Луис ФИТЦХЬЮ

ШПИОНКА ГАРРИЕТ

Книга первая

Глава первая

Гарриет пыталась объяснить Спорти, как играть в Город:

— Пойми, сначала придумываешь название Города. Потом записываешь имена всех жителей. Только не слишком много имен, а то будет трудно играть. Ну, скажем, двадцать пять.

— Угу, — Спорти подбрасывал футбольный мяч. Дети стояли во дворе дома, где жила Гарриет, на Восточной Восемьдесят Седьмой улице Манхеттена[1].

— Теперь, когда ты знаешь, кто там живет, надо придумать, чем они занимаются. Мистер Чарльз Хенли, к примеру, владелец автозаправки на углу, — задумчиво продолжала Гарриет, притулившись спиной к большому дереву. Она так низко склонилась над блокнотом, что ее прямые волосы касались страниц.

— А как насчет погонять мяч? — спросил Спорти.

— Слушай, Спорти, в такую игру ты еще не играл, это очень здорово. Вот тут, у подножья горы, автозаправка. Ну, если там что-нибудь произойдет, ты знаешь, где она находится.

Спорти взял мяч под мышку и придвинулся к девочке.

— Так тут же ничего нет, кроме дерева и корней. Откуда ты взяла гору?

— Вот тут гора. Отныне и навеки это гора. Усек? — Гарриет уставилась на мальчика.

Спорти шагнул назад.

— По мне, так вылитый корень дерева, — пробормотал он.

Гарриет откинула волосы и серьезно взглянула на него:

— Слушай, Спорти, ты кем собираешься быть, когда вырастешь?

— Ну как, кем? Сама знаешь — футболистом.

— Ну да, а я писательницей. И если я говорю, тут гора, значит, тут гора, — весьма довольная собой, она снова уткнулась в блокнот и занялась своим Городом.

Спорти опустил мяч на траву, присел на корточки и заглянул Гарриет через плечо, пытаясь увидеть, что та с бешеной скоростью писала.

— Ну вот, как только у тебя есть имена всех мужей, жен и детей, пора заняться профессиями. Нам нужен доктор, и адвокат, и…

— И вождь индейцев, — вставил Спорти.

— Ну нет. Кто-нибудь, кто на телевидении работает.

— А с чего ты взяла, что у них есть телевизоры?

— Я сказала есть, значит, есть. Кроме того, нужно, чтобы там был мой отец.

— Тогда вставь и моего. Пусть там будет писатель.

— Хорошо, пусть будет мистер Джонатан Фишбейн, писатель.

— И пусть у него будет сын, который всегда для него готовит, — Спорти раскачивался, сидя на корточках и продолжая нараспев. — Пусть ему будет одиннадцать, как мне, и пусть его мама их бросила и забрала все деньги, и пусть он, когда вырастет, станет футболистом.

— Не-е-е-е, — с отвращением произнесла Гарриет. — Тогда это не придуманное, понимаешь?

— Нет, — помедлив, ответил мальчик.

— Послушай, Спорти. Теперь, когда мы все записали, я тебе объясню, как это здорово, — по-деловому начала Гарриет. Она было выпрямилась, но тут же опустилась на коленки в мягкую сентябрьскую пыль и привалилась животом к огромному корню дерева. Она то и дело заглядывала в блокнот, но чаще говорила, уставившись на поросшую мхом впадину между корнями, туда, где находился ее Город. — Ну вот, однажды вечером, очень поздно, мистер Чарльз Хенли был на автозаправке. Он совсем было собрался выключить везде свет и отправиться домой, потому что уже пробило девять вечера и пора было идти спать.

— Но он же взрослый, — возразил Спорти, уставившись на то место, где предполагалось быть автозаправке.

— В этом Городе все ложатся спать в девять тридцать, — решительно объявила Гарриет.

— Ну-ну, — Спорти продолжал раскачиваться на пятках. — Мой отец идет спать в девять утра. Я с ним иногда сталкиваюсь, когда встаю.

— А в больнице доктор Джонс занимается миссис Харрисон, она собирается родить ребеночка. Вот тут Катервильская больница, — показала девочка. Спорти уставился на другой корень дерева.

— А что делает мистер Фишбейн, писатель?

Гарриет ткнула пальцем в центр города.

— Сидит в городском баре, вот тут, — Гарриет, как завороженная, глядела на Город. — И вот что случилось. Когда мистер Хенли уже почти закрылся, к заправке подкатил длинный старый кадиллак, а в нем мужчины с ружьями. На бешеной скорости подъехали, и мистер Хенли ужасно испугался. Выпрыгнули из машины, ворвались на автозаправку и взяли все деньги. Мистер Хенли не мог даже пошевельнуться. Потом заправились бензином, конечно же, не заплатили и исчезли в ночи, оставив мистера Хенли связанного и с кляпом во рту.

— А что потом? — Спорти даже рот открыл от волнения.

— А ту самую минуту миссис Харрисон родила ребеночка, и доктор Джонс сказал: «Замечательная девочка, миссис Харрисон, ну, просто великолепная, ха-ха-ха».

— Пусть это будет мальчик.

— Нет, девочка. У нее уже есть мальчик.

— А как она выглядит, эта девочка?

— Ужасно страшненькая. А теперь, в эту самую минуту, совсем в другой части Города, вот тут, за заправкой, где начинается гора, грабители остановились у фермы. Ее хозяин — старый фермер Додж. Они вошли и видят, что он ест овсянку, потому что у него зубов давно нет. Они бросили кастрюльку с овсянкой на пол и потребовали другой еды. Но у него ничего не было, только овсянка, так что они его побили. И решили переночевать там. Так вот, в эту самую минуту начальник полиции Катервиля, сержант Герберт, решил прогуляться по главной улице. Он почувствовал, что происходит что-то не то, и решил проверить…

— Гарриет! Не сиди в пыли, — послышался резкий голос из окна третьего этажа.

Гарриет посмотрела вверх. На лице ее промелькнула тревога.

— Ой, Оле-Голли, я вовсе не сижу в пыли.

Лицо няни, показавшееся в окне, никто бы не назвал красивым, но как бы оно ни хмурилось, через все его острые углы и складки проступала доброта.

— Гарриет Велш, а ну, поднимись с колен.

Гарриет немедленно встала на ноги.

— Послушай, нам тогда придется играть в Город стоя, — жалобно произнесла она.

— Ну, и отлично, — донесся резкий голос, и голова исчезла.

Спорти тоже встал с колен.

— Почему бы нам тогда не сыграть в футбол?

— Смотри, если я сяду вот так, я не буду в пыли, — она примостилась на корточках рядом с Городом. — Ну вот, он почувствовал, что происходит что-то не то…

— Как он почувствовал? Он же ничего не видел, это же совсем в другом месте.

— Ну, просто почувствовал. Он хороший начальник полиции.

— Ну-ну, — с сомнением пробормотал Спорти.

— Поскольку он единственный полицейский в городе, он пошел с обходом и всех, кого встретил, позвал на помощь, говоря: «Что-то подозрительное происходит в городе. Я это нутром чую». И все пошли за ним и оседлали коней…

— Коней? — закричал мальчик.

— Ну, влезли в большую машину и поехали по городу, пока…

— Гарриет, — хлопнула задняя дверь дома, и Оле-Голли решительно направилась к детям. Большие черные ботинки резко постукивали по брусчатке двора.

— Эй, куда это ты? — спросила Гарриет, вскакивая. Оле-Голли была одета как для улицы. У Оле-Голли всегда была одна одежда для дома и другая для улицы, хотя нельзя было догадаться, что на ней надето — юбка, свитер или жакет. Сейчас это было нечто вроде старого одеяла, бесконечный кусок материи, в который она завернулась, как в кокон. Она называла свое одеяние просто — ВЕЩИ.

— Я собираюсь кое-куда тебя отвести. Надо тебе повидать свет. Тебе уже одиннадцать, пора на что-нибудь посмотреть, — она встала рядом с детьми, такая высокая, что взглянув на нее, они увидели за ее спиной голубое небо.

Гарриет кольнуло чувство вины. Она уже повидала куда больше, чем Оле-Голли догадывалась. Но она ничего не сказала, только «Ага!», и от восторга пару раз подпрыгнула.

— Возьми куртку. И поторапливайся. Мы прямо сейчас уходим, — Оле-Голли все делала прямо сейчас. — Пойдешь с нами, Спорти, тебе тоже не повредит взглянуть на мир.

— Я должен быть домой к семи, чтобы ужин приготовить, — вскочил на ноги Спорти.

— Мы вернемся задолго до того. Мы с Гарриет ужинаем в шесть. А вы почему едите так поздно?

— Он сначала пьет коктейль. А я ем оливки и орешки.

— Хорошо. Ну, давайте, надевайте куртки.

Дети ринулись в дом, с шумом хлопнув дверьми.

— Это что за грохот? — прошипела кухарка, едва успев повернуться, чтобы заметить, как они стрелой пролетели по кухне и понеслись наверх. Комната Гарриет была на самом верху, так что им пришлось пробежать три пролета лестницы. Они совсем запыхались, пока добрались туда.

— А куда мы идем? — прокричал Спорти вслед бегущей девочке.

— Не имею понятия, — врываясь в комнату, пропыхтела в ответ Гарриет, — но у Оле-Голли всегда в запасе что-нибудь интересненькое.

Спорти схватил куртку и уже рванулся вниз, но тут Гарриет спохватилась:

— Подожди, я не могу найти блокнот.

— А на что он тебе? — закричал Спорти с полдороги.

— Я без него никуда не хожу, — раздался полузадушенный голос.

— Да пошли уже, Гарриет.

Тут из комнаты послышался звук, будто упало что-то тяжелое.

— Гарриет? Ты что, свалилась?

Еле слышный голос с облегчением произнес:

— Я его нашла. Завалился за кровать, — тут девочка появилась, крепко держа зеленый блокнот.

— У тебя их, наверно, сотни, — сказал Спорти, пока они бежали вниз.

— Нет, только четырнадцать. Это номер четырнадцатый. Откуда у меня возьмутся сотни? Я начала работать, когда мне исполнилось восемь, а сейчас только одиннадцать. У меня бы даже не было так много, если бы поначалу я столько всего не писала, так что один мой ежедневный маршрут занял целый блокнот.

— Ты каждый день следишь за одними и теми же людьми?

— Ага. В этом году у меня там семья Дей Санти, Малыш Джо Карри, семья Робинсонов, Гаррисон Витерс и еще один новый человек, миссис Пламбер. С миссис Пламбер труднее всего, поскольку приходится подглядывать через щелку в подъемнике для посуды.

— Можно мне как-нибудь пойти с тобой?

— Да нет, дурачок. Шпионы не ходят с друзьями. Если нас будет двое, нас смогут застукать. Почему бы тебе не завести свой собственный маршрут?

— Иногда я гляжу в окно и наблюдаю, что происходит в окне напротив.

— И что там происходит?

— Да ничего. Мужчина возвращается домой и опускает занавески.

— Не слишком интересно.

— Да уж, не слишком.

Оле-Голли ждала их у двери, постукивая каблуком по брусчатке. Они отправились по Восемьдесят Шестой улице, сели в автобус, затем вошли в метро. Они уселись в вагоне рядком, Оле-Голли, Гарриет, а за ней Спорти. Оле-Голли смотрела прямо перед собой, Гарриет с бешеной скоростью записывала что-то в блокнот.

— Что ты там пишешь? — спросил Спорти.

— Описываю людей, которые сидят напротив.

— А зачем?

— Ну, Спорти, — Гарриет просто из себя вышла, — пойми, я их увидела и хочу запомнить. — Она снова уставилась в блокнот и продолжала писать:

ЧЕЛОВЕК В БЕЛЫХ НОСКАХ, НОГИ ТОЛСТЫЕ. ЖЕНЩИНА С КОСЫМ ГЛАЗОМ И ДЛИННЫМ НОСОМ. ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ МАЛЕНЬКИЙ МАЛЬЧИК С ТОЛСТОЙ МАМАШЕЙ. У НЕЕ СВЕТЛЫЕ ВОЛОСЫ, И ОНА ВСЕ ВРЕМЯ ВЫТИРАЕТ ЕМУ НОС. СМЕШНАЯ ДАМА, ПОХОЖА НА УЧИТЕЛЬНИЦУ И ЧИТАЕТ. НЕ ДУМАЮ, ЧТОБЫ МНЕ ХОТЕЛОСЬ БЫ ЖИТЬ ТАМ, ГДЕ ВСЕ ОНИ ЖИВУТ, И ДЕЛАТЬ ТО, ЧТО ОНИ ДЕЛАЮТ. ГОТОВА ПОКЛЯСТЬСЯ, ЧТО МАЛЬЧИШКА ВСЕ ВРЕМЯ РЕВЕТ, А ЖЕНЩИНА С КОСЫМ ГЛАЗОМ СТРАШНО НЕ ЛЮБИТ ГЛЯДЕТЬ НА СЕБЯ В ЗЕРКАЛО.

Оле-Голли повернулась к ним и сказала:

— Мы едем в Фар-Рокавей[2]. Это еще три остановки. Я хочу, чтобы ты, Гарриет, увидела как живет моя семья.

Гарриет прямо остолбенела от удивления. Она взглянула на Оле-Голли, но та уже снова смотрела в окно. Девочка продолжала писать.

ЭТО ПРОСТО НЕВЕРОЯТНО. У ОЛЕ-ГОЛЛИ ЕСТЬ СЕМЬЯ? Я НИКОГДА ОБ ЭТОМ НЕ ДУМАЛА. У ОЛЕ-ГОЛЛИ ЕСТЬ МАМА И ПАПА? ОНА ДЛЯ ЭТОГО СЛИШКОМ СТАРАЯ. ОНА НИКОГДА О НИХ РАНЬШЕ НЕ ГОВОРИЛА. А Я С НЕЙ ЗНАКОМА С ТЕХ ПОР, КАК РОДИЛАСЬ. ОНА НЕ ПОЛУЧАЕТ НИКАКИХ ПИСЕМ. ПОДУМАЙ ОБ ЭТОМ. ЭТО МОЖЕТ БЫТЬ ВАЖНО.

Они доехали до нужной остановки, и Оле-Голли вывела их из метро.

— Похоже, мы рядом с океаном, — сказал Спорти, идя по тротуару. Легкий, быстро стихнувший ветерок донес до них соленый морской запах.

— Несомненно, — быстро ответила Оле-Голли. Гарриет чувствовала, что в няне что-то переменилось. Она и двигалась быстрее, и голову выше держала.

Они шли по улице, ведущей к океану. Дома, выстроенные из желтоватого кирпича с кое-где разбросанными вкраплениями коричневого, отступали вглубь от тротуара. Перед каждым была небольшая зеленая лужайка. Не слишком красиво, подумала Гарриет, но, может, им так нравится. Все лучше, чем эти сплошные коричневые дома на Манхеттене.

Оле-Голли шла все быстрее и глядела суровей обычного, будто сомневалась, стоило ли приходить сюда. Внезапно она свернула к какому-то большому многоквартирному дому. Не оборачиваясь и не говоря ни слова, она направилась прямо к двери. Спорти и Гарриет последовали за ней вверх по ступенькам к входной двери, а потом через широкий коридор прямо к черному ходу.

«Она с ума сошла», — подумала Гарриет. Девочка и мальчик молча переглянулись. Тут они внезапно поняли, куда Оле-Голли направляется — к маленькому домику, окруженному крошечным садиком, разбитым во дворе большого дома. Дети остановились, не зная, что делать. Маленький домик был похож на деревенский, вроде тех, какие Гарриет видела, когда они летом жили на даче. Некрашеные стены были сероватого цвета сплавной древесины, крыша — темно-серая.

— Входите, цыплятки, пора выпить чашку чая, — замахала им с обветшалого крылечка вдруг развеселившаяся Оле-Голли.

Гарриет и Спорти побежали было к домику, но вдруг опять замерли на месте. Дверь внезапно отворилась, и на крыльце показалась огромная женщина, больше всех, кого Гарриет доводилось видеть раньше.

— Ну, смотри-тка, кто пришел, — наклонилась она, — смотри-тка на этих пострельцов. — Толстое лицо задвигалось в приветливой улыбке, обнажив беззубые десны, и она разразилась пронзительным раскатистым смехом.

Гарриет и Спорти так и стояли, разинув рты от изумления. Толстая дама возвышалась горой, руки в боки, цветастое ситцевое платье и огромная мешковатая кофта. Наверно, самая большая кофта в мире, пришло в голову Гарриет, и башмаки, наверно, самые здоровые. Удивительные башмаки. Длиннющие, черные, разношенные башмаки на шнурках, высокие, до середины икры, они с трудом сходились на толстых лодыжках, где из-под переплетенных шнурков виднелись белые носки. У Гарриет просто руки зачесались описать все это в блокноте.

— Откуда-тка ты взяла таких мальцов? — могучий голос разнесся по всему двору. — Это что, девчонка Велшей? А это ее братишка?

Спорти хихикнул.

— Нет, он мой муж, — прокричала в ответ Гарриет.

Оле-Голли повернулась к ней и мрачно сказала:

— Не воображай о себе слишком много, девочка, не так уж это остроумно.

Толстуха засмеялась, лицо ее снова задвигалось. Гарриет подумалось, что оно похоже на тесто, из которого сейчас испекут большой круглый каравай. Ей хотелось поделиться своими наблюдениями со Спорти, но Оле-Голли уже вела всех в дом. Им пришлось протискиваться мимо толстого живота хозяйки, которая довольно-таки глупо продолжала стоять в дверях.

Оле-Голли направилась прямо к плите и зажгла конфорку под чайником. Потом повернулась к детям и очень по-деловому представила:

— Это моя мать, миссис Голли. Мама — можешь уже закрыть дверь, мама. Это Гарриет Велш.

— Гарриет М. Велш, — поправила девочка.

— Ты прекрасно знаешь, что у тебя нет второго имени, но если тебе так угодно, Гарриет М. Велш. А это Спорти. Как твоя фамилия, Спорти?

— Рок. Саймон Рок.

— Саймон, Саймон, ха-ха-ха, — пропела Гарриет, которой вдруг захотелось сказать какую-нибудь гадость.

— Нечего над чужим именем насмехаться, — повернулась к девочке Оле-Голли. В такие минуты Гарриет всегда знала, что та имеет в виду.

— Я больше не буду, — быстро сказала она.

— Так-то лучше, — Оле-Голли снова улыбнулась. — Теперь пора попить чайку.

— Ну до чего же она миленькая! — Гарриет поняла, что миссис Голли еще не переварила знакомство. Она по-прежнему возвышалась горой, руки-окорока опущены по бокам огромного тела.

— Садись, мама, — мягко сказала Оле-Голли, и миссис Голли села.

Гарриет и Спорти переглянулись. Одна и та же мысль пришла им в голову одновременно. Эта толстая леди не слишком сообразительна.

Миссис Голли села слева от Гарриет. Она склонилась над девочкой и заглянула ей прямо в лицо. Гарриет показалось, что она в зоопарке.

— Ну, Гарриет, оглядись кругом, — сурово сказала Оле-Голли, разливая чай. — Я тебя сюда привела, потому что ты никогда еще не видела такого жилья. Видела ли ты когда-нибудь дом, где только одна кровать, один стол, четыре стула и ванна на кухне?

Гарриет пришлось отодвинуть стул в надежде что-нибудь увидеть. Загораживая полкомнаты, миссис Голли склонялась над девочкой, продолжая ее разглядывать. Комната и впрямь была очень странная. Маленький обветшалый коврик лежал у плиты. «У Гаррисона Витерса тоже только одна комната», — подумала про себя Гарриет. Но промолчала, поскольку ей не хотелось, чтобы Оле-Голли знала, что она подглядывает за Гаррисоном Витерсом через чердачное окошко.

— Не думаю, что ты такое видела, — продолжала Оле-Голли. — Хорошенько оглядись вокруг. И пейте чай, дети. Можете добавить молока и сахара, если я мало положила.

— Я не пью чая, — застенчиво пробормотал Спорти.

— Что ты такое говоришь? — Оле-Голли уставилась на мальчика.

— Я говорю, что никогда не пью чая.

— Ты хочешь сказать, что никогда не пробовал чая?

— Нет, — слегка испуганно пробормотал Спорти.

Гарриет взглянула на Оле-Голли. На лице у няни появилось то особое выражение, которое означало, что сейчас последует цитата.

— «При известных обстоятельствах нет ничего приятнее часа, посвященного церемонии, именуемой английским вечерним чаепитием», — твердо и вместе с тем раздумчиво произнесла Оле-Голли, а затем, удовлетворенно откинувшись на спинку стула, снова взглянула на Спорти. Тот ответил ей непонимающим взглядом.

— Генри Джеймс, 1843-1916, — сказала она. — «Женский портрет».[3]

— А что это? — мальчик повернулся к Гарриет.

— Роман, дурачок, — ответила девочка.

— А, такие, как папа пишет, — Спорти полностью потерял интерес к сказанному.

— Дочурка-то моя страсть какая умная, — пробормотала миссис Голли, продолжая разглядывать Гарриет.

— Смотри, Гарриет, — начала Оле-Голли, — вот женщина, которая в жизни никем и ничем не интересовалась, ни одной книгой, ни учебой, ничем другим. Всю жизнь живет в этой комнате, ест, спит и ждет смерти.

Гарриет в ужасе уставилась на миссис Голли. Что это Оле-Голли такое говорит? Сейчас миссис Голли рассердится. Но миссис Голли продолжала с весьма довольным видом разглядывать девочку. «Наверно, — подумала Гарриет, — она забывает даже голову повернуть, пока ей про это не напомнят».

— Попробуй, Спорти, это вкусно, — быстро начала Гарриет в попытке сменить тему.

— Неплохо, — тихо пробормотал Спорти, глотнув чай.

— Все надо попробовать, Спорти, по крайней мере, один раз, — произнесла Оле-Голли, но было видно, что ее мысли заняты чем-то другим. Гарриет с любопытством взглянула на нее. Оле-Голли ведет себя так странно. Она… она что, сердится? Нет, не сердится. Похоже, она расстроена. Гарриет сообразила, что первый раз в жизни видит Оле-Голли расстроенной. Она даже не знала, что та умеет расстраиваться.

Как будто подумав о том же самом, Оле-Голли внезапно покачала головой и выпрямилась на стуле.

— Ну, что, — весело сказала она, — думаю, с вас достаточно чая и впечатлений на один день. Похоже, нам пора отправляться домой.

Тут случилось что-то совершенно необыкновенное. Миссис Голли тяжело встала и швырнула чашку на пол.

— Опять уходишь! Опять уходишь, — завопила она.

— Ну-ну, мама, — успокаивающе произнесла Оле-Голли.

Миссис Голли топала по комнате, как огромная кукла. Она напоминала Гарриет громадный воздушный шар в форме человеческой фигуры, дергающийся на веревке. Спорти хихикал. Гарриет тоже хотелось расхохотаться, но она не была уверена, что стоит.

Миссис Голли рванулась куда-то.

— Всегда приходишь, только чтобы снова уйти. Опять уходишь. Думала, на этот раз ты навсегда пришла!

— Ну-ну, мама, — повторила Оле-Голли, встала, подошла к матери, крепко нажала на трясущееся плечо и мягким голосом сказала: — Мама, ты же знаешь, что я снова приду на следующей неделе.

— Ну да, конечно, — миссис Голли немедленно перестала дергаться и широко улыбнулась детям.

— Ну и дела, — прошептал Спорти.

Гарриет глядела, как завороженная. Тут Оле-Голли скомандовала надевать куртки, и вот они снова на улице, машут на прощанье развеселившейся миссис Голли.

— Ну и дела, — вот и все, что Спорти мог сказать.

Гарриет не могла дождаться, когда вернется домой и начнет все записывать в блокнот.

Оле-Голли сурово глядела прямо перед собой. Лицо ее ничегошеньки не выражало.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Перед тем, как лечь спать, Гарриет достала блокнот. Ей надо было о многом подумать. Завтра начинаются занятия в школе. Завтра придется кучу всего записывать — все, что случилось с друзьями за лето. Значит, сейчас надо подумать о миссис Голли.

МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ОЛЕ-ГОЛЛИ РАССТРАИВАЕТСЯ, КОГДА ВИДИТ МИССИС ГОЛЛИ. МОЯ МАМА НЕ ТАКАЯ УМНАЯ, КАК ОЛЕ-ГОЛЛИ, НО ОНА КУДА УМНЕЙ, ЧЕМ МИССИС ГОЛЛИ. НЕ ХОТЕЛОСЬ БЫ МНЕ, ЧТОБЫ МОЯ МАМА БЫЛА ТАКАЯ ЖЕ ИДИОТКА. НЕ ДУМАЮ, ЧТО КО МНЕ БУДУТ ХОРОШО ОТНОСИТЬСЯ, ЕСЛИ У МЕНЯ МАМА ТАКАЯ ИДИОТКА. НАВЕРНО, СТОИТ НАПИСАТЬ РАССКАЗ О ТОМ, КАК МИССИС ГОЛЛИ ПОПАЛА ПОД ГРУЗОВИК. НО ОНА ТАКАЯ ТОЛСТАЯ. ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, НЕ СЛУЧИТСЯ ЛИ ЧТО С ГРУЗОВИКОМ. ЭТО НАДО ЕЩЕ ОБДУМАТЬ. НЕ ХОТЕЛОСЬ БЫ МНЕ БЫТЬ ТАКОЙ, КАК МИССИС ГОЛЛИ, НО УЖАСНО ИНТЕРЕСНО, ЧТО У НЕЕ В ГОЛОВЕ ПРОИСХОДИТ.

Гарриет положила блокнот и побежала в комнату к Оле-Голли, чтобы поцеловать ее на ночь. Оле-Голли сидела в кресле-качалке и читала при свете настольной лампы. Гарриет влетела в комнату и бросилась прямо на узкую кровать, покрытую огромным желтым пледом. Все в этой комнате было желтым, начиная со стен и кончая хризантемами в вазе. Оле-Голли, как она сама говорила, была без ума от желтого.

— Убери ноги с кровати, — скомандовала, даже не глядя, Оле-Голли.

— О чем твоя мама думает? — спросила девочка.

— Не знаю, — задумчиво ответила няня, продолжая глядеть в книгу. — Год за годом задаю себе этот вопрос.

— Что ты читаешь?

— Достоевского.

— А это что? — нарочито противным тоном спросила Гарриет.

— А ну, послушай, — на лице няни появилось знакомое выражение, обещавшее цитату. — «Любите всё создание Божие, и целое, и каждую песчинку, каждый листик, каждый луч Божий любите. Любите животных, любите растения, любите всякую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее познавать все далее и более, на всяк день. И полюбишь наконец весь мир уже всецелою, всемирною любовью»[4].

— А что это значит, — после минутного молчания задала вопрос Гарриет. — Как ты думаешь, что это значит?

— Ну, если ты любишь все, тогда… тогда — наверно, ты тогда знаешь все, тогда… это как… ну, ты любишь все еще больше. Я не знаю. Ну, это такое вот… — Оле-Голли с нежностью посмотрела на девочку, если только представить себе, что лицо, словно вырезанное из дуба, может выражать нежность.

— Хочу знать все, все на свете, — вдруг завопила Гарриет, откидываясь на спину и раскачиваясь на пружинном матрасе. — Все на свете, все на свете, все на свете. Хочу быть шпионкой и все знать.

— Что проку знать все на свете, если ты не знаешь, что с этим делать. А ну, убирайся с моей кровати. Пора спать, мисс Гарриет, шпионка, — с этими словами Оле-Голли встала и потянула Гарриет за ухо.

— Ой-ой-ой, — вопила Гарриет, пока ее таким образом выдворяли из комнаты, хотя на самом деле ей нисколечко не было больно.

— А ну, марш в постель.

— А мама с папой скоро придут? Успеют меня перед сном поцеловать?

— Нет, они пошли в гости, — ответила Оле-Голли, укладывая девочку в постель. — Ты их увидишь утром за завтраком. А теперь спать, чтоб в одно мгновение…

— Ха-ха-ха, — расхохоталась Гарриет, — мгновенный сон.

— Еще одно слово… Ты же завтра в школу идешь, — Оле-Голли наклонилась и крепко щелкнула Гарриет по лбу. Она никогда не целовала девочку, что Гарриет вполне устраивало, потому что она ненавидела все эти поцелуи. Няня выключила свет. Гарриет было слышно, как она вернулась в комнату, взяла книгу и снова уселась в кресло-качалку. Тогда девочка приступила к тому, что всегда делала, когда предполагалось, что она спит, — достала карманный фонарик, книгу и уютно устроилась читать под одеялом, пока Оле-Голли, тоже как всегда, не пришла и не забрала фонарик.

Наутро миссис Велш спросила:

— Хочешь попробовать бутерброд с ветчиной? Или с сырным салатом? С ореховой пастой? — Мама глядела на Гарриет вопросительно, а стоящая рядом кухарка с большим неудовольствием.

— С помидором, — не отрываясь от книги, которую читала за завтраком, ответила девочка.

— Перестань читать за столом, — Гарриет положила книгу. — Послушай, Гарриет, ты носишь бутерброды с помидором в школу каждый день, вот уже пять лет. Тебе не надоело?

— Нисколечко.

— Как насчет сыра с оливками?

Гарриет подняла голову. Кухарка в отчаянье всплеснула руками:

— С колбасой? С холодным мясом? С огурцом?

— С помидором.

Миссис Велш пожала плечами и безнадежно глянула на кухарку.

— Ну, прямо как пьяница — все одно, — ухмыльнулась та.

Миссис Велш потянулась к чашке кофе.

— Рада, что снова в школу?

— Не то, чтобы очень.

Мистер Велш отложил газету и поглядел на дочь.

— Любишь школу?

— Нет, — ответила Гарриет.

— Я свою всегда ненавидел, — мистер Велш снова скрылся за газетой.

— Дорогой, ты не должен так говорить. Я свою более или менее любила, по крайней мере, когда мне было одиннадцать, — миссис Велш взглянула, словно ожидая ответа, на дочь.

Гарриет не знала, что ответить, поскольку не была уверена, нравится ей школа или нет.

— Пей молоко, — сказала миссис Велш. Девочка всегда ждала того момента, когда мама произнесет эти слова. Как бы ей ни хотелось пить, было как-то приятнее, если мама напоминала о молоке. Она выпила молоко, задумчиво вытерла рот и встала из-за стола. Оле-Голли вошла в столовую.

— Что нужно сказать, когда встаешь из-за стола? — рассеянно напомнила миссис Велш.

— Спасибо, — ответила девочка.

— Хорошие манеры весьма важны, особенно по утрам, — пробормотала Оле-Голли, направляясь на кухню.

Гарриет помчалась в свою комнату. — Я иду в шестой класс, — закричала она, просто чтобы не было скучно одной в комнате, потом схватила блокнот, хлопнула дверью и помчалась вниз. — Пока, пока, — завопила она, будто собираясь в Африку, и громко хлопнула входной дверью.

Школа имени Элеонор Грегори была названа в честь некой мисс Элеонор Грегори, потому что та основала ее еще в начале века. Находилась школа на Ист-Эндском проспекте, всего в нескольких кварталах от дома, наискосок от небольшого парка. Гарриет весело бежала по улице, прижимая блокнот к животу.

Прямо перед школьным крыльцом толпилась небольшая группка детей. Часть школьников стояла поблизости на тротуаре. Дети были всех возрастов и размеров, преимущественно девочки, потому что это была школа для девочек. Мальчики могли там учиться только до седьмого класса, а потом им нужно было переходить в другую школу. Гарриет подумала, что это последний год, когда они ходят в школу вместе со Спорти. Остальные мальчики ее не волновали. Меньше всего ее волновал Пинки Уайтхед — она думала, что он самое тупое создание на свете. В их классе был еще только один мальчик. Гарриет называла его «Мальчик в малиновых носках», он был такой скучный, даже имя его запоминать не хотелось. Он перешел в эту школу всего год назад, а все остальные учились вместе с первого класса. Гарриет помнила, как он впервые появился в школе в малиновых носках. Кому в голову придет носить малиновые носки? Большая удача, что он носит малиновые носки, иначе бы его вообще никто не заметил. Он за весь год и слова не произнес.

Когда она прислонилась к стене и открыла блокнот, к ней подошел Спорти:

— Привет.

— Привет.

— Кто-нибудь еще пришел?

— Только этот тупица в малиновых носках.

Гарриет быстро записала в блокноте:

ИНОГДА КАЖЕТСЯ, БУДТО СПОРТИ ВСЮ НОЧЬ НЕ СПАЛ. У НЕГО ТАКИЕ СМЕШНЫЕ ТЕНИ ПОД ГЛАЗАМИ. Я ЗА НЕГО БЕСПОКОЮСЬ.

— Ты сегодня умывался, Спорти?

— Не… я забыл.

Гарриет неодобрительно покачала головой, и Спорти отвернулся. На самом деле Гарриет тоже забыла умыться, но это было не так заметно.

— Смотри, Джени идет, — ткнула пальцем Гарриет.

Джени Гиббс была самым близким другом Гарриет, ну, конечно, после Спорти. У нее был химический набор, и она мечтала в один прекрасный день взорвать весь мир. И Гарриет, и Спорти весьма уважали эксперименты Джени, но ни слова не понимали, когда та пыталась объяснить им, что делает.

Джени медленно приближалась, глядя на дерево в парке через дорогу. Она ходила очень странным манером, голова повернута вправо, как у солдата на параде. Гарриет и Спорти знали, что это от застенчивости — она никого не хочет видеть и боится лишних вопросов.

Джени чуть не врезалась в них.

— Привет.

— Привет.

— Привет.

Теперь они стояли все вместе.

— Подумать только, еще один год, — сказала Джени. — На год старше, а к цели еще не приблизилась.

Гарриет и Спорти с серьезным видом кивнули. Они глядели на длинный черный лимузин с шофером. Машина остановилась прямо напротив школы. Оттуда вышла маленькая светлоголовая девочка.

— Ну вот, эта противная Эллин Хансен, — фыркнула Джени. Эллин была самая хорошенькая девочка в классе, поэтому ее все презирали, особенно Джени, которая была вся в веснушках.

Гарриет записала в блокнот:

ДЖЕНИ С КАЖДЫМ ГОДОМ СТАНОВИТСЯ ВСЕ БОЛЕЕ СТРАННОЙ. ДУМАЮ, ОНА КОГДА-НИБУДЬ ВЗОРВЕТ ВЕСЬ МИР. ЭЛЛИН ВЫГЛЯДИТ ТАК, БУДТО ВОТ-ВОТ ЗАПЛАЧЕТ.

Рэчел Хеннесси и Мэрион Хоторн подошли вдвоем. Они неприменно ходили парой.

— Доброе утро, Гарриет, Саймон, Джени, — вежливо произнесла Мэрион Хоторн.

Она всегда держалась, будто учительница, которая через минуту усядется за учительский стол. Рэчел во всем копировала Мэрион, так что и она посмотрела на них сверху вниз и приветствовала их небрежным кивком головы. Обе направились в школу.

— Ну, это уже немножко слишком, — презрительно глянула им вслед Джени.

Карри Андрюс вылезла из автобуса. Гарриет записала:

КАРРИ АНДРЮС СТАЛА ЕЩЕ ТОЛЩЕ С ПРОШЛОГО ГОДА.

Лаура Петерс вылезла из машины. Гарриет записала:

А ЛАУРА ПЕТЕРС СТАЛА ЕЩЕ ТОНЬШЕ И ПРОТИВНЕЕ. МНЕ КАЖЕТСЯ, ЕЙ ПОРА ПОСТАВИТЬ ПЛАСТИНКУ НА ЗУБЫ.

— Ну и ну, — сказал Спорти.

К ним подходил Пинки Уайтхед. Пинки был бледный, тощий и слабый, он напоминал стакан молока, такой высокий и узкий стакан молока. Спорти просто не мог на него смотреть. Гарриет по привычке тоже отвела глаза, а потом все-таки повернулась, чтобы поглядеть, не изменился ли он за лето. И записала:

ПИНКИ УАЙТХЕД НИСКОЛЬКО НЕ ИЗМЕНИЛСЯ. ПИНКИ УАЙТХЕД НИКОГДА НЕ МЕНЯЕТСЯ.

Гарриет мысленно припомнила все, что знает о Пинки. Он живет на Восемьдесят Восьмой улице. У него очень красивая мама, а отец работает в магазине. Еще у него есть сестра, ей три годика. Гарриет записала:

МОЯ МАМА ВСЕГДА ГОВОРИТ, ЧТО ВСЯ ПРОБЛЕМА ПИНКИ УАЙТХЕДА В ЕГО МАТЕРИ. НАДО БЫ СПРОСИТЬ, ЧТО ОНА ИМЕЕТ В ВИДУ. МОЖЕТ БЫТЬ, МАТЬ ЕГО НЕНАВИДИТ? ЕСЛИ БЫ Я БЫЛА ЕЙ, Я БЫ ЕГО НЕНАВИДЕЛА.

— Пора идти туда, — усталым голосом произнес Спорти.

— Да, давайте уж покончим с этим, — подхватила Джени и направилась к двери.

Гарриет закрыла блокнот, и они вошли в школу. На первом уроке было общее собрание всей школы в актовом зале.

Мисс Анджела Уайт, директор школы, стояла на сцене. Усевшись, Гарриет, нацарапала в блокноте:

НОГИ МИСС УАЙТ СТАЛИ ЕЩЕ БОЛЬШЕ В ЭТОМ ГОДУ. У НЕЕ ТОРЧАТ ЗУБЫ, ВОЛОСЫ РЕДКИЕ, А НОГИ, КАК ЛЫЖИ, И ЖИВОТ ВЫПИРАЕТ. ОЛЕ-ГОЛЛИ СКАЗАЛА, ЧТО ОПИСАНИЕ ПОЛЕЗНО ДЛЯ ДУШИ И ПРОЧИЩАЕТ МОЗГИ, КАК СЛАБИТЕЛЬНОЕ. ДУМАЮ, ЭТОГО БУДЕТ ДОВОЛЬНО ДЛЯ МИСС УАЙТ.

— Доброе утро, дети, — мисс Уайт склонилась, словно плакучая ива. Школьники с шумом поднялись с мест.

— Доброе утро, мисс Уайт, — начали одни нараспев, и тут же, наподобие подводного течения, поднялась вторая волна бормотания. Мисс Уайт произнесла короткую речь о жевательной резинке и фантиках от конфет, разбросанных по всей школе. Она отметила, что не видит никакого смысла в подобном поведении. Потом началось чтение, обычно две-три старших девочки читали отрывки из книг, чаще всего из Библии. Гарриет никогда не слушала. Ей вполне хватало Оле-Голли с ее цитатами. Она воспользовалась моментом, чтобы записать в блокнот:

ОЛЕ-ГОЛЛИ СКАЗАЛА, ЧТО ЕСТЬ СТОЛЬКО ЖЕ СПОСОБОВ ПРОЖИТЬ ЖИЗНЬ, СКОЛЬКО ЛЮДЕЙ НА ЗЕМЛЕ. И Я НЕ ДОЛЖНА ДЕРЖАТЬ ГЛАЗА ЗАКРЫТЫМИ. МНЕ НУЖНО УВИДЕТЬ ВСЕ, ЧТО МОЖНО, ТОГДА Я СМОГУ РЕШИТЬ, КАК МНЕ ХОЧЕТСЯ ЖИТЬ, А НЕ ПРОСТО СЛЕДОВАТЬ ТОМУ, КАК ЖИВЕТ МОЯ СЕМЬЯ.

МОГУ СРАЗУ СКАЗАТЬ, НЕ ХОЧУ ЖИТЬ, КАК МИСС УАЙТ. ПАРУ ДНЕЙ НАЗАД Я ЕЕ ВИДЕЛА В МАГАЗИНЕ, ОНА КУПИЛА МАЛЕНЬКУЮ БАНОЧКУ РЫБНЫХ КОНСЕРВОВ, БАНКУ КОКА-КОЛЫ И ПАЧКУ СИГАРЕТ. ОНА НЕ КУПИЛА НИ ОДНОГО ПОМИДОРА. ЭТО, ДОЛЖНО БЫТЬ, УЖАСНАЯ ЖИЗНЬ. СТРАШНО ХОЧЕТСЯ СНОВА НАЧАТЬ ПОСЛЕ ШКОЛЫ МОЙ ОБЫЧНЫЙ ШПИОНСКИЙ МАРШРУТ. МЕНЯ НЕ БЫЛО В ГОРОДЕ ВСЕ ЛЕТО, А В ДЕРЕВНЕ ДОМА СТОЯТ СЛИШКОМ ДАЛЕКО ДРУГ ОТ ДРУГА, И, ЧТОБЫ БЫТЬ ХОРОШИМ ШПИОНОМ, НАДО ВОДИТЬ МАШИНУ.

Собрание в актовом зале закончилось. Их класс поднялся и направился в комнату, предназначенную для шестиклассников. Гарриет немедленно заняла парту посередине, так чтобы Спорти был с одной стороны, а Джени, — с другой.

— Ура! — обрадовался Спорти. Если бы им не удалось занять эти парты, было бы труднее перебрасываться записочками.

Мисс Элсон стояла около учительского стола. Она была их классная руководительница. Гарриет с любопытством посмотрела на нее и записала:

МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО МИСС ЭЛСОН — ОДНА ИЗ ТЕХ, НА КОГО, УВИДЕВ, ВРЯД ЛИ ОБРАТИШЬ ВНИМАНИЕ.

Она захлопнула блокнот, как будто посадила мисс Элсон в коробку и закрыла крышку. Учительница скрипучим голосом читала список учащихся — Андрюс, Велш, Гиббс, Мэтьюс, Петерс, Рок, Уайтхед, Хансен, Хеннесси, Хоторн.

Все быстро отвечали: «Здесь».

— А теперь, дети, давайте выберем старосту класса. Кого вы предлагаете?

Спорти вскочил:

— Я предлагаю Гарриет Велш.

Джени закричала:

— Я поддерживаю.

Они это делали каждый год, потому что староста класса командовал всем. Когда учителю надо было выйти из класса, староста мог написать на доске имя любого, кто плохо себя вел. Еще староста редактировал страницу класса в школьной газете.

Рэчел Хеннесси вскочила и голосом примерной ученицы произнесла:

— Предлагаю Мэрион Хоторн.

Мэрион Хоторн бросила на Эллин Хансен взгляд, от которого у Гарриет волосы на голове зашевелились. Повинуясь взгляду, Эллин робко поднялась и испуганно пискнула:

— Поддерживаю.

Все было подстроено, как и каждый год. Никто больше никого не предложил, и после голосования Мэрион Хоторн стала старостой. Каждый год либо Мэрион Хоторн, либо Рэчел Хеннесси выбирались в старосты. Гарриет записала в блокноте:

МОЖНО БЫ ПОДУМАТЬ, ЧТО УЧИТЕЛЬНИЦЕ СЛЕДУЕТ ЧТО-ТО ЗАПОДОЗРИТЬ, ЕСЛИ ПЯТЬ ЛЕТ ПОДРЯД НИ Я, НИ СПОРТИ, НИ ДЖЕНИ ТАК НИ РАЗУ И НЕ БЫЛИ ИЗБРАНЫ.

Мэрион Хоторн прямо сияла от радости. Спорти, Джени и Гарриет переглянулись.

Джени прошептала:

— Наш день еще придет. Подождите.

Гарриет решила, что, когда они взорвут весь мир, Мэрион Хоторн увидит, кто они такие — Джени это имела в виду. А может, она намеревалась сначала взорвать Мэрион, что тоже было неплохой мыслью.

В конце концов в полчетвертого уроки закончились. Спорти подошел к Гарриет:

— Эй, придешь сегодня?

— Как закончу со шпионским маршрутом, и если время останется.

— Ну, а Джени собирается работать в лаборатории. Вечно вы обе работаете.

— Почему бы тебе не потренироваться? Ты же собираешься стать футболистом?

— Не могу. Надо дома убрать. Заходи, если время останется.

— Ага, — сказала Гарриет, а потом добавила «пока» и побежала к дому.

Приближалось время молока и печенья. Каждый день без двадцати четыре она получала молоко и печенье. Гарриет нравилось каждый день делать все в одно то же время.

— Время для печенья и для молока, время для печенья, печенья с молоком, — она вбежала в дом, пробежала через переднюю, столовую и гостиную прямо на кухню и налетела на кухарку.

— Ну, ты прямо как ракета, запущенная из школы, — вскрикнула кухарка.

— Привет, привет, тебе привет, привет тебе, тебе привет, — распевала Гарриет. Потом открыла блокнот и записала:

ДА-ДА-ДА. МЕНЯ ВСЕГДА ПРЕКРАСНО СЛЫШНО. ОДНАЖДЫ ОЛЕ-ГОЛЛИ СКАЗАЛА: «ТЕБЯ НЕЛЬЗЯ ПОТЕРЯТЬ В ТОЛПЕ, ТЕБЯ ВСЕГДА МОЖНО ОБНАРУЖИТЬ ПО ГОЛОСУ».

Она с такой силой захлопнула блокнот, что кухарка даже вздрогнула. Гарриет рассмеялась.

Кухарка поставила на стол печенье и налила девочке молока.

— Зачем ты всегда пишешь в своем треклятом блокноте? — с кислым выражением лица спросила она.

— Потому что я шпионка.

— Шпионка, ну и ну. Тоже мне, шпионка.

— Я шпионка, и притом преотличная. Меня еще ни разу не поймали.

Кухарка налила себе чашечку кофе.

— А сколько времени ты шпионка?

— С тех пор, как научилась писать. Оле-Голли сказала, что, если я хочу стать писателем, я должна все записывать. Так что я стала шпионкой и все записываю.

— Гм-гм, — Гарриет знала, что если кухарка производит эти звуки, ей больше нечего сказать.

— Я о тебе все знаю.

— Прямо смешно, — похоже, что кухарка слегка испугалась.

— Мне тоже смешно. Я знаю, что ты живешь с сестрой в Бруклине, и она собирается замуж. А еще ты мечтаешь о машине, и у тебя есть сын, он выпивает, и у него полно неприятностей.

— Что же это такое? Под дверьми подслушиваешь?

— Да, — призналась Гарриет.

— Ну, а я никогда не подслушиваю. Я считаю, что это плохие манеры.

— А Оле-Голли так не считает. Она сказала, надо узнавать все, потому что жизнь трудна, даже если ты много знаешь.

— Спорю, она не знает, что ты шныряешь по дому и подслушиваешь.

— Ну, а как я еще могу обо всем узнать?

— Не знаю, — покачала головой кухарка. — И эта самая Оле-Голли, уж не знаю…

— Что такое? — забеспокоилась Гарриет.

— Не знаю, ну, просто не знаю. Я вот думаю, что она…

— Что это вы такое не знаете? — вошла в комнату Оле-Голли.

Кухарка готова была сквозь землю провалиться. Она встала и робко спросила:

— Не хотите ли чашечку чая, мисс Голли?

— С превеликим удовольствием, — Оле-Голли уселась за стол.

Гарриет открыла блокнот:

ИНТЕРЕСНО, ЧТО ВСЕ ЭТО ЗНАЧИТ? МОЖЕТ БЫТЬ, ОЛЕ-ГОЛЛИ ЗНАЕТ ЧТО-ТО ТАКОЕ КУХАРКЕ, ЧТО КУХАРКА СКРЫВАЕТ. ПРОВЕРИТЬ.

— Какие предметы в этом году в школе, Гарриет? — спросила Оле-Голли.

— Английский, история, география, французский, математика, уф, природоведение, уф, история искусств, уф-уф-уф, — унылой скороговоркой пробормотала Гарриет.

— А какая история?

— Греки и Рим.

— Они очень интересны.

— Что?

— Да-да, очень интересны. Кстати о шпионах, их боги все время друг за другом шпионили.

— Ага?

— Да, Гарриет, а не ага.

— По мне, так я бы лучше о них век не слышала.

— Тогда вот тебе мысль из Эзопа: «Мы бы часто сожалели, если бы наши желания всегда исполнялись», — разразившись цитатой, Оле-Голли даже хмыкнула от удовольствия.

— Ну, мне пора, — сказала Гарриет.

— Да-да, — подхватила кухарка, — иди, погуляй, поиграй.

— Я иду не ИГРАТЬ, я иду РАБОТАТЬ, — Гарриет поднялась и с важностью вышла из кухни, но тут же помчалась галопом с первого этажа через гостиную и столовую, наверх мимо спальни родителей и библиотеки к себе на третий этаж.

Гарриет любила свою комнату. Она была маленькая и уютная, с крохотной ванной рядом, в которой было окошко с видом на парк через дорогу. В самой комнате было окно побольше. Девочка оглядела свое хозяйство, довольная порядком. Она никогда ничего не разбрасывала, не потому, что ей кто-то об этом напоминал — напоминать не приходилось — а потому, что это была ее комната, и ей самой нравилось, чтобы все было именно в таком порядке. Гарриет вообще любила определенный порядок. Комната была такая милая. Небольшая кровать у окна, полка с книгами, ящик, в котором когда-то были игрушки, а теперь ее блокноты — ящик был хорош тем, что запирался, — письменный стол, чтобы делать домашние задания. Казалось, все предметы в комнате тоже смотрят на нее с любовью. Гарриет положила школьную сумку и поспешно стала переодеваться в шпионскую одежду.

Шпионская одежда состояла из старой-престарой пары джинсов, такой старой, что мама запретила их носить. Гарриет любила эти джинсы, потому что у них был ремень со специальными крючками для шпионских инструментов: фонарика, на случай если придется выйти ночью (пока еще ни разу не приходилось), кожаного планшета для блокнота, еще одного — для запасных ручек, фляжки с водой и перочинного ножа, у которого в дополнение к разным лезвиям были штопор и поломанная вилка. Гарриет пока не случалось есть во время своих походов, но вдруг еще придется.

Она прикрепила инструменты к ремню, и все бы хорошо, только они слегка позвякивали при ходьбе. Потом она влезла в старый темно-синий свитер с капюшоном, который часто носила этим летом у океана, так что он все еще весьма приятно пах морским соленым воздухом. Потом надела старые кроссовки с дырками на носках. Мама вообще-то уже выбросила их, но Гарриет извлекла кроссовки из помойки, когда кухарка отвернулась.

Под конец она нацепила старые очки без стекол. Она нашла их в папином письменном столе и иногда даже носила в школу, думая, что в очках выглядит как-то солиднее.

Гарриет встала и осмотрела себя в большом зеркале, висевшем на двери ванной. Потом помчалась вниз и громко хлопнула входной дверью.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Она была ужасно довольна, потому что обнаружила еще одно добавление к обычному шпионскому маршруту. Она нашла способ пробраться в один из соседских домов. Это был небольшой частный дом, а в такие дома было куда трудней забраться, чем в большие многоквартирные здания. Гарриет впервые удалось пробраться в такой дом. Он принадлежал миссис Агате К. Пламбер, весьма странной даме с театральными манерами. Когда-то она вышла замуж за довольно богатого человека, но потом с ним развелась и теперь жила одна и целыми днями болтала по телефону. Гарриет узнала все эти подробности, подслушав разговор служанки миссис Пламбер и весьма дружелюбно настроенного мусорщика. Гарриет успешно делала вид, что играет в мяч.

Гарриет обнаружила, что в доме есть специальное устройство — подъемник для подачи блюд из кухни на первом этаже в комнату на втором. Если правильно рассчитать время, то его как раз хватит на то, чтобы прыгнуть в подъемник и закрыть за собой дверцу, пока служанка совершает одно из непрерывных путешествий с первого этажа на второй и обратно. Этим подъемником давно никто не пользовался, но его еще не забили наглухо. В дверце была небольшая щелка, через которую девочке все было видно и слышно.

Подойдя к дому, она заглянула в кухонное окно и обнаружила, что служанка как раз ставит еду на поднос. Она знала, что сейчас та понесет поднос на второй этаж. Нельзя терять ни мгновенья. Служанка направилась в кладовку. Гарриет шмыгнула в кухню и одним прыжком забралась в подъемник. Только она успела захлопнуть за собой дверцу, как служанка вернулась в кухню, весьма немузыкально напевая себе под нос.

Наконец, все было поставлено на поднос. Служанка взяла его и вышла из комнаты. В ту же секунду Гарриет принялась тянуть веревки, приводившие в движение механизм подъемника. Раздавшийся скрип привел девочку в ужас, но делать было нечего. В следующий раз надо захватить немножко масла.

Она добралась до второго этажа. От страха сердце билось так быстро, что было трудно дышать. Она поглядела в щелку. Первым делом девочка заметила огромную кровать с балдахином, в ней, прислоняясь к бесчисленным подушкам, сидела миссис Пламбер с телефонной трубкой в руке, окруженная ворохами журналов, книг, конфетных коробок и еще большего числа крохотных розовых подушечек.

— Понимаешь, — решительно говорила миссис Пламбер в телефонную трубку, — я открыла секрет жизни.

«Ну и ну», — подумала Гарриет.

— Дорогая моя, это так просто, остаешься в постели, вот и все. Просто никогда не встаешь — ни для кого и ни для чего.

«Подумаешь, секрет, — сказала сама себе Гарриет, — никогда не слышала такой глупости». Гарриет ненавидела время, проведенное в кровати. У нее был девиз — лечь-встать, и чем меньше времени это займет, тем лучше.

— Конечно, дорогая, я знаю. Нельзя убежать от жизни, совершенно с тобой согласна. Ненавижу тех, кто пытается убежать от жизни. Но я-то не бегу от жизни. Лежа в постели, я на самом деле работаю, понимаешь, это и есть божественный миг, я решаю, что мне делать.

«У нее, наверно, температура поднялась, — подумала Гарриет, — ей пора лечиться».

Тут вошла служанка с подносом.

— Поставь сюда, — довольно сердито сказала миссис Пламбер и продолжала болтать по телефону.

Гарриет записала в блокнот:

ОЛЕ-ГОЛЛИ МНЕ ГОВОРИЛА, ЧТО БОГАТЫЕ УЖАСНО СКУЧНЫЕ. ОНА СКАЗАЛА, ЧТО ТЕ, КТО НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЮТ, НИ О ЧЕМ И НЕ ДУМАЮТ. А ЕСЛИ ОНИ НИ О ЧЕМ НЕ ДУМАЮТ, ТО И О НИХ ДУМАТЬ НЕЧЕГО. ЕСЛИ БЫ У МЕНЯ БЫЛ ПОДЪЕМНИК, Я БЫ ТУДА ВСЕ ВРЕМЯ ЗАГЛЯДЫВАЛА, ПРОСТО ПРОВЕРИТЬ, НЕ СИДИТ ЛИ ТАМ КТО.

Словно читая ее мысли, миссис Пламбер сказала служанке:

— Слышала, как вдруг старый подъемник заскрипел?

— Нет, мэм.

— Наверно, почудилось, — она вернулась к телефонному разговору. — Дорогая, у меня просто неограниченные возможности. Не кажется тебе, что я бы могла стать замечательной актрисой? А как насчет картин — я могу писать картины. Что ты об этом думаешь? Мне всего сорок, дорогая, подумай о Гогене…

Гарриет медленно, затаив дыхание, потянула за веревку, чтобы спуститься вниз. Она решила, что безопаснее исчезнуть, пока миссис Пламбер болтает, а не то она опять услышит скрип. Подъемник тихонечко скрипнул всего один раз, но она была уверена, что на это никто не обратил внимания. Ну вот и первый этаж.

Девочка сквозь щелку оглядела кухню. Никого. Пора. Она выскочила из подъемника и пустилась бежать.

«Никогда еще так быстро не бегала», — подумала она, скрываясь за углом. Запыхавшись, она присела на ступени какого-то дома и принялась писать:

МНЕ КАЖЕТСЯ, ЭТО БЫЛО СЛИШКОМ ОПАСНОЕ ЗАДАНИЕ. ХОТЕЛОСЬ БЫ МНЕ ЗНАТЬ, КЕМ ОНА БУДЕТ РАБОТАТЬ. НО КАК РАБОТАТЬ, КОГДА ТЫ ВСЕ ВРЕМЯ ЛЕЖИШЬ? НАВЕРНО, ОНА ЖИВЕТ НА ДЕНЬГИ МУЖА. А МОЯ МАМА СИДИТ НА ШЕЕ У ОТЦА? Я НИКОГДА НЕ БУДУ СИДЕТЬ НИ У КОГО НА ШЕЕ. ВОЗЬМИ БЕДНОГО СПОРТИ. У НЕГО И ТАК ДЕЛ ВЫШЕ ГОЛОВЫ, НЕ ХВАТАЛО ЕЩЕ, ЧТОБЫ И Я ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ ВАЛЯЛАСЬ В ПОСТЕЛИ И ТОЛЬКО И ЗНАЛА, ЧТО ЕЛА.

Гарриет запланировала на сегодняшний день еще три вылазки, но решила, прежде чем приняться за дело, повидать Спорти. Тут ей захотелось пить, и она остановилась, чтобы выпить молочный коктейль в любимом маленьком кафе. Это кафе было замечательно тем, что именно здесь она впервые начала прислушиваться к разговорам, которые люди вели между собой. Она любила потягивать молочный коктейль, сидя за стойкой, где ей хорошо было слышно, о чем говорят сидящие за столиками. Она всегда прислушивалась к нескольким разговорам сразу. Иногда она играла в игру, условием которой было не оглядываться и не смотреть на говорящих, пока не решишь, на кого они похожи. Тогда можно обернуться и проверить, попала ли в точку.

— Шоколадный молочный коктейль, пожалуйста.

— Хорошо, Гарриет, как поживаешь?

— Нормально, — довольная, что ее узнали, устроилась поудобнее Гарриет. Она положила на стойку двенадцать центов и принялась прислушиваться.

— Мой отец — просто крыса.

— Ну, должен признаться, я прекрасно провел это дело, просто прекрасно. Я сказал судье…

— Он — крыса, а думает, что просто совершенство.

— Послушай, Джейн, надо поехать на Садовую и купить эту материю. Не могу больше жить в доме без занавесок. Каждый может заглянуть в окно.

Гарриет постаралась удержаться от того, чтобы включить в свой шпионский маршрут еще один дом. Если каждый может заглянуть…

— Знаешь, я могу сказать, что проиграл в своей жизни всего несколько дел.

— Он такая крыса, что не дает матери даже пасть раскрыть.

«Крысиную пасть», — хмыкнула про себя Гарриет.

— Ты не представляешь себе, как это — прятаться все время. Я не могу даже ходить по дому в комбинашке.

Молочный коктейль кончился. Гарриет подытожила догадки. Парень, называвший отца крысой, должен быть тощим, с черными волосами и кучей прыщей. Адвокат, выигравший все дела, будет плотненьким коротышкой, немножко опухшим, все время при разговоре наклоняющимся вперед. Она не могла представить себе девушку, мечтающую о занавесках, но решила, что та должна быть толстушкой. Гарриет обернулась.

Сначала она не могла разобрать, кто есть кто. Потом увидела паренька с черными волосами и прыщами. Она была в восторге от собственной проницательности. Гарриет принялась разглядывать того, кто, похоже, был адвокатом, одного из двух сидящих за столиком мужчин. Ей пришлось дожидаться, пока он снова заговорит, чтобы решить, который из них адвокат. Нет, адвокатом оказался второй. Он не был ни толстым, ни коротышкой, наоборот, оказался высоким, тощим, с весьма привлекательным лицом. Девочку немножко утешили только припухшие мешки под глазами.

«Неудивительно, что она не может разгуливать в одной комбинации», — подумала Гарриет, глядя на девушку. Такой толстухи она сроду не видывала.

Неплохо, два из трех. Иногда получается лучше. Иногда хуже. Она соскользнула с высокого табурета и направилась к дому, где жил Спорти. Гарриет взобралась на четвертый этаж. Спорти открыл дверь в фартуке, с кухонным полотенцем в руках.

— Привет, Гарриет, входи, я тут мою посуду.

— А что потом будешь делать?

— Подметать.

— У тебя слишком много дел, Спорти.

— Ага, но что делать? Кому-то надо этим заниматься. Однажды я целую неделю ничего не делал, так в гостиную зайти было нельзя.

Они прошли на кухню, и Спорти вернулся к мытью посуды. Гарриет ткнула пальцем в закрытую дверь:

— А он здесь?

— Да, всю ночь работал, теперь спит. Мне еще надо сходить в магазин и вернуться вовремя, чтобы успеть сготовить ему ужин.

— Я бы не смогла сготовить ужин, даже для папы. Как у тебя получается?

— Ну, чаще всего, сама знаешь, это яичница.

— А ему все равно, что есть?

— Писатели не заботятся о том, что едят. Им куда важнее, что ты о них думаешь. Подержи-ка, Гарриет.

— Мне куда важнее, что я ем, — она услышала громкий стон из спальни и чуть не уронила тарелку. — Что с ним?

Спорти ничуть не взволновался.

— Ничего, просто дурной сон. У него все время дурные сны. У писателей вообще часто бывают дурные сны.

— Не хочешь быть писателем, Спорти? Твой отец мог бы тебе помочь.

Спорти от смеха согнулся над мойкой пополам:

— Шутишь? Ты же знаешь, я хочу быть футболистом. А если из меня не получится хорошего футболиста, тогда, скажу тебе, стану Д.Б.

— А это что такое?

— Не знаешь, что такое Д.Б.? — Спорти чуть не потерял дар речи.

— Нет, — призналась Гарриет. Она никогда не боялась признаться в своем незнании. И что такого, думала она, всегда можно спросить и узнать.

— Пошли, я тебе покажу. Пошли, — Спорти положил полотенце, взял Гарриет за руку и повел в свою комнату. Можно было сразу догадаться, чья это комната, поскольку в ней не было ни соринки. Там стояла койка типа армейской, стул и маленький стол. На столе абсолютно ничего не было. Спорти достал из кармана связку ключей и принялся отпирать ящики стола. — Видишь книги, это мои книги, — сделав шаг назад, гордо заявил он. Гарриет поглядела, ящики были полны огромных счетных книг. В одном ящике лежала шкатулка, тоже запертая на замок.

— Ну и ну, — только и могла пробормотать девочка.

— Чтобы ты знала, Д.Б. — это дипломированный бухгалтер, — торжественно заявил Спорти, хватая Гарриет за руку, потому что она сразу же потянулась к счетным книгам.

— А там внутри? — спросила Гарриет, подозревая, что все эти счетные книги пустые.

— Наши ФИНАНСЫ. А ты думала, что? — уже раздраженно ответил мальчик.

— Ненавижу деньги.

— Можешь распрекрасно их ненавидеть, если тебе не надо о них беспокоиться, — высокомерно произнес Спорти. Гарриет задумалась. Это была правда. Ей никогда не приходилось думать о деньгах.

— А тебе нравится, Спорти? Это же куча математики.

— Ну, математика — не самая большая проблема, не в том дело. Я не могу объяснить. Понимаешь, о чем я? Когда ты знаешь, где все находится.

— Ага, — отозвалась девочка, хотя не вполне поняла, что он имеет в виду.

— Знаешь, отец получает чек, и если я его сразу не заберу, на следующий день от него ничего не останется, и он просто разведет руками и запрется у себя в комнате. И тогда нам нечего будет есть.

— Правда?

— Правда. Поэтому я забираю чек и несу его в банк и планирую, как расходовать все эти деньги день за днем. Тогда у нас есть еда. Понимаешь?

— Да, это очень разумно.

— Ну, если бы я не начал этим заниматься, не знаю, что бы с нами было.

— Я об этом и не догадывалась, Спорти.

Мальчик постукивал ногой по полу. Оба были слегка смущены, и Спорти направился обратно на кухню, а Гарриет пошла в гостиную и, воспользовавшись случаем, заглянула через замочную скважину в комнату отца. Она ничего не увидела, только старый носок, лежащий на полу. Спорти вошел в гостиную, Гарриет поспешно отпрыгнула от двери и сказала:

— Ну, я пойду обратно на шпионский маршрут. Завтра увидимся.

— Пока, до завтра.

Закрыв за собой дверь, Гарриет на минутку остановилось, чтобы подумать. Потом понеслась вниз по ступенькам. Выйдя из подъезда, она уселась на крыльцо и записала:

В ДОМЕ, ГДЕ ЖИВЕТ СПОРТИ, ПАХНЕТ, КАК В СТАРОЙ ПРАЧЕЧНОЙ, ТУТ ШУМНО И КАК-ТО БЕДНО. МОЙ ДОМ НЕ ПАХНЕТ, ТАМ ТИХО, КАК У МИССИС ПЛАМБЕР. ЗНАЧИТ, МЫ БОГАТЫЕ? ОТЧЕГО ОДНИ ЛЮДИ БОГАТЫЕ, А ДРУГИЕ БЕДНЫЕ?

Она немного прошлась, и тут ей пришла в голову еще одна мысль.

МОГУТ ЛИ БОГАТЫЕ, КОГДА ВЫРАСТУТ, СТАТЬ ПИСАТЕЛЯМИ, ИЛИ У ПИСАТЕЛЕЙ, КАК У МИСТЕРА РОКА, НИКОГДА НЕТ ДЕНЕГ? МОЙ ОТЕЦ ВСЕГДА ГОВОРИТ БЕДНЫЙ АКТЕР ИЛИ БЕДНЫЙ ПИСАТЕЛЬ. МОЖЕТ, МНЕ ЛУЧШЕ НЕ СТОИТ СТАНОВИТЬСЯ ПИСАТЕЛЕМ?

Гарриет направилась к магазинчику, принадлежащему семье Дей Санти, первой остановке ее регулярного шпионского маршрута. Магазин был на Йоркском проспекте, и за ним находился маленький проулок с тремя наблюдательными пунктами. Первым было окно, выходящее в проулок, сквозь него виднелась та сторона прилавка, где стоял Папа Дей Санти. Через другое окошко просматривалась комната за магазином, в которой вся семья собиралась на обед. Еще одно окно выходило на задний двор, и, заглянув в него, можно было наблюдать за работавшим в кладовой за магазином Малышом Джо Карри.

Девочка кралась по проулку. В первом окне ничего не происходило. Она чуть не на четвереньках пробралась ко второму окну. Тут она увидела все семейство. Ей пришлось быстро наклониться, чтобы ее не заметили. К счастью, окошко было слегка приоткрыто и она слышала каждое слово.

Говорила Мама Дей Санти:

— Несчастный случай! Он берет грузовик, он убивается.

Гарриет знала, что она имеет в виду Фабио. Он всегда хотел взять грузовик. Она заглянула через подоконник.

Фабио сидел, прислонясь к большому мешку, между губами тлел окурок. Он был высокий, тощий и неулыбчивый. Замечание матери привело его в раздражение. Мать угадала его настроение и всплеснула руками.

— Что я сделала Богу, чтобы заслужить эту жизнь? Приехать в страну, как эта, только для того, чтобы воспитывать такого сына?

— Ну, мама! — это была Мария Елена, она целыми днями смотрела в зеркало и говорила глупости. Ей уже стукнуло семнадцать, и она была красавица.

— Ты мне не мамкай. Посмотри на Бруно, весь день, всю ночь, все время в магазине. Вот это сын, — Мама Дей Санти чуть не шипела.

Гарриет снова заглянула в окно. Франка, четырнадцатилетняя девочка, не представляющая из себя ничего интересного, застыла у стены, как будто ее там кто-то прислонил. Дино, шести лет, возил игрушечную машинку по полке. Папа Дей Санти медленно повернулся к Фабио.

— Mio figlio[5], — начал он голосом усталого родителя, — я отдал вам всю жизнь. Я приехал сюда с пустыми руками. Сначала я продавал овощи с тележки. Знаешь, сколько можно заработать на продаже овощей с тележки?

Фабио нахмурился и процедил сквозь зубы так, что сигарета во рту почти не пошевелилась:

— Теперь у тебя магазин, папа. Теперь у тебя грузовик. Могу я взять грузовик ненадолго?

— Нехорошо, нехорошо, — во всю мочь прокричал отец.

В полном молчании сын и отец стояли друг против друга. Тяжело ступая, в комнату вошел Бруно. Он был тяжеловесный, медленно передвигающийся мужчина с такими же тяжеловесными мыслями в голове. Он говорил медленно, как будто мыслям нужно было много времени, чтобы прийти откуда-то издалека.

— Дай ему машину, папа. Пусть немного развлечется. Ему восемнадцать лет. Ему хочется немного поразвлечься.

— Развлечения, развлечения. В восемнадцать пора вырасти из развлечений. Какие у тебя развлечения, Бруно?

— Мы совсем разные, папа. Не запрещай ему развлекаться. Если ты ему будешь все запрещать, он станет совсем плохим.

— Плохим? Плохим?! Он уже и так плохой. Вылетел из школы. Целыми днями слоняется тут, лентяй. Это что, я его таким сделал?

— Ну, папа, — прошептала Мария Елена, наклоняясь к зеркалу.

— З-з-з-з-з-з, — тихонько гудел Дино, превратив машинку в самолет.

Прозвенел дверной колокольчик, прервав мучительный разговор. Папа Дей Санти бросился из комнаты, прошептав на ходу:

— Покупатель. Никаких разговоров, все за работу.

— Папа, — одно только слово, но каких усилий Фабио стоило выдавить его из себя.

— Никаких машин, — слова просвистели как пули, Папа Дей Санти даже не обернулся.

Фабио с размаху сел на стул и глубоко затянулся сигаретой. Мария Елена перед зеркалом пробовала новую прическу. Мама Дей Санти вслед за Бруно, тяжело ступая, направилась в магазин. Никто даже не взглянул на Фабио. Гарриет примостилась под окном и записала в блокнот:

ЭТОТ ФАБИО, МОЖЕТ, И ПЛОХОЙ, НО Я ЕГО НЕ ОСУЖДАЮ. Я БЫ НЕ ХОТЕЛА БЫТЬ ТАКОЙ, КАК БРУНО. БРУНО ПОХОЖ НА ЗДОРОВОГО ТУПОВАТОГО МЕДВЕДЯ.

КОГДА-ТО Я ДУМАЛА, ЧТО ХОЧУ БЫТЬ ФРАНКОЙ И ЖИТЬ В ЭТОЙ СЕМЬЕ. НО ФРАНКА СЛИШКОМ ТУПАЯ. ЕСЛИ БЫ Я БЫЛА ФРАНКОЙ, МНЕ БЫ БЫЛО СКУЧНО С САМОЙ СОБОЙ. НЕ ДУМАЮ, ЧТО ДЕНЬГИ ДЕЛАЮТ ЛЮДЕЙ ТАКИМИ ТУПЫМИ. ПРАВДА, Я НЕ СЛИШКОМ МНОГО ЗНАЮ О ТОМ, ПОЧЕМУ ЛЮДИ ТУПЫЕ. НАДО БЫ ПРО ЭТО УЗНАТЬ, А ТО ВДРУГ Я ТОЖЕ ТУПАЯ?

НА ЧТО ЭТО ПОХОЖЕ, КОГДА У ТЕБЯ ЕСТЬ БРАТЬЯ И СЕСТРЫ? С ОДНОЙ СТОРОНЫ, ЕСЛИ РОДИТЕЛИ СЕРДЯТСЯ, ТО НЕ ВСЕГДА НА ТЕБЯ. ИНОГДА ОНИ СЕРДЯТСЯ НА БРАТА, ТОГДА МОЖНО ПОСМЕЯТЬСЯ.

А КОГДА ВЫРАСТАЕШЬ ИЗ РАЗВЛЕЧЕНИЙ? НЕЛЬЗЯ ВЫРАСТИ ИЗ ТОГО, ЧТОБЫ БЫТЬ ШПИОНОМ. ХОТЯ, ЕСЛИ ТЕБЕ ПЯТЬДЕСЯТ, МОЖНО СВАЛИТЬСЯ С ПОЖАРНОЙ ЛЕСТНИЦЫ. ВПРОЧЕМ, МОЖНО ШПИОНИТЬ, НИКУДА НЕ ЗАЛЕЗАЯ.

Гарриет закрыла блокнот и на четвереньках поползла на задний двор, чтобы посмотреть, что делает Малыш Джо Карри. Он был разносчиком у Дей Санти и всегда делал одно и тоже. Он всегда ел. Не похоже было, чтобы у Дей Санти оставалась хоть какая-то прибыль, если посмотреть, как Джо ел.

Гарриет заглянула в окошко. Вместо того, чтобы работать, Джо сидел и уплетал огромный кусок сыра. Рядом с ним, готовые к употреблению, лежали два огурца, три помидора, буханка хлеба, пирог со сладкой начинкой, бутылка молока, громадный бутерброд с мясом, две банки — одна с солеными огурцами, другая с майонезом, четыре яблока и небольшой кусок копченой колбасы. Вытаращив глаза от изумления, Гарриет записала:

КОГДА Я СМОТРЮ НА НЕГО, Я ГОТОВА СЪЕСТЬ ТЫСЯЧУ БУТЕРБРОДОВ С ПОМИДОРАМИ.

Гарриет услышала тихие звуки, доносящиеся из проулка. Даже не глядя в ту сторону, она знала, что это такое, ведь она каждый день наблюдала одно и то же. Четверо тощих мальчишек на цыпочках пробрались к двери и тихонько постучали. Это были бедные дети в рваной и грязной одежде, с замызганными, будто ни разу в жизни не мытыми физиономиями. Старшему было лет семь, остальным четыре или пять.

Малыш Джо открыл дверь. Не произнося ни слова, он сунул им помидор, бутылку молока, кусок сыра, буханку хлеба, половинку копченой колбасы, половинку пирога и два яблока. Дети рассовали еду по карманам и, так и не произнеся ни слова, пустились бежать.

Малыш Джо вернулся к поглощению пищи. Гарриет, наблюдая эту сцену, чувствовала себя как-то странно. Она тихонько вздохнула, потом выбралась обратно на улицу и направилась к следующей цели.

Вечером перед ужином Гарриет лежала в ванне. Она была счастлива. Она сегодня на славу поработала. Гарриет прислушалась к звукам, доносившимся из комнаты. Оле-Голли разбирала ее одежду и насвистывала. Это был бодрый, весьма немелодичный свист, но Гарриет он нравился. Желтая краска на стенах ванной смотрелась чисто и весело. В ванной было тепло, и Гарриет чуть не уснула в горячей воде.

Внизу громко хлопнула входная дверь, и девочка услышала отцовский голос.

— Прохвосты, гады, первостатейные вонючки, — доносились сердитые крики. Судя по звукам, отец стремительно влетел в библиотеку. — Ты не поверишь, какая гнусность… ты не поверишь, когда я расскажу тебе об их невообразимом негодяйстве!

Тут раздался мягкий, успокаивающий голос матери, которая, ясное дело, усаживала его в кресло.

— Что случилось, дорогой? В чем дело?

— Та-та-та, они просто самые ужасные та-та-та. Я просто не мог поверить…

— Дорогой, вот, я приготовила тебе выпить.

Гарриет даже встала в ванной, стараясь получше расслышать, что происходит.

— Чем ты сегодня занималась, Гарриет?

Как некстати. Оле-Голли решила именно сейчас поговорить с ней. Гарриет сделала вид, будто не слышит вопроса.

— Этот та-та-та, он абсолютно законченный прохвост, вот что он такое, настоящая вонючка, я тебе скажу. Никогда не видел такого гада, как этот.

— Много записей сделала сегодня?

Гарриет пыталась сквозь голос Оле-Голли расслышать, что происходит внизу. Не может она хоть на минуточку замолчать?

— Дорогой, это так ужасно, просто невообразимо.

— Не знаю, что и делать. Они полностью профукали все. Похоже, это будет худшая программа сезона. Законченные прохвосты, вот они кто.

— Чем ты занята, Гарриет М. Велш, и почему ты стоишь в ванне? — Оле-Голли явно сердилась. — Садись сию минуту, и дай я тебе спину намылю. Посмотри на эти уши. Ты что, чернила в них лила?

— Нет, но они ужасно чешутся.

— Не обращай внимания на весь этот шум внизу, он ровным счетом ничего не значит.

— Но мне хочется знать, в чем дело.

— Ничего не случилось, просто у твоего отца очень напряженная работа.

— А что значит — напряженная работа?

— Ему не позволяют делать то, что хочется, а на то, что разрешают, не дают достаточно времени.

— Ага, — Гарриет пыталась осмыслить сказанное. Как это понять? — А у шпионов напряженная работа?

— О да, если их ловят.

— Меня еще никто не поймал.

— Пока не поймал.

— Оле-Голли, а ты когда-нибудь от нас уйдешь?

— Да. Когда ты будешь большая и перестанешь во мне нуждаться. Но не сию минуту. Хотя ты уже довольно-таки большая, — Оле-Голли критически осмотрела девочку.

После недолгого молчания Гарриет спросила:

— А у тебя есть друг, Оле-Голли?

— Есть, — ответила Оле-Голли и отвернулась.

— ЕСТЬ! — От этих слов Гарриет чуть не свалилась в обморок прямо в ванне.

— Да, есть, — с достоинством повторила Оле-Голли. — А теперь пора ужинать.

Еще немного помолчав, Гарриет опять задала вопрос:

— Правда, это антисанитарно, когда в доме куча кошек?

Оле-Голли посмотрела на нее с недоумением:

— Ну, я всегда думала, что кошки довольно чистые животные, но конечно, если их куча… А сколько их?

— Штук двадцать пять, кажется, но я не уверена. Они все время перебегают с места на место.

— Двадцать пять? Вот твое полотенце. А кто это с двадцатью пятью кошками?

— Так, один человек, — Гарриет обожала быть таинственной.

— Кто же?

— Так, один человек, — девочка загадочно улыбнулась.

Оле-Голли не стала настаивать. Она всегда говорила, что уважение к частной жизни очень важно, особенно для шпионов.

Кончив ужинать и забравшись в постель, Гарриет принялась думать о Гаррисоне Витерсе и его кошках. Гаррисон Витерс жил на Восемьдесят Второй улице на чердачном этаже ветхого домика из нескольких квартир. У него было две комнаты, одна для него, другая для кошек. В его комнате стояли кровать, кресло и большой стол, на котором он мастерил птичьи клетки. Целая стена комнаты была увешана инструментами. В другой комнате не было ничего, только кошки. На кухне — один стакан, чашка и двадцать шесть мисок.

Гарриет пришло в голову, что она не знает, ест ли он вместе с кошками или покупает себе другую еду? Завтра можно выяснить. Она за ним проследит, когда он пойдет за покупками. Постепенно она стала засыпать. Прямо перед тем, как заснуть, она стала размышлять о таинственном друге Оле-Голли.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

На следующий день, расправившись с печеньем и молоком, Гарриет направилась прямо к дому миссис Пламбер. Она знала, об опасности, но ее так разбирало любопытство, что она не могла отказаться от этой части маршрута. Подходя к нужному дому, она увидела Малыша Джо Карри, который разговаривал со служанкой. Девочка бочком подобралась прямо к ним, вынула мячик, который специально для таких случаев носила в кармане, и с невинным видом принялась стучать им об стенку.

Малыш Джо прислонился к двери. Он всегда казался усталым, когда не ел. Служанка была чем-то ужасно рассержена.

— У меня совершенно нет мелочи. Она ушла и ни копейки мне не оставила.

— Ну, а скоро она вернется? Я могу зайти еще раз.

— Кто знает. Если она идет в косметический салон, то может пропасть на весь день. Сам понимаешь, им там есть что с ней делать.

— Ну да, получила всю эту кучу денег и не платит. Все они такие — чем больше у них денег, тем меньше они платят, — заявив это, Джо отправился назад в магазин, чтобы хорошенечко подкрепиться.

Пока он проходил мимо, Гарриет невинно смотрела в другую сторону. Служанка вошла в дом. Гарриет прислонилась к пожарному гидранту и записала:

ИНТЕРЕСНО, ЧТО ОНИ ТАМ С НЕЙ ДЕЛАЮТ? ОДНАЖДЫ Я ВИДЕЛА ТАМ МАМУ С ГРЯЗЕВОЙ МАСКОЙ НА ЛИЦЕ. НИКОГДА НЕ ПОЗВОЛЮ ИМ ДЕЛАТЬ МНЕ ГРЯЗЕВУЮ МАСКУ.

Она захлопнула блокнот и направилась к Дей Санти. В магазине было полно народу. Все носились туда и сюда, даже Франка, которая обычно просто подпирала стенку. Малыш Джо еще не вернулся. «Похоже, — подумала Гарриет, — сегодня неподходящий для шпионства день». Она вычеркнула миссис Пламбер и Дей Санти из списка и направилась к Робинсонам, следующему пункту ее маршрута.

Мистер и миссис Робинсон жили в небольшом двухэтажном доме на Восемьдесят Восьмой улице. Оставаясь дома вдвоем, они никогда друг с другом не разговаривали. Гарриет любила наблюдать, как они принимают гостей. Ей становилось смешно всякий раз, когда они начинали расхваливать свой дом. Дело в том, что у мистера и миссис Робинсон была только одна проблема. Они считали себя совершенством.

Их гостиная, к счастью, находилась на первом этаже. Гарриет обычно пробиралась вокруг дома в садик и там, спрятавшись за ящиком, где хранились садовые инструменты, могла, никем не замеченная, вести наблюдение.

Мистер и миссис Робинсон, как обычно, сидели, уставившись в пространство. Они никогда не работали и, что еще хуже, никогда не читали. Они покупали всякие вещи, приносили их домой и звали гостей посмотреть на покупки. Кроме этого, они ровным счетом ничегошеньки не делали.

Прозвенел дверной звонок.

— Это они, — сказала миссис Робинсон.

Она медленно и раздумчиво встала, хотя было ясно, что она только и ждала этого звонка в дверь. Она критически посмотрела на мистера Робинсона, который одергивал жилет, и направилась к двери.

— Добро пожаловать, Джек, Марта, я так рада вас видеть. Сколько лет, сколько зим. Вы давно в городе?

— Ну, мы…

— Пока вы еще не прошли дальше, посмотри, Марта, какой прекрасный линолеум я недавно положила. Правда, превосходный?

— Да, он…

— А этот комодик в углу, только посмотри — просто находка.

— Да, он…

Мистер Робинсон встал:

— Привет, Джек.

— А, привет, старина. Долгонько…

— Да, Джек, хочу тебе показать коллекцию пистолетов. Ты еще не видел двух моих последних приобретений. Вот здесь… — и они исчезли из виду.

— Марта, пойди сюда, ты должна посмотреть… Положи пальто и сумочку сюда, это самое подходящее место, багажный сундук восемнадцатого века. Правда, божественный?

— Ну да…

— Смотри, смотри, правда, этот сад — само совершенство, лучше не бывает?

— О да, ах…

— Знаешь, Марта, наша жизнь — просто совершенство…

— Но у вас же нет детей, Грейс.

— Ну нет, но, честно говоря, все просто великолепно…

Гарриет, которой пришлось скрючиться, когда они выглянули из окна, теперь согнулась пополам от смеха. Успокоившись, она вытащила блокнот.

ОЛЕ-ГОЛЛИ КАК-ТО РАЗ СКАЗАЛА, ЧТО НЕКОТОРЫЕ ДУМАЮТ, БУДТО ОНИ САМО СОВЕРШЕНСТВО. ПОСМОТРЕЛА БЫ ОНА НА ЭТИХ ДВУХ. ЕСЛИ БЫ У НИХ БЫЛ РЕБЕНОЧЕК, ОН БЫ И ТО НАД НИМИ СМЕЯЛСЯ. ТАК ЧТО ХОРОШО, ЧТО У НИХ НЕТ ДЕТЕЙ. КРОМЕ ТОГО, ЕСЛИ РЕБЕНОК БЫЛ БЫ НЕ САМО СОВЕРШЕНСТВО, ОНИ БЫ МОГЛИ ЕГО УБИТЬ. Я РАДА, ЧТО Я НЕ САМО СОВЕРШЕНСТВО, — ЭТО БЫЛО БЫ СМЕРТЕЛЬНО СКУЧНО. КРОМЕ ТОГО, ЕСЛИ ОНИ ТАК ХОРОШИ, ТО ЧЕГО ОНИ СИДЯТ ЦЕЛЫМИ ДНЯМИ, УСТАВИВШИСЬ В ОДНУ ТОЧКУ? МОЖЕТ БЫТЬ, ОНИ СУМАСШЕДШИЕ И ДАЖЕ САМИ ЭТОГО НЕ ЗНАЮТ.

Она направилась к дому Гаррисона Витерса. Ей нравилось наблюдать, как он мастерит птичьи клетки, но еще больше ей хотелось оказаться на наблюдательном пункте, когда его поймают. Поскольку у него было слишком много кошек, городской отдел здравоохранения все время пытался его поймать, но он очень умело избегал всех ловушек. Когда кто-то звонил в дверь, он смотрел в окно и проверял, и если на звонившем была шляпа, никогда не открывал. Все, работавшие в отделе здравоохранения, носили шляпы, а никто из знакомых Гаррисона Витерса шляп не носил.

Гарриет забралась на последний этаж, оттуда по лестнице на крышу дома. Теперь она могла подглядывать через чердачное окошко, там, где краска облупилась. Она была уверена, что ее невозможно заметить изнутри.

Она взглянула вниз и тут вспомнила, что собиралась подглядеть за ним в магазине, чтобы проверить, питается ли он кошачьей едой.

Кошки так и кишели кругом. Она перешла к другому окну. Комнату заливал солнечный свет, играя на лезвиях инструментов и тоненьких минаретах на верхушках птичьих клеток. Гарриет очень нравилась эта комната. Клетки были прекрасны, и когда Гаррисон Витерс входил в эту комнату, он казался самым счастливым человеком.

Гарриет любила наблюдать, как он работает, восхищаясь терпением, с которым он часами склонялся над витками перекрученной тоненькой проволоки и крохотными металлическими деталями.

Какая удача! Гаррисон Витерс только пришел из магазина с большой сумкой. Теперь она узнает, что он ест. Кошки проследовали за ним на кухню, где он стал вынимать покупки из сумки. Они принялись мяукать и тереться о его ноги, когда он достал из сумки сырые почки.

— Это вам, детки, — тихо бормотал он. Гаррисон всегда говорил очень тихо. — Ну вот, теперь мы поедим. Привет, привет. Привет, Давид, привет, Распутин, привет тебе, Гёте, Алекс, Сандра, Томас Вулф, Пат, Пак, Фолкнер, Кассандра, Глория, Цирцея, Кофакс, Мэри Джейн, Вилли Мейс, Франциск, Кокошка, Донна, Фред, Сван, Микки Мантль, Себастьян, Ивонна, Иерусалим, Достоевский, Варнава[6]. Привет, привет, привет.

На это раз Гарриет считала. Двадцать шесть. Значит, двадцать шесть мисок предназначены для кошек. А откуда он сам ест? Она увидела, как он выудил со дна сумки маленькую баночку йогурта. Кошки йогурт не едят. Так вот что он ест.

Она наблюдала, как он покормил кошек, а потом сам съел пару ложек йогурта. Он взял баночку с остатками йогурта в рабочую комнату и плотно закрыл дверь — кошкам туда вход запрещался. Он уселся за стол, где стояла удивительно красивая клетка — копия викторианского летнего домика.

В комнате царила тишина, Гаррисон глядел на клетку. Его рука, как во сне, двинулась, чтобы поставить йогурт на стол. Глаза затуманились. Он любовно смотрел на еще не законченный уголок клетки. Медленно-медленно он подвинул какую-то железку на полдюйма влево, потом сел и долго смотрел на свое творение. Затем опять подвинул железку назад.

Гарриет записала в блокнот:

ОН ЛЮБИТ РАБОТАТЬ. НАВЕРНО, ЭТО ОЛЕ-ГОЛЛИ ИМЕЛА В ВИДУ. ОНА СКАЗАЛА, ЧТО ТЕ, КТО ЛЮБЯТ СВОЮ РАБОТУ, ЛЮБЯТ ЖИЗНЬ. А РАЗВЕ КТО-ТО НЕНАВИДИТ ЖИЗНЬ? Я БЫ НЕ ПРОЧЬ ЖИТЬ, КАК ГАРРИСОН ВИТЕРС, ПОТОМУ ЧТО ОН КАЖЕТСЯ СЧАСТЛИВЫМ ЧЕЛОВЕКОМ. ТОЛЬКО Я НЕ ХОЧУ ВСЕХ ЭТИХ КОШЕК. Я БЫ, ПОЖАЛУЙ, ХОТЕЛА СОБАКУ.

Она взглянула напоследок на Гаррисона Витерса, который любовно обвивал две резные деревяшки тоненькой проволочкой. Потом спустилась на улицу и, стоя перед домом, записала:

ТОЛЬКО ОДИН ЙОГУРТ. КАКОВО ЭТО, ЕСТЬ ВСЕ ВРЕМЯ ТОЛЬКО ЙОГУРТ? НИЧЕГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ЛУЧШЕ БУТЕРБРОДА С ПОМИДОРОМ.

Она решила, прежде чем закончить маршрут, навестить Джени. Джени жила в двухэтажной квартирке с садом в небольшом, недавно отремонтированном доме на углу Ист-Эндского проспекта и Восемьдесят Четвертой улицы. Гарриет позвонила в домофон и, услышав ответное жужжание, толкнула дверь. Джени, в прескверном настроении, стояла на пороге квартиры. Едва глянув на нее, Гарриет сразу догадалась, что у нее на душе. Когда Джени была страшно сердита, она всегда выглядела очень веселой. В нормальном состоянии у Джени было довольно свирепое лицо. Сегодня она весело улыбалась и даже запела приветственно:

— Привет, привет, Гарриет Велш. — Значит, настроение — хуже не придумаешь.

Гарриет осторожно приблизилась, как будто это была не ее подруга, а бешеный пес. Она попыталась заглянуть Джени в глаза, но та уже повернулась и вошла в квартиру. Гарриет последовала за ней.

— Что случилось? — прошептала Гарриет. Девочки стояли в маленьком коридоре, ведущем в гостиную.

— Они меня преследуют, — прошептала в ответ Джени, все еще широко улыбаясь.

— Кто?

— Крысиная Стая, — так Джени называла мать, отца, брата и бабушку, которая жила с ними.

— Почему?

— Мама сказала, будто я собираюсь взорвать их всех, и еще мне нужно пойти в школу танцев. Давай сюда, здесь они нас не увидят, — с широчайшей улыбкой прошипела она и повела Гарриет в комнату, которую называла лабораторией, хотя это просто была ее комната.

В одном углу пол не был ничем покрыт. На отогнутом ковре было видно место, где Джени попыталась отрезать кусок, чтобы не мешался. Ее остановило только то, что у матери при виде разрезанного ковра случился истерический припадок. Произошла большая ссора, во время которой Джени продолжала широко улыбаться, а мать ясно дала понять, что ее ни малой мере не волнует отсутствие ковров в лабораториях. («Они могут загореться», — заявила девочка, чем снова вызвала у матери истерику.) В результате ковер остался, и единственное, чего Джени удалось добиться, это разрешения завернуть немного один угол.

Сама лаборатория выглядела ужасно загадочно и всегда пугала Гарриет, стоило ей только поглядеть в ту сторону. Она, однако, ни за что не призналась бы в этом Джени. Там были ряды полок с бутылочками, наполненными подозрительными жидкостями, каждая из которых выглядела так, будто выпив ее, ты мог сразу же превратиться из доктора Джекиля в мистера Хайда[7].

Только Джени понимала, что в этих бутылочках, но она никогда ничего не объясняла, а если ее спрашивали, обзывалась кретинкой. Служанка боялась даже близко подойти к ее комнате, поэтому Джени давным-давно пришлось научиться убирать самой.

Гарриет продолжала разглядывать оборудование, а Джени стремительно бросилась к чему-то, яростно кипевшему на горелке Бунзена. Она подкрутила что-то и уменьшила пламя, а потом повернулась к подруге.

— Теперь это действительно может случиться, — задумчиво произнесла она и хлопнулась на кровать.

— Ты имеешь в виду…

— Да, они могут все забрать.

— Ну, нет же.

— И до меня были люди, которых никто не понимал. Они могут это сделать, — тут Джени перестала улыбаться, и от ее взгляда у Гарриет по спине побежали мурашки.

— А ты что будешь делать?

— Уйду, конечно.

«Что бы там ни было, — подумала Гарриет, — а у Джени всегда на все готов ответ».

— А как насчет школы танцев?

— Погоди, дружище, они и тебя достанут. Я слышала, как моя мама разговаривала с твоей. Кто это слыхивал, чтобы Пастер ходил в школу танцев? Или Мария Кюри? Или Эйнштейн? — девочка выплевывала имена одно за другим.

Гарриет не приходил в голову ни один шпион, который ходил бы в школу танцев. Это не сулило ничего хорошего.

— Я туда не пойду, с их разрешения или без него, — твердо заявила она.

— Они меня никогда не заставят, — громко воскликнула Джени и совсем другим тоном добавила: — Ну, Гарриет, я собираюсь закончить этот эксперимент.

— Пожалуйста, пожалуйста. Мне надо кое-что записать в блокнот.

Джени вскочила и направилась к лабораторному столу.

— Если я сразу не закончу, все испортится.

— А что ты делаешь?

Ответа не последовало. Джени никогда не отвечала, если ее спрашивали, чем она занимается, но Гарриет из вежливости изредка все равно спрашивала. Очевидно, это было что-то взрывчатое. Гарриет немножко понаблюдала за Джени, глядя на ее спину, старательно склоненную над столом, на солнечный свет, пробивающийся сквозь окно. К вечеру солнце выглядело одновременно грустным и приятным и внезапно напомнило ей о кануне Нового Года. Не то чтобы этот день был особенный, просто когда девочка взглянула в тот день на солнце, оно выглядело точно так же. Она откинулась на кровать. Приятно быть в таком месте.

МОЖЕТ БЫТЬ, КОГДА Я ВЫРАСТУ, У МЕНЯ БУДЕТ КАБИНЕТ. НА ДВЕРИ Я ПОВЕШУ НАПИСАННУЮ ЗОЛОТЫМИ БУКВАМИ ТАБЛИЧКУ «ШПИОНКА ГАРРИЕТ». ЕЩЕ НА ДВЕРИ БУДУТ МОИ ПРИЕМНЫЕ ЧАСЫ, КАК У ЗУБНОГО, И ЕЩЕ ОДНА ТАБЛИЧКА — «ВСЕВОЗМОЖНЫЕ ШПИОНСКИЕ УСЛУГИ». Я НЕ БУДУ УКАЗЫВАТЬ РАСЦЕНКИ ПРЯМО НА ДВЕРИ, ОНИ ВСЕГДА МОГУТ ВОЙТИ И СПРОСИТЬ, СКОЛЬКО ЭТО СТОИТ. Я БУДУ СИДЕТЬ В КАБИНЕТЕ КАЖДЫЙ ДЕНЬ С ОДИННАДЦАТИ ДО ЧЕТЫРЕХ И ДЕЛАТЬ ЗАПИСИ В БЛОКНОТЕ. И ПУСТЬ ЛЮДИ ПРИХОДЯТ И ПРОСЯТ МЕНЯ ЗА КЕМ-НИБУДЬ ПОСЛЕДИТЬ. Я МОГУ ЭТИМ ЗАНИМАТЬСЯ В ТО ВРЕМЯ, ПОКА Я НЕ СИЖУ В КАБИНЕТЕ. ИНТЕРЕСНО, БУДУТ ЛИ У МЕНЯ КАКИЕ-НИБУДЬ СЛУЧАИ С УБИЙСТВОМ. ТОГДА МНЕ НЕПРЕМЕННО ПРИДЕТСЯ НОСИТЬ ПИСТОЛЕТ И СЛЕДИТЬ ЗА ЛЮДЬМИ. ТОЛЬКО ЭТО НАВЕРНЯКА БУДЕТ ПО НОЧАМ, А МНЕ ПО НОЧАМ НЕ РАЗРЕШАЮТ ВЫХОДИТЬ.

— Эй, Джени, если бы ты задумала перерезать кому-нибудь глотку, ты бы это ночью сделала?

— Я бы их отравила, — ответила та, не повернув головы.

«Ну, это уж точно», — подумала Гарриет.

— Но, Джени, они всегда могут найти следы яда.

— Не моего изготовления.

— Ты сделала новый?

— Да.

Гарриет вернулась к блокноту. НУ, МОЖЕТ, И ВПРЯМЬ В ХИМИИ ЧТО-ТО ЕСТЬ. Я БЫ МОГЛА ОТРАВИТЬ ПИНКИ, И НИКТО БЫ НЕ УЗНАЛ. НАВЕРНО, ИМ НЕ ПОВРЕДЯТ НОВЫЕ ЯДЫ. НО ОЛЕ-ГОЛЛИ СКАЗАЛА, У НИХ В ВАШИНГТОНЕ УЖЕ ЕСТЬ МАЛЕНЬКАЯ ПРОБИРОЧКА С ЧЕМ-ТО, ЛОЖКИ ЧЕГО ДОВОЛЬНО, ЧТОБЫ ВЗОРВАТЬ ВСЮ ЗЕМЛЮ ИЛИ ДАЖЕ ВСЮ ВСЕЛЕННУЮ. ЧТО ТОГДА СЛУЧИТСЯ? МЫ ВСЕ ВЗЛЕТИМ НА ВОЗДУХ? В КОСМОСЕ ТЫ ПРОСТО ЛЕТАЕШЬ И ВСЕ. ТОЛЬКО МНЕ ТАМ БУДЕТ ОДИНОКО.

— Меня это с ума сведет, — Джени отскочила от лабораторного стола и уселась со сложенными на груди руками.

— В чем дело? — взглянула на нее Гарриет.

— Дурака сваляла. Если бы все правильно смешала, сейчас был бы ужасный грохот.

— А что бы твоя мама тогда сделала?

— Так для нее грохот и предназначался. Если они думают, что я хоть ногой ступлю в их школу танцев, они совсем с ума спятили.

— Почему бы тебе не взорвать школу танцев? — раздумчиво предложила Гарриет.

— Нет, они тогда просто найдут другое место, я знаю. Если они себе какую-то идею в голову вобьют, это все. Помогает единственное — просто отказываться категорически. Мама ненавидит тратить деньги. Если маме удастся вдоволь посмеяться над моим отказом туда идти, тогда все в порядке, потому что она сможет сэкономить деньги.

Гарриет знала, о чем Джени говорит. Миссис Гиббс высмеивала все и всех. Миссис Велш всегда называла маму Джени «эта всезнайка, Мэйбл Гиббс». Гарриет думала, что есть только один тип людей, который она совершенно не переносит, — тех, кто считает себя остряками, а на самом деле совершенно не остроумные.

— Понимаешь, если она сумеет убедить своих подруг в моей необычайной оригинальности, тогда это не ее вина, что я не хожу в школу танцев, — продолжала Джени. — А меня ничуть не заботит, научусь я танцевать или нет. Представляешь себе такую картину — Ньютон учится танцевать чарльстон.

У Джени был удивительно четкий ум. Этого никто не мог отрицать. Гарриет страшно нравилась ее манера рассуждать.

В дверь постучали.

— А, брат, — Джени пошла к двери, чтобы впустить его.

За дверью оказалась мама. Войдя в комнату, она одарила девочек широкой улыбкой.

— Ну, как поживает наш доктор Килдар?[8] — воскликнула она и разразилась бурным хохотом.

«Хорошо, хоть она смеется, — подумала Гарриет, — потому что никому другому не смешно». Джени поглядела на мать с каменным выражением на лице. Гарриет сделала то же самое.

— Ну вот, это моя дочка, такая смешливая, — с этими словами миссис Гиббс хлопнула Джени по спине, да так, что та чуть не грохнулась. Снова утвердившись на ногах, девочка взглянула на мать, и на лице ее появилась кривая усмешка.

— Вот моя дочурка, вот моя красотка, — весело запела миссис Гиббс, а девочкам стало так неудобно, что они от смущения уставились в пол. Заметив в конце концов отсутствие аудитории, миссис Гиббс остановилась и прокричала: — Давно тебя не видела, Гарриет, как лето прошло? — Миссис Гиббс никогда не ждала ответа от детей, считая их всех слишком застенчивыми (да и кто бы не был застенчив с ней?), но продолжала выстреливать вопросы. — Говорила недавно с твоей мамой. Джени уже сказала тебе про школу танцев? Твоя мама согласна, и я тоже. Вам, девочки, нужно немножко грациозности, чтобы превратиться в молодых женщин. Вы же не захотите неуклюже танцевать, ничего нет хуже, чем стенку подпирать во время танцев. Твою маму беспокоит, как ты двигаешься, Гарриет. — Она внезапно сосредоточила свое внимание на Гарриет, и это вывело девочку из задумчивости.

— Быстро, — сказала Гарриет, — я двигаюсь быстро. Что тут неправильного?

Миссис Гиббс уставилась на девочку. Джени уже опять была у лабораторного стола. Миссис Гиббс не знала, как реагировать на замечание Гарриет, и решив, как всегда, обратить все в шутку, закатилась громким хохотом. Девочки недоуменно пожали плечами.

— Ну, ты и штучка! Надо пересказать это Гарри. Ты еще похлеще Джени будешь, — она снова расхохоталась. — Ну, мы посмотрим. Вам, девочки, надо кое-чему подучиться. Я думаю, вам стоит вспомнить, что вы девочки. Похоже, нам, матерям, надо собраться и немножко почистить вам мозги, — она положила руку на ручку двери, — но, конечно, доктор Джекиль, не с помощью химии.

Она уже почти открыла дверь, когда раздался ужасающий грохот. Что-то на лабораторном столе взметнулось прямо в воздух, и миссис Гиббс стремительно вылетела из комнаты.

Джени повернулась, и обе девочки взглянули на дверь, из-за которой доносились громкие крики и стук каблуков — миссис Гиббс неслась вниз по лестнице, вопя:

— Гарри Гиббс, она это сделала! Гарри, иди сюда, Гарри, эта маньячка убьет нас всех. Гарри Гиббс, скорее сюда, она взорвала дом!

Они попытались расслышать шепот в гостиной, куда примчался Гарри, крича:

— ЧТО! ЧТО? Что случилось?

Шепот затих, воцарилось зловещее молчание, шепчущие осознали, что дом все еще стоит на месте. Потом раздался голос Гарри:

— Пойду поговорю с ней, — и девочки услышали, как он идет вверх по лестнице.

У Гарриет не было ни малейшего желания наблюдать маленькое потное лицо мистера Гиббса, пытающегося разобраться с дочерью. К тому же ее присутствие все только осложнит.

— Пожалуй, спущусь по черной лестнице, — мягко сказала она, направляясь к двери.

— Да, ты уж лучше иди, — усталым голосом ответила Джени.

— Не сдавайся, — прошептала, выходя, Гарриет.

— Никогда, — прошептала в ответ Джени.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Вечером за ужином все было как обычно, то есть мистер и миссис Велш то и дело перекидывались замечаниями о всяких пустяках, а Гарриет наблюдала за их разговором, как будто это был теннисный матч. Неожиданно Гарриет вскочила и заорала:

— Будь я проклята, если пойду в школу танцев!

— Гарриет! — пришла в ужас миссис Велш. — Как ты смеешь произносить такие слова за столом?

— И в любом другом месте, — добавил мистер Велш.

— Хорошо, РАЗРАЗИ МЕНЯ ГРОМ, если я пойду в школу танцев, — Гарриет стояла и продолжала кричать. Она решила закатить истерику. Она приберегала истерики на самый крайний случай, но даже в разгар истерики где-то в глубине души уже знала, о своем проигрыше. Однако никто не скажет, что она сдается без борьбы.

— Где ты научилась таким словам? — высоко подняла брови миссис Велш.

— Это даже и не слова, они ничего не значат, — сказал мистер Велш. Оба с любопытством смотрели на Гарриет, как на развлекательную передачу по телевидению.

— Не буду, не буду, не буду, — орала девочка. Никто не откликался — тут был какой-то подвох.

— Будешь, дорогая, — спокойно ответила миссис Велш. — Там совсем не так плохо. Просто ты не знакома с этим.

— Я ненавидел танцы, — мистер Велш снова принялся за еду.

— Я знакома, — Гарриет устала стоять и орать. Ей хотелось сесть, но садиться было нельзя. Это походило бы на то, что она сдается. — Я однажды ходила с Эллин, когда у нее ночевала. Там нужно надевать парадное платье, а все мальчишки такие коротышки, и ты чувствуешь себя сущим гиппопотамом, — выпалила она залпом, а слово «гиппопотам» даже прокричала. Мистер Велш рассмеялся:

— Должен признать, весьма верное определение.

— Дорогая, ты растешь, и мальчики тоже растут.

— Я просто не хочу, — каким-то образом Гарриет чувствовала, что теряет почву под ногами.

— Там совсем не так плохо, — повторила миссис Велш и вернулась к своей тарелке.

Это уже было слишком. Ничего не получалось. Они глубоко погрязли в своем самодовольстве. Гарриет набрала в легкие побольше воздуха и снова, как можно громче, заорала:

— Будь я проклята, если пойду туда!

— Хорошо, уже достаточно, — встала миссис Велш. Она была ужасно сердита. — Пойди прополощи рот мылом. Мисс Голли, мисс Голли, можно вас на минутку? — Ответа не последовало, и миссис Велш позвонила в колокольчик, стоящий на столе. Появилась кухарка.

Гарриет окаменела от ужаса. Мылом!

— Позовите сюда мисс Голли, — когда кухарка вышла, мать брезгливо взглянула на Гарриет. — Иди в свою комнату. Мисс Голли скоро к тебе поднимется.

— Но…

— В комнату, — твердо повторила миссис Велш, указывая на дверь.

Чувствуя себя последней идиоткой, Гарриет вышла из столовой. Она поколебалась секунду, не остаться ли внизу и не попытаться ли подслушать под дверью, но это казалось слишком опасным.

Она пошла в свою комнату и стала ждать. Оле-Голли появилась через несколько минут.

— Ну, что там такое со школой танцев? — дружелюбно начала она.

— Я туда не пойду, — кротко проговорила Гарриет. Кричать на Оле-Голли глупо — это она всегда чувствовала. С Оле-Голли у нее никогда не возникало, как с родителями, ощущения, что ее просто не слушают.

— А почему? — с интересом спросила Оле-Голли.

Гарриет на минутку задумалась. Все, пришедшее на ум, было не так уж важно. Дело в том, что мысль о школе танцев почему-то задевала ее чувство собственного достоинства. В конце концов она, торжествуя, выразила свою мысль:

— Шпионы не ходят в школу танцев.

— Совсем наоборот, — возразила Оле-Голли.

— Конечно, не ходят, — грубо ответила девочка.

— Гарриет, — Оле-Голли набрала в легкие побольше воздуха и села, — ты когда-нибудь задумывалась о том, как шпионы учатся?

— Да, они учатся языкам и партизанской войне и всему-всему о стране, если их схватят, они будут знать названия всех старых футбольных команд и все такое прочее.

— Это мальчики, Гарриет. Ты не подумала хорошенько.

Больше всего на свете Гарриет ненавидела, когда Оле-Голли говорила, что она не подумала хорошенько. Хуже мыла во рту.

— О чем ты говоришь? — тихо спросила она.

— Как насчет девочек? Чему они учатся?

— Тому же самому.

— Тому же самому и кое-чему другому. Помнишь телефильм о шпионке, которую звали Мата Хари[9]?

— Да…

— Ну, подумай. Где она шпионила? Там не было никакой партизанской войны, правда? Она ходила на приемы, да? Помнишь ту сцену с генералом — или кто он там был? Она ведь танцевала с ним, помнишь? Как же ты собираешься быть шпионкой, если не умеешь танцевать?

«Должен же быть на это какой-то ответ», — молча размышляла Гарриет, но ничего не могла придумать. Она только громко сказала:

— Гм-гм. — И тут ей пришло в голову: — Мне придется надевать эти дурацкие платья? Я что, не смогу носить шпионскую одежду? В ней куда удобней учиться танцевать. Мы, когда учимся танцевать в школе, надеваем гимнастические костюмы.

— Конечно, нет. Можешь ты себе представить, чтобы Мата Хари танцевала на балу в гимнастическом костюме? Прежде всего, если ты носишь шпионскую одежду, всякий догадается, что ты шпионка, и чего ты добьешься? Нет, ты должна одеваться, как все остальные, тогда у тебя все получится и никто ни о чем не догадается.

— Да, это правда, — Гарриет была ужасно несчастна. Она и впрямь не могла представить себе Мату Хари в гимнастическом костюме.

— Теперь, — Оле-Голли встала, — ты бы лучше спустилась вниз и сказала родителям, что передумала.

— Как мне сказать? — смутилась Гарриет.

— Просто скажи — передумала.

Гарриет решительно встала и промаршировала вниз в столовую. Родители пили кофе. Она встала в дверях и громко провозгласила:

— Я передумала.

Оба недоуменно уставились на нее. Она повернулась и вышла из комнаты. Больше говорить было не о чем. Поднимаясь по ступенькам, она услышала, как отец произнес:

— Ну и дела, мисс Голли просто волшебница. Что бы мы без нее делали?

Гарриет не знала, как сказать Джени о своем поражении, но твердо решила это сделать. Во время завтрака Спорти и Джени сидели и смеялись над новым изданием школьной газеты. У каждого класса средней школы и у старшеклассниц там была своя страница. Ученики младших классов считались еще настолько глупыми, что им своей страницы не полагалось.

— Посмотри, ну просто смешно, — Джени показала на статью Мэрион Хоторн о валяющихся повсюду фантиках от конфет.

— Она это написала, потому что мисс Уайт говорила о фантиках на общем собрании в первый день, — фыркнула Гарриет.

— А о чем еще? У нее не хватит сообразительности придумать свое, — Спорти откусил кусок сваренного вкрутую яйца. Спорти сам готовил свой завтрак и чаще всего ограничивался яйцами.

— Глупо и скучно, — отозвалась Гарриет. — Вот послушайте: "Мы не должны бросать обертки от конфет на землю. Их надо класть в мусорные корзинки, которые приготовлены для этой цели ". Хоть бы придумала чего-нибудь новенькое. Мы это слышим практически каждый день.

— Я бы ее саму положила в мусорную корзинку, — злорадно произнесла Джени.

— Мой отец говорит, что нужно сразу же зацепить внимание читателя, а потом удержать его, — сказал Спорти.

— Ну, она его уже потеряла, — вставила Гарриет.

— Ты должна писать, Гарриет, ты же писатель, — предложил Спорти.

— Я этого делать не стану, даже если бы они мне приплатили. Пусть сами пишут для своей дурацкой газеты, — нахмурилась Гарриет, дожевывая бутерброд.

— Их всех надо взорвать, — сказала Джени.

Они жевали в молчании.

— Джени… — последовала такая пауза, что двое других удивленно взглянули на Гарриет. — Похоже, они меня достали, — грустно проговорила она.

— Бутерброд отравлен? — вскочила Джени.

У Спорти кусок яйца выпал изо рта.

— Нет, — быстро сказала Гарриет. Самое трудное было позади. Она добавила угрюмо: — Я имею в виду школу танцев.

Джени села и так посмотрела на Гарриет, как будто та сказала что-то ужасно невежливое.

— Школа танцев? — расхохотался Спорти, подбирая крошки с колен.

— Да, — грустно кивнула Гарриет.

— Как же я рад, мой отец слыхом не слыхивал о таком, — Спорти продолжал хихикать.

— Похоже, — грустно продолжила Гарриет, — я должна это сделать, если хочу быть шпионкой.

— Кто когда слышал о танцующих шпионках? — Джени так рассердилась, что даже не смотрела на подругу.

— Мата Хари, — тихо сказала Гарриет, но поскольку Джени не повернулась, добавила погромче. — Ничего не поделаешь, Джени.

Джени взглянула на нее.

— Я знаю, — сказала она грустно, — я тоже иду.

Теперь все было в порядке, и счастливая Гарриет принялась за второй бутерброд с помидором.

После школы, вернувшись домой, чтобы пополдничать молоком с печеньем, Гарриет вспомнила, что сегодня четверг и, значит, вечером Оле-Голли выходная. Пока она бежала вниз на кухню, ее осенила интересная мысль, и она остановилась, как вкопанная. Если у Оле-Голли есть друг, а Оле-Голли сегодня вечером выходная, может быть, она пойдет встречаться со своим другом. И… если она пойдет встречаться с другом, то Гарриет может проследить за ней и взглянуть на него. Потрясающая идея. Придется быть особенно осторожной и необычайно искусной, чтобы узнать, когда, где и с кем Оле-Голли проводит вечер. Если Оле-Голли отправится куда-нибудь в ночной клуб, как ее родители, тогда Гарриет не удастся за ней проследить. Это никак невозможно, придется подождать, пока она станет, как Мата Хари.

Но ЕСЛИ, например, друг Оле-Голли зайдет за ней, ТОГДА Гарриет по крайней мере сумеет на него посмотреть. Грохоча каблуками по лестнице, Гарриет продолжала обдумывать свой план. Оле-Голли пила чай. Гарриет уселась за стол, кухарка поставила перед ней печенье и молоко.

— Ну, — ласково произнесла Оле-Голли.

— Ну? — отозвалась Гарриет. Она теперь по-новому смотрела на Оле-Голли. Как Оле-Голли относится к своему другу? Так же, как Гарриет к Спорти?

— Ну, если дождь не польет, будет продолжительная засуха, — тихо сказала Оле-Голли и улыбнулась в чашку.

Гарриет с любопытством взглянула на нее. Как хорошо, что Оле-Голли никогда не задает дурацких вопросов типа «Как сегодня было в школе?», «Как у тебя с арифметикой?» или «Собираешься пойти погулять?» На подобные вопросы нельзя было ответить, и Гарриет казалось, что Оле-Голли была единственным взрослым человеком, который это знал.

— Куда ты идешь сегодня вечером? — внезапно спросила Гарриет. Она не могла придумать, как бы узнать по-хитрому, чтобы Оле-Голли не догадалась. Иногда спросить напрямую лучше всего.

— Ну, это в сущности не твое дело, — отозвалась Оле-Голли, — но я тебе отвечу. Я собираюсь встретиться кое с кем и ухожу в пять часов, а когда вернусь, ты должна уже крепко спать.

«Я бы не была в этом так уверена», — подумала про себя Гарриет и спросила:

— Родители тоже уходят вечером?

— Да, ты со мной остаешься, — проворчала кухарка.

Такие вечера Гарриет не любила. Кухарка не хотела ничем заниматься, только читала свой журнал, а потом шла спать. Гарриет ненавидела тишину в доме, пустоту, которая обнимала ее, как только дверь за родителями захлопывалась, после их веселого напоследок «Будь хорошей девочкой и ложись вовремя». Она не возражала, если они уходили в те вечера, когда Оле-Голли была дома, потому что они вдвоем играли в шашки или вместе смотрели телевизор.

— А как там погода? — неожиданно спросила Оле-Голли.

— Неплохая, — отозвалась кухарка. «Ага, — подумала Гарриет, — похоже, она собирается встретиться с кем-то на улице». Девочка встала из-за стола.

— Ну, — сказала Оле-Голли, — я тебя только завтра увижу?

— Почему?

— Ты ведь собираешься пойти погулять?

— Нет.

— Нет? — недоуменно переспросила Оле-Голли.

— Нет, — с оттенком торжества в голосе ответила Гарриет, — я собираюсь побыть у себя в комнате.

— Ну, тогда я тебя увижу перед тем, как уйду. Я ухожу около пяти, — Оле-Голли налила себе еще одну чашку чая. Гарриет вышла из комнаты. Пять часов. Наверно, стоит около пяти затаиться где-нибудь, откуда видна входная дверь. Это очень интересно. Добравшись до своей комнаты, она записала в блокнот:

КУДА ЛЮДИ ХОДЯТ В ПЯТЬ ЧАСОВ? ЧАЙ ОНА УЖЕ ПИЛА. НЕ ПОЙДЕТ ЖЕ ОНА СНОВА ПИТЬ ЧАЙ. КИНО? ОЛЕ-ГОЛЛИ НЕ ЛЮБИТ КИНО. ОНА ГОВОРИТ, КИНО ОТРАВЛЯЕТ МОЗГИ. ЦИРК СЕЙЧАС В ГОРОДЕ, ЕСЛИ БЫ Я С КЕМ-НИБУДЬ ВСТРЕЧАЛАСЬ, Я БЫ ПРЕДЛОЖИЛА ПОЙТИ В ЦИРК. Я ЛЮБЛЮ ВСЯКИХ УРОДЦЕВ. МОЖНО ПЕРЕЙТИ ЧЕРЕЗ ДОРОГУ, И СПРЯТАТЬСЯ ЗА ДЕРЕВОМ В ПАРКЕ, И ОТТУДА СЛЕДИТЬ ЗА ВХОДНОЙ ДВЕРЬЮ.

Без четверти пять она прокралась мимо комнаты Оле-Голли. Гарриет слышала, как Оле-Голли одевается и насвистывает. Похоже, она в хорошем настроении, если свистит.

Девочка нашла подходящее дерево и затаилась. Она ждала и ждала, каждые две минуты поглядывая на часы. Полицейский прошел мимо и поглядел на нее. Она постаралась принять самый обыкновенный вид, будто просто на минутку прислонилась к дереву. Такси проезжали мимо. Женщина припарковала машину. Разносчик прикатил на велосипеде, у которого сзади был большой ящик, и остановился перед домом. Она посмотрела, не Малыш ли это Джо Карри, но разносчик оказался гораздо старше и носил маленькие черные усики. Он подошел к двери. Внезапно Гарриет осенило. Может быть, он и есть друг Оле-Голли? Девочка следила за тем, как он нажимает на звонок. Должно быть, это он. Миссис Велш все покупала у Дей Санти, а на его куртке было название другого магазина. Тут дверь открылась, и вышла Оле-Голли. Так и есть, это ее друг. Гарриет внимательно оглядела его с головы до ног, пока они, смеясь и болтая, стояли на пороге дома.

Он был довольно полный, но крепко сбитый и приятный на вид. Голова круглая. Зубы очень белые. Усики ровно подстриженные. Кожа довольно смуглая, черты лица приятные и какие-то веселые. На нем, естественно, была куртка разносчика, но при этом он был одет в красивые серые фланелевые брюки, а коричневые ботинки были так начищены, что просто сверкали.

Он взял Оле-Голли под руку, они вместе спустились с крыльца, болтая, смеясь и не спуская друг с друга глаз.

Пока они спускались, друг Оле-Голли, казалось, смущенно улыбаясь, за что-то извинялся. Потом он мгновенно снял куртку разносчика, достал из ящика серый фланелевый пиджак и надел его. На нем был яркий синий галстук, и все вместе произвело на Гарриет самое благоприятное впечатление. Они с Оле-Голли улыбнулись друг другу и направились к парку, оставив велосипед около дома.

Гарриет совсем скрючилась, чтобы спрятаться, и из-за куста наблюдала, как эти двое вошли в парк. Они, несомненно, собирались погулять у реки. Они выбрали тропинку неподалеку от Гарриет, и она просто подождала, пока они отойдут подальше, а затем побежала параллельно тропинке вслед за ними. Таким образом, если они шли по тропинке, а она пробиралась по кустам, ее совершенно нельзя было заметить за густой листвой, а она при этом могла слышать все, что говорилось.

— Мистер Вальденштейн, — Оле-Голли говорила ужасно правильно, тщательно выговаривая каждое слово, — заметили ли вы, как аккуратно пострижена трава?

— Да, мисс Голли. Этот парк очень хорошо содержится. Куда лучше, чем парк на площади Вашингтона, где вся эта молодежь лежит на траве. От них ужасная грязища остается, — голос у мистера Вальденштейна был очень приятный, хотя в нем слышалась какая-то хрипотца.

— Да, я всегда нахожу удовольствие в подобной прогулке вдоль реки. Особенно я люблю наблюдать за буксирами, — Оле-Голли была совсем не такая, как обычно, даже голос казался куда выше, будто она немножко взлетала над землей.

— Прогулка вдоль реки в компании такой приятной молодой особы, как вы, мисс Голли, всегда удовольствие, — с этими словами мистер Вальденштейн слегка наклонился в ее сторону.

Гарриет в ужасе наблюдала, как Оле-Голли от подбородка до корней волос залилась багровой краской. «Ну и ну, — подумала девочка, — ну и дела!»

— Что вы, мистер Вальденштейн, — только и могла вымолвить Оле-Голли и тут же постаралась сменить тему разговора. — Посмотрите-ка на этот пароход. Разве он не велик для Ист-Ривер[10]?

— Не имел в виду вас обидеть, мисс Голли, — обеспокоено произнес мистер Вальденштейн, — просто хотел сказать, что мне очень приятно проводить четверги в вашей компании.

Алая краска снова залила лицо Оле-Голли, сделав ее страшно похожей на краснокожего индейца с ястребиным носом.

«Вождь краснокожих Голли, — подумала Гарриет, — что с тобой происходит?»

Действительно, с Оле-Голли что-то происходило. Она сегодня была совсем не похожа на себя. Всегда такая строгая, сильная, все держащая под контролем, она, казалось, готова была в обморок упасть. Гарриет задумалась об этом, наблюдая, как они сворачивают на широкую аллею над рекой. Теперь невозможно было следовать за ними незаметно, поэтому девочка решила оставаться за кустами и наблюдать, пока они не повернут обратно. Она по-прежнему могла их видеть, но ей ничего не было слышно. Она остановилась, чтобы записать в блокнот:

ЖИЗНЬ — ЭТО ВЕЛИКАЯ ТАЙНА. НЕУЖЕЛИ ВСЕ СТАНОВЯТСЯ СОВСЕМ ДРУГИМИ, КОГДА ОНИ С ДРУГИМИ ЛЮДЬМИ? ОЛЕ-ГОЛЛИ НИКОГДА ТАК СЕБЯ НЕ ВЕЛА. НЕУЖЕЛИ ЛЮДИ ТАК СЕБЯ ВЕДУТ, КОГДА СОБИРАЮТСЯ ЗАМУЖ? КАК ЖЕ ОНА МОЖЕТ ВЫЙТИ ЗАМУЖ? ЧТО ТОГДА, МИСТЕР ВАЛЬДЕНШТЕЙН ТОЖЕ БУДЕТ ЖИТЬ С НАМИ? ЕСЛИ ХОТЯТ, ПУСТЬ ПОМЕСТЯТ РЕБЕНОЧКА В МОЕЙ КОМНАТЕ. Я НЕ ВОЗРАЖАЮ. ДА, Я НЕ ПРОТИВ, ЕСЛИ ЭТО ТОЛЬКО НЕ ТАКОЙ РЕБЕНОК, КОТОРЫЙ ПОВСЮДУ СУЕТ СВОЙ НОС И НОРОВИТ ЧИТАТЬ МОИ ЗАПИСИ. ТОГДА Я ЕГО ПОБЬЮ.

Мистер Вальденштейн и Оле-Голли были так далеко, что казались на расстоянии маленькими фигурками. Гарриет закрыла блокнот и побежала через парк, вверх и вниз по холмикам, до тех пор, пока чуть ли не вплотную приблизилась к прогуливающейся парочке. Тут они свернули с широкой аллеи на небольшую тропинку, прямо у особняка мэра города. Гарриет по-прежнему кралась вслед за ними. Теперь она снова могла слышать каждое слово.

— Не доставит ли вам удовольствие сходить со мной сегодня в кино, мисс Голли?

— Конечно, просто замечательная идея.

Гарриет так и раскрыла рот от удивления. Оле-Голли никогда не ходила в кино, а сейчас она улыбалась, как будто пойти в кино — самое большое для нее удовольствие. Ну и ну! Гарриет снова схватилась за блокнот.

ЕСЛИ ЕЙ ТАК НРАВИТСЯ КИНО, ПОЧЕМУ БЫ ЕЙ НЕ СВОДИТЬ МЕНЯ НА КАКУЮ-НИБУДЬ КАРТИНУ?

— А что сейчас интересного идет? — голос Оле-Голли становился все выше и выше, все тоньше и тоньше.

— Мне кажется, какой-то хороший фильм идет в кинотеатре на Восемьдесят Шестой улице, такой, как вы любите. Но если не захотите пойти на этот, там поблизости еще три кинотеатра, будет из чего выбрать. Думаю, мы могли бы сначала поужинать в ресторане «Бахус», если не возражаете. А если не в этом, то поблизости много других ресторанов, — мистер Вальденштейн проговорил все это весьма нежным тоном, все время поглядывая на Оле-Голли, чтобы проверить, как ей нравятся его планы.

— О, это все просто прекрасно. Что за чудесный вечер!

НУ, ЭТО УЖЕ СЛИШКОМ. Я ТОЧНО ЗНАЮ, ЧТО ОЛЕ-ГОЛЛИ ТЕРПЕТЬ НЕ МОЖЕТ НЕМЕЦКОЙ ЕДЫ. ОНА МНЕ ОДНАЖДЫ СКАЗАЛА, ЧТО ЕСЛИ ЕЩЕ РАЗ УВИДИТ ВЕНСКИЕ СОСИСКИ НА ТАРЕЛКЕ, ЕЕ СРАЗУ СТОШНИТ. ЭТО КОГДА У НАС БЫЛА НЕМЕЦКАЯ КУХАРКА, ДО ТОГО, КАК ПОЯВИЛАСЬ ТЕПЕРЕШНЯЯ. СПОРИМ, КОГДА ОЛЕ-ГОЛЛИ ВЕРНЕТСЯ ДОМОЙ, ОНА БУДЕТ ВМЕСТЕ СО МНОЙ СМЕЯТЬСЯ НАД УЖАСНЫМ ВЕЧЕРОМ С ГЛУПЫМ И ТОЛСТЫМ КОРОТЫШКОЙ.

Тут они снова вышли на Ист-Эндский проспект, и Гарриет больше не могла подслушивать. Она притаилась за деревом и наблюдала, как они направились к дому. Дальше было невероятно смешно. Мистер Вальденштейн взял велосипед, Гарриет решила, что он еще не закончил доставку. Но не тут-то было, она застыла от ужаса, наблюдая, как Оле-Голли весьма уверенно и весело вспрыгнула на ящик, укрепленный на велосипеде. И пока мистер Вальденштейн, слегка пыхтя, катил вниз по склону, она, прямо держа спину, сидела там, полная достоинства. Гарриет с открытым ртом наблюдала за ними, пока они не скрылись за углом Восемьдесят Шестой улицы. Она была так изумлена, что села прямо на землю и записала:

НУ-НУ, Я БЫ ТАКОГО НИКОГДА НЕ СДЕЛАЛА. Я ВСЕ ВИДЕЛА. СПОРИМ, ОЛЕ-ГОЛЛИ ДО СМЕРТИ СМУЩЕНА. ОНА И ВПРЯМЬ БУДЕТ ГРОМКО СМЕЯТЬСЯ, КОГДА ВЕРНЕТСЯ ВЕЧЕРОМ ДОМОЙ.

Гарриет повернула к дому. Она немножко поделала уроки, немножко почитала, а затем стала сама с собой играть в Город. Когда родители пришли, она немножко посидела с ними, затем поднялась наверх побыть с мамой, пока та переодевается, чтобы идти на ужин. Гарриет было смертельно скучно. Ей казалось, что голова у нее устала и как будто ватная. Пытаясь развеселиться, она начала задавать матери вопросы.

— А как ты встретилась с папой?

— На пароходе, плывущем в Европу, — сражаясь с волосами, ответила миссис Велш.

— Это я ЗНАЮ.

— Ну, что еще ты хочешь услышать?

— Я имею в виду, как ты с ним познакомилась. Как это было?

— О чем ты говоришь? Ты хочешь знать, как именно мы познакомились? Я выходила из столовой и столкнулась с ним. Был ужасный шторм, и его вырвало.

— Вырвало прямо на тебя?

— Ну, не то чтобы прямо на меня. Просто немножко на ноги попало, — засмеялась миссис Велш. — Не слишком было приятно. Он страшно покраснел, долго-долго извинялся, а потом ушел. Он просто застыл от ужаса, когда увидел меня в следующий раз.

— А что, все всегда краснеют, когда встретят кого-то, на ком собираются жениться?

— Ну нет, дорогая, сомневаюсь. Понимаешь, его вырвало, поэтому он и покраснел.

— Я понимаю, но я имею в виду…

— Что?

— Не знаю, — угрюмо начала Гарриет. Она не могла придумать, как задать вопрос. — Я имею в виду… а что ты при этом чувствовала?

— Когда его на меня вырвало? Не очень-то было приятно, — похоже, миссис Велш не слишком прислушивалась к разговору.

— НЕТ, — прямо завопила Гарриет, — я имею в виду, что ты чувствовала, когда встретила человека, за которого собралась замуж?

— Ну, дорогая, я же ведь не знала этого заранее… ну, я имею в виду…

— Ну… ну, а когда ты уже знаешь?

Миссис Велш медленно повернулась и посмотрела на дочь. Ее глаза потеплели, она улыбнулась и с любопытством посмотрела на Гарриет.

— А ты уже планируешь?

— Что?

— Замужество.

— Я? — возмутилась Гарриет. Взрослые становятся все глупее и глупее год от года. — Мне только одиннадцать.

— Я просто спросила, — слегка растерянно проговорила мама. — Ты так волнуешься.

— Я вовсе не волнуюсь, — вертясь на месте, ответила Гарриет. «А что же я тогда задаю все эти вопросы? — подумала она. — Мне просто любопытно». — Я интересуюсь, как это бывает, — слегка надулась она.

— Ну, — миссис Велш перестала краситься и оценивающе взглянула на свое отражение в зеркале, — я думаю, это у всех по-разному. Я чувствовала… я чувствовала… твой отец — самый красивый человек на свете. И то, что его вырвало, меня насмешило, а не разозлило, как случилось бы, будь это любой другой человек. На следующей вечер, когда он не появился в столовой, я решила, будто ему совсем плохо, и стала носиться с мыслью узнать, что случилось. — Тут она очень по-деловому вернулась к подкрашиванию глаз. — Я совершенно не имею понятия, какие могут быть у кого-то еще чувства.

«Мама вообще не слишком часто думает о других людях», — заметила про себя Гарриет, а вслух весело заявила:

— Если бы Спорти на меня вырвало, я бы ему зубы повыбивала.

— Ну нет, не стала бы.

— А вот и стала.

— Ну нет, ты не стала бы, — расхохоталась миссис Велш и, повернувшись, принялась щекотать дочь. Гарриет захихикала и свалилась со стула. Миссис Велш встала и пошла к шкафу. Надевая платье через голову, она произнесла сквозь материю:

— Нам еще долго ждать, пока ты начнешь думать о таких вещах, как замужество, — тут ее голова вынырнула из ворота платья. — Ну, это и хорошо, — добавила она, оправляя подол.

— Я, может, вообще замуж не выйду, — лежа на полу и широко раскинув руки и ноги, мечтательно произнесла Гарриет. — Может, я поеду в Европу, чтобы там встречаться с разными генералами.

— Что-что? — рассеянно переспросила мама.

— А, ничего.

В дверях появился мистер Велш.

— Ты еще не готова, — раздраженно начал он, вставляя запонки в манжеты.

Гарриет посмотрела на отца, одетого во фрак. Он красивый? «Никогда не видела, чтобы его вырвало, — подумала она, — не знаю, как он при этом выглядит, но может, все выглядят одинаково». Она однажды видела, как Джени вырвало, когда они пошли смотреть фильм про гориллу и Джени съела четыре шоколадки и три пакетика воздушной кукурузы. Это было ужасно.

— Почему бы тебе не спуститься и не вывести машину, дорогой? Я уже практически готова, — миссис Велш носилась по комнате в поисках нужных вещей.

Мистер Велш весьма неодобрительно хмыкнул и раздраженно ответил: «Хорошо», потом обернулся к дочери и произнес положенные слова:

— Спокойной ночи, Гарриет. Ложись вовремя. Будь хорошей девочкой. Не устраивай никаких проблем мисс Голли.

— Ее сегодня нет, — Гарриет села.

— Нет, дорогой, сегодня она с кухаркой, это четверг. Иди, выведи машину.

— ХОРОШО, — громовым голосом произнес мистер Велш и выскочил из комнаты.

— Ну, — сказала Гарриет. Она уже чувствовала, как наступающая в доме тишина обволакивает уши.

Она елозила ногами, вычерчивая на ковре какие-то узоры, пока мама не кончила собираться и не прошла мимо нее к двери, оставляя после себя аромат духов. Она спустилась вслед за матерью вниз и заставила себя перетерпеть поцелуй у входной двери.

— Будь хорошей девочкой…

— Знаю, знаю, никому не создавай проблем, иди в постель вовремя и не читай под одеялом, — противным голосом закончила Гарриет.

Миссис Велш рассмеялась, снова поцеловала дочь и ущипнула ее за щеку.

— Хорошо, дорогая, желаю приятно провести время, — с этими словами она выплыла за дверь.

«Это что-то новенькое», — подумала Гарриет. Она захватила книгу и спустилась на кухню, где кухарка читала журнал.

— Ну и дела, — Гарриет уселась за стол.

— Хочешь ужинать? — пробормотала кухарка.

— ДА! — изо всех сил заорала девочка. Молчание в доме было оглушающим.

Гарриет пыталась не заснуть, дожидаясь Оле-Голли, но не смогла.

На следующий день, после школы, она, прежде чем идти на кухню, зашла в комнату к няне. Гарриет так разбирало любопытство, что она даже была готова нарушить привычный распорядок дня. Она как бы невзначай встала в дверях, отрезая Оле-Голли путь к чашке чая.

— Что такое? Как ты быстро справилась с печеньем! — улыбнулась та.

— Нет, я еще не начинала. Ты хорошо провела время? — Гарриет попыталась произнести вопрос как можно равнодушнее.

— Что? А, вчера? Просто замечательно, — еще шире расплылась в улыбке Оле-Голли.

— ДА? — изумилась Гарриет.

— Конечно, а почему бы и нет? Я посмотрела великолепный фильм, а перед тем прекрасно поужинала… — Оле-Голли направилась вниз.

— А что ты ела? — перегнулась через перила девочка.

— Какие-то такие венские сосиски, которых раньше никогда не пробовала, очень вкусные, с картошкой. Просто замечательный был вечер, — с этими слова Оле-Голли исчезла внизу.

Гарриет постояла минуту, напряженно думая. Потом медленно пошла в свою комнату. Ей было необходимо немедленно сделать несколько записей в блокнот.

В ЭТОЙ ШТУКЕ, КОТОРАЯ НАЗЫВАЕТСЯ «ЛЮБОВЬ», ЧТО-ТО ЕСТЬ. ПРИДЕТСЯ ОБ ЭТОМ ХОРОШЕНЬКО ПОДУМАТЬ, НО НЕПОНЯТНО, ДО ЧЕГО Я ДОДУМАЮСЬ. МОЖЕТ, ОНИ ВСЕ ПРАВЫ, ГОВОРЯ, ЧТО ТУТ ЕСТЬ ТО, ЧЕГО Я ВСЕ РАВНО НЕ ПОЙМУ, ПОКА НЕ СТАНУ СТАРШЕ. НО ЕСЛИ ПРИ ЭТОМ НУЖНО ЛЮБИТЬ ВЕНСКИЕ СОСИСКИ, НЕ УВЕРЕНА, ЧТО МНЕ ЭТО ПОНРАВИТСЯ.

Она захлопнула блокнот и побежала вниз.

Вечером, когда они с Оле-Голли смотрели кино по телевизору и одновременно играли в шашки, Гарриет заявила, думая о Гаррисоне Витерсе:

— Когда люди все время одни, мне их жалко.

— «И думы одинокий час блаженством наполняет нас», — спокойно произнесла Оле-Голли.

— Кто это?

— Вордсворт, «Одиноким облаком брожу».

— Ну а ты?

— Что я?

— Тебе их жалко?

— «Как сладко, как мимолетно сладко одиночество».

— А это?

— Уильям Купер, «Отдохновение».

— Оле-Голли, — повысила голос Гарриет, — ты пытаешься мне что-то сказать?

— Да.

— Тогда объясни.

— «Одиночество — страж посредственности и суровый друг гениальности».

— ЧТО ЭТО? — Гарриет уже почти кричала.

— Эмерсон, «Нравственная философия».

— ОЛЕ-ГОЛЛИ, — Гарриет встала. Она действительно страшно рассердилась. — Так тебе жалко или не жалко тех людей, которые одиноки?

— Нет, — ответила та, вопросительно глядя на девочку, — нет, мне не жалко.

— А мне жалко, — сказала Гарриет и снова села, а няня продекламировала:

Всего превыше: верен будь себе.

Тогда, как утро следует за ночью,

Последует за этим верность всем.[11]

«Иногда мне хочется, чтобы она просто заткнулась», — подумала девочка.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В субботу вечером мистер и миссис Велш собрались на большой прием. Разговоры об этом шли уже несколько дней, и теперь, когда они были почти готовы к выходу, все пришло в полный беспорядок. Мистер Велш сердился, потому что собирался надеть белый галстук и фрак и не мог ничего найти — запонок и тому подобного. Из чистки не успели вовремя принести платье миссис Велш, поэтому все находилось в полном расстройстве. Когда они наконец уехали в совершенно раздрызганном состоянии, Гарриет уже была рада, что их нет. Обычно в такие вечера Оле-Голли развлекала саму себя приготовлением новых невиданных блюд типа «Омара по-королевски» или «Солянки по-креольски», такого, чего ни она, ни Гарриет еще не пробовали. Сегодня она, однако, была в странном настроении.

Гарриет сунулась в кухню спросить, что будет сегодня новенького, но Оле-Голли посмотрела на нее, как будто в жизни не готовила новых блюд.

— Я сделала отбивные, спаржу и печеный картофель. Ты ведь любишь спаржу? — проговорила она, как будто не слыша саму себя.

Все это было очень странно. Гарриет заволновалась. Оле-Голли прекрасно знала, что Гарриет любит, а что нет. Впрочем, спаржу она любила. Она села за стол и уставилась на Оле-Голли, даже не ответив на вопрос о спарже, отвечать не было нужды. Оле-Голли проверяла, испекся ли картофель в духовке.

— Что мы сегодня будем делать? — осторожно спросила она.

— А? — отозвалась Оле-Голли.

— Оле-Голли, что с тобой происходит? Я спросила, чем мы сегодня займемся?

— Прости, Гарриет, не расслышала. Думала о другом.

Гарриет видела, как Оле-Голли нарочно весело улыбается, чтобы ее не спросили, в чем дело.

— Давай посидим на кухне и поиграем в шашки.

— На кухне? Но мы всегда смотрим телевизор, когда играем в шашки. Ты говорила, что оба эти занятия сами по себе довольно скучные, но если их совместить, они могут слегка занять ум.

— Да, — отозвалась Оле-Голли, вынимая спаржу из холодильника.

— Что ты тогда имеешь в виду под «посидим здесь и поиграем в шашки»? Тут же нет телевизора, — Гарриет начало казаться, будто она разговаривает с маленьким ребенком.

— Я просто подумала, — мы можем посидеть здесь ради разнообразия, — Оле-Голли повернулась к девочке спиной.

Вдруг в заднюю дверь позвонили.

— Кто бы это мог быть? — спросила Оле-Голли странным высоким голосом и, заторопившись к двери, чуть не опрокинула стул.

Гарриет с изумлением увидела, как Оле-Голли отворяет дверь и впускает мистера Вальденштейна, в добротном костюме, с букетом роз в руках.

— Ну, мистер Вальденштейн, — сказала Оле-Голли.

«Она знала, — подумала Гарриет, — с самого начала знала».

— Добрый вечер, мисс Голли, так мило с вашей стороны пригласить меня поужинать с вами и… — он взглянул на Гарриет, которая пронзила его возмущенным взором, — и с вашей очаровательной питомицей. — Он явно собирался сказать больше, но умолк и смешался под градом гневных взглядов, которые бросала на него Гарриет.

Оле-Голли взяла его под руку и подвела к столу.

— Гарриет, — начала она тем же напряженным голосом, — это мистер Джордж Вальденштейн. Мистер Вальденштейн, это мисс Гарриет М. Велш.

«Ну хорошо, наконец она запомнила М.», — подумала Гарриет. Девочка автоматически встала и подала руку мистеру Вальденштейну, который просто сиял от радости. Лицо его было невероятно чистое, усики поблескивали, а воротник рубашки светился такой белизной, что прямо ослеплял.

— Пора садиться, — объявила Оле-Голли.

Гарриет и мистер Вальденштейн сели. Никто не знал, что делать. Гарриет смотрела в потолок. Мистер Вальденштейн улыбался Оле-Голли, а та нервно суетилась у плиты.

— Мистер Вальденштейн, — начала Оле-Голли, но тот протестующе поднял руку:

— Джордж, пожалуйста.

— Ну хорошо, — хихикнула Оле-Голли. Гарриет никогда раньше не слышала, чтобы она так хихикала, и сразу же возненавидела эту манеру. — Джордж, хотите что-нибудь выпить?

— Нет, я никогда не пью. Тем не менее, большое спасибо, Катерина.

Похоже, Оле-Голли понравился его ответ. Гарриет перестала пялиться в потолок и посмотрела на няню. «Интересно, — подумала она, — почему эта старая толстая миссис Голли назвала ее Катериной? Никогда не думала о том, что ее зовут Катериной и она была маленькой девочкой и ходила в школу. Интересно, как она выглядела, когда была маленькой?» Сколько Гарриет ни пыталась, она не могла вообразить этот огромный нос на лице маленькой девочки.

Гарриет внезапно обнаружила, что мистер Вальденштейн уже давно неотступно глядит на нее. Ну хорошо, решила она, сыграем в гляделки, посмотрим, кто кого. Но его взгляд выражал невинное удовольствие, и она была разочарована. Казалось, он действительно думает о ней. Как ни сопротивлялась Гарриет этой мысли, ей пришлось признать, что в глазах его светится недюжинный ум. Он наклонился к девочке:

— Знаешь, Гарриет, у нас с тобой есть общий друг.

«Ну вот, — подумала Гарриет, — хочет со мной подружиться».

— Кто это? — как бы совершенно между прочим спросила она.

— Малыш Джо Карри, — просто ответил мистер Вальденштейн и весь просиял, как будто подвиг совершил.

— Правда? — Гарриет несказанно удивилась.

— Да, мы оба. Малыш Джо и я, заняты примерно тем же самым делом. Однажды мы разговорились и обнаружили, что знакомы с одной весьма симпатичной молодой особой.

«Если бы только взрослые знали, как глупо звучит то, что они говорят», — подумала девочка.

— Он сказал, что много раз видел тебя, когда развозил продукты, — продолжал мистер Вальденштейн.

— Он невероятно много ест.

— Неужели? Вполне возможно, он ведь еще растет.

— А ни в каком другом месте он меня не видел?

— Что ты имеешь в виду?

— Любое другое место, вот и все.

— Он всегда видит тебя, когда ты возвращаешься из школы.

— Ага, — с облегчением выдохнула Гарриет. Она уставилась в стол. Каким-то образом она теперь чувствовала себя ответственной за этот прихрамывающий разговор, и это ее весьма раздражало.

— Малыш Джо Карри — абсолютная загадка для меня, Катерина, — мистер Вальденштейн облегченно откинулся назад, чувствуя, что уже покорил врага и теперь может немножко расслабиться. — Он ничего от жизни не хочет — только быть разносчиком. Мне кажется, это не имеет ни малейшего смысла.

— Вы знали другую жизнь, — улыбнулась в ответ Оле-Голли.

Гарриет стало интересно, какую другую жизнь знал мистер Вальденштейн.

— Да, — сказал он, поворачиваясь к Гарриет, — одно дело — прийти к этому так, как я, чтобы дать себе время немножко подумать, а другое дело — быть разносчиком всю свою жизнь и ничего больше не хотеть. Знаешь, Гарриет, у меня было большое дело. Давным-давно у меня было свое дело, я был ювелиром. Зарабатывал немало денег. У меня были жена и сын. Жена ездила с сыном на курорт во Флориду каждый год. У меня была куча денег, и я был самым несчастным человеком на свете. — Он взглянул на Гарриет, как будто ожидал получить отпущение грехов. Она промолчала, только посмотрела ему в глаза. — У меня была ужасная язва, страшные боли каждый раз, как что-нибудь съем или выпью. Жизнь не стоила ни гроша. Все как будто пошло прахом. А затем… — Мистер Вальденштейн смотрел в пространство, словно забыв, о чем хотел сказать.

— Жизнь — странная штука, — мягко произнесла Оле-Голли. Это было одно из ее самых любимых выражений, и, услышав его, Гарриет как-то приободрилась.

— Да, — откликнулся мистер Вальденштейн и, собравшись с духом, продолжал. — Я видел, что жизнь полностью пойдет прахом, если все останется по-прежнему. Тогда я сказал жене, что оставляю ей все деньги и сына. Я сказал, если она хочет, она может остаться со мной и начать все сначала, но она не захотела. — В голосе его зазвучали жесткие нотки. — Она не захотела. Это был ее выбор. Мы все выбираем.

— Каждую минуту и каждый день, — вставила Оле-Голли.

— И я стал разносчиком. Тут жизнь внезапно исправилась, — мистер Вальденштейн тихонько рассмеялся, словно счастливый маленький мальчик.

— Ага, — произнесла Гарриет, потому что больше ей ничего не пришло в голову.

— Это, должно быть, потребовало немало мужества, — сказала Оле-Голли, склоняясь над плитой.

— Нет, — ответил мистер Вальденштейн, — отчаянья.

Тут Гарриет внезапно поняла, что он ей нравится. Она не знала почему, нравится — и все.

— И теперь… — на лице его появилась смешная застенчивая улыбка, — у меня хорошие новости. Я вот думаю о соединении двух в одно… У меня хорошие новости. Меня повысили, теперь я буду кассиром. Начинаю на следующей неделе.

— Как замечательно, — Оле-Голли расплылась в широкой улыбке, и Гарриет с удивлением заметила, что в уголках ее глаз блеснули слезы. — Правда, замечательно, Гарриет? Мы это должны отпраздновать.

— Мне кажется, куда интереснее раскатывать повсюду на велосипеде, чем заниматься всеми этими цифрами, — сказала Гарриет.

Мистер Вальденштейн откинул голову и расхохотался.

— Я тоже думал, как ты, Гарриет, все это время. Мне оно было нужно, — он на минутку задумался, — и у меня его уже было достаточно, чтобы подумать. Я знаю, что ничего больше не пойдет прахом. Никогда. Теперь я могу работать чуть-чуть больше и продвинуться чуть-чуть, — он показал рукой, насколько, — ненамного, только чуть-чуть, потому что я… я обрел себя. Я знаю цену… цену вещам, — он безнадежно махнул рукой, пытаясь выразить свою мысль.

— Ага, — снова повторила Гарриет.

— Как насчет ужина? — спросила Оле-Голли и принялась ставить тарелки на стол.

Мистер Вальденштейн наблюдал за ней с теплым, благодарным выражением на лице. Когда все было готово и они начали есть, он сказал:

— Я бы хотел предложить отпраздновать это событие. Я был бы счастлив пригласить двух прекрасных дам в кино, — и он мило улыбнулся им обеим.

— Нет, нет, это никак невозможно, — очень решительно возразила Оле-Голли.

— Почему? Почему бы и нет? Пойдем, Оле-Голли, давай пойдем, — Гарриет вдруг ужасно захотелось в кино. Она считала, что мистер Вальденштейн заслуживает чего-то такого, и к тому же ей никогда еще не удавалось сходить в кино.

— Нет, нет, — повторила Оле-Голли, — это просто невозможно.

— Почему бы и нет, Катерина? — спросил мистер Вальденштейн.

— Это же ясно. Я здесь работаю, мистер Ва… Джордж. Я отвечаю за этот дом и должна быть здесь. Иначе никак нельзя.

— Ну, конечно, но очень жаль, — отозвался мистер Вальденштейн.

— Они ведь поздно вернутся, Оле-Голли. Когда папа надевает белый галстук, они всегда возвращаются очень поздно. Ты сама мне говорила, — Гарриет чувствовала, что готова спорить хоть всю ночь.

— Кроме того, Катерина, разве это плохо? Только разок… — он нежно улыбнулся. — А мне доставит такое удовольствие.

Оле-Голли густо покраснела. Страшно сконфуженная, она быстро встала и пошла к холодильнику.

— Я забыла про твое молоко, Гарриет. А вы, Джордж, предпочитаете чай или кофе? Я совсем про все забыла.

— А мне можно кока-колу? — спросила Гарриет.

— Нет, тебе полагается молоко.

— Но в молоке нашли радиацию.

— Значит, ты ее тоже получишь. Тебе положено молоко, — это была наконец знакомая Оле-Голли — суровая и бескомпромиссная, и девочка почувствовала себя как-то уверенней.

— Я бы понимал, будь это опасно для ребенка, Катерина, но это… это просто кино, а потом, может быть, стаканчик газированной воды, никакого вреда для ребенка, — голос мистера Вальденштейна звучал умоляюще.

— Хорошо, я схожу за газетой, — вскочила Гарриет, — посмотрю, какие фильмы идут.

Она побежала наверх в библиотеку и зарылась в газеты, чтобы найти фильм, который ей хотелось бы посмотреть, пока они не придумают чего-нибудь еще. После тщательного изучения репертуара она выбрала два фильма — один страшный, про каких-то детей, и другой зрелищный, про греческих богов. Она решила, что разумнее предложить второй. Кроме того, он был цветной. Она побежала обратно в кухню, крича на ходу:

— Смотри, смотри, Оле-Голли, просто замечательно. Как раз то, что я прохожу в школе, и мне больше всех нравятся Афина и Аполлон, я смогу все про них узнать!

Вбежав в кухню, она заметила какую-то перемену. Мистер Вальденштейн и Оле-Голли неотрывно глядели друг на друга. Лица при этом у них были совершенно дурацкие. Казалось, они ее не слышали. Оле-Голли была словно во сне.

— Все решено, Гарриет, мы идем в кино.

— УРА! — прокричала Гарриет, села и стала быстро поглощать остатки ужина.

— Не торопись, — рассмеялся мистер Вальденштейн, — фильм никуда не убежит.

Гарриет заметила, что ест только она одна. Остальные, казалось, потеряли аппетит.

— Вот смотрите, тут время сеансов, — озабоченно показала она. Девочка чувствовала, что если не заставит их двигаться, они забудут обо всем.

— Наверно, лучше будет пойти на более ранний сеанс, — посмотрела в газету Оле-Голли.

— Идет, — согласилась Гарриет и, в мгновенье ока закончив ужин, рысью побежала наверх за курткой.

Когда она спустилась, оба уже были одеты. Все трое вышли в заднюю дверь, прошли вокруг дома до парадной двери и остановились, в недоумении глядя на велосипед мистера Вальденштейна.

Но он ничуть не волновался.

— Все очень просто, я сегодня тщательно вымыл ящик, и Гарриет как раз подходит по размеру. Катерина уже доказала свое умение сидеть на крышке.

— Мы могли бы просто поехать на автобусе, — неуверенно предложила Оле-Голли.

— Нет, нет, давай поедем так, ну, пожалуйста, Оле-Голли. Я ужасно хочу поехать в ящике, — Гарриет просто подпрыгивала от нетерпения.

Оле-Голли в конце концов сдалась и вернулась в дом, чтобы принести одеяло, которое она и постелила в ящике. Гарриет понравилось лежать в ящике — там было очень уютно. Когда крышка стала закрываться, она торопливо спросила: «А я смогу дышать?», на что мистер Вальденштейн показал ей дырки для вентиляции, и она успокоилась. Крышка закрылась, Гарриет услышала, что Оле-Голли села сверху. Мистер Вальденштейн взобрался на велосипед, и они поехали. Они покатили вниз с холма и повернули на Восемьдесят Шестую улицу. Это было ужасно интересно. Гарриет слышала уличный шум и разговор, который вели между собой Оле-Голли и мистер Вальденштейн, пытаясь перекричать этот шум.

— Я счастливейший человек на земле, — орал мистер Вальденштейн.

— Осторожней, там грузовик, — кричала в ответ Оле-Голли.

— Не волнуйся. Я везу драгоценную ношу, — вопил он.

— Вот там, впереди.

— Да-да, я вижу.

— Где мы оставим велосипед?

— Да где угодно, в этом преимущество подобного средства передвижения, — тут они замедлили ход и остановились. Гарриет моментально выскочила, как только услышала, что Оле-Голли слезла с крышки ящика. Они все время смеялись, всем было очень весело.

Гарриет сочла, что фильм был просто класс. Зевс все время гневался и разрушал храмы, когда ему что-то не нравилось. Пол Ньюман играл Аполлона, а Ширли Мак-Лейн была Афиной. Гарриет знала их по афишам фильмов, которые отец приносил для нее домой. Время от времени она поглядывала на Оле-Голли, чтобы проверить, как той нравится фильм, но Оле-Голли, казалось, вовсе не смотрела на экран. Гарриет пришло в голову, что, может быть, именно поэтому она и не возражает против походов в кино. Она все равно на фильм не смотрит, так какая ей разница, где быть?

После фильма они отправились выпить газировки в аптеке напротив, и мистер Вальденштейн сказал, что она может выбирать все, что хочет. Гарриет не очень любила газировку, поэтому она выбрала молочный коктейль, который ей страшно нравился. Они почему-то решили, что это ужасно смешно, но она даже не обиделась. Сами они взяли по огромному стакану газировки, которые никак не могли допить, и ей достался еще один молочный коктейль. Потом они пошли обратно к велосипеду, и Гарриет забралась в свой ящик. Ей было так хорошо и уютно, что она там чуть не уснула. Она знала, что они подъезжают к дому, потому что мистер Вальденштейн с огромный трудом крутил педали, взбираясь по идущему вверх на холм Ист-Эндскому проспекту. Потом велосипед внезапно остановился, и стало понятно, что они добрались до дома. Гарриет услышала, как Оле-Голли не своим голосом воскликнула: «О нет!» и быстро соскочила с крышки ящика. Девочка открыла крышку, высунула голову и с изумлением увидела, что из двери дома на крыльцо льется свет.

Все трое застыли, недоуменно глядя на дверь.

— Грабители? — прошептал мистер Вальденштейн и огляделся в надежде увидеть полицейского. Он еще сидел на велосипеде, Оле-Голли стояла рядом, а Гарриет выглядывала из ящика, когда внезапно раздался страшный крик и из дома выскочила миссис Велш. Ее блестящее платье так и сверкало.

— Что ТАКОЕ? Что это значит? ЧТО ПРОИСХОДИТ, МИСС ГОЛЛИ?

Оле-Голли двинулась к двери, разведя руки, как будто пыталась начать объяснение. Гарриет сразу поняла, что произошло. Родители вернулись домой раньше времени. «Ну, мы влипли», — подумала девочка.

— Где мой ребенок? — истерически вопила миссис Велш. — Гарриет, где Гарриет? — Оле-Голли попыталась открыть рот. — Это ты, Гарриет? Что ты там делаешь?

— Миссис Велш, — начала Оле-Голли, но дальше дело не продвинулось, поскольку миссис Велш рванулась в дом с криком:

— Сюда, скорее сюда, они куда-то возили Гарриет!

— Миссис Велш, — в испуге побежала за ней Оле-Голли. Она была уже на верхней ступеньке, когда из дома вылетел мистер Велш. Теперь все трое стояли на свету в дверном проеме, а Гарриет и мистер Вальденштейн с открытыми от изумления ртами глядели на них.

— В чем дело… — начал было мистер Велш, затем сбежал, перепрыгивая через две ступеньки, вниз и одним движением вытащил Гарриет из ящика. — Кто вы такой? — задыхаясь, проговорил он, глядя на мистера Вальденштейна.

— Я… я… мы пошли… ничего плохого, сэр. Мисс Голли и я… — мистер Вальденштейн был вне себя от ужаса.

— Мисс Голли… — страшным голосом произнес мистер Велш, неся Гарриет на руках. — Не смейте уходить. Идите сюда, — скомандовал он, обернувшись через плечо, и подождал, пока мистер Вальденштейн прислонит велосипед к тротуару и последует за ним. Он даже пропустил мистера Вальденштейна вперед, словно боясь, что тот убежит. Они пошли к двери, и миссис Велш с Оле-Голли вошли в дом первыми. Мистер Велш закрыл дверь, и все четверо стояли теперь в прихожей.

Мистер Велш спустил Гарриет на пол и встал перед ней, как бы защищая ее, а затем снова спросил:

— В чем дело? Кто этот человек, мисс Голли?

— Он… он… — Оле-Голли не могла произнести ни слова.

— Позвольте мне в таком случае самому представиться, сэр, — произнес мистер Вальденштейн с самой обворожительной улыбкой.

— Ну уж, давайте. Мне это все совсем не нравится, — сердито произнес мистер Велш.

— Я думаю, тут произошло некое недоразумение, — начал мистер Вальденштейн.

— Тут нет никакого недоразумения! Почему мы все стоим тут и разговариваем? — пронзительно закричала миссис Велш. — Кто этот человек? — Она повернулась к мужу. — Почему ты стоишь и болтаешь с ним?

— Миссис Велш, — голосом, полным достоинства, начала опять Оле-Голли. — Я хочу объяснить, что с Гарриет не произошло ничего плохого. Мы просто пошли… — но докончить ей не дали.

— Плохого? Плохого! — вопила миссис Велш. — А что произошло со мной, когда я пришла домой в двенадцать ночи?! Вы понимаете, сейчас двенадцать ночи, мисс Голли. Вы это ПОНИМАЕТЕ?

С истерикой миссис Велш было совершенно невозможно сладить. Всех как будто оглушило гигантской морской волной. Миссис Велш продолжала кричать, а все остальные застыли в полном молчании.

— Никогда такого УЖАСА не испытывала! Знать не хочу, что вы делали и где вы были. Такого больше не повторится! Я вам говорю, мисс Голли, вы УВОЛЕНЫ, — последнее слово прозвучало как упавший на пол тяжелый поднос.

Снова воцарилось полное молчание. Потом Гарриет расплакалась. Плача, она чувствовала, что это немножко смешно, когда все глядят только на нее. Но остановиться не могла. Привычный мир разваливался на куски.

— Ну вот! Видите, до чего вы довели ребенка, — голос миссис Велш звучал слишком патетично, даже для Гарриет. Мать пересекла прихожую и прижала девочку к себе. — С меня довольно. Вы уволены, и я хочу, чтобы вы убрались отсюда немедленно.

Оле-Голли ничего не отвечала. Лицо ее выражало полнейшее изумление.

— Но, дорогая, — начал было мистер Велш, повернувшись к жене.

Оле-Голли наконец собралась с духом. Голос ее звучал ровно, но Гарриет чувствовала глубоко скрытое волнение. Она даже плакать перестала, чтобы не пропустить ни слова.

— Мистер Велш, миссис Велш, я надеюсь, вы знаете меня достаточно хорошо для того, чтобы понимать — пока ребенок на моем попечении, с ним никогда не случится ничего дурного. Если кто-то попытался бы причинить ей какой-либо вред, ему пришлось бы это делать через мой труп.

Гарриет вытаращила глаза. Это звучало впечатляюще.

— Знать ничего не ХОЧУ. Поняли? Вы УВОЛЕНЫ, — стояла на своем миссис Велш.

— Дорогая, давай все разумно обсудим, — воззвал к жене мистер Велш.

— Я собираюсь уложить Гарриет в постель. С нее на сегодня уже довольно. Если ты хочешь что-либо обсуждать с этой женщиной и с этим странным человеком, которого ты никогда и в глаза не видел, — это твое дело, — с этими словами она потащила Гарриет вверх по лестнице. Гарриет разок попыталась вывернуться, но миссис Велш держала ее железной хваткой, девочка и головы не могла повернуть. Миссис Велш втащила ее в комнату, вынула пижаму и стала снимать с дочери одежду.

— Я могу сама раздеться, — раздраженно сказала Гарриет и попыталась вырвать пижаму из рук матери.

Но та была так потрясена всем происшедшим, что даже не обратила внимания на ее грубое поведение. Она ничего не сказала, только вышла из комнаты и стала спускаться вниз.

«Все, — подумала Гарриет, — окончательно сошли с ума. Что такое случилось с Оле-Голли?» Тут она сообразила, что может притаиться на ступеньках и послушать, о чем будут говорить. Это она немедленно и сделала.

Перегнувшись через перила, она наблюдала, как мать спускается вниз. «Никогда не видела ее в подобном состоянии», — подумала девочка. Тут она вспомнила, что слышала, как мать, говоря о других людях, часто употребляла выражение «чудное поведение». Может, это и было чудным поведением? С того места, где Гарриет устроилась, просунув голову между колонками перил, ей было видно, как Оле-Голли, мистер Вальденштейн и отец шепотом обсуждают ситуацию. Они немедленно замолчали, как только показалась миссис Велш.

— Ну, договорились до чего-нибудь? — голос миссис Велш как-то странно дрожал. — Только, надеюсь, ты ничего не хочешь сделать у меня за спиной? Я хочу, чтобы ты знал — это тебе с рук не сойдет. — Последнее было сказано мистеру Велшу, который смотрел на жену, будто ничего особенного не произошло.

— Миссис Велш, — мистер Вальденштейн улыбался самой заискивающей улыбкой.

— Я не знаю, кто вы такой, — грубо перебила его она.

— Дорогая, — мистер Велш наклонился к жене и обнял ее за плечи, — это мистер Вальденштейн, и они с мисс Голли хотят кое-что нам сказать.

И раньше, чем миссис Велш успела открыть рот, мистер Вальденштейн поднял руку, как бы призывая всех к вниманию. Затем он начал говорить так спокойно и солидно, что никто его уже не прерывал.

— Миссис Велш, я знаю, как такие вещи расстраивают. У меня самого есть ребенок… — голос его растекался как масло. — Я просто хочу сказать, несмотря на все беспокойство, это недоразумение не должно превращаться в трагедию. Если бы как раз сегодня вечером я не сделал мисс Голли предложение и она не согласилась по доброте своей выйти за меня замуж, потеря такого превосходного места работы, как это, была бы для нее не чем другим, как настоящей трагедией. Но я не считаю, что ей хоть на минуту стоит об этом беспокоиться. Она мне сказала, что в любом случае решила увольняться через месяц. Я только надеюсь и говорю от ее имени — расставание пройдет по-дружески с обеих сторон. — Он отступил назад и этим дал понять, что закончил свою речь.

Миссис Велш смотрела на него безо всякого выражения и даже слегка приоткрыла рот. Гарриет так далеко наклонилась, что чуть не свалилась на нижнюю площадку лестницы. Оле-Голли смотрела в пол. Мистер Велш еще ближе придвинулся к жене.

— Дорогая, они просто отправились в кино. Гарриет в полном порядке, ты же видишь, — проговорил он тихим спокойным голосом, и все они посмотрели на миссис Велш.

— Но, мисс Голли, как же вы можете уйти? Что мы без вас будем делать? — миссис Велш совершила полный поворот без малейшей тени смущения.

Оле-Голли подняла голову, и Гарриет заметила горделивое выражение ее лица.

— Благодарю вас, миссис Велш, — и, прежде чем снова заговорить, она взглянула на миссис Велш. — Я думаю, по многим причинам для этого пришло время. Не только для меня, но и для Гарриет.

Сидя на лестнице, Гарриет была совершенно потрясена. Но вместе с тем в ней поднималась тоненькая струнка восторга от мысли, что Оле-Голли, должно быть, считает, что она может сама о себе позаботиться. «Ну и как, могу я?» — спросила она саму себя. Ответа на этот вопрос у нее не было.

Теперь Оле-Голли была главной фигурой на сцене, и все остальные с удивлением смотрели на нее. Она выдержала паузу и сказала:

— "И молвил Морж: «Пришла пора…»[12]

— «Подумать о делах…» — Гарриет помнила наизусть и, не задумавшись ни на секунду, тут же встала на площадке лестницы и начала декламировать. Все головы повернулись к ней.

Оле-Голли продолжала:

— «О башмаках и сургуче…»

— «Капусте, королях…» — Гарриет смеялась, глядя в улыбающееся лицо Оле-Голли, пока они, чередуясь, читали строчку за строчкой.

— «И почему, как суп в котле…» — Оле-Голли выглядела очень странно, как будто она и плакала, и смеялась одновременно.

Гарриет с восторгом прокричала последнюю строчку:

— «Кипит вода в морях!» — ей всегда нравилась эта строчка, самая любимая.

Оле-Голли не ушла до следующего дня. Когда Гарриет вернулась из школы, Оле-Голли заканчивала собираться. Гарриет сломя голову ворвалась в комнату.

— Когда он сделал тебе предложение? Я все время была с вами. Когда он успел? — она целый день с нетерпением ждала возможности задать этот вопрос.

— Помнишь, когда мы пили газировку и ты рассматривала журналы на полках, вот тогда он и сделал мне предложение, — улыбнулась Оле-Голли.

— Ну… и что ты тогда почувствовала?

— О чем ты спрашиваешь?

— Я хочу сказать, на что это похоже, когда кто-то делает тебе предложение? — Гарриет уже начала терять терпение.

Продолжая складывать одежду, Оле-Голли взглянула в окно.

— Это похоже… похоже — будто у тебя внутри все подпрыгивает… и ты… как будто повсюду в мире открываются все двери… Он как будто становится больше, мир.

— Никакого смысла, — раздумчиво сказала Гарриет и плюхнулась на кровать.

— Тем не менее, ты это чувствуешь. Чувства вообще не имеют никакого смысла, Гарриет, тебе пора бы уже знать, — весело заметила Оле-Голли.

— Может быть… — Гарриет знала, что произносит слова, подходящие только для малышей, но не могла представить, что еще сказать, — может быть, я еще многого не знаю.

Оле-Голли даже не взглянула на нее, и почему-то девочка почувствовала себя уверенней:

— Глупости. Ты знаешь довольно много. Довольно много о себе самой и еще больше о других.

Гарриет повалилась на спину и поглядела в потолок.

— А мистер Вальденштейн будет работать прямо тут, неподалеку? — спросила она как бы между прочим.

— Нет, мы решили навестить его родителей в Монреале, и если нам понравится, там и осядем.

— МОН-РЕ-АЛЬ? — завопила Гарриет. — А это где?

— Гарриет, успокойся. Ты ведешь себя неподобающе. Кроме того, тебе прекрасно известно, что Монреаль находится в Канаде. Я помню, как ты это проходила в школе.

— Я знаю. Но я тогда не буду с тобой видеться, — Гарриет даже села.

— Тебе и не нужно со мной видеться. Тебе больше не нужна няня. Когда ты вырастешь и напечатаешь первую книгу, я приду в книжный магазин, где ты будешь подписывать экземпляры читателям. Договорились? — знакомо улыбнулась Оле-Голли.

— Здорово! Значит, ты попросишь мой автограф?

— Можно это так назвать. В любом случае, я тебя отыщу, когда ты уже совсем вырастешь, просто посмотрю, что из тебя вышло, мне будет любопытно. Поможешь снести все это вниз?

Гарриет вскочила и схватила пару сумок.

— А ты будешь счастлива с мистером Вальденштейном?

— Да. Очень. Не забудь маленькую сумку, — и Оле-Голли направилась вниз.

— А весело — быть замужем? — продолжала Гарриет, спускаясь.

— Откуда мне знать? Я еще никогда не была замужем. Однако я сомневаюсь, что это все время весело. Ничего не бывает все время весело.

— А вы собираетесь завести кучу детей?

— И любить их больше, чем тебя? Нет, конечно. Вероятно, я сначала еще немножко поработаю, пока мы не скопим побольше денег, еще кого-нибудь понянчу, но помни — на свете существует только одна Гарриет, — с этими словами Оле-Голли открыла дверь.

— Ну… ну, — Гарриет просто не знала, что сказать.

— Тебе пора идти работать, ты и так пропустила полдня и не сделала ни одной записи, — Оле-Голли выглядывала такси, казалось, она очень торопилась.

Гарриет бросилась няне на шею, обняла ее и крепко-крепко прижалась к ней.

— До свидания, шпионка Гарриет, — прошептала та ей на ухо. Девочка чувствовала, как к глазам подступают слезы. Оле-Голли сурово опустила ее на землю. — Никаких слез. Слезами меня не вернуть. Помни это. Слезы ничего не могут вернуть. Жизнь всегда борьба, и хороший шпион всегда готов сражаться. Помни это. И чтобы никакой такой чепухи. — Тут она взяла свои сумки и стала спускаться вниз по ступеням. Подъехало такси, и Оле-Голли исчезла прежде, чем Гарриет успела что-либо сказать. «Впрочем, — подумала девочка, — помнится, в тот момент, когда Оле-Голли наклонялась за сумками, я видела одну слезинку».

Вечером, сама укладываясь спать, после того как сама приняла ванну, она записала в блокнот:

Я ЧУВСТВУЮ ВСЕ ТО ЖЕ САМОЕ, КОГДА ВСЕ ДЕЛАЮ САМА, КАК И ТОГДА, КОГДА ОЛЕ-ГОЛЛИ БЫЛА ЗДЕСЬ. ВОДА В ВАННЕ ГОРЯЧАЯ, КРОВАТЬ МЯГКАЯ, НО ВНУТРИ МЕНЯ КАКАЯ-ТО СТРАННАЯ МАЛЕНЬКАЯ ДЫРКА, КОТОРОЙ РАНЬШЕ НЕ БЫЛО, КАК ЗАНОЗА В ПАЛЬЦЕ, НО ТОЛЬКО ГДЕ-ТО ЧУТЬ ПОВЫШЕ ЖИВОТА.

Потом она выключила свет и немедленно заснула, даже не пытаясь почитать.

Книга вторая

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

На следующий день Гарриет не возвращалась домой до пяти вечера. Она просто не хотела идти домой и сначала занялась шпионским маршрутом, а потом пошла сыграть в «Монополию» с Джени и Спорти. Во время игры она была не в духе, поскольку ненавидела долго сидеть неподвижно. Джени и Спорти, наоборот, любили «Монополию». Джени разработала множество способов выиграть, а Спорти был увлечен всем, что касалось денег. В результате оба любили играть подолгу, но Гарриет никак не могла сосредоточиться.

Поднявшись по лестнице, она тихо постояла пару минут перед дверью. Дом хранил молчание. Мама куда-то ушла, отец еще не вернулся с работы. Кухня была так далеко, что кухарки не было слышно. Девочка еще постояла, прислушиваясь.

Все было совсем не так, пока Оле-Голли жила с ними. «Что-то такое есть в Оле-Голли, — подумала Гарриет, — что, даже когда она молчит, ты всегда знаешь, что она тут. Всегда чувствуешь, когда она дома». Гарриет взглянула туда, где была комната Оле-Голли. Комната стояла пустая и молчаливая, желтая дверь открыта настежь. Гарриет шагнула к двери. Стоя на пороге, она вглядывалась в пустоту прибранной комнаты. Она была почти так же хорошо прибрана, как при Оле-Голли. Только цветов не было. Оле-Голли всегда удавалось держать в комнате хоть веточку чего-то живого. Большого покрывала, расшитого цветами, на котором Гарриет любила прыгать, уже не было. «Оле-Голли забрала и покрывало», — подумала девочка.

Она побежала в свою комнату. Сначала ей казалось, что она вот-вот заплачет. Тогда она пошла в ванную и умылась, сказав себе, что плакать нехорошо. Оле-Голли этим не вернешь. Слезы ее не вернут.

Она решила почитать. «Как же я все-таки люблю читать, — подумала она. — Когда читаешь, весь мир становится больше, вроде того, как у Оле-Голли, когда мистер Вальденштейн сделал ей предложение. — Тут у Гарриет вдруг заныло в животе. — Тьфу на мистера Вальденштейна, зачем он ее забрал? Я что, снова собираюсь плакать?»

Входная дверь громко хлопнула, это вернулся отец, поняла Гарриет. Он всегда хлопал входной дверью, точно так же, как она. Громко хлопнув дверью комнаты, как можно громче топоча по ступенькам, девочка рванулась вниз и с размаху врезалась отцу в живот.

— Это кто тут такой! — он стоял, смеясь, высокий, в очках в роговой оправе, которые от удара чуть не свалились с носа. Он схватил ее и подбросил вверх. — Эй, ты стала тяжеловата для меня, старика! — Гарриет, хохоча, выворачивалась у него из рук, и он спустил ее обратно на пол. — Ну, сколько ты теперь весишь?

— Семьдесят пять фунтов[13].

— Ну и толстушка, я тебе скажу, ну и толстушка, — он поставил портфель и снял пиджак. — А где мама?

— Играет в бридж, — с особой интонацией произнесла Гарриет.

— Бридж. До чего же скучно. Как она может столько времени играть в такую дурацкую игру? И эти дурацкие люди, которые с ней играют, — пробормотал он себе под нос. Гарриет страшно нравилось, когда он так говорил сам с собой. Она знала, что он не с ней разговаривает, так что было очень забавно слушать.

— Что сегодня делал, папа?

— Так, возился с кучей разных фильмов.

— Принес мне афиш с кинозвездами?

— Гарриет М. Велш, я тебе не принес сегодня афиш с кинозвездами. Если сегодня и было что хорошего, так это то, что мне не надо было глядеть на подбородки престарелых кинозвезд. Как бы там ни было, эти прохвосты мне так урезали бюджет, что вряд ли я еще раз увижу хотя бы одну кинозвезду.

«Сегодня понедельник», — подумала Гарриет. Она внезапно вспомнила, как Оле-Голли однажды сказала: «Никогда ни к кому не лезь в понедельник, это тяжелый день, очень тяжелый».

Мистер Велш с газетой в руке направился в библиотеку.

— Как насчет того, чтобы создать немножко тишины, Гарриет?

— А разве кто-нибудь что-нибудь сказал?

— У меня такое чувство, будто я весьма отчетливо могу слышать твои мысли. А ну, пойди побегай, пока мама не вернется.

«Ой-ой-ой, — подумала Гарриет, — и впрямь, понедельник — день тяжелый». Отец подошел к бару и смешал себе коктейль. Гарриет на цыпочках вышла. Она вдруг вспомнила, что ей еще надо доделать домашнее задание, и вернулась к себе в комнату. Она подумала, что лучше этим заняться сейчас, до того как в полвосьмого по телевизору начнется кино. Гарриет не любила детских передач. Она никогда не понимала их смысла. Они казались ей какими-то туповатыми. Вот Джени смотрела их все и хохотала до упаду, но Гарриет они совершенно не смешили. Конечно, Джени еще смотрела все научно-популярные программы, все время делая какие-то записи. Спорти смотрел спортивные новости и кулинарные передачи, записывая рецепты, которые понравились бы его отцу.

Гарриет села за стол и вынула школьную тетрадь. Надо было сделать домашнее задание по математике. Математику она ненавидела. Ненавидела до глубины души. Она провела столько времени, ненавидя математику, что его почти не осталось на выполнение задания. Она этого задания не понимала, ну, ни единого слова. Она даже не понимала тех, которые его понимали. Она всегда смотрела на них с подозрением. У них что, есть какая-то часть мозга, которой у нее нет? А у нее что, в голове дырка вместо того места, где полагается быть математике? Она вытащила свой блокнот и записала:

У НАС ЧТО, У ВСЕХ ЕСТЬ МОЗГИ, КОТОРЫЕ ВЫГЛЯДЯТ ОДИНАКОВО, ИЛИ У НАС У ВСЕХ МОЗГИ РАЗНЫЕ И ВЫГЛЯДЯТ ТАК, КАК ГОЛОВА ИЗНУТРИ? ИНТЕРЕСНО, А ГОЛОВА ИЗНУТРИ ВЫГЛЯДИТ ТАК ЖЕ, КАК ГОЛОВА СНАРУЖИ? ИНТЕРЕСНО, А У ТЕХ ЛЮДЕЙ, У КОТОРЫХ НОСЫ ОДИНАКОВО ДЛИННЫЕ, И МОЗГИ ВЫГЛЯДЯТ ОДИНАКОВО? ИНТЕРЕСНО, ЕСТЬ ЛИ У ЭТИХ ЛЮДЕЙ ДЛИННОНОСАЯ ЧАСТЬ МОЗГА? У МЕНЯ ОЧЕНЬ КОРОТКИЙ НОС. МОЖЕТ, МАТЕМАТИКА ИМЕННО ТАМ И ДОЛЖНА БЫЛА БЫТЬ?

Она захлопнула блокнот и попыталась снова заняться математикой. Цифры плыли у нее перед глазами. Она посмотрела на большую фотографию Оле-Голли, где у нее довольно сильно выдавались вперед зубы.

Гарриет подняла голову, когда в комнату вошла мама.

— Как ты, дорогая? Работаешь?

— Нет, занимаюсь.

— А чем ты сейчас занимаешься?

— Математикой, — скривилась Гарриет.

Миссис Велш подошла к столу и склонилась на дочерью.

— Это же так интересно, дорогая. Математика была моим самым любимым предметом в школе.

"Ну вот, как всегда, — подумала Гарриет. — Оле-Голли никогда бы так не сказала. Оле-Голли всегда говорила: «Математика для тех, кто только и хочет, что все сосчитать. А другие хотят знать, что именно они считают». Так оно и было. Если бы только эти смешные маленькие значки были бы чем-нибудь еще, а не только смешными маленькими значками на листе бумаги!

— Ну-ну, детка, это же очень просто. Дай я тебе покажу.

Гарриет соскользнула со стула. Сколько бы ей ни показывали, и еще раз ни показывали, и снова ни показывали, ничего не изменится.

Миссис Велш, весьма довольная собой, уселась на стул. Вскоре она настолько увлеклась решением задачки, что совершенно забыла о Гарриет. Девочка наблюдала, как она работает. Поняв, что мама полностью занята задачей, она вытащила блокнот и принялась писать:

У МАМЫ КАРИЕ ГЛАЗА И КАШТАНОВЫЕ ВОЛОСЫ, А РУКИ У НЕЕ ВСЕ ВРЕМЯ ДВИГАЮТСЯ. ОНА ХМУРИТСЯ, КОГДА СМОТРИТ НА ЧТО-НИБУДЬ ВБЛИЗИ. У ПАПЫ КАРИЕ ГЛАЗА, А ВОТ ВОЛОСЫ ЧЕРНЫЕ. Я И НЕ ЗНАЛА, ЧТО ОНА ЛЮБИТ МАТЕМАТИКУ. МНЕ ДАЖЕ СТРАННО СЕБЕ ПРЕДСТАВИТЬ, ЧТО ОНА ЛЮБИТ МАТЕМАТИКУ. Я ЕЕ ТЕРПЕТЬ НЕ МОГУ, ЭТУ МАТЕМАТИКУ.

Мама подняла голову и улыбнулась Гарриет.

— Ну вот, — гордо сказала она. — Теперь понимаешь?

Гарриет кивнула. Так было лучше. Тогда она не будет в это углубляться.

— Ну все, пойди помой руки и спускайся к ужину.

— Можно мне поесть с вами?

— Да, дорогая. Мы сегодня поужинаем рано. Гарри измучен, и мне тоже уже хватает.

— Хватает чего?

— Ну, просто хватает. Такое выражение. Это значит, что я устала, — и она вышла из комнаты.

Гарриет записала в блокнот:

ХВАТАЕТ? НАДО ОБ ЭТОМ ПОДУМАТЬ.

* * *

Когда Гарриет легла в постель, она еще полночи читала, потому что никто не догадался забрать у нее фонарик, как всегда делала Оле-Голли. «Они мне позволяют читать хоть всю ночь», — подумала в конце концов девочка, отложила книгу и, выключив фонарик, грустно лежала в постели, чувствуя себя всеми забытой.

На следующее утро Гарриет проснулась с ощущением, что Оле-Голли снилась ей всю ночь напролет. Еще лежа в постели, она схватилась за блокнот.

ИНТЕРЕСНО, А ТЕ, КТО МНЕ СНЯТСЯ, ТОЖЕ ВИДЯТ МЕНЯ ВО СНЕ?

Она полежала минутку, обдумывая эту мысль. Тут вдруг вспомнила, что сегодня будут распределять роли в рождественском представлении. Гарриет ни за что не хотела опаздывать, потому что тогда ей достанется какая-нибудь дурацкая роль. В прошлом году ей пришлось играть одну из овечек.

Как бы Гарриет ни торопилась, она все равно делала все, что положено делать утром. Она настолько любила, чтобы все всегда было то же самое, что Оле-Голли даже приходилось проверять, чтобы девочка не надела вчерашнее платье. Гарриет казалось, что одежда сидит лучше, если ее немножко поносишь.

Одевшись, она помчалась вниз в столовую, откуда мама немедленно отослала ее обратно наверх, потому что она забыла умыться. «Как можно помнить такие мелочи, — удивлялась Гарриет, — Оле-Голли всегда все помнила» . После завтрака она сделала несколько беглых заметок в блокноте — о погоде, о кухарке, о том, какой галстук сегодня у отца и тому подобных мелочах. Потом собрала учебники и отправилась в школу. Она сделала еще несколько записей в блокноте, наблюдая за учениками, входящими в школу. Все постоянно приставали к ней с вопросом, что это она такое записывает. Гарриет в ответ только хитро улыбалась, отчего они с ума сходили от ярости.

Гарриет делала школьные задания быстро и обычно писала свое имя, Гарриет М. Велш, со множеством закорючек. Она любила писать свое имя. Она вообще любила писать и в особенности свое имя. Она только собралась написать его на верху страницы, как опять вспомнила, что сегодня будут распределяться роли в рождественском представлении.

Мисс Элсон вошла в класс, все встали и сказали: «Доброе утро, мисс Элсон». Учительница наклонила голову и произнесла: «Доброе утро, дети». Тогда все сели и принялись щипать друг друга.

Спорти перебросил Гарриет записку, которая гласила: «Говорят, будет пиратский танец. Давай постараемся попасть туда, если уж это все равно придется делать».

Гарриет ответила: «Конечно, а то они тебя вообще выкинут».

Спорти написал: «У меня нет никакого рождественского настроения».

Гарриет ответила: «Мы должны притворяться».

Мисс Элсон встала посреди класса и попыталась призвать детей к порядку. Никто не обратил на нее ни малейшего внимания. Она в сердцах бросила тряпку для стирания мела на доску, отчего поднялось облако пыли и она страшно расчихалась, а все остальные дружно рассмеялись. Тогда она сделала ужасно суровое выражение лица и уставилась куда-то в середину прохода между партами. Это всегда действовало безотказно.

— Ну, дети, — начала она, когда в классе воцарилось молчание, — сегодня мы займемся рождественским представлением. Во-первых, давайте обсудим, что бы нам хотелось сделать. Думаю, не стоит долго объяснять, что этот день для нас значит. У нас только один новый ученик, который может этого не знать. — Мальчик в малиновых носках страшно смутился. — Наверно, будет достаточно просто упомянуть, что это представление — возможность показать родителям, чему мы научились. Теперь, если у кого-то есть предложения, поднимите руки.

Спорти немедленно поднял руку:

— Как насчет пиратов?

— Неплохая мысль. Я ее запишу, Саймон, но мне кажется, я слышала, что четвертый класс собирается быть пиратами. Кто следующий?

Следующей была Мэрион Хоторн. Гарриет и Спорти переглянулись, стараясь, чтобы их лица ничего не выражали. Марион сказала:

— Я предлагаю, мисс Элсон, сделать представление по Троянской войне. Это сразу всем покажет, что мы выучили.

Мисс Элсон улыбнулась:

— Прекрасная мысль, Мэрион. Я непременно ее запишу.

Гарриет, Спорти и Джени громко застонали. Джени встала:

— Мисс Элсон, будет уж точно нелегко построить троянского коня, но еще труднее будет засунуть туда всех нас.

— Думаю, не стоит быть такими реалистами во всех деталях, Джени. Мы все еще обсуждаем разные идеи, так что давайте, прежде чем заняться деталями, послушаем, какие имеются соображения. Не знаю, большое ли представление удастся сделать в отведенное нам время. Должна напомнить, что мы не собираемся ставить спектакль. Шестому классу полагается танцевальное представление. Через полчаса мы пойдем в гимнастический зал, чтобы обсудить танцы с мисс Берри. Потом мисс Додж снимет с вас мерки для костюмов. Вы помните, что когда тема представления выбрана, всем следует придумать себе танцы. Раньше тему для представления выбирала мисс Берри, но в этом году вам разрешено ее придумать самим.

— СОЛДАТЫ, — закричал Спорти.

— Подожди, пока до тебя дойдет очередь, Саймон. — Мисс Элсон стала вызывать учеников по одному, в том порядке, как они сидели за партами. — Андрюс? — спросила она, и Карри встала и сказала, что предлагает придумать танец, чтобы там были доктор Килдар и доктор Бен Касей[14]. Мисс Элсон записала. Все зашептались, стараясь уговорить своих друзей голосовать за одно и то же.

— Гиббс?

— Почему бы нам не сделать танец о том, как мадам Кюри обнаружила радий? Все бы могли быть частицами, за исключением меня и Спорти, а мы были бы месье и мадам Кюри.

— Хансен?

Эллин бросила испуганный взгляд на Мэрион Хоторн, которая уже послала ей миллион записок. В конце концов она еле слышно прошептала:

— Мне кажется, мы все должны быть блюдами, которые едят на Рождество.

— Хоторн?

Марион встала и сказала:

— Мне кажется, Эллин предложила прекрасную идею. Почему бы нам не изобразить рождественский ужин?

— Хеннесси?

Рэчел встала и заявила, что согласна с Марион и Эллин и думает, что это блестящая идея.

— Петерс?

Лаура Петерс всегда ужасно смущалась, вот и сейчас она заискивающе улыбнулась всем сразу, как будто ее собирались побить.

— Я согласна — замечательная мысль, — произнесла она дрожащим голосом и счастливо скользнула обратно за парту.

— Мэтьюс?

Мальчик в малиновых носках встал и сказал непринужденным тоном:

— Почему бы и нет? Я согласен со всеми остальными быть рождественским ужином.

— Рок?

Саймон взглянул на Гарриет. Она знала, что означает этот взгляд. Она и сама догадалась, что происходит. Их окружили. Они должны были стоять друг за дружку, а теперь уже поздно. Через минуту им прикажут танцевать партию подливки. Саймон встал:

— Не понимаю, почему бы нам не сделать то, что Мэрион Хоторн предложила с самого начала — Троянскую войну. Я уж точно предпочитаю быть солдатом, а не морковкой с горошком.

«Очень умно, — подумала Гарриет. — Может быть, Мэрион вернется к своей собственной идее. До чего же Спорти умен».

— Велш?

— Я считаю, что Спорти совершенно прав, — и садясь, она поймала взгляд Мэрион.

«О-го-го, — подумала Гарриет, — она до нас добралась».

— Уайтхед?

Пинки остался последним. Спорти бросил ему карандаш прямо в лицо. Сначала Гарриет не поняла, что он делает. Потом увидела, как Пинки посмотрел на Спорти, поднялся и грустно произнес:

— Я согласен с Гарриет и Саймоном.

Ну, подумала Гарриет, трое против всех. Жалко, что Джени так поспешила выскочить с супругами Кюри.

Потом было голосование, но еще до него они уже знали, что проиграли.

Мисс Элсон сказала:

— Ну вот, чудесная идея. Мы обсудим с мисс Берри, какие именно блюда будем представлять, а потом дома вы придумаете себе танцы. Теперь идемте в гимнастический зал.

Все, за исключением Мэрион Хоторн и Рэчел Хеннесси, были в ужасном настроении. Они встали и последовали за мисс Элсон вниз по лестнице и через школьный двор с небольшим пятачком травы, носящим имя лужайки, в гимнастический зал, где царил полнейший хаос.

Было ясно, что в гимнастическом зале собралась вся школа. Там были девочки всех ростов и размеров, от самых маленьких до самых больших, которые в этом году заканчивали школу. Мисс Берри в мешковатом гимнастическом костюме неистово вопила, а мисс Додж снимала мерки так быстро, что казалось, сейчас улетит прямо в окно. Шпильки выскочили из волос, а очки сидели косо, пока она скакала от одной талии к другой.

Спорти дико озирался вокруг.

— Страшно, как никогда в жизни. Посмотри на всех этих девчонок, — и он начал бочком пробираться туда, где стояли Пинки Уайтхед и Мальчик в малиновых носках.

Гарриет ухватила его за воротник.

— Ты стой здесь. Вдруг они нас заставят танцевать парные танцы, — она уставилась прямо на него. Он начал даже потеть от страха, но держался поближе к ней.

— Теперь шестиклассники, давайте сюда, дети, — неистово жестикулировала мисс Берри.

Мэрион Хоторн гневно взглянула на всех, кто не двинулся немедленно. Она всегда вела себя как помощница учительницы.

— Давай, Гарриет, поторапливайся, — нетерпеливо сказала она. Гарриет внезапно представила себе Мэрион взрослой и решила, что большой разницы не будет — разве что выше ростом и еще больше ко всем цепляется.

— Ну до чего же она меня достала, — произнес Спорти, руки в карманах, а кроссовки будто приклеены к полу, словно он вовек не собирался двигаться с места.

— Саймон, — голос мисс Элсон прозвучал так резко, что Спорти даже вздрогнул. — Саймон, Гарриет, Джени, давайте поторапливайтесь. — Они немедленно двинулись вперед. — Мы все станем здесь и будем ждать, пока мисс Берри освободится, и чтобы никаких разговоров. Тут и так непереносимый шум.

— Просто ужасный, — пискнула Мэрион.

Гарриет подумала, когда Мэрион вырастет, она будет очень часто играть в бридж.

Пинки Уайтхед страшно побледнел и неистово рванулся к мисс Элсон, что-то шепча той на ухо. Она взглянула на него:

— Ой, Пинки, а подождать ты не можешь?

— Нет, — громко ответил мальчик.

— Но это так далеко!

Пинки покачал головой, мисс Элсон разрешающе кивнула, и он помчался прочь.

Спорти расхохотался. В гимнастическом зале не было туалета для мальчиков.

— Небось думал, ему вовек отсюда не выбраться, — сказала Джени. Таким фразам она научилась от матери.

Гарриет посмотрела на Эллин, которая уставилась куда-то в пространство. У нее сложилось впечатление, что мама Эллин лежит в психиатрической больнице, поскольку ее мама однажды сказала: «Бедное дитя. Ее мать всегда в Биаррице».

— Ну, дети, мисс Берри готова, — все потащились за ней, волоча ноги, как заключенные. Гарриет чувствовала себя просто сержантом Йорком из кинофильма[15].

Мисс Берри пребывала в обычном истерическом состоянии. Волосы ее были забраны в жиденький конский хвост, и казалось, что даже глаза стянуты на затылок.

Она дико посмотрела на них:

— Шестой класс, да-да. Шестой класс. Ну, что вы решили? Что вы решили?

Естественно, ответила за всех Мэрион Хоторн:

— Мы решили быть рождественским ужином[16], — весело отрапортовала она.

— Отлично, отлично. Ну хорошо, сначала овощи, да, овощи…

Спорти попытался рвануться к двери, но был пойман мисс Элсон за ухо. В этот момент вернулся Пинки. Мисс Берри повернулась к нему в полном восторге:

— Из тебя выйдет превосходный пучок петрушки.

— Что? — озадаченно переспросил Пинки.

— А ты, — она указала на Гарриет, — будешь луком.

Это было уже слишком.

— Я отказываюсь, категорически ОТКАЗЫВАЮСЬ быть луком, — упрямо решив настоять на своем, завопила Гарриет. Она слышала, как за спиной Спорти шепчет что-то одобрительное. У нее горели уши оттого, что все обернулись и смотрели только на нее. Она впервые всерьез отказывалась что-то делать.

— Ну и ну, — мисс Берри чуть сама ни была готова убежать из зала.

— Гарриет, это просто смешно. Лук — прекрасная вещь. Ты когда-нибудь рассматривала луковицу? — мисс Элсон, казалось, совсем теряет контроль над ситуацией.

— Я этого делать НЕ буду.

— Гарриет, достаточно. Довольно этой наглости. Ты БУДЕШЬ луком.

— Я не буду.

— Гарриет, уже ДОСТАТОЧНО.

— Ни за что. Я увольняюсь.

Спорти потянул ее за рукав и взволнованно прошептал:

— Ты не можешь уволиться. Это ШКОЛА.

Но было поздно. Раздался дружный взрыв хохота. Даже такая тихоня, как Эллин, чуть ни плакала от смеха. Гарриет чувствовала, как багровеет.

Мисс Берри наконец пришла в себя:

— Ну, дети. Думаю, надо сначала изобразить всякое блюдо таким, какое оно до того, как подается на стол. Ты, — она показала на Джени, — будешь кабачком. А ты, — кивок в сторону Эллин, — горошком. — Эллин казалось, была готова удариться в слезы. — Вы двое, — она указала на Мэрион Хоторн и Рэчел Теннеси, — будете подливкой…

В этот момент Гарриет, Спорти и Джени разразились истерическим хохотом, так что мисс Элсон пришлось их утихомиривать, чтобы мисс Берри могла продолжать.

— Не вижу, что в этом смешного. Нам нужна подливка. Ты, — она ткнула в сторону Спорти, — и ты, — она указала на Пинки, — будете индюшкой.

— Ну, из всего… — начал было Спорти, но умолк, когда мисс Элсон зашипела на него.

Назначив Мальчика в малиновых носках быть клюквенным соусом, мисс Берри повернулась к остальным:

— Теперь слушайте, овощи, — начала она, поставив ноги в пятую балетную позицию. Гарриет сделала мысленную заметку записать в блокноте, что мисс Берри всегда, даже на улице, носит плоские, без каблуков мышиного цвета балетные тапочки. Они были ужасно старые, с вылезающим куда-то на сторону язычками.

— …Я хочу, чтобы вы почувствовали — настолько, насколько можете — я хочу, чтобы вы почувствовали, что проснувшись утром, вы стали этими овощами, такими чудесными овощами, уютно устроившимися на грядке, в теплой и волшебной силе роста, или же вытянувшимися высоко над землей, как бы прорываясь через преграды, шаг за шагом в чуде рождения, в ожидании того торжественного момента, когда вы будете…

— Съедены, — шепнула Гарриет на ухо Спорти.

— …раз и навсегда, сами собой во всей своей сути и красоте, полновесными, сияющими, — глаза мисс Берри сверкали, одна рука указывала куда-то ввысь, часть волос выбилась из-под резинки и упала на ухо. Она замерла на мгновенье в этой позе.

Мисс Элсон кашлянула. Это был специальный кашель, означавший, что все идет наперекосяк и пора вернуться к порядку.

Мисс Берри вздрогнула. Она выглядела так, как будто только что выскочила из метро и не знает, где право, где лево. Она смущенно хихикнула и начала все сначала:

— Мы начнем с самого прекрасного мгновения для всех молоденьких овощей, вы же знаете, дети, танец рассказывает историю, чудесную историю, — она коротко хохотнула, как бы подчеркивая свои слова. — Она начинается, как все истории, с зачатия, — она победно огляделась кругом. Мисс Элсон побледнела. — Она начинается, естественно, с фермера… — продолжала мисс Берри.

— Эй, я хочу быть фермером, — заорал Спорти.

— Учительнице не говорят «эй», — мисс Элсон начала терять терпение.

— Ну, мой мальчик, фермером будет одна из старших учениц. Прежде всего, фермер должен быть повыше, чем овощи. Овощи очень маленькие, — она, казалось, была раздражена незнанием такого очевидного факта. Спорти с отвращением отвернулся.

— Итак, в одно прекрасное утро фермер выходит в поле, когда почва свежевспахана, открыта и только и ждет, чтобы получить семена. Когда он появляется, вы все должны сгрудиться в углу, как семена, которые ждут посадки. Вы просто должны лежать здесь кучкой, вот так, — с этими словами она рухнула на пол и лежала там, как груда старых тряпок.

— Давай, пошли отсюда, с ней все, — предложил Спорти.

— Мисс Берри, мне кажется, что дети уже усвоили эту позицию, — громко произнесла мисс Элсон. Мисс Берри вопросительно поглядела через плечо, поймала уничтожающий взгляд мисс Элсон и вскочила на ноги.

— Хорошо, дети, — неожиданно бодро продолжила она, — я хочу, чтобы вы подготовили свои танцы, и я проверю, чего вы уже добились, на следующем уроке. Перемена была столь разительна, что все молча уставились на нее. — Пожалуйста, постройтесь, и с вас снимут мерки. — Она повернулась к ним спиной.

Все произошло так быстро, что мисс Элсон понадобилась целая минута, чтобы прийти в себя и возглавить движение своего стада туда, где занимались костюмами. Они все продолжали оборачиваться на мисс Берри, которая, задрав нос, стояла с видом непонятого гения.

Угол, где занимались костюмами, выглядел как универмаг в день большой распродажи. Мили тюля плавали в воздухе.

Спорти поник:

— Ну нет, вот этого я уж точно не перенесу.

Все было просто чудовищно. Гарриет помнила с прошлого года, сколько времени надо стоять в жутко неудобной позе, пока ужасно бестолковая мисс Додж всю тебя обмерит и, скорее всего, всадит в тебя пару булавок.

— В один прекрасный день, — заявила Джени, — я приду сюда с колбой и все тут взорву.

Все трое угрюмо стояли, уставившись на тюль.

— Как прикажете упражняться в том, чтобы быть луковицей? — Гарриет взглянула на мисс Берри, которая уже опять мешком лежала на полу. В конце концов, все танцы были похожи как две капли воды.

Спорти выглядел ужасно.

— Мне кажется, когда она меня начнет обмерять, я заору во всю мочь.

Пришла очередь Джени.

— Это все чушь, — заявила она громко.

Мисс Додж моргала большими глазами за толстыми стеклами очков, бестолково крутила сантиметр и роняла изо рта булавки.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Когда на следующий день Гарриет начала свой шпионский маршрут, она решила сначала заняться Робинсонами, поскольку накануне видела, что им доставили огромный ящик. Ей не терпелось узнать, что же в ящике. Робинсоны всегда были в плохом настроении перед тем, как что-нибудь приобрести, и на этот раз они уже целую неделю были не в духе, поэтому она догадалась, что намечается грандиозная покупка.

Она пробралась под окно. Да, там был ящик. Он стоял посреди гостиной. «Как же они его сюда затащили?», — подумала она. Ящик был такой большой, что еле-еле прошел в дверь. Миссис Робинсон плясала вокруг ящика в полном восторге. Мистер Робинсон подпрыгивал на одной ноге. Рабочий начал распаковывать ящик.

— Потрясающее достижение, — воскликнул мистер Робинсон.

— Такая радость, такая радость, — кружилась миссис Робинсон.

— Подожди, пока…

— Только подумай, что они…

Они были так взволнованы, что даже не трудились говорить связно. Рабочий не обращал на них никакого внимания. Он упорно и шумно возился с ящиком, пока, наконец, не открыл переднюю стенку. Гарриет затаила дыхание. Ничего не было видно, только опилки. «Ну, конечно, — подумала Гарриет, — есть от чего прийти в восторг». В полном упоении, оттолкнув рабочего, миссис и мистер Робинсон неистово разгребали опилки.

— Вот, вот! — вскрикнула миссис Робинсон. Тут показалась самая странная вещь, какую Гарриет когда-либо доводилось видеть. Это была огромная, просто огромная — шесть футов высотой[17] — деревянная скульптура толстого, раздраженного, весьма несимпатичного младенца. Младенец был одет в чепчик и огромное белое платьице, на ногах — вязаные пинетки. Это была девочка с совершенно круглой, вырезанной из мясницкой колоды головой, напоминающей колонну из зернистого камня с прорезанными в ней чертами лица. На ней был надет подгузник. Она сидела, вытянув вперед толстые ножки, а в толстых ручках, заканчивающихся еще более толстыми ладошками, держала на удивление крошечную мать. Гарриет просто остолбенела.

Миссис Робинсон восклицала, прижав руку к сердцу: «Она просто гений».

Это было уже слишком даже для рабочего, который больше не стал сдерживаться и довольно грубо спросил:

— Кто?

— Как кто, скульптор. Она потрясающа… она гениальна… просто сияющая звезда на небосклоне.

— Это сделала дама?

— Если вы закончили… — напыщенно сказал мистер Робинсон.

— Да, да, я только хотел убрать мусор. Где вы хотите ее… это?..

— Дорогая, я все же думаю, пусть это будет угол за дверью, тогда она не будет видна сразу же. А если смотреть с кушетки, она будет в комнате главной, понимаешь?

— Это уж точно, — заметил рабочий, сгребая ладонями стружки и заталкивая их обратно в ящик.

— Будьте так добры, уберите тут без ваших комментариев, — обиженно заявил мистер Робинсон.

Пофыркивающий рабочий оттащил младенца в угол и убрал ящик.

Когда Гарриет уходила, мистер и миссис Робинсон стояли, держась за руки, в безмолвном восторге глядя на скульптуру.

Гарриет вышла на улицу и записала в блокноте:

ОЛЕ-ГОЛЛИ БЫЛА ПРАВА. СУЩЕСТВУЕТ СТОЛЬКО СПОСОБОВ ЖИТЬ, СКОЛЬКО ЛЮДЕЙ НА ЗЕМЛЕ. ПОСМОТРИМ, ЧТО ОНА СКАЖЕТ, КОГДА УЗНАЕТ ПРО СТОПУДОВОГО МЛАДЕНЦА. ОЙ, Я СОВСЕМ ЗАБЫЛА.

Она прервалась на минутку и уставилась куда-то в пространство.

КОГДА КТО-ТО УЕЗЖАЕТ, ВСЕГДА ЕСТЬ ЧТО-ТО, ЧТО ТЫ ИМ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ. ТЫ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ ИМ ЧТО-ТО, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ПОСЛЕ. НО ОЛЕ-ГОЛЛИ НЕ УМЕРЛА.

Она с треском захлопнула блокнот, ощущая что-то похожее на ярость. Потом вскочила и направилась туда, где жило семейство Дей Санти. В магазине ничего особенного не происходило, и она прокралась на задний двор понаблюдать за Малышом Джо Карри.

Он сидел в окружении такого количества еды, какого хватило бы на прокорм взвода морской пехоты в течение недели. Он весело чавкал. Гарриет попыталась угадать, приходили ли уже дети. Вдруг в магазине зазвенел телефон. Малыш Джо с виноватым видом стал на всякий случай прятать свою снедь, но тут из магазина раздался вопль, от которого леденела кровь. У Малыша Джо от испуга изо рта выпал кусок хлеба. Гарриет рванулась посмотреть, что происходит.

Мама Дей Санти в полуобморочном состоянии повисла на Бруно, но при этом ей как-то удавалось кричать, словно умирающей оперной диве:

— Ecco, ecco, он убит… все пропало… Dio… Dio[18].

— Нет, Мама, это просто несчастный случай… — начал Бруно, беспомощно глядя на Папу Дей Санти, который вешал телефонную трубку.

— Мертв, убит, грузовик разбит вдребезги, eccola… Dio… Dio… mio figlio… — тут она наконец упала в обморок.

Казалось, что Бруно не сможет удержать этот немалый вес, и Папа Дей Санти поспешил ему на помощь, крича:

— Мама, Мама, грузовик не разбит вдребезги, Фабио не разбился, ничего не разбито, только его голова будет разбита, когда он вернется… Крыло грузовика… это все, только крыло.

Синьора Дей Санти немедленно пришла в себя и стала метаться по магазину, неистово размахивая руками и что-то крича по-итальянски. Покупатели стояли вокруг как замороженные. Она металась туда и сюда, туда и сюда, пока наконец с огромной скоростью не выскочила в кладовку, где обнаружила Малыша Джо все еще дожевывавшего огурец.

— Ecco… неплохо, ворует прямо из-под носа… — одной рукой она сгребла всю еду, другой схватила Малыша Джо за ухо и потащила его обратно в магазин. Семья стояла, открыв рты. Покупатели, наконец, пришли в себя и стали пробираться к дверям, чувствуя, что с них уже достаточно.

— Мама, Мама, ti calma… — начал Папа Дей Санти, но видя доказательства преступления, сам начал кричать какие-то неразборчивые, но ужасно звучащие слова.

— Папа, — старался перекричать его Бруно, — где Фабио? Он ранен? Он в больнице?

— Он? Он? С НИМ все в порядке. Evidentemente. Что с ним может случиться? Это ГРУЗОВИК! ГРУЗОВИК разбит, — выпалил Папа Дей Санти и снова начал орать на малыша Джо. — Уволен! Ты уволен!! У нас тут не ресторан!!!

Внезапно дверь магазина звякнула, потом захлопнулась, и воцарилось полное молчание. Все уставились на вошедшего Фабио. На лбу у него был прилеплен крохотный кусочек пластыря.

— Мой СЫНННННН! — закричала Мама Дей Санти и рванулась к нему. — Ты РАНЕНННННН! Он ранен. Папа, смотри, он ранен, — она так стремительно бросилась к нему, что Фабио пришлось прижаться к двери.

— Это ничего. Мама, ничего, — улыбаясь, проговорил он.

Она выпрямилась, с минуту пристально вглядывалась в него, а потом дала сыну полновесную пощечину.

— Твой ОТЕЦ голыми руками зарабатывал на этот грузовик, ТЯЖЕЛО работал, не так, как ты, ТЯЖЕЛО. Понял?

Все семейство благоговейно смотрело на нее, Гарриет тоже. Фабио побагровел, слезы брызнули у него из глаз.

— Мама… — начал он.

— Ты мне не мамкай. Ты мне не сын больше… не сын, — она подняла палец к потолку. — С этого… дня… и…

— Мама, — прервал ее Папа Дей Санти, — не надо. Пока не надо. Давай еще посмотрим. Давай посмотрим, что мальчик хочет сказать.

Гарриет сгорала от любопытства.

Фабио бросил на отца благодарный взгляд. Он был ужасно смущен. Он порылся в карманах, нашел старую смятую сигарету и засунул ее в рот. Она была сломана пополам.

«Может быть, — подумала Гарриет, — он не умеет разговаривать без сигареты во рту».

Все семейство смотрело на него. Он склонил голову, как бы прося прощения, а затем тихо начал:

— Я не хотел вам пока еще говорить… Я… Папа… — он грустно взглянул на отца. — Я не могу… Ничего не поделаешь… Я просто не хочу заниматься торговлей овощами. Это не твоя вина. Это просто… не могу быть заперт весь день в магазине… Не могу… это не для меня… поэтому я, — он набрал полную грудь воздуха, — я нашел другую работу.

— Ты ЧТО? — хором произнесли Папа и Мама Дей Санти.

— Я нашел… я нашел другую работу. Только одно… для этой работы нужна машина… я коммивояжер.

«Похоже, что он боится», — подумала Гарриет.

— Ну и ну, — Папа Дей Санти был в полнейшем изумлении. Потом на его лице показалась широчайшая улыбка.

— Сын, ты работаешь? — похоже, что Мама Дей Санти намеревалась снова потерять сознание.

— Да, Мама, — и взглянув на отца, Фабио широко улыбнулся. — Я работаю.

— Святая Мария, — Мама Дей Санти снова упала в обморок. Бруно подхватил ее.

Папа Дей Санти, издавая всевозможные восклицания, хлопал сына по спине, как казалось Гарриет, довольно сильно. Все собрались вокруг, за исключением Малыша Джо, который воспользовался моментом, чтобы стянуть кусок сыра.

Гарриет прокралась обратно на улицу, села и записала в блокноте:

ОЙ-ОЙ-ОЙ, ЛУЧШЕ, ЧЕМ КИНО. ТАКОЙ СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ, ЧТО МНЕ ПРОСТО НЕ ВЕРИТСЯ. СПОРИМ, ФАБИО, КАК ОБЫЧНО, ЗАДУМАЛ ЧТО-ТО НЕ СТОЛЬ УЖ ХОРОШЕЕ. ДА, ВЕДЬ ОН ЖЕ НЕ СКАЗАЛ, НА КОГО ОН РАБОТАЕТ КОММИВОЯЖЕРОМ. ИНТЕРЕСНО, ЧТО ОН ПРОДАЕТ? НАДО БУДЕТ ЗАВТРА ВЕРНУТЬСЯ И ПОСМОТРЕТЬ, ЧТО СЛУЧИТСЯ С МАЛЫШОМ ДЖО.

Гарриет направилась к дому Гаррисона Витерса. Она заглянула в чердачное окошко. Гаррисон Витерс сидел за рабочим столом, но не работал. Он глядел в окно. На лице его было невероятно грустное выражение, грустнее и представить себе нельзя. Девочка долго-долго смотрела на него, но он даже не пошевельнулся.

Она пробралась к другому окну. Тут она увидела такую странную картину, что чуть не свалилась с крыши. Она увидела пустую комнату. Ни одной кошки. Она вернулась к первому окну, посмотреть, может, она не заметила кошек в другой комнате. Нет, ни там, ни на кухне.

Она присела на корточки. «Они до них добрались, — подумала девочка. — В конце концов добрались». Она снова наклонилась, чтобы посмотреть на его лицо. Она глядела долго-долго. Потом села и записала в блокнот:

БУДУ ПОМНИТЬ ЭТО ЛИЦО, ПОКА ЖИВУ НА СВЕТЕ. ВСЕ ЛЮДИ ТАК ВЫГЛЯДЯТ, КОГДА ЧТО-ТО ТЕРЯЮТ? Я НЕ ИМЕЮ В ВИДУ, КОГДА ТЕРЯЮТ ЧТО-НИБУДЬ ВРОДЕ ФОНАРИКА. Я ИМЕЮ В ВИДУ, ЧТО ЛЮДИ ТАК ВЫГЛЯДЯТ, КОГДА У НИХ НАСТОЯЩАЯ ПОТЕРЯ.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Гарриет была так расстроена, что даже не пошла больше работать. Вечером после ужина она решила поупражняться в том, как быть луковицей, и прежде всего стала падать на пол, каждый раз с ужасным шумом. Идея была такая — упасть, будто катишься вниз наподобие луковицы, потом покататься по полу, сделать несколько кругов, замедлить и остановиться, как бы это сделала луковица, которую бросили на стол. Катаясь кругами, Гарриет натолкнулась на стул и уронила его.

Мать вошла в комнату и посмотрела на девочку, придавленную стулом.

— Что ты делаешь? — довольно спокойно спросила она.

— Пытаюсь быть луковицей.

Мама подняла стул, но Гарриет даже не пошевельнулась — так она устала.

— А что значит весь этот шум, который ты устроила?

— Говорю тебе, я пытаюсь быть луковицей.

— Очень шумная луковица.

— Ничего не поделаешь. У меня еще не получается, как надо. Мисс Берри сказала, что когда я научусь, шума не будет.

— А, это для рождественского представления… да?

— Не думаешь же ты, что я пытаюсь быть луковицей по собственному желанию?

— Пожалуйста, не груби, дорогая. Встань и покажи мне, что ты намерена делать.

Гарриет встала и снова упала, затем покатилась и каталась кругами, пока не закатилась под кровать, откуда вылезла, вся покрытая пылью.

Миссис Велш была в ужасе.

— До чего неряшливая прислуга. Завтра же ее уволю, — она посмотрела на Гарриет, которая собиралась снова упасть. — В жизни не видела более неуклюжего танца. Это мисс Берри тебе велела?

— Мисс Берри велела быть луком. ЭТО Я ПРИДУМЫВАЮ ТАНЕЦ, — подчеркнуто сказала Гарриет.

— А, — как-то неопределенно отозвалась мать.

Гарриет упала снова, на этот раз почти докатившись до двери в ванную.

Вошел мистер Велш.

— Что это вы тут делаете? Звук такой, будто кто-то боксирует с грушей.

— Она пытается быть луковицей.

Родители стояли и наблюдали, как Гарриет падала снова и снова. Мистер Велш вынул трубку изо рта и стоял, скрестив руки.

— Согласно Станиславскому, ты должна почувствовать себя луковицей. Ты чувствуешь себя луковицей?

— Ни в малейшей степени.

— Ну и ну. Чему их теперь учат в школе? — рассмеялась миссис Велш.

— Нет, я серьезно. Где-то в городе наверняка есть целая школа, где как раз в эту минуту все катаются по полу.

— Я никогда НЕ ХОТЕЛА быть луком, — прокричала Гарриет с пола.

— Это хорошо. Как ты думаешь, сколько в наши дни пишется пьес с участием луковиц? — расхохотался мистер Велш. — Не могу себе представить, чтобы ты хотела быть луковицей. По правде сказать, я не уверен, что лук хотел бы быть луком.

Миссис Велш улыбнулась:

— Экий ты умный. Посмотрим, как бы у тебя получилось падать как луковица.

— Надо попробовать, — сказал мистер Велш, отложил трубку и с тяжелым стуком упал на пол.

— Дорогой, ты не ушибся?

Мистер Велш лежал на полу.

— Нет, — тихо сказал он, — но это не так легко, как кажется. — Он продолжал лежать на полу, шумно дыша. Гарриет упала еще разок, просто за компанию.

— Почему бы тебе не встать, дорогой, — миссис Велш обеспокоенно склонилась над мужем.

— Я пытаюсь почувствовать себя луковицей. Уже получилось ощутить себя зеленым луком.

Гарриет тоже пыталась почувствовать себя луковицей. Она крепко зажмурилась, обхватила себя руками, подтянула колени к животу и принялась кататься по полу.

— Гарриет, что случилось? Ты заболела? — подбежала к ней миссис Велш.

Девочка все каталась и каталась по комнате. Это было совсем не так плохо — чувствовать себя луком. Она наткнулась на смеющегося отца, не стала больше жмуриться и улыбнулась ему.

Отец тоже весьма серьезно почувствовал себя луковицей и принялся кататься по комнате. Гарриет внезапно вскочила и начала писать в блокноте:

ИНТЕРЕСНО, КАК ЭТО БЫТЬ СТОЛОМ ИЛИ СТУЛОМ, ВАННОЙ ИЛИ ДРУГИМ ЧЕЛОВЕКОМ? ИНТЕРЕСНО, ЧТО БЫ ОЛЕ-ГОЛЛИ ОБ ЭТОМ СКАЗАЛА? ОЛЕ-ГОЛЛИ ПОХОЖА НА ПТИЦУ С ЗУБАМИ. ДУМАЮ, ЧТО Я СЛЕГКА ПОХОЖА НА ЛУКОВИЦУ. ТАК ХОТЕЛОСЬ БЫ, ЧТОБЫ ОЛЕ-ГОЛЛИ ВЕРНУЛАСЬ.

Гарриет была настолько поглощена писанием, что совершенно забыла о родителях. Когда она в конце концов захлопнула блокнот и оглянулась, она увидела, что они еще стоят в комнате и как-то странно смотрят на нее.

— Что ты такое делала, дорогая? — спросила миссис Велш как бы между прочим.

— Записывала кое-что в блокнот, — Гарриет почувствовала себя неловко. Они так странно на нее смотрели.

— Да? А можно посмотреть?

— Нет! — почти прокричала девочка, а затем более спокойно добавила. — Конечно нет, это же секрет.

— О! — обиженным тоном сказал отец. «Что такое с ними произошло? — подумала Гарриет. — Они прямо-таки уставились на меня».

— Это что-нибудь для школы, дорогая? — спросила мать.

— Нет, — ответила Гарриет, чувствуя себя еще более неловко. "Почему они так глядят на нее? "

— Я немножко устала, дорогой. Не пора ли ложиться спать? — обратилась миссис Велш к мужу.

— Ага, я тоже, — сказал он, подбирая трубку.

«Почему они себя так ведут? — думала Гарриет. — Можно подумать, что я сделала что-то смешное. Оле-Голли никогда так себя не вела».

Родители поцеловали ее на ночь, но как-то рассеянно, и вышли из комнаты. Она снова потянулась за блокнотом и только принялась писать, как услышала отца, сказавшего приглушенным голосом: «Да, я прямо почувствовал, что совершенно не знаю свою собственную дочь». Миссис Велш ответила: «Мы должны попытаться узнать ее получше теперь, когда мисс Голли нет».

В полном недоумении Гарриет записала в блокнот:

ПОЧЕМУ БЫ ИМ ПРОСТО НЕ СКАЗАТЬ, ЧТО ОНИ ЧУВСТВУЮТ? ОЛЕ-ГОЛЛИ ГОВОРИЛА: «ВСЕГДА ГОВОРИ ТО, ЧТО ЧУВСТВУЕШЬ. ВЗАИМНОЕ НЕПОНИМАНИЕ РАНИТ СИЛЬНЕЕ, ЧЕМ ЧТО-НИБУДЬ ЕЩЕ». РАНИЛО ЭТО МЕНЯ? НЕ ДУМАЮ. Я ПРОСТО ЧУВСТВУЮ СЕБЯ КАК-ТО СТРАННО.

Ложась в постель, она почувствовала себя еще более странно.

На следующий день Гарриет по пути в школу опять почувствовала себя ужасно раздраженной. Спорти и Джени подбежали к ней, когда она подходила к школе, и сказали, что собираются после уроков заняться своими танцами у Джени. Хочет ли она тренироваться вместе с ними? Она ответила «да» таким раздраженным тоном, что они в недоумении уставились на нее. Потом, когда она, затрудненно дыша, буркнула: «Не обращайте на меня внимания», они уже совсем не знали, что делать. Входя в школу, она бросила через плечо: «Приду после шпионского маршрута».

После школы Гарриет решила попробовать пойти к миссис Пламбер, хотя знала, как ужасно это рискованно. Она подождала, пока служанка уйдет из кухни, затем шмыгнула в подъемник для посуды. Сердце девочки билось так громко, что ей казалось, его слышно на весь дом. Она тихонько потянула за веревки. Сначала все шло гладко, но когда она добралась до второго этажа, раздался страшно громкий скрип. Она в ужасе застыла, не осмеливаясь даже дышать. Затем послышались голоса.

— Невозможно… совершенно невозможно, — исполненный тревоги шепот миссис Пламбер доносился из груды подушек. — Надин! — позвала она служанку. — Надин! — душераздирающий крик опять превратился в шепот.

— Да, мэм, — Гарриет видела, что служанка в ожидании стоит у кровати. Миссис Пламбер приподнялась, похожая на клекочущего орла. — Надин, этого не может быть, не может бы-ы-ы-ы-ыть, — она откинулась назад, утонув в розовых подушках.

— Доктор велел, мэм.

Из подушек донеслось:

— Прикована… к… постели… — голос был еле слышен, — до… конца… жизни. — Раздался жалобный плач.

«Ой-ой-ой, — подумала Гарриет, вдруг страшно заволновавшись и исполнившись симпатии к миссис Пламбер. Она ведь хотела быть в постели».

Девочка чуть двинулась, чтобы открыть блокнот, и начала писать:

НЕУЖЕЛИ ОЛЕ-ГОЛЛИ ПРАВА? НЕУЖЕЛИ И ВПРЯМЬ ТАК УЖАСНО ПОЛУЧИТЬ ТО, ЧЕГО ХОЧЕШЬ? Я ХОЧУ БЫТЬ ПИСАТЕЛЕМ, И Я БУДУ НЕ Я, ЕСЛИ БУДУ НЕСЧАСТНА, КОГДА СТАНУ ПИСАТЕЛЕМ. НЕКОТОРЫЕ ЛЮДИ ПРОСТО НЕСПОСОБНЫ ДУМАТЬ НАПЕРЕД.

В эту минуту раздалось ворчливое бормотание миссис Пламбер:

— Что это? Что это такое?

Гарриет глянула в щелку и увидела, что обе смотрят прямо на нее. Она застыла в немом ужасе. Они ее увидели! Ей показалось, что все вокруг замерло, как на фотографии.

— Там ничего нет, мэм.

Конечно, они ее не видели. Они же не могли видеть сквозь стены.

— Там что-то есть! Я слышала, как оно скребется. Как мышь… как крыса…

— Не думаю, — Надин решительно направилась к подъемнику и потянула дверцу. Увидев девочку, она отпрыгнула и дико завопила.

Гарриет дернула за веревки. Но Надин тут же пришла в себя и остановила подъемник, как только он начал двигаться.

— А ну, вылезай отсюда, — грубо сказала она и вытащила Гарриет, рванув девочку так, что та приземлилась прямо к ногам служанки.

— Что это такое? — пронзительно завопила миссис Пламбер.

— Ребенок, мэм, — отвечала Надин, крепко держа Гарриет за капюшон куртки.

— Убери… убери… убери ее отсюда… Только ребенка мне сейчас не хватало! — она бессильно откинулась на подушки.

Надин вздернула Гарриет на ноги и потащила из комнаты и вниз по лестнице. Хотя ее ноги беспомощно волочились по полу и в голове все мешалось от страха, она все же сделала мысленно несколько заметок о том, как дом выглядит изнутри.

— Ну вот, — сказала Надин, выталкивая ее за дверь, — скатертью дорожка. Гляди, если еще раз здесь поймаю!

Гарриет обернулась и увидела, что Надин ей подмигивает. Чувствуя себя совершенно нелепо, девочка пустилась бежать. Она бежала всю дорогу до дома. Там она села на ступеньки перед входной дверью и долгое время шумно отдувалась. «В первый раз за три года шпионства меня поймали», — подумала она. Когда дыхание к ней вернулось, она открыла блокнот.

ШПИОН НЕ ДОЛЖЕН БЫТЬ ПОЙМАН. ЭТО САМОЕ ВАЖНОЕ ДЛЯ ШПИОНОВ. Я НИКУДЫШНАЯ ШПИОНКА. КОНЕЧНО, ОТКУДА МНЕ ЗНАТЬ, ЧТО ОНА ЭТО СДЕЛАЕТ. НО ЭТО НЕ ОПРАВДАНИЕ. Я ВЕДЬ ЗНАЛА, ЗНАЛА НАВЕРНЯКА, ЧТО ИДТИ ТУДА СЛИШКОМ ОПАСНО.

Гарриет сидела, уныло глядя на парк, уставившись на черные деревья, и по щеке ее скользнула слезинка. Она записала:

ОЛЕ-ГОЛЛИ НАВЕРНЯКА БЫ ЧТО-НИБУДЬ ОБ ЭТОМ СКАЗАЛА. И К ТОМУ ЖЕ ЭТИ ЛУКОВИЧНЫЕ ДЕЛА ВЧЕРА.

Она захлопнула блокнот и снова почувствовала себя ужасно несчастной. Она решила пойти к Джени потренироваться, хотя совершенно не ощущала никакого желания кататься по полу.

Придя туда, она обнаружила Пинки Уайтхеда и Карри Андрюс. Она подошла к Джени и прошептала на ухо:

— А ОН что тут делает? Мне только Пинки сегодня не хватает.

— Так уж получилось, — извиняющимся тоном отозвалась Джени. — Карри танцует в середине, а Спорти и Пинки — две индюшачьи ножки. Им НУЖНО всем вместе тренироваться.

— Ну-ну, — Гарриет вдруг ужасно разозлилась. — Мне это НЕ НРАВИТСЯ.

Джени удивленно на нее посмотрела:

— Что это значит — тебе не нравится?

— Просто не нравится, и все, — загадочно ответила Гарриет и отошла. Через пару минут она заметила, как раздраженно Джени на нее смотрит, но оттого, может быть, что, катаясь по полу, Гарриет почти врезалась в лабораторный стол. Джени пыталась быть кабачком, то есть просто лежала плашмя на полу, время от времени немножко подпрыгивая, как кабачок, который жарят на сковородке.

— Просто ужасно, — противным голосом заявила Гарриет.

— Что ты сказала? — раздалось с пола, оттуда где лежала Джени.

— Выглядит, будто у тебя отрыжка.

Спорти и Пинки, делавшие стойку на руках по обе стороны от скрючившейся пополам Карри, так и рухнули от хохота.

— Не знаю, над чем уж ты смеешься, Спорти, ты-то сам смотришься совершенно нелепо, — Гарриет внезапно поняла, что у нее гнуснейшее настроение.

Спорти так и выпучил на нее глаза, а потом произнес:

— А ты думаешь, на что ты похожа, когда по полу катаешься?

— Я ПОХОЖА НА ЛУКОВИЦУ, — закричала Гарриет, и тут же почувствовала себя так плохо, что готова была в любую секунду разреветься как младенец. Она вскочила и бросилась из комнаты и уже на лестнице услыхала, как Спорти спросил: "Какая муха ее сегодня укусила? "

А Джени ответила: «Она сегодня невыносимая злюка».

Гарриет помчалась домой, ворвалась в свою комнату, повалилась на кровать и заревела во всю мочь.

Ночью ей приснился невообразимый кошмар. Оле-Голли каталась по полу и каркала, как ворона. Она все время наступала на Гарриет, и Гарриет приходилось убегать от нее. Глаза у Оле-Голли были в красных ободках и сияли голубым огнем. Лицо ее покрывали черные перья, а вместо носа был огромный клюв, полный зубов. Гарриет закричала во сне. Но она, вероятно, кричала не только во сне, потому что пришла мама и держала ее за руку, пока она снова не заснула.

Утром перед школой она записала в блокноте:

ЧТО-ТО УЖАСНОЕ ДОЛЖНО СЛУЧИТЬСЯ. Я ЭТО ЗНАЮ. КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА Я ВИЖУ ВО СНЕ КОШМАРЫ, МНЕ ХОЧЕТСЯ УЕХАТЬ ИЗ ГОРОДА. И МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ЧТО-ТО УЖАСНОЕ ДОЛЖНО СЛУЧИТЬСЯ. А ЭТО БЫЛ САМЫЙ СТРАШНЫЙ КОШМАР В МОЕЙ ЖИЗНИ.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В тот день после школы у всех было прекрасное настроение, потому что погода стояла совсем весенняя. Они сгрудились возле школы, целый класс, все вместе, чего обычно никогда не случалось. Спорти внезапно предложил:

— Эй, давайте пойдем в парк и поиграем в салки.

Гарриет уже и так запаздывала со шпионским маршрутом, но все-таки решила поиграть немного, а потом уйти. Остальные сочли, что это грандиозная идея, и всей толпой повалили через улицу в парк.

Игра в салки была весьма несложной, Гарриет она вообще-то казалась довольно глупой. Задача состояла в том, чтобы носиться по кругу, пока не рухнешь от усталости, в то время как водящий пытается выбить книжки и тетрадки из рук всех играющих. Играли долго. Эллин вылетела сразу, потому что была совсем слабенькой. Спорти был лучшим водящим. Он выбил книжки из рук у всех, за исключением Рэчел и Гарриет.

Он продолжал гоняться за ними и внезапно выбил несколько книжек и тетрадок из рук Гарриет. Затем Рэчел стала дразнить его, притворяясь, что не убегает. Тут Гарриет, как сумасшедшая, с невероятной скоростью помчалась к дому мэра на противоположном конце парка. Рэчел понеслась прямо за ней, Спорти не отставал.

Они бежали вдоль реки. Добежав до лужайки, Спорти рухнул на траву. Бегать, когда он их не догонял, было неинтересно, так что Рэчел и Гарриет подождали, пока он отдышится. После этого он их быстро догнал.

Книжки Рэчел полетели на землю, а за ними и книжки Гарриет. Они начали их подбирать, чтобы вернуться к остальным.

Тут Гарриет в ужасе завопила: «Где мой блокнот?» Они стали искать в траве, но ничего не нашли. Гарриет внезапно сообразила, что несколько тетрадок были выбиты у нее из рук еще до того, как они убежали от остальных. Она помчалась обратно. Она неслась вопя, словно баньши[19].

Когда она прибежала туда, где они начали игру, то увидела весь класс — Эллин, Пинки, Карри, Мэрион, Лауру и Мальчика в малиновых носках — сидящих вместе на скамейке и слушающих, как Джени читает им из блокнота.

Гарриет с жутким криком налетела на них, надеясь испугать Джени, чтобы та выронила блокнот. Но Джени была не из пугливых. Она просто перестала читать и спокойно посмотрела на Гарриет. Остальные тоже смотрели на нее. Взглянув в их глаза, Гарриет М. Велш внезапно испугалась.

Они все смотрели и смотрели, и глаза у всех были такие злые, каких она в жизни не видела. Они были все вместе и не давали ей присоединиться к ним. Тут подошли Спорти и Рэчел. Мэрион Хоторн сказала свирепо: «Рэчел, пойди сюда». Рэчел подошла, и когда Мэрион прошептала ей что-то на ухо, глаза у нее стали такие же злые. Джени позвала:

— Спорти, а ну, подойди.

— В чем дело? — откликнулся Спорти.

— Я хочу тебе кое-то сказать, — требовательно заявила Джени.

Спорти подошел к ней, и у Гарриет душа ушла в пятки. Она была в полном отчаянье. ПРОХВОСТЫ! Она не очень точно знала что значит это слово, но поскольку ее отец все время произносил его, оно означало что-то очень плохое.

Не отводя взгляда от Гарриет, Джени протянула блокнот Спорти и Рэчел:

— Спорти, ты на странице тридцать четыре, Рэчел, ты на странице пятнадцать, — тихо сказала она.

Спорти прочел и неожиданно разревелся.

— Читай вслух, — потребовала Джени.

— Не могу, — спрятал лицо мальчик.

Блокнот вернулся к Джени, и она прочитала торжественным голосом:

ИНОГДА Я ПРОСТО НЕ МОГУ ВЫНЕСТИ СПОРТИ. ОН ВСЕ ВРЕМЯ ТАК БЕСПОКОИТСЯ И РАЗВОДИТ ТАКУЮ КАНИТЕЛЬ ВОКРУГ ОТЦА, ЧТО ПРОСТО ПОХОЖ НА МАЛЕНЬКУЮ СТАРУШКУ.

Спорти повернулся к Гарриет спиной, но даже так она видела, что он плачет.

— Это несправедливо, — закричала она. — Там есть про Спорти и хорошее!

Никто не шевельнулся. Джени проговорила тихим голосом:

— Гарриет, сядь вон на ту скамейку, пока мы решим, что с тобой делать.

Гарриет отошла и села. Ей не было слышно, о чем они говорили. Они что-то бурно обсуждали и размахивали руками. Спорти по-прежнему отворачивался, а Джени все время глядела на Гарриет, независимо от того, к кому обращалась.

«Я вовсе не должна здесь сидеть», — внезапно подумала Гарриет. Она встала и деревянной походкой вышла из парка со всем достоинством, возможным при таких обстоятельствах. Остальные были настолько заняты, что даже не обратили на нее внимания.

Дома, за молоком с печеньем, Гарриет обдумала положение дел. Оно было ужасно. Она пришла к заключению, что никогда еще не была в такой отвратительной ситуации. Потом она решила, что больше не будет об этом думать. Она легла в постель еще до ужина и не вставала до утра.

Мама сочла, что она заболела, и сказала отцу, что надо позвать доктора.

— Прохвосты они, все доктора, — ответил отец. Потом они вышли из комнаты, и Гарриет заснула.

А в парке дети сидели и читали вслух:

ЗАМЕТКИ О ТОМ, ЧТО КАРРИ АНДРЮС ДУМАЕТ О МЭРИОН ХОТОРН:

ЗЛАЯ

НИКУДЫШНАЯ В МАТЕМАТИКЕ

У НЕЕ СМЕШНЫЕ КОЛЕНКИ

ПРОСТО СВИНЮШКА

И еще:

ЕСЛИ МАРИОН ХОТОРН НЕ ПЕРЕМЕНИТСЯ, ОНА ВЫРАСТЕТ И СТАНЕТ ЛЕДИ ГИТЛЕР.

Джени хохотала над этой записью, но не над следующей:

КОГО ДЖЕНИ ГИББС ДУМАЕТ ОБДУРИТЬ? НЕУЖЕЛИ ОНА И ВПРЯМЬ СЧИТАЕТ, ЧТО СТАНЕТ УЧЕНЫМ?

Джени съежилась, как будто ее ударили. Спорти сочувственно поглядел на нее. Они обменялись долгим, понимающим взглядом. Джени продолжала читать:

ЧТО ДЕЛАТЬ С ПИНКИ УАЙТХЕДОМ

1. НЕ ОБРАЩАТЬ ВНИМАНИЯ

2. ДЕРГАТЬ ЗА УШИ, ПОКА НЕ ЗАОРЕТ

3. СДЕРНУТЬ ШТАНЫ И ДРАЗНИТЬ

Пинки хотелось убежать. Он боязливо обернулся, но Гарриет нигде не было видно.

Там было написано о каждом.

МОЖЕТ БЫТЬ, У ЭЛЛИН ВОВСЕ НЕТ РОДИТЕЛЕЙ? Я СПРОСИЛА, КАК ЗОВУТ ЕЕ МАМУ, И ОНА СКАЗАЛА, ЧТО НЕ ПОМНИТ И ЧТО ВИДЕЛА ЕЕ ТОЛЬКО ОДИН РАЗ И НЕ ОЧЕНЬ ХОРОШО ЭТО ПОМНИТ. ОНА НОСИТ ТАКУЮ СТРАННУЮ ОДЕЖДУ — ОРАНЖЕВЫЙ СВИТЕР. РАЗ В НЕДЕЛЮ ЗА НЕЙ ПРИЕЗЖАЕТ БОЛЬШАЯ ЧЕРНАЯ МАШИНА И КУДА-ТО ЕЕ УВОЗИТ.

Эллин раскрыла свои большие глаза и ничего не сказала. Она всегда молчала, так что в этом ничего необычного не было.

СПОРТИ ТАК СМЕШНО ОДЕВАЕТСЯ, ПОТОМУ ЧТО ОТЕЦ НЕ МОЖЕТ КУПИТЬ ЕМУ ОДЕЖДУ — ЕГО МАТЬ ЗАБРАЛА ВСЕ ДЕНЬГИ.

Спорти снова отвернулся.

СЕГОДНЯ ПОЯВИЛСЯ НОВЫЙ МАЛЬЧИК. ОН ТАКОЙ СКУЧНЫЙ, ЧТО НИКТО НЕ МОЖЕТ ЗАПОМНИТЬ ЕГО ИМЯ. Я БУДУ ЗВАТЬ ЕГО «МАЛЬЧИК В МАЛИНОВЫХ НОСКАХ». ИНТЕРЕСНО, ГДЕ ОН ОТКОПАЛ МАЛИНОВЫЕ НОСКИ?

Мальчик в малиновых носкам посмотрел на свои малиновые носки и улыбнулся.

Все остальные уставились на него. Карри, хотя они все прекрасно знали ответ, довольно противным голосом спросила:

— А КАК тебя зовут?

— Питер.

— А почему ты носишь малиновые носки?

Питер застенчиво улыбнулся, взглянул на свои носки и ответил:

— Меня мама однажды в цирке потеряла. А потом она сказала, что если у меня будут малиновые носки, она всегда сможет меня найти.

— Гм-гм, — отозвалась Джени.

Набравшись от этого замечания храбрости, Питер снова заговорил:

— Она хотела сшить мне целый малиновый костюм, но я взбунтовался.

— Я тебя за это не виню, — заметила Джени.

Питер откинул голову и расплылся в улыбке. Все улыбнулись ему в ответ, потому что у него не хватало одного зуба, и это было очень забавно. И вообще, он был совсем не так уж плох и даже начинал им нравиться.

Они продолжали читать:

У МИСС ЭЛСОН НА ЛОКТЕ БОРОДАВКА.

Это было скучно, так что они пропустили кусок.

Я ОДНАЖДЫ ВИДЕЛА МИСС ЭЛСОН, КОГДА ОНА МЕНЯ НЕ ВИДЕЛА, ТАК ОНА КОВЫРЯЛА В НОСУ.

Это было лучше, но им хотелось читать о самих себе.

У МАМЫ КАРРИ АНДРЮС УЖАСНО БОЛЬШАЯ ГРУДЬ, НИКОГДА ТАКОЙ БОЛЬШОЙ НЕ ВИДАЛА.

В группе повисло напряженное молчание. Потом Спорти заржал, а у Пинки страшно покраснели уши. Джени посмотрела на Карри с пугающей улыбкой, от которой той захотелось нырнуть под скамейку.

КОГДА ВЫРАСТУ, УЗНАЮ ВСЕ ПРО ВСЕХ И НАПИШУ КНИГУ. КНИГА БУДЕТ НАЗЫВАТЬСЯ СЕКРЕТЫ ГАРРИЕТ М. ВЕЛШ. ТАМ БУДУТ ФОТОГРАФИИ И, МОЖЕТ БЫТЬ, ДАЖЕ МЕДИЦИНСКИЕ КАРТЫ, ЕСЛИ МНЕ УДАСТСЯ ИХ ДОБЫТЬ.

Рэчел встала:

— Я иду домой. Есть там что-нибудь обо мне?

Они перелистали несколько страниц, пока наконец не добрались до ее имени.

НЕ МОГУ ТОЧНО СКАЗАТЬ, НРАВИТСЯ ЛИ МНЕ РЭЧЕЛ ИЛИ МНЕ ПРОСТО НРАВИТСЯ ПРИХОДИТЬ К НИМ ДОМОЙ, ПОТОМУ ЧТО ЕЕ МАМА ПЕЧЕТ ОЧЕНЬ ВКУСНЫЕ ПИРОГИ. ЕСЛИ БЫ Я ОРГАНИЗОВАЛА КЛУБ, НЕ ЗНАЮ, ПРИГЛАСИЛА ЛИ БЫ Я РЭЧЕЛ.

— Спасибо, — вежливо сказала Рэчел и отправилась домой. После чтения следующего куска ушла Лаура Петерс.

ЕСЛИ ЛАУРА ПЕТЕРС НЕ ПЕРЕСТАНЕТ ВСЕ ВРЕМЯ ЗАИСКИВАЮЩЕ УЛЫБАТЬСЯ, Я ДАМ ЕЙ ПИНКА.

Когда на следующее утро Гарриет пришла в школу, никто с ней не разговаривал. Они даже не глядели на нее. Они ее не замечали, как будто никто вовсе и не вошел в класс. Гарриет села, ощущая комок в горле. Она оглядела все парты, но блокнота нигде не было видно. Она оглядела все лица, и на каждом лице был написан план, и это был один и тот же план. Они придумали, что им делать. «Ну, мне достанется», — угрюмо подумала она.

Но это было еще не самое плохое. Хуже было то, что она, хоть и понимала, что этого не следует делать, зашла по дороге в школу в писчебумажный магазин и купила новый блокнот. Она пыталась ничего не записывать, но это уже настолько вошло в привычку, что, незаметно для себя самой, она достала блокнот из кармана джемпера и принялась строчить в нем одну запись за другой.

ОНИ ВСЕ ПРОТИВ МЕНЯ. ЦЕЛЫЙ КЛАСС ПОЛОН ЗЛЫХ ГЛАЗ. Я НЕ ПЕРЕЖИВУ СЕГОДНЯШНИЙ ДЕНЬ. МЕНЯ МОЖЕТ ВЫРВАТЬ БУТЕРБРОДОМ С ПОМИДОРОМ. ДАЖЕ СПОРТИ И ДЖЕНИ. ЧТО Я ТАКОГО СКАЗАЛА ПРО ДЖЕНИ? НЕ ПОМНЮ. А, ВСЕ РАВНО. ОНИ МОГУТ ПОДУМАТЬ, ЧТО Я ПРОСТО ТРЯПКА, НО ШПИОН ВСЕГДА ГОТОВ К ТАКИМ БИТВАМ. Я К НИМ ГОТОВА.

Она продолжала писать, пока мисс Элсон громко не прочистила горло, давая понять, что вошла в класс. Все как обычно встали и сказали: «Доброе утро, мисс Элсон», а потом снова сели за парты. По традиции, это было мгновение, когда каждый норовил ущипнуть соседа. Гарриет обернулась, думая, кого бы ущипнуть, но все сидели с каменными физиономиями, как будто вовек не щипались. Гарриет почувствовала, что надо попытаться что-нибудь процитировать, как Оле-Голли, и она записала: ГРЕХИ ОТЦОВ.

Это было все, что она знала из Библии, кроме еще одной коротенькой фразы — «Иисус прослезился».

Начался урок, и все потонуло в удовольствии написать наверху страницы «Гарриет М. Велш».

В середине урока Гарриет заметила маленький комочек бумаги, подкатившийся по полу к ее парте. «Ага, — подумала она, — струсили, пытаются помириться». Она потянулась за запиской. Рука промелькнула у нее перед носом, и она сообразила, что Джени, сидевшая справа, обвела ее мгновенным броском левой.

«Ну ладно, — решила она, — это было не для меня, вот и все». Она посмотрела на Карри, пославшую записку. Карри внимательно глядела в пространство и даже не хихикала.

Гарриет записала в блокноте:

У КАРРИ АНДРЮС НА НОСУ ПРОТИВНЫЙ ПРЫЩ.

Почувствовав себя лучше, она с необычайным рвением углубилась в задание. Она проголодалась. Скоро она съест бутерброд с помидором. Она взглянула на мисс Элсон, которая глядела на Мэрион Хоторн, почесывающую коленку. Поворачивая голову к тетради, она заметила, что в кармане джемпера Джени что-то белеется. Записка! Может быть, она сможет тихонько дотянуться и быстро вытащить записку. Она должна ее прочесть.

Они тихонько двигала руку, дюйм за дюймом. Карри Андрюс смотрит на нее? Нет. Еще дюйм. Еще один. Пора! Готово, Джени ничего не заметила. Теперь читать!

Она посмотрела на мисс Элсон, но та, казалось, была где-то далеко. Девочка развернула крошечный клочок бумаги и прочла:

«От Гарриет М. Велш воняет. Правда?»

Нет! От нее что, правда воняет? Воняет чем? Очевидно, чем-то плохим. Очень плохим. Она подняла руку и попросила разрешения выйти из класса. В туалете она старательно обнюхала себя, но не почувствовала никакого дурного запаха. Тогда она вымыла руки и лицо. Она была уже готова вернуться в класс, но тут решила снова помыть руки и лицо. Ничем таким не пахло. О чем они говорят? Теперь уж наверняка они почувствуют запах мыла.

Садясь за парту, она заметила под ногами крошечную записку. «Ага, может быть, теперь я пойму, в чем дело». Резким движением ей удалось дотянуться до записки так, что мисс Элсон ничего не заметила. С жадным нетерпением она развернула ее и прочла:

«Ничего нет противней, чем наблюдать, как Гарриет М. Велш ест бутерброд с помидором. Пинки Уайтхед».

Похоже, записка попала не по назначению. Пинки сидел справа и, должно быть, метил в Спорти, который сидел слева от нее.

Что же такого противного в бутерброде с помидором? Гарриет ощутила вкус бутерброда. Они что, с ума сошли? Да это самая вкусная вещь на свете! Ее рот наполнился слюной при воспоминании о майонезе. Истинное переживание, как всегда повторяла миссис Велш. Как это может быть кому-то противно? Вот глядеть на Пинки Уайтхеда действительно противно. Тощие ноги торчат, а шея как будто готова открутиться от тела. Она записала в блокнот:

НЕТ ОТДЫХА ИЗМУЧЕННОЙ ДУШЕ.

Подняв голову, она заметила, что Мэрион Хоторн резко повернулась в ее сторону, внезапно высунула язык и скорчила ужасную рожу, вытаращив глаза и с помощью пальцев оттягивая веки вверх и вниз. Все вместе выглядело так ужасно, что, казалось, Мэрион пора отправлять в больницу. Гарриет быстро взглянула в сторону мисс Элсон. Та о чем-то мечтала у окна. Гарриет записала:

КАК НЕПОХОЖЕ НА МЭРИОН. НЕ ПРИПОМНЮ, ЧТОБЫ ОНА КОГДА-НИБУДЬ ТАК ПЛОХО СЕБЯ ВЕЛА.

Тут она услышала смешки. Она снова подняла голову. Все заметили, что произошло, и все хихикали и смеялись вместе с Мэрион, даже Спорти и Джени. Мисс Элсон обернулась, хихиканье немедленно прекратилось, каждый снова склонился над партой. Гарриет тихонько записала:

НАВЕРНО, НАДО ПОГОВОРИТЬ С МАМОЙ, ЧТОБЫ МЕНЯ ПЕРЕВЕЛИ В ДРУГУЮ ШКОЛУ.

СЕГОДНЯ У МЕНЯ ТАКОЕ ОЩУЩЕНИЕ, ЧТО ВЕСЬ КЛАСС СОШЕЛ С УМА. МОЖЕТ, СТОИТ ПРИНЕСТИ ЗАВТРА БУТЕРБРОД С ВЕТЧИНОЙ, НО ОБ ЭТОМ НАДО ЕЩЕ ПОДУМАТЬ.

Прозвенел звонок на завтрак. Все вскочили, будто были единым телом, и рванулись из класса. Гарриет тоже вскочила, но в это время двое или трое ребят на бегу врезались в нее. Все случилось так быстро, что она даже не заметила, кто это был. Так или иначе, но она оказалась последней, кто вышел из класса. Все остальные, таща коробки с завтраками, бежали далеко впереди и были уже на улице, пока она еще только входила в раздевалку. Правда, она остановилась записать тот факт, что мисс Элсон зашла в кабинет природоведения поговорить с мисс Мэйнард, чего еще не случалось в истории школы.

Когда она взяла свою коробку с завтраком, та показалась ей очень легкой. Гарриет открыла коробку — там была только смятая бумага. Они взяли ее бутерброд с помидором. Они ВЗЯЛИ ее бутерброд с помидором. Кто-то взял его. Она не верила своим глазам. Это было против всех школьных правил. Никто не должен красть твой бутерброд с помидором. Она ходила в школу с тех пор, как ей исполнилось четыре года, посмотрим, что получается — целых семь лет, и за все семь лет никто ни разу не украл ее бутерброд с помидором. Даже те шесть месяцев, когда она носила в школу бутерброды с солеными огурцами и горчицей, никто не крал их. Никто даже ни разу не попросил откусить. Эллин иногда приносила оливки и угощала остальных, потому что это была роскошь, вот и все. А теперь время завтрака, а ей нечего есть.

Она была в ужасе. Что же ей делать? Нелепо ходить и спрашивать всех и каждого: «А ты не видел мой бутерброд с помидором?» Они будут над ней смеяться. Надо пойти к мисс Элсон. Нет, тогда она будет предатель, доносчик, ябеда. Но она не может голодать. Она пошла в учительскую и попросила разрешения позвонить, потому что забыла завтрак дома. Гарриет позвонила, и кухарка велела ей прийти домой, пока она приготовит новый бутерброд с помидором.

Гарриет побежала домой, съела бутерброд и легла в постель еще на один день. Она должна была подумать. Мама играла где-то в бридж. Она притворилась настолько больной, чтобы кухарка на нее не кричала, и в то же время не настолько больной, чтобы та позвонила маме. Она должна все обдумать.

Она лежала в постели в очень плохом настроении и смотрела в окно на деревья в парке. Она наблюдала за небольшой птичкой, а потом увидела какого-то человека, шатавшегося как пьяный. В голове у нее постоянно крутилась мысль: «Все меня ненавидят, все меня ненавидят».

Сначала она не прислушивалась к этой мысли, а потом вдруг поняла, что мысленно повторяет эти слова. Она несколько раз произнесла их вслух, чтобы услышать, как они звучат. Потом нервно потянулась за блокнотом и записала большими печатными буквами, как писала, когда была совсем маленькой:

ВСЕ МЕНЯ НЕНАВИДЯТ.

Она откинулась на подушку и стала думать об этом. Наступило время печенья с молоком, она встала и в пижаме поплелась вниз. Кухарка стала спорить с ней, доказывая, что если она больна, ей нельзя печенья с молоком.

Гарриет почувствовала, как к глазам подступают большие горячие слезы, и громко завопила.

Кухарка сказала спокойным голосом:

— Либо ты ходишь в школу, возвращаешься и получаешь печенье с молоком, либо ты больна, и тогда никакого печенья с молоком, потому что больным это вредно. Ты не можешь валяться здесь целый день, а потом требовать печенье с молоком.

— Никогда не слыхала такой чудовищной нелепицы, — завопила Гарриет. Она орала во всю мочь и, внезапно услышав саму себя, поняла, что повторяет: «Ненавижу тебя. Ненавижу тебя. Ненавижу тебя». Даже произнося эти слова, она знала, что вовсе не ненавидит кухарку, на самом деле девочка даже любила ее, но в тот миг ей казалось, что она ее просто не переносит.

Кухарка повернулась к ней спиной, и Гарриет услышала ее бормотанье: «Ну да, ты всех ненавидишь». Это уже было слишком. Гарриет бросилась в свою комнату. Разве она всех ненавидит? Конечно, нет. Это они ее ненавидят. Она ворвалась в комнату, хлопнула дверью, повалилась на кровать и уткнулась лицом в подушку. Отплакавшись, она просто лежала и смотрела на деревья. Она увидела какую-то птичку и стала ненавидеть птичку. Она увидела старого пьянчужку и почувствовала к нему такую ненависть, что чуть не свалилась с кровати. Потом она подумала обо всех них и стала ненавидеть всех и каждого по очереди: Карри Андрюс, Мэрион Хоторн, Рэчел Хеннесси, Эллин Хансен, Лауру Петерс, Пинки Уайтхеда, новичка в малиновых носках и даже Спорти и Джени, нет, особенно Спорти и Джени.

Она их просто ненавидела. «Ненавижу их», — подумала она и подобрала блокнот.

КОГДА ВЫРАСТУ, БУДУ ШПИОНКОЙ. ОТПРАВЛЮСЬ В КАКУЮ-НИБУДЬ СТРАНУ И ВЫВЕДАЮ ВСЕ ИХ СЕКРЕТЫ. ПОТОМ ОТПРАВЛЮСЬ В ДРУГУЮ СТРАНУ И РАССКАЖУ ВСЕ ЭТИ СЕКРЕТЫ, ПОТОМ РАЗВЕДАЮ ВСЕ ИХ СЕКРЕТЫ И ВЕРНУСЬ В ПЕРВУЮ СТРАНУ И ПРЕДАМ ВТОРУЮ СТРАНУ, А ПОТОМ ВЕРНУСЬ ВО ВТОРУЮ СТРАНУ И ПРЕДАМ ПЕРВУЮ. Я БУДУ САМОЙ ВЕЛИЧАЙШЕЙ ШПИОНКОЙ В ИСТОРИИ И УЗНАЮ ВСЕ НА СВЕТЕ, ВСЕ НА СВЕТЕ.

Уже засыпая, она подумала: «Они все при виде меня будут дрожать со страха».

Гарриет проболела три дня. То есть она пролежала в постели три дня. Потом мама отвела ее к старому доброму семейному доктору. Раньше он был старый добрый семейный доктор, который приходил к больным на дом, но теперь он больше этого не делал. Однажды он топнул ногой на мать Гарриет и сказал: «Мне нравится мой кабинет, и я собираюсь оставаться в нем. Я плачу за него столько денег, что каждый раз, когда я на пять минут из него выхожу, мой ребенок лишается года в колледже. Я больше не выйду из кабинета». И с той минуты он больше не ходил по домам. Гарриет его за это даже уважала, но стетоскоп у него все равно был холодный.

Осмотрев девочку, он сказал:

— С ней все в полнейшем порядке.

Мать сердито на нее посмотрела, а затем выслала в приемную. Когда Гарриет закрывала за собой дверь, она услышала, как доктор произнес: "Мне кажется, я знаю, что случилось. Карри рассказала мне историю про блокнот ".

Гарриет замерла и сказала сама себе:

— А ведь правда. Его зовут доктор Андрюс, так что он отец Карри Андрюс.

Она достала блокнот и записала эту мысль. Потом добавила:

ИНТЕРЕСНО, ПОЧЕМУ ОН НЕ МОЖЕТ ВЫЛЕЧИТЬ ПРЫЩ У НЕЕ НА НОСУ?

— А ну, вставай, барышня, пора идти домой, — мать взяла Гарриет за руку. Было похоже, что она собирается отвести Гарриет домой и там убить. Впрочем, она этого не сделала. Когда они добрались до дома, мать бодро сказала:

— Ну что, шпионка Гарриет, пошли в библиотеку, поговорим.

Гарриет последовала за матерью, еле передвигая ногами. Ей хотелось быть Эллин, которая никогда не встречается со своей матерью.

— Я слышала, Гарриет, что ты ведешь досье на всех в классе.

— Что? — Гарриет приготовилась все отрицать, но это было что-то новенькое.

— У тебя есть блокнот?

— Блокнот?

— Ну, есть он у тебя?

— А что?

— Отвечай, Гарриет, — это звучало серьезно.

— Да.

— И что ты туда записываешь?

— Все.

— Ну, что именно?

— Просто… все.

— Гарриет Велш, отвечай мне. Что ты туда записываешь о своих одноклассниках?

— Ну, просто… ну, всякое… Всякие хорошие вещи и… дурные тоже.

— И твои друзья увидели это?

— Да. Но они не должны были. Это частное. Там даже написано «ЧАСТНОЕ» на обложке.

— Тем не менее, они прочитали. Так?

— Да.

— И что потом произошло?

— Ничего.

— Ничего? — мать бросила на нее недоверчивый взгляд.

— Ну… мой бутерброд с помидором пропал.

— Ты не думаешь, что, может быть, все эти дурные вещи их рассердили?

Гарриет обдумала эту мысль, как будто она раньше никогда не приходила ей в голову.

— Может быть, но они не должны были смотреть. Это частная собственность.

— Это, Гарриет, к делу не относится. Они посмотрели. Как ты считаешь, почему они рассердились?

— Не знаю.

— Ну… — миссис Велш, казалось, обдумывала, стоит ли говорить то, что она в конце концов сказала. — Что ты чувствовала, когда получила эти записки?

Наступило молчание. Гарриет уставилась в пол.

— Гарриет? — мать ждала ответа.

— Мне кажется, я снова заболела. Мне, наверно, надо лечь в постель.

— Нет, дорогая, ты не больна. Просто подумай минутку. Что же ты чувствовала?

Гарриет разразилась слезами. Она бросилась к матери и продолжала рыдать. «Я ужасно себя чувствовала, просто ужасно», — это все, что она могла сказать. Мама обняла и принялась целовать дочь. Чем дольше она ее обнимала, тем лучше Гарриет себя чувствовала. Мама все еще продолжала ее обнимать, когда пришел домой отец. Он тоже обнял дочь, хотя не знал, что случилось. Потом они все поужинали, и Гарриет отправилась спать.

Прежде чем заснуть, она записала в блокнот:

ЭТО ВСЕ, КОНЕЧНО, ПРЕКРАСНО, НО НЕ ИМЕЕТ НИКАКОГО ОТНОШЕНИЯ К МОЕМУ БЛОКНОТУ. ТОЛЬКО ОЛЕ-ГОЛЛИ ПОНИМАЛА ПРО БЛОКНОТ. У МЕНЯ ВСЕГДА БУДЕТ БЛОКНОТ. Я ВСЕГДА ВСЕ БУДУ ЗАПИСЫВАТЬ, ВСЕ-ВСЕ, ЧТО СО МНОЙ НИ СЛУЧИТСЯ.

После чего она мирно заснула. На следующее утро, едва проснувшись, она потянулась за блокнотом и раздраженно нацарапала:

ПРОСНУВШИСЬ УТРОМ, Я ЖЕЛАЛА ТОЛЬКО ОДНОГО — УМЕРЕТЬ.

Выразив свои чувства таким образом, она встала и надела то же платье, что накануне. Прежде чем спуститься вниз, она подумала о том, что ее комната расположена на чердаке. Она записала:

ОНИ МЕНЯ ПОМЕСТИЛИ В ЭТУ КОМНАТУ, ПОТОМУ ЧТО ДУМАЮТ, ЧТО Я ВЕДЬМА.

Записывая эту мысль, она превосходно знала, что ничего подобного ее родители не думают. Она захлопнула блокнот и сбежала вниз по лестнице с такой скоростью, будто ею выстрелили из пушки. Она ворвалась в кухню, столкнулась с кухаркой и выбила у той из рук стакан воды.

— Смотри, что ты наделала, сумасшедшая! Куда это ты так несешься? Если бы ты была моей дочерью, я бы тебя хорошенечко отшлепала. Ты смотри у меня, а то я и впрямь это сделаю, — раздраженно прошипела кухарка.

Но Гарриет уже мчалась наверх, где ее было не достать. Она-то и спустилась только для того, чтобы схватить кусок тоста прямо на кухне, вместо того чтобы ждать, пока кухарка принесет их в столовую. Она с грохотом плюхнулась на свой стул. Мать окинула ее взглядом.

— Ты не умылась, Гарриет, и кроме того, это платье кажется удивительно знакомым. Пойди наверх и переоденься, — веселым тоном скомандовала она.

Гарриет помчалась наверх. Башмаки клацали по паркету, клак-клак-клак, а затем бум-бум-бум по лестнице, покрытой ковровой дорожкой. Она добежала до своей ванной и почувствовала, что ужасно устала, когда стояла над раковиной и мыла руки.

Солнце ярко светило в маленькое оконце, выходящее на парк и реку. Внезапно замечтавшись, Гарриет загляделась на эту картину. Она все мылила и мылила руки, ощущая приятную теплую воду и глядя на баржу, желтую с красной мачтой, аккуратно двигающуюся вверх по реке, так что за ней оставались на поверхности воды расходящиеся пенистые следы.

Внизу звякнул колокольчик, и мама позвала:

— Гарриет, в школу опоздаешь.

Гарриет внезапно очнулась и увидела, что мыло у нее в руках превратилось в рыхлый комок. Она смыла его и побежала вниз, на ходу быстро вытирая руки о платье.

Папа сидел за столом, укрытый своей газетой. Мама скрывалась за другой газетой.

Переваливаясь с боку на бок, вошла кухарка, бормоча:

— До смерти меня сейчас напугала. Она нас всех угробит в один прекрасный день.

Никто не обратил на нее ни малейшего внимания. Она сердито посмотрела на девочку и поставила на стол яичницу с беконом, тосты и молоко.

Гарриет проглотила завтрак залпом, соскользнула со стула и вышла в коридор, но отец с матерью так ни разу и не выглянули из-за газетных страниц. Она схватила книжки и блокнот. Когда она бежала к дверям, она услышала шорох газетных листов и голос матери: «Гарриет, ты сходила в туалет?» Все, что мать услышала в ответ, было протяжное, подобное завыванию ветра «Не-е-е-е-е-ет». Девочка выскочила из дома и понеслась вниз с крыльца.

Вырвавшись из дому, она замедлила шаг и поплелась, оглядываясь по сторонам. «Чего это я так бежала? — подумала она. — Мне только два с половиной квартала до школы». Она всегда приходила заранее. Она перешла Ист-Эндский проспект на углу Восемьдесят Шестой улицы и пошла через парк. Это было самое подходящее утро для того, чтобы взобраться на маленький холм, выйти на набережную и наконец плюхнуться на скамейку на самом берегу реки. Поднимающееся из-за реки солнце заставило ее зажмуриться. Она открыла блокнот и записала:

ЭТОТ ДОМ МЕНЯ ИНОГДА СОВСЕМ ДОСТАЕТ. НУЖНО СОСТАВИТЬ СПИСОК СПОСОБОВ СДЕЛАТЬ СЕБЯ ЛУЧШЕ.

НОМЕР 1. ПЕРЕСТАТЬ НАЛЕТАТЬ НА КУХАРКУ.

НОМЕР 2. ЗАПИСЫВАТЬ В БЛОКНОТ ВСЕ-ВСЕ, ЧТО ПРОИСХОДИТ.

НОМЕР 3. НИКОГДА-НИКОГДА НИКОМУ НЕ ПОЗВОЛЯТЬ ТУДА ЗАГЛЯДЫВАТЬ.

НОМЕР 4. ПОНЯТЬ, КАК НАУЧИТЬСЯ ВСТАВАТЬ ПО УТРАМ РАНЬШЕ, ЧТОБЫ МОЖНО БЫЛО БЫ СДЕЛАТЬ БОЛЬШЕ ШПИОНСКОЙ РАБОТЫ ПЕРЕД ШКОЛОЙ. Я ТАКАЯ ТУПИЦА, И ВОКРУГ СТОЛЬКО ВСЕГО, ЧТО МОЖНО УЗНАТЬ, ТАК ЧТО НУЖНО ИСПОЛЬЗОВАТЬ ВСЕ СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ НА ШПИОНСКУЮ РАБОТУ.

В эту минуту Гарриет почувствовала, как кто-то с силой хлопнул ее по плечу. Она быстро подняла голову и увидела Рэчел Хеннесси. Она стояла и через очки сверлила Гарриет взглядом. Гарриет ответила ей таким же свирепым взглядом.

— Опять пишешь в блокнот, да? — процедила наподобие гангстера Рэчел. Она стояла прямо перед Гарриет и продолжала сверлить ее взглядом.

— И что такого? — голос Гарриет дрогнул, но она тут же овладела собой. — И что такого? Тебе-то что за дело?

Рэчел отвернулась с таинственным видом:

— Увидишь. Увидишь, что получишь, мисс Гарриет, шпионка, — она медленно прокрутилась на одной ноге и снова встала, злобно прищурившись прямо на Гарриет. В ее очках отражался свет, и Гарриет не могла видеть выражения глаз Рэчел.

Гарриет решила, что пора вести себя более угрожающе. Она медленно соскользнула со скамейки и в два прыжка уже стояла нос к носу с Рэчел.

— А ну, послушай, Рэчел Хенесси, что ты имеешь в виду?

Рэчел почувствовала себя неуверенно. Гарриет усилила напор:

— Ты знаешь, Рэчел, всякий ЗНАЕТ, ты всегда говоришь не то, что имеешь в виду. Ты ведь знаешь это, правда?

Рэчел была совершенно огорошена. Она пыталась не сдавать позиции, но ничего не говорила. Только глаза, внезапно увлажнившиеся, показывали, как девочка испугана.

— Вы все… вы лучше прекратите все это со мной выделывать, а то… а то получите у меня! — Гарриет слишком поздно сообразила, что слишком увлеклась и молотит руками в воздухе.

Рэчел изменилась в лице. Может быть, последняя фраза Гарриет, несмотря на все угрозы, выдала ее испуг. Так или иначе, но Рэчел внезапно улыбнулась зловещей улыбкой и принялась пятиться назад. Она продолжала улыбаться и пятиться и, только оказавшись на достаточно безопасном для немедленного бегства расстоянии, проговорила:

— Ну нет, не выйдет. Тут-то ты не права. У нас есть план. Это ТЫ у нас получишь. У нас есть ПЛАН… ПЛАН… — как эхо отдавалось позади, пока она неслась так стремительно, что ее каблуки чуть не задевали подол клетчатой юбки.

Гарриет стояла и вслушивалась в тишину. Она подняла блокнот, потом снова положила и стала смотреть на воду. Солнце уже не было таким ярким. Казалось, собирается дождь. Она снова потянулась за блокнотом.

ПЛАН. ЭТО СЕРЬЕЗНО. ОНИ ВЗЯЛИСЬ ЗА ДЕЛО. ЗНАЧИТ, ОНИ ЭТО ДРУГ С ДРУГОМ ОБСУЖДАЮТ. ОНИ ЧТО, СОБИРАЮТСЯ МЕНЯ УБИТЬ? МОЖЕТ, Я ГЛЯЖУ НА ПАРК В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ? МОЖЕТ БЫТЬ, ЗАВТРА НА ЭТОЙ СКАМЕЙКЕ НИЧЕГО НЕ ОСТАНЕТСЯ. БУДЕТ ЛИ КТО-НИБУДЬ ПОМНИТЬ О ГАРРИЕТ М. ВЕЛШ?

Она встала и на негнущихся ногах медленно пошла в школу. Все казалось таким зеленым и сияющим в навевающем грусть освещении, какое бывает перед дождем. Даже стоящий на углу мороженщик, который всегда, казалось, был в хорошем настроении, смешной такой человек со смешным носом, и тот выглядел грустно и уныло. Он достал из кармана огромный синий носовой платок и громко высморкался. В этом было что-то ужасно трогательное, и Гарриет показалось, что надо отвернуться.

Дверь в школу непрерывно открывалась и сквозь нее лился поток шумящих детей. Девочке захотелось подождать, пока все войдут, а затем зайти одной, тихо и спокойно пройти по коридору, будто на собственную казнь. Но если она это сделает, то опоздает в класс, решила Гарриет и со всех ног помчалась в школу.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Позже, в тот же день совсем весенний дождь лупил по окнам класса, где проходил урок математики, и Гарриет записала в блокнот:

ТУТ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ. СПОРТИ ПРИНЕС НАБОР ИНСТРУМЕНТОВ И ТАСКАЕТ ЕГО ЗА СОБОЙ ВЕСЬ ДЕНЬ. У КАРРИ АНДРЮС ИЗ КАРМАНА КУРТКИ ТОРЧАТ ГВОЗДИ. ИЛИ ОНИ СОБИРАЮТСЯ ЧТО-ТО СТРОИТЬ, ИЛИ РЕШИЛИ ПОЙМАТЬ МЕНЯ, ЧТОБЫ ВБИВАТЬ МНЕ ГВОЗДИ В ГОЛОВУ.

Она огляделась вокруг и продолжала:

ВСЕ ОНИ ВСЕ ВРЕМЯ ШЕПЧУТСЯ ДРУГ С ДРУЖКОЙ, И НИКТО НЕ РАЗГОВАРИВАЕТ СО МНОЙ. ВО ВРЕМЯ ЗАВТРАКА Я ЕЛА СВОЙ БУТЕРБРОД С ПОМИДОРОМ СОВСЕМ ОДНА, ПОТОМУ ЧТО КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА Я К КОМУ-ТО ПОДСАЖИВАЛАСЬ, ОН ТУТ ЖЕ ВСТАВАЛ И ОТХОДИЛ В ДРУГОЕ МЕСТО. Я ТАК УСТАЛА ОТ ВСЕХ ЭТИХ ПЕРЕСАЖИВАНИЙ, ЧТО ПРОСТО СЕЛА И СЪЕЛА БУТЕРБРОД В ОДИНОЧЕСТВЕ.

Она снова огляделась.

ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ СО ВСЕМИ НИМИ. РЭ-ЧЕЛ ХЕННЕССИ ГЛЯДИТ НА МЕНЯ ВСЕ ВРЕМЯ С ТАКИМ УЖАСНЫМ ВЫРАЖЕНИЕМ. КОГДА Я ПОШЛА В ТУАЛЕТ И ОНИ НЕ ЗНАЛИ, ЧТО Я ТАМ, СЛЫШАЛА, КАК КАРРИ СКАЗАЛА РЭЧЕЛ, ЧТО НЕ МОЖЕТ ПРИЙТИ К НЕЙ СРАЗУ ПОСЛЕ ШКОЛЫ, ПОТОМУ ЧТО ЕЙ СНАЧАЛА НАДО ЗАЙТИ ДОМОЙ ЗА ФЛАГШТОКОМ. ЗАЧЕМ ИМ ПОНАДОБИЛСЯ ФЛАГШТОК? У НИХ ДАЖЕ ФЛАГА НЕТ. ОНИ ЧТО, ХОТЯТ ПОТОМ НАСАДИТЬ МОЮ ГОЛОВУ НА ФЛАГШТОК? Я ТАКОЕ ОДНАЖДЫ ВИДЕЛА В КНИЖКЕ. ПОПРОБУЮ ПОЙТИ ТУДА ПОСЛЕ ШКОЛЫ И ПРОСЛЕДИТЬ ЗА НИМИ. Я ЗНАЮ, КАК ПРОБРАТЬСЯ К ЗАБОРУ ПОЗАДИ ДОМА. ЧТО-ТО ТУТ ПРОИСХОДИТ.

Класс монотонно жужжал, и Гарриет использовала это время, чтобы подумать. В конце концов прозвенел звонок, и школьный день закончился. Все понеслись из класса. Гарриет шла последней, чувствуя себя немножко неловко. Выйдя на улицу, все, кроме Карри, которая помчалась к себе домой, отправились к Рэчел. Это было ужасно. Гарриет пряталась за дверью, пока они не скрылись из виду. Пока она ждала, дождь прекратился и выглянуло солнце. Она знала, что надо идти туда немедленно, но это было время печенья с молоком. Она постояла минуту, разрываясь на части, но сила привычки победила.

Она свернула к дому и побежала изо всех сил. Если она будет все делать быстро, она еще успеет пробраться туда. Деревья летели по сторонам, пока она бежала домой. Вот уже дверь дома, ступеньки в кухню, и — бум — она налетела на кухарку.

— Это уже слишком! Если ты еще раз такое сделаешь, я увольняюсь. Почему ты не смотришь, куда идешь? Нам что, надо повесить на дверь подходящий дорожный знак? Ты хуже, чем эти грузовики, которые развозят газеты… — и так далее, и тому подобное, продолжала брюзжать кухарка, ставя на стол печенье и молоко. Гарриет вытащила блокнот и записала:

КУХАРКА ПРОИЗВОДИТ ОЧЕНЬ МНОГО ШУМА. МОЖЕТ, СТОИТ НАНЯТЬ БОЛЕЕ ТИХУЮ КУХАРКУ? Я ДАЖЕ НЕ МОГУ СОСРЕДОТОЧИТЬСЯ НА СВОИХ МЫСЛЯХ. МНЕ НУЖЕН ПЛАН, НО Я НЕ МОГУ ПРИДУМАТЬ ПЛАН, ПОКА НЕ УЗНАЮ ИХ ПЛАН. МНЕ ЛУЧШЕ ПОТОРОПИТЬСЯ.

Она с силой захлопнула блокнот. Кухарка вздрогнула от неожиданности.

— Почему ты ничего не можешь сделать без этого ужасного шума? Просто закрыть блокнот! Не обязательно каждый раз устраивать взрыв атомной бомбы… — и так далее, и тому подобное. Ее голос преследовал Гарриет, пока она поднималась к себе в комнату, чтобы переодеться в шпионскую одежду.

Сначала она пошла в туалет, поскольку не сделала этого утром, и сидя там, записала в блокнот:

Я ЛЮБЛЮ СЕБЯ.

Потом она переоделась в шпионскую одежду, помчалась вниз и выскочила из дому, конечно же, хлопнув дверью.

Рэчел Хеннесси жила на Восемьдесят Пятой улице на первом этаже старого дома. Они жили там вдвоем с матерью, потому что отец ее куда-то делся. За домом был большой сад, и Гарриет знала, как туда пробраться через другие садики.

На углу Йоркского проспекта и Восемьдесят Пятой улицы стоял дом, который собирались скоро снести, в нем никто не жил. Между этим старым заброшенным зданием и новым домом был маленький проулок с кучей кошек. Несколько пожилых дам подкармливали этих кошек, поэтому там всегда стояла пара мисок с кошачьей едой, а для кошек было даже сделано несколько домиков, напоминавших пляжные кабинки.

Гарриет огляделась, никого не заметила и полезла через железный забор, загораживающий вход в проулок. На нее уставилась одноглазая кошка. Девочка с шумом приземлилась, и кошка шипя попятилась.

Гарриет побежала по проулку, ее инструменты тихонько позвякивали. Она преодолела еще один забор и оттуда уже смогла увидеть все маленькие садики между домами. Четвертый был тот, где жила Рэчел. В надежде, что никто не заметит ее из окна, а если и заметит, то ничего не скажет, она перебиралась через одну ограду, пробегала садиком и карабкалась на следующую ограду, пока не добралась до забора, за которым был сад Рэчел. Сквозь щель в заборе она слышала громкие и веселые голоса, когда они обращались друг к дружке, и видела большущую деревянную конструкцию.

— Послушай, Пинки, какой же ты тупица! Этот кусок надо сюда, а не туда, — точно, это голос Карри Андрюс.

Тут Гарриет увидала флагшток. Довольно короткий флагшток, но настоящий. Наверху, на фоне голубого неба развевалась пара малиновых носков.

Гарриет недоуменно уставилась на носки. В душе у нее закопошилось какое-то смутное чувство. Она не узнала его, пока не ощутила, как сердце бьется все быстрее и быстрее, и не поняла, что это страх. Носки внушали ей ужас. Если удастся увидеть, что они делают, может, будет не так страшно.

— НУ ТЫ, ИДИОТ, — Карри снова закричала на Пинки.

— Как я могу строить без нивелира? — Спорти обращался ко всем сразу.

Тут Гарриет нашла в заборе большую дырку и заглянула внутрь. Они стоили дом! Невероятно, но так! Все суетились вокруг с инструментами и кусками деревяшек, и уже вырисовывалось некоторое подобие дома. Конечно, он опирался на забор, вместо двух задних стен был несколько накренившийся угол забора, но тем не менее, это был дом.

Руководил всем Спорти. Весьма раздраженным тоном он указывал, кому что делать. Еще одним командиром, похоже, была Карри. За исключением, может быть, трех новых досок, все остальное делалось из старых ящиков, которые они разломали. Три новых доски, казалось, не имели никакого отношения друг к другу. Там была еще пара стульев, которые как раз доламывал Пинки. Гарриет прилипла к забору, стараясь разглядеть все подробности.

Это было смешное зрелище. Карри склонилась над Спорти и громко кричала, несмотря на то, что он был совсем рядом. Спорти сбивал молотком части пола. Лаура Петерс, Мэрион Хоторн и Рэчел Хеннесси носились вокруг как угорелые. Они не имели никакого понятия, что делать. Рэчел попыталась забить гвоздь и ушибла себе палец. Через некоторое время им все это надоело, и они устроились поболтать прямо рядом с наблюдательным постом Гарриет. Джени присоединилась к ним после того, как какая-то стойка упала ей прямо на голову.

— Она умрет, когда узнает.

— Ее это научит, негодяйку.

— Она вся обзавидуется.

— У нее все равно мания величия, — сказала Джени, потирая ушибленную голову.

Гарриет недоумевала. У кого? О ком они говорят? Она огляделась и увидела, что Эллин сидит в одиночестве в каком-то углу. Что она делает? Похоже, она рисует на какой-то деревяшке. Одно Эллин умела делать — рисовать. Гарриет вгляделась и поняла, что та не рисует, а весьма тщательно выводит какие-то буквы.

Тут отворилась задняя дверь дома, и миссис Хеннесси позвала:

— Дети, дети, пирог готов. Идите сюда.

Свежеиспеченный пирог. Конечно. Поэтому они и выбрали Рэчел. Не у всех был сад, но у Джени был и у Эллин тоже. Но у Эллин даже оливку вряд ли получишь. Однажды Гарриет оказалась у нее после школы и провела какое-то время, изучая содержимое холодильника. Там ничего не было, только банка майонеза, банка артишоков в оливковом масле и обезжиренное молоко. Эллин согласилась, что этого недостаточно, и добавила, что все время голодная, потому что няня на диете, а бабушка всегда ходит на ужин в гости.

С той стороны забора донесся страшный топот — все побежали в дом. Гарриет почувствовала, как она одинока и к тому же голодна. Она постояла минутку, раздумывая, потом пробралась обратно тем же способом, каким пришла. В проулке она заметила семь кошек, уставившихся на нее, нет, одна была совсем слепая. Все они казались какими-то больными.

Она перелезла через железный забор на улицу, села на ближайшее крыльцо и записала все, что видела. Закончив, она минутку посидела, что-то обдумывая. Потом открыла блокнот и вырвала из конца чистый лист. Она хотела изменить почерк и поэтому выводила печатные буквы левой рукой:

"Дорогая миссис Хеннесси.

Все эти дети ненавидят Рэчел. Они просто хотят Ваших пирогов. Кроме того, они загромождают задний двор и стоят какую-то нелепицу. Друг".

Гарриет огляделась. Похоже, никто на нее не смотрит. Она убрала блокнот и торопливо направилась к дверям дома Рэчел. Сердце ее колотилось, когда она поднялась по ступеням и засунула записку в почтовый ящик. Ей казалось, что сердце просто разорвется, так быстро она неслась вниз по ступеням и всю дорогу до Ист-Эндского проспекта. Она никогда раньше ничего такого не делала. Теперь ее что, арестуют? В телевизионных фильмах люди иногда подбрасывали записки в полицию, но чаще просто бросали в окно, завернув в них камень. Может, если кладешь записки в почтовый ящик, ничего такого не случится.

На следующее утро Гарриет торопилась в школу. Вечером ей пришло в голову, что, может быть, они просто забыли позвать ее с собой. Наверно, это просто случайность. Оставался крохотный шанс, но он был лучше, чем ужасная мысль, которая уже начала закрадываться ей в голову.

Войдя в класс, она улыбнулась Лауре Петерс, но та посмотрела на нее, как на пустое место. Это заставило Гарриет содрогнуться, особенно потому, что Лаура всегда всем улыбалась. По правде сказать, обычно она слишком много улыбалась. Гарриет села и записала в блокноте самыми маленькими буквами:

ЧТО БЫ НИ ПРОИЗОШЛО, ТОЛЬКО НЕ РАЗРЕВЕТЬСЯ.

Тут Джени плюнула жеваным бумажным шариком, который попал ей прямо в лицо. Джени Гиббс? Джени в жизни не плевалась бумажными шариками. Джени была выше того, чтобы плеваться бумажными шариками. «И в кого, в меня, — подумала Гарриет. — В меня?» Она вспомнила строчку, которую однажды прочла, и записала ее в блокнот:

ВЛАДЕЙ СОБОЙ СРЕДИ ТОЛПЫ СМЯТЕННОЙ, ТЕБЯ КЛЯНУЩЕЙ ЗА СМЯТЕНЬЕ ВСЕХ.[20]

Сделав эту запись, она почувствовала себя лучше. Вошла мисс Элсон, и все встали и поздоровались. От этого она опять почувствовала себя лучше. Мир все-таки не изменился. Все то же самое случалось каждое утро. И что такого, что они ее не любят? Она-то не изменилась. Она Гарриет М. Велш и остается все той же Гарриет М. Велш, вот что надо помнить. Она взяла чистый лист бумаги и написала наверху «Гарриет М. Велш». Это выглядело убедительно.

Пока она с зарождающейся улыбкой удовлетворения глядела на лист бумаги, случилось нечто ужасное. Рэчел прошла мимо ее парты, неся чернильницу. Все произошло так быстро, что ничего нельзя было разобрать, но как-то так получилось, что она упала прямо на Гарриет, и огромное пятно текущих синих чернил стало расползаться по словам «Гарриет М. Велш», пока они совсем не исчезли. Гарриет с ужасом наблюдала, как чернила текут прямо на нее, прямо на платье и вниз по ногам в чулки и башмаки.

Рэчел задрожала и воскликнула: «Ой, мисс Элсон, ой, мисс Элсон, смотрите, что случилось!» — совершенно не своим голосом. Голос Рэчел, по правде сказать, был похож на голос ее матери. Все дети повскакали с мест, мисс Элсон подбежала к месту происшествия. Гарриет сидела в полном унынии, синяя с головы до ног. Она схватила чернильницу, и теперь была по локти в чернилах. При каждом движении Гарриет чернила брызгали повсюду: на белую рубашку Пинки, на нос мисс Элсон.

Все старались держаться подальше, а мисс Элсон сказала: «Ох, Гарриет», как если бы Гарриет это сама сделала. Девочка сидела промокшая, вся в чернилах, и не двигалась.

— Ну, дорогая, все не так ужасно. Просто беги домой, прими ванну и переоденься. Ты успеешь вернуться до математики. Рэчел, что за неуклюжесть! Спорти, сбегай принеси бумажных полотенец. Мы должны все здесь вытереть. Пинки, пойди за ним, принесите целый рулон. Ну и дела, что за грязь!

В результате было много суеты. Интересно, что Рэчел, Лаура, Пинки, Джени, Мэрион охали и ахали над Гарриет, пока мисс Элсон смотрела в их сторону. Они помогли ей выбраться из-за парты, все время говорили всякие приятные слова. Когда же мисс Элсон пошла к двери, чтобы взять у Пинки рулон бумажных полотенец, Мэрион вылила остаток чернил Гарриет на спину. В ответ Гарриет повернулась и ударила Мэрион по лицу, отчего лицо у той стало совершенно синим.

— Ну-ну, Гарриет, мы не должны винить других в своих неприятностях. Это неподобающее поведение. Рэчел сделала это случайно, а Мэрион вообще ничего не делала. Это просто несчастный случай, и я уверена, что Рэчел чувствует себя ужасно.

— О да, мисс Элсон, конечно, — поторопилась вставить слово Рэчел.

— Несомненно. Видишь, Гарриет? Когда люди причиняют нам боль, а потом раскаиваются, мы должны их быстро простить, чтобы они почувствовали себя лучше, — продолжала распинаться мисс Элсон.

Рэчел так хохотала за спиной у учительницы, что чуть не попалась, когда мисс Элсон повернулась, протягивая выкрашенную синим руку, чтобы подвести Рэчел к Гарриет.

— Нет-нет, ты должна понять, Гарриет, Рэчел сделала это нечаянно.

Гарриет злобно посмотрела на Рэчел, та же ангельски улыбалась.

— Мне ужасно жалко, Гарриет. Я, должно быть, обо что-то споткнулась. Действительно, ужасно жалко, — ее глаза так сияли, что Гарриет знала — еще минута, и она грохнется на пол от беззвучного хохота. Гарриет бросила на нее уничтожающий взгляд и посмотрела на свои синие ноги. Пинки и Спорти пытались их вытереть, каждый одну ногу, а мисс Элсон выжимала в маленькую чашечку чернила из подола платья.

Внезапно Гарриет поняла, что больше не вынесет ни одной минуты. Она схватила блокнот и бросилась прочь, на бегу обдавая всех чернилами.

Она пулей вылетела из класса. Несясь вниз огромными шагами, шлепая полными чернил ботинками, девочка слышала за спиной удивленное бормотание и неясные крики. Школьный сторож расставил руки, чтобы поймать ее, но она прошмыгнула мимо, наградив его за старание чернильным залпом прямо в глаза. На улице она пустилась бежать еще быстрее, потому что все прохожие тут же уставились на нее. «Я — синее чудовище с Ист-Эндского проспекта», — подумала она, перебегая Восемьдесят Шестую улицу и мчась к дому.

Она все еще оставляла синие следы, когда ворвалась в дом, и знала, что на ковре будут пятна, но ей уже было все равно. Самое важное — пробраться наверх, пока ее никто не заметил. Добравшись до своей комнаты, она шмыгнула в ванную и заперла дверь. Она принялась неистово срывать с себя одежду и тут наконец почувствовала, как вскипают и катятся вниз по щекам горячие слезы. Почти ослепшая от слез, Гарриет стала наполнять ванну водой.

Тут раздался стук в дверь и донесся голос кухарки:

— В чем дело? Что ты делаешь дома? Ты что, ванну принимаешь?

— Да, — с трудом удалось выдавить из себя Гарриет.

— Почему ты взялась принимать ванну, когда тебе полагается быть в школе? Твоей мамы нету дома. Я тут одна. Что я с тобой должна делать?

— Меня отправили домой принять ванну. Все в порядке. Уходи.

— Кому это ты говоришь «уходи»? Не смей говорить мне «уходи»! Как это может быть все в порядке? Сроду не слыхала, чтобы ребенка отправляли среди бела дня домой принять ванну!

— Ну, а теперь слышишь. Учительница ПОСЛАЛА меня домой.

Последовало зловещее молчание, и через дверь донеслось кухаркино «гм». Гарриет только что не слышала напряженные кухаркины мысли. В конце концов раздалось:

— Ты не поранилась?

— Нет, я не поранилась, — вздохнула Гарриет.

Опять молчание. Тут девочка сказала:

— Можно мне позавтракать здесь?

— Ты уже взяла один бутерброд с помидором утром.

— Я его забыла в школе.

— В этом доме слишком много работы. Прими ванну и спускайся. Я тебе сделаю другой бутерброд.

— С ПОМИДОРОМ, — прокричала в ответ Гарриет.

— Знаю, знаю, с помидором. Была бы счастлива вовек не видать этих помидоров, — шаркающей походкой кухарка пошла вниз.

Гарриет вздохнула с облегчением. Она сунула ступню в воду, которая немедленно окрасилась голубым. Тогда она сунула в ванну одну ногу, потом другую, и вот она уже лежала в ванне и еще долго тихо плакала, пока наконец не смогла помыться.

На следующий день после школы Гарриет снова украдкой перебралась через заборы, понаблюдать, что происходит. В школе ничего особенного не произошло, не считая того, что опять никто не хотел ни сидеть рядом с ней за завтраком, ни разговаривать. «Я уже начинаю к этому привыкать, — подумала она, — правда, что еще мне остается?»

Подглядывая в щель в заборе, она обнаружила, что тогда, после пирога, они еще много чего успели сделать. Уже появилась вся конструкция маленького домика, недоставало только двери. Эллин все еще трудилась над вывеской. Спорти велел всем поискать хорошенько в оставшихся деревяшках и найти два подходящих куска для дверных косяков. Тут внезапно заговорила Рэчел:

— Моя мама вчера нашла записку в почтовом ящике. Она решила, что это от какого-то психа, но я посмотрела и думаю, что она написана этой шпионкой.

— А что там было в записке?

Рэчел произнесла со значением:

— Ну, просто чушь какая-то — что меня никто не любит, а все любят только мамины пироги.

Воцарилось молчание.

Пинки, забивавший гвозди, раздумчиво произнес:

— Да, очень хорошие пироги.

Гарриет беззвучно рассмеялась. Пинки всегда сморозит какую-нибудь глупость.

— Ой, Пинки, — сказала Джени.

— Спорим, записка от нее, потому что она именно так написала о Рэчел в блокноте, — заявила Мэрион.

Рэчел торопливо продолжала, как будто ничего не слышала:

— Еще там в записке что-то о нас, занимающихся какой-то нелепицей, и тому подобное, но это, правда, все страшно похоже на нее. Я уверена — это она.

Ту Эллин вскочила и закричала:

— Я кончила. Я кончила.

Все бросились туда и долгое время раздавались восклицания одобрения по поводу прекрасно написанной вывески, о том, как Эллин постаралась, и всякое такое. Эллин стояла, улыбаясь так широко, будто только что закончила расписывать Сикстинскую капеллу. «Спорим, это первый раз в жизни, когда кто-то сказал что-то хорошее про нее», — подумала Гарриет.

— А она высохла? — спросил Пинки.

— Почти, — ответила Эллин.

Спорти наклонился и сказал:

— Если я подниму ее за края, то, наверно, смогу повесить. Ее просто надо прибить над дверью, — он приподнял вывеску и понес к домику. Когда он переложил ее из одной руки в другую, дощечка повернулась так, что Гарриет стала видна надпись, и девочка с изумлением прочла:

КЛУБ ЛОВЦОВ ШПИОНОВ

Буквы шли вкривь и вкось, но чего еще ожидать от Эллин? Гарриет так и села на сырую землю. Они о ней, Гарриет, они о ней говорят. Это Гарриет — она. Как странно думать о себе — она. Она вытащила блокнот и записала:

У НИХ ЕСТЬ КЛУБ, А Я НЕ В НЕМ. К ТОМУ ЖЕ ЭТО КЛУБ ПРОТИВ МЕНЯ. ОНИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СОБИРАЮТСЯ МЕНЯ ПОЙМАТЬ. МНЕ ЕЩЕ НИКОГДА НЕ ПРИХОДИЛОСЬ С ТАКИМ СТАЛКИВАТЬСЯ. МНЕ НУЖНО БЫТЬ ОЧЕНЬ ХРАБРОЙ. Я НИКОГДА НЕ СДАМСЯ И НЕ ПЕРЕСТАНУ ПИСАТЬ В БЛОКНОТЕ. НО ПОХОЖЕ, ОНИ СОБИРАЮТСЯ ДЕЛАТЬ МНЕ ВСЕВОЗМОЖНЫЕ ГАДОСТИ, ПОКА Я НЕ СДАМСЯ. ОНИ ПРОСТО НЕ ЗНАЮТ, КТО ТАКАЯ ГАРРИЕТ М. ВЕЛШ.

Гарриет встала и протопала к соседнему забору. Она с шумом перебралась через него. Теперь ее не волновало, что кто-нибудь услышит. Она знала, что делать, и сдаваться не собиралась.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Наутро она пришла в школу очень рано и лихорадочно писала в блокноте, пока остальные входили в класс. Они весело болтали между собой, но увидев ее, замерли. Она с обновленным рвением принялась писать, пока не появилась мисс Элсон. Гарриет встала вместе со всеми, но сев, снова принялась писать. Когда мисс Элсон вернула им контрольные работы, которые они писали накануне, она даже не взглянула на свою, так была увлечена тем, что писала. Периодически она злобно глядела то на одного, то на другого ученика, всем своим видом показывая, что именно О НЕМ пишет сейчас. Они все нервно наблюдали за ней. В действительности, она ничего подобного не делала. Гарриет приступила к написанию воспоминаний о своей жизни, начиная с самого первого, какое могла припомнить. Она помнила себя стоящей в кроватке, глядящей на парк и орущей во всю мочь. Теперь она записывала более поздние воспоминания:

ПОМНЮ, КАК МЫ ЖИЛИ НА УГЛУ СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЙ УЛИЦЫ И ПЯТОГО ПРОСПЕКТА. Я ТОГДА КАЖДЫЙ ДЕНЬ ЕЗДИЛА В ШКОЛУ НА ШКОЛЬНОМ АВТОБУСЕ. ТАМ БЫЛ ОЧЕНЬ ПРОТИВНЫЙ МАЛЬЧИШКА, ОН ЖИЛ В СОСЕДНЕЙ КВАРТИРЕ. МНЕ БЫЛО СЕМЬ, А ЕМУ ТРИ. ЕГО ЗВАЛИ КАРТЕР ВИНГФЕЛД, И У НЕГО ВСЕ ВРЕМЯ БУРЧАЛО В ЖИВОТЕ. ОН БЫЛ ТАКОЙ БЕЗОБРАЗНЫЙ, ЧТО Я ЕГО ОДИН РАЗ ДАЖЕ УЩИПНУЛА, КОГДА ЕГО МАМА ОТВЕРНУЛАСЬ. МОЯ МАМА НЕ ЗНАЛА, ЧТО ЭТО Я ЕГО УЩИПНУЛА, НО ОЛЕ-ГОЛЛИ ЗНАЛА, И ОНА УЖ ЗАСТАВИЛА МЕНЯ ЗА ЭТО ПОПЛАТИТЬСЯ. ОНА СКАЗАЛА, ЧТО БУДЬ ОН ДАЖЕ САМЫМ БЕЗОБРАЗНЫМ СУЩЕСТВОМ НА СВЕТЕ, БЕЗОБРАЗНЕЕ НЕ БЫВАЕТ, ПУСТЬ Я САМА ТАК ДУМАЮ, НО ЕМУ ЭТОГО НИКАК НЕ ПОКАЗЫВАЮ, ПОТОМУ ЧТО ЭТО НЕ ЕГО ВИНА, ЧТО ОН ТАКОЙ БЕЗОБРАЗНЫЙ.

Она огляделась. Повсюду она встречала озабоченные взгляды, но больше ничего не происходило. Она продолжала:

А КАК НАСЧЕТ НИХ, ЭТО ИХ ВИНА? ХОТЕЛОСЬ БЫ МНЕ ЗНАТЬ, ЧТО ПО ЭТОМУ ПОВОДУ ДУМАЕТ ОЛЕ-ГОЛЛИ. МНЕ СОВЕРШЕННО НЕОБХОДИМО ЗНАТЬ, ЧТО ОНА ДУМАЕТ. КАК ЖЕ МНЕ ЭТО УЗНАТЬ? МНЕ КАЖЕТСЯ, ОНА БЫ СКАЗАЛА, ЧТО ЭТО ВСЕ-ТАКИ ИХ ВИНА, ПОТОМУ ЧТО ЭТО ОНИ ПЫТАЮТСЯ КОМАНДОВАТЬ МНОЮ И ЗАСТАВИТЬ МЕНЯ НЕ ПИСАТЬ В БЛОКНОТ. ОНА ВСЕГДА ГОВОРИЛА, ЧТО ВСЕ НЕПРИЯТНОСТИ ОТ ТЕХ, КТО ПЫТАЕТСЯ КОМАНДОВАТЬ ДРУГИМИ ЛЮДЬМИ И МЕНЯТЬ ПРИВЫЧКИ ДРУГИХ ЛЮДЕЙ. ОНА ГОВОРИЛА, ЕСЛИ ТЕБЕ КТО-ТО НЕ НРАВИТСЯ, ОТОЙДИ, НО НЕ ПЫТАЙСЯ СДЕЛАТЬ ИХ ПОХОЖИМИ НА САМОГО СЕБЯ. ДУМАЮ, ЕЙ БЫ ВСЕ ЭТО СИЛЬНО НЕ ПОНРАВИЛОСЬ.

Она огляделась и увидела, что все занялись письменной работой. Она неохотно потянулась за листом бумаги. Ей было скучно. Она начала писать свое имя на листе, но и это ее не вдохновило. Она опять огляделась вокруг. Большинство одноклассников не обращало на нее внимания, но те, кто смотрели, особенно Мэрион и Рэчел, смотрели злобно. Она снова поглядела на лист бумаги, поняла, что писание собственного имени ее совершенно не интересует, и опять принялась за блокнот. Резкий голос мисс Элсон в конце концов достиг ее слуха:

— Гарриет, ты совсем не слушаешь.

Гарриет подняла голову и увидела, что все смотрят на нее с презрением. «Они все думают, чего еще от нее ждать», — сказала девочка сама себе. Она положила блокнот под парту на колени, чтобы мисс Элсон не видела. Как только учительница поворачивалась к доске, Гарриет смотрела вниз и записывала немножко:

ЭТОТ ПИНКИ УЖАСНО ПРОТИВНЫЙ, ПРОТИВНЕЕ ВСЕХ. ЧТО, ИНТЕРЕСНО, ЕГО МАМА ПОДУМАЛА, КОГДА ПЕРВЫЙ РАЗ УВИДАЛА ТАКОГО СЫНОЧКА? ЕЕ, НАВЕРНО, СТОШНИЛО.

Весь урок математики она продолжала писать. Все склонились над тетрадками, а мисс Харрис, учительница математики, была слишком стара для того, чтобы вставать из-за стола и ходить между партами. Гарриет так увлеклась, что напрочь забыла, где находится. Она даже не слышала, как прозвенел звонок. Откуда-то издалека кто-то позвал: «Гарриет… Гарриет», а потом очень громко «Гарриет Велш». От неожиданности она чуть не упала со стула. Она подняла голову и поняла, что в комнате осталась только старая мисс Харрис, которая смотрит так недовольно, как только может смотреть учительница. Гарриет в ужасе взглянула на нее.

Мисс Харрис встала.

— Пора идти домой, Гарриет, но прежде я бы хотела, чтобы ты показала мне, чем ты была так занята весь урок математики.

Она медленно приближалась к девочке. Гарриет видела ее костлявую, похожую на птичью лапку, руку, покрытую коричневыми пятнами, которая тянулась… тянулась…

Гарриет вскочила так стремительно, что уронила стул. Краем глаза она заметила, что учительница поспешила отстраниться, когда она огромным прыжком, будто прыгун с шестом, рванулась к двери. Мисс Харрис только охнула и схватилась за сердце, но Гарриет уже была за дверью и, прижимая к груди блокнот, мчалась прочь, словно спасая собственную жизнь.

На следующий день было еще хуже. Она даже и не притворялась, что занимается. Она просто все время писала. Мисс Элсон разговаривала с ней четыре раза, мисс Харрис три раза кричала на нее, а потом сдалась. После уроков Гарриет пошла прямо домой, съела печенье с молоком, взяла блокнот в парк и села там на скамейку. Она обнаружила, что писать, сидя под деревьями, очень приятно.

Я СЛЫШАЛА, ГОЛУБИ МОГУТ ЗАРАЗИТЬ ЧЕЛОВЕКА РАКОМ, ТАК ЧТО Я ИХ НЕ ТРОГАЮ. С ДРУГОЙ СТОРОНЫ, ОНИ ОЧЕНЬ КРАСИВЫЕ. ЛЮБЛЮ СМОТРЕТЬ НА ДОМ МЭРА. ЭТО ОЧЕНЬ КРАСИВЫЙ ДОМ. МНЕ ПАПА КАК-ТО СКАЗАЛ, ЧТО РАНЬШЕ БЫЛО МНОГО ТАКИХ КРАСИВЫХ ДОМОВ, СТОЯЩИХ ВДОЛЬ РЕКИ, НО ПОТОМ ОНИ СДЕЛАЛИ ПАРК И РАЗРУШИЛИ ВСЕ ДОМА. ОНИ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ОСТАВИТЬ ОДИН ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ И РАЗРЕШИТЬ ДЕТЯМ ТАМ ИГРАТЬ. Я БЫ ЗАПЕРЛА ПИНКИ В ПОДВАЛЕ, ПОКА У НЕГО ВСЕ ВОЛОСЫ НЕ ПОСЕДЕЮТ.

ЛЮБЛЮ БАРЖИ. МНЕ СОВЕРШЕННО НЕ С КЕМ ИГРАТЬ. МНЕ ДАЖЕ И ПОГОВОРИТЬ НЕ С КЕМ С ТЕХ ПОР, КАК ОНИ ИЗБАВИЛИСЬ ОТ ОЛЕ-ГОЛЛИ. Я СОБИРАЮСЬ ЗАКОНЧИТЬ ЭТИ ВОСПОМИНАНИЯ И ПРОДАТЬ ИХ. ЭТО БУДЕТ ЛУЧШАЯ КНИГА МЕСЯЦА. А ПОТОМ МАМА ПОЛУЧИТ ПО ПОЧТЕ СЮРПРИЗ — МОЮ КНИГУ. И ТОГДА Я БУДУ ТАКОЙ БОГАТОЙ И ЗНАМЕНИТОЙ, ЧТО МЕНЯ ВСЕ БУДУТ УЗНАВАТЬ НА УЛИЦЕ И ГОВОРИТЬ: ВОТ ИДЕТ ГАРРИЕТ М. ВЕЛШ — ЗНАЕТЕ. ОНА ТАКАЯ ЗНАМЕНИТАЯ. РЭЧЕЛ ХЕННЕССИ УМРЕТ ОТ ЗАВИСТИ.

Гарриет подняла голову, услышав игрушечный свисток. Он удивления у нее поднялись брови.

Они маршировали, как на параде, вдоль реки. Мальчик в малиновых носках, теперь одетый в зеленые, шел впереди всех с флагштоком, на котором развевались малиновые носки. Пинки Уайтхед бил в игрушечный барабан, за ним плотной группой шли Рэчел, Марион, Карри, Лаура, Эллин, Спорти и Джени. Они маршировали, как небольшой взвод. Когда они повернули, Гарриет заметила плакатик у Эллин на спине. Плакатик гласил:

ЭТОТ ПАРАД

ОРГАНИЗОВАН

КЛУБОМ

ЛОВЦОВ ШПИОНОВ

Гарриет прямо застыла, глядя, как они маршируют взад-вперед. Она боялась пошевелиться, чтобы они ее не заметили. И боялась не зря, через минуту Мэрион торжествующе просвистела в свисток. Девять голов повернулись по направлению к Гарриет. Девочка одеревенела. Они собираются маршировать прямо перед ней.

Процессия чинно свернула в аллею. Гарриет не знала, что делать. Она чувствовала, что выкажи она свои эмоции, это их слишком обрадует. С другой стороны, если никак не отреагировать, когда целая процессия марширует у нее под носом, они точно будут знать, что добились своей цели.

Она неподвижно сидела на скамейке. Всё было просто ужасно. Казалось, что у них заняло не меньше часа дойти до нее и пройти мимо. Когда они проходили, она чувствовала себя как генерал Эйзенхауэр, дающий смотр войскам. Ее так и подмывало поднять руку в военном салюте.

Когда они подошли поближе, она заметила, что у Мальчика в малиновых носках на шее висит плакат:

Хочешь услышать

Легенду малиновых носков?

10 центов

Когда они оказались напротив нее, они разом показали ей языки, как будто упражнялись перед этим, а Пинки разразился дополнительной барабанной дробью.

После этого они пошли дальше. Собираются ли они обойти кругом и вернуться снова? Гарриет открыла блокнот:

НУ, ЭТО УЖ НЕ МОЯ ВИНА. Я НИКОГДА НЕ ЗАСТАВЛЯЛА ЕГО НОСИТЬ МАЛИНОВЫЕ НОСКИ. ОН ДОЛЖЕН БЫЛ ОСТАВАТЬСЯ В МАЛИНОВЫХ НОСКАХ. НЕКОТОРЫЕ КОРЧАТ ИЗ СЕБЯ МУЧЕНИКОВ ПО СУЩИМ ПУСТЯКАМ, НЕТ, ПО СУЩИМ НОСКАМ, ХА-ХА-ХА. Я СЛЫШУ, ОНИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ. ПОРА, ПОЖАЛУЙ, ИДТИ ДОМОЙ.

Гарриет неторопливой походкой пошла прочь от скамейки. Увидев, что они приближаются, она нырнула под куст и сидела там, пока процессия не скрылась из виду. Потом вернулась домой, поднялась к себе в комнату и закрыла дверь.

НУ ЧТО, ПРОСТО БОЛЬШЕ НЕ ПОЙДУ В ПАРК. ЭТО НИЧЕГО, КОМУ ОХОТА ТУДА ХОДИТЬ, ЕСЛИ ОН ПОЛОН МАРШИРУЮЩИХ ИДИОТОВ. Я РАСПРЕКРАСНО МОГУ ПИСАТЬ В БЛОКНОТ, СИДЯ НА СВОЕЙ СОБСТВЕННОЙ КРОВАТИ. МЕНЯ ВООБЩЕ НЕ ВОЛНУЕТ ИХ ДУРАЦКИЙ КЛУБ, ЕСЛИ ОНИ ТОЛЬКО И СОБИРАЮТСЯ ЧТО МАРШИРОВАТЬ.

Раздался стук в дверь, и когда Гарриет крикнула: «Кто там?», в дверь вошла мама.

— Гарриет, я хочу с тобой поговорить. Я только что вернулась из твоей школы. Мисс Элсон позвонила мне сегодня и попросила зайти, чтобы поговорить о тебе.

У Гарриет перехватило горло.

— Тебе нечего бояться. Она просто хочет поговорить о твоей учебе. Она сказала, что всю последнюю неделю ты совсем ничего не делала. Что такое случилось?

— Мне нечего сказать.

— Что ты имеешь в виду? Делала ты задания или нет?

— Нет. Не думаю. Не помню.

— Гарриет, это совершенно неудовлетворительные ответы. Тебя что-то беспокоит?

— Нет.

Мама подвинула стул к кровати, села и посмотрела на дочь.

— Что у тебя здесь?

— Где? — огляделась Гарриет с видом полной невинности.

— Ты прекрасно знаешь где. Это тот же самый блокнот?

— Нет, другой.

— Ты знаешь, что я имею в виду, Гарриет. Ты все еще пишешь гадкие вещи про других людей?

— Нет, я пишу воспоминания.

По непонятной причине мама расхохоталась, потом ласково посмотрела на дочь и сказала:

— И мисс Элсон, и мисс Харрис сказали, что ты ничем, кроме писания в блокноте, не занимаешься. Это правда?

— Да.

— Они сказали, чтобы я его у тебя забрала, а то ты ничему не научишься.

— Я много чему научилась.

— Чему именно?

— Всему обо всех.

Миссис Велш заглянула в маленький листок бумаги.

— История, география, французский, природоведение — все плохо. Даже английский — и тот плохо. И мы с тобой знаем, что ты не умеешь ни складывать, ни вычитать.

Гарриет сидела, не говоря ни слова. Школа, казалось, была где-то за миллионы миль, на луне, и она там однажды побывала.

— Боюсь, тебе придется играть с блокнотом только после школы, а не во время занятий.

— Я не играю. Кто сказал, что я играю? Я РАБОТАЮ.

— Послушай, дорогая, пока ты в школе, твоя работа — школа. Так же, как твой отец работает на работе, ты работаешь в школе. Школа — твоя работа.

— А что ты делаешь?

— Множество невидимых, никем не ценимых вещей. Но не об этом речь. Сейчас твоя работа — ходить в школу и учиться. Отныне ты будешь получать блокнот, как только вернешься из школы. Я его отдам кухарке, и можешь его брать, как только придешь из школы.

— Нет, — возразила Гарриет.

— Да. Теперь это будет именно так.

— Тогда я устрою истерику.

— Прекрасно, но я не собираюсь здесь стоять и любоваться тобой. Отныне я не желаю, чтобы ты брала блокнот в школу. Мисс Элсон будет проверять.

Гарриет легла на постель и уткнулась лицом в подушку.

— Милая моя, тебя что-то беспокоит?

— Нет, — донесся до матери полузадушенный голос.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

На следующее утро мама обыскала Гарриет. Блокнот был отобран и отдан кухарке, которая глядела на него так, будто собиралась съесть.

Гарриет грустно отправилась в школу. Она шаркала ногами и изучала каждую трещину в асфальте. Она дотащилась до двери школы, вверх по ступеням, в класс. Села и уставилась в пол, не слыша ничего вокруг.

После того как вошла мисс Элсон и они все встали, чтобы ее приветствовать, учительница немедленно направилась к Гарриет, велела ей встать и проверила ее саму и парту. Девочка вяло повиновалась. Не найдя блокнота, учительница потрепала ее по голове, как послушного щенка, и вернулась к своему столу.

За процедурой обыска следило множество любопытных глаз. Когда обыск был закончен, кто-то захихикал. Остальные долго шептались и глядели на Гарриет, которая по-прежнему не подымала глаз от пола.

Гарриет углубилась в задание. Ее больше не заботило, как написано ее имя, и сами упражнения ей не нравились, но она их сделала. Ей все было безразлично. Оказалось, что ей очень трудно думать без блокнота. Мысли текли вяло, как будто пытаясь протиснуться в узкую дверцу, чтобы добраться до нее. Тогда, когда она их записывала, мысли текли быстрее, чем она успевала выплескивать их на бумагу. Она тупо сидела, без единой мысли в голове, пока в конце концов медленно не образовалась мысль: «Я чувствую себя совсем иначе». Она принялась переваривать эту мысль, как обед на День Благодарения. «Да, — после долгой паузы решила она, — это правда». А потом еще через какое-то время ей пришло в голову — злоба, вот что я чувствую, злобу.

Она окинула окружающих злобным взглядом. Никто не обратил на нее внимания. Она чувствовала, как лицо искажается в гримасе. Это был весьма впечатляющий миг, который все остальные совершенно пропустили, мгновение, которого Гарриет вовек не забыть.

Прозвенел звонок, настало время завтрака, значит, больше не надо было думать. Все произошло так, будто она заранее спланировала, хотя на самом деле у нее не было никаких планов. Когда прозвенел звонок, Пинки вскочил и побежал по проходу. Гарриет выставила ногу, и он упал лицом вниз.

Страшный вопль вырвался из лежащего ничком тела. Когда он поднял голову, было видно, что его нос кровоточит. У Гарриет было самое невинное выражение лица, но в глубине души она испытывала несказанное чувство удовлетворения.

Она встала и спокойно направилась к выходу из класса, аккуратно переступив через распростертое тело мальчика. Она знала, что на нее никто даже не подумает, потому что она никогда в жизни такого не делала. Она вышла и занялась бутербродом с помидором.

Во время завтрака она угрюмо сидела одна. Она чувствовала, что мысли ее хромают, как увечные дети. Когда прозвенел звонок, она поднялась и, словно робот, зашагала обратно в класс.

Все пытались войти в дверь разом. Карри Андрюс была прямо перед Гарриет. Не раздумывая, Гарриет опытным жестом ущипнула ее за ногу. Карри издала ужасающий вопль и огляделась кругом. Лицо ее побагровело.

Гарриет смотрела прямо вперед. Никто и не подумал на нее, потому что она сроду не щипалась. Сама Карри, по правде сказать, иногда щипалась, но более всего манерой бесперечь щипаться была известна Мэрион Хоторн. Карри потянулась вперед и стукнула Мэрион по голове, хотя между ними стояло еще четыре человека, и Мэрион не имела никакой возможности ущипнуть ее. Завязалась нешуточная драка, а Гарриет выскользнула из толпы и вошла в математический класс.

Она сидела, с несчастным видом глядя прямо в глаза мисс Харрис, пока остальные входили в класс. Мисс Харрис, убедившись, что блокнота нет, пыталась дружелюбно улыбнуться девочке, но та отвела глаза.

Без блокнота было нечего делать, как только слушать мисс Харрис. Поскольку раньше она никогда не слушала, то сейчас совершенно потерялась. Мисс Харрис бубнила и бубнила про какой-то мост. Все записывали в тетради кучу каких-то цифр. Гарриет тоже записывала, но цифры не имели абсолютно никакого смысла. После этого все занялись воодушевленной дискуссией о продаже и покупке бараньих отбивных.

Гарриет сложила листок бумаги и опять-таки безо всяких предварительных раздумий послала голубка прямо в ухо Спорти. Тот ойкнул, но быстро оправился. При ближайшей возможности он огляделся. Гарриет злобно взглянула на него. Он на мгновенье задержал на ее лице взгляд, полный недоумения и страха, и тут же быстро отвернулся.

Теперь дело дошло до неудобоваримого обсуждения каких-то кораблей и того, сколько морских узлов[21] они прошли. Гарриет пыталась думать, но у нее ничего не получалось. Она как-то невзначай бросила карандаш прямо в лицо Эллин.

Эллин пришла в полнейший ужас и, когда увидела, что Гарриет глядит на нее, разразилась громким и нелепым младенческим плачем.

Прозвенел звонок, и пока мисс Харрис пробиралась к Эллин, Гарриет уже выскочила из класса и пошла вниз. Она побежала домой, ворвалась в дом, понеслась на кухню и — бум — врезалась в кухарку.

— Как это тебе удается каждый день? Они что, нацеливают тебя из школы прямо в меня?

— Дай мне, пожалуйста, мой блокнот.

— Какой блокнот?

— Что такое? Мой БЛОКНОТ. Мой БЛОКНОТ, — Гарриет на мгновенье впала полнейшую панику.

— Послушай, сначала извинись за то, что ты меня чуть с ног не сбила, — кухарка стояла, руки в боки, как будто ей абсолютно некуда было спешить.

— Я извиняюсь.

— Хорошо, — кухарка неуклюже повернулась и сунула руки в раковину, полную посуды.

— Мой БЛОКНОТ, — завопила Гарриет.

— Хорошо, хорошо. Даже не можешь подождать минутку, пока я смою мыло с рук.

— Нет, нет, я не могу ждать, я хочу блокнот прямо СЕЙЧАС.

— Хорошо, хорошо, — кухарка вымыла руки, вытерла их и полезла под мойку.

Откуда-то из глубины она вытащила блокнот, слегка заляпанный средством для чистки сковородок.

Гарриет схватила блокнот и помчалась наверх.

— Эй, а как насчет печенья с молоком?

Гарриет даже не слышала. Она вбежала к себе в комнату и бросилась на кровать. Минутку тихо полежала, с почтением разглядывая блокнот, а потом открыла его. Ее не оставлял ни на чем не основанный страх, что блокнот окажется пустым, но вот ее почерк, уверенный, и даже в чем-то красивый. Она схватила ручку и почувствовала, как мысли милосердно текут быстрым потоком, проскакивая через ее голову прямо на кончик пера и на бумагу. «Как хорошо, — подумала она, — а то я уже боялась, что у меня все мысли высохли». Она сделала несколько записей о том, что чувствовала, смакуя радостное ощущение в кончиках пальцев, скользящих по бумаге, невероятное облегчение возможности самовыражения. Скоро она села и принялась изо всех сил думать, а потом записала:

ЧТО-ТО НА САМОМ ДЕЛЕ СО МНОЙ ПРОИЗОШЛО. Я ИЗМЕНИЛАСЬ. Я НЕ ЧУВСТВУЮ СЕБЯ САМОЙ СОБОЙ. Я НЕ СМЕЮСЬ И НЕ ДУМАЮ НИ О ЧЕМ ВЕСЕЛОМ. Я ТОЛЬКО СНОВА И СНОВА ОЩУЩАЮ ЗЛОБУ. МНЕ ХОЧЕТСЯ ПРИЧИНИТЬ БОЛЬ КАЖДОМУ, ПРИЧЕМ ИМЕННО ТАК, КАК ЕМУ БУДЕТ БОЛЬНЕЕ ВСЕГО.

Потом она составила список:

МЭРИОН ХОТОРН: ЛЯГУШКИ. ПОЛОЖИТЬ НА ПАРТУ, ЗМЕЯ БЫЛА БЫ ЕЩЕ ЛУЧШЕ.

РЭЧЕЛ ХЕННЕССИ: ЕЕ ОТЕЦ, СПРОСИТЬ, КУДА ОН ДЕЛСЯ.

ЛАУРА ПЕТЕРС: ВОЛОСЫ, ОТРЕЗАТЬ ИХ ИЛИ СДЕЛАТЬ ЛЫСОЕ МЕСТО.

ПИНКИ УАЙТХЕД: ЗЛОБНЫЕ ВЗГЛЯДЫ, ЭТОГО С НЕГО БУДЕТ ДОСТАТОЧНО.

КАРРИ АНДРЮС: НАВРАТЬ ЕЕ ОТЦУ КАКИЕ-НИБУДЬ ГАДОСТИ ПРО НЕЕ.

ЭЛЛИН ХАНСЕН: НЕНАВИДИТ ДРАТЬСЯ. УДАРИТЬ ЕЕ.

ДЖЕНИ: СЛОМАТЬ МИЗИНЕЦ.

СПОРТИ: ДРАЗНИТЬ ДЕВЧОНКОЙ И РАССКАЗАТЬ ВСЕМ, ЧТО ОН ЧИТАЕТ ПОВАРЕННЫЕ КНИГИ.

МАЛЬЧИК В МАЛИНОВЫХ НОСКАХ: ???????

Для него она ничего не могла придумать, такой он был скучный. «Хорошо, — решила она, — завтра понаблюдаю».

На следующий день в школе Гарриет сосредоточилась на задуманном. Она настолько была этим поглощена, что совершенно не могла заниматься. Она заговорила один-единственный раз за весь день, когда спросила Рэчел Хеннесси, почему ее отец с ними не живет. Вернее, она спросила как бы между прочим:

— У тебя ведь нет отца, правда, Рэчел?

Рэчел взглянула на нее в ужасе и заорала:

— А вот и ЕСТЬ.

— А вот и нет, — быстро возразила Гарриет.

— А вот и есть, — закричала Рэчел.

— Ну, тогда он тебя не любит.

— А вот и любит.

— Тогда почему он с вами не живет?

Тут Рэчел разрыдалась.

На следующий день она сразу после завтрака направилась в парк. Долго ползала под кустами, пока не нашла лягушку. Это была крохотная лягушка, скорее всего лягушонок. Осторожно, чтобы не раздавить, Гарриет подняла его и положила в карман джемпера. Потом побежала в школу, придерживая рукой карман, чтобы лягушонок не мог выскочить. Она вбежала в класс, открыла крышку парты, за которой сидела Мэрион Хоторн, и осторожно опустила туда лягушонка. Он разок подпрыгнул и недовольно уставился на девочку. Она в ответ тоже пристально поглядела на него. Она начинал ей нравиться, и девочка надеялась, что с ним в суматохе не случится ничего плохого.

Она тихонько, чтобы не испугать его, закрыла крышку парты и чопорно уселась на свое место. Тут пришли остальные. Пока они стояли, здороваясь друг с другом, Гарриет схватила прядь волос Лауры Петерс и мгновенно отрезала их заранее приготовленными ножницами. Лаура даже ничего не заметила. Она весело уселась за парту, не подозревая, что теперь у нее не хватает большой пряди волос. Гарриет радостно поглядывала на то место, где раньше были волосы.

Как раз в ту минуту, когда Спорти, который все видел, уже собирался сказать об этом учительнице, Мэрион открыла крышку парты.

Гарриет в жизни не видала такой суматохи и не слыхала подобного визга. Это было просто замечательно. Казалось, весь класс внезапно превратился в вулканическое извержение криков, визга, беготни и падающих тел. Сначала никто не понимал, что произошло. Мэрион так громко завопила, что все повскакали с мест. Потом, когда они увидали нечто, казавшееся маленьким коричневым пятнышком, прыгающим с парты на парту, на чье-то плечо, опять на парту, а оттуда к кому-то на руку, они окончательно потеряли головы, даже сами не зная, в чем дело. Посреди этой суматохи Гарриет тихо встала и отправилась домой.

Когда она вошла, кухарка тихим голосом спросила:

— Что это ты делаешь? Тебе не полагается быть дома.

— Я просто вернулась домой.

— Почему ты вернулась? — еще тише спросила кухарка.

— Почему ты говоришь шепотом? — заорала Гарриет.

— У меня в духовке печется пирог, — прошептала кухарка. — Он через минуту будет готов. Не прыгай тут, не топочи ногами и не кричи, иначе он осядет.

Гарриет застыла, пережевывая отличную идею. Безо всякого предупреждения она ринулась на середину кухни, опрокинула стул и принялась скакать на месте, изо всех сил топоча ногами.

Кухарка пронзительно завопила и бросилась к духовке.

— Смотри, что ты наделала, ты, ужасное создание. Все, это последняя капля. Я увольняюсь. Если я останусь тут с тобой еще на один день, я помешаюсь окончательно и бесповоротно, а это не стоит тех денег, которые мне здесь платят.

Гарриет вышла из кухни.

Кухарка стояла и смотрела на осевший пирог. Он лежал на противне, плоский, как будто на него кто-то сел.

— Что-то с этим домом неладно. Так плохо еще никогда не было. Миссис Велш уж точно все от меня услышит, со всеми подробностями.

Гарриет весь день пролежала у себя в комнате. Она не смотрела в окно, не читала, не писала в блокноте. Она просто лежала, глядя в потолок. В голове у нее бесконечно крутилось одно-единственное имя: Оле-Голли, Оле-Голли, Оле-Голли, как будто сам звук этого имени мог заставить Оле-Голли появиться.

Позже, днем, она слышала, как кухарка кричала на ее мать:

— Я увольняюсь, говорю я вам. Я устала, что на меня каждый день налетают, что на меня орут, а теперь из-за нее мой пирог осел — это уже последняя капля.

— Ну, пожалуйста. Не уходите сейчас. Вы нам так НУЖНЫ, — практически умоляла мама.

— За все деньги мира лишнего дня не останусь. Ухожу немедленно.

— Как насчет еще пяти долларов прибавки? Мне кажется, мы ясно видим, что делать…

— Лучше что-нибудь сделайте с Гарриет. Ужасно не хочется оставлять вас в беде, но если она еще раз на меня налетит или сыграет такую шуточку, как сегодня с пирогом, это все.

— Я понимаю.

— Я КУХАРКА, а не НЯНЬКА.

У себя в комнате Гарриет повторяла: «Оле-Голли, Оле-Голли, Оле-Голли».

— Конечно, я понимаю, прекрасно понимаю.

Кухарка с шумом вернулась на кухню, а мама отправилась наверх. Гарриет слышала ее приближающиеся шаги. Она продолжала смотреть в потолок. На потолке тени листьев от деревьев за окном складывались в очень интересный, непрестанно меняющийся рисунок.

— Гарриет, что такое с тобой происходит? — появилась в дверях мама. Гарриет не отвечала, а внутри продолжалась та же песня: «Оле-Голли, ну пожалуйста, ну пожалуйста, Оле-Голли».

— Гарриет, ты понимаешь, что у меня сегодня был за день? Мне позвонили, когда я была у парикмахера, и потребовали, чтобы я немедленно явилась в школу. Пришла туда и услышала, как ты провела утро. Этой Лауре Петерс придется практически побриться наголо. Мэрион Хоторн отправилась домой совсем больная. Мисс Элсон чуть не плакала, такая она была взвинченная. Она, наверно, никогда от этого не оправится. Она сказала, что сумасшедший дом продолжался несколько часов. Потом я вернулась домой и узнала, что кухарка собирается увольняться. Ну, к счастью, мне удалось спасти ситуацию, но, Гарриет, это уже заходит слишком далеко. Ты собираешься сесть и поговорить со мной? Ты понимаешь, что делаешь?

Гарриет не двинулась. Песня, до того звучавшая внутри, остановилась, и она испытывала смутное чувство удовольствия, соседствовавшее с набухающей волной страха.

— Гарриет?

Девочка лежала недвижно.

Мама повернулась и вышла из комнаты со словами:

— Через час вернется твой отец. Если ты не желаешь разговаривать со мной, тебе придется разговаривать с ним.

Гарриет пролежала в комнате до вечера, наблюдая, как тени листьев меняются и исчезают. Она слышала, как отец вернулся домой.

— Я никак не могу с этим примириться. Я прихожу домой с работы, и единственное, чего хочу, это покоя, тишины и бокал мартини. Сегодня я вернулся, и что же вижу — ведерко со льдом не приготовлено, ты в полном помешательстве, из кухни на весь дом слышна эта негодяйская кухарка — так она орет. А тут ты еще мне говоришь, что пришлось повысить ей жалование на пять долларов! Объясни мне наконец, что происходит?

Послышалось долгое бормотание, а потом звук закрывающейся двери. Мама повела отца в библиотеку. Если кто-то хотел устроить кому-то скандал, библиотека была самым подходящим местом.

Она лежала в темноте и смотрела в пустоту. Она не осуждала отца за то, что он сердится. Но это все было так скучно. Иногда, когда она закрывала глаза, она видела какое-то желтое пятно. Она чуть не уснула. Тут на лицо ей упала полоска света, она чуть-чуть приоткрыла глаза и увидела, что в дверях стоит отец. Девочка снова закрыла глаза.

— Гарриет, ты спишь?

Она не пошевелилась.

— Гарриет, отвечай.

Гарриет продолжала лежать, едва дыша.

— Послушай, я прекрасно знаю, что ты не спишь. Я, бывало, то же самое проделывал со своим отцом. Так что ты лучше сядь и поговори со мной.

Гарриет мгновенно села, наклонилась и одним прекрасно рассчитанным движением бросила ботинок прямо в отца.

— Ну… это уже просто из рук вон… Тут что-то придется делать… Этот ребенок… Пойди сюда. Я считаю, лучше позвонить… — тут дверь крепко захлопнулась.

Гарриет продолжала лежать, будто никогда не двигалась, не бросалась ботинком, никогда не была несчастна, никогда не ловила лягушку. Она спокойно размышляла про себя — только подождите, когда я сломаю палец Джени. Потом внезапно она провалилась в сон. Поздно ночью девочка проснулась от того, что мама натягивала на нее пижаму и заправляла рубашку в штаны. Потом она снова блаженно заснула.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

На следующее утро Гарриет проснулась ужасно голодной, потому что накануне не поужинала. Она спустилась вниз прямо в пижаме и уселась за стол.

— Гарриет, поднимись и переоденься.

— Нет.

— Что значит нет? — в удивлении широко раскрыла глаза мама.

— Нет и все, просто нет.

— Сию минуту иди наверх, — сказал отец, — а не то получишь такую трепку, что вовек не забудешь.

Гарриет пошла наверх и оделась, потом спустилась вниз и снова села за стол.

Родители не заслонялись газетами и пристально смотрели на нее.

— Ты умылась?

— Нет.

— Тогда иди обратно и умойся.

— Нет.

— Гарриет, ты же всегда умываешься.

Молчание.

— Гарриет, иди наверх и умойся.

— Нет.

Отец посмотрел на мать:

— Как я вижу, мы не слишком быстро продвигаемся вперед. Но прежде чем мы все полностью погрузимся в новомодные идеи, могу ли я заметить, Гарриет, что тебе лучше сию же минуту подняться наверх и умыться, а не то ты целую неделю не сможешь сидеть на мягком месте.

Гарриет поднялась наверх и умылась. Почему-то все это доставляло ей непонятное удовольствие, и спускаясь вниз, она даже что-то мурлыкала.

— Сегодня ты в школу не пойдешь, — начала мама.

— Я знаю.

— Откуда ты это знаешь? Гарриет, ты подслушивала?

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Потому что решила туда не ходить. Мне разонравилось ходить в школу.

— Ну, это не совсем то, что я имела в виду. Сегодня мы пойдем повидать кое-кого.

У Гарриет подпрыгнуло от радости сердце:

— Оле-Голли? Оле-Голли вернулась?

Родители обменялись взглядами.

— Нет, — ответила мама, — мы пойдем повидать доктора.

— А, — Гарриет прожевала кусок бекона, — доктора Андрюса? — спросила она невинным тоном, намереваясь посплетничать о Карри, пока будет у доктора.

— Нет, — сказала мама и как-то беспомощно поглядела на отца. Тот пробормотал что-то вроде «Гм-м-м», пару раз прочистил горло и произнес:

— Он довольно-таки приятный субъект, этот доктор, к которому ты пойдешь. Не такой прохвост, как большинство докторов.

Гарриет продолжала есть, не глядя на него. «Может быть, — подумала она, — для Карри будет достаточно, если я просто скажу, что мой отец назвал доктора Андрюса прохвостом».

Покончив с завтраком, она вышла на улицу, чтобы подождать мать. Посмотрела в сторону школы и увидела, что дети топчутся перед дверью. Ее не волновало, пойдет ли она снова в школу. Казалось, прошли сотни лет с тех пор, когда ей так нравилось писать «Гарриет М. Велш» наверху страницы.

В конце концов мама вывела машину, и Гарриет уселась. Мама доехала до угла Девяносто Шестой улицы и Пятого проспекта, потом три раза объехала вокруг квартала, ища, где поставить машину. В конце концов она, просто пылая негодованием, заехала в платный гараж.

В лифте Гарриет внезапно спросила:

— А зачем я туда иду? Я же не больна, — хотя сказав это, она почувствовала, что все-таки немножко больна.

— Ты просто поговоришь с доктором. Он ничего не будет с тобой делать.

— Но я его не знаю.

— Это ничего. Он очень приятный человек.

— Но о чем я с ним буду разговаривать?

— Обо всем, о чем он захочет.

Они доехали до седьмого этажа, и мама позвонила в звонок на голубой двери. Тут же дверь открыл невероятно смешной человек, ну просто смешнее всех на свете. У него были ослепительно рыжие волосы вокруг совершенно лысой макушки, большой ухмыляющийся рот, желтоватые зубы и смешные очки в толстой черной оправе. Он был очень высокий — такой высокий, что ему приходилось все время наклоняться. Гарриет заметила, что у него был ужасно странный нос и невероятно длинные ноги.

— Привет, привет, — радостно сказал он.

Гарриет только фыркнула в ответ. Она ненавидела, когда кто-то пытался немедленно ей понравиться.

— Здравствуйте, доктор Вагнер, это Гарриет.

Гарриет отвернулась. Было как-то глупо стоять здесь, когда они оба смотрели на нее.

— Ну, почему бы нам не пройти в кабинет и не поговорить немножко?

«Ну вот, снова библиотека, — подумала Гарриет, — слишком долгий путь для того, чтобы устроить скандал». Мама улыбнулась ей и пошла в приемную, а Гарриет последовала за рыжими волосами в кабинет. Кабинет оказался большой комнатой с синим ковром, кушеткой и зачем-то с пианино. Гарриет неподвижно, как столб, встала посредине комнаты, а доктор Вагнер уселся в одно из двух гигантских кожаных кресел.

Он по-доброму, с выражением какого-то ожидания на лице смотрел на нее, она — на него. Воцарилось довольно долгое молчание.

— Ну, — в конце концов сказала Гарриет.

— Ну, что? — приятным тоном спросил он.

— Ну, что мы теперь будем делать?

— Можешь делать все, что хочешь.

— А уйти я могу?

— А тебе хочется уйти?

— Ну, что мне ПОЛАГАЕТСЯ делать? — Гарриет уже сильно рассердилась. Доктор Вагнер потер нос.

— Давай посмотрим. Можем сыграть в какую-нибудь игру? Ты любишь игры?

Это была уже какая-то несусветная глупость. Тащиться в такую даль, чтобы сыграть в какую-то игру? Уверена, что мама об этом не знает. Что такое с этим человеком? Она решила, что для начала лучше всего будет идти у него на поводу.

— Да… я люблю игры… хорошо.

— А какие игры ты любишь?

До чего же утомительный человек.

— Любые старые игры. Это вы сказали, что хотите во что-нибудь сыграть.

— Ты играешь в шахматы?

— Нет.

«Оле-Голли собиралась меня научить, — подумала девочка, — но так и не успела».

— Хорошо, как насчет «Монополии»?

Это точно самая скучная игра на свете. В ней было все, что Гарриет ненавидела.

— Хорошо, если вы хотите.

Доктор Вагнер встал и подошел к шкафу рядом с дверью. Когда он открыл шкаф, Гарриет увидала всевозможные игры, кукол, кукольные дома, машинки. Она попыталась быть вежливой, но ее разбирало любопытство.

— Вы что, сидите здесь целый день и играете во все эти игрушки? — спросила она, а сама подумала: «Подождите, пока мама об этом узнает».

Он лукаво взглянул на девочку:

— А ты как думаешь?

— Что вы имеете в виду, как я думаю?

— Как ты думаешь, я сижу здесь день-деньской, играя во все эти игрушки?

— А я почем знаю? У вас тут их полный шкаф.

— А у тебя дома есть игрушки?

Это было уже слишком.

— Да, — заорала она, — но мне уже одиннадцать.

— О, — он даже немножко отпрянул, стоя с доской для «Монополии» в руках.

Гарриет стало его жалко.

— Хорошо, — спросила она, — сыграем одну партию?

Казалось, доктор вздохнул с облегчением. Он поставил доску на журнальный столик, подошел к письменному столу и вытащил из ящика блокнот и ручку. Потом уселся напротив нее.

Гарриет уставилась на блокнот:

— А это что такое?

— Блокнот.

— Я ЗНАЮ, — прокричала она.

— Я просто хочу сделать несколько записей. Не возражаешь?

— Зависит от того, каких.

— Что ты имеешь в виду?

— Злых и обидных записей или обыкновенных?

— Что?

— Ну, я просто думала вас предупредить. Нынче довольно трудно выкрутиться, если делаешь обидные записи.

— А, теперь понятно, что ты имеешь в виду. Спасибо за совет. Нет, это будут обычные записи.

— У вас, небось, никто блокнот не отнимал, правда?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Давайте играть.

Они сыграли партию. Гарриет неимоверно скучала, но выиграла. И во время игры, и после доктор Вагнер сделал неимоверное множество записей.

— Спорим, если бы вы не делали столько записей, то играли бы лучше.

— Ты так думаешь?

Гарриет мрачно взглянула на него. Не может же он быть таким полным идиотом. Почему же он себя так ведет?

Она сыграли еще одну партию. Доктор делал меньше записей и на этот раз выиграл.

— Видите! — ликовала Гарриет. — Когда вы все время делаете записи, вы никуда не годитесь. Почему бы вам вовсе не отложить блокнот? — она пристально поглядела на него.

Он в первый раз казался слегка сбитым с толку.

— А что если я дам блокнот тебе, — медленно произнес он. — Тогда у нас у каждого будет по блокноту, и мы будем на равных.

Гарриет недоуменно уставилась на него. Он что, шутит? Или хочет узнать, что она будет делать? У нее прямо пальцы зачесались при мысли о блокноте, о ручке, летающей по страницам, о мыслях, наконец свободных двигаться и изливаться на бумагу. Какая разница, чего он пытается этим добиться.

— Хорошо, у вас есть еще один блокнот? — она попыталась произнести эти слова самым обычным тоном.

— По правде сказать, есть, — он полез в ящик стола и достал оттуда красивый маленький блокнотик с ярко-голубой обложкой. Гарриет притворялась равнодушной, разглядывая пианино. Еще он вытащил маленькую хорошенькую авторучку. Он протянул блокнот с ручкой Гарриет. Она немедленно почувствовала себя лучше, как только они оказались у нее в руках.

Доктор Вагнер сел, и они начали новую партию. Гарриет записала:

САМЫЙ СМЕШНОЙ НОС, КАКОЙ Я ТОЛЬКО ВИДЕЛА. ПРЯМО В СЕРЕДИНКЕ ЛИЦА И СВИСАЕТ ВНИЗ, КАК ЗМЕЯ. ЧЕМ-ТО НАПОМИНАЕТ ПИНКИ УАЙТХЕДА, НО ТОЛЬКО НЕ ТАКОЙ ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ. У НЕГО РЫЖИЕ ВОЛОСЫ И СМЕШНЫЕ ЗУБЫ. ТАКИЕ ЖЕЛТОВАТЫЕ И ДЛИННЫЕ. А В КАБИНЕТЕ ПАХНЕТ СИГАРАМИ И МЕЛОМ. СПОРИМ, ОН, КОГДА ВСЕ УХОДЯТ, ИГРАЕТ В СВОИ ИГРУШКИ.

Гарриет забыла про игру. Внезапно она услышала, как доктор Вагнер тихо сказал:

— Гарриет… Гарриет, пора идти.

Ей не хотелось уходить. «Я бы могла здесь жить», — подумала она, но, быстро встав, направилась к двери.

— До свидания, Гарриет, — мягко сказал он.

— До свидания, — ответила девочка. Он довольно-таки неплох, решила она, только немножко свихнутый.

Мама незамедлительно отобрала у Гарриет блокнот. Всю дорогу домой Гарриет ощущала оставшуюся после блокнота пустоту.

Когда они добрались до дома, мама куда-то исчезла, и оставалось чем-то занять длиннющие полдня. Она не могла пойти шпионить без блокнота, она не могла делать записи, она не могла играть в Город, она ничего не могла делать. Она боялась пойти и купить новый блокнот, а читать ей совершенно не хотелось.

Внезапно она ощутила что-то вроде желания пойти повидать Спорти и Джени и попытаться, так сказать, в частном порядке возобновить дружбу. Кроме того, они были ее лучшими друзьями, они знали, что она — шпионка и собирается стать писателем. С чего они вдруг стали себя вести так, будто это что-то ужасное? Может, они уже устали с ума сходить на эту тему?

Она схватила куртку и понеслась вниз. По пути она задумалась, отдали ли Джени в школу танцев? Может, стоит попытаться разбить лед этим вопросом?

Служанка впустила Гарриет, и она пошла прямо наверх в лабораторию. Она открыла дверь и увидела Джени, настолько погруженную в работу, что та даже не подняла головы.

Гарриет тихо, чтобы ее не испугать, позвала:

— Джени?

Джени стремительно повернулась и от неожиданности уронила пробирку, которую держала в руках. Она была невероятно поражена, увидев Гарриет. Потом заметила расползающееся пятно под ногами.

— Смотри, что я из-за тебя наделала, просто погляди!

Гарриет взглянула на пол. Отвратительное коричневое пятно не просто расползалось по паркету, оно как будто въедалось в дерево.

— А что это такое?

Джени была занята, пытаясь привести все в порядок. Она не ответила, просто улыбалась зловещей улыбкой и в молчании старательно вытирала пол. После нескольких проходов тряпкой пятно едва-едва уменьшилось. Гарриет стояла рядом, чувствуя себя отвратительно, хуже не придумаешь. Джени вела себя так, будто ее вовсе не было в комнате. Часть пола была словно съедена.

— Может, мы можем… — вопросительно начала Гарриет.

— Не кажется ли тебе, что ты уже достаточно всего натворила? — выражение лица у Джени было просто ужасное.

— Я хотела сказать, что, может, стоит закрыть это ковром, и она не заметит, — больше всего Гарриет хотелось поскорее убежать.

— Это чтобы ты, когда в следующий раз придешь, могла и ковер испортить?

Гарриет поглядела на Джени, та уставилась на нее.

Гарриет вышла из комнаты. Она старалась не оборачиваться, чтобы не произнести ни слова, потому что, открыв рот, непременно бы разревелась.

Она пошла в парк и села на скамейку. Теперь она сомневалась, стоит ли идти к Спорти. Слеза скатилась по носу. Джени — это одно, но Спорти всегда был ее лучшим другом. Что если и он станет вести себя, как Джени?

Она посидела минутку, надеясь, что в голову придет что-нибудь. Но ничего не поделаешь. Сейчас или никогда. Если Спорти больше ей не друг, лучше она об этом узнает прямо сейчас. Тогда она действительно совсем одна, совсем одна на целом свете, и лучше об этом знать заранее.

Она поднялась со скамейки и заспешила к дому, где жил Спорти. Она взбежала по лестнице к его квартире. Уже готовая постучать, Гарриет услышала изнутри смех, а потом хихиканье Спорти. Просто по привычке девочка прислушалась. Отец Спорти громко рассмеялся и сказал что-то вроде «Ага!» и «Как насчет этого?» Потом он произнес: «Ну что твой старик-отец? Что ты об этом думаешь? Смотри, Спорти, смотри на этот жирненький чек». Гарриет больше не могла сдерживать любопытства. Она постучала.

Спорти, все еще хихикая, подошел к двери. Открыв ее, он в ужасе замер. С лица сползла улыбка, оно вдруг стало невероятно грустным. Отец все еще носился по комнате, натыкаясь на мебель. Было забавно стоять тут рядом со Спорти и наблюдать за его отцом, который носился кругами как сумасшедший у него за спиной.

Гарриет в конце концов сказала:

— Привет, Спорти.

Спорти втянул голову в плечи, будто его ударили. Он уставился в пол, затем немного попятился, волоча ноги, и выдавил из себя:

— Ну, привет, Гарриет.

Это звучало не слишком приглашающе, но Гарриет все-таки переступила порог. Отец Спорти ее едва заметил.

Теперь он тараторил по телефону и размахивал чеком:

— Они ее взяли, они ее взяли. Она выходит весной! Ну, как насчет этого?

Гарриет снова посмотрела на Спорти, который стоял позади нее, все еще держа дверь открытой:

— Он продал книгу?

Сам того не желая, Спорти расплылся в широченной улыбке.

— Ага, — благоговейно произнес он, — только что получил чек. — Затем, будто что-то внезапно вспомнив, он снова опустил глаза в пол.

— Эй, Спорти, я хочу с тобой поговорить, — Гарриет придвинулась чуть-чуть ближе к мальчику.

— КАК насчет ЭТОГО? — отец Спорти с треском повесил трубку, кинулся к сыну, схватил его на руки. — Ур-р-р-р-р-р-а! — завопил он, крутя Спорти в воздухе, словно теннисную ракетку. Потом снова поставил сына на пол и крепко его обнял. — Эй, парень, мы снова в деле. Ботинки и настоящий костюм для тебя, и отбивные каждый вечер. Каждый вечер, старина Спорти. — Спорти весело хихикал. — Привет, Гарриет. Я тебя не заметил. Что ты об этом думаешь? Я сделал это, детка, они мне дали ДЕНЬГИ!

Гарриет улыбнулась;

— Здорово.

Отец Спорти был очень симпатичный, со смеющимися, как у Спорти, глазами и смешными длинными, свисающими на лоб волосами. Он всегда носил старые свитера с протертыми локтями, одни и те же старые серые джинсы и выношенные кроссовки. Иногда он был довольно угрюмым, но когда был счастлив, как сейчас, его улыбка озаряла весь дом. Гарриет с удивлением посмотрела на него. Он был писатель. Настоящий писатель. О чем он думает? Что у него в голове? Глядя на мистера Рока, она совершенно забыла про Спорти. Она не могла удержаться, чтобы не задать вопроса для записи в блокнот. Может, он скажет что-то значительное.

— А что вы почувствовали, когда вам заплатили за то, что вы написали?

Что он ответит? Она затаила дыхание.

— Я как на небесах, детка, просто как на небесах.

Гарриет почувствовала раздражение. Что он, такой же, как и все?

— Послушай, Спорти, надевай чистую рубашку. Мы идем в ресторан ужинать, — Спорти стремглав бросился из комнаты. — А как насчет тебя, Гарриет? Хочешь пойти поужинать с нами?

Прежде, чем Гарриет успела ответить, Спорти открыл дверь своей комнаты и прокричал «НЕТ» так громко, как мог. Потом снова захлопнул дверь.

— Ну-ну, — смущенно сказал его отец. — Если я знаю своего сына, то он пытается удержать меня от того, чтобы потратить все деньги сразу.

— Мне все равно пора домой. Я собиралась сказать, что иду домой, — Гарриет начала кричать. — Все равно не смогла бы с вами пойти. ВСЕ РАВНО не смогла бы с вами пойти, — заорала она в сторону комнаты Спорти.

— Ну-ну, — снова повторил отец Спорти, изумленно глядя на Гарриет. Девочка вышла из квартиры и отправилась домой.

Ночью Гарриет приснился еще один кошмар. Нет, он не сразу стал кошмаром. Он начался, на самом деле, как чудесный сон, где Оле-Голли, сидя в кресле-качалке, завернутая в теплый желтый фланелевый халат, укачивала Гарриет на коленях и прижимала к себе.

Гарриет, все еще во сне, громко закричала: «Оле-Голли, Оле-Голли, Оле-Голли». В комнату вошла мама. Даже когда мама обняла ее, она продолжала тихо плакать. Потом поняла, где находится, и повернулась лицом к стене. Пока мама не вышла, девочка притворялась, что спит. Потом она еще немножко поплакала и наконец по-настоящему заснула.

Книга третья

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Когда Гарриет проснулась, казалось, было уже позднее утро. Она открыла глаза не от того, что ее разбудила мама, а от солнечного луча, бьющего прямо в лицо. Она села на постели. Снизу ничего не было слышно. Она быстро встала, оделась и побежала вниз, смутно ощущая какую-то неправильность.

В столовой никого не было. Более того, завтрака на столе тоже не было. Она вбежала в кухню, едва не врезавшись в кухарку, которой в последний момент все же удалось увернуться и избежать столкновения.

— А где мой завтрак?

— Скорее уж это будет обед.

— Как это так?

— Сейчас уже двенадцать часов. Ты спала очень долго.

— Почему же ты меня не разбудила? Я в школу опоздала, — закричала Гарриет.

— Не ори на меня, а не то я уволюсь. Мама сказала тебя не будить.

— А где она?

— Наверху. Они оба. Разговаривают о тебе.

— Где? Что ты имеешь в виду? — Гарриет была в жутком нетерпении.

— Там, наверху, — страшно довольная собой, кухарка неопределенным жестом показала куда-то наверх.

Гарриет рванулась наверх. Дверь в библиотеку была закрыта. Оттуда доносилось журчание голосов. Она подобралась поближе и услышала голос отца, говорящего по телефону:

— Да, доктор Вагнер, разрешите мне спросить это… да, да. Я знаю, что она очень умный ребенок… Да, естественно, мы понимаем, что она полна любопытства… Да, это признак высокого интеллекта, да, совершенно верно, я понимаю… Но, доктор, дело в том… Да, я понимаю, что она может стать писателем… Что? Проект? В школе… да, я понимаю… Да, я позвоню директору… Несколько дней не ходить? Ну, я думаю, об этом можно договориться… Да, но вы уверены, абсолютно уверены, что с ней все в порядке? Да… да… необычный. Да, хорошо… я думаю, мы это знаем… Что?… Да, хорошо, я объясню… она останется… Но вы думаете?… Да, я понимаю… Да, я думаю, у нас есть где-то ее адрес. Вы думаете, это стоит сделать? Я понимаю… да, я понимаю… Да. Спасибо вам большое, доктор. Вы нам очень помогли… Да, я понимаю, и я согласен с вами, она всегда ее слушалась. Да, регрессия, да… Еще одно, доктор, вы уверены?… Да, совершенно… Хорошо. Еще раз спасибо большое. До свидания.

Гарриет навострила уши, пытаясь не пропустить ничего. «Конечно, это обо мне, — подумала она. — Конечно, я очень умная».

— Он считает, мы должны… бу-бу-бу и бу-бу-бу и бу-бу-бу.

"Ой, как неудачно. Когда отец не кричит в телефонную трубку, его почти не слышно ".

— Это просто великолепная бу-бу-бу, — маму тоже нельзя было расслышать.

— И потом школа… бу-бу-бу. Может быть, проект, который бу-бу-бу ей бу-бу-бу саму себя бу-бу-бу, и тогда эта бу-бу-бу не будет так бу-бу-бу. Много внимания, конечно… но я должен позвонить мисс Уайт и начать этот бу-бу-бу. Он не прохвост, ты понимаешь. Я думаю, мы должны его слушать.

— Конечно, я считаю, все это очень правильно. И он сказал, что она не бу-бу-бу?

— Ни в коей мере. В действительности, совсем бу-бу-бу. Она необычайно бу-бу-бу и может в один прекрасный день стать хорошим бу-бу-бу.

«Ну, просто ужасно. Это прямо, как если бы сон вдруг стал явью, — подумала Гарриет. — Всегда мечтала услышать, что люди обо мне говорят, а тут ничего не слышно».

Внезапно дверная ручка повернулась. Гарриет отскочила, но недостаточно быстро. Она решила сделать хорошую мину при плохой игре и завопила «У-у-у-у-у!» так громко, что мама даже вздрогнула.

— Ну, ты меня напугала! Гарриет! Что ты тут делаешь? За нами шпионишь?

— Нет, ничего слышно не было.

— Ну да, но не потому, что ты не пыталась. Ты уже позавтракала?

— Нет.

— Тогда беги вниз и позавтракай. Ты сегодня в школу не пойдешь, дорогая…

— Я знаю, это я слышала.

— Что еще ты слышала? Давай, Гарриет, выкладывай, — миссис Велш захлопнула дверь, как только услышала, что мистер Велш произнес «Здравствуйте, мисс Уайт».

— Ничего, — сказала девочка.

— Честно?

— Честно.

— Хорошо, тогда беги и поешь. Мне надо написать письмо.

«Интересно, — подумала Гарриет, — что же все-таки происходит».

Спустя два дня она по-прежнему удивлялась тому, что происходило, но так ничего и не поняла. У нее была куча времени, чтобы подогнать шпионскую работу, но, к ее великому изумлению, на третий день она стала скучать по школе. За первые два дня она обошла все остановки своего шпионского маршрута, проводя кучу времени в каждом месте, но, если честно, делать там было особенно нечего. Малышу Джо Карри разрешили вернуться на работу после того, как он сказал, что просто был голоден, и это тронуло доброе сердце Мамы Дей Санти. Тем не менее, на следующий день он был пойман с огромным куском ветчины. Гарриет как раз была там, когда это произошло. Все было очень интересно, потому что его не просто уличили в краже ветчины, его застукали в ту минуту, когда он отдавал ветчину трем счастливейшим на вид детишкам. Гарриет записала в блокноте:

Я РАДА, ЧТО ВИДЕЛА ЭТУ СЦЕНУ, А ТО Я БЫ ПОДУМАЛА, ЧТО МАМА ДЕЙ САНТИ НАДАЕТ ЕМУ ТУМАКОВ ПО ГОЛОВЕ, А ОНА, УВИДЕВ ДЕТЕЙ, РАЗРЫДАЛАСЬ, НАЧАЛА ПРИЧИТАТЬ И ОТДАЛА ДЕТЯМ ВСЕ, ЧТО ТОЛЬКО БЫЛО ВОКРУГ, ДАЖЕ ОГРОМНУЮ КОЛБАСИНУ. ПОТОМ ВЕЛЕЛА ИМ УБИРАТЬСЯ И НЕ ПРИХОДИТЬ ОПЯТЬ, А НЕ ТО ОНА ПОЗОВЕТ ПОЛИЦИЮ. ЛЮДИ ОЧЕНЬ СМЕШНЫЕ. И ОНА НЕ УВОЛИЛА МАЛЫША ДЖО, А ВЕЛЕЛА ЕМУ ПОЙТИ К ДОКТОРУ, А ТО ОН СЛИШКОМ МНОГО ЕСТ.

Что касается миссис Пламбер, то доктор разрешил ей встать с постели. Насколько Гарриет могла увидеть, она больше ни на секунду не ложилась, весь день порхала с одного сборища на другое, непрестанно занимаясь благотворительностью, и, как сказала в одном из телефонных разговоров на следующий день, даже оставалась полночи на одной вечеринке.

Робинсоны показывали свою скульптуру множеству людей.

У семейства Дей Санти, даже не считая случая с Малышом Джо, была крайне нервная неделя. Фабио много работал, еще больше, чем Бруно. Франка провалила какой-то экзамен и вернулась домой в слезах. У маленького Дино была ветрянка, так что Мама Дей Санти сидела с ним дома.

Самые удивительные перемены происходили с Гаррисоном Витерсом. Гарриет думала застать его горюющим по кошкам, а он вместо того с самым счастливым видом что-то мурлыкал и мастерил клетку. Она никак не могла понять, что случилось. Он даже встал и съел завтрак. Он себе сделал бутерброд с рыбным салатом и выпил кока-колу. Гарриет прислонилась к стене и записала:

ПРОСТО НЕ ПОНИМАЮ, В ЧЕМ ДЕЛО. А, ЗНАЮ, МОЖЕТ, У НЕГО РАНЬШЕ НЕ ХВАТАЛО ДЕНЕГ, ЧТОБЫ ХОРОШО ПИТАТЬСЯ, ПОТОМУ ЧТО ЕМУ ПРИХОДИЛОСЬ ПОКУПАТЬ ПОЧКИ ДЛЯ КОШЕК. ОН, НАВЕРНО, ДАЖЕ НЕ МОГ ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ РЫБНЫЙ САЛАТ, А ОН ЛЮБИТ РЫБНЫЙ САЛАТ. А МОЖЕТ, КОШКИ ВСЕГДА УТАСКИВАЛИ ЕГО.

Она снова перегнулась через загородку, чтобы получше все разглядеть. Гаррисон Витерс продолжал мурлыкать и даже постукивал ногой во время работы. Озадаченная, она продолжала наблюдать, пока он внезапно не поглядел в сторону кухонной двери. Тут и она заметила. В комнату совершенно по-хозяйски, под восторженное гуление и умилительные звуки, издаваемые Гаррисоном Витерсом, вошел крошечный котенок. Это был смешной маленький черно-белый котенок, с усиками, из-за которых казалось, что он все время ухмыляется. Он остановился, глядя на Гаррисона с любопытством, потом с презрительным видом прошелся по комнате. Гаррисон с восторгом наблюдал за ним. Гарриет опять прислонилась к стене и записала:

ТЕПЕРЬ ПОНЯТНО. ИНТЕРЕСНО, ГДЕ ОН ВЗЯЛ КОТЕНКА. НАВЕРНО, ЕСЛИ ХОЧЕШЬ КОТЕНКА, ТО РАНО ИЛИ ПОЗДНО НАТАЛКИВАЕШЬСЯ НА КОТЕНКА. ХА-ХА-ХА, ИМ НЕ УДАЛОСЬ ИЗМЕНИТЬ ГАРРИСОНА ВИТЕРСА.

И почему-то, идя домой, она была необъяснимо счастлива.

На третий день Гарриет проснулась и поняла, что ей по-настоящему хочется в школу. Тем не менее, она ничего не сказала маме, потому что ей еще не так страшно хотелось. После обеда она решила пойти посмотреть, что случилось с их клубным домиком. Она подождала, пока уроки в школе закончились, пробралась к дому Рэчел и скрючилась под забором на своем посту. Рэчел вернулась домой вместе с Мэрион Хоторн.

«Ходят, как две старые дамы», — подумала Гарриет, глядя, как Рэчел и Мэрион медленно прогуливаются по саду.

— Рэчел, понимаешь, как будет хорошо, если мы сможем играть в бридж после обеда? — проговорила Мэрион каркающим, как у вороны, голосом.

— Ну, я не знаю, как…

— Это так легко. Я много раз смотрела, как мама играет, — уверенным тоном сказала Мэрион.

— Почему бы нам не сыграть в маджонг? Я люблю маджонг.

— Мне кажется, в бридже КУДА больше шика, но если хочешь, давай сыграем. У тебя есть набор для маджонга?

— Да, вернее, у мамы есть.

«Бридж? Маджонг? Они что, дурака валяют? Подождите, пока про это узнает Спорти», — думала Гарриет.

Тут появилась Эллин. Рэчел и Мэрион церемонно кивнули в ее сторону.

— Я считаю, — заявила Мэрион, — что в нашем клубе должен поддерживаться определенный уровень.

— Да! — поддержала Рэчел, хотя было ясно, что она не имеет не малейшего представления, куда клонит Мэрион.

— Ты со мной согласна, Эллин? — подчеркнуто взрослым голосом спросила Мэрион.

— Да-а-а, — ответ получился ужасно тихим.

— Я хочу сказать, по моему мнению, мы должны очень внимательно относиться к тому, кому мы разрешаем вступить в клуб, — Мэрион зловеще огляделась, — и кому мы разрешаем в нем ОСТАВАТЬСЯ.

— Ты хочешь сказать, как в загородных клубах? — переспросила Эллин.

— Да, именно так. По моему мнению, если кто-то хочет собираться после обеда, чтобы побыть вместе с друзьями, добро пожаловать, конечно, — таинственно добавила она, — если это человек нужного сорта.

— Да, — кивнула Рэчел.

— Да, — прошептала Эллин.

— Мне еще кажется, только не знаю, что вы об этом думаете, — Мэрион высоко вздернула голову и стала страшно похожа на свою мать, — мне кажется, что если я староста класса, то должна быть и президентом клуба.

«Тебе хорошо, что меня там нет, в вашем клубе, — подумала Гарриет, — а то бы ты у меня сразу схлопотала по башке».

— Тогда я предлагаю себя в президенты.

— Поддерживаю, — отозвалась Рэчел. «Она, небось, и когда спит, все равно поддерживает», — подумала Гарриет.

— Ходатайство поддержано, — в приступе неудержимого смеха взвизгнула Эллин.

Мэрион нахмурилась, и Эллин умолкла.

— Теперь, когда все устроено, я предлагаю принять несколько решений. Во-первых, мы должны подавать чай.

— Моей маме это не понравится, — возразила Рэчел.

— Ну, не настоящий чай, просто молоко в чайных чашках. Ты же понимаешь, мы ДОЛЖНЫ НАУЧИТЬСЯ, как это делать.

— Ей это все равно не понравится. Что касается чашек.

— Каждый может принести свою чашку. Во-вторых, мы должны организовать карточный столик и стулья. В-третьих, — она встала и ткнула пальцем, как будто посвящала их в рыцари, — назначаю тебя, Рэчел, вице-президентом, а тебя, Эллин, секретарем и казначеем.

— А что я должна делать? — испуганно пробормотала Эллин.

— Вести протокол собрания, собирать деньги и подавать чай.

— А!

«Другими словами, — подумала Гарриет, — все».

— Я считаю, нам надо обсудить тех, у кого возникло неправильное отношение, — Мэрион все больше и больше входила в роль президента. — Думаю, мы все заметили, что на последнем собрании весьма неправильное отношение исходило от Спорти и Джени.

«Ясное дело, идиотка, — подумала Гарриет. — Подожди, пока они узнают, что ты теперь президент». В этот момент стали собираться остальные, и внезапно налетевший дождь заставил их всех искать убежища в домике. Гарриет подождала, пока не увидела Спорти и Джени, примчавшихся последними. После этого она бросилась бежать со всех ног, но все равно промокла до нитки, пока добралась домой.

Дома, наверху, стащив мокрую шпионскую одежду, она влезла в купальный халат и долго записывала то, что видела, прибавив в конце:

МЭРИОН РАЗМАХНУЛАСЬ НЕ ПО ЧИНУ. ОНА ЗА ЭТО ПОЛУЧИТ.

Три дня спустя Гарриет просто умирала от скуки. Она все утро играла у себя в комнате в Город, и в первый раз в жизни ей стало скучно с собой и своим воображением. Она уже была готова отшвырнуть блокнот куда подальше, как услышала звонок в дверь. Она вскочила и кинулась вниз. Мама стояла в дверях, принимая от почтальона заказное письмо.

— А это что? — заволновалось Гарриет.

— Ну… — мама тщательно изучила письмо, а потом улыбнулась дочери, — думаю, это письмо для тебя, Гарриет.

— От кого?

— Ни малейшего понятия, — пожала плечами мама, протянула письмо девочке и скрылась в библиотеке.

«Никогда еще не получала писем», — подумала Гарриет и разорвала конверт. Она сразу же узнала почерк.

Дорогая Гарриет,

Я думала о тебе и решила, что если ты собираешься быть писателем, пора попробовать. Тебе уже одиннадцать, и ты еще ничего не написала, только записи в блокнот. Придумай какой-нибудь рассказ, используя свои заметки, и пришли мне.

«Краса — где правда, правда — где краса!» — Вот знанье все и все, что надо знать"[22].

Джон Китс

Никогда не забывай об этом.

Я хочу кое-что тебе сказать на случай, если ты когда-нибудь столкнешься со следующими проблемами. Естественно, когда ты делаешь заметки, ты записываешь правду. Зачем этим заниматься, если не писать то, что есть? И естественно, эти заметки не должны быть прочитаны никем, кроме тебя, но если их кто-то прочитает, тогда, Гарриет, ты должна сделать две вещи, и тебе не понравится ни одна из них.

1) Ты должна извиниться.

2) Ты должна солгать.

В противном случае ты потеряешь друга. Небольшая ложь, которая заставляет людей почувствовать себя лучше, не так плоха, это как сказать «спасибо» за обед, который кто-то приготовил, даже если тебе ужасно не понравилась еда, или сказать больному, что он выглядит лучше, даже если он лучше не выглядит, или сказать кому-то, кто в ужасной шляпке, что она выглядит просто прекрасно. Помни, что написанное должно приносить в мир любовь, а не отталкивать друзей. Но самой себе нужно говорить правду.

Еще одно, если ты скучаешь по мне, я хочу, чтобы ты знала, я не скучаю по тебе. Что ушло, то ушло. Я никогда не скучаю ни по кому и ни по чему, потому что все становится приятным воспоминанием. Я берегу свои воспоминания и люблю их, но не возвращаюсь в них и не держусь за них. Ты даже можешь превратить свои воспоминания в рассказы, но помни, они не вернутся обратно. Только подумай, как было бы ужасно, если бы они вернулись. Ты теперь во мне не нуждаешься. Тебе уже одиннадцать, ты уже достаточно взрослая для того, чтобы быть по уши занятой, стараясь вырасти таким человеком, каким ты хочешь быть.

И чтобы никакой чепухи.

Оле-Голли Вальденштейн

Кончив читать, Гарриет широко усмехнулась. Она побежала наверх, держа письмо как, сокровище, найденное на морском берегу. Она прибежала в комнату, уселась за письменный стол и перечитала письмо еще дважды. Потом взяла чистый лист бумаги и ручку. Она сидела, держа ручку над листом бумаги. Ничего не произошло. Она посмотрела в свои записи. Все равно ничего не произошло. Она вскочила, побежала в библиотеку и притащила наверх папину пишущую машинку. С большим трудом она взгромоздила ее на стол. Первый лист бумаги, который она попыталась заправить в каретку, смялся, так что на нем уже нельзя было печатать. Она его порвала, заправила другой и стала печатать как сумасшедшая.

Гарриет вернулась в школу на следующий день. Это было похоже на начало года. Она шла по пустым коридорам, сильно опаздывая, потому что ей хотелось устроить грандиозный вход в класс. Когда она проснулась, мамы и папы дома не было, поэтому она решила просто удрать в школу. Уже достаточно, сказала она себе, шагая мимо директорского кабинета. Ей захотелось внезапно записать, как она себя чувствует, и она прислонилась к стене внутри небольшой ниши, в каких обычно стоят скульптуры.

УЖЕ ДОСТАТОЧНО. ВРЕМЯ ПОДНЯТЬСЯ И БЛЕСНУТЬ. ТОЛЬКО ПОДОЖДИТЕ, ПОКА «НЬЮ-ЙОРКЕР» ВЦЕПИТСЯ В ЭТОТ РАССКАЗ. ТРУДНО ПРИДУМАТЬ, ГДЕ ОН НАШЕЛ КОТЕНКА, НО МНЕ КАЖЕТСЯ, У МЕНЯ БУДЕТ ОТЛИЧНАЯ МОРАЛЬ — ОДНИ ЛЮДИ УСТРОЕНЫ ТАК, А ДРУГИЕ ИНАЧЕ, И НИЧЕГО С ЭТИМ НЕ ПОДЕЛАЕШЬ.

Дверь в кабинет директора открылась, и Гарриет заглянула внутрь. К ее полному ужасу, она увидала, что из кабинета выходят мама с папой. Она забилась поглубже в нишу. Может быть, промелькнуло у нее в голове, если я не буду дышать, они примут меня за статую. Она задержала дыхание, и родители прошли мимо, не обратив на нее никакого внимания. Они смеялись и глядели друг на друга, и будь она даже прямо перед ними, они бы ее не заметили.

— Ну-ну, подожди, пока она об этом услышит, — произнес отец.

— Я боюсь, что с ней совершенно невозможно будет иметь дело, — хмыкнула мама.

— Знаешь что? — сказал мистер Велш. — Сдается мне, что у нее хорошо получится.

Они пошли к входной двери, и Гарриет шумно выдохнула. «Меня чуть не разорвало», — подумала она. Она вскочила на ноги и побежала в класс. Когда она вошла, там царила полная неразбериха, поскольку мисс Элсон еще не было. Все бросались в друг друга чем ни попадя, включая жевательную резинку, а за учительским столом сидела Мэрион Хоторн, надрываясь из последних сил в попытке навести порядок. Никто не обращал на нее ни малейшего внимания. В классе царил такой хаос, что Гарриет удалось проскользнуть внутрь и сесть за парту незамеченной. Дома она обдумывала, как она торжественно войдет, может быть, в какой-нибудь смешной шляпе, но на пороге класса ее охватил ужас, и она обрадовалась, что ничего такого не сделала. Она тихо сидела и смотрела, как все остальные орут и носятся как сумасшедшие. Она записала в блокнот:

Я НАПИШУ ОБ ЭТИХ ЛЮДЯХ РАССКАЗ. ОНИ ПРОСТО ЛЕТУЧИЕ МЫШИ КАКИЕ-ТО. У ПОЛОВИНЫ ИЗ НИХ ДАЖЕ НЕТ СВОЕЙ ПРОФЕССИИ.

Вошла мисс Элсон, и мгновенно воцарилось молчание. Все бросились к партам. Спорти чуть в обморок не упал, когда заметил Гарриет, а Джени улыбнулась ей зловещей улыбкой. Больше никто ее не заметил. Мисс Элсон встала.

— Ну, я рада снова видеть тебя с нами, Гарриет, — она ласково улыбнулась девочке, и десять шей повернулись по направлению к ней, словно ключи в замке. Гарриет попыталась улыбнуться мисс Элсон и одновременно свирепо взглянуть на всех остальных, но это, понятно, у нее не получилось, и она застыла с совершенно дурацким выражением лица.

— Я особенно рада, — продолжала мисс Элсон, — поскольку мне предстоит сделать объявление об изменении школьных правил.

«Что это все значит, — подумала Гарриет, — какое это имеет отношение ко мне?»

— Вы знаете, что избранный вами староста класса автоматически становился редактором страницы шестого класса в школьной газете. Однако мы подумали, что это слишком большая нагрузка для одного человека…

Мэрион шумно выдохнула.

— … и поэтому было решено, что в дальнейшем учитель будет выбирать редактора. Мы считаем, что выбирать надо, основываясь на способностях. Просмотрев сочинения, которые вы пишете в классе, мисс Уайт и я решили, что некоторые из вас способны хорошо писать, и все они должны по очереди быть редакторами. Мы сделали свой выбор, и редактором на ближайшее полугодие, — она улыбнулась после значительной паузы — будет Гарриет М. Велш.

Слышно было как муха пролетит. Гарриет, не веря своим ушам, глядела на мисс Элсон. Все остальные тоже смотрели на мисс Элсон. Никто не обернулся к Гарриет.

— Гарриет выбрана, — продолжала учительница, — на первую половину года, а Эллин — на вторую. Это значит, что Гарриет будет писать для газеты в этом семестре, а Эллин в следующем. У других появится такая возможность в следующем году.

Эллин просто побагровела от смущения и чуть что не потеряла сознание. Гарриет огляделась вокруг. Теперь все смотрели на нее или на Эллин, отчего та еще сильнее засмущалась. В классе царило всеобщее беспокойство. Мисс Элсон, не обращая на это внимания, достала учебник и сказала:

— А сегодня, дети, мы займемся…

— Мисс Элсон, — вскочила Мэрион, — я хочу заявить протест от имени группы, где я президент и где по общему соглашению было решено, что это несправедливо по отношению к классу, большинство какого принадлежит…

— Которого, Мэрион, — поправила мисс Элсон.

— …к клубу, в КОТОРОМ я — президент. Вследствие этого…

— Достаточно, Мэрион, садись. Думаю, совершенно ясно, что ты имеешь в виду. Мне бы только хотелось знать, когда ты собрала мнение своей группы. Я не заметила, чтобы ты кого-то спрашивала, пока я делала объявление.

Мэрион сидела, не в силах ничего придумать.

— Тем не менее, я считаю, просто для того, чтобы ты лучше понимала, как думают твои последователи, и не для чего другого, нам надо проголосовать. Хочу сразу объяснить, что это голосование может привести только к разговору с мисс Уайт. У меня есть серьезные сомнения в том, что возможно изменить принятое решение. Боюсь, это слишком поздно. Но мне кажется, мы можем произвести интересный демократический эксперимент. Я считаю, что никогда нельзя заранее знать результаты голосования, насколько бы ты ни была в них уверена. Похоже, что Мэрион абсолютно уверена. Тем не менее, думаю, что нужно посмотреть. Теперь поднимите руки все, кто хочет, чтобы Гарриет и Эллин по очереди были редакторами в этом году.

Мэрион и Рэчел крепко придали руки к бокам, как будто они могли подняться сами по себе. Мэрион даже уселась на свои руки.

Гарриет и Эллин, естественно, голосовали за самих себя, рука Гарриет высоко взлетела, словно в салюте, а рука Эллин раздумчиво поползла наверх, слегка дрожа, как будто она кому-то махала.

«Два на два», — сказала себе Гарриет.

Рука Спорти поднялась вверх. «Он считает, что Мэрион ужасно глупо пишет, — подумала девочка, — это не значит, что он на моей стороне». Рука Джени тоже пошла вверх. «То же самое, — решила Гарриет, — ей просто хочется иметь возможность читать газету».

Лаура Петерс, Пинки и Мальчик в зеленых носках не поднимали рук.

«Ой-ой, — пронеслось в голове у Гарриет, — пять на четыре. Или они еще не решили? А где Карри? Ее сегодня нет».

Очень медленно, как будто ползя куда-то, поднял руку Пинки. «Ну и дела, — подумала Гарриет, — никогда не думала, что придет день и Пинки Уайтхед спасет мою жизнь». Он оглянулся на нее. Она ответила сияющей улыбкой, чувствуя себя при этом первостатейной лицемеркой.

— Ну вот и решение, — сказала мисс Элсон. — Думаю, мы можем, дети, а особенно Мэрион, сделать отсюда вывод никогда не считать цыплят, пока они за тебя не проголосуют.

Эллин, безостановочно хихикавшая, вдруг остановилась и огляделась вокруг, как будто внезапно поняла, какая на нее теперь ложится ответственность.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Гарриет выпустила первую страницу в рекордное время. Когда она принесла готовые материалы главному редактору-старшекласснице, та сказала, что никогда не видела, чтобы кто-нибудь так быстро писал.

В один прекрасный день газета вышла. Гарриет ужасно нервничала. «А что если моя писанина просто ничего не стоит? Вдруг все просто переглянутся и скажут друг другу: „А зачем мы отделались от Мэрион Хоторн? Она, конечно, не Достоевский, но ее, по крайней мере, можно было читать“. А вдруг, — она даже губу прикусила от волнения, — они настоят на перевыборах». Она чуть не дрожала, когда вошла в класс.

У каждого на парте лежала газета. Все уткнули носы в страницу шестого класса. Гарриет было страшно даже оглянуться вокруг. Она скользнула за парту и с виноватым видом уставилась в свой экземпляр газеты.

Объятая смесью ужаса и восторга, она прочла напечатанными свои собственные слова.

МИССИС АГАТА К. ПЛАМБЕР — БОГАТАЯ ДАМА, КОТОРАЯ ЖИВЕТ НА ИСТ-ЭНДСКОМ ПРОСПЕКТЕ. ОНА РЕШИЛА, ЧТО НАШЛА СЕКРЕТ ЖИЗНИ, КОТОРЫЙ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ТОМ, ЧТОБЫ ОСТАВАТЬСЯ В ПОСТЕЛИ ВСЕ ВРЕМЯ. ОНА ОЧЕНЬ ГЛУПАЯ ДАМА. И ВДРУГ ДОКТОР ГОВОРИТ ЕЙ, ЧТО ЕЙ НЕОБХОДИМО ВСЕ ВРЕМЯ ОСТАВАТЬСЯ В ПОСТЕЛИ, И ОНА ОТ ИЗУМЛЕНИЯ ПАДАЕТ В ОБМОРОК. ПОТОМ ОН ГОВОРИТ, ЧТО ЭТО БЫЛА ОШИБКА, И С ТЕХ ПОР ОНА ДО ПОСТЕЛИ ДАЖЕ НЕ ДОТРАГИВАЕТСЯ. ДУМАЮ, ОН НАД НЕЙ ПОДШУТИЛ, ПОТОМУ ЧТО ОНА ХОТЕЛА ВСЕ ВРЕМЯ ЛЕЖАТЬ В ПОСТЕЛИ, А ЭТО ГЛУПО. ОТСЮДА МЫ МОЖЕМ СДЕЛАТЬ ДВА ВЫВОДА — ТО, ЧЕГО ТЫ ХОЧЕШЬ, МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ ГЛУПОСТЬЮ, А ВСЕ ДОКТОРА — ПРОХВОСТЫ.

Перечитывая написанное, Гарриет чувствовала, что звучит неплохо. Она посмотрела на остальных, уткнувшихся в газету. «Они просто выискивают ошибки, — подумала девочка. — Интересно, хоть кто-то читает? Интересно, а писатели иногда видят кого-нибудь, кто читает их книги, ну, например, в метро?» Она снова уставилась в газету. Ей стоило большого труда решить, с чего начать, с истории о Фабио или о Робинсонах. В конце концов она решила написать о Франке Дей Санти, поскольку та была ближе по возрасту к ее одноклассникам и поэтому интереснее для них.

У ФРАНКИ ДЕЙ САНТИ УЖАСНО ГЛУПОЕ ВЫРАЖЕНИЕ ЛИЦА, ГЛУПЕЕ НЕ ПРИДУМАЕШЬ. НЕ ЗНАЮ, КАК ПРОХОДИТ ЕЕ ДЕНЬ. ОНА ВСЕ ВРЕМЯ К ЧЕМУ-ТО ПРИСЛОНЯЕТСЯ. ЕЙ ПРИМЕРНО СТОЛЬКО ЖЕ ЛЕТ, СКОЛЬКО НАМ, ОНА ХОДИТ В ГОРОДСКУЮ ШКОЛУ. ТАМ ОНА ВСЕГДА СРЕЗАЕТСЯ НА ПРАКТИЧЕСКИХ ЗАНЯТИЯХ, КОТОРЫХ У НАС НЕТ. ДОЛЖНО БЫТЬ, ИХ ТАМ УЧАТ ВСЯКИМ ПРАКТИЧЕСКИМ ВЕЩАМ. ФРАНКА ОТ ЭТОГО НИЧУТЬ НЕ СТАНОВИТСЯ ЛУЧШЕ, ПОТОМУ ЧТО ОНА НЕ СПОСОБНА НИЧЕГО ВЫУЧИТЬ. ЕЕ ОТЕЦ — ВЛАДЕЛЕЦ МАГАЗИНЧИКА НА ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТОЙ УЛИЦЕ, ТАК ЧТО ЕСЛИ КТО-НИБУДЬ ХОЧЕТ, ОН МОЖЕТ В ЛЮБОЙ ДЕНЬ ТУДА ПОЙТИ И ПОСМОТРЕТЬ НА ФРАНКУ ЧЕРЕЗ ОКНО, ВЫХОДЯЩЕЕ НА ЗАДНИЙ ДВОР. ОНА УЖАСНАЯ КОРОТЫШКА, КОРОЧЕ ВСЕХ НА СВЕТЕ. ВЫ ЕЕ СРАЗУ УЗНАЕТЕ. ОДНАЖДЫ Я ВИДЕЛА ФРАНКУ НА УЛИЦЕ. ОНА ШЛА ВПЕРЕДИ МЕНЯ, ЕЛЕ ПЕРЕДВИГАЯ НОГИ. Я УЗНАЛА, ЧТО ЭТО ОНА, ПОТОМУ ЧТО ОНА ВСЕГДА НАКЛОНЯЕТ ГОЛОВУ НА ОДНУ СТОРОНУ. НЕ ЗНАЮ ПОЧЕМУ, МОЖЕТ, У НЕЕ ГОЛОВА СЛИШКОМ ТЯЖЕЛАЯ. Я ЗА НЕЙ НАБЛЮДАЛА, И ОНА ВЫКИНУЛА ГЛУПЕЙШУЮ ШТУКУ. ОНА ПОШЛА В ПАРК, ПРЯМО К ГОЛУБЯМ. ОНИ НА НЕЕ СМОТРЕЛИ, КАК БУДТО ПОДЖИДАЛИ. ПОТОМ У НЕЕ СОСТОЯЛАСЬ ДЛИННЮЩАЯ БЕСЕДА С ГОЛУБЯМИ. Я СПРЯТАЛАСЬ ЗА ДЕРЕВОМ, НО ВСЕ РАВНО НЕ МОГЛА СЛЫШАТЬ НИ СЛОВА. НО БЫЛО ПОХОЖЕ, ЧТО ФРАНКЕ ЭТО ОЧЕНЬ НРАВИТСЯ. ДОМА ЕЙ СОВСЕМ НЕ ТАК НРАВИТСЯ, ПОТОМУ ЧТО ВСЕ ЗНАЮТ, КАКАЯ ОНА ТУПАЯ, И НЕ РАЗГОВАРИВАЮТ С НЕЙ.

К тому времени, как Гарриет кончила читать, вошла мисс Элсон. Девочка следила за тем, как все остальные убирали газеты. Каждый исподтишка взглянул на нее, но по лицам нельзя было догадаться, о чем они думают. Все просто глядели на Гарриет с любопытством.

Она заметила, что за завтраком все продолжают сидеть, уткнувшись в газеты.

Вечером, за ужином, Гарриет почувствовала, что она — просто одно большое ухо. Все, что ни говорили родители, казалось очень важным. Многого она не понимала, но это ее еще более заинтриговывало.

— Просто не могу взять в толк, что такое с Мэйбл Гиббс. Затеяла всю эту шумиху со школой танцев для девочек — можно подумать из ее разговоров, что они вырастут совершенными слонами в посудной лавке, если мы их туда не пошлем. Я тогда, конечно, ей сказала, что по моему мнению, Гарриет еще рано туда ходить. Естественно, она пойдет в школу танцев, но я считаю, что двенадцать — более подходящий возраст, вот и все. И теперь, после всех этих разговоров, Мэйбл вчера мне так спокойно заявляет: «Ты знаешь, я не уверена, что Джени уже готова». Представляешь себе?

— Да она просто хочет сберечь деньги, — перебила маму Гарриет.

— Гарриет, ты не должна так говорить, — ужаснулась миссис Велш.

— Почему бы и нет? Это святая правда, — заметил мистер Велш.

— Мы же не знаем наверняка. Она, сказать по правде, заявила, что не может ничего поделать с Джени и совершенно не в силах убивать все время на то, чтобы каждую пятницу втискивать ее в черное бархатное платье. Это просто того не стоит. Она надеется, что Джени в один прекрасный день превратится…

— В тыкву, — вставила Гарриет.

— В молодую леди, — продолжала мама.

— Для этого еще достаточно времени, — сказал отец.

— Знаешь, что я недавно подумала, — миссис Велш, похоже, решила сменить тему разговора. — С Милли Андрюс и вправду не все в порядке. Ты видел ее на вечеринке, которую устроили Петерсы. Впрочем, я не знаю, чем ты был занят. Все только об этом и говорили. Джек Петерс так набрался, что свалился со стула, а Милли Андрюс все продолжала с идиотским видом хихикать.

Мистер Велш не ответил. Он был занят, стараясь прожевать то, что было у него во рту. Только он собрался что-то сказать, как прозвенел телефон. Он бросил салфетку и встал.

— Надеюсь, это из «Таймса». Если они не напечатают опровержение, я начну кусаться, как оса, — и он сердито понесся к телефону.

— А что такое опровержение? — спросила Гарриет.

— Ну, это такая вещь в газете. Если они допускают ошибку и им об этом говорят, они печатают сообщение, что сделали ошибку, и одновременно печатают правильную информацию.

— Ага, — сказала Гарриет.

Вечером, перед тем как заснуть, она сделала множество записей. Потом под одеялом читала книгу о журналистике, найденную в школьной библиотеке.

* * *

В следующем выпуске газеты на странице шестого класса расположилась такая информация:

ДЖЕНИ ГИББС ВЫИГРАЛА БИТВУ. ЭТО ДОЛЖНО ПОСЛУЖИТЬ КАЖДОМУ ПРИМЕРОМ МУЖЕСТВА И УПОРСТВА. ЕСЛИ ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ, О ЧЕМ ИДЕТ РЕЧЬ, СПРОСИТЕ У ДЖЕНИ.

______________

ДЖЕК ПЕТЕРС (ОТЕЦ ЛАУРЫ ПЕТЕРС) НАБРАЛСЯ НА ВЕЧЕРИНКЕ, УСТРОЕННОЙ ПЕТЕРСАМИ В ПРОШЛУЮ СУББОТУ. МИЛЛИ АНДРЮС (МАТЬ КАРРИ АНДРЮС) ПРОСТО ПО-ДУРАЦКИ НАД НИМ СМЕЯЛАСЬ.

______________

ДЛЯ ТЕХ, КТО ЭТОГО НЕ ЗНАЕТ, ОПРОВЕРЖЕНИЕ ОЗНАЧАЕТ, ЧТО ГАЗЕТА ИСПРАВЛЯЕТ СВОИ ОШИБКИ. НА ЭТОЙ СТРАНИЦЕ ОШИБОК ПОКА НЕ БЫЛО.

В ближайшие недели воображение класса было полностью захвачено поступающими сообщениями.

НА ПРОШЛОЙ НЕДЕЛЕ МИСТЕР ВЕЛШ ЗА ОПОЗДАНИЯ ЧУТЬ НЕ ПОТЕРЯЛ РАБОТУ. ОН ВСЕГДА СОБИРАЕТСЯ ПО УТРАМ ОЧЕНЬ МЕДЛЕННО.

______________

СПРОСИТЕ КАРРИ АНДРЮС, КАК ОНА СЕБЯ ЧУВСТВУЕТ.

Неделей позже:

СПРОСИТЕ ЛАУРУ ПЕТЕРС, ВСЕ ЛИ В ПОРЯДКЕ У НЕЕ ДОМА.

______________

ВЧЕРА ЗА МИСС ЭЛСОН ПРОСЛЕДИЛИ, КОГДА ОНА ШЛА ДОМОЙ ИЗ ШКОЛЫ. ВЫЯСНИЛОСЬ, ЧТО ОНА ЖИВЕТ В НАСТОЯЩЕЙ КРЫСИНОЙ ДЫРЕ, А НЕ В КВАРТИРЕ. МОЖЕТ БЫТЬ, ШКОЛА НЕ ПЛАТИТ ЕЙ ДОСТАТОЧНО ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ЖИТЬ В ЛУЧШЕМ МЕСТЕ. ПОДРОБНОСТИ В ГОРЯЧЕМ МАТЕРИАЛЕ НА СЛЕДУЮЩЕЙ НЕДЕЛЕ.

Самую сильную реакцию вызвала следующая заметка:

НЕКОТОРЫЕ ЛЮДИ В НЕКОТОРОМ КЛУБЕ ЛУЧШЕ БЫ БЫЛИ НАСТОРОЖЕ, ПОСКОЛЬКУ НЕКОТОРЫЕ ДРУГИЕ ЛЮДИ ХОТЯТ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ НЕКОТОРЫХ ЛЮДЕЙ, ПОСКОЛЬКУ ЭТИ НЕКОТОРЫЕ ЛЮДИ НЕ ЖЕЛАЮТ ПРОВОДИТЬ ВСЕ ВРЕМЯ, РАСПИВАЯ ЧАЙ И ИГРАЯ В НЕКОТОРЫЕ КАРТОЧНЫЕ ИГРЫ.

После этой заметки Гарриет внимательно наблюдала за одноклассниками. Она почувствовала, что вокруг нарастает беспокойство, но в школе ничего не случилось.

После школы она устроила слежку за клубным домиком и была полностью вознаграждена тем, что увидела и услышала. Когда Гарриет до него добралась, там уже были Мэрион, Рэчел, Лаура, Карри, Мальчик в зеленых носках и Пинки. Обсуждение шло полным ходом.

— Ну, это просто возмутительно, — дрожа от гнева, кричала Мэрион.

— Просто скандал, — вторила ей Рэчел.

— Все, что она пишет, — просто бред какой-то, — продолжала Мэрион. — Кто это слыхивал о подобном в газетах? Когда я редактировала газету, никому не приходилось читать такого. Такого просто не должно быть в газете. Ее надо остановить!

— А мне нравится это читать, — возразил Пинки.

«Ай да Пинки», — подумала Гарриет.

— Ее нельзя остановить, — сказала Карри, — она редактор.

— Именно поэтому кто-то и должен, — воскликнула Мэрион и сделала театральную паузу. — Мы должны.

— О чем она таком говорит? Я имею в виду про клуб, — спросил Пинки.

Мэрион, Рэчел, Лаура и Карри глядели куда-то в пространство. Очевидно, это и была четверка, которая играла в бридж.

— Ага, — заметила Мэрион, — неприятности приближаются.

Спорти и Джени вышли из задней двери дома. Оба были ужасно рассержены. Они шагали через двор, как пара агентов охранки, готовых приступить к допросам.

— Я считаю, — начала Джени, — лучше все сразу вывести наружу.

— Это уже слишком далеко зашло, — сказал Спорти и посмотрел на Пинки и Мальчика в зеленых носках. — Понять не могу, что вы, МУЖЧИНЫ, здесь делаете.

— Что? Что такое? — спросили оба мальчика хором.

— Сами подумайте, — продолжал Спорти, — с каких это пор мужчины играют в бридж днем?

— Мой отец играет в бридж, — в порядке обороны заявил Пинки.

— Но не днем же, — фыркнула Джени. — Он играет в бридж вечером.

— И вообще, когда его заставят, — добавил Спорти.

— О чем вы двое говорите? — Мэрион даже встала.

— Ты прекрасно знаешь, о чем мы говорим, — ответил Спорти. — Ты тут уже две недели дребезжишь чайными чашками и шуршишь колодами карт, и я просто не понимаю, почему мы тебя слушали хотя бы одну минуту. У нас столько же прав на этот клуб, сколько и у тебя.

— Ну, я ПРЕЗИДЕНТ.

— Нет, ты не президент, прямо с этой минуты.

Во двор бочком вошла Эллин. Джени пронзительно на нее посмотрела:

— А ты больше не секретарь и не казначей.

Тут Эллин внезапно заговорила:

— А мне начхать. Я никогда не хотела ничем таким быть и к тому же ненавижу бридж.

Все уставились на нее, потому что это была самая длинная фраза, какую от нее когда-либо слышали.

— Люди, — заявила Мэрион медленно и весомо, — которые не принадлежат этому месту, могут УЙТИ.

— Это и наш клуб, — заорал Спорти, — без меня вы его даже не смогли бы ПОСТРОИТЬ!

— Именно, — поддержала Джени, — и я считаю, нам пора обсудить, для чего именно этот клуб предназначен.

Повисло долгое молчание. Кто-то пинал ногой пыльную землю. Другие смотрели в небо. Гарриет внезапно заметила, что Рэчел с ненавистью глядит на Джени. В конце концом она выпалила:

— Может быть, это твой КЛУБ, но это мой ДВОР.

Эти слова камнем упали на всю компанию. «Что же теперь?» — в восторге подумала Гарриет.

— Это, — в конце концов ответила Джени, — все решает. — Она повернулась и вышла через заднюю дверь дома.

— Ничего не скажешь, это и впрямь все решает, — Спорти последовал за Джени. Они так хлопнули дверью, что послышался отдаленный возглас миссис Хеннесси.

— Я согласна с ними, — заявила Эллин и бросилась вон. «Что такое вдруг случилось с Эллин? — подумала Гарриет. — Она больше не похожа на тихую мышку».

Гарриет с ликованием наблюдала, как дети один за другим уходили. Наконец, Мэрион и Рэчел остались одни. Они переглянулись, а потом каждая отвела глаза в сторону.

— Думаю, пора посмотреть, не готов ли пирог, — с некоторым смущением проговорила Рэчел. Она выглядела довольно жалко, но тут внезапно Лаура и Карри вернулись назад.

— Мы решили, что нам все равно больше нечем заняться, так что можно прекрасно сыграть в бридж, — сказала Лаура.

— И вообще, — добавила Карри, — мне нравится бридж.

Гарриет еще немного понаблюдала, как они расставляют облезлый маленький карточный столик, раскладывают облупленные стулья и нарезают пирог. Когда они занялись картами, она ушла. Перелезая через забор, она сказала сама себе: «Как здорово, что у меня совсем другая жизнь. Спорим, они только этим и будут заниматься до конца жизни», — и ей на минутку стало их ужасно жалко. Но только на минутку. Выходя на улицу, она подумала: «Какая у меня прекрасная жизнь. С Оле-Голли или без Оле-Голли, но жизнь у меня прекрасная».

«Настало время», — думала Гарриет, входя в комнату главного редактора. У нее состоялась долгая беседа с главным редактором, которую звали Лиза Квакенбуш. Она было высокой девочкой и, разговаривая, брызгала слюной. Казалось, Лиза находит Гарриет очень смешной, чем-то вроде комического актера из телепрограммы. Гарриет не видела ничего смешного в том, что обсуждала с мисс Квакенбуш, когда же разговор закончился, в блокноте появилось несколько быстрых записей.

МИСС КВАКЕНБУШ, НАВЕРНО, НЕМНОЖКО СУМАСШЕДШАЯ, ИЛИ У НЕЕ ПРОСТО НЕРВИЧЕСКИЙ СМЕХ.

Через неделю после этого разговора на странице шестого класса появилось объявление. Оно было помещено в рамке прямо посередине.

НАША ГАЗЕТА ЖЕЛАЛА БЫ ВЗЯТЬ НАЗАД НЕКОТОРЫЕ ЗАЯВЛЕНИЯ, НАПИСАННЫЕ В НЕКОТОРОМ БЛОКНОТЕ РЕДАКТОРОМ СТРАНИЦЫ ШЕСТОГО КЛАССА. ЭТО БЫЛИ НЕСПРАВЕДЛИВЫЕ ЗАЯВЛЕНИЯ, КРОМЕ ТОГО, ЭТО БЫЛА ЛОЖЬ. ВСЯКИЙ, КТО ВИДЕЛ ЭТИ ЗАЯВЛЕНИЯ, ТАКИМ ОБРАЗОМ УВЕДОМЛЯЕТСЯ, ЧТО ОНИ БЫЛИ ЛОЖНЫМИ И ЧТО РЕДАКТОР СТРАНИЦЫ ШЕСТОГО КЛАССА ИЗВИНЯЕТСЯ ПЕРЕД ВСЕМИ ВМЕСТЕ.

В тот день, когда объявление должно было появиться в газете, Гарриет чувствовала себя так неловко, что осталась дома. Ей удалось убедить маму, что она ужасно простудилась, но это такая простуда, которую можно задушить в зародыше, если только провести один день дома и не пойти в школу. Такой простуды, конечно, не существовало, но маму удалось убедить, поскольку это уже много раз срабатывало раньше. Гарриет знала, какие именно признаки вялости направят мамин ум в нужном направлении. Она томилась от скуки, покуда не услышала, что мама ушла по магазинам. В тот миг, когда за ней захлопнулась дверь, девочка выскочила из кровати, как ядро из пушки.

Она весь день, с десяти утра и до трех часов дня, работала над рассказом. Потом вскочила, потянулась, и, чувствуя себя ужасно добродетельной, отправилась в парк к реке. От воды дул холодный ветер, но это был один из тех солнечных, сияющих и сверкающих дней, когда чувствуешь, что мир прекрасен и всегда будет прекрасен, всегда будет петь и не принесет никаких разочарований.

Гарриет вприпрыжку бежала вдоль реки, один раз остановившись, чтобы посмотреть на буксир, другой раз замедлив ход, чтобы проследить за старой женщиной, идущий в дом мэра. Она сделала несколько записей, особенно упирая на описания, так как чувствовала, что это ее слабое место.

ВЧЕРА, КОГДА Я ЗАШЛА В ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ МАГАЗИН, ТАМ ПАХЛО, КАК ОТ СТАРОГО ТЕРМОСА.

Я МНОГО ДУМАЛА О ТОМ, ЧТО ЗНАЧИТ БЫТЬ ВЕЩЬЮ. ЭТО С ТЕХ ПОР, КАК Я ПЫТАЛАСЬ БЫТЬ ЛУКОВИЦЕЙ. ЕЩЕ Я ПОПЫТАЛАСЬ БЫТЬ СКАМЕЙКОЙ В ПАРКЕ, СТАРЫМ СВИТЕРОМ, КОШКОЙ, КРУЖКОЙ ДЛЯ ЗУБНЫХ ЩЕТОК В ВАННОЙ. ДУМАЮ, ЧТО С КРУЖКОЙ ПОЛУЧИЛОСЬ ЛУЧШЕ ВСЕГО, ПОТОМУ ЧТО, КОГДА Я НА НЕЕ СМОТРЕЛА, ПРЯМО ЧУВСТВОВАЛА, ЧТО ОНА ГЛЯДИТ НА МЕНЯ, И ЭТО БЫЛО, КАК БУДТО ДВЕ КРУЖКИ ГЛЯДЯТ ДРУГ НА ДРУГА. ИНТЕРЕСНО, А ТРАВА МОЖЕТ ГОВОРИТЬ?

Они сидела и думала, чувствуя, как ей спокойно и приятно и как она довольна своей способностью рассуждать. Она глядела на дорожку. Там никого не было. Она смотрела на другой берег реки, где неоновая реклама вспыхивала противным розовым светом, портя вечерний вид. Обернувшись, она увидела, что они приближаются к ней. Они шли так медленно, что движений почти не было заметно. Спорти сунул руки в карманы и глядел куда-то на другой берег реки. Джени почти все время шла, уставившись в небо. Если бы что-то вдруг появилось перед ней, она бы запросто сломала шею. Они, похоже, не разговаривали, но с такого расстояния Гарриет не могла сказать наверняка.

Они были еще далеко, похожие на маленьких куколок. Это напомнило Гарриет, как она воображала людей, играя в Город. Почему-то эта мысль помогла ей взглянуть на них по-новому. Она смотрела на каждого из них, долго-долго, пока они приближались к ней. Она будто влезла в шкуру Спорти, почувствовала, как дыры в носках трутся о ботинки. Она заставила себя ощутить, что у нее чешется нос, когда Джени подняла руку, чтобы почесаться. Она представила, что это значит, когда у тебя веснушки и пегие волосы, как у Джени, или смешные уши и тощие плечи, как у Спорти.

Добравшись до нее, они встали прямо перед ней, глядя в разные стороны. Ветер был ужасно холодный. Гарриет смотрела на их ноги. Они смотрели на ее ноги. Потом все поглядели на свои ноги.

«Ну что же, пора», — подумала Гарриет и осторожно открыла блокнот, наблюдая, смотрят ли они. Они смотрели. Она записала:

ОЛЕ-ГОЛЛИ ПРАВА. ИНОГДА ВРАТЬ НЕОБХОДИМО.

Она взглянула на Спорти и Джени. Непохоже было, чтобы они сердились. Они просто ждали, пока она кончит писать. Она продолжала:

ТЕПЕРЬ, КОГДА ВСЕ ПРИШЛО В НОРМУ, Я СМОГУ ЗАНЯТЬСЯ НАСТОЯЩЕЙ РАБОТОЙ.

Гарриет захлопнула блокнот и встала. Все трое повернулись и пошли вдоль реки.

Кто, о ком и где — автор, героиня и место действия

Наконец будьте все единомысленны, сострадательны, братолюбивы, милосерды, дружелюбны, смиренномудры. Не воздавайте злом за зло и ругательством за ругательство.

1 Петр 3:8-9

Давайте начнем, как полагается, с начала, то есть с автора. Луис Фитцью родилась в Мемфисе в 1928 году. Родители ее развелись, и девочка воспитывалась отцом, практически не зная матери. Она училась в привилегированной школе для девочек, потом в нескольких колледжах, так ни одного и не закончив, перепробовала много разных занятий, путешествовала, пыталась стать художницей, пока наконец в 1964 году не опубликовала свою вторую книгу «Шпионка Гарриет», сделавшую ее знаменитой. История девочки Гарриет, решившей быть писательницей и шпионкой, стала невероятно популярной, книга переиздается до сих пор, в 1996 году по ней был снят фильм. Фитцью издала еще две книги, где главные герои — закадычные друзья Гарриет, и несколько книжек-картинок для детей помладше. Умерла писательница в 1974 году.

Что же так привлекает в ее героине? Странная девочка, ни на минуту не расстающаяся со своим блокнотом, решительное создание, которое, раз выбрав жизненное поприще, уже не отступает назад, самодовольное и упрямое существо, не имеющее никакого понятия, почему окружающие могут быть ею недовольны, она вместе с тем вызывает в читателе и интерес, и любовь, и сочувствие. А когда она попадает в переплет, и ситуация обостряется так, что почти не остается надежды на взаимопонимание не только с врагами, но и бывшими друзьями, Гарриет оказывается способной заново научиться видеть этот мир и людей вокруг. Выставленная на суд и позор за преступление, которое она не считает даже и проступком, она учится тому, как понимать и прощать, и этим добивается понимания и прощения.

После немалой внутренней борьбы ей удается влезть в шкуру тех, с кем так трудно наладить разрушенные было отношения. Она вдруг обретает способность смотреть на друзей так же, как смотрит на своих литературных героев (вернее, объекты своих наблюдений). Она теперь может видеть их такими, какие они есть, и любить их такими, какие они есть. «Не судите, да не судимы…», и то, и другое воплощается в жизнь. Когда девочка становится способна признать, что и она тоже виновата, вины больше не существует. И что самое главное, у нее хватает мужества попросить прощения.

Немалую роль в этом процессе (да и во всем, что касается Гарриет) играет ее няня, великолепная Оле-Голли, у которой на все случаи жизни есть в запасе цитата из хорошей книжки. С самого раннего детства она учит Гарриет тому, что такое хорошо и что такое плохо, и когда девочка оказывается в полном моральном тупике, снова приходит к ней на помощь. То, чего не могут дать ей родители, любящие и неглупые, но слишком занятые собой и своей жизнью, девочка получает от няни, строгого и непреклонного морального образца.

Книга эта — не только о конфликте Гарриет с одноклассниками. Гарриет — «кошка, которая гуляет сама по себе», а такому человеку в жизни всегда нелегко. Но у нее есть замечательный дар — дар наблюдения. Следя (в буквальном смысле этого слова — она же все-таки шпионка) за жизнью обыкновенных людей, живущих неподалеку, она учится пониманию и состраданию, учится видеть чужую боль и отчаянье, а вместе с ней учится этому и читатель.

Есть в этой книге еще один неназванный герой — город, Нью-Йорк. Почти все действие, за редкими исключениями, происходит в радиусе нескольких улиц вокруг дома Гарриет, но город — не просто фон для нелегкой жизни девочки. Город как бы прислушивается к ее настроению, подстраивается к нему утренними красками неба над рекой, игрой листьев в парке, мокрыми после дождя улицами, ступеньками домов, на которых так удобно сидеть и записывать свои наблюдения в блокнот.

Город — тот друг, который не меняется и не отворачивается, не покидает и не предает.

Ольга Бухина

Примечания

1

Немного о географии Нью-Йорка: город состоит из пяти крупных районов, один из которых Манхеттен (остальные четыре — Бруклин, Квинс, Бронкс и Стэтен-Айленд). Многие улицы и проспекты в Манхеттене названы порядковыми номерами, так Гарриет живет на Восточной Восемьдесят Седьмой улице между Первым и Вторым Проспектами. Пятый проспект делит город на две половины: восточную и западную.

2

Фар-Рокавей — отдаленный район в Квинсе, на берегу Атлантического океана.

3

Г. Джеймс — известный английский писатель. Пер. М. А. Шерешевской.

4

Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы».

5

Mio figlio — мой сын (итал.).

6

Сэнфорд (Сэнди) Кофакс, Вилли Мейс, Микки Мантль — знаменитые американские бейсболисты.

7

Доктор Джекиль и мистер Хайд — персонажи романа английского писателя Роберта Льюиса Стивенсона (1850-1894) «Приключения доктора Джекиля и мистера Хайда».

8

См. примечание на стр. 157.

9

Мата Хари (1876-1917) — шпионка, двойной агент, работавшая на Францию и на Германию во время Первой мировой войны.

10

Ист-Ривер — пролив, отделяющий Манхеттен и Бронкс от Бруклина и Квинса.

11

У. Шекспир. «Гамлет», пер. Б. Пастернака.

12

Льюис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье», отрывок из стихотворения «Морж и Плотник», пер. Д. Орловской.

13

Семьдесят пять фунтов приблизительно равны 34 кг.

14

Доктор Килдар и доктор Бен Касей — герои двух популярных в 1960-е годы телевизионных шоу. Доктор Килдар — добрый доктор, которого играл Ричард Чамберлен. Доктора Касея, более агрессивного персонажа, играл Винс Эдвардс.

15

Сержант Йорк — персонаж одноименного фильма (1954) о Второй Мировой войне, его играл популярный актер Гарри Купер.

16

Традиционный ужин состоит из индюшки со специальной подливкой, овощей и клюквенного соуса.

17

Шесть футов приблизительно равны 183 см.

18

Ecco— вот он, Dio — Боже,eccola— это он,ti calma— успокойся,evidentemente— очевидно (итал.).

19

Баньши — злой дух в британской мифологии.

20

Р. Киплинг. «Заповедь», пер. М. Лозинского.

21

Морской узел — мера скорости, равна одной морской миле в час (морская миля равна приблизительно 5,5 км).

22

Д. Китс, «Ода греческой вазе», пер. И. А. Лихачева.

Content

Луис ФИТЦХЬЮ
ШПИОНКА ГАРРИЕТ

Книга первая

Глава первая

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Книга вторая

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Книга третья

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Кто, о ком и где — автор, героиня и место действия

Примечания