Митя предсказал какой-то знатной даме рождение сына, и вскоре это действительно произошло. Известие об этом достигло Петербурга, и особенно этим восхищались в салоне набожной графини Игнатьевой.

Кому-то из членов этого аристократического кружка пришла в голову мысль представить блаженненького царскому двору, чтобы он там показал свои способности и посодействовал рождению у царицы сына. Князь Оболенский, имевший имение недалеко от Козельска и знавший непосредственно блаженного Митю, сразу же взялся привезти его и толкователя, церковного певчего Егорова. Таким образом Митя и Егоров появились в гостиных «черногорок» и после радушного приема были наконец представлены царской чете. Просветление и чудодейственная сила нисходили на Митю только во время приступов эпилепсии; в остальное же время он был обычным дураком, вел себя довольно неприлично, с ним невозможно было иметь дело. Именно поэтому Митя Коляба никогда не смог достичь при дворе действительно значительного положения, что с легкостью удавалось другим чудотворцам.

Но как только у Мити начинался припадок, он становился «ясновидящим», рядом вставал Егоров и на основании «ключа» толковал пронзительные, прерывающиеся, хрипящие, ревущие, лающие звуки, вырывающиеся из уст идиота, а также отвратительные дергания его культей. В присутствии царя, царицы и «черногорок» корчившемуся в судорогах юродивому задавались вопросы, на которые он отвечал с пеной у рта, издавая невнятные возгласы. Тут наступала очередь Егорова толковать предсказания, но на все вопросы, касавшиеся рождения наследника, он давал уклончивые ответы:

— Еще рано. До наступления этого дня еще много времени, и Митя пока не может сказать, будет ли это мальчик или девочка, но он непрестанно молится и с течением времени все точно скажет.

Как бы часто ни повторялись такие сеансы, так ни разу и не удалось узнать у дурака или его толмача более точные сведения. Создавалось впечатление, что юродивый не был годен для такого случая, и единственным результатом было то, что царица до слез испугалась отвратительной жестикуляции Мити и его душераздирающих криков.

Поэтому вскоре они разочарованно отвернулись от «юродивого», тем более, что генералу Орлову тем временем удалось найти в своем поместье нового чудотворца, на этот раз слабоумную женщину по имени Дарья Осипова. Эта «святая дурочка» во время приступов не ограничивалась только предсказаниями, ее крики сами по себе обладали волшебной силой и могли вызвать беременность. У себя на родине, где она была в услужении в какой-то усадьбе, она умела отвести от крестьян «сглаз», осчастливить женщин детьми, вылечить безнадежно больных, а также проклясть своих врагов. Жители деревни почитали и боялись ее, так как видели в ней ту подлинную колдунью, которые к тому времени, к сожалению, уже почти исчезли с земли. Когда на нее находил припадок, ее приходилось связывать веревками, потому что в бешеной ярости она крушила и ломала все вокруг себя. Кроме того, она исторгала не дикие вопли, как Митя Коляба, а самые ужасные ругательства и проклятия, понятные всем. Тем не менее, народ благоговейно внимал ее словам, так как именно во время безумия Небо осеняло ее своей милостью и посылало ей способность к ясновидению и свершению чуда.

Именно в то время, когда Дарью Осипову привезли в Царское Село и она ужасными проклятиями напугала бедную императрицу, случилось «чудо», и на свет появился наследник. Так как незадолго до этого произошла канонизация Серафима Саровского, начались мучения, следует ли приписать радостное событие Серафиму или «блаженной дурочке» Дарье Осиповой.

Императрица настолько привыкла к общению со всякими чудотворцами, что более не ограничивалась просьбами исполнить ее желания и подарить сына, более того, как и супруг, она принимала во внимание мнение таких магов и блаженных при решении государственных дел. Еще Филипп привлекался к участию в важных политических совещаниях, а позднее император спрашивал «совета» у Мити Колябы. Во время войны с Японией его часто вызывали в царские покои, чтобы он своими невнятными молитвами отвел беду от русской армии. Еще в 1906 году Николай принимал этого слабоумного, о чем можно найти запись в его дневнике.

В роли политического чудотворца и ясновидца во времена первой Думы при Николае выступал странник Антоний, появившийся в Царском Селе после Дарьи Осиповой, за ним при царском дворе появлялись все новые пилигримы и «кающиеся», у которых спрашивали «умных советов» в политических делах.

Несмотря на то что среди чудотворцев преобладали отечественные, довольно большую роль сыграл в свое время известный французский «маг» Папю, парижский врач-гинеколог Анкос. Впервые он появился в Петербурге в 1900 году, тогда его часто видели в обществе его друга Филиппа. В начале октября 1905 года Папю после продолжительного отсутствия снова был призван в российскую резиденцию, чтобы помочь государю в трудной ситуации в разгар революции. Царские советники не пришли тогда к единому мнению относительно дальнейшего курса правительства: согласиться ли с требованиями мятежников или же оказывать им твердое сопротивление. Вот в такое время Николай пригласил мага Папю, и он во время спиритического сеанса вызвал дух Александра Третьего, которому царь задал несколько вопросов. Полученные ответы сыграли не последнюю роль при принятии Николаем Вторым окончательного решения о подписании указа о Государственной думе.

* * * *

Но самым необычным явлением при царском дворе был «доктор тибетской медицины» Бадмаев, он удивительно сильно выделялся в толпе обычных магов и ясновидцев Царского Села.

Все остальные «юродивые», «маги», «целители» были необыкновенными людьми, только когда находились в состоянии «просветления», если на них нисходила «святая одержимость», и тем самым они достигали состояния сверхъестественной проницательности; в остальном же они ничем не были примечательны, в обычной жизни большинство их было слабоумными дурачками и калеками. Как только их приступ проходил, с них слетала «чудесная сила», пока на них снова не «снисходила благодать».

Способности же тибетского целителя Бадмаева были гораздо более высокого свойства: они не зависели от случайностей, сеансов, внушений или нездоровых припадков, они основывались на приобретенном в течение столетий «знании тайн», передававшейся из поколения в поколение «великой тибетской мудрости». У себя на родине, в Бурятии, Бадмаев был посвящен в таинства чудотворного врачевания и волшебства, и это давало ему возможность вовремя узнавать непостижимые повороты судьбы и управлять ими по своему желанию. При царском дворе он пользовался славой «мудреца с Востока», поэтому ему оказывали больше внимания и почтения, чем всем остальным «опытным» чудотворцам. Особой ценностью, по мнению царя, обладали политические советы и пророчества этого тибетца. Бадмаеву не нужно было вызывать дух Александра Третьего, когда речь шла о трудных государственных проблемах; он сам обладал большим политическим опытом и знанием мира, был самым лучшим образом знаком со всеми тонкостями азиатской дипломатии. В советах, данных им царю, так называемая магия соединялась с истинно дипломатическим мастерством, так как его взгляд безошибочно проникал в «суть вещей» и определял реальное практическое значение.

Так случилось, что, когда чудодеи часто отвергались и один за другим бесславно покидали дворец, Бадмаев сохранил свое высокое положение и доверие до самого свержения царского режима. В длинной веренице сменявших друг друга «прорицателей» и «юродивых» тибетский волшебник в белом халате и высокой шапочке оставался значительной личностью. В истории российской политики было время, когда не только царская чета, но и министры, и государственные чиновники находились под влиянием Бадмаева, и множество важных решений принималось по указаниям его «тайной науки».

Этот удивительный человек был родом из Забайкалья, сыном бурята, вырос в степи, позднее учился в гимназии в Иркутске, затем поступил в Петербургский университет, где изучал языки китайско-монгольской группы. Только тогда он обратился в православную веру и сменил бурятское имя Шамзорон на русское Петр Александрович. Его крестным отцом был сам император Александр Третий, к этому времени открыто признававший особые способности молодого человека. Покровительство государя дало ему бессрочное право входа во дворец и привилегию писать непосредственно монарху. В 1875 году, по окончании университета, он перешел на государственную службу и занимал пост в Министерстве иностранных дел; одновременно с этим преподавал в Петербургском университете монгольский язык. Ему постоянно поручались специальные доклады политического содержания, когда речь шла о точном знании восточно-азиатских отношений; в дневниках Николая Второго можно найти много упоминаний об этом. Например: «После завтрака у меня была беседа с Бадмаевым о положении в Монголии».

В период русско-японской войны Петр Александрович Бадмаев был послан на родину с поручением склонить Монголию на сторону России; для подкупа ему было выделено двести тысяч рублей. Он успешно, с величайшим мастерством выполнил задание, хотя завистники утверждали, что он сумел сделать это, не пуская в ход взятки, и двести тысяч рублей положил в собственный карман.

Шамзорон Бадмаев уверял, что еще в родительском доме приобрел основные знания «тибетского волшебства и врачевания», так как эта наука передавалась в его семье с древних времен из поколения в поколение. Его старший брат Салтин занимался «восточной медициной» и с шестидесятых годов заведовал в Петербурге «тибетской аптекой», имевшей тогда довольно немногочисленную клиентуру. Петр Александрович стал совладельцем аптеки, и благодаря ему дело начало процветать.

Вскоре Петр Александрович далеко обогнал своего старшего брата, и, когда он сам принял руководство аптекой, этот незаметный угловой магазинчик разросся. Слава о чудо-лечебнице Бадмаева распространилась очень быстро, и вскоре к нему начали стекаться клиенты из всех общественных слоев, мечтавшие вылечиться.

Его приверженцы утверждали, что он может удивительным образом снять постоянную изматывающую боль, что его методы лечения особенно оправдывали себя в «тяжелых случаях длительных нервных заболеваний, душевных недугов и расстройств женской психики». Лаборатория Бадмаевской лечебницы была оборудована по всем правилам «тибетского чудодейственного врачевания». Доступ в это помещение имел только сам учитель, и там, в полном уединении, с помощью химических приборов и таинственных заклинаний, приготовлял различные снадобья: «настойку из осоки, экстракт черного лотоса, тибетский эликсир жизни» и другие порошки, и бальзамы. Он завел собственную картотеку порошков, настоек и микстур с таинственными магическими значками, открывшими посвященным способ приготовления, но только сам учитель мог расшифровать эти иероглифы, и взору людей, захвативших после революции его лабораторию, предстало нагромождение непонятных названий, запутанных записей и бесполезной аппаратуры, ключа к которым у них не было.

Связь с политикой отличала лечебницу доктора Бадмаева от других лечебниц всех времен. Тот, кто, хотя бы однажды, все равно по какой причине, приходил в эту больницу, сразу же заносился в список кандидатов в министры или претендентов на какую-либо другую государственную должность. Изготовленные из неизвестных степных трав микстуры, настойки и порошки Бадмаева не только устраняли нарушения обмена веществ: тот, кто принимал эти лекарства, одновременно претендовал на важное место в государственном аппарате. Имена недавних пациентов, бывшие в перечне Бадмаева, можно было спустя некоторое время прочитать в списке министров нового кабинета или еще где-нибудь на первой странице ведомственных листков.

Так как император постепенно привык не только прислушиваться к советам Бадмаева, но и утверждать на высокие посты по рекомендациям тибетца, он черпал резерв из «Бадмаевской лечебницы».

В картотеке этой лечебницы напротив имени каждого пациента была отмечена его принадлежность к партии и политическая позиция, там же, между двух таинственных тибетских рецептов, часто можно было найти замечания такого рода: «Правое крыло необходимо усилить», что имело отношение не к легкому, а к Думе. Бадмаев также находился в оживленной переписке с бывшими пациентами, среди которых было много придворных и министров. Он письменно давал им медицинские советы, такие, как рекомендации при повышении кровяного давления или задержке стула, а рядом с ними политические указания.

С течением времени медицина и политика, назначения министров и «экстракты лотоса» все более смешивались друг с другом; так возникло фантастическое политически-колдовское влияние, исходившее из больницы Бадмаева и определявшее судьбу всей России.

Этим огромным влиянием доктор был обязан успешному медицинско-политическому обслуживанию царя, благодаря чему монарху удалось не только вылечить боли в желудке, но и решить государственные проблемы. Против нервных желудочных колик он прописал настойку из тибетских трав. Предполагалось, что это была смесь белены и гашиша, оказавшая действительно благоприятнейшее воздействие. Политические же затруднения царя он устранил с помощью дипломатического мастерства и проницательности, успехи в этой области были также удовлетворительны.

Таким образом, Бадмаев поднимался все выше в глазах царской четы, и попытки его противников доставить ему неприятности, удалить его или начать преследование с помощью полиции, были с самого начала обречены на провал. Министр Хвостов, безуспешно старавшийся что-либо предпринять против Бадмаева, вскоре вынужден был признать, что тибетец, благодаря отличным отношениям с императорской семьей, был практически неуязвим.

В 1917 году, после свержения царского режима, еще раз дала о себе знать власть этой замечательной личности: Бадмаева вместе с Вырубовой и авантюристом Манасевичем-Мануйловым арестовали и взяли под стражу на пути в Финляндию моряки Балтийского флота. Но вскоре он, благодаря своей своеобразной, исполненной достоинства манере держаться, многократному успеху своей лечебной практики, смог добиться всеобщего расположения со стороны тюремщиков, и спустя короткое время к нему относились не как к заключенному, а как к другу.

Тем не менее искусство тибетского волшебника оказалось бессильным именно тогда, когда оно было бы просто необходимо: и он не смог вылечить болезнь маленького царевича, и его магические микстуры, заклинания и колдовство не оказали ни малейшего воздействия. Как и прежде, вокруг постели маленького Алексея царили беспомощность и отчаяние; до того самого дня, когда к кровати бедного мальчика в первый раз подошел Григорий Ефимович Распутин.

Глава шестая

Друг

Александра Федоровна, российская императрица, уже третий день проводила у постели больного сына; судорожно сцепив руки, час за часом смотрела она неподвижным, полным отчаяния взором на измученного ребенка. В тот несчастливый день, когда коренастый матрос Деревянко внес на руках скорчившееся от боли, почти безжизненное тело Алексея, охваченная непередаваемым горем императрица потеряла сознание.

Весь двор озабоченно следил за Алешей после последнего приступа, прилагались все усилия и бесконечная осторожность, чтобы предотвратить новое несчастье! И тем не менее это снова случилось! Малыш, находившийся под строгим наблюдением Деревянко и няни Вишняковой, играл в парке с сыном привратника; наследника ни на секунду не выпускали из поля зрения. Но, вставая на ноги, Алеша сделал неосторожное, порывистое движение, и тут же мертвенно-бледным упал на руки подбежавшего матроса.

Когда его положили в кроватку и осторожно раздели, сразу же увидели страшную синюю опухоль — опасное для жизни внутреннее кровотечение. Ребенок лежал, судорожно подтянув к животу ногу, нос его заострился, как у покойника.

Врачи, за которыми в отчаянии послал государь, тотчас прибежали, обследовали маленького пациента, применяли различные средства, провели консилиум, повторное обследование и вынуждены были признать свою беспомощность. Предложенные чудодейственные микстуры тибетского врача Бадмаева, ранее всегда помогавшие, когда искусство других врачей было бессильно, не оказали никакого эффекта; было такое впечатление, что Бог покинул российскую царицу, которой завидовали все женщины государства. Даже великолепные травы Бадмаева не смогли облегчить страданий цесаревича. Тогда Александра упала на пол рядом с кроватью и в страстной молитве стала заклинать Бога в последний раз совершить чудо и спасти от смерти ее сына.

Проходили день за днем, ночь за ночью; казалось, Всевышний не решается свершить чудо. Состояние Алексея даже ухудшилось, боли усилились. Если сначала мальчик мог разговаривать с гувернером Жильяром или с няней по меньшей мере в течение нескольких часов, пока вновь не начинались боли, то теперь таких пауз не было вообще, и ребенок, не переставая, кричал и стонал, так что никто в императорском дворце не решался приблизиться к комнате больного. Иногда утомленный Алеша затихал, и тогда у измученной императрицы становилось еще хуже на душе: она думала, что смерть вот-вот унесет ее сына. Днем в комнате больного часто появлялся царь, чтобы утешить Алике. Однажды мальчик почувствовал его холодную ладонь на своем лбу; очнувшись, он слабыми, исхудавшими ручками притянул к себе голову отца и тихим голосом, задыхаясь, прошептал ему на ухо: «Папа, если я умру, вели похоронить меня внизу, в парке».

Император, осторожно высвободившись из объятий ребенка, со слезами на глазах бросился к дверям, и царица услышала его сдавленные рыдания.

Александра продолжала неподвижно сидеть у постели маленького больного, уставшая от долгого ухода, безутешная, но все же не покорившаяся судьбе. Она перестала молиться, потому что была уверена, что Бог больше не хочет ее слушать. С того момента, как Алексея настигла беда, она почти не покидала его комнаты, не снимала платья и не спала. Ее волосы были не причесаны и не убраны, обычно красивое лицо осунулось, побледнело и сморщилось, стало похоже на скорбный лик старой женщины; ее воспаленные глаза глядели тускло и невыразительно после слишком многих пролитых слез.

Вдруг кто-то постучал у входа — один, другой, третий раз. После того как никто не ответил, дверь почти бесшумно отворилась и вошла Стана, великая княгиня Анастасия Николаевна. Императрица в оцепенении не заметила ни стука, ни прихода Станы, и только тогда вышла из состояния апатии, когда прямо перед собой увидела возбужденное лицо великой княгини. Теперь она слышала нежные, ласковые слова, какие умели говорить только Стана и ее сестра Милица.

В течение какого-то времени она молча внимала речам своей родственницы, и затем снова, после долгого оцепенения, у нее из глаз полились слезы. Спазмы прошли, и, всхлипывая, она бросилась Стане на шею. Та гладила ее, утешала, поцеловала, склонилась перед ней, обняла ее колени, положила на них голову и сказала, что малыш непременно поправится. Александра не должна беспокоиться, все опять будет хорошо. Потоком успокоительных речей великая княгиня сумела постепенно пробудить в царице надежду. Она уверяла ее, что Алексей скоро будет снова здоров и все повернется к лучшему. Сама царица завоюет любовь народа, и злые старые придворные дамы и министры еще умрут от стыда за свои низкие интриги; чудесная эпоха счастья наступит для всей России, такая пора, какой страна еще никогда не знала.

И вот, стремительно перескакивая с одного на другое, Стана быстрым, возбужденным шепотом начала рассказывать о странном сибирском крестьянине, том святом страннике, с которым она и Милица познакомились несколько дней назад. Это был очень необычный человек, гораздо более умный и наделенный большей божественной силой, чем сам месье Филипп и доктор Бадмаев! Не покривив душой, Стана могла сказать, что этот крестьянин по святости превосходит даже Иоанна Кронштадтского; такого мнения была не только она и ее сестра Милица, то же самое заявил сам святой Иоанн!

Великая княгиня сбивчиво рассказала, как только что, во время обедни, в присутствии знатных дам, да и всего высшего общества Петербурга, Иоанн торжественно объявил простого мужика Григория Ефимовича лицом, благословленным Богом. Это произошло следующим образом: отец Иоанн как раз закончил богослужение, он говорил замечательно, как всегда, и вся церковь была заполнена верующими. Там можно было увидеть самые роскошные туалеты, и многие дамы уже появились в длинных перчатках, «только что вошедших в моду». По окончании службы священник с распятием в руке произнес обычные слова: «Живите в вере и страхе Божием!», — но когда после этого дамы устремились вперед, чтобы причаститься и получить благословение святого, произошло необычное! Стана чрезвычайно жалела, что сама не присутствовала при этом; правда, она собиралась в тот день поехать к обедне в Кронштадт, но в последний момент к ней приехали гости, поэтому она была вынуждена от этого отказаться.

Она продолжала рассказ: именно в тот момент, когда дамы собирались подойти к отцу Иоанну, он с горящими глазами вышел из алтаря, поднял правую руку и воскликнул властным голосом: «Остановитесь! Сегодня среди нас присутствует более достойный, который первым должен принять святое причастие, — тот скромный паломник, стоящий там среди вас!» При этом он указал на самого обычного мужика в глубине церкви, в той части Божьего храма, где обычно молились нищие, слепцы и паралитики.

В испуге все повернулись к человеку, указанному отцом Иоанном. Это действительно был простой крестьянин в овчине, тяжелых сапогах, с посохом в руке и с грубым мешком за спиной. Тем не менее от внимания дам, по крайней мере по утверждению графини Игнатьевой, от которой Стана узнала все подробности, не ускользнуло, какие ясные глаза были у этого мужика. Глаза, подобные этим, они не встречали прежде ни у одного человека, но самым удивительным было то, как этот странник себя вел! Ожидали, что все происшедшее сильно смутит его, но этот чудный человек даже не казался удивленным, не говоря уже о смущении: спокойным шагом подошел он к иконостасу, принял причастие и затем сам благословил отца Иоанна!

В салоне графини Игнатьевой этот случай, естественно, возбудил величайший интерес; были наведены справки, откуда появился этот незнакомый странник и кем он, в конце концов, был. Великая княгиня рассказывала царице, как архимандрит Феофан встретил странника в коридоре Духовной академии и завязал с ним беседу. На следующий день Феофан появился в салоне Игнатьевой и подробно описал, какое впечатление произвел сибирский крестьянин на него самого, епископа Гермогена и почтенного монастырского священника Илиодора. Но не только эти духовные лица были поражены набожностью, глубокими знаниями и изначальной мудростью этого чудо-человека Распутина; очень рассудительные, скептически настроенные люди, профессора, адвокаты, офицеры и чиновники, познакомившись с ним при встрече в «Союзе русского народа», совершенно поддались его чарам и были уверены в его святости.

Отец Феофан привел удивительного крестьянина во дворец великой княгини Станы и ее супруга в Сергеево, в результате и Николай Николаевич почувствовал к нему величайшую симпатию. Далее Стана рассказывала императрице, что к великому князю явилась делегация от «Союза русского народа» и попросила его содействия, чтобы привести нового святого в Царское Село и представить царской чете. Они полагали, что устами этого крестьянина говорит «голос русской земли», душа самого святого русского народа; но никогда еще не было так необходимо услышать голос народа, как именно теперь, когда «революционеры своими злодеяниями угрожают престолу и православной Церкви». Царь и царица окружены неискренними и ненадежными придворными, заигрывавшими в душе с вредными идеями «Запада»; тем более важным представляется поэтому возможность услышать однажды при дворе истинного представителя народа.

Сама Стана могла только ходатайствовать об этом перед императрицей: «Союз русского народа» был действительно самым верным и надежным защитником монархии, и если он что-то советовал императору, то только в интересах престола и династии. Николай и Алике были абсолютно правы, не доверяя тому лицемерному окружению, которое намеренно пыталось утаить от них настоящие намерения народа. Но крестьянин Григорий Ефимович был истинно русским и при этом православным христианином, знал народ, его интересы и желания, и он мог, как никто другой, дать императору правильный совет, что надо теперь делать для подавления отринутых Богом заговорщиков.

Еще более важным было то, что Григорий Распутин обладал чудесной целебной силой и способен был вылечить даже самых безнадежных больных. В этом Стана полностью убедилась, когда в Петербурге появилась простая, но почтенная и богобоязненная мещанка, вдова Батманова, чтобы рассказать, как Григорий Ефимович еще до его прибытия в Петербург, на родине в Сибири считался святым и чудотворцем, как стекались к нему матери с больными детьми, мужчины и женщины с неизлечимыми недугами и, выздоровев, покидали его. Сама вдова Батманова пожертвовала все свое значительное состояние на благотворительные цели в знак благодарности за излечение отцом Григорием.

Кроме того, личное впечатление, которое произвел на Стану Распутин, оказалось прямо-таки потрясающим, и не только она сама, но и ее супруг, сестра и зять в такой же мере прониклись его святостью, как только познакомились с ним. С того момента Григорий Ефимович стал регулярно появляться как у Станы, так и у Милицы и ее супруга Петра Николаевича: не далее как вчера он снова был у Станы, и, использовав эту возможность, она сообщила ему, как плохо идут дела у бедного цесаревича и в каком отчаянии Алике. Восторженно сияя от счастья, Стана сообщила императрице, что чудотворец ответил так: «Передай царице, что она не должна больше плакать, я вылечу ее ребенка! И когда он потом станет солдатом, у него снова будет румянец во всю щеку!»

Впервые за много дней на лице императрицы появилась улыбка… а Анастасия Николаевна, сидя перед ней на полу, рассказывала и рассказывала. Правда, вначале Алике едва слушала, так сильно была охвачена страхом и заботами, но, по мере того, как Стана продолжала свое повествование, она, хоть и не сразу, но все-таки поняла, о чем идет речь: этот крестьянин хочет защитить императора, ее и маленького Алексея от покушений революционеров, хочет спасти Россию и православную Церковь и вылечить дорогого, единственного Алешу!

Кровь начала медленно приливать к утомленному, бледному лицу императрицы, ее глаза постепенно обрели живость и блеск. А когда Стана начала подражать деревенской речи Распутина, царица невольно улыбнулась. Все, что этот крестьянин говорил о выздоровлении и «румянце во всю щеку», звучало так просто и сердечно, что Александра тут же почувствовала расположение к этому человеку. У нее появилось неодолимое желание познакомиться с тем чудотворцем, и она решила в тот же день поговорить об этом с государем.

Когда Стана заметила, что ей удалось пробудить в императрице заинтересованность, отвлечь ее от тяжелых мыслей, вдохновение черногорки уже граничило с экстазом. Пылко и убедительно описывала она внешность Григория и особенно его глаза, их проницательный взгляд. Она говорила о притягательной силе, присущей этому взгляду и заставляющей забыть, что перед вами простой крестьянин. Великая княгиня отпустила колени императрицы и сопровождала свой рассказ оживленной жестикуляцией; она очертила в воздухе фигуру и движения нового святого, повторяя его слова. Вдохновенный и образный рассказ постепенно захватил и императрицу.

В комнате больного тем временем стемнело, и только сквозь окно проникал тусклый свет. Когда Александра почувствовала у своих колен гибкое тело черногорской подруги, она скорее догадывалась о ее страстных жестах, чем видела их, она слышала из ее уст интонации сибирского пророка, и ей, не спавшей уже третью ночь, показалось, будто из темноты комнаты медленно поднимается, вызванная словами и жестами Станы, худая, сильная фигура крестьянина с длинными волосами, бородой и добрым, мягким взглядом.

— Вспомни, Аликс, — продолжала великая княгиня, — что тебе сказал доктор Филипп, когда ему пришлось нас покинуть. Он предсказал, что Бог пошлет вам нового друга, который поможет вам и защитит вас! Поверь мне, Алике, это он и есть, этот друг, о котором вам возвестил Филипп! Он спасет Россию и вылечит твоего сына! Бог послал его вам!

Когда Александра смотрела в темную комнату, ей казалось, что она ясно видела перед собой нового «друга». Он подошел к кровати, простер над больным руку, как будто благословляя его. «Он вылечит твоего сына!» — воскликнула Стана, и это был уже не полушепот, голос звучал уверенно и четко. Тогда царица громко заговорила:

— Как ты добра ко мне, Стана! Ты и Милица, вы единственные, кто добр ко мне!

С тем пылом и силой, с какими несчастные люди доказывают свою любовь и благодарность, она сжала ладонь Станы.

Вошла няня, чтобы зажечь свечи, а вскоре после того пришел и царь. Их удивила перемена во внешнем виде императрицы. В течение нескольких дней она была погружена в горе и отчаяние, а теперь выглядела почти веселой и приказала накрыть внизу ужин.

Император взволнованно поцеловал руку Станы:

— Вы и Милица, — сказал он, — единственные настоящие друзья среди наших родственников, и тем не менее меня постоянно пытаются настроить против вас!

Императора все время хотели убедить, что «черногорки» оказывают на него неблагоприятное влияние, что они необразованны, суеверны и не обладают хорошими манерами, что они, несмотря на полученное в Смольном монастыре воспитание, все равно остались «мужичками», чего и следовало ожидать от дочерей мужицкого князя. И разве не выдвигал этот вечно брюзжавший граф Витте все новые претензии и опасения; он не переставал утверждать, что симпатии Станы и Милицы к императрице основаны на эгоистическом расчете.

Время от времени делались попытки настроить императора против «черногорок», но он достаточно хорошо понимал, как надо относиться к таким интригам. Он знал и презирал тех министров и придворных, которые ни к чему другому не стремились, кроме как добиться для себя расположения. То, что они выдвигали против Станы и Милицы, было в глазах государя не чем иным, как клеветой! Теперь, когда Стане удалось развеселить его любимую Алике, ему все было ясно. Как же он мог не ценить этих женщин и не быть им благодарным, когда только они смогли действительно утешить императрицу в ее отчаянии! Когда Александра появилась за столом, Анастасия Николаевна уже подробно рассказывала императору о сибирском божьем человеке Григории Ефимовиче. Они еще долго говорили о нем втроем, Алике заставила великую княгиню повторить все то, что она уже говорила ей о страннике. Впервые за эти дни царская чета почувствовала что-то, похожее на надежду.

Даже вскоре после этого, когда царица опять поспешила в комнату и застала там цесаревича все еще мертвенно-бледным, стонавшим, скорчившимся в кровати, все равно в этот вечер у нее было легко на сердце, она вновь надеялась, что, в конце концов, все будет хорошо.

Спустя некоторое время она отправилась на покой и еще долго размышляла над словами, которые сказал ей на прощание месье Филипп. Неужели действительно наступил момент, когда Бог, наконец, услышал ее страстные молитвы и послал ей нового помощника, нового «друга»?

* * * *

Через несколько дней после этого Николай и Александра сидели в императорском рабочем кабинете. Было около девяти часов вечера, Алике нетерпеливо считала минуты, прислушиваясь к шагам за дверью, несколько раз подбегала к письменному столу, за которым сидел ее супруг, с возгласом: «Он идет!». Но оказывалось, что это не так, часы показывали уже девять, а так нетерпеливо ожидаемый гость еще не пришел. Императрицу охватили дрожь и страх, она тяжело дышала, и на щеках проступили красные пятна. Царь тоже начал нервничать. Он листал документы и доклады, разложенные перед ним, и безуспешно пытался их прочесть. Там было несколько рапортов о новых мятежах, покушениях и бунтах, требующих принятия чрезвычайных мер в том или ином районе страны. Как же много хлопот доставляли эти новые революционные идеи! В последнее время император не мог выполнять всю работу днем и вынужден был сидеть за письменным столом до глубокой ночи.

Но в тот вечер дело вообще не двигалось с места. Николай хорошо умел скрывать свое возбуждение, хотя бы ради Алисы, но долгое ожидание сделало и его достаточно нетерпеливым: крестьянин Григорий Ефимович произвел на него впечатление не менее глубокое, чем на императрицу. Конечно, отец Григорий был простым мужиком, но умел себя подать естественно и искренне, смотрел прямо и открыто, с самого начала располагал к себе, а его умные речи ошеломили Николая и Алике.

Когда царь мысленно представлял себе министров, генералов и адъютантов, он не мог найти среди них ни одного умного лица, казавшегося таким доброжелательным и милым, каким было лицо Григория Распутина. Этот простой крестьянин сразу же с готовностью согласился помочь маленькому Алексею, и уже эта готовность несказанно успокоила Алике. С того момента когда Стана впервые рассказала о чудесной силе этого святого человека, царица преисполнилась надежды и чистой веры. Только бы он пришел! Ведь Стана обещала привезти его в своем экипаже из Сергеева в Царское Село, так что он должен был появиться самое позднее в девять вечера.

Император поднялся и положил руку на плечо супруге:

— Только не беспокойся, «солнечный лучик»! — сказал он, — нет ни малейшей причины для волнений.

Каждая мелочь была тщательно продумана, чтобы незаметно провести сибирского чудотворца в императорский дворец, чтобы он благословил Алешу и воздействовал на него своей исцеляющей силой. Если бы отец Григорий избрал обычный путь во дворец через приемные покои, ему, естественно, пришлось бы пройти через контроль дворцовой полиции, часовых и охрану. Его, как и любого другого, желавшего появиться перед государем, задержали бы по крайней мере два раза и допросили бы о цели прихода, его имя должно быть занесено в десятки различных книг, ему пришлось бы отвечать на вопросы дежурных офицеров, а эти ответы должны попасть к коменданту, чтобы, минуя несколько инстанций, было принято решение пропустить посетителя во дворец. И не было никакой уверенности, что где-нибудь не появится «подозрение» и незнакомца вообще не завернут назад.

Так как императора и его супругу окружал усиленный кордон шпионов в форме и в штатском, любое посещение контролировалось строжайшим образом, каждый шаг царской четы находился под наблюдением, прослеживался и заносился в тысячу разных протоколов. Как часто Алике с болью замечала мужу: «Мы здесь, словно заключенные, мой любимый Ники».

Но в этот раз были приняты все меры, чтобы избежать подобных неприятностей. Новые ворота с задней стороны дворца должны были незаметно пропустить Распутина в императорские апартаменты. Этот вход вел к обычно запертой черной лестнице, и в тот вечер Мария Вишнякова, верная и преданная няня наследника, ждала появления чудотворца, чтобы провести его через темную прихожую наверх в царские покои. До этой боковой двери Григорий Ефимович должен был дойти в сопровождении великой княгини Станы, чье появление как частой гостьи в Царском Селе не показалось бы странным охранникам тыльной стороны дворца. Таким образом, было предпринято все возможное, чтобы посещение Распутина не привлекло внимания.

Когда царь уже собрался в очередной раз успокоить свою супругу, неожиданно открылась дверь и в кабинет царя вошел сибирский крестьянин Григорий Ефимович в длинном черном кафтане, с окладистой бородой и нечесаными волосами. Следом за ним шла Вишнякова. Она прижала руки к груди, как принято у простых женщин, когда они чем-то поражены; с широко раскрытыми глазами и полуоткрытым ртом, она являла собой образец глубочайшего удивления. Женщина настолько потеряла самообладание, что, казалось, не понимала, что стоит перед императором и императрицей.

Едва войдя, Григорий Ефимович благосклонно повернулся к спутнице, заметил ее удивленное лицо и, ухмыляясь, воскликнул: «Ну что, душечка, что ты так уставилась?»

Только теперь няня, испуганная этим обращением, вспомнила, где она находится, и от смущения у нее закружилась голова; покраснев до корней волос, она низко присела и поспешила быстрее уйти. Уже в дверях она стала свидетельницей сцены, которая заставила ее застыть как вкопанную: Григорий Ефимович, широко улыбаясь, подошел к царской чете, бесцеремонно обнял всемогущего повелителя и его супругу и звонко поцеловал их.

* * * *

В покоях цесаревича снова ожидалась бессонная ночь, ночь, полная плача и боли; уже были сделаны необходимые приготовления, как вдруг в комнату осторожно вошел Григорий Ефимович в сопровождении императрицы и Вишняковой.

Мертвенно-бледный Алеша лежал в постели с искаженным от боли лицом, одна нога была судорожно прижата к груди. И когда Вишнякова подошла к нему и тихо спросила, как он себя чувствует, мальчик продолжал лежать в полубессознательном состоянии, негромко постанывая.

Распутин склонился перед святыми иконами в углу комнаты и вполголоса прочитал несколько молитв, затем подошел к кровати мальчика и перекрестил его.

Алеша открыл глаза и удивленно посмотрел на странного чужого человека с окладистой бородой, улыбающегося ему серьезно и в то же время дружелюбно. Его даже немного испугал взгляд этого незнакомца, но он как-то вдруг почувствовал, что тот не сделает ему ничего плохого.

— Не бойся, Алеша, все будет хорошо! — сказал чужой человек мелодичным и благозвучным, добрым и в то же время твердым голосом. В лихорадке мальчику казалось, будто он слышит божий голос. — Посмотри, Алеша, — продолжал незнакомец, проведя ладонью по всему телу мальчика, с головы до ног, — посмотри, я прогнал все эти противные боли! Тебя ничто не беспокоит, завтра ты снова будешь здоров! И тогда ты увидишь, как весело мы с тобой будем играть!

Неуклюжие ласковые движения этой грубой и широкой ладони постепенно успокоили все еще испуганного мальчика, он начал улыбаться, в то время как незнакомец продолжал убедительным тоном:

— Знаешь, я был маленьким, таким, как ты, я играл в чудесные игры, которые ты наверняка не знаешь и которые я тебе покажу!

И Григорий рассказал мальчику, какие смешные проделки он вытворял с друзьями, крестьянскими детьми, у себя дома, в сибирской деревне; после он говорил об огромных размерах Сибири, она такая большая, что еще никто не видел ее края! И вся эта страна принадлежала его папе и маме, и однажды будет принадлежать ему, когда он поправится, станет сильным и высоким. Она покрыта густыми лесами и бескрайними степями, а люди там совсем другие, чем в Петербурге.

Приветливый незнакомец сел на край кровати, взял в свои крестьянские ладони руку ребенка и погладил ее. Когда Алеша поправится, пообещал незнакомец, он возьмет его с собой в Сибирь и покажет ему все, что сам знает. Потому что он видел все, даже такие края и людей, о каких никто, кроме него, и не знает.

С возрастающим вниманием слушал мальчик эти рассказы, его широко раскрытые глаза заблестели. Он совсем забыл, что нездоров, не вспоминал про боль, постепенно выпрямил ногу, сел, облокотившись на подушки, чтобы лучше слышать темнобородого человека.

Императрица в страхе поспешила к поднявшемуся сыну, так как боялась, как бы ребенок, упираясь рукой, вновь не поранил ее.

— Будь внимателен, — обеспокоенно воскликнула она, — ты знаешь, что должен быть осторожен.

— Оставь меня, мама! Я хочу послушать! — возразил малыш и, повернувшись к Григорию Ефимовичу, с ребячливым упорством умоляюще добавил: — Ну, пожалуйста, рассказывай дальше!

Распутин одобрительно усмехнулся.

— Ты прав, Алеша, ласково сказал он, — тебе ничто больше не причинит боль! Скажи маме, что она не должна бояться; когда я рядом, с тобой ничего не случится. — И затем он продолжал говорить о Сибири и начал рассказывать цесаревичу сказки. Взволнованно слушал Алеша сказки о коньке-горбунке, о бедном рыцаре и рыцаре без глаз, об Аленушке и братце Иванушке, о неверной царевне, превратившейся в белую уточку, о царевиче Василии и прекрасной принцессе Елене. Григорий Ефимович говорил о жизни цветов в широких степях Сибири, где у растений и старых лесов есть душа и они могут говорить между собой. И у животных, продолжал он, есть свой язык, и он сам ребенком научился понимать, что шепчут друг другу лошади в конюшне.

— Вот видишь, Мария, — восторженно заметил мальчик своей няне, — я все время говорил тебе, что и животные умеют говорить! Только ты такая глупая и ничего об этом не знаешь!

Вишнякова, сама зачарованно следившая за рассказами Распутина и восхищенно смотревшая на него, только кивнула.

— Но мы, — сказал царевич Григорию Ефимовичу, таинственно улыбаясь, — мы знаем, что животные умеют говорить! Не правда ли, ты мне расскажешь все, что услышал от лошадей!

Тем временем стало уже довольно поздно, и поэтому Распутин, улыбаясь, заметил:

— Завтра, Алеша! Завтра я расскажу тебе еще больше!

Царица также уверила сына, что добрый старец обязательно придет на следующий день, но пришлось еще долго уговаривать, прежде чем мальчик примирился с тем, что на этот раз хватит. Он больше не чувствовал никакой боли и охотнее всего слушал бы нового друга до самого утра. После того как Григорий Ефимович простился и уже стоял в дверях, Алеша громко крикнул ему вслед:

— Обязательно приходи завтра, батюшка! Я не засну, пока ты не придешь! — Даже когда за посетителем уже закрылась дверь, малыш еще долго счастливо и блаженно смотрел туда, где исчез добрый человек с длинной бородой.

— Кто это был, Мария? — наконец спросил он у Вишняковой.

— Святой странник, Алеша, — ответила та рассеянно, словно во сне. — Святой, который вылечит тебя! Сам Бог послал его твоим папе и маме!

— Святой, — повторил ребенок, одолеваемый сном, веки его опустились.

Когда Григорий Ефимович покинул комнату, императрица от волнения и благодарного умиления едва не разразилась слезами, она порывисто схватила руку крестьянина и поцеловала ее.

Распутин осенил ее крестом и сказал:

— Верь в силу моих молитв, и твой сын будет жить!

* * * *

С этого дня Григорий Ефимович начал приходить во дворец; неуклюжий сибирский крестьянин и маленький цесаревич скоро стали добрыми неразлучными друзьями. Алексей каждый раз нетерпеливо ждал, когда снова придет батюшка Григорий, и часто умолял окружающих привести Распутина, чтобы тот рассказал ему прекрасные, то веселые, то грустные сказки и истории.

Уже во время одного из первых посещений Алеша, сияя от радости, бросился к нему навстречу и затем поспешил в рабочий кабинет отца, чтобы крикнуть ему:

— Папа, папа, Новый снова пришел!

Это прозвище привело к тому, что Распутина в царской семье стали скоро называть «Новым», спустя некоторое время Григорию Ефимовичу царь дал фамилию «Новых», как воспоминание о прозвище, данном цесаревичем.

Когда Распутин вечерами приходил во дворец по темной лестнице, он целовал сначала царя и царицу, после чего все уютно располагались слушать рассказы Григория о жизни сибирских крестьян и о его собственных странствиях. В такие вечера наследнику разрешалось ложиться позднее и в длинной, до пола, шелковой ночной рубашке сидеть на коленях у Распутина. В восхищении он внимал всему, о чем говорил батюшка Григорий. Но не только маленький Алеша был преисполнен интереса, его сестры и даже царь, и царица с величайшим вниманием прислушивались к рассказам этого странного человека.

— Распутин, — сказал однажды какой-то высокий придворный вельможа, — сумел завоевать доверие и любовь царской четы. Он знал, как польстить, ободрить, развеселить, растормошить, утешить и доставить радость. Он часто заставлял их плакать, так как говорил, не выбирая выражений, и часто был довольно суров с ними, но затем снова рассказывал самые веселые истории, так что скоро они уже не могли обходиться без его общества.

Старшие дочери государя каждый раз, когда Григорий Ефимович появлялся во дворце, делились с ним своими секретами. Он превратился в их доверительного советчика, и они посвящали его во все те маленькие тайны, которых у них было много, как у всех молодых девушек. Если той или другой из них нравился какой-нибудь офицер, они поверяли свои чувства доброму Григорию Ефимовичу, а когда его не было рядом, в письмах просили его «мудрого совета».

Великая княжня Ольга Николаевна, незадолго до этого влюбившаяся в офицера по имени Николай, из Ливадии однажды писала:

«Мой дорогой друг! Очень жаль, что я так давно тебя не видела. Я очень скучаю по тебе и часто думаю о тебе. Где ты собираешься проводить Рождество? Пожалуйста, напиши мне, я очень радуюсь, когда получаю твои письма.

Ты еще помнишь, что сказал мне тогда относительно этого Николая? Ах, если бы ты знал, как мне тяжело следовать твоему совету! Пожалуйста, прости мне мою слабость, мой добрый друг! Дай Бог, мама будет здорова этой зимой, потому что иначе мне будет очень печально на душе!

Я очень рада, что иногда вижу отца Феофана; недавно я встретила его в новом соборе в Ялте. Наша маленькая домашняя часовня очень красивая. До свидания, мой дорогой и бесценный друг, пора пить чай! Молись за верную тебе и тебя горячо любящую

Ольгу».

И Анастасия, самая младшая царская дочь, не однажды писала Григорию Ефимовичу.

«Мой дорогой, драгоценный, единственный друг! — начинается одно из этих писем. — Как мне хотелось бы снова увидеть тебя! Я все время спрашиваю маму, когда ты сюда приедешь, и счастлива, что могу послать тебе свой привет. Я поздравляю тебя с Новым годом, желаю тебе здоровья и чтобы ты по-настоящему радостно встретил его. Все время думаю о тебе, мой дорогой, потому что ты так добр ко мне! Я уже давно тебя не видела, не проходит и вечера, чтобы я не думала о тебе. Я желаю тебе всего самого наилучшего! Мама сказала, что когда ты снова будешь здесь, я увижу тебя у Анны. Этому радуется уже теперь твоя

Анастасия».

Конечно, маленький цесаревич был привязан сильнее всех к своему другу; таинственная личность этого сибирского крестьянина занимала фантазию ребенка. В случаях легкого недомогания было уже достаточно разговора Распутина с Алешей по телефону, чтобы все опять стало хорошо. Если цесаревич жаловался на головную боль, одна из его сестер звонила Распутину и затем передавала трубку брату. Григорий Ефимович успокаивал мальчика, рассказывая ему сказку, и обещал прийти на следующий день; в большинстве случаев этого хватало, чтобы Алексей сразу же успокоился.

Одна знакомая Распутина описывает подобный телефонный разговор, свидетельницей которого она была в гостях у Григория Ефимовича. Зазвонил телефон, вызывало Царское Село. Распутин поднялся и подошел к аппарату.

— Что? — закричал он, — Алеша еще не спит? У него болит ухо? Дайте ему трубку!

Затем он сделал присутствующим знак вести себя тихо и заговорил в трубку:

— Ну, Алешенька, что случилось, почему ты не спишь? У тебя ухо болит? Но это неправда, тебя ничего не беспокоит! Сейчас же иди и ложись в постель! Ухо больше не болит, я говорю тебе, оно больше не болит! Ты слышишь? Иди спать!

Через четверть часа из дворца снова позвонили и сообщили, что боль в ухе у наследника прекратилась и он уже заснул.

Вся императорская семья любила и боготворила Григория Ефимовича: родители и дети вскоре стали называть его «батюшка Григорий», «друг» и «старец». Часто он принимал участие в богослужениях, проводимых придворным духовником Васильевым в подземной часовне Федоровского собора. Царица и дети обычно стояли вместе с крестьянином Григорием перед иконами, чтобы причаститься и обменяться поцелуями. Распутин запечатлевал поцелуй на лбу императрицы, а она целовала ему руку.

* * * *

В царских дневниках можно найти несколько коротких записей о первом появлении Распутина в Царском Селе. Эти заметки начинаются такими словами:

«Я познакомился с божьим человеком по имени Григорий из Тобольской губернии».

Немного позже монарх отмечает:

«Вечером мы были в Сергееве и видели Григория!»

Спустя несколько месяцев мы снова читаем в его дневнике:

«В четверть седьмого Григорий пришел к нам; он принес икону святого Симеона из Верхотурья, поздоровался с детьми и беседовал до четверти восьмого».

О силе влияния Распутина говорит следующая заметка:

«За столом с нами были Милица и Стана; мы весь вечер проговорили о Григории».

Но такие посещения Распутиным Царского Села продолжались недолго; благодаря добросовестно функционировавшей службе надзора весь двор вскоре узнал о появлении нового чудотворца несмотря на то, что он все время ходил по черной лестнице. Потому что агенты генерала Спиридовича следили и за задними воротами дворца и подробнейшим образом информировали своего начальника о каждом посещении Распутина. Спустя короткое время среди придворных чинов появилось недовольство «этим мужиком», отважившимся «проникнуть в царскую семью»; повсюду начали замышлять более или менее опасные интриги против Григория Ефимовича. Конечно, поведение Распутина способствовало тому, чтобы вызвать у слуг ужас и негодование. Григорий Ефимович и в императорском дворце ни малейшим образом не изменял своим крестьянским привычкам: если что-то вызывало его недовольство, он бесцеремонно ударял кулаком по столу и вообще вел себя по отношению к царю как ровня.

Первой против Распутина стала открыто выступать гувернантка дочерей императора. Старец имел привычку во время вечерних визитов приходить и в покои молодых великих княжон, к этому часу уже обычно лежавших в постели, чтобы благословить девушек. Мадемуазель Тютчева, на чьем попечении находились великие княжны, находила неприличным такие посещения Григория и добилась у императора, чтобы он запретил Распутину заходить в комнаты девушек.

Так же и месье Жильяр, воспитатель наследника, был не в особом восторге от нового друга своего питомца и неоднократно безуспешно пытался в присутствии царской четы выразить свое неодобрение Распутина. Но, казалось, будто между Николаем, Александрой и детьми существовала тайная договоренность при Жильяре не затрагивать тему «Распутин», и царица даже запретила детям говорить с учителем о Григории Ефимовиче. У нее было такое чувство, что этот «педантичный швейцарец» никогда по-настоящему не сможет понять истинное значение и святость Распутина, и поэтому демонстративно избегала любого неловкого разговора.

Между тем, среди придворных дам, старых и молодых, усиленно распространялись сплетни и скандальные истории: утверждали, будто Распутин вскоре после своего первого появления в Царском Селе соблазнил няню Вишнякову, и даже силой овладел ею; та потом пожаловалась императрице, но натолкнулась на недоверие и вдобавок получила выговор.

Вскоре поползли слухи, что царица собственноручно шьет для Распутина рубашки и что он просто никчемный, распутный крестьянин, еще у себя на родине пользовавшийся дурной славой из-за порочного образа жизни. Именно поэтому он получил имя «Распутин». Последнее предположение было передано императрице, и она решила разобраться в этом деле. Она послала в Покровское доверенное лицо с заданием собрать там сведения о Григории Ефимовиче. Тогда выяснилось, что фамилия Распутин не имеет ничего общего с образом жизни Григория. Село Покровское раньше называлось «Падкино Распутье», и по этой причине уже несколько столетий многие семьи носят фамилию «Распутины».

Новые сплетни и подозрения были связаны с быстро растущей дружбой между старцем и тибетским целителем доктором Бадмаевым; их часто встречали вместе, и вскоре пополз слух, что Распутин лечил больного наследника порошками, приобретенными в «аптеке» Бадмаева. Некоторые даже утверждали, что Бадмаев держит Распутина в курсе дел, когда происходит ухудшение состояния наследника; в таких случаях Григорий Ефимович приходит в Царское Село, молится и создает впечатление, будто он с помощью чуда вызвал благоприятные перемены.

Деликатный граф Фредерике, как обычно в трудных ситуациях, считал, что самое лучшее вообще ничего не знать обо всех этих делах, крайне волновавших умы. Когда спрашивали его мнение о Распутине, он отвечал с любезной улыбкой, что никогда не слышал о человеке с таким именем. Таким образом, он избежал необходимости принимать ту или иную сторону.

Из флигель-адъютантов только адмирал Нилов, не всегда трезвый «придворный грубиян», пытался выступать против Распутина, чья грубость далеко превосходила его собственную. Но когда за этим последовало раздраженное замечание императора, он отступил и постарался побыстрее подружиться с Григорием Ефимовичем. Позднее он предпринял еще одну попытку перехода к противной партии, но и в этот раз с малым успехом. Другие адъютанты даже и не пытались критиковать нового святого, их всех: Саблина, Лемана, князя Путятина, Мальцева и других, хотя и достаточно раздражала власть Распутина, тем не менее внешне они стремились поддерживать с ним дружеские и сердечные отношения. Особенно это удавалось полковнику Леману и Мальцеву, со временем превратившихся в постоянных «почтальонов» между царицей и ее «другом».

Появление Григория при дворе вскоре вызвало в разных политических салонах величайшее возбуждение, и все дельцы, интриганы, карьеристы и шпионы, вращавшиеся в этих кругах, развернули прямо-таки лихорадочную деятельность. Гофшталмейстер Бурдуков был одним из первых, кто сразу же точно оценил изменение ситуации в Царском Селе: теперь ценилась не только возможность через посредничество камердинеров и адъютантов достигнуть императорского уха, гораздо важнее теперь было добиться благосклонности всемогущего «батюшки», который был «царем над царем».

Какова же была радость тех, кто установил, что этот «царь над царем» брал взятки, прикарманивал комиссионные, пил мадеру, любил красивых женщин, охотно обнимал и тискал светских дам, а также куртизанок и служанок. И вскоре гости Бурдукова знали, как использовать человеческие слабости «святого» для своих дел; но особенно обрадовало это известие баронессу Розен и ее подругу, прекрасную княгиню Долгорукую. В их салоне вращалось бесчисленное количество женщин, способных удовлетворить самые утонченные запросы, кроме того, «инженер» обеспечивал лучшие вина, и поэтому Григорий Ефимович охотнее всего появлялся в доме баронессы и там за добрым стаканчиком мадеры беседовал о дворцовых событиях.

В салоне графини Игнатьевой успехи старца вызвали взрыв восторга. Там Григорий Ефимович впервые был признан и оценен, там с самого начала верили в его святость; и его въезд в Царское Село означал не больше и не меньше, как шумный триумф игнатьевского салона. Реакционные политики, и ранее считавшие слова Распутина умными, теперь называли его высказывания возвышенными и божественными; женщины, прежде получавшие удовольствие от его появления, теперь просто млели от восторга. Еще чаще, чем раньше, проводились вечера, на которых гости рассказывали о новых чудесных деяниях и великолепных изречениях и уверяли друг друга, что Распутин и есть новоявленный Спаситель. Со сладострастным восхищением они отдавались непривычному ощущению возможности видеть рядом с собой настоящего Спасителя, пить с ним чай, и беседовать о небесных и земных делах. Петербургское общество присвоило себе право на это. Что может быть сенсационнее подобных занятий?

Между тем, посещения Распутиным императорского дворца почти прекратились, потому что царь под влиянием все более злобных сплетен пришел к благоразумному решению перенести встречи с Григорией Ефимовичем в более нейтральное место. Такое вскоре было найдено, когда Анна Вырубова сняла домик недалеко от Александровского дворца. Так же, как и ее царственная подруга, Анна, как только познакомилась со старцем во дворце великой княгини Милицы, сразу же уверовала в его святость. Всем своим простым сердцем она твердо верила, что Григорий Ефимович — посланник Божий, уполномочен небом охранять благополучие царского дома и защищать от бед императора и его сына. Поэтому с величайшей радостью играла она роль хозяйки в своем доме и способствовала встречам Александры и Григория Ефимовича.

Вскоре императрица выразила желание увидеть семью Распутина и познакомить ее со своими детьми. Эту первую встречу, состоявшуюся в доме Анны, очень мило и непосредственно описывает Матрена Распутина, старшая дочь старца:

«В царском экипаже мы приехали в Царское Село; я помню только, что дрожала, как в лихорадке, когда вошла в дом госпожи Вырубовой. Царицы еще не было, и мы присели на мягкий диван. Гостиная была уютно обставлена, повсюду стояли этажерки с бесчисленными фарфоровыми безделушками, на стенах висели гравюры и фотографии.

Вдруг раздался звонок, и вскоре после этого послышался шелест дамских платьев. Бергин, любимый лакей госпожи Вырубовой, распахнул двери, и в сопровождении дочерей вошла царица. Она приветствовала нас доброй улыбкой, мы в глубоком почтении поцеловали ей руку, потом она села и пригласила нас последовать за ней.

Великие княгини окружили Варю и меня и наперебой начали расспрашивать:

— Сколько тебе лет? Чем ты занимаешься? Как у тебя дела в школе? — интересовались они и при этом говорили так быстро, что мне и моей сестре приходилось прилагать все усилия, чтобы удовлетворить их любопытство.

Царица беседовала с моей матерью и иногда посматривала на меня своими прекрасными, бесконечно печальными глазами. У меня было смутное чувство, будто я должна с ней поговорить, и наконец спросила ее, собрав все свое мужество:

— Матушка (мы называли царицу матушкой, потому что видели в ней мать всей России), скажите, пожалуйста, у Вас много слуг?

Царица, смеясь, ответила:

— Конечно, мое солнышко!»

Подобные встречи императорской семьи с членами семьи Распутина неоднократно повторялись, и вскоре между детьми возникла настоящая дружба.

Но Григорию Ефимовичу тем временем приходилось бороться против некоторых опасных противников: это были все те же ясновидцы и чудотворцы, оказывавшие влияние при дворе и боявшиеся посягательств на свое место. Правда, доктор Бадмаев, самый умный из них, сразу же перешел на сторону Распутина и решительно заключил с ним союз; так же и Иоанн Кронштадтский вынужден был так или иначе оставаться сторонником Распутина, потому что он первым в Петербурге признал в нем святого человека. Получилось бы нехорошо, если бы он, Иоанн, «пророк», заявил, что он ошибся, хотя именно это он сделал бы охотнее всего.

Тем не менее чудотворцы из породы «юродивых» при появлении Распутина выходили из себя. С Митей Колябой случались приступы буйного помешательства, он хрипел, лаял, размахивал обрубками рук и в своих речах, понятных только певчему Егорову, насылал всевозможные беды на пришельца. Полупомешанная эпилептичка Дарья Осипова воспылала страстным интересом к Распутину и всюду, где только могла, преследовала его воплями страсти.

Приблизительно в то же время, что и Распутин, в Царском Селе появился новый «юродивый» — Олег, прогнать его не стоило больших усилий Григорию Ефимовичу. Не лучше вышло и у монаха, и ясновидца Мардария, также искавшего счастья при дворе. Он был вынужден в кратчайшее время оставить арену действий.

По-другому обстояло дело со старцем Василием, о котором только начали говорить. Василий сумел своевременно заручиться поддержкой Распутина, великий чудотворец Григорий Ефимович взял его под свою опеку, защищая от преследований архиепископа.

* * * *

Прошло несколько лет, пока власть Распутина не стала явно заметной вне царской семьи; до этого старец избегал оказывать на государя влияние. Позднее он все больше и больше стал вмешиваться в государственные дела, прежде всего в церковные.

Когда в 1911 году освободилось место в Тобольском епископате, Григорию удалось убедить императора, не считаясь с протестами Синода, назначить епископом епархии простого и совершенно необразованного монаха Варнаву. Варнава, прежде чем стал монахом, был всего-навсего скромным помощником садовника в каком-то монастыре. Распутин был с ним хорошо знаком и воспользовался этим, чтобы основательно разозлить ученых и чванливых высоких сановников: Григорий Ефимович, простой необразованный крестьянин, давно посягал на авторитет богословов, и унижение Синода и всех церковников доставило ему огромную радость.

При этом он, конечно, поссорился с высшим духовенством и одновременно отказался от дружбы с «истинно русскими людьми», выступая со всей остротой против их политических планов. При каждом удобном случае он заявлял, что государя любят и почитают именно в низших народных сословиях и на них опирается его власть.

Вероятно, что-то похожее провозглашали и сами «истинно русские люди», когда приняли к себе Распутина: но в то время как высказывания о «воплощении божьего духа в народе» для них оставались только словами, Распутин, простой крестьянин, воспринял эту мысль совершенно серьезно, и это привело к его расхождению с прежними покровителями. Когда однажды в кругах «истинно русских людей» возникло утверждение, что простой народ является политически ненадежным элементом и его легко поднять на бунт, Григорий Ефимович яростно набросился на них:

— Если это правда, — воскликнул он, — то виноваты только те, кто намеренно держит народ в неведении! Посмотрите, какое положение в стране! Нет ни больниц, ни школ, но при этом бесчисленное количество трактиров! Нас, крестьян, отравляют водкой! Прежде чем винить простой народ и евреев, вы бы лучше посмотрели на себя! Вы хорошо видите соринку в глазу крестьянина, но не замечаете бревна в собственном!

Подобные речи Распутина привели к тому, что вся реакционная клика, прежде всеми силами поддерживавшая «чудотворца», теперь отвернулась от него и попыталась его столкнуть. При том влиянии, которое имела эта группа, позиция Распутина неизбежно должна была пошатнуться. Григорий Ефимович это отчетливо чувствовал и решил сделать решительный шаг, с помощью которого он надеялся предупредить дальнейшие выпады противников. Он взял в руку посох и отправился в паломничество по святым местам православного христианства: в Киев, Константинополь и Иерусалим. Он мотивировал это тем что злые люди оклеветали его и он чувствует недостаточно сил, чтобы противостоять искушению сатаны; для искупления этой слабости он решил предпринять большое покаянное путешествие.

Это еще более подняло его в глазах императора и особенно императрицы. Александра увидела в этом особое доказательство чистоты и благочестия его убеждений. В этом смысле царица чувствовала то же, что и простые крестьяне из Покровского, когда Григорий Ефимович вернулся из своих первых больших странствий: так же, как деревенские жители прощали «проповеднику из подвала» любой грех и любые излишества после того, как однажды признали его святым, император и императрица склонны были неколебимо верить в старца. «Святой» мог пьянствовать, грешить с женщинами и девушками, все можно было объяснить тем, что каждый благочестивый человек в гораздо большей мере подвергается дьявольским соблазнам. И то, что после продолжительного разврата Распутин снова принялся бичевать свою плоть, казалось, еще больше подтверждало прежнее предположение, и крестьяне, так же, как и императрица, говорили: «Святой одолел дьявола!»

Когда при дворе появились первые сомнительные слухи о личной жизни Распутина, когда царице были представлены неоспоримые доказательства его разврата, все равно не удалось поколебать ее твердое убеждение в святости ее «друга». Когда ей рассказывали, что Григорий целовал ту или иную женщину, она вспоминала о братских поцелуях первых апостолов; а многочисленные сообщения о попойках и кутежах представлялись ей либо «клеветой против святого человека», либо «искушением дьявола», из которого Григорий выйдет победителем.

Своим покаянным путешествием Распутин окончательно доказал, что ему действительно удалось «вырваться из лап сатаны», и поэтому после возвращения из святых мест он был принят царицей с величайшей любовью и почтением.

Но вскоре старцу снова стала угрожать опасность, министр Коковцев начал опасаться растущего влияния Григория. Еще Столыпина, предшественника Коковцева, подчас возмущал «догадливый крестьянин», но он не вмешивался, заметив, что монарх отрицательно воспринимает его намеки. Коковцев с первого взгляда почувствовал сильное отвращение к Распутину и решил по возможности побыстрее удалить его из столицы.

Еще будучи министром финансов, он сначала попытался предложить старцу двести тысяч рублей при условии, что тот навсегда уедет в Покровское. Но, к величайшему его удивлению, Распутин категорически отклонил это предложение, заявив, что исчезнет, если сам этого пожелает, но не позволит себя купить. Еще более обозленный этим замечанием, премьер-министр обратился прямо к царю и попытался ему доказать, что Распутин — просто обыкновенный мошенник, вызывающий всеобщее возмущение, но царь оборвал Коковцева презрительным движением руки и, улыбаясь, спросил:

— Значит, Вы обращаете внимание на то, что пишут газеты?

— Да, Ваше Величество! — ответил премьер-министр, — я внимательно читаю газеты, особенно тогда, когда они позорят личность государя. В данном же случае даже самые лояльные газеты печатают острую критику.

Лицо царя приняло скучающее выражение.

— Эти критики — идиоты, — сказал он. — Я знаю Распутина!

Коковцев смутился, но тем не менее еще раз попытался от имени династии призвать монарха изгнать Распутина из резиденции. В конце концов, император холодно заявил:

— Я сам скажу ему, что он должен уехать и никогда больше не возвращаться!

И действительно, царь очень осторожно предложил Распутину на некоторое время удалиться из столицы. Григорий Ефимович не заставил себя долго упрашивать и начал готовиться к отъезду. При прощании он сказал Николаю и Александре:

— Я знаю, что злые люди стремятся украсть у вас обоих мою любовь. Не слушайте их! Если вам придется расстаться со мной, то в течение полугода вы потеряете сына и корону!

В этот момент царица разразилась слезами и воскликнула:

— Как же можем мы с тобой расстаться? Разве ты не единственный наш защитник и лучший друг?

С этими словами она опустилась перед Распутиным на колени и попросила его благословения.

* * * *

Это было осенью: как обычно, царская семья и в этот раз отправилась в Польшу, в Беловежскую Пущу под Гродно, где император любил охотиться на зубров. Тогда в густых лесах тех мест сохранялось еще много экземпляров этого редкого животного.

Там, в этих уединенных местах, произошло новое несчастье: наследник катался по озеру на лодке, по возвращении слишком смело выпрыгнул на берег, поскользнулся, ударился коленом о камень, и сразу же опять возникло сильное внутреннее кровотечение. Оно еще более усилилось, когда царица после временного улучшения взяла его в экипаж. Дорожная тряска доставила ребенку жестокие страдания, и когда коляска остановилась перед охотничьим домиком, Алексея, скорее мертвого, чем живого, пришлось перенести в его комнату.

Врачи обнаружили опухоль в паху, кроме того, отекла вся нога, и температура внушала большие опасения. Алексей, не переставая, плакал и стонал, и изо всех сил противился обследованиям, потому что всякое прикосновение к воспаленному месту приносило невыносимые страдания. Вскоре его состояние так ухудшилось, что, по мнению врачей, катастрофа была неизбежна. Началось заражение крови, возникла опасность рокового исхода. В течение всего дня по России проходили богослужения, и родители уже едва решались покинуть комнату больного ребенка. Когда императрица в очередной раз попыталась успокоить стонущего мальчика, она произнесла имя Григория. Малыш сразу же открыл глаза, посмотрел на мать и нетерпеливо потребовал, чтобы позвали «батюшку». К вечеру опасность еще более возросла, и императрица тайно от врачей и придворных через свою подругу Анну велела телеграфировать в Покровское Распутину с просьбой помолиться за больного. Еще ночью пришел ответ, сильнейшим образом повлиявший на царицу.

На следующее утро озабоченные слуги собрались в гостиной чтобы узнать о состоянии здоровья наследника, тут появилась царица с легкой улыбкой на губах и сказала, что врачи не заметили никакого улучшения, но сама она больше не волнуется, так как получила телеграмму от отца Григория. Затем она достала бланк и прочла вслух:

«Бог услышал твои слезы и твои молитвы. Не печалься. Твой сын будет жить. Врачи не должны больше мучить его».

С этой телеграммой императрица поспешила в комнату больного, показала ее сыну. Когда тот услышал, что Григорий Ефимович обещает ему выздоровление, он обрадовался и заметно успокоился. Спустя несколько часов температура понизилась, маленький пациент утверждал, что больше не чувствует боли. Врачи снова обследовали его и заметили, что опухоль в паху спала, и кризис миновал. Они заявили, что такой случай не редкость, и природа сама помогает в таких ситуациях, когда врачебное искусство бессильно; но Александра, впервые за много дней спокойно проводившая этот вечер в обществе супруга и Анны, полагала, что чудесным спасением Алеши они, конечно, обязаны заступничеству Распутина.

Спустя несколько дней наследника смогли перевезти в Царское Село. Императрица настояла на вызове Распутина из Покровского. Царица заявила, что его присутствие в Царском Селе необходимо, учитывая состояние здоровья наследника, так как с тем в любую минуту может случиться новая беда и тогда только Григорий Ефимович способен ему помочь.

Прошло несколько лет, и уже во время войны очередной несчастный случай, происшедший с Алексеем, привел к тому, что помощь Распутина опять стала необходима. После того как царь принял верховное командование русской армией, ему часто приходилось находиться в ставке, сначала в Барановичах, а затем в Могилеве. В одну из таких поездок он взял подросшего Алексея, несмотря на энергичные протесты Распутина против этого. Едва только поезд поехал, как у наследника, прижавшего лицо к вагонному стеклу, из-за внезапного толчка пошла носом кровь. Болезнь ребенка означала, что любое кровотечение могло стать в величайшей степени опасным, потому что врачи того времени еще не умели останавливать гемофильное кровотечение. Напрасно лейб-медик Деревенко применял все имевшиеся под рукой средства, чтобы замедлить кровотечение; поезд был отправлен назад, но по прибытии в Царское Село больной был очень слаб.

Уведомленная о случившемся императрица сразу же послала Вырубову к Распутину, и спустя некоторое время тот появился в Александровском дворце. Он перекрестил больного, помолился перед святыми образами и заявил:

— Благодарите Бога! Он дарит мне в этот раз жизнь вашего сына!

Маленький наследник, как только Распутин подошел к его кровати, заметно успокоился; спустя несколько часов в его состоянии наметилось значительное улучшение, температура спала, кровотечение, становившееся все слабее, окончательно прекратилось. В прекрасном расположении духа Распутин покинул Царское Село и рассказал всем своим друзьям, что теперь царь подумает, прежде чем пренебречь его советами.

* * * *

Из-за забот о наследнике Николай и Александра подвергались сильному влиянию Распутина. Еще до того, как Алеша появился на свет, маги и чудотворцы сумели занять при дворе могущественное положение, обещая императрице способствовать рождению сына. Когда наконец родился наследник и оказалось, что так страстно ожидаемый ребенок постоянно находится между жизнью и смертью, влияние человека, которому не единожды удавалось спасти больного в самых отчаянных ситуациях, стало непомерно велико. Как бы ни толковались при дворе его чудесные исцеления: одни утверждали, будто одного его успокаивающего влияния было достаточно для преодоления кризиса, другие говорили о случайном стечении обстоятельств, но царица была абсолютно уверена, что сам Бог посредством святого человека Григория Ефимовича свершил чудо над ее сыном.

Еще прежние чудотворцы Царского Села знали, как приобрести влияние на политическое руководство, разве не привлекался доктор Филипп к заседаниям императора и министров? Также и во время войны с Японией царь просил совета у юродивого Мити Колябы, а доктор Бадмаев стал его постоянным советником в вопросах дипломатии.

Поэтому никого не удивляло, что власть Распутина при дворе больше не ограничивалась делами личными и религиозными, что императрица все более стремилась употребить мудрость этого «Богом посланного человека» в решении государственных вопросов, ни минуты не сомневаясь в божественном просветлении Григория, будучи уверенной, что Всевышний, как предсказал Филипп, послал его царской чете в качестве истинного советника и «друга».

К этому добавлялась еще идея, которая в свое время побудила «Союз русского народа» использовать личность Распутина с политической стороны: Россию и династию могут спасти только действия народа, и появление обыкновенного крестьянина Григория Ефимовича мистически связано с этим. Бог послал царю этого мужика, чтобы тот перекинул мостик между государем и народом и открыл императору душу народную.

Чем сильнее поведение Распутина, его грубые манеры, мужицкие слова отличались от строгого придворного этикета, тем более явно императрица, боявшаяся одиночества в «идиллии», ощущала, что в данном случае она имеет дело с истинным представителем народа; она чувствовала, что он не стремится, как прочие, скрыть правду за гладкими притворными словами, что он говорит открыто и искренне то, что думает и чувствует. Ей казалось, что Григорий Ефимович был послан Небом, чтобы царь, сквозь малодушие придворных льстецов, мог услышать глас божий.

Сам император был вначале более осторожен, чем его супруга, и его сдержанность к Распутину не могла исчезнуть в один миг. Царица, очень обеспокоенная этим, сочла своей святой обязанностью использовать все свое влияние, чтобы преодолеть недоверие супруга. Она заклинала своего мужа прислушиваться к советам Распутина, исходившим от самого Бога, и всячески старалась его убедить, что Распутин, как никто другой, имеет самые добрые намерения по отношению к нему.

Когда уже во время войны император находился в ставке, Александра не уставала указывать в письмах на святость Распутина и призывать Николая последовать совету «друга». Так, однажды она писала:

В книге «Amis de Diue» один из апостолов говорит, что «страна, в которой государственным советником является божий человек, никогда не погибнет. Это очень верно! Мы должны верить ему и советоваться с ним; мы не имеем права думать, что он ничего не понимает, это очевидно, что сам Бог открывает ему все. Поэтому люди, не постигшие его душу, восхищаются его рассудком! Когда он благословляет какое-либо предприятие, оно заканчивается успешно, если он дает нам совет, мы можем в нем не сомневаться. Его жизненный опыт благословлен Богом, и он реже ошибается в людях, чем мы…»

В другой раз она рассказывает супругу о встрече с Григорием Ефимовичем:

«Вчера я обедала у Анны Вырубовой вместе с моим другом Распутиным… Разреши ему, а через него Богу, руководить тобой!.. Если ты будешь твердым и энергичным, если ты останешься мужчиной, верь только Распутину! Он живет для тебя и для России…»

«Положись на совет нашего друга Распутина! — читаем мы в одном из следующих писем. — Даже наши дети находят, что все, что мы делаем против его указаний, оканчивается плохо, но удается все, что он советует…»

Затем она снова пишет:

«Любимый, оставайся твердым и доверься совету нашего друга!..» «…я не стала бы все это писать, если бы я так не волновалась за тебя и не знала бы, что ты всегда готов уступить! И мы — твоя бедная маленькая жена, Анна и наш друг, должны придать тебе сил! Поэтому клеветники и враги ненавидят наше влияние, которое, однако, может привести только к добру…» — «еще немного терпения и веры в молитвы и помощь нашего друга, и тогда все будет хорошо, и наступят великие и светлые времена для твоего правления и России!»

Императрица до глубины души верила в силу молитв Распутина и даже в то, что он способен укротить силы природы. Когда осенью 1915 года густой туман приостановил движение русской армии, она написала мужу в ставку:

«Наш друг все время молится и желает, чтобы ему сразу же сообщили, когда произойдет что-либо особенное. Ему рассказали о тумане, и он упрекнул меня, почему его об этом не уведомили. Потом он помолился и заявил, что с этого момента туман больше не будет мешать».

И в другом письме императрицы речь идет о чудесной силе молитв Распутина:

«Судно „Варяг“ несмотря на шторм добралось из Гибралтара до Глазго. Корабль и команда остались невредимы, потому что Распутин в Тобольске молился за них…»

Такая безграничная вера в святую силу «друга» объясняет то значение, которое Александра придавала пустяковым, освященным им предметам. В то время когда царь находился в ставке, Александра в письмах просила его, чтобы перед советом министров он обязательно провел по волосам расческой, которую ей подарил Распутин. Эту просьбу она повторяет и в телеграмме:

«Я иду в церковь и поставлю свечку Божьей Матери, чтобы Бог защитил тебя. Не забудь о расческе Распутина!»

Император, вначале сопротивлявшийся указаниям этого сибирского крестьянина, под влиянием милой сердцу Алике, постепенно поддавался чарам «друга». Ему это было легко, потому что еще в ранней юности он был склонен к мистике и вере в посланных Богом «юродивых». Постепенно он, как и его супруга, стал убежденным почитателем старца. Однажды во время прогулки он признался своему адъютанту:

— Видите ли, если меня угнетают какая-нибудь забота, сомнение или огорчение, мне достаточно пять минут поговорить с Григорием, и я сразу же чувствую прилив сил и успокоение. Он всегда дает мне своевременные советы, и действие его добрых слов сохраняется в течение недель…

Но иногда привязанность царя к «другу» приводила к неприятным осложнениям, если речь шла о выполнении желаний Распутина в отношении разных просителей. Григорий вскоре взял себе за правило появляться у царя с прошениями, посылать записки прямо в Царское Село, но императору, при всем его уважении к старцу, было непросто удовлетворять желания всех страждущих из самых различных слоев и сословий.

Со временем царю, наконец, удалось убедить Григория посылать своих просителей непосредственно к нему только в исключительных случаях, но иногда это все же случалось, и монарх нередко оказывался в неловком положении, тем более, если Распутину удавалось склонить императрицу на сторону своего подопечного.

Как царь ценил и почитал Распутина, «спасителя его сына», это лучше всего можно понять из слов Григория, сказанных им монаху Илиодору:

«Папа обнял меня за плечи, — рассказывал он, — пристально посмотрел на меня и воскликнул: „Григорий, ты Христос, ты настоящий Христос!“ Я улыбнулся, а он повторил: „Да, ты Христос!“ В другой раз, когда мы как раз сидели за столом, папа сказал: „Григорий, ты знаешь, как я тебя люблю! Пожалуйста, приходи к нам каждый день, но не проси за других! Мне действительно очень тяжело не выполнить какую-нибудь твою просьбу!“»

Характерен также эпизод, происшедший однажды в Царском Селе во время обеда.

Наследник неожиданно спросил отца: «Папа, а Григорий Ефимович святой?» После чего император обратился к присутствовавшему при этом придворному священнику, отцу Василию, и попросил его ответить царевичу. Духовник оказался в довольно затруднительном положении и дал уклончивое объяснение, из которого не следовало ни отрицания, ни подтверждения. Царь сразу же поднялся и довольно резко оборвал разговор.

* * * *

Политические взгляды Распутина и его манера претворять их в жизнь в полной мере соответствовали его крестьянскому характеру, и в этом смысле Григорий Ефимович действительно был представителем народа при дворе. Всем своим существом он всегда оставался простым мужиком, чувствовал себя им и понимал мысли и чаяния простого народа.

Особенно ясно это проявлялось, когда речь заходила о выборе между войной и миром: Григорий Ефимович ненавидел войну, так как ее ненавидит простой народ, сознавая, что именно низшие слои населения несут на себе весь груз ее и жертвы. Когда в 1912 году великий князь Николай Николаевич под влиянием супруги делал все возможное, чтобы уговорить царя вмешаться в Балканский конфликт, именно Распутин усиленно заклинал монарха отказаться от такого предприятия.

«Подумай, что станет с тобой и твоим народом! — сказал он тогда императору. — Твой дед помог болгарам избавиться от ига турок, и как же они вознаградили свою спасительницу матушку-Россию? И благословят ли отцы, пролившие кровь по вине этих ненадежных татар, своих сыновей, если ты пошлешь их в этот крестовый поход? Предположим, мы победим! Что дальше? Тогда нам придется помочь нашим братьям-славянам! Но разве не был Каин братом Авеля?»

Эта речь Распутина произвела на императора очень сильное впечатление, и в его решении не вмешиваться в войну на Балканах она сыграла не последнюю роль.

Накануне первой мировой войны именно Распутин энергично защищал перед царем мужиков.

По стечению обстоятельств старец не смог лично повлиять на Николая, потому что на него было совершено покушение и он с ножевой раной лежал в тюменском госпитале.

Но едва он услышал, что стране грозит новая война, как уже настойчиво телеграфировал государю, чтобы тот любой ценой сохранил мир, потому что бессмысленно развязывать мировую войну с серьезными последствиями только из-за оскорбленных чувств сербов.

Но в этот раз его влияние не подействовало прежде всего потому, что он не мог лично поговорить с царем. Через несколько лет Григорий Ефимович при любом удобном случае уверял, что ему удалось бы предотвратить мировую войну, если бы тогда не лежал больным.

До самой смерти Распутин никогда не переставал подчеркивать свое в корне отрицательное отношение к войне и настаивать на необходимости скорейшего заключения мира. Палеолог описывает один очень странный разговор о войне, в котором принимал участие старец:

«Краткими отрывочными фразами, — рассказывает посол, — Распутин набросал передо мною патетическую картину страданий, которые принесла война русскому народу:

— У нас слишком много убитых, слишком много раненых, слишком много руин, слишком много слез! Подумай о тех несчастных, которые больше не вернутся, подумай о том, что каждого из них оплакивает пять, шесть, даже десять человек! Я знаю деревни, большие деревни, где каждый носит траур по убитому! А мужчины, возвращающиеся с войны, Господи Боже, как они выглядят! Калеки, однорукие, слепые! Это ужасно! В течение более двадцати лет на русской земле будет одна боль!.. Видишь ли, если народ слишком много страдает, он становится страшным, он может стать ужасным! Иногда дело заходит так далеко, что он начинает поговаривать о республике! Ты должен рассказать все это царю!»

В разговоре с князем Юсуповым, его будущим убийцей, Григорий Ефимович сказал:

— Довольно войны, довольно крови! Самое время закончить наше безобразие! Что же? Разве немцы нам не братья? Христос сказал, что мы должны любить и своих врагов, но что же это за любовь? Папа не уступает, и даже Мама упряма в этом вопросе; явно кто-то снова дает им дурные советы! Император! на нем лежит вина за войну! Целой жизни, полной молитв, будет недостаточно, чтобы исправить это! Если бы не эта проклятая женщина, всадившая в меня нож, я бы смог предотвратить эти потоки крови! В мое отсутствие все испортили ваши омерзительные Сазоновы и другие!

Ему, как и всему народу, были чужды и непонятны цели российской военной политики; он точно знал, что мужик неохотно и только под принуждением всеобщей мобилизации шел воевать. Его ясновидение простиралось так далеко, что он проницательно предсказал, что кровь этой войны страшно отомстит за себя генералам и дипломатам, и даже самому царю.

«Россия, — воскликнул он, — вступила в эту войну против божьей воли. Горе тем, кто и сейчас отказывается это признать! Чтобы услышать глас божий, достаточно смиренно прислушаться, но власть имеющие преисполнены высокомерия, считают себя сверхумными и презирают простых людей, пока божья кара, словно молния, не поразит их!»

«Христос возмущен жалобами, исходящими из русской земли. Конечно, генералам ничего не стоит посылать на смерть тысячи бедных мужиков, и это не мешает им есть, пить и обогащаться. Ах, кровь жертв дойдет не только до них: она брызнет и на царя, потому, что он — отец всех мужиков! Я говорю вам: месть Божия будет ужасна!»

Так как ему не удалось предотвратить войну, он прикладывал все силы, чтобы ослабить особенно тяжкие для народа испытания или хотя бы отдалить их. Таким образом, он делал все возможное, чтобы противостоять призыву в ополчение второго разряда, то есть пожилых крестьян, совершенно справедливо обращая внимание на то, что не годится оставлять необработанными пашни и поля. Бестолковые генералы полагали, что победа зависит только от размеров войск и, не считаясь с потребностями сельского хозяйства, готовы были послать на фронт всех до последнего человека, несмотря на то, что не хватало оружия и обмундирования для уже мобилизованных солдат. Распутин атаковал императрицу протестами, и она сразу же написала находившемуся в ставке мужу:

«Пожалуйста, мой ангел, пусть Николай Николаевич посмотрит на ситуацию твоими глазами. Не позволяй, чтобы призвали хотя бы одного призывника второго разряда! Останови это, пока есть возможность! Люди должны работать на полях, на фабриках… Послушай совета нашего друга, проводившего из-за этого бессонные ночи! Одна-единственная ошибка, и всем нам придется горько раскаяться!»

Еще один раз Распутин энергично вмешался в планы российского военного командования, однако в этот раз без успеха. Он предостерег от обширного наступления в Галиции весной 1915 года, объясняя это тем, что еще не пришло время нанести удар и атака закончится катастрофой. Но главнокомандующий Николай Николаевич сумел настоять на своем. Провал русского весеннего наступления и полное поражение под Горлином подтвердили потом правоту предвидения Распутина.

А летом 1916 года Григорий Ефимович не советовал Брусилову проводить слишком широкое наступление и полагал, что цель (устранение опасности со стороны итальянцев) уже выполнена и теперь можно спокойно ждать неизбежного крушения немцев и австрийцев.

«Наш друг вне себя, — пишет царица супругу 24 сентября 1916 года, — потому что Брусилов пренебрег твоими приказаниями и не прекращает наступление… Снова эти бессмысленные потери!»

С особым рвением старец боролся с мелкими, но имеющими для народа важное значение неприятностями:

«Распутин просит тебя, — пишет императрица мужу, — чтобы ты принял во внимание: народ не понимает, почему страну переполняют новые бумажные деньги… я передаю тебе поручение нашего друга — две финские банкноты, из которых одна фальшивая. Народ очень недоволен, потому что с помощью поддельных денег его обманывают. Издай приказ, чтобы эта эмиссия прекратилась…»

«Распутин переживает из-за отсутствия мяса, — сообщает Александра в другом письме. — Он думает, один из министров должен призвать крупных купцов и запретить им в это трудное время поднимать цены».

Отрезвляюще действует здоровый человеческий разум, с которым Григорий Ефимович выступил против преждевременного празднования победы. Он не был сторонником торжественного вступления царя в павший Лемберг и полагал, что это еще не окончание войны; действительно, несколько месяцев спустя русские были изгнаны из Лемберга, и враг далеко продвинулся на российские территории.

Очень беспокоило его постоянно ухудшавшееся продовольственное снабжение тыла. Он не раз призывал принять энергичные меры против спекуляции продуктами и, в конце концов, разработал настоящую продовольственную программу, которой нельзя отказать в разумности.

«Он предлагает, — говорит в одном из писем императрица, — что в течение трех дней должны курсировать поезда только с мукой, маслом и сахаром, и рассчитывает, что один поезд за час могут нагрузить сорок старых солдат. Необходимо отправлять такие грузы один за другим, но не в один город, а один в Петроград, другие в Москву, несколько вагонов нужно отцеплять в различных местах, так чтобы постепенно вся страна снова была как следует накормлена… Пассажирские поезда нужно отправлять лишь в ограниченном количестве, и к ним должны быть прицеплены вагоны с маслом и мукой из Сибири. Он заранее говорит, что специалисты заявят о нереальности этого плана, не давай себя запугать, так как то, что непременно должно произойти, всегда можно осуществить каким-либо образом…»

Но самое сильное доказательство своей власти Распутин предъявил тогда, когда ему удалось сместить с поста своего бывшего покровителя, а позднее смертельного врага, главнокомандующего Николая Николаевича. Великий князь, в доме которого Распутин был принят сначала с распростертыми объятиями, сразу понял, что этот «отвратительный мужик» угрожает его собственному положению, и с этого времени всеми средствами пытался настроить императора против Распутина. Вместе с ним и его супруга, и ее сестра, обе «черногорки», держались в отдалении от старца, но это вскоре не могло не привести к полному отчуждению между царской семьей и женщинами, первыми открывшими Распутина. Тот в свою очередь был обо всем подробно осведомлен и стал прямо-таки фанатично ненавидеть великих князей, тем более что Николай Николаевич в начале войны ответил на письмо, в котором Григорий извещал о своем прибытии на фронт, следующим образом: «Только приди, я велю тебя повесить!» С того времени Григорий Ефимович использовал каждую возможность, чтобы настроить императора и его супругу против Николая Николаевича.

Когда летом 1915 года начались крупные поражения, старцу удалось убедить императрицу, что в такой критической ситуации сам царь должен взять на себя командование армией. И хотя все министры высказались против этого плана, несмотря на длительную нерешительность Николая отставить и тем сильно обидеть своего дядю, в конце концов, Григорию удалось добиться снятия великого князя с поста главнокомандующего и отправки в самое удаленное место военных действий, на Кавказ.

* * * *

Теперь уже при принятии важного решения всегда спрашивали совета «друга». Вскоре никто не мог надеяться получить министерское кресло, не пройдя прежде «испытание» у Распутина. Не выдержав его, министр, не понравившийся Григорию, редко оставался на прежнем посту. Единственным исключением был Сазонов; несмотря на то, что Григорий ненавидел его, тот смог продержаться у власти в течение нескольких лет.

В высшей мере удивительным было то, каким образом Распутин, этот «крестьянский канцлер», умел убедить в пригодности самых различных кандидатов на их посты. Ему не приходило в голову тщательно исследовать политическое прошлое кандидата, как это обычно делали придворные чиновники и сам император; он не спрашивал, на каком счету у членов царской семьи находится данное лицо: для его простецкого разума решающей была внешность человека. Если речь шла о назначении нового начальника полиции, Распутин приглашал кандидата к себе или сам разыскивал его и в течение нескольких минут внимательно смотрел ему в глаза, в чем и заключалось «испытание».

Из-за того, что политикой занимался властный и влиятельный человек, ни малейшим образом не заботившийся об общепринятых принципах политики и дипломатии, возникла чрезвычайно своеобразная и единственная в своем роде ситуация: тончайшие уловки и искуснейшие интриги разбивались об этого мужика, принимавшего решения не из тончайших тактических и дипломатических соображений, а руководствуясь настроением.

Несмотря на то что он помог прийти к власти и получить звание определенному числу продажных и неспособных людей, нельзя сказать, что император сделал бы без его влияния лучший выбор. С уверенностью можно утверждать, что те министры, которые благодаря Распутину были уволены, с избытком заслужили того, чтобы старец первым признавал и исправлял их заблуждения.

А вот его нередкие вмешательства в судебные дела совершались в интересах виноватого или осужденного, но никогда не были против них. Неизвестно и не доказано ни одного случая, когда Распутин заключил бы в тюрьму или сослал в Сибирь своего личного противника, как это делали почти все власть имущие; напротив, каждый, которому удалось бы убедить Григория, что с ним обошлись несправедливо на суде, мог рассчитывать на его помощь и поддержку. Когда старый военный министр Сухомлинов был обвинен и арестован только потому, что нужен был «козел отпущения», Распутин сделал все возможное, чтобы освободить из заключения своего бывшего врага. Знаменательно в этом отношении письмо императрицы к мужу:

«И тогда наш друг сказал, что генерала Сухомлинова надо выпустить, чтобы он не умер в заключении, что это было бы жестоко. Никогда не надо бояться отпускать заключенных и возвращать грешников к праведному образу жизни, арестованные с их страданиями более благодарны в божьих глазах, чем мы. Он сказал примерно так. Любой, даже самый дурной, испытывает мгновения, когда его душа восстает и очищается путем страшных мук — в такой момент надо протянуть ему руку, чтобы спасти его, прежде чем он будет потерян для нас в горе и отчаянии».

Кому он симпатизировал, за того мог чрезвычайно энергично заступиться даже перед императором. Когда однажды царь выразил недовольство по отношению к защищаемому Распутиным премьер-министру Штюрмеру, Распутин немедленно телеграфировал ему строго и лаконично: «Не трогай старика!» Но с той же строгостью он бранил и собственных любимцев, если у него был повод сердиться на них. Тому же Штюрмеру, которого Григорий еще недавно так решительно защищал перед императором, вскоре пришлось услышать от Распутина грубые ругательства. Премьер-министр осмелился промедлить с выполнением приказа царицы, после чего «друг» отчитал его словно школьника:

— Ты не можешь действовать против воли мамы, иначе я оставлю тебя и с тобой все будет кончено! Учти это! — Семенившему рядом секретарю Григорий Ефимович презрительно бросил, указывая на разнесенного в пух и прах Штюрмера: — Он не захотел повиноваться, но я сломаю ему шею, если он не послушается!

По отношению к тем министрам, кто сохранил свой пост без его протекции, он вел себя невероятно вызывающе. Когда Распутин в первый раз встретился с министром Маклаковым, он его полностью проигнорировал, на прощание высокомерно погрозил крючковатым указательным пальцем и сказал:

— Послушай, ты, ну-ка, подойди ко мне! — Маклаков в смущении действительно сделал несколько шагов к Распутину, после чего тот грубо сказал ему: — Обрати внимание на то, что я тебе сказал! Пройдет еще много времени, прежде чем из тебя выйдет хороший человек, который будет угоден Богу! А теперь, — закончил он, повернувшись к министру спиной, — теперь ты можешь идти!

Очень странным может показаться один случай, когда Распутин «испытывал душу» одного кандидата в министры. Это случилось незадолго до убийства Столыпина, когда «истинно русские люди» намеревались сделать министром внутренних дел губернатора Нижнего Новгорода толстяка Александра Николаевича Хвостова. Именно тогда при дворе началась неразбериха и те члены «Союза русского народа», кому было разрешено принимать участие в этой акции, использовали эту возможность, чтобы представить императору Хвостова в самом лучшем свете. Наконец, царь стал серьезно заниматься назначением Хвостова министром внутренних дел, но прежде поручил «другу» добыть более полные сведения о кандидате.

Распутин немедленно отправился в Нижний Новгород и однажды появился в рабочем кабинете ничего не подозревавшего губернатора.

— Вот и я! — скромно объявил он. — Папа послал меня, чтобы я испытал твою душу, мы думаем сделать тебя министром внутренних дел!

Услышав это от стоявшего перед ним крестьянина в грубых сапогах и лохматой шубе, глава Нижнего Новгорода, тучный Хвостов, разразился громким хохотом. Он ни минуты и не думал серьезно относиться к словам этого мужика и принял все за веселую шутку. Но Григорий Ефимович очень оскорбился, когда увидел такое неуважение к себе, молча повернулся, подхватил свой посох и покинул губернаторский дворец. Но вечером, перед самым отъездом, он еще раз появился у Хвостова, только на мгновение приоткрыл двери и прокричал довольно угрожающим и злым голосом:

— Я как следует наградил тебя! Я послал донесение о тебе в Царское Село!

Губернатор сначала снова громко рассмеялся, но потом засомневался, как бы в угрожающих речах посетителя не было действительно чего-либо серьезного. Губернатор велел позвать почтмейстера и приказал показать данную Григорием Ефимовичем телеграмму. Как же нехорошо стало у него на душе, когда через час он держал в руках текст!

«Анне Вырубовой, Царское Село, — было написано на бланке. — Передай маме, что Хвостовым управляет милость божья, но у него отсутствует еще кое-что!»

Жирное лицо губернатора совсем отекло, от ужаса круглые глазки закатились. Значит то, что этот крестьянин ему сказал, было правдой, и он мог бы стать министром! Спустя несколько дней Хвостов с пачкой документов поспешил в Петербург и попросил аудиенции у государя по «срочному государственному делу». Он был принят, но сразу же вынужден был признать, что император был настроен как угодно, только не благосклонно. Едва он изложил суть своего незначительного дела, как тут же был отпущен.

С этого момента Хвостов прилагал все усилия, чтобы как можно чаще встречаться с Григорием Ефимовичем, обращаясь к нему с самой изысканной вежливостью. Он готов был открыто целовать ему руки, но прошло несколько лет, прежде чем волею случая, во время какой-то пирушки, ему удалось сблизиться со старцем. Когда Распутин вскоре после этого встретился с царем, он заявил, что у него была возможность вновь испытать душу Хвостова и он находит, что тот изменился в лучшую сторону. Через несколько дней тучный губернатор стал наконец министром внутренних дел.

Премьер-министр Борис Штюрмер, преемник старого Горемыкина, также был назначен на должность благодаря протекции «друга». «Этот старик, — заявил Григорий, когда ему назвали Штюрмера в качестве кандидата, — уже давно хочет стать министром! Еще тогда, когда я жил на Английском проспекте, он вместе с женой пришел ко мне и попросил меня сделать его министром. Вот и прекрасно, он очень хороший человек и справится со своими обязанностями!»

Потом в квартире одной второразрядной актрисы старец встретился с Борисом Штюрмером, «испытал его душу» и после того, как экзамен окончился удовлетворительно, посоветовал императору ввести в должность этого кандидата, что вскоре и было сделано.

Время пребывания Штюрмера у власти означало пик политического влияния Распутина. Новый премьер-министр, обязанный своим постом только протекции Григория Ефимовича, безоговорочно повиновался каждому его приказу. По меньшей мере раз в неделю Штюрмер неизменно встречался с «крестьянским канцлером», эти встречи были довольно романтичны, так как проходили по ночам в Петропавловской крепости, куда Распутин имел доступ благодаря посредничеству своей ученицы, дочери коменданта крепости Никитина. Лидия Никитина, красивая девушка, была ярой поборницей старца, она ждала Распутина вечером у его квартиры и провожала в крепость, где затем появлялся премьер-министр. В ее светлой девичьей комнате в доме коменданта Петропавловской крепости до самого утра проходили совещания Распутина и Штюрмера, во время которых обсуждались важнейшие распоряжения, указы и назначения.

Но Штюрмер не оправдал ожиданий, он оказался чрезвычайно честолюбивым и тщеславным, тогда как его способности оставляли желать лучшего. Все его помыслы и желания сводились к одному — председательствовать на ближайшей большой конференции по мирному урегулированию военного конфликта, и он мысленно уже видел свое имя в исторических книгах будущих поколений рядом с фон Нессельроде, Меттернихом и Бисмарком. Но его деловые качества никак не могли сравниться с его амбициями, и скоро император и его «друг», разочаровавшись, отвернулись от него.

Тем временем у Григория Ефимовича появилось особое расположение к вице-президенту Государственной думы Протопопову, с которым он познакомился в «клинике» своего друга Бадмаева. Протопопов был милым человеком с располагающими манерами. Он страдал прогрессирующим параличом; эта болезнь привела к тому, что состояние крайнего возбуждения сменялось у него полной апатией. Иногда остроумной шуткой или удивительно мягкими замечаниями он умел обворожить всю аудиторию, а бывало, не мог произнести самые простые слова благодарности. Уже много лет он был постоянным пациентом тибетского врача, и его давно наметили на высокую государственную должность.

Познакомившись с Протопоповым в один из благоприятных моментов, Григорий Ефимович немедленно решил, что этот приятный и умный человек должен взять на себя министерство внутренних дел. Царь сначала колебался, потому что Протопопов принадлежал к левому крылу в Думе. Понадобилась настойчивость императрицы и Распутина, чтобы Николай перестал сопротивляться и назначил Протопопова министром.

В самый последний момент начался спор, и Распутину пришлось лично приехать в Царское Село, чтобы направить дела своего подопечного в нужное русло. В Петербург он вернулся в тот же день, и то, что он, торжествуя, рассказал в салоне своей почитательницы госпожи Головиной, лучше, чем что-либо другое, свидетельствует об особенных отношениях между императором и «другом», имевшим теперь славу не только спасителя больного наследника, но и доверенного советника в решающих государственных делах.

— Я снова все уладил! — воскликнул Распутин, падая на стул. — Мне только нужно было прийти к самому! Первый человек, с кем я столкнулся во дворце, была Анна. Она могла только плакать. «Ничего не получается, — воскликнула она, — он не хочет, только ты можешь помочь, Григорий Ефимович!» И я немедленно вошел. Я сразу же увидел, что мама исполнена гнева и упрямства тогда как папа, насвистывая, ходит взад и вперед по комнате. После того, как я слегка прикрикнул на них, они немедленно образумились! Мне достаточно было пригрозить, что я опять уеду в Сибирь и оставлю в беде их и ребенка, и они полностью согласились со мной. — Тот, кто поворачивается спиной к Богу, — сказал я, — смотрит в лицо дьяволу! — Кто-то внушил им, что то-то и то-то плохо; что они в этом понимают? Абсолютно ничего! Только бы послушали меня! Я знаю, что Протопопов хороший человек и верит в Бога! Только в этом все дело!

А своему секретарю Григорий Ефимович в тот вечер сказал:

— Мы ошиблись в этом борове Хвостове, он настоящий болван, даже если один из правых! Я скажу тебе, что все, принадлежащие к правому крылу, дураки! Поэтому теперь мы выбрали левое и сделали Протопопова министром! — Затем он гордо указал на свой грубый крестьянский кулак, с силой потряс им и вскричал: — В этих пальцах я держу российское государство!

Глава седьмая

Покаяние великого грешника

Если царица после обеда была одна или с подругой Анной, она доставала из ящика изящного дамского секретера записки, которые «друг» сочинил во время странствий по святым местам. Эти записки были на больших и маленьких мятых листах бумаги, вырванных из дешевой тетради, и написаны неуклюжим крестьянским почерком, где каждая буква, казалось, была наклеена на бумагу. Строчки, криво набегавшие друг на друга, были то короткие, то длинные, то круто поднимались вверх, и создавалось впечатление, что одно слово громоздится на другое.

Да и сами записки лежали в беспорядке; они все были в пятнах, скомканы, многие слова на краях стерлись или размылись: ведь странник в течение всего путешествия хранил их в грязном вещевом мешке среди бесчисленных мелочей, необходимых ему для пропитания.

Теперь императрица целыми днями сидела за письменным столом и нежными холеными пальцами разбирала эти грязные бумажки. Она разбирала спутанные закорючки, снова и снова перечитывала листочки, пока смысл не становился ей ясным и понятным, затем брала роскошное серебряное перо, украшенное бриллиантами, и аккуратно, слово в слово, переписывала письма пилигрима в альбом в сафьяновом переплете.

То тут, то там она исправляла грубые грамматические ошибки, слишком непривычно и неуклюже построенные предложения, изменяла просторечные слова и обороты, но в общем оставляла текст таким, каким нацарапал его крестьянин на обрывках бумаги. И чем чаще перечитывала царица слова Распутина, тем более усиливалось в ней чувство, что никогда прежде она не читала ничего более прекрасного, более возвышенного. Когда она переписывала их в свой альбом, ее охватывал настоящий экстаз, на щеках снова появлялись характерные красные пятна, она начинала нервно, прерывисто дышать.

Никогда еще императорское достоинство не придавало ей такого чувства уверенности в себе, какое она ощущала теперь, переписывая в свой альбом «мысли» Распутина. Всем сердцем она была искренне убеждена, в том, что то, чем она сейчас занимается, возвышеннее и благороднее всего, что она могла бы свершить, выполняя мирские обязанности царицы русской. Григорий Ефимович, посланный Богом «друг», находился выше всех светских властей, и когда Александра разбирала и переписывала его слова, ее охватывало такое чувство, будто изначально они были продиктованы самим Богом. Григорий Ефимович записал эти «мысли» в форме назиданий для своей императрицы, и она отчетливо ощущала, что на это его благословил сам Бог.

Разве могла на долю какого-нибудь человека, даже самой императрицы, выпасть большая милость, чем право первой начисто переписывать Божьи слова, продиктованные святому Григорию Ефимовичу? В блаженном восторге отдавалась Александра своему занятию, окунала украшенное бриллиантами перо в дорогую чернильницу и заносила путевые записки божественного «друга» в альбом в сафьяновом переплете.

Размышления о моих странствиях в Киево-Печерской лавре

Из Петербурга я прибыл в святую Киевскую лавру и называю Петербург светом. Но светская жизнь наполнена повседневными мыслями, тогда как здесь, в монастыре, царят покой и тишина. Когда ко мне нисходит образ Божьей матери и звучит хор, тогда замирают душа и сердце, и забывается повседневная жизнь.

Зашел я и в пещеры и увидел саму простоту, там нет ни золота, ни серебра, а божьи мученики покоятся в скромных деревянных гробах. Тогда я подумал, как же сильно давит на нас изобилие и вызывает в нас тоску. Сам Бог благословил эти чудесные пещеры. Его рука вырубила их в камне, и там святые люди скрывались от врагов.

И теперь у праведника множество противников, потому что брат сражается с братом и ни один не хочет признать другого. Раньше, во времена мучеников, православных верующих угнетали чужеземцы и язычники, а теперь мы сами терзаем друг друга, теперь священник преследует священника, сын отца. Исполняется предсказание Божье о приближении конца света.

Келья Иова в пещерах была маленькой и узкой, но он был счастлив, спокоен и терпелив в своей печали. Давайте и мы будем жить в простоте и в узкой келье молиться Богу, тогда мы сможем заслужить прощение Господа!

На море

Что я могу сказать о морской тиши? Когда я из Одессы направился к морю, меня сразу же окружила чудесная тишина, моя душа радовалась и тихонько дремала. Я видел, как блестели легкие волны, и мне больше ничего не требовалось. Когда я утром проснулся, когда заговорили со мной, их движение услаждало мое сердце. А когда из-за моря медленно поднялось солнце, душа человеческая в его сиянии забывает все заботы и постигает книгу житейской мудрости. Море заставляет нас забыть будни, оно призывает нас думать о многом, и наши мысли приходят сами по себе, без затруднений и усилий. Море безгранично, но и человеческая мудрость не знает конца.

Но прекраснее всего, когда солнце вот-вот погрузится в морскую пучину, оно исчезает за горами, смеркается, и по всей воде разливается чудесная тишина. Затихают птичьи голоса, а человек вспоминает о своем детстве, сравнивает этот покой с мирским шумом и тихонько беседует сам с собой.

Затем, после того, как уже долгое время нельзя было увидеть ни деревца, ни листика, показывается берег, и снова начинаешь радоваться божественной природе и благодарить Создателя за то, что он породил все это.

Когда волны становятся выше, душа начинает беспокоиться, человек теряет ясное сознание и, будто в тумане, беспомощно ходит по судну. Та же самая болезнь поражает нас и на суше, только мы ничего об этом не знаем, потому что там нас поднимает одна и та же волна, которой мы не чувствуем. Но на море все видят эту болезнь, тогда как на берегу она скрыта. Потому что дьявол соблазняет наши души, но сознание — это большая волна, и даже если бы на море не было бы волн, они все равно бушуют в нас.

В Константинополе

Что я со своим ничтожным человеческим умом могу сказать о великолепном соборе святой Софии? Этот собор, будто облако за горизонтом. О несчастье, как же Бог был возмущен нашей гордыней, если отдал такую святыню неверным туркам! Господь должен услышать мою молитву и вернуть нам эту церковь, после чего она станет его ковчегом!

В этом соборе можно увидеть кафедру евангелиста Иоанна, так же, как и мощи святого Ефима, и столбы, к которым Спаситель был прикован цепями. Мы находимся в том месте, где проповедовал Иоанн и, кажется, будто мы еще слышим его голос.

В Константинополе есть церковь, где святого Андрея, по воле Спасителя изображавшего сумасшедшего, посетила Божья Матерь. Я подошел к этому месту, но увидел только невысокую стену, развалины и сад, за которым высится греческая церковь. Мое сердце дрогнуло, когда я подумал о том, как защищала она своих приверженцев и теперь старается успокоить нас, одарить своей милостью. Она является благочестивым и грешникам, слышит все молитвы, знает наши страдания и просит за нас перед Божьим престолом.

Путешествие по Средиземному морю

Мы прибыли в Митилен: это небольшой городок, где проповедовал апостол Павел и зажег в душах тридцати мучеников огонь веры. Город хорош своим расположением на горе лицом к морю. Сам Бог водил нас его дорогами! Чем дольше мы идем, тем чаще нам попадаются места, где может быть спасена душа. Становится ясно, что русский человек не напрасно экономит каждую копейку и старается посетить эти святые места.

Я видел многих людей, встречал истинных христианок, день и ночь читавших Священное Писание, что доставляет им истинную радость. Есть также и болгары, действительно верующие в Божье царство и любящие Христа. Я убедился, что турки носят такие же одежды, что и христианские евреи. Я думаю, что и для них исполнится слово Божье. И тогда, несмотря на кажущееся различие в одежде, возникнет единая православная Церковь.

На азиатском берегу Средиземного моря, в глубине большой бухты, лежит Смирна! Там есть несколько очень красивых греческих церквей, среди них одна на том месте, где самаритяне после разговора с Яковом поверили в Спасителя. Еще там есть церковь на том месте, где проповедовала Божья Матерь; там же лежат мощи святого Георгия.

Недалеко от Смирны находятся развалины города Эфезуса; там жил апостол Иоанн, там он заканчивал свое Евангелие, и поэтому в этом месте морские волны с особой силой разбиваются о берег, чтобы разбудить жизнь. Недалеко от Эфезуса находится остров Хиос, где в третьем веке был до смерти замучен святой Исидор.

Мы пересекли Средиземное море, и наш пароход больше нигде не останавливался. Боже мой! С какой силой зажигали апостолы веру по всему побережью и неустанно созидали последователей господних! Но греки слишком гордились своей философией, и поэтому Бог наказал их, отдав власть туркам.

Греческие священники умеют читать и писать и прекрасно ведут богослужение, которое проходит здесь очень торжественно. Но духовная нищета высока. Священнослужитель, не познавший ее, страдает, но тот, кто несет покорно свой крест, прекрасен и в скромной рясе и пользуется любовью народа. Почему так много людей склоняется теперь к чужой вере? Потому, что в церкви больше не царит Святой Дух, — много слов, а храм пуст. Некоторые священники боятся, что их станут принимать за обыкновенных монахов, а монахи ленивы и жиреют в монастырях.

В городе Родосе много чудесных садов, в середине февраля там цветут деревья и цветы. Великое благодеяние Божье в этом месте!

Город Триполис расположен у моря, и окружен горами, собственно говоря, это не более чем крепость, как у нас в Петербурге — Петропавловская крепость. Бейрут тоже лежит на побережье, весь в зелени. Там святой Георгий победил дракона, и на этом месте находится турецкий молитвенный дом! Озеро все затянуто ряской. Какое несчастье, что Бог своим гневом так наказывает христианство!

Яффа — это тот город, где жил пророк Илья. На горе, на которой он обычно совершал молитвы, стоит монастырь, и я отыскал то место, куда с неба снизошло пламя.

В Иерусалиме

Я закончил путешествие и прибыл в святой город Иерусалим. После перехода от больших морских волн в земной рай я прежде всего свершил молитву. Невозможно описать мою радость, потому что перо бессильно передать такое блаженство.

Конечно, меня переполняют печальные думы, когда я вижу здесь людей в странных одеждах, напоминающих старые времена. Здесь, в этих церквах, проливал слезы сам Спаситель!

Что я могу рассказать о тех минутах, когда я приближался ко Гробу Господню? Я чувствовал, что эта могила — могила любви; когда стоишь перед ней, кажется, что переполненным сердцем видишь всех людей, которых любишь, и они, где бы ни были, в этот момент чувствуют себя счастливыми и здоровыми. Боже, ты сам восстанешь из глубины греха, потому что в тебе живет вечность!

Был я и на Голгофе. На том месте, где проливала слезы Матерь Божья, когда ее сына распяли на кресте, стоит теперь церковь Святого Воскресения. Боже, мы больше никогда не согрешим, спаси нас своим страданием!

Нас привели на патриарший двор и вымыли нам ноги. У всех на глазах были слезы, потому что на этом мудром примере показали, каким смиренным должен быть человек. Бог учит нас смирению и делает нас своими учениками!

Мы видели дом Иуды и дом Пилата, стоящие рядом друг с другом. Потом среди огромной толпы мы ходили в пещеру святой Божьей Матери, целовали гроб и, преисполненные радости, пели. Мы как наяву видели, как это все произошло, как Небесная Сила взяла к себе чистое тело девы Марии. В той же пещере похоронили и Иосифа, как об этом сказано в Писании: «Здесь покоится чудесный старец. О великий старец, помолись за нас перед Богом!»

Потом мы пошли в Гефсиманский сад, где перед смертью Спаситель страдал и молился. Мы, недостойные, почтили это место и склонились в молитве с мыслью, что здесь Иисус Христос плакал кровавыми слезами. Боже, спаси нас и сжалься над нами! Потом мы увидели камни, на которых спали ученики, пока не пришел Христос, чтобы разбудить их. Но мы вечно спим во зле, разбуди нас, Господи!

О благостная святая Троица! С каким нетерпением ожидают верующие крестного хода! Тысячи народов и наций собрались здесь и ждут появления святого огня; рядом стоят турецкие солдаты и полицейские.

И вот наступает величайший момент: патриарх снимает свои одежды, надевает рубище, подходит ко Гробу Господню. Со слезами на глазах ожидает народ, пока тот не вернется назад с горящей свечой. Тогда все становятся радостны и счастливы, зажигают от святого огня свои свечи, чтобы принести их в дома. Боже, дай мне хорошую память, чтобы не забыть это мгновение!

Как же чудесно находиться на праведной земле; даже оставаясь здесь всего несколько месяцев, становишься верующим. Конечно, если ты ленив, то и за целый год не удастся увидеть всего, потому что Бог не слышит лентяев, даже если они живут столетиями. Святыне угоден страх.

Вино здесь очень дешево, и его здесь пьют в изобилии, потому что оно почти ничего не стоит. Мы были на реке Иордан, купались в ее водах и видели пустыньку, где скрывалась бегством Мария. На том месте, где крестили Спасителя, мы все спустились в воду и подумали об отпущении грехов. Масса народа, трепеща, приходила на берег Иордана, чтобы получить отпущение грехов. Боже, сделай нас чистыми в водах твоей реки Иордан!

Увидели мы и Мертвое море. На него пала кара Божья, и при виде его нас охватили страх и ужас. Одна вода, нет ни животных, ни насекомых, ни рыб; мы видели все это и плакали.

В пустыне реки Иордан есть также родник пророка Исайи, но проводник не повел нас туда, потому что был зол на нас.

На высокой горе, на том самом месте, где сатана пытался соблазнить Господа, стоит чудный монастырь, и там можно увидеть камень, на котором стоял дьявол. Мы размышляли о страданиях Спасителя, а теперь на этом месте продают водку. Лукавый знает, как ему обольстить верующих! По дороге туда мы проходили мимо огромного дуба; там Авраам встречал Господа хлебом и солью. Мы склонились перед деревом, поцеловали его и произнесли молитву. Половина ствола уже сгнила, но Бог сотворил чудо, и спустя тысячелетие часть дерева все еще зеленеет и цветет.

В Яффе, на берегу, как рассказывают турки, покоятся останки Ноева ковчега. Этот Ноев ковчег есть пример спасения христиан, для нас также сбываются слова Ноя. Наше спасение в истинной вере, и тот, кто услышит глас Божий, найдет избавление. В Вифлееме есть большая церковь с кафедрами и некоторыми удобствами для других наций, тогда как для нас, русских, это не предусмотрено. Перед яслями Спасителя мы, конечно, забыли все разногласия и нашу усталость. Мы целовали святые ясли и от радости едва могли поверить, что Бог подарил нам милость увидеть то место, где родился Христос.

Нам показали также ту пещеру, где по приказу Ирода были убиты все невинные младенцы. В ужасе мы подумали об этом злодеянии и заплакали. Что же должны были чувствовать матери, когда у них отняли детей и убили их! Зависть и злоба живут в нас, а истина, будто песчинка, ждет в осенней ночи восхода солнца!

Повсюду в святых местах мы встречали людей различной национальности; они по-своему умны, но не так сильны в вере и любви. Нужно быть с ними очень доброжелательными, говорить с ними о любви и Небесах, и тогда Господь спасет и их. Мы должны показать пример любви, тогда мы снова станем христианами, как в первые годы после смерти Спасителя, и наша миссия послужит добру, а не наживе. Чужие народы прекрасно понимают, что им говорят, и наши слова прекрасно воспринимаются ими. Разумеется, нужно знать их язык и своеобразие этих людей, чтобы говорить с ними о Боге, потому что, как колокольчик, в котором нет серебра, плохо звенит, так и слова того пророка, которому не хватает знаний, могут принести много вреда.

Любовь, самое высокое чувство на свете, и только благодаря ей мы можем найти путь на Небеса. Человеку часто бывает важнее и дороже маленький кусочек хлеба, чем большой корабль!

Пароход наполнен верующими; у каждого в глубине сердца божественная сила. Приехав домой, он расскажет об Иерусалиме; в детских сердцах проснется чувство страха, и они полюбят царя и родину.

Необходимо уделять больше внимания паломникам, делать дешевле их путешествие и устраивать так, чтобы раз в день им давали еду и не требовали денег за горячую воду для чая. Сейчас с ними обходятся, как со скотом, и сотнями содержат в трюмах. Таким образом, чтобы посетить святые места, им приходится терпеть множество лишений. Конечно, богатым проще: у них много денег, и они живут в прекрасных помещениях. Власти должны помогать бедным паломникам, потому что их вера поддерживает государство.

Поэтому необходимо построить для бедного люда приюты, где они будут жить как братья. Простой паломник склоняется перед святыней и затем, исполненный веры, возвращается в свою деревню, чтобы возвестить народу истину. Его простые речи пробуждают любовь к Богу, ученики внимают его словам и чувствуют, как в их сердцах появляются любовь и смирение.

В Иерусалиме я также видел, как католики справляют Троицу, которую они празднуют неделей раньше, чем мы. Но это торжество просто невозможно сравнивать с празднованием православной Церковью: католики были совсем не веселы, тогда как у нас в этот день все радуются, даже животные! О, мы, православные, счастливы, и наша вера прекраснее, чем чья-либо другая! Лица католиков печальны даже во время праздника Троицы, и поэтому я думаю, что их души не радуются по-настоящему.

Я не хотел бы сравнивать разные вероисповедания и осуждать католиков, но я чувствую, как у нас все счастливы, когда звонят церковные колокола и для всех наступает святая весна…

Глава восьмая

Записки с лестничной клетки

Чем сильнее становилось политическое и социальное влияние Распутина, тем больше превращалась его квартира в центр самых разнообразных интересов.

Когда он жил на Невском проспекте, в квартире, снятой для него его почитательницей Батмановой, а также позднее, во время пребывания на Троицкой, власти уделяли его дому много внимания. В последние годы, когда старец стремительно превратился в личность величайшего значения, его дом был местом оживленных сборищ и тщательно охранялся полицией.

Уже его квартира на Английском проспекте, где Распутин жил перед самой войной, в течение долгого времени находилась под наблюдением уголовной полиции, а его новая квартира на Гороховой охранялась особенно строго, потому что новый премьер-министр Штюрмер издал приказ начальнику секретной службы Глобичеву охранять Распутина так же, как членов царской семьи. «Это категоричное желание императора и императрицы», — добавил Штюрмер в разговоре с начальником полиции, и поэтому не было ничего удивительного, что дом № 64 на Гороховой улице был постоянно окружен тайными агентами.

В швейцарской и на лестнице среди непонятных запахов, из которых иногда можно было выделить кисловатый вкус борща и прогорклого масла или теплого овечьего сыра, изо дня в день отирались четыре-пять, иногда даже десять или двадцать плохо одетых людей. Их старомодные воротнички и галстуки вместе с вкрадчивыми движениями сразу же выдавали в них сыщиков. Жители дома и частые посетители Распутина знали каждого агента и уже давно перестали замечать их; некоторые даже благодаря нескольким случайным беседам были в какой-то мере знакомы с ними. Да и сыщики давно отказались от попыток скрыть свою сущность от жителей, и когда кто-нибудь из гостей входил в подъезд и поднимался по лестнице, агенты продолжали сохранять непринужденные ленивые позы. По обязанности, они отмечали каждого проходящего посетителя, но прекрасно знали, что события такого рода не имеют особого значения.

Иногда скука полицейских прерывалась появлением на лестнице кого-нибудь из жителей дома: то из 31-й квартиры выходила портниха Катя, то с верхнего этажа спускался господин Нейштейн и заговаривал с сыщиками. Меж тем появлялась массажистка Утиллия или какая-нибудь другая женщина, живущая по соседству, и они со всеми удобствами располагались в тесной швейцарской вокруг маленького гудевшего самовара грязно-серого цвета. Катя, массажистка Утиллия и привратница Журавлева болтали о старце и рассказывали последние новости о нем, другим женщинам хотелось узнать подробности о жизни этого праведного человека. Таким образом, полицейским удавалось провести часть скучной службы в приятной беседе с женщинами. Особенно портниха Катя и массажистка Утиллия могли порассказать много удивительного и интересного о Распутине, потому что достаточно часто этому обожествленному любимцу знатных дам надоедало общество великих княгинь, графинь и хорошеньких артисток и он стучал в дверь Кати или посылал за Утиллией, чтобы те провели с ним ночь.

Жена привратника также была осведомлена о некоторых особенностях этого святого человека. Если поутру он пьяным возвращался с какой-нибудь пирушки и Катя отказывалась впустить его, а Утиллии не было дома, тогда Григорий Ефимович обнимал привратницу, осыпал поцелуями и лез со всякого рода ухаживаниями, от подробного описания которых она скромно отказывалась.

И вообще привратницы сквозь маленький глазок могли наблюдать то, то выпадало из поля зрения сыщиков; по этой причине они получали от полиции специальную плату и им вменялось в обязанность докладывать о любом происшествии. И то что они самым точным образом описывали сыщикам любые события в доме, объяснялось не только желанием поболтать, но и чувством долга перед властью. Катя и Утиллия тем более охотно рассказывали о своих впечатлениях, потому что знали, что они в докладах полицейских чиновников дойдут до самых высоких государственных лиц и приобретут необычайную важность.

Иногда из своей квартиры выходил господин Нейштейн и завязывал с агентами беседу. Хотя он мог рассказать не так уж много, он обладал своеобразной манерой говорить таинственными намеками, за которыми, вполне возможно, скрывался глубокий смысл. Было ли это действительно так или нет, в этом сыщики сами не могли разобраться; они дословно заносили в протокол все рассказанное господином Нейштейном, и уж потом их начальство должно было разбираться, как относиться к этим странным намекам!

Так, например, полицейские записывали:

«24 января живущий на той же площадке Нейштейн заметил, проходя мимо: „Вашего патрона скоро отошлют в Царское Село, чтобы он зажег там все церковные свечи“».

Но в целом деятельность сыщиков редко ограничивалась беседами с господином Нейштейном. В дом входило и выходило несметное количество людей, и шпики из кожи вон лезли, чтобы успеть записать их имена. Когда в ворота входил новый посетитель, полицейские изо всех сил старались не привлекать его внимание. Они спокойно разыгрывали маленькие комедии, взбегали по лестнице, будто сами собирались посетить старца, или же непринужденными группами спускались вниз, чтобы затем, углубившись в невинную беседу, остановиться на передней площадке. Едва только незнакомый посетитель входил к Распутину, как тотчас же по лестнице распространялся возбужденный и таинственный шепот: один сыщик спрашивал у другого, не знает ли тот неизвестного гостя, все сбивались в кучу и усердно размышляли, чтобы потом сообщить как можно больше. Из карманов доставались карандаши и записные книжки, после чего следовало точнейшее описание незнакомца: его шляпа, одежда, цвет волос, был ли у него зонтик или какой-нибудь сверток. Особенно важны были пакеты, и узнать их содержимое было большой гордостью для каждого. В докладах начальству упоминались и бесконечные подношения.

«10 января: Анастасия Шаповаленкова, жена врача, подарила Распутину ковер».

«23 января: неизвестный священник принес Распутину рыбу».

«28 января: коллежский асессор фон Бок принес Распутину ящик вина».

«21 февраля: сегодня к Распутину приходил Николай Глазов и принес сверток с несколькими бутылками вина».

«14 марта: Симанович, секретарь Распутина, пришел с ящиком, в котором было шесть бутылок вина, икра и сыр».

«14 июля: инспектор царскосельских народных школ пришел к Распутину с ящиком вина».

В тех случаях, когда в доме одновременно появлялось несколько посетителей, следовало зафиксировать как можно больше их разговоров. Каждое предложение, даже если оно было не до конца услышано и неправильно понято, имело оно смысл или нет, заносилось в протокол. Агенты внимательно следили, с какими словами и с каким выражением лица принимала гостей Дуня, служанка Распутина, и с каким выражением провожала к выходу.

С удивительным прилежанием относились сыщики к трудной задаче, как можно точнее узнать о жизни и определить личность незнакомых людей пока они шли от ворот до двери в квартиру. С величайшим педантизмом они записывали каждую мелочь и таким образом, с помощью перечисления незначительных внешних черт, пытались описать в своих записных книжках непонятную и загадочную жизнь этих людей. Часто это были шляпа, сюртук или сверток посетителя; иногда агентам улыбалось счастье, и им удавалось завязать с незнакомцем разговор. После посещения Распутина какой-нибудь проситель становился разговорчив, чувствуя потребность поделиться с кем-нибудь своей радостью об удовлетворении его просьбы или же горя желанием выразить свое негодование по поводу отказа. Сияя от счастья, агенты отмечали в блокнотах то, что им удавалось узнать, благодаря таким разговорам:

«3 ноября: к Распутину приходила незнакомая женщина и хотела добиться, чтобы ее мужа, находящегося в госпитале лейтенанта, не высылали из Петербурга. В швейцарской она рассказала, как странно принимал ее Распутин: „Горничная открыла мне дверь и провела в комнату, куда затем вошел Распутин, которого я раньше никогда не видела. Он сразу же сказал, что я должна раздеться. Когда я выполнила его желание и последовала в соседнюю комнату, он едва выслушал мою просьбу, то и дело поглаживая мое лицо и грудь, и потребовал, чтобы я его поцеловала. Затем он написал какую-то записку, но мне ее не отдал, а сказал, чтобы я пришла на следующий день“».

«3 декабря: сегодня к Распутину впервые пришла госпожа Лейкарт, чтобы попросить за своего мужа. Распутин предложил, чтобы она его поцеловала, но она отказалась и ушла. Затем пришла любовница сенатора Мамонтова; Распутин попросил ее вернуться в час ночи».

«29 января: к Распутину заходила жена полковника Татаринова и потом рассказывала сыщикам, что старец в ее присутствии обнимал и целовал молодую девушку; это было ей настолько неприятно, что она решила никогда больше не приходить к нему».

«18 января: греческая подданная Каравиа тщетно требовала, чтобы ее с дочерью пропустили к Распутину. Возвращаясь, обе дамы разразились потоком ругательств, называли его проклятым мужиком и рассказали, что были свидетельницами того, как Распутин появился в „Вилле Роде“ в одной только рубашке и учинил там огромный скандал. Они говорили также и о том, что в Царском Селе появился молодой человек, который скоро превзойдет Распутина».

«30 января: к Распутину приходил священник церкви на Люблянке в сопровождении неизвестного. Священник ходатайствовал о чем-то как раз за этого незнакомца и просил Распутина лично посетить министра внутренних дел и сенатора Белецкого. Но Распутин отказался и лишь составил письмо. Уходя, священник посмеялся над Распутиным, так как тот едва умеет держать перо».

«5 февраля: после того как София Каравиа покинула квартиру Распутина, она рассказала агентам: „У него плохое настроение несмотря на то, что он провел крупную сделку“. Он уладил какие-то дела у банкира Рубинштейна, и тот заплатил ему за это пятьдесят тысяч рублей, и самой Каравиа Распутин обещал ходатайство перед министром Шаховским».

«7 февраля: сегодня у Распутина был купец Поперманн и, едва войдя, спросил, что случилось с чудесным старцем? А живущий на той же площадке Нейштейн поинтересовался, правда ли, что на вокзале Распутина избил какой-то офицер».

* * * *

Счастливым событием для агентов было прибытие посыльного из Царского Села или из какого-либо министерства, или из банка. Его задерживали на площадке, едва тот успевал позвонить. Они серьезно и настойчиво расспрашивали его, откуда он пришел, кто его послал, в котором часу покинул дом и с каким поручением. В швейцарской агенты осторожно вскрывали конверт с прошением и заносили его содержание в свои блокноты, после чего письмо снова тщательно заклеивалось и посыльный мог, наконец, звонить в дверь квартиры Распутина. Когда, выполнив поручение, посыльный вновь появлялся на лестнице, его опять окружали, спускались с ним по лестнице, сопровождали через двор до выхода на улицу и допытывались, кто его принимал в квартире и кто взял у него письмо. Если это был сам Распутин, сыщики обязательно осведомлялись о выражении его лица при чтении, старались узнать, что он сказал и были ли в комнате другие люди. Если же у посыльного был при себе письменный ответ, его немедленно вскрывали в швейцарской и только потом отдавали назад.

Посыльные государственной почты сами знали свои обязанности, так как им было приказано начальством вскрывать в швейцарской предназначенные для Распутина письма и телеграммы. То же вменялось и собственным его слугам. Когда хозяйки посылали их с каким-нибудь заданием, посыльные на несколько минут задерживались внизу и рассказывали полицейским агентам, о чем идет речь. Если они должны были отнести на почту письмо или телеграмму, то прежде всего отдавали написанное шпикам, которые немедленно снимали копию. Их блокноты были наполнены сообщениями о корреспонденции Распутина. С особой педантичностью регистрировались странные телеграммы Распутина, полные то библейского пафоса, то сухой деловитости:

«1 января: Распутин послал сельскому старосте в Покровское Тобольской губернии следующую телеграмму: „Добился разрешения, чтобы вы получили лес. Можете продавать, как только получите разрешение на вырубку“».

«10 января: Распутин подал телеграмму следующего содержания: „Анне Вырубовой, Царское Село. Не присутствуя лично, появлюсь в образе духа, посылаю ангела, чтобы успокоить и утешить тебя“».

«13 января: Распутин послал Вырубовой в Царское Село следующую телеграмму: „Сам Бог велит мне сообщить настоящую радость. Путь к истине вечно будут знать мои дети. Я же не знаю, доживу ли до этого“».

«18 февраля: Распутин отправил следующую телеграмму: „Вырубовой, Царское Село. Передай госпоже Головиной, что она должна посетить меня завтра в три часа“».

«30 марта: Распутин послал в Москву телеграмму следующего содержания: „Княгине Тенишевой. Рад Вашей чистосердечности. Целую мою дорогую“».

Далее Распутин телеграфировал Елене Дьянумовой: „Мое сокровище, душою с тобой, целую тебя“».

«12 мая: Распутин телеграфировал в Тобольскую губернию: „В течение трех месяцев в моем родном селе Покровское живет подозрительная личность. Ответ высылайте в Царское Село на имя Вырубовой“».

«11 октября: Распутин телеграфировал Варнаве: „Берегись шпиона“».

Слуги Распутина, купленные за крупные взятки, стремились поставлять агентам как можно более точные сведения о событиях, происходивших в квартире Распутина. Если в комнатах Распутина проходили длительные совещания или торжества, тогда горничная осторожно проскальзывала в коридор, где ее немедленно окружали и забрасывали вопросами шпики. Часто рассказывалось о таких страшных вещах, что бедные агенты от удивления теряли дар речи. Такие минуты были щедрой платой за длинные, скучные часы бесплодных наблюдений: пока Дуня страстным шепотом рассказывала о разврате в комнатах старца, взволнованные, раскрасневшиеся агенты со сбившимися на сторону галстуками и сдвинутыми на затылок шляпами жадно записывали в блокноты рассказы служанок о бесстыдных и диких сценах, происходивших в квартире:

«16 января: Распутин, в то время, когда у него была семья Пистолкорс, посадил к себе на колени проститутку Грегубову и при этом что-то бормотал».

«С 17 на 18 января у Распутина ночевала Мария Гилль, супруга капитана 145-го полка».

«26 января: Сегодня вечером у Распутина состоялся бал в честь какой-то выпущенной из тюрьмы личности, на котором все вели себя очень свободно. Гости пели и плясали до самого утра».

«16 марта: Около часа ночи к Распутину пришли восемь мужчин и женщин и оставались у него до трех часов утра. Все они пели и плясали, и уже совсем пьяные вместе с Распутиным вышли из дома».

«3 апреля: Около часа ночи Распутин привел неизвестную женщину, которая оставалась у него до утра».

«11 мая: Распутин привел в квартиру проститутку и запер в своей комнате, однако прислуга ее потом выпустила».

«В ночь с 25 на 26 ноября у Распутина была актриса Варварова».

Но не всегда агентам удавалось понять весь смысл и значение событий, происходивших в квартире Распутина. Довольно часто служанке не удавалось связаться со шпиками, или же она сама не могла сказать ничего более конкретного о цели этих посещений. Тогда полицейским не оставалось ничего иного, как по причине отсутствия более подробных сведений, хотя бы с точностью до минут, отмечать время прихода и ухода каждого гостя:

«8 февраля: Сегодня в 10 часов приходила госпожа Соловьева, в 10 часов 10 минут — Мария Головина, в 11 часов 50 минут — Татьяна Шаховская и ушла через 50 минут. Ровно в 12 часов Распутин принимал своего личного секретаря Симановича, в 12 часов 10 минут пришла жена штабс-капитана Зандетского, которая покинула его кабинет через 10 минут, в 12 часов приходил также певец Деревенский, в 12 часов 20 минут ушла Лопатинская, и в 12 часов 40 минут за Распутиным приехал неизвестный в военной форме.

В 1 час 35 минут появился тайный советник и сенатор Мамонтов, в 1 час 40 минут приходила госпожа Василевская в сопровождении госпожи Гар, обе дамы находились у Распутина в течение полутора часов. В 2 часа у Распутина появился Симанович с каким-то военным, но через двадцать минут они ушли. Затем приходила какая-то офицерская жена, пробывшая у Распутина двадцать пять минут, в 3 часа 30 минут к Распутину в третий раз пришел Симанович и оставался у него в течение получаса; в 4 часа 10 минут приходил Книрше и принес несколько бутылок вина, в 5 часов — госпожа Турович и госпожа Червинская, в 5 часов 10 минут — госпожа Соловьева и в 6 часов 20 минут, в четвертый раз — секретарь Симанович. В 6 часов 45 минут приходил Решетников, в 7 часов 20 минут — какая-то неизвестная дама, в 9 часов 30 минут — госпожа Добровольская, в 10 часов — Катарина Берманн, в 10 часов 10 минут — Книрше. В 11 часов 15 минут пришли еще пять человек, так что в общей сложности у Распутина собралось двадцать пять персон».

«9 февраля: гости разошлись в 3 часа утра. В 9 часов 45 минут пришла Анна Вырубова, в 10 часов 25 минут — госпожа Добровольская, в 10 часов 50 минут — дамы Головины и в 11 часов Мария Гар. Добровольская оставалась у Распутина в течение трех часов десяти минут, Гар — только два часа. В 11 часов 40 минут в военной машине № 5064 приехали Мануйлов, Осипенко и какой-то незнакомый чиновник и оставались у Распутина три часа. В 12 часов пришел Добровольский, пробывший час сорок пять минут; в 12 часов 30 минут в машине № 127 приехали епископ Варнава и епископ Августи; оба были у Распутина 40 минут».

«10 февраля: вчера около полуночи у Распутина появился какой-то мужчина, скорее всего Мануйлов, ушедший спустя некоторое время. В 11 часов утра пришла госпожа Вишнякова с какой-то незнакомой дамой, но Распутин не принял их. В 11 часов 40 минут пришла Мария Головина, в 11 часов 45 минут — фрейлина Лидия Никитина. В 12 часов 40 минут пришли госпожа Гар и какая-то дама, в час 20 минут госпожа Соловьева, также с какой-то дамой. В 2 часа Распутин вызвал машину № 224 и в 2 часа 10 минут уехал в ней вместе с Марией Головиной».

* * * *

Но с особым вниманием и точностью агенты отмечали передвижение самого чудотворца, его внешний вид, настроение и каждое слово. Довольно часто Распутин появлялся на лестнице в неряшливом домашнем халате и отправлялся к привратнице или портнихе Кате; в такие моменты в его исполненной чувственности огромной фигуре было что-то звериное. И агенты ограничивались сухими замечаниями подобного рода:

«9 мая: Распутин посылал привратницу к массажистке, но та не пришла. После чего Распутин пошел к живущей в этом же доме портнихе Кате и потребовал, чтобы та „составила ему компанию“. Портниха возразила, что у нее нет костюма, но тем не менее Распутин заявил: „Приходи ко мне на следующей неделе, и я подарю тебе пятьдесят рублей!“»

«2 июля: Распутин посылал привратницу за массажисткой, но той не было дома. Тогда он лично отправился в квартиру № 31 к портнихе Кате. По всей видимости, его туда не пустили, потому что он снова спустился по лестнице и потребовал от привратницы, чтобы та его поцеловала. Но та высвободилась из его объятий и позвонила в его квартиру, после чего появилась служанка и увела Распутина».

Когда бы Григорий Ефимович ни выходил из своей квартиры, собираясь пойти в церковь или в баню, или если у ворот его ждал автомобиль, чтобы отвезти его на «Виллу Роде» или в Царское Село, он всегда был одет строго и торжественно, на нем был черный кафтан, дорогая шуба, зимние сапоги и бобровая шапка. В такие моменты он превращался в глазах шпиков в почтенного «барина», и они испытывали бы к нему почти искреннее благоговение, если бы не его морщинистое, обветренное лицо, выдававшее в нем крестьянина.

Как только открывалась дверь, и на лестнице появлялась величественная фигура Распутина, толпу праздных, плохо одетых людей охватывало легкое возбуждение: они кланялись, снимали шляпы, некоторые подходили к нему и подобострастно желали доброго утра.

Он отвечал на их приветствия, добродушно и снисходительно улыбаясь. Он знал их всех и уже давно привык, уходя из дома или возвращаясь, встречать их на лестнице или в швейцарской. Он умел отличать агентов друг от друга: одних оплачивал Глобичев, начальник охраны, другие были из полиции, третьи служили у полковника Комиссарова, были еще шпики из дворцовой агентуры генерала Спиридовича и, кроме того, особо доверенные лица премьер-министра, министра внутренних дел, крупных банков, дельцов и иностранных послов. Так как все они не доверяли друг другу, то стремились лично узнавать как можно больше о жизни Распутина.

Григорию Ефимовичу льстило такое особое внимание к своей персоне. Агенты не только охраняли его безопасность, но и утверждали его в высоком мнении о себе. Когда он думал, как вся Россия заботилась о его жизни, какие усилия прилагались для сохранения его безопасности, на лице его появлялась довольная улыбка.

Разумеется, от его здравого крестьянского ума не оставалась скрытой и другая сторона такого надзора, и он прекрасно понимал, что это была не только охрана, но и слежка, и едва ли он мог сделать что-то, что завтра же не было бы известно всему Петербургу.

Но такая двойная деятельность полицейских, с одной стороны, охранявших его безопасность, а с другой — следивших за ним, при этом избегая друг друга, не беспокоила Распутина и не стесняла его. В их присутствии он вел себя, как обычно, с той беззаботностью и прямотой, которую приобрел благодаря покровительству царской семьи, страху врагов и преданной любви своих поклонниц. Он не имел ничего против полнейшей осведомленности придворных дам и господ, министров, полицейских чинов и директоров банков о том, сколько раз он возвращался домой пьяным и когда у него проводила ночь знатная дама или простая швея.

Его друзья из полицейского департамента и министерств иногда передавали ему то, что агенты доносили о нем, но это его никогда особенно не волновало; только иногда, когда ему казалось, что сыщики сообщили ненужные подробности или что-то неправильно поняли, он начинал немного злиться, требовал от шпионов объяснений, обзывал их крепкими крестьянскими ругательствами, после чего примирительно просил, чтобы они в будущем все-таки избегали таких сообщений.

Верные долгу, полицейские механически записывали во всех подробностях наблюдения такого рода:

«14 января: В 4 часа 30 минут дня Распутин с банкиром Рубинштейном и двумя дамами отправились в Царское Село. Сопровождавшему их агенту он недовольно бросил: „Один из вас доложил вашему начальству, будто у меня на коленях сидела какая-то женщина. Непорядок, что вы сообщаете о таких вещах. Ваша обязанность — охранять меня, а не распространять подобные сплетни!“»

Несмотря на такие незначительные недоразумения, Распутин разговаривал с охраной довольно дружески. Иногда он по-детски радовался, если удавалось ускользнуть от их наблюдения, с хитрой, лукавой улыбкой потихоньку покинуть квартиру, незаметно спуститься по черной лестнице и вскочить в проезжавшую мимо машину.

Если ему это удавалось, он подтрунивал над одураченными агентами и рассказывал им всякие байки: о том, где он был, какие гнусные поступки совершил, какие важные дела провернул, тогда как они об этом не имели ни малейшего понятия. «Что бы подумали, — говорил он с добродушной насмешкой, — придворные дамы, господа министры и директора банков, если бы узнали, где я сегодня был и что делал!»

Тем не менее он часто испытывал жалость к постоянному ненасытному любопытству агентов и довольно искренне рассказывал им то, чего они еще не знали. Со временем он стал доверять агентам генерал-майора Глобичева; им разрешалось сопровождать его по утрам в церковь или в баню, и часто по пути он обсуждал с ними очень важные политические или личные проблемы. Ему нравилась их преданность, их почтение к нему, он чувствовал, что они не просто пытались завоевать его доверие, выполняя свои обязанности, но испытывали в общении с ним настоящую радость, истинное наслаждение. Эти плохо оплачиваемые, незаметные, бедные чиновники часто от души веселились, когда Распутин отпускал довольно резкие, грубые шуточки и передавал им придворные сплетни.

Но и такое личное расположение не мешало им сообщать о Григории Ефимовиче даже такие подробности, о которых тот убедительно просил молчать. Конечно, они обещали выполнять его пожелания, но, на деле, тут же сообщали начальству не только тщательно скрываемые дела, но и просьбу Распутина.

Несмотря на все это, они очень хорошо относились друг к другу: агенты любили своего Григория Ефимовича, а Григорий Ефимович любил своих агентов, особое предпочтение отдавал Терехову, Свистунову, Попову и Иванову.

* * * *

Если сначала Распутин беседовал с агентами только по дороге в баню, в церковь или при случайной встрече, оставляя квартиру скрытой от их взоров, то позднее он почувствовал к некоторым сыщикам такое доверие, что стал иногда пускать их в комнаты. Это обстоятельство сыграло большую роль в день именин Распутина в 1916 году. Полковник Комиссаров самым строжайшим образом приказал своим агентам под любым предлогом обязательно проникнуть в квартиру Распутина и подробно сообщить обо всех событиях дня, ибо в полицейском департаменте предполагали, что придут подарки от «самых знатных особ», и надеялись сделать из этого определенные выводы.

С самого раннего утра агенты озабоченно сновали по вестибюлю, размышляя, как бы пробраться в квартиру. Спустя довольно продолжительное время на лестнице появился Распутин с маленькой племянницей Аннушкой; он был в хорошем настроении, позволил нескольким агентам сопровождать себя к заутрене и беседовал с ними самым дружеским образом. Когда по возвращении из церкви дошли до дверей квартиры Распутина, агенты услужливо предложили Аннушке помочь снять пальто, что Распутин снисходительно разрешил. Таким образом, несколько полицейских, к черной зависти их коллег, переступили порог прихожей.

В тот день Распутина просто засыпали приятными новостями. Едва он вошел, как, сияя от радости, подбежали домашние и показали множество роскошных и дорогих подарков, присланных за это время. Тут же позвонил телефон: Анна Вырубова желала «почтенному батюшке» счастья во всем и сообщила, что скоро придет; почти сразу же после этого пришел почтальон и принес чрезвычайно теплую поздравительную телеграмму от царской семьи.

Такое количество радостных вестей несказанно обрадовало и развеселило Распутина. Глаза его сияли, потому что в этот день он более, чем когда-либо, чувствовал, как его любят и почитают. С радушной улыбкой он повернулся к агентам и пригласил опрокинуть стаканчик мадеры за его здоровье и побыть с ним еще немного, вместе повеселиться.

Те не заставили просить себя дважды. Исполненные искренней благодарности, они пили вино Распутина и восхищались присланными ему подарками, в то же время осторожно отмечая их в своих записных книжках. Там были разного рода предметы из золота и серебра, ковры, столовые приборы, украшения для жены и дочерей Распутина, прекрасная мебель, картины, вина, пирожные и разные сладости; к каждому дару прилагалась визитная карточка. С некоторым удивлением, полицейские обнаружили и карточки своих собственных начальников: полковника Комиссарова, генерала Глобичева и других высоких чинов, а рядом визитки знатных дам, известных артисток, банкиров, дипломатов, дельцов.

Особенно лихорадочно забегали карандаши по бумаге, когда в квартире Распутина стали появляться гости и начался праздничный завтрак. Произносились речи, превозносившие значение Распутина для блага российского государства. Сам Распутин был в восторге и пил за здоровье каждого вновь прибывшего, пока, наконец, уже к вечеру, устав от чрезмерного напряжения, не сник. Но после небольшого отдыха он продолжил торжество в узком кругу, и к концу дня уже ни один из участников празднества не держался на ногах.

Полицейские также оказались втянутыми во всеобщую радостную суматоху и подливали Распутину еще и еще. Но скоро им пришлось приступить к выполнению своих прямых обязанностей, на этот раз не в качестве соглядатаев, а охранников Распутина. Рано утром в квартиру ворвались двое мужчин, вооруженных револьверами, и заявили, что их жены провели ночь у старца и они пришли отомстить за этот позор. Пришлось предупредить Распутина и обеих дам, немного задержать ворвавшихся, тем временем проводить женщин по черной лестнице, а затем показать дрожавшим от бешенства мужчинам, что в комнатах Распутина никого нет.

Но не всегда агентам требовались специальные предлоги, чтобы войти в квартиру Распутина: иногда достаточно было того, что Григорий Ефимович скучал. Тогда он сам приглашал сыщиков составить ему компанию и беседовал с ними обо всем, и даже о самой высокой политике.

Один из таких разговоров оказался настолько важным, что начальник полиции во время изучения докладов своих подчиненных даже остолбенел от неожиданности и удивления, а когда замешательство прошло, поспешил к министру, чтобы сообщить ему об этом.

Распутин вернулся домой рано утром совершенно пьяным, шатаясь, добрался до квартиры и попытался заснуть. Но ему это не удалось, и, мучимый головными болями, он снова появился на лестнице и пригласил сыщиков к себе на чай. Приятно удивленные, те последовали за ним и сели вокруг стола с пыхтевшим самоваром.

Какое-то время Распутин ел молча и размышлял о чем-то, опершись тяжелой от вина головой о ладонь. Наконец один из агентов спросил:

— Григорий Ефимович, почему ты печалишься? О чем задумался?

— Мне сказали, — ответил Распутин, озабоченно глядя перед собой, — что я должен решить, что же делать с Государственной думой. Я не могу ничего придумать! А что скажешь ты?

Агент, задавший Распутину этот неосторожный вопрос, уклончиво ответил:

— Я не должен думать, Григорий Ефимович! Иначе у меня будут неприятности с властями!

Распутин вновь на несколько минут замолчал, потом опять повернулся к сыщику и пробурчал:

— Знаешь что? Я пошлю в Думу царя, чтобы он лично открыл ее заседание. Если он сам туда поедет и поговорит с депутатами, они не отважатся говорить о плохом.

Когда это сообщение поступило в полицейское управление, оно сработало подобно взорвавшейся бомбе, так как стало известно сверхнеожиданное решение царя, нарушая все традиции, самому лично открыть заседание в Думе. Полицейские чины и министры понимали, что план, который им сообщил мучимый головными болями Распутин, был способен подтолкнуть царя к шагу величайшей политической важности.

Конечно, лишь изредка сообщения агентов были такими важными: обычно они ограничивались информацией о том, когда Григорий Ефимович проснулся, кто к нему приходил, когда он ушел из дома и в каком состоянии, пьяный или трезвый, в сопровождении женщин или один, в котором часу вернулся домой.

24 декабря сыщик записал:

«Около семи часов вечера Распутин принял Осипенко, секретаря митрополита Питирима; приблизительно часом позднее на машине приехали княгиня Шаховская, Александра фон Пистолкорс и какой-то неизвестный офицер, после чего все вместе уехали. В восемь часов вечера у дома остановилась машина с графиней Ольгой Крейц и дочерью государственного советника Головина. Головина поднялась в квартиру Распутина и быстро вернулась в сопровождении крестьянки Лапатинской; потом они поехали в Александро-Невскую лавру». 7 февраля:

«В дворцовом автомобиле приезжала госпожа Вырубова и потом уехала вместе с секретарем Распутина».

Часто бывало, что на Гороховую улицу приезжали целые компании, чтобы увезти Распутина на пирушку в «Виллу Роде», в «Донон», к цыганам или на частную квартиру. Тогда Григорий Ефимович вместе с друзьями весело проходил через вестибюль, а тайные агенты молча стояли, прижавшись к стене, и скромно записывали имена всех участников такого мероприятия.

Как только вся компания выходила из дома, сыщики подбегали к воротам и украдкой давали знак автомобилю, стоявшему на противоположной стороне, шофер которого находился на службе у полиции. Будто случайно тот подъезжал к шедшей по улице компании, и не было ничего странного в том, что Распутин и его друзья садились именно в эту машину, появившуюся перед ними в самый нужный момент.

Тем временем к дому № 64 подъезжал другой автомобиль, в который молниеносно вскакивало несколько агентов и который на определенном расстоянии следовал за машиной с Распутиным.

После того как Григорий Ефимович и его друзья выходили из машины и входили в какой-нибудь дом, агентам чаще всего удавалось мгновенно найти контакт с привратником этого дома. В общественных заведениях привлекались официанты и цыгане, и, соблазнив их деньгами, удавалось уговорить их время от времени незаметно покидать зал и подробно рассказывать сыщикам, что происходит внутри, кто находится рядом с Распутиным, что они пьют и едят, о чем разговаривают.

14 декабря было записано:

«В ночь с 13 на 14 декабря Распутин около двух часов утра покинул дом № 11 на Разъезжей улице в сопровождении двадцативосьмилетней жены почтенного господина Ясинского и в автомобиле отправился в Новую Деревню, в ресторан „Вилла Роде“. Учитывая довольно позднее время, его не хотели впускать, но Распутин начал колотить в дверь и оборвал звонок. Дежурному полицейскому он заплатил пять рублей, чтобы тот не мешал ему. После чего он со своей спутницей поехал в дом № 49 послушать цыганский хор Масальского и пробыл там до десяти часов утра. Затем оба, уже достаточно навеселе, отправились на квартиру Ясинской, откуда Распутин в двенадцать часов дня вернулся домой. Вечером он поехал в Царское Село».

17 декабря:

«Сегодня за Распутиным заехал автомобиль княгини Долгорукой и отвез его в отдельный номер гостиницы „Астория“. Там вскоре появился генерал Клейгельс, бывший градоначальник Петербурга, и оставался у Распутина до шести часов утра».

20 декабря:

«Распутин в сопровождении секретаря митрополита Питирима Осипенко отправился на Песочную улицу к почтенному господину Книрше, куда позднее были привезены из „Виллы Роде“ цыганский хор и два ящика с вином. Около двух часов ночи через окно можно было видеть, как Распутин плясал».

5 января:

«Распутин, Осипенко, служанка Дуня и Мюллер в конке отправились на квартиру Мюллера, взяв с собой корзину с вином».

13 января:

«Сегодня Распутин в сопровождении госпожи Иваницкой, какого-то неизвестного офицера и двух дам был в доме № 14 по Лиговской улице в гостях у вдовы государственного советника Митинского. В пять часов он вместе с офицером и госпожой Иваницкой ушел оттуда и вернулся домой. Иваницкая была немного навеселе, она надела сюртук Распутина и в таком виде уехала вместе с офицером. Распутин в автомобиле, присланном Поперманном, отправился в гостиницу „Европейская“, где шумела пирушка. В ней принимали участие Поперманн, кандидат юридических наук Коварский, директор международного банка граф Татищев и две неизвестные дамы».

21 января:

«Распутин с Марией Гар, одной из своих почитательниц, поехал к княгине на Песочную улицу, а потом один отправился в дом № 36 на Бассейной к актрисе Лерма, любовнице Мануйлова. Кроме Мануйлова, там еще был премьер-министр Штюрмер».

29 января:

«Сегодня вечером Распутин вместе с Филипповым были в ресторане „До-нон“».

11 марта тайные агенты сообщали:

«В 10 часов 15 минут мы наблюдали за Распутиным на Гороховой и проследовали за ним до дома проститутки, крещеной еврейки Грегубовой, откуда Распутин отправился в баню».

21 марта:

«Распутин вместе с Николаем Глазовым поехали в гостиницу „Норд“ к куртизанке Евгении Тереховой и оставались там два часа».

15 апреля:

«Распутин в сопровождении своего друга, настоятеля Мартьяна из Тюмени, заходил в дом № 45 по Лиговской улице к почтенному господину Пестрикову. Так как того не было дома, он принял участие в пирушке, которую устроил сын Пестрикова с несколькими студентами. Играл какой-то музыкант, много пели, и Распутин плясал со служанкой».

Если случалось, что привратники не соблазнялись деньгами, усердные тайные агенты карабкались по карнизу дома, где находился Распутин, и там, вытянув шеи, пытались заглянуть в окна. При этом они наблюдали иногда странные и загадочные картины, объяснить которые были не в состоянии.

Так, 14 мая они докладывали:

«Вчера в пять часов пополудни Распутин отправился к Белковской и Царевой в дом № 15 по Малой Садовой улице. Около десяти часов вечера окна квартиры были без света, но тем не менее агенты тайной полиции смогли установить, что одна из женщин прошла через более светлую залу и заглянула в темную комнату, в которой сидело несколько мужчин. Позднее мы увидели, как Распутин, явно подозревая опасность, выскочил из комнаты, схватил шляпу, трость и выбежал на улицу. За ним последовали двое мужчин, и мы услышали, как один сказал: „Вот он идет!“ Затем они снова вернулись в дом. Распутин вскочил в проезжавшую мимо машину и стоя ехал до Литейного проспекта, все время проверяя, не следует ли кто-нибудь за ним».

* * * *

В конце ежедневного рапорта обязательно было описание возвращения Распутина домой. После того как шофер автомобиля, в который он садился в ранние утренние часы на Гороховой улице, давал подробный отчет, агенты часто сопровождали своего подопечного вверх по лестнице до двери в квартиру, с одной стороны, чтобы помочь ему, отяжелевшему от вина, а с другой — чтобы схватить то или иное восклицание. После чего карандаши в последний раз за день принимались за работу и записывали в блокнотах возвращение святого человека.

14 октября:

«Распутин вернулся домой в час ночи в пьяном виде, обругал привратницу и упрекнул, что она приняла взятку от одного министра в размере двадцати пяти рублей. Затем заметил: „Он хотел меня похоронить, а теперь я его похороню!“»

6 октября:

«Распутин был в квартире купца Поперманна из Самары и спустя пять часов пьяным вернулся домой, поцеловал Поперманна на прощание. Поднимаясь по лестнице, спросил, не ждет ли его кто-нибудь на квартире. Когда ему ответили, что там две дамы, он спросил: „Они хорошенькие? Очень хорошенькие? Это хорошо, такие мне нужны!“ Около семи часов он покинул дом и подарил привратнице десять рублей; он производил впечатление заспанного».

14 ноября:

«Распутин пришел домой навеселе вместе с Татьяной Шаховской, потом ушел с ней и вернулся только около двух часов ночи сильно пьяный».

23 ноября:

«Распутин пришел домой в пять часов утра совершенно пьяный».

3 декабря:

«Распутин вернулся от Филиппова сильно навеселе».

5 декабря:

«Распутин вернулся пьяным в три часа утра».

7 декабря:

«Распутин пришел домой в семь часов утра; он был сильно пьян».

12 декабря:

«В 9 часов 50 минут утра Распутин пришел вместе с Варваровой; очевидно, он ночевал у нее».

2 января:

«Распутин пришел домой пьяным в час ночи».

8 января:

«Распутин вернулся от секретаря наградной канцелярии Нордмана около трех часов утра в сопровождении трех дам. Эти дамы оставались у него еще два часа».

14 января:

«Распутин вернулся домой в семь часов утра; он был совершенно пьян. С ним были Осипенко и какой-то неизвестный мужчина. Они разбили стекло в воротах; было видно, что еще раньше он где-то падал, так как у него распух нос».

18 января:

«Распутин пришел домой в половине восьмого в сопровождении двух мужчин и женщин; он был абсолютно пьян и прямо на улице пел песни. Незнакомцы проводили его до квартиры и затем ушли».

22 января:

«В пять часов утра Распутин пришел домой с Осипенко, неизвестным мужчиной и какой-то женщиной; он был совершенно пьян».

26 мая:

«Распутин с проституткой Грегубовой приехал домой в автомобиле купца Моделя. Он был абсолютно пьян, страстно целовал Грегубову и гладил ее по щеке. Когда Грегубова ушла, Распутин послал за живущей в том же доме портнихой Катей; но ее не было дома».

В течение многих лет на письменных столах охраны, полиции и министерств накопились целые груды таких протоколов. Постоянно поступали сообщения, когда Распутин встал, кто у него был, с кем он вышел из дома и в каком состоянии вернулся.

Из всего многообразия жизни, бесчисленных побуждений, особенностей, слов, настроений и событий, агенты с удивительным трудолюбием выбирали все, что происходило в краткие промежутки времени на пути между воротами и дверью в квартиру, по дороге в баню, церковь или к знакомым.

А в полицейских канцеляриях затем прилагались все усилия, чтобы с помощью сообщений с лестницы реконструировать образ этой такой богатой, пестрой и противоречивой жизни и таким образом на основании педантичных, но в то же время ничего не говорящих, наблюдений создавался своеобразный набросок человеческой личности.

Несмотря на все недостатки, этот портрет, составленный из докладов полицейских агентов, хотя и неполный, неточный, являлся ценным документом, потому что был вообще единственным документальным изображением старца, так как таинственная фигура Григория Ефимовича всегда оставалась непостижимой и недосягаемой не только для проницательных агентов, но и для их начальства, все они пытались уловить сущность наблюдаемого в цепочке ничтожных формальностей, из тысяч мелких наблюдений.

Собрание всех полицейских рапортов о Распутине, этот гротескно искаженный, но все-таки, несомненно, интригующий документ, вскоре превратился в величайшую ценность и переходил из рук в руки: министры, великие князья, принцессы, иностранные послы, дельцы и придворные заранее записывались на него и были счастливы, если им удавалось получить «Записки с лестничной клетки» хотя бы на несколько дней.

Глава девятая

Отец Григорий принимает

Посетитель, позвонивший в квартиру Распутина, сначала видел перед собой пожилую, среднего роста, кругленькую женщину в черном платье и белом платке на голове; Дуня, дальняя родственница старца и в то же время его служанка, мерила вошедшего недоверчивым взглядом серых глаз и спрашивала ворчливым голосом: «Вы приглашены? Да? Ну, тогда входите».

Если гость предварительно не записывался, тогда Дуня подробно узнавала о цели его визита и подвергала настоящему допросу. И только получив исчерпывающие ответы на все вопросы, она в своих стоптанных башмаках проходила через прихожую и исчезала за одной из дверей, чтобы сообщить о госте. Спустя несколько минут, она вновь появлялась и говорила либо: «Григория Ефимовича нет дома», либо: «Григорий Ефимович просит».

Распутин обычно вставал в шесть часов утра и отправлялся к заутрене в Афонское Подворье. Оттуда он приходил домой в сопровождении толпы почитателей, следовавших за ним до самой столовой. Там их уже ждал завтрак; в кругу многочисленных поклонников старец пил чай с черными сухарями, которые особенно любил. Кроме таких постоянных гостей, с которыми старец возвращался поутру из церкви, около восьми утра приходили самые разные посетители.

Почти всегда Распутина можно было застать дома в десять часов утра. Была ли у него перед этим бурная ночь или же до обеда он должен был нанести неотложные визиты, все равно около десяти часов он почти всегда был в своей квартире, ожидая ежедневного звонка из Царского Села.

Если в это время звонил телефон, к аппарату тотчас подбегала Дуня и кричала: «Это номер 646-46», спрашивала сначала недовольным тоном, кто звонит, но узнав, что говорит Царское Село, отвечала уже значительно вежливее и услужливее, что немедленно позовет Григория Ефимовича. После чего громко кричала, чтобы Распутин услышал в рабочем кабинете: «У аппарата Анна Александровна!»

Распутин торопливо подходил к телефону, и были слышны только следовавшие один за другим его короткие вопросы: «Ну, как дела? Ну, что новенького, милая? У меня гости, ну ничего, я приду!»

От содержания беседы с Анной Вырубовой в значительной степени зависело его настроение на первую половину дня. Кроме того, «разговор в десять часов утра» был очень важен для ожидавших в приемной просителей. Едва только било десять часов, как у старца один за другим начинали появляться полковник Комиссаров, князь Андроников, банкир Рубинштейн, доверенное лицо гофшталмейстера Бурдукова, кроме того, множество политиков, и все надеялись уловить то или иное неосторожное слово в разговоре с Царским Селом.

Такие «гости к десяти часам» оставались обычно всего несколько минут, пока не узнавали все, что считали нужным; затем они уходили, быстро спускались по лестнице и уезжали в автомобилях, чтобы побыстрее сообщить заинтересованным компаньонам содержание разговоров с Григорием Ефимовичем.

Тем временем приемная наполнялась просителями и посетителями, располагавшимися на низких скамьях и креслах. Они терпеливо, часто по нескольку часов, ожидали аудиенции у старца, чтобы, наконец, изложив свою просьбу, уступить место вновь прибывшим. С восьми часов утра и до позднего вечера в приемную Распутина валом валили люди. Случались такие дни, когда посетителей было так много, что некоторые вынуждены были ожидать на лестнице; особенно большой наплыв был в праздники. Дочь Распутина рассказывает, что в такие дни даже на улице было полно народа: «Повсюду стояли автомобили, экипажи, длинные очереди людей более бедных сословий. Тогда жильцы дома насчитывали не одну сотню посетителей».

Общеизвестно, что Распутин был любим при дворе, находился на хорошем счету и вследствие этого оказывал значительное влияние на высших государственных и церковных сановников, и это обстоятельство делало его прямо-таки «всемогущим» в глазах бесчисленных чиновников, офицеров, маклеров и политиков, а также людей, находившихся в конфликте со светской или духовной властью.

Повсюду рассказывали, что Распутин влияет на судьбы страны больше, чем сам царь, потому что он единственный при любых обстоятельствах мог настоять на своем; за это по народному обычаю ему дали прозвище «царь над царем».

Распутину не только приписывалась неограниченная полнота власти, в нем видели святого человека, обладавшего сверхъестественными мистическими способностями. Распространялись удивительные легенды о том, что старец может заглянуть в душу любого, предсказать будущее и вылечить с помощью взгляда или прикосновения руки.

Утверждали, что, подобно Христу, Распутин совершал чудеса. И не только крестьяне, последовавшие за старцем в столицу, твердо верили в его божественную силу; широкие круги петербургского общества также видели в этом простом, неуклюжем крестьянине из Покровского вновь воскресшего Спасителя.

Еще несколько десятилетий назад некоторые петербургские кружки обращались к учению хлыстов и в самых аристократических кругах образовывались так называемые «корабли» чисто сектантского характера. Поэтому Распутин нашел в Петербурге подготовленную благодатную почву для своего появления в качестве Спасителя. Конечно, его слава распространялась тайно, как принято у «хлыстов», и именно эта таинственность придавала ему большую значимость. Мужчины и женщины всех возрастов и сословий, княгини и служанки приходили к отцу Григорию и трепетно ожидали, когда им позволят на коленях вымолить благословение этого бога, ставшего вновь человеком.

* * * *

С той же скоростью, как и слухи о божественной силе, распространялась из уст в уста другая тайна, пока о ней не узнали все заинтересованные лица: Распутин всегда готов посредничать в освобождении от военной службы, отмене тюремного заключения, раздаче ценных подарков и денежных сумм. Одновременно стали известны и размеры денежных сумм, цены подарков, с помощью которых можно купить посредничество старца.

Если состоятельные господа в столице шептались о продажности Распутина, беднота считала, что, хотя Григорий Ефимович и принимает в качестве платы подарки, это вовсе не является непременным условием получения от него помощи. Когда зажиточные крестьяне, богатые вдовы, преуспевающие дельцы или честолюбивые кандидаты в министры после изложения просьбы оставляли на столе деньги, Распутин без малейших угрызений совести или смущения убирал их в глубокие карманы своих бархатных штанов; но он оставался таким же любезным, добрым и готовым помочь, если проситель приходил к нему с пустыми руками и с пустым кошельком. Похоже, он был даже приветливее и благосклоннее к бедным, чем к богатым; по крайней мере то, как он принимал подарки, позволяло заключить, что мелкие дары малоимущих были для него дороже ценных подарков состоятельного человека.

Когда какой-либо преуспевающий делец вручал ему очень большую сумму денег, Григорий Ефимович едва цедил слова благодарности и обращался с ним высокомерно и надменно, даже грубо; напротив, дары простых людей, пришедших засвидетельствовать свою благодарность старцу за оказанную им помощь какой-нибудь мелочью: бутылкой вина, кругом сыра или иконой Божьей Матери, он принимал с бурной радостью. Часто в таких случаях он звал Дуню, своего секретаря Симановича или дочь Матрену и говорил им:

— Вот видите, какой ценный подарок мне сделал этот милый человек! Поистине настоящий жертвователь!

Распутин умел обходиться с самыми беднейшими с таким безграничным тактом, что они уходили от него бесконечно уверенные, что их дары более всего порадовали святого отца.

Но старец не только охотно просил за бедняков, не требуя при этом у них вознаграждения, ежедневно он также принимал огромное количество просителей, ожидавших от него денег. Они редко разочаровывались в своих надеждах. Григорий Ефимович давал охотно, часто и много, и не было необходимости долго просить его или рассказывать о случившихся бедах. Едва за содействие в какой-нибудь операции или освобождении от воинской повинности он успевал получить пачку банкнот и, не пересчитывая, засунуть в карман брюк, как снова доставал эти купюры и отдавал бедным просителям. Это могла быть мать, хотевшая поехать к своему больному сыну в отдаленную губернию, но не располагавшая для этого достаточной суммой денег; здесь можно было встретить отца, по причине бедности не имевшего возможности послать своих детей в школу; там руку протягивал больной, чтобы получить деньги на врача. Достаточно часто случалось так, что Распутин все, что получил утром от богатых дельцов, в течение дня раздавал просителям, в отличие от тех высоких государственных сановников, которые возмущались продажностью Распутина, но при этом вымогали деньги там, где только было возможно, не жертвуя ни копейки на чужие нужды. При том размере сумм, поступавших к Распутину, оставалось достаточно денег для него самого, принимая во внимание, что помощники и компаньоны по сделкам изрядно обманывали и обкрадывали его, так как Григорий Ефимович, несмотря на крестьянскую хитрость, был в общем наивным и доверчивым человеком и не любил считать. То, что оставалось у него от ежедневных приношений за вычетом кражи и благотворительности, он использовал для собственных нужд или клал в ящик письменного стола, где он копил приданое для дочери Матрены; ее руки просил сын его друга Соловьева, и для старца было делом чести по возможности обеспечить материально молодую пару.

Сам он не умел обращаться с деньгами и спускал их так же легко, как и получал; неоднократно Распутин жаловался, что у него «дырявые руки». Но в общем ему требовалось довольно немного для содержания себя и своей семьи. Его квартира была обставлена скромно и без особой роскоши, и хотя он много пил и ел, это в большинстве случаев оплачивалось подарками друзей и особенно поклонниц. Его жена и дети также жили простой крестьянской жизнью, несмотря на то, что и они часто получали подарки.

При таких обстоятельствах стопка банкнот в ящике стола постоянно росла, и сам Распутин по-детски радовался этому. С наивной гордостью рассказывал он каждому посетителю, как увеличивается приданое его дочери; а в ночь перед смертью он с удовлетворением заметил, что будущий зять не будет разочарован приданым.

Кроме просителей, приходивших к Распутину с деньгами и подарками, и тех, которые появлялись, чтобы получить что-нибудь, существовала еще третья категория посетителей. Это были женщины и девушки, просившие у старца о протекции и ходатайстве, когда речь шла о благополучии и карьере близких им людей, и предлагавшие ему в качестве оплаты не деньги, а прелестную улыбку, многообещающий взгляд и чувственные губы. Каждая из них уже прежде слышала, что ни один самый ценный подарок не может так расположить старца, как женские прелести. Если ему нравилась улыбка, соблазнительные телодвижения просительницы, предлагавшей саму себя в качестве подарка, тогда он принимал этот бесценный дар с радостью и готовностью, и не жалел сил, чтобы выполнить желание своей прелестной гостьи. В таких случаях он приводил в движение самые высокие власти и лично царя и царицу, даже если просительница была крестьянкой или скромной служанкой.

Но были женщины, приходившие к Распутину с просьбой и, тем не менее, оказывавшие сопротивление его жадным взглядам, то ли потому, что их любовь уже принадлежала кому-нибудь другому, и они хотели сохранить для него свою чистоту, то ли им не нравился пожилой неопрятный мужик с лохматой бородой и черными ногтями. Тогда Григорий Ефимович выражал свое разочарование и досаду, становился иногда резким и грубым, но скоро опять превращался в доброго святого отца и употреблял все свое влияние и связи и для этих просительниц. Потому что, как и любой другой дар, физическая близость была желаемым, но не обязательным условием для получения его помощи.

Хотя редко случалось, что подобные просительницы холодно укрывались от чувственного желания Распутина. Большинство из них были счастливы похвастаться не только его протекцией, но и чувственной симпатией, и многие прямо-таки гордились тем, что святой человек удостоил их своей любви. В то время у многих женщин и девушек из различных слоев Петербурга и провинций было сладостное и в то же время благоговейное желание быть принятыми в «таинственное наисвятейшее» общество старца. Когда какая-то послушница однажды отказалась исполнить желание Распутина, одна из его восторженных учениц, замужняя женщина, удивленно спросила:

— Почему вы не хотите принадлежать ему? Как можно святому в чем-то отказать?

Молодая женщина возмущенно возразила:

— Разве святой нуждается в греховной любви? Что же это за святость?

— Он освящает все, к чему приближается, — прозвучал уверенный ответ ученицы.

— И вы бы с готовностью исполнили его желание?

— Конечно! Я уже принадлежала ему и горжусь этим!

— Но вы же замужем! Как относится к этому ваш муж?

— Он считает это великой честью! Когда Распутин жаждет какой-нибудь женщины, то мы видим в этом знак Божий, не только мы, женщины, но и наши мужья.

Именно у Григория Ефимовича женщины находили исполнение тех обоих желаний, единство которых прежде казалось им невозможным: религиозное спасение и удовлетворение плотских инстинктов. Их старый приходский священник, конечно же, обещал им чистоту и душевный покой только в том случае, если они будут вести безупречную чистую и добродетельную жизнь, но слишком уж это требование противоречило тому, чего желали грешное тело и жаркие губы. Путь к Богу требовал отказа от чувственных радостей, путь к чувственным радостям уводил от Бога.

И тут пришел отец Григорий и возвестил этим женщинам, истерзанным мучительным разладом между душой и телом, свое новое учение, что грех не означает пути в ад, а гораздо более быструю и надежную дорогу к спасению. Тот, кто хочет действительно попасть к Богу, должен сначала пройти через грех. Так своей новой верой Распутин сумел устранить противоречие между телом и душой, между религиозным и чувственным спасением, так как в глазах учениц он был олицетворением Господа, то общение с ним ни в коем случае не могло быть грехом. Поэтому женщины, в которых до сих пор боролись религиозные и чувственные страсти, нашли в объяснениях Распутина, этого «праведного сатира», счастье, впервые в жизни не омраченное угрызениями совести.

* * * *

Эти противоречившие друг другу сведения о чудесном старце, о его безграничном влиянии при дворе, его целительных способностях, благотворительной деятельности, посредничестве в сделках, продажности и учительстве о спасении души во плотском грехе, — все это привело к тому, что к нему стремилось несметное количество народа из самых различных слоев с их разнообразием надежд, желаний и просьб. Его приемная стала таким образом пестрым меняющимся миром, который по внешнему облику уже, будто археологический раскоп, отражал все русское общество, от простого мужика до самого высокого сановника, от последней уличной проститутки до неприступной, всем известной красавицы, от оборванного нищего до офицера в роскошном мундире. Вся Россия была представлена в этой приемной: глубокая вера, страстное желание познать истинного Бога и искреннее смирение рядом с низменной, греховной похотью, беззастенчивый карьеризм, коррупция, страсть к наживе и зависть.

Там сидели старшие офицеры, увешанные орденами, и ожидали старца, чтобы он ускорил их повышение; одетые в черное монахи и священники с большими крестами на животе терпеливо ждали в надежде получить приход, министры и государственные чиновники спешили сюда сразу же после своего назначения, чтобы заслужить благосклонность всемогущего чудотворца; дельцы, маклеры и игроки на бирже надеялись достичь с помощью его протекции больших успехов. Крестьяне с лохматыми бородами, бывшие сектанты, с кем в родных местах поступили несправедливо, держали в огрубевших руках прошения; студенты просили денег для оплаты учебы, больные умоляли помочь в лечении, бедные вдовы хлопотали о получении пенсии для детей.

Среди пришедших безгранично доверчивых посетителей сидели и другие, которых привели сюда простое любопытство или страсть к шпионажу, к ним можно отнести толпу посыльных, непрестанно приносивших и уносивших письма и посылки.

Среди просительниц можно было увидеть интеллигентных дам, надеявшихся с помощью ходатайства Распутина выхлопотать для кого-либо место по службе; другие женщины просили за своих мужей, братьев или любовников, чтобы отсрочить ссылку или освободить от воинской повинности.

Можно было встретить даже монахинь; они приходили, чтобы испросить благословения у святого старца, как и многочисленные простые крестьянки, в благоговении ожидавшие позволения поцеловать край его одежды. Всякого рода несчастные, преследуемые судьбой женщины, просили его совета в различных светских и духовных вопросах; уволенные молоденькие служанки, уличные девки с ярко накрашенными лицами, пожилые женщины в платках из набивного ситца, а также княгини, графини, актрисы и танцовщицы. Все они смотрели на Распутина с благоговейным почтением и называли его «отец Григорий».

По некоторым из этих женщин, по их нерешительному поведению и робкому, нервному ожиданию сразу же можно было определить, что они пришли сюда впервые, тогда как другие входили с непринужденностью и уверенностью постоянных гостей. Уже то, как служанка принимала пришедших, позволяло отчетливо видеть такое деление на две группы. Только те посетительницы, о которых Дуня заранее знала, что старец впустит их в свои комнаты, могли снять в прихожей пальто. Кто уже однажды переступил порог столовой или спальни, становился в Дуниных глазах членом более узкого круга и пользовался всякими маленькими преимуществами, верхняя одежда таких гостей занимала постоянное место на вешалке.

Членам «интимного кружка» вообще не обязательно было проходить через общую приемную, когда они посещали Распутина. Они могли подниматься и спускаться по черной лестнице, по которой можно было проникнуть в квартиру через маленькую, узкую кухню, постоянно загроможденную ящиками и коробками. Просители в прихожей могли видеть этих почитательниц в тех случаях, когда какая-нибудь из них вдруг выходила из одной двери, чтобы снова скрыться за другой, или если она высматривала кого-то.

Такое таинственное появление самых близких приверженок Распутина давало часами ожидавшим посетительницам материал для различных удивительных домыслов. Для них женщины, пользовавшиеся правом находиться в «святыне старца», были особенными существами, и о них рассказывались самые невероятные сплетни.

О большинстве из сподвижниц Распутина женщины в приемной могли с уверенностью сказать, кто они и с какого времени принадлежат к свите старца; особенно хорошо была известна прислуга, постоянно находившаяся в квартире.

Прежде всего, это была неутомимая верная служанка Распутина, монахиня Акулина Никичкина, тихая и любезная женщина в одежде сестры милосердия. Она была крепкого, немного грубого сложения, у нее были обыкновенные крестьянские, но правильные, и поэтому почти красивые черты лица, умный, чистый и твердый взгляд. В близких кругах ее из-за этой чистоты, в которой не было ни малейшего намека на чувственность, называли «праведницей».

Когда она на мгновение выходила из внутренних комнат в переднюю, сплетничавшие женщины замолкали, и все смотрели на нее с благоговейным удивлением. Ведь было известно, что из всех сподвижниц Распутина она была самой преданной, повсюду следовала за ним и слепо подчинялась всем его желаниям. Ничто, даже все более распутный образ жизни старца, не могло поколебать ее веры в его святость.

В женском монастыре святого Тихона в Охтое, в глубине уральских лесов, монахиня Акулина вместе с другими сестрами вела спокойную и созерцательную жизнь, пока ее вскоре после пострижения не прихватила непонятная и странная болезнь. Во время страстных молитв в келье перед образом Спасителя ею все чаще овладевал лихорадочный экстаз с последующими жуткими судорогами, и эти приступы повторялись через все более короткие промежутки. Скоро монахини Охтойского монастыря, дрожа от ужаса, шепотом передавали друг другу, что в бедную Акулину вселился дьявол.

Как-то раз вечером, когда Акулина после молитв перед образом Спасителя снова каталась в безумных судорогах и конвульсиях, в ворота монастыря постучал незнакомый пилигрим Григорий Ефимович, странствовавший в то время по Уралу, вошел и попросил приюта.

Как только он услышал дикие крики монахини и узнал от сестер, что в Акулине сидит дьявол, он попросил, чтобы его провели в келью, и пробыл с ней довольно долгое время, чтобы с помощью особых молитв и духовных упражнений изгнать из нее зло.

Когда бледный, со сверкающими глазами, он вышел из кельи, то сообщил робко ожидавшим монахиням, что Бог помог ему в борьбе и позволил навсегда прогнать дьявола из тела Акулины. Вскоре из кельи вышла молодая монахиня, вылеченная, избавленная от недуга, со счастливо сияющими глазами.

Это первое чудо святого отца Григория, вновь воскресшего Спасителя из Покровского, было с благоговением занесено в летопись Охтойского монастыря, а сестра Акулина, с согласия настоятельницы, посвятила свою жизнь спасителю и возвещала повсюду о силе его святости.

Все посетители знали монахиню Акулину и почти все любили ее, так как она нередко принимала письменные прошения и передавала ответы старца. Часто было слышно ее милое сопрано, когда во время совместной трапезы с ученицами она пела песню «Странник», затем вступал приятный голос Распутина. Ее пение было хорошим, но грустным, особенно когда по окончании народной песни она затягивала церковные гимны. Довольно часто можно было видеть, как ее красивая фигура скользила по прихожей или выходила в одну из дверей.

Еще одна женщина из окружения Григория Ефимовича давала ожидавшим дамам материал для разговоров: Ольга Владимировна Лохтина, супруга статского советника Лохтина. Когда-то у нее была неприятная история с необузданным иеромонахом Илиодором, который во время посещения монастыря в Царицыне пытался соблазнить ее, когда ему это не удалось, он объявил своим многочисленным почитателям, что в Лохтину вселился злой дух. После чего ученики Илиодора набросились на женщину, сорвали с нее одежду и за ноги привязали к телеге, которую пустили бешеным галопом. Прибежавшие крестьяне в последний момент освободили несчастную, но все равно с того дня она страдала тяжелым нервным заболеванием и душевным расстройством.

Через госпожу Головину Ольга Лохтина познакомилась с Распутиным, и он постарался ее вылечить, и какое-то время казалось, что это ему удалось. Но вскоре ее безумие приняло новую форму и перешло в религиозное поклонение самому старцу. Если она встречала Григория Ефимовича, она падала перед ним на колени и громко славила его, как Христа и Спасителя. Она была целиком и полностью уверена, что Распутин — олицетворение Бога на земле, и пыталась убедить всех и вся в том, что каждое прикосновение старца действует исцеляюще. При этом она публично признавалась, что отвечала на любовь Распутина и открыто гордилась этим: «То, что святой сделает, освящается, к чему он прикоснется, на то нисходит благодать Божия, то, что он любит — свято! Поверьте мне, сестры, тело того, кто отдастся этому божеству, станет божественным!»

Часто она замирала, скрестив руки и склонив голову, и если кто-нибудь громко разговаривал, недовольно взглянув на него, говорила: «Здесь у батюшки Распутина — как в церкви! Здесь должна царить тишина!»

Ольга Владимировна прежде была всей душой предана православной Церкви, но ее фанатичное поклонение Распутину привело к тому, что она прокляла духовенство как еретиков и изменников. Но все неприятности, которые ей приходилось переживать из-за веры в отца Григория, никоим образом не могли поколебать ее уверенности. Она почитала Распутина, как божество, сама вела жизнь мученицы, спала на голых досках, подложив под голову полено.

Часто в приемной Распутина можно было видеть пожилую даму с хорошенькой молодой девушкой; в поблекших глазах матери так же, как и в мечтательном взгляде дочери, было выражение полной отрешенности. Госпожа Головина, вдова статского советника Головина, и ее скромно одетая светловолосая дочь Мария принадлежали к самым близким и преданным поклонницам Распутина. Обе были в родстве с Анной Вырубовой, и Муня, как обычно ласково называли дочь, была любимицей старца, она безумно любила одного молодого аристократа и после его внезапной смерти впала в глубокую печаль. Случайное знакомство с Григорием Ефимовичем вселило в нее уверенность, что этот человек послан ей Богом в качестве утешителя; с этого момента она всю свою жизнь посвятила служению старцу и вскоре полностью оказалась под его влиянием. При виде его она начинала дрожать всем телом, щеки покрывались румянцем, глаза приобретали странный блеск. Мать также разделяла эту безграничную веру в святость Распутина и почти всегда сопровождала дочь в его дом.

Частой посетительницей была также супруга одного полковника, оперная певица с красивым звучным голосом. Супруг знал об ее отношениях со старцем, но не препятствовал этому, потому что и он был убежден, что общение со святым человеком может пригодиться его жене. Иногда певица звонила Распутину и по телефону исполняла какую-нибудь из его любимых песен. Тогда Григорий Ефимович подзывал своих подруг, давал им трубку по очереди послушать и просил певицу спеть цыганский романс «Тройка» или песню «Барыня», иногда он даже плясал с телефонной трубкой в руке.

Среди женщин, постоянно окружавших Распутина, наряду с теми, которых он излечил от болезни или утешил в глубокой печали, были и такие, чьи души терзала беспокойная чувственная страсть, и они открыто искали у Распутина освобождения от грешных желаний. Григорий Ефимович, как в то верили посвященные в «хлыстовские мистерии», превзошел всякую греховность, благодаря «тайной смерти», и достиг «высшего праведного бесстрастия». Он сам часто объяснял своим ученицам:

— Бог наградил меня бесстрастием; я касаюсь женщин, и мне кажется, будто я касаюсь дерева. У меня нет страстных влечений, и дух бесчувственного покоя исходит от меня к женщинам, которые рядом со мной, так что и они становятся святы и чисты!

К этим поклонницам принадлежала высокая молодая девушка, по имени Маша, в гимназическом платье, которая уже в приемной выделялась своим необычным поведением и странным отталкивающим выражением лица с тяжелым подбородком, низким выпуклым лбом и серыми неприветливыми глазами. Лицо было белое, словно мел, тусклые светлые волосы она стягивала в большой узел, а челка часто падала на глаза, из-за чего ей приходилось каждую минуту нетерпеливо встряхивать головой. Подобно животному, она острым языком часто облизывала полные полуоткрытые ярко-красные губы, чтобы затем, судорожно зевая, скрыться за ближайшей дверью.

Гораздо симпатичнее в сравнении с ней казалась Вишнякова, няня наследника, также принадлежавшая к узкому кругу Распутина, и она отдалась старцу в твердом убеждении, что этим сможет изгнать из тела дьявола чувственности. Подобное произошло с двумя светскими дамами, княгиней Долгорукой и княгиней Шаховской, женщиной с ясными темными глазами, одетой, как сестра милосердия, оставившей из-за Распутина дом и детей; они также на несколько мгновений появлялись в приемной, иногда в сопровождении простой крестьянки Лопатинской, как и они, принадлежавшей к «близким».

Эти женщины без всяких раздумий отдались Распутину, потому что, по их мнению, преданность плотская и духовная должна была привести к вечному спасению. Именно Распутин обладал чудесной способностью изгонять «дьявола чувственного удовольствия», поэтому женщины шли к нему так же, как идут к врачу, который может вылечить их от болезни; и ни одна не чувствовала, что совершает что-то неприличное или предосудительное.

Даже члены семьи Распутина, его жена и дочери, были уверены в его чудодейственной силе. Прасковья Федоровна относилась к образу жизни супруга спокойно, терпеливо и без каких-либо упреков, так как ее скромное смирение было исполнено веры в посланную Богом высокую миссию Григорию Ефимовичу и в то, что его распутство служит святой цели. Она глубоко почитала его и была ему верной служанкой.

Дочери Матрена и Варя относились к отцу с глубоким уважением и восхищением и твердо верили в его божественную миссию.

Его старшая дочь Матрена, ревностно славившая отца, особенно часто принимала участие в собраниях женских кружков в его столовой. В ее более поздних дневниках можно найти записи, свидетельствующие о любви к отцу.

«Впервые, — пишет она в 1918 году, — я снова почувствовала близость моего дорогого отца, которого нет в живых уже более года. Хотя мы не можем услышать его голос, мы ясно ощущаем его присутствие здесь. Я сама видела его во сне, похожие видения были у Ольги Владимировны Лохтиной. Вчера она говорила об учении моего отца, и было такое чувство, будто ее устами говорил его собственный дух. Со вчерашнего дня я еще сильнее полюбила Ольгу Владимировну; она рассказала мне, что была на Гороховой улице в Петербурге, отыскала дом моего отца и ясно почувствовала, что в нем живет его дух».

Кроме дочерей Матрены и Вари, у Распутина был еще сын по имени Митя, он был немного глуповатый парень, постоянно смеялся и странно мигал, в остальном же был добрым юношей, безгранично привязанный к отцу, а тот очень любил его, именно из-за его недостатков. Во время войны старцу удалось добиться для сына места помощника санитара в императорском госпитале и таким образом он оградил его от опасностей военных действий.

То уважение, которым Распутин пользовался в кругу своих близких, привело к возникновению в семье патриархальной атмосферы тесной привязанности друг к другу. Его родные только и заботились о нем и старались сделать его жизнь как можно более приятной, тогда как он, исполненный нежности, обеспечивал их благосостояние. Семья была не последним фактором, побуждавшим Григория Ефимовича принимать со всех сторон взятки и богатые подарки, если его приглашали к праздничному обеду, он возвращался домой с полными карманами и одаривал жену и дочерей самыми разными лакомствами, что доставляло ему большое удовольствие.

Таким образом, Распутин был окружен людьми, которые изо всех сил старались делать ему добро, защитить его и устранить горести и заботы повседневной жизни. Одновременно с этим его последователи, знатные княгини и придворные дамы, а также простые крестьяне, и члены его семьи были преданными апостолами, возвещавшими его святость.

* * * *

Если Распутин не был в Царском Селе или в столичных канцеляриях, если он не вел в рабочем кабинете переговоры с финансовыми магнатами, то чаще всего его можно было найти в столовой в кругу учениц. Откуда бы он ни возвращался домой, первым делом он шел в эту «святыню», где его уже нетерпеливо ожидали женщины. Они находились там в течение всего дня, сидели вокруг большого, богато накрытого стола, украшенного цветами, рассказывали о чудесных событиях из жизни Григория Ефимовича и пытались проникнуть в скрытый смысл его слов.

Даже если он отсутствовал всего в течение получаса, все равно, в тот момент, когда открывалась дверь и он входил, разыгрывалась одна и та же сцена восторженного приветствия: женщины вскакивали со своих кресел, подбегали к «святому отцу», окружали и ласкали его, пока он не поднимал правую руку, благословляя каждую в отдельности, и запечатлевал на волосах отеческий поцелуй. Задыхаясь от счастья, они отходили от него, глубоко потрясенные этим благословением, и рассаживались вокруг стола.

Григорий Ефимович обычно опускался на предложенное ему место, принимался за еду и между делом коротко говорил о Боге и спасении. Его почитательницы привыкли, что от столь возвышенных тем он вдруг переходил к совсем иным вопросам и, не переводя дыхания, рассказывал последние двусмысленные анекдоты из собрания князя Андронникова. Старательно пережевывая, он потчевал сотрапезников сплетнями о высшем петербургском обществе, говорил о связи старого слабоумного Протопопова с какой-то медсестрой, затем передавал новости из Ставки и вдруг погружался в самую гущу тайн высокой политики Царского Села. Иногда в дверях показывалась голова какого-то юноши, странно улыбавшегося и подмигивавшего обществу. Если кто-нибудь из новых членов кружка пугался и спрашивал, кто это, Распутин добродушно отвечал:

— Это мой сын Митя. Он немного не в себе. Ему все кажется забавным, и он смеется целый день напролет!

Пока старец болтал о разных вещах, шутил и одновременно с этим не переставая пил и ел, он подзывал к себе то одну, то другую ученицу, клал ее голову к себе на колени, гладил и ласкал ее, затем внезапно начинал проповедовать свое учение.

Восторженные женщины на этой странной трапезе накладывали себе то же, что и он, ели, когда он ел, поднимали рюмки, как только он подносил ко рту свой бокал. Они с одинаковым благоговением внимали его речам о Боге, пути к спасению и историям достаточно неприличного содержания, рассказанным ему Андронниковым. Его проповеди и придворные сплетни для членов кружка были в одинаковой мере откровениями возвышенного и щедро одаренного духа.

Собравшиеся в прихожей время от времени, по доносившимся звукам или заглянув в дверную щель, могли гадать, что происходило в «святыне». Для многих женщин, изнемогавших от желания увидеть старца, хватало терпения: они благоговейно прислушивались к шуму из соседней комнаты и пытались угадать, о чем говорит святой и в каком он настроении.

Некоторым из ожидавших уже посчастливилось побывать в «святыне», и теперь они рассказывали остальным, что им удалось узнать. Иногда в приемной появлялась Дуня и подробно докладывала о событиях в глубине квартиры. Несмотря на то, что в приемной Дуня выполняла обязанности служанки и помогала гостям снять шубы, среди учениц она пользовалась вниманием, уважением. Когда она входила, дамы вскакивали со своих мест, наперебой предлагая помочь ей по хозяйству. Таким образом, в свободное время Дуня могла слушать речи старца и затем в качестве утешения за долгое бездеятельное ожидание сообщать собравшимся то или иное высказывание Распутина, например, о том, что старец сказал своим ученицам, уплетая рыбу и сыр:

— Вы думаете, что я оскверняю вас, я не оскверняю вас, я в гораздо большей степени очищаю вас!

Или же, опустошив стакан мадеры, сажал на колени молоденькую девушку, ласково гладил ее по волосам и говорил об облагораживающей силе покаяния:

— Только смиренным покаянием мы достигаем очищения! Человек должен грешить, чтобы через грех принять раскаяние. Если Бог посылает нам искушение, мы по собственной воле и не противясь должны стать его жертвой, чтобы затем достичь истинного раскаяния!

Задумавшись, он опускал свою голову на плечо ученицы, глаза закрывались, потом он встряхивался и снова принимался говорить:

— Первое слово Божье было: «Покайся!» Но как же мы можем каяться, если сперва не согрешим?

Затем отец Григорий вставал со своего места и проходил в кабинет, где его по важному делу ждал представитель банкира Рубинштейна. Его слова производили огромное впечатление на верующих поклонниц, они сидели, опустив головы, вокруг стола, погруженные в глубокое раздумье.

Как-то раз Распутин вернулся с какой-то пирушки в мрачном настроении, долгое время молчал, наконец странно изменившимся голосом, в котором было что-то далекое и обреченное, заявил, что среди своих сподвижников ему надо оставаться пять лет, после чего следует покинуть всех, даже свою семью, и уйти в глубокое одиночество.

Ученицы слушали слова своего учителя, и у них было грустно на душе. Отрешенно, побледневшие, растерявшиеся, сидели они вокруг стола, пока лицо старца снова не прояснилось. По губам его пробежала легкая усмешка, такая милая и дорогая им. Вновь он принялся есть и пить, и женщины тоже.

Для ожидавших в прихожей наступали особенно счастливые моменты, когда кто-нибудь из слуг на мгновение приоткрывал дверь в «святыню» и тем самым давал заглянуть в таинственное помещение. В таких случаях и снаружи можно было увидеть по крайней мере небольшую часть того, что происходило в столовой, услышать голоса учениц, даже слова самого старца, когда он проповедовал, рассказывал анекдоты или требовал вина.

Люди в прихожей жадно заглядывали в дверную щель и пытались увидеть как можно больше: кусок массивного буфета у стены, часть бронзовой люстры с огромным стеклянным колпаком, под ней обильный и красивый стол, на котором скорее угадывались, чем были видны корзины с цветами, бутылки с вином, тарелки с жареной рыбой, вазы с вареньем и чай. У окна было видно кресло-качалка, а у стола за высокими спинками кресел неясно пестрели платья посетительниц; иногда в удачные моменты можно было увидеть и самого старца, или хотя бы кусочек рукава, полукафтана, носок сапога или даже уловить жест крупной руки.

Как ни скудны были эти наблюдения, их хватало, чтобы воодушевить возбужденную и жадную фантазию ожидавших в прихожей. После того как дверь снова закрывалась, еще долго велись споры. Сильно заинтригованные просительницы пытались по возможности объяснить то, что увидели и услышали.

* * * *

Но, когда на ручку двери нажимала сильная рука Распутина, дверь широко распахивалась и в переднюю входил старец, все замирали.

В дверном проеме появлялась могучая и библейски выразительная фигура Распутина, и в комнате смолкали разговоры, с шумом отодвигались кресла, шелестели платья засуетившихся дам. Элегантные дамы кокетливо поправляли шляпы, крестьянки теребили головные платки, чиновники вскакивали и поправляли сюртуки, офицеры бессознательно вставали по стойке «смирно» и звякали шпорами, работники банков вытаскивали портфели и вынимали из них различные документы, посыльные и слуги держали наготове довольно обильную почту. Некоторые женщины проталкивались сквозь толпу, падали перед Распутиным на колени и истово крестились.

Некоторое время старец неподвижно стоял в центре комнаты. Его несколько помятая одежда свидетельствовала о том, что на коленях только что сидела какая-то женщина, губы были еще влажны от вина и поцелуев, в глазах был странный веселый блеск, а в уголках рта пряталась усмешка.

Спустя несколько минут, исчезали последние следы мирского удовольствия, и теперь перед ожидавшими просителями стоял батюшка Григорий, всемогущий чудотворец, богобоязненный и Богом одаренный человек. Он твердо стоял на ногах, обутых в тяжелые высокие крестьянские сапоги, и строго осматривал всех присутствующих. Представителю банкира Мануса надо было передать срочное поручение, и он, естественно, старался протолкнуться вперед и передать старцу послание своего шефа, но Распутин высокомерно отвернулся от него и обратился к двум молоденьким девушкам, почти подросткам, одетым в матроски, смущенно приседавшим и крестившимся. Их щеки залил румянец, тонкими детскими голосами девушки изложили свое дело. Распутин благосклонно склонился над ними.

— Хм, хм, мои голубки, — промурлыкал он, выслушав просьбу, — вы хотите денег на обучение? Хм, у вас нет никого, кто бы мог помочь вам — едва хватает на еду, — ну, подождите, подождите немного!

В раздумье он какое-то мгновение смотрел прямо перед собой, затем дал девушкам несколько рублевых бумажек и позвал Дуню, чтобы она принесла письменные принадлежности. Не дожидаясь служанки, он нетерпеливо обратился к окружавшим его:

— Нет ли у кого-нибудь пера и листа бумаги?

Представитель банкира Мануса использовал эту возможность, чтобы снова протолкнуться вперед, и протянул свою чековую книжку и ручку. Затем торопливо попытался изложить свое поручение.

Но старец снова проигнорировал его, схватил книжку, повернулся спиной и на обратной стороне какого-то бланка корявым почерком вывел: «Владимиру Николаевичу Воейкову, Царское Село». Под этим он нацарапал крест и еще немного ниже буквы «X. В.», символ, означавший «Христос Воскрес», и затем не без труда написал:

«Мой милый, дорогой, сделай это для меня! Григорий».

После чего он аккуратно сложил записку, передал ее сестрам, осенил их скромно причесанные девичьи головки крестом, протянул для поцелуя руку и повернулся к пожилому, измученному крестьянину.

Тот ему подробно рассказал, что пришел из Саратовской губернии по поручению крестьянина Гаврилы Шишкина и просит у святого отца Григория Ефимовича выхлопотать у царя помилование для этого самого Шишкина, приговоренного к тюремному заключению из-за неуплаты по векселям. Изложив просьбу, он ослабил пояс рубахи, вытащил из-под нее газетный сверток, развернул и достал двести пятьдесят рублей.

Добавив, что Гаврила Шишкин будет очень счастлив, если святой отец примет эти деньги в знак благодарности, крестьянин протянул Распутину сверток с деньгами и письменное прошение, и тот после краткого изучения опустил и то и другое в карман брюк.

— Возвращайся спокойно домой, — ласково сказал старец, — и передай Гавриле Шишкину, что я замолвлю за него словечко перед царем-батюшкой! — Затем он осенил крестьянина крестом, благословил его и повернулся к женщине легкого поведения Евгении Тереховой, подскочившей к нему с очаровательной улыбкой.

В руках, затянутых в перчатках, она держала написанное каллиграфическим почерком прошение о передаче ей разрешения на поставку белья для военного министерства.

— Не правда ли, батюшка Григорий, — игриво заметила она, — ты сделаешь это ради меня?

— Хорошо, хорошо, моя душечка, я выполню это.

Он погладил ее грудь, улыбнулся, а она поцеловала ему руку и подставила под благословение прекрасный лоб, и с торжествующей улыбкой откланялась.

Лысый офицер в позолоченном пенсне на носу подошел к Распутину и назвал свое имя:

— Младший лейтенант Максаков, — но едва только собрался изложить свою просьбу, как его отодвинул какой-то штатский. Он был плохо одет и нервно крутил в руках уже сильно потрепанную залоснившуюся шляпу. Он перебил лысоватого офицера и возбужденно и сбивчиво начал излагать старцу свое чрезвычайно запутанное дело. Временами казалось, что он полностью потерял нить рассказа, и начинал все сначала. В конце концов, из его слов стало ясно только то обстоятельство, что директор одной деревенской школы поступил несправедливо с ним, с учителем, и он просит у Распутина рекомендации к министру народного просвещения.

Григорий Ефимович наморщил лоб и недовольно ответил:

— Ах, как мне надоело это просвещение! Ну, да как хотите, хорошо, я дам вам рекомендацию, подождите минутку.

Затем он повернулся к лысому офицеру, но тот предложил ему поговорить с глазу на глаз.

Распутин бросил быстрый взгляд в угол, где к стене робко прислонилась хорошенькая темноволосая женщина с заплаканными глазами, попросил офицера подождать еще немного и обратился к незнакомой даме.

В дрожащих руках, затянутых в простые нитяные перчатки, она держала рекомендательное письмо от московского друга Распутина; в нем говорилось, что зовут ее Мария Алексеевна и Григорий Ефимович мог бы ей помочь, избавив мужа от административной ссылки.

Старец дружелюбным тоном задал женщине несколько вопросов, взял ее ладонь в свои огрубевшие руки, отечески погладил и пообещал все устроить. Затем попросил ее подождать в кабинете, пока он окончит с остальными просителями. Он сам проводил ее до двери и впустил в кабинет. Сразу же после этого вернулся в прихожую, отвел офицера в сторону и вполголоса заговорил с ним. Как раз в это время появился посыльный с роскошной корзиной роз и дюжиной шелковых рубашек разных цветов. Распутин позвал Дуню и приказал ей принять этот подарок от одной знатной дамы.

После этого к старцу подошел человек по фамилии Долина и попросил похлопотать об одном немецком купце, чтобы тот получил российское гражданство, естественно, за щедрое вознаграждение. Распутин слегка кивнул, после чего склонился к старой, бедно одетой женщине в потертом меховом жакете и круглой шляпе. Та пожаловалась, что у нее, вдовы чиновника, нет денег, и она не знает, что делать. Тут же старец полез в глубокие карманы широких брюк, вытащил оттуда газетный сверток с двумястами пятьюдесятью рублями, которые только что получил от крестьянина Шишкина, и небрежно передал просительнице. После чего перекрестил ее и собрался уходить.

Но в тот же момент к нему со всех сторон с мольбою потянулись руки: костлявые грубые ладони стариков, маленькие детские ладошки, изможденные руки работниц и служанок, мягкие ухоженные ручки красивых женщин, по которым можно было угадать недавнее благополучие.

Григорий Ефимович посмотрел на них, взгляд его скользнул по рукам, потом поднялся выше, он увидел в глазах страдание, отчаянную мольбу и робкую неуверенную надежду. Снова он полез в карман и в течение нескольких секунд в смущении искал деньги. Когда убедился, что там пусто, шепнул что-то Дуне, которая быстро скрылась за дверью в кабинете. Тотчас появился молодой человек с пачкой банкнот. Распутин взял у него деньги и, подходя то к одному просителю, то к другому, стал раздавать крупные суммы, попутно осеняя просителей крестом.

После этого со старцем заговорили двое мужчин, одного он уже давно знал: это был некий Поган, агент, живший на средства от посредничества в различных сделках. Поган представил своего спутника, инженера Менделя Неймана, надеявшегося получить высочайшее прощение и избежать восьмимесячного ареста по линии военного ведомства. После короткой, шедшей вполголоса беседы о материальной стороне этого вмешательства Распутина, он согласился передать лично царю письменное прошение Менделя Неймана.

В этот момент открылась входная дверь, и вошла рослая, стройная девушка с прелестными мечтательными глазами. Увидев старца, она прямо-таки полетела ему навстречу и поцеловала его руку. Некоторые из собравшихся в прихожей женщин знали новую посетительницу и возбужденно зашептались: дочь князя.

Распутин с явной радостью приветствовал прекрасную гостью и заключил ее в свои объятия, а она начала радостно щебетать и рассказала, как хорошо себя чувствует после того, как он научил ее смотреть на мир другими глазами.

— Да, я тебе всегда говорил, — сердечно и с достоинством заметил старец, — что все зависит от того, как ты сама смотришь на мир. Ты должна верить моим словам, и тогда все будет хорошо.

Тем временем появился пожилой мужчина очень маленького роста с редкими седыми волосами и представился банщиком из какой-то бани, где часто бывал Распутин. Григорий Ефимович принял его очень любезно, благосклонно похлопал по плечу и сразу же прошел в кабинет, чтобы решить дело этого человека. Спустя несколько минут он с сердечными словами передал ему рекомендательное письмо, в котором говорилось:

«Мой милый, дорогой, извини! Помоги бедному банщику! Григорий».

Ученицы из кружка Распутина взволнованно наблюдали за всем происходившим, стоя в дверях столовой. Они от всего сердца жалели святого отца за приносимые жертвы, хлопоты о благополучии народа, за то, что он взваливал на себя столько забот. Иногда казалось, что бесконечные просьбы посетителей лишали Распутина сил; он на несколько минут вбегал в столовую, падал на стул, утирал пот со лба, жаловался, что его сильно утомляет эта бесконечная вереница просителей. Затем чаще всего к нему подходила одна из учениц, целовала его и предлагала заменить его на некоторое время при приеме.

Почти не переставая звонил телефон, подходить к которому было поручено племяннице Распутина. Она записывала вопросы, отвечала, звала к аппарату то сестру Акулину, то Вырубову, то самого старца. Тем временем в прихожей вновь и вновь звонил колокольчик и появлялись новые посетители или посыльные с подарками.

Вскоре Григорий Ефимович снова стоял среди просителей и выслушивал их жалобы, а потом к нему вышла Дуня и напомнила о Марии Алексеевне, хорошенькой женщине, ожидавшей в кабинете, о которой он, занятый многочисленными делами, казалось, абсолютно забыл. Весело и лукаво улыбаясь, он поспешил в кабинет, чтобы ободрить бедняжку, пообещав помочь вызволить супруга из Сибири.

* * * *

Едва старец покинул прихожую и скрылся в кабинете, как пришел конец торжественной тишине, и снова все разом заговорили. Больше всего обсуждали Марию Алексеевну, которая теперь находилась с Григорием Ефимовичем. О назначении этой комнаты и происходившем в ней ходили всякого рода слухи. Женщины шушукались, сблизив головы, у некоторых на губах играла странная улыбка: они по собственному опыту знали тайну комнаты и могли представить, что происходило сейчас с хорошенькой, робкой Марией Алексеевной.

Не одна из ожидавших женщин вспоминала тот день, когда впервые оказалась в кабинете наедине со старцем. И теперь возбужденно и обстоятельно обсуждали они это таинственное помещение: скромную обстановку, железную походную кровать с покрывалом из лисьего меха, подарком Вырубовой, иконы с горящими лампадами, портреты царя и царицы и выдержки из Священного Писания на стенах.

Пока Распутин находился в своем кабинете с какой-либо женщиной, никому, даже самым близким людям, не разрешалось переступать порог этой комнаты, и только в случае звонка из Царского Села прислуге Дуне позволялось тихо постучать в дверь, потому что в этой маленькой комнате происходило «посвящение послушницы в новое святое учение об „очищении через грех“, а также решалось, кто из просительниц будет надолго принят в кружок „приближенных“».

Некоторые юные девушки покидали этот таинственный кабинет со счастливым сияющим лицом, но были и такие женщины, которые в помятом платье, растрепанные, глубоко оскорбленные, в слезах выбегали из комнаты или же дрожа от бессильной ярости так топали ногами и кричали, что приходилось вызывать скучавших на лестнице полицейских, чтобы вывести ее. Не каждая просительница была в состоянии правильно понять и оценить «святую церемонию очищения через грех», в некоторых из них слишком силен был дьявол высокомерия, чтобы пройти «путь унижения».

Иногда даже случалось, что возмущенные женщины приходили в полицию и жаловались, что Распутин их изнасиловал. Начальник полиции Белецкий в таких случаях заводил по всем правилам дело и в нескольких экземплярах рассылал в соответствующие государственные и частные службы. Кто получал эти документы, читал с молчаливой усмешкой и со смешанным чувством зависти, и некоторого удовлетворения, думая о «чертовом праведнике» Григории Ефимовиче. Было ясно, что никто серьезно не относился к обвинениям такого рода и не намеревался подавать в суд на всемогущего старца.

Все это было слишком хорошо известно женщинам, ежедневно собиравшимся в квартире Распутина; и когда робкая Мария Алексеевна спустя какое-то время вышла из кабинета еще более испуганная и печальная, множество глаз испытующе уставились на нее, чтобы по ее виду, по походке узнать, что произошло. Через несколько минут в прихожей появился и старец, волосы на висках растрепались; тяжело дыша, с пылающим лицом он подошел к группе из трех крестьянок и принял их жалобу на жестокое обращение помещика. Две монахини из Верхотурья просили его благословения и получили его, какой-то тучный господин, банкир из Киева, прибывший со слугой, просил о разговоре с глазу на глаз, посыльный барона Гинзбурга передал довольно крупную денежную сумму и записал ее в своем блокноте, скульптор Аронсон, работавший над бюстом Распутина, договорился с ним о следующем сеансе, и, таким образом, Григорий Ефимович опять был втянут в суматошную круговерть.

Вошли две женщины, обе очень хорошенькие, в элегантных меховых шубках, одна брюнетка, вторая светловолосая с голубыми глазами. Они были подругами, приблизительно неделю назад прибыли из Москвы, чтобы попросить помощи у Распутина.

Домочадцы и ученицы Распутина при появлении москвичек пришли в сильное возбуждение и напряженно всматривались в них. Загадочное поведение этих женщин уже в течение нескольких дней удивляло и возмущало их, так как обе красавицы оказывали «дьявольское сопротивление» и иногда полностью выводили из равновесия святого отца. Ночи напролет бедный старец пил и буйствовал, чтобы забыть досаду и обиду, которые ему причинили эти «высокомерные чертовки».

Сестра Акулина особенно возмущалась этими москвичками, так открыто злоупотреблявшими чувствами Распутина. После того как старец как-то после прихода обеих дам отсутствовал целую ночь, Акулина утром спросила одну из них, Леночку Дьянумову, не ночевал ли он у нее, та возмущенно отрицала. Сама мысль о том, что есть женщины, которые отказывают святому отцу, приводила учениц, и особенно сестру Акулину, в сильнейшее возмущение, тем более что благосклонности этих дам Распутин придавал, по-видимому, особое значение.

Со смешанным чувством удивления, негодования, иронии и пренебрежения поклонницы старца рассказывали, как Леночка Дьянумова появилась у Распутина в Москве с просьбой защитить мать-немку, которой грозила высылка из Киева, и как Григорий Ефимович мгновенно заинтересовался ею. Уже при первой встрече он наградил ее прозвищем Франтик, поцеловал и после своего отъезда из Москвы забросал телеграммами, объяснениями в любви.

Вскоре Леночка появилась в Петербурге и уже при первом посещении старца сильнейшим образом рассердила его своим желанием привести в его квартиру одного знакомого своей подруги. Это желание вывело Распутина из себя, потому что он решил, что Франтик прибыла из Москвы с любовником и хочет представить того ему, Распутину.

— О, ну и хороша же ты! — в возмущении воскликнул он. — Привезла из Москвы своего мужика! Не можешь расстаться с ним! Приходишь ко мне, чтобы просить об одолжении, и приводишь своего мужика! Ну, я не хочу для тебя ничего делать! У меня в Петербурге достаточно женщин, которые меня любят и милуют! Ты мне не нужна!

Затем он рванулся к телефону и заговорил нервно дрожавшим голосом:

— Любимая, ты свободна? Я иду к тебе? Ты рада, да? Жди, я скоро буду!

После чего повесил трубку, торжествующе посмотрел на недоступных посетительниц и гневно заметил:

— Вы видите, я не нуждаюсь в московских дамах! Мне милее женщины Петербурга!

Но уже на следующее утро Распутин позвонил и самым любезным тоном попросил у нее прощения, и уговаривал как можно скорее посетить его. С этой минуты Франтик стала частым гостем на Гороховой и приводила с собой подругу Леллу, которая нуждалась в помощи Распутина по поводу чрезвычайно запутанного семейного дела. Он принимал обеих женщин с величайшей любезностью и с каждой в отдельности был в кабинете, но они всегда умело отклонялись от его желаний.

Ученицы все более нервничали, потому что они чувствовали, что общение с высокомерными москвичками вызовет у старца досаду и разочарование. Неоднократно то одна, то другая пытались предостеречь его, излечить от этой непонятной страсти, но он категорически запретил любое вмешательство, а однажды по желанию красавицы отклонил приглашение из Царского Села.

Обе подруги искусно умели обнадеживать старца некоторыми уступками и таким образом удерживать его, но при этом никогда не выполняли его настоящих желаний. Они явно стремились поддерживать его симпатию, избегая при этом ответного вознаграждения. Григорий Ефимович становился все настойчивее и однажды даже ночью отыскал в гостинице «охваченных бесом высокомерия» москвичек. Напрасно он толковал им о человеческой любви и их счастье и рассказывал, что без любви душа темнеет и Бог отворачивается от людей; любовь — это заповедь Господня, которую надлежит исполнить, как и любые другие, чтобы не оказаться во власти дьявола.

Так проходили дни и ночи, а Распутину не удавалось достичь цели. В нервном напряжении ходил он по столовой из угла в угол с искаженным от злости лицом, пил вино и вел себя, как дикий зверь. Когда все привычные средства, делавшие женщину доступной, были перепробованы, Распутин в час ночи появился у Леночки в сопровождении министра, помощи которого она просила. «Ну, открой же, моя милочка, — молил он у дверей, — я привел к тебе министра, и мы в несколько минут сможем уладить все дело!»

Но москвички в своем дьявольском сопротивлении зашли так далеко, что не впускали в квартиру Григория Ефимовича и министра, и тем пришлось уйти не солоно хлебавши. Чтобы притупить разочарование, старец вместе со знатным спутником отправился в ресторан и только для телефонного разговора с Царским Селом вернулся домой в десять часов утра.

Когда он, с тяжелой головой, не выспавшись, в плохом настроении стоял в приемной и разговаривал с просителями, весело и непринужденно, как будто бы ничего не случилось, вошли москвички. Тут старца охватили невероятная ярость и возбуждение. Он провел женщин через прихожую в свой кабинет, устремился в столовую и вскоре вышел оттуда с бутылкой вина в руке; он был очень бледен, и в глазах горело темное пламя. Тем временем некоторые ученицы протиснулись к Леночке и Лелле и почти умоляюще попросили, наконец, прекратить свое сопротивление и больше не мучить святого отца. Затем Распутин налил в чайные стаканы вино и приказал всем присутствовавшим выпить его.

— Я люблю этих московских дам! — вскричал он. — Я люблю их, несмотря на то, что они терзают меня! Из-за них я всю ночь напролет пьянствовал, потому что они зажгли пожар в моем сердце! — Он снова вышел в приемную и увидел

там двух священников с золотыми крестами на груди. Совершенно неожиданно он заговорил с ними и рассказал, что прокутил всю ночь. — Я был у одной прекрасной цыганки, которая все время пела песню про возвращение к милому. Что ты на это скажешь, святой отец?

Один из них опустил глаза и певучим голосом ответил:

— Святой отец, тебе пели ангелы небесные!

Распутин улыбнулся:

— Я говорю тебе, это была молодая хорошенькая цыганка!

— Нет, — возразил священник с покорной улыбкой. — Я уверен, что это были райские ангелы!

Ухмыляясь, Распутин повернулся на каблуках и приблизился к какой-то юной польке с приятным лицом, чтобы провести ее в свой кабинет. Он торопливо приласкал ее и тут же опять повернулся к москвичкам. Когда он прочитал на их лицах «нет», то вдруг в гневе устремился в столовую, где яростно разбушевался. Вскоре послышался звон разбитой посуды. Дуня испугалась и поспешила за ним, тогда как остальные присутствовавшие едва осмеливались дышать.

Затем Григорий Ефимович снова появился с таким диким выражением лица, как будто бы хотел уничтожить все, что попадется на его пути. Муня Головина стояла оцепенев и с выражением ужаса смотрела на святого старца; в этот момент она так же, как и остальные поклонницы, боялась Распутина, как рассерженного Бога. В эту критическую минуту зазвонил телефон, и Аннушка сообщила, что царица просит Распутина посетить ее.

Этот звонок дал повод для изменения ситуации: княгиня Шаховская высказала мнение, что Распутину, прежде чем он поедет в Царское Село, совершенно необходимо прогуляться на свежем воздухе, и поэтому она предложила небольшую санную поездку.

— Если москвички примут в ней участие, я поеду! — упрямо, будто избалованный ребенок, заявил Григорий Ефимович.

Леночка и Лелла согласились, Дуня поспешила вниз, чтобы распорядиться о прогулке и, спустя несколько минут, все общество высыпало на улицу. Старец уже в шубе и бобровой шапке пересек прихожую и дружелюбно кивнул все еще ожидавшим его посетительницам:

— Потерпите еще немного, мои дорогие, я скоро вернусь, мне нужно только выполнить одно важное дело!

Ожидавшие приема женщины, офицеры, священники, крестьяне и дельцы остались до возвращения Распутина, который действительно появился через полчаса и опять занялся просителями и их делами.

* * * *

Почти ежедневно, пока Распутин занимался своими делами и посетителями, раздавался звонок и входил элегантно одетый мужчина, резко выделявшийся из толпы в прихожей; это был коллежский асессор Манасевич-Мануйлов, господин чуть ниже среднего роста с той немного чрезмерной элегантностью, какая часто встречается у мужчин маленького роста. Казалось, что особой тщательностью туалета он хотел компенсировать невзрачность фигуры. Костюмы из лучшего сукна были пошиты у самых дорогих портных Петербурга, волосы и руки — тщательно ухожены, всегда тщательно выбрит, лицо припудрено ароматной пудрой.

Напомаженные волосы аккуратно причесаны и разделены на косой пробор, мягкие руки с изящно отполированными розовыми ногтями — словно у изнеженной женщины. В любое время суток коллежский асессор выглядел так, словно только что вышел из парикмахерской и собирался нанести деловой визит какому-нибудь министру или знатной даме.

Выражение лица, походка, жестикуляция, тембр голоса полностью соответствовали слишком тщательному туалету, несли отпечаток изысканности.

Манасевич-Мануйлов был постоянным гостем в доме Распутина, частенько появлялся по нескольку раз в день. Никто другой не мог быть так уверен, что его всегда примут, никакого другого посетителя старец не слушал так охотно и с таким интересом. Едва коллежский асессор успевал появиться, как Распутин откладывал все дела и спешил ему навстречу, даже если перед этим в своем кабинете обращал какую-нибудь «голубку» в свою веру об очищении грехом, он немедленно прерывал это весьма приятное занятие, как только ему сообщали о приходе Мануйлова.

Тот знал о своем привилегированном положении, но внешне, казалось, не злоупотреблял им. Сколько бы раз в день он ни приходил к Распутину, он никогда не позволял себе ничего лишнего; ничто в его поведении не указывало на близость со старцем. Как бы он ни был занят или раздражен, вел он себя всегда спокойно и невозмутимо, с надменным достоинством. На лице всегда одинаково любезная и приятная улыбка, веселость никогда не переходила дозволенных границ, не переходила в надоедливую вольность.

Всем своим внешним видом, начиная с безупречной одежды и кончая таким же безупречным выражением лица, Манасевич-Мануйлов являл собой образец холеного и благовоспитанного «господина из высшего общества».

И тем не менее за этой репрезентабельностью скрывался умнейший и педантичнейший мошенник своего времени, чья жизнь являлась цепью самых различных подлостей, обманов, вымогательств и темных сделок.

Сын еврея-купца из Гуревича, он еще мальчиком сумел привлечь к себе интерес старого князя Мещерского. Бывший друг Достоевского, влиятельный политик и издатель реакционного журнала «Гражданин» в преклонном возрасте все сильнее симпатизировал хорошенькому и по-девичьи нежному мальчику, чем не замедлил воспользоваться молодой Мануйлов. Князь Мещерский усыновил подававшего большие надежды юношу и особо выделял его среди других своих «духовных сыновей»; он позволял ему одеваться у лучших портных, щедро снабжал карманными деньгами и ввел в лучшие круги Петербурга.

Но вскоре молодой Мануйлов почувствовал в себе горячее желание использовать дремавшие в нем таланты совсем в другом направлении, ему удалось довольно быстро завоевать доверие петербургской тайной полиции. По ее особому поручению он отправился в Париж, но не как в «город просвещения» богатой петербургской молодежи; а как в центр революционного движения, направленного против царизма. Его наблюдения были так успешны, что начальство выразило ему свое восхищение, он стал правой рукой трудившегося в Париже начальника охранки Ратновского.

Карьера шпиона была для него как захватывающей, так и успешной. В Париже он получил доступ к секретным документам полицейской префектуры, в Риме вышел на след заговора против России, в Лондоне и Гааге сумел войти в контакт с деятелями японской военной организации и выведать их секреты, но самого грандиозного успеха он достиг во время русско-японской войны, когда ему удалось получить ключ японского шифра и с его помощью расшифровать тайные донесения многих японских посольств в Европе. Он организовал в Вене, Стокгольме и Антверпене русскую контрразведку, завладел дипломатической перепиской между аккредитованными в Петербурге представителями нейтральных государств и Японией, затем с помощью подкупов служащего в мадридском посольстве овладел ключом к немецкому шифру и после этого с большим успехом организовал тайный надзор за Балтийским флотом. За столь успешную деятельность он был награжден персидским орденом Солнца и Льва, орденом Владимира четвертой степени и испанским орденом Изабеллы.

Между тем, он занялся внутриполитическим шпионажем и здесь также достиг значительного успеха: ему в руки попал секретный архив графа Витте, благодаря чему он лишил этого государственного деятеля его министерского кресла, направив куда следует компрометирующие министра документы. Вскоре после этого он продал важные российские государственные сведения революционеру Бурцеву, который на основании этих данных развернул в Америке антироссийскую кампанию. Кроме того, Мануйлов дважды встречался с попом Гапоном: один раз, чтобы под видом убежденного революционера подбить Гапона к массовому выступлению против правительства, что привело к «Кровавому воскресенью», в другой раз, чтобы по заданию руководства уничтожить Гапона.

Впрочем, наряду с этими значительными государственными акциями Мануйлов не пренебрегал и мелкими частными предприятиями: высланным евреям он обещал получение вида на жительство за большие денежные суммы и не выполнял обещания, многим людям причинил значительный материальный ущерб, якобы желая освободить от воинской повинности, и временами для своих личных целей устраивал еврейские погромы.

Опьяненный чувством безнаказанности и, возможно, также из-за неукротимого духа предпринимательства Мануйлов тогда сделал слишком много «хорошего», и это повлекло за собой судебное следствие, грозившее перерасти в огромный скандал. Но и в этот раз он сумел избежать наказания, так как прокурор, который вел это дело, внезапно получил от своего начальства лаконичное приказание закрыть дело. Спустя некоторое время коллежский асессор снова приобрел влияние и стал шантажировать богатого полковника Межозуди. Когда началась война, он умело лавировал между двух враждовавших группировок, пока премьер-министр Штюрмер не назначил его государственным секретарем.

Петербургское общество прекрасно знало о темном прошлом и настоящем этого человека, но слишком хорошо было знакомо с его властью и опасностью его влияния, чтобы отказывать ему в подобострастном внимании. Сам он был преисполнен сознания своего величия, и внешне это проявлялось в самоуверенной и гордой походке.

Появившись в приемной у Распутина, он в дверях стянул перчатки, небрежным движением отдал горничной шляпу, пальто и трость с серебряным набалдашником, слегка приветствуя присутствующих и вальяжно покачиваясь, подошел к старцу.

До прихода Манасевича-Мануйлова Григорий Ефимович как раз собирался помочь просителю, который старался поподробнее изложить свое дело. С большим интересом Распутин выслушал просьбу и задумался, что он может сделать для бедняги. Но при появлении коллежского асессора Распутин просто оставил неудачливого просителя, через секунду полностью забыл о нем, порывисто устремившись навстречу гостю, обнял его и расцеловал в обе щеки.

С выражением снисходительного превосходства коллежский асессор высвободился из объятий святого отца и прежде, чем войти в рабочий кабинет, переполненный агентами, они еще несколько минут ходили по прихожей, и Мануйлов поспешно излагал новости.

Собравшиеся в прихожей часто имели возможность наблюдать торопливый, вполголоса, разговор Распутина с Мануйловым. Изящным и небрежным жестом коллежский асессор взял старца под руку и приглушенным голосом что-то шептал ему. Посетители могли расслышать только несколько слов, и им приходилось довольствоваться в основном мимикой; но и этого было совсем не мало. Внешний вид Мануйлова, его независимая, беззаботная улыбка, манера запросто брать под руку высокочтимого чудотворца — все это резко отличалось от поведения остальных людей в этом доме. Кто бы ни приходил сюда: офицеры в высоких чинах, кандидаты в министры, жадные дельцы, бедные студенты, полные страстного ожидания женщины, — у всех на лицах была робкая покорность, страх и смирение перед удачливыми честолюбцами или истеричными восторженными почитателями, тогда как весь облик Мануйлова дышал спокойствием совершенно уверенного в себе мерзавца.

В разговоре с ним даже старец, казалось, странным образом преображался. Когда обиженные просители, к которым Распутин не проявлял никакого интереса, видели обоих мужчин бок о бок прогуливающихся взад и вперед, у них было ощущение, будто все, что придавало облику старца оттенок монашеской доброты и отеческой заботы, слетало разом, словно маска. Перед ними внезапно возникало грубое лицо хитрого крестьянина, и даже борода, ранее придававшая старцу такой почтенный и благочестивый вид, в такие моменты превращалась в развевавшийся рыжеватый клок волос торговца лошадьми. Смущенные таким непонятным преображением просители растерянно таращились на Григория Ефимовича. Их охватывало жуткое и неприятное чувство, не проходившее до тех пор, пока Мануйлов не выпускал руку святого отца и старец с отеческим и добрым лицом, простирая десницу, не обращался снова к своим овечкам. Только тогда исчезало адское видение, на минуту поколебавшее их веру в святость Распутина.

Мануйлов, как никто другой, знал все слабости праведника. Он настолько хорошо был осведомлен об этом, как может быть осведомлен партнер о нечистоплотных сделках своего компаньона. Возможно, он был единственным человеком, не поддававшимся чарам Распутина, потому что такие чувства, как уважение, покорность, поклонение были вообще незнакомы многоопытному коллежскому асессору. С Григорием Ефимовичем его неразрывно связывали трезвые деловые отношения и сознание, что тот является важным фактором в его собственных коммерческих сделках.

Прежде, чем начать сотрудничать с Распутиным, Мануйлов был одним из самых ожесточенных его противников, так как ему казалось, что, будучи противником чудотворца, легче втереться в доверие к его врагу, влиятельному генералу Богдановичу. Но в одну из бессонных ночей он пришел к выводу, что лучше сменить личину, тем более, что именно тогда министр внутренних дел Маклаков выступал на стороне старца. С этого момента Манасевич-Мануйлов стал причислять себя к самым ревностным и преданным приверженцам Распутина и немедленно раскрыл ему интриги кружка генерала Богдановича.

Вскоре выяснилось, что новая позиция благоприятствует его карьере. О его преображении узнала императрица и не поскупилась на похвалу, таким образом Мануйлов быстро продвинулся вперед и в конце концов стал секретарем премьер-министра. Именно благодаря посредничеству Манасевича-Мануйлова Распутин ближе познакомился с Борисом Штюрмером. Коллежский асессор

устроил им встречу в квартире своей знакомой актрисы Лерма-Орловой, и Григорий Ефимович должен был там решить, является ли Штюрмер подходящей кандидатурой на пост премьер-министра.

Эта встреча сопровождалась довольно драматическими обстоятельствами: Мануйлов, страстно влюбленный в Лерма, именно в этот день уличил свою подругу в измене и установил, что она обманывала его с учителем верховой езды Петцом. Он рассвирепел от ревности и обиды и уже собирался прикончить свою возлюбленную, когда раздался звонок и вошел Штюрмер; спустя несколько минут появился и старец.

От этой беседы Распутина и Штюрмера зависело дальнейшее будущее Мануйлова, потому что Штюрмер, в случае избрания его премьер-министром, обещал ему многое. Таким образом, бедный Мануйлов пребывал в тот день в невыносимом разладе между своими личными чувствами и интересами будущей карьеры. Он то утешал плачущую Лерма и просил у нее прощения, то выбегал в соседнюю комнату, чтобы поддержать кандидатуру Штюрмера.

В конце концов, эта историческая встреча принесла удовлетворение обеим сторонам. Штюрмер произвел на Распутина благоприятное впечатление, и тот даже поцеловал его на прощание; Штюрмер же был вне себя от счастья, заключил Мануйлова в свои объятия и пообещал принять его как родного сына и обеспечить ему любую желаемую должность.

Но и любовный конфликт коллежского асессора разрешился благополучно, так как предстоящее назначение Мануйлова на пост секретаря нового премьер-министра произвело впечатление на маленькую актрису, и она решила оставить учителя верховой езды Петца.

Мануйлов сделал даже больше, чем требовалось, связался с помощником министра Белецким, доложил ему, что Петц занимается продажей лошадей во враждебные страны, и добился ареста своего соперника. Пока тот сидел в тюрьме и ждал, когда будет доказана его невиновность, Мануйлов мог беспрепятственно наслаждаться любовью вновь завоеванной подруги. Одновременно с этим банкиры и дельцы все больше осаждали его просьбами, осыпали взятками, и он добился входа в дипломатические представительства иностранных держав.

Распутин ни в коей мере не предавался иллюзиям о переходе Мануйлова на его сторону: ему прекрасно были известны прежняя жизнь коллежского асессора и его характер и слишком хорошо он знал, что тот служит ему лишь из практических соображений. Сметливым крестьянским умом он понимал, что никакая привязанность, возникшая из восхищения и почитания, не может быть такой прочной и надежной, как та, что основывается на разумных деловых соображениях. Так как Мануйлов получил собственную власть и влияние опираясь на власть и влияние Распутина, тот мог со спокойным сердцем положиться на преданность коллежского асессора.

От старца также не укрылось и то, что Мануйлов сохранил свои связи с тайной полицией, и даже более того, от помощника министра Белецкого он получил особое задание, подробно держать в курсе дела полицию о политических и деловых планах старца. Сам коллежский асессор не скрывал от Григория Ефимовича возложенной на него обязанности, но старец умел использовать для себя связи друга с охранкой, так он с легкостью убедил Мануйлова сообщать ему секретные намерения и планы полиции. Ввиду этих обстоятельств Григорий Ефимович охотно позволял Манасевичу-Мануйлову время от времени поставлять помощнику министра Белецкому подробные рапорты о нем.

Он никогда не пытался что-либо скрыть от Мануйлова: тот мог войти в квартиру Распутина в любое время дня и ночи и воспользоваться любым предметом на письменном столе. Мануйлов без стеснения пользовался доверием своего святого друга, каждый час появлялся у него, вмешивался в дела ожидавших в приемной и принимал участие почти во всех сделках, заключавшихся в рабочем кабинете.

Пока Григорий Ефимович разговаривал с коллежским асессором, неоднократно открывалась дверь, ведущая в кабинет, и в проеме, приветливо и печально кланяясь, появлялся темноволосый мужчина средних лет ярко выраженной еврейской национальности. Это был тот самый Симанович, первый личный секретарь Распутина, который то приглашал в кабинет кого-нибудь из ожидавших, то подходил к старцу и шепотом что-то у него спрашивал.

Когда открывалась дверь, просители в приемной могли мельком заглянуть в кабинет. Там вокруг стола, тесно прижавшись друг к другу, сидело много людей. Некоторые из них, склонившись над листами бумаги или блокнотами, казалось, делали важные записи, другие, усиленно жестикулируя, возбужденно беседовали друг с другом. Почти все были в поношенных костюмах, на двух-трех были английские блузы, и они походили на приказчиков, другие с маленькими глазками-буравчиками были типичными представителями низшей еврейской финансовой сферы Петербурга.

Прислонившись спиной к огромному письменному столу, на котором в беспорядке громоздилась целая гора вскрытых и запечатанных писем и телеграмм, стоял Добровольский, второй личный секретарь Распутина, и время от времени что-то кричал сидевшим вокруг него людям, после чего те почти одновременно склонялись над своими блокнотами, чтобы записать слова Добровольского, и вскоре возбужденная жестикуляция и крики возобновлялись с еще большей силой.

Эта толпа взволнованных людей с блокнотами вокруг человека, выкрикивавшего самые разные имена и цифры, очень напоминала черную биржу, и в каком-то смысле это определение действительно подходило к кабинету старца, так как друзья и секретари Распутина умели, используя связи и влияние, организовывать здесь процветавшие деловые предприятия. Кроме четырех секретарей, регулярно сменявших друг друга, и из которых Распутин оказывал особое доверие бывшему ювелиру Симановичу и инспектору народных школ Добровольскому, здесь постоянно толкалась целая куча всякого рода маклеров и агентов.

То обстоятельство, что в приемной чудотворца ежедневно собирались почти все влиятельные личности России или по крайней мере их уполномоченные, давало возможность осуществлять без каких-либо бюрократических задержек крупные торговые сделки, раздачу концессий, биржевых акций и политическое вмешательство. Нужно было только прийти утром в приемную Распутина с прошением, изложить свое дело хозяину дома или компетентному секретарю и ждать, пока здесь не появится банкир Рубинштейн, архимандрит Варнава, кто-нибудь из министерства, царские адъютанты или влиятельная покровительница церкви графиня Игнатьева. Все остальное улаживали секретари, и чаще всего уже во второй половине дня можно было получить ожидаемую бумагу и с успешно выполненным заданием покинуть дом старца.

В России того времени, где любое дело, даже при протекции или взятке, должно было пройти длинный и сложный путь через тысячи учреждений. Канцелярия Распутина выделялась своей расторопностью. Таким образом, всем было понятно, что это предприятие, как никакое другое в России, находилось на вершине процветания и число его клиентов постоянно увеличивалось.

Сам старец не слишком много заботился о технической стороне этих сделок; само оформление он предоставлял своим секретарям. Поэтому, когда в его рабочем кабинете осуществлялись крупнейшие и запутаннейшие денежные операции, он мог не вмешиваться. Даже в самых сложных случаях, которые далеко выходили за пределы его умственных способностей, он разбирал их наивно, по-мужицки, нисколько не путаясь в самых непонятных тонкостях, и именно это приносило успех: самые хитрые и изощренные биржевые дельцы отступали перед природным инстинктом и кажущимся незнанием дела чудотворца из Покровского, мужика, уверенно схватывавшего сущность любой, даже самой трудной сделки.

Корявыми каракулями он писал рекомендательные письма, с помощью которых любой мог дойти вплоть до Царского Села, и так же легко совершал самые крупные сделки, неуклюже, примитивно, но успешно. Лицу, чья помощь требовалась, он писал всего несколько слов: «Мой милый, дорогой, сделай это! Григорий». Эти простые строчки с изображением креста сверху действовали будто магические формулы: их было достаточно, чтобы заставить директоров банков и министров немедленно согласиться с невыполнимыми на первый взгляд требованиями.

Распутин нацарапывал подобное рекомендательное письмо, на этом в большинстве случаев заканчивалась его деятельность: все остальное было технической работой его секретарей, о которой он не заботился. Со временем он нашел еще более простой и удобный способ. В свободное время он писал про запас стереотипные письма: «Мой милый, дорогой, сделай это!», так что ко времени заключения сделки ему приходилось только подписывать адреса. Но часто он не делал и этого, а предоставлял клиенту, снабженному его рекомендательным письмом, посещать кого угодно.

Одна юная девушка, пришедшая однажды к Распутину и приглашенная им в кабинет, описала позднее ту странную манеру, с какой старец обычно проводил раздачу просителям писем.

Посреди беседы Григория Ефимовича позвали в приемную, но вскоре он вернулся, безуспешно пытался найти готовые рекомендательные письма и извиняющимся голосом заметил:

— Мне нужно быстро написать письмо, там стоит человек, которому я должен помочь уладить дело!

После чего он схватил перо и принялся неуклюже писать, громко бормоча каждое слово. С трудом, словно пером управляла чья-то чужая рука, он косо нацарапал несколько слов.

— Я не люблю писать, — сказал, прервавшись и обняв девушку. — Ах, как я не люблю писать! Живым словом все совсем по-другому, мысли выражаются легче! А эта мазня, не что иное, как мазня! Посмотри, вот что я написал: «Милый, дорогой друг! Будь добр, исполни эту просьбу. Григорий».

— Но почему, — спросила молодая девушка, — вы не пишете, кому адресовано письмо.

Он растерянно улыбнулся:

— Для чего? Этот человек сам знает, какой министр ему нужен! Мне все равно, я пишу: «Милый, дорогой друг», и этого достаточно. Я всегда так пишу!

Позднее, когда деловое оживление в кабинете Распутина принимало еще большие размеры, часто случалось, что старец для облегчения работы передавал целые пачки писем такого рода для раздачи Симановичу и Добровольскому, Это обстоятельство привело к тому, что оба секретаря приобрели значительный вес в глазах ожидавших в приемной маклеров и дельцов. Особенно большим авторитетом пользовался Симанович: когда он появлялся в дверях, дельцы низко кланялись, подобострастно заглядывая в глаза.

Если старец не присутствовал лично, можно было спокойно обращаться к Симановичу или к Добровольскому, они также беззастенчиво принимали взятки и дорогие подарки и в их распоряжении был достаточный запас подписанных Распутиным рекомендательных писем.

Григорий Ефимович разрешал своим секретарям частенько от своего имени заключать прибыльные сделки и класть в собственный карман комиссионные. Особой благосклонностью пользовался Симанович, и Распутин редко отказывал ему в просьбе, ведь их дружба началась еще в те давние времена, когда Распутин был странствующим паломником.

Тогда, в 1900 году, на вокзале в Казани Григорий Ефимович впервые познакомился с ювелиром Симановичем. Это знакомство укрепилось во время второй встречи в Киеве, где у Симановича был еще один маленький ювелирный магазин.

Симанович был родом из бедной семьи, в маленьком южном городке он изучил ювелирное ремесло и рано начал ссужать под большие проценты свои сбережения. Симанович с трудом перебивался, пока не началась русско-японская война, которая открыла для него другие возможности. С чемоданом, полным игральных карт, он отправился в места сражений и открыл там передвижной игорный дом. Так как он, естественно, освоил все тонкости жульнической игры, то вернулся из Маньчжурии богатым человеком, чтобы продолжить и на европейской территории России не только прежнюю торговлю ювелирными изделиями, но и ростовщичество, и игорный бизнес.

Как ростовщик он стал совершенно незаменим для молодежи из аристократических семей Петербурга и Москвы. В столице Симанович возобновил дружеские связи с Распутиным, потому что вскоре увидел, каким ценным для его собственного дела может стать влияние старца. Кроме того, он остро нуждался в сильном защитнике, так как полиция знала о его сомнительных предприятиях и неоднократно собиралась выслать из столицы, но в качестве секретаря Распутина Симанович был защищен от этой опасности.

Григорий Ефимович ценил Симановича не только за его деловые качества, он любил его как человека, и так получилось, что бывший ювелир начал оказывать на старца сильное собственное влияние. Этим он пользовался не только для своих сделок, но и для защиты интересов евреев, с помощью Распутина добивался отмены ряда пунктов законодательства, притеснявших евреев. О сильной любви отца Григория, русского крестьянина, сектанта и проповедника «нового Евангелия» к необразованному и незаметному еврею Симановичу, лучше всего свидетельствует то, что он подарил ему свою фотографию с дарственной надписью: «Лучшему из всех евреев».

Возможно, именно необразованность и предприимчивость Симановича прежде всего объединяли Симановича и Распутина. Ему не надо было стесняться Симановича и что-то изображать, с ним он мог быть откровенным без притворства.

Григорий Ефимович настолько привык к общению со своим первым секретарем, что советовался с ним по очень важным государственным вопросам и даже взял с собой однажды этого маленького ростовщика-еврея в Царское Село. Сын Симановича с гордостью рассказывал соседям об этом историческом дне:

— Папу вместе с Григорием Ефимовичем вызвали в Царское Село, чтобы там посоветоваться по поводу открытия Думы!

Кроме Манасевича-Мануйлова, Симановича и Добровольского в квартире Распутина ежедневно можно было встретить еще одну странную личность, некоего Михаила Отсуру-Скорского. Он почти всегда сопровождал Распутина в его поездках к женщинам, в увеселительные заведения и в другие подобные места. В ожидании, когда придет время выполнять свои обязанности адъютанта, Скорский постоянно находился в квартире старца, ничем не занимаясь.

Рекомендованный Распутину Манасевичем-Мануйловым, Скорский так же, как и сам коллежский асессор, как Симанович, Добровольский и все остальные верные люди, состоял и на службе у полиции, ухитряясь при этом быть преданным слугой Распутина. Ему и его покровителю Мануйлову, благодаря связям с охранкой, удалось даже уберечь старца от некоторых неприятностей и опасностей. Однажды министр Хвостов и его помощник Белецкий решили заманить Григория Ефимовича в ловушку, где бы его избили, чтобы потом в последний момент освободить и предстать якобы спасителями из беды. Для этой цели Скорский, чья квартира находилась напротив дома Распутина, должен был пригласить святого отца на вечеринку, а по пути домой пьяного передать переодетым полицейским.

Хотя Скорский взялся за возложенную на него задачу и принял за это большую денежную сумму, он немедленно известил Распутина о заговоре. Все трое — старец, Мануйлов и Скорский — в хорошем настроении остались в квартире Распутина и во время веселой пирушки с женщинами и вином наблюдали, ухмыляясь, как Хвостов и Белецкий вместе со «спасителями», как было договорено, появились перед домом Скорского и потом, не солоно хлебавши, вне себя от ярости вынуждены были уйти.

Часто днем во время приема открывалась дверь и входил секретарь митрополита Питирима — Осипенко, чтобы засвидетельствовать старцу свое почтение. Владыка Питирим по возможности избегал открытых встреч с Распутиным, так как боялся вызвать недовольство и неприятности из-за общения с ненавистным в церковных кругах старцем. Вместо себя он регулярно посылал своего секретаря Осипенко, который со временем так привык к этому, что постепенно его движения и речь приобрели некоторый оттенок достоинства. Возложенные на Осипенко чуждые ему обязанности подействовали так, что он вел себя, будто сам был митрополитом. Начальник полиции Белецкий к своему глубокому сожалению испытал это на себе: когда за триста рублей он попытался подкупить Осипенко, тот, исполненный достоинства, взял деньги и больше никогда не вспоминал об этом.

* * * *

Медленно расходились из приемной гости. Группами и поодиночке маклеры и дельцы выходили из рабочего кабинета, продолжая споры, держа под мышкой портфели. Секретари, адъютанты разбирали пальто, шубы, шляпы, хватали папки и прощались.

Между тем, в столовой ученицы трогательно и торжественно прощались со святым отцом, которого они вновь увидят лишь на следующее утро. Он их всех обнимал, целовал в губы и раздавал маленькие черные сухарики, которые дамы аккуратно заворачивали в шелковые платки и тщательно прятали. Некоторые тихо шептались с Дуней и просили дать им постирать грязное белье Распутина. Та исчезла и вскоре возвратилась с пакетами грязного белья, которое раздала некоторым ученицам. Затем все попрощались и ушли по черной лестнице.

Остались только женщины, постоянно жившие в квартире старца, а также одна ученица, княжна, которой сегодня выпала честь длинными тонкими пальцами очистить для святого отца копченую рыбу. Во время этого занятия она влюбленно и нежно смотрела на Григория Ефимовича и просила сделать мужа министром. Старец с аппетитом уничтожил рыбу, выпил несколько стаканчиков мадеры, улыбнулся хорошенькой княжне и уклончиво сказал:

— Ну, да, да, уж он станет им, моя душенька!

Снова зазвонил телефон. Дуня подошла к аппарату, обычным нелюбезным тоном спросила, кто говорит, затем поспешила к Распутину и угрюмо заявила:

— Какая-то незнакомка!

Старец заинтересованно подошел к телефону; в комнату доносились обрывки разговора:

— Ну, кто там? Я слушаю!.. Это я, кто говорит? Незнакомка?.. Молодая дама?.. И от кого ты звонишь?.. — Его голос отчетливо выдавал все более нарастающий интерес, тон становился любезнее: — Знаешь что, приходи прямо сейчас, хочешь?.. Но тебе надо поторопиться, потому что я скоро еду в Царское Село!.. А как ты выглядишь? Ты хорошенькая?.. Только приходи сейчас, милая душечка, я жду тебя!

Спустя некоторое время раздался звонок в дверь и вошла хорошенькая молодая девушка. Она лишь недавно приехала в Петербург из провинции, у себя на родине познакомилась с сектантами и уже там наслушалась разных рассказов о чудесном старце.

В столице ей рассказали множество сплетен, и она решила отыскать этого странного человека, поговорить с ним, сама во всем разобраться. Сразу же после телефонного разговора она поспешила сюда и теперь, пройдя контроль недоверчивой Дуни, ждала, примет ли ее Григорий Ефимович.

И тут в столовой появился он сам, с приветливой улыбкой подошел к гостье. Она назвала свое имя, Вера Александровна Жуковская, и робко добавила, что это она звонила ему полчаса назад.

— И о чем ты хочешь со мной говорить? — спросил Григорий Ефимович.

— О жизни вообще, — ответила она неопределенно, потому что в тот момент сама точно не знала, о чем, собственно, собиралась говорить с ним. Распутин задержал ее руку в своих ладонях, повернулся к двери и позвал Дуню. Когда служанка появилась, он, указывая на Веру Александровну, вполголоса сказал:

— Отведи ее в мою комнату!

Глава десятая

«Святилище»

«Я последовала за горничной в правую дверь, — рассказывает Вера Александровна Жуковская, — и попала в узкий длинный кабинет с одним окном. Затем Дуня удалилась и осторожно закрыла за собой дверь.

Я огляделась: у стены, совсем рядом с дверью, стояла кровать с высоко взбитыми подушками, застеленная пестрым, потертым шелковым покрывалом; там же рядом был туалетный стол, рядом дамский письменный стол с недорогим письменным прибором; там же лежали золотые часы с императорским гербом на крышке. В центре комнаты стояли стол и два стула, у окна дамский туалетный столик из ореха с зеркалом, на нем ничего, кроме двух распечатанных телеграмм и нескольких писем. В этом углу комнаты не было икон, но на окне стояла большая, украшенная пестрыми лентами фотография алтаря в Исаакиевском соборе. Я сразу же подумала о том, что „хлысты“ так же ставили на окно святые образа, обвитые лентами.

Вскоре я услышала быстрые шаги Распутина, открылась дверь, и он вошел. Он взял стул, сел напротив меня, обхватил коленями мои ноги, наклонился сильно вперед и спросил:

— Ну, что хорошего ты мне скажешь?

— В жизни не так много хорошего, — ответила я. Он рассмеялся, и я увидела его белые крупные зубы, напоминавшие клыки животного.

— И это ты говоришь? У тебя не все хорошо? — Он погладил меня по лицу и добавил:

— Послушай, что я тебе хочу сказать! Ты читала в духовных книгах о терзаниях из-за чувственных желаний? Может ли Господь Иисус Христос проклясть меня за это?

Он зажмурил глаза и сквозь веки окинул меня быстрым взглядом, глаза на мгновение вспыхнули и тут же снова погасли.

— Я читала об этом, — не раздумывая, ответила я.

— Нет, погоди, ты только погоди немного! — прервал он меня и крепче сжал мои колени. — Я объясню тебе, о чем речь. Я утверждаю, что до тридцати лет можно грешить, но потом приходит время обратиться к Богу, понимаешь? И только тогда ты научишься полностью отдаваться своими мыслями Господу, тогда ты сможешь снова грешить, потому что это будут грехи особого свойства — понимаешь? И от того, чего коснулся грех, можно снова освободиться через покаяние. Раскайся, и все опять будет хорошо. Знаешь что, приходи на следующей неделе к ужину — хочешь?

— Нет, я не хочу, — возразила я.

Он забеспокоился, приблизил лицо ко мне, погладил по плечам и рукам:

— Подожди, подожди, не так быстро, я тебе все объясню. Словами, моя милая, все не объяснишь, в этом надо убедиться на деле! Приходи ко мне почаще, маленькая пчелка, ты мне нравишься, и тогда ты все поймешь! Любовь — это самое главное! Тебе ясно каждое слово любовника, но пока я тебе чужой, я могу говорить что угодно, все это в одно ухо влетает, а в другое вылетает! Может быть, тебе кто-нибудь уже рассказывал об этом? Или у тебя много поклонников?

Невольно я отклонилась назад, потому что он уж слишком навалился на меня, прямо-таки приклеился. Вдруг он быстро поцеловал меня в уголок рта, но сделал это так просто, что мне невозможно было уклониться.

— Зачем ты возишься с ними со всеми? — прошептал он, полуприкрыв глаза. — Приходи ко мне, пошли их всех к черту, и я объясню тебе весь смысл жизни!

Вошла Дуня, чтобы позвать Распутина к телефону; спустя несколько минут он вернулся, опять сел напротив меня, причем так же, как и раньше, крепко сжав мои колени.

— Ну, что ты еще хочешь мне сказать, мой ангел? — Глаза его ярко вспыхнули, он наклонился ко мне и быстро прошептал: — Теперь я тебя уж не отпущу! Уж если ты единожды пришла ко мне, то больше не уйдешь! Пойми меня правильно, я тебе ничего не сделаю. Ну подойди, моя сладкая вишенка! — Он скрипнул зубами.

— Почему я не должна уходить? — возразила я весело.

— Какой у тебя номер телефона? — потянувшись через меня, он достал карандаш и лист бумаги и передал мне. Пока я писала, он наклонился надо мной, сжал плечи и жарко зашептал на ухо:

— Ну, что ты мне еще скажешь?

Я раздраженно отбросила его руку:

— Я пришла к вам попросить совета! Ведь вы хорошо знаете, где истина, а где грех.

Он испытующе взглянул на меня:

— Ты это знаешь?

— Нет, понятия не имею!

Распутин слегка улыбнулся, наклонился и быстро сказал:

— Все потому, что ты читаешь слишком много книг, в них, в книгах, не всегда есть смысл, скажу я тебе. Они только бередят душу. Вообще, знаешь, у меня тоже есть знакомая, которая много читает, совсем особенная; возможно, ты ее знаешь, великая княгиня Милица Николаевна. Она прочитала все книги, но не нашла то, что искала. Я много говорил с ней, она толковая, но не может обрести покоя. Любовь прежде всего, потом приходит и покой. Если ты будешь и дальше вести себя так же, как сейчас, то никогда не найдешь покоя. Она так же спрашивала про грех, и так же не поняла…

— А вы понимаете это? — спросила я. Он наморщил лоб и твердо посмотрел мне в глаза.

— Если ты хочешь знать, грешит только тот, кто грех ищет. Но тот, кто лишь проходит через него, над тем грех не властен. Если ты хочешь, я покажу тебе все. Приходи на следующей неделе к ужину, а потом ко мне; если у тебя в душе еще царит Рай, я покажу тебе такой грех, что ты не устоишь на ногах!

— Ну, этому я не верю! — засомневалась я, но тем не менее меня охватило странное чувство, словно колдун, шептал он похотливо:

— Ты хочешь, чтобы я тебе это показал?

Он посмотрел на меня, и его взгляд в одно мгновение стал снова добрым, приветливым и бесстрастным. Неожиданно мягко он спросил меня:

— Почему ты так смотришь на меня, душенька?

Притянув к себе мою голову, он поцеловал меня с достоинством священника и тихо сказал:

— Ах, ты моя милая…

В полной растерянности я посмотрела на него. Не был ли сном тот жаркий шепот: „Ты хочешь, чтобы я тебе это показал?“ Теперь передо мной сидел скромный, простодушный крестьянин с густой темной бородой и покорным взглядом ясных глаз.

Я поднялась:

— Мне надо идти.

— Только смотри, моя душенька, приходи еще! — сказал он, вставая и крепко обнимая меня. — Если ты будешь скучать, то позвони мне. Когда ты приедешь, моя маленькая душенька?

— До субботы я занята, — ответила я.

Он закивал:

— Ну, хорошо, хорошо, приходи в субботу вечером, в десять часов. Тебе подходит?

— Почему так поздно?

Он сдвинул брови:

— Ну приходи раньше, приходи в половине десятого, но точно, потому что я буду ждать тебя. Я тебе нравлюсь, так приходи. Ты придешь?

У него была привычка повторять последнее слово дважды.

— Я приду, — с этими словами я ушла.

* * * *

В субботу вечером в назначенное время я позвонила в дверь квартиры Распутина. Открыла горничная Дуня и крайне неприветливо заявила, что Григория Ефимовича нет дома.

— Этого не может быть, — возразила я. — Он сам мне сказал, чтобы я приходила в это время!

Дуня смерила меня исподлобья недоверчивым взглядом, но все-таки впустила в прихожую, где уже весь гардероб был увешан дорогими шубами; так же, как и в первый раз горничная не позволила мне раздеться здесь, а провела в пустую приемную. Я села к окну, я чувствовала досаду и раздражение. Дуня несколько раз по звонку исчезала и проносила затем кипевший медный самовар, такой тяжелый, что с трудом тащила его.

— Ага, и самовар тоже, — подумала я. — Такой же огромный, как у нас в людской, в деревне.

Открылась дверь, и в прихожую торопливо вошел Распутин. На нем была голубая выходная рубашка, бархатные штаны и до блеска начищенные сапоги.

— Значит ты пришла, моя душенька! — сказал он, подошел ко мне, положил руки на плечи и наклонился поцеловать меня. Я отстранилась.

— Григорий Ефимович, — сказала я раздраженно, — предупреждайте, пожалуйста, свою прислугу, если вы кого-нибудь приглашаете!

Распутин постарался привести меня в хорошее расположение духа.

— Ну, не сердись, моя душечка, зачем тебе сердиться из-за этой надутой бабы? Я уже не раз говорил этой противной особе, чтобы она не показывала гостям свое рыло. Правда, в этот раз я не сказал ей, что ты придешь, ну извини, моя душечка!

Он поцеловал меня и повел в прихожую. „Пойдем к ним!“ — настаивал он, помогая раздеться. Вдруг он задумчиво посмотрел на меня и сказал:

— Но, возможно, будет лучше, если ты останешься одна, ты можешь сбежать, когда увидишь тех там, внутри!

— Если я захочу уйти, я и так сделаю это! — сказала я. — Правда, может возникнуть неловкость, так как я совсем не знакома с вашими дамами. Распутин нетерпеливо покачал головой.

— Достаточно того, что я знаю тебя! Ну, пойдем, моя душечка!

Крепко обняв меня, он ввел меня в столовую, подвел к столу и сказал:

— Ну, вот я привел ее сюда к вам, она меня любит!

Я поздоровалась и села на свободное место в дальнем конце стола. Распутин сел рядом, моя скованность постепенно проходила, и я начала внимательно разглядывать это странное общество.

Там было приблизительно десять дам, и среди них один-единственный молодой человек в пиджаке, чье хмурое лицо явно свидетельствовало, что его что-то серьезно заботит. Рядом с ним, глубоко утонув в кресле, сидела молодая беременная женщина в расстегнутой накидке; на лице странная бледность, большие светло-синие глаза, полные обреченности и мольбы, смотрели на Распутина. Это были супруги Пистолкорс, как я позднее узнала из нескольких брошенных вскользь замечаний. Муж пришел только потому, что не хотел отпускать супругу одну. Рядом с Александрой фон Пистолкорс сидела старая Головина; ее бледное увядшее лицо приятно тронуло меня своим спокойным благородством. Она вела себя как хозяйка, принимала гостей и поддерживала беседу.

Недалеко от нее, справа от Распутина, сидела красивая, хотя и не очень молодая, дама в роскошном туалете; рядом с молодым человеком — немного полная, грузная женщина в плохо сидевшем на ней сером платье. У нее было такое лицо, будто она только что перестала плакать, глаза покраснели, на щеках пылали красные пятна. Это была хозяйка одной из самых известных частных гимназий, старая преданная подруга Григория Ефимовича, видевшая в нем помощника, советчика и друга и ничего не предпринимавшая без его благословения. В настоящее время она так же, как и старая Головина, отмечала в нем недостатки, среди которых на первом месте было слишком свободное общение с женщинами.

Рядом с ней сидела высокая, крупная дама неопределенного возраста, элегантная в глубоком трауре; так же, как и женщина в сером платье она молчала в течение всего вечера.

Ее соседка заинтересовала меня с самого начала: это была крупная, полная блондинка, некрасивая и к тому же безвкусно одетая, но привлекающая внимание ярко-красным чувственным ртом и возбужденно горевшими глазами. В ее лице было что-то противоречивое, обманчивое и в то же время соблазнительное. Такие лица можно встретить у испорченных женщин, спокойно и естественно отдающихся пороку, подобно тому, как другие принимают ванну и затем ложатся спать на очень мягкую перину. Этой гостьей была Анна Вырубова.

Сидевшая рядом с ней Муня Головина смотрела на меня своими мягкими, матовыми бледно-голубыми глазами чаще и дольше, чем другие посетительницы. На ней были светло-серое легкое шелковое платье и белая шляпка с фиалками; она выглядела маленькой и хрупкой, движения были неуверенны, а голос звучал очень тихо. В каждом взгляде, каждом слове сквозила покорность, трогательное смирение и полное подчинение воле Распутина, так что я невольно спросила себя: „Чем он это заслужил?“

Когда я затем посмотрела на Мунину соседку, я несколько минут не могла отвести взгляд от ее лица. Угрюмое, почти желтое, с большими удлиненными черными глазами, оно казалось почти безжизненным и при этом притягивало выражением тайной печали. Кожа была неестественно бледна, и поэтому на ней еще резче выделялись тонкие красные губы. Она сидела спокойно и безучастно, спрятав руки в горностаевой муфте. Это была „черногорка“, великая княгиня Милица Николаевна.

После того как я села, Распутин принялся ухаживать за мной, пододвигая мне кушанья. На столе в большом беспорядке стояли роскошные торты и вазы с фруктами, рядом с горкой мятных лепешек и больших простых кренделей. В изящных вазах стояло варенье и тут же серая глиняная тарелка с ломтями черного хлеба и огурцами. Перед Распутиным стояла глубокая расписная тарелка с вареными яйцами и бутылка вина.

— Ну, пей же, пей, — сказал Распутин и отодвинул тарелку с яйцами. Тут же все дамы, блестя глазами, протянули к нему руки.

— Отец, одно яйцо, пожалуйста…

Особенно бросалось в глаза выражение нездорового нетерпения в глазах беременной дамы. Я смотрела на нее с удивлением, почти с испугом, так как все это казалось мне очень странным.

Распутин наклонился над столом, захватил рукой несколько яиц, очистил и вложил по яйцу в каждую протянутую руку. Оделив всех, он повернулся ко мне:

— Ты тоже хочешь яйцо?

Я отказалась, объяснив, что у меня нет аппетита; все удивленно посмотрели на меня, затем отвели глаза.

— Ну, хорошо, хорошо, — быстро сказал Распутин и выпрямился.

Тут к нему подошла Вырубова и протянула кусок черного хлеба с двумя солеными огурцами. Распутин перекрестился и начал есть, откусывая попеременно то от хлеба, то от огурца. Он всегда ел руками, даже если подавали рыбу, он избегал пользоваться приборами. Меня шокировала манера вытирать руки о скатерть и после этого сразу же ласкать своих соседок, и я почувствовала отвращение, когда Распутин попытался проделать это со мной: я отклонилась назад и спрятала руки в муфту.

— Да, — сказал Распутин, жуя огурец, — она недавно была у меня, мы много говорили о вере, но я не смог ее убедить…

— В чем? — спросила я.

— В чем? — быстро повторил он. — Ну, ты ведь не ходишь в церковь — разве это разрешено? Говорю тебе, иди в церковь, сходи и причастись! Почему же ты не идешь?

— Значит, вы любите священников?

Распутин улыбнулся:

— Ну, хорошо, я не могу утверждать, что люблю их, но среди них все-таки есть верующие. Без церкви нельзя жить! Со временем каждый приходит туда, в церковь, — понимаешь?

Тут в разговор вмешалась старая Головина.

— Хорошо, — благосклонно заметила она, — что вы чувствуете симпатию к Григорию Ефимовичу. Он может многое вам рассказать; вы только приходите к нему почаще и все станет ясно!

— Ну, ну, быстро не получится, — возразил Распутин, — тут надо потрудиться по меньшей мере три года, пока из нее что-нибудь получится. Она твердый орешек! Но я рад, что она пришла ко мне, так как я чувствую в сердце тепло и поэтому знаю, что она добрая, искренняя. Всегда, когда ко мне кто-нибудь приходит и я чувствую в сердце тепло, я знаю, что это хороший человек. А когда на душе пустота, это значит, что я имею дело с плохим человеком. Но с тобой мне приятно говорить, — закончил Распутин, поглаживая мою спину и плечи. — Все хорошо, говорю я тебе, все будет хорошо.

В этот момент в комнату вошла Мара в темно-красном платье с роскошным шелковым поясом такого же цвета, локоны были тщательно завиты. Все потянулись к ней, приветствуя: „Мара, Марочка, добрый день!“ Матрена Распутина села на почетное место рядом со старой Головиной.

— Какая прекрасная сегодня погода, — сказала я, зажмурившись, так как заходившее солнце ярко осветило стол.

Распутин наклонился ко мне.

— Это для тебя солнце вышло из-за туч, потому что ты стремишься к хорошему, потому что у тебя добрая душа! Знаешь, так всегда, кто верит, тому светит солнце! Когда оно заглядывает в дом, то каждому передает что-нибудь особенное, и если ты начинаешь задумываться о своей вере, тогда вера, словно солнце, выходит из-за туч. Пойди в церковь, говорю я тебе!

Таким неожиданным призывом закончил он свою проникновенную речь, которой все благоговейно внимали.

— Значит, все дело в церкви? — спросила я.

Распутин живо отодвинул стакан и воскликнул:

— А как же ты собираешься обойтись без церкви? Слушай, что я тебе говорю, понимаешь? Я расскажу тебе о сумасшедшей Ольге, о той, что скоро придет: она любила Господа, понимаешь, и богобоязненно жила, как учит религия, посещала церковь. Но путь тернист, и она заблудилась, понимаешь? Она пошла по пути Илиодора, но мне жаль ее! Ты сама увидишь, в каком состоянии она придет, взбесившаяся сучка! Она думает, негодная, что оказывает мне любезность, понимаешь, своей сатанинской одержимостью! Я уже сердцем чувствую: не успею я выпить стакан чая, как она уже будет здесь!

И действительно, словно в подтверждение его слов, в передней раздался сильный шум. Я повернулась к полуоткрытой двери и увидела на пороге раскачивающуюся фигуру, неправдоподобно яркую, броскую, лохматую, безвкусно одетую. Высоким пронзительным голосом она завизжала, как припадочная:

— Хри-и-и-стос во-о-о-скре-е-е-с!

— Ну, вот и Ольга, — мрачно сказал Распутин, — теперь ты кое-что увидишь.

Сначала я ничего не могла разобрать, мне только показалось, будто на меня катится огромный шар из лохматого козьего меха. Вновь прибывшая бросилась на пол рядом со стулом Распутина и, ударяясь головой о спинку стула, продолжала вопить. Неприятно пораженная, я увидела, как внизу подо мной появилось что-то похожее на шею животного, покрытую желтой густой шерстью. Затем Лохтина немного приподнялась, протянула Распутину шоколадный торт и закричала, на этот раз немного более человеческим голосом:

— Я кое-что принесла тебе, снаружи черное, внутри белое!

Распутин, сидевший отвернувшись в сторону с нахмуренным лбом, повернулся, взял торт, небрежно поставил на край стола и коротко сказал:

— Ну, хорошо, ну, оставь, ну вот хорошо, перестань, сатана!

Лохтина живо вскочила, обняла сзади его голову и осыпала пылкими поцелуями, при этом задыхаясь, торопливо вскрикнула:

— О, мой дорогой… благословенный сосуд… ах, ты прекрасная борода… драгоценные волосы… мне, мученице… ты бесценная жемчужина… ты алмаз… мой Бог… самый любимый…

Распутин отчаянно защищался и, полузадушенный, взревел:

— Прочь, сатана! Прочь, дьявол, исчадие ада! Ну, хорошо, хорошо, ах ты! — Дальше последовал поток грязных ругательств. Наконец он оторвал ее руки от своей шеи, с силой оттолкнул в угол, и, весь красный, растерзанный, едва дышавший от ярости, заорал:

— Ты всегда приносишь мне грешный гнев, проклятая стерва, мерзкая!..

Тяжело дыша, Лохтина подползла к дивану и опустилась на него. Запутавшись в пестром платке, пытаясь жестикулировать, она снова громко завопила:

— И все же ты мой, и я сплю с тобой! Сплю с тобой! О, моя жизнь! Она принадлежит тебе, только теперь я вижу, как она прекрасна! Ты мой бог! Я принадлежу тебе и никому другому! Кто бы ни стоял между нами, ты мой, и я твоя! Скольких бы женщин ты ни принимал, никто не может украсть тебя у меня! Ты мой! Скажи, скажи, что ты терпеть меня не можешь! А я все равно знаю, что ты меня любишь, что ты меня лю-ю-ю-би-и-ишь!

— Я ненавижу тебя, сучка! — быстро и решительно ответил Распутин. — Прежде всего, я говорю тебе, что я тебя ненавижу, а не люблю! В тебе сидит дьявол! Я с радостью бы убил тебя, расквасил бы тебе морду!

— Но я счастлива, счастлива, и ты любишь меня! — кричала Лохтина, подпрыгивая и тряся пестрыми тряпками и лентами. Сломанные диванные пружины жалобно звенели под ней. — Я скоро снова буду спать с тобой!

Вдруг опять подбежала к Распутину, обхватила голову и, дико, похотливо крича, принялась целовать, как помешанная.

— Ах, ты, дьявол! — бешено заорал Распутин. Снова толчок, снова Лохтина отлетела к стене, но тут же опять вскочила и снова завопила:

— Ну, ударь меня, ударь! Ударь, ударь меня!

Все выше и выше звенел ее голос, и в этом крике было такое жуткое бешенство, что все испугались.

Затем она опустилась и попыталась поцеловать то место на груди, в какое ее толкнул Распутин. Когда увидела, что это невозможно, снова вскочила, закружилась, посылая жадные воздушные поцелуи. Она прижимала руки к груди, потом целовала их, непрерывно вращаясь в животном экстазе. Наконец она успокоилась, подошла к дивану, легла на него и укрылась шалью.

Только теперь я смогла рассмотреть детали ее наряда, придававшие облик индийского божества. На ней было несколько ярких, цветастых, широких, со множеством складок юбок, которые развевались от резких движений. Лоб переплетен длинными лентами, на голове пушистая шапка из волчьего меха, раньше принадлежавшая Распутину. На ней была надета красная рубаха Распутина, а к поясу привешены маленькие мешочки, и в них находились разные предметы, когда-то принадлежавшие Распутину, засохшие остатки еды, несколько пар его перчаток. На шее Лохтиной в несколько рядов болтались цветные бусы, звеневшие при каждом ее движении. На ногах старые рваные сапоги, видимо, тоже когда-то принадлежавшие Распутину. Лицо было закрыто двойной вуалью, и я могла разглядеть только нежный красивый, искаженный болью рот.

— Бо-о-оже, Бо-о-оже, твоя воля! — вдруг посреди всеобщего молчания закричала она.

Распутин, уже снова принявшийся за свой чай, повернулся к ней:

— Ну, ради Бога, скоро я потеряю терпенье! Я раскрою тебе чем-нибудь голову, ты, бешеная кобыла! Ты отравила мне жизнь, проклятая! Когда же ты подохнешь, чтобы я тебя больше никогда не видел!

— Почему вы ругаетесь? — возмущенно спросила я, и тут же взгляды всех присутствующих обратились ко мне.

Распутин принял обычный приветливый вид, погладил меня по плечу и сказал:

— Ты только подумай сама, моя душечка, как же мне не ругаться, если она оставила церковь, более того, она, ничтожная, еще пытается совратить Муню!

— Но вы же сами сказали, что надо все прощать, — заметила я.

— Что я слышу, кто это говорит такие унылые речи? — вскричала Ольга Лохтина, откинула вуаль и изучающе посмотрела на меня большими темно-серыми, все еще прекрасными глазами. — Кто это? Новенькая? Ну, подойди сюда, быстро, быстро! На колени, на колени и поцелуй мою руку! — Нетерпеливо топая ногами, она, размахивая, протянула мне руку.

— Не собираюсь вставать на колени, — ответила я, — но руку вашу охотно поцелую. Даже если бы вы не приказывали.

— Дура! — громко закричала Лохтина. — Умные слова из глупой головы!

— Замолчи, сатана! — гневно проворчал Распутин. — Не доводи меня до крайностей, чертовка! Ты сама дура!

Я снова вмешалась:

— Прекратите ругаться, — сказала я нетерпеливо.

Дамы за столом молчали, как и раньше, как-то странно покраснели, глаза увлажнились, дышали нервно и часто. На лице старой Головиной проступили пятна.

Распутин с любопытством повернулся ко мне:

— Почему ты защищаешь ее?

— Мне ее жаль, — ответила я.

— Я не принимаю жалость! — воскликнула Лохтина, — я одна, но я си-и-и-льная-я! День за днем я кричу одно и то же, но люди глухи и слепы!

Тут старая Головина неожиданно обратилась к Лохтиной.

— Я не понимаю, — сказала она, — почему вы специально сердите Григория Ефимовича? Разве вы не видите, как ему неприятно все это?

Вдруг Вырубова поднялась с места, подошла к Лохтиной, опустилась перед ней на колени, схватила ее руку и поцеловала.

— Ты, наконец, поняла это? — сказала Лохтина очень спокойно. Но сразу же после этого опять начала кричать:

— Не забудь, что к моей руке нельзя прикасаться. Целуй ее, целуй ее, но не пытайся дотронуться до нее! — Затем замолчала так же неожиданно, как и начала, опустила голову, немного отодвинула вуаль и принялась рассматривать сидевших у стола гостей.

— Я не вижу моей служанки! Где она, почему не идет? На колени, на колени и целуй мои руки!

Муня Головина встала и, когда Вырубова вернулась на место, подошла к Лохтиной, склонилась перед ней и благоговейно поцеловала ей руку.

— Ну, подожди же, язычница! — вскричал Распутин. — Неужели я не найду, как избавиться от тебя, стерва? Вы обе, — обратился он к Муне и Вырубовой, — только попробуйте еще унижаться перед Ольгой! Клянусь Богом, вы больше не переступите этот порог, я выброшу вас обеих вместе с ней, презренные! Ты, ты… сволочь, когда-нибудь я найду на тебя управу…

— Бог лю-ю-ю-бит пра-а-а-вду, — пронзительно закричала Лохтина.

— Но в тебе нет правды, ты исчадие ада! — прорычал Распутин. Муня вернулась на свое место со слезами на глазах и с сильно покрасневшим лицом.

— Ты еще узнаешь меня, глупая дура! — еще раз пригрозил Распутин.

Старая Головина, чье лицо постепенно все покрылось пятнами, робко спросила:

— Григорий Ефимович, почему вы так браните Марушку?

— Почему она не слушает меня, почему она совершает грех? Она целует Ольге руки и беспрекословно подчиняется ей, ничтожной. Разве я не ясно сказал ей: не смей ничего давать Ольге! От меня она ничего не получит, ненормальная!

— Значит, я должна здесь голодать? — запричитала Лохтина. Неожиданно она успокоилась и тихо, скромно продолжала:

— Сегодня я опять ничего не должна есть? Я уже вчера ничего не ела; у меня нет денег, последние я отдала сегодня шоферу, потому что он так хорошо меня довез! Я боялась опоздать, и вот я пришла последней, хотя я хотела первой поздороваться с тобой. Теперь у меня ничего, совсем ничего нет. Сегодня день всеобщего примирения, все приходят и просят прощения у своих друзей — им дают денег на чай. Но у меня нет ничего, совсем ничего. Я голодна, два дня ничего не ела, с таким удовольствием съела бы что-нибудь. — Эти слова она произнесла чрезвычайно жалостно.

— Так тебе и надо, стерва, — спокойно сказал Распутин.

Поднялась Муня, налила полную тарелку супа из стоявшей перед Распутиным миски странной формы, похожей на таз для стирки, и протянула Лохтиной.

— Муня, ты будешь слушаться или нет? Не смей ничего давать ей, — сказал Распутин и добавил короткое, но характерное русское ругательство. Но Муня не обратила внимания, пододвинула к дивану круглый столик и поставила на него тарелку.

— Для чего это? — спросила Лохтина, указывая на корзину с гиацинтами, стоявшую на подоконнике. — Раньше здесь всегда стояли мои цветы, там лежали мои яблоки, мои апельсины! Тут стояла моя ваза, они все съели, все выбросили, подлые!

Муня молча взяла тяжелую корзину с гиацинтами, подняла ее с трудом и поставила в угол на пол, слабые плечи согнулись от усилий. Распутин повернулся:

— Что же будет дальше? Если эта сука, эта проклятая отнимет у меня Марию? Господи Боже, когда же кто-нибудь уберет из города эту мерзкую тварь? В благодарность я бы поклонился ему до полу!

Старая Головина повернулась озабоченно к Муне:

— Марушка, что ты делаешь? Почему ты сердишь Григория Ефимовича?

— Ну, мама, оставь, не говори больше об этом ничего, — почти неслышно прошептала Муня.

— Разве ты не можешь делать, что хочешь? — немедленно яростно возопила Лохтина. Она кричала все громче и отчаяннее: — Быстро возьми перо, бумагу, пиши и раз, и два, и три, я уже лечу, я лечу! Они меня схватят, схватят, и я за тебя подвергнусь мучениям! Но затем я вернусь к тебе, к тебе, под твой кров, так как ты мой, ты меня любишь, мой дорогой возлюбленный, мой бородач, мой бог, весь мой! Пиши же, пиши!

— И потом все скажут, что я выгнал тебя из города, и ты из-за меня сошла с ума. Я не хочу этого, — мрачно заметил Распутин. — Мне и так достаточно достается от женщин из-за тебя, сучка! Что мне делать с такой бешеной? Ты уже давно опротивела мне, ты изверг!

— Бог не терпит предательства никогда! Радуйтесь его воскрешению! — Лохтина снова восторженно завопила, вскочила на жалобно застонавший диван и замахала руками, словно крыльями.

Грустная дама в сером платье встала, медленно прошла мимо Лохтиной, взяла стакан чая со столика у окна и так же медленно вернулась на место.

Лохтина выпрямилась на диване, сорвала с лица вуаль и закричала Распутину, как помешанная:

— Унеси меня, ударь меня! Ругай меня как хочешь, плюй на меня! Но не позволяй им осквернять мой путь! Они не должны проходить рядом с твоей праведной сестрой! Если я у тебя, они должны молчать и слушать! А теперь я хочу спать с тобой, прямо теперь я буду спать с тобой!

— Только попробуй, сука! — угрожающе ответил Распутин, встал и принял оборонительную позу. — Только пошевелись, я отшвырну тебя к стене, ты и родных никогда не увидишь!

— Я не понимаю, — снова сказала госпожа Головина, — почему вы намеренно раздражаете Григория Ефимовича?

Лохтина повернулась и коротко презрительно ответила: „Tiens, je troue vôtre facon de poiler assez diôle, madame, vous, vous addressez ā une personne sans la nommer…“[1]

Старая Головина смутилась и делано безразлично вежливым голосом произнесла: „Mille excusses, chere Olga Wladimirowna, je n'avais aucune intention de vous offenser!“[2]

„O, de grâce, point d'excusses“[3] — ответила Лохтина просто и спокойно, как истинная светская дама, но тут же опять начала визгливо кричать и посылать воздушные поцелуи расхаживавшему взад и вперед по комнате Распутину.

Он остановился рядом со мной, указал на Лохтину и произнес с искренней жалостью в голосе:

— Ну пусть она спросит сама себя, почему она разыгрывает эту дурацкую комедию и, кроме того, клевещет на меня, будто я благословил ее на это!

— Кто же, если не ты? — пронзительно закричала Лохтина. Вдруг она начала танцевать, размахивать руками и петь: — Ты мой бог, мой спаситель! Воспоем все ему, падайте ниц!

Внезапно она заметила, что вуаль соскользнула назад и мы ее разглядываем, она мгновенно плотно закрылась, быстро спросив:

— Вы что-нибудь видели?

— Ну хорошо, делай, что хочешь, — махнул рукой Распутин в сердцах. — Я бы свернул ей шею, так она мне противна, изверг! Если бы только она убралась с моих глаз! Я ненавижу эту стерву и ее дьявольский маскарад! Она сумасшедшая, вот и все!

Зазвонил телефон. Распутин подошел к аппарату и начал обычный разговор:

— Ну да, у меня гости, я как раз пью чай. Ты придешь завтра?

Некоторое время он разговаривал с незнакомой собеседницей. Затем быстрее обычного сел на свое место и деревянной ложкой начал есть суп из миски. Некоторые дамы тоже принялись за еду. Дуня принесла огромную кастрюлю и поставила на маленький стол у стены.

— Ну, ешь же суп! — сказал мне Распутин, но я вежливо отказалась.

— Ну, хорошо, так скажи мне, — продолжал он, вытирая ладонью усы, — ты, значит, думаешь, что никого нельзя проклинать?

— Конечно, нет, — ответила я.

— Ну, хорошо, согласен, но как же я могу не проклинать Ольгу, когда из-за нее все начали называть меня Христом?

— Не Христом, а Богом, — закричала Лохтина, — ты и есть живой Бог Саваоф, живой Бог!

— Ну ты видишь сама! Вот и поговори с ненормальной, — вздохнул Распутин.

— Вы все-таки спросите ее, почему она считает вас Богом.

Распутин пренебрежительно дернулся:

— Моя душечка, я уже давно спрашивал! Если хочешь, спроси сама! Она тебе тут же ответит: из-за моих добрых дел!

— Разве достаточно делать добро, — заметила я, — чтобы считаться Богом?

— Попытайся сама образумить ее, дуру, — быстро проговорил Распутин, — можно ли вообще с ней разговаривать? Я охотно бы объяснил ей все, но это же бесполезно!

— А что она ответила?

Распутин грустно махнул рукой:

— Я спросил у нее: спит ли Бог с какой-нибудь женщиной? Есть ли у Бога дети? Но она все время отвечает одно и то же: не пытайся увильнуть, я же знаю, что ты Бог Саваоф!

— Жи-и-и-вой Бо-о-о-г, вечная слава тебе! — пропела Лохтина. — Вы все находитесь в Содоме и не замечаете этого! Одна я в поте лица своего кричу вам об этом, но у вас сердца каменные, и вы не хотите ничего слышать!

— Ах, что же мне с ней делать, с этим извергом? — Распутин встал, но тут же к нему потянулись руки женщин:

— Отец, успокойся!

Зазвонил телефон, Распутин подошел к аппарату. Вошла горничная Дуня, собрала тарелки и обратилась к молодой Головиной:

— Муня, унеси посуду на кухню.

Муня быстро встала и послушно взяла грязную посуду.

— Что за невоспитанность, так обращаться к кому-либо, — возмутилась старая Головина. — Вы могли бы обратиться к моей дочери как полагается, по имени-отчеству!

— Но, мама, оставь, зачем… — тихо прошептала Муня, вернувшись.

— Бог любит работу, — возвестила Лохтина.

— Ну да, ничего особенного, у меня как раз гости… Я пью чай… — говорил в трубку хозяин.

Лохтина неожиданно успокоилась, тихо соскользнула с дивана и отправилась в спальню. Распутин, только что вернувшийся в столовую, дал Муне знак последовать за ней. Быстрыми кошачьими шагами Муня проскользнула мимо сидевших на диване дам за Лохтиной. Та вдруг остановилась у дверей спальни, повернулась и высокомерно сказала Муне:

— Ты что, хочешь не пустить?

Она произнесла это так гордо и властно, что в эту минуту полностью забылась ее шутовская одежда и поведение вообще. Сам Распутин немного смутился, и его голос прозвучал иначе:

— Она не идет за тобой, она только хочет убрать мои рубашки!

— Я не интересуюсь новыми вещами, — презрительно бросила Лохтина. — Мне нужна только твоя, твоя! Я сниму ее с тебя! Если я захочу, я возьму ее, и ты мне ее дашь! Но я должна посмотреть, что там!

Она кинулась в спальню, Муня в несколько прыжков, как кошка, пустилась за ней. Распутин пересек комнату и скрылся за дверьми, плотно прикрыв их за собой.

Немедленно вслед за этим начался яростный шум, слышно было, как что-то упало на пол и разбилось, затем удары по чему-то мягкому; все это заглушил нечеловеческий рев и визг. Крики становились все отчаяннее, наконец, распахнулась дверь, послышались шаги, и в столовую вбежала растрепанная, с разорванной вуалью Лохтина. Она что-то бессвязно кричала и размахивала руками.

В ту же минуту из спальни вышел Распутин, красный, весь в поту, он тяжело дышал. Сбоку, словно рыбка, скользнула Муня, что-то держа в руке, осторожно прошла мимо дам и, прерывисто дыша, села рядом с матерью. Лохтина увидела ее и тут же подбежала к столу, неожиданно остановилась, погрозила Муне обеими руками.

— Свинья! — закричала она, все более возбуждаясь. — Дрянь, свинья! Чудовище! Если ты его любишь, то должна бы знать, что ему нужно не это дерьмо, а драгоценные часы с рубинами, бриллиантами, изумрудами и янтарем! Такие, как я видела на Невском проспекте! Он должен их иметь, он должен их иметь! А эти дай сюда! Дай сюда! Их надо истолочь в ступе, истолочь в пыль и выбросить на помойку, в печку! О, ты его не любишь, несчастная, и ты собираешься со мной спорить! — Мария быстро переложила какой-то маленький предмет из одной руки в другую. Это были золотые часы Распутина, подарок царя. В течение нескольких минут в комнате были слышны только крики, рев, проклятия и неприличные ругательства. Голоса Распутина и Лохтиной перемешались, перекрывали друг друга; дамы тем не менее сидели тихо и спокойно, как и прежде, только лица слегка побледнели, а у некоторых на щеках появился румянец. Лохтина сдалась первая, отпрянула от наступавшего на нее Распутина, подошла к дивану, бросилась на него и в изнеможении замолчала. Распутин, тяжело дыша, сел за стол и рукавом светло-голубой рубашки вытер пот, ручьями стекавший по лицу. В течение нескольких секунд стояла тишина, затем старая Головина дрожащим голосом обратилась к Лохтиной:

— Разве это не бессовестно с вашей стороны, Ольга Владимировна? Когда вас нет, мы спокойно сидим и слушаем Григория Ефимовича, но как только вы появляетесь, начинаются скандалы и крики — все только по вашей вине. Мы даже не слышим голоса Григория Ефимовича!

— А кто из вас что-нибудь для него сделал? — в ярости закричала Лохтина. — Кто из вас восхваляет его? Кто любит больше, чем я? Кто отдает за него жизнь? — Она снова принялась посылать Распутину воздушные поцелуи и шептать сумасшедшие, неприличные и едва различимые ласковые слова и признания.

Муня Головина принесла миску с жареной рыбой и, прежде чем поставить на стол, предложила Лохтиной. Та неожиданно успокоилась, взяла кусочек и строго сказала Муне:

— Ты знаешь, что виновата, Муня! Немедленно проси прощения!

Муня с робкой улыбкой поставила миску на стол, снова подошла к Лохтиной, встала перед ней на колени, поцеловала протянутую руку и поклонилась до земли.

— Ах, Марушка, — смущенно прошептала старая Головина, — почему ты это делаешь? Почему ты сердишь Григория Ефимовича?

Слегка побледнев, Муня покачала маленькой головкой и прошептала нежно, как всегда:

— Ну, мама, оставь, не говори об этом…

Распутин не сказал ни слова, и Муня стала всем накладывать рыбу из стоявшей перед ней миски.

Лохтина закрыла лицо и повернулась, словно что-то разглядывая на диване, и вдруг воскликнула, торжествующе улыбаясь:

— Ах, ну вот, теперь все ясно! Я вижу, там сидит дама в белом, ей вроде ни до чего нет дела, а под прикрытием своего высокообразованного супруга она совершила кражу…

Молодой человек в пиджаке покраснел и резко ответил:

— Я настоятельно прошу оставить в покое мою жену!

— Замолчи, несчастный! — угрожающе завопила Лохтина. — Как ты позволяешь себе разговаривать со мной?!

Старая Головина опять заметила:

— Но ведь вы сами мешаете нам слушать Григория Ефимовича!

Лохтина не ответила ей, потому что в этот момент почему-то опрокинулся стоявший у стены маленький столик с полной кастрюлей супа. Это произвело большой шум, все вздрогнули от испуга, беременная женщина задрожала всем телом и, бледная как смерть, в смущении огляделась.

Мария побежала за горничной, возникло некоторое замешательство, но все остались на своих местах, а уха тонкими желтыми ручейками быстро растекалась по паркету.

Лохтина спокойно поднялась, подошла к Распутину, обхватила его голову и принялась целовать, крича не переставая:

— А я спала с тобой, я спала с тобой!..

Когда он ее отталкивал, она отбегала, вставала у него за спиной так, чтобы его кулаки не достали ее, и просила его дать стакан вина.

— Ты ничего не получишь! — коротко и твердо сказал Распутин. — Если бы я только отделался от тебя, ненормальная, — продолжал он зло, — хоть бы ты уехала к этому сукину сыну Илиодору! Вы оба отошли от Церкви! Пусть я ослепну, если я хоть немного понимаю, что делают Ольга и Илиодор! Он отрекся от Церкви, считает меня величайшим злодеем, негодяем, развратником и соблазнителем, и Ольга из-за него довела себя до падения и все-таки видит во мне Бога Саваофа. Пусть меня убьют, если я хоть что-нибудь в этом смыслю!

— Разве Илиодор тебя не любит? — вскричала Лохтина. — Он любит тебя, он любит тебя, ах, как он тебя любит… Но для меня ты Бог, мое счастье, мой мир!

Распутин дал знак рукой, к нему подошла Дуня и что-то прошептала на ухо, указывая глазами на спальню. Он быстро поднялся и через переднюю прошел в спальню. Тотчас Лохтина быстро, как только позволяли ей огромные сапоги, подскочила к столу, схватила стакан, из которого пил Распутин, налила вина, встала на диван, простерла руки и несколько минут стояла, будто жрица, совершающая обряд. В комнате воцарилась гнетущая, тяжелая, натянутая тишина. Наконец Лохтина вновь зашевелилась, поднесла стакан к губам, медленно выпила вино и снова опустилась на диван, где и осталась лежать с простертыми руками и закрытыми глазами. Старая Головина громко вздохнула и повернулась к Муне:

— Ах, Муня, зачем ты привела меня сюда сегодня? Я снова совсем больна! — Затем обернулась ко мне. — Если бы вы только видели, что творилось здесь вчера утром! Меня пришлось отпаивать лавровишневыми каплями, и еще сегодня я дрожу всем телом. Я не могу на все это смотреть равнодушно!

— Мама, перестань же, — печально прошептала Муня.

— Почему Ольга Владимировна ведет себя так странно? — осведомилась я.

Мунины мечтательные глаза смотрели куда-то вдаль; она ответила с каким-то особым благоговейным восхищением, тихо и спокойно:

— Нужно только понять ее.

— Ах, нет, — быстро возразила старая Головина, — и я уже давно отказалась от этого. — Она показала на ярко-красные пятна на своих щеках и с некоторой горечью добавила:

— Вы только посмотрите на меня! Я не хочу быть лучше, чем я есть, и не притворяюсь, но все это невероятно действует на меня. Я уже четыре года знакома с Григорием Ефимовичем и безгранично люблю его. Я люблю также и Ольгу Владимировну, но ее поведение мне абсолютно непонятно, и я не могу одобрить ее поступки!

— Когда я молчу, начинают говорить кошки! — закричала Лохтина, неожиданно снова пришедшая в себя, и захлопала в ладоши. Затем вскочила с дивана и подкралась к дверям спальни, сквозь которые доносилось грубое бормотание Распутина и женский смех. Она наклонилась и жадно прильнула к щели в дверях.

— Не входить, не входить! — сердито закричал Распутин и изнутри придержал двери.

Лохтина дико засмеялась, ударила кулаком в стену и закричала:

— Возьми себе еще больше, еще больше! Возьми же ее, спрячь под кроватью, под паркетом! Ведь ты же принадлежишь мне, и я никому тебя не уступлю, никому, никому! Спи хоть со всем светом, ты мой, мой!

Она отошла от двери, закрутилась на месте и, когда у нее закружилась голова, упала на диван, напевая вполголоса.

У стола возникло движение. Я обернулась и увидела, как беременная дама медленно встала и с вытянутыми вперед руками, словно сомнамбула, подошла к дивану; ее широко открытые глаза неподвижно смотрели на Лохтину, а сухие губы исказила судорога. Она еще не дошла до дивана, как муж быстро подскочил к ней, взял под руку и силой, несмотря на отчаянное сопротивление, увел в прихожую. Только было начавшийся разговор за столом прекратился, и снова в комнате наступила тишина.

С этого момента оставаться спокойными стало невозможно: беременная дама своим поведением выразила то, что уже давно все чувствовали: остается либо уйти, либо кричать и бить все вокруг. Вырубова поднялась первая, за ней последовала великая княгиня Милица Николаевна и ее юная спутница. Она направилась в прихожую, но вдруг из спальни выскочила Мария Головина и бросилась на шею великой княгине. Та наклонилась, Мария страстно осыпала поцелуями шею, губы, волосы, глаза, затем обняла, и они вместе ушли.

Я с нетерпением ожидала возвращения Распутина, чтобы попрощаться с ним. Когда Распутин наконец вышел из прихожей, я поднялась, подошла к нему, попрощалась с оставшимися гостями и обратилась к нему:

— Я ухожу, Григорий Ефимович, до свидания.

Он быстро подошел ко мне, обнял за плечи, заглянул глубоко в глаза и озабоченно произнес:

— Ты уже уходишь, душенька? Ну, а когда ты придешь опять? Я очень полюбил тебя!

Но когда я заметила, что он может мне позвонить, раздался дикий смех.

Лохтина скорчилась на диване и в ярости кричала:

— Что я слышу! Он, Бог Саваоф, звонит по телефону какой-то девке!

— Все, довольно, — сказала я и почти бегом поспешила в прихожую. Распутин заторопился за мной, обнял меня, крепко прижал к себе и обеспокоенно спросил:

— Вот, скажи мне, ты видела здесь только плохое или же поняла что-то хорошее?

— Я не знаю, — ответила я и попыталась высвободиться. Но он не отпускал меня и шепнул на ухо:

— А ты придешь опять или нет?

Из спальни вышли Вырубова и великая княгиня, уже в пальто. Они подошли к Распутину, посмотрели ему в глаза:

— Отец, до свидания.

— Всего хорошего, всего хорошего, — сказал Распутин, перекрестил их и поцеловал на прощание.

Вырубова взяла его руку, с легким стоном прижала к разгоряченному лицу и поцеловала ее с безграничным почтением. Ее глаза блестели неестественным блеском, и она дрожала всем телом.

* * * *

Я улучила момент и незаметно через кухню проскользнула в заднюю часть дома. Медленно, погруженная в раздумья обо всем происшедшем, я спустилась по почти абсолютно темной лестнице. Вдруг я почувствовала, как кто-то легко коснулся моей шубы, и услышала тихий женский голос:

— Вы идете от него?

Я удивленно обернулась и в тусклом свете увидела маленькую женскую фигурку, сидевшую, согнувшись, на самой верхней ступеньке лестницы. Незнакомка протянула руку и удержала меня за полу.

— Почему вы ходите к нему? — спросила она бесцветным, печальным, робким голосом.

— Собственно говоря, я и сама не знаю, — уклончиво ответила я. Незнакомка поднялась и совсем близко подошла ко мне.

— Вы не принадлежите к его постоянному окружению, я это знаю точно, — убежденно прошептала она и попыталась рассмотреть выражение моего лица. Ее маленькая холодная рука проскользнула в мою муфту и сжала кончики пальцев.

— Ради Бога, выслушайте меня! Я схожу с ума, если мне не с кем поговорить. — Она потащила меня вниз по лестнице мимо дворницкой и вывела на улицу. Мы прошли через проходной двор, затем по пустынному переулку подошли к низким воротам, и, наконец, остановились у двери, обтянутой клеенкой.

Незнакомка сильно постучала, дверь открылась, выглянула юная девушка и что-то сказала по-польски. Я позволила провести себя в комнату, в которой пахло землей, увядшими листьями, апельсинами и мхом. Мы явно находились в задней части цветочного магазина, кругом стояли горшки с полузасохшими рододендронами, в углу лежала цветная бумага, куча мха и корзинки с цветущими гиацинтами.

— Я должна вам все рассказать, — прошептала незнакомка, опускаясь на какой-то ящик и усаживая меня рядом. — Послушайте меня, ради Бога! Вы так молоды, так счастливы. Выслушайте меня…

Она еще плотнее завернулась в накидку, и ее плечи в куньей шубе задрожали. Она отвернулась, глубоко вздохнула и торопливо спросила:

— Вы приезжая?

— Да, я живу не в Петербурге.

— Я тоже приехала сюда из чужих краев и теперь я не знаю, что со мной будет, какой станет моя жизнь! И почему только она свела меня с ним? Как только я могла поверить? Ведь я уже не девочка, мне тридцать два года! Почему же я поверила, что он все знает, может раскрыть мою тайну и моим горестям придет конец, если только я поговорю с ним!

Она быстро наклонилась и шепотом спросила:

— Он посылал вас к вечерней службе?

Я кивнула.

— И вы пошли?

— Нет.

Лицо незнакомки исказилось, словно от мучительной боли.

— Видимо, вы оказались умнее! Но я? Я всегда была верующей, верила в Бога и Христа! Почему я искала у него спасения?

Низко наклонившись, она глухо зашептала сквозь накидку:

— Вам он тоже говорил, что надо пойти к вечерней службе и потом, очистившись от всех грехов, после причащения, прийти к нему? Я сделала, как он приказал мне, вечером пришла, но Христос не защитил меня, конечно, потому, что я оказалась на ложном пути!

Она замолчала и тяжело вздохнула. Слышно было, как где-то капала вода, за поникшей по-зимнему пальмой тускло горела маленькая лампа, пахло землей и гиацинтами, будто в склепе…

— Нет, нет, мне надо все рассказать вам. Я пошла к нему из любопытства, из простого глупого любопытства, после причащения! А он бесстыдно подмигнул мне, словно хотел спросить, знаю ли я, что он от меня хочет. Он ждал меня один в праздничной одежде, схватил меня, потащил в спальню и по дороге сорвал с меня одежду. Затылком я чувствовала его горячее обжигающее дыхание. Вы знаете уголок у окна, где висит икона? Там он заставил меня встать на колени и прошептал на ухо: „Давай помолимся“. Сам он встал сзади меня и принялся класть поклоны: „Святой Симеон из Верхотурья, отпусти мои грехи!“

Затем он спросил меня, скрипя зубами: „Ты ходила к вечерней службе, как я приказал тебе?“ Дальше уже было только дикое, звериное желание… и я его не убила, не плюнула ему в лицо! Последнее, что я помню, это то, что он сорвал с меня белье, затем я потеряла сознание…

Я очнулась и увидела, что лежу на полу в испачканной и разорванной рубашке. Он стоял надо мной, бесстыдно обнаженный. Когда он увидел, что я открыла глаза, он с усмешкой, которая вам наверняка знакома, произнес одно слово — я не хочу повторять его. Он склонился надо мой, поднял меня и положил на кровать. „Только не спи, ради Христа!“ Его, Его он осмеливался теперь называть! Я не знаю, как это произошло, но я начала плакать, кричать и крушить все вокруг себя.

Кто-то вошел, меня одели, помогли спуститься по лестнице и подозвали извозчика. Он долго возил меня по городу и, наконец, спросил, куда мне нужно, я не знала, я забыла. Мы остановились у фонаря. Мимо проходил какой-то офицер, он заговорил со мной, затем сел рядом и приказал извозчику ехать дальше. Потом я опять как будто провалилась куда-то…

Когда на следующий день я проснулась, был вечер, и я лежала в чужой постели. Он не тронул меня, принес мне чаю, приготовил ванну и дал мне помыться. И вот теперь я брожу и думаю, куда теперь, что будет дальше? Я верила в Христа — верю ли я теперь в него? Я не знаю, и каждый день я прихожу к дому Распутина, чтобы спросить его, для чего он надругался надо мной! Зачем он разрушил во мне самое святое? Ведь я причастилась, прежде чем прийти к нему! Теперь я не знаю, что мне делать, я больше не могу уехать и день за днем растерянно блуждаю по городу!..

После того как она закончила свою историю, я постаралась утешить и успокоить ее, и в конце концов в какой-то мере это удалось мне. Затем я попрощалась и пошла домой, переполненная всем увиденным и услышанным в этот вечер.

На следующее утро я надолго покинула Петербург и вернулась на родину; с Распутиным я вновь встретилась лишь два года спустя…»

Глава одиннадцатая

Танцующий старец

Ничто в мире не доставляло Распутину столько удовольствия, как пляски. Плясать было для него необходимой потребностью, ни с чем не сравнимой радостью — полностью отдаваться движению, ритму, целиком погружаться в музыку. Танец для этого простого сибирского крестьянина был так же жизненно необходим, как дыхание, еда, вода или что-нибудь еще более элементарное, человеческое. Потому что в танце было все, что не мог выразить бедный, примитивный язык этого мужика: тот огромный поток чувств, порывов и стремлений, по сравнению с которым слово было бессильно. Движения рук и ног танцующего выражали непостижимое стремление к бесконечности, глубинную тоску и в то же время ликующую радость существования.

Когда танцор достигает особой стадии возбуждения, происходит таинственное превращение. В ритмических раскачиваниях человек как бы снова возвращается к своим истокам, в недра Вселенной, как бы стремится соединиться со всем сущим. Словно могучие космические силы вливаются в танцующего, чувствующего себя частичкой хоровода кружащихся небесных светил; в своем танце он ощущает непостижимые законы возникновения и исчезновения, притяжения и отталкивания.

Слившись с летящим хороводом, человек отключается от земных желаний, тело уже не принадлежит ему, а чувствует вечный ритм Вселенной, чтобы вместе с животными и растениями склониться перед Творцом.

Для русского крестьянина танец еще не приобрел пагубной формы светского развлечения, он в большей степени похож на религиозный ритуал.

Если у крестьянина неспокойно на сердце, он начинает или молиться или плясать; ни для того, ни для другого не требуется ни специально отведенного времени, ни повода.

Также и песни, под которые он танцует, нередко являются церковными гимнами; даже грустные или по-детски радостные народные напевы постоянно содержат в себе что-то возвышенное и торжественное. Как славянская песня довольно часто представляет собой молитву, так и танец русского крестьянина нередко выражает смиренную набожность.

Когда Распутин у себя, в сибирском селе, посреди глубокой проповеди о спасении во грехе вдруг вскакивал, притопывал и начинал плясать, его деревенские ученики не видели в этом ничего удивительного, не говоря уже о том, что это могло как-то умалить его достоинство. «Танцующий старец», спаситель, читавший проповедь и, когда не хватало слов, продолжавший свою молитву в пляске, был для сибирских сектантов вполне понятным и естественным, радостным возгласом возвещавший приятное событие или криком боли выражавший неожиданную беду. Ликование, плач, выкрики и танец, — все эти формы выражения своими корнями уходили далеко вглубь к доисторическому человеку, не владеющему речью.

В далеких сибирских избах, в хижинах, где за длинным столом на тесаных лавках собирались сектанты, мужчины и женщины, старые и молодые, чуть ли не каждый день кто-нибудь вдруг в религиозном экстазе соскакивал со скамьи и начинал плясать в центре комнаты, один или с другими, охваченными экстазом.

Неистовая пляска обрывалась так же неожиданно, все опять садились на свои места, и никто из присутствующих не удивлялся такой неожиданной вспышке.

Распутин и в столице, в новом и чуждом ему мире двора, министров, генералов, банкиров, княгинь, придворных дам, фрейлин, актрис сохранил свои привычки почти без изменений. Правда, знатные дамы одели его в шелковые рубашки и сапоги из мягчайшей кожи, но зато он сохранил свою бороду такой же неухоженной и лохматой, какой может быть именно крестьянская борода, он продолжал ругаться теми же крепкими солеными словами, какие он привык употреблять в Покровском. Не заботясь о петербургских обычаях, он любил грубые шутки, молился, ругался и танцевал именно так, как требовала его душа.

И вот частенько бывало, что за завтраком он в кругу своих учениц елейным голосом говорил о Боге и «таинственном воскрешении», затем неожиданно начинал что-то лихо напевать. К песне тут же присоединялось множество голосов, сливавшихся в хоровом пении, старец вскакивал и в следующее мгновение легко, словно перышко, кружился по комнате.

В танце его крепкая фигура, казалось, теряла тяжеловесность, и даже артисты императорского балета не раз завидовали легкости и стремительности его танца. Иногда он приближался к одной из женщин и легкими призывными движениями рук приглашал ее в круг. Он кружил вокруг нее, пальцы играючи скользили по ее телу, взгляд пронизывал насквозь. Все ближе чувствовала она его раскачивающееся тело и его пылающее лицо.

Наконец, будто во сне, женщина медленно поднималась, отвечая на его призыв, безвольно плыла за партнером, помахивая рукой с кружевным платочком, и начинала кружиться в такт пению и притопыванию. Экстаз танцевавшего старца и его партнерши вскоре передавался и остальным присутствовавшим.

Но та женщина, которую он избрал для танцевального ритуала, кружась в хороводе, чувствовала магическое воздействие, о котором старец так часто проповедовал, и, когда движения танцевавшего святого становились более страстными и необузданными, ее щеки вспыхивали, как маков цвет, глаза затуманивались, веки тяжелели и опускались. В конце концов Распутин подхватывал своими крепкими крестьянскими руками шатающуюся, в полубессознательном состоянии женщину и относил назад на ее место. Кто впервые присутствовал при этом, мог подумать, что сатир уносит свою жертву; но ученицы, увлеченные праведным восторгом, видели во всем этом торжественное магическое таинство.

Стоило танцевавшему святому отнести на место свою партнершу, как все остальные женщины окружали счастливицу и осыпали ее нежностями, они целовали, гладили и ласкали ее волосы, руки, так как «избранница» казалась им освященной.

И ни одна из этих учениц не удивлялась той страшной, проходившей на глазах у всех игре, так как Распутин для своих почитательниц и здесь, как и в родном сибирском селе, оставался проповедником, спасителем, святым.

Друзья и сторонники старца, так же как и дельцы и политики, устраивавшие в его честь праздничные пирушки, в таких случаях заботились о музыке, по возможности привозили цыганский хор, потому что все знали, что ни изысканные кушанья, ни самые лучшие вина не могли так осчастливить и воодушевить праведника, как пение, музыка и танец. Тот, кто хоть раз пел ему, мог быть уверен в своем благополучии и его поддержке, с этого момента он был причислен к друзьям старца. Многие крупные сделки и важные назначения происходили не в приемных, не с помощью подарков и взяток, а в зависимости от того, обладал ли проситель красивым, приятно звучавшим голосом, разжигавшим в старце желание танцевать.

Именно такому обстоятельству обязан тучный А.Н. Хвостов назначением министром внутренних дел: как-то вечером Распутин, встретил его на «Вилле Роде», где Хвостов в форме камергера веселился с друзьями. Григорий Ефимович был недоволен пением цыганского хора, находил, что тот звучит слишком слабо, и наконец сказал Хвостову:

— Пойди, братец, помоги им петь! Ты толстый и сможешь громко вопить!

Хвостову не надо было повторять дважды, так как он уже изрядно поддал. Не раздумывая, при полном придворном параде он вскочил на сцену и запел громоподобным басом. Распутин пришел в восторг, хлопал в ладоши, хвалил Хвостова.

Спустя несколько дней, толстый камергер совершенно неожиданно был назначен министром внутренних дел, что побудило депутата Думы Пуришкевича к высказыванию, что при существующем режиме «министрам вместо экзамена по государственным наукам приходится сдавать экзамен по цыганскому пению».

Действительно, Распутин безумно любил большие цыганские хоры, человек по тридцать, тридцать пять, которые полукругом располагались перед гостями, и под управлением запевалы исполняли по очереди то страстные, то грустные, то веселые мелодии. Цыганское пение производило на Распутина особенное воздействие, и обещанием доставить цыган можно было заманить его куда угодно в любое время дня и ночи. Слушая цыганское пение, он пил и плясал часто до самого рассвета, в таких случаях ярко проявлялась его истинная сущность: доброта и низменность его души, тоска и радость. Тогда он одновременно был праведником и буяном, спасителем и развратником.

Часто не требовалось большой пирушки, чтобы привести его в подобное настроение. Иногда достаточно было его собственного пения или чистого голоса одной из учениц, чтобы он начал танцевать, нередко, конечно, и обильно лившееся вино окрыляло его и делало более восприимчивым для просьб друзей, соблазнов женщин и приводило его в состояние «праведного опьянения».

Самым любимым местом Распутина в Петербурге был ресторан с варьете «Вилла Роде». Он почти не присутствовал на представлениях для всей публики, а собственно говоря, посещал отдельный кабинет с друзьями и подружками, где можно было без помех пить, петь и танцевать.

Для гостей Распутина владелец «Виллы Роде» всегда держал наготове небольшую, немного в стороне пристройку, где незаметно для других гостей можно было говорить о чем угодно и где можно было тщательно контролировать всех присутствовавших.

О предстоящем визите Распутина в «Виллу Роде» всегда заранее сообщалось по телефону, так что, когда он появлялся со своим окружением, стол уже был накрыт всевозможными лакомыми кушаньями, среди них неизменно рыба и сладости. В углу располагался цыганский хор, и официанты уже позаботились о достаточном количестве мадеры.

Вокруг длинного, украшенного цветами, изящным фарфором и серебром стола, сидел Распутин со своей компанией, такой пестрой, какую больше нигде не встретишь. Сам старец в васильковой или ярко-красной шелковой крестьянской рубахе пил не переставая, хлопая в ладоши в такт певшим цыганам, или же вскакивал и танцевал, чтобы потом с жадностью опрокинуть несколько стаканчиков вина. Неожиданно он начинал рассказывать что-нибудь из Священного Писания или поворачивался к кому-нибудь из гостей, смотрел на него пьяным мутным взором и говорил:

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, мой милый! Я знаю!

В этом случае он редко ошибался и почти всегда точно передавал мысли. Было такое впечатление, что вино и пение цыган пробуждали в нем способности ясновидения, что нередко сильно пугало гостей.

Иногда же он, опустошая стакан за стаканом, пристально смотрел в пространство, как бы пытаясь что-то рассмотреть, и грустно начинал рассказывать о Сибири, своей маленькой деревушке, о великолепных душистых цветах на берегу Туры, о своем крестьянском хозяйстве. С восторгом влюбленного он вспоминал о своих лошадях в Покровском, говорил о том, как скучает по ним, и неожиданно в непристойных словах начинал описывать любовную игру лошадей, какую еще ребенком наблюдал в отцовской конюшне. Грубо притягивал к себе какую-нибудь из сидевших рядом знатных дам и шептал ей осипшим голосом: «Иди ко мне, моя хорошая кобылка!» Затем вновь описывал красоту степей, преимущества и значение крестьянского труда, показывал всем свои мозолистые шершавые ладони, чтобы гости по достоинству оценили его. С гордостью, не без вызова, восклицал:

— Ну, посмотрите на эти руки! Эти мозоли нажиты тяжким трудом!

Иногда с дерзким вызовом обращался к господам с бриллиантовыми булавками на воротнике или к красавицам в декольтированных вечерних платьях:

— Да, да, мои дорогие, я знаю вас, я читаю в ваших душах! Все вы страшно избалованы и хитры. Эти роскошные туалеты и драгоценности бесполезны и вредны! Человек должен смирять свою гордыню! Вам надо быть проще, гораздо, гораздо проще, только тогда вы приблизитесь к Богу! Поехали со мной летом в Покровское, в бескрайние сибирские просторы. Мы будем ловить рыбу и работать в поле, и тогда вы, глядишь, научитесь понимать Бога!

Особенно бросалась гостям в глаза еще одна странность старца: он имел привычку во время пения и танцев рассылать маленькие записки тем женщинам, которым хотел понравиться, а также цыганкам из хора, служанкам и официанткам; в них писал очень примитивные, наивные, банальные, часто сумбурные фразы, как то: «Не избегай любви, потому что она мать твоя!» или «Я озаряю тебя светом любви и этим живу. Да пошлет Бог твоей душе покорность и радость благотворной любви».

Как-то он передал одной даме подобную записку, когда заметил, что ее служанка с любопытством наблюдает за ним. Он немедленно сочинил записку и ей: «Бог любит труд, а твоя честность всем известна!»

Какими бы однообразными ни были эти «мудрые изречения», составленные охмелевшим от вина и пения старцем, его почитательницы в каждом слове находили глубокий скрытый смысл. Элегантные дамы сохраняли эти «любовные письма» Распутина, которые нередко невозможно было расшифровать, в дорогих корсетах, служанки же прятали их на груди, чтобы ежедневно доставать их и пылко целовать; чем непонятнее был смысл таких изречений, тем ценнее казались почитательницам Распутина его странные записки.

Но не всегда, впрочем, любовный пыл «святого человека» ограничивался безобидными цитатами из Библии, проповедями о радостях жизни или наивно-бессмысленными каракулями: гораздо чаще его приподнятое настроение чисто по-крестьянски переходило в дикий восторг или приступ неистовой, страшной ярости.

Не раз случалось, что мирно начатое торжество к концу переходило в дикую оргию. Григорий Ефимович словно с цепи срывался и устраивал ужасный скандал. Такие случаи были исключительно неприятны для ответственных лиц, на которых лежали охрана и контроль за Распутиным, и даже очень высокие государственные деятели часто оказывались в неловком и затруднительном положении, так как подобные происшествия врагами Распутина всегда всячески раздувались, распространялись повсюду. И в светском обществе, и в придворных, и в правительственных кругах существовали влиятельные группы, которым на руку был любой повод для нападок на Распутина.

Царская чета очень болезненно переживала любое неприятное сообщение, связанное со старцем, особенно потому, что нападки на Распутина задевали репутацию царя и царицы. Поэтому немногие преданные государю люди делали все возможное, чтобы всеми силами предотвратить огласку такого рода скандалов. Особенно в тот период, когда Белецкий был помощником министра, принимались все меры предосторожности, чтобы по возможности ограничить поездки Распутина, приводящие к неприятным последствиям, а самого старца уговаривали не устраивать свои шумные пирушки в общественных заведениях.

Так как это не всегда удавалось, а Григорию Ефимовичу доставляло особое удовольствие ускользать от надзора полицейских, власти позаботились, чтобы в ресторанах ему предоставлялись отдельные кабинеты, из которых ни звука не доходило до остальной публики. Но тем не менее иногда не удавалось избежать скандала, когда Григорий Ефимович после танцев и пения с цыганами в состоянии сильного опьянения, шатаясь, проходил по коридору.

Тогда как преданные царю лица прилагали все усилия, чтобы скрыть скандалы, другие лица и ведомства, настроенные против старца, использовали все возможности, чтобы вызвать подобные скандалы и использовать в своих целях общественное негодование.

Не единожды на «Вилле Роде» и у «Донона» в Петербурге или в ресторане «Яр» в Москве специально устраивались пирушки, чтобы вызвать открытое негодование и таким образом скомпрометировать старца. Было хорошо известно, что Распутин, в трезвом виде достаточно сдержанный в своих речах, становился болтливым, если перед ним стояли бутылки с вином и пели цыгане.

В таких случаях он выбалтывал интимные подробности из жизни Царского Села, и во всеуслышание заявлял, что царица Александра Федоровна — это «вторая Екатерина», именно она управляет Россией, а не добродушный, славный, безвольный Николай. Если Григорий Ефимович был навеселе, его легко можно было довести до такого состояния, что в присутствии собутыльников он начинал телефонные разговоры с министрами и при этом бросал различные необдуманные замечания; каждое слово, сказанное опьяневшим, плохо соображавшим Распутиным, уже на следующий день соответствующим образом приукрашенное, распространялось его врагами по всей столице. Эта отвратительная провокация, этот способ доводить человека до состояния опьянения и затем компрометировать с помощью его необдуманных высказываний, все же долгое время не приносил организаторам желаемого успеха: царица, а также и царь, слишком хорошо знавшие самобытную, грубоватую, но впрочем добрую натуру Григория Ефимовича, полностью отвергали все подобные сплетни о якобы оскорбительных высказываниях Распутина по отношению к царскому дому. Они оставались верны своему «другу», несмотря на то, что его противники заботились, чтобы искусно провоцированные скандалы не прекращались.

Однажды на «Вилле Роде» это привело к серьезной стычке старца с молодым гвардейским офицером Образовым, которая закончилась тем, что Образов дал Распутину пощечину. В результате этого инцидента полиция на некоторое время закрыла «Виллу Роде», чтобы предотвратить повторение подобной ситуации. Царю, конечно же, был тут же направлен подробный доклад, который тот, впрочем, оставил без внимания.

Важными источниками поставки компрометирующих материалов на Григория Ефимовича являлись доклады тайных агентов, задача которых состояла в том, чтобы достать как можно больше подобного рода сообщений. Даже во время поездок в Покровское старца постоянно сопровождали шпионы, точнейшим образом докладывавшие о его действиях у себя на родине и при этом достаточно часто из действительно безобидных событий раздувавшие целые скандальные истории.

Так шпионы докладывали 24 июня 1915 года:

«В своем доме в Покровском Распутин принял сегодня много гостей. Он был пьян, завел граммофон, танцевал и рассказывал им, как спас от штрафа триста баптистов и как от каждого должен был получить по тысяче рублей, а на деле же ему заплатили всего пять тысяч. Так же хвастался, что именно он во время своего последнего посещения царя добился отсрочки призыва для пожилых солдат на время сбора урожая».

Случай, произошедший на пароходе между Тюменью и Покровским, послужил врагам Распутина поводом для особенно сильных нападок: старец в обществе своего друга игумена Мартьяна возвращался из тюменского монастыря в Покровское, во время поездки познакомился с новобранцами, основательно налег на вино и, наконец, устроил довольно сильный скандал.

Тайные агенты подробно описали эти события:

«9 августа. В Тюмени Распутин, после того как покинул монастырь, сел на пароход и в одиннадцать часов отплыл в сторону Покровского. Около часа дня он, уже прилично пьяный, вышел из своей каюты и подошел к новобранцам, ехавшим на этом же судне в Тобольск. Он завязал с ними беседу, подарил им двадцать пять рублей, приказал им петь, затем вернулся в каюту, но спустя несколько минут вновь оказался на палубе и подарил им еще сто рублей. После чего пение было продолжено, причем Распутин сам принял в нем участие. Приблизительно в час он повел всех солдат, десять человек, во второй класс, предложил им там расположиться и приказал принести обед, что, впрочем, было запрещено капитаном.

Спустя некоторое время Распутин снова пришел на палубу, попросил солдат образовать круг, сам вышел на середину и пел с ними песни. Он был в отличном настроении, подарил солдатам еще двадцать пять рублей и затем отправился в свою каюту.

Через двадцать минут он вышел оттуда еще более пьяным, пошел в третий класс и затеял там спор с каким-то человеком из Тюмени; после чего он вмешался в разговор с купцом Михалевым, тоже живущим в Тюмени, и принялся непочтительно высказываться о тобольском митрополите. Когда немного позднее он наткнулся на официанта, то обругал его, назвал мошенником и обвинил в краже у него трех тысяч рублей.

После этого инцидента Распутин вновь отправился в свою каюту, сел у открытого окна, положил голову на стол и в таком виде позволил пассажирам разглядывать себя. Из толпы послышались недоброжелательные возгласы, типа „Отрежьте ему бороду!“ По просьбе агентов окно каюты закрыли; спустя два часа Распутин упал на пол и так и остался лежать до прибытия парохода в Покровское. Тогда агенты попросили капитана выделить несколько матросов, чтобы отнести Распутина на берег. После чего четверо человек перетащили пьяного на пристань, где встречавшие его дочери положили отца на телегу и отвезли домой».

«10 августа. В десять часов утра Распутин вышел из дома и спросил агента о произошедшем вчера. Он очень удивился, что так быстро отключился, так как выпил всего три бутылки вина».

Это достаточно безобидное происшествие враги старца сумели раздуть в огромное дело, о котором была составлена целая гора актов. Полиция составила протокол и послала его губернатору Станкевичу; губернатор отправил документ князю Щербатову, бывшему министром внутренних дел, тот передал дело министру юстиции А.А. Хвостову. Но Хвостов заявил, что этот случай не подлежит его компетенции, а больше относится к делам агентуры министерства внутренних дел. Князь Щербатов, явно не знавший, как быть с этим делом, доложил о нем премьер-министру Горемыкину, и от премьер-министра материалы перешли вновь к А.А. Хвостову, уже новому министру внутренних дел. В конце концов Анне Вырубовой и помощнику министра Белецкому удалось замять это дело, так же как и возникший тем временем новый скандал в московском ресторане «Яр».

Этот новый процесс был особенно опасным для Распутина, и понадобились величайшие усилия, чтобы замять дело. Когда Распутин осенью 1915 года приехал в Москву, чтобы помолиться на могиле патриарха Гермогена, шумная компания пригласила его в «Яр». Среди присутствовавших находилось несколько специально приглашенных в ожидании скандала журналистов, а также много молодых дам из высшего общества.

Ужин начался около полуночи, вино лилось рекой, заиграл оркестр. Распутин, разгоряченный вином, начал рассказывать о своем влиянии, о своей популярности и любовных приключениях в Петербурге, при этом он позволил себе сделать несколько замечаний об императорской фамилии, хоть и довольно безобидных, но тут же использованных против него его врагами. А именно, он сообщил, что царица называет его «Христом» и слепо следует каждому его совету; он часто носил ее на руках, и двери в императорские покои для него всегда открыты.

После ужина в ресторане появился женский хор, и Распутин, в обычной для него манере, немедленно завязал с девушками беседу. О своих дружеских отношениях с царской семьей он рассказал и цыганкам и, наконец, указал на свой жилет, который императрица собственноручно расшила цветами.

Наверное, в этот момент в его затуманенном вином мозгу всплыли воспоминания об оргиях «божьих людей», потому что он не ограничился снятием жилета, более того, он, прежде чем кто-либо успел его остановить, скинул с себя всю одежду и совершенно голый начал петь церковные гимны и плясать в центре зала.

Между тем вызвали полицию, в ресторане появился генерал Адрианов. Уже на следующий день по всей России открыто говорили об ужасном скандале, и подробные сведения об этом тут же были переданы царю.

Вообще поездки Распутина в Москву были почти постоянно связаны с ночными развлечениями, которые, конечно, не единожды угрожали принять опасный оборот, так как именно здесь, в Москве, был центр интриг, направленных против царской фамилии и их любимца.

Григорий Ефимович особенно охотно брал с собой на такие гулянки кого-нибудь из своих новых учениц. И мы располагаем двумя подлинными описаниями кутежей старца из уст таких «послушниц», благодаря которым перед нами предстает удивительный образ «танцующего старца».

В Москве Елена Дьянумова была допущена сопровождать Распутина на подобную гулянку.

«Телефонный звонок, — рассказывает она, — я слышу знакомый певучий голос: „Доброе утро, Франтик, здравствуй, моя милая! Я приехал к вам в Москву и говорю как раз с вокзала. Оттуда я поеду к Решетниковым, приходи тоже туда к завтраку! Я хочу видеть тебя, я соскучился по тебе!“

Разумеется, я очень хотела снова встретиться с Распутиным. Госпожа Решетникова почитала всех церковных знаменитостей, и кто бы из них ни находился в Москве, обязательно останавливался у нее; помимо Распутина, она восхищалась еще Иоанном Кронштадтским, Илиодором и Варнавой.

Около часа дня я уже появилась в ее квартире. У двери меня встретил монах, и в прихожей уже сидели две одетые в черное монашенки. Я попросила, чтобы Распутину доложили о моем приходе, но тут он сам появился в дверях и начал, как обычно, обнимать меня и целовать. Он плохо выглядел, его лицо вытянулось и осунулось, и было изборождено глубокими морщинами, но глаза не изменились и смотрели на меня так же проницательно, как и раньше.

Он провел меня в комнату, обставленную старой, громоздкой мебелью. Вместе со мной вошел еще один монах, позднее я узнала, что это был Варнава. Он перекрестил меня, спросил, как меня зовут, и затем заметил:

— Твое имя Елена? Значит, недавно у тебя были именины! Пожертвуй что-нибудь для моей церкви, ковер или что-нибудь вроде этого!

Распутин неодобрительно прислушивался к этому разговору и неожиданно воскликнул:

— Франтик, пойдем со мной в столовую, нас там ждут!

Мы пошли в соседнюю комнату, где за столом сидела старая дама, приблизительно восьмидесяти лет, в окружении других дам такого же возраста. Я села рядом с одной из них, сестрой Варнавы, напротив меня сидел молодой офицер, грузин, откомандированный сюда для наблюдения за Распутиным. Рядом с Варнавой сидела молодая купчиха с огромными бриллиантами в ушах; она то и дело влюбленно поглядывала на него и громко смеялась его шуткам. Сам Распутин молчал, тогда как Варнава беспрестанно говорил.

Только в конце завтрака Распутин повернулся ко мне и заявил:

— К ужину я приду к тебе и приведу вон того! — При этом он указал на офицера.

Дамы запротестовали:

— Батюшка, Григорий Ефимович, ты словно солнце в облаках! Едва появляешься, как тут же опять исчезаешь! Мы тебя еще как следует и не видели!

— Нет, — возразил Распутин, — я потом вернусь к вам! А теперь мне нужно к моему Франтику!

— Стоит ему только показать красивую женщину, — мрачно заявил Варнава, — и больше его уже не увидишь! — Эти слова вызвали у Распутина сильное недовольство, он смерил Варнаву недобрым взглядом. В прихожей Григорий Ефимович сказал мне:

— Ты слышала замечание Варнавы? Он завидует мне! Я не люблю эту хитрую лису.

Быстро, как только могла, я поспешила домой, у Елисеева купила различные продукты и мадеру, в ресторане заказала рыбные блюда, позвонила некоторым моим знакомым и спросила, не хотят ли они видеть Распутина.

Около семи часов вечера Григорий Ефимович действительно пришел ко мне вместе с адъютантом. Он был очень весел, его разговор, как обычно, перепрыгивал с одной темы на другую и часто соскальзывал к почти непонятным намекам. Он пристально посмотрел на всех, и взгляд его, казалось, проникал насквозь. Особенно пронизывающе он оглядел Варнаву и при этом сказал мне:

— У тебя хорошо, здесь отдыхает моя душа! У тебя нет никаких задних мыслей, и за это я люблю тебя. А этот, ты слышала? Он не любит меня, ах, как мало он меня любит!

В течение некоторого времени его взгляд был прикован к господину Е. и его жене. Этот господин Е. был когда-то помолвлен со мной, но об этом никто не знал; потом мы оба обзавелись семьями и чувствовали себя в браке очень счастливо. Тем не менее, Распутин неожиданно заявил мне, указывая на господина Е.:

— Когда-то вы любили друг друга, но из этого ничего не вышло. Но так и лучше, вы не подходите друг другу, а его теперешняя жена как раз для него.

Я была поражена таким удивительным замечанием, так как едва ли было возможно, чтобы он знал о моей прежней помолвке, о которой мы сами больше и не вспоминали.

После еды Распутин сразу же потребовал, чтобы я привезла цыган, и не хотел слушать никаких возражений. Господин Е., заметивший мое неловкое положение, предложил, чтобы мы сами поехали к цыганам, с чем Распутин охотно согласился. Вскоре наше общество отправилось к „Яру“.

Там Распутина мгновенно узнали, и так как опасались скандала, какой уже однажды имел место, сообщили губернатору, пославшему в ресторан двух чиновников. Они появились очень скоро, вошли в наш зал и попросили разрешения присутствовать там, чтобы охранять Распутина от возможного нападения; вскоре после этого с той же целью появилось несколько полицейских, переодетых в штатское.

Тем временем начал выступление цыганский хор с известной певицей Настей Поляковой. Распутин тут же почувствовал себя вольно, заказал фрукты, кофе, печенье и шампанское.

Распутин мог выпить невероятно много. Любой другой через несколько минут свалился бы на пол без сознания, но у него только ярче заблестели глаза, лицо стало бледнее, а морщины глубже.

— Ну, — закричал он, — начинайте петь, ребята!

За ширмой, стоявшей в нашем зале, зазвучали две гитары и послышалось пение цыган. Распутин сидел молча и слушал, опустив голову.

— Настя, — наконец сказал он, — ты поешь так прекрасно, что за душу берешь. — Затем он вдруг вскочил и глубоким звучным голосом вступил в пение. — А теперь, Настя, — закричал он, — теперь давай выпьем стаканчик! Я люблю цыганские песни, и когда их слышу, мое сердце ликует от радости!

Настя отвечала ему коротко и нелюбезно и смотрела мрачно. Это бросилось мне в глаза, и я спросила кого-то из присутствовавших, почему цыганка настроена так враждебно к Распутину, на что мне ответили, что во время одного из последних визитов старца произошел крупный скандал, повлекший для хора неприятные последствия.

Невольно меня охватил страх, не дойдет ли опять до скандала, и я пожалела, что поехала вместе с Распутиным. Я подумывала, как бы встать и незаметно удалиться, но каким-то образом меня захватило общее настроение, и я осталась.

— А теперь спойте мою любимую „Тройку“, — вскочив, закричал Распутин. Он был бледен и стоял перед нами с полуприкрытыми глазами; пряди волос упали на лоб, он стал прихлопывать в такт: „Еду, еду, еду к ней, еду к миленькой моей!“

Его голос был полон страсти и огня, и он глубоко запал мне в память. Какая же первобытная сила была сокрыта в этом человеке!

Между тем наше общество заметно увеличилось: каждую минуту звонили знакомым, приглашали приехать, приходили другие ресторанные посетители и просили разрешения принять участие в пирушке. Когда богатые фабриканты К. узнали, что я тоже здесь, они принялись меня умолять представить их старцу. Несколько англичан, прибывших в Россию с военной миссией, настойчиво просили разрешения увидеть Распутина. Когда им позволили, они тихо сели в углу и не сводили глаз с Григория Ефимовича. После того как наше общество увеличилось приблизительно на тридцать человек, кто-то предложил поехать в „Стрельну“, и мы отправились туда. Кто-то из нашей компании хотел заплатить по счету, но официант ответил, что чиновники губернатора уже все оплатили.

В „Стрельне“ нам предложили большой отдельный зал с окнами в зимний сад. Вскоре публика узнала, что в нашем зале находится Распутин, люди залезали на пальмы в зимнем саду, чтобы заглянуть в окна. Между тем вино у нас лилось рекой, и Распутин велел принести несколько бутылок шампанского для хора.

Цыгане встретили шампанское радостными криками: „Выпьем же за Гришу, Гришу дорогого!“ Хор постепенно пьянел, начинал песню, тут же обрывал ее, раздавался громкий смех.

Распутин чувствовал себя в своей тарелке: когда звучала русская плясовая, он, как одержимый, вихрем носился по залу, его темные волосы и длинная борода мотались из стороны в сторону. Ноги в высоких тяжелых сапогах двигались с удивительной легкостью, и казалось, что вино умножает его силы. Время от времени он издавал дикий вопль, хватал какую-нибудь цыганку и танцевал с ней.

Между тем в зал вошли два офицера, которых сначала никто не заметил. Один сел рядом со мной, посмотрел на плясавшего Григория Ефимовича и заметил:

— И что, собственно, находят в нем! Ведь это же просто стыд! Пляшет пьяный мужик, а все смотрят на него, как будто это святой! И о чем только думают женщины, когда так вешаются на него? — Взглядом, полным ненависти, он следил за каждым движением Распутина.

Вскоре забрезжил рассвет, пришло время закрывать ресторан. Мы все поднялись и собрались уходить, и снова выяснилось, что и здесь по счету уже оплатили чиновники губернатора.

Мы поехали в другой ресторан далеко за городом, где разместились в большом саду, в беседке, окруженной сиренью. После душной „Стрельны“ теплый весенний воздух был приятен вдвойне, тем более, что уже всходило солнце и запели птицы.

— Как славно-то! Что за красота! — сказал Распутин, усаживаясь и заказывая черный кофе, чай и ликер.

Оба незнакомых офицера также последовали сюда за нами и теперь тихо перешептывались. Наконец это заметили полицейские и вежливо осведомились, кто эти господа; когда выяснилось, что никто их не знает, полицейские потребовали, чтобы офицеры удалились. Те запротестовали, начался спор и вдруг прозвучал выстрел.

Тут началась ужасная паника, раздались еще выстрелы, послышались крики, с некоторыми дамами случилась истерика, все ринулись к выходу. Кто-то схватил меня за руку и потащил в машину. Рядом со мной сидел Распутин, который сначала сопротивлялся и не хотел уезжать. Все это произошло очень быстро, и я так и не поняла, что же, собственно говоря, случилось. Затем машина резко тронулась, а в моих ушах все еще звучали выстрелы и крики.

Само собой разумеется, мы все были возбуждены. Распутин успокоился первым и задумчиво заметил:

— Мои враги ненавидят меня. — Затем он надолго погрузился в молчание.

Нас привезли в квартиру господина Е., и там мы узнали, что офицеры арестованы и сознались в намерении покушения на Распутина.

Тем временем лицо Распутина то ли от возбуждения, то ли от выпитого вина совсем пожелтело, и он казался постаревшим на несколько лет. Вскоре произошло неожиданное столкновение с женой фабриканта К., которая спросила старца:

— Почему ты не выгонишь евреев из России?

— Как, — набросился на нее Распутин, — тебе не стыдно говорить такое? Евреи такие же добрые люди, как и мы! Наверняка у каждого из вас среди знакомых найдется порядочный еврей, даже если он всего лишь зубной врач!

Он заявил госпоже К., что ему надо поговорить с ней, и на четверть часа покинул вместе с ней комнату.

Когда они вернулись, госпожа К. сказала уже совсем другим тоном:

— Как ты умен, я никогда не подумала бы, что имею дело с таким толковым человеком! Я принимала тебя за мошенника!

Распутин печально посмотрел на нее и заметил:

— Лучше бы меня избили офицеры, чем слушать такие слова из уст женщины!

Тут в разговор вмешался адъютант и принялся защищать Распутина, чем довел даму до слез, та заявила, что он обидел беспомощную женщину, и ушла.

Спустя некоторое время простилась и я, поехала к себе домой, благо это было совсем рядом. Без сил я упала на диван и тут же заснула, но уже через час меня разбудили непрерывные телефонные звонки. Это был офицер-грузин, спросивший, нет ли у меня Распутина, и сообщивший, что старца уложили в кабинете на диван, но он незаметно ушел.

С этого момента телефон звонил каждую минуту, и все новые люди интересовались местонахождением Распутина. Как мне сказал грузин, в полицию уже сообщили, и по всему городу ведутся поиски Григория Ефимовича.

Около часа дня позвонили в дверь, и я услышала в прихожей голос Распутина, спрашивавшего меня, готова ли я к выходу.

— Где ты был? — через дверь осведомилась я. — Тебя ищут по всей Москве и подняли на ноги всю полицию!

Он засмеялся и сказал:

— Не все ли тебе равно, где я был? Я привел к тебе новую даму; если хочешь, я познакомлю тебя с ней, она хорошая!

Я была еще не одета и категорически отказалась принять незнакомую даму, после чего она попрощалась с Распутиным и ушла. Таким образом, мне не удалось узнать, где он провел остаток ночи.

По телефону я сообщила адъютанту, что Распутин появился у меня, после чего адъютант поспешил ко мне. Затем мы все отправились к генеральше К., в салоне которой собралось большое общество.

При нашем появлении распахнулись двери в красивую столовую, и нас пригласили к завтраку за богато накрытый стол, сервированный великолепным фарфором и старинным серебром, украшенный цветами в вазах. На дамах были светлые весенние туалеты, одно место было свободно, так как ожидали некую польскую графиню, которая хотела приехать познакомиться с Распутиным.

Наконец появилась и эта дама в сером платье с ниткой крупного жемчуга на шее. Распутин вышел навстречу, посмотрел на нее, как обычно пронизывающим взглядом, под которым она покачнулась и задрожала, ее пришлось отвести в спальню.

Когда во время завтрака сообщили, что графине уже лучше, Распутин вошел в комнату, приблизился к даме, погладил по лицу и успокаивающе заговорил с ней. Но с дамой тут же случился новый приступ, она закричала, что не может смотреть в эти глаза, потому что они проникают в самую душу.

После того как Распутин вернулся к остальным гостям, женщины попросили у него фотографию с посвящением; но он заявил, что у него их нет. Тут я вспомнила об одном моем знакомом, который недавно открыл фотоателье, позвонила ему и договорилась, что приведу к нему Распутина.

В сопровождении адъютанта мы отправились в ателье, где я обратила внимание на необычно большое количество ассистенток; позднее я узнала, что эти дамы специально переоделись, чтобы увидеть Распутина.

Мой друг сделал несколько снимков, и Распутин непременно захотел сфотографироваться со мной. „Я хочу быть с тобой на одной фотографии, Франтик!“ — заявил он.

Я предвидела это и дала фотографу соответствующие указания, и тот только сделал вид, что снимает нас, на самом деле не вставил в аппарат пластинку.

На обратном пути Распутин сел со мной рядом и ласково заговорил:

— Я обидел тебя в Петербурге, — сказал он, — прости меня! Я плохо говорил с тобой, но ведь я всего лишь простой мужик, и что у меня на уме, то и на языке.

Он снял шляпу, и ветер начал трепать его волосы.

— Пусть Бог накажет меня, — вскричал он, перекрестившись, — если ты еще хоть раз услышишь от меня дурное слово! Ты лучше, чем все остальные, потому что ты простая! Скажи мне любое желание, и я все для тебя сделаю!

Так как я упорно молчала и в этот момент не хотела говорить о себе, он продолжал:

— Может быть, тебе нужны деньги? Хочешь миллион? Я скоро проверну крупную сделку и получу за это очень много денег!

— Но, Григорий Ефимович, — улыбаясь, заметила я, — мне не нужны твои деньги!

— Ну, как хочешь, но я счастлив, если что-то могу сделать для тебя. Ты хороший человек, Франтик, и в твоем обществе моя душа отдыхает!

Когда мы вернулись к генеральше, нас там ожидали два чиновника от губернатора. Распутин поцеловал всех присутствовавших, попросил меня, чтобы я все-таки приезжала в Петербург, и затем в сопровождении чиновников поехал на вокзал, откуда немедленно отошел поезд в столицу».

В Петербурге на один из таких кутежей старца сопровождала Вера Александровна Жуковская; ее повествование прекрасно передает ту особую атмосферу, в которой пьяные оргии были неотделимы от серьезных вопросов высшей церковной политики.

« — Приходи сегодня вечером ко мне, мы будем танцевать и пить, — сказал мне как-то Распутин.

— Куда же? — спросила я.

— К моим друзьям. Ты согласна? Там будет весело!

— Хорошо, — сказала я, — я приду.

— Прекрасно! — радостно воскликнул он. — Приходи в шесть часов вечера!

Когда я появилась у него, я застала его в приемной в окружении четырех мужчин и дамы; они явно были с Кавказа. Сам Распутин был готов к выходу… Все громко говорили, перебивая друг друга, и я не могла никак понять, о чем идет речь. Несколько раз произносились слова „концессия“ и „биржа“, должно быть, на кого-то оказывалось определенное воздействие. Распутин отказывался, жестикулируя руками и тростью и бормоча свое обычное: „Ну, хорошо, сделаю, приходите завтра, у меня сейчас нет времени“.

— Ах, моя милая, ты сдержала свое слово, пришла, спасибо!

Он взял меня под руку, и мы стали спускаться с лестницы. Когда мы вышли на улицу, я увидела элегантный автомобиль, ожидавший нас. Шофер, какой-то солдат, по-военному поприветствовал Распутина, мы быстро сели в машину и отъехали.

Спустя некоторое время автомобиль остановился у высокого дома.

— Это должно быть здесь, — сказал Распутин. — Милочка, спроси швейцара, живут ли здесь П.?

Я удивленно взглянула на него:

— Вы же сказали, что это ваши хорошие друзья, а сами не знаете, где они живут!

Швейцар поспешил навстречу, проводил нас на второй этаж и позвонил. Дверь открыла полная, маленькая женщина, увидев нас, она шумно обрадовалась.

— Батюшка, дорогой батюшка! — закричала она и обняла Распутина. В прихожей к нам подошел высокий, худой мужчина и поздоровался со старцем; потом мы попали в столовую, которая, казалось, служила и гостиной, так как, кроме роскошно накрытого обеденного стола, у стены стояла софа, обтянутая безвкусным ярко-красным плюшем. На ней сидело много молодых людей неопределенного сословия, при нашем появлении почтительно поднявшихся.

Лукаво взглянув на меня, хозяйка повернулась к Распутину:

— У тебя, конечно, новая симпатия?

Григорий Ефимович громко рассмеялся, обнял меня и весело заявил:

— Одно другому не мешает! Ах, как ужасно я люблю вон эту! — С этими словами он усадил меня на софу, подвинул стол, все еще смеясь, сказал: — Теперь ты не убежишь от меня!

Вдруг я услышала тихий певучий голос:

— Сохрани тебя Господь.

Я оглянулась: в углу у святых образов склонился старый мужичонка в одежде странника.

— Ах! Вася! — воскликнул Распутин. — Как дела?

Мужичонка не ответил.

Распутин что-то пробурчал себе под нос; в дверях показался хозяин с бутылками вина в руках, он поставил их на стол и сказал:

— Устраивайся поудобнее, дорогой отец, и попробуй этот портвейн, твое любимое вино еще не принесли.

— Ну, налей, — проворчал Распутин и подвинул свой стакан. Затем он сделал глоток и протянул стакан мне. — Выпей, моя милая. Пусть говорят, что это грех, к черту грех! — Затем принялся опустошать один стакан за другим.

— Проклятые мерзавцы, — вдруг сказал он, — все время что-то хотят, но не понимают, в чем суть! — Он продолжал пить дальше.

— И в чем же суть? — осведомилась я.

Распутин наклонился ко мне:

— Это должна знать церковь, — прошептал он, хитро подмигивая мне.

— Церковь? То есть, Синод? — насмешливо спросила я.

— Ну вот, ты нашла что-то верное, к черту твой Синод! Если бы не война, видит Бог, что бы только мы не натворили! Пей! — закричал он и с силой влил в меня вино. — Пей, да ты можешь прекрасно пить! Идите сюда, — крикнул он молодым людям. — Все должны со мной выпить, идите!

Вся компания приблизилась к нему и жадно смотрела на стаканы с вином. В этот момент вошел хозяин и принес еще пару бутылок, на этот раз мадеры, любимого вина Распутина. Одновременно с ним появилась и хозяйка с большой миской жареных лещей.

— Это хорошо, — довольно закричал Распутин и принялся за еду. Он ел рыбу руками, клал большие куски в мою тарелку и гладил меня грязными жирными пальцами.

Хозяин сел напротив Распутина и воспользовался свободной минутой, чтобы спросить:

— Когда ты собираешься навестить Питирима на Кавказе?

— На Пасху, я хочу поехать на Пасху, — быстро ответил Распутин и выпил стакан вина. — Питирим хороший человек, он уж разберется. Из-за него теперь происходят споры и ссоры. Питирим принадлежит нам!

— Однако он хитрая лиса, нужно остерегаться его, — возразил хозяин. — В консистории Питирим не будет так сговорчив.

Распутину не хотелось слушать, он хлопнул хозяина по плечу:

— Эй, музыку! Начинайте. Где шампанское? Угощайтесь…

Немедленно появились два балалаечника. При первых звуках русской плясовой Распутин выскочил в середину комнаты.

— Пей до дна, но только не теряй головы! — громко пропел Распутин. — Пей, пчелка! — Он залпом осушил стакан вина, швырнул его на пол и в диком танце, ликуя и крича, закружился по комнате. Что это был за танец! В лиловой шелковой рубахе, подпоясанной красным шнурком, в высоких, до блеска начищенных сапогах, пьяный и счастливый, он танцевал вдохновенно, легко, дико вскрикивая.

От шума, звона стаканов, музыки кружилась голова, все смешалось. Распутин отбрасывал в сторону все, что попадалось на его пути, в одно мгновение середина комнаты очистилась. Затем он схватил меня, через стол вытащил на середину комнаты и закричал: «Танцуй!» Зачарованная его дикой пляской, я вихрем носилась с ним по кругу; танец становился все стремительнее, и, наконец, почти без сознания я упала в кресло. Будто в тумане я видела пылавшее лицо Распутина. Он подпевал, присвистывая и притопывая: «Барыня, барыня, сударыня барыня!»

Затем, тяжело дыша, Распутин сел на софу.

— Ну, я досыта наплясался, — сказал он, — но все-таки это не сравнимо с тем, что происходит у нас в Сибири. Весь день-деньской мы валим деревья, и что за деревья! Троим мужчинам не обхватить ствол. Когда наступает вечер, мы разводим на снегу костер и до полуночи поем и пляшем. Вот это жизнь, скажу я тебе!

В комнате стало невыносимо жарко. Один из полупьяных молодых людей сидел на ковре, другие еще играли на своих инструментах. Вдруг Распутин снова ударил по столу и показал на свой пустой стакан, тут же ему опять налили.

Пока Распутин пил, хозяин смиренно спросил его:

— Что вы думаете по поводу церковного собрания, когда оно будет созвано?

Распутин посмотрел на него и, еле ворочая тяжелым языком, ответил:

— Ты понимаешь, война… Как только мы закончим ее. Мы всегда готовы, без патриарха мы не останемся. Нужно только послать к черту войну!

— Как дела с консисторией?

Хозяин не отставал от Распутина, но тот снова вскочил и захлопал в ладоши.

— Пошла к черту эта консистория! Барыня, барыня, сударыня барыня… А Питирима, собачье отродье, мы назначим патриархом!

Юноша, сидевший на полу, на четвереньках ползал за буйно плясавшим Распутиным, звенели струны, Григорий Ефимович, будто помешанный, носился по комнате, его жадные глаза смотрели на меня.

— Сегодня ты не убежишь от меня, ты останешься со мной… Барыня, барыня, сударыня барыня… Синод, Питирима к черту!

У дверей я вырвалась от него. Я сказала, что скоро вернусь. В прихожей я с большим трудом вытащила свою шубу и поспешно ушла. Вслед мне доносились песня и слова Распутина:

— Питирим, собака, должен стать патриархом!»

Глава двенадцатая

Мятеж против «Святого дьявола»

Глубокая ненависть к Распутину сначала лишь тлела в кругу придворных и министров, затем проявилась в сплетнях, бесчисленных беспорядочных слухах и вспыхнула ярким пламенем в добродетельной, жеманной фрейлине, воспитательнице наследниц, возражавшей против вторжения в комнаты царских дочерей «отвратительного крестьянина». Затем враждебность приняла форму резко выраженного патриотизма, преданности государю. «Истинно русские мужи» усиленно предостерегали царя от гибельной опасности общения с Григорием Ефимовичем.

Услужливые губернаторы, начальники полиции, министры и помощники министров старались превзойти друг друга в составлении царю бесчисленных докладов о распутстве, оргиях и скандалах императорского любимца. Доброжелательные родственники, великие князья и княгини появлялись при дворе с озабоченными лицами, и даже сестра императрицы спешила предостеречь, пока не поздно.

Но все эти покушения на власть дьявольского крестьянина оказались безуспешными. Для императора интриги придворных и министров представлялись выражением низменной зависти, ему казались недостойными внимания эти сплетни, сплетни — это занятие мелких газетных репортеров, его же, правителя Всея Руси, подобные вещи не интересовали. И если жеманная придворная фрейлина противилась посещениям Распутина, то это просто каприз, и ее следует уволить.

Если кто-нибудь из «верных» появлялся у царя, озабоченно стараясь предостеречь Николая, то удостаивался ответа:

— Но, но, мой милый! Вы видите все в слишком мрачных тонах! Можете не беспокоиться, я сам знаю, что мне делать с Распутиным.

Доклады министров, начальников полиции и губернаторов просматривались бегло и раздраженно и попадали в мусорную корзину; какое они могли иметь значение? Разве сам Распутин не сказал, что его враги вступили в связь с дьяволом, чтобы повсюду расставлять ему ловушки? Не удивительно, что даже святому не всегда удавалось преодолеть все соблазны, что иногда для этого требовалась более длительная борьба, пока он не высвобождался из лап сатаны?

Все родственники: Николай Николаевич, его брат, Анастасия и Милица, те, что когда-то не уставали восхвалять святость Распутина, приходили теперь и молили государя прогнать отвратительного мужика. Но разве у царя не было достаточных поводов убедиться в корыстолюбии и ненадежности всех этих родственников? Разве в свое время они не поддерживали Григория лишь потому, что видели в нем орудие для своих дел? Но вот теперь, когда он оказался «истинным другом» императорской четы, он казался им надоедливым, и они начали его преследовать. О, царь теперь точно знал, как следует относиться к советам «Николаевичей»!

Прибыла Елизавета Федоровна, чтобы тоже попросить свою царственную сестру не доверять Распутину. Она единственная была по-настоящему искренней, ведь она была монахиней, почти ангелом! Но что она знала о жизни и ее ошибках? Не была ли она введена в заблуждение злонамеренной клеветой и слепо верила всему, что ей рассказывали плохого о Распутине? Алике и Николай знали мир и понимали, что очень много кругом неправды и клеветы. Александра возражала своей сестре со спокойной ласковой улыбкой:

— Поверь мне, милая, тебя ввели в заблуждение! Святых всегда порочат!

А предостережения «истинно русских людей»! Как мог государь верить их речам? Разве не их патриотические души сначала пылали огнем, восхищались Распутиным? Именно они первыми возвестили, что устами этого крестьянина говорит голос русского народа! А теперь они выступают против него, так как он не оправдал их честолюбивые надежды! Да, Григорий Ефимович был действительно «гласом народа», и его спутанная борода, крестьянский кафтан, высокие сапоги — больше чем маска, как сначала предполагали «истинные русские люди». Это правда, он был истинным мужиком, и спутанная борода, и широкие штаны, которые как будто были на нем с рождения, и эти сапоги, словно приросшие к ногам, — государь все это прекрасно видел, и веру его в эту натуральность, истинность не могли поколебать ни интриги, ни клевета.

Стороннему наблюдателю было прекрасно видно, что «истинно русские люди» давно забыли про свое восхищение Григорием Ефимовичем и, напротив, уже давно ненавидят и презирают его. Сначала в течение нескольких лет они мололи всякий вздор о «настоящем крестьянине», который придет и спасет престол, теперь он был здесь, этот настоящий крестьянин, и заговорил без всякого стеснения. Он ударял по столу, если ему не нравилась болтовня «друзей народа» — генералов, политиков, адвокатов и попов и если с чем-то не был согласен, то говорил прямо, без обиняков.

Если честолюбивые генералы, звеня шпорами, говорили о русских идеалах, политики и адвокаты им усердно вторили, а попы благословляли их на новые завоевания, так как новая война открывала широкие перспективы для «истинно русских» генералов, политиков, адвокатов и попов, то Григорий Ефимович был просто невыносим, он бушевал, ругался и проклинал их последними словами:

— Нам, крестьянам, не нужна война! Только вы, проклятые горожане, хотите проливать кровь детей земли, чтобы на этом обогатиться!

И разве при этом стоило удивляться, что «истинно русские люди», которым Распутин мешал воевать в Европе, плохо отзывались о нем?

Существовало еще много тех, у кого глубокая антипатия к Распутину основывалась на самых личных причинах, кому не раз Распутин грубо отказывал, кому на просьбу о министерском кресле всемогущий «друг» грубо отвечал:

— Ты же не будешь от меня требовать сделать мерина министром!

Такие неприятные сцены случались довольно часто, особенно если гордый своим положением в обществе и самоуверенный проситель не скрывал своего высокомерия, а Распутин запросто на самые высокие государственные посты продвигал как раз других, скромных и простых.

Больше всего противников Распутин приобрел из-за своей манеры хвастливо рассказывать всем и каждому о своем влиянии при дворе. Его слова: «Разумеется, у Нее и у Него я могу добиться всего», — многих раздражали, глубоко ранили сердца честолюбивых карьеристов. Невольно приходили в голову мысли о величайшей несправедливости в мире, коли уж дипломированные богословы, опытные полководцы и испытанные государственные чиновники ничего не могли добиться, а этот необразованный невежа осмеливается хвалиться своим могуществом! Были и такие, чьи еще деды служили при дворе, и, несмотря на это, они с величайшим трудом могли добиться краткой аудиенции. Для получения от императора какой-то малости приходилось добиваться благосклонности этого наглого крестьянина с риском услышать:

— Я не могу каждого дурака назначать митрополитом!

Не было ничего странного в том, что оскорбленное достоинство и обиженное тщеславие восставали против Распутина. Даже в общем-то добрых и безобидных людей, как мягкий отец Феофан, не могли не сердить грубые манеры Григория Ефимовича, его наглость.

* * * *

Именно отец Феофан, наидобрейший человек, один из первых дал волю гневу против Распутина; так же пылко, как когда-то он отстаивал праведность старца из Покровского, он теперь набросился на своего бывшего протеже и пытался убедить императора и весь свет в том, что Распутин посланник дьявола. Кто бы мог подумать, что этот незаметный деревенский проповедник сделает при дворе такую быструю, головокружительную карьеру и далеко обойдет своих покровителей.

Ведь даже в сердце такого действительно святого человека, как отец Феофан, проникла зависть, и он возненавидел Григория Ефимовича так же сильно, как раньше восхищался им. Он приходил в неистовое возбуждение, когда начинал говорить о развращенности своего бывшего протеже. С таким же красноречием, как раньше превозносил своего «спасителя», он теперь расписывал его грубое распутство, говорил о его связи с дьяволом.

Отец Феофан пошел теперь тем же путем, как раньше, когда убеждал всех в святости Григория. Преисполненный ненависти, он отправился к Гермогену и Илиодору, к «истинно русским людям», и великому князю Николаю Николаевичу и начал им твердить, что Распутин не что иное, как олицетворение сатаны.

Дородный, добросердечный Гермоген не был склонен к экзальтированности, он никогда не считал Григория святым и сейчас не видел в нем дьявола. Удобно расположившись на диване, как обычно, он слушал пылкие речи маленького архимандрита и в конце концов флегматично и задумчиво ответил: «Ну и распутный же негодяй, этот Григорий!», — после чего задумался о политической стороне этого вопроса, о том, каким образом с помощью «истинно русских людей» можно скинуть Распутина.

Наконец Феофан и Гермоген сошлись на том, что нужно приложить все силы, чтобы освободиться от настырного старца. Открыто, без всякого страха они выступали теперь против Распутина и использовали любую возможность, чтобы навредить тому. На монастырском священнике Илиодоре лежало какое-то адское заклятие, заставлявшее его повсюду выступать в защиту Григория. В то время, когда даже дряхлый старый Феофан слабым голосом ругал Григория, великому «сквернослову» приходилось идти по стопам Распутина, покорно и почтительно, как подобает церковному служителю.

При этом он, как никто другой, знал безграничную испорченность Распутина. Ни Феофан, вечно молящийся перед лампадкой, ни Гермоген, погруженный в церковные политические проблемы, не были знакомы с греховным поведением Распутина воочию, как Илиодор. Зависть и ненависть монастырского священника питались личными, живыми и бесспорными наблюдениями.

Однажды к нему в Царицын приехал Григорий и вскоре после этого пришел бедный извозчик просить заступничества: его женой, заявил он, овладел дьявол, и только монастырский священник своими молитвами может вырвать ее из лап сатаны.

Илиодор в сопровождении Григория немедленно отправился в дом извозчика. Его супруга, полная, молодая, красивая женщина в судорогах каталась по полу, издавая жуткие вопли. Илиодор сделал то, что в таких случаях полагается делать православному священнику: окропил ее святой водой, произнес над ней соответствующие молитвы, поднял над головой Распятие и так усердно заклинал дьявола, что пот градом тек по лицу. Но женщина продолжала кричать, по-прежнему каталась по полу, ей нисколько не становилось лучше.

Тут Григорий, до сих пор молча наблюдавший, подошел к Илиодору, хлопнул его по плечу и сказал:

— Иди, ты в этом ничего не понимаешь! Оставь меня наедине с этой грешницей, я выгоню из нее дьявола разврата!

Еле сдерживая ярость, монастырский священник молча повернулся и в сопровождении извозчика покинул комнату больной. Он готов был избить Распутина, так сильно обозлило его бесцеремонное вмешательство старца.

В соседней комнате Илиодор долго беседовал с мужем несчастной женщины, подбадривал, утешал и благословлял его, пока крики в соседней комнате вдруг не прекратились. Наступило томительное ожидание, и вот в комнату вошла раскрасневшаяся, весело блестя глазами, хорошенькая жена извозчика, вслед за ней появился Распутин, на губах играла хитрая победная улыбка:

— Ну, — торжествующе проговорил он, — я окончательно изгнал из нее дьявола.

Илиодор задрожал от ярости, но все-таки повернулся к извозчику и сказал:

— Григорий Ефимович — истинно святой человек, благословленный Господом чудотворец!

Извозчик упал перед Распутиным на колени и начал целовать ему руки. В следующие дни по всему Царицыну, среди всей паствы Илиодора, распространилась весть о делах Распутина.

Случаю было угодно, чтобы вскоре после этого дьявол овладел также и племянницей зажиточной купчихи Лебедевой. Лебедева уже слышала об излечении жены извозчика и немедленно послала бы за Распутиным, но не хотела обидеть монастырского священника и попросила того изгнать дьявола из ее племянницы, рассчитывая, что вместе с ним придет и святой батюшка Григорий.

Илиодор немедленно положил в сумку все необходимое и отправился к купчихе. Григорий и в этот раз сопровождал его. Опрыскивание святой водой снова не помогло, заговоры и заклинания не подействовали, пока не вмешался Распутин и не потребовал уступить место. Купчиха в душе очень обрадовалась такому обороту дела, так как все это время она больше надеялась на незнакомого старца, чем на монастырского священника.

Прежде чем приняться за лечение, Григорий заявил, что комната, в которой лежала больная, абсолютно не пригодна для изгнания дьявола. Он обследовал всю квартиру и наконец приказал, чтобы пациентку перенесли в удаленную каморку. Как только приказание выполнили, Григорий Ефимович заперся вместе с больной.

На этот раз дьявол, по-видимому, не хотел сдаваться, потому что прошло довольно много времени, а Распутин все не выходил. Илиодор не мог сдержать нетерпение и без конца ходил по комнатам, пока не дошел до двери в угловую каморку. Больная больше не кричала, оттуда не доносилось ни звука, но тем не менее Григорий все не выходил.

Лишь поздно вечером Распутин покинул комнату больной и сообщил, что ему все же удалось победить дьявола. Больная лежала в кровати неподвижно и спала, ее лицо дышало мирным покоем, как будто во сне она видела ангелов.

После того как по Царицыну распространилось известие о втором чудесном исцелении, слава Григория неизмеримо выросла, тем более, что стало известно, что это и есть знаменитый Распутин из Петербурга, друг и советник царя. Жители Царицына, многие годы фанатично внимавшие проповедям Илиодора, теперь непременно хотели увидеть нового святого, толпы народа потянулись к дому монастырского священника.

«Этот мошенник, этот лжесвятой, негодяй!» — в душе проклинал Илиодор, когда в дом приходили люди и просили засвидетельствовать свое почтение старцу из Петербурга. Утром монах облачился в самую лучшую рясу и вместе с Григорием пошел по домам. Везде, на улице и в домах, Распутина встречали, как посланца Небес: люди кланялись ему до земли, целовали руки и смиренно просили благословения.

Илиодор с наслаждением бы убил этого грязного мужика, спокойно и невозмутимо принимавшего поклонение народа, но он вторил всеобщим восхвалениям и громко подтверждал, что Григорий Ефимович истинный благодетель человеческий, что сам Господь послал его помогать царю своими советами.

Со временем участились случаи распутства, разврата Григория, не ускользавшие от внимания Илиодора. Но монастырский священник не смог решиться выступить против ненавистного обманщика и, следуя примеру патриарха Гермогена и своему внезапному решению, однажды повернул висевший над его кроватью портрет Распутина лицом к стене, с этого момента Антихрист был обращен к стене.

А тот задумал новое дьявольское дело, с помощью которого ему удалось унизить Илиодора: неожиданно заявил, что хочет отправиться в новое странствие из Царицына в Саров, и попросил монастырского священника устроить пышные проводы, кроме того, потребовал на прощание преподнести цветы и дорогой подарок. У Илиодора все внутри закипело от такой наглости, но не нашлось мужества противостоять желанию Распутина. Он устроил торжественное шествие, сам шел впереди и сопровождал Григория добрую часть пути в Саров, напоследок смиренно пожелал приятного путешествия и на глазах всех участников процессии вручил ему ценный дар.

Илиодор никак не мог освободиться от действия таинственных чар, исходивших от Григория Ефимовича, от его дьявольского влияния. Это ему удалось лишь позднее, когда он вместе с Григорием уехал на его родину в Покровское.

В пути Григорий напрямик, без стеснения рассказывал о своей грешной жизни. Казалось, что ему доставляло огромное удовольствие рассказывать о дурных делах и вводить в соблазн аскетичного монаха. Со всеми подробностями расписывал он, как грешил с няней царевича и как та вместе с крестьянкой Лопатинской, какой-то красивой княгиней и еще несколькими женщинами летом последовала за ним в Верхотурье. Там он вместе с ними предавался всяким грехам, пока он и женщины не «перебороли плоть» и не стали «бесстрастными».

Григорий продолжал свои рассказы в повозке, в поезде, на пароходе и, казалось, этому не будет конца. Суровый монастырский священник, живший строгим аскетом всю жизнь, строго боровшийся с чувственными соблазнами, пришел в замешательство, чувствовал, как дьявол, говоривший устами Григория, постепенно овладевает им. Горящими глазами смотрел он на рассказчика, раскрыв рот от удивления, и, когда Григорий цинично спросил, как ему это все нравится, Илиодор смущенно признался, что до сего дня о таком и не мечтал.

В глубине души монастырский священник теперь понял, что Григорий один из тех гнусных еретиков, членов секты «хлыстов», о дьявольской греховности которых ему неоднократно приходилось слышать. И хотя осознание этого факта еще не придало сил вырваться из-под влияния Григория, но все же способствовало некоторому приливу мужества. Другой, еще более значительный факт, произошедший во время путешествия, помог ему полностью освободиться от чар Распутина.

Илиодор давно знал, что царь и царица считали Григория святым, и все же лишь теперь убедился, как на деле велико их поклонение. В дороге Распутин хвастался, что царь считает его Спасителем, что он и царица склоняются перед ним до земли и целуют ему руки. На пароходе Григорий надменно заметил:

— Царица поклялась провозгласить меня своим спасителем и чудотворцем во веки веков! — Затем добавил: — Я их всех носил на руках, вот какие дружеские у меня с ними отношения!

Несмотря на все услышанное, Илиодор все еще цеплялся за слабую надежду, что Распутин преувеличивает, возводит на себя напраслину, и эта мысль его немного успокаивала, умеряла зависть в сердце. Но как был удивлен монастырский священник, когда переступил порог дома Григория в Покровском! Уже внешний вид этого внушительного строения произвел на него сильное впечатление, и все же внутренний вид превзошел все его ожидания. Конечно, это были старые небольшие деревенские комнаты, частично обставленные старой мебелью, но среди нее стояли роскошные вещи, дорогие кожаные диваны, стеклянные горки, буфеты, полные самого лучшего серебра, хрустальные стаканы и кубки.

В одной комнате был огромный рояль, позолоченная мебель, цветы и пальмы; весь верхний этаж был устлан персидскими коврами, а на стенах висели портреты императорской семьи, великих княгинь, придворных сановников и министров, расположенные в соответствующем порядке и снабженные дарственными надписями. Целый шкаф был заполнен фарфоровыми безделушками, которые царские дети подарили своему дорогому «батюшке». Повсюду висели прекрасные святые образа, дары епископов, монахов, монахинь и набожных членов общины. А рабочая комната выглядела будто кабинет министра: роскошные кожаные кресла занимали угол комнаты, у окна стоял массивный дубовый стол с горой бумаг, документов, телеграмм и писем. Глаза Илиодора едва не выскочили из орбит; только теперь он осознал истинную власть и неслыханный авторитет Распутина. Потому что все, что его окружало, не было подарками простых людей. Григорий Ефимович точно знал, кто из царского дома, какой высокий государственный сановник и какая блестящая столичная красавица что подарили ему.

Все пребывание в Покровском превратилось для Илиодора в истинное мучение, так как на каждом шагу он встречался с новыми доказательствами могущественного положения своего противника; и даже во время полевых работ или ловли рыбы Григорий беспрестанно рассказывал ему, как хорошо у него идут дела и какое уважение он встречает повсюду.

В последний вечер перед отъездом Илиодора из Покровского пришел посыльный Миханя и принес письмо внушительных размеров с императорским гербом и печатью. Распутин прочитал его, удовлетворенно погладил бороду и объяснил гостю, что это письмо написано самой императрицей. Это не давало монастырскому священнику покоя: посреди ночи он встал, прокрался в кабинет хозяина и принялся рыться на письменном столе, пока не нашел письмо. Содержание письма привело его в совершенную ярость: ведь императрица в настойчивых, почти умоляющих словах просила своего «друга» немедленно приехать в Царское Село, так как наследник опять заболел.

Раз уж Илиодор добрался до письменного стола, то его не удовлетворило чтение одного этого письма, он перерыл все ящики, пока не нашел пачку, завернутую в большой платок в синюю клетку, в которой были все письма от императрицы и великих княгинь. Лихорадочно читал он их одно за другим и вскоре убедился, что все рассказанное Распутиным о своем положении при дворе было чистой правдой.

Но в тот же момент, когда в душе Илиодора вспыхнула горячая всепожирающая зависть, он почувствовал, как с него спали дьявольские узы, до этого времени приковывавшие его к Распутину. Да, теперь он, наконец-то, мог свободно и беспрепятственно ненавидеть своего врага! Теперь он хотел показать ему это! С этого момента распутный и грубый мужик найдет в нем, «великом сквернослове», безжалостного смертельного врага!

Илиодор взял некоторые особенно сердечные письма императрицы и великих княгинь. Конечно, это кража и грех, но в интересах истины и для спасения императорского дома и всей нации, и цель оправдывает средства. На следующее утро он покинул Покровское с твердым намерением рассчитаться с Григорием, разоблачить его и раскрыть всю его испорченность перед императором и императрицей. С этой целью он прямиком поехал в Петербург.

Конечно, монастырский священник прекрасно осознавал трудности своего предприятия, ведь он был свидетелем того, как быстро заставили замолчать доброго отца Феофана, когда он при дворе попытался выступить против Распутина. Он очень хорошо помнил угрозы Григория вслед ректору Духовной Академии: «Я ему покажу!» Неожиданное увольнение Феофана, придворного священника и исповедника императрицы, с этого высокого поста и его ссылка в Крым, разумеется, не были случайностью.

Тем не менее Илиодор был в приподнятом настроении и тверд в своем решении; разве не называли его «рыцарем Небесного Царства»? Разве не был он «великий сквернослов», известный своим бесстрашием, многими почитаем, и разве не внушал он страх? Он, свергавший всемогущих губернаторов, осмелившийся противиться начальникам полиции и министрам, да даже самому Священному Синоду, мог ли он бояться выступить против крестьянского невежи и раскрыть на него глаза государю?

* * * *

После той благословенной ночи, когда у письменного стола Распутина он освободился от дьявольских чар, Илиодор вновь приобрел дар поношения, тот возвышенный дар, которым со времен ясновидцев Ветхого Завета никто так великолепно не владел, как монастырский священник из Царицына. Теперь он громогласно заявлял, что Распутин — порочное чудовище, адское отродье и заслуживает уничтожения, как назойливый паразит. Неистощимым был поток его ругательств и проклятий в адрес Григория, он сообщал все новые подробности о его злодеяниях и грязном разврате. Теперь он даже рассказывал о том, что подсмотрел в замочную скважину в доме купчихи Лебедевой в Царицыне, и то, что он видел, вовсе не было борьбой святого с сатаной!

А эти «братские поцелуи», которыми он обычно приветствовал всех женщин! Почему же он целовал только хорошеньких и молодых, и ему никогда не приходило в голову освятить поцелуем также и пожилых женщин. С искаженным ненавистью и отвращением лицом Илиодор рассказывал о хорошенькой, пухленькой жене извозчика Елене, которую Григорий Ефимович полностью опутал своими сетями, а ее муж, честный и истинный православный христианин, так же много помогавший Илиодору при строительстве задуманной им «горы Табор», теперь остался ни с чем.

Каждому, кто хотел знать, монастырский священник без утайки сообщал, что во время их совместного вояжа в Покровское Григорий хотел его самого обратить в еретическую веру хлыстов. Когда однажды кто-то спросил иеромонаха о святом отце Григории, Илиодор яростно набросился на беднягу:

— Да, святой, святой дьявол, вот кто он!

Он пошел к Гермогену, который как раз находился в Петербурге, чтобы склонить его к совместному выступлению против святого дьявола, и после разговора с ним он принялся засыпать письмами все высокие чины и даже самого царя. Он обратился и к доктору Бадмаеву с намерением использовать его влияние на государя.

«Я заклинаю вас, — писал он тибетцу, — прикончите Распутина! Его власть растет с каждым днем, армия его сторонников множится, его авторитет в народе заметно поднялся. Меня заботит не моя собственная жизнь, а судьба царской семьи! Подумайте о том, что все это приведет к ужасному скандалу, а возможно, даже к революции! Ради Бога, как можно скорее заткните Распутину рот, дорог каждый день!»

В разговоре с Гермогеном Илиодор, дрожа от ярости, заявил:

— Я хочу посмотреть, откажет ли императорская семья этому мерзавцу или нет! Что же это значит? Мы здесь страдаем за них, мучимся, а они занимаются с этим распутным человеком Бог знает чем!

С самого начала борьбы «чудо-идиот» Митя Коляба попал в полное распоряжение «рыцаря Небесного Царства», так как из-за появления Распутина он на долгие годы, если не навсегда остался без куска хлеба. Уже давно он старался зря: лаял, хрипел, рычал и взмахивал обрубками рук, тщетно с помощью певчего Егорова предсказывал страшнейшие несчастья, если только его не прогонял мужик Григорий. Никто не обращал внимания на его святое буйство, да при дворе даже и не собирались слушать певчего. Потому что, если Николай или Александра чувствовали потребность в пророчестве, они охотно обращались к Григорию Ефимовичу, который мог заглянуть в будущее лучше, чем Митя Коляба, и который говорил на всем понятном, даже слишком понятном языке.

Как и при дворе, в различных кружках и салонах потеряли всякий интерес к чудо-идиоту и охотнее прибегали к предсказаниям Распутина; бедный Митя Коляба и его переводчик оказались в полном забвении и попытались выразить свое недовольство тем, что на все лады поносили «лжепредсказателя».

Не было ничего удивительного в том, что Митя Коляба с радостным мычанием согласился, когда Герман и Илиодор призвали его поддержать их в выступлении против «святого дьявола». Вскоре дело дошло до настоящего военного совета, в котором приняли участие епископ, «сквернослов», чудо-идиот и певчий. До этого Илиодор и Гермоген предприняли попытку привлечь на свою сторону министра юстиции Щегловитова; они пришли к нему на прием и поинтересовались, нельзя ли обезвредить Распутина с помощью правосудия, но министр все же не решился пойти против могущественного «друга».

После того как выяснилось, что таким образом с Распутиным не справиться, заговорщики решили силой заставить Григория Ефимовича публично признать свои грехи и раскаяться.

Распутин как раз вернулся из Крыма, когда его отыскал Илиодор. Монастырский священник рассказал старцу, что епископ Гермоген глубоко сожалеет, что действовал против него, страстно желает встретиться с ним и просит его незамедлительно прийти к нему. Распутин попался на удочку и поехал с Илиодором на квартиру епископа, куда кроме чудо-идиота были приглашены еще несколько свидетелей, среди них два священника и, на всякий случай, журналист.

Когда Распутин, войдя, заметил, что Гермоген был не один, он сразу же почувствовал недоброе; но уже в следующую минуту с Митей Колябой случился припадок от ярости, он принялся ругать старца, угрожающе хрипя и размахивая обрубками рук. Распутин гневно обрушился на Илиодора, но неожиданно между двумя ругавшимися чудотворцами, размахивая Распятием, вырос могучий Гермоген и принялся дубасить Григория Ефимовича тяжелым распятием.

Началась шумная перепалка, Илиодор произносил патетическую обвинительную речь против Григория Ефимовича, обильно перемежая многочисленными цитатами из Священного Писания. Наконец все вместе навалились на Распутина, принялись избивать его и принудили торжественно признаться в своих грехах. Затем его приволокли в стоявшую в стороне домашнюю часовню, и там он вынужден был поклясться всеми святыми, что откажется от всякого общения с царской семьей.

В данной ситуации, перед лицом более сильных и вооруженных Распятием врагов старцу не оставалось ничего иного, как согласиться со всеми требованиями и действительно произнести требуемые клятвы. Но мысленно он решил страшно отомстить своим мучителям.

Едва заговорщики оставили старца, как он тут же бросился на телеграф и отправил царю в Ялту телеграмму; в ней Распутин сообщал, что Илиодор и Гермоген совершили покушение на него, но с божьей помощью в последний момент ему удалось спастись.

Но этим Григорий не утолил жажду мести, он страстно желал отплатить своим врагам за их выходку той же монетой. С этой целью он воспользовался помощью госпожи Головиной и велел ей позвонить Илиодору и пригласить на следующий день; в доме старой «церковной матушки» монастырского священника ожидала такая же ловушка, какую он прежде расставил старцу.

Григорий Ефимович собрал вокруг себя целую толпу учениц и, когда Илиодор вошел, он тут же набросился на него и осыпал потоком упреков и ругательств. Рассерженные женщины накинулись на Илиодора, намереваясь выцарапать ему глаза, так что «сквернослов» обратился в бегство, но в этот момент к нему подошел высокий господин, фон Пистолкорс, шурин Вырубовой, собираясь крепко его избить. С трудом Илиодору все-таки удалось добраться до двери, и, преследуемый толпой кричавших женщин, он выбрался на улицу.

Спустя несколько дней, в Петербург поступил царский приказ, в соответствии с ним оба зачинщика покушения на Распутина были строго наказаны: Гермоген потерял свое епископство и был отправлен в один из литовских монастырей, а Илиодор заключен в монастырь Флоричевой пустыни.

Правда, Илиодор недолго пребывал в своем церковном заточении; так как в России ему нельзя было оставаться, он бежал в Норвегию, чтобы оттуда вести активную борьбу со старцем.

Первым делом он сочинил пасквиль, озаглавленный «Святой дьявол», в котором собрал несметное множество прямо-таки фантастических фактов, обвиняющих Григория Ефимовича, и привел значительное количество писем императрицы и великих княгинь, оригиналами которых он якобы владел. С помощью этих документов, большинство из которых были явно поддельными, он атаковал не только своего врага Распутина, но и самым жестоким образом всю царскую семью, вылил на нее поток грязи.

Но тогда изгнанному монастырскому священнику все-таки не удалось напечатать свою рукопись, так как в то время в Норвегии очень мало интересовались разоблачениями Распутина, таким образом, труд Илиодора «Святой дьявол» до поры до времени остался лежать в ящике стола. Вскоре он занялся более опасным заговором и из своего безопасного укрытия начал подготовку настоящего покушения на Григория Ефимовича.

В Царицыне осталось довольно много фанатичных приверженцев изгнанного «сквернослова», и помощью этих оставшихся в России учеников Илиодор воспользовался при осуществлении своих планов. Еще в 1913 году произошло нечто вроде съезда многочисленных сторонниц Илиодора, на котором они решили отомстить за оскорбление, нанесенное им и их почитаемому монастырскому священнику. С этой целью они разработали подробный план нападения на Распутина и его оскопления, но при этом были довольно неосторожны, публично заявляли о своем намерении, так что Григорий Ефимович был вовремя предупрежден неким Синицыным.

В 1914 году по непосредственному указанию Илиодора некоторые из его приверженцев создали «комитет действия» и разыскали уродливую опустившуюся проститутку по имени Кланя Гусева, душевнобольную, чрезмерно экзальтированную особу, которую легко удалось убедить отомстить за многие «низменные дела» Распутина. Гусева отправилась в Покровское и под предлогом, что она совершает паломничество, остановилась у одного крестьянина.

Прошло несколько дней, прежде чем она получила возможность осуществить свое покушение; удобный случай представился ей лишь 28 июня, за несколько дней до начала мировой войны. Распутин как раз получил от царицы телеграмму и, поспешив сразу же отправить ответ, выбежал за уходящим посыльным из дома на улицу. Гусева, постоянно крутившаяся около дома, подошла к нему с протянутой рукой, попросила подаяние; в тот момент, когда Распутин полез в карман, она ударила его заранее приготовленным ножом в нижнюю часть живота и пронзительно закричала, что убила Антихриста.

Григорий Ефимович, изо всех сил стараясь сохранить равновесие, зажал ладонями зияющую рану и побежал в дом, где тут же потерял сознание. Беснующуюся преступницу с огромным трудом удалось схватить и связать.

Ранение Распутина оказалось тяжелым; когда после восьмичасовой езды в экипаже из Тюмени прибыл вызванный телеграммой врач, ему тут же при свете свечей в большой столовой дома Распутина пришлось провести сложную операцию. Спустя несколько дней Григория отправили в больницу в Тюмень, и там он еще несколько дней находился на грани жизни и смерти.

Расследование по поводу покушения вскоре показало, что оно совершено душевнобольной, и поэтому служители правосудия решили закрыть дело и отправить ее в богадельню. Это делалось тем более охотно, что открытый процесс, который был бы не очень приятен царской семье, все равно бы не принес пользы.

Глава тринадцатая

Великая рыбная трапеза

Однажды туманным зимним утром 1914 года Распутин, завернувшись в тяжелую шубу, ехал через Фонтанку, в промелькнувшей мимо машине его острый взгляд зацепил князя Андронникова, которого он часто видел, но никогда с ним не разговаривал. Распутин по пояс свесился из саней, усиленно замахал обеими руками и закричал как можно громче:

— Николай Петрович! Подожди же немного! Ты ведь никогда не опаздываешь!

Тот велел остановить машину и удивленно окинул взглядом человека в санях, которого, несмотря на все усилия, не мог узнать. Между тем тот приказал извозчику остановиться, неуклюже вылез из саней, запахивая шубу, и стремительно бросился к Николаю Петровичу, чтобы обнять его.

— Что ты так смотришь на меня? — воскликнул он. — Разве ты меня не знаешь?

— Мне кажется, вы ошиблись, — заметил господин в автомобиле. — Я князь Андронников.

— Совершенно верно, мой дорогой, уж я знаю, кто ты! А я, я — Григорий Ефимович Распутин! Куда ты едешь?

— Домой! — ответил князь Андронников, лицо его заметно прояснилось.

— Знаешь что! — вскричал Распутин. — Я провожу тебя! Сам Бог послал тебе меня, нам надо о многом поговорить!

Князь Николай Петрович при этой первой встрече с Григорием Ефимовичем на Фонтанке сразу осознал всю важность нового знакомства со всеми его последствиями и при том, что он был религиозен лишь настолько, насколько этого требовали деловые соображения, у него появилось чувство, что поистине сам Бог послал Распутина ему навстречу.

— А где твой красный угол с бесценной иконой Божьей Матери? — спросил Распутин, не успев еще и войти в квартиру князя. — Мне рассказывали, что у тебя настоящая маленькая часовня!

С величайшей готовностью Андронников провел гостя в свою молельню, похожую на нишу в церкви. Старец сразу же опустился на колени и совершил долгую молитву, в которой с подобающей набожностью принял участие и хозяин. Наконец Григорий Ефимович поднялся и дал знак князю закончить.

— Ну, Николай Петрович, — сказал он, — теперь мы укрепились молитвой и можем спокойно поговорить о наших делах!

Завязалась оживленная беседа, незаметно перешедшая к обсуждению личности ненавидимого Распутиным военного министра Сухомлинова. Старец рассказал, что Сухомлинов назвал его скотом, и что за это его надо снять с должности. Андронников охотно соглашался с ним, так как у самого были резкие разногласия с военным министром и он был несказанно счастлив услышать, что и Распутин плохо относится к этому человеку. Андронников немедленно решил с помощью Распутина добиться отставки Сухомлинова. С неподдельной горячностью он подробно излагал гостю все, что ему было известно о промахах, слабостях министра, пока Распутин с явным нетерпением не прервал его.

— Ах, знаешь, мой дорогой, я лучше приду к тебе завтра вечером, приготовь рыбу и вели доставить несколько бутылок мадеры. За рыбой и вином говорится проще! Такие важные дела, как то, о котором нам надо поговорить, можно успешно решить только во время хорошего обеда!

Андронников радостно согласился с таким предложением и подобострастно простился со своим могущественным гостем. Тот вышел было из квартиры, как вдруг вернулся, потребовал письменные принадлежности и на клочке бумаги нацарапал: «Ты человек крепкого духа! Твоя сила в твоем духе!» Листок он передал князю и попросил сохранить на память о первом разговоре. «Потому что, — сказал он, — мы еще станем хорошими друзьями!»

На следующий вечер старец пришел аккуратно к началу трапезы. Князь приготовил все необходимое, позаботился о еде и напитках, а также пригласил свою знакомую Червинскую, родственницу супруги Сухомлинова, которая с семьей военного министра была в самых скверных отношениях.

Высокая, элегантная, с прекрасными глазами, она выглядела несколько увядшей, как все женщины, приближающиеся к пятому десятку, но при этом была очень остроумной и талантливой собеседницей, и разговор с ней доставлял истинное удовольствие любому мужчине. Кроме того, она отличалась величайшей скрытностью и уже поэтому являлась ценной союзницей, потому что была осведомлена о супругах Сухомлиновых гораздо лучше, чем сам князь.

Распутин очень обрадовался хорошенькой женщине, тут же обнял ее, потом поцеловал и хозяина, сказал ему пару слов и еще раз заключил Червинскую в свои объятия; иногда он дважды здоровался с женщинами, которые ему нравились.

После этого они втроем отправились к столу и начали разговор о деле Сухомлинова. Старец основательно принялся за еду, вытаскивая аппетитные куски рыбы один за другим из большой миски, разрывал руками и жадно обсасывал с костей нежное мясо.

Червинская же, держа тонкими пальцами рыбный нож, снимала с каждого кусочка рыбки кожу и, собственно, почти ничего не ела, потому что непрерывно вспоминала все новые грязные дела министра и его супруги и, занятая рассказом, забывала поднести кусок ко рту. Князь тоже ел мало, он был слишком увлечен вопросом, обдумывал новые планы и интриги. Григорий Ефимович, напротив, уничтожал одну рыбину за другой, выпил много стаканов мадеры, прекрасно себя чувствовал и чавкал от удовольствия. Время от времени он неожиданно прекращал есть и, зажав в кулаке рыбу, приговаривал, что еще покажет Сухомлинову. Угрожающе помахав рыбой, он снова принимался за еду.

Иногда он внезапно начинал говорить совершенно о другом, так как голова его была забита разными важными делами, и он не любил долго говорить на одну тему, тем более что был уверен, что даже самые важные дела можно решить короткой фразой: «Я сделаю это!» Поэтому он прерывал разговор о Сухомлинове и, вертя в руках кусок рыбы, начинал говорить о своих отношениях с Богом. Он заговаривал о душе, о вере и опять замолкал. И князь Андронников, и его подруга Червинская были совершенно потрясены умом Распутина, восхищались его религиозными суждениями.

Наконец старец вскочил, вытер капли вина с бороды, вышел из-за стола и добавил:

— Вы должны знать, что папа и мама делают все, что я им скажу!

После чего поцеловал Червинскую, обнял хозяина и поспешил к дверям.

— Сибирские купцы, — крикнул он, — ждут меня в «Вилле Роде», они привезли мне ковры и заказали цыган!

Он напел несколько тактов из «Тройки», притопнул, как бы собираясь пуститься в пляс, жадно посмотрел на Червинскую и исчез.

* * * *

Прошло более года, прежде чем Червинская однажды осенью 1915 года посетила недавно назначенного помощника министра Белецкого, от которого она уже давно хотела добиться решения по иску. В разговоре с Белецким, зажав между пальцами тонкую сигарету, она словно случайно заметила:

— Вчера отец Григорий снова приходил к нам на ужин. Он много рассказывал Николаю Петровичу об императрице и императоре.

Помощник министра, до этого слушавший вполуха, играя тяжелой золотой цепочкой от часов, при упоминании имени Распутина навострил уши, попросил поподробнее рассказать обо всех разговорах, происходивших во время этой последней трапезы, и пообещал Червинской незамедлительно уладить ее дело. Прощаясь, он попросил засвидетельствовать свое почтение Николаю Петровичу, которого он уже давно не видел.

Степан Петрович Белецкий лишь недавно, одновременно с назначением Хвостова министром внутренних дел, добился поста помощника министра; теперь в его обязанности входило руководство полицией, прежде всего политическим сыском. После того как великий князь Николай Николаевич и «истинно русские люди» отвернулись от Распутина, Белецкий стал одним из самых ловких шпионов за старцем; почти ежедневно он докладывал начальнику канцелярии великого князя генералу Балинскому о разврате и пьяных оргиях Григория, таким образом поставляя «Николаевичам» и их супругам материал, который те лихорадочно собирали.

Когда только назначенный помощник министра услышал от Червинской о дружбе Григория Ефимовича с князем Андронниковым, он, как опытный специалист секретной службы, тут же усмотрел в рыбных трапезах огромные возможности для себя, ему открывался удобный случай постоянно быть в курсе дела частных высказываний старца, а следовательно, доставлять желанный материал для великого князя Николая Николаевича и «истинно русских людей», намеревавшихся вредить Распутину. Но помимо этого личного интереса Белецкий, будучи помощником министра, видел, какими важными в будущем могут стать подобные «рыбные» застолья, так как само министерство было в значительной степени заинтересовано в постоянном подробном уведомлении о намерениях и планах могущественного «друга».

Итак, Белецкий велел просить к себе князя Андронникова, но прежде из документов выяснил, в каких отношениях тот прежде находился с министерством. С удовлетворением он выяснил, что князь и раньше регулярно получал пособие и был тайным агентом; когда позднее у него появился Андронников, он ограничился общепринятыми любезностями и сразу же перешел к делу, как и подобает начальнику полиции разговаривать со своими агентами. Неестественно мягким голосом он сообщил князю, зачем пригласил к себе:

— Мой дорогой Николай Петрович, мы услышали в ваших рыбных трапезах с Распутиным. Министр и я придаем большое значение тому, чтобы эти трапезы и дальше регулярно продолжались, по возможности два раза в неделю. Мы также будем иногда пользоваться вашим гостеприимством. Вы по прежнему опыту знаете, что министерство в таких случаях не мелочится, мы охотно оплатим вам все издержки трапез с Григорием Ефимовичем, кроме того вы сами можете, конечно, рассчитывать на нашу признательность.

Затем Белецкий порекомендовал и в дальнейшем приглашать на встречи с Распутиным госпожу Червинскую, чтобы она в тактичной форме направляла разговор в «нужное русло» и задавала «определенные вопросы». Еще раз напомнив, что они не мелочны, Белецкий закончил свое изложение и выжидающе посмотрел на князя своими круглыми масляными глазками.

Но и Андронников имел опыт секретной службы, и поэтому он решил не полагаться на неопределенные заверения в последующей признательности, а наоборот, с самого начала потребовать плату за выполнение конкретных действий. Он дипломатично высказался, что, хотя он охотно готов последовать желанию помощника министра, но ни при каких обстоятельствах не примет вознаграждения за издержки, напротив, он просит министерство помочь в выпуске газеты «Голос России», так как в ней он собирается энергично поддерживать политику министров.

Белецкий тут же понял намек, скоро между обоими было достигнуто соглашение: Андронников вышел из кабинета помощника министра с определенным обещанием, что министерство окажет усиленную денежную помощь «Голосу России» и что, кроме того, госпожа Червинская на время своего участия в пирушках может рассчитывать на соответствующее ежемесячное вознаграждение. За это Андронников обязался принимать у себя Распутина не менее двух раз в неделю, подробно докладывать о каждом его слове и иногда приглашать также министра Хвостова и его помощника Белецкого. А чтобы вызвать у старца интерес к регулярным посещениям Андронникова, решили, что князь на каждой встрече будет вручать ему крупную денежную сумму из средств министерства.

Хотя все было подготовлено самым наилучшим образом, Хвостова и Белецкого не покидало беспокойство, когда они первый раз садились в машину, чтобы поехать на ужин к Андронникову. Белецкому слишком хорошо было известно, что в то время, как по его приказанию следили за Распутиным, тот тоже постоянно шпионил за ним и, следовательно, должен знать о его связях с великим князем Николаем Николаевичем. У Хвостова совесть тоже была нечиста: хотя неприятное происшествие в Нижнем Новгороде было почти забыто, после того как Хвостов, благодаря своему красивому басу, добился благосклонности старца, но при назначении его министром внутренних дел произошла опасная ошибка: нетерпеливый и тщеславный Хвостов не дождался, пока Григорий Ефимович вернется из поездки в Покровское, даже наоборот, он похлопотал и осуществил свое назначение в его отсутствие. А такого самоуправства Распутин не любил, и поэтому Хвостов ожидал этой встречи со смешанными чувствами.

После первых приветствий в салоне Андронникова смущение министра еще более усилилось, так как старец, засунув правую руку за пояс, молча ходил по комнате взад и вперед и смотрел на тучного Хвостова недружелюбным и пытливым взглядом. Даже находчивый князь Андронников в этой ситуации чувствовал себя довольно неловко, не в своей тарелке. Вдруг Распутин остановился перед Хвостовым, строго и пронзительно посмотрел ему в глаза и сказал:

— Ну что же, ты очень поспешил! — Затем снова принялся ходить из угла в угол. Прошло еще несколько неприятных минут. — Тогда в Нижнем Новгороде ты не пригласил меня на обед! — проворчал Григорий Ефимович вполголоса. — Вел себя как невежа! А теперь такая спешка! И у тебя тоже!

С этими словами он повернулся к Белецкому. Но тот уже успел собраться и осыпал старца целым потоком комплиментов, благодарностей и похвал, которым Хвостов тут же принялся поддакивать. Князь Андронников тоже воспользовался возможностью проявить свой светский талант, и они трое не давали старцу сказать ни слова. Перебивая друг друга, они взволнованно благодарили его за возвращение, просили его благосклонности и мудрых советов и высказывали надежду, что он всегда будет их наставлять на верный путь и оградит от ошибок. Тут появилась Червинская и попросила собравшихся к столу. Во время ужина настроение Распутина заметно улучшилось, и после нескольких стаканов вина он даже снизошел до похвалы в отношении хвостовского баса.

Рыба мало-помалу исчезала, а господа говорили о различных важных вопросах государственного управления. Хвостов, Белецкий и Андронников уже при этой первой встрече с помощью вроде бы безобидных вопросов немало разузнали о планах и намерениях Распутина. Конечно, возникали некоторые трудности: если кто-то задавал вопрос, Распутин сначала продолжал есть, выпивал стакан вина, утирал ладонью губы и только потом отвечал очень осторожно и обдуманно. И как бы находчиво ни были сформулированы вопросы Белецкого или Андронникова, ответы старца оказывались еще более находчивыми. Напрасно старались вытянуть из него поспешное необдуманное слово. Задавая вопросы, все трое почувствовали, что Распутин осторожен, сдержан и поэтому мало полезен для них.

Когда после ужина все общество отправилось в гостиную, Андронников отвел старца в сторону и на несколько минут скрылся с ним. Уже за дверью князь вынул сторублевую бумажку и передал ее гостю, который не глядя опустил ее в карман брюк. Затем Андронников пригласил Григория прийти через пару дней и намекнул, что будет приготовлена та же сумма. Распутин лишь кивнул, и они снова вернулись в гостиную, где Червинская тем временем получила от Хвостова и Белецкого подробные инструкции. Но в этот вечер, казалось, не будет покоя, так как хозяйка дома встала и под незначительным благовидным предлогом покинула комнату, за ней, к неудовольствию Белецкого, последовал тучный Хвостов. В коридоре министр велел госпоже Червинской следить и за Белецким, интересоваться, о чем он говорит с Распутиным за спиной Хвостова. За дополнительную информацию министр обещал особенную признательность. После этого присутствовавшие опять собрались вместе и еще около часа беседовали на различные политические темы. Перед уходом и Белецкий отозвал Червинскую в сторону и по секрету попросил ее частным образом ему докладывать об отношениях между Хвостовым и Распутиным. Затем они чрезвычайно сердечно расцеловались и разошлись.

Этот вечер открыл целую серию «рыбных трапез» исторического значения, которые вскоре превратились в регулярные политические встречи. С этого момента на таких обедах министр, его помощник и «друг» обсуждали и решали все более важные государственные дела. Хотя все участники этих встреч в высшей степени были заинтересованы в строжайшей тайне, вскоре об этом поползли слухи, а позднее стали распространяться все более точные сведения. Само собой разумеется, что у всех, кто в этих таинственных встречах видел опасность для своей карьеры, если не для всего своего положения, не могло не появиться чувства сильнейшего негодования.

* * * *

Следующая «рыбная трапеза» внешне почти не отличалась от предыдущей. Снова за богато накрытым столом сидели Распутин, Хвостов, Белецкий, Андронников и Червинская. У всех, за исключением старца, по-видимому, не было аппетита; пока Григорий Ефимович не переставая обсасывал косточки и чавкал, остальные настойчиво пытали его вопросами и почти не притрагивались к еде. В этом не было ничего удивительного, так как этим вечером необходимо было уладить очень важное государственное дело: конфликт между обер-прокурором Самариным и епископом Варнавой по вопросу канонизации святого Иоанна Тобольского.

Сначала Хвостов, Белецкий и Андронников старались наводящими вопросами узнать личное мнение Распутина по этому вопросу. Министр был сильно заинтересован в разрешении спора между предводителем дворянства и епископом в пользу Варнавы и в отставке Самарина, потому что предводитель московского дворянства являлся противником Хвостова, но, чтобы сместить Самарина, Хвостову необходима была помощь старца, и он все еще не знал, может ли на таковую рассчитывать.

Конечно, Варнава был давним другом Григория Ефимовича, тот помог простому монаху получить сан епископа, но затем они отдалились друг от друга, потому что Варнава со времени своего возвышения отошел от Распутина, и тот на него сильно обиделся.

Беседа со старцем на эту тему протекала неровно, прерывалась, что, естественно, было связано с едой: Григорий Ефимович ел непрерывно и при этом мог долго обдумывать каждый ответ. Под конец он бросил несколько фраз, из которых Хвостов и Белецкий заключили, что он не совсем простил бывшему другу Варнаве теперешнюю отчужденность, но еще более его приводило в ярость высокомерие обер-прокурора Самарина. Один раз он даже в гневе бросил в тарелку кусок рыбы и вскричал:

— Эти важные дворяне! А что они знают о Церкви и святой вере? Церкви нужны простые, но набожные люди, понимающие народ и понимаемые им! Поэтому мне больше нравится Варнава, даже если иногда он меня сильно раздражает!

Этого было достаточно. Все встали из-за стола, расцеловались на прощание и, довольные, разошлись. Министр теперь знал, что дни Самарина сочтены.

Ко времени следующей трапезы организаторы сделали определенные выводы и сервировали стол не рыбой, а мясными блюдами, надеясь тем самым ускорить ответы Распутина. Но эта мера не оправдала себя, потому что Распутин оставил мясо нетронутым, явно выказал свое неудовольствие и не проронил ни слова. Ничего не оставалось, как приказать принести приготовленные на всякий случай рыбные блюда, и вскоре завязался разговор о предводителе дворянства Самарине и его предполагаемом преемнике. Хвостов уже подобрал кандидата в лице своего родственника Волжина; хотя у того не было никакого опыта для такой высокой должности, но зато он имел достойного покровителя — Хвостова. Отнюдь не просто было добиться согласия Распутина, к тому же бывший обер-прокурор Саблер предпринимал отчаянные попытки, чтобы завоевать благосклонность старца, и предлагал свою кандидатуру. Белецкий, подробно осведомленный обо всем, предпринял попытку очернить Саблера в глазах Григория Ефимовича. Самым невинным образом он начал разговор об изгнанных с Афона сектах «имябожцев» и «имяславцев», которым, он точно знал, Распутин живо симпатизировал.

Григорий ел какое-то время молча, слушал, затем отложил в сторону обсосанные косточки, вытер губы и сказал:

— Да, «имябожцы»! Когда я был на Афоне, я встретил среди них много умных и богобоязненных!

И тогда Белецкий красочно разрисовал мрачную картину страшных преследований, которым подвергались «имябожцы» во времена пребывания Саблера на посту обер-прокурора и указал на его беспощадные выступления против явных и тайных приверженцев этой веры.

В глазах Распутина сверкнула ярость, он внезапно ударил кулаком по столу и закричал:

— Так вот каков этот Саблер? Ну, я ему покажу!

Тут в разговор вмешался Хвостов и начал расхваливать своего кандидата Волжина, особо подчеркивая, что тот готов уладить неприятное столкновение с Варнавой по поводу канонизации Иоанна Тобольского в пользу Варнавы. Распутин немного помолчал, всматриваясь пытливо в министра, слегка теребя бороду, и потом заметил, что хочет встретиться с Волжиным, проверить его душу.

На следующей встрече у старца было ужасно плохое настроение.

— Хорошы бездельники, твои агенты! — набросился он на Белецкого. — Целый день напролет толкутся на лестнице, всюду преследуют меня, а оградить от глупых сплетен не могут! Ну, подождите же, вы еще узнаете меня!

Он принялся за еду, время от времени бросая яростные взгляды на товарища министра.

Тот всячески старался смягчить гнев Распутина и пытался узнать, в чем же дело. Не скоро Григорий Ефимович снизошел до более подробных объяснений; выяснилось, что какой-то журналист по имени Давидсон написал для «Биржевых ведомостей» скандальную статью, намекая на Распутина. Этот Давидсон, собирая компрометирующий материал на старца, специально отправился в Покровское, отыскал там семью Распутина, начал усиленно ухаживать за молоденькой Матреной, повел себя как ее жених и таким образом выведал кое-что о привычках Распутина и не поскупился на краски в своей статье.

Сразу же на следующее утро после гневных претензий Григория Ефимовича Белецкий велел передать, что вопрос уже решен, что он просит разрешения сделать вечером подробный доклад старцу. Во время следующей трапезы товарищ министра рассказал о принятых мерах, Григорий Ефимович следил за сообщением с довольной ухмылкой и напряженным интересом, даже забыв про рыбу.

— Сразу же, как пришел сегодня в министерство, — рассказывал Белецкий, — я занялся сбором компрометирующих фактов о жизни этого Давидсона. Когда я узнал достаточно, то позвал его самого, показал на документы, вручил ему шестьсот рублей из секретного фонда и дал понять, что ему следует в будущем хорошенько обдумывать свои статьи. Давидсон понял намек, спрятал шестьсот рублей и в качестве услуги вручил мне свой материал. Сегодня днем я имел удовольствие оставить для вас, отец, этот материал у Анны Вырубовой.

Григорий Ефимович просиял.

— Ты порядочный человек, Степан Петрович! — повторил он несколько раз. — Ты должен стать министром!

Хвостову было не очень приятно слышать такое, и с этого момента он решил еще более усилить контроль за Белецким. Уходя в тот вечер от князя Андронникова, он еще раз напомнил госпоже Червинской о том, чтобы она как можно подробнее передавала содержание разговоров Белецкого со старцем.

* * * *

Постепенно в столовой Андронникова установилась приятная атмосфера. Участники регулярных вечерних трапез достаточно хорошо узнали друг друга. Белецкий рассчитывал на это с самого начала, поэтому до поры до времени удерживал своего начальника Хвостова от затрагивания такой важной и щекотливой темы, как открытие Думы; лишь теперь ему показалось, что наступил подходящий момент.

Дума была особо близка сердцу его, с самого своего назначения он делал все для второго созыва. С начала войны было распущено российское народное представительство, это полностью соответствовало желанию старого премьер-министра Горемыкина, который не хотел вступать в жаркие парламентские споры. Хвостов же, честолюбиво стремившийся стать сам премьер-министром, хотел доставить старому Горемыкину неприятности в надежде, что тот во время заседания Думы проявит свою некомпетентность, и при каждом удобном случае заявлял, что старику давно пора в могилу.

Но чтобы созвать Думу, надо было склонить к этому Распутина, а это, как понимал Хвостов, совсем не просто. Когда Хвостов и Белецкий осторожно попытались прозондировать почву, Григорий Ефимович неоднократно отрицательно высказывался о Думе.

— Кто же сидит в этой Думе? — говорил он. — Разве это настоящие народные представители? Нет, это помещики, аристократы, богачи, а не крестьяне!

Действительно, существовавший порядок выборов превратил бывшее народное представительство в представительство сословий, при котором крестьянство оттеснилось на задний план. Хотя старец немного знал и понимал эти сложные взаимоотношения, он чувствовал, что такой парламент никогда не выступит за те пункты программы, которые казались важными лишь мужику: за заключение мира и за разделение помещичьих земель между крестьянами. Так как большинство членов Думы высокомерные депутаты, помещики и дворяне, смотрели на Распутина с ненавистью и презрением, то и он был настроен к ним крайне враждебно.

Хвостов и Белецкий прекрасно об этом знали, поэтому лишь после длительной подготовки решились уговорить Распутина на созыв Думы. Эта подготовка состояла прежде всего из соответствующей обработки главы Думы Родзянко, которого Хвостов удостоил высокой награды при условии, что тот не допустит никаких нападок в Думе на Распутина. Только располагая таким обещанием, Хвостов принялся во время трапез в доме Андронникова оказывать давление на Распутина.

Он начал с того, что подчеркнул важность для всего государства созыва народного собрания после такого длительного перерыва. Убедившись, что этот аргумент не произвел на старца видимого впечатления, министр прибегнул к более сильному, намекнув, что дальнейшее откладывание созыва Думы будет воспринято как сопротивление Распутина и поэтому вызовет сильное недовольство им.

Белецкий, следуя заранее разработанному плану, вмешался в разговор и с вежливым сожалением заметил, что при таком обороте дел полиции будет очень трудно обеспечивать безопасность старца, так как на него может напасть какой-нибудь фанатик. Если же будет объявлен созыв Думы, то это всех успокоит и рассеет всякие сомнения. Напоследок Хвостов сообщил о заявлении Родзянко, а Белецкий подтвердил, что разговаривал с заместителем председателя Думы Протопоповым и тот гарантирует спокойную работу Думы.

Распутин все выслушал, никак не реагируя. Только прощаясь, он заметил, хитро улыбаясь:

— Я обдумаю все.

Ободренный Хвостов через несколько дней отправился в Ставку, чтобы убедить царя в необходимости созыва Думы.

Но он приехал слишком поздно, так как старый Горемыкин узнал про намерения Хвостова и принял меры. Сначала с помощью бюрократических формальностей он затянул решение совета министров, без которого царь не мог объявить созыв, а тем временем повторил шаг министра внутренних дел: связался с Распутиным и настроил его опять против Думы.

В результате во время следующего обеда на вопрос о принятом решении по поводу Думы Григорий Ефимович коротко ответил:

— Нам теперь не нужна Дума!

Его никак не удалось переубедить даже после того, как Андронников вручил ему крупную денежную сумму, прощаясь, он повторил:

— Нам не нужна Дума!

Хвостов был вне себя от ярости. Тщеславие не давало ему покоя, и, так как его попытка привлечь Григория Ефимовича на свою сторону провалилась, он принял новое решение для осуществления задуманного. Он решил удалить старца на некоторое время, чтобы в его отсутствие осуществить то, что прежде не удавалось. Для этого он составил прошение, в котором обосновал необходимость инспекционной поездки Распутина в Верхотурье и некоторые монастыри. Такая поездка, по его объяснениям, заставит умолкнуть все клеветнические сплетни о старце и еще больше укрепит его авторитет во всей стране.

Для подкрепления министр велел вызвать в Петербург давнего друга Распутина настоятеля Мартьяна из Тюмени, как посоветовал епископ Варнава, чтобы тот воздействовал на Григория Ефимовича и убедил его в необходимости поездки.

Мартьян вскоре прибыл в столицу и охотно согласился помогать министру в случае, если ему гарантируют должность архимандрита. Варнава тоже поставил условие: стать архиепископом. Хвостов поспешил к своему родственнику, ставшему обер-прокурором, и заручился его обещанием выполнить требования обоих.

Вновь состоялась рыбная трапеза, в которой на этот раз принимали участие Варнава и Мартьян. Пока старец с обычным аппетитом чавкал, все по очереди просили его съездить в монастыри. По окончании ужина Мартьян и Варнава кинулись целовать и умолять Распутина, пока тот не согласился. Хвостов тут же с любезной улыбкой заверил, что его министерство с великой радостью оплатит дорожные расходы, поскольку речь идет о служебных делах. Григорий Ефимович принял это предложение с видимым удовольствием, одобрительно кивнул, обнял министра и после этого отправился на «Виллу Роде».

Уже на следующий день князь Андронников от имени Хвостова вручил ему на поездку пятьдесят тысяч рублей, министр с удовлетворением ожидал момента, когда Григорий Ефимович покинет столицу. Но приготовления к поездке проходили на удивление медленно: проходили день за днем, неделя за неделей, а Распутин все не уезжал. Наконец Хвостов потерял терпение и однажды спросил его, обнимаясь при прощании, когда же он думает отправиться в дорогу, на что старец благодушно ответил, что и не собирается уезжать.

Ни министр, ни его помощник не нашлись что возразить. Молча они покинули квартиру Андронникова, молча сели в машину и, только проехав метров сто, Хвостов тихо, но злобно пробормотал:

— Поверьте мне, Степан Петрович, мы покончим с этим мерзавцем!

Глава четырнадцатая

Убийца с гитарой

Не успел в мозгу Хвостова зародиться план убийства Распутина, как он уже завладел всеми его помыслами, чувствами и поступками, а поскольку Хвостов был министром внутренних дел, главным начальником полиции и главой охранки, мысль об убийстве немедленно овладела и находившимся у него в подчинении аппаратом. Весь бюрократический механизм пришел в лихорадочное движение, и с этого момента план убийства прошел через все инстанции от самых высоких должностей до младших подчиненных, откуда снова возвратился наверх.

Началась деловитая суматоха, объявление и отмена приказов, конференции, заседания, советы и принятие решений, сменяющих друг друга, исправления и замены. Казалось, будто бескровный колосс российской бюрократии задвигал неуклюжими конечностями, чтобы отомстить слишком живучему, полному сил и жизнелюбия Распутину за вызывающее пренебрежение, с которым этот сибирский мужик относился к российскому государству с его хитрыми, искушенными министрами, начальниками полиции, чиновниками и сыщиками.

Месть бюрократии обещала быть страшной, но вскоре оказалось, что и в этом случае процесс развивается по обычному пути: как обычное прошение, так и план мести и убийства Распутина прошел через все инстанции, привел к накоплению документов, всевозможных запросов, справок и обсуждений, и в конце концов дело нисколько не продвигалось. Как тысячи других дел, осуществляемых министерством, это завершилось совершенно безрезультатно.

Правда, начало выглядело поистине угрожающе; министр Хвостов вызвал к себе своего помощника Белецкого и отдал ему приказ немедленно провести все необходимые распоряжения относительно убийства Распутина. Министр объяснил, что опасность и ущерб для государства и для самого Хвостова из-за деятельности Распутина возрастают день ото дня, поэтому надо как можно быстрее кончать с господством этого неотесаного мужика. Позиция министра при дворе уже упрочилась, и он не нуждается в поддержке Распутина, напротив, теперешнее положение только вызовет многие неприятности. При тщательной подготовке убийства нетрудно будет отвести от себя всякие подозрения, а позднее проявятся преимущества этого предприятия как для государства, так и для самого министра и его помощника. Разумеется, деньги в его осуществлении сыграют не главную роль, потому что для таких случаев министерство финансов располагает широкими возможностями.

Помощник министра вторил своему шефу и упомянул, что прежний министр внутренних дел Маклаков планировал ликвидацию Распутина. По требованию Хвостова, Белецкий подробно рассказал о предпринятых попытках Мак-лакова: генерал-губернатор Ялты Думбадзе послал Белецкому, тогдашнему начальнику канцелярии министерства юстиции, запрос, может ли он рассчитывать на официальное согласие на убийство Распутина. По плану Думбадзе, во время переезда из Севастополя в Ялту старца собирались заманить в удаленный дворец на морском берегу и там столкнуть со скалы. Тогда Белецкий придерживался точки зрения, что запрос губернатора находится в ведении не юстиции, а внутреннего управления, и по этой причине он передал телеграмму Думбадзе министру внутренних дел Маклакову. Министр немедленно связался с премьер-министром, с агентурой охранки и с дворцовой комендатурой, но последние придерживались той точки зрения, что в данном случае, принимая во внимание интересы царской семьи, необходимо отказаться от ликвидации Распутина. После основательного обсуждения всех вопросов, касающихся этой проблемы, министр Маклаков принял решение отказать генерал-губернатору Думбадзе в официальном разрешении, и покушение не состоялось.

Министр Хвостов с интересом выслушал доклад своего помощника и затем принялся разрабатывать собственный план: ложным телефонным звонком он хотел вызвать Распутина в дом одного из его почитателей; на Гороховой его будет ожидать специально приготовленная машина, шофером будет переодетый полицейский. Ничего не подозревающий Распутин сядет в машину, чтобы отправиться на квартиру, по дороге машину остановит переодетый постовым агент и объяснит, что из-за ремонтных работ движение по улице закрыто. Под этим предлогом шофер сможет незаметно свернуть в переулок с менее сильным движением и оттуда на первой скорости помчаться на окраину города. На условленном месте машина замедлит ход, на дорогу выскочат два переодетых грабителями мужчины, нападут на Распутина, оглушат его, накинут на лицо платок с хлороформом и удавят веревкой. После этого машина быстро поедет к Финскому заливу, там труп закопают в снег, и только весной он будет унесен в море.

В конце разговора министр отдал помощнику приказ немедленно начать все необходимые приготовления, раздобыть машину, позаботиться о надежных агентах, о платке, хлороформе и веревке для удушения. По окончании всех подготовительных работ немедленно доложить, чтобы уже после того точно установить время убийства. Помощник, выслушав, заявил, что немедленно свяжется с начальником особой охраны, и распрощался с шефом.

Помощник министра Белецкий был в приятельских отношениях с начальником «особой охраны» полковником Комиссаровым, поэтому мог с ним совершенно откровенно поделиться собственными соображениями на этот счет. Белецкий сказал, что тот, разумеется, опытный чиновник, хорошо показал себя еще при Столыпине, ни в коей мере не сентиментален и уж, конечно, из моральных соображений не будет протестовать против плана министра, прекрасно понимая намерения Хвостова силой убрать со своего пути старца, мешающего гофшталмейстеру и стремящегося сделать премьер-министром не его, а статского советника Штюрмера. Белецкий еще раньше по заданию кружка генерала Богдановича изучал возможности ликвидации Распутина. И если все еще высказывал опасения, то исключительно по другим соображениям. С одной стороны, убийство старца во многих кругах светского общества, духовенства и Думы будет определенно принято с одобрением и уважением к его инициаторам, с другой стороны, нельзя забывать о мести могущественных приверженцев Распутина, и это казалось ему особенно опасным. Злоупотребление административной властью можно оправдать лишь в том случае, если последует повышение в чине или какое-то вознаграждение, но в данном случае скорее следует ожидать обратного.

Прежде всего, план Хвостова был дилетантским, и министр, провинциальный чиновник, не предвидел осложнений, которые повлечет за собой убийство в Петербурге. Для осуществления этого проекта требовалось множество участников и помощников, и одного этого достаточно, чтобы провалить весь план, потому что в действительно серьезном деле кто-нибудь из агентов всегда оказывается ненадежным. Кроме того, Григория Ефимовича постоянно охраняли четыре разных агентуры, из которых шпионы Глобичева, придворная агентура Спиридовича и агенты банкиров работали самостоятельно и зорко следили друг за другом. Всем этим трудностям Хвостов не придавал никакого значения, и поэтому можно с уверенностью предвидеть провал такого неумело подготовленного предприятия.

Начальник «особой охраны» внимательно выслушал и затем ответил, что и он неоднократно занимался разработкой плана убийства Распутина и по мере сил будет содействовать осуществлению такого дела. Он полностью разделял опасения Белецкого, у него есть даже особые причины настоятельно предостеречь товарища министра от всякой совместной работы с Хвостовым по этому вопросу. Принимая во внимание то безграничное доверие товарища министра, он готов по секрету сообщить, что через агентов ему известно о тайной деятельности министра Хвостова: в последнее время министр при каждом удобном случае, даже перед царем, подчеркивал, что охрана Распутина и забота о его безопасности полностью возложены на Белецкого; таким образом, без сомнения, министр всю последующую ответственность за спланированное им убийство намеревался свалить на своего помощника.

Затем в разговор вступил полковник Комиссаров, он полностью согласился с Белецким, что план дилетантский, невыполнимый, сразу виден почерк провинциала из Нижнего Новгорода.

После подробного обсуждения помощник министра и начальник «особой охраны» пришли к соглашению, что серьезно помогать министру в разработке его заговора опасно, потому что он действует, как необразованный провинциальный бандит. Из этого следует необходимость так организовать всю дальнейшую деятельность, чтобы расстроить планы министра, было бы бессмысленно жертвовать собственной шкурой ради эгоистических и коварных замыслов Хвостова.

Белецкий предложил просто изложить план Распутину, но полковник Комиссаров отговорил от этого, так как не хотел связывать себя ни с тем, ни с другим, кроме того, министр может просто от всего отказаться. Нужно попытаться раздобыть компрометирующее письмо, написанное рукой Хвостова, и только потом с этим несомненным доказательством уже приниматься за открытое наступление на министра.

А до той поры необходимо хотя бы внешне выражать полное согласие с намерениями Хвостова и поддакивать всем его идеям именно для того, чтобы в подходящий момент расстроить их. Итак, Белецкий и Комиссаров сошлись на том, что прежде всего надо выиграть время, и они решили создать министру множество трудностей и препятствий, которые не могут быть преодолены, прежде чем будет нанесен главный удар. Между тем они собирались приложить все усилия к защите Распутина от покушения, потому что приходилось считаться с тем, что министр может потерять терпение и неофициально примется за осуществление убийства.

Начальник «особой охраны» немедленно отдал приказ удвоить число постоянных агентов, охраняющих Распутина именно в те дни, на которые министр планировал убийство, чтобы тщательнее, чем когда-либо охранять Распутина.

Итак, пока полковник Комиссаров заботился, чтобы ни один волос не упал с головы Распутина, Белецкий занялся созданием видимости претворения в жизнь плана убийства, но при этом якобы столкнулся с некоторыми трудностями.

Во время следующего доклада Белецкий сообщил министру о передаче его приказания полковнику Комиссарову и о предпринятых тем шагах; он позволил себе спросить, не следует ли психологически подготовить к убийству Распутина двор и с этой целью обратить внимание царя на сильную неприязнь в стране к старцу. Товарищ министра предложил, чтобы Хвостов в Царском Селе подчеркнул греховный образ жизни Распутина и, как следствие, множество нажитых им врагов, и объяснил, как трудно заботиться о его безопасности, тем более, что он постоянно пытается ускользнуть от охранников. Если бы министру таким образом удалось снять с себя в большей или меньшей степени ответственность за жизнь Распутина, то никто бы не смог впоследствии серьезно упрекнуть его в случае, если бы со старцем что-нибудь случилось.

Министр вынужден был согласиться с этим предложением и поручил помощнику просмотреть все документы о Распутине и по ним составить отчет для представления императору в качестве доказательства беспорядочного образа жизни Распутина. Белецкий немедленно передал эту работу директору канцелярии, тот в свою очередь поручил своим подчиненным изучить имеющиеся в министерстве протоколы тайной полиции и на основании этих материалов составить эффектный документ, который он затем представит министру. Помощник особо указал своему начальнику на заключительную часть отчета, в которой, кроме всего прочего, были учтены последние доклады агентов о пребывании Распутина в Покровском:

«12 июля: около восьми часов вечера Распутин вышел из дома вместе с женой священника Соловьева, которая днем прежде была у него в гостях. Оба сели в повозку, поехали в лес, вели себя там непристойно и вернулись только через час; по дороге домой Распутин был очень бледен».

«13 июля: после бани Распутин отправился к жене дьяка Ермолая, уже ожидавшей его у бани. Он навещает ее почти каждый день и находится с ней в интимных отношениях. Затем он принял у себя жену какого-то офицера, непристойно обнял ее и повел прогуляться во двор».

«18 сентября: Распутин получил из Петербурга письмо, отпечатанное на машинке, в котором было написано: „Ты имеешь большое влияние на императора, и поэтому мы призываем тебя действовать так, чтобы министры несли ответственность перед народом. Если ты это не сделаешь, мы не пожалеем и убьем тебя. Наша рука не дрогнет, как рука террористки Гусевой. Нас десять, и мы сумеем найти тебя, где бы ты ни был!“

После того, как министр прочитал последнее сообщение, Белецкий обратил внимание на то, что после осуществления убийства этот протокол может стать прекрасным алиби: нет ничего проще, как списать ликвидацию Распутина на дело рук этой «группы десяти».

Министр взял отчет и поехал в Царское Село. Вернувшись, созвал на общий совет помощника и начальника «особой охраны», чтобы назначить окончательное время убийства. Тогда же еще раз были подробно обсуждены все детали этого плана, и, по мнению Белецкого, было бы желательно на всякий случай, безопасности ради, провести еще одну генеральную репетицию убийства. Этот способ неоднократно оправдывал себя в служебных делах. Он напомнил министру, что, как следует из сообщений агентов, уже однажды двое ревнивцев, вооруженных револьверами, проникли в квартиру старца. Белецкий заметил, что надо бы снова разыграть подобную сцену и создать видимость угроз жизни Распутина от ревнивых мужей; если эта генеральная репетиция удастся, то позднее будет проще и само убийство объяснить подобными мотивами.

Но министр был слишком нетерпелив, не хотел медлить, а чрезмерно осторожное поведение помощника, при других обстоятельствах, возможно, было бы к месту, но в данном случае вызвало неодобрение. На следующий день он вызвал к себе одного полковника Комиссарова и открыто обратился к нему с предложением как можно быстрее осуществить нападение на Григория Ефимовича. Принимая во внимание все трудности, имевшие место при подготовке покушения в автомашине, Хвостов теперь хотел изменить свой план и заявил полковнику Комиссарову, что наиболее удачным ему кажется другой вариант, если во время какой-нибудь пирушки Распутин подвергнется нападению агентов Комиссарова и будет задушен ими.

Начальник «особой охраны» соответствующим образом выразил свое восхищение новым планом, но все же позволил себе сделать более скромное предложение: заменить удушение отравлением, так как в этом случае потребуется меньше участников. По его мнению, лучше всего, если бы старцу «в знак благодарности» от имени какого-нибудь вымышленного лица прислали ящик отравленного вина. Вина будет на этом неизвестном лице, и, кроме того, не будет свидетелей.

Этот план чрезвычайно понравился министру, он вскоре даже внес уточнение: по его мнению, неизвестное лицо лучше заменить ненавистным ему банкиром Рубинштейном; отравленное вино следует доставить на Гороховую от его имени. Тогда полиция сразу же будет знать, за кем следить, Рубинштейна арестуют как убийцу, и все пройдет самым наилучшим образом.

Тут Комиссаров высказал опасение, что Распутин, приняв подарок, сразу позвонит Рубинштейну, чтобы поблагодарить его, а это сразу все испортит, так как выяснится, что банкир не имеет никакого понятия о подарке. Министр был вынужден согласиться с полковником и отбросить этот вариант, но приказал доставить яд, одновременно намекнув, что в новый заговор не надо вмешивать Белецкого, так как тот своими вечными сомнениями прямо-таки раздражает министра. Комиссаров предложил лично позаботиться о яде и высказал мнение, что лучше достать его не в Петербурге, а в провинции.

Итак, на следующий день он поездом отправился в Саратов, но перед этим еще раз забежал к Белецкому и сообщил о новых планах. Возвратившись из Саратова, Комиссаров достал из портфеля несколько аптечных склянок с порошками разного цвета, выставил их в ряд на столе министра и объяснил, что это самые сильные, имеющиеся в наличии яды, что их действие будет незамедлительно проверено. На следующее утро он появился с сообщением, что состоялся успешный эксперимент на кошках, особенно оправдал себя один из препаратов. Полковник подробно описал, в каких ужасных мучениях издох кот, которому он дал немного именно этого порошка. Министр выразил величайшее удовлетворение.

Когда же он начал настаивать перейти от опытов к отравлению Распутина, Комиссаров попросил разрешения теперь, когда все уже решено, привлечь к делу Белецкого: он никоим образом не хотел бы нарушать служебный устав, ведь товарищ министра мог истолковать его намерения именно так.

После некоторых колебаний Хвостов дал свое согласие, и Белецкого посвятили в дело и подробно проинформировали о нем. Совещание закончилось полным согласованием всех деталей и решением осуществить убийство вечером в ближайший четверг, причем министр намекнул, что готов даже присутствовать при этом важном событии. Но Белецкий настойчиво принялся отговаривать его, Комиссаров тоже выразил сомнения, так что в конце концов министр с огромной неохотой отказался. Местом убийства была выбрана та секретная квартира, где Распутин с недавнего времени обычно встречался с Белецким и Комиссаровым, а иногда и с самим Хвостовым, после того как прежние совместные трапезы у князя Андронникова по разным причинам были признаны нецелесообразными.

Утром в четверг, когда должно было состояться убийство Распутина, министр получил одно за другим несколько срочных сообщений от своих агентов, из которых следовало, что вскоре ожидается смещение премьер-министра Горемыкина и назначение на эту должность статского советника Штюрмера; вечером в министерстве появилось также официальное сообщение об этой смене лиц. Хвостов немедленно попросил к себе Белецкого, но того нигде не могли найти. Тогда министр послал на секретную квартиру, где именно в это время должна была состояться роковая встреча с Распутиным, но оказалось, что квартира пуста и заперта. Когда Хвостов это узнал, он понял, что и Белецкий, и Комиссаров предали его и бросили на произвол судьбы.

С этого момента он принялся раздумывать, кого бы вместо них он мог привлечь к убийству. Вдруг он вспомнил о том заговоре против Распутина, который в свое время организовывал монастырский священник Илиодор и который почти удался.

Через своего частного агента Ржевского он узнал, что Илиодор в Норвегии, испытывает денежные затруднения и тщетно пытается издать свой пасквиль «Святой дьявол».

Министр немедленно послал к Илиодору курьера с предложением помочь деньгами монаху, если тот предоставит ему своих российских приверженцев для нового покушения. Вскоре между Илиодором и Хвостовым завязался оживленный обмен телеграммами, но все же пришлось отправить в Норвегию особо доверенное лицо с деньгами для Илиодора. После недолгих раздумий Хвостов поручил это своему агенту Ржевскому, уже неоднократно выполнявшему подобные поручения.

Белецкий и Комиссаров через собственных сыщиков сразу же узнали о намерениях Хвостова и сами предприняли ответные действия. В архиве Белецкого имелся компрометирующий материал почти на каждого жителя Петербурга, и он располагал некоторыми документами на Ржевского, достаточными, чтобы на несколько лет заключить того в тюрьму. С помощью этих бумаг он вынудил личного агента министра отныне повиноваться только его приказам и подробно докладывать обо всех переговорах с Хвостовым.

После нескольких бесед с Комиссаровым Белецкий решил сместить министра; теперь с помощью Ржевского он мог раздобыть документы, компрометирующие Хвостова. Он приказал агенту попросить у министра разрешения на передачу Илиодору денег. Хвостов дал письменное разрешение, и, таким образом, Белецкий добился чего хотел.

Он спокойно позволил агенту уехать, но еще заранее на русско-шведской границе дал определенные распоряжения. Когда Ржевский на границе вышел из поезда, его под каким-то предлогом арестовали, обыскали и под охраной отправили в Петербург. Разрешение на выезд с подписью Хвостова изъяли у него во время осмотра. В то же время в Петербурге устроили обыск на квартире Ржевского, и Белецкий, пользуясь моментом, извлек целую массу документов, из которых однозначно вытекала виновность министра. Со всеми этими бумагами помощник министра поспешил к Распутину, к новому премьер-министру Штюрмеру, митрополиту Питириму и Анне Вырубовой и доказал им, что Хвостов намеревался убить старца.

Положение Хвостова пошатнулось, но он продержался в министерстве на три дня дольше, чем предполагал его помощник; это время он использовал для отстранения Белецкого от должности и отправки его в Иркутск, самую отдаленную сибирскую губернию.

Прежде чем отбыть на новое место службы, Белецкий успел принять редактора одной газеты и рассказать тому все о заговоре Хвостова. Это интервью немедленно опубликовали, оно произвело огромную сенсацию. С помощью умело данной взятки одному чиновнику, Белецкий добился, чтобы редакция именно той газеты, через которую министр запретил публиковать любые сообщения об истории с Ржевским, была освобождена от цензуры. Через день после этой публикации Хвостов впал в царскую немилость и был уволен.

* * * *

Пока в кабинете Хвостова разрабатывались планы убийства, пока министр, его помощник и начальник «особой охраны» обсуждали, как быстрее и лучше отправить Распутина на тот свет, старец, среди толпы агентов, сыщиков и наемных убийц, между устраиваемых обедов и генеральных репетиций убийства, вел привычный образ жизни, был совершенно беззаботен, спокоен, в прекрасном расположении духа.

Как всегда утром, вернувшись на Гороховую от заутрени, он с усердием и энергией принимался за свой ежедневный труд, потому что прекрасно сознавал свои обязанности царя над царем! День за днем он устраивал приемы, одаривал бедных и неимущих, брался за запутанные дела и получал за них соответственно взятки. Затем садился в машину, которую ему предоставляло министерство, отправлялся к министрам, генералам и церковным сановникам, смотря по тому, как этого требовали интересы страны и его собственные дела.

Если его просили в Царское Село, когда царь искал его совета по какому-нибудь важному вопросу или же из-за болезни наследника, который бурно требовал своего Григория Ефимовича, он немедленно, полный неподдельного участия, отправлялся к своим растерянным царственным друзьям; и всегда уже один его приход означал утешение, а его слова с радостью принимались в любой тяжелой ситуации. Когда он покидал дворец, царь и царица часто говорили ему на прощание:

— Ты наш единственный друг, наш спаситель! Мы любим тебя и никогда не оставим!

Едва завершив свой ежедневный труд со всеми визитами, совещаниями, приемами и сделками, «друг» государя, этот истинный правитель российский, возвращался в «святилище» и говорил с женщинами о вере, радостях дел земных, а в промежутках ласкал и целовал их. Вечер он заканчивал в каком-нибудь из предпочитаемых им увеселительных заведений, в отдельном зале, пел и плясал с цыганами, пил с каждым наполнявшим стаканы и на рассвете, веселый или задумчиво пьяный, возвращался домой, чтобы еще на лестнице переброситься словечком с агентами или постучать в дверь портнихи Кати.

Так вот изо дня в день он занимался делами, предавался удовольствиям, не заботясь о возмущениях, интригах и замыслах своих врагов, был неизменно весел и спокоен. Ведь в душе Григория среди множества сложнейших политических дел еще жила несокрушимая первобытная сила сибирской степи.

Чего только ни предпринимали его противники, чтобы повредить ему, убрать его, уничтожить! Как были сильны эти противники, и как плачевно заканчивались все их усилия! Великий князь Николай Николаевич был вначале одним из первых сторонников Распутина при дворе, а позднее хотел «повесить» его, теперь же сокрушался о своем потерянном чине главнокомандующего армией. Прекрасные «черногорки», некогда восторженные почитательницы Распутина, выходили из себя, в то время как Распутин занял их место рядом с царицей.

А три духовных лица — архимандрит Феофан, епископ Гермоген и наводивший страх монастырский священник Илиодор — все они пытались восстать против старца и дорого заплатили за это, и, находясь в различных местах ссылки, размышляли о том, насколько опасно сотворить святого, а затем пытаться уничтожить его!

После того как Распутин расправился с этими властными личностями, при поддержке которых он попал ко двору, его уже совсем не пугали нападки таких недругов, как министры, епископы, которым он сам в свое время помог получить чин или сан. Григорий Ефимович действительно мог со спокойной душой подходить к телефону и кричать архиепископу Варнаве, когда-то устраивавшему заговоры против него:

— Кончай разъезжать на машине! Отправляйся домой! Марш!

Он мог быть уверен, что после таких слов архиепископ хорошенько подумает, прежде чем снова что-то предпринять против него.

Старец не утруждал себя и заботами о господах из Думы и их возмущениях. Ему не нравилось, когда капиталист Гучков, председатель Центрального военно-промышленного комитета, патетически обрушивался на него, когда генерал Гурко, президент земского союза, кричал, что хотел бы видеть во главе государства сильную власть, но не «хлыста». Но все же это трогало его не слишком глубоко, а уж высказывания лысого Пуришкевича и вовсе не волновали Распутина.

Распутин знал его достаточно хорошо и мог по достоинству оценить. Представитель крайне правых, Пуришкевич неоднократно приходил в квартиру старца и покорно молил о министерском кресле. Но «мужицкому канцлеру» не нравились ни его безобразная плешивая голова, ни пенсне, поблескивавшее на слишком коротком носу, ни военная форма цвета хаки этого «офицера-санитара», постоянно призывавшего к еще более ужасным кровопролитиям. Григорий Ефимович никогда не любил таких болтунов и упорно отказывался сделать Пуришкевича министром внутренних дел. И вполне понятно, что тот впоследствии разглядел в Распутине «величайшее несчастие для России». Когда на фронтах одно поражение следовало за другим, Пуришкевич, убежденный монархист, империалист, сторонник «войны до победного конца», не мог так просто согласиться, что причина поражений в некомпетентности российского военного руководства. Он не упускал случая заявить с трибуны в Думе, что в военных неудачах повинны только «темные силы», Распутин и его клика, их надо уничтожить, и тогда положение России изменится к лучшему.

Какое дело было старцу до этих истеричных воплей, Пуришкевич мог кричать сколько угодно о «темных силах», царь и царица слишком хорошо знали, как следует относиться к заявлениям «истинно русских людей», они их совершенно не слушали и игнорировали откровенные нападки и клевету на Распутина. Столь же мало внимания отец Григорий уделял всевозможным заговорам, замышляемым против него в кабинете Хвостова. Эти, задуманные министерством и поддерживаемые всей полицией, планы не беспокоили старца. Это не значит, что он ничего не подозревал о подготавливаемых в тайне страшных замыслах; он прекрасно знал о переодетых агентах, которые должны были задушить его в машине, о подкупах и бутылках с ядом, потому что его ежедневная охрана находилась с ним в таких хороших отношениях, что умелыми намеками старалась предупредить его о серьезной опасности.

Несмотря на хорошую осведомленность, Распутину казалось, что не стоит серьезно заниматься всем этим, так как он знал о взаимной ненависти, зависти и подлости министров, их помощников, начальников полиции и жандармерии, и это позволяло ему сохранять спокойствие. С чувством превосходства он доверялся врагам, правильно предполагая, что те скорее свернут друг другу шеи, чем осмелятся дотронуться до него.

Когда однажды, задыхаясь от возбуждения, у него появился помощник министра Белецкий и, нервно поигрывая золотой цепочкой от часов, подробно изложил «грязный план убийства», составленный Хвостовым, Григорий Ефимович от души расхохотался, борода его развевалась, как знамя победы. Такой конец он предусмотрел! А когда Белецкий, выдав Ржевского, опорочил своего начальника, а тот в свою очередь отправил своего помощника в Иркутск, наступил один из самых радостных моментов за время многолетнего господства Распутина в России. С ядовитым сарказмом он мог теперь констатировать, что во внезапной пертурбации государственного аппарата, всего отлаженного механизма шпионажа повинны низменные чувства чиновников и что все коварные замыслы провалились благодаря чрезмерной сложности, возникающей из обоюдного недоверия и подлости всех участников, а сам он даже пальцем не пошевелил.

Попивая чай в уютной компании Муни Головиной, ее матери и молодого князя Феликса Юсупова в салоне Головиной на Зимней канавке, он удовлетворенно заметил, что именно этим интригам и замыслам его врагов противостоит воля Божия, потому что Всевышний хранит его на благо государя и радость верных почитательниц.

Мария Евгеньевна Головина и ее мать сидели робко, почтительно глядя на старца, с пылающими щеками, с восторгом внимая его речам. Когда он к ним обращался, мать и дочь смотрели с восторженным обожанием. В чистой, по-детски доверчивой душе Муни не было и тени сомнения в том, что «святой отец» есть само олицетворение Спасителя, а старая Головина тонким материнским чутьем угадывала и разделяла веру безумно любимой дочери. О чем бы «отец Григорий» ни говорил, обе женщины старались не пропустить ни слова: ведь они твердо верили, что его устами говорит сам Бог.

О чем бы ни говорил Распутин, о светских ли делах или злобных интригах отстраненных министров, во всем эти женщины видели знак Небес. И то обстоятельство, что все удары по старцу окончились провалом, что злой Хвостов в конце концов попался в собственный капкан, являлось для них новым доказательством того, как охраняло Провидение Григория от его врагов.

Изредка Муня Головина отводила от старца восторженные глаза, чтобы как бы мимолетно взглянуть на князя Юсупова. Тогда старая госпожа Головина тоже смотрела на Феликса, как будто чувствуя и угадывая мысли дочери. Муня давно с болью поняла, что князь Феликс, к которому она испытывает нежную и чистую симпатию, не разделяет ее чувств к Григорию Ефимовичу. Неоднократно она пыталась поближе познакомить обоих мужчин, это-то намерение и было истинным поводом для приглашения князя на послеобеденный чай. Но Феликс и в этот раз, как и раньше, слушал речи старца с вынужденно вежливым вниманием, и Муня с матерью читали на его лице равнодушие, даже плохо скрываемое отвращение.

Это очень волновало обеих женщин, тем более, что отец Григорий сам выказывал к князю Юсупову искреннее, прямо-таки отеческое расположение. С того времени, как Распутин впервые встретил этого красивого молодого человека в салоне Головиной, он все более проникался к нему симпатией и неоднократно пытался завязать с ним более тесную дружбу. Хотя князю было уже под тридцать, во всем его облике было что-то мальчишеское. Он был среднего роста и очень хрупкого телосложения, гладко выбритое удлиненное лицо было бледно, под глазами темные круги. Царица как-то удачно после одного из визитов сказала, что Феликс выглядит, «как паж».

Манеры князя полностью соответствовали его внешнему облику. В нем была нежная, почти застенчивая кротость, с самого начала просто очаровавшая старца. Увидев его впервые, Григорий Ефимович подошел к нему и с искренней сердечностью заключил в объятия. В течение всей встречи отец Григорий старался говорить князю добрые, теплые слова. Своим природным чутьем он сразу же почувствовал симпатию Муни к Феликсу: при прощании он позволил молодым людям обменяться ласковыми взглядами и, повернувшись к князю, сказал ему отеческим тоном:

— Слушай ее, и она станет твоей духовной женой. Она рассказывала мне о тебе много хорошего, теперь я и сам вижу, что вы подходите друг другу!

И позднее добрый отец Григорий часто говорил с Муней о ее чистой любви к Феликсу, к «маленькому другу», как старец стал называть князя. Но этот «маленький друг», к величайшему сожалению Муни и ее матери, никогда не питал симпатии к Распутину. Уже при первой встрече его глубочайшим образом возмутило, что этот грязный мужик подошел к взволнованным, благоговеющим женщинам, без малейшего смущения обнял Муню и ее мать и поцеловал их. Феликс испытывал к молодой девушке, бывшей когда-то невестой его умершего брата, бесконечно нежное, теплое чувство, в котором он даже себе не решался признаться; а тут появляется этот грязный мужик, обнимает Муню своими грубыми руками и жадно целует прямо в губы. Кровь бросилась князю в голову, и он почувствовал бессильную, полную отчаяния ярость.

Конечно, он избегал всего, что могло бы обидеть Муню, но однажды ему все же не удалось уйти от разговора о Распутине. И тогда Муня, активно поддерживаемая матерью, заметила, что Григорий Ефимович святой, и его поцелуи, и объятия ни в коем случае не являются греховными, а наоборот очищают. Но это безграничное почитание было совершенно непонятно Юсупову, так как сколько бы он ни слушал рассуждений старца по вопросам веры, все эти речи казались ему глупым вздором. Еще более он возмущался, когда Григорий Ефимович начинал рассказывать о своих дружеских отношениях с царской семьей и презрительно отзывался о министрах, генералах и придворных. Все это оскорбляло и возмущало молодого аристократа, и, когда он думал, что этот «отвратительный невежа» имел свободный вход в Царское Село, то начинал ненавидеть его всей душой.

Вскоре он, вопреки настоятельным просьбам и усилиям Муни, совершенно отстранился от какого-либо общения с Распутиным и именно по этой причине все реже посещал Головиных. Восхищение этой девушкой, которая была помолвлена с его умершим братом, таким человеком, как Распутин, было для него все более невыносимым.

Глубокая неприязнь к Григорию Ефимовичу, уже тогда зародившаяся в молодом князе, со временем стала еще сильнее из-за усиливавшейся власти Распутина. Если раньше общество в большей степени чувствовало эту власть, чем знало о ней, то теперь по всей России ни о чем другом и не говорили, и где бы Юсупов ни появлялся, повсюду он слышал новые подробности о непонятном влиянии старца, и тогда же начали распространяться самые дикие слухи о его образе жизни. Некоторые дворяне из самых благородных древнейших фамилий, лично оскорбленные, униженные и почти даже уничтоженные Распутиным, в бессильной ярости проклинали его и при этом прекрасно сознавали, что тот смеется над их проклятиями.

Но из всех доходивших до Юсупова сведений о «друге» сильнее всего на него действовали рассказы о его беспутном образе жизни, об оргиях с дамами из светского общества. Когда князь узнавал о подобных скандальных историях, в памяти всплывала картина: они с Муней заняты задушевной беседой, и вдруг вваливается этот грязный мужик, хватает Муню в свои объятия и целует ее.

* * * *

Дед князя Феликса Феликсовича Юсупова происходил из бедных дворян и носил фамилию Эльстон; но поскольку он был весьма привлекательным мужчиной, то сумел жениться на единственной дочери графа Сумарокова, а вскоре после свадьбы получил высочайшее разрешение прибавить к своему собственному имени титул жены и в дальнейшем называться графом Сумароковым-Эльстон. Это имя и титул перешли к старшему сыну, который опять-таки благодаря своей привлекательности женился на единственной дочери князя Юсупова и с царского соизволения также стал носить этот титул. Итак, отец князя Феликса Феликсовича был уже князем Юсуповым, графом Сумароковым-Эльстон.

Семья Юсуповых была татарского происхождения и своими корнями уходила к некому Юсупу Мурзе, который в пятнадцатом веке состоял на службе у хана Тамерлана; более поздний предок Юсупова был уже камергером Петра Великого, а его потомки занимали разного рода высокие государственные посты, были губернаторами или послами.

И деду, и отцу князя Феликса Феликсовича благодаря удачной женитьбе удалось не только подняться до высочайшего титула, но и разбогатеть. В то время как Эльстоны были не очень состоятельны, графы Сумароковы уже владели большим поместьем, и совсем сказочным было богатство князей Юсуповых, которым отец Феликса овладел, женившись на единственной наследнице этого рода. Дворец Юсуповых со сказочным великолепием произведений искусства являл собой музейную редкость и, кроме всего прочего, славился коллекцией драгоценных камней, одной из самых дорогих в мире; земельные владения и капиталовложения Юсуповых были совершенно невероятных размеров.

Но блестящий подъем Эльстонов достиг своего апогея только благодаря женитьбе молодого князя Феликса на Ирине Александровне, племяннице царя. Эта принцесса, дочь великой княгини Ксении Александровны и великого князя Александра Михайловича, влюбилась в красивого молодого князя, и благодаря этому браку князь Юсупов вступил в самое близкое родство с самим царем. Феликс Феликсович вел жизнь типичную для самых знатных и богатых людей России. Этой женитьбой он обеспечил себе прочное социальное положение, его сказочное богатство открыло ему все мыслимые возможности наслаждения и благополучия. Он не только продолжил традиции Эльстонов, но и далеко превзошел их самые смелые мечты, потому что ни его дед, ни отец и не решались думать о том, чтобы породниться с домом Романовых. Кроме того, Ирина Александровна, супруга Феликса, была одной из самых красивых, возможно, даже самая первая красавица петербургского высшего общества, и уже поэтому женитьба на ней должна была вызвать восхищение и зависть всей столицы.

У Юсупова был друг, беззаветно преданный ему, великий князь Дмитрий Павлович, лейтенант третьего конного лейб-гвардейского полка, единственный сын великого князя Павла Александровича. Этот верный друг князя не только принадлежал к царской фамилии, но и слыл одним из самых красивых и элегантных молодых людей, и многие гвардейские офицеры дворянского происхождения просто обожали его. Князь Феликс Феликсович испытывал искреннюю симпатию к нежному, как девушка, великому князю Дмитрию, и ему легко удалось добиться его дружбы, потому что сам Феликс был тоже молод, хорош собой, элегантен, строен и чарующе любезен. Его высокое социальное положение, огромное богатство, красивая супруга и привлекательный друг — все это привело к тому, что он стал любимцем петербургского общества, и где бы ни появлялся, все им бурно восторгались.

Тот, кто не богат, не привлекателен, не молод и не пользуется любовью общества, не знает, как невыносимо скучными могут стать богатство, красота и популярность. Князь обладает самой большой и дорогой коллекцией драгоценных камней, дворцами и огромными земельными владениями; он добился величайших успехов, каких только может добиться человек благородных кровей, потомок Эльстонов, завладевший рукой принцессы; его другом был красивый и всеми любимый великий князь Дмитрий, и все же ощущение вечного счастья не трогало душу. Не было больше никаких тайн, соблазнов, очарования, только пустота и скука.

Как и многие русские аристократы, князь Феликс не имел возможности заполнить свою жизнь возвышенными духовными интересами, его мучила жалкая скука сверхбогатого и счастливого человека, которому ничто не запрещается и поэтому ничего не хочется. Постепенно жизнь в роскоши стала казаться ему тюрьмой, из которой нет выхода: прекрасная супруга царской крови, красивый и элегантный друг, множество поклонников и поклонниц, привлекательные женщины и мужчины, окружавшие его — все они в конце концов превратились в безжалостных тюремщиков, державших его в темнице безутешной скуки.

Бедный может мечтать о богатстве, гонимый — о любви, униженный — о возвышении, но тому, кого, как Феликса Юсупова, окружают огромное богатство, вечное счастье, бесконечные удовольствия, не остается ничего другого, как преступление. Преступление казалось молодому князю единственной надеждой на спасение, подобно лучу света в зарешеченном окне для заключенного. Совершить преступление и тем самым начать жизнь новую с еще не испытанными переживаниями — это была мечта, подобно мечте арестованного о свободе.

Но и это оказалось для князя Юсупова труднее, чем для любого другого смертного. Если бы он совершил какое-нибудь незначительное преступление, даже если бы убил лакея, солдата, уличную девку, то это, он точно знал, не произвело бы глубокого впечатления на его друзей и знакомых.

Поэтому Феликс Феликсович должен был совершить что-то более серьезное, если хотел прервать скучное счастье своей пустой жизни: его преступление должно быть достаточно крупным и смелым, чтобы встряхнуть и его сонный мозг, и всю страну. Только сильное душевное потрясение могло вырвать его из плена скуки, поэтому жертвой должна стать достойная личность.

В то время в России был только один человек, убийство которого было действительно трудным делом, требовало значительных усилий и имело историческое значение. Это Распутин, друг императора и императрицы, могущественный старец, в котором дамы высшего света видели святого, а политики, генералы и духовные лица — некоронованного государя Российской империи. Убийство Распутина — вот действительно крупное, историческое, достойное князя Юсупова дело!

* * * *

Стоило только в мозгу мучимого скукой молодого князя появиться мысли об освобождении от душевной пустоты с помощью убийства Распутина, как она завладела всем его существом. Теперь ему было легко найти моральное оправдание своего решения: ведь он уже давно искренне, по-настоящему ненавидел Распутина, потому что его тонкая натура с самого начала возмущалась грубым, невоспитанным и заносчивым крестьянином. Чем больше думал Юсупов о старце, тем отчетливее понимал, что он просто обязан убить этого человека. Вскоре его намерение стало казаться ему героическим; мысль о совершении убийства по «высоким мотивам» пробудила в его тонкой душе невероятный подъем, состояние восторженного эмоционального опьянения.

Эти чувства поощрялись всем, что он ежедневно слышал о Григории Ефимовиче от своих благородных друзей, великих князей, придворных и офицеров. При каждой встрече он узнавал о новых гнусных поступках Распутина, о тяжких оскорблениях, нанесенных этим «мужицким канцлером» самым знатным сановникам, о новых назначениях и устранениях от должности, предпринятых им, о новых похождениях, когда Распутин устраивал бесстыдные пирушки со знатными дамами.

Скоро ему стало известно, что Синод совершенно определенно доказал принадлежность Распутина к секте «хлыстов», несмотря на все старания скрыть это. Не подлежало сомнению, что он захватил власть по заданию этой секты и использует свое господство в духе соответствующего языческого учения. Возведение беспутного необразованного бывшего ученика садовника Варнавы в сан епископа, а затем архиепископа, есть не что иное, как издевательство над духовенством со стороны какого-то грубого сектанта, ведь старец сам тогда сказал:

— Высокомерные и ученые мужи, и епископы придут в ярость, когда среди них появится крестьянин, но я плюю на них!

Манера Распутина повсюду отрицательно высказываться о самом высоком духовенстве, то, что он называл архиепископа Владимира не иначе, как «болваном», могла служить достаточно убедительным доказательством его принадлежности к «хлыстам». А тем более его греховное учение, его проповеди о спасении в чувственном разврате! Только проклятый Богом язычник решился бы на подобные речи и поступки.

Какой позор для России, что это государство, бывшее когда-то оплотом православия, оказалось во власти представителя мрачной дурной секты «хлыстов»! А как гнусно использовал Распутин любую возможность, чтобы выразить аристократам свое презрение! Изгнание обер-прокурора Самарина, бывшего предводителя московского дворянства, означало лишь первый удар: опьяненный победой, Григорий с этого времени при каждом удобном случае позволял себе отпускать самые возмутительные замечания в адрес аристократии и ее достойных представителей; вот совсем недавно он выразился:

— Наши аристократы все время кричат: «Война до победного конца!» А сами гуляют по Москве и Петербургу, тогда как мужики на фронте истекают кровью! В окопы их!

Огромное влияние Распутина на царскую чету сильно взбудоражило всех приверженцев царя в столице, так как в этом видели большую опасность для сохранения монархии вообще. До чего дойдет Россия, если всемогущий царь позволил руководить собой простому крестьянину?

Князь Юсупов слышал также и о попытках окружения английского посла сэра Бьюконена противостоять влиянию Распутина; к этому окружению принадлежали некоторые члены царской семьи, они собирались воздействовать на императора, освободить его из-под влияния Распутина и заставить проводить политику в соответствии с собственными намерениями. Но царь Николай воспринял эти попытки, как и прежние: поначалу он любезно слушал, затем становился все более холодным и замкнутым и в конце концов совершенно явно выражал свой отказ. Как бы часто ему и императрице ни жаловались на образ жизни Григория, всегда слышали один и тот же ответ: «Его преследуют, потому что мы его любим!» В действительности оказывалось, что этот крестьянин, официально считавшийся при дворе всего лишь «зажигающим лампы», на деле был российским государем.

Не раз рассказывали, что твердое положение Распутина при дворе было следствием неоднократного повторения угрозы в виде предсказания: «Пока я живу, будет жить и царская семья, но с моей смертью погибнут и они!» Царица, да и царь, как все говорили, верили этому предсказанию и гнали любую мысль о разлуке со своим «другом».

Такая крепкая привязанность царской четы к Распутину в глазах националистически настроенного дворянства выглядела подозрительной, так как все чаще повторялись намеки, что Григорий Ефимович — немецкий шпион. Правда, цензура не пропускала в газеты ни одного слова на эту тему, но время от времени в правых газетах появлялись намеки, всеми понимаемые и повсюду язвительно комментируемые. Так однажды в «Невском времени» говорилось, что весеннее наступление русской армии застряло в «распутице». Цензор не увидел двойного смысла в этом выражении, но любой житель Петербурга понял, что имелось в виду.

Конечно, многое в рассказах о Распутине специально преувеличивалось или просто выдумывалось, но князь Юсупов радовался любому сообщению, выставлявшему старца предателем и государственным преступником. Так как князь, умирая от страшной скуки, решил убить Распутина, теперь он во всех сплетнях, пасквилях на «друга» находил оправдание своему решению. Потому что тот, кто решился на преднамеренное убийство, не будет слишком привередлив в выборе «высоких мотивов». Князя вполне удовлетворяли светские сплетни.

Конечно, Распутин был не первым в России, оказавшим духовное влияние на государя; так же не он первый позволял подкупать себя, устраивал оргии и занимался назначением и устранением министров, руководствуясь больше личным впечатлением, чем деловыми качествами. Григорий Ефимович в своих ошибках был похож на большинство людей, и до и после него имевших влияние на судьбу Российской империи. Тем не менее князю Феликсу было нетрудно убедить себя в том, что Распутин один виноват во всех несчастиях и что убийство этого человека не только возбуждающе подействует на его расслабленные нервы, но и будет национальным подвигом, освобождением царя и Российской империи от роковых «темных сил».

Юсупов и сам уверовал в оправдание, которое вывел из светских сплетен, он так искренне верил, как только убийца из-за угла может верить в благородство своего преступления «по высоким мотивам». Тем самым были преодолены последние сомнения, и теперь он мог заняться необходимыми приготовлениями для осуществления задуманного.

* * * *

Военные действия уже давно развивались неблагоприятно для России, поражения следовали одно за другим, настроение народа заметно упало, и правые радикалы были в полном отчаянии. Любой ценой нужно было найти виновника, на которого можно было бы свалить ответственность за крушение великих планов. Особой заслугой помещика и депутата Думы Пуришкевича было то, что ему удалось своевременно найти козла отпущения. После того как его надежды на кресло министра потерпели неудачу, он при всякой удобной возможности винил в тяжелом положении, военных провалах и угрозе развала всего управленческого аппарата одного лишь Распутина. Пуришкевич был талантливым оратором, его яростные нападки на старца произвели в Думе и в кругах общественности значительное впечатление.

Когда князь Юсупов в конце 1916 года прочитал одну из особенно сильных речей Пуришкевича, он тут же понял, что этот депутат Думы именно тот человек, вместе с которым он может осуществить свой благородный план по освобождению России от «темных сил».

Пуришкевич работал в российском Красном Кресте и имел в собственном распоряжении санитарный поезд, обычно находившийся на вокзале в Петербурге. В одном из вагонов Пуришкевич устроил свою канцелярию. Именно там отыскал его князь Юсупов и изложил ему свой план убийства Распутина. Пуришкевич тут же выразил свое восхищение и предложил князю свою деятельную помощь.

Уже в тот же вечер состоялось повторное обсуждение. Князь Феликс хотел привлечь к такому великому патриотическому делу и своего друга, великого князя Дмитрия Павловича, представляя себе, какое приятное возбуждение доставит осуществление такого убийства великому князю, который так же, как и он, был без ума от «Дориана Грея» Оскара Уайльда и других подобных произведений. Итак, он предложил депутату сделать Дмитрия Павловича участником заговора, и оба вскоре сошлись на том, что действительно это очень желательно. А именно, члены императорского дома по закону подчинялись не соответствующим органам власти, а только самому царю. Эта неприкосновенность распространялась также и на остальных участников подсудного дела, в котором было замешано царственное лицо. Включив в заговор великого князя, Юсупов и Пуришкевич впредь оберегали себя от какого-либо серьезного преследования со стороны полиции и суда.

Но депутат Думы, будучи убежденным монархистом, был в восторге от одного уже предположения участия члена императорской фамилии в насильственной ликвидации «вредителя» Распутина; тем самым, большая часть ожидаемой патриотической славы приходилась на долю царской семьи.

После принятия окончательного решения о привлечении великого князя, Пуришкевич предложил в качестве еще одного участника своего ассистента в санитарном поезде, польского врача Лазоверта, и, в частности, поручить ему приготовление необходимого яда; кроме того, в заговоре должны были участвовать кавалерийский офицер Сухотин и камердинер Юсупова Нефедов.

Привлечение элегантного великого князя Дмитрия оказалось легко и просто: после того как было отменено крепостное право и в России установились западные гуманные законы, у русского великого князя действительно почти не осталось возможности немного пощекотать себе нервы. Охота не могла больше доставить длительного наслаждения; поэтому было неудивительно, что Дмитрий с радостью ухватился за возможность как-нибудь «упокоить» человека. Поскольку весь план был продуман Феликсом Феликсовичем, а великий князь всегда слепо следовал тому, что его друг находил нужным, он тут же изъявил готовность принять участие в этом деле; и, наконец, ведь это был патриотический поступок.

* * * *

План убийства Распутина Юсупов прежде построил на доверчивости Муни Головиной и ее матери. Феликс Феликсович прекрасно знал, как сильно расстраивались Головины, когда он нелюбезно обращался с почитаемым ими отцом Григорием; ведь старец с самого начала отнесся к своему «маленькому другу» с искренней и сердечной симпатией. В течение последних лет Муня довольно часто пыталась сблизить Юсупова и Распутина, и Григорий неоднократно просил ее пригласить князя.

Феликс снова вспомнил о явной любви, которую питал к нему старец, и о привязанности Муни — все это должно было помочь ему заманить свою жертву в ловушку. Конечно, в определенные моменты Юсупов не мог подавить в себе неприятное чувство, что совсем неблагородно в такой степени злоупотреблять доверием этой милой девушки и с ее помощью коварно напасть на ничего не подозревающего человека, и злодейски убить его. Но подобные сомнения каждый раз отступали перед убежденностью, что это убийство совершается по «высоким» и «патриотическим» мотивам и что возвышенная цель оправдывает любые низменные средства.

Нервы этого благородного юноши, страстно упивавшегося «декадентской литературой», уже сейчас тонко щекотало сладострастное предчувствие наслаждения этим коварным замыслом. Простое, грубое нападение было не по вкусу этому изнеженному молодому человеку. Преступление, отвечающее его требованиям, должно было быть задумано с особым коварством и хитростью. Необходимо было также при проведении убийства проявить утонченный вкус, и этим выгодно выделиться из множества менее культурных, неэстетичных убийц.

Следуя замыслу, князь Юсупов приложил усилия, чтобы с помощью доверчивой Муни Головиной сблизиться с Распутиным. Остальные участники заговора должны были тем временем подготовить техническую сторону: позаботиться о яде и подыскать тяжелые цепи, которыми после осуществления убийства нужно будет обмотать тело Распутина, прежде чем опустить в воды Невы.

Раньше Феликс сильно сократил свои посещения семьи Головиных, теперь же он использовал первую возможность, чтобы снова появиться у них и незаметно присмотреться к старцу. Он позволил себе сделать некоторые замечания, из которых следовало, что он совсем не прочь снова встретиться с Распутиным, что все, что рассказали ему Муня и ее мать, создало у него впечатление о Григории Ефимовиче, как о достойном почитания, почти святом человеке.

Уже через несколько дней после того, как Юсупов, Пуришкевич и великий князь Дмитрий приняли окончательное решение об убийстве, Муня позвонила князю и попросила прийти к ним на следующий день к чаю, на котором будет Распутин. На мгновение Феликс даже испугался легкости, с которой, казалось, осуществлялся его план, доверчивости Муни, в салоне которой старец будет предоставлен своему убийце. Конечно, князь, поддерживаемый своими крайне «патриотическими» мотивами, почти сразу преодолел этот легкий приступ слабости и ответил, что охотно придет.

Когда на следующий день он вошел в салон Головиных, то нашел мать и дочь в радостном возбуждении, так как предстоящая встреча князя с Распутиным была для обеих женщин поистине торжественным событием. Вскоре появился и старец. Когда он заметил Феликса, лицо его расплылось в улыбке, он поспешил к князю и обнял его. Накануне собственного убийства, обычно такой недоверчивый Григорий Ефимович делал то, что в другом случае никогда бы не позволил себе: он просто увивался вокруг Феликса, осыпал неловкими доказательствами любви и пытался привлечь к себе совершенно особенной сердечностью и добротой. Он не чувствовал, что «маленький друг» хладнокровно лицемерит, и искренне радовался внешним проявлениям симпатии со стороны князя.

И если Феликс теперь вел себя так, будто он был приятно тронут приветливостью Распутина, то на деле он ощущал к этому мужику то же самое отвращение, что и прежде. И то, как Григорий Ефимович говорил с обеими женщинами, и то, как ласкал их, вызывало глухую ярость, а этот отвратительный отеческий тон, которым Распутин осмеливался обращаться к самому князю, эти полные участия вопросы типа: «Когда Феликс собирается отправиться на фронт?», эти высокомерные высказывания о дворе, об уважаемых дворянах, духовных лицах, министрах и депутатах парламента!

— Стоит мне только ударить кулаком по столу, — хвастался он, — и все будет так, как я хочу! Это единственно верный способ, чтобы справиться с вашими аристократами! Они не могут пережить, что я в грязных сапогах вхожу во дворец. Они слишком горды, а гордость — есть начало всех наших грехов! Тот, кто хочет предстать перед лицом Божиим, должен сначала унизить себя!

Юсупов всеми силами старался скрыть свой гнев. И ради героического поступка он мило улыбался старцу и позволял ему ласкать себя. Он чувствовал, что каждое объятие, каждое сердечное слово приближали его к цели. Ради этого он все глубже втирался в доверие к своей жертве.

Не успел Распутин, вызванный по телефону, попрощаться, как князь уже договорился с ним и Муней о следующей встрече, чтобы как можно скорее продолжить беседу. Уже на следующее утро Муня снова позвонила своему «маленькому другу» и от имени Распутина попросила его в следующий раз принести свою гитару, ведь отец Григорий прознал, что Феликс так замечательно поет цыганские романсы. В этот момент Юсупов решил, что невидимые силы поддерживают его; его тонкая интуиция, такая восприимчивая к изощренной хитрости, немедленно подсказала ему, какое оружие он получает благодаря случаю.

Было хорошо известно, что нет более простого способа завоевать любовь Распутина, чем музыка, игра на гитаре и цыганские романсы. Григорий Ефимович, этот грубый сибирский варвар, этот первобытный степной человек имел поистине забавную слабость к танцам, пению и музыке, и как бы до этого он ни был тверд, он смягчался при звуках струн и красивого голоса. Юсупову рассказывали о той сцене в «Вилле Роде», когда тучному Хвостову только благодаря своему басу удалось в мгновение ока преодолеть враждебность старца, некогда очень обиженного им.

То, что Юсупова просили петь под гитару Распутину цыганские романсы, давало, как он ясно понимал, возможность сократить кропотливую работу многих недель и месяцев и в кратчайшее время достичь цели. И если у старца еще было какое-то недоверие, то его легче всего было преодолеть с помощью музыки и пения. Итак, в тот вечер князь Юсупов схватил гитару, как какой-нибудь злодей хватает оружие, и отправился в дом Головиных на Зимней канавке, где его уже нетерпеливо ожидали ни о чем не догадывавшийся старец, доверчивая Муня и ее столь же доверчивая мать.

После того, как все расселись вокруг стола, Распутин поцеловал милую Муню, затем осведомился, принес ли Юсупов инструмент, и когда тот согласно кивнул, попросил что-нибудь сыграть и спеть. Феликс, только взглянув на этого веселого мужика, задрожал от внутреннего отвращения, но мило улыбнулся, взял в руки гитару и начал исполнять цыганские романсы. Григорий Ефимович слушал, удобно расположившись в кресле, с выражением детского счастья и умиления на морщинистом лице. Он хотел слушать еще и еще, и Юсупов без устали играл то веселые, то грустные мотивы, перебирал ухоженными тонкими пальцами струны гитары.

* * * *

Утром 16 декабря князь Феликс отправился в свой дворец на Мойке, чтобы сделать последние приготовления к убийству старца, которое должно было состояться в этот вечер. Игра на гитаре сделала свое дело, и Юсупов сумел полностью втереться в доверие к Распутину. После того вечера, когда он у Головиных в первый раз пел и играл для Григория Ефимовича, тот стал относиться к нему, как к самому преданному другу; Феликс часто навещал его на Гороховой, и старец был неподдельно счастлив. Казалось, любовь совершенно ослепила его. Феликс был у своей жертвы, как у себя дома, и даже под предлогом болей в груди позволил вылечить себя его «чудодейственными магнетическими движениями». Но одновременно он вместе с остальными участниками заговора уже сделал все необходимое для осуществления убийства.

Во время многочисленных совещаний Юсупов и Пуришкевич самым тщательным образом обсудили все подробности плана. День 16 декабря был назначен для ликвидации Распутина. Для осуществления преступления заговорщики выбрали нежилое подвальное помещение Юсуповского дворца на Мойке, потому что оттуда никакой шум не мог прорваться наружу. Уже был найден предлог, под которым туда следовало заманить старца: Григорий Ефимович давно изъявлял желание познакомиться с супругой князя Феликса, прекрасной, молодой Ириной Александровной, и это обстоятельство должно было стать последним еще отсутствовавшим звеном в цепочке плана Юсупова.

Хотя в действительности Ирина Александровна находилась совсем не в Петербурге, а в Крыму, Юсупов заявил старцу, что его жена желает видеть его у себя, так как чувствует себя не совсем здоровой и хотела бы, чтобы он ее вылечил. Григорий Ефимович очень обрадовался этому, ни минуты не сомневаясь и с благодарностью принял приглашение Юсупова на вечер 16 декабря. Правда, как утверждал Феликс, прийти желательно попозже, потому что родители князя не расположены к старцу и поэтому ничего не должны знать о его визите. Обычно такой осторожный и хитрый Распутин доверчиво слушал эти, в какой-то мере сомнительные речи, ничего не подозревая, и даже пообещал, что никому не расскажет, где собирается провести этот вечер.

Заручившись согласием своей жертвы, князь с величайшей осмотрительностью занялся соответствующей подготовкой своего дома. Подвал, в котором должно было произойти убийство, был прежде частью винного погреба, но теперь его переделали в столовую и завесили коврами. Комната имела каменный пол, довольно низкий сводчатый потолок, два узких окна, выходивших на Мойку чуть выше тротуара.

Так как удачный исход всей операции зависел от того, произведет ли комната впечатление жилой, Феликс велел принести из кладовой красивую мебель — деревянные, резные и обтянутые кожей стулья, столы и шкафы, среди них также один с инкрустацией тонкой работы, с множеством зеркал и бронзовых статуэток.

С помощью своего камердинера Нефедова Юсупов обставил помещение как можно более уютно, повесил на окна портьеры, застелил каменный пол дорогими персидскими коврами и медвежьими шкурами, поставил на полку большого камина из красного гранита несколько позолоченных кувшинов, старинную глиняную тарелку и фигурки из слоновой кости, а посреди комнаты велел поставить стол, за которым Распутин должен был свершить свою последнюю предсмертную трапезу. Затем он приказал слугам накрыть стол на шесть персон, приготовить чай, пирожные и вино. Когда все будет готово, они должны будут запереться в людской и не покидать ее до утра.

Все эти приготовления заняли почти весь день, был уже поздний вечер, когда на стол поставили пыхтевший самовар. Прежде такое неприветливое помещение теперь благодаря темно-красным занавесям на окнах, коврам и пылающему огню в камине, выглядело очень уютно. Появились и отдельные заговорщики. Доктор Лазоверт натянул резиновые перчатки, открыл принесенную банку, в которой, по его утверждению, был цианистый калий, растер пальцами несколько кристаллов яда, взял кусок шоколадного торта, отделил верхний слой и обильно посыпал нижний своим порошком, затем снова положил верхнюю часть на место, уверяя, что такой дозы достаточно, чтобы убить всех собравшихся.

Прежде чем покинуть комнату, заговорщики еще позаботились и о том, чтобы создать впечатление, будто бы недавно здесь за чаем сидело много людей. С этой целью они создали в комнате беспорядок: отодвинули стулья немного назад, сбили ковры и налили в чашки немного чая. Затем они еще раз подробно обсудили роль каждого из них во время убийства Распутина: великий князь, до этого не принимавший никакого участия, выразил желание сам немного поучаствовать в убийстве, но преданный императорскому дому Пуришкевич в данном случае проявил немало такта и высказался, что великий князь не должен пачкать свои руки в грязной мужицкой крови и ему следует быть лишь свидетелем убийства. Он решительно настаивал на этом, и окончательно решили, что Юсупов один даст старцу яд, а остальные заговорщики будут ждать наверху в рабочем кабинете Юсупова, пока все не закончится. Чтобы окончательно развеять недоверие Распутина, они должны завести граммофон и тем создать впечатление веселого сборища гостей.

Сам князь Феликс отправился встречать жертву своего гостеприимства. Чтобы не было лишних свидетелей, доктор Лазоверт взял на себя роль шофера, Юсупов надел тяжелую шубу из оленьего меха, надвинул на лицо черную шапку с ушами. Затем они сели в машину, и вскоре огромный автомобиль уже катил через Фонтанку к квартире Распутина.

* * * *

Утром того же 16 декабря Распутин, как обычно, очень пьяным вернулся домой, он чувствовал себя усталым и поэтому по возможности сократил свою дневную программу. В десять часов утра он подошел к телефону и поговорил с Анной Вырубовой, причем с огромным усилием, еле ворочая языком. Затем он быстро принял несколько просителей и в сопровождении агентов отправился в баню, чтобы выгнать хмель. Около полудня он поприветствовал свою преданную маленькую Муню, которая пришла к нему, и затем отправился в спальню, чтобы немного отдохнуть. Только вечером он вышел в «святилище», где его уже нетерпеливо ожидало несколько учениц, с радостью принял только что принесенную телеграмму, в которой сообщалось, что царь назначил его протеже Добровольского министром юстиции.

Муня спросила, какие у него планы на вечер, так как она охотно осталась бы у него подольше, в тот день ей было особенно тяжело расставаться с любимым старцем. Но тот с таинственной, хитрой улыбкой заявил, что собирается уйти, но не хочет говорить, куда.

— Я все равно узнаю, — заметила Муня нежно, — и я приду за тобой, хочешь ты этого или нет!

Шутя отец Григорий ответил:

— Нет, моя голубка, туда, куда я сегодня иду, тебе нельзя следовать за мной! — Он поцеловал Муню в губы, перекрестил головку и, прощаясь, сказал: — Благослови тебя Господь, моя душенька, теперь я должен идти.

Муня неохотно простилась со старцем, покинула его квартиру. На лестнице она встретила Анну Вырубову, спешившую к Распутину. Она наскоро сообщила, что вечером Григорий Ефимович собирается уйти и ведет себя очень таинственно; но Анна все-таки хотела сама выяснить его планы.

Вырубова пришла по поручению императрицы передать старцу икону из Новгорода; он с радостью принял ее, отнес в свой кабинет, поставил рядом с другими украшенными образами и зажег перед ней лампадку. Затем объяснил Анне, что министр внутренних дел Протопопов сообщил о своем визите по очень важному делу и должен прибыть с минуты на минуту. Когда Вырубова попросила все-таки сказать ей, что он намеревается делать этой ночью, старец после недолгого сопротивления посвятил ее в свою тайну, потому что он слишком хорошо знал, какой преданной, разумной и скрытной была Анна. Итак, он рассказал ей о приглашении молодого князя Юсупова и о его просьбе никому, особенно Головиным, не рассказывать об этом.

Такая таинственность вызвала неудовольствие Вырубовой, в этом она усмотрела нечто оскорбительное. Если Юсупов и его супруга стеснялись принять Распутина днем, открыто, при всех, то старцу, по ее мнению, следует отказаться от приглашения. Но Григорий Ефимович описал ей по-детски нежную привязанность, выказываемую ему в последнее время князем Юсуповым, и указал на то, что его попросили вылечить больную княгиню Ирину. Отказаться нельзя: если Бог дал ему дар врачевания, он должен помогать больным. После долгих настоятельных уговоров Вырубовой он пообещал отложить визит на следующий раз, но сделал это, лишь чтобы отвязаться от доброй Анны, в душе твердо решив, этой ночью все же поехать к Юсупову. Там он не только познакомится с прекрасной Ириной Александровной и покажет свое искусство врачевания, милый Феликс твердо обещал снова спеть цыганские романсы: как же отказаться от вечера, сулившего ему столько радостей.

Анна на этот раз смогла побыть у отца Григория совсем недолго, так как царица попросила ее вечером зайти к ней и поподробнее рассказать о дорогом «друге». Поэтому она вскоре простилась, в дверях обернулась и еще раз умоляюще произнесла:

— Не правда ли, отец, ты не поедешь к Феликсу, ты обещал мне!

Когда Распутин остался один, он позвал горничную, бывшую крестьянку Катю Иванову, с недавнего времени следившую за его хозяйством, и велел ей приготовить новую, расшитую васильками, рубашку из голубого шелка, начистить до блеска высокие сапоги, потому что хотел в этот вечер выглядеть особенно празднично. Одевался он с величайшей тщательностью, уделяя внимание каждой мелочи своего костюма, как будто речь шла о празднике святого Воскресения в церкви.

Когда он пытался застегнуть верхнюю пуговицу рубахи, его неловкие огрубевшие крестьянские пальцы отказались повиноваться, тщетно мучался он перед большим зеркалом, перед которым обычно приводили в порядок свои прически и туалеты его посетительницы. Ему никак не удавалось застегнуть эту чертовски упрямую пуговицу, и он выругался последними словами. В конце концов он, плача, словно большой беспомощный ребенок, бросился в кухню и попросил Катю помочь, так как глупая княгиня Шаховская пришила на рубаху слишком большую пуговицу.

Как только Катя встала на скамеечку, чтобы застегнуть рубашку Григория, у черного хода раздался звонок. Катя спрыгнула и побежала к двери, а затем сообщила, что прибыл его превосходительство министр Протопопов. После того как Распутин назначил его вместо предателя Хвостова министром внутренних дел, Протопопов стал постоянным гостем старца и самым подробным образом обсуждал с ним любое важное правительственное распоряжение. Он всегда приходил с черного хода, незаметно проскальзывал в кабинет Григория, чтобы его никто не видел. Жители дома прекрасно его знали и молчали, делая вид, что не замечают его посещений.

Войдя в кухню, Протопопов поздоровался со старцем, вид у него был растерянный. Первый министр был очень возбужден и весь дрожал; он задыхался, осунувшееся лицо покрывала смертельная бледность, а глаза ненормально блестели. На какое-то мгновение Распутину показалось, что не так уж не правы были его противники, утверждавшие, что Протопопов душевнобольной, но как бы то ни было, он был честным и богобоязненным, а это самое главное для старца. Приветливо улыбаясь, он заключил министра в свои объятия и успокаивающе спросил:

— Что с тобой? Опять эти негодяи в Думе сыграли с тобой злую шутку?

Затем он увлек гостя в кабинет, и там Протопопов опять бросился ему на шею, обнимал и целовал, как будто прощаясь. Взволнованно и не сдерживаясь заговорил:

— Григорий Ефимович, умоляю тебя, в ближайшие дни никуда не ходи один! Я отдал агентам приказ охранять твой дом особенно тщательно, потому что злые люди хотят уничтожить тебя. Заклинаю тебя, будь осторожен, не делай ни шага без сопровождения, не посещай рестораны, никуда не ходи, я опасаюсь самого худшего!

Распутин, не перебивая, дослушал до конца. Поистине добрый и богобоязненный человек, этот Протопопов, подумал он, но иногда все же не в себе! Достаточно лишь посмотреть на него, чтобы понять, что не следует его принимать всерьез!

— Ты хороший человек, мой милый, — сказал наконец старец сердечно, — но поверь мне, ты сегодня слишком возбужден! — Со спокойной уверенностью он взял руку Протопопова, погладил и твердым уверенным голосом продолжил: — Не бойся, я во власти Божией, и без Его воли никто не сделает мне ничего плохого! Теперь иди домой, мой дорогой, и хорошенько выспись. Сегодня мне предстоит еще нечто важное!

Эти слова заметно успокоили министра; спокойное, уверенное поведение Распутина на какое-то мгновение рассеяло его страхи.

— Снова новая возлюбленная? — шутливо проговорил он, уходя, но Григорий Ефимович не ответил, только улыбнулся и подтолкнул его к выходу:

— Иди, иди мне еще надо одеться!

Не успел Протопопов уйти, как опять раздался звонок, и вошла «сестра Маша». Это была высокая полноватая светловолосая женщина, приблизительно двадцати пяти лет, одетая в элегантное пальто. В последнее время она часто появлялась у Распутина, но никто о ней ничего не знал, в доме все называли ее «сестра Маша». Старец уже начал терять терпение, поэтому небрежно выслушал ее и побыстрее выпроводил. Затем потушил в кабинете свет, теперь помещение освещалось лишь тусклым желтоватым светом лампады и, полностью одетый, прилег на кровать.

Когда около одиннадцати часов вечера домой вернулись его дочери и маленькая племянница Анюта, гостившие у знакомых, они, прежде чем отправиться в свою светлую девичью комнату, как обычно, зашли в кабинет Григория Ефимовича пожелать ему доброй ночи. Они застали его одетого в сапогах, лежащего на кровати с открытыми глазами, и слегка испугались такого необычного вида, поинтересовались, что он собирается делать. Распутин помолчал некоторое время, но потом все же ответил:

— Я еду в гости к «малышу», он заедет за мной в полночь. Но вы не должны об этом никому говорить, дети! Вы слышали? Никто не должен об этом знать, особенно Муня! — Он приложил указательный палец к губам, а затем шутливо пригрозил девочкам.

Немного позднее в комнату вошла Катя и поинтересовалась, не надо ли чего старцу. Он велел ей идти спать. Катя снова ушла, но сразу же поняла, что что-то не так, и про себя решила не спать, потому что уж очень хотелось узнать, что затевает ее хозяин. Ей не пришлось ждать слишком долго — скоро у черного хода раздался короткий звонок, и Катя услышала, как Распутин прошел через кухню и открыл дверь, тщетно стараясь не стучать своими тяжелыми сапогами.

На минутку Катя высунулась из ниши, где стояла ее кровать, и ей удалось на секунду увидеть позднего гостя. Это был высокий стройный мужчина, одетый в шубу с надвинутой на лицо шапкой. Он осторожно, опасливо оглянулся и тихо спросил:

— Ты один? Нас никто не слышит?

По голосу Катя узнала незнакомца, того самого «малыша», который в последнее время неоднократно бывал у Распутина. Она не знала его имени, но ей было известно, что он супруг одной великой княгини. Они говорили друг с другом очень тихо, и служанка поняла только, что Григорий Ефимович спросил: «Зачем ты так закутался?» «Малыш» ответил что-то невнятное, после чего старец взял его под руку и повел в свой кабинет. Этим Катин интерес был достаточно удовлетворен, и она вскоре заснула.

После того как Григорий Ефимович вместе с Юсуповым вошел в кабинет, он сказал:

— Сегодня вечером здесь был Протопопов и заявил, что злые люди хотят убить меня. Пусть только попробуют, им это не удастся! Руки коротки! — Затем надел пальто, выдвинул ящик стола и достал оттуда деньги. Юсупов с любопытством посмотрел на пачки денег, на что Распутин заметил: — Моя дочь Матрена в ближайшее время выходит замуж за офицера; я смогу дать ей хорошее приданое! — Затем тщательно запер ящик и задул свечу.

В этот момент Феликс почувствовал что-то вроде обжигающего стыда за свое низменное намерение. Ведь желая заманить в свой дом под предлогом гостеприимства беззащитного человека и там убить его, он собирался совершить самый дурной из поступков. На какое-то мгновение он даже хотел отказаться от своего плана, но стыд перед своими товарищами был сильнее стыда перед жертвой, он призвал на помощь мысль о «высокой цели» своих намерений и преодолел этот приступ слабости.

Григорий Ефимович закончил приготовления, запер за собой все двери, мягко взял Феликса под руку и осторожно повел вниз по лестнице. У Юсупова, терзаемого муками совести, было чувство, будто старец сжал его руку железной хваткой. Темнота на лестнице смущала и угнетала его, и, казалось, прошла вечность, прежде чем они вышли из дома и сели в большую защитного цвета машину, за рулем которой неподвижно сидел доктор Лазоверт. По дороге Юсупов нервничал, несколько раз смотрел в заднее стекло, чтобы удостовериться, что их никто не преследует. На улицах было совершенно пусто, и доктор Лазоверт на хорошей скорости, сокращая дорогу, подъехал к Мойке, свернул во двор дворца и остановил машину у бокового входа.

* * * *

Наверху играл граммофон, звучала американская песня. Распутин в удивлении остановился и спросил:

— Что это там? У тебя гости?

Феликс попытался успокоить его:

— Нет, там только несколько моих друзей и подруг моей жены. Они скоро уйдут. Пойдем пока в столовую и выпьем по чашечке чая!

Ничего не подозревающий Григорий Ефимович последовал за ним вниз по лестнице и с любопытством оглядел мнимую столовую. Особенно его заинтересовал шкаф с зеркалами и фигурками; с детской радостью открывал и закрывал он маленькие дверцы и осматривал все внутри. Затем последовал приглашению Юсупова и сел за накрытый стол.

Заговорили об общих друзьях, о семье Головиных, Анне Вырубовой, о царской семье. Феликс, которому от чрезмерного волнения казалось, что гость стал недоверчивым, намеренно вернулся к предостережению Протопопова и спросил, почему так испугался министр.

— Да, — заметил Распутин, — я у многих словно соринка в глазу, потому что я всегда говорю правду. Ваши аристократы исполнены ненависти и зла! Но почему я должен их бояться? Они ничего не смогут мне сделать! Они пытались неоднократно, но каждый раз Бог расстраивал их гнусные планы!

Пораженный Юсупов слушал эти слова, казавшиеся ему достаточно язвительными, и при этом у него была только одна мысль как можно быстрее покончить с этим крестьянином. Он налил старцу чаю и предложил пирожное, но у него не хватило мужества протянуть отравленный кусок, и он сначала дал неотравленный. Только через несколько минут он переборол свою нерешительность и с напускной сердечностью протянул гостю тарелку с отравленным куском. Григорий Ефимович схватил его и уничтожил в одну секунду.

Князь Феликс ожидал каких-либо изменений во внешнем виде Распутина, потому что, по словам доктора Лазоверта, цианистый калий имеет мгновенное действие. Но старец продолжал разговор как ни в чем не бывало. Крайне обеспокоенный Юсупов подошел к подносу, на котором стояли стаканы с ядовитым вином и предложил Григорию Ефимовичу отведать знаменитого юсуповского вина из Крыма. Ничего не подозревающий, Распутин с явным удовольствием опустошал стакан за стаканом, хозяин стоял перед ним и следил за каждым движением, ожидая, что старец вот-вот упадет на пол, но у того не изменилось даже выражение лица.

После томительной паузы он встал, прошелся по комнате и потребовал еще вина. Феликс протянул ему еще один стакан с ядом. Григорий опрокинул его, но и в этот раз не произошло никаких изменений.

И вот гость и хозяин сели друг против друга. Князь в отчаянии ломал голову, как объяснить, что яд не подействовал. Может быть, доктор Лазоверт ввел их всех в заблуждение? Или он сам ошибся и вместо смертельного порошка насыпал другой? Или же этот Распутин был сверхчеловек огромной жизненной силы и без всякого для себя вреда мог вынести такое количество яда, способное убить несколько человек? Все это казалось ему маловероятным!

Он пристально посмотрел на своего гостя и ему показалось, что в глазах у того появилось подозрение и недоверие. Тогда Юсупов поднялся, подошел к стене, снял висевшую гитару. Григорий Ефимович радостно улыбнулся, увидев это, и ласково попросил:

— Ах, сыграй же что-нибудь, что-нибудь веселое! Я так люблю, когда ты поешь!

Князь Феликс играл и пел неестественно спокойным и вкрадчивым голосом, исполнял один цыганский романс за другим, а старец, улыбаясь, слушал. Как только князь замолкал, он тут же просил продолжать, и лицо его было ясно, как лик святого.

Между тем остальные заговорщики, собравшиеся в кабинете Юсупова, начали терять терпение и принялись шуметь, намереваясь этим подтолкнуть князя к более быстрым действиям. Распутин посмотрел наверх и спросил, что там происходит.

— Наверное, это гости моей жены собираются уходить, — растерянно ответил Феликс. И, радуясь, что нашел предлог покинуть комнату, сказал: — Я поднимусь туда и посмотрю, что там!

С этими словами он встал и быстро вышел, решив взять револьвер, и если старца не взял яд, то, может, пуля возьмет.

Распутин же спокойно и ласково посмотрел ему вслед, он верил, что Феликс, вернувшись, возьмет гитару и еще споет. Ах, как все-таки приятно слушать пение этого милого и изящного юноши!

* * * *

Служанка Катя Иванова проснулась, как обычно, уже в пять часов утра. Прежде чем приняться за обычные дела по хозяйству, она заглянула в спальню хозяина, чтобы почистить его одежду и сапоги, но кровать оказалась пуста.

В том, что Григория Ефимовича в это время дня еще не было дома, не было ничего удивительного, но события предыдущей ночи, странное поведение старца, таинственный, закутанный гость и его разговор шепотом с Григорием Ефимовичем — все это испугало служанку. Охваченная внезапным страхом, она побежала в комнату девочек, растормошила Матрену и испуганно закричала:

— Матрена Григорьевна, вставай, я боюсь! Григорий Ефимович не вернулся!

Полусонная Матрена, услышав крик, тут же вспомнила, что сказал отец накануне вечером. Поэтому ее рассердил Катин страх, и она сонно проворчала:

— Глупое создание! Ведь отец же пошел к «малышу», возможно, он там и заночевал!

Проблема ей показалась совершенно ясной, она повернулась на другой бок и вскоре опять заснула.

Но в семь часов ее опять разбудили: Катя, вне себя от испуга, стояла у ее кровати, трясла ее и в неописуемом страхе кричала:

— Полиция!

Теперь испугалась и Матрена. Она быстро поднялась, разбудила сестру, набросила халат и вышла в соседнюю комнату, где ее уже ожидало несколько сыщиков. Они спросили у нее, куда этой ночью ушел Григорий Ефимович, а затем принялись расспрашивать всех домочадцев о мельчайших подробностях прошедшего вечера. Матрена рассказала, что, со слов отца, тот хотел навестить «малыша», Варя и Анютка подтвердили ее слова, и Катя добавила о ночном посетителе в шубе и надвинутой на лицо шапке. Полицейские заставили подняться наверх также швейцара и дежуривших на лестнице агентов и допросили их. Выяснилось, что около полуночи к дому подъехала большая военная машина защитного цвета, господин в шубе позвонил и затем по черной лестнице поднялся в квартиру Распутина. После того как полицейские тщательно записали показания, они ушли, ни одним словом не намекнув членам семьи старца, что же, собственно, случилось.

Не успели полицейские уйти, как Матрена поспешила к телефону и позвонила Муне Головиной; но та успокоила ее и объяснила, что если Григорий Ефимович провел ночь у Феликса Юсупова, то нет ни малейшего повода для беспокойства, возможно, он там спал и скоро наверняка возвратится домой.

Около восьми утра появились, как обычно, первые просители: крестьяне из дальних губерний с прошениями в руках, младшие и старшие чиновники, хотевшие получить протекцию старца, купцы, бедные вдовы, матери с больными детьми, генералы, простые солдаты, епископы, монахини и броские дамы с ярко накрашенными губами. Все они ожидали от этого визита на Гороховую счастливого поворота жизни: приема на службу, повышения по службе, пенсии, подаяния, успешной сделки, быстрого выздоровления, благословения или просто отеческого поцелуя.

Около десяти часов утра просители заняли уже всю приемную, но Григорий Ефимович все еще не вернулся. Иногда кто-либо из домочадцев быстро пробегал через прихожую, не обращая абсолютно никакого внимания на вопросы ожидавших, временами открывалась дверь в столовую и оттуда на мгновение выглядывала какая-нибудь ученица.

Дверь в таинственный кабинет старца, в который тот обычно водил хорошеньких просительниц, теперь была настежь открыта. Кто-то в спешке забыл закрыть ее. Таким образом, просители из прихожей могли подробно разглядеть всю обстановку кабинета: простую железную кровать с меховым покрывалом, туалетный столик и украшенные лентами иконы у окна. Этот таинственный кабинет, на который все гости обычно зачарованно глядели, когда Распутин исчезал в нем с какой-нибудь женщиной, сегодня казался совершенно обычной и, собственно говоря, довольно скромной комнатой, пустой и печальной, без какого-либо намека на таинство.

В десять часов, как всегда, зазвонил телефон; все просители знали, что это был звонок из Царского Села. Но если обычно служанка или какая-нибудь ученица спокойно подходили к аппарату, чтобы затем позвать старца, то в этот раз звонок вызвал величайшее волнение. Казалось, несколько человек поспешило к телефону. Сквозь полуприкрытую дверь был слышен шум голосов, а когда та захлопнулась, собравшиеся в прихожей уже не могли расслышать разговор.

Просителями постепенно овладевало определенное беспокойство: никто не мог объяснить, где так долго был старец и что должна означать эта возбужденная суета слуг, этот шепот и всеобщая нервозность. Тем не менее, старались говорить друг с другом только шепотом, и вскоре помещение наполнилось ропотом тихо шушукавшихся людей.

Около одиннадцати часов появилась Муня Головина в сопровождении матери. Когда она узнала, что Григорий Ефимович все еще не вернулся, она побледнела, как смерть, и ее девичьи тонкие губы задрожали. Она высказала готовность немедленно позвонить Феликсу Феликсовичу и с этой целью отправилась в ближайшую овощную лавочку, так как не хотела привлекать внимание к разговору в самой квартире. Вернувшись, она сообщила, что князь еще утром вышел из дома и еще не вернулся, она смогла застать лишь камердинера, но тот заявил, что ничего не знает.

В оцепенении женщины молча сидели в столовой вокруг стола; вдруг зазвонил телефон, и Катя сообщила, что князь желает поговорить с Матреной. Но та от страха и возбуждения была абсолютно не в состоянии сдвинуться с места, и поэтому к аппарату подошла госпожа Головина. Остальные женщины слушали, как она довольно взволнованно заговорила по-английски, затем, смертельно побледневшая, вернулась к столу и возбужденно шепнула дочери, что Феликс утверждает, будто бы Григорий Ефимович в эту ночь вообще не был у него.

Это сообщение вызвало всеобщее замешательство. Дочери и Анютка, перебивая друг друга, утверждали, что Григорий ясно сказал, что собирается пойти к «малышу», и Кате даже казалось, что она определенно узнала его в ночном госте. Госпожа Головина очень робко заметила, что она заблуждается, но никто не хотел этому верить, и всех охватило чувство беспомощного отчаяния.

Снова установилась напряженная тишина, и часы потянулись мучительно медленно; вдруг появилась Катя и сообщила, что епископ Исидор, уже с раннего утра занимавшийся поисками пропавшего старца, пришел в сопровождении полицейского и желает поговорить с Матреной.

Вошли епископ с полицейским, который держал в руке большую коричневую галошу. Он положил ее на стол перед Матреной и деловито спросил:

— Вы дочь Григорий Ефимовича Распутина? Вы признаете, что эта галоша марки «Треугольник», размер 10, вашего отца?

Матрена взяла галошу в руки, несколько секунд пристально смотрела на нее и затем вместо ответа разразилась отчаянными слезами. Подбежали Варя, Анютка, Головины и другие почитательницы старца, и все узнали галошу Распутина.

Напрасно полицейский старался продолжить служебный акт и рассказывал, как около полудня двое рабочих обратили внимание сторожа Петровского моста на галошу на льду, и он обнаружил между третьей и четвертой опорами следы крови. Немедленно известили полицию, околоточный отправился на место происшествия, галошу забрали, тщательно исследовали и для опознания принесли сюда. Никто в квартире Распутина не слышал рассказ полицейского, дочери старца отчаянно рыдали, у учениц началась истерика, а служанка Катя носилась по всем комнатам, плача и причитая, словно помешанная.

Тут просители в приемной, с самого утра беседовавшие только шепотом, заговорили громко, взволнованно перебивая друг друга. Важные генералы и высокие чиновники, пришедшие, чтобы получить протекцию Распутина, постарались как можно быстрее покинуть квартиру Распутина, потому что чувствовали, что приедет полиция, и не хотели, чтобы их здесь застали, так как судя по всему, Григорий Ефимович был мертв. Никто не мог с уверенностью сказать, кто же теперь будет принимать решение о раздаче должностей и чинов, и поэтому лучше было не компрометировать себя.

Большинство бедняков, крестьян, мелких чиновников и нуждавшихся просительниц и просителей, напротив, остались в квартире; некоторые подошли к дверям во внутреннее помещение и даже прошли внутрь. Вскоре комнаты наполнились и любопытными, и благоговейно удивлявшимися людьми; двери были открыты настежь, просители входили и выходили, повсюду слышались причитания, всхлипывания, возбужденные голоса.

Кто-то в страшном волнении рассказывал, что старец еще в начале месяца предчувствовал приближение смерти и говорил, что скоро умрет от страшных мук, потому что, несмотря на все его грехи, он избран свыше невинной жертвой. Другой утверждал, что на этот раз он не хотел отпустить сына Митю на Рождество в Покровское и сказал ему:

— Митя, не езди, ты меня больше не увидишь, я уже не встречу Новый год!

Затем появилась полиция; сыщики открыли все шкафы, осмотрели документы, взломали письменный стол, вскрыли множество пакетов и допросили секретарей Распутина. Они искали деньги. То сказочное богатство, которым по слухам обладал Григорий Ефимович, а также письма царицы, чтобы своевременно спрятать их.

После этого несколько сыщиков подошли к посетителям, которые еще не покинули квартиру, и потребовали, чтобы они шли домой. Беспокойная, переговаривающаяся то шепотом, то в голос толпа бедных людей, мелких служащих, солдат, старух, крестьян, монахинь спустилась по лестнице и растворилась в туманных сумерках зимнего вечера.

* * * *

Еще когда Анна Вырубова вечером 16 декабря рассказала царице, что Григорий Ефимович собирается к Юсупову, чтобы познакомиться с его женой, Александра удивленно заметила:

— Это, вероятно, недоразумение, ведь Ирина Александровна находится совсем не в Петербурге, а в Крыму.

Поэтому телефонный звонок утром следующего дня о загадочном отсутствии старца сразу же обеспокоил Анну Вырубову. Не успела Матрена Распутина сказать ей, что отец еще не вернулся, как она уже поспешила к императрице, и подруги долго обсуждали это непонятное происшествие. Царице нужно было утром посетить лазарет, но спустя некоторое время она, гонимая внутренним беспокойством, снова вернулась во дворец и позвонила министру Протопопову. Тот сообщил ей, что патрулировавший перед Юсуповским дворцом охранник слышал ночью выстрелы. Причина их пока остается неизвестной. Царица смертельно испугалась, у нее едва хватило сил поручить министру немедленно лично провести расследование и постоянно держать ее в курсе дела.

Император в это время находился в Ставке, с ним были придворный комендант Воейков и почти все адъютанты, и поэтому императрица и Анна оказались в совершенно беспомощной ситуации. Они уже почти не сомневались, что со старцем произошло несчастье, и ими овладел жуткий страх. Александра никак не могла свыкнуться с мыслью, что ее единственный «друг», спаситель ее сына, самый преданный советчик ее супруга, мертв. Что станет с ними без доброты, любви и помощи отца Григория? Среди бесчисленных врагов, недоброжелательных, злых людей, он был для них единственным, посланным Богом советчиком; с его кончиной должна будет погибнуть и царская семья. Александра чувствовала это совершенно ясно. Плача, она бросилась Анне на шею, только она одна могла понять ее боль, так как и она со смертью Григория теряла все.

Около полудня зазвонил телефон, и Протопопов подробнейшим образом доложил, как продвигается расследование. Из его сообщения женщины получили достаточно ясную картину событий прошлой ночи.

Патрулировавший на Мойке полицейский, как следовало из его рассказа, вскоре после полуночи услышал доносившиеся со двора Юсуповского дворца звуки нескольких выстрелов, поспешил на место происшествия и во дворе встретил самого князя. На его вопросы, что случилось, князь, улыбаясь, ответил, что один из его гостей, будучи навеселе, стрелял в воздух.

Полицейский не посмел усомниться в словах такого важного господина, вытянулся, отдавая честь, и ушел. Но спустя некоторое время Юсупов велел своему дворецкому позвать его и провести в кабинет. Там также был какой-то господин в серой военной форме, и тот неожиданно обратился к полицейскому, представился депутатом Думы Пуришкевичем и сообщил, что только что убили опасного преступника и вредителя Распутина; если полицейский любит своего царя, он должен хранить это в глубокой тайне. Хотя полицейский и обещал, все же он выполнил свой долг и немедленно сообщил о случившемся инспектору.

Уже наутро в Юсуповском дворце появились полицейские, произвели обыск дома, при этом обнаружили много следов крови, тянувшихся вниз по лестнице и дальше через двор. Юсупов пытался объяснить это тем, что один из гостей ночью убил собаку. И, действительно, посреди двора лежал труп животного, но вскоре установили, что вытекшей крови слишком много для собаки.

Протопопов сообщил императрице, что при всех этих обстоятельствах едва ли можно сомневаться, что Распутина действительно убили Юсупов и его друзья. Но арест его, как министр тут же объяснил, невозможен, так как в деле замешан член императорской фамилии, поэтому неприкосновенность распространяется и на других участников.

Только теперь Александра поняла всю низость этого заговора и малодушие убийц, завлекших в свое грязное дело великого князя Дмитрия Павловича, чтобы этим избежать наказания. Итак, императрице была совершенно уже ясна ситуация, когда убийцы один за другим пытались оправдаться перед ней. Первым позвонил великий князь Дмитрий и попросил разрешения засвидетельствовать царице свое почтение, в чем ему было категорически отказано. Спустя некоторое время подобную просьбу по телефону изложил Феликс Юсупов; Александра велела передать ему, что если он хочет дать объяснения, то он может сделать это письменно.

Вечером во дворец действительно было доставлено письмо князя, в котором тот отрицал, что Распутин этой ночью был у него, и опять приводилась версия о застреленной собаке. Императрица сильно возмутилась подобным малодушием убийцы и немедленно передала письмо Юсупова новому министру Добровольскому для дальнейшего расследования.

Кроме того, чрезвычайно взволнованная Александра написала супругу в Ставку.

«Мы все сидим вместе, — говорится в этом письме от 17 декабря 1916 года, — и ты не можешь представить себе наши чувства: Распутин исчез! Еще вчера у него была Аня, и он сказал ей, что хочет ночью посетить князя Юсупова. За ним действительно заехали двое в штатском в военной машине и увезли его…

В последние дни Распутин находился в отличном настроении. Феликс утверждает, что он не был у него, но едва ли можно сомневаться в том, что это ложь. Я еще рассчитываю на милость Божию и надеюсь, что Распутина только затащили куда-нибудь. Протопопов делает все возможное, чтобы прояснить дело. Пожалуйста, пришли мне немедленно дворцового коменданта Воейкова, потому что мы, женщины, со слабыми нервами здесь совсем одни. Мы также должны что-нибудь сделать для Аниной безопасности, иначе дойдет очередь и до нее. Я не могу и не хочу верить, что Распутин действительно убит! Господи, сжалься над нами! Я в отчаянии, но я все-таки не могу поверить, что он действительно мертв!»

В тот же день царица послала мужу еще две телеграммы:

«Немедленно вышли Воейкова, нам нужна его помощь, потому что Распутин прошлой ночью исчез. Мы полагаемся на милость Божию. В деле замешаны Феликс и Дмитрий».

«Протопопов делает все, что в его силах. Феликса, собиравшегося уехать в Крым, задержали. Я жду твоего возвращения. Господи, помоги нам!»

Телеграмма императрицы от 18 декабря:

«Я молилась в домашней часовне. След Распутина еще не найден. Полиция продолжает поиски. Я боюсь, что эти двое презренных негодяев совершили что-то ужасное, но еще не потеряла последнюю надежду. Выезжай сегодня, потому что я очень нуждаюсь в тебе».

17 и 18 декабря прошли в отчаянии и неизвестности, пока Протопопов не сообщил императрице, что найден труп Распутина. После того как у Петровского моста обнаружили галошу Распутина, полицейские сразу же велели разбить лед на Неве и привели несколько ныряльщиков. Вскоре те выловили тело. Ноги и руки у Распутина были связаны веревкой, а тело покрывали множественные огнестрельные и ножевые раны. Но тем не менее, Распутин явно еще был жив, когда его бросали в Неву, так как одна его рука почти высвободилась из пут, а легкие были наполнены водой.

Труп немедленно со всей секретностью доставили в приют ветеранов Чесмы, что находился за чертой города по дороге в Царское Село; там тело исследовал профессор Носоротов и составил протокол о ранениях и заключение о смерти.

Когда императрица наконец узнала, что нашли труп, она приказала, чтобы сестра Акулина, та самая монахиня, которую Распутин вылечил в Охтойском монастыре, отдала убитому последний долг. Сестра Акулина всю ночь бодрствовала у тела старца, обмыла его и надела новую одежду, в руку вложила Распятие, а рядом положила прощальные письма императрицы:

«Мой дорогой мученик, — гласили последние слова царицы ее „другу“, — благослови меня на трудном пути, который мне еще предстоит пройти, и на Небесах в своих святых молитвах помни о нас! Александра».

На следующее утро сестра Акулина на машине привезла гроб с телом старца в Царское Село. Полиция, чтобы предотвратить волнения, распространила слух, будто тело будет отвезено в Покровское. На деле же похороны состоялись туманным холодным зимним утром 21 декабря в парке Царского Села. Гроб предали земле в том месте, где прежде Анна Вырубова хотела основать приют для инвалидов. В траурной церемонии приняли участие царская чета, великие княгини, Анна, Протопопов, адъютанты Леман и Мальцев, а также дочери старца и сестра Акулина. Прежде чем закрыли гроб, Матрена положила на грудь старцу образок, который императрица привезла из Новгорода, затем придворный духовник отец Василий прочитал последнюю молитву, и бренные останки Григорий Распутина были преданы земле.

Желая общаться с людьми, любившими ее «друга»; императрица велела дочерям Распутина почаще приезжать в Царское Село. И они, и великие княгини старались утешить горюющих девушек, а императрица не раз говорила, что постарается заменить им отца.

Отвратительное преступление, жертвой которого пал Григорий Ефимович, с самого начала вызвало сильное негодование и возмущение императора. По возвращении из Ставки он встретил придворных словами:

— Мне стыдно перед всей Россией за то, что мои родственники запятнали руки в крови этого человека.

Император одобрил все меры, принятые его супругой в его отсутствие против убийц. И великий князь Дмитрий, и князь Юсупов находились под строгим контролем и домашним арестом. Князь Юсупов сразу же после свершения преступления отправился во дворец Дмитрия Павловича, так как полиция не имела туда доступа, там друзья вместе ожидали решения своей судьбы. Между тем развернулась острая борьба между царской четой и партией великих князей. Царь Николай требовал наказать обоих преступников, не считаясь ни с чем, но это решение вызвало бурное негодование великих князей. В частности, великий князь делал все для прекращения дела против убийц: он отыскал министра юстиции Добровольского, гневно разнес его и в грубой манере приказал немедленно остановить судебный процесс. Но министр не дал запугать себя, сослался на особые приказы государя и добился, чтобы великий князь обратился лично к царю. Разговор с царем был настолько бурным, что крики разносились далеко за пределами кабинета, ну и, конечно, все закончилось тем, что царь указал ему на дверь.

Тем не менее, слабая воля царя сказалась и на этот раз: в конце концов он дал себя уговорить, отказался от намеченного ранее строгого наказания и ограничился ссылкой великого князя в Персию, а князя Юсупова в собственное удаленное имение. Каким бы мягким ни было наказание, оно все-таки вызвало у великих князей озлобление, и все члены императорского дома потребовали отмены ссылки Дмитрия. Но царь лишь написал на полях прошения: «Ни у кого нет права убивать!» и не отменил своего приказа.

* * * *

«Патриотический геройский поступок» князя Юсупова и его сообщников вскоре показал, чем он был на самом деле: настоящей подлостью, трусливым убийством из-за угла. Поведение заговорщиков после совершения преступления сработало против них. Ведь эти «патриоты» совсем не собирались открыто сознаться в содеянном и ответить за него; напротив, они лихорадочно пытались отвести от себя всякие подозрения, лгали без стыда и совести, чтобы обезопасить себя.

Князь Юсупов, молодой дворянин, родственник царя, не колеблясь ни минуты, присягнул перед императрицей, обманывая ее, и уже в следующую минуту его клятвы были признаны необоснованными. Он предпочел сохранить правду для последующих, уже тогда задуманных мемуаров.

Так же, как и он, вели себя и его сообщники: ни великий князь Дмитрий, ни хвастливый депутат Думы Пуришкевич не посовестились упорно отрицать очевидную правду.

Народ своей здоровой интуицией сразу понял, что в данном случае не может быть и речи о героическом поступке, это просто заурядное преступление. Конечно, падкая до сенсаций столичная публика, ликуя, приветствовала убийц, отдельные возбужденные и честолюбивые горожане заговаривали друг с другом на Невском проспекте, поздравляя с убийством Распутина, потому что бесконечные пересуды в салонах и выступления в Думе создали Распутину славу настоящего преступника. Все те, кто тщетно стремился через посредничество старца к новым должностям, получению концессий или заключению грязных сделок, теперь громко кричали об освобождении отечества от кошмара.

Совершенно по-иному убийство старца подействовало на простых крестьян. Для них Григорий Ефимович всегда был одним из них, мужицким заступником при дворе, единственным среди всех этих знатных и богатых господ, действительно защищающим интересы народа. Крестьяне любили своего старца, приняли известие о его убийстве как величайшую несправедливость и глубокую обиду. В тысячах сибирских изб оплакивали Григория, этого крестьянина, ушедшего в Петербург, чтобы открыть царю истину о жизни народа, за что его и убили придворные.

Многие суеверные люди из провинции видели в убийстве Распутина даже роковое знамение и озабоченно повторяли его слова: «Если я умру, то и царь вскоре лишится своей короны!»

Глава пятнадцатая

Корабль смерти

На Путиловском заводе, Балтийской верфи и Выборгской стороне начались опасные волнения: недовольные рабочие проводили собрания, бастовали, ораторы призывали к мятежу, к борьбе против роста цен, правительства, даже против царя. Полиция требовала помощи армии, но вызванные войска стреляли по полицейским, а не по мятежникам.

«Какое страшное время мы сейчас переживаем! — пишет императрица супругу. — Я чувствую тебя и страдаю с тобой еще больше, чем могу выразить словами. Но что я могу поделать? Мне остается только молиться. Наш дорогой друг Распутин молится за нас, теперь он еще ближе к нам. Но как бы хотелось услышать его спокойный, утешающий голос.

22 февраля 1917 года».

В последующие дни и недели возмущение росло прямо на глазах. В Петрограде царил жуткий холод, не было дров. Люди голодали, не было хлеба. Бедные люди осаждали булочные, приходилось стоять ночами в длинных очередях; часто толпа теряла терпение и, не долго думая, грабила булочные. Царица не раз вспоминала слова Григория Ефимовича, сказанные императору незадолго до смерти, что самое важное прийти на помощь бедным и голодным, «чтобы народ не потерял веру в любовь царя». Теперь Распутин был мертв, к его совету не прислушались, и последствия не заставили себя ждать. Народ выходит на массовые демонстрации, требуя хлеба и мира, на Невском проспекте почти ежедневно проходили вооруженные столкновения, полицейских избивали и даже убивали. Волнение все более переходило в выступление против целой системы, против правительства, царя. Демонстранты пели «Марсельезу» и бурно требовали отставки министров и отречения царя. Правительство уже не могло справиться с ситуацией, оно самораспустилось, министры бежали по одиночке. Вскоре восстал гарнизон, даже лейб-гвардия под барабанный бой перешла на сторону революционеров.

В это критическое время император находился в Ставке, далеко от Петрограда. Уже после первых волнений он заметил своему окружению, что охотно готов отречься, если народ этого действительно хочет. Он готов вернуться в Ливадию и там посвятить себя милому сердцу цветоводству. Но когда из столицы стали поступать все более тревожные сообщения, он, как и раньше часто случалось, изменил свое решение и велел направить в Петроград наскоро укомплектованную армию, приказав оружием подавить восстание. Но и эта армия без борьбы перешла на сторону революционеров, и тогда император вынужден был признать, что его положение стало безнадежным. 15 марта он в купе дворцового поезда на маленькой станции между Ставкой и Царским Селом передал делегату Думы акт об отречении.

22 марта бывший царь в качестве пленника нового правительства вернулся в Царское Село, где его семья уже находилась под строгим военным контролем. В ночь с 22 на 23 марта толпа восставших солдат ворвалась во дворцовый парк, разворотила могилу Распутина, выкопала гроб и увезла в лес под Парголово. Там был сложен огромный костер, в него бросили полуистлевшие останки старца, облили бензином и сожгли.

* * * *

Уже пять месяцев императорская семья находилась во дворцовом плену Царского Села. И вот вечером 13 августа дворцовый комендант сообщил, что они должны собраться к отъезду, так как Временное правительство намерено выслать их из Петрограда этой же ночью. Как императрица узнала от одного охранника, их должны были увезти в Сибирь, в Тобольскую губернию, где в дальнейшем решили содержать под арестом.

Как странно, это был тот самый район, откуда родом был Распутин, откуда он пришел к ним, чтобы помочь в трудный момент! Царица использовала последние часы своего пребывания в том месте, где провела «двадцати три счастливых года», чтобы проститься со всем, что было ей дорого. На прощание она написала несколько строк верной Ане, которая уже много месяцев находилась в заключении в Петропавловской крепости.

«Мне известна твоя новая большая печаль, между нами ляжет огромное расстояние. Мы еще не знаем, куда нас привезут, нам это сообщат лишь в пути. Так же неизвестно, как долго нас будут держать вдали от Петербурга. Но я предполагаю, что наш путь лежит туда, где ты недавно была. Блаженная душа нашего друга зовет нас…»

Наступила полночь, когда царская семья закончила сборы. Тут доложили о визите нового министра юстиции революционного правительства Керенского. Они собрались в большой полукруглой приемной, появился министр и сообщил решение Временного правительства:

— Семью гражданина Романова выслать в Сибирь.

В пять часов утра Николай, Александра и дети сели в машину, под охраной были доставлены на вокзал и размещены в вагоне. 17 августа они прибыли в Тюмень, там их уже ждал пароход «Русь», который должен был доставить их в Тобольск.

На следующее утро они узнали, что корабль вот-вот пройдет мимо села Покровского; ими овладела невыносимая печаль. Как все-таки замечательно распорядился Господь, что они, лишенные трона, униженные, под арестом проплывали мимо того места, из которого Григорий Ефимович простым странником, в грубых сапогах и жалкой крестьянской шубейке пришел в императорский дворец!

Уже на берегу показалось аккуратное небольшое село с колокольней на холме и широким светлым проселком. Там стоял его дом: высокий, двухэтажный, он возвышался над остальными избами.

Собравшись на палубе, они все смотрели вслед селу. Аня не однажды была там по поручению императрицы, жила в доме Распутина, как он и его домочадцы, спала на простых тюфяках и вместе с ним и другими рыбаками ходила на берег Туры. Аня много рассказывала своим царственным друзьям о Покровском и о жизни старца. Поэтому они знали каждую мелочь!

С особым любопытством и волнением смотрел маленький Алеша на село, проплывавшие мимо дома. Значит, это было то сказочное место с таинственной конюшней, говорящими лошадьми, окруженное бескрайними степями, в которых росли цветы, и у каждого была душа, словно у человека! Это было то место, о котором милый, добрый отец Григорий так много рассказывал больному мальчику и о котором он сказал: «Вся эта сказочная страна принадлежит твоим папе и маме и когда-нибудь будет принадлежать тебе». Но теперь Алексей уже был большим мальчиком и знал, что папа, мама и он стали всего лишь бедными сосланными пленниками.

Корабль уже давно проплыл мимо маленького села, а они все говорили о Григории, вспоминали, что он делал, что сказал. Теперь императрица вспомнила рассказ Ани еще задолго до страшной беды: с двумя знакомыми Григорий проходил мимо Петропавловской крепости, внезапно остановился и взволнованно воскликнул: «Я вижу много замученных людей, людские толпы, груды тел! Среди них много великих князей и сотни графов! Нева стала совершенно красной от крови!»

Как странно звучало это теперь, когда предсказание исполнилось! Еще раз они посмотрели назад, туда, где за поворотом реки скрылось Покровское, и затем совершили краткую молитву, которой их научил Григорий Ефимович. Пароход медленно плыл вперед. Вдалеке, в сумерках летнего вечера постепенно появлялись очертания Тобольского Кремля. Корабль, везший навстречу неведомой судьбе последнего российского императора и его семью, медленно растворился в вечерних сумерках.

Список источников и другой литературы

Кроме частных докладов и сообщений лиц, имевших отношение к Распутину, автор в своей работе использовал приведенные ниже источники:

Подлинные показания, доклады и письма знавших Распутина

1. Документы Священного Синода о принадлежности Распутина к сектантам. Государственный архив, Москва.

2. Александра Федоровна, царица, письма к царю. Государственное издательство, Москва, 1923 г. (на немецком языке в издательстве Ульштейн; на немецком языке, срочные телеграммы царю от 17.12.1916, 18.12.1916, 19.12.1916).

3. Анастасия Николаевна, великая княжна, письма Распутину, 1908—1909 гг.

4. Архив тибетского чудо-врачевателя Бадмаева (предоставленный Сементковским). Москва, 1926 г.

а) Письма Бадмаева Распутину и Илиодору, 1912 г.

б) Доклад Бадмаева царю от 17.02.1912 г.

в) Доклад Бадмаева о лечении наследника от 9.10.1912 г.

г) Письма Бадмаева Анне Вырубовой от 24.02.1916 г. и 9.03.1916 г.

д) Письма Бадмаева царю от 24.03.1916 г.

е) Письма Бадмаева царю от 22.04.1916 (приложение к брошюре «Конец войны»).

ж) Письма Бадмаева Анне Вырубовой от 9.09.1916 г.

з) Доклад Бадмаева царю о заседании Государственного совета от 26.12.1916 г.

и) Письмо Бадмаева царю от 8.02.1917 г. (приложение к брошюре «Мудрость русского народа»).

к) Письмо Бадмаева царю от 20.02.1917 г., касающееся строительства Мурманской железной дороги.

л) Письмо Бадмаева Александру III о задачах российской политики на Дальнем Востоке, о проекте Транссибирской железной дороги, об отношении китайского народа к христианству и о возможности присоединения к России Монголии и Тибета. 13.02.1893 г.

м) Доклад министра Витте Александру III о предложениях Бадмаева относительно Дальнего Востока.

н) Письмо Бадмаева Александру III от 27.07.1893 г.

о) Письмо Бадмаева Александру III от 26.10.1893 г.

п) Доклад Бадмаева Александру III о японско-китайской войне и задачах российской политики в Азии, 22.02.1895 г.

р) Письма Бадмаева Николаю II от 2.03. и 30.04.1895 г.

с) Доклад Бадмаева Николаю II о своем путешествии в Китай и Монголию, 15.01.1897 г.

т) Доклад Бадмаева начальнику Генерального штаба Сухомлинову с предложением проекта железнодорожной линии к границе Монголии (совместный проект Бадмаева и генерала Курлова).

5. Арнольди, коллежский асессор, записи о сектантах Костромской губернии.

6. Белецкий С.П., вице-министр, «Григорий Распутин». Издательство «Былое», Москва, 1923 г.

7. Бьюконен Джордж. «Моя миссия в России». Культурно-политическое издательство, Берлин, 1926 г.

8. Булатович (монах Антониус). «Оправдание веры в имени Божием», «Оправдание веры в непобедимой силе».

9. Васильчикова Мария, Ее высочество, бывшая придворная дама царицы. Записки и страницы дневника (оригинал находится в собственности автора).

10. Витте, граф. «Воспоминания». Издательство Ульштейн, Берлин, 1923 г.

11. Вырубова Анна. «Слава и падение Романовых». Издательство «Амальтей», Вена, 1927 г.

12. Жильяр П. «Царь Николай и его семья». Издательство «Русь», Вена, 1921 г.

13. Дьянумова Е. «Мои встречи с Распутиным». Петроград, 1923 г.

14. Елизавета Федоровна, великая княгиня. Телеграмма великому князю Дмитрию Павловичу и княгине Юсуповой от 18.10.1916 г.

15. Илиодор (Сергей Труфанов). Письмо о Распутине, письмо Бадмаеву, «Святой дьявол», «Голос минувшего», № 3, Петербург, 1917 г. Заявление придворной канцелярии о Распутине, 1.01.1912 г.

16. Комаров-Курлов, генерал. «Конец российского царизма». Издательство «Шерль», Берлин, 1920 г.

17. Мельник Татьяна. «Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции», Белград, 1921 г.

18. Минервин, священник. Заявление в прокуратуру Нижнего Новгорода в 1850 г. о пророке-хлыстовце Радаеве.

19. Министерство иностранных дел, Петербург. Акты о предыстории начала войны, Государственный архив.

20. Нарышкина Елизавета, Ее высочество, бывшая придворная дама. Записки (оригинал находится у автора).

21. Николай II. Дневник (изданный С. Мельгуновым). Ульштейн, Берлин, 1923 г.

22. Н.Н. «У Григория Распутина» (статья). «Новое время», 1912 г., № 1290 и 1298.

23. Н.Н. Анонимное письмо князю Юсупову от 3.01.1917 г., подписанное «голосом народа».

24. Н.Н. «Анна Вырубова и Григорий Распутин». Петроградская газета, 23.03.1917 г.

25. Ольга Николаевна, великая княжна. Письма Распутину, 1909 г.

26. Палей, княгиня. «Воспоминания о России». Книжное издательство, Париж, 1923 г.

27. Палеолог Морис. «При дворе во время мировой войны». Издательство Ф. Брукман, Мюнхен, 1926 г.

28. Преображенцев. «Признания бывшего сектанта». Журнал Тульского епископства, 1867—1869 гг.

29. Протоколы тайной охраны Распутина от 1.01.1915 г. до 10.02.1916 г. (подписанные Корниловым). Государственный архив, Москва.

30. Протоколы расследования убийства Распутина особым жандармским корпусом, полковник Р. К. Попов:

а) показания племянницы Распутина Анны Николаевны;

б) показания дочери Распутина Варвары Григорьевны;

в) показания дочери Распутина Матрены Григорьевны;

г) показания М.Е. Головиной;

д) показания М.В. Журавлевой;

е) показания Е.Е. Потениной;

ж) показания Ф.А. Коршунова;

з) показания Ф.Ф. Юсупова;

и) показания Ф. Кузьмина, охранника моста;

к) показания В.Ф. Кордюкова, полицейского;

л) показания И.Е. Нефедова, слуги Юсупова;

м) показания И.И. Бобкова, швейцара во дворце Юсупова.

31. Протокол о сожжении останков Распутина от 11.03.1917 г. Музей Революции, Ленинград.

32. Протопопов А.Д. Письмо Бадмаеву, 1903 г., телеграммы от 16.04. и 7.07.1903 г., служебная записка в Министерство внутренних дел № 573 по поводу расследования убийства Распутина.

33. Пуришкевич В.Н. «Дневник». Издательство «Национальная реклама», Рига.

34. Распутин Григорий Ефимович. Письма и телеграммы Бадмаеву, письма и телеграммы царю, «Мои размышления и наблюдения. Короткое описание путешествия по святым местам и вызванные этим мысли о религии», Москва, 1911 г.

35. Распутина Матрена Григорьевна. Дневник. «Правда о Распутине». Издательство «Древняя Русь», Гамбург.

36. Ростовский Д. «Исследования о сектантах, их цели и дела». Москва, 1824 г.

37. Руднев В.М. Председатель комиссии по расследованию об исполнении служебных обязанностей бывшими царскими министрами, результаты расследования. Москва, 1917 г.

38. Сергучев Е., священник. «Исследования секты хлыстов» и заявление в Синод. Румянцевский музей, Москва.

39. Жуковская В. А. Записки (оригинал находится в собственности автора).

40. Юсупов Ф. «Как я убил Распутина». «Воскресная хроника», май-июнь 1927 г., Лондон; письмо царице от 30.12.1916 г.

Книги о Распутине и другая литература

1. Алмазов В. «Распутин и Россия».[4] Издательство «Амальтей», Вена, 1923 г.

2. Арндт А. «Сектантство в русской церкви». Журнал католического богословия, Инсбрук, 1890 г.

3. Барсов Н. «Песни божьих людей». Записки императорского Российского географического общества. Петербург, 1871 г.

4. Бехтерев. «Распутин и дамы высшего света». Петроградская газета 21.03.1917 г.

5. Бецкий К. и Павлов П. «Российский Рокамболь». Издательство «Былое», Петроград, 1919 г.

6. Бинштон. «Распутин». Париж, 1917 г.

7. Бонч-Бруевич В. «Из жизни сектантов». Государственное издательство, Москва, 1922 г.

8. Геринг Е. «Секты в русской церкви», Ф. Рихтер, Лейпциг, 1898 г.

9. Геббель-Эмбах Н. «Российские сектанты». «Современные вопросы христианской народной жизни», том 8, тетрадь 4, Гейльбронн, 1883 г.

10. Гросберг Оскар. «Конец Григория Распутина», газета «Возвращение». 27.07. —3.08.1924 г., Мюнхен.

11. Гарнан А. «Монашество, его идеалы и история». 1886 г.

12. Гиппиус Зинаида. «Домик Ани». Издательство «Вестник Франции», август 1923, Париж.

13. Демичер Ф. «Статьи об истории сектантства в средние века». Мюнхен, 1890 г.

14. Добровольский Е. «Божьи люди». Казань, 1869 г.

15. Долгорукий С. «Россия перед крахом». Издательство «Смоковница», Париж, 1926 г.

16. Дубенский Д. «Как Россия пришла к перевороту». «Русская летопись», том III, Париж, 1922 г.

17. Евреинов Н. Н. «Распутин». Издательство «Былое», Ленинград.

18. Контарович. «Александра Федоровна Романова». «Былое», Москва, 1922 г.

19. Кессель Е. и Извольский Г. «Слепой царь». Издательство «Франция», Париж, 1927 г.

20. Клейнмихель, графиня. «Воспоминания об исчезнувшем народе». Издательство «Калман-Леви», Париж, 1927 г.

21. Муравьев. «История российской церкви». Карлсруе, 1857 г.

22. Ношивин Е. «Распутин» (роман). Издательство «Финенгер», Лейпциг, 1925 г.

23. Олисс Шарль. «Тайна Распутина». Париж, 1918 г.

24. Пфицмауер А. «Божьи люди и старцы в России». Сочинения Академии наук, Вена, 1883 г.; «Новые учения российских божьих людей». Вена, 1883 г.; «Поэзия чувств у хлыстов». Вена, 1885 г.

25. Протопопов Г. «Изучение истории мистических сект в России». Сочинения Киевской духовной академии, 1867 г.

26. Северан Е. В. «Российские секты божьих людей». Издательство «Корнели», Париж, 1906 г.

27. Слием-Бенарно М. «Прах царской монархии». Издательство «Амальтей», Вена, 1927 г.

28. Таубе О. «Распутин». Издательство «Г. Г. Бек», Мюнхен, 1923 г.

29. Толстой А.Н. и Щеголев. «Распутин» (пьеса). Издательство «Мерлин», Гейдельберг, 1926 г.

30. Филарет. «История церкви в России». Франкфурт, 1872 г.

1

Вы, я нахожу вашу манеру говорить довольно забавной, мадам. Вы, вы обращаетесь к человеку, не называя его по имени… (фр.)

2

Прошу меня извинить, дорогая Ольга Владимировна, я не хотела обидеть вас (фр.).

3

О! Сделайте одолжение, не извиняйтесь (фр.).

4

Произведения чисто тенденциозного характера, не имеют документальной ценности.

Content

Рене Фюлепа-Миллера
«Святой дьявол: Распутин и женщины»

Предисловие

Глава первая Лица Распутина

Глава вторая Годы учения и странствий

Глава третья Проповедник из «подполья»

Глава четвертая Перед верховным духовенством

Глава пятая Роковая идиллия в Царском Селе

Глава шестая Друг

Глава седьмая Покаяние великого грешника

Глава восьмая Записки с лестничной клетки

Глава девятая Отец Григорий принимает

Глава десятая «Святилище»

Глава одиннадцатая Танцующий старец

Глава двенадцатая Мятеж против «Святого дьявола»

Глава тринадцатая Великая рыбная трапеза

Глава четырнадцатая Убийца с гитарой

Глава пятнадцатая Корабль смерти

Список источников и другой литературы

1