Аркадий Фидлер

Маленький Бизон

ВСТУПЛЕНИЕ. Случай в Виннипеге

Весной 1945 года я прожил несколько недель в Виннипеге, главном городе канадской провинции Манитоба, носящей громкое название «Королевы прерий». Однажды заглянул я в знакомый книжный магазин на Портэдж-авеню. Просматривая книги, я заметил одну, возбудившую во мне исключительное любопытство: лет десять назад, в первый мой приезд в Канаду, я искал эту книжку во всех магазинах Монреаля и, к великому сожалению, не смог найти ее. Это была автобиография индейца, по прозвищу Маленький Бизон, из племени черноногих. Книга была издана в Соединенных Штатах в 1928 году и пользовалась большой популярностью. Образованный, интеллигентный индеец описывал в ней историю своих детских лет, проведенных в прериях Северной Америки.

Владелец виннипегского книжного магазина заметил, что я интересуюсь Маленьким Бизоном, и завел со мной разговор о нём. Кроме меня, в магазине было всего два посетителя, разглядывавших полки с книгами в противоположном углу.

— Что вас так заинтересовало в этой книге? — спросил книготорговец.

День был солнечный и теплый, находка привела меня в хорошее настроение, поэтому я подробно объяснил канадцу, что, будучи писателем-путешественником, долго жил среди индейских племен Канады и Южной Америки и старательно собирал различные материалы об индейцах; в особенности меня интересуют такие достоверные свидетельства, как книжка Маленького Бизона.

Слушая меня, книготорговец несколько раз оборачивался в сторону двух покупателей, что стояли в противоположном углу. Когда я кончил, он проговорил с сомнением:

— Достоверные свидетельства? Боюсь, как бы вы не изменили свое мнение о книге Маленького Бизона.

— Не понимаю. Разве Маленький Бизон не был подлинным индейцем?

— Как же, он был индейцем, и замечательным человеком, умным и образованным. Но что касается его книжки… Впрочем, не буду ничего говорить. Не желаете ли познакомиться с его родственниками? Они вам всё расскажут…

И книготорговец закричал:

— Хелло, Джек, подите-ка сюда на минутку!

Тот, кого звали Джеком, был в мундире канадского солдата и носил на рукаве нашивки капрала. Его спутник был в штатском костюме. Оба направились к нам, и по их лицам я понял, что они индейцы. Расторопный хозяин книжной лавки тут же познакомил нас, хотя отрекомендовал он меня несколько напыщенно: писателем — специалистом по истории индейцев, жаждущим узнать все, что возможно, о Маленьком Бизоне и его книге.

Это обрадовало индейцев, действительно оказавшихся дальними родственниками Маленького Бизона. Капрал Джек Дэвис к тому же был ближайшим сотрудником автора книги и хорошо знал не только всю жизнь Маленького Бизона, но и историю появления на свет его произведения. Дэвис, угостив меня сигаретой, заметил шутливо:

— Вместо индейской «трубки мира»я предлагаю вам канадскую сигарету… Как мельчают обычаи!

У него были хорошие манеры, он бегло говорил по-английски и охотно рассказал мне, как возникла книга Маленького Бизона. Оказалось, что Маленький Бизон, набрасывая первоначальный текст, описал в соответствии с исторической правдой множество событий и потому книжка была обличительным документом против белых колонизаторов, особенно — американцев. Как и следовало ожидать, американские издатели категорически потребовали вычеркнуть все компрометирующие их собратьев места, в противном случае они отказывались опубликовать книгу. Маленькому Бизону пришлось уступить. Но то, что было напечатано, представляет собой только обрывки первоначальной рукописи и совершенно искажает правдивую картину, данную автором.

Приближалось время обеда. Я пригласил обоих индейцев в ближайший ресторан, и мы пообедали вместе. Капрал Дэвис пересказал мне содержание некоторых глав, изъятых из рукописи по настоянию американских издателей. Эти отрывки были не только интересны, но прямо потрясающи. Мои собеседники, видя, как я увлекся этим близким для них делом, охотно сообщали мне все новые и новые подробности о прежней жизни племени черноногих. В конце беседы молодой индеец Том, брат капрала, сказал:

— Нас радует, что вы так интересуетесь нашей историей. К сожалению, Маленький Бизон умер, а рукопись его пропала. Но вы писатель, у вас уже есть книги об индейцах. Напишите же историю жизни Маленького Бизона, но только правдиво. Пусть это будет повесть о настоящих людях и подлинных событиях, которые происходили у нас в прериях…

— Да, напишите! — подхватил Джек. — Мы расскажем вам обо всем, что нужно для книги. Я остаюсь здесь еще на несколько недель в госпитале для выздоравливающих. Мы сможем видеться.

Мы встречались почти каждый день. Беседы длились часами и крепко сдружили нас. Братья были неутомимы — они вспоминали все новые мельчайшие подробности и живо изображали события, происходившие свыше шестидесяти лет назад. Я усердно записывал всё. Постепенно из хаотического нагромождения отрывочных воспоминаний начала вырисовываться цельная картина прошлого. Когда несколько недель спустя мы прощались на виннипегском вокзале, у меня уже был готовый материал для книги.

Предлагаемое читателям жизнеописание Маленького Бизона имеет мало общего с книгой, выпущенной в свое время американскими издателями в Нью-Йорке. Это правдивый, неискаженный рассказ об эпохе, в которую жил Маленький Бизон. По духу своему, а также по описанным в ней подлинным событиям эта повесть приближается к первоначальному, неопубликованному жизнеописанию индейского автора, но фактический материал пополнен еще и сведениями, представленными мне двумя родственниками Маленького Бизона. Общая же композиция книги и литературный стиль ее — мои.

Аркадий Фидлер

СТОЛКНОВЕНИЕ С РУКСТОНОМ

Я индеец из отважного племени черноногих. Родина моя — одна из самых чудесных стран на свете. Это прерии у подножия Скалистых гор — там, где их пересекает граница между Канадой и Соединенными Штатами. Прерии здесь, как застывшие волны, — словно вихрь созидания всколыхнул это море буйных трав. Множество рек, стекающих со снежных горных отрогов, образовало глубокие, поросшие лесом долины, и леса эти кишат зверем и птицей.

Пушного зверя, особенно бобра, в прежнее время у нас было так много, что соседние племена — кри, ассинибойны, сиу, кроу — то и дело вторгались в наши охотничьи угодья, и приходилось вступать с ними в беспрестанные стычки. Но еще хуже было с белыми охотниками: более столетия, используя превосходство в средствах борьбы (карабины против луков), они оттесняли индейцев. Со всеми врагами наше племя справлялось, но было совершенно бессильно против другого, более убийственного оружия, которое принес с собой белый человек, — черной оспы, свирепствовавшей в прериях в 1838 году и уничтожившей три четверти нашего племени.

Наше племя вышло из этого бедствия ослабленным, хотя таким же мужественным, может быть, даже более отважным и менее уступчивым, чем ранее. Яростно сражаясь с соседними племенами, черноногие отстояли свои богатые охотничьи угодья. Белый человек в это время прокладывал зловещие тропы в других направлениях. Эти тропы вели в края, где в земле находили золото, — в Калифорнию, Колорадо, Вайоминг, к Черным горам. У нас же золота не было, и потому нам не приходилось вести безнадежно-отчаянные войны, какие выпали на долю сиу и шайенов — наших соседей на юге. Но это, конечно, не избавило нас от общей судьбы всех индейцев: американцы, а позднее и канадцы, пользуясь превосходной военной техникой, захватили прерии и Скалистые горы. Во стократ более многочисленные, они заставили нас уйти на отведенные нам земли, в так называемые резервации. Примерно с 1880 года в прериях наступила мрачная эра господства белого человека, когда бесчисленные стада бизонов — наших кормильцев — стали таять с ужасающей быстротой под выстрелами американских охотников.

Я родился как раз на грани этих двух больших периодов в жизни наших прерий — периода индейского и периода белого человека. Юность моя еще была безмерно счастливой. Мы свободно передвигались по прериям; вражда уступала место дружбе: с приходом колонизаторов яростные битвы с другими племенами прекращались, а гнет белых еще не был таким беспощадным и не отнял у нас свободу. В индейских становищах еще звучали веселые песни и воины совершали военный танец, хотя в глубине души мы уже чувствовали, что и нас неминуемо постигнет горькая судьба.

Одно из первых детских переживаний, которое навсегда осталось с тех лет в моей памяти, было связано с белым человеком. Между моим отцом и моим дядей, Раскатистым Громом, вспыхнул однажды спор. Резкие слова разбудили меня — я впервые сознательно взглянул на окружающее. Мы сидели у очага в просторном типи. На дворе выла буря, от порывов ветра, врывавшихся в вигвам, огонь колебался, и дым резко щипал мне глаза. Я прислонился к отцовским коленям, а он что-то гневно говорил над моей головой. Напротив нас сидел дядя. Раскатистый Гром был так же возбужден, как и мой отец. Мне еще и сегодня помнятся его сверкающие глаза. В вигваме было много людей.

Тогда я, малыш, не понимал, в чем дело, и лишь много позже уяснил причину ссоры. Дядя благоволил к американцам, почти пресмыкался перед ними; он хотел отдать свою дочь в жены одному из них, торговцу Дику Рукстону. Этот Рукстон находился в нашем лагере, и о нем шла дурная слава: он спаивал молодых воинов. Отец мой противился этому браку, но дядя упорно стоял на своем. За дочь он надеялся получить от Рукстона большой выкуп — много денег и товаров. Дядя верил в могущество американского доллара.

— Не верь им, брат, — говорил отец, — не давайся им в руки! Любое зло, отравляющее сегодня сердца наши, исходит от американцев. Вспомни о страшной болезни прежних лет. Она погасила мощь нашего племени…

— Но от оспы гибли и вашичу, белые люди! — вызывающим тоном ответил дядя.

— Белые торговцы навязывают нам огненную воду, заставляют нас пить до потери разума, а потом бессовестно обманывают нас. Твой Дик…

— Виноваты те, которые пьют водку, а не тот, кто продает ее! — кричал, перебивая отца, Раскатистый Гром. — Отказывайтесь пить — и вам не будут продавать. А Дик хочет заплатить настоящую цену за мою Немиссу.

— Жадность притупила твой острый взгляд, брат мой! Ты уже забыл великое несчастье нашего становища? Вспомни! Мы тогда почти достигли возраста воина. Разве должен я напоминать тебе о вероломном нападении белых людей? Черноногие жили с ними в согласии, не было между нами ни войны, ни раздоров. Солдаты окружили наш лагерь. Без всякой причины они внезапно начали убивать наших безоружных воинов, стариков, женщин. Вспомни: тогда погиб наш младший брат, ему было всего шесть лет. Погиб двоюродный брат — Бродячий Волк. Погибла его мать. Такой резни не может забыть ни один человек, если он сохранил разум и душу.

— Неразумно ворошить старое. Все это случилось много больших солнц назад…

— Ошибаешься! — настаивал отец. — Могут ли годы изгладить из памяти все это?

Возле вигвама послышалась хриплая ругань, и сидевшие у очага смолкли. Они узнали голос Рукстона.

Торговец резким движением отбросил полог вигвама и вошел внутрь. Увидев людей, он остановился в нерешительности, неуверенно покачиваясь на широко расставленных ногах. В руке американец держал бутылку виски. Окинув пьяным взглядом собравшихся, Рукстон грубо захохотал:

— Ого! Вся родня моей краснокожей невесты собралась в кучу…

Он, шатаясь, подошел к моему отцу, сидевшему ближе всех к входу, и, ткнув ему в руки бутылку, приказал:

— Пей, шурин!

Отец спокойно отстранил руку американца:

— Не пью. Благодарю.

— Пей! — заорал Рукстон, пытаясь насильно влить виски в рот моему отцу.

Тогда отец выбил бутылку из рук американца. Она описала в воздухе дугу и упала в дальнем углу вигвама.

— Goddam you![1] — взбесился американец и резким движением выхватил из-за пояса револьвер.

Но прежде чем Рукстон успел выстрелить, несколько воинов бросились к нему и обезоружили его.

Началась свалка. Друзья отца хотели убить Рукстона, но приятели дяди заслонили торговца.

Как и многие другие американцы, жившие в прериях, Рукстон носил густую, до самых ушей, бороду. Он казался мне олицетворением безобразия, каким-то упырем, оборотнем. У индейцев не бывает такой растительности на лице. Во время драки бородач рычал от ярости и был больше похож на злого духа, чем на человека. И он действительно стал злым духом нашего племени.

Все повскакали с мест и метались из угла в угол. Один я остался сидеть у очага, окаменев от испуга. Я видел две группы людей, выкрикивавших слова, полные злобы и вражды. Это привело меня в ужас: я словно предчувствовал трагедию племени — распад на два лагеря.

Дик Рукстон был не единственным американцем в нашем становище — с ним жили еще несколько вооруженных до зубов приятелей. Позже, на рассвете, люди эти выкрали Немиссу (кажется, с ее согласия) и на резвых конях умчались с места нашей стоянки. Не знаю, была ли за ними погоня.

Через несколько недель девушка вернулась к нам подавленная, с поникшей от стыда головой: Рукстон выгнал ее. У индейцев племени кроу, наших заклятых врагов, он нашел другую девушку и взял ее в жены.

РАСКОЛ В ПЛЕМЕНИ

После этого происшествия я снова стал беззаботным ребенком и смутно помню теперь, что происходило в последующие месяцы. Однажды я проснулся и почувствовал, что лечу по воздуху: оказывается, я упал с коня. Не помню, кто меня посадил на него, но помню, как упал и, даже лежа на спине, удивленно разглядывал черные пятна на белом брюхе коня… Ко мне подскочил старший брат Сильный Голос и, вытащив меня из-под коня, выругался:

— Это еще что? Крепче держись на коне! Если не умеешь ездить верхом, получай девчоночьи тряпки — воспитаем из тебя бабу…

С того дня я стал отчетливее воспринимать происходившие вокруг события. А конь, даже самый норовистый, уже не так легко мог сбросить меня.

В те дни мы еще могли свободно передвигаться по прериям, как и в прежние времена. Просторы, бесконечные просторы прерий были нашей стихией. Когда я теперь закрываю глаза и мысленно переношусь в прошлое, то вижу прежде всего широко раскинувшийся горизонт и безбрежное синее небо. Взор наш всегда был устремлен вдаль. Там ожидали нас опасности, приключения, друзья, там были звери, там скрывались наши враги и таилось неизвестное. Еще не совсем угасли старые раздоры с соседними племенами, и надо было все время быть начеку. Из-за синего горизонта надвигалась на нас беда — грозная, неумолимая, страшная. То был белый человек. О нем все чаще велись разговоры у очагов.

Эти рассказы особенно возбуждали наше ребячье воображение. Мы узнали, что где-то есть «большая вода», которая во много раз обширнее, чем наши прерии; что за нею живут тысячи белых людей — других, лучших, чем те, которые приходили к нам. Те не убивают бизонов, у них есть огромные «плавающие дома», которые называются кораблями и могут быстро, как рыбы, двигаться по воде. Мы, дети, не могли вдоволь надивиться рассказам о «длинном доме», который стремительно мчится по земле, выбрасывая из себя клубы дыма, пыхтит, как страшный дракон, и похож на гигантскую змею. Как могли мы поверить, что он мчится быстрее, чем десяток наших самых резвых мустангов? Далеко на юге, за рекой Миссури, мой дядя Раскатистый Гром видел этот «длинный дом», или поезд, как его называли белые. Когда он рассказывал об этом, у нас мурашки пробегали по спине, а дядя становился в наших глазах всемогущим мудрецом.

Находились у нас люди, которые не разделяли мнения дяди и часто спорили с ним. Люди эти вечно возвращались к одному и тому же.

— Нет добрых белых людей! — говорили они. — Все они коварны. Все похожи на Рукстона.

— Рукстон не самый плохой, — возражал дядя, — просто у него были скверные товарищи. Он слишком поддавался им… Так же как и в нашем племени, у них есть и хорошие и плохие люди. Те, что живут за «большой водой», — добрые люди. Они не сделают нам ничего плохого.

— Это неправда! Всех их одолевает жадность…

Спор переходил в ссору, и моему отцу часто приходилось мирить спорщиков. Отец высказывал мысли, до некоторой степени удовлетворявшие обе стороны:

— Давайте скажем себе, что там, за «большой водой», живут добрые белые люди, и кто хочет верить в их доброту — пусть верит. Но правда и то, что к нам в прерии приходят самые плохие из них. Они-то и отравляют нам жизнь…

Но в том, что эти пришельцы отравляют нам жизнь, далеко не все в племени были твердо уверены. Только самые дальновидные понимали, почему с каждым годом все меньше приходило к нам бизонов с юга. На юге американцы построили от моря до моря три железные дороги, которые, как три острых ножа, рассекали прерии, неся смерть бизонам. Тысячи белых охотников занимались истреблением этих благородных животных, которые для нас, индейцев прерий, были всем: пищей, одеждой, источником существования. Через несколько лет после постройки железных дорог ежегодные переходы бизонов с юга совершенно прекратились, и нам приходилось долго гоняться даже за маленьким стадом, еще сохранившимся в укромных долинах севера. Но и такие стада быстро исчезали.

В эти годы черноногие часто голодали. Племя охотилось на разных зверей, больше всего на лосей и оленей, и все-таки у нас часто не хватало запасов на зиму. Я помню, одно время был такой голод, что мы, мальчишки, крали из вигвамов у наших матерей кожаные мешки, вываривали кожу на костре и ели. В «год большого снега» наши отцы разбрелись по прерии в поисках бизоньих голов, оставшихся от последней охоты. Они снимали кожу с черепов и готовили из нее пищу. К счастью, наши воины вскоре наткнулись на стадо горных баранов, укрывавшихся от глубокого снега в предгорьях. Охотники вдоволь настреляли этих животных.

В то памятное голодное время мне пришлось пережить тяжелое душевное потрясение, первое в моей жизни. В нашем лагере, как и в других индейских лагерях, было много собак. Они часто служили нам для перевозки вьюков, если не хватало коней. У каждой семьи было много собак, у иной несколько десятков. Моим любимцем и верным другом был Пононка, огромный пес, явная помесь с лесным волком. Когда голод особенно терзал нас, мы ели собак. Наконец наступил день, когда и Пононка должен был стать жертвой. Я воспротивился этому.

— Маленький Бизон, — уговаривала меня мать, — он должен погибнуть, чтобы спасти жизнь нам, людям…

— Не должен, не может погибнуть! — кричал я. — Пусть пропадет весь свет, только не моя собака. Не дам моего Пононку!..

И собака не погибла. Я так горячо умолял, так страстно заклинал всех, так яростно бросался на защиту собаки, что пораженные люди смотрели на меня с тревогой. И Пононке была дарована жизнь.

Пользуясь нашим ужасным положением, американское правительство подсылало к нам своих агентов. Они уговаривали «продать» правительству наши земли, бросить свободную жизнь кочевников и принять власть американцев. За это американское правительство обещало бесплатно содержать нас в резервации. Зная печальную судьбу южных племен, мы не поддались тогда на эти уговоры — мы все еще надеялись прожить охотой.

Но несмотря на грозовые тучи, которые собирались над нами, жизнь для нас, детей, все еще была полна прелести. Мы, как говорится, не вешали нос. С незапамятных времен привыкший ко всяким невзгодам, наш народ и теперь радовался солнцу, теплу. Мы, ребята, бывали очень довольны, когда уходила зима, когда на небе появлялись первые признаки наступающей весны. Полярное сияние полыхало в вышине, а по ночам было слышно гоготанье диких гусей, летящих к северным озерам. Мы уже знали, что несут эти добрые предзнаменования — скоро наши родители свернут вигвамы и начнется радостное для индейца скитанье по солнечным прериям Северо-Запада.

Перед большим походом в прерии последнюю ночь в зимнем лагере обычно ознаменовывали военным танцем. Это был важный обряд. В эту ночь никто не спал, кроме нас, детей. Но и нам подолгу разрешали любоваться на торжества. Танцевали все взрослые мужчины, а их было в нашей группе более ста человек. Сразу же после ужина наши отцы, в одних набедренных повязках, начинали раскрашивать свои тела яркими красками, а матери делали замысловатые прически и одевались в лучшие наряды из оленьих шкур. Празднично одевали и нас, детей. Взрослые не противились, если и мы раскрашивали себе лица.

Этот танец в жизни нашего рода имел огромное значение. То была благодарность Великому Духу за счастливо пережитую зиму и моленье о том, чтобы он вдохнул в нас мужество на будущее и мы могли бы стойко встретить любую беду, любое несчастье.

Четыре удара в большой барабан разносились по долине. Это шаман племени возвещал начало торжеств. После этого вступления отзывались другие, меньшие барабаны, и возникал правильный ритм танца, а певцы затягивали заунывную воинственную песнь. В большой вигвам, наполовину заполненный людьми, подпрыгивая, вбегали танцоры. Подхватывая грозную мелодию песни, они медленно строились в круг, в центре которого находился костер. Их размеренные вначале движения становились резче, повинуясь ритму все убыстряющегося напева и все более частых ударов барабана, и переходили в бурную пляску. Танцоры издавали воинственные крики, зубы их зловеще поблескивали, в глазах горела жажда битвы. Устремив взор куда-то вдаль, через головы собравшихся, они словно вглядывались в таинственную глубину мифов и преданий, из которых родился суровый дух военного танца.

Этот танец возбуждал каждого индейца. Даже мы, малыши, дрожали от возбуждения: нам тоже хотелось кричать и танцевать вместе с нашими отцами, которые высоко подскакивали и пели:

— Пусть победа мчится по нашей тропе впереди, пусть сопутствует нашему оружию! Пусть враг уснет вечным сном!

Воины подбрасывали вверх куски дерева, подхватывали их на острия своих копий и восклицали:

— Так будет с нашими врагами! Мы пронзим их, как связку хвороста. Развеем, как жалкую труху!..

В одну из таких ночей произошло нечто, вызвавшее тревогу. Кто-то заметил, что не все люди нашего лагеря принимали участие в церемониальном танце. Мой дядя Раскатистый Гром и несколько других воинов уклонились от этого обязательного в племени танца и не пришли. Их поступок вызвал такое негодование, что торжество было немедленно прервано. Все были ошеломлены. В обрядовом вигваме стало тихо.

— Раскатистый Гром! — громко, во весь голос, воскликнул вождь лагеря.

Вождя звали Шествующая Душа, это был сравнительно молодой воин. Мужество, проявленное им в нескольких битвах с враждебными племенами, а главное — рассудительные речи на совете поставили его во главе нашей группы.

Дяди вблизи не оказалось, но его нашли и привели в обрядовый вигвам. Он стал в свете костра: лицо его было надменным и какие-то странные огоньки сверкали в глазах; он казался пьяным.

— Чего вам надо? — спросил Раскатистый Гром.

— Ты лишился разума? Как смеешь ты задавать такие вопросы? Ты знаешь, о чем моя речь! — твердо сказал Шествующая Душа.

— А почему ты так кричишь? Чего вы хотите от меня?

— Еще не было случая, чтобы кто-либо уклонился от участия в военном танце перед выходом из зимнего лагеря.

— А теперь есть такой случай: я!..

— Ты безумный человек!..

— Не хочу участвовать в танце!

— Объясни свои слова!

Взгляды всех собравшихся с явной недоброжелательностью были устремлены на моего дядю. Некоторые обряды имели такую силу воздействия и так глубоко укоренились в нашем быту, что малейшее отклонение от них просто не умещалось в наших умах — без этих обрядов не было жизни, как нет человека без дыхания. То, на что решился мой дядя, было не только святотатством в глазах многих из собравшихся — это свидетельствовало о явном помешательстве Раскатистого Грома. Должно быть, дядя был все-таки пьян, хотя отвечал как человек в здравом рассудке:

— Новый ветер идет в прерии. Он меняет все, что устарело. Знаете сами, как силен этот ветер. Ничто его не остановит…

— Значит, ты, Раскатистый Гром, хочешь, чтобы мы покорились ему? Чтобы мы отреклись от наших извечных обрядов? — с презрением крикнул Шествующая Душа.

Дядя не обратил внимания на его слова и продолжал:

— Наш Великий Дух был прежде хорошим, он оберегал нас. Но пришли Длинные Ножи — американцы. И что же? Их Великий Дух оказался сильнее. Зачем же мне танцевать для слабого Духа?

— Молчи!

Слово это прозвучало как резкий удар бича. Произнес его Белый Волк, наш шаман.

Этот необыкновенный человек пользовался огромным уважением и был самым мудрым среди черноногих. Белый Волк прославил себя множеством чудес, совершенных им. Мы верили в эти чудеса, хотя теперь я понимаю, что здесь не было ничего сверхъестественного: Белый Волк обладал небывалой остротой ума, позволявшей ему видеть вещи, скрытые для многих других. Свое влияние и опыт он всегда использовал для блага племени, поэтому мы больше любили его, чем боялись, и он был подлинным вождем нашей группы.

Его короткое слово прекратило всякие разговоры и прозвучало как приговор. Гнетущая тишина воцарилась среди собравшихся. Затем один из воинов принялся бить в барабан, сначала несмело и тихо, потом сильнее, а вскоре подхватили и другие, восстанавливая прежний ритм. Напряглись тела, и танцоры двинулись снова. Всех, как и прежде, захватила пляска, но теперь в ней было уже меньше огня и не так громко звучали песни о победе. Ледяное дыхание чужого ветра ворвалось в наши палатки.

Наши отцы танцевали всю ночь. Детям скоро велели укладываться спать, но дикая и сладостная мелодия тревожила наш сон, порождая жажду великих подвигов.

Было еще темно, когда лагерь огласился возгласами: «Вставать!» Люди тотчас же вскочили и выбежали под звездное небо. Отец ушел в прерию за лошадьми, а мы, малыши, стали помогать матери снимать шкуры, покрывающие вигвам. В путь наша группа выступила на рассвете.

И снова произошло печальное событие, и вновь я не мог удержаться от слез. Мой дядя Раскатистый Гром вместе со своими приверженцами отделился от нашей группы, решив жить и кочевать по прериям отдельно. Эти люди не хотели больше оставаться с нами. Вместе с ними ушли, конечно, и их семьи, а среди них — мой ровесник и самый верный друг, сын дяди Косматый Орленок. До этого дня мы всегда были вместе, нас связывали игры, забавы и большое, ничем не омрачаемое братство.

Приближалась минута нашего расставания. Мы стояли друг против друга, не в силах произнести ни слова, даже посмотреть один другому в глаза. От горя у нас была какая-то пустота в душе. Так и стояли мы в оцепенении, пока родители не позвали нас.

— Едешь? — пробормотал я наконец.

— Еду, — ответил Косматый Орленок, — но скоро вернусь…

— А если твой отец не захочет?

— Если не захочет, я убегу от него!

— Ой-ёй!

— Убегу, говорю тебе…

— Так далеко? Через всю прерию?

Видя мои сомнения, Косматый Орленок протянул мне свой чудесный маленький лук, из которого он уже хорошо стрелял сусликов, и сказал:

— Если не вернусь, лук будет твой!

Лук был очень дорогой, но Косматый Орленок был мне дороже всех луков в прериях. Мне хотелось плакать, слезы застилали глаза. Как в тумане, видел я друга, уходившего к родителям. Лук его остался у меня.

Когда взошло солнце, показались предгорья, а далеко за ними сверкали снежные отроги Скалистых гор. Повсюду еще лежал снег, но уже чувствовалась близкая весна. По мере того как наша колонна опускалась к долинам, казалось, что воздух с каждым часом становится теплее, но это разогревались наши сердца — перед нами, на востоке, расстилали свой красный ковер волнистые прерии.

ЗАКАТ ДРЕВНИХ ОБЫЧАЕВ

В те времена бизоны почти полностью были истреблены в Соединенных Штатах, но они еще водились на севере, в Канаде. Поэтому наша группа направилась к реке Саскачеван. На просторах южной части провинции Альберта, где теперь оживленные города и поселки и колышется бескрайное море золотой пшеницы, мы за много дней не встретили ни одного белого человека. Но, несмотря на это, его влияние чувствовалось. Большинство индейских племен, заключивших договоры с обоими правительствами — Соединенных Штатов и Канады, — поняли правду и отказались от войн между собой: с каждым годом все более опасным становился общий наш противник — белый человек. Новая опасность грозила всем племенам, и это сближало нас. Орудие войны — томагавк, если употребить старинное определение, был «закопан в землю», но, однако, не так уж глубоко, — это нам стало ясно в ближайшие же недели.

Следуя все дальше на север, наша группа однажды увидела в прерии отряд воинов чужого племени. В таких случаях всегда соблюдалась большая осторожность.

Чужие воины остановились, как и мы. Издалека они стали делать нам знаки — это был международный язык прерий. Один из них пальцами правой руки коснулся левого локтя, затем вытянутой вперед рукой помахал несколько раз вправо и влево, шевеля при этом пальцами. Прикосновение пальцами к локтю означало: «Какого вы племени?» Шествующая Душа, наш вождь, ответил знаками: «Черноногие», и показал рукой в ту сторону, где был наш зимний лагерь. На это чужие воины ответили знаками, что они принадлежат к племени кри и хотят мира: подняли правую руку, обращенную к нам открытой ладонью, — это означало, что они безоружны. До недавнего времени племя кри было во вражде с нами, но наш вождь ответил им тем же знаком мира.

Оба вождя сошли с коней и встретились на середине пути. Они угостили друг друга табаком, каждый выкурил трубку другого. На этом и закончилась церемония. Затем приблизились и мы.

Оказалось, что это была часть взбунтовавшихся воинов кри. Они отделились от своего племени в знак протеста против заключенного их вождями мирного договора с канадским правительством на условиях, ущемляющих интересы индейцев. Такой оборот дела сильно обеспокоил нас. Мы ни с кем не хотели враждовать: ни с индейцами, ни с канадцами.

— Какие же у вас намерения теперь? — допытывался Шествующая Душа, и голос его звучал не очень доброжелательно. — Разве вы хотите воевать с белыми?

— Нам и в голову не приходила такая мысль! — уверяли кри. — Мы не собираемся воевать с ними, но и лизать им пятки у нас тоже нет охоты. Мы не желаем покоряться им. Зато нам очень нужна ваша помощь. Мы хотим жить с вами в самой тесной дружбе.

Шествующая Душа был в большом сомнении, так как кри тут же признались, что две недели назад они схватились с северной ветвью черноногих, но по счастливой случайности в этой стычке никто не погиб.

Исход переговоров решил Белый Волк, наш шаман, который твердо высказался за дружбу с кри. Совет наших старейшин тоже высказался за это. Как и всегда, слово Белого Волка оказалось самым мудрым. Принятое решение обрадовало всех, и в честь заключенного мира было устроено общее пиршество.

Во время пира один из наших старых воинов, Победитель Шести, сидел напротив воина кри и не спускал с него глаз. Этого кри звали Коричневый Мокасин. Он заметил, что на него пристально смотрят, но не подал виду. На его груди висело ожерелье из зубов бизона, и именно в это украшение Победитель Шести всматривался как зачарованный.

Под конец пиршества Победитель Шести спросил гостя: не сам ли он сделал это ожерелье? Кри засмеялся и, поглаживая пальцами зубы бизона, сказал хвастливо:

— Нет. Я отобрал его у воина черноногих. Убил его несколько лет назад в битве.

— Но разве мы кого-нибудь из ваших убили?

— Да, — ответил Коричневый Мокасин. — Одного кри и четырнадцать сиу. Они сражались на нашей стороне.

Победитель Шести вскочил с места и, задыхаясь от ярости, хотел броситься на воина кри. По ожерелью он узнал убийцу своего сына.

Возбуждение охватило всех и грозило перейти в кровопролитное столкновение, но наши старейшины сумели охладить горячие головы; они успокоили и Победителя Шести. Этот бывалый воин заявил, что для него важнее покой и счастье всего племени, чем личная месть. Закончив свою речь, он протянул руку Коричневому Мокасину в знак мира. Снова воцарилось доброе согласие, и с того момента ничто уже не омрачало взаимной дружбы.

Кри были так обрадованы хорошим исходом этой встречи, что попросили позволения идти вместе с нами в Монтану. Там они собирались заключить мир со всеми племенами, с которыми у них были споры и распри. Мы охотно согласились.

Не встретив нигде во время этого похода бизонов, мы снова повернули на юг. По пути, в качестве мирных посредников, наши группы наведались к сиу, гровантрам, хидатсам, шайенам и к подружившейся с нами группе кроу. Всюду давние враги оказывали воинам кри теплый прием и устраивали пиршества.

Только сиу однажды нарушили общее согласие. Наша группа прибыла как раз в то время, когда миссионеры с помощью американских солдат насильно отбирали у сиу детей и отсылали их в школы. Это насилие и

отчаянный плач детей привели в бешенство вождя сиу — Стоящего Быка. Охваченный гневом, он хотел прервать всякие мирные переговоры с племенем кри и начать с ними новую войну на полное истребление. Но рассудительные старейшины сумели восстановить спокойствие, и после долгой беседы мир был заключен.

Когда наш отряд посетил северную группу кроу, возникла опасность столкновения. Вождь кроу благожелательно принял прибывший отряд кри, но он, видимо, недостаточно крепко держал в руках самых горячих своих воинов. Молодежь племени вскоре после прихода отряда кри затеяла военный танец, окружила гостей тесным кольцом, чтобы никто из них не мог ускользнуть. Во время танца они держали оружие под одеялами, которыми были одеты. Можно с уверенностью сказать, что все это кончилось бы кровопролитием, если бы не здравый смысл, который проявил один из наших воинов — Два Броска. В молодости он был взят в плен кроу и через несколько лет вновь отбит нами. Два Броска знал язык кроу и сразу понял, к чему клонится дело. Рискуя жизнью, он вошел в круг танцующих и горячо стал доказывать им необходимость мира между племенами. Он пристыдил молодых кроу, заявив, что они заслужат дурную славу трусов, если предательски нападут на своих гостей кри, прибывших с единственной целью — установить согласие и прочную дружбу.

Вмешательство воина Два Броска помогло. Кроу прекратили танец и велели своим женщинам приготовить угощение, чтобы принять гостей как подобает.

Эти новые проявления дружбы ломали старые предрассудки и освобождали наши племена от варварского бремени вчерашнего дня. Индейцев теперь объединяла общая забота о близком будущем, тем более что натиск белых людей на охотничьи районы индейских племен все усиливался.

Возвращаясь к нашим друзьям кри, я должен заметить, что дружба с ними оказалась крепкой. Многие из них и поныне живут в долине реки К'Аппель, в канадской провинции Саскачеван.

Ко всем этим событиям я внимательно приглядывался, и хотя ум ребенка немногое мог понять из того, что происходило вокруг, зато позднейшие рассказы старших дополняли мне картину минувшего. Впрочем, во время летних переходов нас, детей, интересовали свои забавы, а в нашем лагере был настоящий рай для всевозможных игр.

Индейцы прерий, за исключением немногих, не умели еще читать и писать, поэтому устные повествования старших приобретали исключительное значение: они заменяли нам книги. Чаще всего это были рассказы о великих героях и необычайных их приключениях. Сидя у костра, мы слушали затаив дыхание, а потом в наших играх старались воспроизвести великие подвиги предков. Как и мальчики в Европе, мы играли в «индейцев», с той только разницей, что и прерии были настоящие и участники игр были «всамделишными» индейцами.

Разумеется, мы могли играть только во время длительных остановок. Чаще всего это были «битвы», которые мы разыгрывали, стараясь подражать старшим, и заканчивали их всегда танцем победы. Каждый мальчик проходил как бы школу войны и принимал участие в разных состязаниях: конном и пешем беге, стрельбе из лука, метании копья, зимнем плаванье в реке. Все эти игры и забавы были проникнуты духом соревнования, и цель была одна — закалить тело и душу. Трудно представить себе, как велика была физическая выносливость и ловкость даже пятилетнего индейца.

Я припоминаю сейчас мое первое зимнее купанье в реке. Это было на рассвете, в морозный день. Я еще спал. Неожиданно мой старший брат Сильный Голос вытащил меня из-под одеяла и силой потащил к реке, возле которой был раскинут наш лагерь. Мое отчаянное барахтанье ни к чему не привело. Ударом ноги Сильный Голос пробил тонкий лед и бросил меня в прорубь. Я подумал, что умираю. Купанье длилось всего несколько мгновений, потом мы вернулись в вигвам. Но я даже не схватил насморка.

Сильный Голос был старше меня на шесть лет, но нас связывала крепкая дружба, как и с двоюродным братом — Косматым Орленком. Однако в это утро я был так взбешен, что не мог спокойно смотреть на брата. Я пошел к отцу с жалобой.

— Маленький Бизон, — засмеялся отец, — ведь это я велел ему бросить тебя в воду. А знаешь для чего?

— Знаю. Потому что вчера я был непослушным…

— Что было вчера, нас сегодня не тревожит. Важно то, что произойдет завтра. Ты должен вырасти сильным воином. Купанье — не наказание. С этого дня ты будешь каждое утро купаться на рассвете в холодной реке.

— Хорошо, отец. Но этот Сильный Голос…

— Что «Сильный Голос»?..

Детское упрямство мешало мне преодолеть обиду. Отец посоветовал мне отплатить брату той же монетой: встать завтра раньше, чем Сильный Голос, и попотчевать его куском льда. Так я и сделал. Наутро первым побежал к ледяной проруби, вернулся оттуда с большим куском льда и засунул его под одеяло — прямо на голую грудь брата. Сильный Голос вскочил, оторопев от неожиданности, и в первую минуту готов был избить меня. Потом он рассмеялся, как и все другие в нашем вигваме. Купанье в проруби вскоре стало привычкой для меня и для моего пса Пононки. Мой верный четвероногий друг бегал за мною всюду, даже лез в ледяную воду реки.

Лагерь был общим для нескольких племен. Это благоприятствовало различным состязаниям молодежи. Мы соревновались в ловкости с детьми других племен, и это было одновременно школой послушания, хороших манер и достойного поведения. Предосудительные поступки или грубость карались немедленно и беспощадно. У нас завязывалась дружба, искренняя и верная, сохранявшаяся на долгие годы, а часто и на всю жизнь.

В эти счастливые месяцы радость наполняла мою ребячью душу, и для полного счастья мне не хватало только Косматого Орленка. Временами сердце мое сжималось от боли — я тосковал по двоюродному брату, который ушел от нас за своим отцом, Раскатистым Громом.

Повторяю, Косматый Орленок был самым лучшим моим другом и товарищем детских игр. Правда, у него были несколько коротковатые ноги и в ходьбе я всегда побивал его, зато в езде на коне он оказывался первым, а как стрелок из лука не имел себе равных. Мы словно приросли друг к другу и всегда держались вместе. Без него я был как без рук, без души. Сколько разных проказ придумывал Косматый Орленок, как весело умел он смеяться!..

Свою печаль я поверял брату Сильному Голосу, но он ничем не мог мне помочь. Обращался я и к отцу, всегда готовому прийти на помощь в трудную минуту.

— Отец, — спрашивал я у него, — когда же вернется Косматый Орленок?

— Не знаю, Маленький Бизон! — отвечал отец, хорошо понимавший мою тоску.

— Тогда мы сами поедем к нему! — с ребячьим нетерпением предлагал я.

Отец мягко улыбался и, положив руку мне на голову, тихо говорил:

— Мы не можем покинуть наше племя, дорогой сын. Я не знаю, где теперь Косматый Орленок…

— Он ездит по прерии с дядей Раскатистым Громом!

— С Раскатистым Громом?.. Но где он, твой дядя?

Видно было, что отца тоже тревожит долгое отсутствие брата.

То, что отец делил со мной мою печаль, приносило мне облегчение. Я выходил из вигвама ободренный и бежал к своим ровесникам. Это были хорошие ребята и с ними было неплохо играть, но все-таки ни один не мог заменить мне верного друга. Кто мог сравниться с Косматым Орленком! Кто мог так шалить, как он, так лихо мчаться на спине мустанга по прерии!

ПОД ЗВУКИ ВОЛШЕБНОГО БАРАБАНА

В ту весну я много думал о Белом Волке, нашем шамане. Я верил, что только он один может помочь мне в моих заботах и дать ответ на вопрос, который больше всего мучил меня. Ведь шаман знал все тайны жизни, значит, он должен знать, где сейчас Косматый Орленок и когда я его увижу.

Вигвам Белого Волка стоял несколько в стороне от нашего лагеря; он был большой и издалека бросался в глаза своей яркой раскраской. Рядом с изображением Белого Волка были разные цветные знаки, такие таинственные, что нас, детей, охватывала какая-то тревога, когда мы их рассматривали. Сколько раз я приближался к этому вигваму, чтобы заговорить с Белым Волком и спросить, нет ли вестей о Косматом Орленке! Но попытки эти кончались неудачей. Вблизи вигвама горло у меня пересыхало, и язык прилипал к нёбу; от волнения и страха я не в состоянии был произнести ни слова. Я очень стыдился своей слабости. Мне было хорошо известно, каким добрым человеком был Белый Волк, но сверхъестественная сила, которой он обладал, гасила мой порыв, и я… удирал прочь.

Вигвам Белого Волка сильно привлекал внимание и моего старшего брата Сильного Голоса и его друзей, но по совершенно другим причинам. Каждый индеец уже с юных лет мечтал стать шаманом — человеком с неограниченным могуществом, имевшим часто большее влияние на племя, чем сам вождь. В каждом более или менее многолюдном лагере было несколько вождей и множество членов совета племени, но только один шаман. И шаман оберегал свое достоинство и свои тайны, пожалуй, так же ревностно, как собственную жизнь. Он выполнял три обязанности: врачевателя, советника в сложных делах племени и духовного пастыря.

Шаман сам выбирал себе преемника. Обычно это был мальчик лет двенадцати — тринадцати, обладающий выдающимися физическими и духовными качествами. Преимущественно выбор падал на такого мальчика, который с детства был вожаком своих сверстников в играх и забавах и которому все легко давалось. Шаман обращался к родителям с вопросом, не желают ли они отдать ему сына. Это был большой почет для семьи и для самого избранника, и я не знаю случая, чтобы родители отказали шаману. Обучение и подготовка будущего шамана продолжались несколько лет, и это была суровая школа жизни.

Сперва шаман увозил ученика на полгода в безлюдные места Скалистых гор и там давал ему первые наставления. Самым важным в это время, говорил шаман, было обрести власть духа над телом. Для этого ученик должен был надолго отказываться от еды и учиться мужественно переносить боль. Из далекого путешествия он возвращался совсем другим — он уже не был прежним веселым товарищем своих ровесников.

У ребят этот будущий преемник шамана всегда вызывал изумление; мы чувствовали, что он уже владеет какой-то большой тайной, отделяющей его от нас, — тайной, которую он не поведает даже своим родителям. Такие поездки в пустынные места продолжались три года Тело мальчика становилось закаленным, как сталь, а сила воли была так велика, что любую боль он переносил, не дрогнув ни одним мускулом.

После такой подготовки начиналось настоящее ученье. Мальчик проникал в тайны врачевания, знакомился подробно с действием различных трав. Так как у наших отсталых народностей ничего значительного не происходило без так называемой «магии», то мальчик одновременно обучался разного рода заклинаниям, знахарству и «общению с духами». После многих лет ученья мне стало понятно, что во всем этом было много шарлатанства, но верно и то, что под такой сомнительной «наукой» скрывались и серьезные знания, помогавшие разгадывать тайны природы. Шаман прежде всего был превосходным знатоком флоры и фауны прерий, и это давало ему огромный перевес над другими людьми племени, так сильно зависящими в своей повседневной жизни от стихийных сил и самой природы. Например, шаман предсказывал, в каком месяце и где мы обнаружим больше всего зверей и животных. Очень редко бывало, чтобы такие предсказания не сбывались. Считалось, что это «сообщили» шаману «духи». Но, по сути дела, шаман умел делать из различных явлений природы правильные выводы.

Наиболее сильное впечатление из всего долгого обучения жреческому искусству производил на нас период «семи вигвамов», продолжавшийся семь лет. Шаман собственноручно воздвигал вигвам и помещал туда разнообразные предметы, необходимые для обучения будущего преемника. В вигваме ученик жил целый год и совершенствовался там в разных магических действиях, которые я сегодня назвал бы фокусами. По истечении года ученик проходил перед шаманом недельное испытание, которое должно было показать, насколько ученик овладел его искусством. После этого обучаемый переходил в другой вигвам, с другими священными предметами, и так в течение семи лет он завершал полный цикл жреческой «науки».

Побывав в пяти вигвамах, то есть спустя пять лет, юноша сдавал два испытания на умение вызывать «злые чары». При этом он должен был показать искусство произносить внушительные заклятья и даже призывать смерть. В противоположность распространенному среди европейцев мнению, что все без исключения шаманы и колдуны — злодеи, некоторые наши шаманы не были злыми людьми и не играли человеческими жизнями. Если же возникала (впрочем, очень редко) необходимость покарать кого-либо смертью, то чаще всего речь шла об устранении человека вредного, опасного Для жизни всей группы или всего племени.

Белый Волк был добрым шаманом, и то, что он оказывал положительное влияние на судьбы нашей группы, не подлежит сомнению. Но были и другие шаманы. Большая магическая власть над племенем нередко приводила такого шамана к злоупотреблению ею. Но даже там, где иные шаманы не проявляли злой воли, они все-таки были опорой тех, кто придерживался старого и враждебно относился к прогрессу.

Заклятия Белого Волка казались нам вершиной чародейского искусства и были неопровержимым доказательством его связи с невидимыми силами. Сегодня я объясняю это иначе. Сильное воздействие этих заклятий проистекало в значительной мере из настроения умов — ведь все безгранично верили в их силу. Но в конечном счете все объяснялось простыми причинами: шаман знал свойства различных трав, и искусство его основывалось на том, что он умел незаметно применять и исцеляющие средства и смертельные яды.

Мы частенько останавливались около вигвама Белого Волка и, затаив дыхание, с бешено бьющимися сердцами, вслушивались в раздававшиеся там необычайные звуки. С волнением различали мы удары колдовского барабана «митийявин»и предавались блаженной надежде, что в один прекрасный день шаман появится в нашем вигваме и выберет кого-нибудь из нас в ученики.

Шепотом нам рассказывали, что в вигваме шамана творились вещи, превосходящие человеческое воображение. Помню, какой ужас охватил нас, когда в полумраке вигвама, сквозь приоткрывшийся полог, нам удалось увидеть юношу с уродливым, искаженным лицом. Одна опухшая щека свисала у него, как тряпка, на нижнюю челюсть, веки были выворочены, как у оборотня, нижняя губа опустилась ниже подбородка. Матери говорили нам, что шаман проклял в этом юноше злого духа.

Были в племени старые женщины, которые умели отводить такого рода злые «чары», впрочем, с согласия самого Белого Волка. Они варили лекарственные растения и приказывали больному вдыхать пар. Вскоре бедняга начинал чувствовать что-то у себя на губах. Оказывалось, что это был волос. Когда его вытаскивали, опухшее лицо больного постепенно начинало принимать нормальный вид. Откуда брался этот удивительный волос, никто не мог сказать толком. Много лет спустя я встретил индейца-сиу, который испытал такие «чары», и он раскрыл мне тайну шамана. Это был действительно длинный человеческий волос, смоченный ядом и тайком всаженный в мундштук трубки, которую обычно курил этот сиу. Из мундштука волос с ядом попал в рот. Я уверен, что многие «чудеса» наших шаманов можно объяснить таким же образом.

В ту памятную весну, когда я так жаждал поговорить с Белым Волком о Косматом Орленке, мне довелось неожиданно столкнуться со шаманом. Встретил я его на берегу реки. То был мой первый и последний разговор с этим незаурядным человеком.

Я сидел один вблизи нашего лагеря на реке и ловил рыбу на удочку, сделанную мне старшим братом Сильным Голосом. Внезапно сзади послышались шаги. Я обернулся и увидел Белого Волка. Он пришел за водой для своих таинственных дел. Я остолбенел, когда он очутился со мной рядом. Должно быть, Белый Волк заметил мой испуг — он ласково погладил меня по голове и сказал приветливо:

— Ловишь рыбу, Маленький Бизон?

Круги пошли у меня перед глазами; я не мог вымолвить ни одного слова.

— Здесь нет рыб… — так же ласково продолжал шаман. — Пойдем, я покажу тебе, где они есть.

Я машинально вытащил удочку, забрал червей и поплелся за Белым Волком. Мы отошли недалеко, всего на несколько шагов.

— Попробуй тут! — показал шаман на одно место у берега, внешне ничем не отличающееся от прежнего.

Тем временем я кое-как пришел в себя и почувствовал прилив смелости. Крепко ухватив шамана за кожаный мокасин, я поднял на него взгляд. Высоко надо мной светились его выразительные глаза. Я говорил что-то, но из моего горла вырывалось лишь бессвязное бормотанье, и только одно имя прозвучало отчетливо:

— Косматый… Орленок…

Белый Волк понял все. Лицо его вдруг омрачилось. Большие его руки обняли меня мягким движением, и я услышал озабоченный голос:

— Не спрашивай меня, Маленький Бизон. Не спрашивай об Орленке

Уходя, Белый Волк ласково похлопал меня по спине и дружелюбно добавил:

— Налови много рыбы!

Я не понял, почему Белый Волк так опечалился, когда я спросил о Косматом Орленке. Ведь это был мой друг. Спазмы сдавили мне горло. Я был обижен на шамана…

Рыба теперь клевала как завороженная. Я вытаскивал одну за другой, словно они сами лезли на крючок… Я удил и удил не переводя дыхания, но слезы застилали мне глаза, и я уже не различал ни берега, ни реки, ни удочки, ни рыб…

УДАРИЛ ГРОМ

Двигаясь на юг, наша группа давно уже перешла Молочную реку и несколько дней стояла лагерем в долине ручья, под названием Раковинный. Затем мы снова приблизились к подножию Скалистых гор. Прерия в этой части Монтаны была очень холмистой. Пользуясь долгой стоянкой, ребята устраивали прогулки верхом, нередко удаляясь от лагеря на много километров.

Однажды во время такой поездки мы заметили далеко на юге всадника, галопом мчавшегося по направлению к нам. Как раз в эти дни взрослые предупреждали нас, чтобы мы были особенно осторожны. Принадлежащая к племени кроу группа Окоток, которая всегда была враждебна нам, теперь особенно вызывающе держала себя и готовилась к каким-то враждебным действиям. Мы не имели при себе никакого оружия, за исключением детских луков и ножей, и поэтому решили удирать в сторону лагеря.

Но всадник догонял нас. Когда он подъехал ближе, один из старших ребят, обладавший острым зрением, узнал его. Это был Стремительный Поток, молодой воин нашей группы. Несколько месяцев назад, к концу зимы, после памятного столкновения во время военного танца, он отделился от нас вместе с моим дядей Раскатистым Громом. Мы придержали коней, чтобы дружески приветствовать его, но он, не останавливаясь, крикнул:

— Где лагерь?

Мы показали направление и помчались за ним.

Неожиданное появление Стремительного Потока и его бешеная скачка взволновали нас. Старшие ребята засыпали его вопросами. Он отделывался от них отрывистыми, ничего не значащими словами. Мы догадались, что случилось какое-то несчастье. Я подогнал коня к Стремительному Потоку и крикнул:

— Где… Косматый… Орленок?

— Умер! — прокричал воин.

От быстрой скачки у меня шумело в ушах, поэтому мне показалось, что я плохо понял воина.

— Где он? — повторил я.

— Умер!.. — заорал Стремительный Поток, повернув ко мне лицо. — Убит…

Теперь я расслышал и закричал изо всех сил:

— Зачем ты так шутишь?

— Глупыш, я не шучу! Убит…

Этот первый в жизни жестокий удар я почему-то принял поразительно спокойно. Только спустя несколько мгновений в моем воображении ярко встала картина нашего расставания: я с луком в руках и Косматый Орленок, уходящий от меня к своим родителям. Ноги его были коротковаты, и это делало его немного похожим на неуклюжего медвежонка… Вспомнилась и та печаль, которая охватила меня, когда Косматый Орленок исчезал из моих глаз. Исчезал насовсем… Исчез! Убит!..

Весь дальнейший путь я уже ни о чем не думал. Здоровая натура ребенка как бы погрузила все в успокаивающий мрак. Только крепче пришлось держаться за гриву коня, чтобы не свалиться в сумасшедшем галопе.

В лагере немедленно созвали совет племени. Мы узнали подробности происшедшего. Воины племени кроу, из неспокойной группы Окоток, напали на отряд Раскатистого Грома, когда он расположился лагерем у подножия Скалистых гор. Слухи о враждебности Окоток, к сожалению, не были выдумкой. Но, что всего примечательнее, среди кроу оказались белые люди — возможно, Рукстон и его шайка. Им понадобились лошади. И тут нападавшим неожиданно повезло: они захватили всех лошадей — свыше ста, — за исключением одной, на которой Стремительный Поток прискакал к нам.

Когда нападающие стали захватывать лошадей, люди из отряда дяди проснулись и дали отпор кроу. Но воинам Раскатистого Грома не удалось даже выступить из лагеря. Их встретил убийственный огонь винтовок: это была засада белых. Несколько наших пали, остальные вынуждены были отступить, а тем временем кроу под прикрытием сильного огня поспешно угоняли лошадей. Погибли четыре наших воина, одна женщина и… Косматый Орленок. Как погиб мальчик, никто не знал. Возможно, что в сутолоке бросился к лошадям и в это время пуля настигла его. Скрытые в ночном мраке белые стрелки били по каждому, кто попадал на мушку.

Нападение произошло два дня назад более чем за сто километров от нас. Раскатистый Гром и его люди не могли пуститься в погоню из-за отсутствия лошадей. Они укрепились в лагере. Но до отъезда Стремительного Потока никто на них не нападал. Видимо, грабителям нужны были только лошади.

Совет наших старейшин продолжался недолго. Решено было отбить награбленное и дать кроу хороший урок. Немедленно принялись сворачивать лагерь, и уже через два часа мы выступили.

Быстрота передвижения индейских племен всегда вызывала беспокойство и удивление врагов. Благодаря этой быстроте индейцы прерий в течение десятков лет затяжной войны успевали вовремя оказывать сопротивление медлительным войскам Соединенных Штатов. В нашем лагере было много дряхлых старцев, грудных младенцев и много всякого имущества, не говоря уже о сделанных из бизоньих шкур покрытий для вигвамов. Все это было навьючено на коней или уложено на травуа — походные носилки, которые одним концом привязывались к седлу, а другим концом волочились по земле.

Мы ехали всю ночь и так быстро, что на рассвете уже были у цели. Дядю и его людей мы застали невредимыми.

О большой деликатности наших людей говорило поведение вождя Шествующей Души и шамана Белого Волка по отношению к моему дяде. К нему, который сам порвал с нами и был виноват в происшедшем несчастье, отнеслись как к равному: никто не упрекал его, никто даже словом не упомянул о прошлом. Все вели себя так, словно только вчера по-хорошему распростились с ним.

Я стоял возле отца во время встречи братьев. Раскатистый Гром был явно смущен, даже я заметил это. Дядя неуверенно подошел к отцу и крепко пожал ему руку. Говорил он тише, чем обычно:

— Была туча надо мной. Я сам навлек ее на себя.. Ударил гром…

— Тучи эти, — мягко прервал его отец, — недолговечны, брат: ветер всегда развеет тучи. А после них появится светлое небо.

— Но вред, который причинил гром, остается: здоровый маленький дубок сломлен.

— Не в наших руках изменить это, брат… Такова судьба всех людей. На каждою падет молния, которая ему предназначена. Один дубок сломлен, но рядом растут другие.

Я был тогда еще мал, но и мне стало понятно, о ком шла речь. Отец и дядя говорили о Косматом Орленке. Я злился на них за то, что они так спокойно беседовали о его смерти, — сам я чувствовал, будто мне кто-то вонзил в грудь отравленную стрелу. О смерти друга я не смог бы сейчас сказать ни слова.

Дядя, оказывается, не тратил времени даром. Он послал по следу врагов своих разведчиков, которые хоть и шли пешком, но узнали многое. Выносливые, как антилопы, они шли за врагами много часов без отдыха. Выяснилось, что кроу вышли из предгорий в открытые прерии и направились на юго-запад, видимо, в сторону форта Бентон. Это был единственный в окрестности большой форпост американцев на реке Миссури; он находился в трехстах километрах от нас. С кроу по-прежнему ехали белые. Как оказалось, это действительно была шайка Рукстона. Она, должно быть, собиралась продать в форте Бентон украденных лошадей. Форт, расположенный, так сказать, на границе «цивилизации», был в те времена оживленным торговым центром.

К нашему счастью, грабители не очень спешили. Они считали, что мой дядя не сможет преследовать их. Уверенные в своем численном перевесе, они много и беззаботно охотились по пути. Догнать их не стоило большого труда.

Исконный наш обычай требовал: перед тем как отправиться на битву, надо получить добрый совет от невидимых сил и выслушать предсказания о результатах военного похода. Происходило это по давно установленному церемониалу. Вождь шел к шаману и приносил ему в дар трубку. Если шаман принимал ее и закуривал, это свидетельствовало о том, что он берет на себя ответственность за судьбу похода и обязуется сопровождать воинов во всех сражениях. Вождь перечислял имена добровольцев — у индейцев никогда никого не принуждали участвовать в наступательных военных действиях. Потом шаман предлагал вождю прийти на следующую ночь для дальнейшего совещания.

После ухода вождя шаман вступал в общение с духами и узнавал от них о том, какая судьба ожидает воинов. Если он получал знамение, что врагов погибнет много, больше, чем наших, то поход получал благословение. Как видно из этого, шаман принимал на себя исключительную ответственность перед племенем и именно он решал, быть войне или нет.

На этот раз все обряды выполнялись поспешно: дело шло о погоне за бежавшим врагом. Уже через несколько часов после прибытия в лагерь Раскатистого Грома шаман Белый Волк заявил, что поход будет иметь полный успех: врагов погибнет восемь человек, а наши все уцелеют. Людей охватила радость, и к выступлению стали готовиться всем лагерем. Воины, выделенные для битвы, должны были уйти вперед только тогда, когда мы приблизимся к стоянке врагов. Группа оставалась на месте еще несколько часов, чтобы дождаться наступления ночи и в сумерки выполнить самый важный обряд — «пророчество бизоньего черепа».

Обычно для этого требовалась голова только что убитого бизона. Но за несколько часов, которые оставались до похода, трудно было добыть бизона, поэтому удовольствовались старым черепом, найденным в прерии.

На закате солнца череп положили на то место, где стояли вигвамы лагеря, теперь уже свернутые и навьюченные на коней. В нескольких шагах от черепа уселась в круг вся наша группа, за исключением тех, кто был послан на отдаленные посты сторожить лагерь. Даже детям было разрешено присутствовать на церемонии, только нас поместили вне круга, позади взрослых.

Белый Волк сел около черепа и начал петь заклинания. Приближалась ночь, только на западе еще горела светлая полоска. На ближних холмах, как бы вторя песне шамана, тоскливо завыли степные волки — койоты. Кончив песню, Белый Волк обратился к собравшимся воинам и велел им как можно пристальнее вглядываться в череп бизона. Если голова подаст знак, они должны благодарить духов за хорошее предсказание. В полумраке едва виднелось на земле светлое пятно черепа.

Когда Белый Волк затянул вторую песнь, из глазниц черепа бизона посыпались искры. Череп начал раскачиваться, как голова зверя, только что раненного пулей. Дым повалил из ноздревых отверстий, из черепа раздалось мычанье.

Мы, дети, во время этого обряда замирали от страха Но когда череп изверг искры, да еще стал мычать и раскачиваться из стороны в сторону, мы закричали от ужаса и, как обезумевшие, бросились врассыпную. Старшие погнались за нами и переловили нас по одному. На обратном пути в лагерь они успокаивали нас: нечего, мол, бояться — череп бизона обещал удачный поход. Матери добродушно подсмеивались над нашим страхом и шутливо называли нас «маленькими девчонками». Обижаться не приходилось: мы заслуживали этого.

Я должен еще раз подчеркнуть: то, что в те времена казалось нам сверхъестественным и таинственным, теперь может быть объяснено. В глазницы черепа шаман, наверно, вложил какие-нибудь фосфоресцирующие корешки и в наступившей темноте мог незаметно раскачивать череп при помощи конского волоса. А то, что Белый Волк обладал способностью чревовещания, теперь для меня совершенно ясно; не сомневаюсь, что мычанье издавал он. Конечно, его можно упрекнуть в том, что он так дурачил нас своими «чарами». Тогда мы были еще глубоко суеверны, и только такими фокусами шаман мог поддерживать свое постоянное влияние на племя. Сегодня я все это понимаю, но в ту ночь «чары» Белого Волка произвели на меня непередаваемое впечатление. И какой страх тогда испытали мы!

Вскоре группа выступила в путь. Воинственный пыл наполнял сердца всех. Уверенность в победе и мужество сопутствовали нам в походе. Этого, видимо, и добивался Белый Волк.

МОЯ ПЕРВАЯ БИТВА

Мы ехали ночь, день и снова ночь. Лишь после этого нам дали двухчасовой отдых. На утро третьего дня вождь принял все меры предосторожности. Враги были близко. Костров не зажигали, расположились в долине. На вершины холмов поднимались только разведчики. Во время похода они все время шли впереди и возвращались к нам лишь с известиями. Кроу старались оставлять после себя как можно меньше следов, но, несмотря на это, даже я в некоторых местах сумел их различить и стал считать себя опытным воином.

Местность изменилась. Было меньше холмов, прерия стала ровнее, но зато ручьи и реки вырыли здесь глубокие овраги. В одном из таких оврагов и был обнаружен лагерь противника. Кроу, как видно, собирались здесь пасти лошадей не один день: из деревянных жердей они соорудили ограду, где ночью собирались держать лошадей.

Группа остановилась в небольшой котловине, километрах в десяти от лагеря кроу. В этом укрытии ждали весь день. Никого не посылали на охоту, питались мясом убитой лошади.

День был солнечный, ночь обещала быть звездной. С наступлением темноты всем лагерем тронулись в путь, чтобы подойти еще ближе к стоянке кроу. Выделенные для боя воины были уже наготове. Ребята собирались поднять плач — им велели все время оставаться в лагере, а это не могло прийтись по вкусу. Наконец отцы уступили. Мальчикам было позволено идти за воинами на определенном расстоянии. Назначили взрослого воина следить за нами, но раньше подробно объяснили, как вести себя во время сражения. Среди ребят я был самым младшим.

После ужина вождь приказал воинам и нам выкупаться в реке. Мы изо всех сил терли себя песком, чтобы уничтожить запах съеденной конины. Дело в том, что лошади не переносят запаха собственного мяса, особенно конского жира: учуяв его, они становятся совершенно бешеными и с ними тогда невозможно справиться. А мы хотели отбить наших лошадей тайком, незаметно.

Я был еще слишком мал, чтобы понимать все подробности плана нападения на лагерь кроу. Знал только, что загон, куда враг согнал лошадей, находился у реки, названия которой теперь уже не припомню. Тут же, неподалеку от загона, в низине, стояло несколько вигвамов. Два из них, ближе к загону, занимали Рукстон и его белые сообщники, в остальных разместились кроу и их семьи. Наш план заключался в том, чтобы снять жерди загона со стороны речки и через нее угнать лошадей — как своих, так и неприятеля. Стычки с кроу мы не хотели, но половина наших воинов, имевших ружья, должны были притаиться на холмах над лагерем врагов и, в случае если кроу проснутся, осыпать оба вигвама Рукстона градом пуль. Важно было держать под ударом прежде всего американцев, которые были хорошо вооружены.

Мы, ребята, пошли за отрядом, которому предстояло захватить лошадей. После ухода со стоянки много хлопот причинили нам собаки. Они чуяли, что предстоит что-то необычное, и потому рвались за нами. У каждого из нас было по одному, а то и по два любимца. Нашим матерям пришлось привязать собак в вигвамах. Мой Пононка, по волчьему обычаю, завыл на прощанье.

Около полуночи старый воин привел нас на берег речки, протекающей неподалеку от вражеского лагеря, и велел всем укрыться в прибрежных зарослях. По условленному сигналу — двукратный громкий вой волка — мы должны были бежать в сторону нашей стоянки. Среди ребят находился Сильный Голос. Он все время держал меня за руку, чтобы я не потерялся в темноте. Это прибавляло мне смелости.

Мы лежали напротив загона для лошадей, совсем близко. Призрачный свет звезд позволял нам различать очертания загородки; немного дальше возвышались более светлые треугольники вражеских вигвамов. Временами до нас доносилось тихое ржанье коней за изгородью.

Видимо, со стороны реки кроу не выставили ни одного часового. Вскоре мы заметили наших воинов, ползущих к загородке. Время от времени мы осторожно шелестели листьями зарослей, чтобы лошади слышали этот шелест и не пугались присутствия чужих людей. То один, то другой воин потихоньку приподнимался и показывался лошадям. Потом мы увидели, как воины начали разбирать изгородь.

В лагере врага среди вигвамов залаяли собаки. Принимались они лаять часто, но не злобно. Тогда наши разведчики, притаившиеся на соседних холмах, начали подражать визгу и вою койотов, чтобы кроу думали, будто их собак беспокоит близкое соседство степных волков.

В одном вигваме заплакал ребенок. В котловине было так тихо, что мы расслышали даже голос матери, убаюкивающей дитя. Один из наших ребят, десятилетний Ровный Снег, вполголоса хвастливо заметил:

— Жалко, у меня нет ружья. Я бы сразу утихомирил этого щенка!

Воин, приведший нас, резко остановил его, но Ровный Снег заговорил еще громче:

— А что, не смог бы я влепить пулю в него?

Воин подошел к мальчику, закрыл ему рот рукой и грозно прошипел:

— Молчи, сопляк, а то я сейчас свяжу тебя! Оставлю на добычу кроу, если не успокоишься!..

Это помогло. Ровный Снег умолк. Воцарилась тишина.

И тут мы увидели, как первые лошади стали выходить из пролома в загородке. Табун подошел к реке, и лошади спокойно начали пить воду. Уже самый их вид заставлял бешено колотиться наши сердца. Мы хотели что-то делать, нам трудно было усидеть на месте.

После первой группы лошадей появились другие. Но они были уже не так спокойны, к реке подбегали рысью и испуганно ржали. Десяток лошадей, другой… темная масса сбившихся крупов… Топот раздавался все громче, лошади уже мчались, все ускоряя бег…

Тревога! Кто-то в палатке кроу поднял крик. Ему ответили другие голоса. Вражеский лагерь сразу ожил.

До этой минуты тишина царила и на соседних холмах. Внезапно яркая вспышка озарила ночь, и воздух дрогнул от множества выстрелов. Это наши сверху стреляли по вигвамам Рукстона, чтобы облегчить угон лошадей тем, кто находился в котловине. Началась невероятная суматоха. Американцы и некоторые кроу стали отстреливаться. А тем временем лошади уже переправились через реку, подгоняемые нашими воинами.

Нам, мальчишкам, тоже хотелось хоть чем-нибудь отличиться. Мы орали во все горло, посылая врагам проклятия. В ответ пули начали свистеть и над нашими головами. Это еще более подстегнуло нас. Но тут вмешался старый воин.

— Глупцы! — вполголоса крикнул он. — По вашему писку враги узнали, что вы просто молокососы… Глупцы, бегите!

Он бесцеремонно начал хватать нас за шиворот и силком гнать из опасного места. Яростная стрельба не затихала. Мы были уже далеко, но звуки боя все еще долетали и сюда. Матери встретили нас не без тревоги. Их заботу мы воспринимали как посягательство на нашу честь — мы совсем не хотели быть маменькиными сынками. Но мальчишеский протест смягчил сопровождавший нас воин. Он рассказал встревоженным женщинам, как враги открыли усиленный огонь по тому месту, где мы сидели. Моя мать с нежностью посмотрела на меня и сказала:

— Это была твоя первая битва, Маленький Бизон, настоящая битва! Ведь пули свистели возле тебя?

— Да, мать! — подтвердил я, а сердце мое ширилось от сознания собственного геройства.

— Жаль только, что тебе нечем было воевать, да?

— Как это так, мать? Я воевал!

— Воевал?

— Я что было сил кричал: «Подлые трусы, я вам кости поломаю!»

— Ну? И что из этого получилось?

— Ого, получилось очень хорошо!

— Что же?

— От страха они плохо стреляли! Не могли попасть ни в одного из нас. Разве не ясно?

Мать как-то странно и таинственно улыбнулась.

— Ясно одно, — ответила она: — что ты будешь таким же великим говоруном, как и воином…

Чувствовалось, что она чего-то не договаривает. Я посмотрел ей прямо в глаза:

— Ты не веришь мне?

Вместо ответа мать обняла меня и долго прижимала к груди.

После двух бессонных ночей мне страшно захотелось спать. Так хорошо было у материнской груди, что сон совсем сморил меня, но я преодолел его и мужественно вырвался из ее объятий.

Пригнали добытых лошадей. Они уже были спутаны и не могли убежать. Мы насчитали их больше сорока. Но оказалось, что это не наши лошади, да и вообще это была только незначительная часть табуна, находившегося в лагере кроу. Предусмотрительный враг за первой загородкой устроил вторую, побольше; в ней и содержались лошади Раскатистого Грома. Увы, наши воины этого не знали, и в их руки попали только сорок голов, оказавшихся во внешнем загоне. Но нас устраивала и эта добыча, тем более что лошади оказались неплохими.

Было еще темно и далеко до рассвета. Вернулись воины, которые вели огонь с холмов. Их переправа через реку была нелегкой; они хотели поджечь вражеский лагерь, но противник держался крепко и не допустил этого. Зато в качестве трофеев наши принесли двух убитых американцев, одного павшего кроу и одного тяжелораненого, который через час умер. Пока раненый находился в сознании, Два Броска старался выпытать у него побольше сведений. То, что он узнал, вызвало общее возмущение.

Оказывается, кроу вначале и не думали выступать против нас. Рукстон долго уговаривал их — обещал, грозил, спаивал, — и в конце концов они уступили ему. Кроу согласились выкрасть для него наших лошадей, которых он хотел продать, как мы и предполагали, в форте Бентон. Итак, кроу были только орудием, а он, Рукстон, — злым духом и источником стольких несчастий.

С нашей стороны никто не погиб, но несколько человек получили легкие ранения. Наш шаман Белый Волк тоже был ранен и не совсем обычно. Пуля попала ему в самую грудь, но даже не поцарапала тела: она ударила в роговой черепаший панцирь, который шаман носил на груди. Панцирь только треснул. Однако сильный удар в грудь вызвал у Белого Волка кровотечение изо рта, и оно продолжалось несколько часов.

От нашего временного лагеря до стоянки врага было всего пять километров. Наша группа не ожидала никакого нападения со стороны ошеломленных кроу, но осторожность требовала, чтобы мы поскорее уходили отсюда. Все уже было готово к походу. И вдруг кто-то заметил, что нет одного из лучших наших воинов, Ночного Орла. Он был в отряде, который с холмов стрелял по врагу, а потом вместе с другими старался поджечь лагерь кроу. В последний раз его видели у реки. С того момента он исчез.

До рассвета оставалось еще несколько часов. Вождь Шествующая Душа приказал дожидаться: а вдруг Ночной Орел еще вернется? Но он не возвращался.

Весь лагерь ждал в угрюмом молчании. Время уходило. Все решили, что Ночной Орел убит и тело его лежит где-нибудь вблизи вражеского лагеря. Возникли всякие догадки и предположения. Старые воины собрались вместе и о чем-то стали совещаться. Потом плотной враждебной толпой они двинулись к Белому Волку.

Белый Волк все еще сидел на земле. Кровь, не останавливаясь, сочилась из его рта. Воины окружили его, и один из них гневно сказал:

— Белый Волк, ты был великим шаманом! Ты поклялся нам, что мы поразим восемь врагов, а их погибло только четыре.

Белый Волк должен был сплюнуть кровь, чтобы ответить. Он сказал хриплым голосом:

— Откуда ты знаешь, что их погибло только четыре?

— Можешь пойти в кусты и посмотреть. Они лежат там. Больше четырех не насчитаешь…

— А откуда тебе ведомо, что в лагере врага не лежат еще четыре?

На это трудно ответить. Воин уже мягче произнес:

— Этого я не знаю…

Но толпа все еще стояла неподвижно и угрюмо. В темноте она казалась грозной черной стеной.

Через минуту другой воин продолжал обвинять Белого Волка:

— Ты обещал нам, что в этом походе мы не потеряем никого, и ошибся!

— Невидимые силы не ошибаются!

— Мы потеряли одного: погиб Ночной Орел.

— Не погиб!

— Где же он?

— Придет!

— Почему же он не пришел до сих пор? Он погиб, Белый Волк, погиб! — крикнул воин.

Другие стали вторить ему. Даже женщины стонали:

— Погиб Ночной Орел!

— Конечно, погиб!

— Нас обманывают!

Белый Волк медленно встал. Когда он выпрямился, нам показалось, что ростом он много выше всех воинов.

— Люди племени черноногих! — громким, на этот раз звучным, как металл, голосом сказал он. — Помните одно: невидимые силы никогда не ошибаются! Невидимые силы никогда не обманывают!

Под воздействием этих твердых, решительных слов все умолкли. Только через несколько минут кто-то крикнул из последних рядов:

— Это правда, что невидимые силы не ошибаются! Но ошибаться может шаман, если притупился его слух и он не слышит того, что говорят невидимые силы!

— Да, это правда! Виновен шаман! — послышалось с разных сторон.

— Белый Волк! — продолжал первый воин. — Мы все твои друзья, а не враги. Мы тебе советуем искренне: уйди на несколько недель в тайные места, укрепи свою чародейскую власть. Мы советуем тебе это для пользы племени!

— Нет, — крикнул шаман, — власти я не потерял!.. — Потом добавил еще более звучным голосом: — Говорю вам, Ночной Орел жив! Он вернется!

И в голосе его звучала непреклонная сила.

Теперь уже никто не хотел спорить. Бунт воинов угас. Покачивая в раздумье головой, люди расходились. Лагерь все ждал. Напрасно! Светлая полоска на востоке предвещала близкое наступление дня. Пора было уходить…

ПРИСЯГА БОЛЬШОМУ РОГУ

В последние минуты нашей стоянки на памятном месте, где Белый Волк предсказал возвращение Ночного Орла, я совершил поступок, который потом вызвал во мне самое сильное душевное потрясение, какое я помню за все детские годы. Даже еще сегодня, спустя столько лет, меня сжигает стыд при воспоминании об этом давнем событии.

Никто в эту ночь не спал в нашем лагере, за исключением младенцев. Все сидели угрюмыми, молчаливыми группами и ждали Ночного Орла. В этом общем молчании было что-то зловещее. Все думали об одном и том же. Даже меня, малыша, захватило это общее настроение, и в детской головенке вертелись самые фантастические, отчаянные замыслы. Боль по поводу утраты любимого друга, Косматого Орленка, поднялась во мне снова, с еще большей, чем прежде, остротой.

Трупы четырех врагов лежали неподалеку, среди кустов. Они были совершенно обнажены, но не изуродованы. Еще совсем недавно воины применили бы старинный обычай скальпирования. Кожа, снятая вместе с волосами с головы убитого врага, считалась военным трофеем. Но теперь совет старейшин племени, после короткого, но бурного обсуждения, решил отказаться от варварского обычая. Сказывались новые веяния.

Я тихо сидел возле нашей семьи, погруженный в думы о Косматом Орленке. Мысли мои вдруг начали вертеться вокруг маленького лука, подаренного мне другом при расставании. Лук должен был стать моим, если Орленок не вернется.

В эту ночь ожидание казалось вечностью. Соскучившись, я полез в свой мешок, притороченный к седлу коня, вынул лук Косматого Орленка и несколько стрел — обыкновенных стрел, сделанных из твердого тростника и заостренных на конце. Новая волна тоски и гнева захлестнула мое сердце. Мне хотелось действовать. Я чувствовал, что должен отомстить за смерть друга. А там, невдалеке, лежали трупы четырех врагов, которые, возможно, были убийцами Косматого Орленка. И тут мне в голову пришла мысль: пронзить их сердца стрелами из его лука…

Я ползком добрался до кустов и отыскал трупы. Натянув до отказа лук, я старательно прицелился. Стрела пронзила сердце одного из врагов. Так я поступил и с другими.

Вот-вот все должны были тронуться в путь, и я думал, что никто не заметит моего поступка. Но кто-то из взрослых еще раз подошел к убитым и сразу поднял тревогу. Начался переполох. Старшие воины толпой сбежались к месту происшествия и при свете факелов тщательно осмотрели тела. Громко выражая свой гнев, они прямо назвали это дело позором для всего племени. Я ничего не понимал… Всем было ясно, что стрелы ребячьи, но кто их пустил, оставалось загадкой. Я слышал, как люди требовали, чтобы виновный признался в позорном поступке. Все были так разгневаны, что я не посмел проронить ни слова.

Вдруг было названо имя Ровного Снега: кто-то припомнил, что этот мальчик несколько часов назад, во время нападения на вражеский лагерь, хвастался, что мог бы убить младенца кроу. Он уже получил от своего отца строгий нагоняй, когда вернулся домой. Пустое и глупое хвастовство Ровного Снега навлекло теперь на него подозрение.

— Признавайся, Ровный Снег, — требовал наш вождь Шествующая Душа, — ты это сделал?

— Не делал я ничего!.. У меня даже лука нет… и стрел нет… Это не я!

— Может быть, ты взял у другого?

— Не брал!

— Ровный Снег! Если ты лжешь…

— Не лгу, не лгу!..

Во время этого допроса до того скверно было у меня на душе, что я до боли стискивал зубы, лишь бы не выдать себя. Я струсил. Меня напугало гневное возмущение людей, причины которого я все-таки не мог понять. Я прятался за спины родителей и молчал.

Враги — как предполагали наши воины — будут искать убитых и, конечно, найдут их. Наш вождь считал крайне важным, чтобы все в прериях знали, что мы, черноногие, стали на путь отказа от варварских обычаев и чтим останки павших врагов.

Мне было очень тяжело. Понимая, что помешал замыслу наших старейшин, я почему-то не жалел о совершенном поступке. Своим детским умом я не мог постичь, что сделал позорное дело. Считая себя близким другом Косматого Орленка, я, как мне казалось, поступил так, как подсказывало сердце индейца, и потому говорил себе: «Пусть другие думают что хотят!»

Тем временем небо на востоке начало бледнеть и наступило время отправляться в путь. Наш вождь и Белый Волк, хотя и очень ослабевший от потери крови, но сохранивший прежнюю ясность ума и быстроту решений, послали куда-то четырех разведчиков, дав им важное поручение. Во главе был поставлен опытный воин Орлиное Перо, владевший английским языком. Как потом оказалось, Орлиное Перо и три его спутника должны были следить за врагом и немедленно уведомить нас, если бы Рукстон и кроу стали нас преследовать. Если же грабители направились в форт Бентон, — а это было всего вероятнее, — наша группа должна была опередить врага и доложить коменданту форта об учиненной Рукстоном краже. Мы не сомневались, что таким образом нам удастся вернуть украденных лошадей.

К восходу солнца группа была уже далеко. Она поспешно двигалась на северо-запад, в направлении, противоположном тому, в котором пошли Рукстон и кроу.

У меня еще не было собственного коня, и потому я ехал вместе со старшим братом на его коне. Мать подъехала к нам и рассказала забавную сказку о хитром зайце, который все время обманывал разных зверей и некоторое время извлекал из этого пользу, но в конце концов погиб глупой смертью из-за своей лжи.

Родители и все старшие часто рассказывали нам сказки и предания. Так нас знакомили с традициями и историей племени — это была наука, которую постепенно усваивали все молодые индейцы. Но обычно делалось это на стоянках, возле костра, поэтому меня немножко смутило, что мать так долго рассказывает мне сказку во время поспешной, да еще и очень трудной езды. Не было ли в этом какого-то тайного смысла?

— Ложь и сокрытие правды, — говорила мать, — это самый большой позор. Это самый омерзительный род трусости!..

На закате солнца воины разбили лагерь для ночной стоянки. Под защитой сильной охраны люди наконец могли как следует отдохнуть после стольких бессонных ночей. Едва сошли с коней, как отец подошел ко мне и мягко сказал:

— Где твой лук и стрелы, Маленький Бизон?

— В мешке… — угрюмо ответил я.

— Принеси их!

— Отец, но у всех ребят есть луки и стрелы! — прохрипел я с плохо скрытым ужасом.

— Да, я знаю, знаю… — усмехнулся отец. — Мы с тобой пойдем в прерию, немножко поохотимся на сусликов…

Мы пошли. Сусликов поблизости не было, и я стрелял по птицам.

Такого рода упражнения под надзором опытных воинов тоже входили в систему воспитания молодежи, но меня снова удивило, почему отец выбрал как раз этот вечер, когда мы и так сильно измучены.

На обратном пути отец рассказал много прекрасного о своем отце и моем дедушке Резвом Медведе. Дед был славным воином, а кроме того, отличался исключительной честностью, которая вошла в поговорку. Эта благородная черта снискала ему общее уважение, и он был любим всеми.

— Быть правдивыми и похожими на деда, — сказал отец, — это наш прямой и почетный долг.

Дольше я уже не мог выдержать. Чувство вины невыносимо терзало меня, на сердце словно лег огромный камень. Отец всегда проявлял ко мне столько доброты и был таким же близким моим другом, как и Косматый Орленок, только взрослым. Я сгорал от стыда, что утаил от него правду. Я хотел признаться в этом.

— Отец…

— Тихо! — прервал он меня, гладя по голове. — Тихо, Маленький Бизон! Не надо. Я знаю всё…

Разговор оборвался, и мы уже больше не возвращались к этому вопросу.

На следующий день, после долгой и быстрой езды, мы остановились на ночлег задолго до заката солнца. Возбуждение по поводу таинственных стрел не утихало. Наоборот, над Ровным Снегом все еще тяготело тяжелое подозрение, и в этот вечер должно было состояться нечто вроде суда. Собственно, это был не суд, а скорее церемония принесения клятвы-присяги перед Большим Рогом Это была самая торжественная клятва в нашем племени. Достоверность слов того, кто давал ее, уже нельзя было подвергать сомнению. Лживая же клятва влекла за собой немедленную смерть для лжеца.

Братство Большого Рога состояло из двадцати пяти самых выдающихся воинов, избираемых пожизненно из всех групп племени черноногих. Это был верховный орган, решавший самые важные вопросы морального порядка. Уже одна ссылка на авторитет братства имела исключительное значение.

Обычно клятву-присягу приносили в большом совещательном вигваме. Но мы были в пути и вигвамов не ставили; поэтому решено было несколько отступить от обычая, и церемония происходила под открытым небом. День был погожий и теплый. К заходу солнца собрался весь лагерь, тесным кольцом окружив место принесения клятвы. В середине круга стал один из членов Братства Большого Рога, а рядом с ним — Ровный Снег с угрюмым лицом. Нас, ребят, поставили впереди взрослых — мы должны были слышать каждое слово клятвы.

Никогда до этого я не испытывал такого страха. У меня подкашивались ногги, жгло в груди. Мне пришлось стоять в первом ряду, и я отлично видел, что Ровный Снег едва сдерживает слезы.

В воцарившейся тишине старый воин, член братства, торжественно набил табаком священную трубку, предназначенную для особых обрядов. Потом он стал произносить заклинания, время от времени напоминая Ровному Снегу: вот он сейчас даст клятву Большому Рогу, но вначале пусть глубоко заглянет в свое сердце, дабы лживый язык не навлек на него преждевременную смерть.

Набив трубку, воин четыре раза зажигал ее. Каждый раз он пронизывающим взглядом смотрел сквозь огонь в лицо мальчику и шептал какие-то непонятные слова. Затем поднял трубку, махнул ею на все четыре стороны и подошел к Ровному Снегу. Держа перед мальчиком трубку, он сурово, назидательным тоном произнес:

— Кури трубку, если говоришь правду! Если лжешь — не кури!.. Это ты, Ровный Снег, обесчестил трупы стрелами? Да или нет? Говори!

— Нет! — ответил мальчик тихо.

Но все услышали его, и шепот изумления пробежал по толпе.

Ровный Снег схватил трубку и сделал из нее затяжку. Он выполнил обряд.

— Если ты солгал, — грозно сказал старый воин, — то вскоре умрешь!

Воцарилась гробовая тишина. Как свинцовая туча, она повисла над нами. Я пошевелился. Ноги мои были словно цепями прикованы к земле. Я с усилием оторвал их и шагнул вперед. Никто ничего мне не говорил, но в голове что-то гремело, как во время грозы. Все обернулись ко мне.

О, как смотрели эти люди!.. Казалось, моему пути не будет конца. Наконец я добрел до Ровного Снега и стал рядом с ним, лицом к старому воину. Я хотел выпрямиться, но не было сил. Хотел что-то сказать и не мог. Наконец из горла моего вырвался хрип:

— Ровный Снег…

Старый воин, такой суровый до этой минуты, вдруг усмехнулся, и это прибавило мне смелости.

— Ровный Снег… не умрет… — пробормотал я.

Лицо старого воина снова стало строгим, но я почувствовал, что он настроен уже не так грозно.

— Это ты, Маленький Бизон, пустил стрелы в грудь врагов? — негромко спросил воин.

— Я! — отчетливо прозвучал мой голос.

Силы возвратились ко мне.

Два дня весь лагерь пылал возмущением против виновника позорного поступка. Поэтому мне казалось, что, как только я признаюсь, все бросятся на меня и разорвут на куски… Нет, этого не случилось! Люди стояли недвижимо. Больше того: если некоторые были необычайно изумлены, то на лицах других я видел явную радость. Неужели они радовались тому, что я признался? Непонятные люди!..

Старый воин тоже казался довольным. Он сказал:

— Это хорошо, что ты признался. Но наказание ты понесешь.

Я со страхом уставился на него. Неужели он велит сейчас убить меня?

— Как ты вонзил эти стрелы? Стрелял из лука?

— Да…

— Ладно, принеси сейчас же этот лук. При свидетелях мы разломаем этот лук на части.

Охвативший меня непередаваемый ужас, вероятно, отразился в моих глазах. Старый воин заметил это и, недоуменный, умолк. Что мог он знать о моих чувствах, связанных с этим луком, о моей дружбе с Косматым Орленком? Я не шевельнулся и стоял как вкопанный.

— Принеси же лук! — потребовал воин.

— Не принесу!

Теперь пришла очередь смутиться старому воину. Но он тут же нахмурился и закричал на меня:

— Что это значит, молокосос?

Снова черные круги поплыли перед моими глазами.

— Косматый Орленок… — начал было я, но тут же запнулся.

Говорить дальше я не мог, что-то сжало мне горло…

К счастью, на помощь пришел отец. Он, разумеется знал о моей дружбе с Косматым Орленком и догадался, почему я пронзил стрелами сердца врагов. Он кратко рассказал собравшимся о моей дружбе с Косматым Орленком По мере того как он рассказывал, настроение толпы менялось, лица людей светлели. А я стоял, прижавшись к отцу и чувствовал себя червяком, который мучительно старается спастись от ноги, готовой растоптать его. Я был еще мал, но сердце мое переполнилось благодарностью к отцу, так мужественно защищавшему меня.

Нет, я не понес наказания. Старый воин только погрозил мне пальцем и, удовлетворенный, отошел в сторону.

В тот же вечер, укладывая меня спать, мать сказала с нежностью в голосе:

— Теперь я уже не буду рассказывать тебе сказку о хитром зайце-лгуне, зато ты услышишь интересное предание о мальчике, который никогда не лгал. Хочешь, Маленький Бизон?

Я очень хотел услышать это предание, но у меня не было сил ответить. Сон одолел меня…

ВОЖДЬ БОЛЬШОЙ КОТЕЛ

Несколькими днями позже к нам присоединился еще один отряд нашего племени. Вождем этой группы был Ниокскатос. Наша группа снова приближалась к подножию Скалистых гор: далеко на западе вставали покрытые вечным снегом вершины, знакомые нам по прежним переходам.

Однажды днем Белый Волк, ехавший впереди всех, подал рукой знак остановиться. Впереди, в долине, виднелся большой лагерь индейцев.

Наскоро созванное совещание вождей и старейших воинов решило соблюдать все меры предосторожности: тут могли оказаться кроу, с которыми всегда следовало быть начеку. По рисункам на вигвамах трудно было издали распознать, какое это племя.

Белый Волк, уже немного оправившийся от контузии, выехал на вершину холма и с помощью условных знаков осведомился о названии племени. Из лагеря ответили: «гро-вантры (название это было дано еще французами и означало» большие животы «) и северные ассинибойны». Это были отряды двух друживших между собою племен; они разбили здесь общий лагерь. На встречный вопрос Белый Волк ответил: «Черноногие». Но ассинибойнов это не удовлетворило. Они спросили: «Какая именно группа черноногих?»

В этом была вся суть. Племя черноногих делилось на четыре ответвления, а те — на отдельные группы. Одной из таких групп были мы, возглавляемые Шествующей Душой. Некоторые ответвления черноногих с давнего времени вели войну и с ассинибойнами и с гровантрами. Несмотря на то, что общее стремление к миру восторжествовало в прериях, вражда между отдельными племенами все же продолжалась.

Перед Белым Волком встала трудная задача: в нашей группе были члены всех четырех ответвлений черноногих. Но недаром этот шаман носил мудрую голову на плечах. Его ответ был достоин славы большого дипломата: он слез с коня и показал знак племени кри, затем отошел на несколько шагов и сделал знак племени кутенай*, а потом соединил оба знака, представляя нас как бы живущими между указанными племенами. На это из лагеря ответили, что с такими черноногими они еще никогда не встречались и потому мы для них не враги. Затем пригласили нас в гости.

Мы спустились в долину. Прежде чем наши воины слезли с коней, один из старших вождей ассинибойнов быстрым шагом подошел к ним и стал рассматривать знаки на щитах. Потом он приблизился к нашему вождю и, протягивая ему руку, сказал:

— Кажется мне, что мы не враги. Я осмотрел все знаки на ваших щитах, но не припоминаю, чтобы мы когда-либо встречали их в битве…

— Когда-то индейцы воевали между собой по любому поводу, а то и без всякого повода, — уклончиво ответил Шествующая Душа, — но теперь это время миновало.

— Миновало, хау![2] — подтвердил ассинибойн.

Когда наши люди поставили палатки в той же долине, вожди, шаманы и выдающиеся воины трех племен сошлись на большой совет. Была выкурена «трубка мира». Чтобы отметить радостный день, решено было устроить большое пиршество, а затем исполнить танец, называемый «Пережитое». Собственно, это был не танец, а скорее рассказ воинов о наиболее значительных подвигах, причем герои событий сами разыгрывали их перед собравшимися.

Вполне понятно, что нас, детей, больше всего радовало самое зрелище танца и то, что в числе его участников будут воины громкой славы и неустрашимого мужества. Наше внимание, смешанное с чувством преклонения, прежде всего привлекал к себе Большой Котел, прославленный вождь ассинибойнов. Он уже тогда был в преклонном возрасте, но жил еще долго и умер только в 1923 году, имея сто семь лет от роду.

Но в первые часы совместной стоянки гораздо больше внимания обратила на себя одна девушка, имя которой было Добрая Лоша. Она принадлежала к племени ассинибойнов и славилась в прериях своей красотой. Несколько лет назад воины одной из групп черноногих напали на лагерь, где находилась Добрая Лоша, и во время боя нанесли ей несколько ран, оставив девушку на поле сражения. Она выздоровела и по-прежнему была красива. Теперь она впервые столкнулась с некоторыми нашими воинами, принимавшими участие в памятном нападении. Они сразу узнали ее и теперь стыдились совершенного поступка. Заметив Добрую Лошу, они сразу же подошли к ней. Воины приветствовали девушку поднятием правой руки и словами, какими у нас встречают самых близких друзей. Добрая Лоша без обиды смотрела на воинов. Она только спросила, есть ли среди них тот, кто ее ранил.

— Как он выглядел? — спросил вождь Ниокскатос.

— Это был статный, сильный воин! — весело ответила девушка.

— А что бы ты сделала с ним сейчас? — допытывался Ниокскатос.

— Обняла бы за шею и прижала к груди! — со смехом сказала Добрая Лоша*.

Ни один воин не отозвался на эти слова. Если бы виновник был здесь, он сгорел бы со стыда.

Совсем иначе, явно враждебно, держалась старшая сестра Доброй Лоши. Она резко отвернулась и пошла к своему типи. Найдя большой нож, женщина начала точить его, бормоча под нос проклятия и ругательства. Некоторые ассинибойны услышали это и попытались смягчить ее гнев, но тщетно. Когда Добрая Лоша вернулась в своей палатке, сестра подала ей нож и приказала

— Возьми и испытай его на твоих врагах!

Добрая Лоша заткнула нож за пояс и вернулась к нашим воинам. О ноже она забыла и возобновила прерванный дружеский разговор.

Впоследствии Добрая Лоша вышла замуж за одного из наших вождей. Она и поныне живет вблизи Синталута, в Саскачеване.

Для нас, ребят, многолюдный лагерь трех племен был настоящим раем. Палатки раскинулись на площади в квадратную милю. Сверкая всеми цветами радуги, они были разрисованы родовыми знаками их обитателей. Среди этих палаток мы забавлялись, охотно играя с чужими мальчишками, и, хотя нам нередко приходилось разговаривать на языке знаков (наши языки были различны), ничто не омрачало нашей радости и дружбы.

Естественно, что всего охотнее мы играли с нашими новыми друзьями в войну: ведь мы постоянно слышали рассказы о сражениях, которые наши отцы вели между собой. Однако родители строго-настрого запретили нам эти игры, боясь, что из забавы легко могла возникнуть между нами настоящая драка. Матери сидели у палаток и внимательно следили за нами, но это было излишней предосторожностью: с новыми товарищами мы подружились с первого же дня, и между нами царило полное согласие.

Взрослые тоже предавались веселью. В прериях это была историческая встреча: впервые так ярко проявились согласие и дружба между племенами. Воины возвели в центре становища огромную палатку, которая могла вместить почти всех, кто находился здесь. Тут и должен был состояться танец «Пережитое».

В полдень мы ели пеммикан. Это кушанье никто не мог приготовить вкуснее, чем ассинибойны. Пеммикан — главная пища индейцев в зимнее время — это сушеное и растертое в муку мясо бизона. Приправленный ягодами растения саскатун, пеммикан был для нас лучшим лакомством на свете.

После раннего ужина все направились к большой палатке. Для участия в танце «Пережитое» каждое племя выделило по пять самых прославленных воинов. Когда эти пятнадцать воинов входили в типи, они являли собою великолепное зрелище. Воины шли обнаженные, в одних набедренных повязках, с украшениями из орлиных перьев на голове. У каждого были ярко окрашены шрамы прежних ран. Поэтому они казались свежими, только что полученными в бою.

Это была группа лучших воинов. Мы видели мужественных обладателей «трех перьев», «четырех перьев», героев с полным «военным венцом», обыкновенно сидевших рядом с вождями и шаманами. Три пера носил на голове воин, уничтоживший трех врагов, а тот, кто одолел больше четырех, имел право носить известное всему миру украшение из орлиных перьев.

Сидя близко к воинам, мы, дети, буквально пожирали их глазами и шепотом обсуждали, который из них самый прославленный воин. Индейцы всегда брали детей на подобные зрелища, чтобы те учились следовать примеру отцов.

Вождь по имени Большой Котел, самый прославленный в этом почетном собрании, должен был первым поделиться своими боевыми воспоминаниями. Никогда не забуду я полный достоинства облик этого вождя, одержавшего столько великолепных побед! Некогда он принадлежал к числу самых грозных воинов. Лицо его было необычайно одухотворенным и благородным, что в моих глазах выделяло Большого Котла из ряда других вождей. Он был очень скромен: о своих боевых делах всегда рассказывал с большой сдержанностью.

Великий вождь ассинибойнов славился в прериях и как непобедимый бегун. Мы не раз слышали от наших родителей о его дерзкой проделке, когда он оставил в дураках целый отряд наших воинов. Теперь он сам должен был поведать нам историю этого события.

Танец начался. Большой Котел встал и воткнул в землю свое копье, на котором висели старые скальпы. Держась правой рукой за один из шестов типи, он обратился к черноногим, а один из ассинибойнов, бегло говоривший на разных диалектах, переводил его слова на наш язык.

— Расскажу вам, как в поле я одолел вас быстротой моих ног. Хотите ли, черноногие?

— Хотим, хотим! — хором подтвердили наши воины.

— Хау!.. Много больших солнц назад я был еще молодым вождем, и было мне тогда двадцать две зимы. Я вел небольшой отряд воинов против вас, черноногие. Мы хотели отомстить за ваше прежнее нападение на наш лагерь. Перейдя Молочную* реку в Монтане, мы заметили в прерии какое-то непонятное движение. Нельзя было разобрать — то ли это антилопы, то ли бизоны или, быть может, обманчивая игра испарений в утреннем воздухе. Я велел моим людям остановиться. Сам же я подкрался ближе и выглянул из-за холма, но тотчас приник к земле и подал знак: впереди враг! Черноногие танцевали возле убитых бизонов. Мои воины, должно быть, плохо меня поняли или не хотели слушаться, — они вели себя легкомысленно, как дети, и громко разговаривали. Я решил вернуться.

Один из наших воинов был рассудительным юношей. Он говорил другим, что я, вождь, пожалуй, не приму боя: нас слишком мало. «Это ерунда! — воскликнул второй, известный задира. — Если так, то давай сразу нападем на врага, пока Большой Котел не вернулся!»Я был уже возле них, когда они заметили меня. Приказав молчать, я сказал: «Нас всего восемь, а их около ста. Битва эта — верная смерть. Не хочу брать на душу грех за вашу гибель!» Но задира вызывающе заметил: «Зачем же ты привел нас сюда? Разве не для того, чтобы сражаться? А теперь у тебя не хватает смелости, да?»В бешенстве я ответил ему: «Нет, смелости хватит!.. Хорошо же, повернемся лицом к врагу. На всякий случай приготовьтесь к битве. Но главное я беру на себя. Хау!» Молодой задира умолк. Воинам своим я велел ждать в укрытии, пока не подам знак. У меня возникла хитрая мысль: я решил применить военную хитрость и использовать свои быстрые ноги… Вспоминаете?

Большой Котел обратился к двум воинам из числа ассинибойнов. Те подтвердили:

— Помним, хау!

— Итак, я сбросил с себя одежду и побежал пригибаясь, — продолжал вождь ассинибойнов. — Долго пробирался я по впадинам и котловинам: мне хотелось ошеломить противника своим появлением у него в тылу. Но что случилось тем временем? Вы, черноногие, заметили наш маленький отряд и приготовились к бою… Помните это, черноногие?

— Помним! Хау, хау! — ответило несколько голосов.

— Вы сели на коней и помчались в сторону нашей группы. И тут я подумал: «У меня в отряде одни неопытные молокососы». Они даже не заметили, что вы окружаете их. Вы имели большой численный перевес. Ясно было, что вы поголовно уничтожите моих воинов. Тогда я выскочил на вершину холма и закричал во весь голос Вы остановились ошеломленные: у вас в тылу тоже был враг. Но я тут же исчез. Я стремительно помчался на другой холм, немножко изменил свой наряд и показался снова. Было видно, что беспокойство ваше возрастает. Вы все еще стояли в нерешительности на месте, не зная, что делать, куда ударить сначала — вперед или назад. А я тем временем снова исчез. Ноги мои не бездельничали: я появился на третьем холме. Так у вас создалось впечатление, что вашу группу окружают большие силы врага. Вы отказались от атаки на моих воинов и поспешно отступили… Так мои ноги одержали победу над вами! Мы не собирались охотиться, но все-таки добыли мясо нескольких бизонов, убитых вами. Кроме того, наши жизни были спасены. Я вернулся к моим воинам. Они поздравляли меня с победой и благодарили за спасение. «Благодарите не меня — благодарите его», — ответил я, показывая на забияку. Воины удивились, а я добавил: «Ведь это его длинный язык спас вас. Если бы не этот крикун, я остался бы вместе с вами и мы погибли бы все». Молодой воин с того дня излечился от хвастовства. Вот и весь мой рассказ. Я, Большой Котел, заверяю вас, черноногие: мы теперь с вами друзья. И дружба наша — как свет солнца, как вода в Миссури — не иссякнет никогда. Помните: Большой Котел слова своего никогда не нарушал. Хау!

— Хау, хау, хау! — кричали наши воины, а вместе с ними и мы. ребята.

Тихие удары барабана, сопровождавшие повествование вождя ассинибойнов, вдруг превратились в бешеный темп танца. Большой Котел и несколько его воинов принялись изображать в сценах рассказанное только что событие Мы жадно следили за каждым движением танцоров.

Кончив танец, Большой Котел остановился перед вождями черноногих, подозвал переводчика и сказал:

— Старею! Не знаю, сойдутся ли наши тропы в другой раз… Мы скоро расстанемся. Но перед этим хочу рассказать вам, как один из ваших вождей спас мне жизнь. Без его помощи я теперь не был бы среди вас. Не вижу его здесь. Поэтому прошу вас, черноногие: как только вернетесь в свои края, повторите ему то, что скажу сейчас… Мне было тогда двадцать шесть зим. Я не был еще достаточно рассудительным. Вместе со своим братом Номпа Винчеста и несколькими товарищами я начал тогда поход против вас, черноногих. У вас было много коней, и нам хотелось отобрать их. Вблизи Молочной реки мы наткнулись на один из ваших лагерей. Наступила ночь. Мы отправились на разведку вместе с братом. Ползли по траве, стараясь найти загон, где вы держите животных. Вдруг одна из лошадей сорвалась с места и помчалась прямо на нас. Через минуту показался гнавшийся за лошадью рослый воин. В темноте он не мог нас заметить. Коня он не поймал, но с ходу налетел на брата. Тот лежал в нескольких шагах от меня. Ваш воин был незаурядным силачом — он быстро справился с братом. Я не успел прийти на помощь.

Воин ваш повел пленника в лагерь. Я прокрался за ними и видел, как оба вошли в большой вигвам. Я был в отчаянии. В голове вертелась только одна мысль: выручить брата. Но как? У входа в вигвам стоял тот же рослый воин. Он опирался на копье. Я обезумел. Смело подойдя к воину, я спросил его о брате. Ни слова не говоря, гигант схватил меня и втащил в вигвам. Там горел очаг. Я увидел брата и какую-то женщину — видимо, жену гиганта. Воин велел ей поджарить для нас кусок мяса. А мы уже семь дней почти ничего не ели и набросились на мясо, как голодные волки. Воин сочувственно смотрел на нас. Потом пришли еще два воина и повели нас в другой вигвам, где совещались старейшины. Видимо, старейшины были очень возбуждены происшедшим Ко мне подошел молодой воин, знавший язык ассинибойнов. Он сказал: «В последние дни у нас украдено много коней, и вскоре вы будете преданы смерти. По всему племени уже оповещено, что пойманы два грабителя».

Потом все покинули вигвам, уведя с собой только брата. Я остался один. На площади собирался народ. Слышно было, как раздражены и озлоблены люди. Наступал наш последний час… Я огляделся — рядом с костром лежало ружье, видимо забытое кем-то из старейшин. Я подполз к ружью. Оно было не заряжено, но в углу я нашел рог с порохом и мешочек с пулями. Я решил дорого продать свою жизнь, лихорадочно зарядил ружье и уже собирался выскочить на двор. Внезапно меня, как клещами, схватили две пары рук. Я был обезоружен. Разъяренная толпа хотела убить меня на месте. Два воина, продолжавшие крепко держать мои руки, еле отбились от наседавших людей. Потом они бегом направились за пределы лагеря.

Там уже ожидал гигант, накормивший нас. Возле него, связанный, лежал мой брат. Гигант, наверно, был великим вождем черноногих. Он что-то говорил мне, но я не понимал его языка. Потом он разрезал связывавшие брата путы. Он указал нам на двух коней, приготовленных поблизости, и велел скакать как можно быстрее. Мы были свободны. С минуту я еще слышал, как вождь-гигант могучим голосом приказывал своим людям сохранять спокойствие — они хотели преследовать нас. Было темно, ночь еще не кончилась. Не веря своему счастью, мы мчались сломя голову: впереди был родной дом и свобода…

Позднее события той ночи казались мне бредом больного человека. Но это не был бред. Лучше всего об этом свидетельствовали два хороших коня, отданных нам вождем черноногих. Для меня навсегда осталась загадкой, почему он тогда даровал нам жизнь…

Вот весь мой рассказ…

Большой Котел дружелюбным взглядом окинул старейшин черноногих и добавил:

— Я уже стар. Если тот вождь жив, прошу — повторите ему мои слова. Добавьте еще: мы были врагами, но каждый раз, участвуя в танце Солнца, я просил невидимые силы быть милостивыми к нему… На этом я кончаю, черноногие. Я сказал что хотел. Хау!

Когда Большой Котел сел, поднялся один из наших вождей, Ниокскатос. Он сказал, обращаясь к ассинибойну:

— Вождь, даровавший тебе жизнь, был мой отец. Мы тогда были еще детьми, но хорошо знаем об этом случае от отца. Ясно припоминаю эту ночь. Могу сказать тебе сегодня, чему ты обязан жизнью. Собственной отваге и доблести! Ты не оставил брата в беде, потом решил биться до конца, хотя тебе и грозила верная смерть. Отец хотел испытать твою храбрость: это он оставил ружье в вигваме. Он решил, что жалко губить твою молодую жизнь. У нас, черноногих, есть священное правило: каждый воин должен любой ценой спасать своего товарища, если ему грозит опасность. Ты это сделал, храбрый воин и великий вождь всех ассинибойнов. Поэтому мой отец и подарил тебе жизнь.

Ниокскатос шепотом сказал что-то другим вождям черноногих и снова обратился к Большому Котлу:

— Если бы жив был мой отец, то я знаю, что он передал бы тебе свое имя. Это великий почет в нашем племени. У тебя есть сын. Позволь нам передать ему имя Ниокскатоса.

— Хау, хау, хау!.. — радостно закричали все присутствовавшие ассинибойны.

Собравшиеся понимали значительность момента. Такой обмен именами великого вождя между племенами был самым убедительным доказательством дружбы. Воины были растроганы.

На закате своей вольной жизни в прериях индейцы начали постигать эти важные и разумные дела…

ОХОТА НА БИЗОНОВ

После двух дней отдыха в лагере ассинибойнов и гровантров мы покинули наших гостеприимных хозяев и унесли в своих сердцах добрые чувства, как заявил при расставании наш вождь. Мы направились дальше на север в поисках бизонов. Потом мы простились и в течение трех дней, с группой Ниокскатоса, продвигались к северу. Однажды ночью нас разбудили какие-то звуки. Мы вскочили, чутко прислушиваясь. До нас долетела мелодия, хорошо известная каждому индейцу. То была песнь смерти. Кто-то, умирающий в лагере, затянул свою последнюю песнь. Но кто? Не было у нас никого, кто тяжело болел в эти дни.

— Кто это может быть? Кто? — раздались тревожные восклицания в нашем вигваме.

Отец с минуту прислушивался и вдруг воскликнул:

— Это Белый Волк.

Отец накинул на себя одеяло и выскочил из вигвама. Теперь мы слышали приглушенный топот многих мокасин и босых ног. У нас возникли горькие предчувствия.

Вскоре отец вернулся. Даже в неверном свете догорающего костра мы заметили его волнение. Мать быстро подбросила в огонь хвороста и вопросительно взглянула на отца. Скрестив руки на груди, он недвижимо стоял у входа.

— Белый Волк умер… — наконец сказал он упавшим голосом.

Мать в ужасе широко открыла рот и тут же закрыла его ладонью.

— Да, наш шаман умер! — повторил отец, как бы уверяя себя в том, что это правда.

— Как же это случилось? — спросила мать.

— Неизвестно. Жена Белого Волка тоже не знает. Она проснулась, когда Белый Волк уже затянул песнь смерти. Кровь пошла у него из горла. Он умер с песней на устах…

В наш вигвам вошел Раскатистый Гром. Он хотел поделиться с нами печальной вестью. У дяди блестели глаза, и изо рта у него шел резкий запах.

— Брат, ты пил виски? — огорченно спросил отец.

— Пил… — тяжело вздохнув, ответил дядя.

— Где ты ее взял?

— Хранил ту, что от Рукстона…

— Брат, не пей! — настойчиво говорил отец, тряся дядю за плечи. — Это наша погибель.

Тут отец вспомнил недавние события и ударил себя по лбу: он понял, в чем дело.

— Ну да, конечно: Рукстон и кроу…

Отец был прав. Белый Волк умер от пули, которая несколько дней назад, во время нашего сражения у лагеря врагов, ударила ему в грудь. Она сплющилась на черепашьем панцире, но от удара началось кровотечение, и вот теперь пришла смерть…

Мы услышали протяжный крик, похожий на вой дикого зверя. Это вдова шамана рыдала от горя. Отозвались другие женщины, и вскоре весь лагерь гудел от жалобных причитаний. Так продолжалось до самого рассвета.

Утром женщины в знак траура выкрасили лица в черный цвет. Некоторые родственники Белого Волка хотели, по древнему обычаю, отрубить себе по одному пальцу на руках, но старейшины запретили этот варварский обряд.

Днем состоялось погребение. Оно было пышным, как и подобало для похорон такого выдающегося человека племени. Тело шамана было одето в самую красивую одежду и уложено на бизоньих шкурах. Ружье Белого Волка было разломлено на куски, чтобы оно также «умерло»и сопровождало умершего в Край Вечной Охоты. На самом высоком из окрестных холмов было воздвигнуто сооружение из жердей. Там, высоко над землей, были уложены завернутые в шкуру останки нашего шамана. Они должны были возвышаться над всей округой.

Мы потеряли выдающегося шамана, достойного почестей великого вождя. Слава о Белом Волке гремела далеко за пределами кочевий черноногих. Мы чувствовали себя осиротевшими, несмотря на то что место Белого Волка занял достойный его преемник — Кинасы.

Наша группа снова тронулась в путь. Раньше, еще за несколько лет до моего появления на свет, племя наше видело тысячи бизонов, мчавшихся по залитой солнцем прерии. Теперь же на юге — в Арканзасе, Колорадо, Оклахоме — бизонов не было совершенно. Их самым хищным, разбойничьим способом истребили белые авантюристы. Но и здесь, на севере, в Монтане и канадской Альберте, они попадались все реже и реже. Избежавшие гибели бизоны пугливо прятались в пустынных долинах маленькими стадами, чаще всего по две — три головы. В течение нескольких дней после ухода из лагеря Большого Котла мы не встретили ни одного бизона.

Апианистан, вождь пиеганов, одного из ответвлений черноногих, посоветовал нам идти еще дальше на север и держаться подножия Скалистых гор, где еще были не освоенные белым человеком долины. Он уверял нас, что там можно надеяться на лучшую охоту. Мы последовали его совету.

У одного из наших воинов, Киципониста, был, что называется, соколиный глаз. Он-то и увидел однажды стаю птиц — степных дроздов. Они все время то взлетали, то падали вниз в одном и том Же месте. Что было на земле, воин не смог различить — местность здесь была неровной Но все догадались, в чем дело: птицы эти обычно держатся вблизи бизонов, садятся им на спины и выклевывают у них клещей.

Наш вождь Шествующая Душа отправился с двумя воинами на разведку. Они галопом вернулись обратно с радостной вестью: впереди большое бизонье стадо, в нем почти сто голов. Такого количества бизонов мы не видели уже более трех лет.

Бизоны были пугливы и чутки. Едва завидев наших всадников, они тотчас пустились наутек. Мы немедленно начали готовиться к погоне. Все ребята, за исключением самых маленьких, должны были сесть верхом на лошадей, по двое на седло. Впрочем, в то время индейцы еще не имели настоящих седел — вместо них применялись кожаные мешки, набитые сеном или бизоньей шерстью. Стремян тоже не было; чаще всего брюхо коня обматывали двумя кожаными ремнями и на один опирались ногой, когда садились верхом. Вместо уздечки были сыромятные поводья, привязанные прямо к морде коня. Ими пользовались только для остановки коня, управляли же конями исключительно с помощью ног. Наши воины охотнее всего ездили на неоседланных лошадях. «Седло, — говорили они, — хорошо лишь для женщины».

После сражения с кроу наши отцы велели нам, ребятам, заботиться о добытых лошадях и каждому объездить себе верховую. Во время беспрестанного передвижения мы выполняли эту обязанность не слишком добросовестно. И теперь, когда нам пришлось поспешно садиться в седла, кони начали лягаться, становились на дыбы, кусались, немилосердно сбрасывали нас. Мы старались обратить все это в шутку, но сдержать диких мустангов и сесть верхом было для нас делом непосильным. Вокруг начали собираться девчонки — народ, скорый на насмешку. Уже слышался издевательский смех:

— Ой, кипитакикс, кипитакикс! Старые бабы, старые бабы!

У нас и так было по горло хлопот со взбесившимися животными, а тут еще допекало подзуживание девчонок. Отругиваясь, мы позволили себе лишнее и получили за это строгое внушение отцов.

— Девчонки правы, — говорили старшие, — давно бы вам нужно было объездить коней.

Мы даже не смели рта открыть. Всю свою ярость ребята излили на коней, и это помогло: кони начали слушаться нас. Скоро мы управились с ними, и хотя у всех еще были злые лица, но в глазах уже вспыхивали веселые искорки.

Больше всего не повезло Молодому Орлу. Мало того, что он перелетел через голову своего гнедого, но дикий конь еще ухватил его за набедренную повязку и разорвал ее.

Старшие смотрели на нас с добродушной иронией, но, когда мы наконец взгромоздились на коней, наш вождь Шествующая Душа крикнул так, чтобы слышали все девчонки:

— Эгей, молодые воины, вперед! Покажем женщинам, как надо охотиться на бизонов!

Эти слова наполнили нас такой гордостью, что, несмотря на бешеную скачку, мы, крепко держась за гривы, не отставали от старших, а о юных насмешницах даже и не вспоминали.

Впереди меня скакал Сильный Голос. Это был для него торжественный день: брату было уже двенадцать лет, и отец позволил ему принять участие в охоте на бизонов наравне со взрослыми. Сильному Голосу подали лук, правда, чуть меньших размеров, чем у взрослых воинов.

Это был важный день и для меня: мне ведь тоже было разрешено ехать вместе с охотниками и наблюдать охоту вблизи. Я решил держаться возле брата и на всякий случай захватил с собой свой ребячий лук. Конь мой был отличный, буланой масти. Выбрал его отец. Я очень жалел, что мне не позволили взять с собой и Пононку.

Мчась в северо-восточном направлении по холмистой прерии, наша группа переправилась в одной из широких долин через мелкую речушку. Скоро мы очутились на противоположной гряде холмов. Там нашим глазам представилось самое заманчивое для взора индейца зрелище. На ярко-зеленом фоне трав широким черным пятном выделялось большое стадо бизонов. Сбившись в плотную массу, бизоны мчались к северу. Только отдельные животные держались в стороне. В нашем лагере уже ощущался недостаток мяса, а туг были огромные запасы пищи, которой хватит, если не подведет охотников их ловкость и меткость, на всю следующую зиму.

Бизоны заметили нас и перешли в галоп. Не было ни времени, ни возможности обложить стадо. Воины пустились вскачь, стараясь криками разбить стадо на мелкие группы.

Раздался рев бизонов, топот копыт, дрожала земля. Поднялась такая пыль, что я едва различал мчавшегося впереди брата. Охотники стремительно развернулись в длинную косую линию, стараясь отрезать стадо слева. Через минуту облака пыли остались позади. Бизоны оказались прямо перед нами. Косматые загривки могучих животных то поднимались, то опадали в бешеном беге. Каждый охотник намечал себе самую жирную бизонью самку и подбирался как можно ближе. Уже полетели стрелы из луков. Загремели и выстрелы, но в общем гуле погони они доходили до слуха приглушенными, как бы издалека. Я уже видел, как валились то тут, то там настигнутые стрелой или пулей животные. Но бизон очень живуч. Даже если попадешь ему в сердце, он еще долго бьется на земле. Признаюсь, очутившись вблизи этих мощных, так грозно выглядевших животных с огромными лбами, я весь дрожал и невольно каменел от страха.

Горный Огонь, мальчик немного постарше меня, скакал слишком близко за своим отцом и едва не поплатился жизнью. Отец его выстрелил в самку, бежавшую между двумя бизонами. Один из них, старый, измученный бык, неожиданно остановился и, выставив рога, бросился на всадника. Конь охотника мгновенно отскочил в сторону. Этим неожиданным движением он так испугал старого быка, что тот немедля обратился в бегство и на всем скаку налетел на двух бизонов. Животные свалились на землю. Горный Огонь, как я уже сказал, мчался за отцом. Он не смог сдержать коня и налетел на эту кучу. Теперь мальчик, конь и три бизона барахтались на земле.

Горный Огонь судорожно уцепился за гриву одного из бизонов. Перепуганное животное вдруг вскочило на ноги и ринулось за стадом, унося на спине помертвевшего от ужаса мальчика.

Охотники пустились вдогонку. Но трудно было стрелять в бизона — можно было угодить в сидевшего на нем «всадника». Наконец одному из охотников удалось вплотную приблизиться к бизону и приставить ружье прямо к его лбу. Грянул выстрел. Животное споткнулось и пало на землю. Горный Огонь описал в воздухе дугу и свалился без сознания. По счастливой случайности он остался цел.

В это время Сильный Голос и я гнались за другими бизонами. Молодому охотнику так и не удалось до сих пор хоть раз натянуть тетиву. Он высматривал себе добычу несколько раз, но либо бизоны были слишком далеко, либо попадался только старый бык. Между тем бизоны перестали держаться вместе — стадо постепенно распадалось на группы.

Вскоре от стада отделилась телка и понеслась в сторону. Брат и я погнались за ней. Через несколько минут мы оказались одни, далеко от остальных. Брат быстро приблизился к животному, натянул лук и пустил стрелу. Она ударила в грудь телки, но та продолжала бежать. Сильный Голос снова догнал ее и пустил вторую стрелу, под левую лопатку. Животное резко повернуло и помчалось в другом направлении, но уже не так быстро. Я скакал за братом, едва дыша от возбуждения.

Брат в третий раз натянул лук. К сожалению, стрела попала в шею. Животное только потрясло головой и продолжало бег. Четвертая стрела была пущена более метко — она попала близко от сердца. Ослабевшая телка побежала медленнее. Пятая стрела угодила в то же место. Животное продолжало уходить от нас, но мы увидели кровь, сочившуюся у него из носа. Победный крик вырвался из моей груди. Теперь добыча от нас не уйдет!.. Еще стрела! Животное зашаталось, упало и забилось. Тогда, увлеченный внезапным порывом, я соскочил с коня и пустил стрелу телке прямо в бок. Животное затихло.

Мы схватились за руки и в упоении затанцевали вокруг убитого бизона. Когда первый восторг прошел, мы принялись осматривать добычу. В ней торчало шесть стрел, не считая моей. Сильный Голос забеспокоился:

— Шесть стрел — не слишком ли много для молодой самки? Скажи, Маленький Бизон…

— Да, много, — подтвердил я.

— Скажут — плохо стрелял. Будут смеяться надо мной…

— Ничего не поделаешь… Стрелял, стрелял, но все-таки повалил.

— Другие… — брат развивал мою мысль, — другие стреляли раз, два раза и поражали бизона.

— Правда. Но это взрослые воины.

Мы искоса глядели на злополучные стрелы. И чем больше всматривались в них, тем невыносимее страдала наша гордость. Ведь это позор — выпустить столько стрел!.. Вдруг брат решился. Пристально глядя на меня, он спросил:

— Можно тебе верить?

— Можно.

— Будешь молчать, как могила?

— Буду.

— Смотри, Маленький Бизон, не выдавай меня. Иначе — беда!

Сильный Голос изложил мне свой план:

— Мы просто выдернем стрелы. Оставим только две, остальные спрячем. А раны засыплем землей. Все подумают, что это просто наружные царапины. Вот!.. Не выдашь меня?

— Нет! — ответил я.

Брат уже собрался выполнить свое намерение. Но тут я подумал об отце.

— Подожди! — остановил я брата. — Придет отец. Он, наверно, спросит, как было… Что мы ему скажем?

— Скажем, что…

— Что? Что ты скажешь ему?

— Скажу…

Мы словно уперлись в каменную стену. Отец был для нас чуть ли не божеством. Я вспомнил недавние события. Сколько я испытал стыда и страха, когда два дня скрывал свой позорный поступок — надругательство над трупами врагов! Какая это была пытка!

— Нет! — крикнул я так громко, что брат невольно вздрогнул. — Не делай этого.

— Почему? — спросил он, но было видно, что и его одолевают сомнения.

— Мы не можем лгать!

Сильный Голос ничего не сказал. Я тоже. Мне вспомнились слова матери, сказанные несколько дней назад, и я с серьезностью мудреца повторил их:

— Кто хочет стать великим воином, тот должен ненавидеть ложь!

— Верно, — вполголоса подтвердил брат.

Мы успокоились и покорились судьбе. Стрелы, торчащие в теле бизона, уже не вызывали в нас такого стыда. И тут издалека донесся окрик, привлекший наше внимание.

— Отец! — вскрикнули мы разом и замахали руками.

Обеспокоенный нашим отсутствием, отец стал искать нас. Когда он подъехал, мы встревожились: что скажет он, когда увидит столько стрел?

Но отец даже не смотрел на нас. Его взгляд впился в мертвого бизона.

— Ого-го! — крикнул он, и это прозвучало как одобрение.

Отец подошел к туше. Глаза его горели, в них не было и тени недовольства. С добросовестностью судьи он осматривал каждую стрелу, торчащую в теле бизона, и вполголоса считал:

— Одна… вторая… третья… четвертая…

Чувствуя свою вину, брат насупился. Мне хотелось его утешить, и я украдкой пожал ему руку.

— …пятая… — продолжал считать отец, — шестая… А это что такое?

— Это… Это… моя… — заикаясь, пробормотал я.

— Даже и ты, карапуз? — весело переспросил отец.

Тут он заметил наши печальные лица и удивленно посмотрел на обоих:

— Что же вы стоите, словно вас поразило какое-то горе? Ну, говорите!

— Шесть стрел… — простонал Сильный Голос.

— Ах ты, милый глупыш! — рассмеялся отец. — Да знаешь ли ты, сколько мне потребовалось стрел на моего первого бизона? О-дин-на-дцать!.. Шесть стрел — это почетно!

Он схватил нас за руки, и мы втроем закружились в победной пляске вокруг бизона. Стало тепло на душе, сердца наши замирали от радости. Мы плясали.

Отец певуче тянул:

— Шесть стрел — хо-хо, шесть стрел!.. Крепкий охотник выйдет из этого парня, хо-хо, он выпустил только шесть стрел! Он будет хорошим воином, хо-хо!..

Но брат по-прежнему был мрачен.

— Отец! — сказал он. — Я должен признаться: я хотел солгать…

И он рассказал всю историю: как собирался вытащить стрелы из убитого бизона и засыпать раны землей, как я воспротивился этому, сказав, что надо ненавидеть ложь…

Отец внимательно выслушал брата, потом притянул меня к себе и так сильно прижал к груди, что у меня перехватило дыхание. Он отпустил меня. Наши кони стояли поблизости и мирно щипали траву.

— Нравится тебе этот буланый? — улыбаясь, спросил отец, указывая на коня, на котором я прискакал.

Я не понял, о чем идет речь.

— Нравится…

— Это твой! Дарю его тебе.

Я чуть не задохнулся от счастья. В моем возрасте у индейских мальчиков еще не было своих коней.

— Мой? — едва выговорил я. — Мой собственный конь?.. Мой насовсем?

— Да, твой.

От радости у меня кружилась голова. Я сорвался с места и теперь уже один выполнил бешеный танец вокруг мустанга, напевая и вскрикивая от возбуждения. Буланый еще был полудиким, и мне приходилось быть настороже, чтобы он ненароком не стукнул меня копытом.

Я уверен, что в этот день не было более веселой тройки всадников во всей прерии: взрослый, подросток и малыш.

Мы вернулись к тому месту, откуда началась охота. Женщины уже снимали шкуры и занимались разделкой туш. Подсчитали, что бизонов убито около шестидесяти голов: богатая добыча! Туши были разбросаны по прерии на несколько километров. Каждый охотник ставил на стрелах свои знаки. По этим знакам женщины узнавали добычу, принадлежащую их мужьям или ближайшим родственникам. Охотники, стрелявшие из ружей, клали на тушу свои стрелы, также помеченные личными знаками.

Во время охоты юный сын покойного Белого Волка мчался на коне вместе с другими ребятами. Мать, правда, дала ему колчан и стрелы отца и мальчик повесил все это за спину, но было ясно, что он слишком мал, чтобы добывать зверя так же, как покойный шаман. Он не мог обеспечить семью пищей. Моя мать тихонько вытащила у него из колчана стрелу Белого Волка и позвала нас с братом за собой.

Она привела нас к убитому братом бизону, вырвала все стрелы и воткнула в тушу стрелу Белого Волка, показывая тем, что Белый Волк как бы сам застрелил бизона для своей семьи.

— Ты согласен на это, Сильный Голос? — спросила мать.

— Охотно, мать, — ответил брат.

Он понял, какая это для него честь — быть кормильцем семьи нашего шамана.

— А ты, Маленький Бизон?

— Да, мать… — отвечал я, хотя и был очень смущен: добыча ведь не принадлежала мне.

Мать довольно кивнула головой. Мы вернулись к женщинам, хлопотавшим около бизонов.

Позже мы видели, как вдова Белого Волка остановилась возле нашего бизона. Она поняла, о чем говорила воткнутая стрела. Обливаясь слезами, она стала снимать шкуру с бизона.

ТАНЕЦ СОЛНЦА

Выделка шкур и сушка мяса на пеммикан продолжались около месяца. Лучшие части туш выделялись старикам и старухам — по освященному у нас обычаю, племя всегда окружало их заботой. Мясо мы ели чаще всего сырым, а если хотели его поджарить, то насаживали кусок на конец копья и держали над костром.

Заготовленные на зиму большие запасы сушеного мяса были уложены в кожаные мешки. Пришло время отправляться в путь, на северо-восток. Там, в Канаде, в середине лета раз в год собирались все группы черноногих, чтобы вместе провести самое большое наше торжество — танец Солнца.

Когда я размышляю сейчас о том необычайном значении, какое придавали тогда танцу Солнца мы и другие племена прерий, я прихожу к выводу, что этот праздник прежде всего сильно содействовал укреплению единства племени. Кочующие группы, не встречавшиеся целый год, собирались в одно место, в них росло и крепло чувство единства. И когда они снова расставались на весь следующий год, то уходили окрепшие духом, гордые своим племенем.

Через несколько дней наша группа достигла реки Намака, на берегах которой с незапамятных времен исполнялся танец Солнца. Там застали большой лагерь — собрались почти все группы черноногих. Лагерь растянулся на три километра. Красивые палатки самой различной окраски окружали место, предназначенное для танца. На подготовленной площадке уже виднелись столбы просторного навеса, под которым будут происходить церемонии. Сам навес еще не был готов. Но и от одних этих приготовлений у нас, детей, сильнее забились сердца.

В лагере заметили наше приближение. Несколько всадников выехали навстречу, чтобы еще в прерии приветствовать нас радостным кличем. Всадники провели нашу группу на предназначенное для нее место. Старшие ребята должны были помогать родителям ставить вигвамы, а мы, мелюзга, свободная от всякой работы, немедленно окунулись в жизнь шумного и оживленного лагеря.

Всюду было много ребят, знакомых нам еще по прошлым годам. Тут же мы потребовали, чтобы они рассказали, много ли было у них приключений.

— Немного, — ответили они. — Только одно. А у вас?

— О, у нас были большие приключения. Хау! Американцы и кроу угнали наших лошадей и убили шесть человек, в том числе Косматого Орленка. Но наши им тоже задали перцу, будут помнить до самой Вечной Охоты!.. Черноногие разбили их в пух и прах, но сколько полегло врагов — не знаем: убитых не считали. Наши отцы позволили нам подкрасться к самому вражескому лагерю, а когда началась стрельба, мы подняли такой страшный крик, что враг подумал, что его атакуют, и стал немилосердно палить в нас. Но мы не испугались — испугался только старший воин, который следил за нами. Он велел всем вернуться к матерям. А тем временем пули дождем сыпались вокруг, но ни одного из ребят не задели. Хау!

Слушавшие нас ребята должны были признаться, что их вожди никогда бы не позволили им участвовать в битве. Они очень завидовали нам. Некоторые даже говорили, что убегут от своих в поисках настоящих приключений. Примем ли мы их к себе? Мы ответили: «Примем каждое отважное сердце. Хау!»

Рассказы были исчерпаны, и мы перешли к играм и состязаниям. Нам хотелось изобразить в танцах нашу последнюю битву, но с распределением ролей возникли трудности: все хотели играть черноногих, мало кто соглашался стать кроу, и уж ни за что на свете никто не хотел быть американцем. Пришлось отказаться от этой затеи и заняться состязаниями, которые продолжались с утра до самого вечера. Каждый мальчик хотел показать свою ловкость в чем-нибудь: в прыжках, беге, бросании камней, в стрельбе из лука, борьбе.

Праздник продолжался десять дней. Барабаны били днем и ночью сразу в нескольких местах лагеря, и все воины танцевали, исполняя церемонию, предшествующую главным торжествам в честь Солнца. Обычно несколько человек или даже несколько десятков танцоров вместе выполняли обряд, обязательный для тайного союза воинов.

По ночам лагерь тоже звенел песнями под аккомпанемент барабанов, а иной раз очень близко слышался тихий шорох индейских мокасин. Снедаемый любопытством, я поднимал полог вигвама. Фигуры воинов, закутанных в одеяла, молча двигались через лагерь, перенося какие-то загадочные предметы, предназначенные для столь же загадочных церемоний. В ночных песнях, в этой общей приподнятости чудилось нечто таинственное. Я снова ложился в углу и сквозь отверстия для дыма пристально всматривался в небо, словно звезды могли успокоить мое волнение. От ожидания неизвестного меня пробирала дрожь.

В последнюю ночь перед праздником никто из взрослых не спал. Лагерь был ярко освещен множеством костров, во всех вигвамах горели огни. Если бы кто-нибудь вышел в эту ночь за пределы лагеря и стал смотреть на него, ему показалось бы, что перед ним чудесное огненное видение. В вигвамах было шумно и весело.

Отец вошел в вигвам быстрым шагом и что-то ласково сказал матери. А нам, ребятам, посоветовал выспаться перед таким большим праздником. Тихонько напевая песню воина, отец одевался в праздничный наряд, который ему заботливо приготовила мать.

Мы, дети, хотели бодрствовать, но в конце концов сон сморил нас. Однако спали мы недолго. Нас снова разбудили самые прекрасные звуки, какие тогда существовали для меня, — торжественный напев отца. От каждого воина требовалось подготовить ко дню празднества песнь, слова и мелодию которой сложил он сам. Индейцы считали что такая песнь имеет особое значение в судьбе человека. Продолжая тихонько петь, отец сидел перед очагом, уже одетый по-праздничному; он был великолепен в своем пышном уборе из орлиных перьев.

Рассветало. Я еще не вставал. По вигваму распространялся запах поджариваемого на огне оленьего мяса. Время от времени мать певуче обращалась к отцу, а отец отвечал ей мягким, теплым голосом. Оба были счастливы и нежны друг с другом.

Если теперь, после многих лет, мне еще вспоминается мое детство, то прежде всего передо мной возникает рассвет этого торжественного дня и лица моих родителей, празднично одетых, довольных.

Постепенно сон покинул меня. Со двора уже доносился громкий гул голосов, весь лагерь пришел в движение. Все громче слышалось пение, чаще и резче звучали удары барабанов. Раздавались окрики распорядителей церемонии, отдающих последние приказания. Но до полудня ничего особенного не произошло. Однако общее возбуждение в лагере не уменьшалось, а росло.

Только перед самым полуднем громкие крики заставили нас вздрогнуть. Двенадцать молодых всадников вихрем влетели в лагерь, волоча за собой только что срубленные ели. Двое других торжественно везли добытое где-то орлиное гнездо.

В полдень самый старый из шаманов дал знак. Воины начали украшать еловыми ветками огромный навес, предназначенный для танца. На площади начались неописуемый шум и радостная суматоха. Никогда еще не переживал я такого возбуждения. Воины на взмыленных конях скакали вокруг площади, стреляя в воздух и крича во всю мочь. Женщины, старики, дети — все кричали как обезумевшие; шальной грохот барабанов сливался с переливами свистков и звоном колокольчиков. Чуть не под копыта коней попадали дети, отставшие от родителей, которые обо всем забыли в этой давке. Тучи пыли поднимались в воздухе, пахло порохом и лошадиным потом.

Так началось бурное приветствие Солнца, продолжавшееся четверть часа. Потом шум стих. Старейший из шаманов поднялся, и все собравшиеся стали с напряженным вниманием следить за каждым его движением. Держа в руках орлиное гнездо, он подошел к огромному столбу, положенному на землю рядом с заранее выкопанной ямой. Распластавшись на более тонком конце столба и обхватив его руками, шаман укрылся одеялом. Подбежали несколько воинов. Общими усилиями они подняли столб вместе со шаманом. Когда им удалось поставить столб отвесно, нижний конец опустили в глубокую яму и быстро засыпали землей. Шаман держался высоко на столбе в нескольких метрах от земли, а над ним возвышалось орлиное гнездо. Все присутствующие — а было нас несколько тысяч — затаили дыхание. Если бы шаман случайно свалился со столба, это было бы зловещим знаком со стороны невидимых сил. Но шаман не упал. Он ловко соскользнул по столбу и ступил на землю. Вверху, на острие, осталось орлиное гнездо.

Наступила долгожданная минута. Под навес вбежали юноши, жаждущие получить звание воинов. Они построились в ряд, окидывая горящими взглядами священный столб и орлиное гнездо — символ воинской доблести. Шаман уже приготовил принадлежности для церемонии — острый, узкий нож и несколько метров тонкого ремня. Вот он подозвал к себе первого юношу. Сперва шаман в двух местах надрезал ножом кожу и мышцы на левой стороне груди юноши. Расстояние между надрезами равнялось длине мизинца. Сквозь эти надрезы шаман ввел нож, сделав нечто вроде канала, и протянул через него ремень. Затем связал ремень в узел, а концы прикрепил к священному столбу. В ловких руках шамана нож мелькал, как молния. Такую же операцию он произвел и на правой стороне груди. И вот юноша был уже привязан к столбу ремнями, проходящими через его тело.

Во время этих действий мы зорко следили за юношей: мужественно ли он переносит боль? Да, мужественно! Мы смотрели на его пальцы — они не дрогнули. Я тогда был еще ребенком и потому, признаюсь, мне стало не по себе, но все-таки наравне со всеми я был очень горд за молодого героя, за его достойное поведение. А ведь это было только началом: подлинную закалку и презрение к боли юношам предстояло еще доказать.

Остальные юноши проходили по очереди такую же процедуру. А тем временем первый юноша уже исполнял свой танец. Охваченный каким-то диким восторгом, всматриваясь в светило, он словно искал в нем воодушевления и пел свою песнь, моля Солнце — источник всякой жизни на земле — прибавить ему сил и наполнить мужеством сердце. Барабаны сопровождали песнь юноши громким рокотом, и все присутствующие подпевали испытуемому, пока он танцевал около столба. Поначалу медленные и размеренные, его движения становились все более быстрыми, и вскоре юноша уже подпрыгивал, исступленно метался то в одну, то в другую сторону.

Приближалась самая важная, захватывающая минута танца и вообще всего торжества. Мужественный юноша силился освободиться от пут, разрывая кожу и мышцы на груди. Но ремни крепко держали его, и молодой индеец все более яростно дергал их. Любой ценой требовалось освободиться от пут: варварский, правда, но все же выразительный символ борьбы человека со слабостями тела, — борьбы, в которой он должен остаться победителем, как бы вступив в содружество с Солнцем.

Раны юноши выглядели ужасно, но обычно после танца шаман поливал их каким-то настоем из растений и они быстро заживали. Никогда у нас не было случаев заражения крови. С этой минуты юноша уже носил звание воина. Гордый своим мужеством и похвалой семьи, он быстро овладевал собой.

— Еще шесть зим! — говорил Сильный Голос с ноткой нетерпения, возбужденный, как и все другие. — Еще шесть зим — и я буду воином!

«А мне еще дольше ждать…»— пронеслась в моей голове не слишком веселая мысль.

На следующий день после торжеств в честь Солнца состоялся еще один заключительный танец, очень похожий на танец «Пережитое». Двое самых прославленных воинов изображали в этом танце одну из своих прежних битв.

Среди чужих племен, гостивших в нашем лагере, находилась группа индейцев племени кри. Одним из их вождей был Красивый Юноша, с которым вождь черноногих — Атсистамокон десять лет назад имел славную стычку. Оба они были в лагере, и их попросили изобразить этот давний поединок. Они согласились.

Десять лет назад Атсистамокон вел в Монтане отряд воинов против племени кри. Красивому Юноше, стоявшему во главе группы кри, удалось потеснить черноногих, а их вождя, находившегося вдалеке от своих воинов, загнать в такую ловушку, что он, казалось, был обречен на верную смерть — всюду его окружали враги. Но Атсистамокон. известный своей смелостью, не потерял самообладания. Храбрый воин решился на безумную попытку — прорваться через вражеский лагерь. Он неожиданно вынесся на коне из своего укрытия и с победным кличем, как вихрь, влетел в стан врага. Когда кри увидели его, они бросились к коням. Град стрел и пуль понесся вслед смелому воину, но ни одна не попала в цель, и беглец уже был за пределами лагеря. Вождь кри, Красивый Юноша, обладатель самого резвого коня, пустился в погоню. Он легко догнал нашего воина и с близкого расстояния пустил в него стрелу. Промах! Атсистамокон молниеносно пригнулся, и стрела пролетела над его головой. Тогда он сам повернул коня и так ударил Красивого Юношу томагавком, что тот свалился на землю. Тем временем воины кри уже приближались к Атсистамокону. Недолго думая тот вскочил на коня Красивого Юноши и помчался прочь. Это был лучший скакун во всем вражеском отряде — погоня была бы бессмысленной. Атсистамокон вернулся к своим со славой и превосходной добычей.

Таково содержание боевого эпизода, который должны были представить в танце главные его герои.

Люди уже собрались на площади и с нетерпением ожидали зрелища. Кроме нас, черноногих, и индейцев кри, были здесь представители и нескольких других племен. Красивый Юноша пошел в свой вигвам переодеться. Застав там жену, он угрюмо сказал ей:

— С Атсистамоконом я еще не примирился. В сердце моем ему нет места. Сегодня он найдет свою смерть.

Заряжая ружье, Красивый Юноша, вместо клока бизоньей шерсти, приготовленного женой, вложил в дуло свинец. Честная индеанка ужаснулась. Как только муж покинул вигвам, она побежала к старшему вождю кри и сообщила ему о намерении Красивого Юноши. Вождь пришел в вигвам, вынул свинец и заменил его клочком шерсти, как следовало по обычаю. Все было сохранено в тайне.

Ребята сидели впереди, чтобы не пропустить ни одной подробности представления. Атсистамокон уже сидел на коне и дружески переговаривался с воинами кри. Готовый к действию, Красивый Юноша подъехал на статном жеребце, как две капли воды похожем на того, который когда-то был добыт в схватке Атсистамоконом.

Наши старые воины, видя это, громко выражали свое изумление. Они складывали крест-накрест указательные пальцы и, протягивая их в сторону кри, кричали на их языке:

— Пегуин тапискуц мист атим! (Точно такой конь!)

Те отвечали таким же знаком, что означало: «Да, точь-в-точь похож!» Они поглядывали в сторону черноногих и доброжелательно кивали нашим воинам.

Представление началось, и все шло хорошо до той минуты, когда Красивый Юноша должен был преследовать Атсистамокона, промчавшегося через самую середину вражеского лагеря. И тут произошло нечто, от чего кровь застыла у нас в жилах.

Преследуя беглеца, Красивый Юноша настиг Атсистамокона. Внезапно он поднял ружье и с близкого расстояния выпалил прямо в лицо вождя. Атсистамокон пошатнулся, кровь залила ему лицо. Опомнившись, он выхватил из-за пояса томагавк и ударил противника по голове. Красивый Юноша свалился на землю. Он был без сознания — как и тогда в битве, что произошла десять лет назад…

Мы были уверены, что сейчас начнется кровопролитие, на этот раз настоящее. Но воины кри вскочили и принялись примирительно кричать нам:

— Мевасин, мевасин! (Так, хорошо, хорошо!)

Подбежал главный вождь кри. Подав руку Атсистамокону, он признал его удар законным и осудил выходку Красивого Юноши. Желая смягчить впечатление, он заявил вождям черноногих, что в честь нашего племени устроит сегодня вечером танец в своем лагере и приглашает нас на общее пиршество.

Вскоре Красивый Юноша пришел в себя, удар не причинил большого ущерба его здоровью. Атсистамокон тоже оправился от раны, только до конца жизни на его лице остались синие следы от пороха.

В тот же вечер, после танца в лагере кри, Красивый Юноша подошел к Атсистамокону. Обратившись к нему, он сказал:

— Незачем нам хватать друг друга за горло. Судьба не хочет этого! Думаю, мы сможем стать хорошими друзьями.

— И я так считаю! — ответил Атсистамокон, пожимая руку недавнему врагу. Веселым взглядом окинув опухшую голову своего собеседника, он добавил: — Ты перестал быть красивым, Красивый Юноша!

Оба рассмеялись. Красивый Юноша ответил:

— Пройдет и это!

— К счастью, все проходит, что плохо!

Так рассеялись признаки ненависти.

Из южной Монтаны прибыл поглядеть на танец отряд дружественных нам кроу. Наш вождь Шествующая Душа посетил палатки кроу и спросил их вождя, не встречались ли они в последнее время с группой Окоток, то есть с теми воинами, которые вместе с Рукстоном напали на наш лагерь и угнали наших коней.

— Слышал об этом… — ответил вождь кроу. — Отряд этот пошел вместе с Рукстоном на восток.

— В форт Бентон?

— Да. Больной воин от них прибрел к нам. Он рассказал все подробности. Вы отбили у них часть лошадей и нанесли им урон…

— А этот больной не говорил ничего о том, что взяли в плен одного из наших?

— Нет, не говорил. Видно, никого не взяли.

Это была печальная весть. Выходило, что Ночной Орел погиб во время сражения у лагеря кроу и Рукстона. Вождь Шествующая Душа объявил нам о смерти Ночного Орла, как о факте, не подлежащем сомнению. На следующий день наша группа совершила заочное погребение, со всеми предусмотренными обычаем церемониями, как если бы тело погибшего находилось у нас.

Этот печальный обряд был особенно горестным для нас: смерть Ночного Орла бросала тень на доброе имя Белого Волка. Ведь наш шаман до последнего дня продолжал утверждать, что Ночной Орел жив…

Когда послышался треск ломаемых стрел, колчана и ружья, приносимых в жертву духам согласно обычаю, все присутствующие почувствовали, что в их душе надламывается нечто более дорогое и важное — вера в безошибочность пророчеств Белого Волка…

КОМЕНДАНТ ЖЕЛЕЗНЫЙ КУЛАК

Танец Солнца кончился. Праздник еще более сплотил наше племя. В обширном лагере пустело, наступала тишина. Огонь восторга, охвативший всех черноногих, угасал. Одна группа за другой вьючили свои вигвамы и уходили в разные стороны, навстречу новым событиям. Но все уносили с собой бодрость и тихую радость в сердце. Мы, ребята, были, вероятно, самыми счастливыми: мы гордились тем, что несколько наших старших братьев и родственников с честью сдали испытание на звание воина!

Наша группа направилась прямо на юг, к реке Миссури. После беседы с дружественными кроу не оставалось сомнения, что Рукстон повел наших лошадей в форт Бентон, стоящий на берегу этой реки. Наши вожди решили идти туда и получить обратно принадлежащее нам имущество. Мы были уверены в успехе, полагая, что высланные вслед за Рукстоном сразу же после стычки наш воин Орлиное Перо и трое его разведчиков предупредят коменданта форта Бентон об этой краже и с его помощью мы вернем наших коней.

После нескольких дней похода мы достигли местности, носившей название Четыре Холма. С разведчиками было условленно, что здесь группа встретится с ними и что они уведомят вождей о положении дела в форте Бентон. Увы, никто нас тут не ожидал! Приходилось держать путь прямо в форт Бентон, ничего не зная о том, что там происходит. Вождь и старейшины были несколько обеспокоены.

Под вечер третьего дня еще издалека показался поселок. Рядом с характерной американской пограничной крепостью, состоящей из нескольких построек и казарм, огороженных бревенчатым частоколом, в некотором отдалении стояло около десятка домов, принадлежащих торговцам. Форт Бентон был тогда оживленным торговым центром, влияние его распространялось на много сотен километров к югу от Монтаны.

Мы не знали, кого мы там встретим, — может быть, даже враждебных нам кроу из группы Окоток, с которыми нам недавно пришлось сражаться. Поэтому мы приближались очень осторожно и разбили свой лагерь в трех километрах ниже поселка, в овраге, на самом берегу Миссури. Слово «Миссури» на языке сиу означает «илистая вода»; эта могучая река действительно была мутно-желтого цвета. Но что больше всего нас восхищало, это обилие воды и красивые обрывистые берега, меж которых быстрое течение создавало великолепные излучины и бурные водовороты.

Я видел Миссури впервые. Мы уже не раз подходили к реке, но я был еще слишком мал, чтобы запомнить что-нибудь. Признаюсь, огромная река вызывала во мне изумление и некоторую опаску. В тот же вечер наши старшие ребята устроили в реке веселую игру — веселую, но без шума. Я не выдержал и тоже полез в воду. Все мы умели плавать и нырять не хуже выдр, научившись этому еще с малолетства. Более смелые переплывали даже через водовороты, казавшиеся с берега очень опасными. Вода была нашей стихией, и смелое плаванье считалось обязательным в воспитании индейской молодежи.

В эту ночь в нашем лагере кипела жизнь. Многие воины уходили в разведку, чтобы вызнать, какие индейцы расположились станом у форта Бентон. Подкрадываясь вечером к поселку, наши разведчики видели вокруг него много индейских вигвамов. К рассвету вожди уже располагали сведениями, что возле форта собрались представители почти всех племен, живущих в прериях на Миссури. Среди них были и кроу. Не было только враждебной нам группы Окоток. Удостоверившись в этом, мы перенесли лагерь поближе к поселку и поставили вигвамы в километре от укреплений, снова над самой рекой. Мы были здесь в безопасности и в случае каких-либо недружелюбных действий всегда могли своевременно уйти в прерии.

Среди индейцев, расположившихся у форта, находилась и группа сиу, с которыми этой весной мы установили союз и дружбу. От них вождь Шествующая Душа узнал много важного. Подтвердились все наши предположения: Рукстон и кроу пригнали сюда каких-то чужих лошадей, после чего кроу уехали на запад, а Рукстон и его люди задержались в форте Бентон и уже позже уехали на восток. Что сталось с нашими лошадьми, никто не знал. Побывали здесь и четыре воина из племени черноногих: по описаниям мы поняли, что это были Орлиное Перо и его товарищи; однако через два дня они исчезли самым таинственным образом.

— Они выехали в прерии? — спросил Шествующая Душа.

— Не знаем. Ходили слухи, что их задержали в форте.

— Как это «задержали»?

— Кажется, солдаты арестовали их…

Это было очень неприятное известие. Все воины нашего лагеря долго совещались и раздумывали над тем, идти ли открыто к коменданту форта и заявить свои требования или просить сиу посредничать в нашем деле. Второй выход был более благоразумным, и многие склонялись к нему. Вождь сиу охотно согласился на посредничество и направился к коменданту. Он скоро вернулся, комендант отклонил посредничество сиу и настаивал на том, чтобы черноногие явились сами. Наш вождь Шествующая Душа велел передать коменданту, что черноногие готовы явиться к нему, но требуют заверения, что с ними ничего не случится и они свободно вернутся в свой лагерь. Комендант хотя и рассердился, но дал такое заверение. Он предупредил только, что, если кто-нибудь из наших будет с оружием, он задержит всех. Тут мог таиться какой-то подвох со стороны коменданта, но в конце концов нам пришлось согласиться.

В делегацию вошли шесть человек: вождь Шествующая Душа, шаман Кинасы, мой отец, дядя Раскатистый Гром, знавший английский язык, и еще двое старых воинов. Все одели праздничные наряды, взаимно проверили друг друга, нет ли у кого оружия, и отправились в форт. У входа в казармы солдаты хотели их обыскать. Наши не согласились на это, требуя, чтобы им верили на слово. Дело дошло до коменданта, который наконец велел впустить посланцев без обыска.

Войдя в большой дом, наши увидели коменданта, сидевшего за столом и угрюмо глядевшего на входящих Темная борода, густо покрывающая нижнюю часть лица, и сердито выпученные глаза придавали ему отталкивающий, враждебный вид. Это был пресловутый майор Уильям Уистлер, гроза индейцев, человек, известный своей беспощадностью и прозванный Железным Кулаком. Он и теперь сидел, сжав кулаки и положив их на стол, словно готовился ударить кого-то. Рядом с ним поместились трое молодых офицеров, один из них готовился записывать все, что будет сказано. У стены стояли двое солдат с примкнутыми к винтовкам штыками. Кроме шести белых, в комнате находился метис, исполнявший обязанности переводчика.

Сегодня, после стольких лет, я понимаю, что это была встреча двух эпох и двух миров.

Пронизывая входивших пристальным взглядом, комендант сидел неподвижный и молчаливый, как статуя. Из его свиты тоже никто не шевельнулся. Свободных стульев в комнате не было. Нашим пришлось сесть в углу на корточки, по старинному индейскому обычаю.

После нескольких минут молчания комендант неожиданно крикнул:

— Кто вы?

Метис перевел вопрос. Шествующая Душа спокойно ответил, не обращая внимания на грубый окрик:

— Черноногие.

— Я спрашиваю, кто вы? — еще громче заорал майор, и кулаки его нетерпеливо шевельнулись. — Американские или канадские подданные?

Наш вождь шепотом посоветовался со своими спутниками, и с тем же спокойствием ответил:

— Мы принадлежим к южной ветви Черных Стоп. Мы — свободные индейцы, покорные только воле Великого Духа.

— Где живете: в Соединенных Штатах или в Канаде?

— Живем на своих землях, которые нам предназначены Великим Духом. Через эти земли белые люди протянули свою границу между Штатами и Канадой.

— Где зимуете? — Комендант явно хотел добраться до нужной ему сути дела.

— Иногда зимуем на юге от Молочной реки, в стране, которую Длинные Ножи называют своей. Другой раз кочуем к северу от этой реки, в Канаде…

Видно было, что эти ответы пришлись не по душе коменданту. Он махнул рукой и жестко спросил:

— О чем просите?

— Недавно четыре наших воина отправились в форт Бентон, чтобы просить тебя, Железный Кулак, о помощи. Эти воины исчезли.

Комендант протяжно засвистел, обменялся многозначительным взглядом с офицерами и что-то сказал им вполголоса, впрочем настолько внятно, что и Раскатистый Гром понял его.

— Well![3] Я сразу понял, в чем дело. Пташки сами попались в наши сети… — Обращаясь к нашему вождю, он добавил с язвительной усмешкой: — Не беспокойтесь об этих четырех воинах. Они в надежных руках и под хорошим замком. Скоро у них будет более многочисленное общество… Тебя зовут Шествующая Душа, не правда ли?

— Правда.

— А ты Белый Волк? — указал майор на нашего шамана. — Так, кажется?

— Железный Кулак, — ответил шаман, — ты тверд, как железо, самоуверен, как индюк, но всего ты знать не можешь и легко ошибаешься. Меня зовут Кинасы…

— А где же Белый Волк? — несколько растерянно спросил майор.

— Отправился на Вечную Охоту.

После минутного молчания Шествующая Душа, равнодушный к грубости коменданта, заговорил, подчеркивая значительность своих слов:

— Мы прибыли в форт Бентон, чтобы просить тебя, Железный Кулак, о следующем: мы просим освободить четырех наших воинов, ибо их неправильно задержали. Мы просим помочь нам вернуть более ста лошадей, которых Рукстон с группой Окоток украл у нас и привел сюда. И мы требуем наказать Рукстона и его белых сообщников за то, что в дни полного мира они напали на нас, увели наших лошадей и убили шестерых ни в чем не повинных людей нашего племени…

— Это все? — с издевкой спросил Уистлер. — Больше ничего?

— Больше ничего, — с достоинством ответил вождь.

Комендант снова посмотрел на своих офицеров. Он словно остолбенел от того, что услышал. Движением, выражающим крайнее изумление, он поднял руки и вполголоса прорычал:

— Вы слышали, господа? Это превосходит всякое человеческое разумение… Какова наглость!.. Так поставить все с ног на голову!.. — Он обернулся к индейцам и злобно завопил во все горло: — Бандиты! Убийцы! Воры!

Комендант поперхнулся от крика и умолк. Но Шествующая Душа был по-прежнему сдержан. Он спокойно проговорил:

— Комендант Железный Кулак, ты идешь по ложной тропе ужасного недоразумения…

Майор ударил кулаком по столу:

— Еще не хватало, чтобы меня учили краснокожие наглецы!

— Ты на ложной тропе, комендант! — со всей силой убежденности повторил Шествующая Душа.

— Где бумаги? — вдруг обернулся Уистлер к адъютанту.

Тот подал папку с бумагами, и майор быстро, но внимательно перелистал их.

— Рапорты говорят ясно, не остается никаких сомнений! Ты отрицаешь, что вы напали на лагерь Рукстона и кроу и увели у них сорок лошадей?

— Не отрицаю, — ответил вождь, — но…

— Молчи!.. Ты отрицаешь, что вы убили трех американских граждан?

— Мы знаем только о смерти двух Длинных Ножей. Они убиты в бою…

— Их было трое. Ты отрицаешь это?

— Нет, но…

— Молчать!.. А вот письменные показания Рукстона, Твиста, Мак-Грата и Стюарта. Все хорошо видели, как эти четверо ваших родичей из племени черноногих, задержанных мною в форте, принимали активное, непосредственное участие в убийстве американских граждан. На основании показаний, сделанных под присягой, этих четверых ждет петля. Не будь я Железный Кулак, как вы меня называете, если я не вздерну их на виселицу!

— Рукстон и его люди лгут! — твердо произнес наш вождь, но чувствовалось, что в нем что-то надломилось.

— Об одном только я теперь жалею!.. — не обращая внимания на слова вождя, кричал Уистлер. — Жалею, что дал заверение выпустить вас невредимыми из этого форта! Вы тоже заслужили веревочный галстук. Я охотно посадил бы всех вас за решетку, как и тех четырех!

Тогда наш вождь Шествующая Душа поднялся и выпрямился во весь рост, как натянутая струна. Он был одним из самых красивых воинов нашего племени. Выразительно отчеканивая каждое слово, он сказал:

— Довольно этих ложных троп и несправедливых обвинений! Мы пришли говорить с тобой, как свободные люди с настоящим воином. Желаешь ты нас слушать, Железный Кулак?

— Ах, вы хотите говорить как воины!.. Ну-ну, только без ваших выкрутасов и жульничества… Слушаю, слушаю! — издевательски поощрял нашего вождя развеселившийся комендант.

— Много зим назад наши вожди посетили Великого Белого Отца, которого вы, Длинные Ножи, называете президентом. И этот почтенный человек обещал нам, что если когда-нибудь мы обратимся к его представителям в прериях по правому делу, то всегда найдем у них сочувствие и справедливость…

— Ты называешь правым делом убийство американских граждан? — перебив вождя, раздраженно крикнул майор.

— Прошу тебя, выслушай до конца и взвесь каждое слово… Нет таких дел, которые не имели бы причины. Если течет Миссури, то это потому, что в горах она имеет свои источники. Если летом тепло, то потому, что светит могучее солнце. Причиной всех несчастий было предательское нападение Рукстона и его сообщников вместе с кроу на один из наших лагерей. Они решили украсть наших лошадей. Благодаря внезапности нападения им удалось увести более ста лошадей, и при этом они убили шестерых индейцев. То, что мы совершили после, было вызвано желанием отбить украденное имущество, то есть сделать то, что никто не может ставить нам в вину.

— Хороша сказка! Здорово придумано! — Комендант снова пробежал глазами рапорты. — Но в этих бумагах ни одного слова нет о том, что ты тут наплел!

— Но как же мог Рукстон сказать правду, которая свидетельствует против него?

— А какие доказательства приведешь ты, Шествующая Душа, в доказательство того, что не лжешь?

— Есть доказательства. Несмотря на наши усилия, нам не удалось отбить украденных коней. Мы только угнали несколько десятков мустангов, принадлежавших кроу, а наших коней Рукстон привел в форт Бентон, чтобы здесь продать за доллары. Индейцы из племени сиу говорили нам, что видели здесь этих коней.

— Попался ты, Шествующая Душа, попался со своей ложью! Да, были лошади, но они являлись собственностью кроу, и те законно продали их Рукстону… Рапорты по этому делу ясно показывают все, они скреплены подписью Рукстона и удостоверяющими знаками кроу… Есть у тебя еще доводы?

— Здесь сидит Раскатистый Гром, у которого убили малолетнего сына. Рукстон и его шайка напали на лагерь этого человека… — говорил вождь с нарастающим волнением.

— Это так. Хау! — подтвердил дядя.

— Ха, а еще что? — настаивал комендант.

Тогда Шествующая Душа вспыхнул:

— Почему ты не веришь нашим словам, а слепо доверяешь только Рукстону?

— А-а-а! — злобно обрадовался Уистлер. — Наконец-то! Наконец-то мы дошли до сути дела!.. Так знай, ты, Шествующая Душа, и вы все: Рукстон — американец, слово же американца значит во стократ больше, чем болтовня всех краснокожих! Вы много тут наплели, но… — как он называется?.. — Ага, Орлиное Перо и три его дружка будут вздернуты на виселицу! Для вашей же острастки они будут повешены на основании ясных показаний Рукстона!

— А скажи, Железный Кулак, — вступил в разговор мой отец, — почему ты не принял во внимание, что во время нашей стычки с Рукстоном была непроглядная ночь? Ведь в такой темноте Рукстон не мог видеть, что делает Орлиное Перо. Как же он, Рукстон, присягал против него?.. Я скажу. Он присягал потому, что Орлиное Перо пришел в форт Бентон сообщить власти: Рукстон — вор, он украл наших коней… Комендант, ты слишком поспешно поверил преступнику!

— Кто он, Рукстон? — поддержал отца Шествующая Душа. — Это самый подлый человек, который своими преступлениями, совершаемыми здесь, на границе, приносит Великому Белому Отцу в Вашингтоне только неприятности и хлопоты… Рукстон пришел к нам и старался споить наших людей. Рукстон пришел к кроу и подговорил их украсть наших лошадей. Это преступник, приносящий ущерб тем Длинным Ножам, у которых честное и правдивое сердце. Почему ты ему веришь?

— Да, я ему верю! — крикнул комендант. — Верю американцу!

Тогда поднялся наш шаман Кинасы.

— Великое и храброе племя Черных Стоп, — сказал он, — вело длительные войны со всеми соседними племенами, но никогда не воевало с вами, Длинные Ножи. Несколько лет назад отряд ваших солдат ворвался в один из наших лагерей и без всякой причины стал убивать стариков, женщин, детей… Но даже это злодеяние черноногие оставили безнаказанным: мы не хотели ссориться с Длинными Ножами. Мы мужественны — история нашего племени показывает это, — у нас смелые сердца, но мы хотим жить в мире с вами. Если комендант Железный Кулак так разговаривает с Черными Стопами и осуждает наших людей, то я прошу — пусть он все время имеет в виду, что между нами не было войны… Сегодня сердце Железного Кулака затуманено гневом. Мы придем сюда через несколько дней. Может быть, тогда комендант увидит, где справедливость, освободит четырех наших воинов и поможет нам вернуть наших коней Хау!

Уистлер уставился на наших людей холодным, враждебным взглядом. Лицо его кривила презрительная гримаса. На дружественные, полные мудрости слова шамана v него был только один ответ — ответ человека, ослепленного ненавистью и злобой:

— Если к тебе в руки попала связанная змея, только глупец рассечет путы и освободит ее. Вот мой ответ вам сегодня, и через несколько дней он будет таким же…

На этом переговоры окончились, не дав никакого результата. Наше посольство — никем, впрочем, не задержанное, — покинуло форт Бентон.

В полном молчании шли все шестеро к своему лагерю На половине пути Шествующая Душа вдруг остановился и сказал спутникам:

— Он недостоин носить прозвище Железный Кулак! Нет, имя ему — Бешеный Пес!

— Хау! С этого дня так и будем называть его: Бешеный Пес! — подтвердил Кинасы.

ФОРТ БЕНТОН

Я уже говорил, что был тогда слишком юн и не понимал значения всех этих важных событий. Лишь позже, когда я вырос и научился писать, старшие родственники подробно рассказали мне обо всем, и я смог изложить на бумаге то, что произошло.

Разговор с комендантом форта Бентон произвел гнетущее впечатление на весь лагерь, и мы ходили словно пришибленные. Однако смертельная опасность, угрожавшая четырем нашим воинам, не могла прекратить трудной и постоянной борьбы за существование, или, как выражаются американцы, за хлеб.

Мы уже тогда были в такой зависимости от цивилизации белого человека, что продукты ее становились для нас совершенно необходимыми. Такие пограничные пункты, как форт Бентон, играли в нашей жизни большую роль: это были центры обменной торговли. Мы доставляли сюда прежде всего меха, превосходно выделанные нашими женщинами. То были шкурки пушного зверя, добытого в зимнюю пору у подножия Скалистых гор либо в самих горах. Особенно ценился мех бобра. Кроме того, в цене были шкуры бизонов, оленей, антилоп, медведей. В обмен на меха мы приобретали главным образом порох и свинец, ружья, топоры, одеяла — более легкие, чем бизоньи шкуры, но не такие теплые, а также разные другие вещи вроде гвоздей, соли и даже сластей. Что и говорить, конфеты были любимым лакомством для нас, детей.

В своем описании я не хотел бы создавать ошибочного представления, что в нашем индейском мирке все протекало образцово, благородно, дельно и продуманно. Наоборот, мы все еще продолжали оставаться прежними варварами, и наша тогдашняя беспомощность перед новыми условиями жизни до сих пор вызывает у меня легкий румянец смущения. Так, например, огнестрельное оружие уже в течение жизни двух поколений было для нас важным средством борьбы за существование, но, несмотря на это, во всем племени не нашлось человека, который научился бы различать по сортам простой порох, не было и оружейника, умевшего починить испорченное ружье. В этих случаях мы, как дети, зависели от чужой помощи. За эту свою неприспособленность нам приходилось расплачиваться на каждом шагу дорогой ценой.

Наряду с отсутствием технических навыков сказывалась также определенная умственная неразвитость. Я особенно имею в виду слабоволие наших людей в отношении алкоголя. Пьянство причиняло нам огромный вред, не меньший, чем черная оспа, холера и другие ранее неизвестные у нас болезни, завезенные в прерии белыми людьми. Организм индейца плохо сопротивлялся этой отраве; под одуряющим воздействием водки пьяница превращался в первобытного дикаря. За последние пятьдесят лет наше племя пережило несколько алкогольных «эпидемий», которые едва не привели нас к полному вырождению. Виноваты в этом были белые торговцы: они спаивали мужчин и женщин, чтобы потом за гроши выманить у них все ценное. Но опаснее, чем материальные потери, был огромный ущерб для здоровья индейцев: становясь алкоголиками, они совершенно выбивались из колеи, дичали и гибли, как мухи, от разных заболеваний.

Старейшины насколько могли боролись с этим пороком и всячески оберегали от него племя, но все-таки многие обнаруживали склонность к пьянству. Теперь, когда мы расположились лагерем около форта Бентон, возможностей напиваться стало слишком много, и мужчины нашего племени не могли противостоять этому соблазну.

Я вспоминаю сейчас один неприятный случай, происшедший в нашем вигваме на второй вечер после прибытия Черных Стоп на берег Миссури. Мы сидели у очага. Отец только что вернулся из поселка, куда ходил за какими-то покупками. Он сел рядом со мной. Весело бормоча что-то, он дохнул на меня таким спиртным перегаром, что мне на мгновение стало дурно. Меня начало рвать, и я едва успел выбежать на двор. Мать сильно отчитала отца. В сознании своей вины он сразу протрезвел и, не поужинав, лег спать. С этого дня я почувствовал непреодолимое отвращение к водке.

На следующий день мать нарядила меня в праздничную одежду: мне предстояло отправиться в форт вместе со всей семьей. Мать взяла с собой на продажу только что сшитый, красиво отделанный индейский костюм из оленьих шкур, а отец — несколько меховых шкурок с последней зимней охоты. Я тоже не хотел отставать — взял с собой маленькую лодку — каноэ — игрушку, искусно вырезанную из дерева и ярко раскрашенную отцом.

Когда мы прибыли на место, я был ошеломлен. Такого оживления и таких интересных вещей мне никогда еще не приходилось видеть. Большие деревянные дома, стоящие на значительном расстоянии друг от друга, образовывали два длинных ряда по обеим сторонам улицы. Всюду было множество людей. Опасаясь потеряться в такой огромной толпе, я крепко держался за руку матери и пожирал глазами открывшийся передо мною шумный мир Больше всего тут было индейцев и индеанок различных племен. Мы различали их по украшениям на голове или по вышивке на мокасинах.

Неожиданно послышался рев, похожий на мычанье бизонов, и топот множества копыт. Среди облаков пыли на огромных конях ехали ловкие белые всадники, гнавшие стадо скота. Так впервые увидел я знаменитых ковбоев — белых пастухов, в шляпах с широкими полями, с длинными лассо у седел.

Меня поразили американские лошади с короткими гривами, намного более рослые, чем лучшие наши мустанги. Впервые столкнулся я и с «пятнистыми бизонами»— домашним скотом белого человека. Зрелище было захватывающим, но запах скота был для нас невыносим. Мы старались держаться подальше.

Больше всего возбуждало во мне любопытство обилие товаров в магазинах. Горы самых различных вещей громоздились до потолка и привлекали взор своим великолепием. У меня разбегались глаза.

— Ох, и богаты же эти американцы! — шептал я как зачарованный.

Мне вспомнились рассказы моего дяди Раскатистого Грома, который бывал в американских городах на востоке. По правде говоря, в форте Бентон было не так уж много товаров, но мне, наивному ребенку, все это казалось каким-то чудом.

Мы встретили дружественных сиу. Обрадовавшись нашему приходу, они пригласили нас в свой поселок. Там, на лугу, они развели костер и приготовили чай; это был напиток еще неизвестный у нас. Один из сиу несколько зим прожил в плену у черноногих и знал наш язык.

— Это «коричневая вода» Длинных Ножей! — объяснил он нам, показывая на чай.

Не знаю, как родителям, а мне эта «коричневая вода» пришлась не по вкусу — слишком горькой. Зато с большим интересом прислушивался я к рассказам сиу о белых людях, с которыми ему в течение многих лет приходилось сталкиваться в индейских резервациях… Он жаловался на убийственную тоску нынешней своей жизни, лишенной прежней прелести: кончились для него скачки, переходы в прериях и охота, он чувствовал себя как в тюрьме.

— Вы, — говорил он, — еще счастливы, потому что можете кочевать куда глаза глядят и жить, как сами хотите. Но долго ли продлится ваша свобода?

Потом он предостерег нас от употребления пищи белых людей:

— Не принимайте их еды. От нее выпадают зубы.

Он рассказал нам о губительном действии хлеба и сладостей. Показывая свои зубы, сиу говорил:

— Поглядите! Все они здоровые — такие же, как у наших стариков. Теперь посмотрите на зубы этого парня, который ест мучную пищу белых.

Он подозвал одного из молодых сиу: зубы у того действительно оказались гнилыми.

— До недавнего времени, — продолжал рассказчик, — многие из нас доживали до ста зим, но как только мы покорились белым и стали общаться с ними, нас косят разные смертельные болезни. Мы гибнем, и, наверно, скоро никого из нашего племени не останется в живых…

Он помолчал, потом взял в руки пряди своих длинных волос и заметил скорбно:

— Таких волос у белых людей нет. Я знал только одного белого человека с длинными волосами: это был генерал Кастер. Много зим назад он пал в битве, во время которой мы нанесли ему поражение. Голова белого часто бывает отвратительно лысой и гладкой, как морда бизона. Мы после еды всегда вытираем жирные пальцы о волосы — они поэтому и растут. Белый же человек моет волосы какой-то гадостью, которая называется «мыло», и волосы у него выпадают. Обменивайте свои шкурки только на порох и одеяла — это полезно. Берегитесь, чтобы белые торговцы не всучили вам свою еду и как огня бойтесь этого змеиного яда для мытья волос…

Мы обещали остерегаться и, поблагодарив за чай и добрые советы, вернулись в форт.

Вдруг я остановился как вкопанный, дернул мать за полу ее одежды и едва мог пробормотать от изумления.

— Мать, смотри!..

По улице шли три существа, каких я еще никогда не видел: женщина лет тридцати, с белым лицом такой удивительной красоты, что она показалась мне каким-то неземным созданием; у второй женщины лицо было совсем черное, как бы раскрашенное под траур. С ними рядом шагал белый мальчик, может быть, чуть постарше меня, в коротких штанишках. Я не мог оторвать глаз от всех троих. А они тем временем вошли в лавку — как видно, за покупками.

— Мать, что это? — спросил я. — У той, второй, должно быть, умер муж, раз она такая черная?

— Должно быть… — ответила мать.

Но отец засмеялся и возразил ей:

— Эх, ты!.. Разве ты не знаешь, женщина, что это вовсе не траур? Это ее природная кожа.

— Ой! И никогда не смоется?

— Никогда. Такими они рождаются, такими и умирают.

— Это страшно! Откуда на них такая напасть?

— Ерунду говоришь, жена! Ничего тут страшного нет. Они такие же люди, как мы, у них такие же заботы и радости. Многие их поколения жили под палящим солнцем, вот кожа у них и загорела…

— А как называется их племя?

— Негры. Это была негритянская женщина. Сейчас мы увидим ее, когда она выйдет из лавки.

Я всегда был проникнут трепетным уважением к широким знаниям отца и теперь снова влюбленно посмотрел на него, но лишь на минутку, а затем нетерпеливо впился глазами в дверь лавки, чтобы увидеть то, что больше всего захватило меня: белого мальчика.

Наконец те трое вышли. У мальчика было очень светлое лицо и — о, бедняжка! — волосы так коротко острижены, что видны были уши, смешно отстающие от головы. Его явно изуродовали, и это пробудило во мне жалость. Но мальчик мужественно и спокойно переносил причиненную ему обиду и выглядел молодцом.

Мне трудно теперь передать в точности, что я испытал при виде этого первого белого человека. Что-то потрясло меня и как бы озарило. Было в этом нечто вроде явления неизвестного, нового, незнакомого мира, который, однако, утратил свою пугающую враждебность, представ передо мной в виде этого мальчика.

Что-то будто толкнуло меня.

— Мать, — торопливо зашептал я, — можно отдать ему мою лодку?

— Кому, Маленький Бизон?

— Тому белому мальчику…

— Отдай.

Я перебежал улицу. Замедлив шаг, держа лодку в руках, я приблизился к мальчику. На его лице отразилось крайнее изумление. Сунув ему лодку в руки и смутившись, я стрелой помчался назад к родителям. Я был так сильно сконфужен, что спрятался за мать.

Белая женщина удивленным взглядом как бы спрашивала моих родителей, что ей делать с лодкой. Моя мать знаками ответила, что это подарок от меня ее сыну. Лицо белой женщины просветлело, она поблагодарила нас дружеским поклоном и велела белому мальчику тоже поблагодарить меня. Моя мать настаивала, чтобы и я поклонился, но я не хотел и прятался за ее спину, пока те трое не ушли.

Родители были довольны мною. Самыми важными чертами характера, которые старались воспитать в своих детях индейцы прерий, были щедрость и гостеприимство. Считалось, что наряду с отвагой эти черты украшают воина и вообще человека. По щедрости индейцы прерий не имели, вероятно, равных себе на всем свете: нередко великие воины и вожди из-за своей щедрости оставались самыми бедными членами племени. Видимо, моих родителей радовало, что во мне так рано проявились эти черты.

Мы вошли в одну из лавок, чтобы обменять шкурки на нужные нам товары. Трудно было разговаривать с торговцем, но, к счастью, он немного понимал язык знаков, которыми племена обменивались в прериях.

На складе у торговцев оказались красивые голубые и красные одеяла, седла, ружья, порох, пули, топоры, молотки и десятки других предметов, милых сердцу индейца. Были у него также мука, хлеб и разные консервы, даже молоко в банках, и он настойчиво предлагал нам эти товары. Памятуя предостережения сиу, мы пропускали мимо ушей слова торговца. Ни за муку, похожую на снег, ни за хлеб, напоминавший губку, мы не собирались отдавать наши шкурки.

Тогда торговец протянул отцу открытую банку с какой-то коричневой жидкостью и сказал:

— Это сироп. Попробуй!

Отец взял немножко на палец и, полагая, что это жир, помазал себе волосы.

— Не так! — показал торговец. — Это для еды…

Тогда отец осторожно взял немножко сиропа на язык и дал попробовать нам. Сироп пришелся по вкусу.

— Сколько хочешь за это? — спросил отец.

— Три доллара за банку.

— Дай три банки.

— А деньги у тебя есть?

— Вот! — ответил отец, показывая меха.

В связке среди других шкурок были две горностаевые. Торговец презрительным взглядом окинул меха и, показав на горностаевые шкурки, жестко бросил:

— Этих двух хватит.

Это были прекрасные шкурки, стоившие, как я теперь понимаю, в двадцать, а может быть, в тридцать раз дороже, чем три жалкие банки сиропа. Но лакомство так пришлось нам по вкусу, что отец не колебался ни секунды и отдал ценные шкурки за сироп.

— А порох тебе нужен? — спросил торговец.

— Нужен.

— Сколько фунтов?

Но отец, довольный покупкой трех банок сиропа, решил повременить и не сбывать сейчас свои шкурки. Он знал, что мы пробудем в форте Бентон еще много дней и найдется достаточно времени на покупку нужных товаров. Торговец, казалось, искренне согласился с доводами отца, но заметил вскользь, что жаль тащить шкурки обратно в лагерь. Он хорошо заплатит за них долларами, за которые всегда можно купить любой товар у каждого торговца. Знает ли индеец об этом?

— Знаю об этом, знаю! — ответил отец. — Сколько же ты дашь за эти шкурки?

Торговец внимательно осмотрел всю большую связку.

— Восемьдесят долларов, — ответил он.

— А за этот индейский наряд?

— Двадцать долларов.

Родители с минуту совещались, потом выразили согласие.

— Чтобы у нас было что нести в лагерь, дай нам на двадцать долларов пороха, — попросил отец.

— Весьма охотно! — с наигранной любезностью ответил торговец.

Он отвесил пороху, тщательно запаковал его и отдал отцу. Потом вытащил из ящика пачку долларов и громко начал отсчитывать положенную сумму. Отложив двадцать двухдолларовых и сорок однодолларовых билетов, торговец подвинул пачку отцу:

— Вот здесь восемьдесят долларов.

Отец не знал, что означают двухдолларовые бумажки, и подозрительно смотрел на них. В лавку вошел американский солдат. Отец обратился к нему и знаками спросил, хорошие ли это доллары.

— Самые лучшие! — решительным тоном заверил солдат.

В веселом настроении, с долларами, сиропом и порохом, возвратились мы в лагерь.

Вскоре к нам пришел Раскатистый Гром, и родители рассказали ему о посещении форта. Дядя потребовал, чтобы ему показали доллары. Едва он взглянул на двухдолларовые бумажки, как с возмущением воскликнул:

— Это не доллары! Это раскрашенные бумажки, они ничего не стоят.

Отец, мать и дядя немедленно отправились в поселок. Торговец стоял за прилавком как ни в чем не бывало.

— Ты дал сегодня… — сказал дядя на ломаном английском языке, — дал моему брату деньги, которые не деньги… Это не доллары.

Торговец осмотрел положенные на прилавок «доллары»и самым спокойным тоном ответил:

— Да, это не доллары. Это подделка, грубая подделка.

— Тогда, прошу тебя, замени их настоящими деньгами.

— Как так? С какой стати я должен менять эти клочки бумаги? Я дал ему правильные доллары.

— Лжешь! — резко сказал дядя. — Ты дал ему эти бумажки.

— Ого-го! Вам скандала захотелось? — закричал торговец и, подскочив к двери, крикнул какому-то человеку, проходившему неподалеку: — Хелло, шериф, зайдите-ка сюда на минутку!

Широкоплечий полисмен, с торчавшими за поясом двумя пистолетами, развязно ввалился в лавку:

— Что с тобой стряслось, Дик?

— Эти краснокожие джентльмены затевают скандал. Они требуют, чтобы я обменял им эти крашеные бумажки на настоящие доллары. Скромное желание, а?

Раскатистый Гром подошел к шерифу:

— Мой брат сегодня продал здесь свои шкурки и получил часть долларами, а часть — этими бумажками вместо долларов.

— Ложь! — закричал торговец. — Как раз тогда в магазине был солдат, он видел доллары, которые я выплатил этому краснокожему джентльмену. Джентльмен сам показывал их солдату и спрашивал его, хорошие ли они. Может быть, он отрицает это?

— Это правда, — подтвердил отец.

— А что сказал солдат? — допытывался полицейский.

— Сказал, что это доллары…

— Так какого же черта вам еще надо? — взбесился шериф.

— Солдат врал! — заявил отец.

На это шериф и торговец ответили смехом. Когда оба успокоились, полицейский пригрозил отцу и дяде:

— Советую вам подобру-поздорову убираться в свой лагерь, если не хотите познакомиться с нашей тюрьмой!

Отец и дядя поняли, что дело их безнадежно, и понурив головы ушли.

В лагере царило большое оживление. Многие наши воины сделали покупки, почти все приобрели порох. Теперь они испытывали его качество. У некоторых порох оказался совершенно негодным: он не воспламенялся. Отец попробовал и свой — увы, он тоже был плохой, поддельный! Приходилось засыпать в ствол тройную меру, чтобы выстрел имел нужную силу. После печального опыта отца и дяди уже не было смысла жаловаться кому-нибудь и вспоминать о своих обидах: все равно никто бы нам не помог. Все решили, что есть только один выход: делать покупки только в присутствии Раскатистого Грома, который знал язык белых и замечал все мошенничества торговцев.

Сильные переживания этого дня не давали мне уснуть всю ночь. Во сне белые торговцы садились мне на грудь и жестоко мучили меня. Только тогда, когда появлялся белый мальчик, кошмар прекращался.

Ласковый белый мальчик снился мне несколько ночей подряд.

ЗЛОЙ МИССИОНЕР И ДОБРАЯ КНИГА

На следующий день самым полезным человеком во всем лагере оказался мой дядя Раскатистый Гром. С утра он уже бродил среди лавок поселка, посредничал, приценялся к товарам. Его бдительность во многом оградила нас от жульничества торговцев; а кто хотел купить порох — тут же в лавке брал щепоть и испытывал огнем, хорошо ли он горит.

В форте Бентон постоянно жил пастор-миссионер. Он выразил желание посетить наш лагерь. Мы любезно пригласили его. Во всей округе мы были единственным независимым племенем, еще не упрятанным в резервации. Поэтому пастор, видимо, решил разузнать поподробнее об этих «диких язычниках», как злобно именовали нас американцы в Бентоне. Пастор заявил, что собирается рассказать нам о Великом Духе белых людей.

Желая почтить его приход в лагерь, все взрослые по-праздничному раскрасили себе лица и надели лучшие наряды, а шаман Кинасы достал свой обрядовый барабан. Как только миссионер показался на горизонте, шаман начал бить в барабан и затянул ритуальную мелодию, стараясь как можно торжественнее встретить уважаемого гостя.

Вождь Шествующая Душа и все старейшины вышли миссионеру навстречу, подали ему руки и проводили к нашему шаману. Нас неприятно поразило, что пастора сопровождал все тот же метис, который был переводчиком в штабе коменданта Уистлера.

Едва прекратились удары барабана, как пастор тут же принялся упрекать нас в том, что мы «бродим в потемках ложной веры»и что невидимые силы, которые якобы представляет наш шаман, — это лишь языческий вымысел. После этого он указал на наши лица:

— Не желал бы я так мазаться и вам не советую. Откажитесь от раскраски лиц ваших, уничтожьте колдовские барабаны свои. Есть единый бог на небе, и о нем будет к вам слово мое…

Индейцы никогда не перебивают того, кто говорит, — таково наше правило вежливости. Мы стояли вокруг миссионера и слушали. А он все говорил, не переставая, о боге белых людей. Он напомнил, что индейцы должны отложить оружие в сторону, исправиться и жить в согласии с белыми, которые вскоре прибудут в этот край.

Когда наконец миссионер закончил свою речь, вперед вышел наш вождь и обратился к нему:

— Почему ты говорил, что мы должны исправиться?.. Мы не дурные люди. Может быть, в ваших вигвамах есть такие, но у нас нет. Мы не занимаемся грабежом, разве только отбиваем коней, которых у нас украли плохие люди. Мы ненавидим ложь и окружаем заботой стариков и слабых, неимущих людей. Нам не нужно всего того, о чем ты тут говорил.

— Но необходимо, — крикнул миссионер, — чтобы вы верили в единого бога, как мы!

— Мы так и делаем. Мы, индейцы, чтим того же самого бога, что и вы, только другими молитвами. Если бог, или Великий Дух, создал мир, то он дал нам, индейцам, свой способ прославлять его, а вам, белым, дал иной. Поэтому вы несколько другие люди и живете иначе, чем мы. Пусть каждый из нас, индеец или белый, хранит свою собственную веру, ибо и та и другая ведут к одной цели. В нас не вызывают отвращения ваши обряды — наоборот, мы уважаем их. Видимо, они лучше подходят вам.

— Но ваш Великий Дух совсем не тот, которому молимся мы! — гневно возразил миссионер.

— В таком случае, существует два бога, — спокойно сказал вождь. — Ваш бог создал вам землю за Большой Водой, дал вам для жилья дома из дерева и камня и быстрые телеги для езды, а наш бог отвел нам место здесь, в прериях, дал нам типи и бизонов, чтобы мы могли питаться. Но вы, белые, видно, не любите вашу землю и приходите сюда отбирать нашу. Раз вы сейчас так поступаете, то как мы можем знать, что произошло бы после нашей смерти, если бы мы пошли за вашим богом? Может быть, там, в Краю Вечной Охоты, вы отнимете у нас все, что останется у индейцев?

— Но индеец должен научиться истинной молитве и стать добрым христианином… — уклончиво сказал миссионер.

Тогда выступил из рядов старый воин и спросил:

— Скажи нам: все ли белые являются христианами?

— Да, почти все, — ответил миссионер.

— А эти торговцы, из форта, тоже христиане?

— Да.

— А шериф?

— Разумеется, он тоже.

— Благодарю тебя. Я все слышал. Хау! — И старый воин, не произнеся больше ни слова, вернулся на место.

По толпе пронесся смех. Когда миссионер спросил, в чем дело, наш вождь рассказал, как нагло и бесчестно торговцы обманули вчера наших людей. Пастор притворно поднял к небу глаза и заломил руки.

— Увы, среди нас есть много грешников! — печально сказал он. — Они отдалились от бога и заблуждаются… Их ожидает вечная кара, если они не вернутся на путь добродетели. Но бог наш милосерден и даже великому грешнику может отпустить его вину, если только тот раскается.

— Скажи, белый шаман, а комендант Железный Кулак — на тропе добродетели или нет? — спросил кто-то из толпы.

— Наш всемогущий бог окружает вождей особой милостью и лаской… — торжественным тоном заявил пастор.

На этом беседа закончилась. На прощанье пастор пожал всем старейшинам руки, а ребят оделил конфетами. Вождь Шествующая Душа поблагодарил его за посещение и за то, что он удостоил нас беседы.

Когда на следующий день я снова отправился в поселок, то чуть не столкнулся на углу с белым мальчиком, которому два дня назад подарил игрушечную лодку. Мальчик шел с матерью. Он сразу узнал меня. Мы теперь знали, что это сын жестокого коменданта форта Бентон — майора Уистлера, и поэтому отнеслись к нему и его матери сдержанно. Но мальчик обрадовался, увидев меня; он подошел, подал мне руку и, протягивая какую-то книжку, сказал:

— Это тебе.

Он говорил по-английски, но я понял, что значат его слова. Потом, показав на себя, он добавил:

— Фред.

Это было его имя. Я пальцем ударил себя в грудь и тоже представился по-английски:

— Литтл Буффало.

Мой дядя Раскатистый Гром научил меня этим словам, которые по-английски означают: Маленький Бизон. Желая порадовать мальчика еще большим знанием английского языка, я добавил:

— Блэк Фут. (Черноногие.)

На что белый мальчик ответил:

— Америкэн… — После минутного молчания Фред произнес: — Литтл Буффало — май фрэнд!

Я не знал последнего слова, но кивком головы выразил согласие. Позже дядя пояснил мне, что слово «фрэнд» значит «друг».

Белая женщина с привлекательным лицом, мать Фреда, подала мне продолговатый пакет, завернутый в красную бумагу, после чего они простились с нами. Я не мог понять, почему эта прекрасная женщина стала женой Железного Кулака. Должно быть, подобные странные браки были в обычае среди белых людей… Держа в одной руке пакет, а в другой книжку, полученную от Фреда, я возвращался к родителям гордый, как посол, привозящий славу и дары из чужого государства.

Способ выражать мысли с помощью рисунков был не чужд индейцам. Наши вигвамы всегда были украшены различными рисунками — они имели особое значение для всех, кто мог их разобрать. Некоторые прославленные воины изображали самые знаменитые свои битвы на березовой коре или на выделанной добела коже. Это были четкие силуэты всадников, бизонов, белых людей, погибших врагов, солнца, луны.

Книжка, которую подарил мне Фред, была английским букварем. Никто из наших, даже Раскатистый Гром, не умел читать. Зато мы с увлечением рассматривали прекрасные иллюстрации. Различные сцены из американской жизни, представлявшей для нас какую-то непостижимую и грозную тайну, внезапно предстали перед нами со всей яркостью. И как волнующе правдива была для нас каждая такая сцена! Вот девочка в саду перед домом; вот мальчик, стряхивающий с дерева яблоки; собачка, а рядом котенок, лакающий молоко: дальше — собака на привязи; внутренность дома с причудливой мебелью; вот странное сооружение с какой-то чудовищной трубой, извергающей дым; вот огромные машины; а там железные мосты, мчащиеся поезда, необыкновенно высокие дома на переполненной людьми улице; запряженный лошадьми омнибус, а перед ним бегущий что есть силы мальчик. И малыш, удирающий от лошадей, делал все эти далекие чуждые образы более близкими нам. Но вершиной того, что мы увидели в книге, были мчавшиеся на конях индейцы в уборах из орлиных перьев.

Никогда в наш вигвам не набивалось столько народу. Дети вместе со мной рассматривали книгу. Приходили и взрослые; они с моими родителями обсуждали каждую деталь рисунков. Раскатистый Гром мог объяснить многое из изображенного в книге и этим немало помог нам. Пришел даже вождь Шествующая Душа. Он внимательно пересмотрел страницу за страницей; а еще внимательнее глядел шаман Кинасы. Все говорили о книжке и обо мне, словно я был каким-то героем.

Книжка навела всех, кто умел думать, на разговоры об американцах. Длинные Ножи становились на пути нашей прежней свободной жизни. Мы уже знали, что в недалеком будущем американцы совсем покорят нас. И всех мучила мысль: каков он, этот народ? Ведь невозможно же, чтобы все американцы были такими же, как торговцы из форта Бентон или комендант Железный Кулак. И еще: какими в действительности окажутся они и встретимся ли мы когда-нибудь с более справедливыми американцами?

Вечером к нам пришли несколько старых воинов. Они очень серьезно беседовали с отцом об американцах.

Это были чудесные минуты моего детства. Прикорнув в углу вигвама на теплой бизоньей шкуре, я прислушивался к речам опытных воинов.

Беседа затянулась до поздней ночи. Когда гости уходили, я уже спал. Сквозь сон я почувствовал, как мать заботливо подложила мне под голову подаренную Фредом книжку. Так всю ночь я и проспал на английском букваре.

ДВА ЗАРЯДА РАСКАТИСТОГО ГРОМА

Будучи честным и услужливым человеком, мой дядя Раскатистый Гром немало потрудился в эти дни для пользы нашего лагеря. Труднее стало жуликам-торговцам из форта Бентон обманывать наших людей. Все знали, что это заслуга дяди. Знали это и сами торговцы и не раз посылали ему вдогонку самые отвратительные ругательства. Но Раскатистый Гром не обижался: наоборот, он держался с торговцами свободно и где мог подсмеивался над ними. Чем больше они злились, тем веселее было ему. Они неоднократно пытались подкупить его, задаром всучивали разные товары, но дядя не поддавался — взятку он считал позором. Наконец, торговцы пронюхали о слабости Раскатистого Грома к выпивке и стали потчевать дядю водкой. Они хотели обмануть его бдительность. Дядя не отказывался, но пил украдкой, тайком от своих земляков, и каждый раз заводил с торговцом серьезные разговоры:

— Скажи, бледнолицый брат, почему ты угощаешь меня? — начинал дядя.

— Потому, что ты страшная шельма! — обычно отвечал торговец. — Но, несмотря на это, я люблю тебя.

— Значит, ты угощаешь меня по дружбе?

— А как же иначе? Только ради нее.

— И не будешь вмешивать в это дело свои нечистые дела?

— Goddam you[4], где уж там!.. Я никого не обманываю. Впрочем, дружба дружбой, а бизнес бизнесом.

— Я пью только при этом условии, не иначе.

— Пей!

Дядя опрокидывал один, самое большее — два маленьких стаканчика, но от дальнейших отказывался категорически. Затем принималсяя еще более ревностно защищать соплеменников от жульничества торговцев. Как ни угощали дядю торговцы, но пользы никакой не извлекли. Они все ломали голову: как поймать Раскатистого Грома в свои сети?

Однажды с дядей произошло событие, которое разнеслось по всем северо-западным прериям. Слава Раскатистого Грома дошла до самых отдаленных вигвамов различных племен, не говоря уже о черноногих, и долгое время дядю называли не иначе, как Два Заряда. История эта повсюду вызывала веселый смех. Вот она.

Джон Смит принадлежал к богатейшим из здешних торговцев и слыл самым последним прохвостом. Он-то особенно и взъелся на дядю и все прикидывал, как бы его обезвредить. Раскатистый Гром знал об этом намерении, но, словно бросая вызов опасности, особенно часто заходил в лавку Смита и подолгу просиживал там. В магазине стояли удобные скамьи для покупателей, там можно было вдоволь наслушаться интересных рассказов бывалых людей. Под маской грубовато-веселой, добродушной беседы между Смитом и Раскатистым Громом шла упорнейшая борьба, но дядя, с его осмотрительностью индейца, все время был настороже.

Как уже сказано, наш лагерь расположился километром ниже форта Бентон, на самом берегу Миссури. Тропа к поселку проходила как раз над берегом. Здесь очень часто попадались дикие утки и другая водоплавающая дичь. Поэтому дядя всегда носил с собой ружье, заранее зарядив его дробью. То была шомпольная, заряжавшаяся с дула рухлядь, но, несмотря на свой преклонный возраст, била неплохо.

В тот памятный день Раскатистый Гром взял с собой несколько шкурок, но продавать их не торопился. Он заходил в разные лавки, приценивался и, наконец, заглянул к своему «дружку» Смиту. Связку шкурок дядя бросил на прилавке, ружье, как обычно, поставил в уголок, а сам сел на скамью.

— Хелло, Раскатистый Гром! — весело приветствовал его Смит. — Как живешь, краснокожий шпион? Уже явился ловить нас за руку, а?

— Уэлл! Суди как хочешь, брат надувала… — спокойно парировал дядя.

— Принес шкурки? Ну-ка, покажи, что там хорошего!

— Принес, принес, только для честного торговца.

— Сколько хочешь за них?

— Я сказал тебе ясно: этот товар только для честного торговца.

Нисколько не обескураженный этой колкостью, Смит осмотрел шкурки.

— Даю тебе сорок долларов.

— Тех, фальшивых, или настоящих? — язвил дядя.

— Ладно, пусть прогадаю на этом, но дам тебе пятьдесят. Идет?

Несмотря на ранний час, в лавке уже было несколько покупателей. Они с большим интересом прислушивались к не совсем обычному разговору торговца с Раскатистым Громом. Их разбирало любопытство: поддастся индеец соблазну или нет. Но дядя, заметив усмешки американцев, уперся и не отдавал шкурки, хотя пятьдесят долларов — совсем немалая цена.

— Не продам! — заявил он. — Время еще терпит.

— Как хочешь… Кстати, я только что получил партию первоклассного рома. Не отведаешь немного?

— Дай, но не более полстаканчика.

Торговец налил порцию, а дядя, всячески стараясь держаться с достоинством, бросил на прилавок серебряный полудолларовик.

— Этого слишком много! — с добродушным видом заметил Смит.

— Остальное оставь на будущее.

— Олл райт!

Лавка Смита была, пожалуй, самой большой в форте Бентон: в ней размещались десятка два покупателей на скамейках и столько же — стоя. Большинство посетителей составляли ковбои и белые трапперы — охотники за пушным зверем.

У Смита был помощник. В магазин приходило так много покупателей, что даже двое едва успевали обслуживать всех. Если Смит старался сохранять добродушное выражение лица и только в хитрых глазках светился хищный огонек, то на физиономии его помощника, американца лет двадцати пяти, была написана откровенная и самая грубая алчность. Раскатистый Гром любил наблюдать, как хозяин и приказчик не раз готовы были вцепиться друг в друга, давая волю своей волчьей натуре. Это очень развлекало его

Не успел Раскатистый Гром выпить первую стопку, как Смит снова шагнул к нему с бутылкой:

— Налить еще?

Дядя кивнул головой.

— А не слишком ли много будет? — притворно забеспокоился торговец. — Это крепкий напиток.

— Не бойся, наливай!

Раскатистый Гром выпил вторую. Шум в магазине все больше веселил его. В лавке Смита были две широкие двери: одна вела на улицу, вторая — на задний двор. На дворе в загородке разгуливало десятка полтора домашних гусей. Они хорошо были видны дяде с его места, и шумный гогот гусей был ему сейчас приятен. Настроение его все поднималось.

Пришло, однако, время возвращаться домой. Дядя встал, забрал шкурки, повесил за плечо ружье и уже собрался выходить из магазина.

— Hallo, old boy![5] Смотри, будь осторожен! — крикнул ему Смит и, когда дядя вопросительно посмотрел на него, добавил: — Это очень крепкий ром. Ты нетвердо держишься на ногах. Не упади в реку!

— Следи лучше за собственным носом, как бы он не отвалился!

— У меня-то не отвалится — я не пью, да водка и не вредит мне так, как тебе. Вон у тебя уже глаза посоловели… Если увидишь диких уток, не стреляй в них, очень тебя прошу!

— Почему не стрелять?

— Жалко заряда: наверняка промажешь!

Этот разговор привлек к себе общее внимание. Чтобы поддержать шутку, американцы начали внимательно и недоверчиво присматриваться к индейцу, словно он и в самом деле был мертвецки пьян. Дядя чувствовал себя немножко навеселе, но не пьяным, и приставание американцев раздражало его.

— Я еще ни разу не промазал! — самоуверенно заявил он.

— Ну, так сегодня промажешь, даю голову на отсечение! — решительным, не терпящим возражения тоном заявил Смит и снова пристально посмотрел на дядю. — Что верно, то верно, краснокожий брат мой: глаза у тебя мутные и ты не заметишь утку даже за двадцать шагов. Советую тебе, не стреляй сегодня.

— Глупости плетешь, чепуху! Ты хочешь меня разозлить, но это тебе не удастся.

Смит обратился к собравшимся трапперам, как бы призывая их в свидетели:

— Я готов биться об заклад, что его пьяные глаза не различат даже моих гусей!

Люди разразились смехом, а дядя окинул Смита холодным взглядом. Торговец зол на него за то, что он, Раскатистый Гром, не позволил обжуливать Черных Стоп, и вот белый высмеивает индейца перед всеми…

— Я вижу твоих гусей, друг Смит! — спокойно сказал дядя. — Что же ты хочешь сказать дальше?

— Кто тебе поверит! Да если ты и выстрелишь в них, то сам увидишь, как позорно промажешь.

— Могу стрельнуть, если позволишь.

— А я уверен, что ты не попадешь в этих гусей. Бьюсь об заклад!

— Хау! Давай биться об заклад! — упрямо возразил дядя и стал снимать с плеча ружье.

У Смита в глазах зажегся довольный огонек, но все отнесли это за счет пробудившегося азарта. Некоторые решили, что торговец заврался и легкомысленно рискует своими гусями.

— А на что будем спорить? — спросил Смит. — Я предлагаю так: ты поставишь свои шкурки, а я поставлю пятьдесят долларов. Промажешь — шкурки будут мои. Убьешь наповал хоть одного гуся — твои пятьдесят долларов! А сверх того заберешь всех гусей, которых подранишь. Ясно?

— Ясно! — подтвердил дядя свое согласие.

Гуси бегали на расстоянии не дальше тридцати шагов. Ружье было заряжено крупной дробью: меткий выстрел должен был произвести среди гусей настоящее опустошение. Дядя взвел курок и не торопясь стал наводить. Он прицеливался добрую минуту. Глаза видели хорошо, руки не дрожали, гуси были как на ладони. Почему же этот глупый Смит поставил заклад? Ведь он должен знать, что проиграет. Дядю вдруг охватило подозрение: он опустил ружье и сказал Смиту:

— Клади рядом со шкурками свои пятьдесят долларов!

— Олл райт, олл райт! — Торговец пожал плечами и, отсчитав бумажки, положил их на прилавок.

Но и это не удовлетворило дядю. Он обернулся к присутствующим в магазине:

— Все ли здесь слышали условия заклада и могут подтвердить их?

— Можем!.. Конечно!.. Слышали!.. Давай!.. — закричали со всех сторон.

И только тогда дядя выстрелил. Он метил точно, в самую середину гусиной стаи. При звуке выстрела гуси испуганно заметались и громко загоготали. Медленно разошелся дым. Несколько пар глаз напряженно впилось в цель. Никто не пошевелился — все словно онемели. Гуси были напуганы, но целы: ни один не упал, ни на одном не было следов крови.

— Ага, ты проиграл заклад! — захохотал Смит и уверенным движением сгреб с прилавка шкурки и деньги.

До Раскатистого Грома его голос доносился как сквозь вату. С опущенным ружьем, из дула которого еще струился дымок, дядя стоял как пораженный громом. Глаза его едва не вылезли из орбит.

В лавке раздавались насмешки, издевательские окрики. Эти люди радовались его неудаче.

— Пьяница!.. Пьяная морда!.. Краснокожий алкоголик! — неслись отовсюду язвительные слова.

Раскатистый Гром опомнился только тогда, когда к нему с видом крайнего сожаления подошел Смит, неся стопку рома в руках:

— На, держи! Выпей, — это осушает слезы! — произнес торговец с плохо скрытой иронией.

Дядя растерянно покачал головой и отвернулся. Совершенно разбитый, он, не говоря ни слова, вышел из магазина, провожаемый злорадным смехом собравшихся.

Как дядя дошел до лагеря, он не помнил. Уже в вигваме он повалился на бизонью шкуру и долго лежал с открытыми глазами. В этот день он не говорил ни с кем, да никто и не обращался к нему.

Вскоре весь лагерь уже знал о несчастном закладе и проигрыше. Некоторые соболезнующе качали головой, другие исподтишка насмехались над дядей. Уважение, которое снискал к себе Раскатистый Гром за последние дни, развеялось как дым. Под вечер дядя ушел далеко за лагерь и уселся на высоком берегу Миссури. Вид его выражал печальную подавленность. Много часов просидел он так, потупившись, глядя в землю. Только поздно ночью он вернулся в вигвам, никем не замеченный.

На следующее утро дядя поднялся повеселевший. В глазах его светилась решимость. Он привел в порядок ружье и велел жене приготовить на продажу новую связку шкурок.

— Ты опять идешь в поселок? — забеспокоилась жена.

— Иду, — проворчал дядя. — Не заботься обо мне. Ничего плохого не случится.

— Не заходи к этому дьяволу Смиту.

— Как раз к нему и иду!

— Не пей сегодня!

— Буду пить! Не голоси!

Дядя ушел. Все шло почти так же, как и накануне. Раскатистый Гром заглядывал то в одну, то в другую лавку, неторопливо торговался, но так и не продал шкурки и в конце концов явился к Смиту. Как и вчера, он бросил на прилавок всю связку, а ружье приставил в углу к стене.

— Хелло, дорогой оборванец! — обрадовался Смит при виде Раскатистого Грома. — Может, опять побьемся об заклад, а?

— Goddam you, не подбивай меня! — скрипнул зубами дядя и тяжело опустился на скамью.

— Ты здорово устал, Раскатистый Гром! — с явно наигранным сочувствием заметил торговец.

— Устал, это правда.

— Наверно, баба уши тебе прожужжала упреками, а? Но против твоей усталости есть хорошее средство — стаканчик рома. Хотя я искренне советую тебе — не пей!

— Как раз на зло тебе выпью! Налей! — потребовал Раскатистый Гром.

Смит смиренно поднял глаза к небу и воскликнул:

— Бог свидетель и вы, джентльмены, что я уговаривал его не пить! Но он требует рома…

В магазине толпились белые трапперы. Торговец налил стаканчик и поставил его перед дядей. На этот раз тот выложил долларовую бумажку:

— Сдачи не надо. Оставь ее на будущее.

— Как прикажешь.

Смит осмотрел шкурки и как ни в чем не бывало спросил:

— Сколько хочешь?

— Тебе не продам.

— Даю пятьдесят.

— Нет!

— Олл раит, олл райт! — И Смит отошел с преувеличенно-покровительственной миной, какая бывает у взрослых, когда они имеют дело с расшалившимися детьми.

Магазин наполнился новыми посетителями; люди приходили за покупками, либо просто выпить стопку виски, поболтать, услышать новости. Многие были здесь и вчера. Узнав дядю, они приветствовали его насмешливым: «Хелло, мазила!» Дядя, как всегда, с удовольствием наблюдал оживленную сутолоку в лавке. После второго стаканчика рома он расположился полулежа на скамье и с ничего не выражающей улыбкой на лице продолжал смотреть и слушать. Про свои шкурки и ружье он, казалось, совершенно забыл.

— Ну как, лучше чувствуешь себя? — окликнул Смит. — Много лучше… — признался Раскатистый Гром с

таким искренним вздохом, что все засмеялись.

— Может быть, хочешь еще стаканчик? Я не настаиваю, но тебе еще причитается сдача с доллара…

— Тогда налей! — как бы не в силах устоять против соблазна, ответил дядя.

В магазин вошли несколько человек из нашего лагеря; они старались уговорить дядю не пить больше. Похоже было на то, что у него уже шумело в голове — таким неуверенным голосом он успокаивал их. Потом, подмигнув, дядя попросил наших побыть подольше в лавке. Они решили остаться и последить за Раскатистым Громом, чтобы не произошло скандала.

Дядя осушил третий стаканчик. В это время Смит завел с трапперами разговор о пьянстве индейцев. Каждый стал рассказывать какой-нибудь случай из своей жизни, в котором обязательно фигурировал спившийся и учинявший дикие скандалы индеец. То и дело вставляя язвительные словечки, Смит старался еще более разжечь презрение белых к индейцам. Время от времени он бросал на Раскатистого Грома выразительный взгляд, полный насмешки и злобы, понятный всем, в том числе и дяде. Торговец явно издевался, всячески стараясь унизить индейца и разозлить его.

Раскатистый Гром стал собираться домой. Смит подошел к нему и поддразнил:

— Берегись реки, брат, она глубока! И сегодня оставь в покое диких уток.

— Я вовсе не пьян, не дури! — заплетающимся языком, но упрямо, возразил дядя. — Посмотри мне в глаза. Что видишь?

— Они мутные, Раскатистый Гром. Мутные, как никогда…

— Нет, я вижу хорошо!

— Так кажется любому пьянице, это известно… Если бы я не жалел тебя, то готов был бы поспорить опять.

— Мне твоя жалость не нужна. Могу снова биться об заклад…

— И снова проиграть, бедняга?

— Прицелюсь получше. Во что стрелять?

— Как и вчера, в гусей. Бей по ним!

— А на что спорим?

— Ты поставишь шкурки, которые принес сегодня, а я — те, что ты проиграл вчера. А сверх того я прибавлю пятьдесят долларов. Хочу доказать тебе, насколько я уверен в выигрыше… А сколько подстрелишь гусей — все твои.

Смит принес вчерашние шкурки и выложил их на прилавок, а рядом — пачку долларов. Призвав всех присутствующих в свидетели пари, он подал Раскатистому Грому знак:

— Теперь стреляй. Покажи, на что ты способен.

Дядя взял стоявшее в углу ружье, взвел курок и прицелился. Лицо его было непроницаемо, как маска; на нем не отражалось ничего. Грохнул выстрел — и в загородке с гусями начался ад кромешный! Полное опустошение, словно от пронесшегося урагана! Несколько гусей были убиты наповал; десятка полтора трепыхались на земле, раненные насмерть; только два — три остались невредимы.

Все стояли пораженные еще больше, чем вчера.

Первым пришел в себя Смит. Лицо его стало белым, как высушенные кости в прериях. Бешенство сдавило ему горло он захлебывался от злости и хрипел. Только через минуту Смит с трудом выдавил из себя:

— Э… это… не-воз-мож-но…

— Ты проиграл заклад, — спокойным голосом произнес Раскатистый Гром.

Он дал знак нашим людям, и те забрали с прилавка обе связки шкурок и пачку долларов.

— Проклятый индеец! — рванулся торговец к дяде, ошалело размахивая руками.

Его оттащили.

— Это не-воз-мож-но, джентльмены! — хрипел он, обращаясь к трапперам и скваттерам, как бы ища у них поддержки. Но ни один из них не тронулся с места.

— Это невозможно! — упрямо орал Смит, в отчаянии хватаясь за голову.

Когда шкурки и деньги уже были вынесены на улицу, Раскатистый Гром выпрямился и торжественно подошел к Смиту. Слегка тыкая его пальцем в грудь, он громко, чтобы слышали все собравшиеся, сказал:

— Это очень возможно, пойманный мошенник! Вчера за моей спиной ты вытащил из ружья дробь и поэтому так легко выиграл заклад. Сегодня ты проделал то же самое, но все-таки проиграл!.. В следующий раз, бледнолицый брат, не забудь вынуть и второй заряд дроби. Сегодня в дуле было два заряда — и вот перед тобой неплохой результат стрельбы по гусям… Нашелся кое-кто похитрее тебя, бездельник! Хау!

Дядя размашистым движением завернулся в одеяло и пошел к выходу. У двери он сказал на прощанье:

— А гусей ешь сам, бледнолицый обманщик!

Таков был конец забавного приключения Раскатистого Грома в форте Бентон.

Дядя прославился на все прерии и получил прозвище Два Заряда. О том, как его обманул Смит, он догадался после многочасового раздумья на берегу Миссури. И именно тогда, как он часто говорил нам, к нему снова вернулось желание бороться с обманщиками.

Событие это имело еще один положительный результат: дядя окончательно излечился от пьянства.

ВАСУК-КЕНА И ЕГО КОНЬ

Для индейца не было большей ценности, чем конь. Трудно передать, каким жалким было существование индейцев в прериях, пока там не появилась лошадь. А появилась она не так уж давно: во второй половине XVI века ее завезли в прерии испанцы. Это произвело настоящую революцию в быту, безгранично расширило наш мир, позволило покорить пространства. Лошадь стала нашим лучшим другом, верным товарищем. Она была неизменным спутником и в горе и в радости. В зимнюю пору наши скакуны подчас едва выживали, но оставались до конца верными слугами. Индейцы прерий настолько освоили и изучили лошадь, что даже спесивые американские генералы, потерпевшие от индейцев не одно поражение, вынуждены были признать этих сынов прерий лучшими наездниками в мире.

У индейского мустанга незавидная внешность: он среднего, а часто и совсем низкого роста, косматый, со спутанной, свалявшейся гривой. Слишком толстые ноги и большая голова придавали ему вид дикого животного, невзрачного и тупого. Обманчивое впечатление! Эти толстые ноги могли двигаться с быстротой молнии, а в выносливости с мустангом не могла сравниться никакая другая лошадь, даже самой первоклассной породы. Индейский мустанг был таким же, как и его всадник: он не знал усталости. Что же касается проворства и понятливости мустанга, то достаточно было видеть, как умно он помогал всаднику во время охоты на бизонов. Известная теперь труппа Сидящего Быка, выступающая в цирке, не нуждалась в дрессировке своих коней: животные вмиг усваивали всякие цирковые трюки.

Несомненно, опытнейшим знатоком лошадей и лучшим наездником среди Черных Стоп был воин нашей группы Васук-Кена, что означает «падающий снег». Этот невысокий, коренастый человек сидел на коне как влитый и, хотя был относительно молодым по возрасту, слыл «колдуном мустангов». Люди утверждали, что он умел воздействовать на них заклинаниями. Мустанги и в самом деле слушались его, как покорные дети, и проделывали под ним самые невероятные и удивительные фокусы. У Васук-Кена было несколько коней, которые считались лучшими во всем племени. К сожалению, он потерял их всех в ту зловещую ночь, когда Рукстон и его банда напали на лагерь Раскатистого Грома.

Среди украденных коней был один — истинное диво. Светло-гнедой масти, с белой звездочкой на лбу и белым же хвостом, он выглядел неказисто, даже уродливо. Никто бы и трех грошей не дал за него, увидев это животное с толстыми ногами и угрюмо опущенной мордой, стоящее с видом усталым и равнодушным. А на самом деле эта мнимая кляча своей резвостью превосходила всех других лошадей племени. Коня шутливо прозвали Бешеной Черепахой.

И вот однажды Васук-Кена, бродя по поселку форта Бентон, вдруг уставился глазами на что-то, появившееся в конце улицы. Это был конь, как две капли воды похожий на Бешеную Черепаху. Его вместе с другими тремя вел на поводу американский солдат. Васук-Кена подошел ближе, и у него исчезли последние сомнения: это был его конь. Для большей достоверности воин тихо свистнул особым образом, привычным для Бешеной Черепахи. Конь немедленно навострил уши и поднял голову. Солдат ничего не заметил. Васук-Кена крадучись пошел за ним и вскоре увидел, куда отвели его коня. Это оказалась загородка у самой реки, чуть повыше укреплений. Там в загоне стояло еще несколько лошадей. Кроме Бешеной Черепахи, все остальные были не наши — они, видимо, принадлежали гарнизону. У загона стоял часовой.

Васук-Кена бегом вернулся в лагерь и рассказал Шествующей Душе о своем открытии. Немедленно был созван совет. Решили использовать это благоприятное обстоятельство, чтобы попытаться освободить из тюрьмы Орлиное Перо и трех его товарищей: ведь комендант Уистлер потому и держал их за решеткой, что не верил Черным Стопам. А тут налицо доказательство, что Рукстон и его банда первыми напали на нас и увели наших лошадей. Теперь мы имели неопровержимый довод — Бешеную Черепаху.

Прежде всего мы взяли под неусыпное наблюдение то место, где находился конь, стараясь не потерять его из виду. Трое наших разведчиков поочередно следили за загоном. А тем временем наш вождь отправился к Уистлеру с просьбой снова выслушать его. Комендант раздраженно и грубо заявил, что это бесполезно, поскольку ничего не изменилось. В ответ наш вождь выразительно подчеркнул, что, наоборот, произошли перемены, и довольно важные. Тогда комендант назначил прием делегации на следующий день.

Делегация явилась к назначенному времени в том же составе, что и в первый раз, только теперь в числе других был и Васук-Кена. Пришлось ждать несколько часов, пока комендант соблаговолил принять посланцев нашей группы.

Майор встретил вошедших тем же неприязненным взглядом, он и сидел, как прежде, — положив сжатые кулаки на стол.

— Ну, чего вам надо опять? — напустился он на пришедших. — Где они, эти «важные перемены»?

— Мы просим, — начал Шествующая Душа, — освободить четырех наших воинов…

— Это я уже слышал! — перебил комендант. — Эти четверо пока сидят, но скоро будут висеть!

— Железный Кулак обвинял нас в том, — невозмутимо продолжал Шествующая Душа, — что мы напали на лагерь Рукстона и увели у него лошадей. Но Железный Кулак не верил, что Рукстон первым совершил нападение…

— Не верил и не верю! — проворчал комендант.

— А если мы представим тебе доказательство, что было так, как говорим?

— Какое еще доказательство?

— Один из наших коней, украденных Рукстоном, находится здесь, в форте Бентон.

— Где?

— В загоне над рекой, возле твоих укреплений.

— Эти лошади принадлежат армии Штатов. Это наш табунный резерв.

— Нет, наш конь — там.

Комендант окинул делегацию злобным взглядом и, помолчав, издевательски спросил:

— Чем же вы докажете, что это ваш конь? Вы отберете первого попавшегося и будете утверждать, что это тот самый, а я наивно поверю вам на слово? Так вы представляли себе эту новую комедию?

— Здесь находится наш воин Васук-Кена, которому принадлежит конь. Васук может дать клятву.

— Этого мало, это не доказательство.

Васук-Кена был прекрасным наездником, но не отличался большой сообразительностью и совсем не привык к общению с белыми. В этом высоком зале, перед лицом жестокого коменданта, он так смешался, что почти совсем лишился дара речи. Когда ему пришлось давать показания он принялся что-то бормотать под нос, и комендант, видя его смущение, решил, что индеец лжет. Потеряв терпение, Уистлер грубо крикнул:

— Ты утверждаешь, что это твой конь?

— Мой… да… так…

— Прекрасно! Я прикажу привести коня, и мы посмотрим, узнает ли он тебя. Если окажется, что это не твой конь, то за вранье я посажу тебя за решетку и ты отдохнешь там. Можешь считать себя арестованным!

Майор вызвал вахмистра, поручил ему присмотр за Васук-Кена и велел привести коня. Это длилось недолго — загон, в котором находилась Бешеная Черепаха, был рядом с укреплениями и связан с фортом воротами в палисаде.

— Бешеный Пес! — шепнул Шествующая Душа своим спутникам, указывая глазами на коменданта.

Наша делегация пережила минуты большого волнения. Конь за несколько месяцев мог отвыкнуть от своего владельца, мог забыть дрессировку и не послушаться. К тому же Васук-Кена настолько дал сбить себя с толку, что мог забыть все на свете и какой-нибудь глупостью испортить все дело.

Привели Бешеную Черепаху, и все высыпали на плац. Кроме нашей делегации, коменданта, переводчика и вахмистра, здесь присутствовали два старших лейтенанта и несколько солдат.

— Да это коза, а не лошадь! — расхохотался комендант, увидев Бешеную Черепаху.

Васук-Кена понял насмешку, но добродушно запротестовал:

— Нет, сэр, это не коза.

— Верно! Пока это еще… кляча!

Все американцы расхохотались и долго язвили по адресу Бешеной Черепахи.

— Ты сможешь подозвать к себе это пугало? — спросил вконец развеселившийся Уистлер.

— Конь не слышал меня много солнц… — ответил Васук-Кена.

(«Солнцем» мы называли один день, а «большим солнцем»— год. )

— Ага, ты уже виляешь, лжец!

И комендант приказал солдатам отвести коня на противоположный конец плаца, на расстояние примерно в двести шагов.

— Теперь зови его! — крикнул майор.

По свисту Васук-Кена конь послушно сорвался с места и галопом — к немалому изумлению американцев, не подозревавших, что такая уродина способна на галоп, — подскакал к группе стоявших людей. Без малейших колебаний он узнал Васук-Кена и, радостно ласкаясь, положил голову на плечо хозяина.

Среди американских солдат пробежал ропот одобрения.

— Смирно!.. — резко призвал их к порядку комендант и повернулся к Васук-Кена: — Это ни о чем не говорит. Все индейские кони отзываются на свист.

Вождь Шествующая Душа облегченно вздохнул: Васук-Кена не утратил власти над своим конем. Поэтому он с возросшей уверенностью обратился к Уистлеру:

— Потребуй еще чего-нибудь, и конь выполнит.

— Пусть он поклонится! — выпалил майор.

Васук-Кена тихо произнес «хау», и Бешеная Черепаха опустился перед ним на передние ноги. Тогда комендант приказал заставить коня лечь на землю. Раздалось новое «хау», с уловимой только для коня разницей звучания, и Бешеная Черепаха растянулся на земле, притворившись мертвым.

На плацу собиралось все больше любопытных солдат; узнав о цели этого своеобразного «экзамена», они уже не скрывали своего сочувствия индейцу и его коню.

Доказательства были слишком очевидны. Майор подошел к офицерам и о чем-то шепотом посовещался с ними. Потом он вернулся к делегации и объявил:

— Определенные признаки есть, они производят убедительное впечатление. Однако дело требует тщательного расследования. Поэтому коня и этого индейца, — Уистлер показал на Васук-Кена, — я подвергаю аресту. Конь останется здесь, в конюшне, а индеец отправится в тюрьму и будет сидеть до тех пор, пока не выяснится все дело!

Такое несправедливое решение вызвало недоумение не только у Черных Стоп, но и у американских солдат. Возможно, что сам комендант тоже почувствовал настроение своих подчиненных, которое было явно не в его пользу. Поэтому, когда Васук-Кена попросил через переводчика разрешения показать верхом на коне еще несколько фокусов, майор согласился.

Васук-Кена вскочил на коня и, проезжая рысью вокруг плаца, проделывал на своем мустанге разные головоломные трюки, вызывая шумное одобрение зрителей. Так он сделал два круга. Когда на третьем круге конь поравнялся с воротами, Васук-Кена неожиданно выпрямился, испустил военный клич нашего племени и полным галопом поскакал в ворота. Они были открыты настежь, но посередине проезда стоял часовой, заглядевшийся, как и все остальные, на необыкновенные трюки всадника. Солдат не успел оглянуться, как уже лежал на земле, сбитый с ног конем. Опомнившись, он вскочил и открыл стрельбу из винтовки, но Васук-Кена был уже далеко. Ни одна пуля не настигла его.

Собравшиеся на плацу солдаты не скрывали своего восхищения: проделка индейца показалась им весьма остроумной. Один комендант был вне себя от бешенства. В порыве ярости он уже хотел арестовать всю делегацию Черных Стоп, но офицеры, должно быть, объяснили ему неуместность такого поступка.

Так или иначе, но наш замысел — освободить четырех наших узников — снова окончился ничем. Более того: это дело стало теперь совсем безнадежным.

Опасавшийся погони, Васук-Кена промчался даже через наш лагерь и погнал коня дальше, в прерию. Но его никто не преследовал.

С наступлением ночи Васук-Кена вернулся в лагерь безмерно счастливый. Он нашел своего любимого коня!

Конные состязания, как я уже не раз говорил, были любимым развлечением индейцев с самого раннего возраста. В те дни около форта Бентон собрались группы из разных племен, — это был прекрасный случай для лучших наездников помериться силами. К тому же с этими развлечениями у индейцев была связана и другая страсть: заключать пари.

В воскресенье, через два дня после случая с конем Васук-Кена, начались скачки. Дорожка для состязаний была отмерена уже много лет назад: начиналась она от ворог форта, вела к раскидистой сосне, одиноко растущей в прерии, и кончалась на исходном пункте у тех же ворот. Длина всего круга составляла примерно два километра.

Скачки индейцев продолжались до полудня. Мы, черноногие, выставили несколько коней; три из них пришли к финишу первыми, остальные заняли вторые, третьи и четвертые места. Это был неплохой результат, если иметь в виду, что мы соревновались с лучшими наездниками таких прославленных племен, как сиу, шайены, арапахо, кроу. Мы только сожалели, что Васук-Кена, боясь мести коменданта, не решился участвовать в состязаниях на своем скакуне.

После полудня начались соревнования американцев. Сперва это были скачки ковбоев и солдат, а в заключение, как важнейшее событие дня, на круг выехали на отборных армейских лошадях сержанты и офицеры. Под ними были лошади американской породы, регулярно получавшие овес, красивые и гораздо более рослые, чем наши мустанги.

Недаром говорили, что в Васук-Кена сидит бес: он был завзятым насмешником и задирой, всегда готовым выкинуть забавную штучку. Ему пришло в голову посмеяться над американцами и, не спрашивая их согласия, принять участие в офицерской скачке. Для того чтобы белые не узнали его и Бешеную Черепаху, Васук-Кена раскрасил себе лицо в разные цвета, а белый хвост коня превратил в коричневый. Все мы сгорали от любопытства: как-то покажет себя Васук-Кена и что из этого выйдет? Конечно, из нашего лагеря явились на скачки все и в ожидании начала терпеливо расселись вдоль скаковой дорожки.

Васук-Кена привел своего коня заранее и дерзко поставил его вблизи ворот укрепления, откуда начинались скачки. Невдалеке от него проходили американцы, был здесь и майор Уистлер со своим штабом, но американцы не узнали индейца и Бешеную Черепаху. У ворот форта всегда вертелось множество индейцев со своими лошадьми — кто стал бы обращать внимание на мохнатого конька, вяло стоящего на поляне с грустным выражением в глазах!

Наступил момент последней скачки. Звук сигнальной трубы подчеркнул важность минуты. У старта выстроились в ряд одиннадцать всадников — одни офицеры и сержанты. Васук-Кена подвел коня к самой дорожке и что-то прошептал Бешеной Черепахе на ухо. Конь вскинул голову и вызывающе фыркнул.

Выстрел из пистолета! Одиннадцать всадников пришпорили коней. Прекрасные, сильные скакуны, с длинными крупами и широким шагом, рванулись с места в галоп. И только тут нам стала ясна дерзость замысла Васук-Кена, который отважился на своем коньке тягаться с этими кровными скакунами. Разница между ними и нашим карликом была так очевидна, что мы потеряли всякую надежду. Сердца у многих сжимались. И все же нас заранее разбирал смех.

Васук-Кена ждал офицеров в каких-нибудь ста шагах от старта. Когда всадники поравнялись с ним, он с лёту вскочил на коня и громко крикнул ему что-то. Видимо, Васук-Кена опоздал на секунду, хотя Бешеная Черепаха и взяла с места в галоп, но американцы уже успели пронестись мимо. И с самого начала Васук-Кена очутился в хвосте… Мы знали о неистощимой выносливости Бешеной Черепахи, но надежды на успех у нас теперь не было почти никакой. Я сидел с родителями невдалеке от старта. Через минуту мы уже ничего не видели: клубы пыли поднялись вслед за удалявшимися всадниками. Всюду, на протяжении всей скаковой дорожки, расположились толпы индейцев — не только Черных Стоп, но и других племен. Сначала они держались спокойно, но, когда наездники стали приближаться к сосне, поведение зрителей начало меняться. Несмотря на большую отдаленность, мы слышали усиливающиеся бурные выкрики; напряжение и возбуждение росли с каждой минутой. Всадники обогнули сосну и повернули назад. Их сопровождала буря криков. Индейцами овладели какое-то неистовство, безумная радость.

Возбуждение передалось и нам. На повороте около сосны Васук-Кена опередил всех американцев, и с этого мгновения он повел скачки.

Всадники быстро приближались. Вместе с ними вдоль дорожки катилась волна радостных возгласов индейцев. На половине пути между сосной и финишем Васук-Кена уже был недосягаем — настолько он вырвался вперед. И тогда-то шутник позволил себе издевательскую и очень смешную выходку.

Васук-Кена вдруг сделал ловкий прыжок и сел в седле задом наперед. Повернувшись теперь лицом к офицерам, он махал руками, приглашая их догнать Бешеную Черепаху. Он выкрикивал разные советы, не жалел ободряющих слов, призывал отставших всадников приналечь… Американцы делали судорожные усилия, чтобы догнать дерзкого индейца. Напрасно! Несмотря на то что всадник держался на коне таким необычным способом, его вышколенный скакун мчался, как вихрь. Это еще больше увеличивало комичность сцены, которая закончилась почти перед самым финишем: Васук-Кена снова сел в седле, как обычно, и, не снижая скорости, помчался в сторону. Вскоре он исчез в облаках пыли.

Комендант немедленно разослал во всех направлениях конных ординарцев и переводчиков. Они долго ездили среди собравшихся и передавали приказ: индейцу-наезднику немедленно явиться к коменданту Уистлеру. Но это был глас вопиющего в пустыне.

С того дня Васук-Кена обрел новое прозвище: «Обскакавший офицеров».

НАТЯНУТЫЙ ЛУК

В то самое время, когда в форте Бентон происходили события, прославившие Васук-Кена и Раскатистого Грома, в нашем ребячьем мирке тоже творились занятные вещи. Пока лавки торговцев были еще для нас новостью, мы каждый день ходили в поселок. Но скоро весь этот шум и сутолока стали нам приедаться. Мы все больше тосковали по свободной кочевой жизни в прериях.

Берега Миссури были здесь кое-где высокими и обрывистыми, а в иных местах — низинными и болотистыми. В многочисленных озерцах, поросших тростником и осокой, водилась всякая дичь. Были здесь и нырки, и цапли, и водяные курочки, но чаще всего тысячами встречались дикие утки. Если идти осторожно, можно было подобраться к ним на расстояние выстрела из лука в упор. Тут были неограниченные возможности для проявления нашей ребячьей ловкости. Юные охотники имели здесь такую возможность отличиться, о какой можно только мечтать. Мы приносили в лагерь немало уток — к великой радости наших матерей и гордости отцов.

Однажды, слоняясь вблизи укреплений, мы издалека заметили выходившего из ворот белого мальчика. Я сразу узнал его: это был мой друг Фред. Он вышел один. Я подбежал к нему и радушно поздоровался. Обрадованные этой встречей, мы оживленно затараторили, хотя и не понимали друг друга. К нам подошли мои товарищи. Их было восемь человек, и вскоре Фред оказался окруженным со всех сторон. Среди индейских ребят находились и мальчики постарше, у всех были луки и стрелы.

Фреда охватил страх. Он начал беспокойно оглядываться в сторону ворот. Желая убедить его в наших дружественных намерениях, я по очереди подошел к каждому из своих товарищей и, дотронувшись до него рукой, повторял:

— Фрэнд… Фрэнд… Фрэнд…

Это слово я произнес восемь раз. В заключение я пальцем показал на себя, сделал рукой широкий круг в воздухе и крикнул громко, с большим воодушевлением:

— Ф-рэ-н-д!

Все поняли меня и весело рассмеялись. Лед был сломан. Фред заинтересовался двумя дикими утками, которые висели у пояса моего брата Сильного Голоса. Мы знаками объяснили ему, что брат подстрелил их из лука, и это очень понравилось Фреду. Не желая показаться хуже других, я воткнул в землю ветвь толщиной не больше моей руки и с расстояния в двадцать шагов выпустил в нее пять стрел. Все они попали в цель.

— Wonderful![6] — захлопал в ладоши Фред.

— Что он говорит? — спросил Горный Огонь, тот самый, который два месяца назад, во время охоты, влетел в самую гущу бизоньего стада и едва не погиб.

Мы попросили Фреда, чтобы он еще раз повторил непонятное слово, и он кивнул головой:

— Won-der-ful!

— Уандерфул, уандерфул, уандерфул!.. — выкрикивали мы все, догадываясь, что это слово означает какое-то одобрение.

— Фред, уандерфул! — обратился я к белому мальчику и спросил знаками, не хочет ли он пострелять из лука.

Я подал ему лук и стрелу. Фред колебался, говорил, что не умеет, но потом взял, выстрелил и позорно промазал. Стрела пролетела в трех шагах от ветки. Ребята фыркнули и захохотали. Я увидел, как Фред покраснел, — грубоватый смех моих товарищей еще больше смутил его.

— Прикусите языки, вы… сороки! — вырвалось у меня.

Я был зол в эту минуту, как росомаха.

— Эй ты, молокосос! — рванулся ко мне один из старших ребят, Деревянный Нож. — С чего это ты защищаешь белого выродка? Промазал он так, что стыд и позор!

— Ну и что же, если промазал? — ощетинился я. — Зато он умеет читать книжки, а ты нет…

В спор вмешался мой брат Сильный Голос. Ему было уже двенадцать лет, он считался самым сильным среди нас. Брат решил спор в мою пользу и утихомирил забияку.

— Фред, уандерфул! — дружелюбно сказал он.

Белому мальчику пора было возвращаться домой. На прощанье он протянул каждому из нас руку. Я попросил его и завтра прийти поиграть.

Сильный Голос отцепил от пояса одну из уток и подал ее Фреду:

— Фред, уандерфул — это для твоей матери, порадуй ее.

Мальчик сначала не понял, в чем дело, но, когда мы несколько раз повторили слово «мать»и стали совать ему утку прямо в руки, он догадался. Видимо, добывать еду для матери было для него делом непривычным, и это нас, говоря по правде, неприятно удивило. В конце концов Фред взял утку. Нес он ее неловко, держа за крыло, а руку выставил вперед, как деревяшку.

— Маменькин сынок! — презрительно окрестил его Деревянный Нож.

Когда мы возвращались в лагерь, Сильный Голос шел рядом со мной. Я шепотом спросил у него, задетый за живое:

— Как ты думаешь, может, он и вправду маменькин сынок, этот Фред? Почему он так плохо стреляет?

— Не знаю… — ответил браг, тоже чем-то недовольный. — Очень уж он странный, этот белый мальчик…

Теперь я еще чаще вертелся вблизи ворот укрепления. Через два дня я снова встретил Фреда на том же самом месте. На этот раз со мной никого не было.

— Фред, уандерфул! — приветствовал я его, гордый тем, что запомнил это слово.

В кожаной сумке, которую мать нарочно сшила мне для книг, лежал букварь, подаренный Фредом. Мы отправились к реке и сели неподалеку, над песчаным обрывом. Отсюда открывался широкий вид на Миссури и ее долину. Мы углубились в книгу. Фред был старше меня года на два, умел читать и произносил вслух английские названия предметов на рисунках. В свою очередь, я показал на два рисунка — на мальчика с собачкой возле яблони и на собаку, привязанную к будке. Знаками я дал Фреду понять, что в лагере у меня есть верный друг Пононка и что Фред должен обязательно познакомиться с моей собакой. Хочет ли он этого?

И тут мы услышали чьи-то шаги. Возле нас стояла мать Фреда. Как и все другие матери, она встревожилась, видя нас сидящими так далеко от укрепления. Заметив, однако, что мы перелистываем букварь, она дружески кивнула головой, сказала несколько слов Фреду и ушла.

— Мать, уандерфул! — крикнул я ей вслед.

Женщина обернулась, лицо ее просветлело, и она произнесла еще несколько ласковых слов. Я понял, что «уандерфул»— это какое-то сильное, магическое слово.

Наше внимание особенно привлекла картинка, изображавшая человека, удившего рыбу.

— У меня есть точно такая же удочка! — похвастался Фред, помогая себе выразительными жестами. — Есть много крючков. Я принесу тебе. Знаешь эти крючки для рыбы?

— Знаю! — ответил я. — В нашем лагере тоже есть крючки, мы покупаем их у торговцев…

В это время пришла черная женщина, которую я видел тогда вместе с Фредом в поселке. Ее, видимо, прислала мать белого мальчика. Было уже поздно. Черная женщина велела Фреду возвращаться в форт. Мы расстались.

На следующий день я снова встретил друга. Он принес мне несколько маленьких крючков, а я показал ему Пононку.

Большой пес, почти такого же роста, как я, очень привязанный ко мне, сразу понравился Фреду. Сначала Пононка, не выносивший запаха белого человека, заворчал и ощетинился, но я убедил его, что Фред — надежный друг и что с ним надо быть вежливым. Пононка был умным и понятливым псом, и все обошлось хорошо.

Потом пришли несколько наших ребят. Верховодил ими все тот же завистливый подстрекатель Деревянный Нож. Ребята были не слишком дружелюбно настроены по отношению к Фреду и сразу начали подсмеиваться над ним.

У всех нас, как обычно у индейцев, были длинные, закрывающие уши волосы, Фред же носил коротко остриженные волосы, и уши у него непривычно для нас оттопыривались. Это удивило меня еще во время нашей первой встречи в поселке. Видимо, это было отличительной чертой белых мальчиков. Теперь Деревянный Нож и его товарищи в насмешку над Фредом говорили, что у него злой отец и что он, наверно, долго таскал его за уши, пока не вытянул их.

— Здорово больно было? — спрашивал с притворным сочувствием Деревянный Нож.

Фред, очевидно, как-то понял, о чем его спрашивают, и отрицательно замотал головой.

— А правда, что вас, белых мальчишек, наказывают отцы? — настойчиво допытывался Деревянный Нож.

— Да, вот так… — И Фред показал рукой, как бьют по ягодицам.

Все, за исключением меня, разразились хохотом. Ребята язвили по поводу жестокости белых отцов, но я чувствовал, что мои товарищи ведут себя грубо по отношению к Фреду. Правда, нас, индейских ребят, отцы никогда не били. Они сочли бы безумцем того, кто бьет детей.

На этот раз среди нас не было Сильного Голоса, и ребята собирались вдоволь поиздеваться над Фредом. Видя это, я взял его за руку, позвал Пононку и отвел белого мальчика к воротам укрепления. Там я с ним распрощался.

На следующий день происходили описанные выше скачки. Весь день я со своими родителями смотрел на состязания наездников и потому не встретил Фреда. Но на следующее утро мы снова были на старом месте. И тут случилось печальное происшествие, грубо нарушившее очарование тех чудесных дней. Еще немного — и наша дружба могла кончиться трагически.

Как это получилось, я и сам не знаю. Мы были, как всегда, втроем: Фред, я и Пононка. Мы с Фредом стояли на самом берегу Миссури и швыряли в воду камешки и куски дерева, а Пононка прыгал в воду и приносил их нам обратно. Вдруг Фред поскользнулся и свалился в воду. В этом месте было глубоко, а мой друг упал так неудачно, что сразу оказался метрах в пяти от берега. Быстрое течение стало относить его все дальше.

Когда Фред нырнул, я засмеялся. Такое случайное падение в воду для нас, индейских мальчишек, было всегда предлогом для веселых шуток. Фред, как и мы в таких случаях, что-то громко кричал. Но тут я вдруг окаменел на месте: белый мальчик кричал от страха, он отчаянно, беспомощно махал руками. Он не умел плавать!.. У меня волосы стали дыбом, и, ни о чем не думая больше, я бросился в реку. К счастью, на мне, кроме набедренной повязки, ничего не было.

Я быстро подплыл к тому месту, где барахтался Фред, но тут он исчез под водой. Только спустя минуту, немного ниже по течению, показалась его рука. Она высунулась из воды на одно лишь мгновение и снова исчезла. Я в отчаянии глубоко нырнул. Фреда нигде не было видно. Внезапно в темно-зеленой мути мелькнуло светлое пятно: Фред был в белой рубашке. Я снова нырнул и, схватив его за плечо, стал тащить вверх, но он был очень тяжелым.

Наконец мне удалось выбраться вместе с ним на поверхность. Фред был почти без сознания, я тоже близок к этому…

Вдруг Фред охватил руками мою шею и сразу потянул вниз. Снова нас поглотила зеленая бездна. Я захлебывался, изо всех сил пытался высвободиться из сжимающих меня, как клещами, рук, но не мог… Я понял, что сейчас мы утонем оба.

И тут откуда-то издали донеслось повизгиванье собаки. Потом что-то попалось мне под руки. Это была длинная шерсть Пононки. Ухватившись за собаку, я снова всплыл на поверхность. Теперь, держа на себе вцепившегося в меня Фреда, я сам вцепился в Пононку. Сильный пес преодолевал двойную тяжесть. Яростно перебирая лапами, он рассекал воду и плыл по течению, а мы — за ним.

— Фред, пусти шею! — хрипло стонал я, судорожно хватая воздух, но белый мальчик не понимал меня.

Мы были уже далеко, почти на середине реки. Умный пес повернул к берегу, и расстояние между нами и берегом начало медленно сокращаться. Продолжалось это очень долго — как мне казалось, целую вечность. Я замирал от страха при мысли, что у меня не хватит сил и шерсть Пононки выскользнет из моих онемевших пальцев, — тогда для нас уже не будет спасения. Добрый пес словно чувствовал это и плыл осторожно, избегая резких рывков. Все это происходило ниже форта — между укреплениями и нашим лагерем. Течение относило нас все ближе к последнему.

Индейцы очень быстро улавливают малейшее изменение в окружающей местности, и в лагере еще издалека заметили барахтающуюся в реке необычную тройку. Несколько пловцов бросились в воду. Вскоре нас вытащили на берег.

Насколько были исчерпаны мои силы, я понял лишь на берегу. Даже Пононка не мог шевельнуть лапой и лег тут же около воды. Меня начало рвать, Фред был без сознания. Шаман Кинасы тут же принял меры, и вскоре белый мальчик пришел в себя. Нас отнесли в вигвам и уложили на мягкие шкуры. Ах, как приятно было лежать на сухих, теплых бизоньих шкурах!

Немного погодя мать дала нам поесть, потом напоила. Фреду не терпелось поскорее вернуться к своей матери, которая, наверно, очень беспокоилась, не зная, куда исчез ее сын. Но, к нашему удивлению, моя мать не позволила Фреду выйти из вигвама. Она ласково, но решительно остановила его.

— Пусть Фред вернется к своей матери! — крикнул я огорченно.

— Вернется, но не сейчас, — спокойно возразила моя мать.

Фред расплакался. Меня охватил такой сильный гнев, что даже помутилось в голове. Я вскочил, схватил Фреда за руку и силой хотел вывести его из вигвама. Тогда мать удержала меня, но я рванулся из ее рук.

— Маленький Бизон! — с испугом прошептала она.

Я опустил руки. Меня обезоружил ее испуг. Вспыхнувший гнев сразу угас.

— Маленький Бизон тоже не должен выходить из вигвама, — знаками объяснила моя мать Фреду. — Пока и он должен остаться здесь.

— Почему, мать? — едва выговорил я, и какая-то страшная догадка внезапно промелькнула в моей голове.

— Белого мальчика нельзя выпустить отсюда, — повторила мать, и я почувствовал, что она скрывает от меня что-то.

— Почему же? Почему, мать? — не отставал я.

— В лагере сейчас идет большое совещание. Старейшины решат, как быть с маленьким Фредом. А до тех пор он должен находиться тут.

— Его хотят убить? — с ужасом спросил я.

Мать с минуту глядела на меня насмешливо, потом проговорила с оттенком укора в голосе:

— Маленький Бизон!

Пристыженный, я успокоился.

В это время послышались быстрые шаги. Кто-то громко отдавал распоряжения. Совещание окончилось. В вигвам вошел отец.

— Выступаем, как можно скорее! — крикнул он. — Немедленно снимать вигвам и укладывать вещи!

— Что будет с Фредом? — спросила мать.

— Это зависит от коменданта. Ему послано сообщение, что мальчик цел, здоров и находится у нас. Мы поставили условия…

— Мальчик поедет с нами?

— Женщина, не теряй времени — собирайся! В любую минуту на нас могут напасть.

По всему лагерю шла лихорадочная суматоха. С пастбищ уже пригнали лошадей, на них поспешно взваливали вьюки. Воины помогали женщинам свертывать вигвамы, вязать тюки. Оружие на всякий случай держали наготове. Наш вигвам, наскоро свернутый, навьючили на коней.

Все спешили, только мы с Фредом сидели на земле, словно покинутые всеми сироты. Мы молчали. Фред тихонько всхлипывал, мне тоже хотелось плакать.

К нам подошла мать и, гладя Фреда по голове, ласково промолвила:

— Не бойся, ничего дурного с тобой не случится.

— Я хочу к маме! — просил он так жалобно, что у меня разрывалось сердце.

— Скоро увидишь ее. Не плачь, милый…

Через несколько минут к нашим вигвамам подъехали четыре всадника: трое солдат и женщина, мать Фреда. В поселке форта Бентон уже все было известно, и не только от нашего посланца: нашлись люди, которые видели, как двое мальчиков боролись за жизнь на середине реки, и донесли об этом коменданту Уистлеру. Прибывшим солдатам наши велели остановиться за пределами лагеря, а жену коменданта привели к нам.

Увидев свою мать, Фред радостно бросился ей навстречу. Она обняла его и, крепко прижимая к себе, долго рыдала. Какие они странные, эти белые люди, — даже взрослые не стыдятся показывать при посторонних свои слезы!

Фреду пришлось рассказать матери все подробности происшествия. Она узнала, как я бросился в реку за ее тонущим сыном, как спас его с помощью Пононки. Белая женщина подошла ко мне и тоже прижала меня к себе. Потом она приласкала Пононку. В это время около нас собрались старейшины во главе с вождем Шествующей Душой. Был здесь и Раскатистый Гром, ему предстояло быть переводчиком.

Времени оставалось мало, наша группа была готова отправиться в путь, и Шествующая Душа не стал медлить.

— Мы знаем… — начал он, обращаясь к матери Фреда, а Раскатистый Гром как умел переводил его слова, — мы знаем, что ты честная и благородная женщина. И мы заверяем тебя, что твоему сыну ничего плохого сделано не будет. Что бы ни ожидало нас — пусть даже самое худшее, — твоего сына мы всегда будем беречь, как сына женщины, заслуживающей уважения…

— Боже мой! Что это значит? — встревоженно воскликнула мать Фреда. — Что плохого еще может случиться с Фредом? О чем ты говоришь?

— Выслушай спокойно. Твой муж, комендант Железный Кулак, был несправедлив к нам. Твой муж незаконно держит в тюрьме четырех наших воинов и даже хочет предать их смерти…

— Я не вмешиваюсь в эти споры и не понимаю их. Это мужские дела.

— Однако теперь тебе придется самой заняться ими для пользы твоего сына. Мы решили натянуть тетиву лука до отказа. Если нужно будет — мы спустим стрелу. Не должны погибнуть четыре наших воина…

— Вы хотите отомстить за них… погубив моего ребенка? — бледнея, крикнула женщина.

— Плохо ты о нас думаешь, жена Железного Кулака! Мы совсем не хотим мстить, а только совершить то, чего требует правосудие. И клянусь тебе Великим Духом, что каждое мое слово — чистая правда. Говорю это тебе только для того, чтобы и ты чувствовала себя вместе с нами ответственной за судьбу своего сына… Те четыре воина ни в чем не повинны. Только жестокость Железного Кулака понуждает его предать их смерти… Теперь слушай, что я тебе скажу: Фред, твой сын, стал нашим пленником. Мы вернем его тебе, если сегодня, до заката солнца, Железный Кулак выпустит на свободу четырех наших воинов. Если он откажет — ты никогда больше не увидишь сына. Мы возьмем его с собой, примем Фреда в наше племя и воспитаем из него мужественного воина. Это всё. Передай мои слова Железному Кулаку. Хау!

Для матери Фреда это был страшный удар. Она бросилась к сыну и судорожно стала целовать его. Выходя из вигвама, она шаталась от горя, но старалась держать себя в руках.

— Я сделаю все, что в моих силах… — сказала она прерывающимся от страдания голосом.

— Скажи Железному Кулаку, — добавил Шествующая Душа, провожая ее к ожидавшим вдали солдатам, — что мы вооружены и будем защищаться до конца. Пусть хорошенько поразмыслит, прежде чем решит послать против нас своих солдат. Мы очень хотим разойтись мирно, по-дружески. Скажи ему это.

— Скажу… — кивнула женщина.

Потом она села на лошадь и уехала.

День склонялся к вечеру, солнце уже отбрасывало длинные тени. Мы полностью свернули лагерь и могли выступить в любую минуту. Кони стояли навьюченными, к некоторым были привязаны травуа. Воины разбились на отряды и принимали меры на случай нападения Оседланные кони их стояли наготове.

К нам с Фредом снова подошла моя мать и, усевшись рядом с белым мальчиком, сказала мне, но так, чтобы ее понял и Фред:

— Скоро вы расстанетесь. Расстанетесь надолго — может быть, навсегда.

— Фред вернется к матери? — спросил я с проснувшейся вновь надеждой.

— Уверена, что вернется. Все зависит только от его отца. Это был бы очень плохой отец, если бы он не захотел вернуть себе сына…

Слова моей матери подсказали мне одну мысль. Я подошел к своему буланому, на которого Сильный Голос в это время собирался положить седло, и вынул из своего мешка лук Косматого Орленка. Эту ценнейшую для меня вещь я хранил до сего дня как самое дорогое воспоминание об убитом друге. Едва я вернулся к Фреду с луком, как подошел Раскатистый Гром и велел матери, Фреду и мне идти за ним.

Мрачное и в то же время торжественное настроение царило в нашем лагере. Люди приготовились к решительным действиям. Вождь Шествующая Душа был прав: лук — невидимый лук справедливости — был натянут до отказа. Я остро чувствовал это напряжение, когда мы проходили по лагерю. Наши ребята прекратили игры и жались к матерям. Женщины молчали. Воины стояли с оружием в руках, готовые к тому грозному, что могло в любую минуту обрушиться на лагерь. Они провожали нас внимательными взглядами.

Выйдя из лагеря, мы направились в сторону форта Бентон впятером — за нами увязался и Пононка. На половине пути между лагерем и фортом, метрах в пятистах от укрепления, мы остановились, и дядя велел нам сесть на землю. Здесь нам предстояло ждать, что произойдет дальше. Вокруг было ровное, пустое поле. Настороженная тишина сковала форт Бентон и наш лагерь.

Мы ждали в полном молчании. Солнце уже почти касалось горизонта. Я обратился к дяде и объяснил, зачем достал из мешка лук. Это была для меня самая дорогая вещь, мне ее вручил Косматый Орленок, но в знак дружбы я хотел бы подарить лук Фреду, когда нам придется расставаться. Мне очень хотелось, чтобы Фред всю жизнь берег этот подарок. Не сможет ли дядя объяснить это Фреду?

Дядя задумчиво посмотрел на меня:

— Значит, ты, Маленький Бизон, крепко дружил с Косматым Орленком? Я тоже очень любил моего сына — больше всех на свете…

Раскатистый Гром по моей просьбе перевел мои слова Фреду. Я так крепко сжимал лук в руках, что они у меня одеревенели.

С возрастающим беспокойством смотрели мы на заходящее солнце и на ворога форта. Наконец мы заметили там какое-то движение. Из ворот начали выходить люди. Один, двое, трое… четверо… пятеро… Пять человек отделились от укреплений и мерным шагом направились к нам. Это были четыре индейца и одна белая женщина.

— Хо, хо, хо, хо! — тихонько запел дядя и вскочил на ноги.

В его голосе звучало непередаваемое радостное волнение. Нас тоже охватило ликование… Победа! К нам шли освобожденные из тюрьмы Орлиное Перо и три его товарища. Победа!

— Фред, уандерфул! — вырвалось у меня, но волнение сдавило мне горло.

Я отдал ему лук, и, по обычаю взрослых, мы пожали друг другу руку.

— Я буду всегда беречь его! — сказал Фред, закидывая лук за спину.

Пятеро подошли к нам. Расставание получилось коротким, мы должны были спешить. Мать Фреда обменялась рукопожатием с каждым из нас. Подойдя ко мне, она протянула мне небольшой пакет и листок, потом объяснила дяде, что на этом листке указан адрес ее усадьбы возле Нью-Йорка. «Когда Маленький Бизон подрастет, — сказала она, — он в любое время может приехать к Фреду и всегда найдет дружеский прием». Потом Фред и его мать пошли к форту, все время оглядываясь и дружески кивая нам.

Дядя и мать коротко, но зорко взглянули на освобожденных воинов, и Раскатистый Гром крикнул:

— В лагерь, скорей!

Мы пустились бегом. Молчавший до этого Пононка весело прыгал и заливался радостным лаем. Орлиное Перо схватил меня, посадил себе на спину и понес, весело напевая:

Везу славного молодца, хей-ха!

Дельно отличился он, хей-ха!

Будем его славить, хей-ха!

Ловкого нашего пловца, хиии!

Это была самая лучшая поездка в моей жизни, и я жалел, что до лагеря было так близко. По дороге я заглянул в пакет, который дала мне мать Фреда. Там было десять плиток шоколада. Я тут же дал по плитке Орлиному Перу и трем его товарищам — пусть поправляются после тюрьмы.

Когда мы достигли лагеря, большинство уже ждали верхом на конях, готовые к походу, остальные вскакивали в седла. Кто-то посадил меня на моего буланого. Семья за семьей трогалась с места, погоняя навьюченных лошадей. Воины ехали по бокам, несколько человек прикрывали нашу колонну сзади. Все были веселы больше, чем обычно при выступлении в путь: мы вернули своих воинов и, кроме того, шли на северо-запад, к родным местам.

Солнце уже закатилось, когда мы покинули миссурийские болота и вступили в прерии. Перед нами пылало вечерним багрянцем небо. Мы бодро и с надеждой смотрели в будущее.

ГОРЫ, СНЕГ И БЛИЗКАЯ СМЕРТЬ

Переходы наши могли показаться непосвященному человеку случайными скитаниями. Но они имели строго определенную цель: обеспечить жизненные потребности племени. Группа кочевала там, где можно было надеяться на хорошую охоту.

Пеммикана у нас теперь имелись достаточные запасы на всю зиму. Зато мы распродали в форте Бентон все наши меха и даже часть бизоньих шкур. А лето шло к концу. Было решено зимовать в этом году где-нибудь в Скалистых горах, в местности, изобилующей пушным зверем, и там поставить силки, капканы и ловушки.

Шли слухи, что на севере, в плоскогорьях Британской Колумбии, кое-где еще бродят табуны диких мустангов. У нас теперь не хватало лошадей, и вожди рассчитывали добраться до тех мест будущей весной или даже нынешней осенью, если позволит время.

После нескольких дней перехода на запад группа достигла подножия Скалистых гор. Мы были в местности, которую группа Сукси-сьокетук, ответвление племени ассинибойнов, считала своими охотничьими владениями. И действительно: индейцы этой группы вскоре появились вблизи нашего лагеря. Их вождь, Борись-Под-Ветер, с помощью знаков спросил наших, кто такие и зачем пришли сюда.

— Мы кочевые Сиха-Сапа*, черноногие, из прерий, — ответил Шествующая Душа. — Нашим единственным врагом является теперь только группа Окоток из племени кроу. Со всеми остальными мы живем в мире и согласии.

Нахмурив брови, вождь Сукси-сьокетук сказал с явным неудовольствием:

— Мы не ходим в прерии охотиться на ваших бизонов. Зачем же вы, черноногие, непрошенно пришли в горы, где обитают наши козы, горные бараны и лоси?

На это Шествующая Душа ответил:

— Погляди на эти мешки, что висят на конях и находятся под охраной наших женщин. Там лежат запасы пеммикана, нам хватит его на всю зиму. Мы хорошо обеспечены пищей. Нам не к чему заниматься незаконной охотой в чужих владениях. Не беспокойтесь о ваших лосях. Мы ищем в горах укромных мест, которые не принадлежат никому. Хотим лишь пройти через вашу территорию, и как можно быстрее. Совсем не собираемся тут охотиться.

— Ха! Нина вашты, ваштего! Амба ваштеч, Сиха-Сапа! (О! Хорошо, очень хорошо! Приветствуем вас, черноногие!) — воскликнул вождь группы Сукси-сьокетук.

Он пригласил нас сойти с коней и быть его гостями. Пока женщины его группы с помощью наших приготовляли ужин, старейшины сели вокруг общего костра и закурили «трубку мира».

— Плохие времена наступают! — начал вождь Сукси-сьокетук. — Говорят, Длинные Ножи истребили всех бизонов в южных прериях. Правда ли это?

— Правда! — ответил Шествующая Душа. — Бизоны с юга уже не приходят к нам, как несколько больших солнц назад. Тех бизонов, которых нам удалось подстрелить этим летом, мы встретили случайно далеко на севере. Там их всегда было немного, а теперь стало еще меньше.

— В горах не так плохо. У нас тут много лосей и оленей-вапити, есть медведи, козы, бараны… Но, несмотря на это, тяжелая забота легла на наши сердца…

— Почему?

— В трех днях пути отсюда, вон в том направлении, — и вождь Сукси-сьокетуков показал рукой на юго-запад, — засело много Длинных Ножей. Два больших солнца назад там было всего несколько человек, а сегодня их несколько сотен. Они захватили много плодородных долин и беспрерывно копают там землю. Они находят в ней золото. Это очень злые и жестокие люди. В той местности они извели всех зверей и всю дичь, а каждого индейца, который им подвернется под руку, беспощадно убивают. Они его даже не спрашивают, друг он или враг. Кто нам поручится, что завтра эти страшные люди не придут и сюда?.. Как черной оспы, избегайте тех мест!

Наши старейшины поблагодарили вождя за это дружеское предостережение. Потом все смолкли в горестной задумчивости: очень уж быстро сокращался наш мир — прекрасный мир индейских владений. Только тогда, когда женщины принесли еду, настроение немного поднялось и все оживились.

Вождь группы Сукси-сьокетук* показал рукой на вершины гор, уже покрытые снегом, и стал рассказывать:

— Наша группа происходит из того района. Там скрывались мы, а прерии всегда были перед нами. Индейцы прерий говорили о нас, что мы обладаем мудростью осмотрительных зверей, так как всегда остаемся в укромных гористых местах. Там веет здоровый, освежающий ветер.

— Наши ручьи и реки прозрачны, как небо, — сказал другой Сукси, — в них много форели. Горы были нашим убежищем. Но разве даже эти горы защитят нас завтра от хищных Длинных Ножей?

— Хо, — отозвался еще один Сукси, — мы, индейцы гор, не раз наводили страх на племена в прериях, но мы не так мудры и прозорливы, как они. Когда мы вступали на военную тропу, шаг наш был похож на шаг неразумного зверя. О да! — И он изобразил движения, напоминающие неуклюжее топтанье медведя и идущую вперевалку утку. — Зато вы, черноногие, — продолжал он, — ходите скоро и легко, как волки, и хитро, как лисицы. Видите все вокруг, а сами остаетесь незамеченными…

Он показал, как ловко ходят черноногие — совсем иначе, чем ассинибойны, к которым принадлежала группа Сукси. Раздался общий веселый смех. Дружеская беседа длилась до самого рассвета.

У добрых ассинибойнов-Сукси* группа наша погостила ночь, а на следующий день вождь их подробно объяснил, вдоль каких рек и через какие перевалы нам нужно идти, чтобы достичь желаемого места. Это было направление на запад, с небольшим отклонением к северу.

Уже через день после ухода из лагеря Сукси группа вступила в область высоких гор, обнаженные склоны и вершины которых гордо вздымались к небу, часто совершенно отвесно. В таких горах я был впервые, и тут было чему удивляться. Снег здесь лежал не только на вершинах, но и на некоторых перевалах, и наши лошади не раз проваливались по самое брюхо. Холод пронизывал до костей. Лишь после того как мы перевалили через цепи этих гор и выбрались на плоскогорье, сразу почувствовалась перемена. Снова нас окружало теплое и сухое лето. Трава для лошадей росла здесь тучная, и это радовало нас больше всего.

Однажды вечером, переправившись через какую-то реку, мы встретились с индейским племенем, совершенно неизвестным нам. Мужчины Черных Стоп все высокого роста, а эти индейцы были на голову ниже. Они не носили никаких украшений из перьев. Их типи сооружены из сухой травы. Лица у них светлее, чем наши.

Когда они увидели нас, то не выказали никакого недоверия, вопреки обычаям других индейцев. Незнакомцы приветливо глядели на нас, а их дети не убегали в испуге, наоборот — смело подходили и что-то весело лепетали. Наш вождь никак не мог объясниться с этими индейцами, даже при помощи знаков. Видимо, им не был известен привычный в прериях способ переговоров. Они привели какого-то хромого человека, и только с ним одним мы смогли кое-как поговорить. Калека происходил из племени кутенаи, а остальные принадлежали к небольшому племени шусвапов.

Кутенаи часто воевали с нами, поэтому калека сразу узнал нас по рисунку на мокасинах, по которым узнают племена, и поинтересовался, как делают у нас прическу. Наши зачесывают волосы прямо назад и сплетают их по обеим сторонам в косички. Этим черноногие отличаются от ассинибойнов и некоторых групп сиу, которые делают пробор посередине, как наши женщины.

— По вашим волосам и мокасинам, — заявил хромой, — я вижу, что вы не ассинибойны. Если бы вы были из этого племени, ваше пребывание тут стало бы невозможным. Шусвапы враждуют с ассинибойнами.

— А ты что делаешь среди них?

— Живу тут. Одна из их женщин стала моей женой… По какому делу прибыли вы в наши края?

Когда Шествующая Душа рассказал хромому, что мы хотели бы осенью и зимой поохотиться в этих горах, тот посоветовался с вождем шусвапов и ответил:

— Вождь шусвапов заявляет вам, что он союзник кутенаи. Оба эти племени вместе владеют землей, тянущейся отсюда так далеко на юг, сколько может пробежать человек за полных пятнадцать солнц. Мы просим вас не охотиться в этих владениях. Скажите нам, каких зверей вы ищете, и мы покажем вам другие места, где вы найдете дичи вдоволь.

Мы не хотели никаких столкновений и поэтому охотно выслушали шусвапов*. Они показали нам дорогу в северные районы, которые должны полностью удовлетворить все наши желания. У нас не было круглых лыж для глубокого снега, и шусвапы посоветовали нам запастись нужным количеством их: на севере будет много снега, который скоро покроет все долины, и без лыж мы не стронемся с места. Мы согласились, и в обмен на нескольких лошадей шусвапы отдали нам все лыжи, которые нашлись у них в лагере.

После однодневного отдыха наша группа выступила в северном направлении, к неизвестным нам, но расхваленным шусвапами местам. На третий день кончилось теплое плоскогорье, и опять нам пришлось пробираться по узким горным тропам, ущельям и теснинам, переваливать через высокие горные хребты. Здесь было не только холодно, но и лежал глубокий снег. Как хорошо, что наши запаслись у шусвапов необходимыми здесь лыжами! На остановках матери поспешно мастерили лыжи и для нас, ребят.

Переход через тяжелые горы длился семь дней. Пришлось снять с коней часть вьюков и нагрузить их на собак. Это были сильные псы, с примесью волчьей крови, они вполне годились для такой работы, но даже они после трех — четырех дней стали останавливаться: крепкий снег и комья смерзшейся земли калечили им лапы Женщины сшили для собак некое подобие мокасин, в которых наши псы выглядели как в боксерских перчатках. Это принесло некоторое облегчение бедным животным, но у многих лапы все-таки продолжали распухать.

Все собаки, в том числе и мой Пононка, шли навьюченными, за исключением одной, самой маленькой. Это был карликового роста жалкий песик; если в нем и была волчья кровь, то скорее всего — маленького койота. Жизнь у этого песика была нелегкая. То ли из-за маленького роста, то ли по каким другим причинам, но наши собаки не любили его и преследовали на каждом шагу. Мы, мальчишки, часто становились на его защиту, швыряя в нападавших псов камнями и палками, но это мало помогало. Эта собака-выродок никому из нас не принадлежала и даже не имела клички.

У незадачливого песика был только один друг — мой Пононка. Этот сильный и выносливый пес, видимо, испытывал к малышу какую-то странную слабость. Пононка позволял ему тормошить себя и, когда они были вместе, защищал его от других собак. Во время того памятного перехода через горы наш песик, признанный слишком слабым для вьюка, был свободен от поклаж и мог забегать, куда ему вздумается. На долю же Пононки, наоборот, пришелся тяжелый вьюк, едва ли не сверх его сил. Несмотря на это, он шагал полный достоинства, не оглядываясь ни вправо, ни влево, как это делали другие, легкомысленные собаки. Мне не раз приходила в голову мысль, что если бы Пононка был человеком, то, наверно, стал бы великим вождем. Он мужественно тащил свой груз, но все чаще и чаще спотыкался. Замерзшие лапы его стали кровоточить Пононка оставлял на снегу алые следы.

— Мать, — просил я, — Пононка мучается! Нельзя ли снять с него вьюк?

— Нельзя, Маленький Бизон! Все собаки должны нести груз. Завтра или послезавтра мы дойдем до места.

Но путь становился все тяжелее. Вокруг громоздились горы, могучие и дикие. Несомненно, они были прекрасны и полны, как говорят, величия, но человек не замечает величия, когда страдает.

Тем временем убогий песик вовсю пользовался свободой и вертелся среди ребят. Вдруг он замер на месте так неожиданно, что я чуть не налетел на него. Песик обнюхал кровавые следы, жалобно завизжал и помчался к Пононке. То, что произошло потом, очень взволновало меня.

Песик понял, что его сильный друг тянет из последних сил. Он подскочил к Пононке, явно желая помочь ему нести тяжелый груз. Всем телом песик прижался к боку друга и так шагал, подпирая Пононку. Одна из наших женщин подошла и пинком ноги отшвырнула малыша. Он подождал, пока она отойдет, и снова прижался к боку Пононки. Женщина вернулась с палкой в руке, но песик уперся и не хотел отходить. Испуганно глядя на нее круглыми глазенками и не переставая поддерживать своего друга, он ждал удара.

— Не бей его! — крикнул я. — Он помогает Пононке!

Женщина с минуту удивленно присматривалась, потом приласкала обеих собак:

— Анхх! Он действительно помогает ему!

Тогда я объявил всем, что у меня две собаки, и маленького песика назвал Сердце. Так мне посоветовал Сильный Голос.

После семидневного тяжелейшего перехода через заснеженные горы мы очутились наконец в более приветливых местах. Здесь было меньше снега и не так холодно. Горные хребты и утесы стали менее угрюмыми, долины более обширными. Густая растительность — главным образом ель — покрывала склоны; даже там, где был голый камень, вверх карабкалась карликовая сосна. Но самое главное — мы встретили тут множество всякого зверя. Шусвапы не обманули нас.

Высоко на склонах, на скалистых утесах обитали горные козы, но за ними было очень трудно охотиться. Немного ниже — там, где уже расстилались зеленые поляны, — паслись стада диких баранов с большими рогами. Некоторые долины, особенно лесистые уголки их, изобиловали оленями, лосями и вапити, а по другим долинам среди скал бродили огромные серые медведи-гризли. Там же водились рыси и пумы. Не будет преувеличением, если я скажу, что эти места были раем для охотников.

В этом безлюдном краю мы расположились основательно и решили перезимовать, хотя до настоящей зимы оставалось еще много времени. К нашим услугам было сколько угодно свежего мяса, а в озерах и ручьях в изобилии водилась рыба. Не раз удавалось нам убить и медведя. Наши женщины начали накапливать новые запасы шкурок. Обычно мы жили несколько дней в какой-нибудь богатой зверем долине; охотники расходились во все стороны, часто забредая очень далеко, а женщины оставались в лагере, где у них всегда была работа: они сушили и выделывали шкурки. Распугав дичь в одном месте, мы свертывали вигвамы и переходили в другую долину.

Мальчишки тоже не теряли времени даром. Вблизи лагеря всегда встречались суслики и гофры — нечто вроде горных земляных белок. Разумеется, мы усердно охотились на этих маленьких зверьков. Неуклюжего суслика можно было иногда даже догнать и поймать, зато проворные гофры всегда были начеку. Прежде чем вылезти из норки, гофры осторожно высовывали головки, зорко оглядывались и только потом выскакивали на поверхность. Мы объявили им войну и ловили их при помощи петли из тонкого ремешка, которую терпеливо держали над норкой, и тот, кто был половчее, успевал затянуть петлю на зверьке.

Этим способом я как-то поймал молодого гофра. Мне жаль было убивать зверька, и я принес его в вигвам. Через несколько дней зверек стал совсем ручным и даже не хотел уходить от нас, а с обеими моими собаками очень быстро подружился и держался с ними на равной ноге.

Этот первый удачный опыт приручения дикого зверька произвел на меня неизгладимое впечатление. Во мне, маленьком дикаре, который прежде стремился убивать каждое более слабое существо, как бы рождался новый человек, разумный и добрый. Мне думается, каждый человек должен пройти через такой переломный момент, только одни переживают его быстрее, другие — медленнее. Но, может быть, есть и такие, которые в своей жизни так и не испытывают этого.

В ту зиму несколько наших ребят, в том числе и я, пережили одно опасное приключение. Оно так потрясло нас, что навсегда осталось самым ярким воспоминанием о периоде нашего скитания в горах.

Однажды утром, вооруженные луками и ремнями, мы взобрались на гору, возвышавшуюся над нашим лагерем. С нами увязались собаки — Пононка, Сердце и еще два сильных пса. К этому времени лапы у Пононки уже зажили и он совсем оправился. Когда мы достигли вершины, перед нашими взорами открылся чудесный вид. В нескольких стах футов под нами раскинулась очаровательная зеленая долина, которой мы еще не знали. Среди густых елей и пожелтевших лугов блестело небольшое озеро. Поверхность его была гладкой и неподвижной, как зеркало. В воде с удивительной отчетливостью отражались деревья и вершины гор на той стороне.

Увлеченные этим зрелищем, мы уселись на краю обрыва и как зачарованные смотрели вниз. Вскоре мы заметили в долине двух лосей, спокойно направляющихся через луг к озеру. Обычно наши ребята ходили в горы шумной ватагой, но сейчас мы все притихли, как во время торжественного обряда.

— Дошли до воды и пьют… — шепнул мне Сильный Голос и почему-то вздохнул.

— Эх, было бы ружье, да подкрасться к ним! — вполголоса размечтался кто-то из ребят.

— Как тут тихо и тепло… — проговорил брат. — Как хорошо!

— А всего несколько дней назад мы еще тащились через горы… Брр! Какой был холод, ветер с ног валил, ух!.. — отозвался другой мальчик.

— А форт Бентон помните? — продолжал Сильный Голос. — Эту чертову сутолоку и обманщиков-торговцев?.. А здесь спокойствие и мир. Люблю такие спокойные долины! Никто не нарушает тишины…

Но тишина была нарушена. Наши собаки, рыскавшие поблизости, нашли какую-то необычную нору. Она была похожа на лисью, но несколько побольше. К ней вели свежие следы. Мы приготовили петлю и притаились. Спустя минуту в дыре показалась большая коричневая косматая морда. Мы затянули петлю, и тут же раздался дикий рев, удивительно похожий на крик разгневанного человека.

При виде страшилища, которое мы на беду чуть не вытащили из норы, ребята помертвели от испуга. Такого страшного зверя мы никогда не видели: у него были уродливые клыки, острые когти, дикие, разъяренные глаза. Зверь молниеносно выскочил из норы и бросился прямо на нас. К нашему счастью, рядом были все четыре собаки; они сейчас же накинулись на чудовище.

Зверь прыгнул к собакам. Ростом он был невелик, чуть побольше моего песика Сердце, но, видно, обладал невероятной, сатанинской силой и сверхъестественным проворством. Честный мой песик Сердце первым налетел на зверя. В одно мгновение чудовище впилось ему в горло с такой яростью, что почти отгрызло псу голову.

Остальные собаки ринулись на врага. Мы дрожали от страха — перед нами барахтался клубок тел, мечущихся в дикой свалке. Зверь, хотя и был вдвое меньше любого п.; наших псов, защищался с неистовством десяти чудовищ. Вернее, не защищался, а нападал! При этом он все время издавал почти человеческие воинственные клики, которые еще больше приводили нас в ужас, чем вся эта неистовая схватка. Кровь брызгала во все стороны…

Наконец мы немного опомнились и кинулись прятаться за ближайшую скалу, готовые в любое мгновение спасаться бегством. Судьба кровавой схватки решалась с невероятной быстротой. Одна из собак куда-то исчезла, словно провалилась сквозь землю. Дрались только две. Вдруг одна из них протяжно взвыла и упала с вывалившимися внутренностями. Остался последний боец — Пононка!

— Бежим! — прерывающимся голосом завопил кто-то из ребят.

Но тут мы услышали нечто напоминавшее стон умирающего человека. Пононка впился своими сильными клыками в горло зверя и мотал его из стороны в сторону. Он колотил его тело об камни, шатался сам, но не выпустил чудовище до тех пор, пока у него не стали гаснуть глаза. Умный пес бросил врага на землю, но все-таки продолжал зорко следить, не осталась ли в нем хоть искра жизни. Зверь не шевелился. Тогда с победным лаем Пононка прыгнул на него и распорол ему брюхо.

Пононка был изранен и хромал. Доковыляв до своих мертвых приятелей, он обнюхал их, жалобно завыл, потом принялся зализывать свои раны, продолжая выть. И тут до нас вдруг донесся приглушенный хрип. Пононка мигом вскочил, мы побежали за ним. На дне небольшой котловины лежал наш четвертый пес. Дикий зверь прогрыз ему голову; она была так изуродована у бедняги, что стала похожа на голову гремучей змеи. Через минуту пес издох.

Чудовище, нагнавшее на нас столько страха, тоже было мертво. Никто из нас не решился коснуться его. Нас выручил Пононка. Он ухватил зверя зубами за загривок и, выбиваясь из последних сил, торжественно притащил в лагерь.

В лагере поднялась суматоха, послышались громкие возгласы ужаса. Зверь оказался коричневой росомахой. Это был страшный и беспощадный «хозяин» Скалистых гор, самый дикий из всех тамошних хищников, гроза не только баранов и коз, но даже пум и медведей.

— Росомаха своей силой и проворством одолевает да же медведей! — говорили опытные охотники.

Отцы на этот раз поступили с нами беспримерно строго: они пригрозили, что пустят в ход палки, если мы будем охотиться далеко от лагеря. Притихшие при этой угрозе, мы поняли наконец, какой страшной опасности избежали сегодня в горах.

«НИКОГДА НЕ УВЬЮ ВОЛКА!»

Приближалась зима. Все чаще с гор обрушивались на долины вихри; они валили деревья и срывали бизоньи шкуры с наших вигвамов. С началом снегопада подошло время искать место для зимнего становища. Мы нашли удобную, окруженную со всех сторон горами котловину, хорошо укрытую от морозных ветров. С этого места наши охотники отправлялись — в одиночку или вдвоем — в дальние долины и ставили там силки и капканы. Через несколько дней, а иногда и недель они возвращались в главный лагерь и приносили богатую добычу: шкурки горностая, куницы, бобра, выдры, лисицы, волка, рыси и других зверей.

Ту зиму мы назвали в календаре нашего племени Зимой Орлиного Пера — самым важным событием ее явилось новое необычайное приключение, которое довелось пережить этому воину. Стоит описать это памятное происшествие хотя бы потому, что оно проливает свет на семейный быт Черных Стоп и позволяет проникнуть в обычно скрываемую от посторонних глаз область их внутренних отношений.

Орлиное Перо, дельный и мужественный воин, которого комендант форта Бентон незаконно держал в тюрьме вместе с тремя его товарищами, считался одним из лучших наших охотников. Как и многие выдающиеся звероловы, Орлиное Перо любил охотиться в одиночку. В ту нашу зимовку в Скалистых горах он часто забирался в лесные дебри и всегда возвращался тяжело нагруженный шкурками.

В те времена среди индейцев прерий еще существовало многоженство. У Орлиного Пера была только одна жена. Здоровый и энергичный человек, в полном расцвете сил, он добывал столько пищи, что его очаг славился достатком; несмотря на это, он не хотел иметь несколько жен. Свою единственную жену, красивую, хозяйственную женщину, Орлиное Перо любил всем сердцем. Она отличалась спокойным характером и трудолюбием, хорошо готовила пищу, мастерски выделывала шкурки, которые муж приносил с охоты, — словом, добросовестно выполняла все обязанности женщины-индеанки. Только одно отличало ее от других женщин лагеря — она была бездетна.

Индейцы, как и все первобытные народы, очень любят детей, я бы даже сказал — больше, чем многие цивилизованные люди. Рождение ребенка являлось для индейцев великим праздником. Если какая-нибудь индеанка не имела потомства, муж имел право разойтись с ней, либо — что чаще всего случалось — взять вторую и третью жену, как это было установлено нашими традициями. Орлиное Перо был огорчен бездетностью жены, но боролся с мыслью о том, чтобы приблизить к себе еще одну женщину. Он очень привязался к жене и, не в пример большинству наших мужчин, был однолюбом.

Весь лагерь знал о горе этой супружеской пары, и матери часто посылали ребятишек в вигвам Орлиного Пера, чтобы мы поиграли там. Все знали, что Орлиное Перо и его жена очень любят детей. Действительно, они встречали нас с такой сердечностью, какую мы не всегда видели даже в родном вигваме.

Уже миновали трескучие морозы, зима подходила к концу. Орлиное Перо был па охоте в дикой местности, к северу от лагеря. Однажды, соорудив себе шалаш на ночь, он вдруг увидел, как в ближней чаще промелькнул большой лесной волк. Зверь протяжно завыл. Любопытный, как и все волки, он некоторое время зорко следил за каждым движением Орлиного Пера, потом не спеша удалился. В сумерки жаль было тратить заряд.

— Ступай себе, серый брат! — засмеялся охотник. — Завтра я приду к тебе и сдеру твою шубку…

Наутро, чуть свет, захватив лыжи и ружье, Орлиное Перо пустился по следу зверя. На снегу четко отпечатались волчьи лапы. Видно было, что это сильный и крупный зверь: следы его отчетливо выделялись среди следов мелких зверюшек. Сначала они вели вдоль длинной долины, окруженной обрывистыми склонами, потом свернули в сторону и повели охотника к сильно заснеженным, но не очень высоким горам.

Преследование продолжалось уже несколько часов — от склона к склону, из долины в долину. Орлиное Перо был хорошим, выносливым бегуном и отличался большим упорством. Он не дал волку сбить себя со следа. Около полудня охотник убедился по следам, что зверь начинает уставать. Наконец он увидел вдалеке зверя: тот бежал по обнаженному склону, оглядываясь на преследователя.

«Попался, братец! — обрадовался охотник. — Лыжи человека — волшебное средство, более верное, чем твои лапы».

День был ясный и безветренный, хотя и морозный. Но после полудня погода начала портиться. На небе появились тучи. И тут Орлиное Перо с удивлением заметил следы двух людей, идущих в том же направлении, что и он, — к востоку. Следы были вчерашние. Больше всего изумило охотника то, что люди, видимо, были больны либо смертельно устали. Они едва волочили ноги и через каждую сотню метров бессильно падали на снег. По отпечаткам ног охотник легко определил, что это были две индеанки.

Волк тоже заметил следы и, продолжая бежать, уже не отступал от них. Может быть, он звериным инстинктом почуял, что люди ослабели, и задумал напасть на них? Каждый раз, взбираясь на возвышенность, Орлиное Перо напрягал зрение и всматривался в лежащую впереди долину: он надеялся увидеть идущих женщин. Но они были еще далеко от него. Он видел только бегущего волка.

Охотник прибавил шагу. Теперь он уже не спускал глаз с волка, который упорно держался человеческих следов. За час до захода солнца внезапные сильные порывы ветра и небольшие снежные вихри, поднявшиеся над землей, возвестили о приближении метели. С каждой минутой ветер усиливался.

Охотник и волк очутились среди каменистых, поросших редкими елями взгорий. Волк бежал с большим трудом; видно было, как он время от времени спотыкался. Но и охотнику было нелегко: приближалась снежная буря. Орлиное Перо бежал, стараясь догнать волка до наступления непогоды. Он хорошо понимал, что если начнется сильный снегопад, то затеряются следы и волка и женщин.

Зверь бежал в нескольких стах метров впереди. Он направлялся к видневшемуся маленькому еловому леску. Это было единственное укрытие во всей окружающей местности; оно выглядело темным островком среди моря снега. К леску вели и следы женщин.

Наступали вечерние сумерки, вокруг заходящего солнца образовались два зловещих кольца. Орлиное Перо изо всех сил старался догнать волка еще перед леском, но не успел: зверь под самым носом охотника вбежал в лесок и исчез из виду.

Лесок был маленький — может быть, около ста шагов в поперечнике. Орлиное Перо быстро обежал его вокруг. Волк не вышел из леска — следов на поляне не было видно. Но что еще больше потрясло охотника — он не находил больше и следов индеанок. Они вошли в лесок и не вышли из него. Они оставались где-то там, в чаще, вместе с волком!

Орлиное Перо взвел курок, вошел в лесок и стал окликать женщин. Никто не отвечал. В вершинах деревьев уже не на шутку расшумелась буря, ветви раскачивались во все стороны. Начал падать снег, быстро темнело. Охотник переходил с места на место и все время звал, но напрасно. Женщины либо не слышали его, либо боялись отвечать.

Метель становилась все злее, вокруг все трещало, качалось, гудело, выло. Даже под защитой деревьев трудно было устоять на ногах. Орлиное Перо отыскал маленький овражек, пригодный для ночлега, нарубил сучьев и сухих щепок. И вдруг охотник увидел волка, следившего за ним из-за куста. Осторожно потянувшись за ружьем, Орлиное Перо прицелился в сверкавшие в полумраке глаза зверя и спустил курок. Треск пистона — и никакого выстрела. Осечка!

Орлиное Перо зубами открыл охотничий рог и насыпал из него на полку сухого пороха Волк не трогался с места Приводя в порядок ружье, охотник, по давнему обычаю индейцев, ворчливо обратился к волку:

— Подожди, серый брат, скоро конец!.. Сейчас я положу новый пистон и пошлю тебе небольшой гостинец из свинца. Потерпи немного..

Когда охотник прицелился снова, волк, стоявший до этого неподвижно, внезапно сделал прыжок в сторону и скрылся из виду. Не пришлось Орлиному Перу добыть его шкуру…

Охотник снова принялся за устройство шалаша. Между двумя порывами метели он неожиданно услышал какой-то странный звук. Орлиное Перо прислушался и, когда звук повторился, вскочил на ноги. То был плач ребенка.

Завернувшись в одеяло, Орлиное Перо двинулся туда, откуда долетал плач. Совсем стемнело; снег бил в лицо. Охотник ощупывал дорогу руками. Вдруг он зацепился за что-то ногой и едва не упал Сначала Орлиное Перо подумал, что это корень ели, но, пошарив по снегу руками, понял, что перед ним лежала мертвая индеанка.

По-прежнему откуда-то доносился приглушенный плач ребенка. Орлиное Перо несколько раз обошел вокруг трупа. Звук, едва слышный в шуме ветра, раздавался то с одной, то с другой стороны, порой даже откуда-то сверху. Орлиное Перо не был свободен от суеверия и начал думать о злых духах, обманывающих человека на его погибель.

Обессилев, он оперся спиной о ствол дерева, и тут вдруг ясно услышал плач над головой. Посмотрел вверх — что-то маячило среди ветвей. Протянув вверх руку, он нащупал корзинку, в которых индеанки обычно носят младенцев. В корзинке, подвешенной так, чтобы ее не могли достать с земли дикие звери, лежал завернутый в шкуры живой ребенок. Ему было всего несколько месяцев.

Сердце охотника бешено заколотилось от радости и страха — страха за жизнь ребенка. Он развел большой костер, хотя в такую бурю это было нелегко. Закутав ребенка в одеяло, Орлиное Перо всю ночь согревал его своим телом. Пеммикан давать ребенку он побоялся: грубая пища могла повредить младенцу.

На рассвете охотник вскочил с земли и вышел на опушку леса. Ночная метель прошла. Жизнь ребенка теперь зависела от ловкости Орлиного Пера и счастливого случая. Ближайший час должен был решить все. Орлиное Перо поставил силки и капкан. Вскоре попался живой заяц, а второго удалось подстрелить. Охотник бегом вернулся к шалашу и выдавил в рот ребенку несколько капель крови убитого зайца.

Потом Орлиное Перо связал из сучьев простые санки и положил на них тело женщины. Корзинку с ребенком он привязал себе за спину и быстро пустился в обратный путь. Другой женщины, сколько он ни искал ее в лесочке, охотник так и не нашел.

Около полудня Орлиное Перо дал ребенку выпить крови второго зайца, которого до поры до времени держал живым.

Только вечером, после долгого и трудного перехода, охотник добрался до желанной цели — перед ним открылся наш лагерь. Ребенок был жив.

Передавая младенца своей жене, Орлиное Перо сказал:

— Вот наше дитя. Теперь уже не будет печали в нашем вигваме — мы будем счастливы!

В ту же ночь старейшины собрались в вигваме Орлиного Пера и при веселом огне очага слушали рассказ о его приключениях. Все одобрили намерение охотника усыновить спасенного ребенка, а так как все любили охотника, то от души разделяли его радость.

— Это добрая новость! — сказал вождь Шествующая Душа. — Однако скажи: заметил ли ты что-нибудь на теле женщины, которая, несомненно, была матерью ребенка?

— Я не осматривал ее… — ответил охотник.

— Тогда приглядись. По ее мокасинам и ожерелью можно убедиться, что она принадлежала к племени кроу, и как раз к группе Окоток, наших злейших врагов.

— Хау! — изумились все собравшиеся.

Орлиное Перо был ошеломлен, но не поддался:

— А все-таки я не откажусь от ребенка!

— Никто от тебя и не требует этого, — сказал Шествующая Душа. — Наоборот, мы рады. Я говорю лишь, что впервые наше племя встречается с группой Окоток на поле дружбы, а не на поле битвы.

— Удивительно! Странно! — раздавались голоса присутствующих.

— Да, это удивительный и знаменательный случаи! — отозвался шаман Кинасы. — Новое время входит в наши прерии и даже в эти горы.

И тут с ближайшего взгорья донесся вой одинокого волка. В вигваме наступила тишина.

— Мокуйи! — крикнул Орлиное Перо. — Это он, это тот самый волк! Тот самый, который указал мне дорогу к ребенку!

— Какое там!.. Не верю в такие чудеса! — буркнул Раскатистый Гром, который сомневался во всем, чего не делал или не видел сам.

Орлиное Перо поднял руку и торжественно произнес:

— С этого дня я больше никогда не убью волка! Волки — мои друзья!..

Затем повернулся к ребенку и дал ему имя Мокуйи Оскон, что означает Брат Волка.

Мокуйи Оскон вырос дельным человеком и посвятил свою жизнь благородному делу укрепления уз дружбы между племенами индейцев. Но прежде чем выйти на эту широкую дорогу, Мокуйи Оскон еще в младенческие годы сделал не менее прекрасное дело: укрепил супружескую связь и принес солнце в вигвам Орлиного Пера.

ДИКИЕ МУСТАНГИ

С первым дыханием весны мы свернули лагерь и пошли в западном направлении. Переправившись через большую излучину реки Колумбии, мы вступили на плоскогорье, соединяющее Каскадные горы со Скалистыми. Там с незапамятных времен водились большие табуны диких коней. Даже до нынешних времен, уже в XX веке, в малодоступных уголках Каскадных гор сохранилось несколько сот диких мустангов. И это несмотря на наплыв белого населения и ежегодные облавы на дикую лошадь, устраиваемые по поручению властей Британской Колумбии. Итак, мы присмотрели себе табун никому не принадлежавших мустангов, и наши охотники собрались попытать счастья в охоте на них.

Ранняя весна была самой подходящей порой для ловли мустангов. Весной они переходили на новый корм — свежую траву, от этого у них начинались желудочные заболевания, и они становились на время более вялыми и менее чуткими. Впрочем, и теперь они были бы недосягаемы для охотника, если бы не человеческая хитрость и не любопытство самих животных. Даже вспугнутые, они долго кружили невдалеке от места охоты, то и дело возвращаясь обратно, чтобы увидеть того, кто нарушил их покой.

Такой же была и повадка лесных волков. Во время наших переходов на север эти непрошеные спутники почти всегда следовали за нами, не отставая ни днем, ни ночью. Где бы мы ни делали привал, волки тоже садились и украдкой, издали глядели на нас. Наши крики не пугали их и мало помогали делу. Волки лишь отскакивали в сторону и продолжали следить за нами из-за кустов.

Мы, дети, боялись волков, как злых духов.

— Ничего они вам не сделают! — успокаивал меня отец. — Вблизи лагеря они редко нападают на людей, и то только зимой, когда очень уж голодны.

— Зачем же они идут за нами? — спрашивал я.

— У серых волков любимое лакомство — собачье мясо.

Я с беспокойством подумал о моем любимце Пононке. Правда, этот сильный пес загрыз даже росомаху, но справится ли он с несколькими волками?

Когда мы шли к пастбищам диких мустангов, то все чаще встречали серых хищников. Наглые и надоедливые, они по ночам приближались к нашему лагерю всего на бросок камня. Их вой часто раздавался совсем близко от вигвамов. В те ночи было несколько кровавых схваток между волками и собаками. Мы слышали ужасную грызню, треск веток, внезапный визг и завыванье. Охотники выскакивали из вигвамов и стреляли в воздух. Наутро мы находили только следы крови и недосчитывались одной или двух собак.

— Глупые, легкомысленные псы! — говорил Сильный Голос о погибших собаках.

— Что ты болтаешь! — вспыхивал я. — Они сражались с волками за наш лагерь. Они защищали нас!..

— Защищали, но как? Легко быть сожранным волками. Надо их одолеть — вот в чем долг воина!

Отец, как обычно, решал наш спор. Он признавал каждого из нас правым, но при этом прибавлял, что безрассудный задира достоин такого же презрения, как и трусливый плут. Зато тот, кто умеет сочетать отвагу с осмотрительностью, становится хорошим воином.

— Псам, которые погибли, — заключал отец, — нельзя отказать в смелости, но с уверенностью можно сказать, что они вели себя неразумно.

— Разве воин, который погиб в битве, неразумен? — настаивал я.

На это отец уже менее уверенно отвечал, что смерть может настигнуть каждого воина, даже рассудительного, а сама рассудительность является только хорошим щитом в бою.

Я мысленно возвращался к своему Пононке. «Неужели и Пононка может погибнуть?»— думал я с тревогой.

Пононка всегда спал вместе со мной, но теперь он уходил из вигвама. Назойливость волков злила его, и пес каждую ночь рвался в бой. Только к утру Пононка возвращался ко мне, сильно помятый. Иногда я замечал на нем кровоточащие раны.

— Не бойся за него, — успокаивал меня отец. — Пононка — настоящий воин, хотя ему иногда и не хватает осмотрительности. В нем много волчьей крови. Он не полезет туда, куда не надо.

Но все это не могло меня успокоить. Мой добрый брат Сильный Голос несколько ночей дежурил возле вигвама с луком в руках. Из этого лука он прошлым летом убил бизона, а теперь собирался подстрелить волка. Несколько раз он замечал подозрительные тени, но не решался пустить стрелу, боясь подстрелить вместо волка собаку. А тем временем нас стали интересовать другие, более важные события. Волки отошли на задний план.

Наши разведчики напали на свежие следы диких лошадей. Животные двигались где-то впереди нас. Еще до того как мы их заметили, мустанги обнаружили наш лагерь: дважды они описывали большой круг и подходили к нам с тыла. Все это мы прочли по следам. Только на пятый день такой игры в кошки-мышки мы увидели самый табун. Он был великолепен: около пятисот лошадей паслись на склоне небольшой горы. Мы издали различали горячих скакунов — их резвые, пружинистые прыжки скорее напоминали оленей, чем лошадей. Мы пожирали мустангов глазами, но понимали, что достаточно какого-нибудь неосторожного движения, и всполошившийся табун умчится, как вихрь, и исчезнет далеко за горизонтом.

Немного в стороне от сбившихся в кучу лошадей щипал траву прекрасный, сизо-стальной масти жеребец. Время от времени он обегал табун. Мы сразу поняли, что это вожак. Наши охотники больше всего следили за ним: от него зависело поведение всего табуна.

Ловцы, не теряя времени, приступили к выполнению хорошо задуманного плана. В своих действиях наши охотники исходили из глубокого знания повадок диких лошадей и решили сначала разными уловками приучить пугливых животных к виду людей. Хитрость здесь сочеталась с терпением. Наша группа продолжала двигаться в прежнем направлении, на виду у мустангов. Только несколько ловцов, тоже совершенно открыто, повернули в сторону табуна. Одни сидели на конях, другие шли пешие. Их целью было привлечь к себе внимание диких лошадей.

Уже с дальнего расстояния охотники начали покрикивать ласковым голосом:

— Го-го! Го-го!

Сизый жеребец заржал. Все мустанги подняли головы и застыли на месте. Ноздри их раздувались, горящие глаза впились в приближающуюся группу людей. Табун не дрогнул и несколько минут не двигался. Потом вожак рванулся с места и помчался навстречу приближающимся ловцам. Воинственно фыркая, он, видимо, хотел отпугнуть дерзких незнакомцев.

Весь табун бросился за вожаком. На наших охотников несся, если можно так сказать, сплошной поток разъяренных лошадей. Среди оглушающего топота слышалось бешеное фырканье животных. Крепкие ноги злобно били о землю. Но, не домчавшись до ловцов, мустанги вдруг остановились как вкопанные и потонули в облаке пыли. Они некоторое время приглядывались и принюхивались к людям, потом повернули и стали не спеша отходить. Скоро табун исчез за ближайшим взгорьем.

На месте остался только сизо-стальной жеребец. Он словно бросал охотникам вызов на бой. С неудержимой яростью вожак мотал головой, вставал на дыбы, потом внезапно отталкивался от земли всеми четырьмя ногами или начинал вертеться, как собака, вздумавшая поймать собственный хвост. Проделав все это, жеребец высоко задрал морду, поставил трубой серебристый хвост и так застыл, выражая полное презрение к охотникам. Его бешеные, горящие глаза словно метали молнии. Так показывал он врагам свою отвагу и силу. Наконец мустанг повернулся и рысью пошел к табуну. Ступал он легко, словно летел по ветру.

— Ах, Понокамита![7] — кричали наши ловцы. — Ты храбрый воин. Погоди, скоро на твоей спине мы помчимся против кроу!

Пять дней наши ловцы терпеливо преследовали мустангов. Медленно продвигаясь вперед, воины рассчитывали на то, что любопытство заставит животных возвратиться к нам. Так и было: они возвращались несколько раз. А когда дикие лошади выказывали намерение покинуть нас надолго, наши всадники догоняли мустангов и снова начинали поддразнивать их.

Ловцы добились своего. С каждым днем мустанги становились все менее пугливыми. К концу преследования наши охотники могли уже громко перекликаться и даже танцевать вблизи табуна — мустанги продолжали спокойно щипать траву. Лишь когда охотники приближались на расстояние менее ста шагов, табун медленно отходил, уступая место людям. Животные убеждались, что двуногие существа не опасны; правда, они производят много шума, но не причиняют никакого вреда.

Ничто так не пугало мустангов, как тихий и невидимый враг. Они чутьем понимали, какая опасность грозила им от залегшего в кустах ягуара, подкрадывающегося волка или медведя. Поэтому даже легкий шорох мыши в траве мог вызвать дикий переполох и бегство всего табуна. Зато мустанги не обращали никакого внимания на мчащееся стадо бизонов, даже на грохот поезда в прерии. Они видели, откуда шли эти звуки, и умели защититься от явного противника. Поэтому они сравнительно быстро привыкли к шумным охотникам. Существа, так открыто держащие себя, не могли, в представлении мустангов, иметь злые намерения. Человеческого же коварства и хитрости табун не знал.

Вся наша группа лихорадочно готовилась к заключительной облаве и напоминала сейчас настоящий военный лагерь. Несколько охотников вместе с женщинами еще три — четыре дня назад уехали далеко вперед и где-то в прерии строили загоны и западни. Остальные охотники осторожно подгоняли табун, направляя его туда же. Нужно было много сметки и расчетливости, чтобы пугливые животные в самый последний момент не сорвали наш план. В качестве естественной ловушки было выбрано не очень широкое ущелье с крутыми, скалистыми откосами. В самой узкой части ущелья было поставлено заграждение из срубленных деревьев и камней, у входа же — сооружены засеки, образующие некое подобие огромной лежачей воронки. Через эту широкую горловину мы рассчитывали загнать табун в ущелье. Чтобы мустанги слишком рано не обнаружили засаду, все ограждения были покрыты свежими ветками растущих поблизости елок.

На десятую ночь все было готово. Табун удалось подогнать к самой западне.

Никто не ложился спать в эту ночь. Вскоре после захода солнца половина наших воинов отправились из лагеря, чтобы заблаговременно занять места вдоль ущелья. Всю ночь мы слышали вой волков, гуканье сов и плаксивые стоны пум — это перекликались наши охотники. Облава требовала самого точного распорядка и полной согласованности действий всех участников: даже пустяковый недосмотр мог сорвать весь задуманный план. Все принимали участие в облаве. После полуночи даже нас, детей, вывели из лагеря.

Сильный Голос не хотел идти вместе с ребятами; он заупрямился и требовал, чтобы его отправили со взрослыми, где будет происходить самое важное. За последние дни брат участвовал в серьезном деле — постепенном приручении мустангов — даже отличился в нем. В конце концов ему позволили идти с отцом в отряд загонщиков, которые должны были направить табун в приготовленную ловушку.

Мальчишки пошли вместе с женщинами и разместились у входа в западню, около засек. Нам велели соблюдать полную тишину, запретили даже шептаться.

Ничем не нарушаемое спокойствие царило вокруг. В темноте впереди маячили очертания ущелья, в которое надо было загнать мустангов, а сзади расстилались прерии — там, где-то невдалеке, отдыхал табун, ничего не подозревавший о своей судьбе. Волчий вой и гуканье сов — перекличка наших разведчиков — давно прекратились. Охотники заняли назначенные места и выжидали рассвета. Как и всегда ранней весной, стоял пронизывающий холод. Скорчившись на земле, мы дрожали — не столько от холода, сколько от возбуждения.

Светлая полоска, появившаяся на восточном краю небосклона, еще больше усилила наше волнение. Начинался рассвет решающего дня. Мы напрягали слух. Где-то неподалеку проснулась степная птичка, сонно щебетнула раз, другой и снова смолкла. И вдруг… что это? Еще какая-то птица?..

— Го… гооо! — тихонько доносилось издали, словно дуновение ласкового ветерка.

— Го… гооо! — через минуту снова пронесся звук, приглушенный, но уже более явственный.

Мы узнали голоса наших загонщиков, осторожно будивших табун. Там были отец и Сильный Голос.

Небо на востоке посветлело, ближайшие кусты стали выступать из темноты. Внезапно мы услышали совсем другие звуки. Сначала это был только шорох. Он быстро приближался, потом явственно послышался глухой топот. Мустанги бежали прямо на нас. Сразу с обеих сторон раздался волчий вой: это притаившиеся охотники подавали друг другу сигналы — гнать табун в нужном направлении. Среди всего этого шума мы уже различали тревожное ржанье кобыл, беспокоившихся о судьбе своих жеребят.

Все более гулко гудела земля под ударами сотен копыт. Табун несся, как лавина, лошади ржали от страха, и громче других звучал трубный голос, напоминавший не то рычанье льва, не то рев разъяренного быка. Это выказывал свое бешенство огромный серый жеребец, вожак табуна.

Мы увидели его. Он несся во главе табуна, опередив других лошадей на сотню шагов. Это было воплощение злобы и силы. Он яростно поворачивал голову то вправо, то влево, высматривая врага. Когда он промчался мимо нас, мы вскочили на завал и принялись кричать что было сил и махать руками Такие же крики подгоняли табун сзади. Мустанги, ошалевшие от невообразимого шума, в диком ослеплении мчались прямо в ловушку. Гладкие спины коней проносились мимо нас, как бурная река в половодье.

Вдруг жеребец врылся копытами в землю и замер. Видно, он почуял впереди что-то опасное. Вожак пытался остановить и табун, но это было уже не в его силах В первый раз лошади оказались непослушными его воле Неудержимый разгон табуна гнал серого жеребца вперед…

В вожака словно вселился бес. Должно быть, никогда еще этот могучий дикарь не испытывал такого позора и унижения Он сделал безумный скачок вверх и пронзительно заржал Ярость душила его. Он не ржал — он проклинал. Он поносил табун, землю — весь белый свет.. Он был готов вступить в драку со всем табуном и неистово грыз соседей. Адский визг взбесившихся лошадей раздавался вокруг него. Он так и не смог сдержать охваченный ужасом табун. Уступая напору, жеребец взвился на дыбы и помчался вперед, в самую пасть ловушки…

Никогда еще я не видел стольких лошадей в одном плотно сбившемся табуне Мустанги все мчались и мчались. В самом конце его прыгали жеребята, в суматохе потерявшие своих матерей Когда последние мустанги прошли в ущелье, мы все бросились за ними и завалили деревьями вход. Мустанги были в западне. Люди одержали победу над стихией! Мы не помнили себя от радости… Всходило солнце.

Охотники хотели было сразу поймать серого жеребца с помощью лассо, но тут-то и проявилась его неописуемая ярость. Конь не только защищался — он нападал сам! Вожак тяжело поранил четырех воинов и затоптал бы их насмерть, если бы товарищи не бросились им на выручку.

— Понокомита акаи макапе! (Это очень злой конь!) — кричали охотники

И в самом деле, серый вожак представлял собою редкое явление даже среди диких мустангов, это был настоящий убийца. Жеребец молниеносно наносил удары копытом, кусался, как дьявол, и способен был загрызть противника насмерть Отогнав охотников, он тут же в беспамятстве ринулся на двух молодых жеребцов и зубами мгновенно разорвал им глотки.

Наученные горьким опытом, охотники держались настороже. Взобравшись на завал, они старались сверху накинуть лассо на страшного жеребца. Это были мастера лассо, но и на этот раз им не удалось справиться с ним. Серая бестия обладала сатанинской хитростью и ловкостью.

Жеребец не спускал глаз с летящего на него лассо. Когда оно уже должно было обвить его шею, он в последний миг с проворством куницы отскакивал в сторону, и ремень падал на землю. На этого дикаря не было управы. Он ждал, широко расставив ноги, и, казалось, издевался над охотниками. Никто, даже самые старые воины нашей группы, не видел подобного зверя.

Чтобы добраться до табуна, необходимо было отделить осатаневшего вожака от остальных лошадей. Это удалось только при помощи зажженных факелов. Жеребца загнали в угол и там заперли в наскоро построенном малом загоне. После того как он был изолирован, наши охотники принялись накидывать лассо на лучших лошадей. До вечера из табуна отобрали около двухсот голов, а остальных отпустили на волю.

Так мы добыли лучших скакунов на всем северо-западе и стали самой богатой группой племени черноногих.

На следующий день началась кропотливая и трудная работа по приручению мустангов. Четверо охотников держали коня на ремнях, охватывающих его шею, а пятый накидывал на него узду. Но прежде надо было успокоить мустанга так называемым «конским языком»— глухим бормотаньем, производившим на животное удивительно успокаивающее действие. Потом по целым дням перед глазами мустанга махали одеялом, прикасались рукой к его ноздрям и другим частям головы. После того как конь был взнуздан, приступали к постепенному оглаживанию всего корпуса и, наконец, клали на спину одеяло. И вот наступал апофеоз подчас многонедельной работы: на коня можно было садиться верхом. Начиналась дрессировка, и после нескольких недель приручения дикое животное превращалось в то чуткое и послушное орудие человека, каким был скакун в руках индейца прерий.

Между тем содержавшийся в малом загоне жеребец все еще не давался в руки людям: набросить на него лассо было невозможно. Решили попытаться приучать его день за днем к присутствию хлопотавших поблизости людей.

Ночью произошло то, чего никто не ожидал: жеребец сбежал. Он вскарабкался на завал, перелез через него, а второе заграждение развалил грудью, со всего разгона бросаясь на препятствие. Он умчался на восток.

Когда через некоторое время мы свернули лагерь и ушли с этого счастливого для нас плоскогорья, направляясь к прериям, то в первые дни мы шли по следам бешеного жеребца. По дороге мы нашли семь павших лошадей — это были жеребцы и матки, убитые вожаком. Опытные воины говорили, что жеребец взбесился в тот момент, когда потерял власть над табуном. Он превратился в беспощадного убийцу себе подобных; он сеял вокруг себя смерть.

Несколько лет жеребец скитался по прериям Монтаны и Альберты. Никто не видел его днем. За ночь он пробегал огромные пространства, неожиданно появляясь то тут, то там, и всегда со злобными намерениями. В лунные ночи его часто видели на взгорьях вблизи индейских лагерей и ферм поселенцев. С развевающейся гривой он стоял над долиной, как памятник, — великолепный в своей ярости легендарный властитель прерий. Индейцы прозвали его Шункатанка-Вакан — «конь-призрак»…

ТУЧИ НАД ПРЕРИЯМИ

В ту весну наша группа возвращалась в свои любимые прерии. Мы были довольны жизнью как никогда. Кроме мустангов, за время зимней охоты мы добыли немалое количество шкурок пушного зверя. Спешить было некуда, поэтому по пути мы охотились в Скалистых горах на оленей. Посчастливилось нам убить и нескольких медведей-гризли. Пищи было вдоволь. То тут, то там встречались индейцы, и молва о наших успехах широкой волной катилась впереди нас по горам и прериям. Пышные, красивые весенние цветы покрывали долины. Солнце и цветы — употребляя старинное индейское присловье — были и в наших сердцах.

В горах Южной Альберты, уже неподалеку от родных мест, мы неожиданно встретились с отрядом белых людей. Их было около двадцати. Они принадлежали к королевской конной полиции, известной во всей западной и северной Канаде под именем Royal Mounted. Их ярко-красные мундиры были так красивы, что мы, дети, не могли оторвать от них глаз. Во главе отряда ехал человек в обычном костюме белого охотника, а рядом с ним, к нашему изумлению, мы увидели двух индейцев племени черноногих из северной группы сиксиков. Как оказалось, этот человек в гражданском костюме был посланцем канадского правительства. Он выехал в горы специально для встречи с нами. Двое из Черных Стоп, оба старейшины, служили ему переводчиками.

Встреча была торжественной. Агент канадского правительства велел нам остановиться и пригласил нашего вождя к своему костру выкурить «трубку мира»и побеседовать. Прежде чем отправиться к агенту, Шествующая Душа коротко посовещался с нашими старейшинами. Присутствие двух воинов сиксиков в отряде белых объяснило нам, чего нужно канадцам; оба индейских старейшины были известны как перебежчики, перешедшие на службу к белому человеку. Мы знали, что последует: нам предложат полностью подчиниться власти и воле белых пришельцев. Мы теперь были богаты конями, шкурами, продовольствием; нам и в голову не могло прийти отрекаться от свободы.

Шествующая Душа поручил людям держать оружие наготове, а сам в сопровождении шамана Кинасы и нескольких выдающихся воинов отправился к представителю канадского правительства.

Едва наши уселись возле костра и выкурили «трубку мира», как один из сиксиков от своего имени и от имени канадского агента поздравил нас со счастливой охотой, о которой все уже знали. Вслед за тем он спросил, дошли ли до нашего слуха вести о великих переменах, которые в последние месяцы произошли в прериях и происходят каждый день.

После минутного молчания Шествующая Душа ответил со всей серьезностью:

— Знаем об этих переменах: солнце с каждым днем греет все сильнее и трава растет все лучше.

— Это насмешка, — заявил канадец, — свидетельствующая о том, что храбрый вождь не понимает того, что происходит в прериях. Прерии заполняются белыми поселенцами.

— Много лет посланцы правительства повторяют нам то же самое! — возразил Шествующая Душа.

— Но на этот раз дело обстоит совсем иначе, — настаивал агент. — Вы должны верить моим словам. Люди в восточных городах нашей страны узнали о том, что в западных прериях есть урожайная земля, и начали великий поход в эти края. Время вашей охоты кончилось!

Наши старейшины слушали эти слова со сдержанным недоверием.

— Все племена, — продолжал канадец, — на юг и на восток от вас заключили договор с правительствами Соединенных Штатов и Канады и находятся теперь в резервациях, где им очень хорошо. Многие группы черноногих тоже согласились отказаться от кочевой жизни. Следуйте их примеру!

Агент разложил на земле пачки долларовых бумажек; они похожи были на разноцветный ковер. Веял легкий ветерок, и на бумажки пришлось положить комья земли, чтобы они не разлетелись.

— Вот первый наш взнос долларами. Если вы подпишете договор и уступите правительству ваши земли, вы каждый год будете получать такую же сумму…

— Зачем ты прикрыл свои деньги землей? — насмешливо спросил Шествующая Душа. — Разве они такие ненадежные? Или они разлетаются, как сороки?

— Сиу, — как бы не заметив насмешки, продолжал агент, — называют эти бумажные банкноты «маса ска», что значит «белый металл», ибо каждый такой билет можно обменять на звонкие серебряные монеты. На них легко приобрести все, что имеет для продажи белый человек. Эти деньги — большая ценность и сила.

Наш вождь взял в руки один из долларов. На нем была изображена голова человека.

— Стики кики насы! — удивленно воскликнул он, обращаясь к своим спутникам.

Слова эти на нашем языке означали: «лысая голова». С того дня у черноногих пошел обычай называть канадские доллары «лысой головой».

— Это великая ценность и сила! — явно теряя терпение, воскликнул агент.

Шествующая Душа взял комок глины, размял, сделал из нее шарик и положил в огонь. Шарик накалился, но не треснул. Тогда вождь обратился к агенту:

— А теперь дай мне горсть твоих долларов. Мы положим их рядом с этим глиняным шариком. Что скорее поддастся огню, то будем считать менее ценным.

Агент отрицательно покачал головой:

— Мои доллары сгорят скорее: они из бумаги. Но это ничего не доказывает, вождь…

— Тогда сделаем иначе, — согласился Шествующая Душа.

Он вынул из-за пояса кожаный мешочек, наполненный сухим песком, и протянул его канадцу:

— Высыпь песок на свою ладонь, считай зерна. А мне дай свои доллары, я тоже буду их считать. То, что можно скорее сосчитать, — в том меньшая ценность.

Агент заглянул в мешочек и тут же вернул его вождю:

— Ты все забавляешься, шутишь! Я не сосчитал бы этих песчинок и до конца жизни. Понятно, что ты скорее сосчитаешь мои доллары.

— Значит, наша земля имеет большую ценность, чем ваши доллары, — заявил Шествующая Душа. — Земля наша будет существовать вечно. Неисчислимые поколения людей многие зимы живут на ней, издавна водятся на ней звери и другие полезные животные. Мы не можем продать вам ни земли, ни животных. Великий Дух создал для нас эти края. Легко сосчитать ваши доллары или обратить их в пепел, но только Великий Дух может пересчитать зерна песка и стебли трав в наших прериях…

Агент встретил отказ сдержанно, скрывая гнев. Должно быть, он не хотел окончательно сжигать за собой мосты. И он произнес спокойным, даже доброжелательным тоном:

— Меня прислала сюда Великая Белая Мать, властвующая над этой огромной страной, простирающейся от Кеватину, Страны Северного Ветра, через Кисисаскачеван, Быструю реку, до самого Западного моря. Великая Белая Мать желает, чтобы вы заключили с нами договор и жили в мире, под нашей опекой. Вы никогда не придете к согласию с «голубыми мундирами»— американцами. Поэтому, если они вас будут преследовать, с полным доверием приходите к нам. Всегда смотрите на север и знайте, что здесь страна ваших друзей, «красных мундиров». Вам будет хорошо у нас среди ваших братьев, северных сиксиков.

На прощанье канадец окинул наших старейшин пронизывающим взглядом и, погрозив пальцем, сказал:

— Помните, что прерии теперь уже не те, какими вы их покинули прошлой осенью. В прерии прибыло много фермеров с востока и поселилось там. Их нельзя обижать! Их жизнь и имущество находятся под особой защитой «красных мундиров». Кто провинится перед фермерами, того Royal Mounted будет преследовать хотя бы до самого моря.

— Значит, по твоим словам, белые люди осели на наших землях?

— Да, отчасти это так.

— По какому же праву? Ведь некогда канадское правительство подписало с нами торжественный договор и признало за нами вечные права на эти охотничьи угодья.

— Правильно. Но правительство наше бессильно против стихийного движения фермеров, едущих в прерии. То, что происходит сейчас, делается без его согласия.

— Значит, белые фермеры отбирают у нас земли без согласия правительства?

— Да…

— Так почему тогда «красные мундиры» не прогонят этих нарушителей закона? Почему, наоборот, они берут их под свою защиту? Ты говоришь, что нас, исконных хозяев этой земли, будут преследовать За что? За то, что мы хотим защитить нашу собственность от тех, кто беззаконно отбирает ее у нас? Это ли ты имеешь в виду?

Агент не знал, как ответить на такой прямой вопрос. Он пожал плечами.

— Именно потому я и приехал сюда, — сказал он. — Если бы вы согласились продать ваши земли…

— Об этом не может быть и речи!

Весь следующий день после встречи с канадцами мы продолжали путь к родным местам и скоро вышли из полосы Скалистых гор. Лесистые предгорья, поднимавшиеся вокруг нас, были уже границей наших охотничьих владений, признанных другими племенами. Еще один день похода — и мы приблизились к прелестным долинам, которые были сердцем нашей отчизны. В одной из этих долин мы ежегодно, в течение многих лет, разбивали свои зимние лагери, укрываясь на несколько месяцев от сильных морозов.

Это были несказанно прекрасные места. Прекрасные в нашем, индейском, понимании этого слова — они изобиловали пищей. Тут вдоволь было пушного зверя в лесных чащах, рыбы в озерах. Мы нередко в шутку говорили, что Край Вечной Охоты, куда мы отправимся после смерти, вряд ли будет прекраснее. Мы не видели в этом преувеличения — пышная красота природы радовала здесь взор и сердце.

Разговор с канадским агентом вызвал в нашем лагере понятное беспокойство. Было решено поскорее пройти места наших зимних стоянок и в южных прериях отыскать другие группы черноногих, чтобы разузнать от них подробнее, как обстоит дело.

Мы еще не успели покинуть предгорья, как тревожные признаки надвигающейся беды остановили наше движение: мы обнаружили следы белых людей, но не тех, с которыми мы расстались два дня назад. Их было, по-видимому, много; они расположились лагерем где-то невдалеке отсюда. Они даже не старались скрываться, и наши разведчики без труда выследили их лагерь.

Мы были потрясены. Самые худшие предчувствия сбывались. В широкой долине, невдалеке от места нашего зимнего лагеря, уже расположилось более двух десятков белых поселенцев, и, видимо, навсегда. Это можно было заметить по некоторым признакам: они приехали с семьями, привезли с собой имущество, поставили уже первые дома из грубо отесанных бревен, а в коралях держали скот и лошадей.

Численный перевес был на нашей стороне, и мы не боялись этой встречи. В каком-нибудь километре от домов поселенцев мы стали лагерем на холме, удобном для обороны. Вождь Шествующая Душа и мой дядя Раскатистый Гром немедленно направились в сторону поселка.

Поселенцы, встревоженные нашим появлением, подняли тревогу. Все мужчины с оружием в руках заперлись в самом просторном доме, напоминавшем небольшую крепость. Построенный немного в стороне, на возвышенности, он господствовал над всей долиной

— Хэлло! Хэлло! — крикнул наш вождь, еще не дойдя до дома

Только после неоднократных окликов из дома вышли и стали приближаться к нам двое мужчин. В руках у них были ружья, но Шествующая Душа и Раскатистый Гром издали показали им знаками, что они безоружны.

— Но армс! Но армс! (Без оружия! Без оружия!) — громко крикнул Раскатистый Гром.

Двое поселенцев после некоторого раздумья оставили ружья возле дома и подошли к нашим. Один был человек средних лет, обросший темной бородой, другой помоложе. Оба выглядели людьми грубыми, неотесанными и самонадеянными; они свысока смотрели на двух индейцев.

— Ну, чего надо? — грубо спросил бородатый поселенец, презрительно кривя губы.

— Это мы должны спросить, чего вам здесь надо! — твердо ответил Шествующая Душа.

— Ты, наверно, слепой, если не видишь… — и поселенец широко обвел вокруг рукой.

— Вижу, — отозвался вождь, — вижу, что вы распоряжаетесь здесь, словно эта долина принадлежит вам.

— Она нам и принадлежит, краснокожий брат!

— По какому праву?

— По этому!

Бородач поднес сжатый кулак к самому лицу вождя, полагая, что испугает его этим. Но на лице Шествующей Души не дрогнул ни один мускул.

— Когда приходит цивилизация белого человека, — высокомерно сказал поселенец, — ей должны уступать дорогу дикие звери, гремучие змеи и индейцы! Заруби это себе на носу!

— На твой кулак найдутся другие кулаки. Мы хорошо вооружены. И земля эта принадлежит нам с незапамятных времен.

— А у нас есть новенькие двадцатизарядные винтовки Мы сплоченная группа пионеров. Я прибыл с юга, из Колорадо и уложил там не одного краснокожего!

— Ты громко кричишь и строишь из себя смельчака но приходишь на наши земли как трусливый грабитель.

— Врешь!. Это уже не ваша земля! Эту землю у вас купило канадское правительство.

— Еще не купило, нет!.. Три дня назад агент канадского правительства уговаривал нас, чтобы мы продали ему наши владения. Если он так добивался этого, значит, земля эта все еще наша. Понимаешь ты это?

— Он, наверно, сумасшедший, твой агент!

— Агент сказал еще больше. Сказал, что вы вторгаетесь в прерии незаконно, без согласия правительства… по праву кулака, который ты только что показал.

— Агент лжет.

— А ты разве не лжешь?

На этом переговоры закончились, и наши посланцы вернулись в лагерь.

Созванное немедленно совещание всех воинов протекало очень бурно. Многие молодые и горячие головы предлагали, не теряя времени, ударить по наглым захватчикам и уничтожить их поселок. «Канадское правительство, — говорили они, — должно уважать свои прежние договоры, и оно станет на сторону индейцев». Опытные же воины были иного мнения и советовали сначала обсудить дело с другими группами черноногих, а уж затем идти в поход против поселенцев. Эти рассудительные люди оказались в большинстве, и их мнение взяло верх.

Наша группа отошла более чем на десять километров и разбила лагерь в небольшой, хорошо укрытой долине. Наши постарались не оставлять за собой следов, чтобы поселенцы не знали, где находится наш лагерь. Несколько посланцев поехали от нас к другим группам племени. Они должны были спросить совета, как нам быть, и потребовать от сородичей помощи.

В то же время наши разведчики стали зорко следить за поселком. Трудно было сдерживать наших молодых воинов — они рвались в бой. В те дни нашим старейшинам немало хлопот причинила излишняя горячность молодежи, но все-таки привычка повиноваться старшим победила. Некоторые из молодых отправлялись на холмы вблизи поселка и, показываясь издалека с оружием в руках, лишь беспокоили поселенцев.

Появление белых захватчиков в этой прекрасной местности обрушилось на нас, как тяжелый удар. Долины эти мы с давних времен считали своим священным достоянием. Они олицетворяли для нас все самое дорогое и родное. Здесь мы находили приют в суровые зимы, здесь отбивались от враждебных племен. И вот грубые и наглые захватчики лишили нас мира и покоя, они топчут своими сапогами чудесные наши луга. Они не только отнимают у нас земли, но и грозят истребить нас наравне с дикими зверями…

Через несколько дней начали приходить вести от других групп нашего племени. Вести были неблагоприятные, прямо-таки гнетущие: во многих местах происходило то же самое, что и у нас. Белые поселенцы появились и там и, никого не спрашивая, строили поселки в самых плодородных долинах. Выступать против них с оружием в руках при этих условиях было бы безумием, самоубийством… Все вожди групп призывали нас быть рассудительными, тем более что наш влиятельный вождь Ниокскатос уже начал переговоры с представителями канадского правительства.

Нашествие фермеров на прерии Альберты делало для нас бессмысленным дальнейший переход на север. Мы решили идти на юг, в Монтану, оставив в покое поселок белых в нашей долине.

В последние дни поселенцы дали нам понять, что хотят пойти с нами на мировую. Столкнувшись лицом к лицу с отрядом наших охотников, они сообщили, что хотели бы еще раз переговорить с нашим вождем. Шествующая Душа согласился.

Встреча состоялась на том же самом месте, что и в первый раз. Но теперь пришли сразу несколько поселенцев. От их имени говорил другой человек, такой же бородатый. С первых же слов он старался произвести на нас выгодное впечатление.

— Прерии обширны, — сказал он, — в них достаточно места для вас и для нас. Мы пришли сюда, получив заверение правительства, что оно полностью уплатило вам за эти земли. Мы хотим жить с вами в дружбе и согласии. В доказательство этого мы готовы заплатить вам щедрую цену за земли, которые лежат вокруг нашего поселка.

— Нет такой цены! — ответил вождь.

— Это неверно: каждая вещь имеет свою цену, — живо возразил поселенец. — Мы охотно уступим вам то, что считаем самым ценным: наш живой инвентарь. Дадим вам пять штук наших коров за землю, которую можно объехать рысью за один летний день от восхода до заката солнца.

Это была до смешного низкая цена за такое огромное количество земли. В словах поселенца звучали наглость и скрытое издевательство.

— Нет! — ответил Шествующая Душа, собираясь уходить.

— Подумай хорошенько, вождь! Пользуйся случаем, пока мы хотим решить дело добром. Плохо вам будет, когда мы потеряем терпение!.. Скот, который мы вам предлагаем, будет стоять вон в том корале, в долине, в стороне от поселка. Вы можете в любую минуту забрать его оттуда, разумеется выдав соответствующую расписку, что мы законно купили у вас эту землю.

Поселенцы хотели «законно» получить от нас за бесценок огромную территорию, равную большому уезду в европейском государстве. Видимо, они уже заранее решили начать торговлю землей, предвидя новый наплыв пришельцев с востока.

— Нет! — повторил вождь, и это было его последним словом.

В этой местности мы прожили еще несколько дней, не слишком стараясь скрываться от жителей нового поселка. Как и обещал их посредник, они вывели пять коров и поставили их в небольшой кораль возле речки. Некоторые воины из любопытства пошли туда, чтобы вблизи поглядеть на «наших коров». Вернувшись, они отплевывались: от коров воняло навозом.

Старший брат Сильный Голос незаметно подал мне знак. Я вышел за ним из вигвама.

— Пойдешь со мной? — спросил брат, когда мы остались одни.

— Куда?

— К коровам, в долину.

— Пойду!

Родители категорически запретили ребятам разгуливать без присмотра вблизи поселка. Белым чужеземцам нельзя было доверять. Для вида мы с братом сначала пошли совсем в другом направлении, потом, за холмами, сделали круг и очутились возле кораля в самую удобную минуту: никого из наших не было видно в долине. Мы остановились в нескольких шагах от животных с подветренной стороны. Душный, сладковатый запах навоза вызывал тошноту, и мы перебежали на другую сторону.

В корале стояли две коровы, два вола и бык. Все они были какие-то вялые, видимо больные. Это можно было понять по их худобе и понуренным головам. Даже и тут поселенцы хотели обмануть нас!.. Только бык проявлял еще какие-то признаки жизни: увидев людей, он замычал раз, потом второй…

— Не любит нас! — засмеялся Сильный Голос.

— Мы его тоже! — бодрился я.

С нами были луки — у брата побольше, у меня поменьше.

— Может быть, всадить стрелу в эту вонючую тушу? — вопросительно посмотрел на меня брат.

— Ой, не надо! — испугался я. — Не убивай его!

— Да я и не думаю убивать! Просто одну стрелку в зад, а? Как ты думаешь, подскочит бык или нет?

Я не знал, что ответить. Нас мучило любопытство. Все сильнее становилось искушение, и долго устоять против него мы не смогли. Было решено пустить одну стрелу, но из моего, маленького лука. Такая стрела не причинит быку большого вреда, но мы полюбуемся всласть на то, как он себя поведет.

Брат спустил стрелу; она попала быку в бедро, войдя в тело на длину моего пальца. К нашему изумлению, бык подскочил и громко взревел. Он отчаянно старался ухватить стрелу губами.

Это зрелище доставило нам большое удовлетворение, нас охватил ребячий восторг. Мы почувствовали себя благородными мстителями за все понесенные обиды. Бык олицетворял в наших глазах жадных поселенцев. Ребята проявляли недовольство взрослыми за то, что они пошли на попятный, и стрела в бедре быка как бы восстанавливала нашу честь. С победной песней на устах возвращались мы в лагерь, но решили пока ничего никому не говорить.

На следующее утро, с рассветом, наша группа выступила в поход на юг. Волнистые прерии и тихие долины Монтаны казались нам раем по сравнению с севером Канады, где мы столкнулись с многими бедами.

Нашим охотникам повезло: они встретили стадо антилоп. Нескольких животных удалось подстрелить. Хорошее начало пробудило надежду и прибавило нам бодрости. Был конец весны, погода нам благоприятствовала. Мир, наполненный солнечным теплом, казалось, снова начал улыбаться нам.

На расстоянии примерно двух дней пути от берегов Миссури мы заметили на горизонте облака пыли. Они приближались с востока.

— Бизоны! — крикнул кто-то, не в силах скрыть радость.

Но уже через минуту выяснилось, что это не бизоны, а длинная вереница повозок. Из восточных штатов в прерии тянулись поселенцы. Они ехали нам навстречу. Мы остановились на холме, чтобы пропустить их мимо себя… Значит, и тут, в Монтане, происходит то же самое, что и на севере: все больше белых людей вторгается в наши прерии!

Медленно тянулось несколько десятков фургонов. В каждой запряжке шло от шести до полутора десятков волов. Вокруг повозок гарцевало множество всадников. Увидев нас, они насторожились, но продолжали двигаться вперед, не сворачивая с намеченного направления. Колонна лишь приняла боевой порядок, люди держали оружие наготове. Проходили они мимо нас на расстоянии неполных трехсот шагов. Мы стояли неподвижно, словно каменные изваяния, в полном молчании. Поселенцы тоже ехали молча, но по их напряженным лицам мы видели — они ждут, что предпримем мы. Скрип колес нарушал тишину — впервые в этих местах.

Несколько всадников ехали за последними фургонами.

— Хау! — послышался приглушенный возглас нашего вождя. — Тот, третий всадник от конца! Видите его?

— Рукстон! — изумленно прошептал мой отец.

— Рукстон!.. Рукстон!.. — пронеслось по нашей группе, как грозный рокот бури.

Но ни одним движением не выдали мы впечатления, которое произвело на нас появление в прериях этого зловещего человека.

Повозки прошли. Шествующая Душа хотел убедиться, точно ли это Рукстон. Он послал за фургонами опытного воина, у которого было острое зрение и который хорошо знал американца. Воин поехал вслед за последней группой поселенцев, но скоро вернулся.

— Рукстон! — подтвердил разведчик.

ДВЕ НОЧИ

Появление в прериях Рукстона, этого грабителя, укравшего наших коней, не сулило ничего хорошего. Мы решили быть еще осторожнее. Владея большим числом мустангов, мы умножили свою славу и богатство, но — увы! — это принесло нам и новые заботы: надо было охранять табун. Для верности Шествующая Душа отправил вслед за повозками поселенцев еще двух разведчиков. Его интересовало, куда направляется эта колонна и что замышляет Рукстон?

Под вечер следующего дня вернулся один из разведчиков. Он привез сообщение, что прошлой ночью Рукстон и трое других белых отделились от колонны и повернули обратно — видимо, к тому месту, где они встретились с нами. Поселенцы же направились своим путем — дальше на запад. Разведчики сначала видели следы Рукстона в траве. Потом пошел сильный дождь, и следы исчезли.

Шествующая Душа немедленно разослал в разных направлениях небольшие группы воинов, приказав им тщательно осмотреть местность вокруг нашего лагеря. Правда, утренний дождь смыл все прежние следы, но тем отчетливее должен был выступить на земле после дождя каждый свежий след. Наши патрули подробно выяснили, что происходило в это время: Рукстон действительно подъезжал к нашему лагерю, некоторое время наблюдал за ним издалека, потом вместе с тремя спутниками ускакал на юг. На юге лежал край, где обитало племя кроу. Неужели Рукстон поехал к ним?

Нам нужно было держаться как можно дальше от белых поселенцев и Рукстона. Группа направилась на восток. Несколько недель кочевали мы между Миссури, Молочной рекой и подножием Скалистых гор. Бизонов там совсем не было, другого зверя тоже стало меньше, чем в прежние годы. Коней своих мы берегли как зеницу ока и на ночь выставляли многочисленную охрану.

В этот период нас, ребят, охватило неудержимое желание бродить в одиночку или группами. Эти наши прогулки продолжались порой по нескольку дней. Мы охотились в прериях, стреляя дичь из луков и даже из ружья, которое один из ребят потихоньку взял у своего отца. Питались мясом небольших зверьков и мечтали о великих подвигах.

Однажды мы впятером оказались в нескольких километрах от лагеря. Нам удалось подстрелить несколько степных перепелок, и теперь мы жарили их над костром, который развели в укрытии, за кустами, неподалеку от берега какой-то речушки.

Внезапно на том берегу послышались детские голоса. Язык был индейский, но чужого племени. Схватив оружие, мы поспешили к месту, где речку легко можно было перейти вброд. Ошибки не было: пришельцы направлялись к нам. Весело перекликаясь, они по дороге собирали в кожаные ведра ягоды саскатуна[8]. Ребят было четверо — все примерно нашего возраста.

Как только они перешли на наш берег, мы выскочили из-за кустов и, наведя оружие в упор, грозно закричали:

— Ни с места, койоты! Мы черноногие и сейчас вас убьем!

Результат был ошеломляющим. Пришельцы завопили от страха и, не зная что делать, неожиданно засыпали нас ягодами саскатуна из своих ведер. Этот град, в свою очередь, ошеломил нас, и мы отскочили на несколько шагов. Что делать дальше, никто не знал. Мы смотрели друг на друга разинув рты, словно свалились с луны. И вдруг все одновременно расхохотались. С помощью знаков мы спросили, кто они, какого племени.

— Кроу… — показали пришельцы руками.

— Из какой группы?

— Окоток.

Как тень злого духа, возникли передо мной воспоминания о событиях прошлого года: нападение группы Окоток на лагерь моего дяди Раскатистого Грома, гибель Косматого Орленка…

— Так вы враги? — закричали наши ребята.

— Да… — несмело признались ребята Окоток.

Сильный Голос приступил к переговорам:

— Вы умеете играть?

— Во что?

— В бег наперегонки.

— Ни у кого нет таких быстрых ног, как у нас! — похвалились пришельцы.

— А конные скачки у вас бывают?

— На каждой стоянке.

— А стрельба из лука? — настаивал Сильный Голос.

— Ежедневно.

— А плавать вы любите?

— Ого, еще как!

Это решило всё. Мы пригласили их к костру отведать перепелок. Правда, дичь немножко подгорела, но она и такая пришлась всем по вкусу. Мы быстро забыли о вражде, разделяющей наших отцов. Нам было хорошо с этими ребятами, и мы решили переночевать здесь же вместе с ними.

Сколько было разных рассказов!.. Нас, правда, удивляло, что о многих делах они рассуждали так же, как и мы.

— Разве это не удивительно? — тихонько спросил нас Сильный Голос.

— Удивительно… — ответили мы.

— Как тебя зовут? — спросил брат старшего из ребят группы Окоток.

— Черный Мокасин. А тебя?

— Сильный Голос.

Нам захотелось осмотреть их оружие. Они ответили, что у них только один лук.

— Что-о? Только один лук?.. И вы покидаете лагерь с одним луком?

— Мы вышли собирать ягоды.

Осмотрев их лук, мы убедились, что он неплохой. Один из наших ребят сказал:

— У нас никто не выходит без оружия. Смотрите, у нас есть даже ружье.

— А кто из вас умеет стрелять из ружья?

— Все… — соврали мы, но тут же поправились: — Почти все… Мы — охотники! Ягоды саскатун у нас собирают только девчонки.

— Я тоже собирал… — вырвалось у меня, но старшие товарищи посмотрели на меня укоризненно.

— Малыши у нас тоже собирают, это верно! — сказал кто-то, и я почувствовал, насколько пренебрежительно это было сказано.

Нужно было немедленно вернуть уважение к себе. Я решил рассказать какую-нибудь волнующую историю, чтобы заинтересовать ею ребят из группы Окоток. Я спросил:

— Кто из вас убил бизона?

Оказалось, что никто.

— А мой брат Сильный Голос в прошлом году из своего лука убил бизона!

— Правда? — изумились наши новые знакомые.

— Ну уж, какой там бизон! — скромно махнул рукой Сильный Голос, но видно было, что он очень доволен.

— Бизон был могучий, как медведь-гризли! — уверял я.

— Э-э-э, зачем преувеличивать! Он был не больше черного медведя… — возражал брат. — Я всадил в него всего шесть стрел. А он, — показал на меня брат, — вогнал седьмую стрелу, и тогда бизон перестал биться… Живучим оказался!

— Хау, хау! — не переставали удивляться ребята из группы Окоток.

Они все с большим интересом посматривали на нас. Черный Мокасин сокрушался:

— Эх, жалко, нет трубки! Мы бы выкурили ее за вечную нашу дружбу!

— Ничего, останемся друзьями и без трубки! — заверил Сильный Голос.

Желая похвастаться, один из ребят группы Окоток сообщил:

— А в нашем лагере есть четверо американцев!

— Мы знаем об этом, — ответил Сильный Голос, делая важную мину. — Это Рукстон и трое из его шайки.

На лицах ребят группы Окоток отразилось нескрываемое удивление. Кто-то из них крикнул:

— От вас ничего не скроется!

— Конечно, — скромно ответил брат. — Рукстон очень плохой человек. Но вы, кроу, любите его.

— Не все! — возразил один из ребят группы Окоток. — Мой отец зол на него.

— Мой тоже! — признался еще один.

Разговор зашел о прошлогоднем нападении Рукстона и кроу на лагерь дяди и о том, как мы угнали у кроу сорок коней. Ребята из группы Окоток были тогда в вигвамах, по которым стреляли наши. Теперь они с явным недоверием приняли наш рассказ о том, что и мы активно участвовали в боевых действиях.

— А помните вы свою загородку, где стояли лошади? — спросили мы.

— Да, помним.

— Ваши лошади были у самой реки, а мы притаились на другом берегу.

— Так близко? И не боялись?

— Не было времени бояться! — с большим достоинством ответил брат. — В этой битве, под градом пуль, закалялись наши сердца.

После таких возвышенных слов Сильного Голоса наступило минутное молчание. Я прервал его:

— А вы, кроу, боялись тогда? Скажите правду.

— Немножко.

Это искреннее признание очень тронуло нас. Мы заявили, что теперь не будет более верных друзей, чем черноногие и кроу. С этим чувством все улеглись спать, прижавшись друг к другу. Рано утром наши новые друзья распростились с нами.

По мере приближения к дому нас начали тревожить сомнения. Совесть мучила каждого. Уже много недель наши отцы ни о чем другом не говорили во время бесед у костра, как об опасности, грозившей нам со стороны кроу. Могли ли мы теперь признаться старшим, что встретили ребят из этой группы и что нам было хорошо с ними? Нет, сто раз нет! Ребячья честь повелевала нам сохранить тайну и любой ценой отстоять нашу дружбу с ребятами из группы Окоток. Уже около вигвамов мы, пятеро, пожали друг другу руки и поклялись молчать.

В лагере все было в полном порядке. Никто не обратил особенного внимания на наше отсутствие. Уже не в первый раз мы отправлялись в такие долгие прогулки.

Мать, как обычно, встретила меня вопросом:

— Ну, как там было? Хорошо?

— Хорошо, мама.

— Было что-нибудь интересное?

— О да!.. Нет, нет… собственно, ничего!

Мать внимательно посмотрела на меня, а я отвернулся. Не говоря больше ни слова, она сытно накормила меня. Из таких далеких походов человек всегда возвращался голодным как волк. Наевшись оленьей печенки, я впал в блаженное состояние. Родной вигвам был на редкость уютным, близость матери успокаивала.

— Мать, — спросил я, — это очень плохо, когда имеешь много друзей?

— Наоборот, Маленький Бизон! Чем больше друзей, тем лучше для человека. А что?

— Я тоже так думаю… Тут нет ничего плохого…

Язык у меня так и чесался. Мать была очень добра ко мне и достойна неограниченного доверия. Но я ни на минуту не забывал о протянутой товарищам руке и о клятве. Нет, я их не выдам!.. С матерью, которая не могла ни о чем догадаться, можно было вести невинный, хитрый, замаскированный разговор, подсмеиваясь в душе над тем, что она ничего не понимает.

— Мама, а все кроу из группы Окоток плохие люди? — снова спросил я невинным тоном.

— Мы воевали с ними в течение жизни нескольких поколений, — Ответила мать. — Они убивали воинов черноногих, мы убивали кроу. Они говорили, что мы плохие люди, мы говорили, что плохие люди они. Разве я знаю, где правда?

— А может быть… — оживленно подхватил я, — а может быть, они такие же хорошие, как и мы?

— Это возможно…

Мать хлопотала, наводя порядок в вигваме, и совсем не смотрела в мою сторону. А меня что-то снова дернуло за язык.

— Мать, — тихо сказал я, — а если случайно… ну совсем неожиданно… мы подружились бы с несколькими ребятами из группы Окоток, ты бы очень рассердилась?

Мать прервала работу и, внимательно посмотрев на меня, подошла ближе.

— Я только спрашиваю, мать… так, интересуюсь… — испугавшись, старался я принять непринужденный вид.

Мать стала передо мной и испытующим, проницательным взглядом впилась в мое лицо.

— Маленький Бизон, — медленно произнесла она, — с кем вы встретились на последней прогулке?

— Ни с кем, мать, ни с кем! Мы охотились на перепелок, собирали ягоды саскатун, сидели возле костра, беседовали…

— Маленький Бизон, — неумолимо продолжала допытываться она, — где вы встретились с ребятами из группы Окоток?

Я перестал дышать от испуга.

— Мать, разве я говорил что-нибудь о ребятах группы Окоток? Ведь нет же!..

Мать быстро повернулась и выбежала из вигвама.

Невдалеке сидели отец и несколько воинов. Поспешно рассказывая им что-то, мать несколько раз показала рукой в моем направлении. Все вскочили. Внезапная мысль пронизала меня: удрать!

Я выскочил из вигвама и, как антилопа, помчался в глубь лагеря. Какой-то вигвам стоял открытым. Я влетел внутрь. На счастье, там никого не было. Около стенки лежала куча бизоньих шкур. Я забрался под шкуру и лежал тихо, словно перепуганная мышь. До меня доносились приглушенные голоса; на улице произносили мое имя, звали. Я не шевелился.

Не знаю, сколько прошло времени. В вигвам вошли люди. Они перерыли шкуры и нашли меня.

— Идем! — коротко приказали они.

Меня повели в сторону главного вигвама. Уже издалека я заметил, что там собралась огромная толпа — пожалуй, все обитатели лагеря. При виде такой массы людей я снова попытался бежать, но меня тут же поймали и уже за руку подвели к вигваму.

— Что вы хотите со мной сделать? — спрашивал я, едва сдерживая слезы.

— Не бойся! Голову тебе не отрубим…

Когда мы подошли к толпе, люди стали расступаться перед нами. В вигваме я увидел сидевших на земле старейшин во главе с Шествующей Душой и шаманом Кинасы. Были здесь также мой отец и дядя Раскатистый Гром. Перед ними стояли четверо моих товарищей. Мне велели стать рядом с ними. У всех ребят были измученные и перепуганные лица, как будто всех их собирались предать смерти. Допрашивали моего старшего брата.

— …Мы дали клятву, — угрюмо бубнил Сильный Голос, — и ничего не скажем. Нельзя нарушать клятву.

— Кому дали клятву? — допытывался вождь.

— Взаимно, друг другу…

— Как ваш главный вождь я освобождаю вас от нее.

Сильный Голос заколебался, но затем сказал:

— Нет, я не изменю ей!

Заговорил, обращаясь ко всем пятерым, шаман Кинасы:

— Молокососы! Вы играете в клятвы, а тем временем грозная опасность нависла над всеми нами! Речь идет о жизни и смерти всего лагеря… Несчастные сопляки! Сейчас же говорите, иначе будете приносить клятву Большому Рогу! Вы хорошо знаете, что это значит!

Да, мы знали! Сколько страха испытал я в тот день, когда по моей вине Ровный Снег должен был приносить клятву Большому Рогу! Мы слепо верили, что клятвопреступление должно караться верной и скорой смертью.

Мы молча взглянули друг на друга. Когда мои глаза встретились с глазами брата, я умоляюще кивнул головой. Он ответил мне таким же кивком.

— Мы встретились, — обращаясь к старейшинам, сказал Сильный Голос, — с ребятами… из племени… из группы Окоток…

Хотя присутствующие уже обо всем догадывались, но слова брата произвели огромное впечатление. Только теперь у меня немного прояснилось в голове и я понял, какое важное значение придавали этому известию.

— Далеко отсюда? — спросил вождь.

— Два часа езды на коне…

Снова общее возбуждение: враг был так близко от нашего лагеря!

— Что вы с ними сделали? Сколько их было?

— Четверо… Ничего мы с ними не сделали. Беседовали, вместе ночевали, говорили меж собой, что…

Сильный Голос заколебался. У него возникли сомнения: говорить или не говорить?

— О чем именно говорили? — сурово настаивал вождь.

— Что… мы теперь… друзья… — дрожащим голосом произнес брат.

Наши старейшины приняли эти слова удивительно спокойно. Раскатистый Гром наклонился к моему отцу и что-то прошептал ему на ухо. Я отчетливо увидел, что отец и дядя улыбнулись. Что это могло значить?

— Видел ли ты, Сильный Голос, в каком направлении пошли от вас ребята группы Окоток? — продолжал спрашивать вождь.

— Видел. Они пошли на юг, а мы — на север…

— Помнишь ли ты дорогу к тому месту, где вы их встретили?

— Помню.

— Хау! Будь готов отправиться в путь. Сейчас пойдёшь туда вместе с нашими разведчиками.

От нас потребовали рассказать и о Рукстоне. Затем по приказанию вождя все разошлись по своим вигвамам. Мой брат с разведчиками выехал из лагеря, другие воины усилили охрану коней на пастбище.

Жизнь в лагере пошла обычным порядком. Никто не упрекал меня. Напротив: ровесники обступили меня и заставили рассказать всё о ребятах из группы Окоток. Невольно я снова почувствовал себя очень важным лицом.

Вернувшиеся вместе с братом разведчики подтвердили, что лагерь группы Окоток близко. До наступления ночи мы загнали своих лошадей в малый загон, построенный в непосредственной близости к нашему лагерю. Каждый воин привязал у своего вигвама лучших верховых коней. Возле нашего вигвама оказалось трое коней — отца, брата и мой буланый. Сильный Голос и я должны были стеречь их ночью; отец ушел с воинами, охранявшими лагерь.

Мы караулили по очереди: первую половину ночи — я, вторую — Сильный Голос.

Держа наготове лук, я стоял около нашего вигвама. Головы лошадей были так близко, что я мог прикоснуться к ним. Вместе со мной караулил и Пононка; он улегся около моих ног. Ничего чрезвычайного за это время не произошло.

Когда миновала половина ночи, о чем мы узнавали по звездам, я разбудил брата, а сам отправился спать.

Заснул я сладко. Разбудил меня Сильный Голос — дернул за руку. Сон мгновенно пропал.

— Вставай, быстро! — шепнул он мне.

— А что случилось?

— Не забудь лук и стрелы… — И брат исчез.

Я потихоньку позвал Пононку и вышел из вигвама.

Звезды уже изменили свое положение. Наступала предрассветная пора, хотя вокруг было еще совсем темно.

— Прислушайся! — тихонько сказал брат.

В лагере, как это обычно бывает, слышались различные звуки: то залает какой-нибудь пес (хотя было велено всех их привязать в вигвамах), то топнет копытом лошадь. Через минуту откуда-то с далеких холмов донесся приглушенный, протяжный вой койота.

— Луны нет, а он так протяжно воет… — тихо сказал Сильный Голос. — Это странно!

Теперь вой донесся с другой стороны лагеря.

— Это уж вовсе непонятно… — буркнул брат.

У наших воинов были другие сигналы. Меня охватила дрожь.

— Может быть, сбегать предупредить нашу охрану? — подал я мысль.

— Зачем? — возразил брат. — Они слышат так же хорошо, как и мы. Давай стеречь вигвам, а то кроу могут ворваться в самый лагерь…

Я не боялся, но мне было как-то не по себе. Я погладил Пононку. Верный пес, конечно, сразу почует чужого и тут же поднимет тревогу.

Мы с братом ощупью нашли коней и, напрягая зрение, старались что-нибудь разглядеть в темноте. Тем временем вой койотов прекратился, и воцарилась полная тишина. Может быть, это действительно были звери?

Внезапно грохнул выстрел с той стороны, где был загон с лошадьми. Я вздрогнул от неожиданности. Все собаки в лагере подняли лай. Еще не отзвучало в долине эхо первого выстрела, как завязалась громкая перестрелка. Но пальба продолжалась недолго. Послышалось еще несколько одиночных выстрелов, затем стрельба прекратилась, и снова наступила такая тишина, что у меня зазвенело в ушах.

— Что это было? — спросил я у брата.

— Это наши стреляли. Наверно, воины Окоток хотели подобраться к лошадям. Будь настороже, они могут явиться и сюда…

Стрельба разбудила весь лагерь. В вигвамах началось движение. Встревоженная мать вышла к нам и стала рядом.

Восточная часть небосклона уже посерела, предвещая близкий рассвет.

Когда рассвело, вождь послал самых умелых разведчиков объехать весь лагерь, а остальным людям строго запретил покидать место стоянки.

Вскоре разведчики узнали по следам, что произошло этой ночью. Это действительно были воины из группы Окоток. Большой их отряд подкрался к загону, где находились наши кони, но, встреченный яростным огнем караульных, обратился в бегство. Другой, меньший по численности отряд Окоток подошел к лагерю с тыла. Выстрелы со стороны загона дали понять этому отряду, что мы начеку. Враг отказался от нападения и отступил.

В тот же день группа пораньше свернула лагерь и тронулась на север. Местность здесь была явно ненадежная, а соседство — слишком опасным.

Я переживал страшный душевный разлад. События двух последних ночей не умещались в моем детском мозгу. В первую ночь родилась наша искренняя и крепкая дружба с ребятами из группы Окоток, а на следующую ночь их отцы хотели ограбить и убить наших… Все это грубо нарушало мое детское представление о людях, опрокидывало вверх дном весь мир моих чувств. Единственным моим счастьем было то, что я мог в этой неуверенности и замешательстве укрыться под защиту дорогих мне существ и тем успокоить свое сердце. Этими близкими существами были: отец и мать, брат Сильный Голос, а также дядя Раскатистый Гром, теперь такой же близкий, как родители. Но самое главное чувство, которое переполнило меня тогда, — это чувство общности со всеми людьми нашей группы, объединенными одной судьбой.

ВОЗВРАЩЕНИЕ НОЧНОГО ОРЛА

После довольно поспешного дневного перехода наша группа под вечер достигла Молочной реки и, перейдя ее, стала лагерем на левом, северном берегу. Большинство воинов занялись установкой вигвамов и постройкой загородок для лошадей, а несколько конных и пеших разведчиков рассыпались вокруг, чтобы поохотиться в зарослях над рекой. Скоро мы издали услышали выстрелы.

На закате солнца в лагере началось какое-то движение. В это время я ловил рыбу у излучины реки. Со стороны прерии послышался чей-то крик. На холме, освещенном последними лучами солнца, появились двое людей; они медленно тащились к лагерю. Один из наших охотников поддерживал какого-то человека, то и дело припадавшего на ногу. Ковыляющий индеец был истощен и измучен. Худоба его еще издали бросалась в глаза.

Я не расслышал, что именно крикнул наш охотник — видимо, это было что-то очень важное. Я бросил удочку и помчался к нашему вигваму. У входа стояла мать; она чутко прислушивалась к чему-то.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил я.

— Не знаю, не знаю… — приглушенным голосом ответила мать; она была сильно взволнована.

И тут вдруг послышались звуки барабана. Кто-то бил сбор. По глубокому звучанию мы сразу узнали большой барабан Кинасы. В этот барабан били только в важных случаях или при больших торжествах.

Из центра лагеря раздались возгласы:

— К вигваму вождя! Все к вигваму вождя!.. Все!

Прибежал отец и принес новость:

— Вернулся Ночной Орел!

— Ночной… Орел… вернулся! — повторила мать, закрывая рот рукой в знак изумления, и добавила с тревогой: — Живой?

— А как он еще мог вернуться, женщина? Живой… Ну, скорее к вигваму вождя!

Возвращение Ночного Орла взволновало меня не меньше, чем взрослых. Ярко встала в моей памяти та богатая событиями ночь, что была год назад: после стычки с Рукстоном и кроу мы ждали возвращения наших воинов и не дождались только одного — Ночного Орла. Именно в ту ночь мне пришла в голову нелепая мысль пронзить стрелами сердца врагов. Ночной Орел тогда не вернулся, и воины обрушили свой гнев на шамана, Белого Волка…

Перед вигвамом вождя горел большой костер. Мы застали там огромную толпу: собрались почти все обитатели лагеря. Ночного Орла не было видно. Зато охотник, который привел его, стоял возле костра и рассказывал, как и где нашел воина. Оказывается, он наткнулся на Ночного Орла у самой реки, в часе ходьбы отсюда. Ночной Орел добрался до Молочной реки еще несколько недель назад — он знал, что мы часто приходим туда. Судьбе было угодно, чтобы мы прибыли сегодня в эту местность, и вот один из наших охотников наткнулся на укрытие, где прятался наш пропавший воин. Охотник застал Ночного Орла совершенно ослабевшим от голода и с великим трудом довел его до лагеря…

Рассказчик смолк. Двое воинов на руках вынесли из вигвама вождя совершенно истощенного, худого как скелет человека. Призрак, а не человек!.. Его осторожно усадили неподалеку от костра, на куче бизоньих шкур.

Я дернул мать за руку.

— Мать, — спросил я, — это Ночной Орел?

— Да, это он.

— А может быть, это его дух?

— Нет, он сам… Стой тихо!

Ночному Орлу принесли легкую еду, приготовленную из печени оленя. Все смотрели в трепетном молчании, как ел измученный воин.

— Видишь? — шепнула мне мать. — Дух не мог бы есть!

Потом Ночному Орлу подали трубку. Он долго курил ее и молчал. Придя немного в себя, он попытался выпрямиться.

— Хау ну тики? (Как ты себя чувствуешь?) — спросил вождь Шествующая Душа.

— Нит ахксе!.. (Очень хорошо!) — ответил воин.

Он повел глазами вокруг и хотел улыбнуться, но лишь слабо скривил лицо.

— Братья!.. — тихо начал Ночной Орел. — Смотрю я на вас, вижу себя среди близких, и сердце мое веселится… Хотите знать, что я пережил?.. Много удивительного… Слушайте!

И он начал свое повествование, от слабости часто прерывая речь.

В памятную ночь нашей стычки с Рукстоном Ночной Орел был в отряде воинов, со взгорья обстреливавших врага в долине. Потом он вызвался вместе с другими поджечь лагерь Рукстона. Но враг был настороже и отогнал наших. Пришлось отступать в сторону реки. И тут Ночной Орел был ранен пулей в ногу. Падая, он потерял в темноте ружье. Его падения никто из товарищей не заметил, а звать на помощь Ночной Орел не мог — поблизости был лагерь группы Окоток. Кое-как он дополз до реки. Сражение уже прекратилось. Незаметно для врагов Ночной Орел скользнул в воду, и течение подхватило его. Он проплыл довольно далеко, выполз на берег и хотел добраться до нашего лагеря. Но в реке он потерял много крови, страшная боль раздирала все его тело. Он свалился на землю без сознания. Когда воин пришел в себя, солнце уже стояло высоко. Пришлось отказаться от мысли добраться до своих. Опасаясь погони кроу, Ночной Орел весь день пролежал в зарослях на берегу. Вечером он снова побрел вперед, опираясь на палку. Раненая нога болела все сильнее; несколько раз он терял сознание. На третий день Ночной Орел совсем обессилел; окружающие предметы начали двоиться в глазах. Внезапно он услышал голоса. Его нашли двое торговцев-метисов. Сжалившись над Ночным Орлом, они посадили его на коня и привезли на свою стоянку. Добрые люди заботились о нем как могли. Когда они выступили на восток, то взяли его с собой. За несколько месяцев рана успела зажить, но нога осталась неподвижной, искривленной в колене… Ранней весной этого года много американских горняков направлялись в горы западной Монтаны, где было обнаружено золото. Ночной Орел присоединился к ним. Среди горняков он встретил хороших людей, которые не отказывали ему в братской помощи…

— Да может ли это быть?! — прервал рассказ кто-то из присутствующих. — Американцы — и вдруг оказались добрыми людьми! Тут что-то не то… И даже не отказывали в помощи тебе, индейцу?

— Да, они много помогали мне.

— Это не американцы!

— Нет, они!.. Но ты прав: то были другие американцы. Правда, ничем особым эти горняки не отличались, разве что очень уж были бедны. Их нанял богатый хозяин, они служили ему и работали на него… Эти бедные горняки были очень добры ко мне.

— Неслыханное дело! Удивительно! — послышались голоса со всех сторон.

Наши воины как бы впервые начали понимать, что рядом с «плохими американцами», с которыми они обычно встречались, существуют и хорошие американцы, вроде тех бедных горняков.

Тем временем Ночной Орел продолжал рассказ.

Во время перехода на запад ему совсем неплохо было среди горняков. Но в том же караване ехал врач. Этот слишком усердный человек непременно хотел отрезать Ночному Орлу ногу. Но воин ни за что на свете не соглашался расстаться с ногой. Он сбежал от горняков и после нескольких недель мучений и голода доплелся до Молочной реки. Рана на колене снова загноилась. Трудно было охотиться, Ночной Орел голодал. Только сегодня к вечеру он услышал осторожные шаги нашего охотника. Теперь он был спасен!

Ночной Орел кончил свое повествование. Он привстал, опираясь на здоровую ногу, и сказал взволнованно:

— Пусть Великий Дух будет так же добр к вам, как и ко мне!

После этих слов встал вождь Шествующая Душа:

— Наш великий шаман Белый Волк никогда не ошибался. Тайные силы давали ему правильные советы. Это мы были виноваты: мы были глухи и слепы, мы не понимали его слов. Белый Волк заверял нас, что ты, Ночной Орел, жив, а мы, неразумные, не верили ему. Белый Волк ушел от нас в Край Вечной Охоты, но дух его живет между нами. Он, как и мы, радуется твоему возвращению… Принесите мне его барабан!

Достали и принесли большой барабан шамана, некогда принадлежавший Белому Волку.

Впервые за целый год зазвучал этот барабан. Теперь сам вождь бил в него. Мы сосредоточенно слушали. Вдова Белого Волка вполголоса затянула мелодию той песни, которую шаман пел перед смертью.

Давно уже наступила ночь. Ветер гулял по прерии и раздувал костер. Жалобно выли собаки…

Спустя минуту в унисон с барабаном Белого Волка заговорил барабан нынешнего шамана, Кинасы. Этим он воздавал должную честь своему предшественнику и, возможно, хотел также обратить внимание людей на то, что теперь он шаман нашей группы. Кинасы не был свободен от чувства зависти…

Когда рокот барабанов стих, вождь сказал:

— Я чувствую, что Белый Волк сегодня среди нас. Он окружает нас своей опекой.

Возвращение Ночного Орла было для нас знаменательным событием. Как и все индейские племена, черноногие слепо верили в неведомые силы, в их могущественное влияние на нашу жизнь. Мнимая прошлогодняя ошибка в торжественном предсказании Белого Волка вызвала сомнение не только в достоверности его слов, но и породила в людях нашей группы неуверенность — не отвратили ли вообще от нас невидимые силы свой благосклонный взор? И вот Ночной Орел вернулся. Это было ощутимое доказательство того, что пророчество Белого Волка полностью соответствовало истине и что духи все время были милостивы к покойному шаману и к нам. Разумеется, сейчас я знаю, что все это было лишь удачным стечением обстоятельств в пользу Белого Волка, но тогда мы верили в духов.

Радость по поводу возвращения Ночного Орла была всеобщей, и она породила великодушную мысль. Наскоро обменявшись мнениями со шаманом Кинасы, Шествующая Душа в ту же ночь созвал совещание всех мужчин. Разожгли большой костер. Воины, сидевшие подальше от костра, совершенно сливались с темнотой ночи; только в глазах у них сверкали отблески огня.

— Великий день, — начал вождь, — должен быть отмечен подобающим образом. Кроу не убили Ночного Орла. В такой день у нас должно быть доброе сердце. Чем же почтим мы память Белого Волка? Протянем группе Окоток из племени кроу руку дружбы…

— Прошлой ночью они хотели напасть на нас! — послышался чей-то предостерегающий голос.

— В такой день мы должны рассеять ненависть, обезоружить гнев. Мы много терпели от них обид, но более тяжелые удары наносили им мы…

— А Рукстон? Он сидит у них.

— Если два племени честно хотят мира и согласия, то нет силы, которая стала бы на их пути. Наше примирение обезвредит Рукстона… Кто не согласен с этим?

Никто не отозвался.

— Все желают мира?

— Да, да, все! — дружно ответили воины.

На рассвете Шествующая Душа выслал на юг всадника с поручением отыскать лагерь Воронов-Окоток, передать их вождю нашу волю установить мир и вручить ему символический дар — пачку табаку киникиник. Наши остались на том же месте, у Молочной реки, но приняли еще более строгие меры предосторожности. Трудно было предвидеть, что ответят кроу.

Но ответ был доброжелательным. На пятый день вернулся наш посланец; он привез от вождя группы Окоток в знак их согласия на мир пачку восточно-индейского табака. Это был табак белого человека. Отдавая отчет нашим старейшинам, посланец подробно описал все, что видел в лагере кроу.

— Я немного знаю их язык, — говорил он. — Я видел: многие из группы Окоток хотят мира с нами.

— Был ли там Рукстон?

— Был. Но кроу очень не любят его. Он спаивает их, подговаривает украсть наших лошадей, как и в прошлом году. Обещает им большую прибыль.

— А может быть, они послушаются его?

— Теперь уж не послушаются. Красть лошадей становится все труднее. Пять дней назад они убедились в нашей бдительности. Это был полезный урок для них и серьезное предостережение.

— Что же они сделают с Рукстоном?

— Они хотят прогнать его и, наверно, прогонят. С нами они желают встретиться на половине пути, у большой излучины Раковинной реки, и там выкурить «трубку мира».

— Был ли ты внимателен? — Вождь пронзил посланца острым взглядом. — Всё ли ты замечал, хорошо ли следил за выражением их глаз, подставлял ли ухо, ловя их перешептывание, не дал ли себя обмануть? Можешь ли ты поручиться, что кроу не готовят нам какую-нибудь западню, а искренне хотят мира?

— Я был чуток, прислушивался ко всему. Кроу хотят мира.

— Хау! Хау! — удовлетворенно сказали воины.

До большой излучины Раковинной реки было полтора дня пути. Мы прибыли туда под вечер следующего дня. Кроу еще не было. Мы выбрали над рекой широкий луг. На нем, в надлежащем отдалении друг от друга, могли поместиться оба многолюдных лагеря. На этот раз мы меньше обращали внимания на меры предосторожности, а заботились о том, чтобы использовать близость воды, набрать топлива и задать корм коням.

На следующее утро наш патруль на южном взгорье донес: приближается многочисленная группа людей. Вороны-Окоток* двигались к нам в обычном порядке и в полном спокойствии, как будто нас, их прежних врагов, не было поблизости. Мы были рады этой мирной обыденности, но нас удивила одна подробность: все кроу — мужчины, женщины и дети — были по-праздничному разодеты. Лица мужчин были раскрашены в яркие цвета; они были великолепны в своих головных уборах из орлиных перьев, а некоторые особенно прославленные воины надели длинные плащи из таких же перьев. Этим праздничным убранством Вороны-Окоток хотели подчеркнуть торжественность момента, показать нам свое уважение. Такие явные знаки почета и вежливости со стороны недавних врагов очень порадовали нас и наполнили гордостью.

Вождь Шествующая Душа выслал навстречу кроу посланцев, которые должны были указать гостям место для их лагеря на другом конце луга. Попутно наш вождь велел нескольким разведчикам выследить, не находится ли среди прибывших Рукстон и его шайка. Вскоре кроу раскинули лагерь, а разведчики донесли, что ни Рукстона, ни его людей среди кроу нет. Это нас успокоило.

После полудня на середине луга, между обоими лагерями, развели большой костер. К нему собрались старейшины обоих племен в сопровождении всех воинов. На нас тоже надели праздничные наряды. Когда все сошлись и уселись на землю напротив друг друга, это было такое красивое зрелище, что я вот уже много лет с волнением и восторгом вспоминаю этот необычный день.

Детям было позволено слушать, как проходит общий совет. Во мне боролись спорные, противоречивые чувства. Воронов-Окоток, наших давних и заклятых врагов, мы не представляли себе иначе, как злобными чудовищами, лишенными всяческих человеческих черт. Мы не могли подумать о них, не вспомнив тут же о постоянной опасности, о грозящей смерти, о скальпах, снятых с вражьих голов. А теперь я видел кроу в нескольких шагах от себя — они были совсем другие. Это были нарядные, приятные люди, державшиеся с достоинством — ничуть не хуже нас самих. Право, трудно было поверить, что это те страшные кроу, которых мы так боялись.

Совет длился недолго и протекал в соответствии с освященными временем обычаями. Говорили только оба вождя. Сперва слово взял вождь кроу. В ответ Шествующая Душа обратился к нему со следующими словами:

— Мы были неразумными — мы, черноногие, и вы, кроу: воевали друг с другом всю свою жизнь. Враждовали между собой и наши предки. По какой причине? Разве потому, что мы одного цвета кожи?.. Сегодня прозрели наши глаза — тропу войны надо затоптать навсегда. У нас есть одна общая тропа — бороться против грабежа белого человека. Пока будет всходить на востоке солнце, а трава расти на земле, пока мы будем в силах стоять на ногах, до тех пор ничто не омрачит нашего мира с Воронами-Окоток. Если бы вы не были так мужественны, наше племя и дальше бы воевало с вами. Но вас жаль убивать. Мы ценим вас, как своих собственных воинов. Выкурим же «трубку мира»!

Шаман Кинасы приготовил большую обрядовую трубку, вылепленную из красной глины, разжег ее и подал Шествующей Душе. Вождь потянул один раз и передал трубку вождю кроу. И так, поочередно, курили ее воины черноногих и воины кроу.

Во время этой длинной заключительной церемонии нам, ребятам, стало скучно. Сильный Голос потянул меня за руку, и мы пошли в сторону лагеря кроу. Там мы стали искать нашего друга, Черного Мокасина, и нашли его на лугу, возле реки. Мальчик обрадовался, увидев нас, и начал что-то рассказывать о нас взрослым, стоявшим неподалеку. Видимо, это было что-то похвальное — воины группы Окоток с уважением, крепко пожали руку мне и брату.

— Что они такого нашли в нас? — потихоньку спросил я у Сильного Голоса.

— Наверно, Черный Мокасин рассказал о том, что я убил в прошлом году бизона… — ответил мне брат, полный гордости.

— А-а-а… Да, это так, — подтвердил я.

Сильный Голос уже хотел с помощью знаков описать воинам группы Окоток все это приключение с бизоном, но не успел: их позвали к костру совета. Теперь у нас было много свободного времени, и мы спросили Черного Мокасина о причине таких сердечных рукопожатий, которыми обменялись с нами взрослые воины.

— Ты, наверно, разболтал им о моем бизоне? — покровительственно бросил брат.

— Не-е-ет… — возразил Черный Мокасин. — Они пожимали вам руку потому, что неделю назад вы первыми отнеслись к нам хорошо. С этого и началась дружба наших племен.

— Только-то? — отозвался Сильный Голос, и на лице его отразилась досада.

Но это была маленькая тучка, и она быстро исчезла. Весело смеясь, мы пошли с Черным Мокасином и другими ребятами группы Окоток в наш лагерь. Женщины уже готовили обильное угощение: после церемонии с «трубкой мира» предстояло общее пиршество с танцами воинов. По пути в свой лагерь мы спросили наших новых товарищей, что сделали кроу с Рукстоном и его шайкой.

— Наш вождь прогнал его! — ответил Черный Мокасин. — Он сказал белому, что воины пристрелят его, если он еще раз появится в нашем лагере.

— Хорошо сказал ваш вождь! — заявили мы.

До самого конца этого счастливого дня мы радовались и веселились, досыта ели, прислушивались к интересным рассказам взрослых и смотрели на их танцы. Мы жадно впитывали в себя прелести свободной жизни в прериях…

НА ПОВОРОТЕ ТРОПИНКИ

Общее веселье по поводу примирения двух враждовавших племен продолжалось до поздней ночи, но к восходу солнца ребята все уже были на ногах. Выкупавшись в реке и наскоро проглотив возле вигвама завтрак, Сильный Голос и я опрометью помчались в лагерь кроу, где нас уже ждал Черный Мокасин.

Друг провел нас по лагерю и показал интересные вещи. Кроу были богаче нас, черноногих. У них чаще бывали белые торговцы и снабжали их товарами из далеких городов. Отец Черного Мокасина был рядовым воином, но у него была десятизарядная винтовка и блестящий новенький шестизарядный револьвер. Это прекрасное оружие мы брали в руки и даже пробовали целиться.

Но и нам удалось похвастаться кое-чем. Я шепнул брату:

— Покажи им книжку Фреда!

Сильный Голос тут же пригласил ребят из группы Окоток к нам в лагерь и обещал показать им такое, чего они еще никогда не видели.

Придя в наш вигвам, я с большой гордостью вынул из кожаной сумки свой букварь и открыл первую страницу с картинкой. Мы даже не ожидали, что это произведет такое сильное впечатление на наших гостей: глаза у них загорелись, они были поражены. Мы начали наперебой объяснять разные сцены из жизни американцев, всячески похваляясь знаниями, почерпнутыми из рассказов Раскатистого Грома. Кроу все это очень понравилось. Я рассказал им и о своей дружбе с Фредом, не забыв упомянуть о том, что когда-нибудь поеду к нему и увижу города белых людей. Не забыл я и о Пононке, представив его великим героем, вытащившим меня и Фреда из Миссури. Все гладили Пононку, а верный мой друг держался с достоинством, словно понимал наши слова.

Мы довольно долго сидели на одном месте, пора было и порезвиться. Ребята из группы Окоток решили показать нам свое умение стрелять из лука. Сбегав к себе в лагерь, они принесли луки и стрелы. И тогда мы предложили устроить общую охотничью вылазку в овраг, который врезался в равнину на расстоянии километра от лагеря. В овраге росли деревья и густые кусты, там мог оказаться дикобраз или другой небольшой зверь. Кроу охотно согласились.

Мы тронулись туда в сопровождении Пононки и двух других собак. Путь к оврагу проходил через луг, на котором паслись наши кони. Увидев, как их много, ребята группы Окоток удивились.

— У нас не так много лошадей, — заметили они, впрочем, без зависти.

— Мы богаты лошадьми еще с весны, — ответил Сильный Голос. — Какая это была красивая ловля в Скалистых горах!.. У каждого нашего воина — по нескольку коней…

— И у меня есть буланый! — вмешался я.

Охоту начали со стороны реки, к которой подходил овраг. Пробирались через заросли, собаки рыскали впереди, принюхиваясь к следам. Мы уже довольно далеко отошли от реки, когда вдруг услышали ожесточенный лай.

— Кого-то нашли! — радостно воскликнул я.

Что было духу помчались мы с братом и Черным Мокасином. Собаки продолжали лаять. Вдруг Сильный Голос резко остановил нас и стал прислушиваться.

— Пононка очень странно лает! — заметил он. — Видно, нашел что-то необычное… Может быть, это медведь?

И в самом деле, Пононка захлебывался от ярости в нескольких десятках шагов впереди нас. Две другие собаки вторили ему. Сквозь густые заросли мы ничего не видели, но ясно слышали треск ветвей.

— Подойдем поближе, но осторожно! — предупредил брат.

Мы крались от куста к кусту и вдруг остановились как вкопанные: невдалеке раздался крик человека. Через минуту он донесся снова, и, несмотря на оглушительный лай собак, мы ясно услышали: кто-то кричал по-английски.

— Рукстон! — испуганно прошептал Черный Мокасин.

— Бежим! — закричал брат.

Мы опрометью бросились обратно к реке. Едва мы сделали несколько шагов, как сзади раздался выстрел, вслед за ним — еще и еще. В овраге эти выстрелы звучали оглушительно. Вдруг Черный Мокасин застонал и свалился на землю.

— Его убили! — услышал я крик брата.

Он подскочил к Черному Мокасину, поднял его и с трудом взвалил обмякшее тело мальчика на спину. Бежать Сильный Голос не мог: он и так шатался от тяжести.

Оглянувшись назад, я заметил белого человека с карабином в руках — он преследовал нас. Ребята продолжали мчаться по оврагу к реке. Я изменил направление и бросился в сторону. Прячась среди кустов, я добежал до края оврага и стал карабкаться по склону. Подъем был крутой, но я хватался руками за траву или просто за землю и быстро взбирался вверх. Кустов здесь росло меньше, и я оказался почти на виду. Снизу раздалось еще несколько выстрелов. Одна из пуль ударила в землю рядом со мной, подняв маленькое облачко пыли… Я рванулся вперед. Еще несколько шагов — и я уже был наверху!

Отсюда хорошо был виден наш лагерь. Я стал кричать во все горло, чтобы поднять тревогу. Но выстрелы в овраге и без того уже обеспокоили людей. Среди вигвамов сновали воины. Я остановился у самого края оврага и продолжал кричать не своим голосом…

— Go back! (Назад!) — послышалось внизу. — Go back!.. — узнал я голос Рукстона.

После этого в овраге все смолкло.

Послышался топот лошадей со стороны нашего лагеря — это приближались воины. Я взбежал на холм, чтобы им было лучше видеть меня, и начал махать руками.

— Там! Там! — кричал я, показывая направление, в котором уходил Рукстон.

— Что? Что «там»? — спросил ближайший воин, спрыгивая с коня.

— Он, он!

— Да кто «он»?

— Рукстон!

— Где остальные ребята?

— Убежали в сторону реки… Черный Мокасин убит…

Воины спустились в овраг. Одни повернули к реке, другие бросились в противоположном направлении — преследовать Рукстона.

Воинов прибывало все больше. Уже и со стороны лагеря кроу появились всадники. Некоторые вообще не приближались к оврагу, а мчались прямо в прерии, чтобы отрезать Рукстону и его сообщникам путь к бегству.

Я снова спустился в овраг. Несколько всадников осматривали кустарник. Один из них подозвал меня.

— Смотри! — издалека показал он рукой на какой-то предмет, лежавший около кустов, а сам поехал вслед за товарищами.

То был мой любимый Пононка. Голова собаки была прострелена. У меня потемнело в глазах. Я сел на землю, обнял окровавленную голову верного друга и горько заплакал. Остекленевшие глаза Пононки были широко открыты. Когда пес был жив, в этих добрых глазах отражалась вся его верность и привязанность ко мне. Теперь у меня было только одно слабое утешение — сознание того, что храбрый Пононка погиб геройской смертью, защищая нас, ребят. После Косматого Орленка я потерял еще одного друга, и всё от рук тех же самых людей…

Наплакавшись вдоволь, я двинулся по оврагу в сторону реки. На берегу я застал брата, родителей и многих других людей из обоих племен. На земле неподвижно лежал Черный Мокасин, но в глазах его теплилась жизнь. Пуля пробила ему правый бок. Кинасы заливал рану настоем из трав.

Мальчика перевязали, положили на носилки и отправили в лагерь. Люди говорили, что он поправится,

Через несколько часов воины вернулись. Только исключительная удача могла позволить Рукстону и его сообщникам спастись бегством. Но этого не случилось. Правда, у американцев были неплохие кони, но у нас оказались более резвые скакуны. И это предрешило исход погони.

В прерии беглецов легко догнали. Окруженные, они еще продолжали отстреливаться, прячась за трупы своих убитых лошадей.

Взбешенные воины не обратили внимания на огонь и начали яростную атаку. Несколько наших были ранены. Убитых, к счастью, не оказалось ни одного. Рукстон и его сообщники были изрешечены пулями. Их постигла заслуженная кара.

Четверо всадников на длинных лассо приволокли тела убитых конокрадов и положили их на лугу, между обоими лагерями, в том месте, где вчера происходило мирное торжество. Мы с братом сразу помчались туда. Белых бандитов долго волокли по земле; их одежда была изодрана, тела забрызганы грязью.

С отвращением глядел я на Рукстона. Лицо его заросло рыжей бородой, как в ту далекую памятную ночь, когда он, пьяный, целился в моего отца из револьвера. Долгие годы я испытывал чувство омерзения и страха, как только мне случалось видеть человека с такой бородой.

На совете, созванном старейшинами обоих племен, было выяснено, что Рукстон и его шайка бродили здесь с недобрыми намерениями. Должно быть, они хотели увести лошадей, но, обнаруженные случайно в овраге, начали стрелять в нас, детей. Убийство конокрадов было оправданным актом защиты и справедливой карой. Вожди решили отметить это событие танцем Победы в тот же вечер.

То был последний большой танец Победы в нашей истории. Многочисленные костры освещали луг, вокруг них вертелись полунагие воины, раскрашенные в боевые цвета. Грохот барабанов разносился по всей долине; он заставлял живее биться сердца не только танцующих воинов, но и женщин и детей. Некоторые пили водку, но и те, что не пили, тоже были словно в опьянении.

Я с несколькими ребятами взобрался на холм. Мы уселись на траве. Как зачарованные глядели мы на живописное зрелище. С одной стороны блестели огни костров, звучал колдовской ритм барабанов, мелькали силуэты танцующих воинов и слышалась песнь Победы; с другой стороны лежала погруженная в темноту прерия. Это была безопасная, дружественная прерия, в ней уже не было ни одного врага, ничто больше нам не угрожало. Таким привлекательным рисовался мне и моим товарищам в ту ночь наш индейский мир. Я глубоко чувствовал его красоту, хотя сердце мое и сжимала скорбь о Пононке…

На следующий день к нам приехали несколько сородичей из северной группы черноногих. Они привезли чрезвычайной важности сообщение от Ниокскатоса, которого в последнее время мы считали своим главным вождем. От имени всего племени Ниокскатос подписал с канадским правительством договор, по которому уступал Канаде всю нашу территорию и соглашался перейти в резервации. Главный вождь требовал, чтобы мы прибыли на север и перешли в подчинение канадских властей.

В наших жилах еще горячо билась кровь после вчерашнего танца и песни Победы. Первым нашим откликом на ошеломляющую весть было возмущение и порыв к бунту: по существу, Ниокскатос не имел права распоряжаться нашими владениями без нашего согласия. Нет, мы не покоримся, не отречемся от вольной жизни в прериях!.. Но тут же возникали сомнения: как жить дальше, где найти средства к существованию? Ведь уже целый год мы не видели ни одного живого бизона, даже его следов, и олени тоже исчезли…

Наши старейшины попросили кроу прибыть к общему костру на беседу. Когда все сошлись и выкурили в полном молчании свои трубки, наш вождь Шествующая Душа рассказал о требовании Ниокскатоса и спросил кроу, что они думают об этом.

Вождь кроу быстро ответил:

— Наше племя уже несколько больших солнц назад покорилось американским властям и живет в резервациях. Только мы, группа Окоток, продолжаем свободно кочевать по прериям. Еще недавно в прериях были бизоны. А теперь где они?.. Остались от них только иссушенные ветрами черепа да рассыпавшиеся кости. Мы надеялись, что у вас на севере еще есть добыча…

— Уже год, как мы не видели бизонов.

— К осени, — продолжал вождь группы Окоток, — мы переходим в резервации. Иного пути у нас нет. Дети начинают голодать. Белые люди вторглись в наши охотничьи угодья. А в ваши разве нет?

— Вторглись и в наши.

— Мои люди вернулись сегодня утром с охоты. На расстоянии половины дня пути отсюда они видели множество белых людей. Снова по прерии тянется огромный караван поселенцев.

— Значит, кончились дни нашей охоты и свободы?!

На это восклицание Шествующей Души никто не ответил. Все в полном молчании неподвижно глядели на огонь костра. Костер, верный друг индейцев, свидетель их радостей и забот, не мог поведать, каково наше будущее.

На следующий день мы, повинуясь зову Ниокскатоса, медленно тронулись на север.

СМЕРТЬ СИЛЬНОГО ГОЛОСА

Это было печальное путешествие. Вождь Шествующая Душа оказался прав: кончились дни нашей охоты и свободы. Белые поселенцы, как саранча, из месяца в месяц захватывали наши земли. Двигаясь на север, мы пересекали прекрасные родные долины и потоки, но, вместо того чтобы, как прежде, найти там отдых, мы встречали на берегах рек толпы спесивых и самонадеянных колонистов. Люди эти опутали самые плодородные наши земли заграждениями из колючей проволоки и, едва завидев нас, хватались за оружие.

Запальчивая и порывистая наша молодежь рвалась в бой, ей не терпелось начать войну и отомстить. Старые воины с трудом сдерживали молодых, так как были убеждены, что ничто уже не сможет изменить ход событий в прериях, а искать спасения в оружии значило лишь рисковать полным истреблением племени.

Во время похода старшие собирались каждый вечер у костров, обсуждали вопросы войны и мира, свободы и подневольной жизни в резервации. Мы, ребята, забирались на ближайший холм и размышляли о своей судьбе. С наступлением ночи холод давал себя знать, мы усаживались потеснее и грели друг друга своими телами.

— Родители воспитывали нас воинами, учили быть достойными наших предков.. — рассуждали ребята постарше. — Неужели все это впустую? Неужели мы должны стать пленниками белого человека?

Возвратившись с холма, мы спрашивали наших отцов, будет ли война.

— Нет! — с яростью отвечали они. — Будем есть мясо коров!

Осенью канадские власти выделили нам резервацию к северу от Молочной реки. Мы должны были отправиться туда и жить там, как звери в клетке: нам запретили переступать строго установленные границы резервации. Голод заставил нас принять эти жестокие условия. За прошедшее лето мы мало добыли зверя, которого распугали пришельцы, а в резервации нам обещали выдать продовольствие — коровье мясо.

Из опыта других племен наши родители уже знали, чего можно ожидать от жизни в резервации, но все-таки они не предполагали, что принудительное бездействие может превратиться в такой страшный кошмар. Прежняя жизнь свободного индейца состояла из длинной цепи увлекательных приключений, постоянных неожиданностей, трутной борьбы за существование, а тут внезапно исчезли все эти возбудители жизненной энергии. На долгие годы краснокожего человека придавило томительное прозябание, тоска и мертвящая скука. Мир его представлений рухнул, все словно пошатнулось, затянулось зловещей мглой.

Нас настойчиво толкали на «тропу белого человека», но это еще более усиливало нашу отрешенность. Белые миссионеры были щедры на бесконечные нравоучения о боге белых людей, они выражали подчеркнутое отвращение не только к нашей вере, но и ко всем нашим привычкам и обычаям, которые были нам так дороги и неразрывно связаны со всей нашей жизнью. Миссионеры унижали нас на каждом шагу, а с опытными, заслуженными воинами, великую жизненную мудрость которых мы хорошо знали, они поступали как с несмышлеными ребятами.

Наш бог, если подводить его под европейские понятия, жил в прериях и лесах, где мы знали каждую тропу. Мы верили, что он окружает нас всюду, что он — душа деревьев, животных, зверей, озер, рек и гор. Кто из нас хотел приблизиться к Великому Духу, тот выходил в прерию или к реке и там оказывался в непосредственной близости к нему. Теперь мы начали говорить о новом боге, но никто не мог твердо указать, где именно он находится. Новый бог, говорили нам, велит якобы платить добром за любое зло. Значит ли это, что мы должны любить белых захватчиков, которые безжалостно сгоняют нас с наших же земель? Или делиться с ними порохом и пулями, когда они из-за протянутых колючих заграждений предательски стреляют в нас?

Нас всячески унижали. Приказали остричь длинные волосы — гордость каждого воина. Велели переодеться в европейское платье, в котором индеец выглядит смешно, как чучело. Запретили раскрашивать лицо.

Почти в самом начале нашей жизни в резервации открылась школа. В наших глазах она тоже стала символом власти белого захватчика и потому была встречена недоброжелательно не только родителями, но и детьми. В нас прежде всего говорило чувство сопротивления. Однако отдельные люди нашего племени уже давно начали понимать, что знания необходимы человеку.

Среди своих ровесников я был исключением: я не мог дождаться, когда меня пошлют в школу. Она не внушала мне никакого отвращения, — наоборот, я испытывал радостное волнение. О причинах этого легко было догадаться: букварь, подаренный мне Фредом, вызывал во мне лихорадочную жажду знания. Я часто рассматривал ярко раскрашенные картинки из жизни белого человека, и все сильнее хотелось мне узнать побольше о далеком и неведомом мире белых. Вот уже несколько лет я жил под влиянием этой волнующей книги.

В миссионерской школе нашей резервации мне повезло. Я был понятливым, учительница постоянно отмечала меня. Через несколько месяцев я уже говорил по-английски, кое-что читал, а букварь Фреда знал наизусть. Кроме чтения, письма и арифметики, нас, мальчиков, учили еще обрабатывать землю. Мужчины нашего племени никогда не стали бы копаться в земле — это была исключительно женская работа. И как стыдились мы теперь своих лопат! Когда кто-нибудь из взрослых воинов проходил мимо школьного огорода и заставал нас за этой работой, мы были готовы провалиться сквозь землю.

…Минуло два года ученья в подготовительной школе. Однажды агент нашей резервации получил предписание выслать в Карлисль, штат Пенсильвания, двух способных учеников. Там была школа повышенного типа, с интернатом для индейских детей всех племен. Выбор пал на меня. Второго мальчика пока не нашли.

— Ты хочешь ехать и продолжать учиться? — спросил меня агент в присутствии моих родителей.

Выезд в Карлисль означал разлуку с ними на несколько лет.

— Хотел бы… — ответил я, — но вместе с братом Сильным Голосом.

Это было невозможно, хотя бы уже потому, что Сильный Голос не собирался покидать родной край. Брат рос крепким юношей. В нашем племени мало было таких прекрасных наездников и стрелков, как он, но к ученью его не тянуло.

Я уехал. Вдалеке от своего племени, живя за несколько тысяч километров от него, я на долгое время потерял всякую связь со своими родными и сильно тосковал.

Во время моего отсутствия на наше племя обрушились новые тяжкие удары судьбы. Но лишь много, много позже узнал я о событиях, трагическим героем которых стал мой брат Сильный Голос. Мне уже было пятнадцать лет и я успешно окончил несколько классов, когда пришла эта весть.

Королевский конный корпус полиции в Канаде — уже упоминавшийся Royal Mounted — арестовал брата за то, что он самовольно подстрелил вола. Животное было собственностью властей, но Сильный Голос об этом не знал. Он был уверен, что вол был в числе скота, выделенного нашей семье на питание.

Брата заковали в кандалы и привели на полицейский пост в Дьюк-Лейке, в нынешней провинции Саскачеван Комендант поста, капрал Диксон, желая нагнать на арестованного побольше страху, заявил ему: «За убийство вола ты будешь повешен». Молодой индеец ужаснулся до глубины души, но не потерял мужества и решил защищать свою жизнь до последнего дыхания.

На ночь узника приковали к большому железному ядру и оставили в дежурной комнате. Брат лег на пол, закутался в одеяло и притворился спящим. В этом же помещении до полуночи дежурил капрал Диксон, потом его сменил помощник. Полицейский дремал и нес дежурство спустя рукава. Сильный Голос зорко следил за ним из-под одеяла, и, когда полицейский положил голову на стол, юноша поднял ядро, потихоньку подполз к столу и ключом осторожно открыл замок, запиравший кандалы. Он выскользнул из комнаты — и был таков!

Почти не отдыхая, он пробежал свыше двадцати километров, перед рассветом добрался до родного лагеря и вошел в вигвам родителей.

— Конная полиция сказала мне вчера, — заявил он отцу, — что меня хотят повесить за убийство вола. Никогда они меня не повесят! Прежде чем погибнуть, я буду сражаться!

Отец дал ему двух коней и карабин с большим запасом пороха и пуль. Взяв с собой юную жену, брат помчался на север.

Спустя час явилась погоня — полицейские. Канадская конная полиция отличается прежде всего настойчивостью в преследовании своих жертв, почему-либо признанных преступниками. Вахмистр Кольбрук и некий метис-разведчик, находившийся на службе у полиции, отыскали следы беглеца и, как пиявки, присосались к ним.

После нескольких дней погони преследователи услышали в дикой, безлюдной местности отголосок далекого выстрела. Пришпорив коней, они спустя несколько минут увидели на поляне индейца, поднимавшего из травы подстреленную лесную куропатку. Невдалеке молодая индеанка держала двух коней. Кольбрук обрадованно захохотал: «Зверь попался в западню!» Прежде чем Сильный Голос подбежал бы к коню, он получил бы пулю в затылок.

Уверенные в себе, вахмистр и его спутник открыто выехали на поляну. Сильный Голос мгновенно оценил положение и не тронулся с места. Стоя с карабином в руках, он ждал преследователей. Они приблизились на тридцать шагов.

— Стойте, а то буду стрелять! — предупредил брат.

— Посмотрим, братец! — захохотал вахмистр и надменно двинулся вперед.

— Ни шагу дальше! — крикнул еще раз Сильный Голос.

Преследователи не послушались. Тогда юноша молниеносно вскинул карабин и, не целясь, выстрелил. С пробитой головой вахмистр свалился с коня.

— А тебя я только отмечу! — крикнул Сильный Голос метису, и, прежде чем тот успел повернуть коня, пуля раздробила ему локоть. — Если ты еще раз попадешься мне, я застрелю тебя! — крикнул брат вдогонку полицейскому прихвостню, удиравшему бешеным галопом.

Сильный Голос славился как первый стрелок во всей нашей группе, и карабин у него был многозарядный.

Смерть вахмистра Кольбрука взбудоражила умы всего Запада. Конная полиция пришла в ярость и организовала облаву на индейского юношу. Но он был хитрее всех вахмистров и их разведчиков. Несмотря на то что за его голову было назначено большое денежное вознаграждение, охота не принесла успеха: след Сильного Голоса затерялся в безбрежных лесах Севера.

Нашего отца арестовали и только спустя долгое время выпустили на свободу. Когда охота за Сильным Голосом кончилась ничем, вигвам отца взяли под тайное наблюдение, подослав к нам наемных шпионов. Полицейские полагали, что сыновняя любовь когда-нибудь приведет брата в родной вигвам.

Расчеты эти оправдались. После двух лет бесполезных поисков конная полиция получила сообщение, что беглец появился вблизи родного лагеря. Это было тогда, когда брат привез к родителям свою жену с ребенком, родившимся в лесах.

Узнав об этом, комендант полиции в Дьюк-Лейк немедленно выслал в лагерь черноногих двух полицейских и метиса-разведчика, по имени Венне. Однажды, обшаривая округу, все трое остановились закурить у каких-то зарослей. Конь Венне тревожно раздувал ноздри и становился на дыбы, его трудно было успокоить. В кустах послышался подозрительный шорох, и сразу же оттуда грянул выстрел. Венне, раненный в грудь, пошатнулся в седле, но его спутники поспешили на помощь и, забрав раненого с собой, галопом умчались в сторону.

Из зарослей вышли трое молодых индейцев: Сильный Голос и еще двое юношей; они, по индейскому обычаю, присоединились к товарищу, чтобы не оставить его одного в отчаянной борьбе и сражаться вместе с ним до самой смерти. В метиса стрелял один из этих юношей; он плохо прицелился и только ранил шпика. Сильный Голос передал в лагерь, что метису, как предателю индейского народа, не избежать заслуженной кары. Венне так испугался этой угрозы, что немедленно забрал семью и бежал из Канады в отдаленные места Аляски.

После этой стычки Сильный Голос на короткое время вернулся в лагерь, чтобы проститься с родителями и женой. Ему надоело скитаться по лесам; он больше не хотел скрываться и принял решение — дать последний бой преследователям.

Появление Сильного Голоса в резервации вызвало большой переполох во всем округе. На следующую ночь из Принс-Альберта, окружной комендатуры Королевской конной полиции, в погоню за братом отправился отряд из двенадцати конных полицейских под командованием ротмистра Аллана.

Погоня была удачной. Уже вскоре полицейские заметили в горах Миннехина три темные точки, двигавшиеся по склону. Сначала преследователи подумали, что это антилопы, но, подъехав ближе, узнали трех разыскиваемых индейцев. Юноши шли пешком. Настигнутые конными, юноши не собирались бежать; они приготовились к бою и ждали приближения врага.

Отряд еще не успел подъехать на расстояние верного выстрела, как Сильный Голос выстрелил дважды. Одна пуля раздробила ротмистру плечо, вторая угодила в бедро вахмистру Рабену. Остальные полицейские, ошеломленные меткостью стрельбы и перепуганные, остановились и стали подбирать раненых. Тем временем Сильный Голос и его друзья отступили к лесочку, растущему на ближнем холме.

Командование отрядом принял на себя капрал Хоккин. Но он не посмел напасть на отважных юношей, а разослал гонцов с просьбой о подкреплении. В тот же день к нему прибыли полицейские с поста Дьюк-Лейк и из окружной комендатуры в Принс-Альберте. Явились также несколько штатских — искателей приключений.

В шесть часов вечера капрал Хоккин во главе девяти добровольцев двинулся в атаку на лесок. Юноши засели на опушке. Прижатые к земле метким огнем, атакующие не смогли приблизиться к индейцам. В самом начале атаки пал сам капрал, смертельно раненный в грудь. Завязалась ожесточенная перестрелка. Меткие пули Сильного Голоса принесли смерть еще двум противникам, со стороны же обороняющихся погиб Топиан, наш далекий родственник, а сам Сильный Голос был ранен в ногу. Атака захлебнулась, полицейские вынуждены были поспешно отступить. Сильный Голос успел за время перестрелки убить четырех полицейских и четверых ранить. Бессмысленная угроза капрала Диксона насчет виселицы вызвала такое кровопролитие!

Наступила ночь. Полицейские пытались поджечь лесок, но брат отогнал их выстрелами. Ночью прибыли новые подкрепления. Весь лесок был окружен кольцом осаждающих. Путь к отступлению индейцам был отрезан.

Той же ночью в городе Регина, столице северо-западной территории Канады, в главном штабе конной полиции, происходил торжественный бал по случаю отъезда в Лондон делегации на празднества в честь королевы Виктории. В разгар бала оркестр вдруг перестал играть веселый вальс и перешел на государственный гимн «Боже, храни королеву». Изумленные гости стали переглядываться. Когда гимн кончился, командующий полицией полковник Герхимер заявил присутствующим, что высылка делегации откладывается — из округа получены тревожные сведения. Полковник приказал всем присутствующим на балу военным приготовиться к немедленному выступлению в глубь страны.

Первый отряд под командованием полковника Мак-Доннела выехал еще до полуночи, взяв с собой два скорострельных полевых орудия. Второй отряд во главе с полковником Гагноном выступил утром из Принс-Альберта. К этим силам Королевской конной полиции присоединились сотни штатских добровольцев, каждый со своим охотничьим ружьем. Из Дьюк-Лейка вышла рота людей, вооруженных кирками и лопатами для рытья окопов.

Главный штаб конной полиции приказал не предпринимать прямых атак на лесок, чтобы — как было сказано в приказе — избежать дальнейшего кровопролития. Молодых индейцев должна была издалека обезвредить артиллерия.

Утром того же дня из леска послышался голос моего брата. Юноша обратился к окружившим лесок вооруженным людям:

— Нас ждет сегодня трудный день новой битвы. У нас нечего есть. Мы голодны. У вас же вдоволь продовольствия. Бросьте нам немного!

Слова эти отражали лучшие традиции индейской войны. Можно было яростно сражаться и убивать врага в открытом честном бою, но одновременно требовалось и сохранять к нему человеческое отношение. Призыв брата, разумеется, был гласом вопиющего в пустыне. Слова его привели в изумление конных полицейских — им и во сне не снилось проявлять по отношению к индейцам какое-либо сочувствие или послабление.

Пролетавшая ворона села на вершину одного из деревьев в осажденном лесочке. Раздался выстрел, и птица упала на землю.

— Ну и стрелок! Ни одной пули не выпустит зря! — говорили между собой полицейские, все больше утверждаясь в мысли, что им не следует здесь рисковать своей жизнью.

Тем временем нашего отца снова арестовали. Честная и добрая наша мать прибежала к окруженному леску, когда ее сын уже вступил в свой последний бой. Полиция не подпустила ее к самому лесу, она поднялась на взгорье. Сильный Голос мог оттуда услышать ее. Она напоминала ему героические дела отца и нашего деда Резвого Медведя, призывала сына погибнуть, как подобает мужчине и неустрашимому воину.

Мать кричала ему:

— Не падай духом, сын! Сражайся до самого конца!

Полицейские силой пытались заставить ее уйти, но она не хотела покинуть сына, пока он еще оставался в живых.

В течение всего этого дня прибывали все новые подкрепления. Отряды солдат были поставлены под общее командование штаба Королевской конной полиции. К вечеру уже свыше тысячи вооруженных людей окружали маленький лесок.

Тела трех убитых полицейских все еще лежали вблизи позиции индейских юношей. Один из осаждающих вдруг передал командованию отряда сообщение, что капрал Хоккин еще жив: глядя в бинокль, он якобы заметил движение руки. Находившийся тут же врач Стюарт немедленно вызвался спасти раненого. Это было очень опасное дело. Однако врач на легкой бричке вскачь подлетел к Хоккину, быстро взвалил тело в кузов и вернулся обратно. Ни одного выстрела не раздалось из леска. Сильный Голос лично знал врача Стюарта и хотел показать, что уважает его за смелый поступок. Впрочем, самоотверженный шаг Стюарта оказался бесполезным. Хоккин давно уже был мертв.

К вечеру прибыли артиллерийские орудия. В шесть часов загремели первые залпы. После пристрелки к тому месту, где находились молодые индейцы, туда было послано несколько десятков снарядов. Когда огонь прекратился, все были убеждены, что от осажденных остались одни клочья. Свыше тысячи вояк ждали затаив дыхание… И тут из леска раздался отчетливый, насмешливый голос моего брата:

— Плохая стрельба! Вы должны стрелять лучше!

Наступила темнота. Командование решило возобновить артиллерийский обстрел на следующий день. Вокруг леска воцарилась тишина. В ту ночь никто из находившихся здесь не сомкнул глаз. Все бодрствовали; всех одолевали угрюмые мысли. Многие понимали, какую жалкую роль они играют в этом позорном деле. То, что против трех индейских юношей были сосредоточены такие внушительные военные силы, отнюдь не венчало лаврами участников облавы, а, наоборот, выставляло их на всеобщее осмеяние. А тем временем, несмотря на разительное неравенство сил, индейцы все еще держались!

С полуночи и до рассвета моя мать пела для Сильного Голоса печальную и грозную песнь смерти, а из леска вторил ей звучный голос моего брата. К утру он умолк. То была лебединая песнь юноши: больше уже никто не услышал его.

В шесть часов утра оба орудия начали свою смертоносную работу. Они били подряд шесть часов, до самого полудня. Не дождь, а сущий ливень металла обрушился на лесок! В полдень отряд добровольцев, состоявший из одних штатских, двинулся к лесу — по приказу свыше командование не рисковало жизнью личного состава Королевской конной полиции; считалось, что полиция и так уже понесла большие потери. Думали ли люди, направлявшиеся к леску, что Сильный Голос бессмертен, что он может еще оказаться живым после такой бешеной канонады? Осторожность их оказалась излишней: Сильный Голос был мертв; тело его в семи местах было пробито осколками шрапнели. Из двух его товарищей Топиан погиб два дня назад, а второй юноша лежал тяжело раненный, без сознания.

В злосчастный лесок набилось столько людей, что невозможно было подступиться к телам. Что чувствовали эти, с позволения сказать, «победители» при виде юношей, старшему из которых было девятнадцать, а младшему всего пятнадцать лет? О чем говорили тела трех юношей, павших с таким мужеством, о каком могли только мечтать самые выдающиеся воины нашего племени?..

Один из полицейских чинов Королевской конной полиции подошел к моему брату и совершил омерзительный поступок — он выстрелил в голову трупа!

В то время, когда происходили эти события, я находился в школе, в далекой Пенсильвании. Весть о гибели брата дошла до меня с опозданием, через много недель, вместе с новостью, что отца опять выпустили из тюрьмы.

С братом нас связывала не только сильная любовь — я видел в нем пример для подражания, он был моим товарищем в общих наших детских переживаниях. Беспощадная судьба словно разгневалась на меня — от рук белых людей я потерял три дорогих существа: Косматого Орленка, потом верного Пононку, а теперь — брата…

Я понимал, что потери эти невозместимы, но не утратил душевного равновесия. Смерть брата нанесла мне неожиданный и жестокий удар, она ввергла меня на время в отчаяние, но впереди были школьные занятия, которые требовали сосредоточенности, и я довольно скоро пришел в себя. Нет, я уже не чувствовал ни прежней ненависти к белым людям, ни обиды, ни горечи.

В день трагической смерти Сильного Голоса мне было тринадцать лет. Уже тогда я понимал, что погиб он из-за незнания, из-за отсталости. Будь он хоть немного обучен грамоте, будь он лучше знаком с законами белого человека, — он бы знал, что канадские власти не могли повесить его за проступок с волом, который он совершил несознательно. Школа с каждым месяцем укрепляла мою мысль о том, что знания всемогущи. Когда-то умение владеть луком, стрелять из мушкета, выслеживать зверя было решающим в нашей жизни. Ныне, после того как прерии были захвачены белым человеком, все это оказалось устаревшим: главным оружием в нашей борьбе за существование становилось просвещение. Просвещение в условиях наших резерваций было для нас единственным щитом от гибели. Чем скорее индейцы поймут суть происшедших перемен и превосходство просвещения, тем скорее сумеют они защитить себя от окончательного вырождения.

В это тяжелое для племени и для моей семьи время я наметил себе путь в жизни: я решил во что бы то ни стало добыть как можно больше знаний, чтобы позже посвятить свою жизнь распространению просвещения среди людей племени черноногих.

ПОСЛЕСЛОВИЕ Джека Дэвиса, индейца племени черноногих, о дальнейшей судьбе Маленького Бизона

Мне тридцать шесть лет. Моим отцом был двоюродный брат Маленького Бизона, а дедом — Раскатистый Гром, о котором Маленький Бизон часто вспоминает в своих рукописях. Как и все почти черноногие моего поколения, я ношу английское имя, но имею и другое, индейское прозвище: Волчья Голова. По профессии я шофер, владелец грузовика — это источник моего заработка.

Во вторую мировую войну я добровольно вступил в одну из частей канадских вооруженных сил и принимал участие в десанте союзных войск на побережье Нормандии в 1944 году. Раненный в ногу во время наступления на Кан, я был эвакуирован сначала в Англию, а затем в Канаду.

Происхожу я из той же резервации на юге провинции Альберта, к которой принадлежал и Маленький Бизон. Я постоянно находился вблизи этого незаурядного человека, поэтому хорошо знаю его лично, его переживания и убеждения. Еще будучи мальчиком, я ездил с ним три года подряд, когда он выступал с лекциями. Знаю также о том, что в подготовленной им рукописи каждое слово — правда и что автор вынужден был потом исказить первоначальный текст книги под нажимом нью-йоркских издателей. Маленький Бизон сделал это потому, что иначе не было надежды на выход книги в Соединенных Штатах.

Жизнь Маленького Бизона можно разделить примерно на два периода: один — до начала первой мировой войны, второй — после нее. До войны 1914 года Маленький Бизон упорно учился и сумел осуществить заветную цель, о которой он упомянул в последней фразе своей книги. После войны он старался выполнить вторую поставленную им перед собой задачу: с помощью просвещения завоевать лучшие условия жизни для своего племени. Но в этом мужественный боец потерпел поражение. Противоречия были сильнее, чем его воля; препятствия невозможно было преодолеть — наоборот, они надломили его. Маленький Бизон высказал в своей книге мысль, что просвещение может защитить индейцев от окончательного вырождения и гибели. Увы, беспочвенность этой мысли самым жестоким образом проявилась на нем самом.

Маленький Бизон был в школе необычайно понятливым учеником. Я полностью разделяю его мнение, что букварь, подаренный ему Фредом Уистлером, произвел на него исключительное впечатление и пробудил в нем необычайную жажду знаний. (Заметим в скобках, что своего друга, Фреда, Маленький Бизон никогда в жизни больше не встречал. )

Со времени его обучения в школе для индейцев в Карлисле сохранился документ: аттестат с отметками, выданный ему по случаю окончания школы. Из аттестата явствует, что Маленький Бизон был не только одним из лучших учеников, но и принимал также очень активное участие в общественной и спортивной жизни своего учебного заведения. Он играл на кларнете и принадлежал к прославленному в восточных штатах ученическому индейскому оркестру. Он считался выдающимся игроком и в футбол, а также был капитаном школьной команды по конному спорту. Дискуссионно-риторический клуб в Карлисле избрал его своим председателем. Он выдвигался в любом деле, в котором участвовал.

Вступая на «тропу белого человека», он, однако, не терял своих врожденных благородных черт индейца. Однажды, когда он учился в Карлисле, некая богатая молодая американка, Алиса Фут, заблудилась во время прогулки в горах Тускарора, в Пенсильвании, и пропала без вести. Поиски спасательных команд, высланных ей на помощь, ни к чему не привели. Дело получило широкую огласку во всей Северной Америке. Дальнейшие поиски были признаны бессмысленными. И вдруг кому-то пришло в голову послать на розыски старших учеников из индейской школы в Карлисле. Индейские мальчики рассыпались по горам Тускарора. Маленький Бизон вскоре напал на след пропавшей, нашел ее и спас от верной смерти. Вся американская печать подняла большой трезвон, расточая похвалы по адресу юного индейца.

Нет сомнения, что молва об этом событии и хорошие успехи Маленького Бизона в школе в Карлисле проложили ему путь к высшему учебному заведению — Военной школе Сент-Джонс, в штате Нью-Йорк. Среди студентов он был единственным индейцем. Маленький Бизон успешно закончил и это военизированное общеобразовательное учебное заведение. Однако, когда он вернулся в свою резервацию после сдачи заключительных экзаменов, родители подметили в нем какое-то скрытое раздражение.

— Идти с белыми людьми по тропе цивилизации — это беспрерывное унижение для индейца! — говорил он близким друзьям.

Но Маленький Бизон был упорен: он собрал в кулак всю свою волю и решительно пошел вперед по избранной им дороге. Незадолго до первой мировой войны президент Соединенных Штатов Вильсон допустил его, в виде особого исключения, в качестве кадета в известную государственную военную школу в Уэст-Пойнте. В эту школу имели доступ только самые способные из молодых американцев, и никогда — ни до этого, ни позже — там не учился ни один индеец или негр.

Разразилась первая мировая война. Маленькому Бизону пришлось прервать занятия в Уэст-Пойнте. Великобритания уже воевала (Соединенные Штаты вступили в войну значительно позже, в 1917 году), и Маленький Бизон добровольцем вступил в канадские войска. Трижды раненный во Франции, дважды награжденный орденами за боевые заслуги, он кончил войну в чине капитана.

После войны, овеянный боевой славой, образованный, полный творческих замыслов, Маленький Бизон вернулся к своему племени. Он решил теперь посвятить свою жизнь делу подъема культурного уровня черноногих. Приехав в резервацию, он был поражен — настолько ужасно было материальное положение его сородичей, этих ранее свободных людей, которым были насильственно навязаны нечеловеческие условия существования. Не меньше ошеломили его также упадок духа и чувство безнадежности, царившие среди них. Прозябание в резервации совершенно лишило индейцев каких-либо надежд на будущее — вернее, лишило их желания жить. Белые победители, ограбив независимые индейские племена и отобрав у них земли, обещали кормить этих обездоленных людей, но на деле даже это условие не было соблюдено — индейцы в резервациях страшно голодали, погибали от истощения и болезней.

Маленький Бизон с присущей ему энергией пытался исправить эту несправедливость. Он стал напоминать о правах индейцев, но натолкнулся на стену враждебности со стороны тупых администраторов и бесчестных чиновников, «опекавших» индейцев. Маленький Бизон выдвигал перед властями разумные проекты, как лучше втянуть нас, племя черноногих, на путь цивилизации, но и здесь его постигла неудача. Политический режим, существовавший в стране, допускал и порой даже поддерживал выдвижение отдельных индейцев вроде Маленького Бизона из серой массы населения резерваций. Но власти вовсе не собирались создавать для всех индейцев такие же условия жизни, в которых находились их белые сограждане.

Неудача не обескуражила Маленького Бизона. Не добившись ничего прямыми требованиями к правительству о выполнении заключенных с индейцами договоров, он перешел к косвенным формам борьбы, рассчитанным на дальний прицел. Английским языком он владел, как природный англичанин, перо у него было искусное и острое, — он начал писать статьи в канадские и американские газеты. Он рисовал перед общественностью обеих стран картину тяжелой жизни индейцев в резервациях и звал читателей прийти на помощь этим обездоленным людям.

Успех статей поощрил его к публичным выступлениям — лекциям и докладам. Он читал их очень много, и в самых различных слоях общества. Он умел найти доступ к сердцу простого человека, умел убедить самых предубежденных слушателей. Заграничные институты приглашали его сотрудничать с ними.

Его выступления приобрели большую популярность, но они выходили, к сожалению, из рамок описанной выше и явно бесплодной теории. Его проповедь не достигала основной цели — изменения уклада жизни в резервациях. По-прежнему резервации окружала сплошная стена пренебрежения, недоброжелательства и злой воли.

По мере того как Маленький Бизон начал осознавать свое положение, в нем стало нарастать настроение трагической безвыходности. Это была трагедия человека, который на первый взгляд казался избранником судьбы, который приобщился к культуре и знанию, обогатил свой ум — и все это словно с единственной жестокой целью: еще яснее увидеть, что как дым рассеиваются его мечты и надежды, еще глубже почувствовать свое поражение.

Приобщение к цивилизации белого человека отдалило Маленького Бизона и от его племени. Эту разлуку он ощущал очень болезненно. Но, как верный сын своего народа, он постоянно думал о том, как бы помочь черноногим получить образование. Этого, однако, он не сумел добиться. Правительственным чиновникам была не по душе идея духовного развития индейского племени. Маленький Бизон, оторванный от родного края, почувствовал себя безнадежно одиноким. Сознание, что он оказался изолированным, все сильнее терзало его.

В главном для себя вопросе Маленький Бизон давно уже не питал иллюзий: несмотря на внешние признаки уважения, мир белых людей не принял его в свою среду, не признал его равным себе, а тем более своим. Правда, ему дали возможность получить образование. Но образование — только средство для достижения цели, целью же является возможность заниматься общественной деятельностью. А в этом Маленькому Бизону упорно, неизменно, неустанно, как бы по негласному сговору, отказывали. Он был умен, у него были приятные манеры, он держал себя с другими на товарищеской ноге, отлично сдавал все экзамены. Но как только дело доходило до того, чтобы воспользоваться заслуженными плодами своих усилий, он видел перед собой наглухо захлопнутую дверь, отвернувшиеся лица, избегающие рукопожатия руки.

Последние годы перед трагической смертью Маленького Бизона я провел с ним вместе. Иногда он поверял мне свои муки и огорчения. Я хорошо видел, как глубоко ранили его все эти проявления несправедливого пренебрежения, дискриминации. Маленький Бизон ничем не отличался от любого высокообразованного и благовоспитанного американца — разве только цветом кожи и индейским происхождением, — и тем не менее перед ним то и дело возникала зловещая, неутолимая пустота. Это была пустота, имевшая для него также и материальные последствия.

После окончания цикла своих докладов Маленький Бизон решил стать пилотом гражданской авиации и с этой целью прошел курс специальной школы в Рузвельт-Фильде, под Нью-Йорком. Здесь, как и везде, он выдвинулся своими способностями, окончил школу с похвальным отзывом — и опять ему не дано было воспользоваться плодами этих новых своих усилий! Работы летчика он не получил. Мне думается, что этот новый удар был последней каплей, переполнившей чашу его горечи.

20 марта 1932 года Маленький Бизон покончил жизнь самоубийством в Калифорнии. Так, вслед за гибелью Косматого Орленка и Сильного Голоса, замкнулась цепь печальных событий, за которыми, смею утверждать, стояла одна и та же направляющая рука. Маленький Бизон совершил свой безрассудный поступок как бы в знак протеста против политики презрения, расовой дискриминации и несправедливости, которую в Северной Америке люди одной расы применяют к людям другой расы.

Мы, черноногие, остались по-прежнему воинами. Маленького Бизона мы асе любили как брата и гордились им, но смерть его приняли спокойно, как эпизод великой борьбы, происходящей не только в наших прериях. Наиболее сознательные из нас уже видят, что во всех частях света разгорается борьба за равные для каждого человека права на хлеб, на солнце, на радость, и этой борьбы уже ничто не остановит — до полной победы.

Всем сердцем — а там, где это возможно, и действием — мы стоим на стороне сил прогресса. Мы непоколебимо верим, что, когда эти силы скажут миру свое решающее слово, лучше станет и нам, индейцам.

1

Проклятье! (англ.)

2

Индейское подтверждение: «Я сказал!»

3

Здесь: «Ладно!» (англ.)

4

Проклятье! (англ.)

5

Эй, старина! (англ.)

6

Замечательно! (англ.)

7

«Ах, конь!» (индейск.) — здесь: властитель табуна.

8

Саскатун — название растения, ягоды которого индейцы употребляли в пищу.

Content

Аркадий Фидлер
Маленький Бизон

ВСТУПЛЕНИЕ. Случай в Виннипеге

СТОЛКНОВЕНИЕ С РУКСТОНОМ

РАСКОЛ В ПЛЕМЕНИ

ЗАКАТ ДРЕВНИХ ОБЫЧАЕВ

ПОД ЗВУКИ ВОЛШЕБНОГО БАРАБАНА

УДАРИЛ ГРОМ

МОЯ ПЕРВАЯ БИТВА

ПРИСЯГА БОЛЬШОМУ РОГУ

ВОЖДЬ БОЛЬШОЙ КОТЕЛ

ОХОТА НА БИЗОНОВ

ТАНЕЦ СОЛНЦА

КОМЕНДАНТ ЖЕЛЕЗНЫЙ КУЛАК

ФОРТ БЕНТОН

ЗЛОЙ МИССИОНЕР И ДОБРАЯ КНИГА

ДВА ЗАРЯДА РАСКАТИСТОГО ГРОМА

ВАСУК-КЕНА И ЕГО КОНЬ

НАТЯНУТЫЙ ЛУК

ГОРЫ, СНЕГ И БЛИЗКАЯ СМЕРТЬ

«НИКОГДА НЕ УВЬЮ ВОЛКА!»

ДИКИЕ МУСТАНГИ

ТУЧИ НАД ПРЕРИЯМИ

ДВЕ НОЧИ

ВОЗВРАЩЕНИЕ НОЧНОГО ОРЛА

НА ПОВОРОТЕ ТРОПИНКИ

СМЕРТЬ СИЛЬНОГО ГОЛОСА

ПОСЛЕСЛОВИЕ Джека Дэвиса, индейца племени черноногих, о дальнейшей судьбе Маленького Бизона

1