Дик Френсис

Крысиные гонки

Глава 1

В Уайт-Уолтеме я взял всех четырех в новенький “Чероки-шесть-триста”, которому так и не выпал шанс состариться. Бледно-голубая обивка еще пахла новой кожей, и на сверкающем белом фюзеляже не было ни единой царапины. Красивый небольшой самолет. По крайней мере, в тот день он казался мне красивым.

Пассажиры заказали рейс на полдень, но, когда я приземлился в одиннадцать сорок, они уже сидели в баре. Перед тремя стояли бокалы с двойной порцией виски, перед четвертым – лимонад.

Угадать их не составило труда: на спинках стульев, стоявших вокруг маленького стола, висели четыре легких плаща и три футляра с биноклями, а на сиденьях лежали два экземпляра газеты “Спортинг лайф” и маленькое седло. Четыре пассажира стояли рядом, но их позы и выражения лиц показывали, что эти люди собрались по делу, а не по дружбе. Они не разговаривали друг с другом, хотя создавалось впечатление, будто они о чем-то болтают. У рослого на лице явно читалось раздражение. Самый маленький, очевидно жокей, страшно покраснел и стоял вытянувшись, как струна. Еще двое, пожилой мужчина и средних лет женщина, вроде бы бессмысленно уставились в пространство, но взгляд выдавал бешеную активность мыслей, крутившихся в их головах.

Я пересек просторный холл, подошел к ним и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Майор Тайдермен?

– Да.

Пожилого мужчину, который ответил мне, произвели в майоры страшно давно. Ближе к семидесяти, чем к шестидесяти, но все еще с крепеньким телом, с завитыми усиками и острыми глазками, он зачесывал редкие седоватые волосы на одну сторону, чтобы прикрыть лысину, голову держал скованно, а подбородок старался подтянуть к шее. Вид напряженный. Очень напряженный. И озабоченный. На мир майор смотрел с подозрением.

Легкий, желтовато-коричневый в крапинку, пиджак покроем слегка напоминал о военном прошлом майора. В отличие от других, он не вешал бинокль на спинку стула, а носил на ремешке через грудь, так что футляр покоился на животе, будто меховая сумка шотландских гвардейцев. По обе стороны от бинокля гроздьями висели разноцветные металлические и картонные значки его клуба.

– Ваш самолет прибыл, майор, – доложил я. – Я Мэтт. Шор... Пилот.

Он смотрел через мое плечо на дверь, словно ожидая увидеть кого-то еще.

– Где Ларри? – наконец резко спросил он.

– Уволился, – ответил я. – Получил работу в Турции.

Майор, точно от толчка, перевел взгляд на меня и тоном обвинителя сказал:

– Вы новичок.

– Да, – согласился я.

– Надеюсь, вы знаете дорогу.

Он не шутил, а выражал вполне серьезные опасения. Я вежливо заверил его, что постараюсь не сбиться с маршрута.

Еще один пассажир, женщина, стоявшая слева от майора, довольно вяло сообщила:

– Когда я в последний раз летела на скачки, пилот заблудился.

Я взглянул на нее и состроил улыбку, почти как на рекламном плакате: “Вы можете нам доверять!”

– Погода сегодня неплохая, так что нам нечего бояться, – добавил я к улыбке.

Это была неправда. Прогноз погоды обещал к полудню скопление дождевых облаков, что типично для июня. И никто не застрахован от возможности заблудиться, если что-то пойдет неправильно. Женщина окинула меня недоверчивым взглядом, и я перестал напрасно заботиться об атмосфере доверия. Ей это было не нужно. Она и так была абсолютно уверена в себе. В пятьдесят лет она выглядела хрупкой. Прямая челка седеющих волос, завитками обрамлявших щеки. Под густыми черными бровями кроткие карие глаза. Нежный рот. И все же она держалась и вела себя как человек, облеченный властью, как командир много выше чином, чем майор. И она единственная из группы не казалась наперед раздраженной от возможной неудачи полета.

Майор посмотрел на часы.

– Вы рано прибыли. У нас еще есть время повторить. – Он повернулся к бармену и приказал наполнить бокалы, потом, будто вспомнив, обратился ко мне: – Вам тоже?

– Нет, благодарю вас, – покачал я головой.

– Никакого алкоголя в течение восьми часов перед полетом. По-моему, это правило? – безразличным тоном произнесла женщина.

– Да, примерно так, – подтвердил я.

Третий пассажир, чем-то недовольный крупный мужчина, замерев, наблюдал, как бармен отмеряет двойную порцию виски.

– Господи Боже мой! – воскликнул он. – Восемь часов!

Его вид явно свидетельствовал о том, что у него редко проходят восемь часов без двойной порции виски. Багровый нос, красно-синие жилки на щеках, рыхлое выпирающее брюшко говорили о том, сколько одних акцизных пошлин за выпивку пришлось ему уплатить.

Накаленная атмосфера, которую я застал, когда подошел, постепенно остывала. Жокей потягивал низкокалорийный лимонад, и краснота на его щеках бледнела, опускалась к шее, где и светилась слабыми пятнами. На вид ему, казалось, лет двадцать или чуть больше. Он был рыжеватым, щуплым от природы, с влажной кожей. У него не было проблем с весом. И он не страдал от обезвоживания. К счастью для себя.

Майор и его рослый приятель быстро выпили и, бормоча что-то невнятное, отправились в туалет. Женщина, глядя на жокея, сказала:

– Ты в своем уме, Кенни Бейст? Если ты будешь ссориться с майором Тайдерменом, тебе придется поискать другую работу. – Тон был гораздо мягче, чем содержание фразы.

Кенни Бейст быстро взглянул на меня и тотчас отвел глаза, сердито поджав губы. Потом отставил недопитый бокал с лимонадом, взял один из плащей и маленькое седло.

– Какой самолет? – спросил он у меня. – Я положу свои вещи. – Он говорил с сильным австралийским акцентом, и в голосе звучала обида.

Женщина наблюдала за ним с легкой улыбкой, но глаза оставались холодными.

– Дверь багажного отделения заперта, – объяснил я. – Мне придется пойти с вами. Разрешите, я отвесу ваше пальто, – предложил я женщине.

– Спасибо, – согласилась она и показала на один из плащей, явно ее. Блестящая вещица цвета ржавчины с медными пуговицами. Я забрал плащ и лежавший сверху бинокль и последовал за Кенни Бейстом.

Он едва сдерживал возмущение и шагов через десять взорвался:

– Черт возьми, всегда легко винить жокея!

– Пилота всегда винят, – мягко заметил я. – Житейское дело.

– Что? – сказал он. – А, да! Они всегда правы.

Мы дошли до конца дорожки и двинулись по траве. Он все время что-то сердито бурчал. Но меня его ворчание не интересовало.

– Кстати, – спросил я, – как фамилии других пассажиров? Кроме, разумеется, майора.

Он удивленно обернулся.

– Не знаете? Нашу Энни Вилларс? Выглядит, будто милая старушка, а язычок такой, что сдерет кожу с кенгуру. Все знают нашу маленькую Энни. – Тон у него был язвительный и разочарованный.

– Я мало что знаю о скачках, – объяснил я.

– Да? Тогда понятно. Она тренер. И, должен признаться, чертовски хороший тренер, иначе я бы у нее не оставался. Из-за ее языка. Она такими словами отправляет своих конюхов на тренировки, до каких не додумается ни один старший сержант. А с владельцами нежная, как молоко, она умеет их приручать.

– И лошадей тоже?

– А? О да! Лошади любят ее. Она может работать и как жокей, когда захочет. Но сейчас она редко садится в седло. Должно быть, в свое время вдоволь наездилась. Но она знает себе цену, и правильную цену. Знает, что лошадь может сделать, а что не может. А это – главный козырь в нашей игре! – В его голосе негодование и восхищение звучали почти в равных долях.

– А как фамилия другого мужчины, высокого? – спросил я.

На этот раз уже было одно негодование, никакого восхищения. Он произнес фамилию по слогам, отделяя каждый слог паузой и сердито кривя губы:

– Мистер Эрик Голденберг.

Избавившись от ненавистного имени, Кенни Бейст сжал губы. Видно, он близко к сердцу принял замечание своей работодательницы. Мы подошли к самолету и положили плащи и седло позади задних сидений. Это место было отведено для багажа пассажиров.

– Ведь мы сначала полетим в Ньюбери? – спросил Кенни Бейст. – Там заберем Колина Росса?

– Да.

– Ну, о Колине Россе вы, конечно, слышали? – Он окинул меня ироничным взглядом.

Едва ли в Британии нашелся бы человек, который не слышал о Колине Россе, жокее-чемпионе, в два раза более популярном, чем премьер-министр, и в шесть раз больше зарабатывающем. Его лицо со всех рекламных щитов призывало население Англии пить больше молока. Ему даже был посвящен один детский комикс. Каждый, абсолютно каждый слышал о Колине Россе.

Кенни Бейст влез в самолет через заднюю дверку и сел на одно из двух сидений сзади. Я быстро обошел “Чероки”, проверяя, все ли в порядке, хотя уже тщательно осматривал его час назад перед вылетом. В компании “Воздушное такси Дерридаун” я работал первую неделю, четвертый день, и это был мои третий полет. В прошлом судьба столько раз сбивала меня с ног, что я не мог позволить себе никакой промашки.

У остроносого шестиместного самолета не потерялась ни одна гайка, не отскочила ни одна заклепка. Если полагалось иметь восемь кварт масла, то индикатор и показывал восемь кварт, и ни одна мертвая птица не торчала в воздухозаборе. На шинах не виднелось ни одного прокола. На стеклах зеленых и красных навигационных фар – ни одной царапины, на лопастях пропеллера – ни малейшей трещины или отбитого куска. И, конечно, радиоантенна в полном порядке. Бледно-голубой капот мотора был надежно прижат, и бледно-голубые колпаки над подпорками и колесами, фиксирующими шасси, были крепкими, как скала.

К тому времени, когда я закончил осмотр, три пассажира уже шли по траве летного поля. Голденберг с жаром, просто уши дымились, что-то доказывал, майор с несчастным видом кивал, чуть наклоняя голову, а Энни Вилларс вроде бы не слушала. Когда они приблизились, до меня долетели слова Голденберга:

– …не могу поставить на лошадь, если мы не уверены, что он осадит ее...

Он резко замолчал, когда майор толкнул его, доказывая на меня. Майору не стоило беспокоиться, меня не интересовали их дела.

В принципе для легких самолетов лучше, если центр тяжести находится как можно ближе к носу. И я попросил Голденберга сесть справа от меня, майора и Энни Вилларс – на два центральных сиденья, а Кенни Бейст мог оставаться там, где сел. Место рядом с ним предназначалось для Колина Росса. К четырем задним сиденьям можно было пройти через боковую дверку, но Голденбергу надо было взобраться на низкое крыло и с него войти в правую переднюю. Он подождал, пока я войду, потом тяжело плюхнулся на свое место.

Все четверо привыкли летать на воздушном такси. Они пристегнули ремни раньше меня, и, когда я оглянулся, чтобы проверить, готовы ли они, майор уже погрузится в “Спортинг лайф”, а Кенни Бейст резкими злыми рывками чистил ногти – наверно, причиняя себе боль, он старался забыть обиду.

Получив разрешение диспетчера, я поднял в воздух маленький самолет для двадцатимильного броска через Беркшир. Летать на воздушных такси – совсем другое дело, чем на обычных аэролиниях. И найти ипподром, куда мы летели, мне казалось гораздо более трудным, чем с помощью радара сесть на лондонском аэродроме Хитроу. Раньше я никогда не возил пассажиров на скачки, и в то утро, когда мой предшественник Ларри пришел в офис за документами, спросил его, как он находит ипподром.

– Ньюбери – это пустяки, – небрежно бросил он. – Направьте нос самолета на широкую взлетную полосу, которую янки построили в Гринем-Коммон, и все. Ее практически видно из Шотландии. Ипподром – к северу от нее. А посадочная полоса идет параллельно белым брусьям ограждения финишной прямой. Ее нельзя не заметить. Довольно длинная полоса. Нет проблем. Что же касается Хейдока, так этот ипподром как раз там, где шоссе М6 пересекается с дорогой Ист-Ленкс. Проще простого.

И он, отправляясь в Турцию, задержался на пороге для прощальных советов:

– Потренируйтесь садиться на короткую посадочную полосу, прежде чем полетите в Бат. В сильную жару старайтесь не летать в Ярмут. Теперь все это ваше, приятель, желаю удачи.

Ларри был прав. Гринем-Коммон можно видеть издалека, но в ясную погоду, и вообще-то трудно заблудиться на пути из Уайт-Уолтема в Ньюбери. Есть ориентир – железная дорога в Эксетер, которая идет более или менее прямо из одного пункта в друзей. Мои пассажиры уже не раз летали в Ньюбери, и майор дал полезный совет: при посадке обращать внимание на электрические провода. Мы красиво приземлились на свежескошенной полосе, мягко подкатили прямо к концу трибун и остановились перед самым забором стадиона.

Колина Росса не было.

Я выключил мотор, и в непривычной тишине Энни Вилларс заметила:

– Он обычно опаздывает. Он говорил, что работает для Боба Смита, а Боб никогда вовремя не забирает своих лошадей.

Трое другие вяло кивнули, но раздражение все еще распирало их, и никто не начал обычную в таких случаях болтовню. Минут через пять такого тягостного молчания я попросил Голденберга разрешить мне выйти размять ноги. Он заворчал и грубо буркнул, что ему из-за меня придется вылезать на крыло. Я понял, что нарушил первое правило компании “Дерридаун”: никогда не раздражать клиентов, если хотите, чтобы они обратились к вам снова.

Однако, когда я вышел, они сразу заговорили. Я обошел самолет спереди, слегка облокотился на крыло, смотрел на бегущие по серо-голубому небу облака и думал обо всем и ни о чем. За моей спиной бухали все более громкие желчные реплики, и, когда они открыли дверку, чтобы проветрить самолет, обрывки фраз стали долетать до меня:

– …просто попросить провести тест на допинг. – Энни Вилларс.

– ...если заведомо не можете проиграть скачку лучше, чем в прошлый раз... я найду кого-нибудь еще... – Голденберг.

– ...очень трудное положение... – Майор Тайдермен.

Короткий резкий возглас Кенни и сердитое восклицание Энни Вилларс:

– Кенни!

– ...не платить вам больше, чем в прошлый раз. – Майор Тайдермен, очень выразительно.

Протест Денни прозвучал неразборчиво, и потом ясный злой ответ Голденберга:

– Потеряешь лицензию.

“Кенни, дружище, – отрешенно подумал я, – если ты не возьмешь себя в руки, то кончишь вроде меня. Лицензия останется при тебе, но больше ничего”.

“Форд” на высокой скорости мчался к трибунам, выехал из ворот ипподрома и запрыгал по земле, приближаясь к самолету. Он остановился в двадцати футах от нас, и двое мужчин выскочили из машины. Тот, что покрупнее, водитель, заторопился к багажнику и вытащил сумку и кожаный саквояж. Тот, что поменьше, направился к самолету. Я оттолкнулся от крыла и выпрямился. Он не дошел до меня нескольких шагов и остановился, поджидая, пока водитель поднесет вещи. Знаменитый Колин Росс. Потертые голубые джинсы и белая хлопчатобумажная майка в голубую полоску. На узкой ступне черные парусиновые туфли. Неброские темно-русые волосы спускались на удивительно широкий лоб. Короткий прямой нос и нежный женственный подбородок. Очень узкий в кости, а талия и бедра привели бы в завистливое отчаяние девиц викторианской эпохи. И в то же время в нем было что-то безошибочно мужское, более того, передо мной стоял зрелый человек. Он посмотрел на меня, и улыбка мелькнула в его глазах, такая улыбка, по которой угадываешь людей, знающих о жизни слишком много. В двадцать шесть лет душа у него давно состарилась.

– Доброе утро, – сказал я.

Он протянул руку, и я пожал ее. Ладонь у него была прохладной и крепкой, а пожатие кратким.

– Ларри нет? – спросил он.

– Он уволился. Я Мэтт Шор.

– Прекрасно, – равнодушно проговорил он и не представился, потому что знал: в этом нет нужды. Интересно, мелькнула у меня мысль, как себя чувствует человек в его положении? Колин Росс свою славу как бы не замечал. Он не принадлежал к тем добившимся успеха, которые преподносят себя, как подарок: “Вот он я, радуйтесь”. И по беззаботной небрежности его одежды я догадался, что он сознательно не хочет выпячивать свою известность.

– Боюсь, мы опоздали, – вздохнул он. – Придется нестись на полной скорости.

– Постараюсь...

Водитель принес сумку и саквояж, и я положил их в передний багажник между панелью мотора и переборкой кабины. К тому времени, как дверка багажника была плотно закрыта, Колин Росс нашел свободной сиденье и расположился на нем. Голденберг с недовольным ворчанием опять вышел, чтобы я мог занять свое место слева от него. Водитель, который оказался вечно опаздывающим тренером Бобом Смитом, успел и поздороваться, и попрощаться с пассажирами и стоял, наблюдая, как я, включив мотор, задним ходом тронулся к другому концу посадочной полосы и, развернувшись, поднял самолет в воздух.

Полет на север прошел без приключений. Я легко вышел на радиомаяк, который и повел нас через Давентри, Личфилд и Олдем. Контрольный пункт в Манчестере направил нас на север своей зоны, оттуда я повернул на юг, к ипподрому в Хейдоке, а дальше все было в точности так, как сказал Ларри: ипподром лежал на пересечении двух гигантских дорог. Мы коснулись земли прямо в центре поля, покатили и остановились там, где сказал майор, в ста ярдах от главной трибуны, недалеко от ограждений скаковой дорожки.

Пассажиры выбрались сами и забрали свои вещи, а Колин Росс посмотрел на часы. Слабая улыбка мелькнула и исчезла. Он просто спросил:

– Идете на скачки?

– Лучше останусь здесь, – покачал я головой.

– Я договорюсь с контролером, чтобы вас пустили в паддок, если передумаете.

– Спасибо, – удивленно протянул я. – Большое спасибо!

Он слега кивнул и пошел, не дожидаясь других. Нырнул под брусья ограждения, окрашенные в белый цвет, и заспешил к весовой прямо по скаковой дорожке.

– Тотализатор – тоже приработок, – сказал Кенни, забирая у меня свой плащ и протягивая руку за седлом. – Хотите воспользоваться случаем?

– Может быть. – Я не стал возражать, хотя и не собирался пользоваться случаем. Мои познания о лошадях и скачках ограничивались тем, это я знал о существовании дерби. Кроме того, я по натуре не игрок.

– Вам известно, что после скачек мы полетим в Ньюмаркет, а не назад в Ньюбери? – раздался обманчиво нежный голос Энни Вилларс.

– Да, – заверил я ее, – Мне об этом сказали.

– Хорошо.

– Если не попадем в тюрьму, – почти беззвучно пробормотал Кенни.

Голденберг резко оглянулся, чтобы проверить, слышал я или нет. Я не подал и виду, что слышал. Что бы они ни делали, меня это не касалось.

Майор Тайдермен расправил усы дрожавшей от возбуждения рукой и выпалил:

– Последний заезд в четыре тридцать. Потом надо выпить. Отлет назначим, допустим, на пять пятнадцать. Вам подходит?

– Прекрасно, майор.

– Так. Хорошо. – Он обвел дорожных спутников оценивающим и подозрительным взглядом. Глаза гневно сузились, остановившись на Кенни Бейсте, расширились и снова резко сузились на Голденберге, расслабились на Энни Вилларс и холодно проводили удалявшуюся спину Колина Росса. О чем он думал, оглядывая своих попутчиков, трудно сказать, и когда он наконец обернулся, чтобы посмотреть на меня, то вряд ля что-либо увидел, настолько был погружен в свои мысли.

– В пять пятнадцать, – с отсутствующим видом повторил он, – хорошо.

– Не тратьте напрасно деньги на заезд в три тридцать, – бросил мне Кенни Бейст, и Голденберг, покрывшись красными пятнами, в ярости погрозил ему кулаком и чуть не ударил.

Остановил его голос Энни Вилларс, ласкающий и нежный, как взбитые сливки, но полный превосходства и презрения:

– Держите себя в руках, тупица.

У Голденберга буквально отвисла челюсть, рот так и остался открытым, обнажились отвратительно выглядевшие коричневые зубы, поднятый кулак медленно опустился. Вид у него был совершенно дурацкий.

– А что касается тебя, – Энни Вилларс поглядела на Кенни, – то я уже говорила тебе: попридержи язык, это твой последний шанс.

– Вы увольняете меня? – спросил Кенни.

– Решу в конце дня.

Кенни вовсе не казался озабоченным перспективой потерять работу, и я понял, что на самом деле он специально дразнил их, чтобы они избавились от него. Он попался им в лапы, будто орех между зажимами щипцов, и, пока зажимы были сжаты, Кенни не мог выбраться.

Во мне проснулось ленивое любопытство: что же случится в три тридцать? Это поможет мне скоротать ожидание.

Они направились к трибунам: Кенни впереди, майор и Голденберг – за ним, замыкала шествие Энни Вилларс. Майор то и дело останавливался, оглядывался и поджидал ее, но как только она приближалась к нему, снова убегал вперед, так что попытку быть галантным он так и не сумел довести до конца. И я очень живо представил, как в детстве тетя таким же образом водила меня на прогулку, и как я всякий раз бесился, когда она обгоняла меня.

Я вздохнул, закрыл дверку багажника и принялся приводить самолет в порядок. Энни Вилларс курила тонкие коричневые сигары, и кругом оставался пепел. Голденберг без конца глотал таблетки от несварения желудка, и каждая была завернута в квадратную бумажку. Майор швырнул на пол смятую “Спортинг лайф”.

Пока я возился с мусором, прилетели еще два самолета: четырехместная “Сессна” и шестиместный двухмоторный “Ацтек”. Я равнодушно наблюдая за их приземлением, хотя пилоту “Ацтека” за двойной резкий прыжок, конечно, не дали бы золотой медали. Несколько маленьких мужчин выскочили из самолетов и, будто стая скворцов, вернувшихся домой, понеслись прямо по скаковой дорожке к паддоку. За ними последовали три или четыре медлительных тяжеловеса, обвешанных биноклями и сумками, в которых, как я узнал потом, была форма с цветами владельцев лошадей. И наконец из обоих самолетов вышли вообще никуда не спешившие люди, одетые почти так же, как я: темные брюки, белая рубашка, аккуратный темный галстук.

Они подошли друг к другу и закурили. Немного подумав, я решил присоединиться к ним, чтобы не показаться необщительным. Они повернулись ко мне и молча наблюдали, как я направляюсь к ним. На лицах угрюмое безразличие и ни тени улыбки.

– Привет, – сдержанно сказал я. – Прекрасная погода.

– Возможно, – бросил один.

– Вы так думаете? – проворчал другой.

Они окинули меня холодным взглядом и не предложили закурить. Но я уже закалился, и меня это не трогало. Я чуть повернулся, чтобы прочесть название фирмы, написанное на хвостах самолетов. На обеих машинах темнело одно и то же название: “Полиплейн сервис”.

“Как глупо с их стороны быть такими недоброжелательными”, – подумал я, но все-таки решил дать им еще один шанс быт. Полюбезнее.

– Издалека прилетели?

Они не ответили. Только смерили меня взглядом. Взглядом мороженой трески.

Я засмеялся, будто их поведение показалось мне комичным. Оно и на самом деле насмешило меня. Я повернулся на каблуках, отступил на свою территорию и сделал, наверное, шагов десять, когда один из них крикнул вдогонку:

– Где Ларри Гедж? – По тону я понял, что Ларри им не симпатичнее, чем я.

И я решил сделать вид, что не услышал вопроса: если они и вправду хотят узнать, могут подойти ко мне и вежливо спросить.

Наступила их очередь прийти на мою территорию.

Они не затруднили себя, а я ни капельки и не жалел, потому что уже давно понял: пилоты не образуют огромного дружного братства. Пилоты могут быть так же жестоки друг к другу, как и любая другая группа людей на свете.

Забравшись на свое сиденье в “Чероки”, я занялся изучением карт и планов обратного полета. Впереди у меня было четыре часа на эту работу, а я сделал ее за десять минут. Потом пришла мысль, не пойти ли к трибунам и не поискать ли что-нибудь для ленча, но мне не хотелось есть. Тогда я зевнул. По привычке.

Подавленное состояние так давно преследовало меня, что стало постоянным настроением. Каждый раз, когда я нанимался на новую работу, ожидания возносили меня к облакам, но жизнь никогда не бывает такой радужной, как надежды. Это была моя шестая работа с тех пор, как я научился летать, и был поэтому счастлив, и четвертая с тех пор, как это счастье поубавилось. Я думал, что летать на воздушном такси может быть интересно. К тому же, по сравнению с обработкой полей гербицидами, чем я занимался раньше, все остальное могло быть только лучше. Вероятно, воздушное такси и могло бы быть интереснее. Но если я думал, что здесь не будет ни ссор, ни интриг, то я обманывался. И на новой работе все было, как обычно. Вздорные пассажиры и воинственные конкуренты, и никакой заметной радости ни в чем.

Раздался легкий удар по фюзеляжу, потом дребезжание, и кто-то взобрался на крыло. Приоткрытая дверка с шумом раздвинулась, и в ее проеме появилась девушка. Перегнувшись в поясе и стоя на коленях, она, вытянув шею, заглядывала в кабину и смотрела куда-то мимо меня.

В голубом полотняном платье, белых, выше щиколотки, ботинках, стройная и темноволосая, она производила великолепное впечатление. Глаза были скрыты большими квадратными темными очками. День уже не казался мне таким мрачным.

– Проклятая, мерзкая вонючка, – сказала она.

Ну и денек!

Глава 2

– У-у, – воскликнула она, – не он! – Она сияла солнечные очки и бросила их в белую сумку, висевшую на плече на бело-сине-красном шнуре.

– Вот как?

– Где Ларри? – спросила она.

– Уехал в Турцию.

– Уехал? – озадаченно повторила она. – Вы имеете в виду, что он уже уехал, или собирается уехать, или что?

– По-моему, – я посмотрел на часы, – он вылетел из Хитроу двадцать минут назад.

– Проклятие! И еще раз проклятие! – сердито пробормотала она. Потом выпрямилась, и теперь я мог ее видеть. Только от пояса вниз. Весьма приятное зрелище для любого бедного пилота. Все на месте, ни убавить, ни прибавить. Судя по ногам, ей было года двадцать три.

Она снова наклонилась и заглянула в кабину. От пояса кверху тоже смотрелось неплохо.

– Когда он вернется?

– У него контракт на три года.

– Ох, черт возьми. – Несколько секунд она с досадой смотрела на меня, потом сказала: – Можно мне войти в кабину и поговорить с вами?

– Конечно, – согласился я и убрал карты с сиденья Голденберга. Она шагнула в кабину и, как много летавший человек, легко устроилась рядом со мной. Девушка явно не в первый раз садилась в маленький самолет. Вот так Ларри!.. Счастливчик Ларри.

– Полагаю, он не передал вам для меня... посылку... или что-то вроде этого. Или передал? – мрачно начала она.

– К сожалению, не передал.

– Тогда он чудовище, абсолютное чудовище. Хм... Он ваш друг?

– Я встречался с ним дважды.

– Он слямзил у меня сто фунтов стерлингов, – обиженно вздохнула она.

– Слямзил?..

– Да, черт возьми, стырил. Я уж не говорю о сумочке, ключах и остальном. – Она замолчала и сердито сжала губы. Потом продолжала: – Три недели назад я забыла сумочку в этом самолете, когда мы летели в Донкастер. И Ларри пообещал, что привезет ее, когда в следующий раз полетит на скачки, и отдаст Колину, а Колин – мне, и три долгие недели он забывал. Наверно, подумал, что раз собирается так надолго в Турцию, то может и не возвращать мне сумку.

– Колин... Колин Росс? – спросил я. Она рассеянно кивнула. – Ваш муж?

Она удивленно уставилась на меня, потом засмеялась.

– Господи, нет. Брат. Я только что видела его в паддоке. Я спросила, привез ли он сумочку, он покачал головой и начал что-то говорить, но я не стала слушать и, страшно разозлившись, помчалась сюда. А он, наверно, хотел мне сказать, что Ларри не прилетел... Черт возьми, терпеть не могу, когда меня грабят. Колин дал бы ему эту сотню, если уж он был в таком отчаянном положении. Зачем же он стибрил у меня сумочку?

– Довольно большая сумма, чтобы носить ее в сумочке, – заметил я.

– Понимаете, Колин дал мне их как раз в самолете. Какой-то владелец лошади сделал ему потрясающий подарок, наличными, и Колин из этих денег дал мне сто фунтов, чтобы оплатить счет. Это было так мило с его стороны. Едва ли он даст мне еще раз сто фунтов, потому что я такая раззява – оставила сумочку с деньгами... – Голос упал от огорчения. – Счет, – сухо добавила она, – за уроки по вождению самолета.

– И далеко вы продвинулись? – Я с интересом взглянул на нее.

– О-о, я получила лицензию. Меня учили на практике, как водить самолет. И радионавигация, ну и вся такая музыка. Я уже налетала девяносто пять часов. Хотя вся история тянулась, стыдно сказать, около четырех лет.

Значит, она новичок, набравшийся кое-какого опыта, и сейчас в самом опасном периоде. Потому что, налетав восемьдесят часов, пилот склонен думать, что он уже все знает. После ста часов он начинает понимать, что ничего не знает. Между восемьюдесятью и ста часами как раз и происходит большинство несчастных случаев.

Она задала мне несколько вопросов о “Чероки”, я ответил.

– Ладно, нет смысла сидеть здесь весь день, – сказала она и вылезла на крыло. – А вы не пойдете на скачки?

– Нет, – покачал я головой.

– Ну пойдемте, – настаивала она. – Пошли.

Вовсю сияло солнце, девушка была хорошенькой. Я согласился и вылез вслед за ней. Бессмысленно сейчас размышлять, как бы все обернулось, если бы я остался в самолете.

Забрав куртку из хвостового отделения для багажа и заперев все дверки, я последовал за ней. Контролер у ворот паддока позволил мне пройти. Сестра Колина Росса не обнаруживала и признаков, что хочет бросить меня, когда мы оказались в паддоке. Напротив, угадав мое почти полное невежество, она вроде бы с удовольствием принялась просвещать меня.

– Видите ту каурую лошадь? – показала она и потянула меня к парадному кругу. – Видите, сейчас ее прогуливают в том конце, номер шестнадцать? В этом заезде с ней будет работать Колин. Она не производит впечатления сильной, но посмотрите, какие у нее прекрасные линии.

– Прекрасные?

– Определенно. – Она с веселым изумлением взглянула на меня.

– Тогда мне надо на нее поставить?

– Вам все шуточки!

– Нет, – запротестовал я.

– Конечно, шуточки, – кивнула она. – Вы относитесь к скачкам так же, как я – к занятиям спиритизмом. Свысока и с недоверием.

– Ух!

– Но на самом деле вы видите перед собой индустрию, производящую чистокровных лошадей на экспорт и как раз во время рекламной кампании.

– Учту на будущее.

– И если это происходит на свежем воздухе в прекрасный солнечный день, и всем весело и хорошо, что ж, тем лучше.

– Если смотреть с такой точки зрения, то, конечно, скачки лучше, чем автомобильный завод.

– Вы тоже включитесь в это, – уверенно заявила она.

– Нет. – Моя уверенность была не меньше.

– Если вы будете часто возить людей на скачки, то обязательно включитесь, – покачала она годовой. – Я знаю. Это проникнет в ваш ледяной панцирь, и вы в кои-то веки что-то почувствуете.

– Вы всегда так разговариваете с незнакомыми людьми? – ошеломленно заморгал я.

– Нет, – протянула она, – не всегда.

Разноцветная стайка жокеев выпорхнула на парадный круг и устремилась к небольшой оживленной группе тренеров и владельцев лошадей. Там одни с серьезными лицами говорили, а другие кивали. По совету сестры Колина Росса я старался, правда не очень усердствуя, воспринимать происходившее серьезно. Но особого успеха не добился.

Сестра Колима Росса...

– А имя-то у вас есть? – спросил я.

– Бывает.

– Спасибо.

– Нэнси, – засмеялась она. – А ваше?

– Мэтт Шор.

– Хм. По-моему, имя вам подходит.

Жокеи, словно конфетти, разлетелись по парадному кругу и приземлились в седла, и длинноногие лошади, легко касаясь земли, унесли их вдаль по скаковой дорожке. Нэнси объяснила, что это соревнование двухлеток.

Потом она направилась к трибунам и предложила провести меня в отсек, где на дверях темнела надпись: “Для владельцев и тренеров”. Здоровенный служитель, стоявший внизу у лестницы, пока Нэнси поднималась по ступенькам, не мог оторвать от нее восхищенных глаз, и пропустил меня, не проверив мое право находиться в столь престижном месте.

На небольшой трибуне, защищенной от превратностей погоды крышей, казалось, все знали Нэнси и, очевидно, разделяли восхищение служителя. Она представила меня каким-то людям, но их интерес ко мне спал, точно пена на долго стоявшем пиве, едва они обнаружили, что я ничего не понимаю в их ставках.

– Он летчик, – извиняющимся тоном объяснила Нэнси. – Колин сегодня прилетел с ним.

– А-а, – сказали они.

Среди зрителей на трибуне я заметил и двух своих пассажиров. Энни Вилларс, сжав губы, с напряженным вниманием наблюдала за проносящимися мимо лошадьми. Сейчас особенно сильно чувствовалось, что у нее характер фельдмаршала, а женский камуфляж почти совсем исчез. Майор Тайдермен будто врос в пол. Широко расставив ноги и втянув подбородок, он что-то чиркал в программе сегодняшних скачек. Заметив нас, он направился ко мне.

– Не знаете, – сказал он, забыв мое ими, – я не оставил в самолете “Спортинг лайф”?

– Да, майор, оставили.

– Проклятие! – воскликнул он. – Я делал там пометки... Они мне нужны. Послушайте, нельзя ли туда пойти после этого заезда?

– Хотите, чтобы я сходил за ней?

– Э-э... очень любезно с вашей стороны, друг мой! Но... нет... не могу вас утруждать. Мне полезно прогуляться.

– Самолет заперт, майор, – объяснил я. – Вам понадобятся ключи. – Вынув из кармана ключи, я протянул их ему.

– Прекрасно. – Он слегка кивнул. – Очень хорошо.

Заезд начался и кончился, прежде чем я узнал, в каких цветах выступает Колин Росс. Потом я понял, что отличить его среди всадников было нетрудно – он победил.

– Как себя чувствует Мидж? – спросила Энни Вилларс у Нэнси, возвращая в футляр свой огромный бинокль, в который наблюдала за скачками.

– Спасибо, много лучше. Великолепно справляется.

– Я так рада. Она пережила трудное время, бедная девочка.

Нэнси кивнула и улыбнулась. Владельцы и тренеры заспешили вниз по лестнице в паддок.

– Ну а теперь не выпить ли нам кофе? – предложила Нэнси. – А может, и что-нибудь пожевать?

– Должно быть, вы предпочли бы другого компаньона... Не беспокойтесь, я не потеряюсь и не заблужусь...

– Сегодня мне нужен телохранитель. – Она скривила губы. – Я выбрала вас, по-моему, вы справитесь с этой задачей. Если хотите, можете оставить меня, а если нравится, пожалуйста, можете остаться и выполнить эту работу.

– Это совсем нетрудно.

– Вот и прекрасно. Тогда пошли лить кофе.

Охлажденный кофе оказался хорошим. А когда мы доканчивали сэндвичи с индейкой, я понял, почему Нэнси хотела, чтобы я сопровождал ее. К маленькому столику, за которым мы сидели, приблизилась невообразимая смесь длинных волос, бороды, бахромы, бус и одеяния, похожего на скатерть с дыркой. Нэнси отбивалась от него, и сквозь подлесок спутанных волос я услышал ее голос:

– Старина, ваша работа начинается!

Я встал, вытянул обе руки и, ухватившись за это собрание волос и шерсти, решительно оттащил его. Это что-то оказалось молодым человеком, усевшимся на пол со страшно удивленным видом: такого он не ожидал.

– Нэнси, – захныкал он обиженным голосом.

– Это Чантер, – сказала она. – Как видите, он так и не вырос, остался хиппи.

– Я художник, – заявил Чантер.

Лоб и волосы ему стягивала вышитая лента. “Будто уздечка у лошади”, – мельком подумал я, Но волосы у него были чистыми, и на подбородке пробриты полоски. Этим он хотел показать, что зарос волосами не из-за лени. Приглядевшись, я убедился, что на нем и вправду надета полотняная зеленая скатерть с отверстием для головы посередине. Под ней он носил замшевые штаны на ремне, спущенные много ниже пупка. Замша от бедер до лодыжек вся шла складками. А впалый живот тесно обтягивала рубашка из мелкогофрированной дымчато-розовато-лиловой ткани. Вокруг шеи на серебряных цепочках висели всевозможные брелоки, медальоны и тому подобная чепуха. И все это великолепие заканчивалось грязными босыми ногами.

– Я училась с ним в художественном училище, – обреченно объяснила Нэнси. – В Лондоне. А теперь он живет в Ливерпуле, где-то в коммуне хиппи. Стоит мне приехать в Ливерпуль на скачки, и он тут как тут.

– Угу, – многозначительно подтвердил Чантер.

– Вам платят пособие? – спросил я. Вовсе не презрительно, просто мне хотелось знать.

– Посмотрите получше, приятель. – Он вроде бы не обиделся. – Я при деле.

Я чуть не засмеялся.

– Вы поняли, что он имеет в виду? – спросила Нэнси.

– Он преподает.

– Эх, приятель, именно это я и сказал. – Чантер взял сэндвич с индейкой. Пальцы зеленые с черными полосами. В краске.

– Держите свои нечистые мысли подальше от этой птички. – Чантер откусил кусок сэндвича и теперь говорил с полным ртом. – Она строго моя территория. Строго, приятель, понимаете?

– Неужели строго?

– Безусловно, просто безусловно... Это так… приятель.

– Что будет?

Он окинул меня взглядом, таким же странным, как и его вид.

– Мне еще предстоит насыпать соли на хвост этой маленькой птичке. И я не удовлетворюсь, пока это не произойдет…

Нэнси смотрела на него с таким выражением, будто не знала, то ли смеяться, то ли бояться его. Она не могла решить, кто перед ней: влюбленный шут или отчаявшийся сексуальный маньяк. Я тоже не мог определить, на что способен Чантер, но теперь понимал, почему ей нужна помощь, когда он околачивается рядом.

– Он хочет меня только потому, что я не хочу его, – вздохнула Нэнси.

– Вы бросили ему вызов, – кивнул я. – Ущемили его мужскую гордость и все такое.

– С ним это делает любая девушка, – спокойно заметила Нэнси.

– Это еще больше осложняет положение.

– А вы зануда, приятель. – Чантер задумчиво посмотрел на меня. – Я имею в виду: старомодный чурбан.

– У каждого своя роль, – иронически согласился я.

Он взял последний сэндвич, демонстративно повернулся ко мне спиной и предложил Нэнси:

– Давай вместе, ты и я, потеряем этот хлам, угу?

– Давай вместе, ты и я, не будем делать ничего подобного. А если хочешь таскаться, то Мэтт будет рядом.

Он сердито нахмурился, потом резко поднялся с пола, и все его брелоки, кольца и цепочки зазвенели и затанцевали на груди.

– Тогда пойдем. Посмотрим на лошадей. Жизнь – это растрата времени.

– Он на самом деле художник, – проговорила Нэнси, когда мы вслед за зеленой скатертью вышли на солнце.

– Не сомневаюсь. Готов спорить, что половина из того, что он рисует, карикатура, хотя и с сильной примесью жестокости.

– Откуда вы знаете? – Она удивленно уставилась на меня.

– Вид у него такой.

Чантер шлепал босыми ногами рядом с нами, и его вид был настолько необычен для скачек, что зрители таращились на него, кто насмешливо, а кто шокировано. Сам он вроде бы не замечал всеобщего внимания. И Нэнси выглядела так, будто давно привыкла к такой реакции окружающих.

Мы остановились возле ограждения парадного круга, Чантер облокотился на покрашенные в белый цвет брусья и принялся упражнять голос.

– Лошади... Я не работаю для залов академии. Когда я вижу скачки, я вижу машину, и я рисую машину в форме лошади, с поршнями вместо суставов, с мускулами – приводными ремнями, которые натягиваются и трещат в напряженные моменты, с каплями мазута, вытекающими одна за другой из пор в шкуре лошади... – Он резко оборвал фразу, но тем же тоном спросил: – Как твоя сестра?

– Много лучше, – ответила Нэнси, не обращая внимания на внезапную перемену темы. – Она почти совсем поправилась.

– Хорошо, – отозвался он, и продолжил свою лекцию: – И потом я рисую битком набитые трибуны с взлетающими над ними шляпами и с бодрыми лицами, а все это время машина рвет свои кишки… Я вижу компоненты, я вижу, что случается с каждым из них, и я вижу стрессы... Я вижу цвета компонентов... На земле нет ничего целого... только компоненты. Даже то, что кажется целым, все равно состоит из компонентов. – Он опять резко замолчал, задумавшись над тем, что сказал.

Воспользовавшись наступившей паузой, я спросил:

– Вы продаете свои работы?

– Продаю? – Он окинул меня мрачным взглядом и с видом превосходства отрезал: – Нет, не продаю. Деньги отвратительны.

– Еще более отвратительно, когда их нет, – заметила Нэнси.

– Ты ренегатка! – гневно воскликнул он.

– Любовь в шалаше хороша, когда тебе двадцать, а в шестьдесят она уже выглядит жалко.

– Не собираюсь жить до шестидесяти. Шестьдесят лет – это возраст дедушек, А дедушка – не мое амплуа.

Мы отошли от парадного круга и лицом к лицу встретились с майором Тайдерменом. Он нес “Спортинг лайф” и вертел на пальце ключи от самолета. Майор великолепно владел собой. Его взгляд скользнул по Чантеру, и у него не дрогнул ни один мускул.

– Я снова все запер, – сказал он, протягивая мне ключи.

– Спасибо, майор.

Он кивнул, еще раз окинул взглядом Чантера и в полном порядке отступил.

Даже ради Нэнси служитель не позволил Чантеру подняться по лестнице, ведущей на трибуну для владельцев и тренеров. Мы смотрели заезд внизу. Чантер стоял рядом и через равные интервалы бормотал ругательства в адрес “вонючей буржуазии”.

Колин Росс закончил вторым. Зрители возмущенно орали и рвали билеты. Нэнси выглядела так, будто к этому давно привыкла.

В перерыве между двумя следующими заездами мы сидели на траве, и Чантер, пользуясь тем, что его никто не перебивал, сообщил нам свои взгляды на зло, которое представляют собой деньги, расизм, война, религия и брак. Это был обычный банальный треп, ничего нового. И я сидел и молчал. Во время своей проповеди Чантер дважды, без предупреждения и не переставая говорить, протягивал руки и клал их на грудь Нэнси. И оба раза, не удивляясь, взяв за запястья, она сбрасывала руки с груди. Ни он, ни она вроде бы не считали, что такие действия нуждаются в комментариях.

После очередного заезда, в котором Колин пришел третьим, Чантер заявил, что у него пересохло горло. И мы покорно последовали за ним в бар, чтобы он смазал пересохшие голосовые связки. Там сверхзанятая барменша налила нам три стакана кока-колы. Чантер тут же занялся своим стаканом, так что платить пришлось мне, что можно было предугадать заранее.

Бар был наполнен наполовину, но большую часть пространства и внимания захватил высокий, грубоватого вида мужчина, говоривший с сильным австралийским акцентом. Нога у него была в гипсе, очевидно недавно наложенном, потому что повязка отсвечивала белизной, и он стоял, опираясь на костыли, с которыми явно не умел обращаться. Его громкий смех перекрывал гул голосов в зале, и он то и дело извинялся за то, что наталкивался на посетителей.

– Я еще не привык висеть на этих штуковинах, понимаете…

Чантер рассматривал его с таким же видом, с каким вообще глядел на мир – с откровенным неодобрением.

Здоровенный австралиец подошел к случайным знакомым и стал объяснять, что с ним случилось.

– Поверите ли, не могу сказать, будто я жалею, что сломал лодыжку. Самое лучшее вложение капитала в моей жизни. – Он громко и заразительно захохотал, и многие в баре усмехнулись. Но, конечно, не Чантер. – Понимаете, я только неделю назад застраховался, и тут сломал ногу на этих ступеньках. Представляете, я получил за это тысячу фунтов стерлингов. Ничего себе подбадривающее лекарство от перелома, а? Тысяча чертовых фунтов за то, что пролетел по ступенькам вниз, но не вверх же! – Он опять громко захохотал, радуясь своей шутке. – Теперь выпьем, и пойдем поставим ложечку этой манны небесной на моего друга Кенни Бейста.

Я вздрогнул и посмотрел на часы. Приближалось назначенное время – три тридцать. Кенни явно не посоветовал своему австралийскому другу не рисковать и не ставить на него. Но это абсолютно не мое дело. Сказать ему об этом было бы худшей услугой Кенни Бейсту.

Здоровенный австралиец повис на костылях и заковылял из бара, два его приятеля последовали за ним. Любопытство в Чантере преодолело неприязнь к деньгам.

– Кто, – спросил он, ни к кому не обращаясь, – дал этому шизику тысячу фунтов за сломанную лодыжку?

– Новый страховой фонд. Его создали специально для тех, кто ходит на скачки, – улыбнулась Нэнси. – Если произошел несчастный случай, фонд выплачивает им деньги. Я в подробностях не знаю, но слышала раза два, как люди говорили.

– Страховка – это аморально, – проговорил Чартер и, проскользнув за спину Нэнси, положил руки ей на живот. Нэнси отбросила их и шагнула в сторону. По-моему, я не очень успешно справлялся с обязанностями телохранителя.

Нэнси заявила, что именно этот заезд она хотела бы посмотреть как следует, и, оставив Чантера у подножия лестницы проклинать буржуазию, уверенно двинулась вверх. Я, не спрашивая разрешения, последовал за ней. Остаться с Чантером? Такое развлечение не привлекало меня.

Поглядев сбоку в программу заездов, которую держала Нэнси, я узнал, что Кенни Бейст будет скакать на лошади по кличке Рудиментс: номер седьмой, принадлежит герцогу Уэссексу, тренер Энни Вилларс. Потом появился Кенни в оливковой рубашке с серебряным поясом и в серебристой шапочке. Когда лошадь проводили перед трибуной по оливковой траве, у меня мелькнула мысль, что герцог Уэссекс выбрал цвета, которые так же легко отличить на скаковой дорожке, как уголь в темную ночь.

– Как провел Рудиментс последнюю скачку? – спросил я у Нэнси.

– Хм-м? – рассеянно промычала она, все ее внимание сосредоточилось на ярко-розовой с белым форме брата. – Как вы сказали? Рудиментс?

– Да. Я привез на скачки Кенни Бейста и Энни Вилларс, поэтому мне интересно.

– А, понятно. – Она поискала в программе сведения о Рудиментсе. – Последний раз… он выиграл. Перед этим – тоже выиграл. А еще раньше пришел четвертым.

– Это хорошая лошадь?

– По-моему, более или менее. – Она сморщила нос в улыбке. – Я же говорила, что вы не останетесь равнодушным.

– Всего лишь любопытство, – покачал я головой.

– Это то же самое.

– Он фаворит?

– Нет, фаворит – Колин. Но... посмотрите на то большое табло, видите?.. Рудиментс на втором месте по ставкам в тотализаторе. Он идет примерно три к одному.

– Что ж... – протянул я. – А что значит поставить на лошадь?

– Это значит заключить на нее пари. Этим занимаются букмекеры. Коли на то пошло, то это же делает и тотализатор.

– А если человек не букмекер, он может сам заключить пари?

– Конечно. Зрители так и делают. Предположим, букмекеры предлагают ставку три к одному, а вы не уверены, что эта лошадь победит. Тогда вы можете сказать своим друзьям, что предлагаете четыре к одному, и они заключат пари с вами, потому что вы даете больше. И, кроме того, в таких случаях не надо платить налог на сделанную ставку, потому что это пари между частными лицами.

– А если человек ошибся, и лошадь выиграла, то он платит друзьям в четыре раза больше, чем была их ставка?

– Конечно, платит.

– Понимаю, – сказал я.

Теперь я и вправду понимал. Эрик Голденберг на последних соревнованиях, договорившись с Кенни Бейстом, что тот проиграет, провел как раз такую операцию, о какой рассказывала Нэнси. А Кенни Бейст выиграл, и Голденбергу пришлось выплатить большие деньги. И они еще не успокоились после такого провала, и все утро сегодня спорили, повторить попытку или нет.

– Колин надеется выиграть этот заезд, – заметила Нэнси. – И я тоже.

“Вот удача для Бейста, если Колин выиграет”, – подумал я.

Это была скачка на семь фарлонгов: лошади с места развивали скорость до тридцати миль в час. Когда они завернули в дальнем конце скаковой дорожки, идущей по кругу, я Рудиментса не увидел и только на последних ста ярдах различил Кенни среди всадников. Все произошло очень неожиданно: он оказался прижатым к белым брусьям ограждения скаковой дорожки, и у него не было пространства обойти Колина Росса по прямой.

Кенни так и не вырвался вперед и закончил заезд третьим. Колин победил, а второй была гнедая кобыла. В этот момент я бы не решился сказать, проиграл ли Кенни намеренно или так уж получилось.

– Разве не великолепно? – воскликнула Нэнси, ни к кому не обращаясь. Но женщина с другого конца трибуны подтвердила, что это было великолепно, и спросила о здоровье Мидж.

– О, спасибо, все хорошо, – ответила Нэнси и повернулась ко мне. В ее глазах совсем не было той радости, какая звучала в голосе. – Пойдем посмотрим, как расседлывают победителя.

Трибуна для владельцев и тренеров оказалась крышей над весовой. Перегнувшись через перила, мы наблюдали, как Колин и Кенни потрепали по холкам своих лошадей, прощаясь с ними, взяли под мышки седла и скрылись в дверях весовой. Оставшиеся на площадке для победителя без конца похлопывали друг друга по плечам и отвечали на вопросы окруживших их журналистов. Там, где прогуливали Рудиментса, небольшая группа людей с отсутствующим видом сдержанно улыбалась. Глядя на них, я бы тоже не решился сказать, прячут ли они восторг от удачно проведенной махинации или злятся и подсчитывают убытки.

Потом лошадей увели в конюшню, а группки рассеялись. Вместо них появился Чантер, который смотрел вверх и махал нам рукой.

– Спускайтесь! – кричал он.

– Никаких тормозов, – вздохнула Нэнси. – В этом его несчастье. Он будет кричать, пока мы не спустимся.

И он, не переставая, орал во все горло. Подошел служитель и попросил его перестать шуметь, но с таким же успехом можно было надеяться, что журчание ручья заглушит ударника хардроковой группы.

– Нэнси! Спускайся! – вопил он.

Она на шаг отступила от перил, чтобы он не мог ее видеть.

– Останетесь со мной? – Это был полувопрос-полупросьба.

– Если хотите.

– Вы же видели, какой он. А сегодня он был тихим-тихим. Благодаря вам.

– Я абсолютно ничего не сделал.

– Вы были рядом.

– Зачем вы приезжаете в Хейдок, если он без конца надоедает вам?

– Потому что, черт возьми, я не хочу чувствовать себя запуганной.

– Чантер любит вас, – сказал я.

– Нет. Господи, неужели вы не понимаете, кого он любит?

– Не понимаю.

Она покачала головой и посмотрела мне в глаза.

– Он безумно любит Чантера. – Она сделала шага три к ступенькам и остановилась. – Почему я говорю с вами так, будто знаю вас долгие годы?

Я покачал головой и улыбнулся, хотя в некотором смысле знал, почему. Но ведь никому не хочется прямо признаваться, что к нему относятся с таким же безразличием, как, допустим, к обоям на стенах.

Плаксивый голос Чантера эхом отлетал от стен трибун:

– Нэнси, спускайся вниз!

Она сделала шаг и опять остановилась.

– Не окажете ли вы мне еще одну любезность? Я останусь здесь у тети еще на несколько дней, но утром я купила для Мидж подарок, чтобы Колин отвез его домой. А он думает только о лошадях и наверняка забудет. Проследите, чтобы он не забыл подарок в раздевалке.

– Обязательно, – заверил я. – Ваша сестра... Я так понял, что она была больна.

Нэнси посмотрела на сияющее небо, потом на землю, потом прямо мне в глаза, и в этот момент за блестящим фасадом я увидел огромную болезненную трещину.

– Была. И будет, – сказала Нэнси. – У нее лейкемия. – Помолчав, она сглотнула и добавила самое невыносимое: – Мы с ней близнецы.

Глава 3

После пятого заезда Чантер мрачно объявил, что его ждут пять студентов с факультета скульптуры. Им надо было, чтобы он похвалил их. И хотя он презирает систему, в которой живет, но, если его уволят, то как ему решить проблему с едой? Прощание с Нэнси выразилось в том, что он обтер ее руками спереди и сзади и собирался поцеловать открытым ртом в губы, но она ловко отклонилась, и поцелуй пришелся на ухо.

Он испепелил меня взглядом, будто это по моей вине не удался поцелуй. Нэнси не позволила повторить обряд прощания. Он насупился и пробормотал что-то про соль, которую насыплет ей на хвост, потом так резко повернулся на голых пятках, что скатерть, брелоки, цепочки, браслеты взвихрились, точно в центрифуге, и на высокой скорости направился к выходу.

– У него подошвы словно подметки, – заметила Нэнси. – Отвратительно. – Но на лице мелькнула тень снисхождения, и я понял, что для Чантера не все потеряно.

Нэнси сказала, что хочет пить, и что лучше всего жажду утоляет кока-кола. Вроде бы она хотела, чтобы я торчал рядом, и я решил торчать рядом. На этот раз без Чантера, мы вошли в специальный бар только для членов клуба – маленький зал на первом этаже у главного входа.

И там опять гремел голос австралийца с загипсованной ногой. Другая аудитория. Та же самая история. Его громовой бодрый бас наполнял маленький зал и эхом отдавался в холле главного входа.

– Из-за него не слышишь себя, – проворчала Нэнси.

В дальнем углу, где было меньше сутолоки, за маленьким столиком сидели майор Тайдермен и Эрик Голденберг. Похоже, перед ними стояли бокалы с тройной порцией виски. Почти соприкасаясь склоненными головами, они о чем-то шептались, уверенные, что их никто не подслушает. Отношения между ними едва ли кто-нибудь назвал бы сердечными. На склоненных лицах выражение жесткости и неуступчивости, и ни тени дружелюбия в быстрых взглядах, которыми они время от времени обменивались.

– Тот, что ходил за “Спортинг лайф”? – спросила Нэнси, заметив, куда я смотрю.

– Да. Второй тоже мой пассажир.

– Они не кажутся безумно счастливыми.

– Они не выглядели безумно счастливыми и по дороге сюда.

– Владельцы постоянно неудачливых лошадей?

– Пожалуй, нет. Они приехали сюда ради Рудиментса, с которым работал Кенни Бейст, а тренировала Энни Вилларс. Но в программе скачек они не заявлены как владельцы.

Нэнси достала свою программу.

– Рудиментс. Владелец герцог Уэссекс. Ни один из них не является глупеньким беднягой герцогом.

– Герцог?

– Да, – подтвердила она. – На самом деле, наверно, он не такой уж старый, но ужасно туповатый. Выглядит важно, и титул важный, но в голове одни опилки.

– Вы его хорошо знаете?

– Я часто его встречала.

– Очень тонкое различие.

– Да.

Двое мужчин в углу заскрипели отодвигаемыми стульями и направились к выходу. Громогласный австралиец заметил их, и его широкая улыбка раздвинулась еще на пару дюймов.

– Только поглядите, разве это не Эрик? Эрик Голденберг, это же надо! Иди скорей сюда, мой старый друг. Давай выпьем!

Голденберг принял приглашение совсем без энтузиазма, а майор почти побежал к двери, опасаясь, что его тоже включат в компанию. На прощание он смерил австралийца взглядом, полным неприязни военного к перебравшему штафирке.

Между тем австралиец, обняв Голденберга за плечи, взмахнул костылем, который задел Нэнси.

– Надо же! – закричал он. – Простите, леди, я не привык еще управляться с этими штуковинами.

– Ничего, – пробормотала Нэнси, а Голденберг шепнул что-то австралийцу, я не расслышал что, и мы не успели охнуть, как оказались в компании загипсованного бодряка, а он заказывал выпивку на всех.

Вблизи оказалось, что австралиец выглядит очень странно из-за того, что лицо и волосы у него совершенно бесцветные, а кожа удивительно белесая. Голова у него была почти лысой. Шелковистые волосы, обрамлявшие лысину, из белокурых превращались в совсем белые. Такими же были ресницы и брови, и даже губы постоянно улыбающегося рта казались кремовыми. Он выглядел так, будто загримировался под большего веселого призрака. Как выяснилось, звали австралийца Эйси Джонс.

– Тьфу, что это вы выдумали, – с отвращением сказал он мне. – Кока-кола для сосунков, не для мужчин. – И глаза у него были бледными с чуть заметным серо-голубым отливом.

– Не дави на него, Эйс, – вступил в разговор Голденберг. – Он повезет меня домой. Я вполне обойдусь без пьяного пилота.

– А? Пилот? – Громкий голос передал информацию пяти десяткам людей, которых она вовсе не интересовала. – Один из тех парней, которые летают? Большинство пилотов, которых я знаю, настоящие лихачи. Крепко живут, крепко любят, крепко пьют. Мужики что надо! – Он говорил это, широко улыбаясь, но за улыбкой скрывалось желание уколоть. – Давай, парень, живи опасно, не разочаровывай людей!

– Тогда, пожалуйста, пиво, – согласился я.

– Почему вы сдались? – Нэнси тоже разочаровалась, но по другой причине.

– Злить людей, когда можно избежать этого, все равно что кидать мусор в воду. В один прекрасный день он приплывет назад, но пахнуть будет хуже.

– Чантер бы сказал, что это аморально, – засмеялась она. – Нужно отстаивать принципы.

– Я выпью полбокала пива. Что от этого изменится?

– Невозможный человек.

Эйси Джонс подвинул ко мне пиво и следил, пока я не отпил пару глотков, потом принялся рассказывать, как он проводит время со своими друзьями-летчиками: скачки на разных континентах, горные лыжи, гонки и вообще жизнь сверхбогатых бродяг. Ом описывал эту жизнь так, что она казалась очень привлекательной, и слушатели улыбались и кивали. К никто из них, казалось, не понимал, что им рисуют картину полувековой давности, и что лучшее, к чему должен стремиться летчик, – это быть осторожным: трезвым, пунктуальным, наблюдательным и сосредоточенным. Бывают старые пилоты, и бывают глупые пилоты, но не бывает старых глупых пилотов. Что касается меня, то я старый, молодой, мудрый, глупый, тридцатичетырехлетний, а также разведенный и разоренный.

Покончив с авиацией, Эйси Джонс переключился на страховое дело и рассказал Голденбергу, Нэнси, мне и еще пятидесяти слушателям о том, как он получил тысячу фунтов стерлингов за то, что сломал лодыжку. И нам пришлось выслушать его историю еще раз и выражать удивленное одобрение.

– Но пойми, дружище, не обманывай себя, – обратился он к Голденбергу впервые с нотками серьезности в голосе. – Хочешь получить такое же оборудование, – он показал на гипс, – так вот, я никогда не тратил пятерку лучше…

Несколько человек подошли поближе, чтобы послушать очередную байку. Мы с Нэнси отодвинулись назад, чтобы освободить им место, и незаметно выбрались в холл. Там я поставил на столик едва отпитое пиво, Нэнси допила свою кока-колу, и мы вышли на свежий воздух.

Солнце еще сияло, но маленькие белые барашки превратились в грозовые облака с темно-серой серединой. Я посмотрел на часы. Четыре двадцать. Еще почти час до времени, назначенного майором для отлета. Чем дольше мы здесь оставались, тем больше вероятность, что назад придется лететь в грозу, потому что полуденный прогноз погоды, обещавший грозы, становился очень похожим на правду.

Нэнси посмотрела на небо.

– Опять будет дождь, – сказала она, – противный дождь.

Мы пошли к парадному кругу и посмотрели, как ее брат садится на лошадь, потом поднялись на трибуну для владельцев и тренеров и наблюдали, как он выигрывает. На нижней ступеньке возле входа в весовую она попрощалась со мной.

– Спасибо за службу телохранителя...

– С удовольствием...

У нее была гладкая блестящая кожа и карие с серебристым отливом глаза. Прямые темные брови. Чуть подкрашенные губы. Никаких духов. Полная противоположность моей светловолосой и раскрашенной разведенной жене.

– Надеюсь, еще встретимся, – сказала она, – потому что иногда, если есть свободное сиденье, я летаю вместе с Колином.

– А вы не возите его сами?

– О Господи, нет, – засмеялась она. – Он не поверит, что я доставлю его вовремя. Да и погода часто бывает такая, что я бы не справилась. Хотя когда-нибудь...

Она протянула руку. Ее пожатие было таким же коротким, как у брата.

– Увидимся. – Она помахала рукой.

– Надеюсь.

Нэнси чуть улыбнулась и кивнула. Я стоял и смотрел вслед ее бело-голубой спине, и внезапно, неожиданно, меня охватило желание побежать за ней и попрощаться, как Чантер.

* * *

Когда я шел по дорожке к самолету, мне встретился Кенни Бейст, который возвращался от самолета с плащом через руку. Его багровая от возмущения кожа совсем не гармонировала с морковными волосами.

– Я не полечу с вами, – проговорил он, почти не разжимая губ. – Передайте мисс Энни, этой чертовой Вилларс, что я не полечу с вами. На нее не угодишь! Прошлый раз меня измочалили за то, что я выиграл, в этот раз меня измочалили за то, что я проиграл. Думаете, оба раза что-нибудь от меня зависело? Скажу вам прямо, старина, я не полечу на вашем проклятом самолетишке, чтобы эти двое всю дорогу грызли, и грызли, и грызли меня.

– Ладно. – Я понимал его состояние.

– Я только ходил, чтобы взять плащ. Поеду домой поездом... или с кем-нибудь на машине.

– Плащ?.. Но самолет заперт.

– Нет, не заперт. Я взял плащ в заднем багажнике. Так вы скажете им, что с меня достаточно, хорошо?

Я кивнул, он заспешил к выходу с ипподрома. “Черт возьми, – размышлял я, озадаченный и раздосадованный, – майор Тайдермен сказал, что он все запер после того, как взял газету. А выходит, что не запер”.

Да, обе дверки – и пассажирского отсека, и багажника – были открыты. Очень неприятно... В компании “Дерридаун” мне строго наказывали никогда не оставлять самолет открытым, потому что у них было несколько случаев, когда мальчишки залезали в самолет и обязательно что-нибудь ломали. Но нигде не виднелось следов грязных пальцев, и вроде бы все оставалось на месте.

Закончив внешний осмотр, я проглядел план обратного полета. Если нам придется огибать грозовые облака, понадобится немного больше времени, чтобы попасть в Ньюмаркет, но там хорошее летное поле, и проблем с посадкой не должно быть.

Собрались пассажиры двух самолетов компании “Полиплейн”, один за другим влезли на свои места. Закрыли дверки и покатили к дальнему концу дорожки. Потом самолеты оторвались от травяного покрова и стали набирать высоту. На фоне серо-бело-голубого лоскутного одеяла неба они выглядели как две черных стрелы.

Первой пришла Энни Вилларс. Одинокая, замкнутая. Любезная, безучастная. Протянула мне пальто и бинокль, я положил их в багажник. Она поблагодарила. Обманчиво ласковые карие глаза казались немного усталыми, а нежный рот каждые несколько секунд судорожно вздрагивал. “Внушительная леди”, – подумал я. Больше того, она сама знала об этом. Она настолько сознавала силу своего характера, что намеренно принимала обезоруживающе мягкий вид. И даже не для того, чтобы скрыть свою железную волю, а для того, чтобы представить ее приемлемой. Приятное отличие от тех, кто демонстрирует крутую внешность, чтобы спрятать внутренне бессилие.

– Кенни Бейст просил передать, что его подвезут домой в Ньюмаркет и он не полетит на самолете, – сказал я.

В карих глазах мелькнули маленькие искры. Нежный, прекрасно контролируемый голос проговорил:

– Не удивляюсь.

Она влезла в самолет, пристегнулась. И так сидела молча, глядя в окно на пустеющий ипподром, но вряд ли видя деревья и траву.

Голденберг и Тайдермен пришли вдвоем, все еще что-то обсуждая. Майор решительно кивал, а Голденберг обрушивал на него свои доводы и уже не думал о том, что я подслушаю.

– По-моему, этот ублюдок все время вел двойную игру и получал от букмекера или кого-то еще больше, чем от нас. Он нас надул. Убью маленького негодяя. Я сказал ему, что так не оставлю.

– А он что ответил? – спросил майор.

– Что у меня не будет случая. Наглый маленький подонок.

Они забросили вещи через заднюю дверку и стояли возле хвостовой части самолета, сердито переговариваясь. Их голоса доносились, как отдаленные раскаты грома.

Последним пришел Колин Росс, незаметный, стройный, все в тех же поношенных джинсах, но теперь еще и в теплой мятой рубашке. Я сделал несколько шагов ему навстречу.

– Ваша сестра, Нэнси, просила меня проследить, не забыли ли вы подарок для Мидж.

– Oх, проклятие… – В голосе было больше озабоченности, чем раздражения. Он провел шесть заездов, три из них выиграл, и выглядел таким слабым, что, казалось, легкий щелчок свалит его с ног.

– Если хотите, я принесу.

– Принесете? – Он в нерешительности помолчал, потом устало махнул рукой. – Хорошо, буду очень благодарен. Идите в весовую и спросите моего гардеробщика, Джинджера Манди. Пакет на полке над моей вешалкой. Он отдаст вам.

Я кивнул и снова направился к трибунам. Пакет, легко найденный, оказался очень маленьким, меньше, чем коробка для туфель. Подарок был завернут в розовую с золотом бумагу и перевязан розовой лентой. Я принес его к самолету, и Колин положил пакет на пустое сиденье Кенни Бейста.

Майор уже пристегнулся и барабанил пальцами по футляру бинокля, висевшего через плечо. Он сидел в напряженной позе, как и раньше. “Интересно, – подумал я, – он когда-нибудь расслабляется?”

Голденберг, не улыбаясь, ждал меня возле передней дверки, залез следом за мной и в раздраженном молчании задвинул ее. Вдохнув, я включил мотор, и мы покатили к дальнему концу дорожки. Приготовившись к взлету, я обернулся к пассажирам, состроив самую светлую улыбку, на какую был способен.

– Все в порядке?

В ответ я получил три мрачных кивка. Колин Росс спал. Без энтузиазма я вошел в полосу, наполненную радиосигналами, миновал по краю зону Манчестера и направил нос “Чероки” в направлении Ньюмаркета. Едва мы поднялись в небо, как стало ясно, что обстановка в воздухе нестабильна. Внизу тепловые волны, поднимавшиеся от густо населенных районов, подкидывали самолет, будто куклу, а на высоте весь горизонт закрывали огромные скопления дождевых облаков.

Погода, вызывающая воздушную болезнь. Я оглянулся посмотреть, не нужны ли кому санитарные пакеты. Не о чем беспокоиться. Колин крепко спал, а трое других так погрузились в собственные мысли, что вряд ли заметили несколько небольших кренов самолета. Я объяснил Энни Вилларс, где она найдет пакеты, если они понадобятся, и властная леди выслушала меня с таким видом, будто я оскорбил ее.

Хотя под нами было четыре тысячи футов и самые плохие воздушные ямы остались далеко внизу, полет напоминал скачки по пересеченной местности, потому что мне то и дело приходилось сворачивать то вправо, то влево, чтобы избежать нависавших темных масс облаков. Мы в основном все же держались там, где светило солнце, иногда прорезая миленькие облачка, точками мелькавшие среди густых скоплений. Я старался обходить даже средние безвредные облака, потому что за ними могла открыться опасная громадина. Но на скорости сто пятьдесят миль в час не так-то легко было лавировать. В середине любого кучевого облака всегда есть сильные вертикальные воздушные течения, которые могут поднять и опустить даже большой авиалайнер. Можно натолкнуться на град и дождь, который покроет изморосью всю поверхность маленького самолета. Так что полет вовсе не напоминал мне веселую прогулку. Я считал верным свой план избегать столкновений с вероятной опасностью. Но с пассажирами дело иметь еще труднее, чем с облаками. Им могла не понравиться задержка в полете.

Всем знакомо ужасное чувство, когда в нормальный ход дела вкрадывается что-то странное. Холодеет спина, сердце стучит, как паровой молот. Это чувство называется страхом. Не самое лучшее место вспотеть от испуга на высоте четыре тысячи футов в разгар битвы с кучевыми облаками.

Я привык к гораздо более плохой погоде. Чудовищной, даже смертельной погоде. И не состояние неба беспокоило меня, не из-за него колоколом в висках била тревога.

Что – то неправильное было с самолетом.

Ничего особенного. Я не мог бы даже сказать, что именно. Но что-то. Что-то...

У меня прекрасно развит инстинкт опасности. “Сверхразвит, – говорили многие, когда из-за этого инстинкта у меня начинались неприятности. – Проклятый трус”, – так они иногда говорили.

Но человек не может игнорировать такой инстинкт. Когда он включает сигнал тревоги, нельзя просто наплевать на него. Тем более, если на борту пассажиры. Как бы пилот поступил, будь он в самолете один, – другое дало. Но летчики гражданский коммерческой авиации редко поднимаются в воздух в одиночку.

Все в порядке с приборами. Все в порядке с мотором.

Что-то случилось с управлением.

Когда я осторожно поворачивал, чтобы обойти еще одно скопление кучевых облаков, нос самолета упал, и я почувствовал, будто стало труднее вытягивать его вверх. Но высота не падала. Все показатели были в норме. Только инстинкт бил тревогу. Инстинкт и память о несколько затрудненном выравнивании носа.

Когда я делал поворот в следующий раз, повторилась та же история. Нос упал, и понадобилось сильное давление на рычаг, чтобы остаться на прежнем уровне. При третьем повороте еще хуже. Будто что-то давило на приводное устройство...

Я посмотрел на карту, лежавшую у меня на коленях. Мы находились в двадцати минутах от Хейдока... южнее Метлока... приближались к Ноттингему. До Ньюмаркета еще восемьдесят морских миль.

Я обернулся к бодрствующей компании.

– Очень сожалею, но нам предстоит короткая задержка в полете. Сейчас мы приземлимся в аэропорту Ист-Мидлендс, недалеко от Ноттингема. Мне надо сделать профилактическую проверку самолета.

Они встретили мои слова в штыки.

– Не вижу никакой необходимости, – возмущенно заявил Голденберг. Он быстро пробежав глазами по приборам и заметил, что все стрелки показывают на зеленый безопасный сегмент. – Показания приборов такие же, как и всегда.

– Вы уверены, что посадка необходима? – спросила Энни Вилларс. – Я специально летела самолетом, чтобы видеть, как лошадей заведут на ночь в боксы.

– Проклятие! – воскликнул майор и нахмурился. Он выглядел еще более напряженным, чем обычно.

Они разбудили Колина Росса.

– Пилот хочет здесь приземлиться я сделать то, что он называет профилактической проверкой. А мы хотим лететь дальше. Не стоит тратить время напрасно. Насколько мы можем судить, в самолете нет никаких поломок... – ворчливо объяснил ситуацию Голденберг.

– Если пилот говорит, что мы садимся, значит, садимся. Он здесь хозяин. – Голос Колина прозвучал решительно и властно.

Я снова оглядел их. За исключением Колина, они стали еще раздраженнее и мрачнее, чем раньше. А Колин неожиданно весело подмигнул мне. Я улыбнулся скорее себе, чем ему, вызвал по радио Ист-Мидлендс, сообщил о нашем намерении приземлиться и попросил, чтобы прислали механика.

Приземляясь, я пожалел о своем решении. Привод, выравнивающий нос самолета, больше не заедало. Все приборы работали нормально. Я выставил себя дураком, пассажиры придут в ярость, компания потерпит убытки на ненужных расходах, а мне придется искать очередную работу.

Мы нормально приземлились, самолет занял место на указанной сигнальщиком стоянке, и я предложил пассажирам пройти в зал аэропорта, потому что проверка может занять полчаса, если не больше.

Пассажиры кипели от злости. В воздухе они, может быть, еще сомневались: вдруг я прав и лучше приземлиться. Но тут, на земле, в полной безопасности, они уже с уверенностью считали, что в проверке нет необходимости.

Я прошел часть пути к дверям зала ожидания вместе с ними, затем повернул к контрольному посту, чтобы, как обычно, доложить о приземления и попросить поскорее прислать механика. Пассажирам я сказал, что приду за ними в бар, когда проверка закончится.

– Поторопитесь! – грубо рявкнул Голденберг.

– Очень досадно, очень досадно, просто безобразие, – ворчал майор.

– Я не ночевала дома прошлую ночь... Специально хотела вернуться домой сегодня вечером. С таким же успехом я могла ехать на машине... Какой смысл платить за скорость, если вы не выдерживаете расписание? – Раздражение Энни Вилларс пробилось сквозь бархатную перчатку.

– Если лошадь кашляет, вы же не заставите ее участвовать в скачках, – заметил Колин Росс.

Все трое с неприязнью посмотрели на него. Я поблагодарил Колина и свернул к контрольному посту. Краем газа я видел, как они вошли в зал аэропорта, потом оглянулся на самолет и мрачно направился к большим стеклянным дверям.

За моей спиной раздался треск, будто ломали ветки, потом чудовищный взрыв и рев воздушной волны.

Я последовательно услышал эти звуки и быстро обернулся.

Там, где стоял новенький бело-голубой “Чероки”, бушевал огромный огненный шар.

Глава 4

Бомба взорвалась за доли секунды. Интерес публики к событию длился три дня. Следствие растянулось на недели.

Как и следовало ожидать, газеты в городе вышли с огромными заголовками: “Только минута отделила Колина Росса от смерти”, “Жокей-чемпион побеждает в скачке со временем”. Энни Вилларс, выглядевшая особенно нежной и хрупкой, сказала в телевизионном интервью, что нам всем фантастически повезло. Газеты цитировали майора Тайдермена, который будто бы сообщил: “К счастью, в самолете оказалась какая-то неисправность, и мы приземлились для проверки. Иначе...” И Колин Росс, как бы завершая его мысль, поставил точки над i: “Иначе мы все вместе с дождем рассеялись бы над Ноттингемом”.

Но, разумеется, это было уже после того, как они пришли в себя. Когда я подбежал к ним, они стояли у входа в зал для пассажиров с вытаращенными глазами и помертвевшими от шока лицами. Энни Вилларс трясло с головы до ног, и рот был широко раскрыт. Она невидящими глазами посмотрела на меня, издала какой-то мяукающий звук и начала медленно оседать от совсем не фельдмаршальской слабости. Я подхватил ее почти у самой земли и поднял на руки, чтобы ей не лежать под дождем на мокром гудроне. Она весила даже меньше, чем казалось.

– Боже, – без конца повторяя Голденберг. – Боже. – Его сознание и язык словно зациклились на одном-единственном слове.

У майора дрожали губы, он явно проигрывал бой – ему не удавалось прикусить их зубами, чтобы остановить дрожь. Пот мелкими каплями покрывал его лоб, и он жадно хватал воздух, точно задыхаясь.

Я держал на руках Энни Вилларс и смотрел на смертельную агонию самолета. От первого взрыва он разлетелся на части, и тотчас же вспыхнули баки с горючим и довершили дело. Искореженные и обгоревшие обломки разлетелись по мокрому гудрону и казались слишком маленькими, чтобы составить из них нечто целое. Их окружали струйки пылающего горючего, а оранжево-желтые языки пламени с ревом приканчивали большой обломок, который напоминал переднюю часть кабины.

Мое сиденье. Мое горячее горящее сиденье.

Несчастья следовали за мной, как крысы за Гаммельнским Крысоловом.

Колин Росс выглядел таким же потрясенным, как и остальные, но его нервы были из другого материала.

– Что это?.. Бомба?

– Она самая.

– Не смешно. – Он сурово взглянул на меня.

– Но и не трагично, – ответил я. – Мы пока остались тут.

Его лицо и тело чуть расслабились. Мелькнула едва заметная улыбка.

– Да, мы тут.

Кто-то на контрольном посту нажал кнопку тревоги. Взвыли пожарные машины. Пожарные быстро развернули огромные шланги и принялись поливать белой пеной обломки. Оборудование предназначалось для гигантских пожаров, и через десять секунд языки пламени, лизавшие останки “Чероки”, стали всего лишь мрачным воспоминанием.

Три-четыре аэропортовские машины, будто мошки вились вокруг пожара, потом одна из них, полная возбужденными служащими, направилась к нам.

– Это вы прилетели на сгоревшем самолете?

Первый вопрос, но отнюдь не последний. Я знал, что меня ждет, и заранее шагнул в сторону.

– Кто из вас пилот? Вы пойдете с нами, а ваших пассажиров ждут в кабинете управляющего... Леди травмирована?

– В обмороке, – ответил я.

– А... – Служащий аэропорта замолчал, не зная, как поступить. – Может кто-нибудь взять ее? – Он оглядел троих мужчин. Голденберг крупный и рыхлый. Майор старый. Колин хрупкий. Его взгляд равнодушно скользнул по Колину, потом остановился, глаза расширились. Он узнал, но не верил своим глазам.

– Простите... вы?..

– Росс, – спокойно ответил Колин. – Да.

После этого нас стали принимать по высшему разряду, достали нюхательную соль и отвели комнату для Энни Вилларс, принесли бренди для майора и Голденберга и книгу автографов для Колина Росса. Управляющий сам заботился о них, и кто-то в возбуждении позвонил в газеты.

* * *

В следственной комиссии были дружелюбны и вежливы. Как обычно. Безжалостны и настойчивы до тошноты. Как обычно.

– Почему вы приземлились в Ист-Мидлендсе?

– Неисправность в управлении.

– Вы подозревали, что на борту бомба?

– Нет.

– Вы провели перед полетом тщательный осмотр?

– Да.

– И не заметили бомбу?

– Не заметил.

– Знаете ли вы, что в любом случае отвечаете за безопасность самолета и формально-юридически можете быть привлечены к ответственности за то, что предприняли полет с бомбой на борту?

– Да.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Странное правило. Наверно, немного людей остается в живых после полета с бомбой на борту, так что и привлекать к ответственности некого. В следственной комиссии улыбнулись, показывая, что и они понимают, как глупо думать, будто кто-то отправится в полет, зная, что у него на борту бомба.

– Вы заперли самолет, когда уходили?

– Запер.

– И он оставался закрытым?

Нож вонзился... Я рассказал о майоре. Они уже знали о его походе к самолету.

– Он утверждает, что, без сомнения, снова запер все дверки. Но вы же знаете, что это ваш долг следить за безопасностью самолета, а не его.

– Совершенно верно.

– Разве вам не следовало пойти вместе с ним, когда он отправился за газетой?

Мне нечего было сказать.

– За безопасность самолета отвечает пилот.

Как ни крутись, а дело всегда сводится к ответственности пилота.

Это была моя вторая встреча со следственной комиссией. Первая, на следующий день после взрыва, проходила в дружелюбных и сочувственных тонах, и слово “ответственность” ни разу не прозвучало, хотя и парило в воздухе. Оно неминуемо должно было появиться позже и лечь на чьи-нибудь плечи.

– В течение прошедших трех дней мы беседовали со всеми вашими пассажирами, и ни один из них не представляет, кто бы хотел убить его и почему? Поэтому теперь мы считаем, что должны более тщательно рассмотреть вопрос о том, как могла бомба попасть в самолет, и надеемся, что вы не будете возражать, если мы зададим вам очень много вопросов. Затем мы сложим все полученные от вас сведения и будем рады, если вы подпишете протокол…

– Сделаю все, что смогу.

Буду копать собственную могилу. Снова.

– Все пассажиры считают, что бомба была в свертке, который вы сами принесли на борт.

Очень мило.

– И намеченной жертвой был Колин Росс.

Я сжал зубы.

– Вы так не думаете?

– Честно говоря, у меня и мысли нет, кто был намеченной жертвой, – сказал я. – Но не думаю, что бомба была в подарке.

– Почему?

– Подарок купила утром его сестра.

– Мы знаем. – Вопросы задавал высокий человек с глазами, обращенными внутрь, будто он постоянно консультировался с компьютером у себя в голове. Вкладывал в него каждый ответ, который получал, а потом ждал, пока раздастся щелчок, и компьютер выдаст заключение. В его манерах не чувствовалось агрессивности, и у него явно не было поводов для преследования. Он собирал факты, выискивал причины, как ищейка, пущенная по следу. Он знал запах правды. И никто бы не смог сбить его со следа.

– Сверток пролежал на полке в раздевалке почти весь день, – продолжал я. – А в раздевалку не разрешается никому входить, кроме жокеев и гардеробщиков.

– Мы понимаем, что это так. – Он улыбнулся. – Могла ли в свертке быть бомба? Судя по весу.

– Наверное.

– Мисс Нэнси Росс говорят, что в свертке была большая красивая бутылка шампуня для ванны.

– Не осталось ни одного осколка? – спросил я.

– Ни одного. – Высокий человек сморщил нос. – Мне редко приходилось видеть такое абсолютное разрушение.

Мы сидели в административном здании компании “Дерридаун” у старого военного аэродрома под Букингемом. Помещение называлось комнатой для команды. В “Дерридаун” тратили деньги только на внешний вид кабинета управляющего, зала ожидания для пассажиров и холла. Комната для команды выглядела так, словно стены уже давно отпраздновали серебряную свадьбу. Линолеум на полу давно достиг совершеннолетия. Трем из четырех дешевых стульев еще надо было дожить до зрелости, а пружины четвертого были сломаны, так что удобнее было сидеть на полу.

Убожество стен отчасти скрывали карты, метеорологические таблицы и различные инструкции для летчиков, некоторые из них давно устарели. Там висело и расписание полетов, где регулярно повторялась моя фамилия. В объявлении, написанном красными крупными буквами, сообщалось, что любой, кто не вернет документы самолета вовремя, будет уволен. Документы “Чероки” сгорели и не были возвращены. Я надеялся, что когда-нибудь наконец поймут всю бессмысленность этих правил.

Высокий внимательно осмотрел обшарпанную комнату. Второй, приземистый, коренастый, молчаливый, сидел, уткнувшись в свой блокнот, и грыз зеленый карандаш.

– Мистер Шор, я знаю, что у вас есть лицензия пилота и сертификат штурмана.

Он явно выяснил, кто я. Я это предполагал.

– Да.

– Воздушное такси... едва ли та работа, которой вы хотели бы заниматься.

Я пожал плечами.

– Высочайшая квалификация... – Он покачал головой. – Вас готовили к полетам в Британской компании трансокеанских воздушных сообщений, и девять лет вы работали у них. Первый пилот. На пороге представления в капитаны. И потом вы ушли.

– Да.

– Они никогда не берут обратно. Такая у них политика. Никогда.

Высокий мельком заглянул в свои записи.

– Потом вы летали в качестве капитана на частной британской авиалинии, пока она не ликвидировалась. И после этого на южноамериканской авиалинии, откуда, как я понимаю, вас уволили. А затем весь прошлый год вы возили оружие и, наконец, этой весной занимались обработкой посевов с воздуха. И теперь – воздушное такси.

Они ничего не забывают. Интересно, кто составил мой послужной список?

– Я не возил оружия. Продукты, медикаменты, беженцев и раненых.

– С некоторых глубинных полевых аэродромов в Африке. – Он слегка улыбнулся. – Темными ночами. Вас ни разу не подбили?

Я посмотрел на него. Он поднял руки.

– Знаю, знаю, все законно, вполне прилично и, разумеется, не наше дело. – Он прокашлялся. – Не были ли вы... э-э... объектом расследования года четыре назад? Когда работали в компании “Бритиш интврпорт”?

– Был. – Я набрал побольше воздуха и медленно выдохнул.

– М-м... – Он посмотрел в бумаги, потом в сторону. – Я читал отчет по этому делу. У вас не отобрали лицензию.

– Не отобрали.

– Хотя но фактам дела можно было ожидать, что отберут.

Я промолчал.

– За вас заплатили штраф?

– Нет.

– Компания оставила вас капитаном, хотя вы были обвинены в халатности. Тем не менее, они вас не уволили. – Это был полувопрос, полуутверждение.

– Правильно, – согласился я.

Если ему нужны детали, пусть прочтет полный отчет. Он знал это, и я знал. И он не собирался заставлять меня рассказывать, в чем заключалось дело.

– Да... Хорошо, – сказал он. – Кто подложил бомбу в “Чероки”? Когда и почему?

– Хотел бы я знать.

Его манеры не изменились. Тон оставался дружелюбным. Мы оба словно не заметили его осторожную попытку нажать.

– Вы совершили посадку в Уайт-Уолтеме и в Ньюбери...

– В Уайт-Уолтеме я не запирал самолет, потому что припарковался на траве прямо под окнами зала ожидания и почти все время мог видеть свою машину. Это продолжалось все полчаса. Я прилетел немного раньше... Не думаю, чтобы в Уайт-Уолтеме у кого-то была возможность или кто-то подумал, что у него есть возможность подложить бомбу в самолет.

– В Ньюбери?

– Все пассажиры оставались на местах, кроме меня. Пришел Колин Росс... Мы положили его сумку в багажник спереди...

Высокий покачал головой.

– Взрыв произошел сзади. Но крайней мере, за сиденьем пилота. Осмотр обломков ясно свидетельствует об этом. Некоторые металлические части сиденья пилота врезались в приборную панель.

– Всего за минуту, – задумчиво проговорил я. – Скверная штука.

– Да... У кого в Хейдоке была возможность?

– Полагаю, у любого. – Я невольно вздохнул. – С той минуты, когда я дал ключи майору Тайдермену, и до того времени, когда я вернулся к самолету.

– Долго это продолжалось?

– Часа три. Но...

– Но что?

– Никто не мог рассчитывать, что самолет останется незапертым.

– Пытаетесь увильнуть?

– Вы так считаете?

Он уклонился от ответа и сказал:

– Я, пожалуй, соглашусь с вами, что знать это не мог никто. Но вы просто облегчили злоумышленнику задачу.

– Пусть так, – проговорил я. – Но вы должны признать, что угонщики и автомобильные воры каждый день отпирают замки машин, а ключи самолета точно такого же рода. Человек, сумевший изготовить и подложить в самолет бомбу, вероятно, смог бы открыть маленький простой замок.

– Возможно, – вздохнул он и повторил: – Но вы облегчили ему задачу.

Проклятый майор Тайдермен, мрачно подумал я. Тупой, беззаботный старый осел. Кольнула мысль: мне следовало настоять, что я пойду с ним или сам принесу газету, но ведь мне так не хотелось оставлять Нэнси одну.

– Оставим вопрос с замками... Кто имел возможность подойти к самолету?

– Любой. – Я пожал плечами. – Пересечь скаковую дорожку, – и все.

– Самолет был припаркован напротив трибун и, я уверен, на виду у сотен зрителей.

– Да. Фактически в ста ярдах. Но все же с трибун трудно разглядеть, что делает человек возле самолета. Предположим, кто-то ходит вокруг и заглядывает в окна, но вы же знаете, так делают многие.

– А вы никого не заметили?

– Нет, – покачал я годовой. – В течение дня я несколько раз подходил к самолету. Правда, я не ждал неприятностей, и особенно не приглядывался.

– Хм. – Он с минуту подумал. – Насколько я знаю, рядом стояли два самолета компании “Полиплейн”.

– Да.

– Надо будет поговорить с пилотами. Возможно, они что-то заметили.

Я промолчал. Ни с того ни с сего глаза у него стали жесткими и мрачными.

– Они были дружелюбны? – спросил он.

– Пилоты? Не особенно.

– То есть враждебны? – Он осуждающе посмотрел на меня. – Вы же не глухой. Не может человек, работающий в “Дерридаун”, не знать, что эта компания и “Полиплейн” в любой момент готовы выцарапать друг другу глаза.

– Плевать мне на их вражду, – вздохнул я.

– У вас слюны не хватит, когда они начнут писать на вас доносы.

– Доносы? На меня? За что? Не понимаю, о чем вы говорите.

– Если вы нарушите правила хотя бы на один дюйм, то еще колеса самолета не остановятся, а “Полиплейн” уже пришлет нам донос. – Он саркастически улыбнулся. – Они идут на все, чтобы выдавить “Дерридаун” из бизнеса. На большую часть их доносов мы не обращаем внимания – злобные выдумки. Но, если летчик действительно нарушил инструкции и у “Полиплейн” есть свидетели, мы начинаем расследование.

– Очень мило.

– Авиации никогда не понадобится специальная полиция, чтобы расследовать нарушения. Каждый занят тем, чтобы настрочить донос на коллегу. Иногда это вызывает у нас смех.

– Или слезы.

– Слезы тоже. – Он сухо кивнул. – В авиации нет вечной дружбы. Коллеги, которых человек считает своими друзьями, первыми отказываются от знакомства с ним, едва только мелькнет неприятность. В авиации, чтобы предать, даже не ждут, пока прокричит петух. – В его голосе ясно слышалась горечь. Но его огорчало несовершенство мира, а не личная обида.

– Вы не одобряете такое положение.

– Нет. Так нам работать, конечно, легче. Но мне меньше и меньше нравится смотреть, как люди, спасая себя, толкают в пропасть других. Это унижает их. Они становятся мелкими.

– Но они не всегда виноваты в нежелании оказаться втянутыми в историю. Законы авиации такие жестокие, такие непрощающие...

– Когда вы попали под следствие, друзья в “Интерпорт” окружили вас заботой и поддержали?

Я вспомнил долгие недели одиночества.

– Они ждали, чем кончится дело.

– Боялись запачкаться, – кивнул он.

– Это было так давно, – сказал я.

– Но человек никогда не забывает, что был отвергнут. Это травма.

– В “Интерпорт” не отвергали меня. Они не уволили меня, и я проработал там еще год, пока компания не лопнула. И, – добавил я, – я не имел никакого отношения к их разорению.

– О, я знаю. – Он тихо засмеялся. – Мои хозяева в правительстве устроили это и выдавили их из дела.

Меня не удивили его слова. История авиации выложена трупами разорившихся авиакомпаний. Угроза банкротства, будто орел-стервятник, нависает над владельцами, и еще раньше, чем фирма отдаст концы, разрывает ее на части. “Бритиш игл”, “Хэндли пейдж”, “Бигл” – список погибших бесконечен. “Интерпорт” – одна из крупнейших компаний, “Дерридаун”, которая еще держится на плаву, – одна из мельчайших, но проблемы те же самые. Неизбежные огромные расходы. Ненадежные, непостоянные доходы. Пишите сумму прописью.

– Есть еще одно место, где могла быть подложена бомба. – Я замолчал.

– Назовите его.

– Здесь.

* * *

Высокий следователь и его молчаливый коллега с зеленым карандашом и блокнотом спустились в ангар, чтобы задать вопросы старому Джо.

Харли вызвал меня к себе в кабинет.

– Они закончили?

– Они пошли спросить у Джо, не подложил ли он бомбу в “Чероки”.

– Нелепо. – Харли был раздражен, впрочем, это его постоянное состояние.

– Или не подложил ли Ларри?

– Ларри?

– В то утро он улетел в Турцию, – напомнил я. – Не оставил ли он нам кое-что в наследство?

– Нет. – Ответ быстрый, резкий и страстный.

– Почему он ушел?

– Так захотел. – Харли сердито посмотрел на меня, не скрывай неприязни. – Вы говорите, будто следственная комиссия.

– Простите, – примирительно сказал я. – Наверно, их тон заразителен.

Кабинет Харли напоминал о временах, когда фирма процветала. Пол был покрыт ковром, краска на стенах еще сохранила следы молодости, дорогой удобный стол не грозил занозами. Мягкие голубые шторы окаймляли большое окно, выходившее на летное поле, а несколько хороших фотографий самолетов в рамках украшали стены. Когда приходили клиенты, им разрешалось сидеть в почти новом легком кресле. Команда занимала деревянные стулья с прямой спинкой.

Сам Харли был владельцем, управляющим, главным инструктором полетов, бухгалтером и мойщиком окон. Его штат состоял из одного квалифицированного механика, давно перевалившего пенсионный возраст, одного парня, время от времени помогавшего механику, одного летчика на полной ставке (меня) и одного летчика, которого Харли вызывал в случае необходимости, потому что тот милях в двадцати от аэродрома “Дерридаун” учил желающих летать.

Богатство “Дерридаун”, кроме взорвавшегося “Чероки”, составляли еще три пригодные для полетов машины и одна симпатичная девушка.

Из трех самолетов два маленьких одномоторных использовались для тренировочных полетов, а третий – двухмоторный “Ацтек” восьмилетней давности – был оборудован для относительно дальних полетов.

Девушка Хони, дочь брата Харли, работала за гроши ради любви к делу и была тем краеугольным камнем, на котором держалась вся постройка. Я знал ее голос лучше, чем лицо, потому что она целый день сидела в контрольной башне и руководила воздушным движением над аэродромом, В перерывах она печатала на машинке все бумаги, вела бухгалтерские дела, отвечала на телефонные звонки в отсутствие дяди и собирала плату от приземлившихся на аэродроме летчиков. Считалось, что она сохнет по Ларри, и поэтому очень редко спускается вниз из своего вороньего гнезда.

– Хони выплакала все глаза по Ларри, – объяснил мне коллега, когда Харли вызвал его в очередной раз. – Но подождите, недели через две она займется вами. Еще не было ни одного хорошего пилота, которого бы упустила наша Хони.

– А как с вами? – Меня забавлял его рассказ.

– Со мной? Она выжала меня, как лимон, еще до появлений этого проклятущего Ларри.

– После бомбы мы потеряли два заказа, – мрачно заявил Харли. – Клиенты говорят, что “Ацтек” слишком дорогой, и лучше ездить на машине. – Он потер рукой лоб. – Есть один “Чероки-шесть” в Ливерпуле, его можно взять в аренду. Я только что договорился по телефону. Его пригонят сюда завтра утром. Когда вернетесь из Ньюмаркета, посмотрите и скажите, что вы о нем думаете.

– А как со страховкой прежнего? – без энтузиазма спросил я. – Дешевле купить новый, чем брать в аренду.

– Он был куплен в рассрочку, – сердито объяснил Харли. – Чудо, если мы получим хоть пенни. И вообще, это не ваше дело.

Харли, полноватый и лысоватый, не обладал нужной хваткой, чтобы вытянуть “Дерридаун” из грязи. Он обращался со мной скорее как хозяин, чем как коллега, и причину такого отношения я вполне понимал.

– Джо последний из тех, кто подложил бы бомбу в любой самолет, – вызывающе проговорил Харли. – Он же ухаживает за ними, как мать. Он полирует их!

Это правда. Самолеты “Дерридаун” искрились чистотой снаружи и пахли шампунем внутри. И вообще, обманчивая атмосфера процветания, которая окружала повернутый к публике фасад фирмы, создавалась исключительно стараниями Джо.

Следственная комиссия вернулась из ангара с несколько ошеломленным видом. Я догадался, что Джо хорошо поработал острым как бритва языком. В шестьдесят девять лет, со сбережениями в банке, он мог себе позволить устанавливать свои законы. Джо хмуро выслушал мое предположение, что соскочил один из приводов.

– Это невозможно в моем самолете, – сдержанно сказал он. – А если вы правы, то это брак изготовителей. И можете убираться!

– Эта неполадка спасла жизнь Колику Россу, – напомнил я. – Вы могли бы потребовать медаль за такое благое дело.

Он открыл рот и заткнулся.

Следственная комиссия прошагала в кабинет Харли. Высокий сел в кресло для клиентов, “зеленый карандаш” – на стул с прямой спинкой, а я остался стоять, прислонившись к стене.

– Мы пришли к заключению, – сказал высокий, – что на летном поле любой, кому вздумалось, мог подойти к “Чероки” и положить в него что угодно. Любой сотрудник компании, любой посетитель, приехавший в то утро, любой зевака, оказавшийся поблизости. Мы предполагаем, что бомба была нацелена на Колина Росса, но у нас нет никаких доказательств. Если это действительно так, кто-то точно знал, когда Росс будет в самолете.

– Последний заезд в четыре тридцать. Он в нем участвовал, – начал Харли. – Не надо много ума, чтобы рассчитать: в пять сорок он будет в воздухе.

– В пять сорок семь, – поправил его высокий. – Точно в пять сорок семь.

– В пять сорок, в пять пятьдесят – в любое время после пяти тридцати, – раздраженно настаивал Харли.

– Интересно, где же была бомба? – задумчиво протянул высокий. – Вы не заглядывали в коробку с медикаментами для первой помощи!

– Нет. – Я удивленно уставился на него. – Только проверил, что она на месте. Я никогда не заглядываю в нее. И в огнетушители тоже. И под сиденья...

– Правильно. – Высокий кивнул. – Она могла быть в любом из этих мест. Или в завернутом в цветную бумагу подарке.

– Отбросьте эту мысль, – фыркнул Харли.

Я медленно отклеился от стены.

– Предположим, – неуверенно начал я, – предположим, что во всех этих местах бомбы не было. Предположим, она лежала где-то глубоко, спрятанная от глаз. Где-то между переборкой кабины и внешней обшивкой... Предположим, она была плоская, как блюдце... Из-за воздушных ям и бесконечных поворотов, которые я делал, чтобы избежать кучевых облаков, она сдвинулась с места и опустилась на привод руля высоты... Предположим, именно это я почувствовал... и потому решил приземлиться... Так что получается, сама бомба и спасла нас.

Глава 5

На следующий день я возил на “Ацтеке” пять человек, жокеев и тренеров, из Ньюмаркета в Ньюкасл на скачки и обратно, и всю дорогу слушал их ворчание насчет того, что полет обходится слишком дорого. Вечером я опробовал пригнанный из Ливерпуля “Чероки”, который все время падал на левое крыло. Стрелка, показывающая количество горючего в баках, без конца прыгала, и электропроводка была явно неисправна.

– Самолет не очень хороший, – сказал я Харли. – Старый, шумный и, вероятно, жрет много горючего. И, по-моему, что-то не так с зарядкой батарей.

– Он летает, – перебил меня Харли, – и стоит дешево. А Джо все исправит. Я беру его.

– Кроме того, он оранжево-белый, почтя как машины “Полиплейн”.

– Я не слепой, – раздраженно взглянул он на меня, – сам знаю. И неудивительно, что он оранжево-белый, ведь машина раньше принадлежала им.

Он ждал возражений, чтобы выплеснуть на меня досаду, но я промолчал и только пожал плечами. Если ему хочется показать своим опаснейшим конкурентам, что его стандарты гораздо ниже, и он готов использовать выброшенную ими третьесортную старую развалину, это его дело.

Харли подписал контракт на аренду и отдал ее пилоту, который пригнал самолет и теперь поездом возвращался домой. Летчик жалостливо улыбнулся и, покачав головой, ушел.

Оранжево-белый “Чероки” отправился в ангар, чтобы там Джо помахал над ним волшебной палочкой и вернул ему молодость. А я по периметру летного поля зашагал к дому, “уютному милому дому”.

Вагончик для пилотов стоял на краю аэродрома. До меня в нем жил Ларри, до Ларри – другие летчики. Воздушные таксисты работали у Харли в среднем месяцев по восемь, и большинство из них поселялись в вагончике, так было дешевле всего. Он стоял на пыльном квадрате бетона, который раньше служил полом для казармы военно-воздушных сил, и был подключен к электричеству, воде и канализации, которыми когда-то пользовались военные.

Как и все временные сооружения, он, должно быть, много лет назад выглядел прилично, но поколения пьющих пиво холостяков, открывая бутылки, оставили на всех углах острые отметины крышек, а на стенах за сиденьями – грязные серые круги от голов. Аэропортовская грязь сбилась на коричневых стенах в серые лепешки, изредка перемежаемые темными полосами абстрактного рисунка обоев. Жалкие фотографии полуголых грудастых девиц были приклеены к стенам скотчем, а прилипший скотч и грязные обрывки показывали, где красовались прежние шедевры. Выцветшие зеленые занавески видели тысячи похмелий. Засиженное мухами зеркало отражало сотни осколков разбитых надежд, а пружины кровати прогибались под весом десятков скучавших пилотов, у которых было единственное развлечение – Хони.

Я забыл купить поесть. В кухне нашлись полпакета кукурузных хлопьев и банка растворимого кофе. Молоко, купленное вчера, от жары прокисло. Проклиная все на свете, я плюхнулся на два сиденья, которые должны были изображать софу, и с отвращением вытащил из кармана два письма, пролежавших нераспечатанными с утра.

В одном фирма проката телевизоров сообщала, что аренда переведена на мое имя, как и требовалось, и просила заплатить за шесть недель, не оплаченных Ларри. В другом письме Сьюзен деловито напоминала, что я опять опоздал с выплатой алиментов.

Я отложил оба письма и невидящими глазами уставился в окно на темневшее летнее небо. За окном в сумерках простиралось пустое летное поле, равнодушное, спокойное, нетребовательное – все, в чем я нуждался, чтобы воспрянуть духом. Неприятно, что процесс выздоровления затянулся дольше, чем я ожидал. Интересно, вернусь ли я когда-нибудь в прежнее состояние? Может быть, если человек так испортил свою жизнь, как я, он уже никогда не вернется к прежнему. Может быть, наступит день, когда я перестану ждать перемен. Может быть, наступит день, когда я признаю, что безрадостное настоящее – это не период выздоровления, а то, в чем мне предстоит доживать оставшиеся дни. Было бы жаль. Было бы жаль позволить пустоте навсегда завладеть мной.

Теперь у меня три фунта в кармане и шестнадцать – в банке, но я наконец расплатился с долгами. Развод, громадные счета, которые в холодной оргии ненависти ко мне повсюду оставляла Сьюзен в последние недели нашей совместной жизни, – все уже выплачено. Из-за характера своей работы я уже давно перевел дом на ее имя, и она впилась в него как пиявка. Сьюзен чувствовала себя победительницей и по-прежнему жила в нем, отбирая четверть моего заработка и посылая мне письма, если я вовремя не переводил алименты.

Я никогда не понимал, как любовь могла превратиться в такой ужас. И сейчас, оглядываясь назад, я все еще не понимал. Мы царапали и били друг друга, стараясь сделать побольнее. А когда поженились в девятнадцать лет, нам казалось, что мы никогда не расстанемся, что любовь и нежность – навеки. Потом наши отношения дали трещину, и она сказала, что во всем виновата моя работа – долгие, десятидневные полеты а Вест-Индию, а у нее, кроме скучной секретарской работы у доктора и унылых бесконечных дел по хозяйству, ничего нет. В порыве нежности и заботы о ней я уволился из Британской компании трансокеанских воздушных сообщений и устроился в “Интерпорт”, где полеты длились несколько часов, и почти каждую ночь я мог проводить дома. Жалованье было немногим хуже, а перспективы – гораздо хуже, но три месяца мы прожили счастливо. Потом настудил долгий период, когда мы оба старались не раздражаться и не раздражать друг друга, и, наконец, последние шесть месяцев, когда мы рвали друг другу нервы и чувства в клочья.

С тех пор более или менее сознательно я старался ни к кому не испытывать никаких чувств. Ни к кому не привыкать. Ни с кем не иметь ничего общего. Быть равнодушным, спокойным, холодным. Торосистый лед после бури.

В вагончике я ничего не менял и не улучшал, будто и не жил в нем. И я знал, что ничего не буду делать: в этом не было нужды. Я не хотел иметь ничего общего даже с вагончиком.

И уж конечно, с Тайдерменом, Голденбергом, Энни Вилларс и Колином Россом.

Все они, за исключением Голденберга, были в моем следующем полете на скачки.

* * *

На “Ацтеке” я проработал еще два дня, возил бизнесменов в их обычные ежемесячные поездки к поставщикам в Германию и Люксембург, а к субботе Джо подлечил и приодел “Чероки”, и я пересел в него. Стрелка содержания горючего в баках по-прежнему показывала на ноль, что не добавляло мне оптимизма, но электропроводка вроде бы не барахлила. И хотя машина все еще хромала на одно крыло, зато искрилась свежей краской, пахла шампунем и освежителем воздуха, и пепельницы сверкали чистотой.

В тот день мне предстояло забрать пассажиров в Кембридже. Как обычно, я прилетел на аэродром на полчаса раньше, но майор уже был там. Он сидел в углу у входа в зал ожидания.

Я заметил его раньше, чем он меня, и, когда подходил, он как раз вынул из футляра бинокль и положил на низкий столик рядом с креслом. Бинокль оказался гораздо меньше, чем можно было предположить, глядя на футляр. Потом майор вытащил из футляра серебряную фляжку, оплетенную кожей. Он сделал один долгий, на шесть секунд, глоток, затем с явным облегчением вздохнул и закрутил крышечку.

Я замедлил шаг, чтобы он успел спрятать источник бодрости и бинокль в футляр, потом остановился возле кресла и пожелал ему доброго утра.

– А... Доброе утро, – натянуто пробормотал он и встал, быстро застегивая пряжку футляра. Потом, передвинув ремешок, он привел футляр в обычное положение, на животе. – Все готово?

– Еще рано, не все пассажиры.

– Ах. Не все. Конечно. – Он тщательно вытер рукой усы, втянул подбородок в шею. – Надеюсь, сегодня никаких бомб?

Он не совсем шутил.

– Никаких, – заверил я его.

Майор кивнул, избегая моего взгляда.

– Очень огорчительно. В прошлую пятницу. Понимаете, очень огорчительно. – Он помолчал. – Я чуть не отказался сегодня от полета, когда услышал, что Колин... э-э... – Не договорив, майор опять замолчал.

– Я весь день не отойду от самолета, – пообещал я.

Майор снова кивнул и резким тоном сказал:

– Ко мне приходили парни из следственной комиссии. Вы знаете?

– Они говорили мне.

– Наверно, вам они тоже задавали вопросы?

– Да.

– Они вгрызаются в каждую мелочь.

– Да, они очень дотошные. Готовы проехать сотню миль ради ответа на один простой вопрос.

– Знаете по собственному горькому опыту?

– Мне рассказывали, как они работают. – Я не знал, насколько выразительно прозвучал мой голос.

– Не понимаю, почему бы не передать дело в полицию.

“Как бы не так, – подумал я. – Нигде в мире нет полиции, которая сравнилась бы по профессиональной цепкости с британской авиационной следственной комиссией”.

Появились Энни Вилларс и Колин Росс и не сразу нас заметили, настолько были погружены в беседу.

– ...Вы же обещали работать с моими лошадьми, когда будет возможность.

– Я слишком занят.

– Я же не прошу, чтобы на каждом соревновании.

– Есть причины, Энни. Сожалею, но не буду. – Он произнес последние слова так, что настаивать было бесполезно. Она озадаченно и огорченно смотрела на него.

– Доброе утро, – рассеянно бросила мне Энни Вилларс. – Доброе утро, Руперт.

– Доброе утро, Энни, – ответил майор.

В этот раз на Колине были узкие бледно-серые брюки и голубая рубашка с открытым воротом.

– Доброе утро, Мэтт, – улыбнулся он.

Сделав стойку, будто терьер, майор шагнул к Колину.

– Я понял так, что вы отказываетесь от предложения Энни?

– Да, майор.

– Почему? – В голосе прозвучала обида. – Наши деньги ничем не хуже других, а лошади у нее всегда в порядке.

– Простите, майор, но я не буду работать с ее лошадьми. И оставим этот разговор.

Майор с оскорбленным видом подхватил Энни под руку и повел посмотреть, открыт ли бар. Колин со вздохом опустился в деревянное кресло.

– Спаси меня, Боже, от жуликов, – пробормотал он.

– Она не показалась мне жуликом. – Я сел рядом.

– Кто? Энни? Она не жулик. Только не на все сто процентов щепетильна. Мне не нравится этот грязный прохиндей Голденберг. А она часто слишком послушно следует его советам. Я не хочу через нее получать его приказы, как провести заезд.

– Как Кенни Бейст? – предположил я.

– 3наю, об этом все говорят. – Он искоса посмотрел на меня. – Кенни собирается покончить с этим. А я не хочу начинать. – Колин задумался. – Служащий следственной комиссии, который приезжал ко мне, спрашивал, не вижу ли я связи между взрывом и тем, что кричал в тот день Бейст, возвращаясь домой.

– И что вы ответили?

– Я сказал, что не знаю. А вы?

– Признаюсь, я думал об этом. Он ходил к самолету после скачек, и настроение у него было убийственное, но...

– Вот именно “но”, – согласился Колин. – Разве у Кенни хватит кровожадности, чтобы вместе с ними убить вас и меня? – Он покачал головой. – Нет, на Кенни это не похоже, на него я бы никогда не подумал.

– И, кроме того, – кивнул я, – он дошел до точки кипения после того, как проиграл заезд в три тридцать. Где бы он нашел в Хейдоке бомбу меньше чем за час?

– Он мог ее заранее приготовить.

– Но это бы означало, будто он знал заранее, что произойдет на скачках...

– Что ж, такое бывало, – сухо заметил Колин.

Мы помолчали, потом я сказал:

– Во всяком случае, я думаю, что бомба была на борту все время. С того момента, как я вылетел с аэродрома “Дерридаун”.

Он секунд десять задумчиво качал головой.

– В таком случае... Ларри?

– А он мог бы пойти на такое?

– Бог знает. Подловатый парень. Стащил у Нэнси сто фунтов. Но бомбу... и ради чего?

Я пожал плечами.

– Бомбы обычно используют или в политических целях, или чтобы получить страховку, – продолжал Колин.

– Фанатики или родственники... – Я быстро подавил зевок.

– Вас вроде бы не очень это волнует? – спросил он.

– Не очень.

– Вас не беспокоит, что любитель бомб может повторить попытку?

– Настолько же беспокоит, насколько и вас.

– Да-а, – усмехнулся он. – Очень хотелось бы точно знать, для кого была та бомба. Представляете, как глупо будет выглядеть человек, который начнет всего бояться, а бомба предназначалась майору, которого наконец прикончат. Или вам.

– Мне? – удивился я.

– А почему бы нет?

– Но я ни у кого не стою на пути.

– А кто-то может считать, что стоите.

– Тогда он идиот.

– А только идиот... или законченный псих... может подложить бомбу в самолет...

Тайдермен и Энни Вилларс возвращались из бара, с ними шли мужчина и женщина.

– О Боже, – выдохнул Колин. – Появился мой собственный Чантер. – Он укоризненно посмотрел на меня. – Почему вы не сказали мне о других пассажирах?

– Я не знал о них, ведь я не продаю билеты. Кто они?

Мы встали. Женщина лет тридцати, но одетая как подросток, тотчас кинулась к Колину и с вулканическим жаром поцеловала его в щеку.

– Колин, дорогой, представляете, в самолете оказалось свободное место, и Энни предложила мне лететь с вами. Разве это не замечательно?

Колин сверкнул глазами, но Энни сделала вид, что не заметила.

У женщины-подростка была аристократическая дикция. Белые гольфы. Платье верблюжьего цвета с завышенной талией. Множество звякавших при движении золотых браслетов. Прямые длинные русые волосы с выгоревшими прядями. Сногсшибательные экзотические духи. Она смотрела на собеседника так, будто ожидала, что ради нее он немедленно кинется в огонь и воду.

Вцепившись в руку Колина, так что он не смог бы высвободиться, не обидев ее, леди заявила с малопривлекательной веселостью:

– Пойдем кинемся в пропасть. Так волнующе летать рядом с Колином в эти дни.

– Вам лететь вовсе не обязательно, – проворчал Колин, совсем не стараясь скрыть неприязнь.

Она, казалось, не замечала его отношения.

– Дорогой! – воскликнула она. – Я так привязана к вам. Ничто не остановят меня.

Она двинулась к дверям, ведя Колина, за ней последовали майор, Энни, новый пассажир и в конце я. У этого крупного мужчины был такой же взгляд на мир, как и у его спутницы: все должны расступиться, расчищая ему дорогу. Майор и Энни именно это и делали: что бы он ни сказал, они в знак согласия с энтузиазмом кивали, готовые в любой момент подхватить крупицы мудрости, вылетавшие из его уст.

Две девочки-подростка, которым я поручил сторожить запертый самолет, стояли на посту. Конечно, их больше соблазнял обещанный автограф Колина, чем мои деньги. Обе получили то и другое и пришли в восторг. Никто и близко не подходил к самолету, заверили они меня, и не спрашивал, что они здесь делают. Значит, ни у кого не было возможности даже приклеить к обшивке жвачку, не то что подложить бомбу.

Расписываясь в их альбомах, Колин с лукавым одобрением поглядывал на меня: дескать, как нынче подешевела безопасность. Его хорошее настроение несколько потускнело, когда дружелюбная леди пригласила его сесть рядом с ней на заднее сиденье.

– Кто это? – спросил я.

– Финелла Пейн-Персиваль<Pain – боль (англ.).>. Боль, сидящая у меня в печенках.

– А мужчина? – засмеялся я.

– Герцог Уэссекс. Сегодня его лошадь, которую тренирует Энни, участвует в скачках.

– Не Рудиментс?

Колин удивленно поднял на меня глаза.

– Да, правильно. – Он расписался во втором альбоме и вручил его девочке. – Кенни Бейст не будет сегодня работать с ним, – сухо добавил он.

– Неужели?..

Пассажиры сами выбрали себе места. Энни с герцогом заняли средние сиденья, а майор ждал, пока я войду и усядусь. Когда я шагнул на крыло, он, как обычно, чуть кивнул и погладил усы. Сегодня майор не казался таким напряженным и натянутым. Вместо Голденберга с нами летел владелец лошади, и не было Кенни Бейста, вызывавшего раздражение. “Сегодня, наверное, неожиданностей не будет”, – подумал я. Кому-то сегодня взрыв не нужен.

Полет прошел легко, мы без приключений сели на ипподроме, и пассажиры, зевая, выбрались из самолета.

– Хорошо бы на каждом ипподроме была посадочная полоса, – заметил Колин. – От этого день становится легче. Терпеть не могу добираться от самолета до паддока на такси.

Ипподромов с посадочно-взлетной полосой совсем немного, и это было нелепо, потому что места хватало на большинстве из них. Не хватало только интереса. Харли впадал в отчаяние, когда самолет садился в десяти-пятнадцати милях от ипподрома и ему приходилось заказывать такси для пассажиров. На военных аэродромах, расположенных рядом со скаковыми дорожками, пустовали прекрасные взлетно-посадочные полосы, но на них не разрешалось садиться частным самолетам после пяти вечера в будни и целый день в субботу и воскресенье, то есть как раз тогда, когда проходили скачки. Харли чуть не плакал от такой несправедливости. Владельцы частных аэродромов вблизи скаковых дорожек тоже отказывались принимать воздушные такси, заявляя, что не хотят нести ответственность за безопасность и у них нет пожарных машин.

– Англичане, как земляные черви, ненавидят воздух, – ворчал Харли.

Но и у Харли нашлись союзники. Хони прикрепила к стене его кабинета длинный список, который начинался напечатанными красным словами “Боже благослови...”, и содержал перечень дружеских, принимающих самолеты мест, вроде Кемптон-парка, где можно было приземлиться в полумиле от главных трибун, а также военных аэродромов, всегда открытых для воздушных такси или даже официально закрытых, но все равно принимающих самолеты, и, кроме того, частных взлетно-посадочных полос, владельцы которых разрешали ими пользоваться в любое время.

Харли считал, что люди пренебрегают небом, а всего-то и надо рядом с каждым городом построить открытый общественный аэродром и отвести полосу в полмили на каждом ипподроме.

– Я не так много прошу, – жалобно повторял он и принимался перечислять десятки огромных аэродромов, построенных во время второй мировой войны, а теперь заброшенных и пустующих.

Никто не мог запретить ему мечтать. На такие проекты денег никогда не находилось, разве что во время войны.

Пассажиры разминали затекшие наги. Финелла Пейн-Персиваль радостно, будто маленькая девочка, попрыгала. Майор побарабанил пальцами по футляру бинокля. Энни Вилларс решительно подхватила свои вещи и смотрела на герцога нежным и беспомощным взглядом хрупкой женщины. Колин взглянул на часы и улыбнулся. Герцог с интересом рассматривая ипподром, сказал:

– Славный денек, не правда ли?

Герцог – высокий человек с красиво вылепленной головой, густыми седеющими волосами, кустистыми бровями и тяжелой квадратной челюстью – выглядел очень импозантно, но в лице не было энергии жизни, обычно еще свойственной пятидесятилетним мужчинам, и я вспомнил слова Нэнси, что, хотя он и милый, в голове у него одни опилки.

– Вы придете в паддок? – спросил меня Колин.

– На этот раз мне лучше остаться возле самолета, – покачал я головой.

– Друг мой, разве вам не надо поесть среди дня? – спросил герцог.

– Вы так любезны, сэр, но я часто обхожусь без еды.

– Неужели? – Герцог улыбнулся. – А я без ленча никак.

– Мы вылетим сразу же после последнего заезда, – переменила тему разговора Энни Вилларс. – Примерно в четверть пятого.

– Но у нас не останется времени даже выпить, – пожаловался герцог.

– Тогда чуть позже. – Энни с трудом подавила досаду.

– Я буду здесь, – успокоил я ее.

– Ну пойдемте же! – нетерпеливо воскликнула Финелла. – Разве пилот не может сам позаботиться о себе? Пошли, пошли. Я с вами, Колин, дорогой. – И она опять вцепилась ему в руку, а он едва не отпрыгнул в сторону. Все покорно потянулись к паддоку, и только Колин оглянулся. Я засмеялся, увидев отчаяние, написанное у него на лице. В ответ он показал мне язык.

Недалеко выстроились в ряд три самолета. Один – частный, один – шотландской фирмы воздушных такси и один – “Полиплейн”. Пилотов не было видно, наверно, ушли на скачки, но когда я прошел ярдов десять, чтобы размять ноги, то заметил пилота “Полиплейн”, стоявшего в стороне и сквозь дым сигареты разглядывавшего “Чероки”.

Это был один из тех, кого я уже встречал в Хейдоке. Он вроде бы удивился, увидев меня.

– Привет, – спокойно проговорил я и подумал: “Вечная моя мягкотелость...”

Он окинул меня прежним неприязненным взглядом.

– Что, сегодня не рискуете?

Я не обратил внимания на издевку в его голосе.

– Слава Богу, мы избавились от этой развалины. – Он мотнул головой в сторону “Чероки”. – Мы выжали из нее все, что можно. Теперь она годится только для такой мелочи, как ваша фирма.

– Да, по ней видно, как вы на ней летали, – вежливо ответил я, и, конечно, такое смертельное оскорбление не уменьшило вражду.

Он поджал губы и бросил сигарету в траву. Тонкая струйка голубого дыма поднималась над зелеными стебельками. Я молча наблюдал за ней. Он так же, как и я, знал, что курение на всех аэродромах, а тем более возле самолета, запрещено.

– Удивляюсь, как вы рискуете летать с Колином Россом, – снова заговорил он. – Если на фирму возложат ответственность за его гибель, вашему бизнесу конец.

– Он пока не погиб.

– На его месте я не рискнул бы летать на самолете “Дерридаун”.

– А он, случайно, не летал раньше на самолетах “Полиплейн”? – спросил я. – И не вызвано ли ваше ехидство тем, что он перешел на “Дерридаун”?

– Нет. – Он мрачно смерил меня взглядом.

Я не поверил ему. Он это увидел, повернулся на каблуках и ушел.

* * *

Рудиментс выиграл главный заезд. Оливково-серебристые цвета в последний момент прорвались в центр дорожки и оттеснили Колина на фаворите на второе место. До меня доносились поощрительные вопли трибун.

За час до конца скачек, зевнув, я откинулся на спинку сиденья и уснул.

Меня разбудил детский голос, несколько раз повторивший:

– Простите, пожалуйста.

Я открыл глаза. Мальчик лет десяти, застенчивый и удивительно хорошо воспитанный, забравшись на крыло, говорил в открытую дверку:

– Простите, что я вас разбудил, но дядя просил, чтобы я привел вас. Он говорит, что вы ничего не ели весь день. Дядя считает, что вам надо поесть. И кроме того, лошадь выиграла, и он хочет, чтобы вы выпили за его здоровье.

– Твой дядя замечательно добрый человек, но я не могу отойти от самолета.

– Да, и он об этом подумал. Я привел отцовского шофера, и он посидит здесь, пока вы не вернетесь. – Мальчик улыбнулся довольный, что все предусмотрел.

Я выглянул в дверку, там и правда стоял шофер, затянутый в оливковую кожу, с блестящей фуражкой на голове.

– Хорошо, – согласился я. – Только возьму куртку.

Мальчик повел меня прямо через ворота вдоль паддока, в бар для членов клуба.

– Дядя у меня ужасно симпатичный, – сказал мальчик.

– Необычайно внимательный, – согласился я.

– Мама говорит, что слишком мягкий, – безучастно сообщил он. – Дядя ее брат. Они не очень-то ладят.

– Какая жалость.

– Ну-у, не знаю. Если бы они крепко дружили, она бы всегда ездила со мной, когда я остаюсь у дяди. А раз не дружат, то я езжу сам, и мы фантастически проводим время, я и дядя. Поэтому я знаю, какой он замечательный, – Мальчик помолчал. – Многие думают, что он не очень умный, не понимаю почему. – Нотка озабоченности проскользнула в его голосе, – Но он и вправду ужасно добрый.

– Сегодня утром я первый раз его увидел, но думаю, он очень славный, – заверил я племянника.

– Правда? О, это хорошо. – Нахмуренные брови разгладились.

Герцог стоял, окруженный друзьями по скачкам, у всех в руках бокалы с шампанским. Племянник бросил меня, нырнул в толпу и снова появился, ведя дядю за руку.

– Что? – Добрые карие глаза скользнули по головам и остановились на мне. – О да! – Он наклонился к мальчику и что-то сказал, тот немедленно снова подошел ко мне.

– Шампанское или кофе?

– Пожалуйста, кофе.

– Сейчас принесу.

– Я сам принесу, – предложил я.

– Нет, пожалуйста, позвольте мне. Я принесу. Дядя дал мне денег. – Он почти бегом устремился к дальнему концу стойки бара, заказал кофе и две порции сандвичей с копченой лососиной, потом расплатился сильно смятой фунтовой бумажкой.

– Вот, – с гордостью сказал он. – Так пойдет?

– Прекрасно, – заверил я его. – Потрясающе. Возьми сандвич.

– Хорошо.

Мы вместе дружно принялись за сандвичи.

– Посмотрите вон на того человека, он похож на призрак.

Я повернул голову. Мальчик показывал на здоровенного блондина с очень бледной кожей. Два костыля. Нога в гипсе. Эйси Джонс. Сегодня не такой шумный. Австралиец спокойно пил пиво с очередным другом в дальнем углу бара.

– Он упал с лестницы, сломал лодыжку и получил тысячу фунтов как страховую премию, – объяснил я.

– Ну и ну! – воскликнул мальчик. – Стоит того.

– Он тоже так думает.

– Дядя тоже имеет какое-то отношение к страховкам. Правда, не знаю какое.

– По-видимому, один из гарантов, – предположил я.

– А что это такое?

– Человек, который вкладывает деньги в страховую компанию на особых условиях.

– Он говорил что-то о Ллойде. Знаете, знаменитой страховой компании? Это похоже на Ллойда?

– Да, что-то в таком роде.

Мальчик кивнул и задумчиво посмотрел на сандвич.

– Возьми еще, – предложил я

– Но ведь я покупал для вас.

– Бери. Мне приятно есть вместе с тобой

Он взглянул на меня сияющими глазами и впился зубами в сандвич.

– Меня зовут Мэтью, – сказал он.

– Меня тоже, – засмеялся я.

– Правда? В самом деле?

– Да.

– У-у-у!

За моей спиной послышались шаги, и глубокий голос выпускника Итона проговорил:

– Мэтью сумел позаботиться о вас?

– Превосходно, сэр. Благодарю вас, – ответил я.

– Дядя, его имя тоже Мэтью, – радостно сообщил мальчик.

Герцог переводил глаза с мальчика на меня.

– Пара Мэттов<Обыгрывается английское слово “mat” – мат, коврик.>, да? Не позволяйте слишком многим вытирать о вас ноги.

Мэтью решил, что дядя замечательно пошутил, но ноты печали слишком явно звучали в тоне герцога. В глубине души, видимо, его сильно тревожила мысль, что, несмотря на древнее происхождение и высокое положение, предприимчивые умы нередко вытирают о него ноги.

Положительно, герцог начинал мне нравиться.

– Рудиментс хорошо прошел, сэр, – сказал и.

– Великолепно, правда? – Лицо у него просияло. – Совершенно великолепно. Ничто в жизни не доставляет мне такого удовольствия, как победный финиш моей лошади. Видеть, как твоя лошадь выигрывает...

* * *

Я вернулся к “Чероки” перед началом последнего заезда. Шофер сидел на траве и читал “Доктора Живаго”. Он поднялся, сказал, что ничего не произошло, и направился к трибунам.

Но я все равно осмотрел весь самолет дюйм за дюймом, даже отвинтил панель в багажнике и мог видеть всю заднюю часть фюзеляжа до самого хвоста. Ничего неположенного нигде не было.

Потом я начал осматривать самолет снаружи. Но только начал, потому что, когда я ощупывал на хвосте один винт за другим, то услышал возле соседнего самолета крик. Я оглянулся с любопытством, но без тревоги.

На не видной с трибун стороне “Полиплейн” двое здоровенных типов били Кенни Бейста.

Глава 6

Пилот “Полиплейн” стоял в стороне и наблюдал за избиением. Я подбежал к нему.

– Ради Бога, – воскликнул я, – пойдем поможем ему!

Он бросил на меня холодный бесстрастный взгляд.

– У меня завтра медицинская комиссия. Идите сами.

Тремя прыжками я подскочил к дерущимся, перехватил занесенный над скорчившимся Кенни кулак одного из мужчин и ударил его ногой под колени. Он упал навзничь с криком, в котором смешались злость, удивление и боль. Его напарник получил мощный удар носком ботинка под зад. Их вопли слились в совсем не музыкальный дуэт.

Бить людей было их профессией, не моей, а у Кенни не хватило сил встать, поэтому один из них снова полез в драку. И мне досталось, удары сыпались со всех сторон. Разумеется, они не ждали от меня серьезного сопротивления и с самого начала увидели, что я играю не по их правилам.

Они умело работали тяжелыми кулаками, а носки ботинок утяжелили свинцовыми подковками, как всегда делают трусы. Изо всех оставшихся сил я лягал их по коленям, тыкал пальцами в глаза и рубил ребром ладони по шеям.

Хотя я почти выдохся, но превосходил их в решимости и не хотел упасть и подставить почки под их свинцовые подковки. Но и они наконец устали и совершенно неожиданно, будто им кто-то свистнул, захромали прочь, унося с собой разбитые колени, кровоподтеки на шее и один серьезно расцарапанный глаз, оставив мне звон в голове и боль в ребрах.

Я прислонился к самолету, чтобы отдышаться, и смотрел на Кенни, сидевшего на траве. У него из носа шла кровь, все лицо тоже было залито кровью, и он пытался вытереть ее ладонью.

Нагнувшись, я помог ему встать. Он легко поднялся. Мне стало спокойнее: значит, серьезных повреждений нет. Когда он заговорил, голос звучал вполне нормально.

– Спасибо, старина! – Он чуть усмехнулся. – Эти ублюдки говорили, будто их прислали вбить мне в голову, что с жокейской карьерой покончено... Господи, меня просто согнуло... У вас не найдется виски?.. О Господи!.. – Он наклонился, и его вырвало прямо на траву.

Выпрямившись, он вынул из кармана большой носовой платок и вытер рот, а потом с ужасом уставился на оставшиеся на белом платке красные разводы.

– У меня кровь...

– Из носа, – успокоил его я. – Ничего страшного.

– Ох... – кашлянул он. – Послушайте, старина, спасибо. Понимаю, спасибо – это мало... – Сузившимися глазами он посмотрел на пилота “Полиплейн”, который все еще молча стоял и наблюдал за нами. – Этот подонок даже не пошевелил пальцем... Они калечили меня, а он даже не подошел... Я кричал...

– У него завтра медицинская комиссия, – перебил я Кенни.

– Будь он проклят вместе со своей комиссией!

– Если летчик каждые полгода не проходит медицинскую комиссию, ему запрещают летать. А если ему надолго запретили летать, он теряет работу на воздушном такси или, в лучшем случае, половину жалованья.

– Угу. А у вас когда медицинская комиссия?

– Меньше чем через два месяца.

Кенни засмеялся, и смех прозвучал болезненно и глухо. Он сглотнул, покачнулся и вдруг показался мне таким маленьким и слабым.

– Сейчас вам лучше пойти к врачу, – предложил я.

– Может быть... но в понедельник я должен скакать на Вольюм-Тене… Большие скачки... Если я пройду хорошо, есть возможность получить работу получше, чем у Энни Вилларс. Не хочу упускать шанс. – Он криво усмехнулся. – Жокею тоже плохо, когда спустят на землю. Понимаете, старина?

– Вы не очень-то здорово выглядите.

– К понедельнику все пройдет... Ничего не сломано, кроме, может быть, носа. Такое уже бывало. Ничего, пройдет. – Он закашлялся. – Горячая ванна. Сауна. И к понедельнику буду как новенький, благодаря вам.

– А почему бы не обратиться в полицию?

– Угу, блестящая идея! – саркастически воскликнул он. – Только представьте вопросы, которые они зададут мне! “Мистер Бейст, почему кто-то пытался искалечить вас?” – “Понимаете, офицер, я обещал провести скачку, как им надо, а этот подонок Голденберг, простите, офицер, мистер Эрик Голденберг нанял двух бандитов, чтобы отомстить мне за все упреки, какие он получил, когда я выиграл скачку вместо того, чтобы проиграть...” – “Почему вы обещали проиграть скачку, мистер Бейст?” – “Дело в том, офицер, что я делал это и раньше и заработал на этом приличные левые деньги...” – Он искоса взглянул на меня и замолчал, решив, что сказал достаточно. – Посмотрю, как буду чувствовать себя завтра, и если в понедельник смогу работать с лошадью, то забуду обо всем случившемся.

– А если они снова налетят на вас?

– Нет, – осторожно покачал он головой. – Дважды они этого не делают.

Он прошел вдоль самолета и, посмотрев на свое отражение в окне, снова вытащил платок, послюнявил и почти дочиста стер кровь с лица.

Из носа кровь больше не текла. Он осторожно ощупал его большим и указательным пальцами.

– Вроде не качается. И я не чувствую, что там скрипит. Когда у меня был перелом, там все скрипело.

Теперь, когда он стер кровь, в глаза бросалась страшная бледность, которую еще подчеркивали рыжие волосы. Но он совсем не казался огорченным.

– К понедельнику все будет в порядке. А сейчас, пожалуй, влезу в самолет и буду там сидеть... Пойдем...

Я помог Кенни взобраться в кабину. Он медленно опустился на сиденье, вовсе не походя на человека, который через сорок восемь часов будет способен участвовать в скачках.

– Послушайте... – сказал он, – я так и не спросил вас, с вами все в порядке?

– Да... Я, пожалуй, попрошу вашего пилота принести виски.

– Это будет очень здорово. Но он не пойдет. – Голос Кенни выдавал, как плохо он себе чувствует.

– Пойдет, – ответил я.

И он пошел. Британская авиация – маленький мирок. Все друг друга знают. Новости определенного рода распространяются медленно, но обязательно рано или поздно о поступке узнают все. Он понял, что последует, и даже согласился купить виски.

К тому времени, когда он хмуро принес четверть бутылки виски и картонный стаканчик со льдом, закончился последний заезд, и пассажиры маленькими группами потянулись к самолетам. Кенни уже не выглядел таким напуганным, и, когда пришли два жокея и стали возмущаться и сочувствовать ему, я вернулся к “Чероки”.

Возле самолета уже ждала Энни Вилларс, не особенно взволнованная победой Рудиментса.

– Я думала, что на этот раз вы не отойдете от самолета. – На меня повеяло арктическим холодом.

– Я не сводил с него глаз.

Она фыркнула, а я быстро осмотрел все внутри: хотел лишний раз убедиться, что после последней проверки ничего не изменилось. Внешний осмотр я провел медленнее и тщательнее. Ничего.

Удары, которые я подучил, напомнили о себе. Звон в голове перешел в давящую боль. Заныли синяки и ссадины в плечах. Солнечное сплетение и мышцы вокруг него подсказали, как чувствуют себя тяжеловесы на следующее утро после нокдауна.

– Знаете, – обратился я к Энни Вилларс таким тоном, будто собираюсь из вежливости поддержать разговор, – двое типов только что избили Кенни Бейста.

– И сильно избили? – Если она почувствовала сострадание, то просто артистически скрыла его.

– Ему предстоит неприятная ночь.

– Да... Но я бы сказала, что он заслужил.

– За что?

– Вы не глухой. – Она прямо посмотрела мне в глаза.

– Кенни считает, что мистер Голденберг нанял этих двух типов.

Видимо, Энни Вилларс не знала, что Кенни собирались избить. И не знала, кто это устроил – Голденберг или кто-то другой. Я наблюдал, как она размышляет над полученной информацией. Наконец мисс Энни довольно равнодушно произнесла:

– Кенни не умел держать язык за зубами. – Потом тихо буркнула: – Болван! Сделать такую глупость.

Майор Тайдермен, герцог Уэссекс и Финелла Боль-в-печенках подошли вместе. Герцог счастливым голосом рассказывал о своей победившей лошади.

– Где Колин? – удивилась Финелла. – Разве его здесь нет? Как странно! Я спросила в весовой, и этот человек – как он назвал себя? Ах да, гардеробщик, конечно... его гардеробщик сказал, что Колин уже пошел к самолету. – Она обиженно выпятила нижнюю губу. По глазам было видно, что она хлебнула шампанского, в голосе слышалось капризное нетерпение. Золотые браслеты раздраженно позвякивали, и за утро совсем не выветрился тяжелый запах духов. Я подумал, что Колин ловко увильнул. Майор тоже участвовал в праздновании победы Рудиментса. Ему не удавалось ни на чем сфокусировать глаза, и в нем не чувствовалось прежней напряженности. Рука, поглаживавшая жесткие усы, казалась почти нежной. И даже в подбородке не осталось агрессивности. У меня мелькнула мысль, что его манеры и подозрительность – всего лишь способ создать себе репутацию проницательного человека.

Герцог спросил, не будет ли майор возражать, если они поменяются местами, и герцог сядет впереди.

– Мне нравится смотреть, как колеблются стрелки на приборах, – объяснил он свою просьбу.

Майор, в котором еще играло герцогское шампанское, любезно согласился. Он и Финелла влезли в самолет, а мы с герцогом стояли и ждали внизу.

– Друг мой, вас что-то тревожит? – спросил герцог.

– Нет, сэр.

– По-моему, что-то случилось. – Он внимательно изучал мое лицо.

– Жаркий день. – Я провел пальцем по лбу и почувствовал капельки пота.

В этот момент подошел Колин, тоже мокрый от пота, светлая рубашка помялась, и под мышками темнели большие круги. Он сегодня провел пять заездов и выглядел осунувшимся и усталым.

– Мэтт, с тобой все в порядке? – резко спросил он.

– Я так и знал! – сказал герцог.

– Спасибо, все в порядке.

Колин оглянулся на самолет “Полиплейн”, который еще ждал пассажиров.

– Кенни плохо?

– Ему досталось. Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал.

– Один из жокеев, который прилетел с ним в одном самолете, вернулся и рассказал нам. Кенни говорит, что ты спас его от судьбы, худшей, чем смерть, или что-то в этом роде.

– Что? – удивился герцог.

Колин объяснил, что произошло.

Они оба подозрительно разглядывали меня.

– Со мной все в порядке, я вполне могу вести самолет, если вас это беспокоит.

– Ох, старина, конечно, это нас беспокоит.

Колин состроил ироническую гримасу, усмехнулся, набрал побольше воздуха и полез в самолет, чтобы сесть рядом с Финеллой. Герцог подождал, пока я займу свое место, потом сел справа от меня.

Мы сразу попали в плотные облака, которые тянулись к югу до самого Кембриджа, и герцог ничего не видел, кроме пропеллера. Наверно, поэтому он спросил, какая гарантия, что мы не столкнемся с другим самолетом.

Гарантии не было. Только вероятность.

– Небо огромное, – объяснил я. – И существуют строгие правила полетов в облаках. Столкновений практически не бывает.

Он несколько расслабился, приняв более удобную позу и спокойно положив руки на подлокотники.

– Как вы определяете, где мы находимся? – спросил он.

– Радио, – ответил я. – Передатчик с земли посылает радиосигнал. Если стрелка на приборе стоит в центре и показывает вниз, это означает, что мы летим прямо в Оттрингем, откуда приходит сигнал.

– Необычайно интересно, – заметил он.

На подновленном “Чероки” не было таких усовершенствований, как на взорванном. Там специальный прибор, принимавший радиосигнал, автоматически передавал его рулевому управлению. После встречи с типами, атаковавшими Кенни Бейста, мне совсем не помешал бы такой прибор.

– Как мы догадаемся, что подлетаем к Кембриджу? – спросил герцог.

– Стрелка вот на этом диске поменяет направление: из положения прямо вверх перейдет в положение прямо вниз. Это будет означать, что мы проходим над передатчиком в Кембридже.

– Чего только не придумают! – воскликнул герцог.

Мы подлетели к Кембриджу в сплошной облачности и приземлились под проливным дождем на мокрый гудрон. Я подогнал самолет поближе к зданию аэропорта, выключил мотор и откинул необычно тяжелую голову на спинку сиденья.

– Рад, что не пропустил это. – Герцог отстегнул спасательный пояс. – Раньше я всегда ездил только на машине. Энни убедила меня лететь. “Только разочек”, – сказала она. Но с вами, друг мой, я полечу снова.

– Очень рад, сэр.

Он внимательно, добрым взглядом посмотрел на меня.

– Когда приедете домой, Мэтью, сразу ложитесь в постель. Пусть ваша жена вам ее приготовит, теплую и уютную.

– Да, сэр, – ответил я.

– Хорошо. Очень хорошо. – Он кивнул и, открыв дверцу, стал вылезать на крыло. – Вы покорили моего племянника, друг мой. А я уважаю мнение Мэтью. У него отличный нюх: он чувствует за милю и хороших людей, и плохих.

– Ваш племянник – очень милый мальчик, – согласился я.

– Мой наследник. – Герцог расплылся в счастливой улыбке.

Он легко спрыгнул с крыла и поспешил помочь Энни Вилларс надеть пальто. Без сомнения, это следовало бы сделать мне, но я сидел, не расстегнув ремень, чувствуя себя совершенно разбитым. Меньше всего мне хотелось двигаться, и мысль о перелете в облаках в Букингем, где не было хорошего маяка, который помог бы мне сесть, удручала, как никогда. Пожалуй, лучше сделать круг и лететь через Лютенский комплекс: там радар работает двадцать четыре часа, и сигнал поможет мне добраться домой...

Я вздрогнул, вспомнив о вагончике. Холодная маленькая пристань.

Пассажиры забрали свои вещи, закрыли заднюю дверку, помахали мне рукой и направились к входу в аэровокзал. Я рассматривал карту, планируя маршрут возвращения домой. Потом наблюдал за готовившейся к взлету машиной и решил, что отправлюсь за ней следом. А пока подпер тяжелую голову руками и закрыл глаза.

Нелепая растрата времени... Кембриджский аэропорт, если работает после шести вечера, берет добавочную плату за каждую минуту стоянки самолета. Пассажиры и так уже заплатили больше чем за час. Каждое мгновение, которое я провожу здесь, будет стоить им лишних расходов.

В окно с моей стороны раздался легкий стук. Я поднял голову резче, чем того требовала мудрость. Колин Росс, лукаво улыбаясь, смотрел на меня. Я отодвинул задвижку и открыл окно.

– “Я вполне могу вести самолет”... Так, по-моему, ты сказал?

– Это было два часа назад.

– Ах да. Действительно, большая разница. – Он слегка улыбнулся. – Я только подумал: если тебе не хочется сейчас снова лететь, может, согласишься переночевать у меня? Тогда закончишь маршрут завтра. А завтра может быть прекрасный день.

Ему приходилось очень много летать, и он понимал наши профессиональные трудности. Но все равно меня удивило, что он побеспокоился и вернулся за мной.

– Да, ты прав, – согласился я. – Но я могу переночевать в гостинице…

– Выходи из самолета и закажи место в ангаре, – холодно перебил он меня.

– Мне нужно сообщить в “Дерридаун”...

– Сообщи.

Я медленно вылез из самолета и надел куртку. Затем мы вместе пошли к аэровокзалу.

– И позвони жене, – добавил он.

– Жены нету.

– О-о. – Он взглянул на меня с задумчивым любопытством.

– Нет. Не это. Двенадцать лет был женат и три года, как разведен, – объяснил я.

– Лучше, чем я. – Он иронически улыбнулся. – Женат два года, разведен – четыре.

Харли поднял трубку после первого гудка.

– Где вы? В Кембридже? Сегодня не вернетесь? Если вы останетесь там, нам придется платить за ангар.

Я не сказал ему, что пришлось драться и теперь мне не совсем по себе.

– Я сам заплачу. Вы можете вычесть эти деньги из моего жалованья. Колин Росс пригласил меня останься у него.

Эти слова решили дело. Харли понял, как важно для его престижа такое предложение, а Колин Росс был его лучшим клиентом.

– Да? Ну, тогда другое дело. Договорились. Возвращайтесь утром.

Я подошел к контрольному посту и условился, что самолет простоит ночь под крышей. Лишняя работа для дежурных, прежде чем они уйдут домой. Потом я плюхнулся в “Астон-Мартин” Росса. А мир пусть сам заботится о себе!

* * *

Росс жил в обычном кирпичном бунгало на окраине Ньюмаркета. Внутри дом был уютным и теплым, с большой гостиной, в которой стояли роскошные глубокие бархатные кресла.

– Садись, – предложил он.

Я сел. Откинул голову назад. Закрыл глаза.

– Виски или бренди? – спросил он.

– Все равно.

Я услышал, как он наливает, судя по звуку, полный бокал.

– Вот, – сказал он.

Я открыл глаза и с благодарностью взял бокал. Это было бренди с водой. И оно произвело волшебное действие.

Из кухни доносились шипение сковородок и вкусный запах жареных цыплят. Колин потянул носом.

– Обед скоро будет готов... Пойду скажу поварихам, что у нас гость.

Он вышел и почти тотчас вернулся с двумя поварихами.

Я медленно встал, совершенно неподготовленный. У меня и в мыслях не было.

На первый взгляд они выглядели, как две половинки целого: Нэнси и Мидж. Одинаковые темные волосы, стянутые на макушке черной лентой. Одинаковые карие глаза. Прямые брови. Одинаковые улыбки.

– Сам летающий человек! – воскликнула Нэнси. – Колин, как тебе удалось его заманить?

– Накинул сеть.

– Это Мидж, – сказала Нэнси. – Мидж, это Мэтт.

– Человек с бомбой в самолете? – засмеялась Мидж.

Присмотревшись, я уже смог различить их. Мидж была тоньше и гораздо бледнее, она казалась хрупкой, а Нэнси сильной. Но, если бы рядом не стояла сестра, то не создавалось бы впечатления, что Мидж так тяжело больна.

– Надеюсь, с первой и последней бомбой, – вздохнул я.

– Эта была слишком близка. – Мидж поежилась.

Колин налил сестрам “Дюбоне”, а себе – виски.

– Бомбы, драки… Теперь ты получил представление, что такое скачки.

– Столько событий, не то что обработка полей, – согласился я.

– Обработка полей? Это скучная работа? – удивилась Мидж.

– Скучная и опасная. До смерти надоедает таскаться по шесть часов в день над пустыми полями то вверх, то вниз… Понимаете, летать приходится очень низко, не дай Бог на секунду задремать, а от скуки нападает зевота. В один прекрасный день человек теряет осторожность, задевает землю крылом и ломает дорогую машину. После этого его популярность у хозяев падает ниже нулевой отметки.

– Что с вами и случилось? – засмеялась Нэнси.

– Нет… Однажды я в воздухе на секунду заснул, а проснулся в двадцати футах от опоры электропередачи. Я миновал ее в нескольких миллиметрах. После этого я ушел, пока цел.

– Ничего, – засмеялась Мидж, – зато следующий самолет вы разломили так, что даже кусочков не осталось.

Все трое засмеялись. Дружная, спаянная семья.

Колин рассказал об истории с Кенни Бейстом, и сестры сочувственно охали, а я казался себе симулянтом. Ведь Колин постоянно доводил себя до изнеможения, Мидж была неизлечимо больна, а у меня всего-то несколько небольших синяков.

Обед состоял из горячих жареных цыплят и зеленого салата, а на десерт – крупно нарезанный сыр. Мы ели на кухне, положив локти на темно-алый стол и обгладывая кости. Ни разу за все эти долгие тоскливые годы я не проводил вечер так приятно.

– О чем вы думаете? – спросила Нэнси. – В этот момент?

– Делал зарубку на память: всегда заболевать в Кэмбридже.

– Не надо ничего придумывать, – сказала Мидж. – Просто приходите в любое время. – Она досмотрела на сестру и брата, словно ища у них поддержки, и оба кивнули. – Всегда, когда захотите.

Застарелое предостерегающее чувство зашевелилось в голове: не увлекайся, не давай себе волю, не рискуй.

Не увлекайся.

– Ничего лучшего я не хотел бы, – ответил я, сам не понимая, на самом ли деле это так.

Девушки отнесли тарелки в мойку и приготовили кофе. Нэнси осторожно наливала сливки до самого верха чашки.

– Вы думаете, бомба и вправду предназначалась Колину? – вдруг спросила она.

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Так же точно она могла предназначаться майору Тайдермену, или Энни Вилларс, или Голденбергу. Или даже Кенни Бейсту. Ведь никто не знал, что он решит обратно ехать на машине, а не лететь. А может быть, бомба предназначалась фирме... “Дерридаун”, если вы понимаете, что я имею в виду. Если бы Колин погиб, то “Дерридауну”, скорее всего, пришел бы конец.

– Не понимаю, почему кому-то может прийти в голову убить Колина. – Мидж вопросительно взглянула на меня. – Конечно, многие ему завидуют, но одно дело завидовать, а другое – убить пять человек.

– Все так спокойно относятся к этой бомбе, – вдруг взорвалась Нэнси. – Этот проклятый тип подложил бомбу, теперь крутится где-то рядом, никто не знает, что он сделает в следующий раз, и никто его не ищет. Ведь это сумасшедший, его надо изолировать.

– Не представляю, как его можно найти, – спокойно перебил ее Колин. – И, по-моему, он не станет рисковать во второй раз.

– Господи, ты же... ты... страус! – с горечью воскликнула Нэнси. – Тебе не приходит в голову, что из-за тебя подложили бомбу в самолет? И какая же должна быть для этого чрезвычайная причина, пусть даже этот человек сумасшедший? И если у него тогда ничего не получилось, все равно это причина давит на него, и что, ты думаешь, мы с Мидж должны делать, если в следующий раз ты разлетишься на куски?

Я заметил, что Мидж с состраданием и пониманием относится к страху Нэнси. Рано или поздно Нэнси придется потерять сестру. Ей невыносима мысль, что угроза нависла и над братом.

– Этого не случится, – спокойно сказал Колин.

Сестры посмотрели на него, а потом на меня. Наступило долгое-долгое молчание. Затем Мидж взяла грудную дужку цыпленка и, зажав один конец, предложила мне отломить. Я ухитрился так держать косточку, чтобы длинный конец остался в кулаке у Мидж.

– Я задумала, – серьезно сказала она, – чтобы Колин перестал стричь ногти на ногах в ванне.

Глава 7

Меня уложили на диване в кабинете Колина, заставленном призами, полученными на скачках, полками и шкафами с книгами. На стенах в аккуратных рамках висели фотографии лошадей на финише и владельцев, с гордым видом ведущих победителей получать награду. Копыта лошадей всю ночь стучали у меня в голове, но к утру я спокойно уснул.

В темном шерстяном банном халате, позевывая, Колин принес мне чашку чаю, поставил на маленький столик возле дивана и раздвинул шторы.

– Льет как из ведра, – объявил он. – Утром не удастся вылететь, так что можешь продолжать спать и не беспокоиться.

Я посмотрел, на серое беспросветное небо. Поспать я был не прочь.

– У меня сегодня выходной, – сказал я.

– Тем лучше. – Он присел на край стола. – Сегодня тебе лучше?

– Гораздо лучше. Горячая ванна позволила расслабиться.

– Вчера каждое движение выдавало, как тебе больно.

– Уж извини, – произнес я, состроив огорченную гримасу.

– Брось. В этом доме можешь охать, сколько хочется.

– Я это уже понял, – сухо проговорил я.

– Каждый живет на краю обрыва. – Он усмехнулся. – Мидж постоянно говорит, что, если мы не будем осторожны, она переживет нас.

– Она замечательная.

– Да, это правда. – Колин посмотрел в окно. – Вначале, когда нам сообщили диагноз, мы были в ужасном шоке. Ужасном. Но сейчас… Не знаю... Мы будто смирились. Все. Даже она.

– Сколько… – нерешительно начал я.

– Сколько она проживет? Никто не знает. Это бывает по-разному. Врачи считают, что она больна года три. После того, как болезнь станет такой явной, что можно поставить диагноз, у многих остается всего год. Но никто точно не знает, когда у Мидж началось. Некоторые, заболев, умирают через несколько дней, другие живут по двадцать лет. Сейчас врачи говорят, что с современными методами лечения и лекарствами средний срок после того, как поставили диагноз, от двух до шести лет, но можно протянуть и десять. У нас два года… Мы надеемся на десять. Так легче.

– Она не выглядит больной.

– В данный момент не выглядит. У нее недавно была пневмония, и странное дело, на это время лейкемия будто замирает Может, потому, что температура. Но как бы то ни было, после болезни становится легче. Ей прописали сеансы облучения на руки, ноги, на другие кости и органы. У нее было несколько рецидивов и несколько довольно долгих периодов хорошего самочувствия. И в такое время кажется, что все нормально. Но кровь у нее становится хуже, и кости меняются, как бы она хорошо ни выглядела... Я видел рентгеновские снимки... И в какой-то день... Да, в какой-то день у нее начнется острый рецидив, от которого она не оправится.

– Бедная Мидж.

– И мы все тоже.

– А... Нэнси? Они же близнецы...

– Одинаковая внешность, одинаковая кровь, ты это имеешь в виду? – Колин взглянул на меня, но он стоял спиной к окну, и глаз его я не видел. – Да, это тоже ужасный шок. Врачи считают, что вероятность заболевания бесконечно мала. Они говорят, что известны только восемнадцать случаев, когда лейкемия дважды бывала в одной семье. Ею нельзя заразиться и нельзя получить по наследству. Женщина с лейкемией может иметь ребенка, и у него не будет белокровия. Можно перелить кровь от человека с лейкемией здоровому, и он не заразится. Врачи считают, что у Нэнси столько же шансов заболеть, как у меня, или у тебя, или у соседского почтальона. Но они не знают. В книгах не описаны такие случаи, но это не значит, что их не бывает. – Он замолчал. Сглотнул. – По-моему, мы больше всего на свете теперь боимся за Нэнси.

* * *

До пяти вечера, когда небо прояснилось, я оставался в их доме. Колин составлял расписание скачек, в которых он будет участвовать на следующей неделе, и отвечал на телефонные звонки владельцев лошадей и тренеров, желавших заполучить его. Постоянная работа у Колина была в конюшне, расположенной в полумиле от дома, но он объяснил, что условия контракта с тренером оставляли ему право участвовать в скачках и с лошадьми других конюшен.

Колин разграфил большой лист на семь колонок – семь дней недели, на каждый день приходилось какое-нибудь соревнование. А под названием скачек он вписывал клички лошадей, призы, дистанции заездов. К концу дня почти в каждый заезд он вписал имя лошади, с которой будет работать. И я заметил, что он собирался участвовать в тех скачках, где наибольшая награда.

– Бизнес есть бизнес, – усмехнулся он, заметив, с каким интересом я наблюдаю за его работой.

– Понимаю. Надо рассчитать время и поступившие предложения.

Получалось так, что три раза за неделю в один день он участвовал в двух скачках на разных ипподромах.

– Сможешь доставить меня из Брайтона в Виндзор, чтобы в течение полутора часов я попал на два заезда? В три часа в Брайтоне и в четыре тридцать в Виндзоре? И в субботу в три часа в Бате и в четыре тридцать в Брайтоне?

– Если там будет ждать быстрая машина, почему же нет?

– Хорошо. – Он зачеркнул два вопросительных знака и вместо них поставил крестики. – В следующее воскресенье сможешь отвезти меня во Францию?

– Если Харли согласится.

– Харли согласится, – с уверенностью сказал Колин.

– Ты не берешь выходного дня?

– Сегодня, – он удивленно вскинул брови, – у меня выходной. Разве ты не заметил?

– Хм… заметил.

– Лошадь, с которой я должен был сегодня работать, в четверг захромала. А то бы я сегодня вылетел в Париж. Самолетом Британских европейских аэролиний.

– С марта по ноябрь это динамо крутится в Англии и Европе, потом со свистом переносится в Японию или еще куда-нибудь, – с шутливым возмущением объяснила Нэнси. – И так до февраля. Зато в феврале выпадают дня два, когда мы можем все втроем плюхнуться в кресла, задрав ноги.

– В прошлый раз мы задрали ноги на Багамах, – улыбнулась Мидж. – Как в сказке. Никаких дождей. Жаркое солнце...

Все трое засмеялись.

– Первую неделю дождь не переставал, – таким же счастливым тоном добавила Нэнси.

К ленчу девушки приготовили бифштекс.

– В вашу честь, – сообщила Мидж. – Вы слишком худой.

Я был толще любого из них, но это еще ни о чем не говорило.

После ленча Мидж убрала посуду, а Нэнси разложила на кухонном столе карты и маршруты полетов.

– Мне очень хочется самой возить Колина на скачки, и скоро я решусь, если вы поможете...

– Конечно.

Она склонилась над столом, темные волосы рассыпались по щекам. “Не привыкай, – сказал я сам себе. – Только не привыкай”.

– На следующей неделе я полечу с Колином в Хейдок. Если будет хорошая погода.

– Она оставит вас без работы, – улыбнулась Мидж, вытирая стаканы.

– Подождем, пока гром не грянет.

– Чудовище.

Нэнси прочертила на карте маршрут и попросила рассказать, как пройти контрольную зону Манчестера, и что делать, если ей дадут инструкции, которых она не поймет.

– Попросите повторить. Если все равно не поймете, попросите разъяснить.

– Они решат, что я тупица.

– Но это лучше, чем переть вперед не глядя, и врезаться в авиалайнер.

– Да, – вздохнула она, – учту.

– Если Нэнси сядет за штурвал, Колину надо дать медаль, – заметила Мидж.

– Заткнись, – сказала Нэнси. – Ты грубишь.

Когда дождь перестал, все трое, набившись в “Астон-Мартин”, повезли меня в Кембридж. Вела машину Мидж, с явным удовольствием. Нэнси наполовину сидела на мне, наполовину – на Колине, а я полусидел на ручке дверцы.

Когда я взлетел, они выстроились в ряд и махали мне руками, а я покачал крыльями, прощаясь с ними, и направился в Букингем. Я старался не обращать внимания на сожаление из-за того, что пришлось уехать.

На контрольной вышке в “Дерридаун” сидела Хони. Воскресенье или не воскресенье, Харли болтался в воздухе, давая урок вождения самолета. Услышав по радио, что я приземляюсь, он проворчал:

– Давно пора.

Вспомнив сумму на моем счету в банке, я промолчал. Чантер, мелькнула злая мысль, вправе презирать меня.

Поставив “Чероки-шесть” в ангар, я направился к своему вагончику. Он показался мне еще более пустым, еще более убогим и грязным, чем раньше. Окна не вредно бы помыть. Постель не убрана. Вчерашнее молоко прокисло, и опять в холодильнике ничего нет.

Я сел перед окном, наблюдая, как, пробиваясь сквозь бегущие облака, садится солнце, как неуверенно идет на посадку ученик Харли, и размышлял, через сколько времени разорится “Дерридаун” и успею ли я до тех пор накопить достаточно денег, чтобы купить машину. Харли платит мне сорок пять фунтов в неделю – больше, чем он мог себе позволить, и меньше, чем я стоил. Из них алименты Сьюзен, налоги и страховка забирали половину. Харли вычитал еще четыре фунта за вагончик. Оставалась совсем немного.

В раздражении я встал и протер все окна. Это прояснило вид на летное поле, но отнюдь не на мое будущее.

* * *

Когда начало темнеть, ко мне пожаловал гость.

Хони Харли спустилась с башни.

Девица с пышными формами, слегка прикрывшая их зеленым ситцевым платьем. Длинные светлые волосы. Длинные ноги. Большой рот. Слегка выступающие зубы. Манеры и походка роковой женщины и чуть шепелявый говорок.

Она постучала и вошла, не подождав и мгновения. Ее не смущало, что я мог быть голым. Каким, впрочем, и был. Когда я протирал окна, то снял рубашку. Хони, кажется, восприняла это как приглашение. В одной руке она держала лист бумаги, а другую положила мне на плечо. Потом рука соскользнула вниз, лаская кожу, и снова поднялась к плечу.

– Мы с дядей составляем расписание полетов на следующую неделю и хотели бы знать, не договорились ли вы с Колином Россом?

Я мягко высвободился и надел нейлоновый свитер.

– Да. Ему нужен самолет во вторник, пятницу, субботу и воскресенье.

– Прекрасно.

Она опять приблизилась ко мне. Гостиная крохотная, еще шаг, и она втолкнула бы меня в спальню. В душе я расхохотался. Мне удалось обойти ее, и теперь спиной к двери в спальню стояла она. Лицо Хони отражало только деловое спокойствие.

– Вот послушайте. В понедельник, то есть завтра, вы заберете в Ковентри бизнесмена и отвезете его в Роттердам, там подождете и привезете назад. Это на “Ацтеке”. Во вторник Колин Росс. На среду пока ничего нет. В четверг, возможно, тренер из Лембурна захочет слетать в Йоркшир, посмотреть лошадь на аукционе. Он сообщит нам позже. А в конце недели снова Колин Росс.

– Хорошо.

– И следственная комиссия хочет приехать сюда и снова поговорить с вами. Я сказала, пусть приезжают утром во вторник или в среду.

– Хорошо. – Как обычно, при словах “следственная комиссия” екнуло сердце. Хотя на этот раз, несомненно, моя ответственность чисто техническая. На этот раз – несомненно. Не хотел же я разлететься в воздухе на куски.

Хони села на одно из кресел, образующих софу, и закинула ногу на ногу.

– Мы пока почти и не познакомились, – улыбнулась она.

– Вы правы.

– Можно мне сигарету?

– Очень жаль... Я не курю... У меня нет.

– Ладно. Тогда чего-нибудь выпить.

– Мне, правда, очень жаль, но все, что я могу предложить, это черный кофе... или воду.

– Неужели у вас нет пива?

– К сожалению, нет.

Она вытаращила глаза. Потом встала, пошла в кухню, открыла буфет. Я решил, что она проверяет, не вру ли я. Но я был несправедлив к Хони. Конечно, она помешана на сексе, но совсем не глупа.

– Машины у вас нет? А до магазина и паба больше чем две мили. – Она, нахмурившись, вернулась в гостиную и снова села в кресло. – Почему вы не попросите, чтобы кто-нибудь подвез вас?

– Не хочу никого беспокоить.

Она немного подумала.

– Вы здесь три недели, и вам не заплатят до конца месяца. У вас... э-э... есть деньги?

– Достаточно, чтобы не голодать. Но все равно, спасибо за заботу.

Десять фунтов я послал Сьюзен и написал, что остальные ей придется подождать, пока я не получу деньги. Она ответила коротко и деловито: “Не забудь, будешь должен за два месяца”. Как будто я мог забыть. У меня остались четыре фунта и вся моя гордость.

– Дядя даст вам аванс.

– Мне не хотелось бы просить его.

– Конечно, я понимаю. – Уголки губ поднялись в легкой улыбке. – Дядя так старается поставить вас на место.

– Разве?

– Не притворяйтесь удивленным. Вы же знаете, что он это делает. У него из-за вас жуткий комплекс неполноценности, и он вымещает это на вас.

– Господи, какая глупость.

– Конечно. Но у вас есть кое-что, чего у него нет: вы привлекательный мужчина и первоклассный пилот. Вы ему отчаянно нужны для бизнеса, но любить он вас не обязан. И не говорите мне, что вы всего этого не понимаете. Совершенно очевидно, что вы все прекрасно понимаете. Иначе вы каждый день срывались бы. Ведь он с вами ужасно обращается.

– Вы со своей башни все видите, – улыбнулся я.

– Конечно. Я люблю дядю, люблю этот маленький бизнес и делаю все, чтобы поддерживать его на плаву. – Она говорили с жаром. А я подумал: что включает это “делаю все”? Может быть, спать с пилотами? Или это занятие проходит под графой “удовольствия”, а не “бизнес”? Во всяком случае, я не собирался это выяснять. Не собирался ни с кем связываться, и с Хони тоже. С ней-то уж ни за что на свете.

– Должно быть, потеря нового “Чероки” нанесла вашему бизнесу большой удар?

Она скривила рот и наклонила голову набок.

– Не совсем. По правде говоря, как раз наоборот. “Чероки” связывал слишком большой капитал. Мы с самого начала вложили в него очень значительную сумму, и выплата ежемесячных взносов просто задавила нас... По-моему, когда все будет устроено, и мы получим страховку, то вернем примерно пять тысяч фунтов. А с такими деньгами мы сможем продержаться до лучших времен.

– А если бы самолет не взорвался, вы смогли бы выплачивать ежемесячные взносы по рассрочке?

Она резко встала, по-моему, решив, что и так сказала лишнее.

– Давайте оставим все как есть, без всяких если.

Быстро темнело. Хони подошла и встала, хотя не касаясь, но очень близко ко мне.

– Вы не курите, не пьете, не едите, – ласково начала она. – Что еще вы не делаете?

– Этого тоже.

– Никогда?

– Не сейчас. Не здесь.

– Со мной вам будет хорошо.

– Хони... просто... не хочу.

Она не рассердилась. И даже не обиделась.

– Вы холодный, – рассудительно произнесла она. – Айсберг.

– Возможно.

– Но вы оттаете, – пообещала Хони. – Когда-нибудь.

* * *

Следственная комиссия состояла из тех же двух человек: одного – высокого и другого – молчаливого, с блокнотом и обгрызенным зеленым карандашом. Как и прежде, мы сидели в комнате для команды, и я предложил им кофе из автомата, предназначенного для пассажиров. Они согласились, и я принес три пластмассовых стаканчика. Сотрудники так же, как и пассажиры, покупали кофе в автомате, а Хони держала его в полном порядке. Он приносил прибыль.

На летном поле мой коллега, Рон, работавший на полставки, показывал ученику, как проводить внешний осмотр самолета. Они ползали вокруг тренировочной машины, разглядывая ее дюйм за дюймом. Рон что-то быстро говорил, а ученик, мужчина средних лет, кивал с понимающим видом.

Высокий следователь, посмотрев на них в окно, заметил, что бомбу они не нашли.

– Полиция с удовольствием переложила это дело на нас, но, откровенно говоря, в таких случаях почти невозможно выявить преступника. Конечно, если среди пассажиров есть влиятельная политическая фигура или человек, в корыстных целях возбуждающий общественное мнение... Или кто-то застрахован на огромную сумму. Но в этом деле нет ничего похожего.

– Разве Колин Росс не застрахован? – спросил я.

– Застрахован, но уже давно и ничего исключительного. Кроме того, страховую премию получат его сестры-близнецы. Не могу поверить...

– Это невозможно, – убежденно сказал я.

– Совершенно верно.

– А другие?

– Они все заявили, – покачал он головой, – что им следовало бы вложить в страховку больше, чем они это сделали. – Он деликатно кашлянул. – Конечно, остаетесь еще вы.

– Что вы имеете в виду?

Его острые глаза, не мигая, впились в меня.

– Семь лет назад вы обусловили, что страховая премия нераздельно принадлежит вашей жене. И хотя сейчас она бывшая ваша жена, но премию все равно получит. Такие условия страховки нельзя изменить.

– Кто вам рассказал об этом?

– Она сама рассказала. Ведя расследование, мы ездили к ней. – Он помолчал. – У нее неважное мнение о вас.

– Могу представить. – Я сжал губы. – Но все же я ценнее для нее живой, чем мертвый. В ее интересах, чтобы я жил как можно дольше.

– А если бы она захотела снова выйти замуж? Тогда ваши алименты перестанут поступать, и очень крупная сумма страховки пришлась бы кстати.

– В порыве ярости она могла бы убить меня три года назад, но не сейчас, – покачал я головой. – Хладнокровно убить, погубив еще нескольких человек? Нет, это не в ее натуре. И, кроме того, она ничего не понимает в бомбах, и у нее не было возможности... Вам придется отбросить и эту версию.

– Но она сейчас иногда встречается со служащим фирмы, специализирующейся на взрывах.

Голос у него звучал ровно и невозмутимо, но он явно ожидал от меня другой реакции. А я не пришел в ужас и даже не оторопел.

– Она не станет это делать и не будет никого нанимать, В нормальных обстоятельствах у нее... очень доброе сердце. Она слишком разумна. И она всегда страшно сердилась, когда слышала о гибели невинных пассажиров. И никогда сама этого не сделала бы. Никогда.

Он разглядывал меня с особой, свойственной следственной комиссии манерой, заставлявшей человека нервничать. Наступило молчание, тоже нервирующее. Но мне нечего было добавить. И я не знал, что он хочет услышать.

На летном поле Рон и его ученик взлетели и скрылись вдали. Шум мотора постепенно растаял в небе. Стало очень тихо. Я сидел. Молчал. Ждал.

– В результате всех наших расследований, всех наших хлопот мы получили всего одно вещественное доказательство, – наконец заговорил он недовольным тоном. – Да и оно не приближает нас к знанию того, кому предназначалась бомба и кто принес ее на борт.

Высокий следователь засунул руку в карман, вытащил твердый коричневый конверт и потряс его над столом. Из конверта выпал скрученный кусок металла. Я взял его и стал молча разглядывать. Наверно, когда-то он был круглым и плоским, как кнопка. Но мне это ни о чем не говорило.

– Что это?

– Обломок усилителя, – ответил он.

– От радиоприемника? – Я озадаченно глядел на него.

– Мы так не думаем. – Он пожевал губами. – Мы предполагаем, что усилитель был в бомбе. Мы нашли этот обломок врезавшимся в то, что было хвостовой частью самолета.

– Вы считаете... в бомбе не было часового механизма?

– Трудно сказать... Но, скорей всего, не было. Похоже, ее взорвали с помощью радиосигнала. Как вы понимаете, это накладывает на все дело другой оттенок.

– А в чем разница? Я не очень-то разбираюсь в бомбах. Чем отличается радиобомба от бомбы с часовым механизмом?

– Что касается самого взрыва, то тут отличий нет, но в конструкции большая разница. Совсем другой принцип. – Он помолчал. – Предположим, имеется определенное количество пластиковой взрывчатки. К несчастью, в наши дни не составляет большого труда достать ее. Человек отправляется, допустим, в Грецию, и в первом же хозяйственном магазине покупает взрывчатку запросто. Но сама по себе взрывчатка не взорвется. Нужен детонатор. Лучший детонатор – порох, да-да, старомодный порох. Кроме того, нужно что-то для воспламенения пороха, чтобы он детонировал взрывчатку. Вы успеваете следить за моей мыслью?

– С трудом, но стараюсь, – успокоил я его.

– Так. Пойдем дальше. Есть самый легкий способ воспламенить порох на расстоянии. Для этого надо обмотать пакет с порохом тонкой проволокой, затем по проволоке пустить ток. Когда проволока накалится докрасна, порох воспламенится...

– Бух – и нет “Чероки-шесть”.

– Э-э… да. Так вот, для бомбы такого типа требуется батарейка, высоковольтная батарейка размером с шестипенсовую монету, дающая ток. Если вы подключите проволоку, обматывающую порох, одним концом к одному полюсу батарейки, а другим – к другому, она раскалится.

– Ясно, – сказал я, – и бомба немедленно взорвется.

– Почему я начал этот разговор? – Высокий следователь поднял глаза к потолку. – Да, бомба немедленно взорвется. Следовательно, нужен механизм, который бы подключал батарейку после того, как изготовитель окажется на безопасном расстоянии.

– Пружинка? – предположил я.

– Да. Ток не идет по проволоке, потому что цепь разомкнута. Пружина толщиной в волос зажата специальным устройством. Но если пружину высвободить, то есть убрать сжимающее устройство, ток включается. Правильно? Сжимающее устройство можно убрать простейшим способом с помощью обыкновенного будильника. А можно и с помощью радиосигнала, полученного с расстояния через приемник, усилитель и соленоид.

– Как может выглядеть этот соленоид?

– Представьте моток тончайшей проволоки со стержнем посредине, который может подниматься или опускаться внутри витка. Предположим, когда стержень поднят, он сжимает пружину, но пришел сигнал, стержень опустился, и пружина разжалась – ток включен.

– Но таким образом можно и случайно вызвать детонацию, – подумав, сказал я. – Воздух переполнен радиоволнами, какой-то случайный сигнал... Нет, по-моему, радиобомбы – невероятно рискованная вещь.

– Сигнал можно закодировать. – Он прокашлялся. – Механизм высвобождения пружины может включать комбинацию трех сигналов. Например, можно изготовить бомбу, для которой, чтобы замкнуть цепь, нужно получить три сигнала в определенной последовательности, для такого механизма потребуется три набора приемников, усилителей и соленоидов, чтобы замкнуть цепь. Нам удивительно повезло, что мы нашли этот усилитель, но сомневаюсь, что он был единственным.

– Похоже, что радиобомба гораздо сложнее, чем бомба с будильником.

– Безусловно, но зато и гораздо гибче. Не нужно заранее определять время взрыва.

– Правильно, потому что никто не знал, когда мы вылетим из Хейдока. Им надо было увидеть, как мы взлетаем.

– Или им должны были сообщить, что вы взлетели.

Меня удивили его слова, и я замолчал, прокручивая их в голове.

– Но ведь это придает всему делу совершенно другой оттенок, не так ли?

– Рад буду услышать, что вы об этом думаете.

– Но ведь вы, наверное, подумали то же самое, – сказал я. – Если бомба может быть взорвана в любой час, любой день и даже в любую неделю, то и в самолет ее могли принести в любое время после последней проверки.

Он улыбнулся, не разжимая губ.

– И это позволяет вам по крайней мере наполовину сбросить с себя ответственность?

– Наполовину, – согласился я.

– Но только наполовину.

Высокий следователь вздохнул.

– Я вас огорошил. Мне хотелось бы, чтобы вы обдумали это со всех точек зрения. Всерьез. А потом рассказали бы мне, если что-нибудь придет вам в голову. Конечно, если вам небезразлично, кто и почему устроил взрыв. Вероятно, тогда удастся предотвратить повторение...

– Вы полагаете, что мне безразлично?

– Да, у меня такое впечатление.

– Мне не все равно, – медленно проговорил я, – если Колин Росс взорвется...

– Вы сегодня не так насторожены, как обычно, – улыбнулся он.

– Но и вы не набрасываетесь на меня.

– Нет, – согласился он и несколько удивленно заметил: – Вы очень наблюдательны, правда?

– Просто чувствую атмосферу.

Он поколебался, но потом проговорил:

– Я прочел весь протокол суда над вами.

– О-о...

Я почувствовал, как потемнело у меня лицо. Он наблюдал за мной.

– Вы знаете, – продолжал он, – что в конце протокола кто-то приписал карандашом неожиданно откровенное утверждение?

– Нет. – Я молча ждал, что он скажет.

– Там написано, что президент компании “Интерпорт” считал, и несомненно правильно, что первый офицер лгал под присягой, и именно из-за безобразной халатности первого офицера, а вовсе не капитана Шора, самолет так опасно отклонился от курса.

Удивленный и потрясенный, я отвел глаза и уставился в окно. Глупо, но я почувствовал себя отомщенным и оправданным. Если там есть такой постскриптум, и кто-то написал его, то, может быть, мое имя не так запачкано, как я предполагал. Хотя это сейчас не имеет никакого значения.

– Капитан всегда несет ответственность, – с прохладцей произнес я. – Что бы ни произошло.

– Да, вы правы.

Наступило молчание. От событий четырехлетней давности я вернулся мыслями к настоящему и смотрел на пустое летное поле.

– Спасибо, – наконец сказал я.

Он слегка улыбнулся.

– Понимаете, меня удивило, почему вас не лишили лицензии пилота... и даже не уволили с работы. Мне показалось, что здесь что-то не так. Поэтому я решил прочитать протокол, чтобы понять, чем они руководствовались.

– Вы очень доскональны.

– Я стараюсь быть таким.

– “Интерпорт” знал, что один из нас солгал… Мы оба утверждали, что другой подверг самолет опасности... Но капитаном был я, и, в любом случае, ответственность на мне. Фактически это была моя вина.

– Но он самовольно нарушил ваш приказ.

– А я не обнаружил это, пока чуть не стало поздно.

– Правильно... Но ему не стоило лгать.

– Он испугался, – вздохнул я, – за свою карьеру.

Полминуты прошло в молчании. Затем он откашлялся и спросил:

– Полагаю, вам не хочется рассказать мне, почему вы расстались с южноамериканцами?

Тактичность его вопроса привела меня в восторг.

– Пробел в личном деле? – предположил я.

Уголки его губ дрогнули.

– Да. – Он помолчал. – Разумеется, вы не обязаны...

– Знаю, – согласился я и подумал: любезность за любезность. – Я отказался лететь, считая это небезопасным. Пригласили другого пилота, он согласился, и полет закончился благополучно. Тогда меня уволили. Вот и все.

– Но, – недоуменно произнес он, – неоспоримо абсолютное право капитана отказаться взлетать, если он полагает, что это опасно.

– Как вы знаете, в Южной Америке нет ассоциации авиаторов, которая бы защищала их права. Хозяева заявили, дескать, не хотят, чтобы их клиенты пользовались самолетами других авиакомпаний из-за того, что у них трусливые капитаны. Или что-то в таком духе.

– Господи!

– Возможно, именно история с “Интерпорт” привела к тому, что я отказался рисковать, – усмехнулся я.

– Но потом вы отправились в Африку и рисковали, – возразил он.

– Видите ли... Я сидел без денег, а плата была фантастической. И к тому же, когда возишь продукты и медикаменты, не чувствуешь такой моральной ответственности, как перед пассажирами.

– А перед беженцами и ранеными?

– Всегда легче возвращаться, чем лететь к линии фронта. Без труда находишь свой аэродром, не приходится безлунной ночью идти наощупь над джунглями.

Высокий следователь удивленно покачал головой, понимая, что спорить со мной бесполезно.

– А почему вы вернулись в Англию и занялись такой скучной работой, как обработка посевов?

Я засмеялся. Никогда не думал, что смогу смеяться, беседуя со следователями следственной комиссии.

– Та война кончилась. Мне предложили возить продукты и медикаменты для другой, которая велась где-то южнее. Но я решил, что хватит. Я снова был платежеспособным. Поэтому вернулся сюда. А обработка полей стала первой работой, какая подвернулась.

– Можно считать, вы на нее согласились ради разнообразия.

– И спокойствия тоже.

– Ах да, правда. – Он встал и бросил пластмассовый стакан из-под кофе в коробку от торта, которая служила мусорной корзиной. – Так... Вы подумаете над этим делом с бомбой?

– Хорошо.

– Мы будем поддерживать с вами контакт. – Он вытащил из кармана визитную карточку. – Если вы захотите со мной поговорить, то найдете меня по этому телефону.

– Ладно.

Он слегка скривился.

– Хотя понимаю, как вы можете относиться к нам.

– Не берите в голову, – сказал я. – Не берите в голову.

Глава 8

Всю следующую неделю я летал куда велели, думал о радиобомбах, а по вечерам сидел в одиночестве в своем вагончике.

Хони больше не приходила, но на следующий день после ее визита я вернулся из Роттердама и нашел на столе большой пакет с продуктами: яйца, масло, хлеб, помидоры, сыр, порошковое молоко и жестянки с супом. И еще – упаковку пива. Сверху лежала записка от Хони:

Заплатите мне на следующей неделе.

Неплохой друг Хони Харли. Я снова начал есть. Трудно избавляться от застарелых привычек.

Во вторник я возил Колина и еще четырех жокеев и тренеров на скачки в Уолверхемптон, в среду после отъезда следственной комиссии доставил политика на профсоюзный митинг бастующих в Кардифф, а в четверг с тренером скаковых лошадей мы облетали почти весь Йоркшир и Нортумберленд: он осматривал у заводчиков лошадей, надеясь купить понравившуюся.

В четверг, вернувшись вечером, я сделал себе сандвич с помидорами и сыром, выпил кофе и сорвал со стен всех полногрудых леди. Со скомканной бумаги на меня смотрели два налившихся больших соска, печальных, будто глаза спаниеля. Усмехнувшись, я аккуратно сложил плакат и бросил в мусорную корзину. Без разноцветных картинок вагончик выглядел так же убого.

В пятницу утром, когда я в кабинете Харли заполнял документы для полета, позвонил Колин. Он хотел, чтобы я остался в Кембридже ночевать и рано утром в субботу был готов к полету. Харли согласился.

– Я запишу расходы Мэтта на гостиницу на ваш счет, – предупредил Харли.

– Прекрасно, – подтвердил Колин. – Но если он хочет, то может снова переночевать у меня.

Харли передал его предложение. Хотел ли я? Хотел.

– Росс экономит деньги, – с презрением оценил Харли предложение Колина. – Ладно, переночуете у него. Зато я запишу ему в счет расходы на ангар. – Мой шеф весь просиял от такой возможности.

Прилетев в Кембридж, я сразу заказал для “Чероки” место в ангаре. Потом пришли Колин и еще четыре жокея. Троих я не знал, а четвертым был Кенни Бейст. Кенни спросил, как я себя чувствую. Прекрасно, а как он?

– Как новенький, – радостно сообщил Кенни.

Расписание у них было напряженное: все летели в Брайтон, четверо оставались в Брайтоне, а Колин летел в Уайт-Уолтем. Потом мне предстояло вернуться в Брайтон, забрать остальных, лететь в Уайт-Уолтем, забрать Колина, а затем всем вместе снова лететь в Кембридж.

– Так пойдет? – спросил Калин, когда я выслушал их маршруты.

– Конечно. Как скажете...

Колин засмеялся:

– Какие склоки у нас бывали, когда мы просили о таком!..

– Не понимаю, почему? – пожал я плечами.

– Ларри был лодырем…

Они заняли места, и мы направились к востоку от контрольной зоны Лондона, миновали Гетвик и благополучно приземлились в Шорхеме, аэропорту Брайтона. Когда мы сели, Колин посмотрел на часы, а Кенни кивнул и сказал:

– Угу, он всегда быстрей, чем Ларри. Я тоже заметил.

– Харли уволит его, – сухо проговорил Колин, расстегивая ремни.

– Неужели? – слегка встревожившись, спросил Кенни. Он забыл, что, чем меньше времени занимает полет, тем меньше счет.

– Все зависит от того, сколько пассажиров “Полиплейн” Мэтт переманит своей быстротой. – Колин, ухмыляясь, посмотрел на меня. – Разве и не прав?

– Видимо, прав, – согласился я.

Он заспешили к ждавшему такси, а два часа спустя, даже не переодевшись, в жокейском костюме примчался Колин, и мы полетели в Уайт-Уолтем. Как выяснилось, в Брайтоне он победил, финиш был трудный, и Колин еще тяжело дышал. Едва колеса коснулись земли в Уайт-Уолтеме, к самолету подъехала машина, и через секунду они уже исчезли в облаке пыли по дороге к Виндзору. Уже не спеша я вернулся в Шорхем, чтобы забрать четырех жокеев, у которых как раз кончилась их программа. День был жарким и солнечным, и легкая дымка висела над холмами. Они подошли к самолету, мокрые от пота.

Кенни тоже победил и принес мне бутылку виски в подарок. Я объяснил, что в этом нет необходимости.

– Послушайте, старина, если бы не вы, я бы вообще больше не выиграл ни одного проклятого заезда. Так что возьмите.

– Хорошо, – согласился я, – спасибо.

– Это вам спасибо.

Жокеи выглядели усталыми и возбужденными. Мы приземлились в Уайт-Уолтеме раньше, чем Колин приехал из Виндзора, и четверо жокеев, открыв все дверки, лениво делились впечатлениями о скачках, зевая и обмахиваясь.

– ...Дал ему передохнуть перед подъемом на холм.

– Нет, не передохнуть. Этот идиот сбил его с ритма. Как потом заставить лошадь взять нужный темп?

– Не выношу этого типа Фоссела…

– Почему ты согласился работать для него?

– А у меня что, был выбор? Все дело в задатке.

– ...Какие у тебя шансы на Кендлстике?

– Он бы не пришел в первой тройке, если бы стартовал сейчас...

– Э-эй, – сказал Кенни Бейст, наклонясь вперед и тронув меня за плечо. – Это может заинтересовать вас, старина. – Он достал из кармана брюк сложенный лист бумаги. – Посмотрите, что вы думаете об этом?

Я взял протянутую бумагу. Эта была листовка, прекрасно напечатанная на хорошей глянцевой бумаге, призывающая всех посетителей скачек вступать в Фонд защиты от несчастных случаев.

– Я не посетитель скачек, – объяснил я.

– Не важно. Прочтите. Прочтите, – настаивал Кенни. – Это пришло по почте сегодня утром. Я подумал, что вам будет интересно, и принес.

Я дочитал страничку до конца.

Больше тысячи фунтов стерлингов за серьезную травму, пять тысяч фунтов – за смерть от несчастного случая. Пять фунтов – взнос. Двойной взнос – двойная страховая премия. Страховку может позволить себе каждый. Конюхи обеспечивают благополучие своим женам. Жокеи остаются без работы, но при деньгах. Посетители скачек защищают себя от несчастных случаев на обратном пути. Тренеры, которым приходятся летать на скачки, защищают себя от бомб!

– Проклятие, – вырвалось у меня.

– А я думал, вам понравится, – засмеялся Кенни.

Я вернул ему листовку и улыбнулся.

– Ага. Ну и хитрецы!

– Может быть, это и неплохая идея, – заметил Кенни.

Машина, нанятая Колином, как обычно, примчалась на высокой скорости и резко остановилась у самолета. Он устало забрался на сиденье, застегнул ремень и попросил:

– Разбуди меня в Кембридже.

– Как прошло? – спросил Кенни.

– На бровях довел этого проклятого Экспорта до финиша... А что до Аптайпа… – Колин зевнул. – С таким же успехом можно отправить его на живодерню. Вялый, сонный... зачем только заявляют на скачки таких хиляков?

Мы разбудили его в Кембридже. Вообще-то, когда мы сели, мне пришлось будить их всех. Они выбрались из самолета и пошли по гудрону летного поля в расстегнутых рубашках с расслабленными галстуками, перекинув через руку куртки. У Колина не было ни куртки, ни галстука – обычные потертые джинсы, мятая рубашка. Неприметный человек, один из толпы, ничем не выделяющаяся личность.

Нэнси и Мидж приехали на “Астон-Мартине”, чтобы забрать нас.

– Устроим пикник, – объявила Нэнси. – Такой прекрасный вечер, и мы нашли место у реки.

Девушки все предусмотрели, они привезли плавки для Колина и его плавки для меня. Нэнси плавала с нами, но Мидж решила, что слишком холодно. Она расположилась на берегу, подставив солнцу длинные голые ноги и надев на левую руку наши часы.

От реки веяло прохладой, покоем и тишиной. Шум мотора, непрестанно пульсировавший у меня в голове, постепенно слабел, а потом и совсем пропал. Я наблюдал за болотной курочкой, мелькавшей в прибрежном тростнике. Она изогнула шею и уставилась на меня сверкающим глазом, потом с опаской повернулась к Колину и Нэнси, плывшим впереди. Рукой я погнал волну в ее сторону, и она закачалась на ней, словно поплавок. Легко быть болотной курочкой... Хотя в общем-то это не так. Природа так устроена, что всегда где-то кто-то кого-то клюет.

Нэнси и Колин плыли к берегу. Дружеский взгляд, улыбающиеся лица. “Не привыкай, – подумал я. – Ни к кому. Пока”.

Мидж и Нэнси достали цыплят и хрустящие нежные листья салата. Они захватили и острый соус, чтобы макать в него салат. Мы уселись на большой голубой подстилке и с завидным аппетитом набросились на еду, запивая ее холодным шабли и бросая кости в реку подплывшим к берегу рыбам, а потом смотрели, как садится солнце. Мидж легла на подстилку и провожала взглядом угасавшие лучи.

– Хорошо бы так было всегда, – мечтательно проговорила она. – Я имею в виду лето. Теплые вечера. У нас они так редки.

– Если хочешь, мы можем переехать и жить на юге Франции, – сказала Нэнси.

– Не говори глупости... А кто будет смотреть за Колином?

Они улыбнулись. Все трое. В этих репликах скрывалось невысказанное. Трагическое. О чем все постоянно помнили.

Заходящее солнце перекрасило все вокруг в серый цвет. Расслабившись, пожевывая стебельки трав, мы смотрели, как носилась над водой мошкара, и лениво перебрасывались фразами, и голоса в этот теплый летний вечер звучали мягко и воркующе.

– Когда мы летали с Колином в Японию, мы обе похудели на стон...

– Но скорей из-за еды, а не из-за жары.

– Я так и не привыкла к их кухне...

– Вы бывали в Японии, Мэтт?

– Часто, когда работал в Британской авиационной компании трансокеанских воздушных сообщений.

– Ого! – удивился Колин. – А почему ты ушел оттуда?

– Чтобы угодить жене. Правда, это было очень давно.

– Теперь понятно, почему ты так здорово летаешь.

– Да уж...

– А мне больше понравилась Америка, – сказала Мидж. – Помнишь мистера Круппа в Лореле, где тебе сшили за один день жокейские сапоги?

– Угу...

– Помните, как мы ездили вокруг торгового центра и заблудились в улицах с односторонним движением?..

– Прекрасная была неделя…

– Мне бы хотелось поехать туда еще раз…

Они замолчали, вспоминая. Потом Нэнси, вздрогнув, села и хлопнула рукой по ноге.

– Проклятые комары.

Колин лениво почесался и предложил:

– Пора ехать домой.

Мы влезли в “Астон-Мартин”, Колин сел за руль, а двойняшки устроились у меня на коленях, прислонившись к моей груди и сплетя руки за моей шеей. Неплохо, совсем неплохо. Они обе засмеялись, глядя на выражение моего лица.

– Слишком много для одного, – заметила Нэнси.

Когда мы пошли спать, они обе пожелали мне спокойной ночи и поцеловали в щеку одинаковыми нежными губами.

Завтрак был по-деловому кратким и сопровождался телефонными звонками. Позвонила и Энни Вилларс, чтобы спросить, есть ли в “Чероки” свободное место.

– Для кого? – осторожно стал выяснять Колин. Он повернулся к нам и состроил гримасу, потом, закрыв рукой трубку, прошептал: – Проклятая Финелла. Нет, Энни. Мне очень жаль, но я обещал Нэнси...

– Обещал? – удивилась Нэнси. – Первый раз слышу.

– Я спасал тебя от Чантера, – объяснил он, положив трубку, – теперь твоя очередь.

– А кто будет меня спасать? Ты весь день будешь мотаться туда-сюда.

– Ты не хочешь ехать?

– Возьми Мидж, – предложила Нэнси. – Сегодня ее очередь.

– Нет, поезжай ты, – возразила Мидж. – Для меня это утомительно. Честно. Особенно в те дня, когда приходится летать с ипподрома на ипподром. Я поеду на следующей неделе, когда скачки будут здесь. Тогда я не устаю.

– А тебе одной не будет скучно?

– Конечно, нет. Я буду лежать в саду на солнце и жалеть вас, пока вы там изнемогаете в своих перелетах.

Когда выяснилось, что в самолете есть два свободных места, хотя Нэнси летела с нами, Энни Вилларс с упреком посмотрела на Колина, скрывая досаду. Она объяснила, что, если бы полетела Финелла, рейс обошелся бы им дешевле. Разве Колин не понял, почему она это предложила?

– Я, должно быть, просчитался, – счастливым голосом оправдывался Колин. – Но теперь уже поздно искать ее.

Мы без приключений долетели до Бата. Нэнси сидела справа рядом со мной и выполняла роль второго пилота. Я видел, как радуется она возможности хотя бы так управлять самолетом, да и мне это не доставляло лишних хлопот. Теперь я понимал, что имел в виду Ларри, когда советовал потренироваться в посадке на короткую посадочную полосу. В Бате посадочная полоса была чересчур короткой.

Но мы сели, как при показательных полетах, и припарковались напротив “Сессны” “Полиплейн”.

– Запри самолет и пошли на скачки, – почти приказал Колин. – Нельзя же вечно сторожить его.

Пилота “Полиплейн” не было видно, и, надеясь на лучшее, я запер самолет и пошел вслед за пассажирами на ипподром.

Первым, кого мы встретили, оказался Эйси Джонс. Он балансировал на костылях, подставив солнцу бесцветную голову, которая при ярком свете еще больше поражала бледностью.

– Ах да, Колин, – вдруг воскликнула Нэнси, – ты, кажется, хотел, чтобы я послала пять фунтов в Фонд зашиты от несчастных случаев. Помнишь листовку Фонда, которая пришла вчера? Этот человек напомнил мне... Он получил тысячу фунтов стерлингов за то, что сломал лодыжку. Я слышала, как он рассказывал в Хейдоке.

– Посылай, если хочешь, – согласился Колин. – Пять фунтов не разорят банк. А могут и пригодиться,

– Спонсор фонда Бобби Уэссекс, – заметила Энни Вилларс.

– Да, – кивнула Нэнси, – так и было написано и листовке.

– А вы заметили строчку о бомбе? – спросил я.

Энни и Нэнси засмеялись.

– У кого-то в этом фонде хорошее чувство юмора.

Энни заспешила в весовую, потому что ее лошадь участвовала в первом заезде, а Колин пошел за ней, чтобы переодеться.

– Лимонад? – предложил я Нэнси.

– Выпью целую пинту. Сегодня ужасно жарко.

Мы отошли в тень и пили лимонад, а в десяти ярдах от нас громко и четко ругались Кенни Бейст и Эрик Голденберг.

– И не думайте, приятель, что вы будете натравливать на меня бандитов, а я после этого стану оказывать вам любезности. Если вы так думаете, то придется вам передумать.

– Каких бандитов? – не слишком убедительно запротестовал Голденберг.

– Бросьте, а то вы не знаете! Послали их искалечить меня…

– Это должно быть, букмекеры, которых вы надули, старательно обманывая нас.

– Вас я никогда не обманывал!

– Не вешайте мне лапшу на уши, – грубо перебил его Голденберг. – Сами, черт возьми, знаете, что обманывали, маленький лживый подонок!

– Если вы так считаете, так какого дьявола просите продолжать это?

– Кто прошлое помянет, тому глаз вон.

– Черт вас подери, это совсем не прошлое.

Кенни сплюнул к ногам Голденберга и направился к весовой. Голденберг, мстительно скривив рот, смотрел ему вслед сузившимися от ненависти глазами. Когда я в следующий раз увидел его, Голденберг держал полный бокал виски, который должен был увеличить и без того большое брюхо. Он что-то воинственно втолковывал здоровенному типу, у которого все мозги ушли в мускулы. Спутник Голденберга не был из тех бандитов, что били Кенни. Мне показалось, что Голденберг организует вторую попытку.

– Какого вы мнения о Кенни Бейсте? – спросил я Нэнси.

– Самонадеянный малыш, выбившийся из низов. Но сейчас он стал лучше, чем был. Когда Кенни приехал сюда, он воображал, что осчастливил английский мир скачек, потому что он у себя в Австралии добился больших успехов.

– Может ли он намеренно проиграть заезд?

– По-моему, может.

– А может ли он согласиться проиграть заезд, взять деньги, поставить на себя и попытаться выиграть?

– Вы быстро учитесь, – ухмыльнулась Нэнси.

Мы посмотрели, как Колин выиграл первый заезд. Лошадь Энни Вилларс пришла предпоследней. Энни мрачно смотрела по сторонам, пока заменивший Кенни жокей оправдывался, объясняя, почему он так плохо прошел дистанцию.

– Энни следовало бы сохранить Кенни, – заметила Нэнси.

– Он сам хотел уйти.

– Так же, как Колин не хотел работать с ней, – кивнула Нэнси. – Энни в этом сезоне наделала много глупостей.

Перед третьим заездом мы вернулись к самолету. Возле него стоял пилот “Полиплейн” и заглядывал через окна внутрь. Это был не тот тип, который смотрел, как избивают Кенни, а его коллега, который в Хейдоке спросил у меня, где Ларри.

– Добрый день, – сказала Нэнси.

– Добрый день, мисс Росс.

Он говорил вежливо, но таким тоном, что это звучало более нагло, чем явная грубость. Не лучший способ переманить пассажиров у “Дерридаун”… Он пошел к своей “Сессне”, а я дюйм за дюймом осмотрел “Чероки”. Насколько я мог заметить, все было в порядке. Мы с Нэнси сели в самолет, и я стал разогревать мотор, чтобы взлететь, как только придут пассажиры.

Колин и Энни почти бегом подошли к самолету, быстро влезли, и мы тотчас направились на юг Англии в Шорхем. Там Колин и Энни прыгнули в ждавшее их такси и моментально скрылись с глаз. Нэнси осталась со мной возле “Чероки”. Мы сидели на теплой траве и наблюдали, как взлетали и садились маленькие самолеты, и говорили обо всем и ни о чем, о скачках, полетах, о жизни вообще. Она спросила:

– Вы собираетесь всю жизнь быть пилотом воздушного такси?

– Не знаю. Я больше не загадываю так далеко вперед.

– Я тоже, – согласилась она.

– Правда?

– Последние несколько недель мы были счастливы, потому что Мидж лучше себя чувствовала. Как бы я хотела, чтобы так все и продолжалось.

– Вы будете помнить эти несколько недель.

– Но это совсем другое.

– Прошедшие недели вам кажутся особенными, потому что вы ждете того, что должно произойти, – сказал я.

Она долго молчала, обдумывая мои слова, и наконец недоверчиво спросила:

– Вы имеете в виду, что мы теперь так счастливы, потому что Мидж умирает?

– Что-то вроде этого.

– Скажите мне что-нибудь еще. – Она повернулась ко мне и посмотрела в глаза.

– Успокаивающее?

– Если хотите.

– Вы, все трое, прожили последние два года по классической нарастающей. Вы все, не только Мидж. Шок, неверие, обида и в конце концов принятие... – Я вздохнул и помолчал. – Вы прошли через темный туннель и теперь вышли на свет на другом его конце. Вы уже пережили самую сильную горечь предстоящей потери. У вас исключительно сильная семья. Вы запомните это лето, потому что в нем останется то, что стоит помнить.

– Мэтт...

Слезы стояли у нее в глазах. Я смотрел, как взлетали и исчезали вдали маленькие яркие самолеты, похожие на стрекоз. Семья Росс могла бы вылечить меня. Их сила могла бы вылечить меня. Если бы это лечение ничего у них не отнимало. Если бы я был уверен, что не отнимает.

– Что представляла собой жена Колина? – спросил я немного спустя.

– О-о... – Нэнси засмеялась и фыркнула. – Она очень похожа на Финеллу. Он был совсем мальчик и не сумел увернуться от ее сетей. Она властная богатая женщина тридцати трех лет. Ему тогда было двадцать, и она произвела на него невероятное впечатление. Если быть честной, то Мидж и я тоже считали ее сказочной принцессой. Нам было семнадцать, еще молоко на губах не обсохло. Эта женщина думала, как чудесно быть женой гения: поклонение, шампанское, слава. И ей совсем не понравилось, когда выяснилось, что тяжелой работы больше, чем славы, что это постоянное недоедание и усталость... Поэтому она бросила Колина и ушла к молодому актеру, который как раз наслаждался успехом своего первого фильма. Колину понадобились долгие месяцы, чтобы прийти в себя от травмы, какую она нанесла ему.

– Бедный Колин.

Или счастливый Колин. Сильный Колин. Месяцы... Мне понадобились годы.

– Ага… – Она ухмыльнулась. – Он справится. Теперь он завел в Лондоне какую-то птичку. Он часто исчезает, чтобы навестить ее, думая, что мы с Мидж не замечаем.

– Мне тоже нужно завести птичку, – лениво протянул я. – Когда-нибудь.

– А у вас еще нет?

Я покачал головой и взглянул на нее. Прямые брови, прямой взгляд, четкий рот. Она ответила мне таким же взглядом. Мне захотелось поцеловать ее. Наверно, она бы не рассердилась.

– Нет, – рассеянно ответил я. – Птички нет.

Ничего не отнимать у них. Ничего не отнимать у Мидж.

– Я еще подожду, – сказал я.

* * *

Прошло несколько дней, заполненных полетами, и я позвонил в следственную комиссию. Неуверенно. Сердясь на себя за попытку выполнить их работу. Почему я решил, что могу придумать что-то, чего они сами не сообразили? Но все-таки с бомбой на борту летел я, а не они. Я видел, слышал и чувствовал то, чего они не пережили.

Отчасти после собственных размышлений, но главным образом после слов Нэнси о том, что террорист с бомбой все еще вертится вокруг нас и мотивы, по которым он подложил бомбу в первый раз, все еще бурлят в нем, я наконец отбросил мысль, будто заниматься расследованием – не мое дело и не стоит отбивать хлеб у профессионалов. Теперь я считал, что если могу каким-нибудь наблюдением помочь родиться полезной идее, то должен это сделать.

Все свободное время мысли крутились в лабиринте предположений. Я искал доводы “за” и “против” и отбрасывал те варианты, которые не выдерживали критического разбора.

К примеру, Ларри. Что я могу сказать о нем? У него были все возможности подложить на борт бомбу за два часа до того, как я взял пассажиров в Уайт-Уолтеме. Но, какие бы сильные мотивы убить Колина или разорить “Дерридаун” ни владели им, вряд ли он зашел бы так далеко – взорвать самолет ради того, чтобы скрыть несколько мелких мошенничеств. Если правда, что это была радиобомба, а не бомба с часовым механизмом, то он не мог бы ее взорвать. Потому что, когда бомба взорвалась, Ларри был уже в Турции. Если бы это был Ларри, он бы использовал самый простой и практичный способ – бомбу с часовым механизмом.

Рассмотрим Сьюзен... Смешно, но когда я подумал о ней, то вспомнил слова следователя из комиссии, что она как раз теперь встречается со специалистом по взрывам. Ну, дай Бог ей удачи. Чем скорее она выйдет замуж, тем лучше для меня. Плохо то, что последние разрушительные шесть месяцев отвратили от семейной жизни не только меня, но и ее.

Трудно представить, что найдется серьезный специалист, который, будучи в здравом уме, ради страховой премии в шесть тысяч фунтов стерлингов согласится взорвать бывшего мужа своей подружки. Да еще притом, что, чем дольше я проживу, тем большую сумму она получит. Три года назад я перестал платить взносы, но все равно сумма страховки автоматически каждый год возрастала.

И к тому же, прекрасно зная, что она не способна на продуманное хладнокровное убийство, я уважал ее финансовые инстинкты. Чем дольше я проживу, тем легче ей будет оплачивать счета. Это так просто.

Хони Харли сказала, что готова на все ради сохранения “Дерридаун” на плаву, и что взрыв “Чероки” облегчил финансовое положение. Нельзя продать вещи, купленные в рассрочку. А так страховка вернула им большую часть затраченных на покупку самолета денег.

Но, с другой стороны, гибель Колина Росса полностью разорила бы “Дерридаун”. Хони никогда не пошла бы на убийство любого клиента, не говоря уж о Колине Россе. То же самое относится и к Харли. Они не стали бы таким путем вредить своему бизнесу.

Тогда пилоты “Полиплейн”? Всегда рядом, всегда агрессивны, всегда готовы на любую пакость, лишь бы смять конкурента и вернуть себе такого пассажира, как Колин Росс. Допустим... Бомба достигла бы первой цели, но раз и навсегда ликвидировала вторую. А даже самый безумный пилот “Полиплейн” не стал бы убивать золотого гуся.

Кенни Бейст... Он был зол на Эрика Голденберга, майора Тайдермена и Энни Вилларс. Но, как я говорил Колину, где бы он нашел бомбу за такое короткое время? И разве стал бы Кенни за компанию убивать Колина и меня? Я считал невозможным ни первое, ни второе. Значит, Кенни Бейст отпадает.

Тогда кто же?

Кто?

Больше я никого не мог представить, поэтому снова вернулся к ним. Ларри, Сьюзен, Хони, Харли, пилоты “Полиплейн”, Кенни Бейст... Я перебирал все возможности, рассматривал их сверху, снизу и с боков. Никаких результатов. Тогда я сварил кофе и пошел спать.

В четыре утра я проснулся потому, что луна светила прямо в лицо. И один факт застучал в голове, будто маленький молоток. Рассмотрим его сверху, снизу и с боков. Переберем все возможности снова. Начнем с самого низа.

Я начал с низа. И ответ рос как на дрожжах. Я не верил сам себе. Это было так чертовски просто.

Утром я заказал разговор с давно потерянным из виду кузеном и два часа спустя поговорил с ним. Затем, ожидая, что меня пошлют подальше, все-таки позвонил в следственную комиссию.

Высокого вежливого следователя не было. Они сказали, что он перезвонит мне позже.

Когда он позвонил, Харли летал с учеником, а Хони на своей башне отвечала на звонки. Она пулей влетела в комнату для команды, где я писал отчет о вчерашних полетах.

– Вас вызывает следственная комиссия. Что вы опять натворили?

– Это всего лишь старая бомба, – успокоил я ее.

– Ух!

Когда я взял трубку, она слушала наш разговор у себя на башне.

– Хони, – сказал я, – отключитесь.

– Простите? – не понял следователь.

Хони хихикнула, но трубку положила. Я слышал щелчок.

– Капитан Шор? – Голос звучал укоризненно.

– Да.

– Вы хотели поговорить со мной?

– Вы сказали… если я что-нибудь надумаю о бомбе…

– Да, да. – Голос заметно потеплел.

– Я подумал о передатчике, который может привести ее в действие.

– Да?

– Какой величины должна быть бомба? – спросил я. – Взрывчатое вещество, порох, приемник, соленоид, провода?

– По-моему, очень небольшой. Бомбу можно упаковать в плоскую коробку дюймов семь на четыре и дюйма два высотой. Вероятно, даже меньше. Чем плотнее все упаковано, тем сильнее будет взрыв.

– И какой величины должен быть передатчик, чтобы послать, допустим, три разных сигнала?

– В наши дни совсем маленьким. Если размер имеет значение, то... наверно, с колоду карт. Но в данном случае передатчик мог быть и больше. Вы, конечно, знаете, чтобы удвоить силу сигнала, надо вчетверо увеличить силу передатчика.

– Да... Приношу извинение, что подхожу к делу издалека, но я хотел убедиться и проверить себя. Потому что, хотя и не знаю, почему, но достаточно уверен в том, когдаи кто.

– Что вы сказали? – У него перехватило дыхание.

– Я сказал…

– Да, да, – перебил он меня, – я слышал. Когда... так когда?

– Бомбу принесли на борт в Уайт-Уолтеме. В Хейдоке забрали. И подложили снова в Хейдоке.

– Что вы имеете в виду?

– Бомба появлялась на борту вместе с одним из пассажиров.

– С кем?

– Кстати, – заметил я, – сколько такая бомба может стоить?

– О-о… фунтов восемьдесят, – нетерпеливо ответил он. – Кто?..

– И нужно быть хорошим специалистом, чтобы сделать ее?

– Если человек привык иметь дело со взрывчатыми веществами и кое-что знает о радиотехнике... этого достаточно.

– Да, я тоже так подумал.

– Послушайте, – взорвался он, – послушайте, перестаньте, прошу вас, играть в кошки-мышки! По-моему, вам нравится дразнить следственную комиссию... Не могу сказать, чтобы я хотел упрекнуть вас в этом, но не будете ли вы любезны наконец сказать мне, у кого из пассажиров была бомба?

– У майора Тайдермена.

– У майора... – Я услышал, как он громко втянул воздух. – То есть вы хотите сказать, что бомба не опустилась на приводы руля высоты и не создала трение, которое и заставило вас приземлиться? Вы хотите сказать, что майор Тайдермен, сам, того не зная, весь день носил ее на себе? Я правильно вас понял?

– Нет.

– Ради Бога... – Он пришел в страшное возбуждение. – Не могли бы вы объяснить это попроще и сказать мне, кто именно подложил майору бомбу? У кого было намерение взорвать его?

– Если хотите...

Он скрипнул зубами. Я улыбнулся грязной стене в комнате для команды.

– Так кто?

– Майор Тайдермен.

Молчание. Затем протест:

– Вы подразумеваете самоубийство? Этого не может быть. Бомба взорвалась, когда самолет был на земле.

– Вот именно.

– Что?

– Если в самолете взрывается бомба, все автоматически полагают, что ее подложили для того, чтобы самолет взорвался в воздухе, и все люди на борту погибли.

– Безусловно.

– Предположим, что настоящей целью взрыва были не люди, а сам самолет?

– Но почему?

– Я говорил вам, что не знаю почему.

– Хорошо. Все в порядке. – Он вдохнул воздух и потом медленно выдохнул. – Давайте вернемся к самому началу. Вы говорите, что майор Тайдермен по неизвестным причинам решил взорвать самолет и для этого взял с собой на скачки бомбу.

– Да.

– Какие у вас основания так думать?

– Я вспоминаю тот день... Майор был страшно напряжен и ни на минуту не расставался с футляром от бинокля, в котором вполне могла уместиться бомба того размера, как вы описали.

– Это всего лишь домыслы, – возразил он.

– Конечно, – согласился я. – Но именно майор попросил у меня ключи, чтобы пойти к самолету и взять “Спортинг лайф”, которую он сам бросил на пол. Он не позволил мне пойти самому или сопровождать его, хотя я предлагал. Он вернулся, сказав, что запер самолет, и отдал мне ключи. На самом деле он, конечно же, не запер его, потому что хотел создать определенные обстоятельства. Подойдя к самолету, он отогнул панель заднего багажника и прижал бомбу к фюзеляжу. Думаю, на присоске. Как я уже говорил, по-видимому, во время полета она отклеилась из-за воздушных ям.

– Он не мог предугадать, что вы приземлитесь в Ист-Мидлендс...

– Для него не имело значения, где мы приземлимся. Он собирался взорвать самолет, как только все выйдут из него.

– Совершенно невероятное предположение.

– Он сделал это на моих глазах в Ист-Мидлендс: оглянулся, нет ли кого поблизости от самолета, потом покопался в футляре от бинокля... посылая сигналы. Они могли быть очень низкой или сверхвысокой частоты. Они не были рассчитаны на большое расстояние. И еще важнее, передатчик не имел большой мощности... и был очень маленьким,

– Но все засвидетельствовали... и вы тоже... что после взрыва он выглядел страшно потрясенным.

– Конечно, потрясенным. Он ведь увидел, какие разрушения вызвала бомба, которую он целый день носил с собой. Ну и, конечно, он немного актерствовал.

Следователь задумался и долго молчал. Потом он сказал:

– А если бы кто-нибудь заметил, что майор не пользуется биноклем, хотя носит футляр?

– Он мог объяснить, что уронил его и разбил стекла... И кроме того, у него в футляре была фляжка, что совершенно нормально... Многие так же, как и я, наверно, видели, как он прикладывается к ней... Никому это не показалось странным... Люди могли подумать, что он взял фляжку, но забыл бинокль.

Я легко представил, как следователь качает головой.

– Фантастическая версия. И никаких доказательств. Только догадки. – Он помолчал. – Простите, мистер Шор, я уверен, что вы приложили все усилия, но...

Я заметил, что он понизил меня в должности, опустив “капитан”, и саркастически улыбнулся.

– Есть еще одна крошечная деталь, – ласково перебил я следователя.

– Да? – Он чуть-чуть, совсем капельку встревожился, словно ожидая очередную фантастическую версию.

– Я связался со своим кузеном, который служит в армии, и он посмотрел старые отчеты. Вторую мировую войну майор Тайдермен провел в инженерных войсках, в подразделении, которое почти все время находилось в Англии...

– Не вижу...

– Они имели дело, – продолжал я, – с невзорвавшимися бомбами.

Глава 9

На следующий день Нэнси собиралась сама везти Колина в Хейдок. Они арендовали маленький четырехместный самолет в сто сорок лошадиных сил, одну из модификаций “Чероки”. Нэнси всегда брала эту машину в своем клубе для учебных полетов и для практики. Мы детально проработали с ней план полета. Я рассказал о правилах и сложностях, которые могут встретиться в контрольной зоне Манчестера с очень оживленным воздушным движением. Прогноз погоды обещал до вечера ясное небо. Радар поможет ей, если она собьется с пути, а я буду лететь следом и помогать ей по радио.

– Харли пришел бы в ужас, увидев, как вы помогаете ей, – усмехнулся Колин, слушая мои напутствия. – “Пусть эти идиоты наберутся страха, – сказал бы он вам. – Тогда они будут летать на нашем самолете и забудут эту глупость – “сделай сам”.

– Угу, – согласился я, – Ведь и Харли хочет, чтобы вы были в безопасности, не забывайте.

– Он что, велел вам помогать нам?

– По правде говоря, нет.

– Я так и думал.

На самом деле Харли сердито ворчал:

– Не хочу, чтобы они взяли в привычку такие полеты. Убедите Колина Росса, что она совсем неопытна, и что эксперименты в воздухе опасны.

Колина не нужно было убеждать: он и сам знал. Но он хотел порадовать Нэнси. Она села за штурвал с сияющими глазами, будто ребенок, которому дали любимое лакомство.

Наш “Чероки-шесть” был нанят тренером, не знавшим всех сплетен. Он договорился по отдельности с Энни Вилларс и Кенни Бейстом, что они разделят с ним эту поездку. Когда этот тренер и крупный шумный владелец лошади, которую тот тренировал, вместе с жокеем, работающим с ней, собрались возле самолета, воздух налился ядом.

Джервис Китч, тренер, кипел от негодования.

– Откуда я мог знать, – обиженно жаловался он мне, – что они не выносят друг друга?

– Вы не могли знать, – успокаивал я его.

– Они только позвонили и спросили, нет ли свободного места. Энни – вчера, Бейст – позавчера. Я сказал, что есть. Откуда я мог знать?..

– Вы не могли знать.

Громкоголосый владелец, который явно оплатил счет, спросил, какого черта говорить об этом? Главное, что они внесут свою долю стоимости полета. Хамские манеры выдавали его принадлежность к тому сорту людей, которые полагают, что, если они купили услуги, то, значит, купили и душу человека. Тренер Китч выпустил пар и притих. Маленький жокей, сопровождавший их, все время испуганно молчал. Владелец, чье имя, как я узнал из программы скачек, было Эмброуз, тоном приказа заявил мне, что пора двигаться, потому что он нанимал меня не затем, чтобы целый день стоять в Кембридже.

Энни Вилларс смущенно заметила, что капитан на самолете – все равно что капитан корабля.

– Чушь, – возразил Эмброуз. – На такой маленькой машине он всего лишь шофер. Я его нанял? Нанял. Для чего? Чтобы он перевозил меня с места на место. – Он сам себе кивнул. – Значит, шофер, и все. – Его тон не оставлял никаких сомнений, что он знает, чего стоят шоферы.

Я вздохнул и взобрался на место. Лучше не обращать на него внимания, ведь я не в первый раз в жизни сталкивался с такими людьми, Но все равно, это будет не самое веселое путешествие.

Скорость “Чероки-шесть” – пятьдесят миль в час, намного больше, чем у самолета Нэнси, и я обогнал ее еще во время взлета. Но я слышал, как она по радио запрашивает информацию для полета. Она тоже могла слышать меня. Поэтому создавалось впечатление, будто мы летим вместе. Меня радовало, что она все делает правильно.

Мы приземлились в Хейдоке на несколько минут раньше, чем она. Пассажиры быстро вышли, и мне удалось посмотреть, как она садится. Она легко, словно перышко, коснулась травы, вызвав одобрение зрителей. Неплохо для любителя, налетавшего девяносто четыре часа. Но рейс для нее был нелегким, и нельзя, чтобы она потеряла осторожность.

Нэнси затормозила довольно далеко от меня, и, заперев “Чероки”, я пошел сказать ей, что она сломает в следующий раз шасси, если так тяжело стукнется о землю.

Она скорчила рожицу, возбужденная и довольная.

– Это было здорово. Просто великолепно. В Ливерпуле дежурные у радара так любезны. Они объяснили, как облетать контрольную зону, и пообещали не отпускать, пока я не увижу ипподром. И не отпускали.

Колина распирало от гордости за сестру, но он ласково подкалывал ее:

– Хорошо, что мы прилетели в Хейдок, но ведь еще надо вернуться домой.

– Возвращаться домой всегда легче, – уверенно заявила Нэнси, – и вокруг Кембриджа нет таких строгих правил облета контрольных зон, как здесь.

Мы нырнули под ограждение и вместе пошли по скаковой дорожке к паддоку. Всю дорогу Нэнси взбудораженно болтала, будто приняла возбуждающее. Колин подмигнул мне, я подмигнул ему. Ничто так не опьяняет, как большой успех.

Мы расстались с Колином возле весовой и пошли выпить кофе.

– Представляете, всего четыре недели назад мы здесь познакомились! – воскликнула Нэнси. – Всего четыре недели, а у меня такое впечатление, будто я знаю вас половину своей жизни.

– Надеюсь, вы будете знать меня и другую половину жизни.

– Что вы сказали?

– Ничего... Сандвич с индейкой нормальный?

– M-м, очень вкусно. – Она неуверенно посмотрела на меня. – Что вы имели в виду?

– Да так, ничего! Одна из тех общих фраз, которые обычно говорят люди.

– О-о!

Нэнси откусила большой кусок сандвича. “У нее красивые ровные зубы, а ты дурак”, – подумал я. Дурак, который увлекается, дурак, которому она все больше нравится. У меня в душе одни развалины, мне нечего предложить ей, а у нее целый мир на выбор, у нее, у сестры Колина Росса. Если я айсберг, как сказала Хони, то мне лучше и оставаться айсбергом. Когда лед тает, получается такая лужища!

– Раковина опять захлопнулась, – заметила Нэнси, разглядывая меня.

– Нет, нет.

– Да, да. С вами так бывает. Иногда. Вы кажетесь спокойным и общительным, и вдруг внутри что-то щелк – и вы улетаете в стратосферу. Куда-то, где очень холодно. – Она поежилась. – Мороз.

Я допил кофе и позволил стратосфере выполнить свою задачу. Тающие края благополучно замерзли.

– Чантер сегодня тоже здесь? – спросил я.

– Бог знает. – Она пожала плечами. – Вы соскучились без него?

– Нет. – Это “нет” прозвучало более пылко, чем мне бы хотелось.

– Это уже что-то, – пробурчала Нэнси себе под нос.

Я промолчал. Не может быть, чтобы она имела в виду то, что прозвучало. Мы доели сандвичи и пошли посмотреть на заезд, в котором участвовал Колин. И когда мы спокойно облокотились на ограду парадного круга, из воздуха материализовался Чантер и прошлепал руками от волос до коленок Нэнси, будто тушил ковром пламя. Все его побрякушки позвякивали и тоже касались Нэнси. Она оттолкнула его.

– Ради Бога...

Но он не смутился.

– Ах, Нэнси! Пошли прямо сейчас. Ты и я. Если ты отбросишь предрассудки, у нас есть все для счастья.

– Ты для меня, Чантер, не попутчик.

– Ты никогда не давала себе расслабиться по-настоящему, цыпленок. В этом твоя проблема.

– И не собираюсь, – твердо отрезала она.

– Немножко ЛСД поможет тебе понять суть вещей.

– Да, – согласился я, – ЛСД разложит суть на компоненты. Как вы говорили в тот раз. Вы видите мир фрагментарно.

– Чего? – Чантер переключился на меня. – Нэнси, ты еще не отделалась от этого зануды? Ты, наверно, дразнишь меня.

– Он видит мир целым, – ответила она, – и не нуждается в подпорках.

– ЛСД не подпорки, это дверь в мир, – провозгласил он.

– Закрой дверь, – парировала Нэнси. – Я в нее не войду.

Чантер хмуро посмотрел на меня. Зеленую скатерть сменила причудливая бесформенная туника, собранная из ткани, меха, кожи, металла. Лоскутья разной величины были не сшиты, а соединены скрепками.

– Это твоя работа, парень. Там, где ты, там плохие новости.

– Это не его работа, – возразила Нэнси. – Наркотики – это кошмар. И всегда были кошмаром. В художественной школе я иногда курила марихуану, но не больше. А теперь, Чантер, я выросла. Я уже говорила тебе. Я взрослая.

– Он промыл тебе мозги.

Нэнси покачала головой. Я понял, в эту минуту она подумала о Мидж. Если человек сталкивается с чем-то действительно серьезным, он быстро взрослеет.

– У тебя сегодня нет занятий? – спросила Нэнси.

– Эти паскуды бастуют. – Он сердито нахмурился.

– Ты имеешь в виду студентов? – Нэнси засмеялась.

– Угу. Они требуют уволить заместителя директора за то, что у него на них досье, на какие демонстрации они ходили.

– А вы на чьей стороне? – иронически спросил я.

– Ты раздражаешь меня, парень. На самом деле раздражаешь, – фыркнул он.

И несмотря на это, он не отходил от нас весь день, хмурился, ворчал, при любой возможности лапал Нэнси. Она терпела его компанию, словно не так уж он ей не нравился. Что касается меня, то я обошелся бы без него. Легко.

Колин выиграл два заезда, включая крупнейшую в этот день скачку. Лошадь Энни Вилларс пришла второй. Кенни Бейст победил в своем заезде. Лошадь громкоголосого Эмброуза финишировала четвертой, что не обещало сделать возвращение домой приятнее.

Меня начала беспокоить погода. Фронт теплого воздуха, несущего с собой облачность, наступление которого синоптики обещали к вечеру, кажется, опережал расписание. Юго-западный ветер пригнал табуны облаков, и они постепенно затянули небо, будто кровать простыней. Когда солнце скрылось за белой пеленой, Нэнси посмотрела вверх.

– Бог мой, откуда взялись эти облака?

– Фронт теплого воздуха.

– Проклятие... Думаете, в Кембридже такая же погода?

– Если хотите, я узнаю.

Я позвонил в Кембридж и спросил, какая у них сейчас погода и какой прогноз. Нэнси стояла рядом в телефонной будке, а Чантер бурлил и злился снаружи. Мне пришлось попросить Кембридж повторить их информацию. Волосы Нэнси слегка пахли свежими цветами.

– Вы сказали, две тысячи футов? – переспросил я.

– Да, – с подчеркнутым терпением ответил Кембридж, – мы повторили вам это уже два раза.

– Теплый воздух там не ждут раньше чем через три-четыре часа, – объяснил я Нэнси, положив трубку. – И прогноз обещает, что облачность не опустится ниже двух тысяч футов. Так что вы вполне справитесь.

– И кроме того, – добавила Нэнси, – во время практики я раз десять взлетала и садилась в Кембридже, так что уверена, что смогу посадить самолет.

– Вы летали без инструктора?

– Несколько раз, – кивнула она. – Конечно, в ясные дни.

– Но, по правилам, с вашей квалификацией еще нельзя летать с пассажирами в облачные дни, – заметил я.

– Не преувеличивайте опасность. Ничего не случится. Ведь они сказали, что там небо ясное? А облачность на высоте двух тысяч футов. Значит, я спокойно смогу лететь ниже облаков

– Надеюсь, сможете.

– И потом, я же лечу домой. – Нэнси старалась успокоить меня.

– Угу...

Чантер дернул дверь будки.

– Ты что, парень, навсегда арендовал это пространство? – Он протянул руку, пальцы в миллиметре проскользнули мимо груди Нэнси, и она на мгновение исчезла в его кожано-меховой накидке, а потом, вся красная, вынырнула снова.

– Ради Бога, Чантер, мы же на скачках!

– Тогда переместимся в мою берлогу.

– Ну уж нет, благодарю.

– Женщины! – с негодованием произнес он. – Проклятые женщины. Упускают свое счастье.

– Разве это не похоже на реакционные утверждения правых? – безразлично спросил я.

– Остынь, парень, – сказал Чантер. – Остынь.

– Вы оба остыньте. – Нэнси оправила платье. – Сейчас мне надо к самолету, чтобы подготовиться к возвращению домой. А ты, Чантер, останься. Я не могу сосредоточиться, когда ты ползаешь по мне глазами.

Он стоял и смотрел нам вслед, что-то обиженно бормоча.

– Он невозможен, – заметила Нэнси, когда мы пересекали скаковую дорожку. Но сама при этом улыбалась.

Расстелив на крыле карту, мы просмотрели шаг за шагом весь план полета. Нэнси собиралась вылететь раньше нас и ориентироваться по радиомаяку Личфилда. Это был не прямой, но более легкий путь для авианавигации. Хотя она и считала, что домой вернуться легче, я пометил у нее на карте пункты, по которым проще ориентироваться, и рассчитал время, в какое она должна быть в каждом из них.

– Вы соображаете в пять раз быстрее, чем я, – вздохнула она.

– У меня немного больше опыта.

Я сложил карту и протянул ей.

– До встречи в Кембридже. И желаю удачи.

– Надеюсь...

– Нэнси...

– Да?

Я сам не знал, что хотел сказать. Она ждала. Немного подумав, я серьезно произнес:

– Будьте осторожны.

– Конечно, буду, вы же знаете. – Она чуть улыбнулась.

Подошел Колин, еле волоча ноги.

– Боже, как я устал, – вздохнул он. – А как мой пилот?

– Готов и, если тебе повезет, способен справиться.

Пока они взбирались на места, я проверил внешнюю обшивку самолета. Бомб нигде не было видно. Да я и не ожидал их найти. Нэнси запустила мотор, я пожелал им ясного неба, и они оба помахали мне руками. Она развернулась в дальнем конце поля, быстро набрала скорость и взмыла в бледно-серое небо. Тень от облаков опускалась ниже, чем плыли сами облака. Вроде бы причины для беспокойства не было. Если бы еще в Кембридже было ясно. Я направился к “Чероки”. Энни Вилларс и Кенни Бейст уже ждали у самолета, напряженно глядя в разные стороны. Я отпер дверки, и Энни, не сказав и слова, заняла свое место. Кенни кисло посмотрел ей вслед и остался снаружи. Я поздравил его с победой. Он проворчал, что в заезде не участвовали фавориты.

Тренер и жокей Эмброуза с тоскливым выражением спешили к самолету. Наконец появился и сам Эмброуз с багровым лицом, распространяя вокруг клубы тошнотворного пивного перегара. Едва подойдя к самолету, он повернулся ко мне и выдал очередной подарок:

– Я забыл в гардеробе шляпу. Сбегайте, принесите ее.

Кенни и двое других вдруг с озабоченными лицами полезли на места, притворяясь, что не слышат его слов. Ответить ему “Принесите сами” означало бы потерять клиента Харли. У меня не было выхода, и я потащился по скаковой дорожке к паддоку, потом в туалет для членов клуба и там на вешалке нашел его шляпу. Внутренняя лента, опоясывающая тулью, была такой сальной, что я удивился, как Эмброуз не стесняется, что кто-то ее увидит.

Я уже открыл дверь, когда кто-то с силой схватил меня за руки. Обернувшись, я обнаружил, что руки, державшие мои, будто стальные наручники, принадлежат майору Тайдермену.

– Майор?! – удивленно воскликнул я. Его не было видно весь день.

– Шор! – Он удивился еще больше, чем я. Мало сказать удивился, пришел в ужас. Он бледнел прямо на глазах. – Шор... Что вы здесь делаете? Разве вы не улетели в Кембридж?

– Я пришел за шляпой мистера Эмброуза, – озадаченно пробормотал я.

– Но... вы же улетели... забрав Колина и Нэнси Росс.

– Нет, – покачал я головой. – Нэнси сама ведет самолет.

– Но… вы же привезли их сюда. – Теперь все краски сошли с его лица, и казалось, он сейчас или хлопнется в обморок, или умрет.

– Нет. Я привез пять пассажиров на “Чероки”.

Его ужас и страх будто волной прилива окатили меня. Теперь он вцепился в мои руки, чтобы не упасть, а не для того, чтобы привлечь внимание.

– Майор, – выдохнул я. От жуткого, чудовищного подозрения перехватило горло. – Ведь вы не подложили опять бомбу в их самолет? Там нет... о Боже... еще одной бомбы?

– Я... я... – Язык не слушался его.

– Майор! – Я высвободил руки и схватил его. Шляпа Эмброуза упала и незамеченной покатилась по грязному полу. В ярости я сдавил его руки. – Майор, там нет еще одной бомбы?

– Нет... Но...

– Что “но”?

– Я думал... вы поведете самолет... я думал, вы с ними... а вы бы справились…

– Майор! – Я тряс его так, будто собирался оторвать ему руки. – Что вы сделали с самолетом?

– Я видел, как вы пришли вместе с ними... как вернулись к самолету... как рассматривали карту... как проверяли самолет... Я был уверен... что вы поведете самолет... и вы... вы бы справились... Но Нэнси Росс... Боже мой, Боже мой...

Я отпустил одну его руку и с силой ударил по лицу.

– Что вы сделали с самолетом?

– Все равно вы... уже ничего не сможете...

– Я верну ее. Сейчас же посажу самолет.

– Нет, – покачал он головой, – не сможете... У нее нет радио... Я приклеил... – Он сглотнул и приложил руку к тому месту, по которому я ударил. – Я прикрепил к главному электрокабелю пакетик с азотной кислотой...

Отпустив майора, я глядел на него, чувствуя, как холодное отчаяние подкатывает к горлу. Потом машинально поднял шляпу Эмброуза и кинулся к дверям. Я бежал по паддоку, потом по скаковой дорожке. Бежал. Бежал, не останавливаясь, к самолету. Меня не интересовало, зачем майор это сделал. Я вообще не думал о майоре. Только мысль о Нэнси билась в голове. Что она, такая неопытная, будет делать в воздухе с полностью испорченной электропроводкой?

Конечно, она может долететь. Мотор не остановится. Некоторые приборы будут работать. Альтиметр. Показатель скорости. Компас. Ни один из этих важных приборов не откажет, потому что они не работают на электричестве.

Зато стрелки приборов, определяющих работу мотора, будут стоять на нуле. И стрелка, показывающая количество горючего в баках, тоже застынет на нуле. И Нэнси не узнает, сколько у нее осталось горючего, хотя она, конечно, помнит, что у нее горючего на два часа полета.

Самое плохое, что нет радио. Она не сможет связаться с землей и не сможет принимать сигналы авианавигационных маяков. Но... десятки людей летают вообще без радио, у них даже нет установки на борту. Если она подумает, что заблудилась, то может сесть на первом же подходящем поле.

Мелькнула мысль, что, может, пока еще ничего не случилось. Может, радио еще работает. Может, азотная кислота еще не разъела главный электрический кабель.

На земле я слишком далеко, чтобы меня услышали. Но если я быстро поднимусь в воздух, то могу связаться с манчестерским контрольным постом, объяснить им ситуацию, и они сообщат ей, что надо немедленно приземляться... А когда она будет в безопасности на земле, ничего нет проще, как починить кабель.

Я протянул Эмброузу шляпу. Он ждал возле самолета, пока я займу свое место. Не теряя ни секунды, я сел за штурвал и, только он устроился справа от меня, запустил мотор, надел наушники и включил радио.

– Почему такая спешка? – буркнул Эмброуз, когда мы катили к дальнему концу поля, чтобы развернуться.

– Надо послать радиосообщение Колику Россу. Он в воздухе впереди нас.

– А-а, тогда ладно. – Он мрачно кивнул. Эмброуз видел, что они прилетели после нас и что Нэнси вела самолет.

Вероятно, он считал, что я не имею права спешить, не спросив на то его разрешения. Его хватил бы удар, узнай он, что я не собираюсь везти его в Кембридж, пока не буду уверен, что Нэнси и Колин в безопасности.

На борту были всего одни наушники, и Эмброуз не мог слышать, какие сообщения приходят к нам, и вряд ли при шуме мотора он поймет, что передаю я, ведь микрофон тесно прижат к губам. И я решил хоть на время оттянуть взрыв его негодования, когда он поймет, что мы не летим в Кембридж.

Поднявшись на двести футов, я связался с диспетчером воздушного движения в Ливерпуле. Объяснил, что у Нэнси может испортиться радио, и спросил, слышит ли он ее.

Да, он слышал и передал ее контрольному посту в Престоне. Пока самолет не вышел из зоны, я оставался на частоте Ливерпуля, и поэтому попросил его выяснить в Престоне, есть ли у них с ней контакт.

– Ждите, – сказал он.

Через долгие минуты он снова включился.

– Они слышали ее, – коротко сообщил он. – Связь прервалась в середине передачи. Теперь они не могут вызвать ее.

Проклятый майор! Кровь бросилась мне в лицо. Тупой, опасный человечек.

– Они знают, где она сейчас? – Я постарался, чтобы голос звучал ровно.

– Ждите. – Тишина. Потом он снова заговорил: – Она в зоне Личфилда, на высоте пять-три, пять-четыре.

– На высоте? – недоверчиво переспросил я.

– Подтверждаю.

Мы тоже непрестанно набирали высоту. Прошли неплотную облачность на высоте две тысячи футов и теперь выбрались на яркое солнце на высоте четыре тысячи футов. Под нами во все стороны плотное ватное одеяло скрывало землю. Нэнси, конечно, тоже пришлось подняться на такую же высоту, потому что к востоку от Манчестера Пеннинские горы поднимаются вверх на три с лишним тысячи футов, а их высокие пики прячутся в облаках. У нее нет другого выбора: или она поднялась вверх, или вернулась назад. Она не увидит никакой опасности в том, что наберет высоту. С радионавигацией и при хорошей погоде в Кембридже это самое разумное, что можно сделать.

– Пункт ее назначения Кембридж. Можете проверить погоду там?

– Ждите. – На этот раз пауза затянулась. Затем его голос невозмутимо произнес: – Погода в Кембридже: с юго-запада быстро распространяется облачность, нижний уровень – тысяча двести футов, верхний уровень – три тысячи пятьсот футов.

Я не сразу ответил ему, переваривая ужасающие выводы из этого сообщения.

– Подтвердите прием сводки погоды, – автоматически произнес он.

– Прием подтверждаю.

– Последние метеорологические сводки показывают сплошную облачность к югу от реки Тис. – Диспетчер воздушного движения знал, что говорил. В лаконичном ровном тоне не было никакой паники и никакого волнения. Нэнси летела над слоем облаков, и никто не мог ей сообщить, где она находится. Она не видела землю и не могла узнать направление. Рано или поздно ей придется спуститься ниже, потому что кончится горючее. И, так как прибор не работает, она не сможет определить, долго ли ей можно держаться в воздухе. Теперь самое главное для нее спуститься ниже облачности, пока мотор еще действует. Тогда она сумеет найти место, где можно посадить самолет. Но если она начнет спускаться слишком рано или в неудачном месте, то может налететь на скрытую облаком гору. Даже для очень опытного пилота ситуация непростая.

– Может ли радар военно-воздушных сил найти ее и проследить, куда она летит? – Я говорил намеренно спокойным тоном. – Я знаю план ее полета... Сам составлял для нее. Видимо, она придерживается его, полагая, что в Кембридже ясно. Я могу последовать за ней и найти.

– Ждите. – Снова пауза, он запрашивал станцию военно-воздушных сил. – Измените частоту на радар Бирмингема – один-один-восемь-ноль-пять.

– Понял, – ответил я. – И большое вам спасибо.

– Желаю удачи! – сказал он. – Она вам понадобится.

Глава 10

Диспетчер Ливерпуля объяснил ситуацию Бирмингему.

Переключившись на Бирмингем, я сообщил радарной службе план полета Нэнси, скорость самолета и предполагаемое время, когда она должна пролетать над Личфилдом. Через несколько минут он передал, что у него на экране десять самолетов, похожих на описанный мной, но он не может определить, который из них нужен нам.

– Я проконсультировался со станцией военно-воздушных сил в Уаймсволде... Они не так заняты, как мы, им легче сосредоточиться на поиске одного самолета.

– Скажите им, что примерно в пять ноль три она должна изменить направление на один-два-пять.

– Понял, – сказал он. – Ждите. – И после минутной паузы сообщил: – Уаймсволд ответил, что они будут искать ее.

– Прекрасно, – вздохнул я.

Через несколько мгновений он снова включился и произнес с явным сомнением:

– У нас есть сообщение, что на борту самолета без радио Колин Росс. Можете подтвердить?

– Подтверждаю, – ответил я. – Пилот – его сестра.

– Боже милосердный! – воскликнул он. – Тогда нам лучше поискать ее.

Я попросил его пропустить меня через контрольную зону, чтобы не облетать ее. Они передали наблюдение за моим полетом радару в Нортвиче и затем в Личфилде. Мы работали в полном согласии. Я рассчитал, что вылетел минут через тридцать после нее, но благодаря незначительному разрыву во времени и большей скорости “Чероки” я смог бы перехватить ее до Кембриджа. Я в двадцатый раз посмотрел на часы. Пять пятьдесят. В пять пятьдесят три она должна будет повернуть на Личфилд, конечно, если догадается, что подлетает к Личфилду. Если она повернет точно по расписанию, то только потому, что слепо доверяет плану полета.

Меня снова вызвал радар Бирмингема.

– Кембридж сообщает о нарастающем ухудшении погоды. Сейчас нижний уровень облачности восемьсот футов.

– Понял, – невыразительно ответил я.

Прошло еще пять минут. В пять пятьдесят три никаких сообщений не поступило, потом контролер радара передал:

– Уаймсволд сообщает, что самолет на их экране поменял направление с один-шесть-ноль на один-два-пять, но это в пяти милях северо-восточнее Личфилда. Самолет не опознан. Они будут продолжать наблюдение.

– Понял, – ответил я.

“Ее могло снести на северо-восток, – подумал я, – потому что юго-западный ветер сейчас сильнее, чем когда она летела утром в северном направлении, а я сделал недостаточную поправку на силу ветра”. Я нажал кнопку передатчика и сообщил об этом диспетчеру.

– Я скажу им, – пообещал он.

Мы продолжали полет. Я оглянулся на пассажиров. Они выглядели скучающими, задумчивыми и усталыми. Вероятно, никто из них не заметил, что мы свернули с прямого курса, когда начали разыскивать Нэнси, но они безусловно заметят это, если нам удастся ее найти.

– Уаймсволд сообщает, что самолет, за которым они наблюдают, повернул на север в направлении ноль-один-ноль.

– Ох нет, – вырвалось у меня.

– Ждите...

“Слишком легко”, – в отчаянии подумал я. Это было бы слишком легко. Самолет, повернувший в правильном направлении, в правильное время и почти в правильном месте, не мог быть самолетом Нэнси. Я сделал три глубоких вдоха и выдоха. Потом заставил себя сосредоточиться на мысли, что в данную минуту опасность ей не грозит. Она может продержаться в воздухе еще часа полтора.

У меня есть примерно час, чтобы найти ее. Три тысячи квадратных миль неба, в котором, как в пустыне, нет никаких ориентиров. Проще простого!

– Уаймсволд сообщает, что первый самолет только что приземлился в Ист-Мидлендс. У них есть другой возможный самолет в десяти милях к востоку от Личфилда. Сейчас он идет в направлении один-два-ноль. У них нет сведений, на какой высоте он летит.

– Понял, – подтвердил я. Отсутствие информации означает, что точка на их экране может лететь на любой высоте до тридцати тысяч футов и не обязательно на высоте четыре тысячи пятьсот футов.

– Ждите.

Я ждал. Мысленно грыз ногти. Чуть покосился на сидевшего рядом Эмброуза и не спеша проверил нашу собственную высоту, скорость, направление. Впереди, в одиннадцати минутах, Личфилд. Сорок минут до Кембриджа. Слишком долго. Надо быстрее. На полной скорости. Ничего другого делать не оставалось.

– Предполагаемый самолет сейчас идет в направлении один-ноль-пять. Если он будет придерживаться его и дальше, то пролетит в тридцати милях севернее Кембриджа примерно через двадцать минут.

– Понял. – Я посмотрел на часы. Быстро просчитал время. Нажал кнопку передатчика.

– Это не тот самолет. Он идет слишком быстро. При своей скорости она не достигнет Кембриджа раньше, чем через тридцать пять – сорок минут.

– Понял. – Короткая пауза. – Переключитесь на военно-воздушную базу Коттсмур, Северный радар, дециметровые волны один-два-два. Я передаю вас им.

Поблагодарив его, переключился. Коттсмур ответил, что у них на экране семь неопознанных самолетов, идущих с запада на восток к югу от них. Высота всех неизвестна.

Семь. В любом из них могла быть она. Нэнси могла, потеряв радиосвязь, повернуть к Манчестеру. Мурашки побежали по спине. Но ведь у нее хватит здравого смысла не лететь прямо в контрольную зону, не имея радио. И кроме того, она, должно быть, уверена, что в Кембридже ясное небо...

Я пролетел над радиомаяком Личфилда. Взял курс на Кембридж. Сообщил диспетчеру радара в Коттсмуре о перемене направления. Они ответили, что еще не видят меня на своем экране: слишком далеко.

Мы летели к Кембриджу над плотным одеялом облаков. Солнце светило прямо в кабину. Кроме Эмброуза, все пассажиры спали.

– Один неопознанный самолет приземлился в Лейстере, – сообщил Коттсмур, – другой взял курс прямо на Питерборо.

– Осталось пять? – спросил я.

– Шесть... Сейчас далеко на западе появился еще один.

– Это, возможно, я.

– Сделайте для опознания левый поворот на тридцать градусов.

Сделал и продолжал полет в новом направлении.

– Опознаны, – подтвердил он. – Вернитесь на прежний курс.

Я взял прежний курс, стараясь подавить тревогу, нараставшую с каждой минутой. “Они должны найти ее, – мысленно повторяя я. – Должны”.

– Самолет, который прошел пять минут назад к югу от нас, сейчас повернул на север, – сообщил Коттсмур.

Не она.

– Тот же самолет описал полный круг и сейчас взял курс один-один-ноль.

Это может быть Нэнси. Наверно, она ищет просвет между облаками. Хочет спуститься ниже облачности и видеть землю. Но просвета не обнаружила и снова взяла тот курс, который, как она думает, ведет прямо к Кембриджу.

– Это может быть она, – сказал я диспетчеру.

Или кто-то другой, оказавшийся в таком же положении. Или практикант, отрабатывающий повороты. Или кто угодно еще.

– Наблюдаемый самолет резко повернул на юг и чуть на запад... Теперь снова на юго-восток... Опять на один-один-ноль.

– Наверно, ищет просвет в облаках, – сказал я.

– Наверно. Ждите. – Пауза. Потом отдаленный голос осторожно произнес: – В этой зоне нижний уровень облаков шестьсот футов. Никаких просветов.

О Нэнси...

– Я хочу поискать этот самолет. Можете направить меня поближе к нему?

– Будет сделано, – ответил он. – Поверните влево на ноль-девять-пять. Вы на тридцать миль западнее. Ваша скорость приблизительно сто пятьдесят узлов. Скорость наблюдаемого самолета около девяносто пяти узлов.

Через двенадцать минут я буду там, где самолет сейчас, но она уйдет на двадцать миль дальше. Чтобы догнать ее, понадобиться двадцать пять – тридцать минут.

– Предполагаемый самолет опять описывает круги... Сейчас взял курс на один-один-ноль...

Чем дольше она будет описывать круги, тем скорее я ее догоню. Но если это вовсе не Нэнси... Рассердившись, я прогнал эту мысль. Если начать сомневаться, мы никогда не найдем ее.

Эмброуз тронул меня за рукав. Я так сосредоточился на поисках Нэнси, что подпрыгнул от неожиданности.

– Мы сошли с курса, – авторитетно заявил он и постучал по компасу. – Мы идем на восток. Нам лучше не сбиваться с курса.

– Мы под контролем радара, – как само собой разумеющееся ответил я.

– А-а, понимаю, – неуверенно протянул он.

Придется ему сказать. Больше нельзя откладывать. Как можно короче я объяснил ситуацию, опустив роль майора Тайдермена в случившемся. Вернее, не объяснил, а прокричал, стараясь пересилить шум мотора.

Он недоверчиво посмотрел на меня.

– Вы хотите сказать, что мы мечемся по небу взад-вперед в поисках Калина Росса?

– Нас ведет радар, – отрывисто бросил я.

– А кто, – воинственно спросил он, – будет за это платить? Я не буду. Вы поступили безответственно, изменив курс без моего разрешения.

– Самолет пролетел над Стемфордом и снова описывает круги, – сообщил Коттсмур.

– Понял, – ответил я и подумал: “Нэнси, ради Бога, не вздумай спускаться вниз, пробиваясь сквозь облака. Там множество холмов и радиомачта высотой пятьсот футов”.

– Держитесь один-ноль-ноль.

– Один-ноль-ноль.

– Самолет взял прежний курс.

Я облегченно вздохнул.

– Вы слышали, что я сказал? – сердито бубнил Эмброуз.

– Мы обязаны помогать самолетам, подавшим в беду, – сказал я.

– Не за мой счет!

– Вам не придется платить лишнего, – терпеливо объяснил я. – Только обычную плату за рейс.

– Не в этом дело. Вы обязаны были спросить у меня разрешения. Я очень недоволен и буду жаловаться Харли. Мы не должны были менять курс. Колину Россу мог помочь кто-нибудь другой. Почему неудобства должны терпеть мы?

– Уверен, Колин Росс будет рад услышать вашу точку зрения, – вежливо сказал я. – И не сомневаюсь, что он оплатит расходы по своему спасению.

От злости он не нашел возражения и только таращил на меня налившиеся кровью глаза.

Энни Вилларс наклонилась вперед и тронула меня за плечо.

– Мне послышалось, будто вы сказали, что потерялся Колин Росс? Вы имеете в виду здесь, вверху? Над облаками?

Я оглянулся. Пассажиры проснулись и теперь озабоченно смотрели на меня.

– Да, – подтвердился. – На его самолете не работает радио. Диспетчер радара считает, что сумеет найти его. Мы посмотрим… и постараемся помочь.

– Мы сделаем все, что сможем... – твердо сказала Энни. – Без сомнений положитесь на нас.

Я улыбнулся ей через плечо. Эмброуз наклонился к ней и начал жаловаться, но Энни тотчас же оборвала его:

– Вы серьезно предлагаете и не пытаться помочь? Вы что, с ума сошли? Наш несомненный и абсолютно ясный долг сделать все, что мы сможем. И капитан вовсе не обязан советоваться с пассажирами, можно ли помочь самолету, попавшему в беду.

Он пробормотал что-то о лишних расходах, но Энни не стала и слушать.

– Если вы не хотите заплатить несколько лишних фунтов ради возможности спасения Колина Росса, я с удовольствием оплачу весь счет сама.

– Молодец! – громко поддержал ее Кенни Бейст. Энни удивленно, но не без удовольствия взглянула на него. Эмброуз уставился в лобовое стекло кабины. У него побагровела даже шея. Хорошо бы от стыда и смущения, а не от злости.

– Самолет снова описывает круги, – сообщил Коттсмур. – Сейчас он находится южнее Питерборо... Придерживайтесь прежнего курса... Передаю вас Виттону... Им ничего не надо объяснять... Они знают ситуацию.

– Большое спасибо.

– Желаю удачи.

Виттон, следующая в цепи военно-воздушных баз к северо-востоку от Кембриджа, заговорил деловым, холодным тоном:

– Нижний уровень облачности в Кембридже шестьсот футов. В течение ближайшего получаса ухудшений не предполагается. Видимость три километра при моросящем дожде. Ветер на поверхности два-четыре-ноль десять узлов.

– Прием подтверждаю, – автоматически сказал я и посмотрел на карту. К югу от Питерборо еще одна радиомачта высотой семьсот футов. “Так, Нэнси, – подумал я, – иди этим курсом на восток. Только не пытайся здесь снижаться. Только не здесь...”

– Самолет снова взял курс один-один-ноль, – сообщил Виттон.

Я потер рукой затылок и почувствовал, что взмок от пота.

– Возьмите курс ноль-девять-пять. Вы в десяти милях к западу от самолета.

– Я хочу подняться на уровень восемь-ноль, чтобы лучше видеть.

– Восемь-ноль открыт.

Стрелка альтиметра поползла по циферблату к восьми тысячам футов. Сплошное одеяло без единой прорехи, пушистое и мягкое в солнечном свете, простиралось на все стороны горизонта. За моей спиной что-то бормотали пассажиры, может быть, впервые осознав, в каком опасном положении Нэнси и Колин. Необъятное пустое небо, миля за милей, и миля за милей – никого и ничего, кто бы подсказал, где они находятся.

– Самолет опять описывает круги... Возьмите ноль-девять-пять. Сейчас вы в семи милях к западу от него.

Повернув голову, я протянул Энни Вилларс репортерский блокнот для записей в полете.

– Вы сумеете вырезать из его страниц буквы? Как можно крупнее. Она нам скоро понадобятся. Нэнси и Колин должны прочесть по этим буквам, что им надо делать.

“Только бы это были они, – вздрогнув, подумал я. – Только бы это были они, а не другие потерявшиеся в небе несчастные души. Тогда нам придется заняться ими и потерять время. Нельзя же бросить их бороться в одиночку, а самим улететь спасать кого-то другого”.

Энни Вилларс порылась в своей сумочке и извлекла маленькие ножницы.

– Какие буквы? – коротко спросила она, чтобы не терять времени даром. – Вы диктуйте, я запишу, а потом вырежу.

– Правильно... СЛЕДУЙТЕ ЗА НАМИ. С этого начнем.

Обернувшись, я увидел, как она принялась за работу. Буквы она делала во всю высоту страницы и максимально широкие. Убедившись, что она поняла задачу, я снова оглядел солнечную пустыню в поисках маленькой черной сигареты.

– Поверните на один-ноль-пять, – сказал Виттон. – Самолет в пяти милях впереди вас.

Я посмотрел вниз, потом направо. Эмброуз, сердито насупившись, тоже пялил глаза в окно.

– Там! – воскликнул Кенни Бейст. – Там внизу!

Я посмотрел, куда он показывал... И там действительно сверкал самолет. Чуть правее и внизу. Сейчас он снова в поисках просвета описывал круг над сплошными темными облаками. Но просвета не было.

– Контакт, – сообщил я Виттону. – Сближаемся с ним.

– Ваши намерения? – В его голосе не отразились никакие эмоции.

– Повести их к Уошу, спуститься над морем и вдоль реки и железной дороги вести их от Кингс-Линна к Кембриджу.

– Понял. Мы свяжемся с Мархемом. Они поведут вас над морем.

Я опустил нос самолета вниз, прибавил скорость и спускался так, чтобы они увидели нас впереди. Чем ближе мы подходили, тем больше я надеялся... Это был самолет с низким крыльями... модификация “Чероки”... белый с красным... и наконец – регистрационный номер... А потом кто-то неистово замахал нам картой в окно.

Я почувствовал невероятное облегчение.

– Это они, – подтвердила Энни, а я сглотнул и кивнул, потому что говорить не мог.

Я подал назад и сбавил скорость, пока она не сравнялась со скоростью Нэнси, потом сделал круг и подошел к ней на пятьдесят ярдов с левой стороны. Она никогда не летала в группе. Подойти ближе чем на пятьдесят ярдов было бы опасно при ее неопытности. Да и на пятьдесят ярдов было рискованно. Я держал руку на подаче топлива, а сам смотрел на нее, но у меня будто появилась еще пара глаз, которая следила за приборами, показывающими курс самолета.

– Покажите ей буквы слова “следуйте”, – сказал я Энни Вилларс. – Медленно, одну за другой.

– Хорошо.

Она прижимала буквы к окну рядом со своим сиденьем. Мы заметили голову Колина, вытянутую вперед за спиной Нэнси. Когда Энни кончила показ букв, Колин помахал рукой, а потом Нэнси из своего окна, которое нам было лучше видно, помахала картой.

– Виттон, – сообщил я, – это тот самый самолет, что мы искали. Они следуют за нами в Уош. Можете дать мне курс на Кингс-Линн?

– Замечательно, – ответил он. – Курс ноль-четыре-ноль, вызовите Мархем, их частота один-один-девять-ноль.

– Большое спасибо, – с чувством сказал я.

– Всегда рады помочь.

“Хорошие парни, – подумал я. – Очень хорошие парни”. Сидят в темных комнатах с наушниками на голове и неотрывно смотрят на маленькие круглые экраны, где мелькает множество желтых точек – эта плывут по небу самолеты, похожие на головастиков. Эти ребята совершили невероятное. Колоссальная работа. Найти в небе Колина Росса. Потрясающе.

– Можете сделать цифру “четыре”? – спросил я у Энни.

– Конечно. – Снова защелкали ножницы.

– Когда вы ее вырежете, покажите “О”, потом “четыре”, потом опять “О”.

– С удовольствием.

Она показала цифры. Нэнси помахала картой. Мы шли в северо-восточном направлении к морю. Нэнси держалась чуть позади справа, а я все время оглядывался, чтобы дистанция между нами не менялась. Я рассчитал, что при ее скорости нам понадобится тринадцать минут, чтобы достичь моря, минут пять-десять, чтобы опуститься ниже уровня облаков, и еще двадцать минут, чтобы подойти к Кембриджу под облаками. Горючее у нее было на исходе, но сесть с пустыми баками не так рискованно, как спуститься ниже облаков над землей, где можно врезаться в холм, дерево или здание. Лететь над морем в этих обстоятельствах означало наименьший риск и лучший из возможных путей.

– Нам еще понадобятся буквы, – сказал я Энни.

– Какие?

– Хм... М, О, Р, Е и цифра девять.

– Сейчас.

Краем глаза я видел, как Энни вырезает буквы, а Кенни Бейст, склонившись за ее спиной, раскладывает их по порядку, чтобы легче было найти, когда понадобится. “Вот и наступило перемирие”, – мысленно улыбнулся я. Всего лишь и надо-то поднять людей в воздух и создать экстремальную обстановку.

– Берег в четырех милях впереди, – сообщил диспетчер радара в Мархеме.

– Надеюсь, прилив на месте? – весело спросил я.

– Подтверждаю, – невозмутимо ответил он.

– А нижний уровень облачности?

– Ждите. – В темной комнате он не видел неба и запросил дежурного на контрольном посту. – Нижний уровень облачности семьсот-шестьсот футов над уровнем моря и над всем районом от Уоша до Кембриджа. Видимость два километра в моросящем дожде.

– Приятно, – с иронией заметил я.

– Очень, – согласился он.

– Могу я получить уровень давления?

– Девять-девять-восемь миллибар.

– Девять-девять-восемь, – повторил я и посмотрел на альтиметр. – Теперь, пожалуйста, вырежьте восьмерку, – попросил я Энни Вилларс.

– Сейчас.

– Пересекаете линию берега, – сообщил Мархем.

– Мисс Вилларс, будьте любезны, покажите слово “море”.

Ока показала. Нэнси помахала картой.

– А теперь покажите слово “давление”, 9-9-8 и “мбар”.

– М-О-Р-Е, – повторяла она, прикладывая буквы к окну. Потом показала цифры. – А у нас еще нет Б.

Оказывается, Кенни уже вырезал и протягивал ей.

– О! М-Б-А-Р. А что это значит?

– Миллибары, – ответил я.

Нэнси помахала картой, но я попросил Энни снова показать 9-9-8, потому что это очень важно.

Энни держала эти цифры, и мы увидели, как Нэнси кивнула и еще раз энергично помахала картой.

– Почему это так важно? – спросила Энни.

– Потому что, если не учитывать давление, глядя на альтиметр, нельзя узнать, на какой высоте над морем летишь.

– О-о.

– Теперь покажите “облака 600 футов”.

– Хорошо... ОБЛАКА... 600... ФУТОВ.

Нэнси не сразу ответила, а потом чуть махнула картой. По-видимому, она пришла в ужас, узнав, какая низкая облачность. Она, должно быть, поблагодарила судьбу, что не пыталась спуститься ниже облаков. Очень пугающая информация про эти шестьсот футов.

– А сейчас покажите “вдоль реки и рельсов, один-девять-ноль на Кембридж”.

– ВДОЛЬ РЕКИ И РЕЛЬСОВ 1-9-0 НА КЕМБРИД, Ж нет, но неважно. – Энни очень медленно показывала буквы и цифры. Нэнси помахала картой.

– Теперь – 40 и ММ.

– Сорок морских миль, – тоном открытия повторила Энни и держала буквы и цифры, пока Нэнси не помахала картой.

– Сейчас снова покажите “следуйте”.

Посоветовавшись с Мархемом, я повел Нэнси дальше в море, потом мы сделали небольшой круг и вышли на прямую к Кембриджу.

– Покажите “вниз”, – попросил я.

Энни молча показала буквы, Нэнси чуть махнула картой. Я опустил нос “Чероки” и прибавил скорость до ста сорока узлов. При такой скорости у Нэнси не было возможности врезаться нам в хвост. Белое пушистое руно, лежавшее внизу, цепко обхватило нас, закрыв солнечный свет, вокруг резко потемнело, будто сразу наступили сумерки, антрацитовый туман давил на окна. Стрелка альтиметра быстро закрутилась – три тысячи футов, две тысячи, тысяча, потом восемьсот футов, семьсот… И наконец туман чуть-чуть поредел и превратился в бесцветную дождевую завесу, под нами чертовски близко бесконечные потоки воды перекатывались по ней зелено-серыми волнами.

Пассажиры молча смотрели в окна на море, в разной степени охваченные беспокойством. Я оглянулся и посмотрел на них. Интересно, хоть кто-нибудь из них догадался, что сейчас я нарушаю сразу два пункта инструкции и, несомненно, снова буду наказан следственной комиссией? Интересно, когда-нибудь я научусь не влипать в неприятности?

Почти задевая низ туманного облака на высоте семьсот футов, мы пересекли линию берега у Кингс-Линна и теперь спускались вдоль реки к Эле и Кембриджу. Видимость била ужасной, поэтому я считал бессмысленным возвращаться назад и ждать Нэнси: мы могли столкнуться раньше, чем увидим друг друга. Я постарался по возможности сократить время приземления, и мы благополучно сели на мокрый гудрон. Я подкатил ко входу в здание аэропорта, выключил мотор, и пассажиры быстро вылезли и остались стоять под дождем, смотря в небо. Даже Эмброуз.

Теперь дождь стал почти невидимым, просто мельчайшие капли тумана. Мы стояли. Не обращая внимания на то, как намокают наши плащи, прислушивались, не близится ли шум мотора, и смотрели, не мелькнет ли в небе тень самолета. Минута проходила за минутой. Энни Вилларс вопросительно посмотрела на меня. Я покачал головой, не зная, что хотел этим сказать.

Нэнси не могла улететь слишком далеко... неужели приземлилась в море... потеряла в облаках ориентацию... заблудилась, когда вышла из облачности?.. Все это было опасно.

С неба падали мелкие капли. И с каждой каплей падало мое сердце.

Но она не сделала ни одной ошибки.

Шум мотора сначала донесся как жужжание, потом как гудение, и наконец мы услышали ритмичный звук. Маленькая бело-красная машина внезапно появилась справа, описала круг над полем и легко коснулась земли.

– Ох... – К моему удивлению, Энни Вилларс вытерла слезы облегчения.

– Ну, все в порядке, – мрачно пробурчал Эмброуз. – Надеюсь, теперь мы можем разойтись по домам. – И он, тяжело ступая, скрылся за дверями аэровокзала.

Нэнси немного проехала по мокрому гудрону и остановилась недалеко от нас. На крыло вылез Колин и, широко улыбаясь, помахал нам рукой.

– У него нет нервов, – сказал Кенни Бейст. – Ни одного чертова нерва!

Нэнси выскочила следом за ним, прыгнула вниз и слегка пошатнулась на ватных ногах, когда коснулась земли. Я сделал шаг в их сторону. Нэнси медленно, а затем быстрее пошла мне навстречу, потом с развевающимися на бегу волосами, распростертыми руками кинулась ко мне. Я подхватил ее за талию, поднял в воздух и закружил. Когда я опустил ее на землю, она обвила руками мою шею и поцеловала.

– Мэтт... – и плакала, и смеялась она. Глаза сияли, щеки пылали, ее била дрожь. Это была разрядка после страшного напряжения.

К нам подошел Колин и хлопнул меня по плечу.

– Спасибо, дружище!

– Благодари военно-воздушные силы, это они нашли вас своим радаром.

– Но откуда ты узнал?..

– Долгая история.

Нэнси все еще держалась за меня, будто боясь упасть, если отпустит. Я решил воспользоваться случаем и сам поцеловал ее.

Она нервно засмеялась и опустила руки.

– Когда вы появились впереди, а потом сбоку... Не могу вам передать... Я почувствовала такое облегчение...

Подошла Энни Вилларс и взяла Нэнси за руки. Та обернулась к ней в том же состоянии лихорадочного возбуждения.

– Ох, Энни…

– Да, дорогая, – спокойно произнесла Энни. – А теперь тебе нужно выпить крепкого бренди.

– Мне нужно... – Нэнси посмотрела в мою сторону, а потом на бело-красный самолет.

– Колин и Мэтт все устроят.

– Тогда пошли...

Нэнси позволила Энни Вилларс увести себя, а та снова обрела невозмутимый вид и приняла на себя команду, как и подобает хорошему генералу. Кенни, жокей и тренер Эмброуза кротко последовали за ними.

– Ради всего святого, скажи наконец, как ты догадался, что мы нуждаемся в помощи? – спросил Колин.

– Я покажу тебе, – коротко бросил я, – пойдем.

Я повел его к маленькому самолету, взобрался на крыло, а потом лег на спину на два сиденья и заглянул под панель с приборами.

– Ради Бога...

Приспособление было на месте. Я показал его Колину. Очень аккуратное, очень маленькое. Совсем небольшой полиэтиленовый пакетик, болтающийся на резинке, прикрепленный к проводу, который вел к главному кабелю электроснабжения. Недалеко от выключателя виднелись два конца оголенного провода. Я оставил все, как было, поднялся и вылез на крыло.

– Что это такое? Что это значит?

– Намеренно повреждена система электроснабжения самолета.

– Ради Бога... почему?

– Не знаю, – вздохнул я. – Единственное, что я знаю, – кто это сделал. Тот же человек, который месяц назад подложил бомбу. Майор Руперт Тайдермен.

– Но это бессмысленно. – Колин вытаращил на меня глаза.

– Да. Очень мало смысла.

Я рассказал ему, как майор Тайдермен взорвал бомбу, когда мы все были в безопасности на земле, а сегодня, думая, что самолет Нэнси поведу я и сумею посадить его и без радио, испортил электропроводку.

– Но... это... значит...

– Да, – сказал я.

– Он пытается создать впечатление, будто кто-то хочет убить меня.

Я кивнул.

– И в то же время старается это сделать так, чтобы ты обязательно остался в живых.

Глава 11

Следственная комиссия, словно ищейки ада, не замедлила выйти на след. В комнате для команды меня встретил не высокий рассудительный следователь, а квадратный коротышка с упрямой челюстью и глазами, начисто лишенными юмора. Он отказался сесть и предпочел вести беседу стоя. С ним не было молчаливого помощника с блокнотом, его команда состояла из одного человека, и этому человеку очень хотелось кого-нибудь строго наказать.

– Должен обратить ваше внимание на правила аэронавигации, параграф тысяча девятьсот шестьдесят шестой. – Голос звучал отрывисто и бескомпромиссно. Традиционная вежливость коллег по комиссии была сведена до минимума.

Я продемонстрировал близкое знакомство с параграфом, о котором он спрашивал. И неудивительно: правила аэронавигации регулировали каждый шаг профессиональной жизни пилота.

– Мы получили информацию, что в прошлую пятницу вы нарушили статью двадцать пятую, параграф четвертый, подраздел “а”, и статью восьмую, параграф второй.

Я подождал, пока он договорит, а потом спросил:

– Кто сообщил вам?

– Это не имеет отношения к делу. – Он строго посмотрел на меня.

– Не пилот ли “Полиплейн”?

Он невольно моргнул.

– Если мы получаем обоснованную жалобу о нарушениях правил, мы обязаны ее расследовать.

Обосновать жалобу не составляло труда. Комната для команды еще и утром в понедельник была завалена субботними газетами, посвященными в основном еще одному покушению на Колина Росса. На первых полосах всех газет крупным планом фотографии. Мои пассажиры по минутам расписывали, как мы вели самолет, в котором находился Колин, над морем, а потом к дому на высоте семисот футов.

Пассажиры ничего не присочинили, все правда. Единственная незадача в том, что одномоторный самолет типа “Чероки-шесть” не имеет права летать над морем на такой небольшой высоте с платными пассажирами. Кроме того, пилот такого самолета не имеет права садиться на аэродроме, где облачность ниже тысячи футов.

– Вы признаете, что нарушили параграф?..

– Да, – прервал я.

Он открыл рот, потом снова закрыл его.

– Э-э, ну так, – прокашлялся следователь. – Вы получите повестку.

– Да, знаю.

– Как мне представляется, не первую. – Просто констатация факта, никакой издевки.

– Не первую, – безучастно согласился я. Наступило молчание. Потом я спросил: – Как действует это приспособление? Пакетик с азотной кислотой на резинке?

– Это вас не касается.

Я пожал плечами.

– Я же могу спросить любого школьника, который изучает химию.

Следователь заколебался. Он относился к людям, которые не любят откровенничать. Он бы никогда, в отличие от высокого следователя, не признал, что в решениях его правительства или его комиссии могут быть какие-нибудь ошибки или даже недоработки. Но, поискав в памяти соответствующий параграф и перебрав все правила, регулирующие его работу, он понял, что имеет право ответить на мой вопрос.

– Пакетик на резинке содержал стекловату, смоченную в слабом растворе азотной кислоты. Участок провода на кабеле, идущем к главному рубильнику, был оголен и обмотан стекловатой. Азотная кислота такой концентрации, видимо, часа полтора разъедала провод. – Он замолчал и задумался.

– А резинка? – подтолкнул я его.

– Ну... Поскольку азотная кислота так же, как и вода, проводит электричество, то пока стекловата касалась провода, электропровод был разъеден. Поэтому, для того, чтобы разомкнуть электрический контур, необходимо было стекловату убрать. Это было достигнуто с помощью резинки. Когда азотная кислота разъела провод насквозь, концы его разъединились, и уже ничто не мешало резинке сократиться и оттащить стекловату. Я понятно объясняю?

– Понятно, – подтвердил я.

По-моему, он испытывал небольшое физическое и моральное потрясение от того, что так много сказал подозреваемому в нарушении правил аэронавигации. Он с неожиданной энергией двинулся к двери.

– Ладно, – на ходу бросил он мне. – Теперь я должен поговорить с мистером Харли.

– Вы уже поговорили с майором Тайдерменом? – спросил я.

После некоторой заминки он произнес:

– Это вас не касается.

– Вероятно, вы уже видели его?

Молчание.

– Вам удалось его найти?

Молчание.

– Хотя, может быть, майора нет дома?

Снова молчание. Потом он обернулся и произнес, подчеркивая каждое слово:

– Это не ваше дело. Вы не имеете права задавать мне такие вопросы. Я больше не буду вам отвечать. Я приехал сюда, чтобы задавать вопросы вам, а не отвечать на ваши. – Он с легким щелчком закрыл рот и опять строго посмотрел на меня. – А ведь меня предупреждали, – пробормотал он.

– Надеюсь, вы найдете майора раньше, чем он поставит очередное устройство в самое неподходящее место, – вежливо заметил я.

Он фыркнул и, не оглядываясь, вышел из комнаты для команды, направляясь в кабинет Харли. Харли знал, зачем приехал представитель следственной комиссии, он еще с пятницы злился на меня.

– Мистер Шор признает, что нарушил правила, – заявил ему представитель следственной комиссии.

– Он не мог не признаться, – сердито проворчал Харли, – если учесть, что все базы военно-воздушных сил страны говорили ему о низкой облачности над Кембриджем.

– В таких обстоятельствах, – продолжал коротышка, – ему следовало немедленно вернуться в Манчестер, где высота облачности еще была в допустимых правилами пределах, и ждать там улучшения погоды, А он вместо этого летал над всей восточной Англией с недопустимо низким запасом горючего. Ему следовало искать свободный от облачности аэропорт. Правильно было бы сразу вернуться.

– И черт с ним, с этим Колином Россом, – произнес я светским тоном.

Они синхронно поджали губы. Больше сказать было нечего. Если вы проскочили на красный свет и превысили скорость ради того, чтобы спасти жизнь человеку, вовремя доставив его в больницу, вас все равно накажут за нарушение правил движения. Либо гуманность, либо закон – извечное противоречие. Каждому приходится делать свой выбор и ждать последствий.

– Я не несу никакой ответственности за то, что вы сделали, – мрачно заявил Харли. – Я категорически утверждаю и повторю это в суде, если понадобится, что вы действовали, нарушая инструкции “Дерридаун”, и что “Дерридаун” абсолютно не связан и не имеет никакого отношения к вашим действиям.

Я хотел было спросить, не принести ли ему тазик для ритуального умывания рук, но, подумав, решил промолчать.

– И безусловно, – продолжал он, – если вам присудят штраф, вы будете платить сами.

“Всегда мне не везет, – подумал я. – Работаю в фирмах, которые сами на грани банкротства и не могут быть щедрыми”.

– Все? – спросил я у них. – У нас есть заказ, если вы помните... – добавил я, повернувшись к Харли.

Они оба недовольно смотрели мне вслед, а я собрал нужные документы и полетел на “Ацтеке”, чтобы забрать бизнесменов в Элстри и отвезти в Гаагу.

* * *

В ту пятницу, едва Колин и я заперли самолет Нэнси, чтобы никто его не трогал, как увидели мчавшиеся на нас передовые когорты местной прессы, которая обогнала даже следственную комиссию. В ту ночь не спал ни один репортер, ни один редактор, готовились срочные ночные и утренние выпуски о чудесном спасении Колика Росса.

Сохранить в секрете переговоры самолета с землей так же невозможно, как переплыть Атлантический океан на спасательном круге. Десятки радиолюбителей, живущих на земле, но устремленных в небо, слушали мои переговоры с диспетчером радара Бирмингема и оборвали в Кембридже телефоны, чтобы узнать, спасся ли Колин Росс. Они бесстрашно сообщили газетам о возможности его гибели. О его прибытии целым и невредимым в телевизионных новостях сообщили через сорок минут после нашего приземления. Великая четвертая власть Британии описала каждый вдох и выдох пассажиров. Нэнси и Энни Вилларс даже охрипли, отвечая на вопросы, и спаслись от журналистов только в женском туалете. Колин привык иметь дело с репортерами, но даже он к тому времени, когда вырвался от них, стал бело-синим от усталости.

– Пойдем, – сказал он мне, – заберем Нэнси и поедем домой.

– Мне надо позвонить Харли...

Харли уже знал и взорвался, как петарда. Кто-то – как потом выяснилось, служащий “Полиплейн”, – позвонил и рассказал ему, что его высококвалифицированный пилот нарушил все правила в поисках Колина Росса и посадил “Дерридаун” в лужу. Известие о том, что его лучший клиент жив и завтра оплатит все расходы, не произвело на Харли никакого впечатления. “Полиплейн” заставил его подергаться, и все по моей вине.

Я остался в Кембридже, пообещав Харли заплатить за ангар для самолета, и вместе с Нэнси и Колином отправился домой.

Домой?

Опасное, тревожащее память слово. И самое скверное, что я и на самом деле чувствовал себя там дома. Всего в третий раз я приходил в этот дом, такой родной, уютный, где так легко... Не стоило мне чувствовать, где так легко... Не стоило мне чувствовать, что я принадлежу этому дому, потому что я ему не принадлежал.

* * *

Субботнее утро я провел, разговаривая с кембриджской полицией лично и со следственной комиссией в Лондоне по телефону. В обеих организациях невнятно бормотали, что, возможно, им придется попросить майора Руперта Тайдермена помочь в расследовании. В субботний полдень я без приключений отвез Колина в Хейдок. Субботнюю ночь я опять с удовольствием провел в Кембридже. В воскресенье мы с Колином полетели в Букингем, потом я поменял “Чероки-шесть” на “Ацтека” и доставил Колина в Остенде. Мне удавалось избегать встречи с Харли до самого вечера воскресенья. Но когда я наконец вернулся, он стоял и ждал, пока я заведу машину в ангар, и потом больше получаса читал нотацию, как важно соблюдать букву закона. Главный пункт его аргументов заключался в том, что, если бы я предоставил Нэнси самой себе, она благополучно приземлилась бы где-нибудь на плоских равнинах восточной Англии. У нее не оставалось бы выбора. И конечно же, настаивал Харли, она не ударилась бы ни об одну радиомачту, ни о трубы тепловых электростанций, которые в этом районе, будто иглы, пронизывают облака. Они все отмечены на карте, и она легко избежала бы их. Нэнси ведь знала, что, если она начнет снижаться, то ей грозит налететь на один из устремленных в небо пиков, будь то труба или мачта. Телевизионная мачта в Мендлшеме уходит под облака больше чем на тысячу футов. Но, говорил Харли, она сумела бы миновать ее тоже. Без сомнения, она благополучно села бы на любом плоском поле.

– Как бы вы себя чувствовали в ее положении? – спросил я.

Он не ответил. Как пилот и как бизнесмен Харли был чертовски глуп.

* * *

Во вторник Харли сказал, что Колин отменил свой полет в Фолкстон, но что мне надо на “Чероки-шесть” забрать владельца лошади и его друзей в Ноттингеме и отвезти в Фолкстон.

Я решил, что Колин переменил свои планы и вместо Фолкстона поехал в Понтефракт. Но я ошибся. Он прилетел в Фолкстон. На самолете “Полиплейн”.

Я узнал, что он участвовал в соревнованиях в Фолкстоне, только после скачек, когда он вернулся на такси в аэропорт. Он вылез из машины в обычном потрепанном виде и прошел мимо меня, направляясь к “Полиплейн”.

– Колин, – окликнул я его.

Он остановился, оглянулся и посмотрел прямо мне в лицо. Очень недружелюбно.

– В чем дело? – озадаченно спросил я. – Что случилось?

Он отвел глаза, я проследил за его взглядом. Колин смотрел на “Полиплейн”, возле которого стоял пилот и самодовольно ухмылялся. Это был тот тип, который отказался помочь Кенни Бейсту, и самодовольная улыбка не сходила с его физиономии весь день.

– Ты прилетел с ним?

– Да. – Голос холодный. Глаза тоже.

– Не могу понять...

– Ты... ты... – Он окинул меня уничтожающим взглядом. – Мне противно даже говорить с тобой.

От чувства нереальности происходящего у меня отнялся язык. Я ошарашенно смотрел на него.

– Ты просто разгромил наш дом... О, полагаю, что ты не хотел... Но Нэнси ушла из дома, а Мидж, когда я уходил, сидела и плакала...

– Но почему? – в ужасе воскликнул я. – В воскресенье утром, когда мы расстались, все было прекрасно...

– Вчера, – с горечью сказал он, – Нэнси вчера узнала. У себя в аэроклубе. Это абсолютно раздавило ее. Она вернулась домой в шоке, все перевернула, все расшвыряла и разбила, а сегодня утром собрала сумку и ушла. Ни я, ни Мидж не смогли задержать ее. Мидж в ужасном состоянии... – Он замолчал, и желваки перекатились у него по щекам. – Какого черта ты сам не сказал ей? Духу не хватило?

– Не сказал что?

– Что? – Он сунул руку в карман потрепанных джинсов и вытащил вырезку из газеты. – Вот что.

Я взял газету. Развернул. И почувствовал, как у меня одеревенело лицо. Я знал, что он видит, как у меня одеревенело лицо.

Он дал мне вырезку с самым злым, с самым несправедливым отчетом о моем процессе, где меня обвиняли в том, будто я подверг опасности жизнь восьмидесяти семи пассажиров. О том самом процессе, который удивил высокого следователя. Давно забытое дело четырехлетней давности. Но протоколы хранятся, и каждый, кто хочет сенсацией на один день привлечь внимание публики, может раскопать их.

– Но это еще не все, – продолжал Колин. – Он сказал ей, что ты был уволен с другой аэролинии за трусость.

– Кто сказал ей? – еле выговорил я и протянул ему вырезку. Он взял ее.

– Это имеет значение?

– Да.

– Для него в этом не было никакой выгоды. Это и убедило ее.

– Значит, никакой выгоды... Ты уверен?

– Конечно, а какой ему интерес?

– Ей сказал этот пилот “Полиплейн”? К примеру, тот, с кем ты сегодня прилетел?

Сейчас этот тип повернулся к нам спиной. “Отыгрался, – подумал я, – за то, что я пригрозил ему, когда Кенни проклинал его”.

Колин открыл рот.

– Не было выгоды, – горько сказал я. – Смешно. Все лето они пытаются перетянуть тебя у “Дерридаун”, и наконец-то им, кажется, удалось.

Я отвернулся от Колина Росса, что-то сдавило мне горло. Наверно, я не мог бы больше сказать ни слова. Я подумал, что он уйдет, сядет в “Полиплейн” и швырнет мое будущее в корзину для мусора.

Но он подошел ко мне и взял за руку.

– Мэтт...

Я сбросил его руку.

– Скажи своей драгоценной сестрице: из-за того, что я вел ее в Кембридж, мне пришлось нарушить правила, и меня снова будут судить. Меня приговорят к штрафу, и я опять погрязну в долгах. Но в этот раз я шел на нарушение с открытыми глазами... не то что тогда... – Я показал на вырезку дрожащей рукой. – И тогда меня наказали за то, что в общем-то не было моей виной.

– Мэтт... – Колин был потрясен.

– И что касается трусости, ей сообщили искаженные факты... О, я не сомневаюсь, что они звучали убедительно и ужасно... “Полиплейн” много выиграл, расстроив ее... Но я не понимаю... не понимаю, почему ей было мало просто уговорить тебя не летать со мной.

– Почему ты сам не рассказал ей?

Я встряхнул головой.

– Возможно, когда-нибудь и рассказал бы. Я не думал, что эта важно.

– Не важно! – воскликнул он в яростном раздражении. – Она сделала из тебя героя, а потом узнала, что герой-то на глиняных ногах. Конечно, тебе следовало все ей рассказать, раз ты собираешься на ней жениться. Ясно, что именно это и потрясло ее...

Я потерял дар речи. Челюсть буквально отвисла. Наконец я задал дурацкий вопрос:

– Ты сказал “жениться”?..

– Ну да, конечно, – нетерпеливо подтвердил он, и лишь потом, кажется, заметил мое состояние, близкое к шоку. – Ты же собирался на ней жениться. Разве нет?

– Мы никогда… даже не говорили об этом.

– Нет, должно быть, говорили, – настаивал он. – Я подслушал, как в воскресенье вечером они с Мидж обсуждали этот вопрос, когда я вернулся из Остенде. “Когда ты выйдешь замуж за Мэтта”, – сказала Мидж. Я ясно слышал. Они в кухне мыли посуду. Они решили, что ты переедешь и будешь жить с нами... Они распределили спальни... – Он говорил все тише и тише. – Разве это... не правда?

Я молча покачал головой.

Колин недоуменно смотрел на меня.

– Ох, девушки, девушки, – вздохнул он.

– Я не могу жениться на ней, – мрачно объяснил я. – У меня не хватит денег даже на разрешение...

– Это не имеет значения, – перебил он.

– Для меня имеет.

– Но не для Нэнси. – Он задумался. – Ты хочешь сказать... она не так далека от истины в конечном счете?

– Совсем недалека...

Он посмотрел на вырезку, которую все еще держал в руках, и вдруг с яростью смял ее.

– Это выглядело так ужасно, – пробормотал он с нотками извинения в голосе.

– Это и было ужасно.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Да, понимаю.

Подъехало такси, резко остановилось и выгрузило моих пассажиров, веселых, раскрасневшихся, с бутылкой шампанского в руках. Лошадь владельца победила.

– Я объясню ей, – пообещал Колин. – Найду и приведу домой. – Внезапно его лицо исказилось от ужаса, будто он увидел страшное.

– Куда она отправилась?

Он сморщился, словно от боли.

– Она сказала... – Он сглотнул. – К Чантеру.

* * *

Весь вечер я просидел в вагончике с желанием разнести это убогое жилище на куски. Мне хотелось выворотить плиту в кухне. Расколотить окна. Измолотить стены.

Наверно, мне стало бы легче, если бы я это сделал.

Чантер...

Я не мог есть, не мог думать, не мог спать.

Вечно я не слушаюсь собственных советов: не увлекайся. Если бы я держался в стороне, то ничего бы меня и не трогало. Ледяное спокойствие. Равнодушие.

Я попытался снова вернуться в Арктику и ничего не принимать близко к сердцу, но было уже поздно. Чувство кипело во мне с неожиданной для меня самого силой, и я ничего не мог поделать. Я не понимал раньше, как люблю ее. Знал, что она мне нравится, что мне хочется чаще ее видеть, быть с ней, не расставаться надолго. Я считал, что в любой момент могу удержать наши отношения на дружбе, не сознавая, как далеко зашел, как глубоко завяз.

О, Нэнси...

Выпив полбутылки виски, подаренного Кенни Бейстом, я заснул, но лучше мне не стало. В шесть я проснулся такой же несчастный, но вдобавок с головной болью.

В тот день не было полетов, и ничто не могло отвлечь мои мысли.

Нэнси и Чантер...

Утром, дойдя до ручки, я позвонил из автомата для клиентов в Ливерпуль, в художественную школу, и попросил дать мне адрес Чантера. Сухой голос секретарши ответил, что она очень сожалеет, но в ее служебные обязанности абсолютно не входит давать домашние адреса сотрудников. Я могу написать письмо на адрес школы, и они передадут его адресату.

– Как вы думаете, могу я с ним поговорить? – спросил я. Хотя что бы это дало – одни Бог знает.

– Боюсь, что нет. Школа временно закрыта, и мы точно не знаем, когда она откроется.

– А... – вспомнил я, – студенты бастуют?

– Э-э... вы правы, – согласилась она.

– Не были бы вы так любезны подсказать, где я могу найти Чантера?

– Боже мой... Вы уже второй человек, который просит меня помочь... Но поверьте: я говорю правду, я не знаю, где он живет. Он часто меняет квартиры и не утруждает себя сообщениями о своих переездах. – В ее строгом голосе слышались досада и осуждение такой неряшливости. – Я уже говорила мистеру Россу, что при всем огромном желании не могу помочь: у меня нет ни малейшего представления, где можно его найти.

Утро тянулось страшно долго, Я сидел в комнате для команды, до половины второго писал отчеты, потом просмотрел все вновь поступившие инструкции и циркуляры. Мне оставалось только три недели и четыре дня до очередной медицинской комиссии. Я рассчитал, что если ежедневно буду выпивать по четыре кружки кофе из автомата Хони, то пропью пятнадцатую часть своего жалованья. Я решил чаще обходиться водой. Потом заглянул Харли и угостил меня лекцией о лояльности (моей к нему). Потом он сообщил, что завтра я должен забрать тренера в Уилтшире и отвезти его в Ньюмаркет, и что если я буду давать повод “Полиплейн” пачкать меня или то и дело привлекать внимание следственной комиссии, то могу забрать свои документы.

– Постараюсь не привлекать, – пробормотал я, что ему совсем не понравилось.

Потом я долго тупо смотрел, как дрожит дверь, захлопнувшаяся за ним.

Взглянул на часы. Двадцать две минуты четвертого.

Чантер и Нэнси.

* * *

Вечер в вагончике. Точно такой же, как и вчера. Включил телевизор. Показывали комедию из жизни американского пригорода, сопровождаемую записанным смехом. Выдержал минут пять и решил, что тишина, пожалуй, не хуже.

Погулял по летному полю, подумав, направился в деревню, выпил в пабе полпинты пива, вернулся назад. Туда и обратно четыре мили. Когда я вошел в вагончик, было всего лишь девять часов.

Расположившись на софе, составленной из двух сидений, и максимально обнажив ноги, меня ждала Хони Харли. Розовый клетчатый сарафан с очень глубоким вырезом.

– Привет, – невозмутимо проговорила она, – где это вы были?

– На прогулке.

– Чтобы выбросить из головы следственную комиссию? – Она понимающе глядела на меня.

Я кивнул. Хорошо бы выбросить из головы и другие мысли.

– Я бы не стала на вашем месте беспокоиться. Что бы в законе ни писали, не могли же вы бросить Россов болтаться в небе.

– Ваш дядя так не думает.

– Дядя – ворчун. Но в любом случае вы сыграли правильно. Даже если вас оштрафуют, Колин Росс заплатит штраф. Вам всего лишь надо попросить его.

Я покачал головой.

– Чокнутый, – засмеялась она. – Абсолютно чокнутый.

– Может быть, вы и правы.

Она вздохнула, встала, потянулась. Все линии тела изгибались там, где надо. Я подумал о Нэнси: не такая пышная, скорее худая. Безусловно, не такая сексуальная и бесконечно более желанная. Я резко отвернулся от Хони. И будто кто-то дернул за больной нерв. Мысль о Чантере придавила меня. Его волосы, его побрякушки… и его руки.

– Ладно, айсберг. – Она ошибочно определила мое состояние. – Расслабьтесь. Вашей добродетели ничто не угрожает. Я пришла только сказать, что вам звонили и просили перезвонить, когда вернетесь.

– Кто? – Я тщетно попытался сохранить равнодушный вид.

– Колин Росс, – обыденно сообщила Хони. – Он просил перезвонить ему в любое время сегодня вечером. Я сказала, что если дело касается полета, то я могу передать вам, но, видимо, там что-то личное. – В ее тоне звучала смесь упрека и вопроса. Хони замолчала и ждала объяснения.

Я не стал объяснять.

– Тогда я сейчас воспользуюсь телефоном в холле.

– Хорошо, – пожала она плечами.

Они пошла со мной, но у нее не хватило духа остаться и слушать. И когда я закрыл перед ней дверь, она с улыбкой смирилась.

Набрал номер.

– Колин? Это Мэтт.

– Ох, хорошо! – воскликнул он. – Понимаешь, Нэнси позвонила сегодня днем, когда Мидж и я были на скачках... Я взял Мидж с собой, потому что она чувствовала себя такой несчастной одна в доме. Сейчас она особенно несчастна, потому что пропустила звонок... Короче, женщина, которая у нас убирает, взяла трубку, и Нэнси передала через нее…

– Она с... С ней все в порядке, я хотел спросить?

– Ты имеешь в виду, с Чантером она или нет? – Голос звучал напряженно. – Нэнси сказала нашей уборщице, что встретила коллегу по художественной школе и несколько дней собирается пожить с ней в палатке в Варвикшире.

– С ней! – воскликнул я.

– Да. Но я не уверен. Я спросил нашу миссис Уильямс, и она ответила, что думает, будто Нэнси сказала “с ней”, но, понимаешь, может, ей послышалось, потому что она так считает нормальным.

– Боюсь, что ты прав.

– Но, кроме того, Нэнси особенно подчеркивала, чтобы миссис Уильямс не забыла мне сказать еще одно. Кажется, она видела майора Тайдермена.

– Не может быть!

– Да... Она сказала, что видела майора Тайдермена рядом с водителем в машине на дороге из Варвикшира по шоссе на Стрэтфорд. Там шли ремонтные работы, и машина на мгновение остановилась возле нее.

– Он мог пересекать Варвик проездом и направляться куда угодно.

– Да, – мрачно согласился Колин. – Я позвонил в полицию Кембриджа, чтобы сказать им, но они уже знали. Нэнси позвонила в полицию раньше, чем домой. Она всего лишь запомнила, что у водителя были очки, темные волосы и вроде бы усы. Водителя она видела мельком, потому что разглядывала Тайдермена. И, конечно, она забыла номер машины и совершенно не разбирается в их марках, так что от ее информации не так уж много пользы.

– Да, немного...

– Зато она сказала миссис Уильямс, что в субботу вернется домой и что если я поеду в Варвик на машине, а не полечу, то смогу захватить ее.

– Слава Богу хоть за это.

– Если не за что-нибудь еще, – кисло добавил Колин.

Глава 12

Забрав пассажиров в Уилтшире, я привез их в Ньюмаркет и поставил свой “Чероки” как можно дальше от “Полиплейн”. Когда владелец, тренер и свита вышли и направились к трибунам, я вылез из душной кабины на свежий воздух, лег на мягкую траву, опершись на локти, распустил галстук и расстегнул воротник рубашки. Знойный, жаркий день, легкий ветерок чуть шевелил листву, пара маленьких кучевых облаков медленно дрейфовала в высоте. Голубое небо над голубой планетой.

Прекрасный день для пикника.

Я старался не думать о том, что мучило: Нэнси презирает меня, презирает себя, она выбрала Чантера, чтобы забыть о своей ошибке, Чантера, в чьих качествах она не сомневалась. Она бежала от почти незнакомого человека, который оказался не тем, кем она его представляла, бежала к тому, кого хорошо знала и для кого была всегда желанной. Бездумный, инстинктивный, импульсивный побег. Опрометчивый, понятный, простительный побег...

Я мог бы принять Чантера, саркастически подумал я. Вероятно, я смог бы перенести мысль и память о Чантере, если бы она в конце концов вернулась ко мне.

Странное чувство: потерять то, чем владел, не подозревая, что владеешь, потерять до того, как стал хотеть этого больше всего на свете.

В дальнем конце ряда самолетов прогуливался пилот “Полиплейн”. Он ходил вокруг самолетов и курил. В один прекрасный день он взорвется вместе с самолетом. Сегодня на его лице не было самодовольной улыбки. Даже за сто ярдов я видел, как мрачно он хмурился, когда нечаянно бросал взгляд в мою сторону.

Колин договорился с Харли о полетах на неделю вперед. Наверно, в “Полиплейн” раздумывали, что еще они должны сделать, чтобы переманить его к себе.

Они играли грубо, в этом нет сомнений. Доносили на “Дерридаун” в следственную комиссию, дискредитировали пилота, распускали слухи, что самолеты конкурента ненадежны. Но могли ли они взорвать “Чероки”? Неужели они готовы зайти так далеко?

Разумеется, прежде чем рискнуть на такой опасный ход, они бы просчитали, какую выгоду от этого получат. Но фактически никакой выгоды не предвиделось. Вряд ли кто-нибудь отказался бы пользоваться услугами “Дерридаун” после такого бессмысленного взрыва, и уж во всяком случае не Колин. С другой стороны, если бомба была нацелена против Колина Росса, то почему бы он решил, что в “Полиплейн” ему будет безопаснее?

Если бы они взорвали самолет с пассажирами на борту, разумеется, “Дерридаун” прекратил бы существование. Но даже если допустить, что они пошли на такое преступление, то, безусловно, выбрали бы рейс, когда в самолете нет Колина Росса.

И зачем им понадобился майор Тайдермен, когда их собственные пилоты могут крутиться возле “Чероки” или “Ацтека”, не вызывая подозрений? Им было бы гораздо легче... Ага... ведь нужен специалист по бомбам. Человек, на кого никогда не упадет подозрение. Кого не знают даже их пилоты. Потому что, если шеф “Полиплейн” решился на такой преступный шаг, вовсе не в его интересах, чтобы такие болтливые сотрудники, как пилоты, перемывали ему косточки во всех летных барах от Престуика до Лидда.

Но второй самолет, в котором майор испортил электропроводку, вообще не имел никакого отношения к “Дерридаун”. Хотя сам майор думал, что пилот там я.

Я встал, потянулся и стал смотреть на лошадей, мчавшихся галопом в первом заезде. Вдали мелькнула девушка с темными волосами и в голубом платье. Нэнси! Меня будто обдало горячей волной. Но это была не Нэнси и даже не Мидж. Нэнси жила в палатке в Варвикшире.

Я засунул кулаки в карманы. Нет никакого смысла думать об этом. Надо сосредоточиться на чем-то другом. Надо вернуться к самому началу и посмотреть на все с другого конца. Посмотрим, в какой момент все пошло наперекосяк.

Теперь расследовать ход событий было труднее. Лишь что-то мерещилось.

Харли?..

В истории с бомбой он спас неудачно вложенный капитал. Во втором случае он понимал, что Колин больше не станет полагаться на мастерство сестры. Но способен ли Харли на такой шаг?.. И потом, ведь Харли знал, что не я лечу с Колином, а майор думал, что самолет поведу я.

Так крысы в клетке мечутся, ловят свой собственный хвост. А выхода нет. Как и у меня.

Я вздохнул. Какая польза без конца прокручивать в голове имена, когда у меня нет и пятидесяти процентов нужной информации? Что же делать: начать или не начинать собирать недостающие факты? Если не начну, преемник майора Тайдермена вертится где-то рядом и на днях устроит еще какой-нибудь химический трюк с самолетом. Если начну, опять влезу в еще большие неприятности.

Мысленно я бросил монету: орел или решка. И в тот же момент подумал о Нэнси. Если я не возьмусь за расследование сам, а буду буквально и метафорически валяться на траве, то буду думать только о том, о чем и думать противно. Скверная перспектива. Хуже и не бывает.

Я вскочил и решил начать с Энни Вилларс.

* * *

Она стояла в паддоке в темно-красном платье без рукавов, седые локоны аккуратно выглядывали из-под черной соломенной шляпы, выглядевшей скорее как генеральская фуражка, чем как женская шляпка. В десяти шагах ее властность подавляла, в трех шагах человек слышал ласковый голос, видел отнюдь не агрессивные нежные губы и понимал, что бархатная перчатка свободно облегает стальную руку.

Энни Вилларс беседовала с герцогом Уэссексом. Когда я подходил, она говорила:

– Если вы, Бобби, согласны, мы попросим Кенни Бейста работать с этой лошадью. У нового парня нет чувства ритма, в этом причина всех его ошибок. А Кенни Бейст, несмотря на все свои грехи, знает, как распределить время скачки.

Герцог кивнул великолепной головой и благожелательно улыбнулся. В этот момент они заметили меня, и оба повернулись навстречу с дружелюбным выражением, у нее – обманчивым, у него – привычным.

– Мэтт, – улыбнулся герцог, – друг мой. Какой великолепный день.

– Прекрасный, сэр, – согласился я. Если вычеркнуть из памяти палатку в Варвикшире.

– У моего племянника Мэтью... Помните его?

– Конечно, сэр.

– Так... скоро день его рождения, и он хочет... Он мечтает, чтобы в качестве подарка я разрешил ему полетать на самолете. С вами, сказал он. Только с вами.

– Я сделаю это с большим удовольствием, – улыбнулся я.

– Хорошо. Очень хорошо. Тогда... э-э... как, по-вашему, мы это устроим?

– Я договорюсь с мистером Харли, сэр.

– Хорошо. Очень хорошо. Мэтью приедет завтра и останется у меня, поскольку у него кончились занятия, а мать его где-то в Греции. Так что, вероятно, на следующей неделе?

– Уверен, сэр, что все будет в порядке.

– Вероятно, я тоже полечу с вами, – счастливым тоном добавил герцог.

– Бобби, нам пора пойти посмотреть, как седлают вашу лошадь, – терпеливо напомнила Энни.

– Боже мой, конечно. – Он посмотрел на часы. – Поразительно, как быстро проходит день. Пойдемте. – Он еще раз широко улыбнулся мне и покорно пошел следом за Энни, которая стремительно направилась к боксам, где седлали лошадей.

Я купил программу скачек. В очередном заезде участвовала двухлетняя кобыла герцога по кличке Тандерстикс. Я стоял и смотрел на герцога и Энни, которые наблюдали, как проводят Тандерстикс по парадному кругу. Он – с невинной гордостью. Она – с непроницаемым видом. Даже при своей неопытности я заметил, что парень, не чувствовавший ритма, плохо провел скачку: слишком далеко вырвался вперед на первой трети дистанции и слишком отстал на последней. “Просто счастье, что цвета герцога такие неброские”, – подумал я. Герцог принял поражение с очаровательной доброжелательностью, утешая Энни, мол, в следующий раз молодая кобыла покажет лучшие результаты.

– Уверяю вас, – говорил он, – она же еще жеребенок.

Энни мягко улыбнулась ему, соглашаясь, и наградила жокея взглядом, который прожег бы дыру в стальной броне.

После того как они ярд за ярдом в мягких тонах обсудили выступление кобылы, герцог повел Энни в бар выпить. Потом был еще один заезд, и ее лошадь снова проиграла, и она опять обсуждала с владельцем причины поражения, и они вместе подкреплялись в баре. Так что мне удалось поговорить с мисс Вилларс только перед последними двумя заездами.

Она без комментариев выслушала мои объяснения, что, вероятно, она могла бы внести нечто позитивное в раскрытие Великой тайны бомбы.

– Я считала, что тайна уже раскрыта.

– Фактически не раскрыта. Никто не знает, почему майор Тайдермен подложил бомбу.

– Вот как? Не вижу, как я могу помочь.

– Если вы не возражаете, расскажите, как познакомились майор Тайдермен и мистер Голденберг и как они пришли к соглашению, что будут заранее решать, должен ли Рудиментс выиграть заезд или проиграть.

– Это не ваше дело, – мягко сказала она.

– Знаю. – Я понимал, что ее спокойствие – всего лишь маска.

– И все равно настаиваете?

– Да.

Она прямо смотрела мне в глаза, и мягкость постепенно сошла с ее лица, остались туго обтянутые кожей скулы и жестко сжатый рот.

– Я люблю Мидж и Нэнси Росс, – начала она. – И хотя не вижу, как то, что я скажу вам, поможет раскрытию истории с бомбой, но больше всего на свете мне не хотелось бы, чтобы этим девушкам причинили вред. Последняя выходка была чересчур опасна. Вы согласны? И если Руперт Тайдермен мог такое сделать... – Она замолчала и глубоко задумалась. – Буду обязана, если все, что скажу, останется между нами.

– Обещаю.

– Очень хорошо... Я знаю Руперта очень давно. Почти с детства. Он лет на пятнадцать старше меня... Когда я была совсем молодой, я восхищалась им и не понимала, почему люди замолкают в нерешительности, когда говорят о нем. – Энни Вилларс вздохнула. – Став старше, я, конечно, поняла. В молодости он был совершенно необузданным. Вандал, хотя в те годы вандализм не был так широко распространен, как сейчас. Когда ему было двадцать с небольшим, он брал деньги на различные проекты у родственников и друзей и никогда не возвращал. Его семье пришлось заплатить очень большую сумму, чтобы спасти Руперта от неприятностей. Как-то раз ему оставили на сохранение картины, а он продал их и потратил деньги на свои проекты... И таких историй я могла бы рассказать вам десятки. Потом началась война, и он сразу пошел добровольцем в вооруженные силы. По-моему, только во время войны он и чувствовал себя хорошо. Кажется, он служил в инженерных войсках... Но, когда война кончилась, ему разрешили без шума уйти в отставку: он расплачивался со своими друзьями-офицерами необеспеченными чеками. – Она нетерпеливо тряхнула головой. – Он всегда выставлял себя дураком... После войны он жил на деньги, оставленные ему дедом, и выпрашивал у друзей, которые еще не отвернулись от него.

– Включая вас? – спросил я.

– О да! – кивнула она. – Он умеет быть таким убедительным, а проекты у него поразительно разумные. Но все они кончаются провалом и новыми долгами... – Она задумчиво посмотрела вдаль, на холмы, окружавшие ипподром. – А в этом году, наверно в феврале или марте, он приехал и заявил, что больше ему не придется одалживать у меня деньги, потому что он придумал такое дело, которое принесет ему богатство.

– И какое же дело?

– Он не сказал. Только заверил, что все законно, и я могу не беспокоиться. Он стал партнером одного человека, у которого есть гениальная идея, как нажить состояние. Прекрасно. Но я столько раз уже слышала от него о гениальных идеях... Правда, он больше не просил денег. И в этом была разница.

– Но он хотел чего-то другого?

– Да. – Она нахмурилась. – Он хотел, чтобы я представила его Бобби Уэссексу. Он сказал... будто мимоходом... как бы он был счастлив познакомиться с герцогом. И, наверно, почувствовав облегчение, что он не просит пятьсот фунтов или даже больше, я согласилась и совершила величайшую глупость. Но тогда мне не казалось это важным.

– А потом?

– Герцог и Руперт приехали в Донкастер на открытие сезона скачек по ровной местности, и я познакомила их. – Она пожала плечами. – Ничего особенного. Обычное случайное знакомство на скачках. А в следующий раз, – у нее был раздосадованный вид, – Руперт появился с этим типом, Голденбергом, и сказал, что Бобби Уэссекс позволил ему решать, как должен Рудиментс проводить заезды. Я ответила, что уверена, Бобби никогда на такое не пойдет, и позвонила ему. – Энни вздохнула. – Но Руперт действительно договорился с герцогом, и тот дал ему полную свободу действий насчет Рудиментса. Руперт такой специалист убеждать, а Бобби, бедный Бобби, он легко поддается влиянию. Даже с закрытыми глазами видно, что Голденберг жулик. Но Руперт утверждает, что Голденберг нужен, чтобы делать ставки. Потому что он, Руперт, делать этого не может: ни один букмекер в кредит ему не верит, а для тотализатора нужны наличные.

– А потом его проект не сработал, – заметил я.

– Первый раз, когда Рудиментс выиграл, они получили очень много денег. Я сказала им, что лошадь победит. Должна победить. Ставки шли сто к шести, и их радость поднялась выше неба.

– А в следующий раз Кенни Бейст снова выиграл, хотя предполагалось, что проиграет, и они остались ни с чем?

– Так вы поняли, о чем они говорили? – удивилась Энни.

– Не сразу.

– Очень похоже на Руперта. Все выболтать. Никакой сдержанности.

– Очень вам благодарен за искренность, – вздохнул я. – Но я все равно не вижу, какая связь между Рудиментсом и поступками майора Тайдермена. Почему он взорвал один самолет и повредил другой.

– Я говорила вам, – Энни Вилларс скривила рот. – С самого начала говорила, что не могу сообщись ничего полезного.

* * *

Перед последним заездом Колин остановился возле меня на пути из весовой к парадному кругу. Он смотрел строго вопросительно, но потом его взгляд смягчился и выразил что-то похожее на сострадание.

– Ожидание не идет тебе на пользу, – заметил он.

– Она звонила?

Он покачал головой,

– Мидж не выходит из дома на случай, если она позвонит.

– В субботу я буду в Варвике на скачках… Привезу зрителей из Кента... Ты попросишь ее... только поговорить со мной?

– Я сверну ее глупую шейку, – сказал он.

* * *

Я привез клиентов в Уилтшир и отправился на “Чероки” в Букингем. Харли с обиженным видом ждал меня и тотчас сообщил, что следственная комиссия определенно решила передать мое дело в суд.

– Я так и ожидал, – промямлил я.

– Но я не об этом хотел с вами поговорить. Пойдемте в кабинет. – Как обычно, он был недружелюбен. Вытащил из стола бумагу и помахал перед моим носом. – Посмотрите на эти цифры. Я просмотрел все счета, которые Хони посылала с тех пор, как вы здесь. Время полетов все короче и короче. Нам меньше платят... У нас меньше доход. Прекратите эти скоростные рейсы. Понимаете? Прекратите.

– Хорошо.

Он был ошарашен: не ожидал такой легкой победы.

– И я собираюсь нанять пилота.

– Значит, я уволен. – К собственному удивлению, его слова меня не огорчили.

– Нет. Конечно, нет, – удивился он. – Просто у нас теперь очень много работы, и, думаю, вы не справитесь даже с помощью Рона.

– Может быть, у нас стало больше работы, потому что мы летаем быстрее и денег берем меньше, – высказал я предположение.

– Что за чушь! – оскорбился Харли.

* * *

Еще один долгий вечер в вагончике. Мучительный и пустой. Некуда идти, нечем заняться, даже не на что потратить деньги. Но дело не в этом. Куда бы я ни пошел, чем бы ни занялся, на что бы ни потратил деньги, мысли неизбежно возвращались бы к одному – ожиданию ее звонка. Может быть, страдать в одиночестве всего лишь дешевле, чем на людях.

Надо же все-таки чем-то заняться, и я вымыл вагончик от кухни до спальни. Когда уборка была закончена, квартира выглядела лучше, но чувствовал я себя хуже. Разбил два яйца, сделал тосты, съел их почти с отвращением, выпил чашку плохого растворимого кофе с сухим молоком. Включил телевизор. Старая картина пятидесятых годов, пираты, морские сражения, вздымающиеся груди красавиц. Выключил.

Потом сидел и смотрел, как ночь опускается на летное поле. Попытался сосредоточиться на том, что говорила Энни Вилларс, только чтобы не думать, что ночь опускается и на поля, и на палатки в Варвикшире. Безуспешно.

“Возьми себя в руки, – приказал я себе, – просмотри все сверху донизу, ничего не принимай на веру”.

* * *

К середине ночи после тревожного неглубокого сна я родил единственную безумную идею. Обычно такие идеи к рассвету, после хорошего отдыха, когда подсознание снова контролируется разумом, бесследно уходят. Но на этот раз было не так. И в пять, и в шесть, и в семь утра идея казалась мне вполне правдоподобной. Я перетряхнул в уме все, что видел и слышал с того дня, когда взорвалась бомба, и к правильному ответу на вопрос кто, добавил убедительный ответ на вопрос почему.

* * *

В пятницу очень рано я вылетел с кинооператорами на “Ацтеке” в Германию, подождал, пока они сделают съемки, и привез их домой. Несмотря на то, что я нарушал приказ Харли и превышал скорость, в Букингем я вернулся только в половине восьмого вечера, вылез на негнущихся ногах из кабины и помог Джо затолкать в ангар двухмоторную машину.

– В воскресенье он вам понадобится? – спросил Джо.

– Да. Колин Росс летит во Францию. – Я потянулся, зевнул и забрал тяжелую сумку с картами и документами.

– Мы заставляем вас много работать.

– Для этого меня и наняли.

Засунув руки в карманы комбинезона, Джо с улыбкой смотрел на меня.

– У вас легкая рука на эти самолеты. Надо отдать вам должное. А вот взять Ларри. У Ларри была тяжелая рука. Всегда у него что-нибудь ломалось. До того, как вы пришли сюда, мы вечно что-нибудь ремонтировали.

Я попытался состроить благодарную улыбку и направился в комнату для команды писать отчет. Харли и Рон еще летали. Харли давал урок, Рон возил кого-то на экскурсию на “Чероки”. Хони сидела в башне и следила за движением в небе, переговариваясь по радио. Я взобрался к ней и попросил о важном для меня одолжении.

– Вы хотите одолжить мой “Мини”? – удивилась она. – Прямо сейчас, сию минуту?

– На вечер, – кивнул я.

– Наверно, дядя согласится отвезти меня домой, – вслух размышляла она. – А утром вы сможете меня привезти?

– Конечно.

– Ладно. Вообще-то вечером она мне не понадобится. Только заправьте баки бензином, прежде чем вернуть машину.

– Обязательно. И большое вам спасибо.

– У меня слишком маленькая машина, – она откровенно вульгарно ухмылялась, – для того, чего вы хотите.

– Угу. – Мне удалось ответить такой же ухмылкой.

* * *

Колеса были, теперь надо договориться о свидании. Мужской голос тихо и вежливо ответил по телефону:

– Герцог Уэссекс? Да, это его дом. Будьте любезны, скажите, кто это говорит?

– Мэтью Шор.

– Одну минуту, сэр.

Минута растянулась на четыре, и я опустил в жадную пасть автомата недельную стоимость пива. Наконец на противоположном конце подняли трубку, и несколько запыхавшийся голос герцога сказал:

– Мэтт, дружище, что я могу для вас сделать?

– Если вы сегодня вечером не заняты, сэр, мог бы я приехать и поговорить с вами несколько минут?

– Сегодня вечером? Занят? Хм-м... Это насчет полета Мэтью?

– Нет, сэр, другой вопрос. Я не отниму у вас много времени.

– Разумеется, дружище, приезжайте, если вам хочется. Вероятно, лучше после обеда? Допустим, в девять часов?

– В девять часов я буду у вас, – подтвердил я.

Герцог жил в Ройстоне, к западу от Кембриджа. Машина Хони летела как птица, и точно в девять я остановился у местной бензоколонки, чтобы спросить, как проехать к дому герцога. По радио читали последние известия, и, пока служащий наполнял бак впереди стоявшей машины, я слушал новости, почти не воспринимая их. Но очередная новость сразу привлекла мое внимание и кольнула в сердце. “Тренер скаковых лошадей Джервис Китч и владелец Добсон Эмброуз, чья кобыла Скочбрайт в прошлом месяце победила в Оуксе, сегодня погибли в дорожной катастрофе в окрестностях Ньюмаркета. Австралийский жокей Кенни Бейст, который был в машине вместе с ними, помещен в больницу с многочисленными переломами. Как сообщают, вечером его состояние было удовлетворительным. Также погибли три конюха, когда грузовик, в котором они находились, врезался в переднюю машину”.

Машинально я спросил, как проехать к дому герцога. Получил указания и поехал, продолжая думать о бедном воинственном Эмброузе и его запуганном тренере Китче, надеясь, что Кенни не очень пострадал и сможет снова участвовать в скачках, и стараясь предугадать возможные последствия.

Затем сообщили прогноз погоды: волна теплого воздуха продолжает надвигаться на Англию.

Никакого упоминания о Руперте Тайдермене. Но полиция в этот день видела Тайдермена.

ГЛАВА13

Камердинер герцога оказался таким же приятным, как и его голос: невысокий человек лет пятидесяти, с уверенными и благожелательными, как у хозяина, манерами и глазами слегка навыкате. Дом оказался старинным дворцом, который, как гласила табличка, был открыт для посещений публики с первого марта до тридцатого ноября. Сам герцог занимал верхний, третий, этаж в юго-западном крыле.

– Герцог ждет вас, сэр. Не будете ли любезны последовать за мной?

Я последовал. Расстояние, которое мы прошли, заняло столько же времени, сколько я ждал, пока герцог возьмет трубку. И это объяснило, почему он запыхался, когда подошел к телефону. Мы поднялись на третий этаж, прошли с полмили, снова поднялись и попали на чердак. Чердаки в величественных особняках восемнадцатого столетия располагались очень далеко от парадного холла.

Лакей открыл белую двустворчатую дверь и жестом предложил мне войти.

– Мистер Шор, веша светлость.

– Входите, входите, друг мой, – искренне обрадовался герцог.

Я вошел и непроизвольно разулыбался от неожиданного восторга. В квадратной комнате с низким потолком располагалась огромная игрушечная электрическая железная дорога, разложенная на широких дощатых столах, покрытых чем-то зеленым. Депо, вокзалы, запасные пути, два городка с отходившими от них железнодорожными ветками, туннели, маневровые горки, виадуки – все, о чем только может мечтать детская фантазия. Столы размещались по кругу, а в центре, у пульта управления, стояли герцог и его племянник Мэтью. Нажатием кнопки они отправляли в разных направлениях шесть поездов.

Герцог чуть подтолкнул племянника.

– Видишь, разве мы не говорили? Ему нравится.

Юный Мэтью, быстро взглянув на меня, снова занялся кнопками, чтобы провести поезд через сложный перекресток.

– Так и должно быть, – сказал он. – У него такое лицо.

– Вы можете подползти к нам, лучше всего под этим столом, – предложил герцог и показал на сложную систему семафоров на перекрестке. Я опустился на четвереньки и прополз под указанным столом. В центре я выпрямился и, посмотрев на ряды рельсов, убегавших в разные стороны, вспомнил свою неутоленную детскую страсть к таким игрушкам. Отец был низкооплачиваемым школьным учителем и тратил деньги на книги.

Оба увлеченно показывали мне, где сходится много направлений и как провести поезда через сложный узловой пункт, чтобы не было крушений. Голоса у обоих звенели от удовольствия, глаза сияли. Они были поглощены этим.

– Конечно, все строилось постепенно, – объяснил герцог. – Началось, когда я был мальчиком, потом долгие годы я не поднимался в эту комнату, но, когда Мэтью подрос, мы продолжили строительство. Думаю, вы понимаете, как прекрасно мы проводим время.

– Мы собираемся провести запасные пути через эту стену в соседний чердак, – сказал Мэтью. – Здесь очень мало места.

– Вероятно, на следующей неделе, – кивнул герцог. – Ко дню твоего рождения.

Мэтью одарил дядю счастливой улыбкой и мастерски провел состав с пульмановскими вагонами прямо под носом у товарняка.

– Стемнело, – заметил он. – Пора зажигать свет.

– Пора, – согласился герцог.

Мэтью с торжественным видом нажал на кнопку, они оба уставились на меня. Все – пути, станции, сигнальные блоки, светофоры – неожиданно засветилось, засияли крохотные лампочки. Я зачарованно смотрел на мечту своего детства.

– Ну вот! – радостно воскликнул герцог. – Ему нравится.

– Так и должно быть, – подтвердил Мэтью.

Они играли в “железную дорогу” еще больше часа, тому что разработали график движения и хотели посмотреть, как он действует, перед тем как прикрепить его на доске объявлений на вокзале.

Герцог совсем не извиняющимся тоном извинился за то, что заставил меня ждать. Но, как он объяснил, у Мэтью сегодня первый вечер каникул, и они несколько месяцев ждали этого вечера.

Без двадцати одиннадцать последний состав зашел в депо, и Мэтью зевнул. Удовлетворенные проделанной работой, два железнодорожника заботливо укрыли все сооружения огромными чехлами, а потом мы втроем проползли под столом, на котором стояла сигнальная система.

Герцог повел нас вниз. Мы прошли, наверно, целую милю, и очутились в его жилой половине.

– Мэтью, тебе, вероятно, лучше пойти спать, – посоветовал герцог племяннику. – Увидимся утром. Точно в восемь в конюшне.

– Обязательно, – подтвердил Мэтью. – И потом на скачки. – Он вздохнул от счастья, переполнявшего его. – Лучше, чем школа.

Герцог провел меня в небольшую гостиную с белыми стенами, персидскими коврами, бесчисленными гравюрами на спортивную тему.

– Что-нибудь выпить? – предложил он, показывая на поднос. Я посмотрел на бутылки.

– Виски, пожалуйста.

Он кивнул, налил два бокала, добавил воды, один протянул мне и показал рукой на кресло.

– А теперь, дружище?..

Вдруг мне показалось ужасно трудным спросить то, ради чего я приехал, и объяснить то, что я собирался объяснить. Он такой насквозь честный, неспособный на двойную игру. Может ли он вообще понять мошеннические планы?

– Я говорил с Энни Вилларс о Рудиментсе, – начал я.

Он слегка нахмурился.

– Энни сердится за то, что я позволил ее другу, Руперту Тайдермену, давать мне советы... Мне неприятно огорчать Энни, но я обещал... Правда, сейчас она все великолепно устроила. Насколько я знаю, ее друг оказался таким необычным, я имею в виду бомбу. Вероятно, он больше не захочет давать мне советы относительно Рудиментса.

– Не познакомил ли он вас, сэр, с каким-нибудь своим другом?

– Вы говорите об Эрике Голденберге? Да, он познакомил меня с ним. Правда, не могу сказать, чтобы мистер Голденберг мне понравился. Понимаете, я не поверил ему. И Мэтью он тоже не понравился.

– Не говорил ли Голденберг с вами о страховании?

– Страховании? – повторил он. – Нет, не помню, чтобы он что-то такое говорил.

Я нахмурился. Страхование должно тут быть. Обязательно.

– О страховании говорил другой его друг, – продолжал герцог. – Он все и устроил.

– Какой другой друг? – вытаращил я глаза.

– Чарльз Карти-Тодд.

– Кто? – недоуменно переспросил я.

– Чарльз Карти-Тодд, – терпеливо повторил герцог. – Он знакомый Руперта Тайдермена. Тайдермен представил его мне. По-моему, на скачках в Ньюмаркете. Но совершенно определенно, что именно Чарльз предложил создать страховой фонд. Я тотчас понял, что это прекрасный проект. Убедительный. Чрезвычайно нужный. Полезный очень многим людям.

– Фонд защиты от несчастных случаев на скачках, – сказал я, – которому вы покровительствуете.

– Правильно. – Он довольно улыбнулся. – Очень многие благодарили меня за то, что я позволил фонду воспользоваться моим именем. Прекрасное предприятие.

– Не могли бы вы рассказать мне более подробно о том, как это было устроено?

– Дружище, вы интересуетесь страхованием? Я могу вам дать рекомендацию в компанию Ллойда, но…

Я улыбнулся. Чтобы стать клиентом компании Ллойда, надо относиться к ставке в сто тысяч фунтов как к разменной монете. Герцог с его тихим благожелательным характером был действительно очень богатым человеком.

– Нет, сэр. Меня интересует только Фонд защиты от несчастных случаев на скачках. Как он организован и как управляется?

– Дружище, этим занимается Чарльз. Понимаете, я не очень-то вникаю в такие вещи. В формальную сторону дела. Вы видите, я предпочитаю лошадей.

– Да, сэр, понимаю. Не могли бы вы рассказать о мистере Карти-Тодде, как он выглядит, что делает и тому подобное.

– Он примерно вашего роста, но гораздо плотнее, я бы даже сказал, толще, у него темные волосы, очки. И по-моему, у него усы... да, правильно, усы.

Я даже вздрогнул, настолько описание совпадало с впечатлением Нэнси от спутника майора Тайдермена. У десятков мужчин темные волосы, усы, очки...

– Видите ли, сэр, мне хотелось бы услышать, что он за человек.

– Дружище, он благонадежен. Вполне благонадежен. Отличный парень. Специалист в страховом деле. Проработал годы в крупной фирме в Сити.

– А что вообще известно о нем?

– Учился в Рагби, потом прямо в контору. Разумеется, из хорошей семьи.

– Вы встречались с его семьей?

Герцога очень удивил мой вопрос.

– Нет, вообще-то нет. У нас с Чарльзом чисто деловые отношения. Его семья, по-моему, из Харфордшира, у него в офисе есть фотографии... поля, лошади, собаки, жена, дети, ну и все такое. А почему вы спросили?

Я заколебался.

– Он пришел к вам с готовым проектом Фонда защиты от несчастных случаев?

– Нет, нет, дружище. – Герцог покачал красивой головой. – План родился в беседе. Мы говорили, как печально для семьи того тренера, который утонул, поехав отдохнуть, остаться без кормильца. Как жаль, что нет такой организации, которая выплачивала бы компенсацию пострадавшим на скачках, а не только жокеям. Потом, разумеется, когда мы подошли к обсуждению конкретных вопросов, то включили в наш проект и зрителей. Чарльз объяснил, что, чем больше взносов соберем, тем большую компенсацию сможем платить.

– Понимаю.

– Мы уже сделали очень много хорошего. – Лицо герцога осветилось счастливой улыбкой. – Чарльз рассказывал, что мы уже выплатили троим пострадавшим на скачках крупную страховую премию за увечья, и они так довольны, что уговаривают всех присоединиться к нашему фонду.

– Я встречал одного из них, – заметил я. – Он сломал на ступеньках лодыжку и получил тысячу фунтов.

Герцог просиял.

– Ну вот видите!

– Когда фактически начал действовать фонд?

– О, дайте мне вспомнить. В мае. Да, по-моему, в конце мая. Месяца два назад. После того как мы договорились, несколько недель ушло на то, чтобы все организовать.

– Организовывал Чарльз?

– Конечно, друг мой.

– Вы консультировались с кем-нибудь из ваших друзей у Ллойда?

– В этом не было необходимости. Чарльз сам прекрасный специалист. Он принес все бумаги, я только подписал их.

– Но вы хотя бы прочли их?

– О да! – успокаивающе проговорил он и улыбнулся, как ребенок. – Конечно, я в них не много понял.

– И вы из своих средств гарантировали существование фонда?

Я где-то читал, что после банкротства компаний, страховавших автомобилистов, когда многолетние взносы частных лиц вылетели в трубу, разрешение на открытие частной страховой фирмы дается только после предъявления капитала в пятьдесят тысяч фунтов стерлингов.

– Да, именно так.

– Пятьдесят тысяч фунтов?

– Мы подумали, что лучше положить сто тысяч. Это дает нашему фонду большую устойчивость, больше веса. Вы не согласны?

– Так сказал Чарльз?

– Он специалист.

– Да, вижу.

– Но, разумеется, эти деньги никогда и не понадобится отдавать. Они только гарантируют честность фонда и полное соответствие закону. Компенсации, зарплату Чарльзу и другие расходы мы будем покрывать за счет взносов. Чарльз все просчитал. Я сказал ему с самого начала, что одалживаю фонду свое имя и не хочу за это никакой прибыли. Я действительно не нуждаюсь и не жду никаких выплат за свое участие. Кроме того, я решил сделать взнос, добавить свою долю в выплату компенсаций. Чарльз считает, что это очень разумный шаг. Ведь единственная наша цель – делать добро.

– Вы исключительно добрый, заботливый и щедрый человек, – сказал я.

Мои слова заставили его почувствовать себя неловко.

– Дружище...

– Вы слышали сегодняшние последние известия? Думаю, вдовы в Ньюмаркете будут молиться на вас.

– Какие известия?

Я рассказал ему о дорожной катастрофе, в которой погибли Эмброуз, Китч и три конюха. Герцог пришел в ужас.

– О! Бедные, бедные парни. Можно только надеяться, что вы правы, и они уже вступили в наш фонд.

– Хватит ли тех взносов, которые вы уже сделали, чтобы выплатить компенсации сразу трем-пяти пострадавшим?

– Надеюсь, хватит. – Мой вопрос герцога не встревожил. – Чарльз все предусмотрел. Но даже если не хватит, я добавлю разницу. Никто не пострадает. Ведь в этом и заключаются гарантии, которые я дал. Понимаете?

– Да, сэр.

– Китч и Эмброуз, – вздохнул он. – Бедные парни.

– И Кенни Бейст в больнице с тяжелыми повреждениями.

– Ох, Боже мой. – Герцог был искренне огорчен. Он действительно страдал из-за этих едва знакомых людей.

– Я знаю, что Кенни Бейст застрахован в вашем фонде. По крайней мере, он так мне говорил. И думаю, после того, как вы выплатите компенсацию Кенни Бейсту, на вас потоком хлынут желающие вступить в фонд.

– Надеюсь, вы правы. Кажется, вы тоже разбираетесь в таких делах, как и Чарльз.

– Рассказывал ли вам Чарльз, как он собирается буквально в считанные недели создать фонду популярность?

– Дружище, я не совсем понимаю вас.

– Что случилось с фондом, – небрежно спросил я, – после того, как в самолете, где летел Колин Росс, взорвалась бомба?

– Вы знаете, – с энтузиазмом подхватил герцог, – многие подходили ко мне и рассказывали, что они решили присоединиться к нашему фонду. Этот случай заставил их задуматься, говорили они. Я спросил Чарльза, в самом ли деле у нас прибавилось новых членов, и он подтвердил, что человек десять сделали вступительные взносы. Согласитесь, друг мой, хотя от бомбы никто не пострадал, она принесла нашему фонду много пользы. Чарльз очень удивился, но потом тоже признал, что нам бомба действительно помогла.

Чарльз познакомился с герцогом через Руперта Тайдермена. Руперт Тайдермен подложил бомбу. Если можно в чем-то быть абсолютно уверенным, так только в том, что кому-кому, но не Чарльзу следовало удивляться успеху авантюры с бомбой. Именно он все заранее рассчитал. И рассчитал правильно.

– Чарльз распространил листовку, убеждавшую любителей скачек застраховаться против бомб на пути домой, – напомнил я.

– Знаю, – улыбнулся герцог. – И, по-моему, она очень эффективно подействовала. Понимаете, мы подумали, ведь взрыв никому не принес вреда. Почему бы нам не воспользоваться такой случайностью?

– Во взорванном самолете летел Колин Росс, поэтому эпизод с бомбой без конца показывали по телевидению, описывали в газетах... Таким образом, бомба поддержала ваш фонд лучше, чем что-либо еще.

– Я не совсем понимаю вас.

– Не обращайте внимания, сэр. Я просто думал вслух.

– Распространенная привычка. Знаете, я сам часто думаю вслух.

“Вторая уловка Карти-Тодда и Тайдермена, – подумал я уже не вслух, – не принесла такого же успеха, как первая, хотя ее тоже газеты, радио, телевидение обсосали со всех сторон”. На мой взгляд, слишком очевидное преследование одного человека могло не вызвать страха за себя у других. Тайдермен и Карти-Тодд на этот раз не совсем точно рассчитали, хотя...

– Это был очень интересный разговор, – сказал герцог. – Но, дружище, время идет. О чем вы хотели со мной поговорить?

– Э-э... – Я откашлялся. – Понимаете, сэр, мне очень хотелось бы встретиться с мистером Карти-Тоддом. Он представляется мне изобретательным и предприимчивым человеком.

Герцог тепло кивнул.

– Не могли бы вы сказать, где я могу найти его?

– Сегодня вечером? – озадаченно спросил герцог.

– Да нет, сэр. Можно и завтра.

– Думаю, вы найдете его в нашем офисе. Он обязательно должен быть там, он знает, что я собираюсь туда заехать. Ведь в Варвике завтра скачки.

– Офис фонда... в Варвике?

– Конечно.

– Какой я недогадливый. Я не знал.

– А-а, так вы еще не присоединились к фонду, – засмеялся герцог.

– Я это сделаю завтра, когда приеду в офис. Я тоже буду завтра на скачках.

– Прекрасно, – воскликнул герцог, – прекрасно! Наш офис всего в сотне ярдов от ипподрома. – Он сунул два пальца во внутренний карман и достал визитную карточку. – Это вам, друг мой. Адрес. Если вы приедете за час до первого заезда, я буду там. И вы встретитесь с Чарльзом. Уверен, он вам понравится.

– Заранее предвижу, что понравится, – согласился я, допил виски и встал. – Так любезно с вашей стороны позволить мне приехать... И, по-моему, железная дорога просто великолепна...

Герцог просиял и пошел провожать меня вниз до парадного входа, по дороге рассказывая о Мэтью и о планах на каникулы, которые они вместе придумали. Герцог спросил, смогу ли я устроить полет с Мэтью в четверг. В четверг день его рождения. Мальчику исполнится одиннадцать лет.

– Обязательно в четверг, – подтвердил я. – Если днем будут заказы на самолет, мы полетаем с ним вечером.

– Вы так добры, друг мой.

Я посмотрел на это бесхитростное, благородное, простодушное лицо и понял, что если Карти-Тодд смоется со всеми деньгами фонда, в чем я был абсолютно уверен, то, как человек чести, герцог Уэссекс до пенни все компенсации выплатит из собственного кармана. По всей вероятности, это не разорит его, но дело в другом. Он будет страшно ошеломлен, огорчен и подавлен, что оказался втянутым в мошенничество. И мне представлялось особенно мерзким, что кто-то может воспользоваться его ранимой добротой и благожелательностью.

Авантюра Чарльза Карти-Тодда напоминала мне поступок человека, отнявшего конфету у умственно отсталого ребенка, а потом представившего дело так, будто эту конфету ребенок украл.

– Будьте осторожны, сэр, – невольно вырвалось у меня.

– Дружище... Постараюсь.

Я спустился по ступенькам парадного входа и направился к ждавшей меня на улице машине Хони. Потом оглянулся и увидел его в желтом свете фонаря. Он ласково махал рукой, медленно закрывая дверь, и по его недоумевающему выражению я догадался, что он так и не понял, зачем я приезжал.

* * *

До своего вагончика я добрался только во втором часу. Усталый, голодный, несчастный... Мысли о Нэнси ни на секунду не оставляли меня. Уснуть мне так и не удалось. В три часа я встал, умыл воспаленные глаза, снова лег, через минут пять встал и пошел гулять по летному полю. Ночь была холодной и звездной, ветер забрался под рубашку, и по коже побежали мурашки. Но голова по-прежнему болела, и глаза горели.

В восемь утра я поехал за Хони, на ближайшей автозаправке наполнив ее бак обещанным бензином. На этом деле она выиграет галлона два. По моей прикидке, это было справедливо.

Но ради новости, которой она встретила меня, можно было налить и десять галлонов.

– Колин Росс просил вас позвонить ему. Он звонил часа через полтора после того, как вы укатили.

– Он сказал... зачем?

– Он просил написать вам записку, но, по правде говоря, я забыла. До девяти я сидела на башне, а потом дядя торопился домой, я пошла с ним и забыла зайти к вам с запиской. Хотя, в общем-то, какая разница?.. Позвоните утром.

– О чем записка?

– Он просил передать вам, что его сестра не встречалась с человеком по имени Чантер и где-то не была. Я не поняла где... пролетали два самолета... Додумайтесь сами, где она не была. Он, кажется, очень хотел, чтобы я оставила вам записку вчера, но я, как уже говорила, забыла. Простите, не сердитесь и все такое. Это что-то важное?

Я глубоко вдохнул, а потом медленно выпустил воздух. Вспомнив о прошедшей ночи, я бы с удовольствием придушил ее.

– Спасибо, что сказали, – вместо этого вежливо проговорил я.

Она окинула меня острым взглядом.

– У вас осоловелый вид. Всю ночь любовью занимались? Судя по виду, вы и летать не сможете.

– Редко чувствовал себя лучше, – возразил я, и была правда, – А любовью... нет, не занимался.

– Поберегите себя для меня.

– Не ставьте на эту карту.

– Паршивец!

Я позвонил Колину по телефону в холле, и трубку взяла Мидж. Облегчение в ее голосе было таким же ликующим, как и в моем.

– Мэтт!.. – Я услышал, как Мидж всхлипнула, и понял, что она сдерживается, чтобы не заплакать. – Ох, Мэтт... Я так рада, что вы позвонили. Она не поехала к Чантеру. Не поехала. Понимаете? Ох, Боже мой... Подождите минутку. – Мидж высморкалась, помолчала, и потом уже голос звучал почти спокойно. – Нэнси позвонила вчера вечером, и мы долго разговаривали. Она очень огорчилась, что так напугала и расстроила нас. Она объяснила, что уехала потому, что очень разозлилась на себя за свои глупые мечты о вас. И за унижение, которое испытала, когда тот тип дал ей вырезку. Но Нэнси считает, что это ее собственная ошибка, вы ее ни в чем не обманывали, она сама себя обманывала. Она позвонила, чтобы сказать нам, что она не из-за вас уехала, а потому, что выказала себя такой круглой дурой... Она сердится на себя, что выставила себя такой дурой... Потом Нэнси сказала, что, когда ее поезд подходил к Ливерпулю, она уже успокоилась и просто чувствовала себя несчастной. А когда квартирная хозяйка Чантера объяснила, что он уехал, ведь все равно забастовка, то у нее как гора с плеч спала... Хозяйки еще добавила, что, по ее мнению, он уехал куда-то в Манчестер, рисовать промышленные трубы... И Нэнси решила, что не Чантер ей нужен... и не знала, что делать, потому что в голове просто каша... И тут возле художественного училища она встретила девушку, с которой мы вместе учились в Лондоне. Эта девушка собиралась провести каникулы в окрестностях Стрэтфорда, жить в палатке... Ну вот Нэнси и решила, что поедет с ней. Она подумала: несколько дней покоя, кругом красивая природа, можно порисовать... В общем, она придет в себя. Она позвонила и попросила женщину, которая у нас убирает, все передать нам. Нэнси клянется, что сказала ей, будто едет с Джил, а не с Чантером, но мы, к сожалению, об этом так и не узнали... – Мидж замолчала и, не услышав тотчас моего ответа, встревоженно спросила: – Мэтт, вы слушаете?

– Да.

– Вы что-то затихли.

– Я думаю о последних четырех днях.

Четыре отчаянных, ужасных дня. Четыре бесконечные изматывающие ночи. И все зря. Она вообще не видела Чантера. Если она страдала из-за того, что вообразила обо мне, то и я страдал, представляя, что происходит с ней. Так что, по-моему, мы квиты.

– Колин наорал на нее, что лучше бы она сама спросила у вас, чем делать дурацкие выводы, – продолжала Мидж.

– Она не делала выводы, ей их навязали.

– Да, теперь она понимает. Она очень расстроена. Говорит, что не представляет, как посмотрит вам в лицо в Варвике... устроив такое...

– Вообще-то я не собираюсь убивать ее.

– Я буду защищать, – засмеялась Мидж. – Мы с Колином поедем вместе на скачки и там увидимся.

– Замечательно.

– Колин сейчас на тренировке лошадей. Мы поедем сразу, как он вернется и что-нибудь съест.

– Скажите ему, чтобы осторожно вел машину. Пусть помнит об Эмброузе.

– Да... Какой ужасный случай.

– Вы слышали, как это произошло?

– По-видимому, Эмброуз хотел обойти медленный грузовик, а по встречной полосе шел другой... Эмброуз в него врезался. Грузовик перевернулся и придавил машину, в которой ехали три конюха. Об этом очень подробно написано в сегодняшней “Спортинг лайф”.

– Обязательно посмотрю... Мидж, поблагодарите Колина за его звонок вчера вечером.

– Хорошо. Он не хотел, чтобы вы тревожились лишнюю ночь. Колин считает, что вы так же беспокоились о Нэнси, как и мы.

– Почти, – согласился я. – Увидимся в Варвике.

Глава 14

Хони передала мне заказ на полет семьи Уайтнайт. Мистер и миссис Уайтнайт и две их дочери направлялись в Лидд, где девочки должны были встретиться с друзьями и отплыть во Францию, чтобы там провести каникулы. Помахав дочерям платочком, Уайтнайты собирались успеть на первый заезд в Варвик, чтобы посмотреть, как пробежит их лошадь. Поскольку возле ипподрома не было посадочной полосы, мы летели в Ковентри, а оттуда им предстояло добираться на такси.

Как и договаривались, я забрал их в Букингеме и направил нос “Чероки” на Кент. Дочери Уайтнайтов, девочки четырнадцати и шестнадцати лет, почему-то злились на весь мир, ни с чем не соглашались, сидели с мрачным видом и просто источали враждебность. Их мать обращалась со мной со снисходительной вежливостью, а с семьей управлялась по-хозяйски властно. Сам мистер Уайтнайт представлял собой типичного угнетенного кормильца семьи, грубого и невнимательного. Он по привычке сел сзади.

В Лидде я отнес чемоданы дочерей, не услышав ни слова благодарности, и вернулся к самолету ждать, пока они попрощаются. Мистер Уайтнайт любезно оставил на сиденье “Спортинг лайф”. На первой же странице я увидел фотографии дорожной аварии Эмброуза. Обычный искореженный металл, сдвинутый к обочине дороги, плачевное последствие нетерпения.

Я перевернул страницу, чтобы посмотреть, в скольких заездах занят Колин. Он работал с пятью лошадьми, и в большинстве заездов считался фаворитом.

Рядом с программой скачек в Варвике крупными буквами напечатали рекламное объявление.

КОЛИН РОСС ЗАСТРАХОВАЛСЯ У НАС. А ВЫ?

Под ним уже мелкими буквами шло продолжение:

Вы можете не оказаться такими счастливчиками, чтобы дважды избежать верной смерти. Не рискуйте! Вырежьте и заполните напечатанную ниже форму и пошлите ее вместе с пятью фунтами по адресу: Фонд защиты от несчастных случаев на скачках, Эвон-стрит, Варвик. Ваша страховка будет действовать с момента отправки.

Опустив газету, я посмотрел вдаль и втянул воздух сквозь зубы.

Майор Тайдермен сказал Энни Вилларс, что он и его партнер начинают такой бизнес, который сделает их богатыми. Она решила, что бизнес заключается в махинациях со ставками на Рудиментса. Но она ошиблась. Просто майор Тайдермен по своей натуре не мог устоять перед побочным мошенничеством, хотя уже участвовал в крупном жульническом предприятии.

Майор Тайдермен упросил Энни Вилларс представить его герцогу для того, чтобы потом самому познакомить герцога с Карти-Тоддом. Голденберг в этом деле случайная фигура, нужная лишь для того, чтобы манипулировать со ставками на лошадей. Мозговой центр и подстрекатель Карти-Тодд. Все остальные – Тайдермен, герцог, Колин, Энни, я – лишь пешки в задуманной им шахматной партии. Он использует нас, словно фигуры, чтобы выиграть ее.

Обчистить всех и смыться – вот как, должно быть, он решил играть. Он не стал дожидаться, пока фонд будет медленно, естественным путем разрастаться. Для рекламы он взорвал самолет и воспользовался известностью Колина Росса. В любом случае, он задержится до того момента, пока выплаты не начнут нарастать. И, если жертвы дорожной катастрофы в Ньюмаркете были застрахованы, Карти-Тодд удерет с деньгами прямо на днях. Он может задержаться только для того, чтобы получить взносы новых вкладчиков, которые после такого ужасного случая надумают срочно застраховаться. Он моментально переведет деньги в швейцарский банк, а сам купит билет в очередное местечко, где легко охотиться на простаков.

Я не знал, как остановить его. У меня не будет доказательств, что он собирается мошенничать, пока он этого не сделает. Я не могу представить никаких улик, кроме убежденности в своей правоте. Никто не станет применять суровые меры, если все основано только на догадках. Вероятно, я мог бы позвонить в следственную комиссию... но со следственной комиссией едва ли удастся найти общий язык. Высокий следователь, наверно, выслушал бы меня. Ведь он все-таки просил меня сообщать ему мои предположения. Может быть, отдел воздушного движения поддерживает тесную связь с отделом страхования. А может быть, и нет.

Я вздохнул, взял газету мистера. Уайтнайта и стал разглядывать фотографии катастрофы на первой странице. Внизу, в левом углу под колонкой, описывающей несчастный случай, мне бросилась в глаза маленькая заметка.

Я читал бесстрастные строки официального сообщения, и сначала смутная, а потом жгучая тревога охватила меня.

Мужчина, как считают, майор Руперт Тайдермен, найден вчера утром на перегоне между Суиндоном и Бристолем, возле путей железной дороги, ведущей из Лондона в Южный Уэллс. Вначале предполагалось, что он умер, упав с поезда, но позднее было установлено, что смерть наступила в результате ножевого ранения. Майора Тайдермена разыскивала полиция, чтобы взять показания. Ведется расследование.

Чета Уайтнайтов вернулась как раз в тот момент, когда я принял решение и сказал им, что должен позвонить. Они недовольно заявили, что нет времени.

– Нужно узнать прогноз погоды, – соврал я. Они посмотрели на покрытое легкой дымкой, бледное от жары небо, а потом, с заслуженной укоризной, на меня. Но я все равно помчался к автомату.

Вежливый камердинер герцога поднял трубку.

– К сожалению, нет, мистер Шор. Его светлость полчаса назад уехал в Варвик. – Юный Мэтью с ним?

– Да, сэр.

– Не знаете, он собирался заехать в офис фонда до скачек?

– Полагаю, да, сэр.

Я положил трубку. Страх и тревога нарастали. Смерть Руперта Тайдермена перевела игру в другую лигу. Раньше подвергались риску люди в самолетах: бессердечность ограничивалась незнакомыми персонажами. Но во всех случаях чувствовалось намерение не убивать. Но сейчас, если Карти-Тодд решил не оставлять следов… Если он убрал Тайдермена, раскрывшего себя, проболтавшись о сознательной порче радио в самолете Нэнси... Если Карти-Тодд, чтобы помешать Тайдермену дать показания, не остановился перед убийством... тогда не сметет ли он с пути и простодушного, честного, правдивого герцога?..

“Нет, – холодно подумал я. – Не сможет”.

Но я совсем не был в этом уверен.

* * *

У четы Уайтнайтов не было повода жаловаться на скорость, с какой я домчал их в Ковентри, но они довольно ухмыльнулись, лишь когда я предложил им свою долю в оплате такси, доставившего нас на ипподром. Расставшись с ними у главных ворот, я заспешил назад в центр города. Как герцог и говорил, офис фонда располагался совсем недалеко, меньше чем в четверти мили.

Офис занимал первый этаж скромного, но ухоженного дома, выходившего окнами прямо на тротуар. Парадная дверь была широко открыта, и над ней висел огромный плакат:

ФОНД ЗАЩИТЫ ОТ НЕСЧАСТНЫХ

СЛУЧАЕВ НА СКАЧКАХ.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

Я вошел. Одна дверь вела в комнату секретаря и в туалет. На другой висел молоток в форме лошадиной головы. Я пару раз стукнул, и дверь резко распахнулась.

– Привет, – обрадовался Мэтью. – Дядя как раз только что сказал, что, наверно, вы нас не застанете. Мы уже собираемся на скачки.

– Заходите, дружище, – раздался голос герцога из глубины комнаты.

Я переступил порог. Первое впечатление – шикарный офис. Во весь пол – ковер цвета сливы, но на вид дешевый. Два громоздких стула с пластмассовыми сиденьями. Пара металлических шкафчиков для карточек. Современный письменный стол из дешевого дерева, но под дуб. Атмосферу солидного, серьезного, давно начатого бизнеса и роскоши создавали хорошие пропорции комнаты с множеством окон, лепной потолок прошлого века, красивая мраморная каминная полка и потемневшие, писанные маслом картины в золоченых рамах. Офис явно был выбран с целью убедить, заверить и очаровать. Но ведь клиенты страховых компаний редко посещают их офисы. Следовательно, задача была убедить, заверить и очаровать только герцога.

Герцог представил меня человеку, который сначала сидел за столом, а потом встал.

– Чарльз Карти-Тодд... Мэтью Шор.

Я пожал его руку. Он видел меня раньше, так же, как и я видел его. Но мы оба не показали виду, что уже встречались. Я надеялся, что он не заметил мгновенно охватившего меня напряжения, возникшего в ответ на то, что испытывал он. И напряжение, которое я ощущал, никак не хотело уходить.

Карти-Тодд точно соответствовал описанию герцога. Человек с располагающей внешностью, хорошим голосом, кончивший престижную школу. Именно таким ему и следовало быть, чтобы уловить герцога в свои сети. И на столе, конечно, стояли фотографии в серебряных рамках, о которых говорил герцог.

У него были темные волосы с благородной сединой на висках, маленькие густые усы, розовато-желтая загорелая кожа и серовато-голубые глаза, подчеркнутые массивными очками в черной оправе.

Герцог удобно расположился в кресле у окна, и вокруг его великолепной головы сиял солнечный нимб. Он закинул ногу на ногу и курил сигару. Весь его вид говорил о том, как он доволен и как прекрасно себя чувствует. Он с гордостью любовался офисом фонда, который создал с такими благородными целями. Ради его спокойствия мне искренне хотелось, чтобы он никогда не очнулся от этого розового сна.

Когда я вошел, Чарльз Карти-Тодд, достав из круглой, полупустой, красной с золотом жестянки апельсиновую корочку в шоколаде, угощал юного Мэтью. Теперь он сел и снова предложил Мэтью шоколад. Мэтью взял конфету, поблагодарил и съел ее. Но мальчик все время с настороженной сдержанностью следил за каждым движением Карти-Тодда. Как и герцог, я верил инстинкту Мэтью: он предусмотрительно включил желтый свет, если не красный. Я надеялся, что ради нас всех у него хватит хороших манер, чтобы не высовываться.

– Чарльз, дайте Мэтту форму для вступления в фонд, ведь он специально для этого пришел, – довольным тоном попросил герцог.

Карти-Тодд послушно поднялся, подошел к шкафу с картотекой, открыл верхний ящик и вытащил два листа бумаги. Один оказался формой, а другой – страховым сертификатом, украшенным причудливыми виньетками. Я заполнил очень простую форму, а Карти-Тодд вписал в сертификат мою фамилию и номер. Потом я вручил ему пять фунтов, в результате чего остался на кукурузных хлопьях до получки. Но дело было сделано.

– Теперь будьте осторожны, Мэтт, – пошутил герцог, а я улыбнулся и пообещал не рисковать.

– Боже милостивый! – Герцог посмотрел на часы и встал. – Теперь мы все вместе пойдем на скачки. Пора. И никаких извинений, Чарльз, больше не принимаю. Я настаиваю, чтобы вы позавтракали со мной. – Герцог повернулся ко мне и объяснил: – Чарльз очень редко бывает на скачках. Можете представить? Ему это не интересно! Но, поскольку ипподром совсем рядом...

Мне было понятно отвращение Карти-Тодда к конному спорту. Он предпочитал быть человеком-невидимкой, неузнанным, анонимным, каким и оставался до сих пор. Он был вынужден очень осторожно выбирать дни, когда он может пойти на скачки. По-моему, он никогда не появлялся на трибунах или в баре, не узнав заранее, что герцога там нет.

Мы все вместе направились к ипподрому, впереди герцог с Карти-Тоддом, сзади юный Мэтью и я. Мальчик чуть замедлил шаг и тихо спросил:

– Мэтт, вы заметили нечто странное в мистере Карти-Тодде?

Я взглянул на Мэтью. Лицо полуозабоченное, полунедоумевающее. Он ждал, что я успокою его.

– Что ты имеешь в виду под словом “странное”?

– Я раньше ни у кого не видел таких глаз.

Дети невероятно наблюдательны. Мэтью инстинктивно заметил то, что я, зная, пытался разглядеть.

– Но я не стал бы говорить ему об этом, – задумчиво протянул я. – Ему может не понравиться.

– По-моему, не понравится. – Он помолчал. – Мне тоже не слишком нравятся такие, как он.

– Понимаю.

– А вам?

– И мне не нравятся.

– Я так и подумал. – Он удовлетворенно кивнул. – Не понимаю, почему дядя так увлекся им. – Мэтью помолчал, потом бесстрастно добавил: – Дядя совсем не разбирается в людях. Он думает, все такие же симпатичные, как он. А это не так.

– Ты скоро сможешь стать его опекуном...

Он засмеялся.

– Я хорошо знаком с опекунами. У меня их хватает. Этого нельзя, того нельзя. Мама говорит, что других слов они не знают.

– Дядя тоже твой опекун?

– Нет, он не опекун, потому что мама говорит, что у него совсем нет здравого смысла, чтобы контролировать такое состояние, и что в один прекрасный день он вложит все деньги в мыльные пузыри. Я спросит дядю, в какие мыльные пузыри он собирается вложить деньги, но он только засмеялся. Он сказал, что у него есть биржевой маклер, который за всем следит, а дядя только становится богаче. А когда ему нужны деньги, он говорит своему маклеру, тот продает акции и присылает дяде деньги. Все просто. Мама зря беспокоится. Дядя ни в какую беду с деньгами не попадет, потому что знает, что ничего о них не знает, понимаете, что я имею в виду?

– Мне не хотелось бы, чтобы он слишком много отдал мистеру Карти-Тодду, – заметил я.

Мэтью бросил на меня мгновенный понимающий взгляд.

– Я тоже это почувствовал... Как вы считаете, правильно, если я постараюсь немного поостеречь дядю?

– По-моему, вреда от этого не будет.

– Я должен это сделать, – твердо сказал мальчик. – Но дядя фантастически привязался к нему. – Мэтью задумался и вдруг улыбнулся. – Но должен признать, апельсиновая корочка в шоколаде была ужасно вкусной.

* * *

Энни Вилларс была расстроена из-за Кенни Бейста.

– Утром я выбрала момент и навестила Кенни. У него сломаны обе ноги и стеклом порезано лицо. Он не сможет в этом сезоне участвовать в скачках. К счастью, он застраховался в Фонде защиты от несчастных случаев. Кенни сказал, что послал им десять фунтов, поэтому надеется получить две тысячи. Этот фонд – замечательная идея.

– Вы уже вступили?

– Конечно. После бомбы. Тогда я, разумеется, не знала, что это дело рук Руперта. Но все же лучше сделать сразу, как решил, чем откладывать на потом, не так ли?

– Не знаете, Китч и конюхи тоже застраховались?

Энни кивнула.

– Это были конюхи Китча. Он посоветовал им всем застраховаться. Даже предложил, что будет сам посылать по частям взносы из их зарплаты. В Ньюмаркете только и говорят, как им повезло. Все конюхи в округе, кто еще не вступил в фонд, в ближайшие дни пошлют свои пять фунтов.

– Вы читали о Руперте Тайдермене в “Спортинг лайф”? – нерешительно спросил я.

Лицо у нее сморщилось, словно от боли. Впервые с тех пор, как я ее знал, мягкая линия губ была естественной, не намеренной.

– Бедный Руперт... Какой конец... быть убитым!

– Нет никакого сомнения?

Энни покачала головой.

– Я звонила в местную газету в Кембле. Возле этого города его нашли. В газете рассказали, что он лежал под насыпью у моста, проходящего над железной дорогой. В Кембле считают, что его выбросили ночью из машины. Там не признают версии, будто он упал с поезда. – Она снова растерянно покачала головой. – Его ударили ножом под левую лопатку, и он умер за много часов до того, как его нашли.

* * *

Мне долго не удавалось поговорить с герцогом без Карти-Тодда, но наконец я улучил момент.

– Я оставил бумажник в офисе фонда, – пожаловался я ему. – Наверно, забыл на столе, когда платил взнос... Как вы думаете, сэр, возможно, чтобы вы дали мне ключ, если у вас есть, а я быстро сбегаю и заберу бумажник?

– Дружище, конечно. – Герцог достал маленькую связку ключей и выбрал один, совсем новый и ярко блестевший. – Вот, возьмите.

– Сэр, вы так добры. Я очень скоро вернусь. – Я сделал шаг к воротам ипподрома, но потом обернулся и с улыбкой пошутил: – А что было бы, сэр, если бы вы погибли в автомобильной катастрофе? Что случилось бы с фондом?

Он добродушно улыбнулся, будто похлопал меня по плечу, успокаивая.

– Дружище, все предусмотрено. Я подписал бумаги, в которых все оговорено. Деньги фонда гарантированы специально выделенной долей моего состояния.

– Чарльз видел эти бумаги?

– Естественно. Само собой разумеется. Знаете, он хорошо разбирается в таких делах.

* * *

Я уже подходил к главным воротам, когда бодрый голос окликнул меня.

Я обернулся. Ко мне спешил Колин с седлом под мышкой. Он проиграл первый заезд.

– В моем распоряжении одна секунда, – выпалил он. – Надо переодеться к следующему заезду. Ты уходишь? Ты видел Нэнси?

– Нет. Я искал ее. Я подумал… вероятно...

– Она здесь. Там, на балконе. С Мидж.

Я проследил за его взглядом, и правда, наверху, касаясь друг друга головами, они весело болтали. Нэнси и Мидж. Две половинки одного целого.

– Знаешь, которая из них Нэнси? – спросил Колин.

– Та, что слева, – без колебания ответил я.

– Большинство не могут их различить.

Колин заметил выражение моего лица и с досадой воскликнул:

– Если у тебя к ней такое чувство, то какого черта ты не говоришь об этом, чтобы она знала! Она думает, что теперь все конечно... из-за ее выходки... и страшно несчастная, хотя и скрывает...

– Ей придется жить на жалкие гроши.

– Ну и что? Какое это имеет значение? Ты переедешь к нам. Мы все этого хотим. Мидж хочет, чтобы ты жил с нами... Теперь, а не когда-то там, когда ты решишь, что можешь себе это позволить. У нас времени – только это лето. А после может почти ничего не остаться. – Он поддернул седло и посмотрел в сторону весовой. – Мне надо идти. Поговорим позже. Я побежал за тобой, потому что у тебя был такой вид, будто ты уходишь.

– Я скоро вернусь. – Я решил проводить Колина до весовой. – Колин... я должен кому-нибудь рассказать, потому что никогда не знаешь...

Он озадаченно взглянул на меня. В трех коротких предложениях я объяснил ему, почему фонд превратился в мошенническое предприятие, как его имя и бомба были использованы, чтобы раздуть бизнес, и какую аферу задумал Карти-Тодд.

– Господи! – Колин замер на месте. – Фонд – такая замечательная идея. Черт подери, ну и позор!

* * *

Субботний полдень. Следователи из комиссии разъехались к женам, детям и траве на лужайках. Я положил трубку и подумал о полиции. Полиция, конечно, была на месте. На ипподроме. Готовая ко всему. Но захотят ли они помочь мне? Едва ли. Преступление еще не совершено, и они не сдвинутся с места и на дюйм.

В лучшем случае, если они поверят мне, то приедут к дому Карти-Тодда, чтобы взять его показания.

Но уже не будет ни Карти-Тодда, ни документов, ни фонда. А возможно, и герцога...

Сколько раз я убеждал себя держаться подальше от неприятностей.

Я никогда не прислушивался к собственным советам.

* * *

В офисе Карти-Тодда стояла абсолютная тишина. Даже часы не тикали. Но мне казалось, что атмосфера здесь зловещая и гнетущая. Карти-Тодд, с уверенностью можно сказать, на скачках, и в моем распоряжении по меньшей мере час – умом я это прекрасно понимал. Но нервы оставались натянутыми, как струна.

Я поймал себя на том, что на цыпочках подхожу к столу. Нелепо, я даже усмехнулся и поставил ступню целиком на поглощающий звуки ковер.

На столе располагались пресс-папье без единого пятнышка, стаканчик с ручками и карандашами, зеленый телефон, фотография женщины, трех детей и собаки в серебряной рамке, настольный календарь-дневник и красная с золотом жестянка с апельсиновыми корочками в шоколаде. В ящиках стола лежали почтовая бумага, марки, скрепки и маленькая стопка листовок с призывом застраховаться против бомбы, которая может взорваться на пути домой. Два из четырех ящиков стола были совершенно пустыми.

Два шкафа с картотекой. Один заперт, другой – нет. В верхнем ящике незапертого хранились формы для вступающих в фонд, бланки страховых сертификатов и формы заявления для получения страховой премии. Во втором ящике были расположены по алфавиту заполненные формы. В третьем, почти пустом ящике я нашей три папки: на верхней была надпись – “Требования удовлетворены”, на следующей – “Требования рассматриваются” и на нижней – “Расписки”.

Папка “Требования удовлетворены” содержала отчеты о выплатах. По тысяче фунтов получили Эйси Джонс и тренер в Кенте, которого в конюшне лошадь ударила копытом в лицо. Три тысячи выплатили ученице тренера в Ньюмаркете, которая повредила запястье, упав на утренней тренировке с кобылы-двухлетки. К заявлениям, написанным строго по форме, были приложены справки от врача, и на каждом стояли штамп “выплачено” и дата.

Папка “Требования рассматриваются” была толще. Там лежали пять писем с просьбой прислать форму заявления, помеченные “форма послана”, и два заполненных заявления. В одном случае по поводу пальца, укушенного жеребенком во время вечернего кормления; в другом – по поводу ноги конюха, поврежденной из-за небрежно оставленного на тропинке плуга. Судя по датам, подавшие заявления ждали получения денег не больше месяца. Всего несколько компаний в Британии выплачивают страховые премии быстрее.

Папка “Расписки” в некотором смысле оказалась самой интересной, хотя и самой тонкой. Отчеты, составленные в виде дневника, содержали номер нового клиента и день, когда он заплатил взнос. Если в первые недели вступало два-три человека, то потом число вступивших росло, как грибы после дождя.

Первый заметный приток новых членов был сбоку отмечен припиской мелким аккуратным почерком: “Эйси Джонс и др.”. Следующий астрономический взрыв был отмечен тем же почерком: “Бомба!” Третьей, совсем небольшой прибавке клиентов сопутствовало слово “листовка”. И рядом с четвертым заметным подъемом популярности фонда стояли слова: “Повреждение электропроводки”. После этого число клиентов росло изо дня вдень. К тому времени уже все знали о существовании и преимуществах основанного герцогом фонда.

Общее число членов за два месяца достигло пяти тысяч четырехсот семидесяти двух. После выдачи нескольких страховых премий (некоторые клиенты платили двойные взносы и получали двойную премию) на счету фонда оставалось двадцать восемь тысяч сорок фунтов стерлингов.

После катастрофы, в которой погибли Эмброуз, Китч и конюхи, у фонда едва ли хватит денег, чтобы выплатить положенное семьям погибших. Эта катастрофа, конечно, произошла случайно. Карти-Тодд не подстраивал ее: для него хороши только те несчастные случаи, после которых не надо платить страховых премий. У фонда едва ли хватит денег, чтобы выплатить положенное семьям погибших. Я вздохнул и нахмурился. Это будет, как сказал Колин, позор. Взгляды герцога на фонд вполне обоснованны. Управляй им честный человек, при разумных премиях и, возможно, чуть больших взносах он бы всем принес много добра.

В раздражении я с силой задвинул нижний ящик шкафа и хлопнул дверцей. Когда шум эхом раскатился по комнате, я почувствовал, как адреналин быстрей погнал кровь по жилам.

Но никто не вошел. Нервы успокоились. Дрожь прошла. Можно вернуться к делу.

Второй шкаф был заперт только для вида. Чуть наклонив его к стене, я ощупал дно нижнего ящика. Да, так я и думал. Достаточно вытащить металлический стержень, которым соединялись все ящики, и они будут открыты.

Я быстро все просмотрел, будто шум, который сам поднял, подействовал на меня, как ускоритель. Даже если бы у меня было все время мира, я хотел бы поскорее отсюда уйти.

В верхнем ящике хранились папки с бумагами, в среднем – большая серая металлическая коробка, в нижнем – две картонные коробки и две маленькие квадратные жестянки.

Вдохнув побольше воздуха, я принялся за верхний ящик. В папках лежали документы фонда и бумаги, так доверчиво подписанные герцогом. Юридический жаргон прекрасно замаскировал жульнические цели. Мне пришлось дважды перечитать составленные Карти-Тоддом документы и заставить себя сосредоточиться, прежде чем я понял, какие два соглашения заключил с ним герцог.

Первое, как герцог и говорил, заключалось в том, что сто тысяч фунтов стерлингов переводятся на счет фонда в качестве гарантийного обязательства на случай смерти герцога. Второе соглашение на первый взгляд мне показалось повторением первого. Но на самом деле это было еще одно обязательство со стороны герцога. Суть его состояла в том, что, если герцог умрет в течение первого года существования фонда, еще сто тысяч фунтов из его состояния должны быть переведены на счет фонда.

И в обоих случаях единственным попечителем фонда оставался Карти-Тодд.

И в обоих случаях ему предоставлялась полная свобода действий в распоряжении капиталом. Он мог вкладывать или использовать деньги так, как считал необходимым.

Двести тысяч фунтов стерлингов... Я бессмысленно уставился в пространство. Двести тысяч фунтов стерлингов, если герцог умрет. Повод такой соблазнительный, что совратит и святого.

Двадцать восемь тысяч, взносы, собранные с клиентов, – это только начало. Наживка. Главный выигрыш – после смерти герцога.

Наследникам придется заплатить. Точнее, юному Мэтью. Бумаги составлены по всем требованиям закона, с подписями свидетелей и печатями нотариусов. Карти-Тодд предусмотрительно обеспечивал себе сто процентов. Ему не составит труда получить у наследников эти двести тысяч. Дело несложное.

“Он не станет терять зря времени”, – подумал я. Не будет дожидаться, когда поступят заявления от родственников погибших в катастрофе. После смерти герцога ему выплатят двести тысяч почти сразу. Потому что, по соглашению, эти деньги считаются как бы долгами герцога и уже не входят в его состояние. Ему даже не придется ждать официального утверждения завещания. Если бы Карти-Тодду удалось отсрочить выплату премий, он бы удрал и с деньгами герцога, и с деньгами фонда.

Я положил бумаги в папку, а папку – в ящик. Ящик закрыл. Тихонько. Слышались только глухие удары сердца.

Второй ящик. Большая металлическая коробка. Ее можно открыть, не вынимая из шкафа. Открыл. Места много, но содержимого мало. Вата, крем для лица, клей и полуиспользованная коробка с театральным гримом. Я закрыл крышку. Закрыл ящик. Все, что я и ожидал.

Нижний ящик. Я нагнулся. Две маленькие квадратные жестянки. Одна пустая, другая полная и тяжелая, и крышка обмотана изолентой. Я заглянул в нее, и у меня перехватило дыхание, будто лошадь лягнула в лицо.

В ней было все, чтобы сделать радиобомбу. Соленоиды, передатчики, взрыватели, батарейка и маленький контейнер с порохом. Взрывчатка, аккуратно завернутая в тонкую фольгу.

Я посмотрел на маленькую жестянку. Сел на корточки, В голове звучали слова высокого следователя: чем плотнее упакована взрывчатка, тем сильнее будет взрыв.

Решил не открывать. Холодный пот выступил у меня на лбу. Капля шлепнулась на пол.

С большой осторожностью я закрыл нижний ящик, но понял, что это глупо, если вспомнить, как я наклонял весь шкаф, чтобы открыть его. И кроме того, Карти-Тодд не пошлет сигнал и не устроит взрыв в помещении, где лежат такие ценные бумаги прямо рядом с бомбой.

Я вытер рукой лицо. Встал. Сглотнул. Я нашел все, ради чего пришел. Все, кроме одной вещи. Оглядел офис. Должен быть еще шкаф, где можно спрятать что-то большое...

В углу, за столом Карти-Тодда, была дверь. Я решил, что она связывает офис с комнатой секретаря. Подошел к ней. Подергал ручку. Заперто.

Я вышел из офиса и направился в комнату секретаря. Там была дверь в офис, но закрытая. Ни замочной скважины, ни ручки я не заметил. Дальше гладкая стена. Тогда я понял. Это стенной шкаф. А дверь со стороны офиса.

Вернувшись в офис, я остановился возле двери, обдумывая, что делать. Если я взломаю ее, он узнает, что кто-то был здесь. Если не взломаю, то буду только догадываться, что там внутри. Вещественное доказательство мошенничества подтолкнет следственную комиссию к действию. Вещественное доказательство заставит герцога аннулировать соглашения или, во всяком случае, так переписать их, чтобы они не звучали смертным приговором...

Карти-Тодд не ждал неприятностей. Он оставил ключ от стенного шкафа в стакане с ручками и карандашами. Это был единственный ключ, который я там обнаружил, и он подошел.

Открыл дверь стенного шкафа. Визгливо заскрипели петли, но я был слишком поглощен открывшейся картиной, чтобы обратить на это внимание.

В шкафу был он. Мистер Эйси Джонс. Костыли прислонены к стене. Гипсовая повязка на полу. Я поднял ее и стал рассматривать. Очень похоже на гипсовый ботинок без подошвы. Можно сунуть ногу, ступня останется голой, а под ней – металлическая скоба для поддержки всей конструкции. Еще там были зажимы, стягивавшие повязку вокруг ноги. Всовываешь ногу в гипсовый башмак, застегиваешь зажимы – и готово. Можно считать, что лодыжка сломана.

Эйси Джонс всей силой голоса работает на процветание фонда.

Эйси Джонс, или Карти-Тодд. Мошенники, наживающиеся на легковерных, – лучшие в мире актеры.

* * *

Я не услышал, как он вошел.

Положив повязку-башмак на пол, туда, где она лежала, я начал закрывать шкаф, когда краем глаза увидел, что он входит в комнату. Я не закрыл за собой дверь офиса, когда вернулся из комнаты секретаря, поэтому у меня не осталось и секунды, чтобы приготовиться к встрече.

Лицо у него окаменело от бешенства, когда он понял, что я все видел.

– Пилот, который лезет не в свои дела, – буркнул он. – Когда герцог сказал, что дал вам ключ... – Он замолчал, потому что от ярости потерял дар речи. Теперь в его голосе не осталось и следа от итонского выговора Карти-Тодда или австралийского акцента Эйси Джонса. Это был обыкновенный английский. У меня мелькнула мысль: интересно, откуда он взялся и кем был на самом деле?.. В нем уживалась тысяча различных лиц, по одному на каждое преступление.

Немигающий взгляд бледных серовато-голубых глаз за массивными очками был страшен испепеляющей ненавистью. Белые ресницы, несоответствие которых заметил Мэтью, придавали его глазам безумную, фантастическую безжалостность. Решение, которое он принял, было явно не в мою пользу.

Он сунул руку в карман брюк и молниеносно вытащил ее. Раздался резкий щелчок. Я уставился на нож, который появился в его руке, и вздрогнул от ужаса, вспомнив Руперта Тайдермена, выброшенного под насыпь железной дороги...

Он сделал шаг назад и, закрывая, пнул ногой дверь офиса. Я кинулся к каминной полке, надеясь найти там что-нибудь – фотографию, коробку для сигар, пепельницу, – чтобы использовать как оружие или щит.

Я даже не успел протянуть руку, потому что он не собирался ударить меня ножом.

Он бросил его.

Глава 15

Нож попал чуть ниже левого плеча. От неожиданности меня бросило вперед, и я сильно стукнулся лбом о край мраморной каминной полки. У меня потемнело в глазах, и, падая, я протянул руку, чтобы ухватиться за что-нибудь. Но там ничего не было, кроме пустого темного каминного очага. С громом и грохотом я повалился на медную решетку камина. Но собственное громыхание донеслось до меня будто бы издали, а потом и вовсе смолкло.

Наверно, минут через десять от духоты и боли я начал медленно приходить в себя. Вокруг могильная тишина. Ни звука. Ни людей. Ничего.

Я не мог вспомнить, где я и что со мной случилось. Тогда я попытался встать. И тут рвущая боль в левом плече полностью привела меня в сознание.

Нож все еще торчал у меня в спине.

Лежа лицом на каминной решетке, я осторожно завел за спину правую руку. Пальцы легко задели рукоятку ножа. Я закричал от боли. И это было ужасно.

В голову лезли глупые мысли. Я думал: “Проклятие, ведь до медицинской комиссии осталось всего три недели и один день. Мне никогда не пройти ее...”

Всегда советуют, не вынимайте нож из раны, от этого усиливается кровотечение. Можно умереть, вынув нож из раны. Прекрасно... Я забыл все советы и помнил только об одном: Эйси Карти-Тодд оставил меня, сочтя мертвым, и если, вернувшись, найдет живым, то, безусловно, прикончит. Следовательно, я должен выбраться из офиса до его возвращения. И мне казалось совершенно немыслимым разгуливать по Варвику с ножом в спине. Поэтому я его вытащил.

Вытаскивал я его в два приема, почти теряя сознание после каждой попытки и уговаривая себя, что это от удара о каминную полку. От удара или не от удара, но я не мог удержаться от крика. Стойким этого Мэтта Тора не назовешь.

Потом я лежал на каминной решетке и, тихонько всхлипывая, рассматривал нож. Теплая вязкая жидкость постепенно расползалась по спине. Но теперь я чувствовал себя лучше, так как убедился, что нож не проткнул легкое. Ему, наверно, помешала лопатка. Нож прошел на три-четыре дюйма, но не в глубину. Я не умру. По крайней мере, в данную минуту.

Сначала я встал на колени. У меня не оставалось времени. Я оперся правой рукой на стол Карти-Тодда и заставил себя встать. Покачнулся. Мелькнула мысль, что, если сейчас упаду, будет гораздо хуже. Я привалился бедром к столу и невидящими глазами обвел офис.

Нижний ящик запертого шкафа был открыт.

Вроде бы не должен. Ведь я его закрыл.

Открыт.

Я оттолкнулся от стола и попытался сделать несколько шагов. Сделал. Прислонился к стене. Заглянул в ящик.

Картонные коробки стояли на месте. Пустая жестянка тоже. Маленькой тяжелой жестянки не было.

Вдруг успокоившись, я понял, что мне предстоит не только безопасно выбраться из офиса, но и найти герцога раньше, чем бомба сработает.

До ипподрома только четыреста ярдов... Только...

В висках стучала мысль: я обязан это сделать, потому что, если бы я не обыскал офис, Карти-Тодд не стал бы так спешить. Если я не появлюсь, чтобы отвезти домой Уайтнайтов, или вообще где бы то ни было, кроме как в канаве с ножевой раной, то герцог скажет, куда я пошел, когда меня видели последний раз... А Карти-Тодд постарается ускользнуть от полицейского расследования, как улитка от соли. Он не будет дожидаться, пока придет полиция, и постарается уничтожить все следы.

Из офиса исчезло что-то еще, но я не мог вспомнить что, хотя знал: чего-то не хватает. Мелькнула догадка, но я не успел сосредоточиться и поймать ее. Наверно, что-то неважное...

Я решительно направился к двери. Открыл ее. Вышел. И замер перед ступеньками, чувствуя, как кружится голова и подгибаются ноги.

Ну! В любом случае надо спуститься вниз. Надо.

Перила были с левой стороны. Но я не мог поднять левую руку. Повернулся, вцепился правой рукой в перила и спиной вперед сошел вниз.

– Теперь все зависит от тебя, – громко сказал я. – Черт возьми, ты обязан.

Убедить себя не удалось. Убеждать – это специальность Карти-Тодда.

Я, всхлипывая, засмеялся. Теперь фонду придется полностью выплатить мне страховку. Хотел бы я видеть рожу Карти-Тодда, если ему придется платить по моему заявлению... Тысячу звонких монет за нож в спине. Очень мило.

Ну вот наконец и выбрался на жаркую, залитую солнцем улицу. Улица светлая, как блондинка.

Блондин Эйси Джонс.

Сейчас Эйси Джонс расталкивает препятствия. Спешит. Знает, что я найду его, но думает, что еще сможет исправить ситуацию. Все еще надеется заполучить свои двести тысяч фунтов. Если не потеряет голову… Если убьет герцога немедленно, прямо сейчас, и обставит убийство, как несчастный случай... Если прикончит меня чуть позже, как майора...

Наверно, он думает, что все еще в его руках. Он не знает, что я рассказал о нем Колину, который знает, что Карти-Тодд и есть Эйси...

Пустая улица будто вытянулась и стала в два раза длиннее, чем днем. И она не стояла неподвижно. Она мерцала, и по ней, будто по морю, бежали волны. И тротуар был неровным. Каждый раз, когда я наступал, булыжник подпрыгивал, и удар отдавался в спину.

За всю дорогу мне встретилась только одна пожилая женщина. Она разговаривала сама с собой. Я понял, что сам тоже рассуждаю вслух.

Я уже видел ворота автомобильной стоянки. Надо дойти до нее. Надо. Но это еще не все. Надо кого-то найти и попросить привести герцога, чтобы я мог объяснить... объяснить...

Почувствовав, что падаю, я ухватился рукой за стену. Нельзя закрывать глаза... Я обязан… Всем телом я прижался к кирпичам, прислонил для отдыха голову к стене, стараясь не плакать. Нельзя терять времени. Надо идти.

Опять оттолкнулся от стены и более или менее выпрямился. Ноги проваливались, будто в пустоту, и два раза я споткнулся на воображаемой ступеньке.

Плохая примета.

Что-то теплое ползло по левой руке. Я посмотрел вниз, и все поплыло перед глазами. Кровь сбегала по пальцам и капала на тротуар. Я снова посмотрел вверх, на ипподром. Ипподром кружился на месте. Уж и не знаю почему, то ли от жары, то ли от удара, то ли от потери крови. Но я знаю точно, нельзя терять времени. Я должен быть там. Быстрей.

Ставим одну ногу впереди другой... Я приказал себе: делай так – одну ногу впереди другой. И ты придешь.

Сосредоточься, одну ногу впереди...

Я пришел. К воротам автомобильной стоянки. Никаких контролеров. Все ушли. В конце дня зрители уже не приедут.

– Ох, – вырвалось у меня в отчаянии. Надо идти дальше. Надо кого-то найти. Я направился к машинам, за ними ворота в паддок. Там много людей. Много...

Я шел между машинами, держась и опираясь на них. Колени подкашивались, машины исчезали в тумане, слабость побеждала, и все меньше и меньше я обращал внимание на пронзительную боль при каждом шаге. Надо кого-то найти. Надо найти.

Внезапно кто-то рядом позвал меня:

– Мэтт!

Я остановился. Медленно огляделся. Из “Астон-Мартина” вылезла Мидж и почти побежала ко мне.

– Мэтт, мы искали вас. Я вернулась в машину, потому что устала. Где вы были? – Мидж дружески коснулась моей левой руки.

– Не... трогайте меня, – хрипло пробормотал я.

Она резко отдернула руку.

– Мэтт! – Она пристально посмотрела на меня. Сначала озадаченно, затем встревоженно. Потом взглянула на свои пальцы и на мой рукав. Там проступали яркие красные пятна.

– Это кровь, – вырвалось у нее.

Я чуть кивнул, потому что страшно устал. Во рту пересохло.

– Послушайте... Вы знаете герцога Уэссекса?

– Да. Но... – начала она.

– Мидж, – перебил я, – идите и найдите его. Приведите его сюда... Понимаю, это звучит глупо... но его хотят убить... бомбой.

– Как Колина? Но ведь...

– Приведите его, Мидж, пожалуйста, – повторил я.

– Я не могу оставить вас в таком состоянии.

– Должны.

Она с сомнением посмотрела на меня.

– Спешите...

– Я приведу кого-нибудь помочь вам, – сказала она, легко повернулась на каблуках и быстро направилась к паддоку, потом побежала. Я прислонился задом к сверкающему серому “Ягуару” и думал, как трудно будет помешать Карти-Тодду подложить бомбу. Жестянка такая маленькая, что ее можно сунуть, к примеру, в футляр от бинокля. Вероятно, это такая же бомба, как та, что взорвалась в “Чероки”. Я, наверно, вспотел бы, представив силу взрыва, сконцентрированного в жестянке, если бы уже не был мокрым от крови и пота.

Почему они не идут? Язык уже еле ворочался от сухости... Здесь совсем нет воздуха. Я беспокойно поерзал по “Ягуару”. Когда я скажу герцогу, он должен скрыться где-то в безопасном месте, пока следственная комиссия не разберется с Карти-Тоддом.

Я бесстрастно наблюдал, как с пальцев на траву капала кровь, и чувствовал, как пропиталась кровью и отяжелела спина пиджака. Я не могу позволить себе купить новый. Придется отдать его в чистку и попросить незаметно заштопать дырку от ножа. Себя тоже придется хорошенько подштопать. Харли, конечно, не сохранит для меня работу. Возьмет кого-то другого на мое место. Врачи не позволят мне летать долгие недели. Если пилот сдаст пинту крови, как донор, они отстраняют его на месяц... А я невольно потерял больше, чем пинту... хотя, если выпустить из себя пинту, то тоже мало хорошего.

Я рывком поднял прижатую к груди голову. Нельзя спать, пока они не придут. Я должен объяснить герцогу...

Машины, ворота, ипподром кружились и кружились вокруг меня. Я облизал губы. Не помогло. Язык тоже пересох.

Наконец я их увидел. Страшно далеко. У ворот паддока. Кроме Мидж и герцога, еще двое. Мэтью вприпрыжку бежал впереди.

И Нэнси.

Чантер растаял в забытом прошлом. Я и не подумал о нем. Все было как прежде, в тот день, когда она летела в Хейдок. Знакомая, дружелюбная, доверчивая. Девушка, к которой я не хотел привязываться и которая ухитрилась растопить лед, будто ацетиленовой горелкой.

Через море машин Мидж показала в мою сторону, и они приближались ко мне, лавируя между рядами. Они были уже ярдах в двадцати от меня, когда вдруг необъяснимо остановились.

Ну идите же, идите. Ради Бога.

Они не двигались.

С усилием я оттолкнулся от “Ягуара” и, держась за него, сделал несколько шагов в их сторону. Слева от меня через шесть машин стоял “Роллс-Ройс” герцога. А на капоте сверкала яркая красная с золотом жестянка. Мэтью, показывая на нее, бежал к машине. Мидж страстно уговаривала его:

– Не ходи. Мэтт просил быстрее, и он истекает кровью.

Мэтью с сомнением посмотрел на нее и кивнул, но в последнюю секунду искушение оказалось слишком сильным, он подбежал, схватил жестянку и снова направился к ним.

Яркую красную с золотом жестянку, в которой апельсиновые корочки в шоколаде. Она стояла на столе... а потом ее там не было, на столе. Что-то исчезло из офиса. Красная с золотом жестянка...

Исчезла со стола Карти-Тодда.

Сердце упало. Я закричал, но голос прозвучал ужасно тихо:

– Мэтью, брось ее мне.

Он нерешительно посмотрел на меня. Остальные через ряды машин шли к нему. Они подойдут быстрее, чем я. Они будут стоять все вместе. Нэнси, и Мидж, и герцог, и Мэтью, который тоже знает, что я сегодня был в офисе Карти-Тодда.

Я отчаянно добирался до автомобильной стоянки, но Карти-Тодд пришел первым. Поставил жестянку на капот и просто ждал, когда они вернутся после окончания скачек. Начался последний заезд. Лошадей вывели на старт. Диктор объявил: “Ждите сигнала стартера”. Карти-Тодд знает, что они вот-вот вернутся. Он стоит где-то недалеко, возле трибун, со своей черной головой, и солнце отражается от его массивных очков. Конечно, он собирался убить только юного Мэтью и герцога, но теперь там еще Нэнси и Мидж... Он не знает, что ему все равно не скрыться... Он не знает, что Колин знает... Он слишком далеко от меня, чтобы я ему это сказал... Я не могу кричать... и говорить-то едва могу.

– Мэтью, брось мне жестянку. – Жалкий шепот. Едва слышный.

Я шел к нему, вытянув вперед правую руку. Спотыкаясь. Покачиваясь. Он испугался.

Остальные тесным кольцом окружили его.

Времени не оставалось. Я набрал побольше воздуха и громко сказал:

– Мэтью, ради спасения жизни, брось мне эту жестянку. Брось сейчас же. Сию секунду.

Мальчик огорченно, неуверенно, озабоченно поглядел на меня. И бросил жестянку.

Карти-Тодду понадобится несколько секунд, чтобы нажать на кнопку передатчика. Он не такой мастер, как Руперт Тайдермен. Он не способен понять, что упустил свой шанс с герцогом, и что сейчас бомба у меня. Но как бы то ни было, он проиграл.

Красно-золотая жестянка проплыла в воздухе, будто ослепляющее солнце. Эти секунды, пока она летела пятнадцать шагов от Мэтью до меня, показались вечностью. Я вытянул правую руку, поймал ее и со всей силой отбросил назад от того места, где стоял. Так далеко, как мог, за ряды машин, за пустырь.

Бомба взорвалась в воздухе. Через три секунды после того, как вылетела из моей руки, и через шесть секунд после того, как Мэтью бросил ее. Шесть секунд. Долгих, как вся моя предыдущая жизнь.

Красно-золотая жестянка разлетелась в воздухе и превратилась в огромный огненный шар. Взрывной волной Мэтью бросило на землю. Во многих машинах на стоянке вылетели стекла и мелкими осколками осыпали все вокруг, а два “Форда”, будто игрушки, подбросило в воздух и смяло. Нэнси, Мидж и герцог во время взрыва оказались под прикрытием машин. Их качнуло, и они уцепились друг за друга, помогая не упасть.

Как мы потом узнали, на трибунах никто ничего не заметил. Заезд начался, и голос комментатора, сообщавший, что Колин Росс вырвался вперед и ведет заезд на фаворите, заглушал все звуки.

Юный Мэтью ловко вскочил и удивленно спросил:

– Что это было?

Мидж подошла к нему и взяла за руку.

– Это была бомба, – с ужасом сказала она. – Как Мэтт и сказал, это была бомба.

Я попытался встать. Герцог пока был в безопасности, но деньги фонда – нет. Вполне вероятно, что они уже переведены в безопасное место.

– Ты нигде не видишь Карти-Тодда? – стоя на коленях, спросил я Мэтью. – Это его жестянка... его бомба...

– Карти-Тодда? – растерянно повторил герцог. – Это невозможно. Невероятно. Чарльз не мог бы такое сделать.

– Именно он и сделал, – сказал я. Мне не удалось встать. Сил вообще не осталось. Но тут сильная рука подхватила меня справа под мышку и помогла подняться. Мягкий, спокойный голос проговорил над ухом:

– У вас такой вид, что вам лучше остаться лежать.

– Нэнси...

– Как это вас угораздило?

– Карти-Тодд. У него был нож...

– Вон он! – вдруг закричал Мэтью. – Там!

Качаясь, я выпрямился и взглянул, куда показывал Мэтью. Карти-Тодд бежал между рядами машин. Нэнси тоже посмотрела на него.

– Но это же он! – изумленно воскликнула она. – Это же тот человек, которого я видела в машине вместе с майором Тайдерменом. Могу поклясться.

– Наверно, вам придется поклясться, – заметил я.

– Он убегает! – крикнул Мэтью. – Давайте отрежем ему путь!

Для мальчика это была почти игра, но его энтузиазм заразил тех зрителей, которые еще до конца заезда вернулись к машинам и нашли вместо стекол мелкие осколки. Я услышал крик:

– Отрежем ему путь!

Другой голос подхватил:

– Вон он! Давайте наперерез!

Беспомощный от слабости, я почти лег на капот машины и будто в тумане наблюдал за происходившим. Карти-Тодд на бегу оглянулся и увидел, что число преследователей растет. Он в нерешительности замедлил шаг, изменил направление и повернул назад, к единственному свободному пространству, которое оставалось перед ним, – к зеленой траве ипподрома.

– Не надо, – еле слышно произнес я.

Но даже если бы у меня был микрофон, он бы все равно не услышал.

– О Боже! – вырвалось у Нэнси. – Только не туда!

Карти-Тодд не видел опасности до самого последнего момента. Он несся поперек скаковой дорожки, ничего не замечая вокруг, но то и дело оглядываясь на мужчин, догонявших его. Вот они внезапно остановились, потрясенные, и прекратили преследование.

Карти-Тодд выбежал прямо перед грохочущим табуном трехлеток, которые вырвались из-за последнего поворота на финишную прямую.

Лошади шли тесной группой, у них не было возможности обогнуть его. Он упал под вздыбленные копыта, будто ветошь под нож. Секундой позже почти ровная линия устремленных к финишу скакунов рассыпалась, и начался невообразимый ужас. Лошади падали на скорости тридцать миль в час, в воздухе мелькали ноги. Жокеи грохались на землю, похожие на разноцветные кляксы. Ржание и стоны... Страшная бойня на ярко-зеленой траве... Жокеи, намного отставшие от лидеров, сворачивали в сторону, оглядывались и направлялись к финишу, куда уже никто не смотрел.

– Колин! – вырвалось у Нэнси, и она бросилась к ограде ипподрома. Розово-белый шелк, свернувшись в защитный клубок, лежал на зеленой траве. Я потащился за ней. Шаг, еще шаг... Все, дальше я идти не мог. Машина стояла прямо возле ограды, я вцепился в нее и повис на правой руке.

Розово-белый клубок пошевелился, откатился в сторону и встал. От облегчения рука разжалась, и я почти сполз на землю. На скаковой дорожке показались бегущие люди, они галдели, старались помочь... и будто экраном закрыли от меня распростертые тела... Мне показалось, что я ждал целое столетие, пока появились Нэнси и Колин и направились к автомобильной стоянке.

– Меня оглушило только на секунду, – услышал я голос Колина. – Мне незачем идти в пункт первой помощи, – объяснял он человеку в белом халате. Но тот, не слушая, исчез в толпе.

Нэнси увидела меня, чуть махнула рукой и нырнула вместе с Колином под ограждение. Я чуть подтянулся на правой руке и теперь почти стоял или, вернее, полулежал на капоте машины.

– Он мертв, – коротко сказала она подавленным тоном. – Этот человек... он... он... это Эйси Джонс... Колин сказал, что вы знали... Его черные волосы валялись на траве... это был парик. А голова белая, почти лысая, и бесцветные волосы. И видна полоска, откуда начинается грим... и черные усы... – Глаза у нее расширились от ужаса.

– Не думай об этом. – Колин взглянул на меня. – Ей не надо было ходить туда.

– Ты же лежал там... я не могла, – запротестовала она.

Колин все еще смотрел на меня, и лицо у него стало встревоженным.

– Нэнси сказала, что ты ранен. Но не сказала... что так тяжело. – Он резко обернулся к ней: – Приведи доктора.

– Я уже пыталась, но он объяснил, что не может оставить свой пост, пока не кончатся скачки. – Она посмотрела на толпу, собравшуюся на скаковой дорожке. – Он там... возле тех двух жокеев. – Нэнси снова обернулась к Калину, внезапно испугавшись. – Мидж сказала, что он поранил руку... Это не опасно?

– Сейчас я приведу врача, – мрачно проговорил Колин и побежал к полю битвы. Нэнси смотрела на меня с такой тревогой, что я усмехнулся.

– Мне не так уж и плохо.

– Но вы же шли нам навстречу... Вы бросили бомбу с такой силой... Я не понимала... У вас совершенно больной вид.

Откуда-то появились герцог, Мэтью и Мидж. Я не видел, как они подошли. Все вокруг покрылось какой-то дымкой.

– Дружище... – без конца повторял расстроенный герцог. – Дружище...

– Как вы догадались, что это была бомба? – спросил Мэтью.

– Просто знал.

– Такой классный бросок! – восторженно произнес мальчик.

– Спасший нам жизнь, – сказал герцог. – Дружище...

Вернулся Колин.

– Доктор уже идет, – сообщил он. – Еще секунду.

– Спасший нам жизнь, – повторял герцог. – Как я могу отблагодарить вас?..

– Я подскажу вам, сэр. – Колин посмотрел герцогу в глаза. – Дайте ему какое-нибудь стоящее дело или возьмите себе “Дерридаун” и поставьте его во главе этих воздушных такси с базой около Ньюмаркета. Он принесет вам хорошую прибыль. И я, и Энни, и Кенни Бейст, мы все будем его пассажирами, да фактически весь город. Фонд теперь может продолжать действовать. Ты согласен? – Колин вопросительно посмотрел на меня, я слабо кивнул. – Конечно, потребуются какие-то деньги, чтобы это наладить, – продолжал Колин. – Но ваш фонд, сэр, останется существовать и сделает все то доброе, ради чего был создан.

– Служба воздушного такси. Забрать “Дерридаун”, – повторял герцог. – Дорогой мой Колин, какая великолепная мысль! Конечно. Безусловно, Обязательно.

Я пытался что-то сказать... поблагодарить его… за то, что он так просто отдал мир в мои руки, но не смог выговорить ни слова... Я не мог говорить. Ноги подогнулись, мне не удалось устоять. Помню, что стоял на коленях, вцепившись в ручку дверцы автомобиля. Мне не хотелось падать. Слишком больно.

– Мэтт! – Это голос Нэнси. Она опустилась на колени рядом со мной. И Мидж. И Колин.

– Не умирайте, черт вас побери! – рассердилась Нэнси.

Я ухмыльнулся ей. Голове стало легко-легко. Ухмыльнулся Колину. Ухмыльнулся Мидж.

– Хотите жильца? – спросил я.

– В любой момент, как только захочешь, – не задумываясь, ответил Колин.

– Нэнси, вы, вы... – начал я.

– Дурачок, – сказала Нэнси. – Вы ужасный дурачок!

Рука соскользнула с ручки дверцы. Колин подхватил меня, когда я падал. Все, что кружилось вокруг меня, куда-то исчезло. Покой. К тому моменту, когда я окончательно соскользнул на землю, я уже вообще ничего не чувствовал.

Content

Дик Френсис
Крысиные гонки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ГЛАВА13

Глава 14

Глава 15