Джейн Фэйзер

Тщеславие

ПРОЛОГ

Суссекс, Англия, 1762 год

Три мальчугана карабкались по крутому травянистому склону к утесу, возвышавшемуся над Бичи-Хэд. Порыв ветра рванул парящего в ослепительно голубом небе змея. Подтянув бечевку, Филипп Уиндхэм намотал ее на руку и упрямо полез вверх.

Старший из троицы, Джервас, остановился, чтобы отдышаться. Он был астматиком, и дыхание с болезненным хрипом вырывалось из его груди. Каллум подхватил брата и потащил к вершине. Джервас был старше на два года, но для крепыша Каллума легкое тельце брата казалось пушинкой. Когда мальчики догнали Филиппа, оба уже весело хохотали.

Минуту все трое постояли, вглядываясь в стены утеса, обрывавшиеся далеко внизу, у бившего о зазубренные скалы прибоя.

Джервас сгорбился, и его худенькие плечи пронзила дрожь. Эта крутизна всегда завораживала мальчика. Казалось, она манила, звала его броситься в неумолимо суживающийся провал и полететь по нему в неистовом, стремительном водовороте ветра туда, на дно, прямо на покрытые пеной каменные зубья.

Мальчик отступил от края обрыва.

— Дай змея, теперь моя очередь. — Он схватил Филиппа за руку.

— А вот и нет. Договаривались на полчаса, — огрызнулся, вырываясь, Филипп.

— Полчаса уже прошло, — с привычной властностью возразил Джервас, потянувшись к бечевке.

Стараясь отобрать друг у друга змея, мальчики топтались на краю обрыва, а над ними тенью на фоне белых пушистых облаков парила чайка.

Поскользнувшись на траве, Каллум упал, а Джервас бросился к бечевке, которую держал насмешливо хихикающий Филипп. Синевато-серые глаза младшего из мальчиков внезапно сузились, и, когда Джервас подпрыгнул, чтобы схватить Филиппа за руку, тот сделал шаг в сторону.

Крик Джерваса продолжался бесконечно долго, и ему вторили пронзительные голоса чаек. Наконец все смолкло.

Двое ребят смотрели с утеса на то, что с высоты казалось неподвижно лежащим на плоской скале тряпичным кулем.

— Ты это сделал, — проговорил Филипп. — Ты подставил ему подножку.

Каллум взглянул на брата. На его лице отразились потрясение и ужас. Они были близнецами, но от Уиндхэмов унаследовали лишь единственную общую черту — необыкновенные серые глаза-. У — Филиппа была внешность ангелочка: его лицо обрамляли золотистые кудри; он был худощав, но не так болезненно хрупок, как Джервас. Каллум же, с копной темно-каштановых волос, был силен и широк в кости.

— Ты о чем? — затравленно прошептал он.

— Я все видел, — едва слышно сказал Филипп, глядя на брата по-прежнему суженными глазами. — Ты его сбил.

— Нет, — снова прошептал Каллум. — Не я. Я сам упал… А вот ты…

— Нет, ты! — перебил его Филлипп. — Я всем расскажу, что я видел, и мне поверят. Ты это прекрасно знаешь. — Он посмотрел на брата, и Каллум ощутил, как его охватывает леденящее чувство безысходности: в ангельских глазах брата горело злое торжество. Поверят ему. Так было всегда. Все верили Филиппу.

Он круто повернулся и побежал вдоль обрыва, пытаясь найти путь вниз, к безжизненному телу Джерваса. Филипп остался наверху и наблюдал за братом, пока тот не скрылся из виду. Последнее, что он увидел, были руки Каллума, хватавшиеся за дерн, когда мальчик начал предательски крутой спуск к скале у моря.

Филипп недобро засмеялся и направился к полого спускающейся вниз тропинке, которая вела к имению Уиндхэмов. С его губ уже готов был сорваться рассказ о гибели старшего сына графа, на глаза послушно навернулись слезы.

Он по-прежнему сжимал в руке бечеву змея, высоко и весело вившегося над ним.

Глава 1

Лондон, февраль 1780 года

С самого рассвета улицы города заполнили толпы людей. Лондонцы устремились к площади Тайберн, стараясь занять там места получше, но лишь счастливчикам удалось протиснуться к самой виселице. Несмотря на редкий снег и сырой ветер, атмосфера царила праздничная. В предвкушении развлечения со всего графства съехались фермеры с женами и теперь делились с соседями содержимым своих корзин; то и дело из толпы выбегали ребятишки и устраивали шумную возню на мостовой. Находчивые владельцы домов, стоящих вдоль дороги, по которой должна была проехать повозка, называли цены за место у окна или на крыше.

Зрелище того стоило. Можно было заплатить за то, чтобы увидеть казнь Джеральда Аберкорна и Дерека Гринторна — двух самых известных джентльменов с большой дороги, чуть ли не десятилетие наводивших страх в пригороде Патни.

— Как думаешь, раз поймали вот этих, может, поймают и других? — спросила розовощекая женщина, жуя пирог со свининой.

Ее муж вытянул из вместительного кармана просторного пальто бутылку рома.

— Лорда Ника им не поймать, попомни мои слова, женщина. — Он сделал изрядный глоток и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Что это вы так уверены, сэр? — раздался удивленный голос. — Почему поймать Лорда Ника сложней, чем его невезучих приятелей?

Человек с бутылкой рома потер нос и многозначительно ответил:

— Да потому что он очень умен. Хитрей, чем целая стая обезьян. Каждый раз обводит легавых вокруг пальца. Рассказывают, он может исчезать в облаке дыма. Он и его белая лошадь. Прямо как и его тезка Старина Ник[1] — настоящий дьявол, — пояснил фермер.

Его собеседник улыбнулся слегка насмешливо, но ничего не сказал. Он стоял у самого края толпы, возвышаясь над остальными зрителями почти на голову. Отсюда он мог свободно наблюдать за тем, что происходит у виселицы. Однако улыбка слетела с его лица, как только он расслышал возбужденный гул на дороге: этот гул означал, что приближалась повозка с приговоренными. Не обращая внимания на негодующие возгласы и проклятия, он протолкался сквозь толпу к эшафоту.

Палач Джон Деннис уже расположился на широком помосте под петлей и, смахивая снег с черного рукава, разглядывал сквозь густо повалившие хлопья подъезжавших подопечных.

— На пару слов, сэр.

Деннис посмотрел со своего насеста вниз. Перед ним стоял скромно одетый человек в коричневом камзоле и пронзительными серыми глазами смотрел на него.

— Сколько причитается за тела? — Человек вытащил из кармана богато звякнувший кожаный кошелек и перекинул с ладони на ладонь. Глаза Денниса загорелись, и он изучающе оглядел незнакомца. Простая одежда того была хорошо сшита и из добротной ткани. Сорочка без единого пятнышка, шляпа щедро украшена серебряным галуном. Острый взгляд палача задержался на мягких кожаных сапогах с пряжками, в которых Деннис безошибочно узнал серебро. У людей с большой дороги — или по крайней мере у господ Аберкорна и Гринторна — приличные друзья.

— Пять гиней, — не задумываясь ответил он. — И три за одежду.

Губы незнакомца искривились. На лице промелькнуло отвращение, но, не говоря ни слова, он открыл кошелек.

Деннис нагнулся, протянул руку, и человек в коричневом камзоле отсчитал золотые монеты в его ладонь. Затем повернулся и, кивком головы подозвав четырех здоровенных возчиков, толкавшихся у своих колымаг поодаль от толпы, дал каждому по гинее, властно сказав:

— Тела переправите в таверну «Королевский дуб», что в Патни.

— Не так-то это просто, господин, — заметил один. — Придется подраться с посланными от хирурга.

— Доставите в порядке в «Королевский дуб», получите еще по гинее, — холодно проронил человек в коричневом и, повернувшись на каблуках, стал проталкиваться сквозь толпу. Он выполнил то, зачем пришел: тела его друзей не окажутся на лабораторном столе под ножом хирурга. Но видеть их смерть он не хотел.

Ему удалось пробраться в самую середину толпы, когда послышался шум, означавший приближение узников. Возбуждение толпы достигло наивысшей точки, люди стали напирать в сторону виселицы, и дальше уже невозможно было сделать ни единого шага. Человек в коричневом прекратил всякие попытки пробиться, а старался лишь устоять на ногах под напором всей этой толкающейся, ругающейся, бьющейся за лучшее место массы. Несмотря на падавший снег и пронизывающий ветер, атмосфера вокруг накалялась.

— Ну-ка в сторону, женщина! — Грубый окрик сопровождался столь же грубым толчком в немыслимое соединение соломы и бледно-розовых перьев.

Их хозяйка, краснолицая, благоухающая джином жена возчика, разразилась целым потоком площадной брани. Впрочем, ответ она получила достойный. Человек в коричневом вздохнул и слегка поморщился от резкого запаха спиртного. Вдруг что-то коснулось его камзола, прошлось по поясу. Тут же встревожившись, он пощупал карман и, как и ожидал, не нашел часов.

В ярости он обернулся. Перед ним — искаженные лица, горящие в предвкушении зрелища глаза, полуоткрытые от острого любопытства рты. Его быстрый взгляд остановился на поднятом к нему лице: девушка стояла так близко, что ее волосы цвета корицы касались его плеча. Безупречный овал бледных щек, широко раскрытые золотисто-карие глаза под трепещущими темными ресницами, красивые, тревожно подрагивающие губы. Лицо Мадонны.

Внезапно над толпой пронесся крик:

— Берегите карманы! Кругом полно чертова ворья! Люди возмущенно загудели, захлопали себя по одежде. Увы! Пропажу обнаружили многие.

Почти тотчас же стоявшая перед уже знакомым нам человеком в коричневом девушка покачнулась, всхлипнула и стала опускаться на землю. Машинально он подхватил ее, уберег от топчущихся на мостовой тяжелых сапог. Девушка безвольно повисла на его руках, лицо побелело и покрылось капельками пота.

Неожиданно темные ресницы затрепетали, она пробормотала:

— Прошу прощения, сэр, — и снова обмякла. Поддерживая девушку, он попытался протиснуться сквозь толпу.

— Дайте пройти. Леди дурно, — то и дело повторял он.

Его зычный голос сделал свое дело: ему наконец удалось выбраться из человеческой массы, которая теперь целиком и полностью была поглощена зрелищем на эшафоте. Он уже вышел на относительно свободное место, когда рев толпы сказал ему, что из-под Джеральда и Дерека выбили скамью. Человек посуровел лицом и на секунду закрыл глаза, серые и холодные как лед.

— Спасибо вам, сэр. — Девушка слабо пошевелилась. — В давке я потеряла друзей и испугалась, что меня затопчут. Но теперь все в порядке, я справлюсь сама.

Голос оказался на удивление низким и сочным. Плащ расстегнулся, когда они продирались сквозь толпу, и обнаружил простое платье из тонкого муслина и белую косынку, говорившую о том, что ее хозяйка происходит из хорошей семьи; руки покоились в бархатной муфте.

— А как вы намереваетесь искать своих друзей? — Человек в коричневом взглянул на людское море. — Здесь не место для хорошо воспитанной молодой леди.

— Умоляю, не беспокойтесь больше обо мне, — попросила она. — Я уверена, что смогу их найти… Да они и сами станут меня искать. — Девушка настойчиво попыталась высвободиться из его объятий, и человек в коричневом насторожился.

Он вспомнил всю последовательность событий, и у него мелькнуло подозрение. Все сходилось… но, конечно же, он ошибается. Такое прелестное, невинное существо не способно шарить по карманам.

Неожиданно в памяти всплыло лицо Филиппа — Филиппа, когда он был еще ребенком, мягким и льстивым ангелочком. Никто не верил ни одному дурному слову о нем: ни родители, ни няня, ни учитель — никто в доме, где безраздельно царил юный Филипп.

— Отпустите меня, сэр! — Возмущенное восклицание толчком вернуло его к действительности.

— Пожалуй, через минуту, — задумчиво произнес он, — а пока займемся поисками ваших друзей. Где вы их потеряли?

— Если бы я знала, сэр, мне не составило бы никакого труда их найти. — Ответ прозвучал достаточно едко. — Вы были ко мне чрезвычайно добры, можно сказать, спасли меня, и мой дядя будет вам очень благодарен. Сообщите мне ваше имя и где вас искать, и, уверяю вас, вознаграждение будет вам незамедлительно отправлено. — Она снова попыталась освободиться, на этот раз очень решительно.

Однако человек в коричневом лишь крепче сжал ее в объятиях и самым учтивым тоном возразил:

— Вы меня обижаете, дорогая мэм. Было бы неблагородно с моей стороны бросить столь юную особу в подобных обстоятельствах. — Он оглянулся вокруг с живым интересом. — Нет, нет, я должен сам доставить вас родным. — И снова взглянул на свою пленницу.

Лицо девушки выражало необычайное раздражение, куда-то внезапно исчезли все повадки беспомощной мисс, оказавшейся в затруднительном положении.

— Если бы вы назвали мне свое имя, мы смогли бы навести кое-какие справки, — мягко предложил человек в коричневом.

— Октавия, — сквозь зубы произнесла девушка, моля про себя, чтобы он поскорее опустил ее на землю. Уж на земле-то она через секунду будет свободна. — Октавия Морган. И уверяю, вам больше нет никакой необходимости опекать меня.

Мужчина улыбнулся, убедившись, что все-таки был прав.

— А я думаю по-другому, мисс Морган. Октавия… какое необычное имя.

— Мой отец — ученый, — машинально ответила та. Ум Октавии работал очень быстро: он с ней играет. Но зачем? Неужели собирается воспользоваться ее теперешней беспомощностью? Ее «спаситель» не производит впечатления человека, способного обидеть несчастную девушку. Говорит как джентльмен, хотя простая одежда и ненапудренные волосы свидетельствуют о том, что к светскому обществу он не принадлежит. Но отчего же тогда он не дает ей уйти?

Плоды ее дневных трудов были спрятаны в мешочке, привязанном к поясу под нижней юбкой. К нему можно добраться только сквозь разрез, через который она обычно придерживает обруч кринолина, когда проходит в узкую дверь. Почувствовал ли он ее тайник, когда прижимал к себе? Так или иначе, но пора положить конец их пугающей близости.

Октавия резко высвободила руку из муфты, уперлась ладонью ему в подбородок и толчком запрокинула назад голову. В тот же самый миг она извернулась и сильно укусила его за руку.

Мужчина выпустил Октавию из рук, словно это был раскаленный кирпич, и она бросилась бежать, с проворством отчаяния продираясь сквозь толпу и чувствуя, что он преследует ее по пятам. Нырнув в переулок, Октавия судорожно перевела дыхание, надеясь, что ускользнула, но в этот самый миг он с решительным лицом появился из-за угла.

Кинувшись прочь, она снова оказалась в гудящей толпе, к тому времени уже поредевшей. В воздухе витало раздражение, отовсюду раздавались грубые крики, там и сям возникали стычки. Октавия влилась в людской поток. Оборачиваясь через плечо, она молила Бога, чтобы ее преследователь отстал. Казалось, он не спешил, но, проталкиваясь сквозь толпу, все же нагонял. В его упорстве была какая-то безжалостность, и Октавия почувствовала, что ее начинает охватывать паника: гулко забилось сердце, по спине пробежали мурашки. Его часы у нес. Если он догадался и намерен доставить ее в суд, то встреча с палачом для нее так же неминуема, как для тех двух, чья смерть развлекла народ сегодняшним утром.

Рука Октавии скользнула в разрез юбки и нащупала тугой мешочек. Одной рукой она никак не смогла бы его отвязать, чтобы тут же и выбросить. К тому же расставаться с ним ей вовсе не хотелось. Так малодушно погубить всю утреннюю работу! За это утро в мешочке набралось довольно ценностей, чтобы заплатить за жилье, выкупить любимые папины книги, купить ему лекарство и целый месяц ставить на стол приличную еду. Она выбросит свой улов, и что ей делать потом? Снова с замирающим от страха сердцем и тошнотворным ощущением в груди лезть в чужие карманы?

Октавия решительно выдернула руку из разреза юбки и протиснулась сквозь дружно рыдающее семейство, потерявшее в этой толчее ребенка. Громко ругаясь, члены семейства пропустили ее, и Октавия оказалась прямо перед носильщиками портшезов. Один из носильщиков распахнул перед ней дверцу.

— Шордич, — бросила она, забираясь внутрь.

— Не спешите, мисс Морган, — раздался спокойный насмешливый голос, и Октавия почувствовала, как ее плечо сжала уже знакомая рука. — Я и в самом деле считаю, что обязан препроводить вас в целости и сохранности в лоно семьи.

Она попалась! Но не мог же ее преследователь знать наверняка, что его часы у нее. По одежде она вряд ли похожа на обычную воровку, и единственной зацепкой является лишь то, что она стояла рядом, когда раздался предостерегающий крик: «Берегите карманы!» Октавия надменно тряхнула головой:

— Сэр, ваше внимание начинает мне докучать. Надеюсь, мне не придется прибегать к услугам констебля.

В серых глазах, обращенных к ней с такой ироничной заботливостью, мелькнуло изумление:

— Напротив, мэм, думаю, это мне придется звать констебля.

Октавия не знала, что ей ответить на столь откровенный вызов.

— Леди, так вы едете в Шордич или нет? — Свирепый вопрос носильщика прервал этот неприятный разговор.

— Конечно, еду. — Она с облегчением отвернулась от него, намереваясь сесть в портшез.

— Нет, — произнес несносный спутник тем же приветливым тоном. — Полагаю, что не едете. — И, взяв со значением ее под локоть, отвел от вереницы носильщиков. — Нам нужно немного поговорить, мисс Морган.

— О чем, сэр?

. — Думаю, вы понимаете сами. Пару слов по поводу личной собственности и противоправных действий против нее. Но для начала давайте-ка выберемся из давки.

Выбора у Октавии не было. Может быть, он удовлетворится, получив назад свои часы? Она ничего не ответила и, перестав сопротивляться, позволила увести себя.

Внезапно толпа заволновалась. Послышались испуганные возгласы; они становились все громче и наконец переросли в панический рев.

— Черт возьми, — выругался спутник Октавии, когда понял, в чем дело, и крепче сжал пальцы на ее локте. — Призовите отряд вербовщиков, если нужна хорошая давка, чтобы влезть в карман.

На площади появился отряд солдат с дубинками в руках. Солдаты без разбора хватали мужчин и юношей, почти мальчиков. Женщины рыдали, когда уводили сыновей и мужей, и их плач смешивался с криками протеста и испуганными воплями.

Началась давка. В поисках спасения мужчины, женщины, дети стремились прорваться к улицам и переулкам, отходившим от площади. Посреди этого людского потока единственным якорем для Октавии стал тот, от «заботы» которого она так упорно стремилась избавиться. Если бы не он, Октавия упала бы на булыжник под ноги обезумевшей толпы и, вероятно, была бы растоптана.

Крики несчастных, участь которых она чуть не разделила, перешли в бесконечный стон отчаяния и боли, а безжалостные каблуки топтали и топтали упавшие тела. Октавия чувствовала ободряющую, сильную руку своего спутника, и они вместе барахтались в людском море. Перед глазами мелькали чьи-то руки, спины, искаженные страхом глаза. Вдруг боковым зрением она увидела спасительный остров.

— Сюда! — Пригнув голову, Октавия метнулась в сторону, к дому, стоявшему у дороги. Спутник тоже поднажал, и в конце концов они пробились к краю потока и укрылись в глубоком дверном проеме.

— Слава Богу! — Октавия прижалась спиной к двери и перевела дыхание. Шпильки выскочили из волос, косынка разорвалась, обнажив молочную белизну груди. Внезапно Октавия плотнее запахнула плащ, прикрывая растерзанную одежду. Она вдруг явственно ощутила пристальный взгляд своего спутника и почувствовала вес мешочка на бедре.

— У вас острый взгляд, мисс Морган, — бесстрастно заметил мужчина, наблюдая за проносившимся мимо людским ураганом. — Останемся здесь, пока все не кончится.

— Полагаю, сэр, у вас есть имя. — Октавия попыталась обрести прежнюю уверенность.

— Вне всяких сомнений, — согласился тот и, достав из кармана лакированную табакерку, взял щепоть табака.

Больше не последовало ни слова.

— Я могу его узнать?

Мужчина насмешливо изогнул бровь:

— Клянусь, я не придал вашему вопросу никакого значения. Но если угодно… — Он попытался в их тесном прибежище изобразить изящный поклон. — В данный момент Лорд Ник, к вашим услугам, мисс Морган.

Октавия уставилась на него, стараясь припомнить, где раньше слышала это имя. И что означало его «в данный момент»?

— Ох! — наконец произнесла она. — Лорд Ник — разбойник с большой дороги?

Он улыбнулся и пожал плечами:

— Какая нелепость! Не знаю, откуда берутся все эти рассказы.

Октавия потрясла головой, словно хотела привести в порядок свои мысли. Так, значит, перед ней грабитель с большой дороги, которого из-за сверхъестественной способности ускользать от закона в народе прозвали Лордом Ником. Но если он действительно тот, за кого себя выдает — а в представлении Октавии разбойники с большой дороги выглядели совсем по-другому, — он вряд ли потащит ее в суд. Тем не менее самым разумным будет незамедлительно вернуть ему часы. Рука Октавии скользнула в разрез платья, но тут же опустилась: Октавия увидела язвительные искорки в его глазах.

Ей не понравилось выражение этих иссиня-серых глаз. К тому же здесь было слишком людно, чтобы добровольно каяться в грехах даже собрату-грабителю.

Поток людей постепенно редел, плач и крики замирали вдали.

— Пошли, — проронил Лорд Ник. — Думаю, можно выходить.

— Идите своей дорогой, сэр, а я отправлюсь своей — — Октавия вышла из дверного проема. Носильщиков и след простыл: они предпочли убраться подобру-поздорову, как только раздались крики, предупреждающие о появлении вербовщиков. Носильщики были крепкими парнями, а посему превосходными кандидатами в матросы его величества.

— Для женщины, у которой, я уверен, светлая голова на плечах, вы на редкость несообразительны. — В его тоне почувствовалось легкое раздражение. — Разве вы забыли, нам предстоит еще немного потолковать? — Он огляделся вокруг и продолжил в своей прежней манере:

— Моя лошадь в «Розе и короне»… Кажется, это туда.

Их «небольшой разговор» казался неизбежным. Октавия сдалась и позволила отвести себя по замусоренным, уже пустым улицам в «Розу и корону».

Вместо того чтобы войти в таверну, они отправились на конюшенный двор.

— Как вы предпочитаете ехать: впереди или сзади меня? — с небрежной учтивостью спросил Лорд Ник, подзывая конюха.

— Никак, — ответила Октавия. Каждый раз, когда она полагала, что начинает что-то понимать, ее спутник снова тасовал карты в колоде.

Мужчина вздохнул:

— Раньше меня не упрекали, что я неясно излагаю мысли… Эй, парень, веди сюда лошадь… Нам еще ехать пять миль, мисс Морган. Так что… решайте быстрее.

Горячая волна раздражения захлестнула Октавию. Довольно плясать под его дудку! Он и так уже достаточно долго пользуется ее положением. И все из-за этого проклятого кожаного мешочка под юбкой!

— Я с вами не еду! — Лишь расширенные зрачки и резкая бледность выдавали ее ярость. — Не знаю, что у вас на уме, но если вы попытаетесь взять меня силой, я закричу так громко, что сбегутся все констебли в округе.

Казалось, он ее не слышал: все его внимание занимал конюх, подводивший к ним коня.

— Так впереди или сзади, мисс Морган? — снова повернулся к ней Лорд Ник. — Уверяю, вам будет удобно и там, и там. Питер надежен, как скала.

— Вы что, туги на ухо? — Голос Октавии прозвучал низко и зло. Она круто повернулась и бросилась вон со двора.

Все время, что она шла по двору, девушка ожидала: вот-вот на ее плечо опустится тяжелая рука. Но никто ее не остановил. Она беспрепятственно вышла со двора «Розы и короны» и попала на узенькую, мощенную булыжником улочку.

От снега дорога была скользкой. Октавия поежилась — скорее от усталости, чем от холода. Часы на соборе пробили девять. Девушка удивилась: еще так рано, а уже произошло столько событий! Отец, наверное, сейчас с головой погружен в свои книги и забыл об окружающем мире. Может быть, даже не знает, что ее нет дома. Если дочь не откликнется на его зов, придет квартирная хозяйка миссис Форстер. Миссис Форстер они должны двухнедельную плату за жилье. Теперь она сможет все уладить. От этой мысли Октавии стало легче.

Девушка торопливо шагала по середине мостовой, сторонясь грязных луж и сточных канав с отбросами.

Стук копыт поначалу не прервал ее мечтаний. Она очнулась, лишь когда конь был уже совсем рядом.

— Чума бы тебя побрала, проходимец, — далеко не женственно выругалась Октавия, когда грязь из сточной канавы заляпала ботинки и подол плаща. — Чтоб тебе… — Проклятие замерло на ее губах: она не успела даже сообразить, что происходит, как оказалась в седле. Крепкие руки обвили девушку и буквально пригвоздили ее к нему.

Октавия пронзительно закричала. В окнах показались удивленные лица, но никто не спешил ей на помощь.

— Может быть, вы желаете наведаться в городской магистрат? — промурлыкал ей на ухо Лорд Ник. — Уверен, там проявят интерес к тому, что вы прячете под юбкой.

Вопли замерли в холодном, мглистом воздухе.

— А я полагаю, им будет интересно узнать, кто выдвигает обвинение, — прошипела девушка. — Двух ваших дружков сегодня уже вздернули и с радостью возьмутся за третьего.

— А кто может меня опознать, дражайшая мисс Морган?

Он был прав. У Октавии не было других доказательств, кроме его собственного признания. Зато улику ее преступления он мог представить правосудию, всего лишь приподняв юбку. Октавия безмолвно признала свое поражение.

Они свернули с улицы. Снег повалил еще сильнее. Октавия не понимала, куда они направляются, ей была незнакома эта часть города.

— Куда вы меня везете? — пытаясь развеять дурные предчувствия, мрачно спросила она.

— За город. В одно тихое местечко, где мы сможем спокойно поговорить.

— Мне нечего вам сказать, — слабо запротестовала девушка.

— Зато мне есть что сказать вам.

— Опустите меня на землю и заберите свои проклятые часы!

— Конечно, конечно, вы мне их вернете, — безмятежно согласился Лорд Ник. — Но все в свое время, мисс Морган. В свое время.

Глава 2

Дорога в лабиринте улиц стала еще уже и хуже, когда они выехали к реке. По мере того как знакомый Лондон оставался позади, Октавии казалось, что она с фантастической быстротой погружается в кошмарный сон. В один безумный миг она решила спрыгнуть с крупа коня, но размокшая земля казалась такой далекой, а руки спутника держали крепче, чем требовала обычная предосторожность. Женщин часто крали с улиц, иногда даже из собственных домов, но обычно это были состоятельные вдовы или богатые наследницы, которых принуждали к женитьбе. Октавия не относилась ни к тем, ни к другим. Неужели этот бандит просто собирался ее изнасиловать?

— Что вы от меня хотите? — требовательно спросила она. — Какой вам интерес в обычной воровке?

— Совсем не в обычной, — поправил он спокойно. — А в красивой, хорошо образованной, изящно одетой и необыкновенно искусной воровке. Притворство с обмороком было придумано очень умно. Вы украли у меня часы и меня же использовали, чтобы скрыться с места преступления. — Лорд Ник рассмеялся. — Каким же вы, должно быть, меня сочли простофилей.

— И вы задумали свести со мной счеты? — Тон ее спутника вовсе не казался мстительным. — И что же вы собираетесь делать? Ограбить меня, изнасиловать, убить?

— У вас живое воображение, мисс Морган. Насилие мне всегда претило. — Лорд Ник хмыкнул. — Даже рискуя показаться фатом, буду с вами вполне откровенен: чаще всего в насилии не было никакой необходимости.

Октавия не нашлась что ответить. Ей вдруг показалось, что его слова — совершенная правда. Несмотря на гнев и страх, она не могла не признать, что разбойник с большой дороги очень привлекателен.

— Хотя, — продолжал он, — если эта мысль вам пришлась по нраву, я уверен, мы сможем получить удовольствие и таким образом.

Октавия вспыхнула от гнева: не столько холодная оскорбительность его слов задела девушку, сколько то, что он словно прочел ее собственные мысли. Рука поднялась, чтобы стереть насмешливую улыбку с губ обидчика.

Но Лорд Ник успел перехватить ее.

— Вы так скоры на руку, мисс Морган. — Теперь в его голосе был лед. — Я не забыл Тайберн, и запомните, я не люблю, когда на меня набрасываются.

— Вы сами меня к этому принудили. — Октавия побелела от ярости. — Не отпускали, а теперь оскорбляете!

— Никак не думал, что это можно счесть оскорблением. — Лорд Ник легкомысленно пожал плечами, все еще крепко держа ее за запястье. — Мы оба одного поля ягоды, дорогая.

— Заносчивый, несносный индюк! — прошипела Октавия, понимая, что только словами и может выразить гнев.

— Мне это как-то уже говорили, — безразлично заметил грабитель. — К тому же метель разыгралась не на шутку, и я не хочу, чтобы вы простудили ваше нежное горлышко, так что придержите язык до тех пор, пока мы не окажемся в тепле.

Погода окончательно испортилась. Немногочисленные прохожие спешили, опустив головы и плотно запахнув плащи. Показался Вестминстерский мост. Открытое пространство реки встретило их немилосердными порывами ветра и пригоршнями колючих снежинок.

Вот и Баттерси. Все двери и окна плотно закрыты. Мимо промелькнула таверна, и Октавия завистливо посмотрела на вьющийся из трубы дымок. Но ее похититель, похоже, не собирался останавливаться.

Дома встречались теперь все реже и реже — маленькие хижины, затерянные в снегу. Пусто. Ни души. Лишь бродят шелудивые дворняги. Беспокоится ли о ней отец? Если вообще вспоминает, то скорее всего думает, что она где-нибудь укрылась от снежной бури… Суждено ли ей увидеть его?

Надежда на возвращение почти оставила Октавию. Даже если разбойник с большой дороги отпустит ее (после всего, что задумал с ней сделать), то как она найдет дорогу? С тех пор как Октавия приехала в Лондон три года назад, так далеко она еще не выезжала.

На глаза навернулись непрошеные слезы. Октавия попыталась преодолеть страх и беспомощность, охватившие ее. Она сильно прикусила губу и сосредоточилась на боли, пока минута слабости не прошла. Нельзя, чтобы ее похититель увидел, как она плачет.

— Не надо бояться, — вдруг заговорил он, словно прочел ее мысли. — Я не причиню вам ала.

— Я и не боюсь, — запротестовала Октавия. — Просто проголодалась и хочу домой. Мой отец будет обо мне беспокоиться. Нельзя же невинного человека насильно увозить в неизвестном направлении.

— Строго говоря, мисс Морган, я бы не назвал вас невинным человеком, — мягко возразил Лорд Ник. Они проезжали деревню Патни — негостеприимное скопище угнездившихся на вершине холма трущоб, покрытых снегом. — Если некто предпочитает добывать свой хлеб таким сомнительным способом, какой выбрали вы, ему следует готовиться к разным неожиданностям.

— А как насчет вас, сэр? Какой способ добывать хлеб выбрали вы? — парировала Октавия.

— Я всегда готов к неожиданностям, — серьезно отозвался он и направил коня в боковую улочку. — И что уж неожиданнее, если у тебя крадет часы такая загадочная воровка.

Октавия не успела ответить, как впереди, в молочно-белой пелене бурана, замигали манящие огни таверны.

На ветру бешено раскачивалась вывеска «Королевский дуб». Лорд Ник натянул поводья, Питер фыркнул, словно давая понять, как трудно ему дались эти пять миль против ветра и снега, и остановился. Входная дверь распахнулась, и на пороге показался коренастый хозяин в сопровождении долговязого молодца.

— Эй, Ник, что за гнусная погода! Мы тебя давно ждем! — воскликнул хозяин, пока парень принимал поводья. — Свершилось?

— Свершилось. Тела привезут сюда. — Мужчины пожали друг другу руки, потом кивнули так, словно покончили с каким-то делом. Разбойник с большой дороги повернулся к Октавии, все еще сидевшей на коне. — Мисс Морган, конец путешествию. Позвольте перенести вас внутрь. — И крепкие руки обхватили ее тонкую талию.

Они прошли по коридору с каменным полом. Лорд Ник открыл боковую дверь, и тотчас же жар, исходивший от двух огромных каминов, чуть не лишил девушку чувств.

Столовая была ярко освещена сальными свечами. Октавия, чувствуя на себе множество любопытных взглядов, нерешительно шагнула внутрь. С кухни тянуло таким ароматом, что рот мгновенно наполнился слюной. Только сейчас девушка поняла, как она голодна. Должно быть, перевалило за полдень, а она съела кусок хлеба с маслом еще до рассвета, перед тем как отправиться на площадь Тайберн.

— Кого это ты привез? — раздался веселый голос.

— Друзья мои, это мисс Октавия Морган. — Лорд Ник стряхнул с плаща снег и бросил на деревянную скамью перчатки и кнут.

— Да ну? — На пороге кухни появилась женщина в переднике, густо обсыпанном мукой. Сложив руки на груди, кухарка пристально и недоброжелательно разглядывала стоящую у порога Октавию. От тепла снег на ее плаще быстро растаял и превратился в маленькие лужицы на каменных плитах пола. — И кто же она такая, эта мисс Морган, Ник?

— Самая искусная юная леди, Бесси. — Разбойник улыбнулся Октавии, но от этой улыбки она почувствовала себя еще неуютнее. — Снимайте плащ, мисс Морган.

Октавия не знала, что ей делать, и ее похититель решил этот вопрос сам: он снял с девушки мокрый плащ и передал его служанке, с любопытством взиравшей на эту сцену.

— Высуши, Табита… А теперь ваши перчатки и муфту, мисс Морган.

Оставшись в простом, кремового цвета муслиновом платье, Октавия почувствовала себя раздетой. Она стояла посреди комнаты, теребя разорванное кружево косынки. Ей было не по себе в этой таверне, полной грубых крестьян, где она была единственной женщиной, кроме, конечно, суровой Бесси и маленькой Табиты.

— А теперь приступим к нашим первоочередным делам, — весело объявил Лорд Ник. — Пора отдавать долги, мисс Морган. — И, подхватив Октавию, он поставил ее на длинный стол.

Не в силах вымолвить ни слова, Октавия смотрела на море лиц внизу, с явным интересом ждущих начала какого-то развлечения.

— Где-то на своей особе мисс Морган прячет плоды утренних трудов на площади Тайберн, — торжественно оповестил собравшихся Лорд Ник. — И среди прочего — часы, самое ценное из моих вещей.

— Не те ли, что ты свистнул у старины Денбая, Ник?

— Те самые, Томас, — серьезно подтвердил грабитель. — Мисс Морган, настала пора продемонстрировать нам ваш тайник и предъявить выручку.

Октавия покраснела. Там, в дверном проеме, когда они пережидали, пока не схлынет толпа, он видел, как ее рука тайно пробиралась к разрезу юбки, и точно знал, где располагается кожаный мешочек. Он догадался, что тайник был привязан к поясу и, чтобы отцепить его, Октавии придется задрать подол.

— Грязная скотина!

— Не забывайте о возмездии, мисс Морган. Лорд Ник небрежно потянулся к полке над стойкой, взял одну из глиняных трубок, высек кремнем огонь и закурил. Струйка дыма смешалась с сизым облаком от трубок других курильщиков, уже плавающим под низким потолком.

— Но если вы сами сделать это почему-либо затрудняетесь, Бесси готова вам помочь. — Он обернулся туда, где на пороге кухни все еще стояла женщина в переднике, «Этому человеку привыкли подчиняться», — тоскливо подумала Октавия, когда кухарка принялась с готовностью вытирать о передник руки.

Делать было нечего — и Октавия смирилась. Стараясь забыть о радостно ухмылявшихся лицах, она приподняла подол платья и нижнюю юбку. От волнения пальцы плохо слушались. Целую вечность девушка возилась с тесемками, которыми был привязан к поясу кожаный мешочек, но наконец развязала их.

Лорд Ник стоял во главе стола, одну руку протягивая в ожидании добычи, а другой сжимая трубку. Его лицо не выражало ровным счетом ничего. Изо всех сил швырнув тяжелый мешочек ему в голову, Октавия соскочила со стола и бросилась к двери, где все еще стояла девочка-служанка с ее мокрым плащом. Вырвав плащ, Октавия выскочила в коридор и вон — на слепящий снег, не зная, куда ей бежать и что делать, просто неслась вдоль улицы, а ноги вязли в снежном месиве.

Метель разыгралась не на шутку. Тонкий плащ не спасал от пронизывающего ветра. Муфта и перчатки остались в таверне, и пальцы Октавии быстро онемели, но она, рыдая от унижения, бежала вперед, не останавливаясь.

Порывы ветра заглушили быстрые шаги. Кто-то догонял ее.

— Женщина, да ты с ума сошла! — раздался рядом ненавистный голос.

— Пустите! — Октавия рванулась прочь. — Мерзавец! Ты получил, что хотел. Теперь оставь меня в покое!

— Мне вовсе не хочется иметь на своей совести вашу смерть!

— О какой совести вы говорите? Да вы и слова такого не знаете, кусок дерьма из сточной канавы!

К ее смущению, грабитель вдруг рассмеялся, и смех его на этот раз прозвучал сочно и весело:

— Браво! Прощаю вам эти слова! Но вы мне были кое-что должны за Тайберн. Вам ведь не нанесли никакого ущерба, просто пришлось показать нижнюю юбку. Так что мир, и вернемся в тепло, пока вы не замерзли до смерти.

— Лучше замерзнуть! — Октавия снова рванулась навстречу буре.

— Вы изъясняетесь невероятным языком и подвержены диким припадкам, мисс Морган. — Лорд Ник сгреб ее на руки.

Октавия пронзительно закричала, но это была лишь тщетная попытка помешать странному человеку препроводить ее обратно в «Королевский дуб».

Войдя в таверну, он направился к деревянной лестнице.

— Пошли Табиту наверх с горячим вином и полотенцами! — крикнул он Бесси. — И пожалуйста, мы будем ужинать через полчаса.

Когда кухарка показалась в дверях. Лорд Ник с легкостью преодолевал уже второй пролет лестницы, как будто ругающаяся и брыкающаяся девица на его руках была невесома. Женщина скрылась на кухне и, неодобрительно поджав губы, сказала:

— Таб, ты слышала Лорда Ника? Горячее вино в его гостиную.

— Слушаюсь, хозяйка. — Табита низко поклонилась и бросилась исполнять приказание. Наверху громко стукнула дверь.

— Черт побери, женщина, а ты не такая уж и легкая. — Лорд Ник со вздохом облегчения поставил свою пленницу на ноги. — А теперь успокойтесь. Вы совершенно свободны и можете уйти в любой момент, а можете принять мое гостеприимство.

В том, что он говорил, была неотвратимая логика, и Октавия, хотя и испытывала бешеную ярость, не могла не признать этого. По крайней мере теперь, вдали от любопытных глаз, свидетелей ее недавнего унижения.

Девушка притихла и огляделась вокруг. Комната была ярко освещена восковыми свечами, на полу лежал клетчатый ковер, у окна стоял круглый стол, а по обе стороны камина — два стула с кожаными сиденьями. В очаге жарко пылали поленья, и их дым смешивался с благоуханием лаванды и запахом воска. Все в этой комнате: и начищенные подсвечники, и деревянная мебель — говорило о заботливой хозяйской руке.

Внезапно Октавия почувствовала невероятную усталость, а от проникавших из кухни ароматов с новой силой вспыхнул голод. Пожав плечами, словно примиряясь с неизбежным, она сбросила промокший плащ, подошла к камину и протянула озябшие руки к огню. Только сейчас, когда с возвращающейся чувствительностью стало покалывать онемевшие кончики пальцев, она поняла, как замерзла. Ноги окоченели в сырых ботинках, и всю ее колотила неприятная дрожь.

Лорд Ник наблюдал за ней, задумчиво нахмурившись. Наклонившаяся к огню девушка была изящна, и теперь, когда она перестала ругаться и брыкаться, вновь проступила чистая красота ее лица.

Но нельзя судить по обертке о вещи! Горько усмехнувшись, он терпеливо переждал, пока привычный приступ ярости не сотрет возникший ангельский образ близнеца-братца. Знакомый круг — с этими чувствами он жил восемнадцать лет. Но вскоре он сможет освободиться от гнетущих оков предательства и несправедливости. Филипп вновь узнает о брате-близнеце…

Стук в дверь прервал его мысли. Вошла Табита с кувшином и двумя стаканами на подносе и полотенцами под мышкой.

— Вот, сэр. Накрыть вам ужин?

— Через десять минут. Таб. — Лорд Ник знаком приказал девушке оставить их наедине, и служанка тихо вышла из комнаты.

— Вытрите волосы, мисс Морган. — Лорд Ник бросил полотенце Октавии.

Поймав его, она стала вынимать из волос заколки, а Лорд Ник тем временем наполнил стаканы горячим вином. Девушка наклонилась к огню и тщательно вытерла волосы.

— Выпейте это.

Октавия решила не противиться коротким приказам своего похитителя и покорно приняла из его рук стакан.

Лорд Ник вышел из комнаты. Держа стакан между ладонями, Октавия с наслаждением вдыхала пьянящий терпкий аромат, потом сделала глоток, еще один — и волны тепла разлились по ее телу. Допив вино, она поудобнее устроилась на стуле у камина, сняла промокшие ботинки и чулки и с наслаждением протянула к огню окоченевшие ступни. Когда они стали отходить, всколыхнулась боль, но она показалась девушке почти желанной.

— Снимите платье и наденьте вот это. Таб высушит вашу одежду. — Лорд Ник протягивал ей бархатный халат.

Блаженное тепло заставило Октавию забыть о похитителе, и она не услышала, как он вошел.

— Мое платье прекрасно высохнет и на мне, — отозвалась она ледяным тоном.

— Не глупите. Если не переоденетесь, то к утру заработаете лихорадку. — Он бросил халат ей на колени.

Девушка смотрела на него с видом оскорбленной добродетели — невинная красота, олицетворение скромности! — и на секунду сумела даже убедить его.

Но нельзя судить о вещи по обертке. Она прекрасная актриса: сегодня ей уже удалось надуть его один раз. К тому же взрослая женщина и уличная воровка. И при необходимости воспользуется своим телом как разменной монетой.

— Не притворяйтесь, что вам впервой снимать платье на глазах у мужчины. — Она услышала презрение в его голосе. — Впрочем, я не против игры. Согласен, игра добавляет немного пикантности. — Лорд Ник улыбнулся, но на этот раз улыбка вышла нехорошей. — Мне отвернуться? — Свои слова он подкрепил действием.

Октавия поискала глазами нож… что-нибудь… и нашла кочергу.

Уловив звяканье железа, он быстро обернулся. Октавия уже подняла оружие — зубы оскалены, в глазах светилась готовность убить.

— Дьявол! — Лорд Ник отпрыгнул в сторону в тот самый миг, когда эта сумасшедшая опустила кочергу с такой силой, что его череп непременно раскололся бы на куски, не отскочи он в сторону.

Подняв кочергу, Октавия вновь бросилась на своего обидчика. Они закружили в смертельном танце, и Лорд Ник поразился, насколько она оказалась крепкой — или, быть может, ярость придала ей силы? Наконец он сумел перехватить ее руку, и кочерга со звоном упала на пол.

— Какого черта! — Взяв девушку за плечи. Лорд Ник что есть мочи встряхнул ее. — Ты могла меня убить!

— Я это и собиралась сделать. — В голосе Октавии звучала настоящая злоба. — Вы осмелились разговаривать со мной как с…

— Подождите, подождите, не хотите же вы сказать, что вы девица?

— А что дает вам основание полагать, что я ею не являюсь? — Глаза Октавии горели, лицо побелело, и Лорд Ник понял, что это не игра.

— Черт побери! — Он отпустил ее, грустно усмехнувшись. — А что мне оставалось еще предположить, если я знал о вас то, что я знал.

— Вы обо мне ничего не знали!

— Не знал. Конечно же, нет, — примирительно согласился Лорд Ник. — И посему, умоляю, примите извинения за мое невысказанное предположение. И переоденьтесь, а я отвернусь к стене и буду замаливать грех. — Он подошел к окну и стал вглядываться в летящий снег и темнеющий пейзаж за окном.

Не говоря ни слова, Октавия подобрала халат, который в ярости швырнула на пол, и подошла к камину. Ветер гремел оконной рамой, и в комнату проникали его ледяные иглы. Она понимала, что нельзя оставаться в промокшей одежде. Торопливо сорвав с себя платье и освободив кринолин, Октавия швырнула все это на пол и осталась в нижней юбке и корсете.

— Проклятие! — У нее сломался ноготь, пока она пыталась развязать тесемки на корсете.

— Трудности со шнуровкой? — спросил грабитель, не отрывая глаз от окна. — Могу я вам чем-нибудь помочь?

Откуда он узнал? Октавия сжала зубы.

— Идите к черту!

— Я немного разбираюсь в одежде, — заметил он, и в его голосе появились прежние смешливые нотки.

— Тоже мне, удивили! — Октавия снова принялась сражаться с узлом.

— Идите сюда, и я развяжу его за минуту. Если хотите, закрою глаза.

— Как же вы собираетесь расшнуровать меня, если у вас будут закрыты глаза? — поинтересовалась Октавия.

— На ощупь. — Лорд Ник уже не скрывал веселой насмешки.

Какое-то время Октавия боролась с собой, потом подошла к нему:

— Закройте глаза!

Лорд Ник послушно зажмурился, и девушка повернулась спиной. Она почувствовала мягкие прикосновения: пальцы мужчины искали неподдающийся узел.

Октавия подозрительно посмотрела через плечо: его глаза были честно закрыты, а губы пытались удержать улыбку. Наконец непокорный узел сдался.

— Спасибо, сэр.

— К вашим услугам, мэм. Мне кажется, я справляюсь с ролью горничной леди. Не будет ли других приказаний?

— Отвернитесь! — Октавия не могла понять, почему его не слишком почтительная улыбка казалась ей такой заразительной. Видимо, сказывались все потрясения этого дня.

Она сняла нижнюю юбку и надела халат, теплый, большой и плотный.

— Можете поворачиваться. — Октавия нагнулась, чтобы подобрать разбросанную одежду.

— Мрачноватый вид, — прокомментировал он, подходя к камину. Пригубив вино, он принялся разглядывать девушку. — Кажется, мы и в самом деле встали не с той ноги.

— Похищение — вряд ли лучший способ, чтобы завязать дружбу, — парировала Октавия. Она аккуратно сложила платье и вдруг почувствовала исходящий от своего нового одеяния тонкий аромат — смесь томной лаванды и запаха разогретой мужской кожи — его запаха, поняла она, того самого, что она вдыхала весь день.

— Можно накрывать на стол, сэр? — В дверь просунула голову Таб. — Хозяйка говорит, что ужин остынет.

— Тогда немедленно неси его сюда, — отозвался Лорд Ник. — Не хочу попасться Бесси на язычок.

— Лучше не надо, сэр. — Служанка принялась ловко расставлять столовые приборы и бокалы. Покончив с этим, она взглянула на Октавию:

— Мисс, я заберу просушить вашу одежду?

— Пожалуйста, Табита, — ответила та и быстро добавила, не дав возможности Лорду Нику вставить хоть слово:

— И как только она высохнет, сразу же принеси обратно.

— Хорошо, мисс. — Взяв платье, служанка вышла.

— Одежда вам больше сегодня не понадобится, — заметил Лорд Ник, снова подходя к окну. — На улице почти темно, и буря не думает утихать.

— Я здесь не останусь, — решительно заявила Октавия.

Лорд Ник пожал плечами. Не было смысла спорить впустую. Жизнь сама все расставит по своим местам.

В дверях появилась торжественная процессия: Бесси, Табита и хозяин таверны. Они несли два доверху наполненных подноса и две бутылки бургундского.

Устроив принесенные явства на столе, Бесси подняла крышку кастрюльки с супом из омаров и, взяв половник, принялась разливать его.

— Мясо ты сам нарежешь, Ник?

— Сам. — Лорд Ник подошел к столу, пригубил бургундское, предусмотрительно разлитое Беном, и одобрительно кивнул. — Еще осталось?

Красное лицо хозяина побагровело еще больше.

— Всего несколько бутылок. Ник. Между прочим, благодаря тебе.

— Не преувеличивай, Бен. Мои друзья тоже помогали мне в этом.

Мужчины вновь многозначительно посмотрели друг на друга, и Бен вышел из комнаты. Бросив последний взгляд на стол, на дымящуюся баранью ногу, Бесси махнула Табите в сторону двери и сама было последовала за ней, но на пороге задержалась.

— Так она ляжет с тобой? — Кивок головы в сторону Октавии был явно презрительным и враждебным.

— Да, — коротко отозвался Лорд Ник, и Бесси с громким стуком захлопнула дверь.

Пораженная собственным бессилием, Октавия застыла на месте. Запертая в таверне, она оказалась во власти грабителя с большой дороги и его друзей.

— Прежде чем проклятия снова посыпаются на мою голову… — Лорд Ник предостерегающе поднял руку, — хочу вам сказать, что здесь не место, где женщине стоит ложиться одной.

— До того, как вы меня обворовали, сэр, у меня было достаточно средств, чтобы расплатиться самой. — Октавия с облегчением услышала, что ее голос звучит намного увереннее, чем она себя ощущает.

— Интересная у нас получается мораль, — заметил ее похититель. — Однако садитесь к столу, а то суп остынет… Сколько можно твердить, что вор виновен и тогда, когда крадет у вора?

— Вы, без сомнения, ничего не слышали о чести среди воров. Лорд Ник!

— Напротив… — Вынув из кармана кожаный мешочек, он положил его на стол. — Я вернул лишь свою собственность.

Из-за бурных приключений Октавия еще не успела оценить добычу. Она взвесила мешочек на руке и на мгновение забыла и о голоде, и о своих опасениях. С деньгами она сможет выбраться из этого места. Наймет экипаж и спокойно доберется до Лондона, а пока не утихнет метель, снимет комнату. Во всяком случае, она не будет зависеть от милости этого грабителя. Она даже заплатит за ужин. Октавия положила мешочек рядом с собой и спокойно принялась за суп. Но Лорд Ник в который раз безошибочно прочитал ее мысли:

— «Королевский дуб» не принимает постояльцев, и здесь нет комнат, которые можно было бы снять. Октавия вскинула на него глаза:

— Как это может быть?

— Здесь промышляют другим ремеслом. — Он отрезал ломоть ячменного хлеба и с ироничной улыбкой подал ей на кончике ножа. — Дело, которым мы занимаемся в «Королевском дубе», кормит нас лучше.

— Воровской притон, — горько заметила Октавия. — Но зачем… — Она яростно швырнула ложку. — Зачем вы меня сюда привезли?

— Каприз. — Лорд Ник обмакнул хлеб в суп. — Вы меня заинтриговали. К тому же… — Он лениво улыбнулся. — Раз уж мы уладили все наши дела, не пора ли подумать, как поприятнее провести вечер?

Пальцы Октавии стиснули ножку бокала.

— Надеюсь, вы ничего не замыслили?

— Признаюсь, никак не ожидал, что вы все еще блюдете свою непорочность, — пожал плечами Лорд Ник.

— И что теперь, когда вы об этом узнали? — напряженно спросила она.

— Думаю, смогу пережить разочарование. Позвольте нарезать вам мяса.

— Но тогда зачем вы сказали Бесси, что я лягу с вами?

— Да потому что вы и в течение пяти минут не убережете свою девственность, если поступите иначе. — В его голосе послышались нетерпеливые нотки. — Помнится, я вам это уже объяснял, мисс Морган.

— И я должна вам верить?

— По-моему, у вас нет другого выбора, дорогая. — Он поставил перед Октавией полную тарелку. — Ешьте, мисс Морган. На полный желудок лучше спится.

Глава 3

Лорд Ник с удивлением заметил, что обстоятельства нисколько не уменьшили аппетит мисс Морган. Он отрезал ей новый кусок мяса, положил картошки и полил все это луковым соусом.

От тепла и еды лицо Октавии порозовело. Чувствовалось, что внутреннее напряжение, в котором она была все это время, начало спадать, словно она примирилась со своим положением.

Что толкнуло ее на площадь Тайберн? Лорд Ник пригубил вино, пристально разглядывая девушку из-под полуприкрытых век. Быть может, она знакома с голодом и холодом, хотя нет… изящное платье и нежные белые руки, никогда не знавшие труда, говорят об обратном.

Поначалу он принял ее за обитательницу одного из тех заведений, так называемых «девичьих обителей», каких много располагалось вокруг Ковент-Гарден. Например, хозяйка одного такого веселого дома, миссис Годби, отбирала клиентуру самым строжайшим образом, а ее девушки были окружены заботой и образованны не хуже обожаемых дочерей благородных семейств. Элегантные женщины из подобных заведений обычно стремились поймать покровителя или даже мужа, и уже не один повес потерял голову от прелестей этих соблазнительниц.

Разумеется, был бы неслыханный скандал, займи подобная дама место при дворе. Но Лорд Ник знал, что Элизабет Армистед из заведения миссис Годби попала прямо в объятия принца Уэльского и при этом ее прошлое осталось делом ее прошлого. Хотя сам он отнесся бы с великой осторожностью к мысли о женитьбе на подобной даме. Постоянно пришлось бы опасаться, что, не ровен час, тебе наставят рога.

Лицо сидящей напротив девушки, казалось, дышало невинностью и чистотой. Кто бы мог подумать, что столь совершенный образ скрывает изощренный талант воровки и дьявол разберет, что еще. Он уже видел вспышку неистовой злобы… Ее и Филиппа… Вот была бы славная парочка.

Кончики его пальцев, бесцельно скользившие по краю бокала, внезапно замерли. Лорд Ник сидел очень тихо, позволяя созреть, обрести крылья только что мелькнувшей мысли. Так с детства его посещали самые замечательные озарения. Следовало дать волю уму, чтобы он просчитал вероятные осложнения, отбросил лишние варианты и все спланировал наилучшим образом.

Губы его улыбались, но в глазах стояла холодная сосредоточенность. Все должно получиться. Но как заинтересовать женщину, которая, казалось, не желала слушать никаких резонов? Чем ее можно привлечь? До определенной степени она была авантюристкой, а значит, ей не могло быть безразличным прибыльное дело. Но свободна ли она?

— Скажите… — прервал он молчание так внезапно, что Октавия вздрогнула и пролила на скатерть несколько алых капель вина. — Скажите, как вам случилось оказаться в толпе на площади Тайберн?

Девушка нахмурилась и промокнула салфеткой пятна. Почему он не задал этот вопрос раньше?

— Меня не научили зарабатывать на жизнь обычным путем, — неопределенно ответила она и подцепила на вилку очередной кусок.

— Но разве это вам так необходимо? — Лорд Ник предупредительно пододвинул миску с капустой. Девушка благодарно кивнула и положила себе изрядную порцию.

— Подозреваю, вы вышли на большую дорогу по тем же причинам, — отозвалась она, ч — Людям нужно есть, иметь крышу над головой. А мне еще к тому же приходится заботиться об отце.

Лорд Ник откинулся на спинку стула.

— Извините, но почему отец не заботится о дочери?

— Мне кажется, это не ваше дело, сэр. — Голос Октавии стал ледяным.

— Не мое, — согласился он. — Но все же хочется знать. — Его голос внезапно сделался вкрадчивым, а улыбка приветливой, лед в глазах растаял.

С тех пор как произошло несчастье, Октавии не с кем было поговорить, поделиться своим безысходным отчаянием. Она билась одна, чтобы вытащить себя и отца из работного дома, заставляя себя молчать, когда ею овладевало почти непреодолимое желание наброситься на отца с упреками. Она понимала: говорить что-либо ему бесполезно. Он не понимал их положения, не знал, что они не имеют ни пенни, не ведал, какими способами она спасает их от голода. Желание поговорить о невысказанном вдруг сделалось всепоглощающим. Грабитель с большой дороги поймет ее жизнь, потому что, как он сам сказал, они во многом похожи.

Октавия отодвинула тарелку.

— Отец очень умный человек, он талантливый ученый, но в обыденной жизни — глупец, — начала она, — и с тех пор… с тех пор, как на нас обрушилась беда, он еще больше погрузился в книги — не видит и не слышит ничего, кроме своих текстов. Три года назад он имел достаточное состояние, чтобы обеспечить нам нормальную жизнь, но только… только попал к ворам.

Девушка невидяще смотрела перед собой.

— Если бы я была тогда рядом с ним, ничего бы не случилось, но я гостила у тети, когда двое бессовестных людей втерлись к нему в доверие и убедили вложить деньги в серебряные рудники в Перу. Нечего говорить о том, что этих серебряных рудников вовсе не существовало.

— Понимаю, — бесстрастно отозвался Лорд Ник. Воры и мошенники есть во всех слоях общества, даже при дворе, и, клянясь в дружбе, они проворачивают свои грязные делишки. — И ваш отец потерял все.

— Да, зато его друзья зажили прекрасно, — горько заметила Октавия. — Пользуются уважением при дворе, поселились в моем родовом доме. Под этот дом отцу ссудили деньги, чтобы он мог вложить их в предприятие. Разумеется, его знакомые глубоко сожалели, когда оказалось, что они не могут вернуть залог.

Губы девушки плотно сжались, а в глазах появилась ненависть:

— Сукины дети лишь позволили отцу забрать его книги: они им были ни к чему.

— А где ваша мать?

— Умерла при моем рождении. Мы с отцом остались вдвоем на свете.

Наступила тишина, которую нарушало лишь шипение мокрого полена в камине. Лорд Ник встал, чтобы поправить огонь.

— Но все же почему вы выбрали жизнь преступницы? Вы, вероятно, хорошо образованы и могли бы стать гувернанткой.

— Или горничной у леди, — насмешливо добавила Октавия. — Да, в услужение я могла бы пойти… это был бы достойный выход из положения. Но меня учили не так, чтобы я смирилась с ролью прислуги. Лучше умереть.

Она даже вспыхнула от негодования. Да, Октавия Морган оказалась подходящим союзником. Но Лорд Ник скрыл радость и лишь холодно заметил:

— Гордыня, мисс Морган?

— Разве вам она не понятна? — парировала девушка.

— О да! — Он посмотрел на свою пленницу. — Мне — понятна. Но многие сочли бы воровство более унизительным, чем любое другое честное ремесло.

Они встретились глазами.

— Наверное.

Лорд Ник догадывался, о чем она думает: слуг почти не считают за людей. Пропасть между ними и господами такая же, как между рабом и хозяином в Древнем Риме. Если человек воспитан, чтобы жить в унижении, он, может быть, и проживет свою жизнь счастливо, если же нет — ему уготовано медленное умирание.

— Вы помышляете о мести?

— Хотела бы, но я живу в реальном мире и не предаюсь фантазиям. Выкручиваюсь как могу, а когда становится невмоготу… прибегаю к воровству. — Она пожала плечами. — Во всяком случае, я приношу меньше вреда, чем те, что обворовали отца. Я беру немногое у многих, а не все у одного, и мои действия никого не разорили.

— Думаю, и мои тоже. Попробуйте сыр с яблочным пирогом Бесси.

Смена темы принесла Октавии облегчение и разрядила напряжение последних десяти минут. Странно было говорить вслух о том, что вызывало всеохватывающую ярость, и выражать словами ненависть, которую она испытывала к людям, безжалостно и равнодушно разрушившим жизнь ее и ее отца. Девушку успокаивало внимание этого странного человека, он ее понимает и не судит.

— А вы? Что вас привело на большую дорогу, Лорд Ник?

С минуту он резал пирог, не отвечая, потом небрежно бросил:

— Одно дельце из прошлого… Недопонимание. Октавия с изумлением уставилась на него:

— Недопонимание? Как недопонимание могло превратить вас в грабителя?

— Почти так же, как недопонимание вашего отца превратило вас в карманную воровку. — Он положил кусок пирога на тарелку и передал ей.

Видимо, это было все, что он собирался сказать. Откровенной оказалась лишь одна сторона. Девушка пожала плечами и погрузила ложку в сыр, возвышающийся белой горкой рядом с пирогом. Нечего пренебрегать ужином только из-за того, что на твою откровенность не ответили тем же.

— Отец будет о вас беспокоиться?

— А как вы полагаете? — ответила она вопросом на вопрос. — Обычно родственники волнуются, если крадут их близких.

— А насколько будет волноваться он? — настаивал Лорд Ник.

Октавия вздохнула. Положение драматизировать ни к чему: грабитель все равно не испытает чувства вины.

— Он не всегда сознает, сколько времени. Его восприятие прошлого… античности очень остро, а в настоящем он фактически не живет. Миссис Форстер приглядит за ним, а сама решит, что я где-нибудь укрылась от бури.

Лорд Ник кивнул:

— Утром, если утихнет буря, я верну вас домой.

— Вы очень добры. — Ответ помимо воли прозвучал иронически.

Но Лорд Ник не обратил внимания на ее тон — казалось, он был целиком погружен в собственные мысли. Длинные тонкие пальцы поглаживали золоченый ободок бокала, и в отсветах пламени то голубыми, то красными искрами вспыхивал перстень с драгоценным аметистом. Октавия Морган может стать прекрасным союзником: обещание помочь ей отомстить негодяям, разорившим отца, будет лучшим аргументом в пользу их союза.

Однако Лорд Ник чувствовал, что девушка не готова к подобному предложению. В ней чувствовалась авантюристическая жилка, но темный мир преступлений еще не захлестнул ее полностью. Несмотря на все горести, она не соприкоснулась с тем отчаянием, которое заставляет переступить черту…

Внезапно Октавии стало не по себе. Ее собеседник, казалось, пристально смотрит на нее и в то же время не видит: глаза его были пусты и безжизненны, как отшлифованный кварц, а лицо напоминало бесстрастную маску. Ей хотелось заговорить, закричать, сделать хоть что-нибудь, чтобы разбить эту безжизненную маску, отвлечь его от созерцания неведомых ей мрачных картин. Но слова не слетали с губ. Наконец лицо напротив ожило, а глаза остро уставились на Октавию.

Лорд Ник принял решение. Октавия сможет сыграть в смертельную игру с теми, кто оскорбил их обоих, если в ней проснется женщина — притом женщина, способная во имя своей цели отринуть общепринятые нормы морали.

Существует лишь один путь ввести ее в темный мир — разрушить хрупкие оковы ее девичьего благородства.

— Я покину вас на минуту, мисс Морган. — Лорд Ник поднялся и, коротко поклонившись, вышел из комнаты.

Оставшись одна, Октавия бросила яблочный пирог и, облокотившись о стол, уперлась подбородком в ладони. Ей было тревожно. На улице совершенно стемнело, стекло запорошил снег. Снизу доносился нестройный хор грубых голосов, выводящих непристойную песню, и слышался грохот отодвигаемых стульев. В этих звуках ощущалась угроза: хрупкий порядок в любой момент мог смениться разрушительным хаосом. Убежище разбойника с большой дороги явно не подходило для одинокой женщины.

В дверь кто-то постучал, показалась голова Табиты:

— Можно убирать, мисс?

— Конечно. — Октавия поднялась из-за стола и подошла к камину. Крики и шум внизу возобновились с новой силой.

— Что там такое?

— То ли ругань, то ли драка.

— Неужели здесь нет ни одной женщины, кроме тебя и Бесси?

— Нет, мисс, ни единой, если их сюда не привозят. — Таб направилась к двери с подносом и, остановившись у порога, как бы между прочим добавила:

— Это часто бывает.

— А как же с тобой? Где ты спишь?

— Я? — Вопрос, казалось, удивил Таб. — С Бесси над мойкой, если только Бену не вздумается заявиться к ней. Тогда ухожу на кухню к очагу.

Выходило, что здесь действительно нет отдельных комнат.

— В спальне Лорда Ника разожгли огонь. Так что можете отправиться туда, когда вам будет угодно, — продолжала весело щебетать Табита, открывая дверь. — В постель положили нагретый кирпич, между простыней засунули сковороду, так что все в порядке. — Она улыбнулась Октавии на прощание и вышла из комнаты.

— Что вы предпочитаете — ром или пунш? — спросил вернувшийся через несколько минут Лорд Ник. — Бесси все принесет в спальню, чтобы мы могли сделать на сон грядущий по глотку.

— Не слишком ли рано отправляться ко сну? — поспешно возразила Октавия.

Лорд Ник удивленно поднял брови:

— Уже десятый час, а мне придется встать в три, чтобы к рассвету добраться до Тайберна.

— Так же, как и мне, но я нисколько не устала. Идите, если хотите, а я останусь здесь, у огня.

— Нет, — возразил он тоном, не терпящим возражений, — дорогая мисс Морган, я отвечаю за вас, поэтому вам придется спать за закрытой дверью в моем обществе. — И словно по мановению дирижерской палочки, снизу раздались грохот и крики вперемежку со звоном бьющегося стекла.

Октавия поежилась. Выхода не было.

— Пошли. — Он растворил перед ней дверь, и она скользнула через порог, чувствуя себя маленькой и беспомощной в этом чужом и страшном доме.

Лорд Ник повел ее по коридору в заднюю часть дома, подальше от шума, доносившегося снизу.

— Здесь намного тише, — заметил он, отворяя дверь в спальню. — Славная Бесси оставила и ром, и коньяк для пунша! Так что у вас есть выбор. — Он подтолкнул ее в комнату и закрыл дверь.

— Пунш, — еле шевеля губами, ответила Октавия, с ужасом наблюдая, как ее похититель поворачивает в замке стальной ключ и кладет его в карман. Вряд ли в доме, где он, по всей видимости, друг и желанный гость, кто-нибудь решит ворваться к нему — следовательно, он запирает дверь, чтобы удержать свою строптивую пленницу.

— Умывальник и горячая вода за перегородкой. Пока вы приводите себя в порядок, я приготовлю пунш, — сказал Лорд Ник и, перестав обращать на нее внимание, занялся пуншем.

Комната оказалась большой и хорошо обставленной. Ее успели нагреть; повсюду разливался свет от дорогих восковых свечей. Оглядевшись, Октавия заметила у камина глубокое кресло и, решив, что просидит в нем всю ночь, направилась к перегородке. Как хорошо, что здесь есть укромный уголок! Визит во двор неприятен в любое время, а уж во время снежной бури просто немыслим.

Когда она снова появилась в комнате, Лорд Ник крошил в содержимое серебряной чаши мускатный орех. Приятно пахло подогретым коньяком, апельсинами, лимонами, корицей и мускатным орехом. Октавия непроизвольно зевнула и вдруг поняла, как она бесконечно устала. Взгляд помимо воли обратился к пуховому одеялу на кровати. Может быть, ее похититель окажется настолько учтив, что предложит ей постель, а сам устроится в кресле?

— Идемте к огню, — приглашающе улыбнулся Лорд Ник. — Попробуйте и скажите, чего не хватает, может быть, еще мускатного ореха?

Было бессмысленно отказываться от удобств в этой красивой тюрьме. Октавия устроилась в глубоком кресле, вытянула ноги к каминной решетке и взяла бокал.

— Мускатного ореха достаточно. — Она сделала пробный глоток. — Разве что добавить еще немного гвоздики.

— Да, я совсем забыл о гвоздике. — Лорд Ник развернул пакетик из вощеной бумаги и насыпал щепотку темной специи в ее бокал. — Так лучше?

Октавия кивнула.

— Хотя вкус гвоздики не совсем обычный.

— Очень редкий сорт из Индии. — Лорд Ник тоже пригубил пунш, а затем уселся на кровать и спокойно принялся раздеваться.

Октавия онемела: он собирается лечь в постель… в эту самую, посреди комнаты… прямо на ее глазах. Он развязал шейный платок, снял рубашку, брюки… От мерцающего света на его широкой груди колебались тени, и взгляд девушки невольно скользнул вниз по дорожке вьющихся на животе темных волос, опустился дальше к облегающим бедра шерстяным кальсонам… Поперхнувшись пуншем, Октавия отвернулась.

Разбойник с большой дороги словно ничего не замечал. Он пересек комнату и подошел к глубокому шкафу из вишневого дерева. Октавия не удержалась и украдкой взглянула на него; Лорд Ник стоял у шкафа, повернувшись к ней спиной. Достав отороченный мехом халат, он накинул его на плечи и скрылся за перегородкой.

Дьявол! Октавия прижала ладонь к горящей щеке. Разделся при ней так, словно находится в борделе со шлюхой! Хорошо хоть не снял перед ней кальсоны. Впрочем, это слабое утешение. Она сделала глоток пунша, силясь подавить странный смешок. Говоря откровенно, зрелище доставило ей удовольствие. Завораживало, как кобра кролика. Что же с ней происходит?

Она чувствовала себя утомленной и до странности чего-то ждущей.

Из-за перегородки появился Лорд Ник. Задув все свечи, кроме одной, у изголовья кровати, он откинул лоскутное покрывало и вопросительно посмотрел на нее:

— Мисс Морган?

— Предпочитаю спать на стуле, — непреклонно ответила та, чувствуя, как предательски горят щеки.

— Ваше право. Но вы там замерзнете, как только погаснет огонь. Дров недостаточно, чтобы поддерживать его всю ночь.

— Мне тепло, спасибо, — натянуто поблагодарила Октавия. — Если вы не против, дайте подушку и покрывало, и мне будет очень удобно.

Пожав плечами. Лорд Ник стащил с постели покрывало и бросил ей. За покрывалом последовала подушка. Потом, не говоря ни слова, он скинул халат. Должно быть, кальсоны он снял за ширмой. На секунду у Октавии перехватило дыхание: так необыкновенно волнующе было его обнаженное тело. Не обращая более на девушку внимания, Лорд Ник задул свечу, и комната погрузилась во мрак, нарушаемый лишь призрачным светом камина.

Октавия закуталась в покрывало, подложила под голову подушку и постаралась уснуть. Но вдруг поняла, что это невозможно. С ней действительно творилось что-то странное: неясное возбуждение нарастало; казалось, оно разливается от живота по всему телу. Сознание, того, что обнаженное мужское тело, так взволновавшее ее всего несколько минут назад, находится совсем рядом, необъяснимым образом лишало ее покоя. Октавия попыталась отогнать смущавшие душу и тело мысли и принялась глядеть в огонь, на завораживающую пляску красно-желтых, синеватых языков пламени.

Но успокоение не приходило. По мере того как огонь замирал, в комнате становилось все холоднее и темнее, а она по-прежнему сидела без сна. К тому же Октавия настолько замерзла, что ее колотила дрожь. В притихшей таверне слышалось лишь громыхание плохо пригнанных рам да свист ветра за окнами.

Октавия посмотрела в сторону кровати. Лорд Ник лежал с одного края и, судя по равномерному дыханию, крепко спал. Если положить подушку посередине и таким образом разделить кровать пополам, можно будет тихонько устроиться с другого края. Ей необходимо согреться. Если даже она не уснет, то хоть не промерзнет к утру до костей.

Октавия осторожно встала, набросила на плечи покрывало и на цыпочках отправилась к кровати. Затаив дыхание, девушка осторожно подняла одеяло и просунула подушку на середину. Спящий не пошевелился. По-прежнему не дыша, она забралась на высокий матрас, юркнула под одеяло и, свернувшись калачиком, попыталась унять дрожь, от которой, казалось, ходуном ходила кровать.

Октавия лежала тихо-тихо, боясь скатиться в лунку, разделяющую кровать на две половины. Она согрелась, но странное возбуждение не покидало ее. В голове роились неясные мысли, которые ускользали прежде, чем она успевала их ухватить.

Тяжелый халат превратился в инструмент пытки, казалось, он так стиснул тело, что невозможно дышать. Ей было жарко, тяжко. Октавия попыталась выпутаться из халата, совершенно забыв, что двигаться следовало только осторожно. Наконец халат упал на пол, и девушка с облегчением вздохнула, почувствовав под тонкой рубашкой собственное тело.

Неясные мысли сверлили голову все настойчивее, проникали в мозг, как бесцельно ползающие змеи — скорее не мысли, а ощущения; тело охватила дремотная нега, но прежнее возбуждение не ушло. Она чувствовала свое тело, как не чувствовала раньше никогда. Руки пробежались по нему и обнаружили, что соски стали твердыми, ладони скользнули вниз. Ноги разошлись в стороны, и пальцы проникли между ними — Октавия с удивлением поняла, что ее лоно увлажнилось. Необыкновенное, болезненное возбуждение вновь нахлынуло на нее.

Она погладила себя, все больше поддаваясь дремотной неге. Рой образов в голове потерял всякий смысл, глаза всматривались в размытый, мерцающий пейзаж, который, казалось, возносил ее на вершины соблазнительного сияния.

Ей грезился собственный рот, поцелуй столь невесомый и легкий, что не потревожил бы даже воздуха. Грезились руки, обвивающие могучее теплое мужское тело. Она вдыхала запах кожи — знакомый, но не ее запах. Ей казалось, что ее кожа соприкасается с кожей лежащего рядом мужчины, а его пальцы ласкают ее поясницу, поглаживают груди, пробегают сверху донизу по всему телу, снимают беспокойство, вызывая отчетливое желание. Она чувствовала, как ее губы раскрываются для совсем другого поцелуя — поцелуя всем ртом, слышала словно кошачьи вскрики в чувственной темноте и понимала, что это ее голос. Мечтала о том, чтобы радостное предназначение проникло в каждую клеточку и заставило душу петь, чтобы тело слилось с другим телом и полностью подчинилось ему. Октавия погружалась в обволакивающую черноту и вновь выныривала на сияющий берег. Она снова и снова испытывала минуты радости и длинный, пологий, дремотный спуск туда, где ее ждало зеленовато-тусклое, сонное забытье.

Эти чувственные мечты преследовали Октавию всю ночь, а тело существовало в каком-то нереальном пространстве, отдаваясь все более могущественным волнам наслаждения.

Октавия проснулась от яркого солнечного света. Она была одна в комнате.

Но мечта осталась по-прежнему с ней. Ее нити будто опутывали девушку, образы, теперь уже неясные, были живы и тревожили ум. Она лежала, чувствуя странное опустошение, не понимая, что же с ней произошло, и тщетно стараясь восстановить ускользающие картины ночи.

Руки ощупали тело. Октавия твердо помнила, что вечером в постель ложилась в рубашке, но сейчас она была голой. Действительность обретала конкретные формы, но замешательство только усилилось, когда перед взором предстала комната и вернулась память.

Октавия как-то совершенно необычно ощущала свою кожу, словно к ней прикасался посторонний. Между ног саднило, но не слишком сильно: скорее ощущалась согревающая, приятная боль. Октавия решилась коснуться больного места и увидела на пальцах следы крови.

Она откинула покрывало и села… Кровь была на простыне и на внутренней стороне бедер… немного крови, и она больше ниоткуда не текла.

До следующих месячных оставалось три недели. Октавия снова легла и уставилась в ситцевый купол балдахина. Разбойник с большой дороги ее изнасиловал.

Изнасиловал?

Но не произошло ничего, что бы не доставило ей удовольствия. Просто ее грезы оказались реальностью.

А реальность означала возможные последствия. Она могла зачать ребенка. Что с ней сталось, что она отдалась сама? Как могло случиться такое?

Октавия снова села и огляделась. В камине жарко горел огонь, чья-то заботливая рука соскребла иней с внутренней стороны стекол, чтобы слабый зимний солнечный луч мог свободно проникнуть в комнату.

А где же он? Любовник ее грез? Если бы не чувство горечи, захлестнувшее ее, она, пожалуй, посмеялась бы над собственным безрассудством. Что с ней все-таки приключилось? Что забросило в этот странный, фантастический мир?

Ее взгляд упал на одежду, аккуратно развешанную на стуле у камина. Башмаки начищены до блеска. А на спинке кровати в ногах — бархатный халат и рубашка.

— Сукин сын, — пробормотала Октавия. Пробуждение лишило всякой прелести ее сладостный сон.

Дверь отворилась. Судя по звуку шагов, в комнату вошел обутый в сапоги человек. Шаги звучали неестественно громко, словно разрушая волшебство мечты. Это был он. Но любовник ее ночных грез мало походил на вчерашнего Лорда Ника.

— Кто вы? — произнесла она шепотом. Лорд Ник был одет в костюм из бирюзового бархата, манжеты рубашки отделаны богатым кружевом, волосы убраны под аккуратно напудренный парик, пряжки сапог украшали драгоценные камни. Но улыбка была той самой, из ночи.

— Лорд Руперт Уорвик к вашим услугам. — Он церемонно поклонился, и на пальце искрой блеснул аметист.

Голос Октавии задрожал от гнева, не допуская ни малейшей возможности радостных воспоминаний ночи:

— Значит, вчера вы были грабителем с большой дороги Лордом Ником, а сегодня вы придворный, лорд Уорвик? Может, у вас есть и другие имена или я познакомилась со всеми?

В серых глазах Лорда Ника вспыхнули искорки.

— Не со всеми, а только с теми, какие вам положено знать. По крайней мере сейчас. — Слова прозвучали слегка иронично.

— Вы дали мне слово и все же соблазнили меня.

— Я вас не соблазнял. — Он твердо выдержал ее взгляд.

— Но я могу остаться с ребенком. — Она безоговорочно приняла его отказ.

— Нет, Октавия, на этот счет не беспокойтесь. — Присев на край кровати, он нежно взял ее за руку. — Не знаю, насколько вы осведомлены о таких вещах, но есть средство, которым всегда может воспользоваться мужчина. Оно известно под названием презерватива.

— И вы его надевали? — В глазах Октавии промелькнуло недоверие. Неужели посреди их сладкого сна ему могла прийти в голову такая практичная, будничная вещь?

Лорд Ник кивнул:

— Поверьте мне, дорогая, я не хочу причинить вам никакого вреда.

— Но как все случилось? Я не понимаю, как все вышло?

— Вы сами меня позвали, — просто ответил он.

Неужели? Это казалось невероятным… и все же…

Да, она действительно хотела этого.

— Ничего не понимаю. — В ее голосе прозвучало отчаяние.

— А ничего и не надо понимать. Мы ночью насладились друг другом, как это случается между мужчиной и женщиной. А теперь вставайте, одевайтесь, и я отвезу вас к отцу.

На этом все закончится. Она обо всем забудет, о сплетении рук и ног в преддверии ада. Скорее всего.

Глава 4

Кто-то зашил ее разорванную кружевную косынку — наверное, Табита, решила Октавия. Вряд ли о ней вдруг решила позаботиться недружелюбно настроенная, сумрачная Бесси.

Она одевалась у огня в пустой спальне. Лорд Ник, сказав, что подождет ее в гостиной, где был уже накрыт завтрак, ушел, оставив Октавию наедине с собой. Она была благодарна ему за такую деликатность, прямо скажем, неожиданную после всего происшедшего.

Кожаный мешочек Октавия привязала на прежнее место на поясе и почувствовала некоторое успокоение. Они была смущена, напутана, но на удивление полна сил, словно пересекла границу и вступила на неисследованную территорию. Все ее тело пело, кожа стала необычайно чувствительной. Без сомнения, после такой ночи она должна и выглядеть по-другому. Октавия взглянула в покрытое пятнами большое зеркало, но увидела в нем лишь свое знакомое лицо. Быть может, только ярче румянец да глаза стали больше.

Она взяла расческу с туалетного столика и провела ею по спутанным волосам, в беспорядке рассыпавшимся по плечам. Заколки остались в гостиной, где она сушила волосы. Это было только вчера!

Глядя в огонь, Октавия постаралась соединить себя сегодняшнюю с той, какой она была вчера… перед тем как украла часы разбойника с большой дороги. Ей казалось, что она вступила в новую жизнь, но… время развеет воспоминания о фантастическом сне. Она возвратится в Шордич, в мрачные, убогие комнаты над свечной лавкой, к погруженному в собственный мир отцу, к ежедневной борьбе за то, чтобы сохранить собственное достоинство, когда разговариваешь с ростовщиком, бакалейщиком, мясником и булочником; станет штопать носки и зашивать платья, а когда не останется ничего, что можно заложить, пойдет на улицу рисковать головой.

От скрипа растворяющейся двери Октавия вздрогнула: на пороге появилась Бесси.

— Между прочим, у меня есть и другие дела, — объявила она. — Нечего, точно дерьмовая леди, целый день валяться в кровати. Будешь завтракать или убирать?

Октавия холодно ответила:

— Назови цену, и я тут же тебе заплачу, милейшая. Брови женщины взлетели вверх:

— Ну уж дудки! Не нужны мне твои деньги. Ник о нас хорошо заботится. А тебе лучше поспешить. Ему есть чем сегодня заняться, кроме тебя.

— Если он хочет мне что-то сказать, то пусть придет и скажет сам. Присоединюсь к нему через пять минут. Изволь так и передать! — На Бесси взглянула мисс Морган из Хартридж Фолли, и в комнате, казалось, заледенел воздух. Та ответила ей неприязненным взглядом и вышла, с треском захлопнув за собой дверь.

Октавия усмехнулась и стала не спеша заканчивать туалет. После маленького спектакля, во время которого ей удалось поставить Бесси на место, она почувствовала себя значительно лучше. Наконец Октавия была готова и, взяв плащ, перчатки и муфту, направилась в гостиную.

В коридоре было промозгло. Снизу, из общего зала, несло пивом и трубочным табаком. Было слышно, как передвигают мебель, как гулко грохочет бочка, которую катят по мощеному двору, как выливают на каменные плиты воду. «Королевский дуб» готовился к предстоящему дню.

Прежде чем открыть дверь в гостиную, Октавия невольно расправила плечи и подняла голову. Лорд Ник сидел за тем же круглым столом, что и вчера. Октавия против воли загляделась на мужественные черты его лица, широкий разлет бровей; проницательные серые глаза казались сегодня глубже и темнее.

При ее появлении Лорд Ник с учтивым поклоном поднялся;

— Дорогая мисс Морган, надеюсь, вы провели приятную ночь?

От игривой двойственности обычной учтивой фразы у Октавии перехватило дыхание. В его глазах был смех, на губах — отсвет улыбки, а в голосе — откровенное удовольствие.

— Потрясающую, сэр.

Что-то вроде замешательства мелькнуло в его глазах и тут же исчезло.

— Прошу к столу, мэм. — Он отодвинул стул, а когда Октавия села, откинул с ее шеи каштановые волосы и поцеловал в затылок.

От теплого прикосновения губ девушка вздрогнула. Нет, думала она, я совсем не та женщина, что вошла сюда вчера вечером. Она предалась восхитительному ощущению, словно тело отвечало на давно знакомый призыв… лишь ее ум рассуждал по-другому. Он не присутствовал в теле, пока длились бесконечные радостные часы прошлой ночи, и не познал их счастья.

Как же все это случилось? Как она могла и спать, и бодрствовать во время такого решающего для каждой женщины опыта?

Ответа не было. Но тело сообщало, что все произошло на самом деле, и требовало, чтобы это случилось еще раз.

Октавия резко тряхнула головой, словно пытаясь сбросить дурман.

А что вас заставило превратиться в лорда Руперта Уорвика? — подчеркнуто спокойно спросила она, но больше всего ее интересовало, заметил ли он ее реакцию на свой поцелуй. Взглянув в его смеющиеся глаза, она узнала ответ.

— Дела. — Лорд Ник сел на свое место. — У меня много самых различных дел, поэтому приходится выступать в самых разных ролях. — Он подал ей кусок подогретого хлеба, такого свежего и белого, какой можно найти лишь в самых лучших заведениях. — Кофе?

— Спасибо. — Октавия смотрела, как он наливает темную жидкость в фарфоровую чашку. — И что это за дело, которое потребует роли и костюма придворного?

— Нечто связанное с двором. — Он снял крышку с блюда. — Немного копченой грудинки?

— Извините, я не собираюсь совать нос не в свое дело. — Октавия поняла его явный упрек. — Нет, мяса я не хочу.

— Тогда грибы. — Он сделал приглашающий жест в сторону другого блюда. — Или кусочек ветчины? Если угодно, Бесси сварит яйца.

— Мне у Бесси и грязи не допроситься, — заметила девушка с живой грубоватостью, погружая ложку в блюдо с грибами.

Лорд Руперт — а Октавия решила, что должна называть его именно этим именем, — рассмеялся:

— Уверяю вас, она здесь вовсе не для того, чтобы вести учтивые разговоры.

— Ее дерзость невыносима, и я предпочла бы ей заплатить.

Лорд Руперт нахмурился и ответил тоном, который Октавия так часто слышала накануне:

— Не стоит.

— Что значит «не стоит»? — раздраженно спросила она. — Я так хочу! Будьте добры, прикажите ей, потому что меня она и слушать не будет.

— Да, вас она слушать не будет, — согласился лорд Руперт. — Бесси привыкла к тому, что приказываю ей только я. И ей прекрасно известно, что вы — моя гостья. Надеюсь, вы не можете пожаловаться на мое гостеприимство? Мне было бы больно так думать, после того как мы так чудесно провели с вами время.

Щеки Октавии вспыхнули. Неужели его подчеркнутое радушие — всего лишь плата за ночь? Тогда он видит в ней просто шлюху. А почему бы и нет? Она и вела себя, как обычная шлюха.

Октавия резко отодвинула стул и встала.

— Желаю вам приятного дня, сэр. Надеюсь, все дела лорда Руперта Уорвика пройдут успешно. — Она бросилась к двери и, оказавшись в коридоре, не отказала себе в удовольствии с треском захлопнуть ее за собой.

Выбежав во двор, на морозный солнечный воздух, она с наслаждением полной грудью вдохнула его обжигающую и очищающую свежесть. Обычная грязь и слякоть узких улочек были надежно укрыты выпавшим снегом, и под его покровом все казалось белым и первозданным. Небо сияло голубизной, и когда Октавия завернула за таверну в поисках конюшни, у нее под ногами громко заскрипел снег.

Должен же быть здесь какой-нибудь экипаж! Но единственным экипажем во дворе оказалась ломовая повозка, запряженная двумя клячами. Бен с уже знакомым Октавии долговязым парнем разгружали бочки. Девушка в замешательстве остановилась и огляделась вокруг. Ворота конюшни были закрыты, но она знала, что по крайней мере одна лошадь — лорда Руперта — стояла внутри. Если у них нет экипажа или пролетки внаем, может быть, за деньги ей оседлают верховую лошадь? У Октавии не было костюма для верховой езды, но это беспокоило ее меньше всего.

Она подошла к подводе.

— Прошу прощения, хозяин, нет ли у вас экипажа внаем… или хотя бы лошади?

— Здесь не извозчичий двор, мисс, — коротко ответил Бен. — Ничего подобного у нас нет.

Он был не столь груб, как Бесси, но помогать тоже не собирался.

Октавия просунула руку в разрез юбки и нащупала мешочек. Может быть, немного золота заставит его изменить мнение? Октавия почувствовала уколы холода и только сейчас поняла, что от обиды забыла в гостиной плащ, перчатки и муфту. Чертовски неприятно. Мало того, что по дороге в Шордич она до костей промерзнет, это была ее единственная приличная верхняя одежда, в которой она выглядела как женщина из порядочной семьи. Однако возвращаться в гостиную было немыслимо.

— Дьявольщина! — Она расстроенно топнула ногой.

— Что-нибудь забыли, мисс Морган? — донесся учтивый голос лорда Руперта. Он стоял на пороге таверны в накинутом на плечи темном бархатном плаще, отороченном бирюзовым шелком; в руках лорд Руперт держал ее плащ, перчатки и муфту, — Боюсь, вы в самом деле умрете от простуды, если не перестанете бегать по улице в одном платье. — Он подошел к ней и покачал головой. — Очень неразумно.

Октавия с трудом сдержалась, когда он подчеркнуто почтительно помог ей надеть плащ.

— Перчатки. — Он натянул ей одну перчатку, словно она была несмышленой девчонкой и не могла одеться сама.

— Ради Бога, обойдусь и без вас! — Октавия резко выхватила у него вторую. — Я хотела нанять экипаж, чтобы доехать до дома, но хозяин таверны утверждает, что у него вообще нет экипажей. Может быть, с вашей помощью найдется, — горько добавила она, поднимая капюшон. — Хотя я могу идти и пешком.

Лорд Руперт вздохнул:

— Вы самая капризная и испорченная девчонка. Я же сказал, что утром доставлю вас домой.

— У меня нет ни малейшего желания больше зависеть от вас, сэр. Я не продаюсь! — К собственной ярости, она различила в своем голосе слезы. Но это были слезы гнева, а не обиды. Она резко отвернулась, будто хотела оттолкнуть его.

— Вы от меня не зависите. Все обстоит иначе. — Лорд Руперт мягко взял ее за руку. — Вчера я сказал, что иногда вы говорите странные вещи и склонны к диким выходкам. Сегодня я еще раз убедился в этом. К тому же сейчас вы нанесли мне обиду. Кто сказал, что я собираюсь вас покупать?

— Нужен фаэтон. Ник? — Бен вступил в разговор, прежде чем Октавия успела ответить на раздраженный вопрос лорда Руперта. — Фредди запряжет в момент.

— Спасибо, Бен.

— Так у них есть экипаж! — воскликнула девушка. — Я это знала!

— Но он не сдается внаем, а принадлежит мне, — обронил разбойник.

— Простой грабитель владеет собственным экипажем? — Изумление заставило ее забыть обиды.

— Видите ли, мисс Морган, я такой же простой грабитель, как вы простая карманная воровка. Я думал, вам это стало уже ясно.

Он вытащил из кармана сюртука украшенную эмалью табакерку, потом взял Октавию за руку, повернул ладонь вверх, насыпал на голубоватые прожилки аккуратную щепоть и вдохнул. Его глаза улыбались.

— Женская кожа, как ничто другое, обогащает аромат. Октавия растерялась. Она знала, что нельзя позволять ему такую вольность, но… не смогла удержаться от улыбки.

Появился Фредди. Он вел двух гнедых, запряженных в элегантный экипаж.

— Вот, Лорд Ник. Правда, сверкают? Вечером я их целый час драил. — Парень с гордостью посмотрел на хозяина. — Свеженькие, — добавил он.

У Октавии не было иного выбора, и, постаравшись подавить обиду, она села в коляску.

Лорд Руперт проворно вскочил вслед за ней.

— Отпускай, Фредди!

Долговязый парень подчинился, и гнедые понеслись к воротам.

Октавия закуталась в плащ и лишь изредка посматривала на спутника. Она была не склонна разговаривать, и, к счастью, лорд Руперт тоже, казалось, был занят собственными мыслями. Так они и ехали молча, пока не пересекли Лондонский мост и не оказались на знакомых городских улочках.

Ее похититель заговорил на Грейсчерч-стрит:

— Мисс Морган, мы переехали Лондонский мост, теперь показывайте дорогу вы.

— Отвезите меня на Алтгейт, сэр, а дальше я доберусь сама. — Несмотря на их близость безумной ночью, на то, что он, как и она, шел по жизни кривыми дорожками, Октавия не хотела, чтобы ее спутник видел, какое жалкое существование она влачит. Его жизнь все же сильно отличается от ее убогой действительности, ежедневной, тщетной борьбы. Он привык к роскоши и власти, под какими бы личинами ему ни приходилось скрываться.

— Нет, я довезу вас до самого дома.

— А если, сэр, я не скажу вам, куда ехать? Он искоса посмотрел на нее, и в его глазах она прочитала изумление.

— Тогда мне придется предпринять некоторые шаги, чтобы заручиться вашей помощью.

Октавия смутно догадывалась, что, какими бы ни были эти шаги, они вряд ли принесут ей удовольствие. Твердо сказав себе, что нет причин стесняться своей жизни перед грабителем, обычным проходимцем, она решительно повернулась к Лорду Нику:

— Хорошо. Но вы не будете возражать, если мы вначале остановимся на Квакер-стрит у ломбарда? Мне нужно кое-что выкупить.

— Вовсе нет, — учтиво ответил он. — Там и в любом другом месте. Я к вашим услугам, мэм.

Она показывала дорогу в хитросплетениях улочек Ист-Энда, восхищаясь его умением править лошадьми. Казалось, поглазеть на их шикарный экипаж сбежалась вся округа. Оборванные ребятишки стайками собирались на углах, нищие в надежде получить подачку выставляли напоказ увечья. Когда коляска замедлила ход, чтобы пропустить свору голодных собак, гнавшихся за ободранной кошкой, неожиданно прямо под копыта лошадей, прижимая к груди ребенка, метнулась молодая женщина. В немой мольбе она подняла измученные глаза и протянула высохшие руки.

Лорд Руперт едва взглянул на нее, но швырнул монету. Женщина бросилась ловить зазвеневший по камням кружочек.

— Она истратит деньги на джин, — заметил он с холодным безразличием.

— Может быть, — отозвалась Октавия. — Но с его помощью она станет лучше обращаться с ребенком.

— А что с ним станется, когда она уморит себя джином? — В его тоне сквозило прежнее отчуждение, но Октавия почувствовала, что это всего лишь маска, скрывающая его истинные чувства. Сама она научилась ладить с ужасом, царившим на этих улочках, и понимала, что, лишь выработав в себе известную отстраненность, можно не сойти с ума при виде душераздирающих картин бедности.

Октавия ничего не ответила, просто показала дорогу на Квакер-стрит. Лорд Руперт подъехал к вывеске с тремя золотыми шарами.

— Эй, малец, сможешь подержать лошадей?! — крикнул Руперт мальчишке лет десяти, стоявшему рядом с домом.

— Я пойду сама, — запротестовала Октавия. — Я привыкла заниматься такими вещами.

Не обращая ни малейшего внимания на ее слова, лорд Руперт спрыгнул на землю и предложил ей руку. Сорванец перехватил вожжи, и его чумазая мордочка расплылась в улыбке: он предвкушал неплохую «благодарность».

Пожав плечами, Октавия вышла из коляски. Из всех окон и дверей за ними наблюдали любопытные глаза. Но зрелище того стоило: квартирантка миссис Форстер приехала в элегантном экипаже с роскошно одетым джентльменом. Лорд Руперт отворил дверь, колокольчик весело звякнул, и они вошли в темное, мрачное помещение ломбарда, где все запахи перебивал дух старой одежды, пыли и плесени.

— Пришли за папиными книгами? — Из сумрака возник старикашка такого маленького роста, что его голова едва виднелась из-за прилавка. — Думал, уж не объявитесь, не принесете взнос за неделю. Срок ведь прошел вчера. Хорошо еще, что я их не продал.

— Ну будет, будет, Джебедиа. Кому здесь нужна «Республика» Платона и два тома Тацита? — оборвала его Октавия. Она извлекла из кармана несколько монет и бросила на прилавок.

— И еще два шиллинга процентов, — загнусавил ростовщик, сгребая деньги. — Срок ведь истек.

— Никаких процентов за выкуп, — объявила Октавия. — И не пытайся пудрить мне мозги.

Джебедиа беззубо улыбнулся и уставился поверх ее плеча на высокую элегантную фигуру ее спутника:

— Вижу, вы подружились с джентльменом. Какой приятной наружности!

Октавия сердито вспыхнула:

— Неси книги, Джебедиа!

— Сейчас, сейчас. — Ростовщик зашаркал куда-то в темную утробу смрадного помещения и через минуту возвратился с книгами — тремя переплетенными в кожу томами с золотыми обрезами. — А я ведь оказал вам услугу, — зашамкал он. — Взял книги под хорошую цену. И теперь мог бы получить с них прибыль, если бы вы их не выкупили.

— И я тебе то же самое говорила, — серьезно согласилась Октавия, беря тома и складывая их вместе. — Не подумай, что я неблагодарна, старый прохвост. — И она бросила на прилавок еще один шиллинг. — Вот моя благодарность.

— Получили состояние, да? — Он поймал на лету монету и попробовал на зуб. Острые глаза снова скользнули по молчаливой фигуре лорда Руперта. — Большое состояние? Разве вас кто-нибудь за это осудит: ведь ваше лицо уже целое состояние.

Октавия круто повернулась и направилась к двери, прижимая к себе книги. Джебедиа ничего не объяснишь: он видел то, что он видел. А то, что он видел, увидят и все другие, подумала Октавия. Вот еще одна причина, почему она не хотела, чтобы ее провожали до самых дверей. Лорд Ник — одно дело, но лорд Руперт Уорвик — совсем другое.

— И как часто вам приходилось этим заниматься? — спросил лорд Руперт, помогая ей сесть в коляску; — Джентльмен показался мне довольно нахальным.

— Достаточно часто. А он таков и есть. Проходимец. И я всегда боюсь, что когда-нибудь он решит, что ему могут пригодиться страницы. Папа сходит с ума, когда из его библиотеки исчезает книга. Боюсь даже подумать, что с ним будет, если она возвратится поврежденной.

— А этот нахал что-нибудь брал еще у вас? — Руперт бросил мальчугану шестипенсовик.

— Драгоценности… несколько вещиц, принадлежавших матери. — Октавия пожала плечами. — Пока я аккуратно плачу еженедельные взносы, он их держит. Хотя не представляю, что когда-нибудь смогу их выкупить.

Это было сказано без жалости к себе, но не без горечи.

— Когда-нибудь, может быть, выкупите.

— Когда рак на горе свистнет, — невесело рассмеялась Октавия.

— Но помечтать ведь можно, — с вежливым равнодушием заметил он.

— Помечтать можно, — согласилась девушка. — В конце поверните направо.

Они подъехали к маленькому, убогому домику, стоявшему на кривой и настолько узкой улочке, что карнизы домов на противоположных сторонах почти соприкасались, образуя над мостовой что-то вроде балкона. Это и была свечная лавка.

— Спасибо, что проводили, — церемонно поблагодарила Октавия и соскочила на землю, прежде чем лорд Руперт успел предложить ей помощь. — Надеюсь, дорогу обратно найдете?

— Вчера я сказал, что обязан доставить вас в самое лоно семьи. — Руперт улыбнулся и спрыгнул на землю вслед за ней.

— А ваши лошади? — без особой надежды спросила Октавия. Какого черта он постоянно ее преследует?

— Уверен, что кто-нибудь их с радостью подержит.

Он еще не договорил фразы, как на пороге свечной лавки показался старший сын миссис Форстер и широко раскрытыми от удивления глазами уставился на спутника их квартирантки.

— Уолтер, подержи лошадей его светлости. — Октавия обреченно вздохнула. — Пожалуйте в дом, сэр. — Она прошла вперед, по дороге гадая, в каком расположении духа находится ее отец: иногда он бывал удивительно милым, а иногда — таким несносным, что с ним невозможно было находиться в одной комнате.

— Как я измучилась! Где же вы были, мисс Морган? С ума от беспокойства сошла. — Кругленькая низенькая дама выкатилась из глубины лавки. — Отец тоже беспокоился, все спрашивал, не случилось ли с вами чего. Я ему сказала, что вы где-нибудь укрылись от снега. Но он… — Ее голос оборвался на полуслове, когда она увидела спутника Октавии. — Как я измучилась, — растерянно повторила она.

— Миссис Форстер, это лорд Руперт Уорвик, — представила своего спутника девушка. — Он приехал повидаться с отцом. Сюда, сэр. — И, не дожидаясь ответа ошарашенной хозяйки, проследовала к лестнице в глубине лавки. Его светлость поспешил за ней.

Проходя мимо миссис Форстер, он слегка поклонился. Кажется, женщина вовсе не плохо относится к своей квартирантке, а свечная лавка хоть и была неказиста, производила впечатление процветающего предприятия в этих угрюмых закоулках.

Сердцем здешней бедности свечная лавка, безусловно, не была, но Октавия казалась в ней таким же инородным телом, как бриллиант на угольной шахте.

Лорд Руперт шагал за хрупкой фигуркой по скрипящей деревянной лестнице. В тусклом свете канделябра, освещавшего их путь, волосы Октавии стали красновато-рыжими. На верхней площадке, перед закрытой дверью, девушка остановилась и обернулась. Золотистые глаза сияли в полумраке, губы слегка раскрылись, словно она собиралась что-то сказать; на щеках выступил теплый румянец.

Настоящий бриллиант, и если она будет слушаться его, то получит для себя должное обрамление.

Он улыбнулся и взял Октавию за подбородок, но она резко высвободилась.

— Вы погубите остатки моей репутации! — прошипела она разгневанно. — И так уже слух о том, что я явилась домой после ночного отсутствия с вами, пойдет по всей округе.

Руперт отстранился и, как бы признавая свою вину, склонил голову, но в его ироничном тоне не чувствовалось раскаяния:

— Простите, мисс Морган, мне это не пришло в голову. А теперь позвольте выразить свое почтение вашему отцу.

Октавия открыла дверь.

— Папа, к нам гость!

Комната была небольшой, убого обставленной и скудно освещенной коптящими сальными свечами да масляной лампой; в углу в камине прогорал уголь; вдоль стены стоял узкий топчан с лоскутным покрывалом. У окна за письменным столом сидел сухонький человек с гривой белых волос и такими же, как у дочери, золотистыми глазами. Он был одет в старомодный длиннополый камзол из выцветшего серого бархата, рубашку без воротника; на плечи было наброшено шерстяное одеяло.

— Октавия, девочка моя, где ты была? Мне показалось, ты отсутствовала всю ночь.

— Да, папа, меня застала на улице снежная буря. — Девушка поспешно подошла к отцу и нежно поцеловала его. — Лорд Руперт Уорвик был столь добр, что привез меня домой, — представила она своего спутника.

— Большая честь, сэр.

Глаза Оливера Моргана вдруг растерянно сощурились.

— Какое отношение вы имеете к моей дочери, сэр? Извините, у меня нет времени на любезности.

На лице Руперта вспыхнула обезоруживающая улыбка.

— Ваша дочь оказалась во время бури в трудном положении, и я счел себя обязанным ей помочь. Вот она, в целости и сохранности. — В глазах, устремленных на Октавию, по-прежнему молча стоявшую подле отца, заплясали искорки.

— Лорд Руперт был сама любезность, — подтвердила девушка. — Ты видишь, я вернулась и к тому же выкупила твоих Платона и Тацита. — Она положила книги на стол.

— Ax! — воскликнул Оливер Морган, внимание которого тут же переключилось на принесенные книги, и он немедленно позабыл о только что обуревавших его родительских сомнениях. — Без Тацита я оказался как без рук. Потребовалась ссылка для статьи.

Его голос стал замирать и превратился в едва различимое бормотание, пальцы перебирали страницы книги.

— Да, да, вот здесь. Извините, сэр, но это крайне неотложно. Издатели срочно требуют мою статью. Октавия окажет вам гостеприимство в нашем скромном жилище. — Неопределенным жестом он обвел худой, но изящной рукой окружавшие его голые стены и погрузился в свои бумаги.

Руперт понял, что разговор окончен. Он снова оглядел комнату. От его цепкого взгляда не укрылись ни трещина в стенной панели, ни сломанная ножка одного из двух стульев, приставленных к прямоугольному столу, ни кое-где разбитые стекла оконных рам — ни одно из свидетельств бедности этого убогого пристанища. Жара в камине было явно недостаточно, чтобы прогреть холодную, сырую, неуютную комнату.

Октавия бесстрашно ответила на взгляд Руперта. Он настоял на том, чтобы прийти сюда, но она не потерпит с его стороны ни малейшей жалости.

Однако Руперт, не сказав ни слова, направился к выходу:

— Должен с вами попрощаться, мисс Морган. В полдень у меня назначена встреча.

Так просто, так походя и так окончательно. Но чего еще она ожидала? Чего хотела?

— Я провожу вас до экипажа, — вежливо предложила она.

— В этом нет никакой необходимости. Я прекрасно найду дорогу сам.

— Я в этом не сомневаюсь, сэр. И тем не менее не хочу пренебрегать своими обязанностями хозяйки, хоть мой дом и столь убог.

Руперт ничего не ответил, просто направился к лестнице, спустился вниз по узким ступеням и через лавку вышел на улицу.

— Прощайте, сэр. — Октавия сделала реверанс. — Полагаю, я должна вас благодарить, но никак не соображу, за что. Вам не пришлось бы везти меня домой, если бы накануне вы же не отвезли меня в Патни.

— Я не требую никакой благодарности, — торжественно произнес он, поднося ее руку к губам и кланяясь. — Напротив, это я должен вас благодарить. — Его улыбка не оставляла ни малейших сомнений в том, за что, собственно, он собирается ее благодарить, но Октавия подчеркнуто холодно отступила на край мостовой и, как вежливая хозяйка, стала дожидаться, пока не уедет гость.

Экипаж загрохотал по узенькой улочке, и девушке пришла пора возвращаться в дом. До вчерашнего дня, вернее ночи, жизнь казалась ей мрачной, но теперь от ее бесцветности хотелось плакать. Всего несколько прекрасных часов длился волшебный сон, и вот теперь все в прошлом. Осталась лишь память, но Октавия понимала, что счастливые воспоминания принесут ей скорее боль, нежели радость.

Глава 5

Граф Уиндхэм не спеша шел по анфиладе Сент-Джеймсского дворца, то и дело останавливаясь, чтобы поздороваться со знакомыми или низко поклониться влиятельным персонам — для каждого у него было приготовлено нужное слово. Он направлялся в зал, где король давал дневной прием.

Первое, что он увидел, войдя туда, было сердитое лицо принца Уэльского. Он ненавидел придворные церемонии, которые его отец в соответствии с этикетом выполнял со строгой скрупулезностью, и теперь, увидев графа, обрадовался.

— Здравствуй, Филипп. Пришел засвидетельствовать почтение? — Принц предложил ему свою табакерку. — Зря потраченное утро. Ты тоже так думаешь?

Филипп Уиндхэм принял щепоть из королевской табакерки.

— Спасибо, сэр. — Он улыбнулся принцу. — Когда ваше высочество достигнет совершеннолетия, вы, без сомнения, установите для себя собственные порядки. — Его голос звучал успокаивающе.

— Да, и уж будь уверен, никто меня больше не увидит на этих проклятых дневных приемах, — угрюмо заметил принц, насмешливо рассматривая собравшееся общество.

Он перестал обращать внимание на графа Уиндхэма, и тот, расценив это как знак к окончанию беседы, низко поклонился и направился к группе придворных, окружавших короля, в надежде попасться на глаза его величеству.

Георг слушал герцога Госфордского, тестя Филиппа, чуть наклонив голову набок, чтобы лучше слышать хрипловатый голос престарелого вельможи, и одобряюще кивал:

— Именно так. Госфорд, именно так.

Подойдя к королевскому кружку, Филипп встал прямо за старым Госфордом. Теперь, когда король поднимет голову, он непременно его увидит.

Рассуждения герцога потонули в приступе кашля, он зарылся лицом в платок, и король наконец оторвал от него взгляд. Филипп рассчитал точно: глаза его величества остановились на нем.

— Прелестное утро, Уиндхэм. Э-э-э?..

— Именно так, сэр. — Филипп низко поклонился. — Слава Богу, вчерашний буран закончился.

— А принцессы радуются снегу, — добродушно заметил король. — Хотят покататься на коньках и все упрашивают мать, чтобы она им разрешила. — Любящий отец с удовольствием рассказывал о своих отпрысках. — А как леди Уиндхэм? Оправилась от болезни? Э-э-э?

— Нынче утром она у королевы. — Граф снова низко поклонился.

— А потомство? Цветет?

— Да, сэр, вы слишком добры.

Король улыбнулся, давая понять, что разговор окончен, и Филипп отступил назад. Проходя мимо тестя, он коротко кивнул и небрежно поздоровался. Старик не заслуживал большего внимания: древний болтун сослужил свою службу, выдав дочь замуж за графа Уиндхэма и открыв ему доступ в самые избранные придворные круги. Больше связи Госфорда были не нужны.

На душе потеплело от сознания того, что множество завистливых глаз оценивают продолжительность и степень доверительности аудиенции, которой удостоил его король. Разговор показался всем очень личным, а это означало, что король выделяет графа Уиндхэма.

Филипп укрылся в нише окна и незаметно вытер лоб. В зале было жарко, и под напудренным париком зудела голова. Потом поправил кружевной галстук и посмотрел на принца Уэльского, все еще стоявшего в противоположном конце зала. Ни для кого не было секретом, что принц своим упрямством и дебоширством доставлял родителям постоянную головную боль, но у короля по крайней мере был наследник мужского пола. Плохой наследник все же лучше какой-нибудь хныкающей наследницы.

Филипп невольно нахмурился, тонкие брови сошлись на переносице, а рука сама потянулась к маленькому жилетному карману. Пальцы нащупали крохотный шелковый кошелек и лежащее в нем кольцо. Одно из трех колец Уиндхэмов. Ему надели это кольцо на палец при рождении с тем, чтобы он передал его своему собственному сыну, В следующий раз Летиция постарается лучше… если ему удастся заставить себя покрыть се дряблое, увядшее тело. Жена вызывала в нем отвращение, особенно после недавних родов. Стоило ему к ней приблизиться, как она начинала плакать. От докторов он знал, что она не оправилась после родов и периодически страдала кровотечениями. Но сама, конечно, была слишком чувствительна, чтобы сообщать об этом мужу, и ему приходилось только гадать, способна жена принять его или нет.

Филипп достал понюшку табаку и прикинул, к кому бы подойти еще. Пожалуй, внимания заслуживает герцог Мериветерский. Его называли королевскими ушами.

Филипп направился было к герцогу, как взгляд его упал на высокого, элегантно одетого мужчину в бархатном бирюзовом костюме, стоявшего у входа в зал.

В последние несколько месяцев Филипп часто встречался с лордом Рупертом Уорвиком. Руперт Уорвик появился при дворе относительно недавно и был для лондонского света загадкой. Странным и непонятным было прежде всего то, что лорд Уорвик не стремился завоевать расположение короля. Друзей он завел себе бесшабашных и сумасбродных; было известно, что он много пьет, делает высокие ставки за игорными столами и любит женщин. Говорили, что до своего приезда в Лондон несколько месяцев назад он жил на континенте, но ничего более о нем никто не знал. Он был хорошо воспитан и, судя по всему, располагал достаточными средствами, чтобы жить в свое удовольствие. А это единственное, что здесь имело значение.

Они встретились взглядами. Филипп склонил голову в легком поклоне, означавшем, что он узнал своего визави, и тот ответил ему таким же полупоклоном, сопровождавшимся мимолетной улыбкой. Филипп отвернулся и нахмурился. В этом человеке было что-то, что его беспокоило. Казалось, это что-то соединяет их, словно Руперт Уорвик знает некую тайну… его и Филиппа. «Господи! Какая нелепость!» — Филипп чуть не рассмеялся. За все время их светского знакомства они не сказали друг другу и нескольких слов!

Внезапно почувствовав себя нехорошо в этом душном и жарком зале, граф Уиндхэм направился к выходу. К своему неудовольствию, Филипп увидел, что лорд Руперт Уорвик, кажется, собирается вступить с ним в беседу.

— Приятного дня, лорд Уиндхэм.

— Желаю и вам того же, Уорвик. — Филипп нетерпеливо шагнул вбок, намереваясь обойти так некстати заговорившего с ним человека, но тот каким-то образом снова оказался перед ним.

— Надеюсь, леди Уиндхэм в добром здравии? — Лорд Руперт вежливо улыбнулся. — И, конечно же, ваша дочь? — Снова та же улыбка растянула красиво очерченные губы, но серые глаза остались неподвижными. — Дочери тоже обеспечивают продолжение рода… и надо думать, раз на свет появилась девочка, за ней последуют и сыновья. — Улыбка лорда Руперта стала еще шире, и он откланялся, прежде чем Филиппу в голову пришел подходящий ответ:

— Извините, мне кажется, Алекс Уинтертон хочет поговорить со мной.

Граф раздраженно нахмурился: ему все время казалось, что над ним смеются. Неприятно, что последнее слово осталось не за ним.

Граф наконец вышел из зала. У одного из окон анфилады, в кругу поклонников, стояла Маргарет, леди Дрейтон. Она живо обмахивалась веером, и ее слишком высокий смех разносился над похожим на щебет скворцов гомоном нарядной толпы. В воздухе, нагретом огнем камина и пламенем тысяч свечей, плавал тяжелый аромат духов и помады, который не в силах был заглушить запах потных тел.

Филипп присоединился к кружку леди Дрейтон. Она улыбнулась ему поверх веера: нарумяненные щеки казались неестественно яркими на фоне белого парика, похожие на голубой китайский фарфор глаза круглились под тонким изгибом выщипанных бровей. Филипп с удовольствием заметил, что она надела бирюзовые серьги, подаренные им во время их последнего свидания, а вот серебряная сетка для волос ему не знакома. Интересно, чей это подарок? Может быть, самого виконта Дрейтона, ее дряхлого мужа?

Этот древний, отталкивающего вида старик сидел в кресле у огня. Он клевал носом и бормотал что-то нечленораздельное. Всем было известно, что он сознательно не замечает любовных связей жены и бывает щедр с ней лишь потому, что она удовлетворяет его собственные и, поговаривали, не совсем обычные желания. Но Маргарет, воспитанная при королевском дворе, была готова на все, если за это все давали хорошую цену.

Она еще чертовски привлекательна, думал Филипп. Он почувствовал волнение, когда его взгляд упал на пышную грудь — два белых напудренных полушария, выглядывавших из декольте. Ниже, это он точно знал, покоились карминно-красные соски, и ничего не стоило освободить их пальцем из-под кружева…

— Милорд! — зазвенела переливчатая трель ее голоса. — Вы сейчас похожи на голодного волка. — Она игриво подняла руку с веером. — Не угодно ли будет его сиятельству откусить кусочек? — Тыльная сторона ладони соблазнительно прошлась по груди, и леди Дрейтон рассмеялась. Вслед за ней рассмеялись и все остальные, готовые принять участие в игре.

Филипп вспыхнул, но скрыл свое смущение:

— Миледи, когда предлагают столь спелый фрукт, мужчина был бы не мужчиной, если бы его не сорвал.

— Браво, милорд. — Смеясь, она взяла его под руку. — Но здесь очень жарко. Проводите меня до кареты, пока я не расплавилась.

— Или не потекла краска, — добавил тихий насмешливый голос, когда парочка двинулась к выходу.

— Зол же ты, Карсон! — Замечание сопровождалось сочным смехом.

— Зато всегда попадаю в яблочко, Руперт, — улыбнулся острослов.

— Не спорю. — Руперт смотрел, как удаляются Филипп Уиндхэм и леди Дрейтон. — Настоящая пышка.

— Недурна. Но сам бы я в этот пруд не окунулся. Ходят слухи, что совсем недавно она лечилась ртутью.

— Клевета! — Руперт, подзадоривая его, ухмыльнулся. — Не может быть!

— Готов спорить, Дрейтон ее наградил, — с ленивой усмешкой процедил Карсон. — Старая жаба мучилась триппером годами.

— Суровая цена за титул и состояние даже для такой особы, как Маргарет, — заметил Руперт, разглядывая виконта, по-прежнему клевавшего носом у огня.

— Жизнь коротка, мой друг, — легкомысленно возразил Карсон. — И нужно ее сделать как можно слаще. Вы играете вечером у леди Букингемшир? Говорят, сегодня на столах с фараоном ставка будет стоить десять гиней.

— Тогда надо пойти. Встретимся вечером. — Руперт раскланялся и вышел следом за графом Уиндхэмом и леди Дрейтон.

Филипп все еще был похож на того мальчика, каким его помнил Руперт, только ангельские золотые кудряшки теперь скрывал парик. Все так же строен, а глаза сияют чистосердечной прямотой. Эта фальшивая искренность обманывала многих, и только брат знал, что скрывается за мягкой улыбкой, только он мог заметить мимолетные проявления истинной натуры Филиппа. Руперт понимал брата не хуже, чем самого себя, и это знание бежало вместе с кровью по его жилам. Они были как две стороны игральной карты, только одно из изображений было до странности искажено.

Руперт встал в нише окна, чтобы наблюдать за братом, оставаясь незамеченным. Он часто так делал, даже когда его действия не имели реальной цели. Это стало своего рода навязчивой идеей — подсматривать за братом: видеть, как двигаются его губы, как он улыбается, ходит. Иногда в наклоне головы, в движении век, в серых, так похожих на его собственные глазах он узнавал Джерваса. Но лишь только находил это сходство, чувствовал, как его захлестывает волна дикой ярости, руки начинали дрожать, в глазах темнело.

Он словно снова слышал крик Джерваса из того давнего безоблачного дня и насмешливый голос Филиппа:

— Ты это сделал. Я видел. Снова ощущал собственное бессилие, когда брат говорил:

— Поверят мне. Мне всегда верят.

И конечно, ему поверили. Как верили всегда самому плохому о юном Каллуме, постоянно попадавшем в неприятности то по своей, то по чужой вине. Он к этому привык и стоически принимал побои отца. Но на этот раз все обстояло иначе. Его ни в чем прямо не обвиняли. Да и как можно было обвинять мальчишку в преднамеренном убийстве брата? Филипп заявил, что это несчастный случай, что Каллум заигрался и в пылу игры сбил Джерваса. Конечно, Каллум не предполагал, что Джервас сорвется со скалы, и ничего бы подобного не сделал, если бы хорошенько подумал. Но в доме стали шептаться, а в глазах близких появился упрек.

Слухи ползли по округе. Нельзя было выйти в деревню, чтобы не почувствовать на себе осуждающие взгляды, не услышать за спиной явственный шепоток. А дома было еще хуже. Отец бил с такой яростью, что память об этих побоях, казалось, до сих пор хранят все нервные окончания на его спине. Но не это было больнее всего. Мальчика убивало презрительное пренебрежение, с которым на него смотрели в доме — все, без исключения. Оно загоняло его в укромные уголки дома, где он прятался от мира, пока Филипп купался в золотом сиянии всеобщей любви. Тот самый Филипп, который сбросил со скалы Джерваса. Только никто никогда не поверит этому, и сказать правду — значило сделать свою жизнь еще страшнее.

Филипп был младшим из близнецов, появился на свет позже на две минуты, н со смертью Джерваса права наследника перешли к Каллуму. Отец негодовал, требовал от юристов изменить закон о первородстве, но те отвечали, что не могут переписывать законы Англии. Филипп не мог стать наследником до тех пор, пока был жив его старший брат. И вот старший брат решил устраниться сам.

Двенадцатилетний Каллум Уиндхэм, доведенный до отчаяния несправедливостью и жестокостью родных и читавший в глазах отца, что он нежеланный сын, почти поверивший сам в то, что именно он был виновником трагедии, в один прекрасный день исчез, а его одежду нашли на берегу. В деревне говорили, что Каллум наложил на себя руки, не в состоянии более выносить муки совести. А граф Уиндхэм порадовался, что обрел того наследника, которого хотел.

И вот лорд Руперт стоит в Сент-Джеймсском дворце и следит за своим братом-близнецом. Прошло восемнадцать лет с тех пор, как он звался Каллумом Уиндхэмом, и сейчас он нисколько не жалеет, что измучившийся мальчик исчез. Но желание мести, как горячие угли, тлеет в его груди. Он появился, чтобы оспорить свое право первородства, и Октавия Морган поможет ему в этом.

Внезапно решив, что на сегодня достаточно, Руперт вышел из дворца. Несколько дней он поиграет с мисс Морган в ожидание, даст ей время поразмыслить о радостях, которые она познала и, как он надеялся, по которым успела соскучиться, а потом все обернет к своей пользе.

Граф Уиндхэм любезничал с Маргарет Дрейтон.

— Не выпьете ли вечером со мной чаю, дорогой сэр? — кокетливо пригласила она.

— Ожидается большое общество, мадам?

— Один-два человека.

Граф непринужденно улыбнулся:

— Не уверен, что располагаю временем, чтобы принять ваше приглашение, мадам.

Леди Дрейтон не привыкла, чтобы ее обожатели возражали. Она удивленно подняла глаза и изумилась еще больше, различив в улыбке графа холодок, а в серых глазах — тень угрозы. Будь на ее месте графиня Уиндхэм, она тотчас бы узнала этот взгляд, предвестник жестоких побоев и унижений, но у леди Дрейтон не было причин бояться графа. И все же она отступила:

— Что ж, если вы предпочитаете тет-а-тет, я уверена, это можно устроить.

— Стоит ли оказывать мне столько чести? — Он улыбнулся, взял руку виконтессы и поднес к губам. — Скажем, в половине шестого?

Леди Дрейтон согласно склонила голову, в душе удивляясь своей покорности. В последние недели граф начал предъявлять на нее права, и виконтесса решила его немножко помучить, дать понять, что она не его собственность. Но вместо этого согласилась отменить все заранее условленные встречи и принять его наедине, что, несомненно, закончится спальней.

Филипп помог ей сесть в карету, на дверце которой красовался герб Дрейтона, и отправился домой. Уиндхэм-Хаус располагался на южной стороне Сент-Джеймсской площади, красивый особняк, неизменно вызывавший у Филиппа приятные уколы гордости. Этот дом он любил больше, чем родовое имение Уиидхэмов, которое втайне считал недостаточно внушительным и удобным — настоящий загородный дом со всеми изъянами ранней елизаветинской архитектуры. Он собирался пристроить новое крыло, которое, на его взгляд, придало бы дому более законченный вид.

Насколько он помнил, оба его брата любили имение и перевернулись бы в гробах, если бы увидели планы архитектора. Эта мысль заставила Филиппа улыбнуться.

На лестнице его встретила жена:

— Милорд, надеюсь, вы не забыли, что к обеду мы ждем отца и Вестонов?

— Нет, не забыл, — ответил Филипп. — Но разве я не просил вас пригласить лорда и леди Алворти? Лицо Летиции побледнело.

— В самом деле, сэр. Но я полагала неразумным…

— Продолжим нашу беседу в гостиной, — перебил ее муж, заметив лакея.

Летиция покорно пошла за ним в гостиную: глаза испуганные, в лице ни кровинки. Это была некрасивая женщина, старше Филиппа на пять лет, грузная, с располневшей талией и двойным подбородком.

— Ничего не понимаю, дорогая, — едва слышно произнес муж, прикрывая за собой дверь. — Я приказал тебе пригласить супругов Алворти, а ты берешь на себя смелость пренебрегать моими распоряжениями. Разве это правильно?

— О нет… нет… все было не совсем так, сэр, — бормотала Легация.

— А как же именно? — В глазах Филиппа появилась сталь.

— Мой отец… мой отец и лорд Алворти давно в ссоре, — сбивчиво объясняла Летиция. — Я подумала, что можно обидеть обоих, пригласив их вместе.

— И ты самостоятельно решила отменить мой приказ? — вкрадчиво повторил он. — Иди сюда!

Резкий окрик согнал остатки краски с лица Летиции. Она испуганно прижалась к двери.

— Ты что, не слышишь? — Голос Филиппа снова сделался шелковистым.

В страхе Летиция сделала шаг навстречу мужу и закрылась от удара, который, знала, должен сейчас последовать.

— Опусти руку! — Голос был мягок, но глаза вспыхнули злобным удовольствием: он любил наблюдать ее ужас и беспомощность.

Вся дрожа, Летиция опустила руку.

Филипп замахнулся, но он не собирался бить ее сегодня, когда через час к ним должны были прийти гости. Отец Летиции — безнадежный дурак, но даже он мог возмутиться, увидев синяки на лице дочери.

Он взял жену за запястье, выкрутил руку и стал ждать, когда в ее глазах забьется боль. Как только она закричала, он ослабил нажим.

— Запомни на будущее: ты должна в точности выполнять мои распоряжения, — холодно произнес он. — Не забудешь?

Летиция, всхлипывая, растирала запястье.

— Так как, не забудешь?

— Нет, милорд, — прошептала она сквозь слезы. Филипп смотрел на жену: по ее мясистым щекам катились слезы, вызывавшие в нем только отвращение; платье из пурпурной тафты не могло скрыть изъяны расплывшейся фигуры; тонкие, мышиного цвета волосы милосердно прятал огромный напудренный парик, но дурной вкус подсказал украсить его красными страусовыми перьями, которые смешно раскачивались, делая фигуру Летиции комической.

— Уходи, — с отвращением процедил Филипп. — И нарумянь лицо. Оно бледное, как полудохлая лягушка.

Летиция, рыдая, не в силах взять себя в руки, чтобы скрыть от слуг свой позор, побежала в детскую, где в колыбельке лежало ее единственное утешение.

Няня взглянула на заплаканное лицо госпожи и тактично опустила глаза, занявшись шитьем.

— Она вела себя хорошо? — наконец сумела выдавить из себя леди Уиндхэм, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно.

— Настоящий ангел, миледи, — улыбнулась няня спящей леди Сюзанне. — Просто золотце.

Летиция осторожно погладила пухлую гладкую щечку. Граф не занимался Сюзанной, потому что она не родилась мальчиком, а Летиция знала, что происходит с теми, кого невзлюбит ее муж, независимо от того, есть ли в том их вина или нет. Женщина вздрогнула и поклялась себе, что найдет способ защитить девочку от злобных выходок отца.

Глава 6

— Папа, я принесла лекарство! — Снимая на ходу плащ, в комнату торопливо вошла Октавия. Отец зашелся кашлем и, казалось, не слышал ее.

— Как же, поможет оно! — отозвался Оливер Морган, когда затих последний, сотрясающий все тело приступ. — Один перевод денег. Мне нужнее бумага для статьи, а непослушная дочь… — Новый приступ прервал его слова: старик скрючился на узкой кровати, седая голова тряслась.

Октавия слишком привыкла к упрекам, чтобы обращать на них внимание.

— Сам знаешь, доктор велел принимать лекарство, — терпеливо ответила она и встряхнула небольшой пузырек, который стоил ей трех из ее драгоценных шиллингов. — Аптекарь на этот раз сделал микстуру специально для нас. — Она аккуратно отмерила оловянной ложечкой дозу.

— Вот, папа. — Октавия подошла к кровати. Оливер сердито посмотрел на нее, запавшие глаза лихорадочно горели.

— Все проклятый уголь, — проворчал он. — Если бы у нас были приличные дрова, я бы не кашлял.

— В Лондоне дров нет ни у кого, — терпеливо объяснила Октавия. — Во всяком случае, у людей с нашими деньгами. — Она наклонилась, чтобы поддержать отца за плечи, и поднесла к его губам ложку.

Сначала ей показалось, что он сейчас оттолкнет ее руку, но отец внезапно выпрямился, вырвал у нее ложку и проглотил содержимое:

— Черт побери, я еще не на смертном одре, дочка! «Вот и хорошо», — подумала Октавия. Лекарство содержало изрядную дозу опиума и должно принести желанный сон и успокоить кашель. Покой для них обоих наступал лишь тогда, когда старик спал.

Она положила ложку рядом с пузырьком, взбила подушку и расправила одеяло.

— Хочешь еще что-нибудь?

— Пергаментную бумагу. — Он снова лег, не сдержав стона слабости.

— Чтобы купить бумагу, придется заложить Вергилия. А без него ты работать не можешь. Завтра надо будет найти какую-нибудь работу — у нас осталось всего несколько шиллингов. Вот тогда я куплю тебе пергамент.

В глазах отца промелькнула растерянность, раздраженное выражение лица исчезло и на секунду сменилось испуганным смущением, но уже в следующее мгновение он закрыл глаза.

Октавия тихонько отошла от кровати. Огонь в камине едва теплился, и девушка подбросила еще немного угля. Это было роскошью, но день стоял промозглый, и стекла изнутри были покрыты инеем. Отец впал в детство и, похоже, не понимал реального положения вещей, не понимал, что именно его непрактичность, а то и просто глупость привела их в этот убогий дом. В редкие минуты прозрения он сознательно отворачивался от истины, не имея душевных сил посмотреть в глаза лишениям и бедности.

Конечно, ядовитый угольный дым вреден для его легких, думала Октавия, но по крайней мере у них было тепло в отличие от большинства соседей, которые ютились в ледяных подвалах и чердаках. По их меркам Оливер Морган с дочерью были сказочно богатыми людьми.

С кровати доносилось хриплое, но равномерное дыхание отца. Октавия успокоилась и стала придумывать, как провести несколько часов блаженного одиночества. В Хартридж Фолли она бы уселась с книгой, или стала бы играть на клавикордах, или отправилась бы гулять в парк.

Октавия безжалостно оборвала воспоминания: от них становилось еще тяжелее. Нужно принимать реальность такой, какова она есть. Но после встречи с разбойником с большой дороги это стало не так-то просто.

Октавия посмотрела на огонь. От этой волшебной ночи она сохранила лишь ощущения. Волны удовольствия, воспроизводимые памятью, не имели определенной формы. Октавия не могла их представить, потому что они не были похожи ни на что другое, знакомое ей. Она лишь видела серые глаза, слышала веселый смех, звучавший всю ночь, а просыпаясь по утрам, испытывала острое чувство потери и разочарования. Телу казалось, что оно покинуто и никому не нужно. Бессмысленность нынешнего существования давила на нее, и она с тоской вглядывалась в будущее.

"Чай с тостом»[2], — внезапно пришла ей в голову будоражащая мысль. Не слишком необыкновенное желание, можно сказать, детское. Миссис Форстер даст ей немного масла, она заварит чай, поджарит ломтик хлеба, и растаявшее масло просочится сквозь хрустящую корочку.

От этих мыслей потекли слюнки. Октавия вскочила, схватила чайник и побежала вниз, чтобы набрать воды из бочки, что стояла во дворе свечной лавки.

Миссис Форстер месила тесто на кухонном столе, и ее крепкие руки были измазаны мукой. Она подняла глаза и кивнула квартирантке.

— Как папа, дорогуша?

— Ужасно кашлял всю ночь. Сейчас спит. Аптекарь приготовил ему лекарство. Не дадите мне масла на два пенни?

Домовладелица стряхнула с рук муку, взяла деревянный поднос с золотистым бруском и отрезала щедрый кусок.

— Хватит?

— Спасибо. — Октавия положила на стол две из своих монет. — Так хочется чаю с тостом.

— Не стоит портить аппетит. На обед будет вкусный пирог с мясом и почками. — Миссис Форстер вернулась к тесту. — Придется расколоть лед в бочке, дорогуша.

Октавия выскочила во двор, пробила лед в бочке, набрала воды, стараясь делать все это очень быстро, чтобы не окоченеть на ветру, и бегом вернулась в тепло кухни.

Отец по-прежнему спал. Октавия повесила чайник на крюк в камине и достала из массивного шкафа длинный шерстяной халат. Надев его поверх тонкого платья, она вернулась к камину, нанизала кусочек хлеба на вилку и встала на колени перед огнем. Вскоре комнату наполнил восхитительный запах поджаренного хлеба, и сознание вновь вернулось в прошлое: вспомнились теплая детская и сладкий вкус меда… а потом жаркое пламя в «Королевском дубе», аромат жареной говядины и супа из омаров.

В дверь громко постучали. Октавия вздрогнула, внезапно вырванная из волшебного мира грез. Наверное, миссис Форстер. Она крикнула, чтобы входили, и сняла с вилки хлеб, собираясь перевернуть его на другую сторону.

— Пахнет аппетитно!

Октавия уронила вилку. Этот голос был нежданным и долгожданным одновременно. Это был голос ее грез.

— Вы?

Лорд Ник, он же сэр Руперт Уорвик, был без парика, волосы собраны на затылке и перевязаны черной лентой. Одетый достаточно просто, в их убогой комнате он смотрелся тем не менее столь же экзотично, как тропическая бабочка на английском лугу.

Руперт поклонился чуть-чуть насмешливо:

— К вашим услугам, мисс Морган, — и, взглянув на кровать, тихо прикрыл за собой дверь. — Отец спит?

— Болен. — Октавия все еще стояла на коленях перед камином. Она никак не могла поверить в его приход. — Не проснется несколько часов.

Вода в чайнике закипела. Октавия машинально протянула руку, чтобы снять чайник с крюка.

— Хотите тосты с чаем? — Ничего лучшего она придумать не могла, потому что сейчас ее беспокоило только одно: вылезшие из шерстяного халата нитки и потертая меховая оторочка рукавов. Пять лет назад этот домашний наряд был весьма элегантным. Он был теплым и практичным, но с годами от постоянной носки утратил прежний изысканный вид.

— Если есть вторая вилка, я поджарю себе хлеб. — Руперт сбросил плащ и устроился на деревянной скамье. — Надеюсь, это не весь ваш обед. Кусочка хлеба явно недостаточно.

Октавия могла не беспокоиться: Руперт, конечно, заметил плачевное состояние одежды, которую она надевала, когда ее никто, кроме отца и хозяйки, не мог увидеть, но его интересовало совсем другое — золотисто-карие глаза и тугие локоны, рассыпавшиеся по плечам.

— Мы столуемся с миссис Форстер, — несколько надменно ответила она и залила кипящей водой тщательно отмеренную порцию чая.

Октавия скрыла, что они едят с домовладелицей не всегда — лишь когда есть деньги. Сегодня был как раз такой случай. Но завтра придется пройтись по Вест-Энду и пошарить по карманам богачей. От одной этой мысли ей становилось дурно, и Октавия предпочитала не бередить страхи заранее.

— Понимаю, — равнодушно проговорил Руперт, нанизывая на вилку кусочек хлеба. — Кстати, вы катаетесь на коньках?

— На коньках? — Вопрос показался настолько неожиданным и неуместным, что Октавия чуть не рассмеялась. — По льду?

— А разве существует иная поверхность, пригодная для катания на коньках? — Руперт снял с огня свой хлеб и поднял глаза на ее смущенное, недоумевающее лицо.

— Девочкой я каждую зиму каталась на прудах. — Она подала ему фарфоровую чашку. — Но зачем вы это спрашиваете? — Ей сделалось смешно: стоять на коленях у камина, пить чай и рассуждать о былых детских забавах. Но как ни странно, ей было хорошо.

— Серпентайн замерз, и все, кто купил или достал коньки, уже там. Я подумал, почему бы нам не присоединиться к ним.

— К сожалению, я не могу ни купить, ни достать коньки, — сдержанно ответила Октавия. — Коньки нам показались не самой полезной вещью, когда пришлось укладывать пожитки в Хартридж Фолли.

— Это ваш родовой дом? Где он находится?

— В Нортумберленде.

— Тогда вы привыкли к суровым зимам.

— Там холод совсем не такой, как в Лондоне. Здесь сыро и промозгло, а я привыкла к сухой и солнечной зиме. Руперт намазал маслом кусочек поджаренного хлеба.

— В моей коляске две пары коньков. Одна, без сомнений, подойдет на ваши ботинки. — Он откусил хлеб н одобрительно кивнул.

Октавия изо всех сил старалась вернуться к реальности. Приглашение покататься на коньках принадлежало другому миру и ничего не имело общего с промозглой, холодной комнатой, тяжелым сном отца, перспективой пирога с мясом и почками у миссис Форстер, а потом, когда погаснет свет, — холодной кроватью на чердаке. Свечи и огонь в камине после заката — роскошь, которую они себе не могли позволить.

— Мне нельзя уходить от отца.

— Глупости. Вы и раньше уходили и будете так делать впредь. Если что, миссис Форстер за ним приглядит. Кроме того, я хочу сделать вам одно предложение. Нечто такое, что принесет пользу нам обоим.

— Предложение? — Учитывая опыт их прошлой встречи, Октавия могла представить себе лишь одно дело, которое способен предложить ей Руперт. — Что же это за предложение? — В золотистых глазах девушки появился металлический блеск.

— Я все объясню вам позже.

— Давайте без церемоний, сэр. — Ее голос угрожающе понизился. — Вы можете высказать все и здесь.

— Нет, я так не считаю, — ответил Руперт в своей обычной манере. — Все сложнее, чем вы думаете.

Октавия вспыхнула и вскочила на ноги.

— Однажды я вам уже сказала, что не продаюсь. Вы, вероятно, полагаете, что мне должно льстить, что я испытываю даже благодарность… — Она презрительно обвела рукой комнату. — Так вот, вынуждена вас разочаровать: никаких ваших предложений мне не нужно!

— Даже если бы вы продавались, дорогая, я бы не купил, — холодно отозвался Руперт. — Уверяю вас, я не плачу женщинам за благосклонность.

— Вон! — яростно прошипела Октавия. — Вы считаете, раз между нами что-то случилось той ночью, у вас есть право меня оскорблять? Вы — грязный развратник, негодный сифилитик!

На минуту в комнате воцарилось молчание, затем Руперт расхохотался, и его сочный смех разогнал тени, прячущиеся по углам, как летучие мыши от света.

— Что это такое вы говорите? Где вы научились так великолепно ругаться?

— Уходите! — Девушка окинула своего гостя негодующим взглядом.

— У меня другие планы. — Руперт обвел глазами комнату и кивнул на шкаф. — Вам понадобятся плащ, муфта и ботинки — те, что были на вас на площади Тайберн.

Он направился к шкафу, намереваясь открыть дверцу, но Октавия бросилась следом и вцепилась в его руку:

— Вы что, меня не слушаете?

— Слушаю, и с большим удовольствием, когда вы говорите разумные вещи, — ответил он ровным голосом и высвободил руку. — Но до сих пор ничего толкового вы не сказали — лишь несете всякую чушь. Так вот, повторяю… но не пропускайте ни слова. — Он достал из шкафа ее плащ. — У меня к вам есть предложение, но не из тех, что предполагают куплю и продажу. Зарубите это себе на носу… Как мне кажется, оно выгодно нам обоим. — Руперт наклонился и подхватил ботинки. — Надевайте. Коньки на них легко прикрутить. Теперь, где ваша муфта? Ах, вот она.

На лице Руперта появилось такое довольное выражение, словно он обнаружил клад, а не меховую муфту и перчатки.

— А теперь быстрее одевайтесь, а я объясню добрейшей миссис Форстер, что вы вернетесь только после обеда.

— Нет… подождите…

С подчеркнуто терпеливым видом он остановился в дверях:

— В чем дело?

Октавия растерянно смотрела на него:

— Но нельзя же просто забрать меня вот так!

— Если нельзя вот так, моя милая леди, то мне не удастся осуществить то, что я задумал. Я жду вас внизу.

Руперт вышел, намеренно оставив дверь приоткрытой. Октавия прикусила губу и посмотрела на спящего отца. Опиум сделал свое дело — девушка по опыту знала, что мистер Оливер Морган будет спать долго. Миссис Форстер присмотрит за ним, а она заплатит за это из тех денег, что завтра «заработает».

Если лорд Руперт не собирается предлагать ей стать его любовницей, то что же еще он мог иметь в виду? Девушка была в растерянности.

Слабый солнечный луч проник сквозь тусклое стекло и упал на ее лицо. Октавия вдруг поняла: вовсе не важно, что он имеет в виду. Что бы он ни предложил, это должно изменить ее теперешнюю жизнь. Солнце сияет, Серпентайн замерз, и остаток длинного дня она проведет за стенами своей унылой тюрьмы!

Октавия сорвала серый халат, набросила на плечи плащ и тихо выскользнула из комнаты. Она бежала вниз по лестнице, не в силах сдержать радости, казалось, захлестнувшей не ее, а какую-то другую девушку из полузабытого прошлого.

У подножия лестницы Руперт разговаривал с миссис Форстер. Домовладелица выглядела довольной, и Октавия заметила, что в ее руке блеснуло серебро.

— Сходите поразвлекайтесь, дорогуша, — сладко улыбнулась она своей квартирантке. — А за папой я присмотрю, не бойтесь. Заднюю дверь, на случай если вернетесь поздно, оставлю открытой. — Она заговорщически подмигнула.

Октавия внутренне сжалась. Пытаться переубедить добрую женщину бессмысленно. Да и что еще она могла подумать! Неудачливая молодая женщина принимает покровительство богатого джентльмена. Что может быть естественнее? В их округе любой так решит.

Вздохнув, Октавия вышла за лордом Рупертом на улицу, где стоял экипаж, запряженный уже знакомой парой гнедых. Руперт помог ей сесть в коляску, и через десять минут они уже оставили позади унылые улочки Ист-Энда.

— Я, безусловно, отдам деньги, которые вы заплатили миссис Форстер, — проронила Октавия.

— Безусловно, — вежливо согласился Руперт. — Просто я хотел, чтобы вы знали, что ничем не обязаны этой добрейшей женщине, и чувствовали себя свободно.

— Завтра я рассчитываю оказаться при деньгах, — немного скованно сообщила девушка.

— Собираетесь на дело, мисс Морган? — Он натянул вожжи и повернул коляску на Пиккадилли, — Собираюсь, раз это нужно. Вы-то уж лучше других должны меня понять!

— А кто говорит, что не пойму? Не следует делать поспешные выводы.

Октавия минуту помолчала.

— Вас трудно понять. Что у вас за предложение?

— Всему свое время.

Подъезжая к Серпентайну, они уже издали заметили оживление: обилие экипажей, верховых, чинных господ, прогуливавшихся по морозцу, — словом, всех тех, кто приехал сюда исполнить главную обязанность члена общества — показать себя и посмотреть на других.

Если бы ее жизнь сложилась иначе, она бы тоже находилась сейчас в этой красивой толчее, горько подумала Октавия, удачно бы вышла замуж, и этот мир стал бы ее миром.

— Ваш отец разорился еще до того, как вы начали выезжать? — Руперт словно читал ее мысли.

— Да, но я не думаю, чтобы светская жизнь доставила мне удовольствие, — пожала плечами девушка.

— Ну и характерец, — хмыкнул Руперт. — А сколько вам лет, Октавия? Двадцать один? Двадцать два?

— Двадцать два. Старая дева, — невесело рассмеялась она.

— Сомневаюсь, чтобы какой-нибудь бездельник устроил вас в качестве мужа. — Руперт приподнял шляпу и поклонился проходившей мимо даме. — Вы слишком любите самоутверждаться, чтобы стать послушной женой светского мужа.

Октавия не могла решить, комплимент это или упрек, но вынуждена была признать, что доля истины в словах Руперта есть.

— У вас, я вижу, немало знакомых, — едко заметила она вместо ответа. — Даже слишком много для разбойника с большой дороги.

Руперт усмехнулся:

— Здесь, мисс Морган, я такой же разбойник, как вы карманница.

Он натянул вожжи у деревянной будочки, в которой продавали горячий шоколад в кружках и жареные каштаны. Рядом нетерпеливо переминались с ноги на ногу мальчишки, готовые заняться лошадьми конькобежцев, выписывавших на льду под музыку маленького цыганского оркестра сложные фигуры.

Руперт выпрыгнул из коляски.

— Позвольте, мисс Морган.

Он ловко прикрепил коньки к подошвам ее ботинок и перенес девушку к самой кромке льда:

— Скажите, когда будете крепко стоять на ногах. Октавия подождала минуту, привыкая к конькам, затем вместо ответа весело рассмеялась и, высвободившись из его объятий, заскользила на одной ноге к середине озера. Закружилась, помахала ему рукой.

Девушка напоминала Руперту выпущенную из клетки птичку: она носилась по озеру, и, когда пролетала мимо, он слышал ее переливчатый смех.

— Как здорово! — Глаза Октавии сияли, а щеки раскраснелись от мороза.

Прилив желания неожиданно захлестнул Руперта. В этот миг он хотел ее так, как никогда раньше не хотел ни одну женщину, хотел именно такой — смеющейся, радующейся физическим ощущениям.

Октавия заметила в его лице перемену, и смех моментально замер. Выражение ее лица было все так же открыто, глаза по-прежнему блестели, но блеск стал другим — похожим на блеск его собственных глаз. Почти безнадежно она оглянулась на многолюдный каток, словно внезапно почувствовала приступ голода, который невозможно немедленно утолить.

— Поехали вперед, подальше от толпы. — Голос Руперта будто оборвал образовавшуюся между ними невидимую связь. — Не хочу, чтобы меня перебивали. — Он взял ее за руку и увлек туда, где было меньше катающихся.

Октавия уже понимала, что согласится на любое предложение — что бы он ей ни сказал. Ее, как обломок кораблекрушения, подхватил мощный прилив, и она, не в силах сама выбирать путь, летела туда, куда несла ее волна. Октавия знала одно: всеми силами нужно оторваться от призрачного настоящего и мрачного будущего, которое это настоящее сулит. Либо ухватиться за предложенную судьбой возможность, либо утонуть в безнадежности.

— Итак? — Она сделала оборот на три четверти и оказалась с Рупертом лицом к лицу. — Каково ваше предложение?

— Брак, — просто ответил он. — Небольшой обман, который позволит вам отомстить людям, погубившим вашего отца, а мне разделаться со своим собственным врагом.

Октавия не поверила своим ушам. Она предполагала все что угодно, но только не это.

— Что вы подразумеваете под небольшим обманом?

— Я не предлагаю сочетаться настоящим браком, — ответил он так, будто это само собой разумелось. — Просто в обществе мы будем представляться молодоженами. У меня хватит средств, чтобы оплатить всю затею: приобрести хороший дом, карету, нанять слуг… А потом мы осуществим нашу месть.

Его лицо изменилось, в глазах появилась уже знакомая холодная отрешенность, словно в один миг он надел маску.

— А кому… кому собираетесь мстить вы?

— Одному человеку… Человеку, повинному в мелком недоразумении, в результате которого я оказался на большой дороге. — Голос Руперта звучал отрывисто. — Больше пока вам знать не требуется. Вам придется очистить его карманы. Но то, что нужно украсть, он хранит очень бережно, и поэтому вы познакомитесь с ним достаточно близко. Если надо, даже соблазните его… Не думаю, что это вызовет какие-то трудности. Он из тех людей, которые не устоят перед возможностью попользоваться тем, что принадлежит другим, а его тщеславие таково, что внимание привлекательной женщины лишит его всякой осторожности.

В голосе Руперта Октавия различила такую злобу, что у нее застыла кровь в жилах.

— Я должна его соблазнить? — Она изо всех сил старалась понять, что стоит за его предложением. — Вы уложите меня в постель с этим человеком?

— Да, если это будет необходимо, — сказал он с холодной убежденностью. — Где-то на теле он постоянно носит миниатюрное колечко, настолько маленькое, что подойдет только ребенку. Вот это-то кольцо вы и украдете.

— Но откуда вы знаете, что он постоянно носит кольцо на себе? — Октавия посмотрела на него в замешательстве.

Знал, потому что Руперт так носил свое, и был убежден, что Филипп тоже следует традиции Уиндхэмов — суеверию, если угодно, согласно которому с кольцом нельзя расстаться до тех пор, пока не наденешь его на палец сыну или не ляжешь с ним в землю.

— Уверен, — ровным голосом отозвался он. А потом, когда он получит кольцо, на сцену выступит воскресший Каллум Уиндхэм, законный граф Уиндхэмский. Филипп будет уничтожен.

— И вы заставите меня лечь в постель с этим человеком? — медленно переспросила Октавия, хватаясь за предмет хоть сколько-нибудь понятный в их странном разговоре.

Зрачки его глаз сузились.

— В обмен на это я обязуюсь раздавить тех людей, что обокрали вашего отца, и вернуть вам состояние.

— Но как вы это сделаете?

— Объясню позже, когда расставим декорации на сцене. Но будьте уверены, я сдержу свое слово. После того как наш маленький спектакль подойдет к концу, вы с отцом получите обратно и деньги, и дом.

Октавия решительно ничего не понимала. Как лорд Руперт сможет выполнить свое обещание? А она сама? Сознательно лгать незнакомцу и в конечном счете его соблазнить?

— А этот… этот брак? — Октавия безнадежно потянула за другой кончик.

— Расстанемся, когда в нем отпадет нужда, — просто ответил он. — Вы получите свое, я — свое, а для того чтобы не было пересудов, придумаем какую-нибудь историю.

— Вы хотите, чтобы в вашей пьесе я сыграла роль шлюхи, — бесцветным голосом заметила Октавия. Внезапно ей стал очевидным хотя бы этот простой факт. Грабитель с большой дороги пытался купить ее как проститутку, но не для собственного развлечения, а хуже — в качестве орудия осуществления своих планов.

— Знаете, дорогая, в нашем мире любовные связи — обычная вещь, — пожал плечами лорд Руперт. — Я прошу о том, что до вас совершило бессчетное число женщин и столько же совершит после вас. Ваш разум и чувства совершенно здесь ни при чем.

А что станется с отцом? Есть ли для него место во всем этом плане? Судя по всему, ее будущий компаньон об Оливере Моргане вовсе не думал. Но сейчас это казалось не важным и Октавии.

Девушка отвернулась, чтобы скрыть противоречивые чувства, отражавшиеся на ее лице.

— А что будет с нами? С нашим фиктивным браком? Тоже не потребуется ни разума, ни чувств?

С минуту лорд Руперт молчал, потом сухо произнес:

— Не знаю.

Октавия промолчала, и он продолжал спокойным, практичным тоном:

— Если вы предпочтете лишь играть роль моей жены, я стану уважать ваше желание.

— А это то, что предпочли бы вы сами? — Она по-прежнему не смотрела на него.

— Нет.

Он нежно повернул ее к себе.

— Вы ведь наслаждались той ночью, любимая, но клянусь: все, что было между нами, — ничто по сравнению с тем, что могло бы быть.

Краска бросилась ей в лицо. Октавия почувствовала, что помимо собственной воли начинает таять от тепла его голоса и жара глаз.

— Мы будем вместе и вместе отомстим своим врагам. Одурачим слепых идиотов, которые не видят дальше собственного носа. — Он внезапно рассмеялся. — Дадим им урок, мисс Морган?

Октавия обернулась на конькобежцев, сытых, довольных, закутанных в меха, и вспомнила босоногих детей на льду замерзших сточных канав, женщин, прижимавших к груди бутылки из-под джина, и позабытых, жалобно плачущих младенцев.

Да, благодаря Дирку Ригби и Гектору Лакроссу она знает, что такое изнанка роскошной лондонской жизни — страшный мир, в котором они с отцом должны провести всю оставшуюся жизнь.

Да, это безумие — согласиться на предложение лорда Руперта. Но если бы его планы удались!

Но сможет ли она хладнокровно соблазнить незнакомого мужчину? Во имя общей цели? Октавия уже давно рассталась с излишней щепетильностью: в последние три года она была для нее непозволительной роскошью. К тому же теперь она была уже не девушка. А для женщины, которая постоянно рискует головой, шаря по карманам, чтобы заработать на жизнь, соблазнить мужчину ради денег — пустяк. Петля не грозит… Если только не поймают, когда станет воровать кольцо… Октавия невольно вздрогнула. В плане лорда Руперта не было толпы, в которой можно укрыться.

Но ее не застукают — она для этого слишком опытна. Быстрая и ловкая. Нет, не поймают. А когда все останется позади… позади — тогда будущее станет тем, чем должно было стать для нее.

Руперт читал отражавшиеся на ее лице мысли так же ясно, как будто смотрел в раскрытую книгу. Ему не нужно было слышать ответ — он его знал.

— Вы знаете имена тех людей, что обокрали вашего отца? — спросил он через минуту.

— Людей? — презрительно переспросила Октавия. — Не людей, а свиней.

Он склонил голову в знак того, что принимает ее поправку.

— Вы знаете, как зовут тех свиней?

— Дирк Ригби и Гектор Лакросс. Вы с ними знакомы?

— Кажется, приближенные принца Уэльского. Мы раскланиваемся, но можно познакомиться покороче. Они вас знают?

Октавия покачала головой:

— Меня не было, когда они познакомились с отцом. Он был на водах в Харроугейте, и эти двое показались ему такими приятными. — Девушка пожала плечами.

— Хорошо. Удачно, что они вас не знают, — отрывисто заключил Руперт. — Поехали, вы замерзли. Вернемся к остальным. Я покажу вам вашу жертву.

— А что станет с отцом, пока мы будем наводить в мире справедливость?

— Скажите ему все, что хотите, и я поддержу вас, — беззаботно ответил Руперт.

Октавия знала, что отец не станет задавать бестактных вопросов, потому что не захочет получить на них неловкий ответ, и примет перемены, по крайней мере сделает вид, с обычным безразличием.

Итак, свершилось. Они заключили контракт, и ее жизнь вот-вот переменится. Эта странная сделка ничем не закреплена — даже торжественным обещанием выполнять все условия, — но Октавию это нисколько не смущало.

Руперт взял ее за руку, и они покатили в другой конец озера, к нарядной толпе. Октавия исподтишка взглянула на своего спутника. Она почти ожидала увидеть дьявольскую усмешку или что-нибудь в этом роде, но ошиблась: его лицо было по-прежнему холодно и спокойно, лишь насмешливая улыбка вдруг скривила губы.

— Вон там. Видите худощавого высокого джентльмена с красивыми вьющимися волосами в темно-красном бархатном плаще? Он называет себя графом Уиндхэмскмм.

— Называет? — Октавия пристально посмотрела на своего кавалера. — Вы хотите сказать, что он им не является?

— Не является. Но для успеха нашего представления вы будете признавать его титул.

Какая за всем этим скрывается тайна? Октавия смотрела на человека, которого намеревалась соблазнить и обокрасть. Он скользил на коньках легко и уверенно, с подчеркнутой элегантностью. Из-под шляпы выбивались роскошные, ненапудренные золотистые кудри. Он был слишком далеко, чтобы Октавия смогла его хорошо разглядеть, однако она отметила грацию и уверенное изящество каждого движения.

— Кто он вам?

— Враг.

Такое прямое и честное заявление не оставляло возможности для дальнейших расспросов, но девушка все же продолжала:

— И вы мне не скажете, чем он вас обидел?

— Вам нет необходимости это знать.

Больше Октавия не проронила ни слова. Она смотрела на человека, который называл себя графом Уиндхэмским, и чувствовала странное стеснение в груди.

Что это? Дурное предчувствие или нечто совсем иное? Сейчас она не смогла бы ответить на этот вопрос.

Глава 7

— Пойдемте скрепим наш контракт.

Спокойный голос Руперта вломился в сумбурную круговерть ее мыслей.

— Я обещал вам обед. — Блеск его глаз привел Октавию в трепет.

— Где? — еле слышно спросила девушка. — Где мы будем обедать?

— Это зависит от вас, мисс Морган. — В глазах напротив появились золотистые искорки. — Мы можем пообедать в «Пьяцце», а потом я отвезу вас в Шордич.

Но, — продолжил он мягко, — ваше платье вышло из моды. В «Пьяцце» собирается светское общество, а я знаю, как неприятно чувствовать себя плохо одетым. Придется не снимать плащ, а есть в плаще, согласитесь, странно.

— Наверное, — тихо согласилась Октавия. Что он задумал? Кажется, у лорда Руперта, как всегда, есть план.

— Нам нужно многое обсудить, — спокойно продолжал он. — Детали и прочие мелочи. Это проще сделать в каком-нибудь укромном уголке, а не в людном ресторане.

— Думаю, что вы правы. — Октавия поняла, чего он хочет. — Что же вы предлагаете, милорд?

Руперт задумчиво нахмурился, словно и впрямь перебирал в уме разные возможности.

— Я бы остановился на «Королевском дубе», — наконец произнес он. — Там нас никто не потревожит.

— Но оттуда трудно вернуться домой, — рассудительно возразила девушка. — Будет поздно ехать из Патни в Шордич, а вам придется еще возвращаться назад.

— Вы правы. Это обязательно нужно принять во внимание.

— Конечно, папа, может быть, проспит до самого утра, а если проснется, о нем позаботится миссис Форстер… Если бы я могла переночевать в «Королевском дубе»… — Она тоже говорила, словно размышляя. — Это, вероятно, выход, как вы считаете?

— Вероятно. Вы этого хотите, мэм?

— Если такое решение обогатит мой опыт, мы сразу убьем двух зайцев. — Скромно потупив глаза, Октавия острием конька выводила узоры на льду.

— В этом я вам ручаюсь. Время мы проведем с толком.

— А время, сэр, это самое главное, когда планируешь такое грандиозное дело.

— Я с вами абсолютно согласен.

Октавия подняла голову и встретилась с Рупертом взглядом: его глаза смеялись, но в глубине их разгорался золотистый огонь.

— Что ж, тогда лучшего места, чем «Королевский дуб», нам не придумать.

Лорд Руперт церемонно поклонился:

— Удачный выбор, мэм.

— И сделала я его сама. — Октавия заскользила за Рупертом к кромке льда. Руперт оглянулся на нее:

— Успокойтесь, мэм, когда речь идет о серьезных решениях, я всегда стремлюсь добиться единодушия.

— Я совершенно спокойна, сэр.

Октавия села у края льда, чтобы отцепить коньки. Она прекрасно понимала, что ее видимое спокойствие не обмануло Руперта. Но это не смущало ее. Сейчас она думала лишь о предстоящем уроке, о том, что вновь обретет радость той ночи, но на этот раз ее ощущения не окажутся сном.

Руперт подал ей руку. Сила затянутых в перчатку мужских пальцев привела девушку в такой трепет, что она даже пошатнулась, точно у нее подкосились ноги.

Но тотчас взяла себя в руки и, кляня себя за слабость и расходившиеся нервы, пошла к коляске. Можно подумать, что она слабонервная девица, которой, чтобы не упасть в обморок, нужны обожженное перышко и нюхательная соль!

Не дожидаясь, пока лорд Руперт предложит ей руку, забралась в экипаж, удобно устроилась на сиденье и, плотно запахнув плащ, принялась с интересом разглядывать катающихся.

Сев рядом, Руперт, не говоря ни слова, искоса посмотрел на нее. Октавия знала, что он прекрасно понимает, что с ней происходит. Ей казалось, что он удивляется ее чувствам, но от этого ее неловкость усиливалась. Странные желания переполняли ее. А он? Он был совершенно спокоен, во всяком случае, внешне. Экипаж тронулся.

Октавия плотно закуталась в плащ и отодвинулась к самому краю сиденья. Было бы не так стыдно, если бы ее спутник испытывал нечто подобное. Однако Руперт Уорвик слишком сдержан и холоден, слишком искушен в любовных делах, чтобы его захлестнуло непрошеное, бесконтрольное чувство. Октавия была в этом убеждена.

— Если отодвинетесь еще на дюйм, то вывалитесь из коляски, — раздался спокойный голос. — Разве я занимаю так много места?

— Нет… конечно, нет, — поспешно ответила Октавия. — Просто не хочу мешать… чтобы вам было легче управлять лошадьми… и вообще. — Она замялась, лицо горело огнем.

— Очень разумно с вашей стороны! — Он перехватил вожжи правой рукой, а левой обнял девушку и подвинул ее к себе так близко, что ее щека коснулась его плеча. — Вот так гораздо лучше.

— Но не очень прилично. — Октавия старалась держаться прямо.

Лорд Руперт усмехнулся:

— Может быть, и так…

Октавия промолчала, решив, что пора переменить тему разговора.

— Когда вы снимете для нашей инсценировки дом?

— Я уже снял удобный меблированный дом на Довер-стрит.

Ответ Руперта настолько поразил Октавию, что все мысли о предстоящих знойных часах сразу исчезли. Она дернулась в сторону, высвобождаясь из его объятий, и чуть не упала с сиденья.

— Уже? Но откуда… как вы могли узнать, что я соглашусь?

Руперт сосредоточился на управлении лошадьми.

— Я оптимист.

— Вы слишком много на себя берете, сэр!

— Разве? — Он посмотрел на нее с откровенным удивлением. — Будет вам, Октавия. Я ведь говорил, мы люди одного сорта. Мне было нетрудно догадаться, как вы ответите на мое предложение, словно его сделали мне самому.

— Из всех зазнаек, из всех наглецов вы самый… — Она замолчала, пытаясь сдержать гнев.

— Слов не хватает?

— Безумие! — Взрыв все-таки произошел. — Я вас ненавижу! Что же я здесь делаю?

— Я думаю, ответ вы знаете сами. — Он хлестнул лошадей, экипаж свернул с Лондонского моста и оказался в тихом районе к югу от реки. — Вы хотите меня, и я, дорогая, вас не разочарую. Вы стремитесь к мести — я тоже. Так что давайте покончим с притворством. По крайней мере между собой.

— Вы представляетесь аристократом, а откровенны, как извозчик.

— Мне ближе простая речь, — ответил Руперт, — и если моя прямота вас оскорбляет, мне остается только извиниться, но боюсь, что я уже не в состоянии изменить привычки всей моей жизни.

— Какой жизни?

— Может быть, когда-нибудь я вам о ней расскажу.

— Вам известна моя история, отчего же мне нельзя знать вашу?

— Потому что я предпочитаю вам о ней не рассказывать.

— Мы будем жить под одной крышей, делать одно дело, и вы ждете, что я вам подчинюсь, не зная о вас ничего… даже почему вы оказались на большой дороге? — От негодования ее голос сорвался. — Мне неизвестно даже ваше имя. Лорд Ник, лорд Руперт… Эти имена не настоящие? — Нет.

От того, как он это сказал — просто и спокойно, — Октавия не нашлась что ответить. Казалось, ничто не может пробить невозмутимое спокойствие ее спутника. Маска уставшего от мира циника и превосходство, которое он источал, приводили девушку в бешенство. Он сделал ее частью каких-то своих планов, даже не заручившись ее согласием! Она для него лишь инструмент, которому еще предстоит придать необходимую форму.

Между тем зимний день начал меркнуть, и в домах по обе стороны дороги стали зажигаться огни. Спутник Октавии упорно молчал, а сама Октавия никак не могла решить главного — что ей делать. Сказать ли, что она передумала и на таких условиях не собирается принимать участия в его затеях? Может быть, потребовать, чтобы он повернул коляску и отвез ее в город?

Но ничего такого Октавия не сказала. Наконец в сгущающихся сумерках приветливо замаячили огни «Королевского дуба». Когда коляска подъехала к крыльцу, навстречу путникам, как и в прошлый раз, вышли Бен с долговязым парнем.

— Не ждали тебя так рано, Ник, — вместо приветствия проворчал Бен. — Снова привез ту же мисс?

— Да, старина, — весело согласился грабитель, соскакивая на землю. — Нам нужно обсудить кое-какие важные дела, а здесь, кажется, для этого самое спокойное место.

— Уж конечно. — Бен зашелся от хохота. — Знаем мы, какие важные дела бывают в «Королевском дубе». Октавия одарила хозяина таверны ледяным взглядом:

— Сомневаюсь, Бен, чтобы вы вообще что-либо знали. Зачем я здесь, вовсе не ваше дело, и я буду вам весьма благодарна, если свои замечания вы оставите при себе. — Она круто повернулась и вошла в таверну. Если нельзя одолеть самого грабителя с большой дороги, то она поставит на место по крайней мере его людей.

— Ничего не скажешь, остра на язычок. — Судя по всему, Бена нисколько не тронул выговор Октавии. Руперт просто пожал плечами, как бы соглашаясь с хозяином таверны, и последовал за девушкой.

Из кухни показалась Бесси. Ее лицо горело — она только что переворачивала на очаге оленью ногу. Октавию она словно не заметила, а Нику приветливо кивнула:

— Идите сразу в столовую, Ник. Ваша гостиная еще не согрелась. Таб только-только разожгла там камин. Мы не ждали вас так рано.

— Ничего. Принеси мне пива, а мисс Морган выпьет мадеры. — И он провел Октавию в столовую.

"Господи, неужели там так же много народу, как в прошлый раз», — лихорадочно думала Октавия.

Стоило Октавии и Руперту войти в зал, как поднялся радостный шум. Радушно отвечая на приветствия, Руперт подвел девушку к камину. Словно почувствовав мучительный стыд, охвативший Октавию, он стал обращаться к ней с подчеркнутой почтительностью, что так не походило на его обычную манеру.

— Позвольте принять у вас плащ, мисс. — Он расстегнул застежку, не дожидаясь, пока она сделает это сама, и помог снять плащ. — Прошу вас, садитесь и грейтесь. Таб сейчас принесет вам бокал мадеры.

В столовой повисло любопытное молчание, но уже через минуту разговоры вспыхнули вновь, и девушка облегченно вздохнула: она больше не чувствовала на себе насмешливых взглядов.

Руперт подал ей бокал мадеры и, встав спиной к огню, таким образом прикрыл ее от сидящих в столовой. Она немного успокоилась, расслабилась и, откинувшись на дубовую спинку скамьи, пригубила вино.

— Ник здесь? — Грубый голос властно нарушил монотонный гомон разговоров.

Октавия заметила, как внезапно напрягся Руперт.

— Да, Моррис, я здесь. Что-нибудь есть для меня?

— Вроде бы нет.

Октавия посмотрела в сторону двери. Там в черном потрепанном плаще поверх рабочей одежды стоял крестьянского вида человек. На голове у него была соломенная шляпа, в руке он держал трубку из кукурузного стебля.

— Пинту самого лучшего, Бесси, — заревел вновь пришедший, переступая порог столовой. — И запиши на счет Лорда Ника.

Руперт подошел к Моррису и спокойно кивнул на дверь:

— Уходи.

— Но там чертовски холодно, — проворчал тот, принимая кружку с пивом. Покончив с пивом, он утер усы рваным рукавом. — Хотите знать, что я слышал в «Колоколе и книге»?

— Вон! — Голос Руперта прозвучал, как удар кнута. Чуть взглянув на Октавию, с нескрываемым интересом наблюдавшую разыгравшуюся перед ней сцену, Руперт резко вышел из столовой. Моррис поплелся за ним.

— Разрази меня гром, не приложу ума, откуда этот Моррис берет сведения. — Бен недоуменно пожал плечами. — Но он всегда что-нибудь приносит. Ник говорит, что он лучший осведомитель… Времени даром не теряет, каждый раз приносит что-нибудь жирненькое.

О чем это они рассуждают? Октавия тихонько сидела в своем углу, радуясь, что о ней забыли. Шум разговоров в баре нарастал. Какая информация может представлять интерес для Руперта?

Ее размышления были прерваны возвращением того, о ком она только что думала. Руперт выглядел озабоченным, лоб прорезала складка.

— Таб уверяет, что гостиная нагрелась, как горячий пирог, — обратился он к Октавии. — Пойдем?

Девушка поднялась и от радости, что можно наконец уйти из людной столовой, тут же позабыла таинственного Морриса.

— Ужин принесут через полчаса, — объявила из-за стойки Бесси, все так же не замечая Октавию. — Есть оленья нога в смородиновом соусе, нежнейший язык и миноги. Что подать?

— Если можно, все, — улыбнулся Руперт. — Мы оба — славные едоки. — Он подмигнул Октавии, и они вышли из зала.

— Бесси так неприветлива со всеми вашими гостями?

— Хотите верьте, хотите нет, дорогая, но здесь вы — моя единственная гостья. — Он разлил мадеру.

— Боже мой, какая честь! — Октавия приняла вино. — А я полагала, что вас осаждают толпы дамочек в надежде добиться благосклонности столь знаменитой персоны.

Руперт задумчиво посмотрел на нее поверх бокала:

— Мы снова идем не в ту сторону. Только что я порадовался, что между нами наступило согласие… И вот опять начинается. По крайней мере начинаете вы. Я теряюсь и не знаю, что делать.

— Не притворяйтесь безмозглым, сэр. — Октавия села в кресло у камина. — Вы прекрасно понимаете, откуда все идет: хотите, чтобы я вам подчинялась, а сами не желаете ничего говорить, даже намекнуть, в чем заключается ваш сумасшедший план. А может, мне не понравится дом на Довер-стрит. Вас ведь это нисколько не волнует!

Казалось, последняя фраза Октавии поставила Руперта в тупик:

— А какое значение имеет то, как выглядит дом? Это же временное жилище. Комнаты просторные, мебель сносная. Найдется место для вашего отца, — торопливо добавил он. — А по сравнению с тем, где он сейчас живет, любой переезд покажется ему значительным улучшением.

С этим Октавия не могла не согласиться, но тут же предприняла новую атаку:

— Вы считаете, что он не захочет присутствовать на свадьбе своей единственной дочери?

— Это, конечно, проблема, — кивнул Руперт, — но я уверен, мы ее как-нибудь решим. — Он пристально посмотрел на девушку. — Не надо создавать трудности ради самих трудностей. Согласимся следовать моему сценарию или окончим пьесу, даже не начав. У нас ничего не выйдет, если вы будете постоянно мне сопротивляться. Октавия нехотя призналась себе в том, что он прав: раз этот план его, то и руководить должен он. Но обижала его манера.

— Посмотрите на это по-другому. — Руперт ласково повернул ее лицо к себе. — Если бы брак не был фиктивным, закон и церковь обязали бы вас во всем подчиняться мужу. Наша ситуация очень похожа, только причины несколько иные.

В его голосе звучала ирония, но глаза… глаза его потемнели. Они словно звали ее, обещали наслаждение.

Октавия представила, как тонет в их бездне, растворяясь в приливе страсти.

— Вы самая красивая женщина, Октавия Морган. — Он дотронулся пальцем до ее губ, лицо посерьезнело. — Не думаю, что вы понимаете, насколько красивы.

Октавия поежилась, ее начинала захлестывать теплая волна. Прикосновения его пальцев казались необходимыми. Ее рука перехватила запястье Руперта, и девушка почувствовала сильный, ритмичный пульс.

— Ну что, Октавия, мир? — едва слышно спросил он.

— Мир.

Руперт дотронулся губами до ее губ, и на нее нахлынула волна воспоминаний, тело влекло к уже испытанным ощущениям. Она вдохнула аромат его кожи, снова отведала сладость его губ, соски ее стали тверже, а чресла опалило огнем.

И в этот самый неподходящий момент раздался стук в дверь. Октавия отпрянула.

— Все в свое время, дорогая. — Руперт отошел в сторону. В дверном проеме появилась Табита.

— Буду накрывать на стол, — улыбнулась она Октавии.

«Хоть один человек в этом воровском притоне обращается со мной любезно», — подумала Октавия, отвечая Табите улыбкой. Она то и дело глядела на часы, испытывая то же чувство, что и малый ребенок, которому обещали забаву, и теперь каждые пять минут он нетерпеливо спрашивает: «Еще не время?»

Пока накрывали на стол, Руперт, прислонившись к каминной полке, обменивался ничего не значащими фразами с Бесси и Беном.

— Ну вот. — Бесси окинула взглядом накрытый стол и удовлетворенно кивнула. — Я сейчас же прикажу разжечь камин в вашей спальне. Мне отчего-то кажется, что вам захочется скоро туда перебраться. — Она ехидно посмотрела на по-прежнему молчащую Октавию.

Руперт ничего не ответил, только едва заметно наклонил голову — хозяин таверны и Бесси вышли из комнаты.

— Прошу к столу, мисс Морган. Осмелюсь предположить, что ужин Бесси превзойдет любую стряпню миссис Форстер.

— Миссис Форстер готовит замечательный пирог с мясом и почками, — важно заметила Октавия, усаживаясь за стол и улыбаясь Руперту.

Он погладил ее по голове:

— Если не возражаете, я выну заколки из ваших волос.

— Сейчас? — Она испуганно потрогала тяжелую косу на плече.

— Именно сейчас, — утвердительно кивнул он и принялся ловко высвобождать заколки. — Вот так намного лучше. — Пальцы расплели темно-каштановую гриву, и он, удовлетворенно вздохнув, уселся наконец за стол.

— Не желаете ли чего-нибудь еще? — Девушка пыталась иронией отгородиться от снова нахлынувшей на нее застенчивости. — Расстегнуть платье, снять чулки или…

— Не спешите, вскоре так и будет. Только я еще не решил, что мне приятнее — чтобы вы все сняли с себя сами или предоставили это мне.

— Черт побери, — пробормотала Октавия, не зная, что сказать еще.

— Как вы думаете, снег пойдет? — вежливо осведомился лорд Руперт.

— Надеюсь, что нет. — Ее голос задрожал от смеха. — Передать вам устриц?

— Если не трудно. — Он положил себе на тарелку устриц. — Полагаю, мы могли бы торжественно отпраздновать наш брак в субботу, если только на это время у вас не назначено более важных дел.

Октавия проглотила устрицу целиком.

— Ох!.. Кажется, нет, сэр.

— Вот и прекрасно. И в тот же вечер счастливые молодожены переедут на Довер-стрит.

Так скоро! Совсем не остается времени, чтобы подготовить отца. Но тревожиться о таких мелочах сейчас уже не было сил. Она расплатится по счетам с миссис Форстер, выкупит все, что еще осталось в залоге у Джебедиа, — но думать об этом сейчас она не могла.

— Я дам вам денег, чтобы вы отдали все ваши великие долги, — спокойно произнес Руперт, нарезая говяжий язык.

Как ему удавалось каждый раз читать ее мысли? Октавия отмахнулась от этого вопроса так же легко, как и от предыдущих. Только захотелось узнать: из каких средств? Но она тут же выкинула все из головы. Корабль вел Руперт, и она станет следовать проложенным им курсом.

— Вам нравится опера? — вежливо поинтересовался ее кавалер.

— Если это только не Глюк, — не сбиваясь с такта, ответила она. — Ненавижу Глюка.

— Вероятно, он кажется вам тяжеловатым, — серьезно согласился Руперт и принялся разделывать оленью ногу. — Но нас должны видеть в опере. Придется снять ложу на сезон.

— Конечно. Но я предпочла бы драму. Однажды мне пришлось видеть Гаррика в «Гамлете».

— Да, его смерть в прошлом году стала настоящей утратой для сцены. — Руперт положил ей кусок оленины.

В течение всего ужина он поддерживал непринужденный, ни к чему не обязывающий разговор. Сначала Октавии показалось, что это своеобразная игра, но потом девушка поняла, что Руперт испытывает ее: сможет ли она достойно вести себя при дворе.

— Ну как, прошла? — спросила Октавия, когда Табита убрала тарелки и поставила на стол десерт — творожный пудинг и блюдо с яблоками.

Руперт улыбнулся:

— Что прошли?

— Сами прекрасно знаете.

— Нортумберленд и Шордич не самые известные места, где воспитывают придворных дам.

— Нортумберлендское общество весьма утонченное, — заметила Октавия, откусывая яблоко.

— А вам, как я вижу, дважды одного и того же повторять не приходится, — похвалил он ее. — Вы легко себя чувствуете в свете?

— Вполне.

Руперт кивнул и откинулся на спинку стула.

— Хорошо, покончим с этим и перейдем к самым важным урокам нынешнего вечера. Не возражаете, мисс Морган?

По спине пробежал холодок.

— Собираетесь обучать меня искусству совращения, чтобы я могла применить его против вашего врага?

— Нет, — поправил он, — скорее искусству получать удовольствие, даже если вы даете его другим.

Он взял ее за плечи. В потемневших глазах вспыхнула страсть. Октавия почувствовала, как напряглось его тело.

— Я хочу тебя, — шепнул он. — И только тебя. Октавия облизала пересохшие губы, она пылала, будто в лихорадке.

— Научи меня всему. В этот раз я буду знать, что происходит.

Что-то мелькнуло в его глазах, как будто тень сожаления, но уже в следующее мгновение все исчезло.

— Идем.

Руперт взял ее за руку и повел по темному холодному коридору в спальню.

Закрыл за собой дверь, задвинул тяжелый засов. Смущенная Октавия нерешительно стояла посередине комнаты — стыдливая, как девственница в первую брачную ночь. Она была уже женщиной, но та пригрезившаяся ей страсть не дала чувства освобождения. Она не решалась ответить на призыв, засветившийся в его глазах, когда он сделал к ней шаг.

— Замерзла? — Он взял ее руки и начал их растирать.

Октавия беспомощно пожала плечами.

— И замерзла… и вся горю. — Внезапно она вырвала руки. — Я смущаюсь и чувствую себя глупой, потому что не знаю, что делать. Снять платье?

Руперт улыбнулся.

— Мне было бы это приятно. — Он отошел, и, не отрывая от нее глаз, прислонился к каминной полке.

Чувствуя на себе его взгляд, Октавия нерешительно присела на краешек кровати, чтобы снять башмаки, но потом быстро встала, расстегнула платье, и оно соскользнуло к ногам. Под ним была лишь полотняная нижняя юбка, рубашка и шерстяные чулки. Корсет, кринолин и множество нижних юбок в Шордиче не требовались. Октавия сорвала с себя юбку, спустила чулки, потом, поколебавшись с минуту, с решительным видом сняла через голову рубашку и бросила ее на пол.

— Что дальше? — Октавия подняла голову и с вызовом встретила его взгляд.

— Дальше? — Руперт подошел к ней. — Дальше, мисс Морган, вот что. — Он легко положил ладони ей на плечи, и Октавия почувствовала, как крошечные язычки пламени обожгли ее кожу.

— Хочешь, я сделаю то же, что только что сделала ты для меня? — Он улыбнулся, и его взгляд скользнул по ее телу.

— Это хоть как-то уравняет наши права. — Октавия хотела ответить небрежно, но сама не узнала свой голос.

— Пойдем к огню. — Руперт потянул ее к камину, подальше от пронизывающих сквозняков.

Теперь спине стало жарко, а груди по-прежнему зябко. Она чувствовала, как затвердели соски — то ли от холода, то ли от наготы, то ли от того, что она видела.

Руперт раздевался подчеркнуто аккуратно, и Октавия вспомнила, как в прошлый раз он вот так же принялся снимать перед ней одежду. Но сегодня он делал это ради нее.

Сбрасывая рубашку, он отвернулся, и Октавия заметила, как бугрились мускулами его плечи и могучая спина. Едва дыша, Октавия услышала, как щелкнула пряжка ремня, руки Руперта задержались у пояса, затем одним движением он спустил и брюки, и кальсоны.

Октавия не спеша изучала его обнаженное тело и чувствовала, что ее захлестывает горячая волна желания.

Руперт дал ей достаточно времени насмотреться и на маленькую родинку на пояснице, и на дымку темных волос на спине, а потом повернулся лицом. Глаза Октавии скользнули по крепкой груди, плоскому животу Руперта и остановились на пришедшей в возбуждение плоти. Ничего подобного она раньше не видела, но тело помнило, как эта плоть болезненно проникала в нее, двигалась в ней и отняла какую-то частицу, принадлежавшую слиянию двух начал.

Октавия робко двинулась к нему, но Руперт опередил, подхватил ее, увлек к огню, прижался так, словно хотел почувствовать каждую клеточку ее тела. Октавия чувствовала, как бьется его сердце, и слышала свое — трепещущее, как устремившаяся в неведомый полет, потерявшая рассудок птица.

Руперт обвил ее руками, ладони ласково прошлись по ягодицам; до муки мимолетно он целовал ее губы.

— Я хочу на тебя посмотреть, — шепнул он.

— Но ты только что это делал.

— А я хочу по-другому.

Улыбаясь, Руперт отступил на шаг, взял ее руки, отвел их от тела. Его глаза впились в нее так, словно намеревались прожечь. Наконец он отпустил ее кисти, и руки Октавии безвольно упали. Между тем его пальцы закружили вокруг сосков.

— Это тебе понравится. — Указательным пальцем Руперт провел по глубокой ложбинке между грудей. Октавия едва дышала; реальность начала рассыпаться, а четкие очертания предметов все больше и больше размывались по мере того, как ее тело погружалось в горячие волны желания.

Палец обозначил дорожку на животе и робко подобрался к треугольнику между бедер. Дыхание Октавии участилось, тело горело от восхитительных прикосновений. Теплой ладонью Руперт накрыл треугольник, пальцы плясали у самой чувствительной точки, и Октавия услышала стоны. Это был ее голос, но звучал он так, словно не имел к ней никакого отношения. Реальность вовсе исчезла, и Октавия упала бы, если бы не сильная рука Руперта.

— Черт возьми, — пробормотала она, крепко прижимаясь к нему, но глаза снова начали различать предметы в комнате. — Что со мной происходит?

— Ты невероятно чувствительна, — усмехнулся Руперт, — я только прикоснулся к тебе. Она подняла на него глаза:

— А я могу сделать для тебя нечто подобное?

— Да.

Октавия взглянула на его напряженную плоть, потом робко, осторожно обвила ее пальцами и почувствовала, как пульсирует кровь.

— Так?

— Да, вот так.

Он говорил, что научит не только получать, но и дарить другим чувственное удовольствие. Октавия поняла, что ей нравится, как от ее прикосновений у него участилось дыхание. Она снова прижалась щекой к его груди, а в ее руке плоть Руперта жила своей собственной жизнью.

— Перестань! — поспешно попросил он каким-то чужим, хриплым голосом и сам отвел ее руки; потом поднял, понес к кровати.

Осторожно уложил в постель, а сам, приподнявшись на локте, вытянулся рядом.

— Какое у тебя красивое тело! Пышное и в то же время изящное.

Руперт поцеловал пульсирующую жилку у нее на шее, потом губы скользнули к соску и охватили алую розочку, вызвав неистовое, непреодолимое желание. Октавия притянула его к себе, каменные мускулы бедер вдавились в ее мягкое тело.

— Так рано? — протестующе прошептал Руперт.

— Нет… нет… — забормотала Октавия. — Совсем не рано! Хочу сейчас!

Руперт рассмеялся, но в глазах вспыхнул огонь, а лицо исказило отчаянное желание. А в следующую секунду он был уже в ней. И все повторилось, как в том сказочном сне, и в то же время было совсем по-другому. Октавия видела, как смягчалось выражение его лица по мере того, как нарастало наслаждение, как исказился рот от усилий сдержаться, вздулись на шее вены. Ее ладони ласкали его руки, спину.

Когда волна наслаждения взметнулась вверх, Октавия ощутила его каждой клеточкой, каждым биением пульса. С каждым новым проникновением эта волна становилась все мощнее, пока не рассыпалась снопом ослепительных золотистых искр, и Октавия как бы со стороны услышала собственный стон, но уже в следующую минуту его губы прижались к ее губам. Она смутно понимала, что он уже не в ней, но по-прежнему страстно сжимала его в объятиях, пока не улеглись искры и тело не обрело прежние формы.

Теперь она ощутила под собой матрас, свой собственный пот, который смешался с его, вдавливающий в пуховую постель вес мужчины. Ее охватила всепоглощающая нега, объятия разомкнулись, напряжение в чреслах внезапно схлынуло, сердце забилось спокойнее и глаза закрылись. Руперт поцеловал ее в веки, в кончик носа, в уголки губ, потом со стоном откатился на край кровати.

— В последний миг ты из меня вышел, — с усилием сказала Октавия.

— Ты была так нетерпелива, любимая, что я не успел надеть кольчугу.

Конечно, подумала про себя Октавия, беременность непременно нарушит их планы. По крайней мере она уже не сможет сыграть свою роль.

Но это была мелочь, которой не было места во всепоглощающей неге, поэтому Октавия легко отбросила неприятную мысль. Она уютно устроилась на плече у Руперта и быстро заснула.

Глава 8

Было еще темно, когда Руперт очнулся ото сна и неслышно, не шелохнув даже одеяла, выбрался из кровати. В мерцающем свете камина он на цыпочках прошел к шкафу, прислушиваясь к глубокому и ровному дыханию Октавии.

Через десять минут он был уже одет — в тяжелом черном плаще, темной треугольной шляпе и перчатках — и неслышно направился к двери. Изо всех сил стараясь не шуметь, он отодвинул засов и поднял щеколду. Приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы можно было протиснуться боком, он осторожно вышел из комнаты.

Октавия открыла глаза в тот самый миг, когда звякнула щеколда. Где она? Что она здесь делает?

Девушка выскользнула из постели и, завернувшись в одеяло, побежала к двери, но по дороге в темноте зацепилась за ножку стула и больно ударила ногу. Выругавшись про себя, она открыла дверь и выглянула в коридор. Сальная свеча в подсвечнике на стене отбрасывала призрачный свет. Тихонько ступая, Октавия направилась к лестнице. На верхней площадке она остановилась.

Внизу кто-то разговаривал. Вот голос Руперта, ему что-то отвечает Бен, но так тихо, что слов невозможно разобрать. Оба уходят.

Октавия бросилась в спальню и, прижавшись лицом к окну, выглянула во двор. Внизу тускло мерцал фонарь — пятно света среди окружающей черноты. Тяжелые облака затянули небо, скрывая звезды и луну, но в неверном свете фонаря Октавия все же разглядела Руперта и Бена. Они о чем-то серьезно разговаривали. Наконец хозяин таверны, прихватив фонарь, направился к конюшне.

Ничего не понимая, Октавия бессмысленно разглядывала темный двор. Потом снова появился Бен, ведя под уздцы белого коня. В руке он держал седло и уздечку.

Ни секунды больше не размышляя, Октавия подлетела к шкафу и стала лихорадочно рыться в вещах. Наконец она нашла то, что искала: шерстяные брюки и рубашку. Снова кинулась к окну. Натянула брюки, накинула рубашку, осмотрелась в поисках пояса. Нашла ремень, который не так давно снял с себя Руперт — как будто бы целую вечность назад, — и подпоясалась. Застегнуть на последнюю дырочку не удалось: ремень оказался слишком свободным, и она просто связала кожаные концы.

Между тем внизу Бен закончил седлать отливавшего серебром коня. Руперт вскочил в седло. Натягивая сапоги, Октавия сумела разглядеть рукоятки пары пистолетов в седельных сумках и длинный кнут, обмотанный вокруг луки седла.

Руперт коротко пожал Бену руку, и конь с всадником скрылись в темноте. Бен направился в таверну.

Теперь Октавия знала, что происходит: Лорд Ник отправился на дело. Схватив перчатки и плащ, девушка выбежала из комнаты. На верхней площадке лестницы она остановилась и прислушалась, но, похоже, все спали, лишь под закрытой дверью столовой золотилась узкая полоска света.

Хлопнула входная дверь — это Бен вернулся. Он тяжело прошагал в столовую. Дверь за ним закрылась.

Октавия сбежала по ступеням. Пустая кухня была освещена лишь пылающими в очаге поленьями. Девушка нащупала засов, открыла дверь и выскользнула на улицу. Прошмыгнула к конюшне — призрачная тень в кромешной темноте.

Руперт уехал на лошади, которую она раньше никогда не видела. Скорее всего Питер, на котором они в первый раз сюда приехали, стоит в «Королевском дубе».

Там, где располагались стойла, была кромешная темнота, и лишь время от времени раздающееся фырканье подсказывало, что в конюшне находится не одна лошадь. Фонарь будет виден из таверны, но придется рискнуть!

Октавия не без труда подожгла пропитанный маслом фитиль, длинные тени легли на деревянные стены. Животные забеспокоились. Сердце Октавии отчаянно колотилось — страшные картины представились ей. Да, она находится под покровительством Руперта даже в его отсутствие, но это пока остается в комнате. Но коль скоро она осмелилась оттуда выйти…

Жеребец Руперта оказался в последнем стойле, сбруя висела рядом.

Задув фонарь, Октавия вывела Питера наружу. В тишине двора цоканье копыт раздавалось, как барабанная дробь. Сердце Октавии билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Но, очутившись в седле, она почувствовала, что страх прошел. Пусть теперь вся компания, собравшаяся в таверне, выскочит ее догонять — пешему не настигнуть конного.

Октавия догадалась, по какой дороге поехал Руперт, и, потянув уздечку, направила жеребца на холм, к вересковой пустоши. По прошлой поездке она знала, что Питер слишком вымуштрован, чтобы воспользоваться неопытностью наездницы.

На широкой спине Питера она держалась относительно свободно и на вершине холма решилась пустить его в галоп. Узкая петляющая лента дороги едва виднелась впереди. По обеим ее сторонам мелькали корявые стволы с искривленными ветвями. Порывистый ветер немилосердно бил в лицо. Пустошь Патни была мрачным, неприветливым местом, к тому же в эту ночь не было видно ни звезд, ни луны, небо казалось угрожающе черным, будто само поглотило весь свет. Октавия пустила жеребца по поросшей утесником торфяной обочине, которая приглушала топот копыт.

Она все время прислушивалась, но различала лишь поскрипывание деревьев, завывание ветра да крик одинокой совы. Лорд Ник должен ждать где-то поблизости от дороги, чтобы вовремя оказаться рядом с ничего не подозревающей жертвой. Октавия осторожно направляла Питера, и жеребец повиновался почти идеально, только постоянно втягивал воздух ноздрями, принюхиваясь к неведомой опасности.

Внезапно тишину разорвал такой страшный крик ужаса и боли, что сердце Октавии замерло, а жеребец попятился. Октавия вцепилась в уздечку; несмотря на пронизывающий ветер, лоб покрылся испариной. Вопль достиг крещендо и замер. К Октавии вернулось дыхание: она поняла, что кричал какой-то зверек, ставший добычей лисицы или совы. Но от этого пустошь не показалась ей приветливее.

Питер осторожно двинулся вперед, держась торфяной обочины. Впереди вырисовывалась рощица серебристых берез — светлое облако в непроглядной темноте. Лошадь и наездница поравнялись с деревьями.

Октавия не видела, как позади нее появилась тень, лишь почувствовала, что кнут дважды обвился вокруг ее тела. Боли не было — защитил плотный плащ, — но от страха и неожиданности она чуть не закричала.

— Ни звука! — раздался тихий голос.

Октавия подавила крик. Зато тишину нарушил Питер: он узнал встречных и радостно заржал.

Октавия обернулась. Закутанный в черное всадник на серебристом коне молча смотрел на нее: глаза — лишь серые щелочки на черной шелковой маске. Рука его шевельнулась, и кнут сам собой размотался. Длинная змея мелькнула в воздухе, черный всадник одним едва различимым движением перехватил ее и намотал на луку седла.

Внезапно конь Лорда Ника поднял голову и тихонько заржал. Ник весь напрягся, насторожившись. Октавия замерла.

В следующую секунду она услышала доносящийся из-за темного поворота стук колес.

— Ступай под деревья. — Голос Ника прозвучал спокойно, но Октавии даже не пришло в голову ослушаться приказа. Девушка повернула Питера, и они скрылись в березовой роще.

Лорд Ник занял позицию на обочине. И всадник, и конь застыли. Грохот колес и стук копыт становились все громче. Карета прямиком направлялась в ловушку. До слуха Октавии уже доносились удары кнута и голос кучера, понукавшего лошадей. Путники приближались к повороту, около которого в роще берез пряталась Октавия.

По лихорадочной поспешности кучера было очевидно, что ему известен этот печально знаменитый, удобный для засады лесок. Волосы зашевелились у Октавии на голове, а по спине пробежал холодок.

Карета показалась из-за поворота: кучер что есть мочи нахлестывал кнутом, шестерка лошадей выбивала гальку из разбитой дороги — мелкие и крупные камни веером разлетались во все стороны.

Черный всадник не спеша выехал на дорогу, поднял пистолет и выстрелил поверх упряжки. Кучер выругался, внутри кареты раздался пронзительный крик. Лошади понесли, баулы на крыше съехали в сторону и повисли на веревках.

Лорд Ник остался там, где стоял — посередине дороги, — а кучер изо всех сил пытался справиться с лошадьми. Наконец экипаж со скрипом и скрежетом остановился…

— Я задержу вас ненадолго, джентльмены, — небрежно произнес грабитель. В голосе чувствовалось спокойствие, но он не походил на тот голос, что знала Октавия. Лорд Ник говорил с легким, но вполне различимым иностранным акцентом, тембр казался выше. Октавии было страшно, но оторвать завороженного взгляда от дороги она не могла.

— Вы не подадите мне ваше короткоствольное ружье, сэр? — вежливо обратился Лорд Ник к кучеру. — И вы, джентльмены, бросьте свои пистолеты.

Оружие упало на землю.

— Спасибо.

— Роберт… Роберт, сделай же что-нибудь, — донесся из кареты пронзительный женский вопль. — Такой здоровый, а сидишь, как мокрая курица. Нас поймали! Это грабитель!

— Да, дорогая, знаю, — отвечал печальный голос.

— Тогда делай что-то! Ты мужчина или слюнтяй? Защищай мою честь!

— Сомневаюсь, дорогая, чтобы твоей чести угрожала опасность. — Послышался приглушенный шлепок, тяжелый вздох, и дверца кареты открылась.

На землю спрыгнул тощий господин в парике и принялся суетливо вытаскивать шпагу. На грабителя, невозмутимо восседающего верхом, он смотрел довольно безнадежно.

— Ты… проходимец! Прежде чем ты получишь от меня хоть пенни, тебя закуют в кандалы, — произнес он явно неуверенно.

— Дорогой сэр, уверяю вас, меня нисколько не интересуют ваши деньги, — спокойно возразил Лорд Ник. — И прошу вас, не мучайтесь со своим оружием, это только приведет к неприятностям.

Мужчина замер, откровенно изумленный, рука застыла на рукояти наполовину вытащенной шпаги.

— Не интересуют?

— Нет, — учтиво ответил Лорд Ник. — И ничто другое из ваших пожитков. Так что, повторяю, оставьте в покое оружие.

— Эй, Роберт, что ты там делаешь? Ты его уже проткнул? — В окне кареты показался высоченный парик — Эх ты, что с тебя толку? — продолжала женщина, оценив ситуацию. — Теперь меня ограбят и изнасилуют. Ну же, убей его! Говорю тебе, убей!

— Хорошо, дорогая… Но видишь, это не так-то просто. — Тощий человечек, по-прежнему сжимая шпагу, беспомощно смотрел на грабителя. — Он ведь на лошади. — Он наконец нашел удобное извинение.

— Вижу, ты, пустомеля. — Дверца карсты с треском распахнулась, и из нее вышла закутанная в меха толстуха. — Дай мне шпагу. — Она протянула руку. — Я буду защищаться сама!

— Извините, мэм, но вам нечего защищать. — Глаза Лорда Ника смеялись, но голос был по-прежнему тверд. — Прошу вас, возвращайтесь в карету.

— Не смей так со мной разговаривать, ты, грязный вор! Она вырвала шпагу из ножен, при этом рукоять клинка врезалась в подбородок несчастного джентльмена. Не удержавшись на ногах, он отлетел в сторону.

— Ну, негодяй! Нападай на беззащитную женщину! Сможешь? — Грузная фигура направилась к Лорду Нику, бешено вращая шпагой. Все это очень напоминало танец слона.

Раздался легкий свист, и длинный кнут, обвившись округ рукояти шпаги, без видимых усилий вырвал орудие из рук женщины. Клинок со звоном упал на дорогу.

Свесившись с седла. Лорд Ник подобрал шпагу и чтиво осведомился:

— Надеюсь, я не поранил вас, мадам? А теперь, может быть, вы все-таки вернетесь в карету? — В его голосе послышался металл. Ошарашенная женщина смотрела на него с ужасом, а ее лицо сделалось белым, как простокваша.

Несчастный муж наконец сумел подняться на ноги.

— Дорогая, делай лучше, как он говорит. — Он успокаивающе дотронулся до руки жены.

— Трус! — закричала та на беднягу, отдернула руку и, шелестя юбками, забралась в экипаж.

— Сэр! — Лорд Ник жестом предложил ему последовать за женой. — Понимаю, что сейчас вам кажется безопаснее оставаться на дороге, но все же вынужден настаивать.

Джентльмен безнадежно пожал плечами и покорно забрался в карету. Грабитель спешился и, все еще держа в руке шпагу, заглянул в окно. В углу кареты, стараясь остаться незамеченным, трясся коротышка в коричневом костюме. Женщина, устроившись на сиденье, слава Богу, молчала, обмахиваясь перчаткой. Однако, увидев в окне грабителя, она зашипела, как змея, и погрозила ему мясистым пальцем. Сверкнул изумруд.

— Скорее отдам свое тело, чем кольца… негодяй!

— К счастью для нас обоих, мне не нужно ни то, ни другое, — ответил Лорд Ник сухим, как сама Сахара, голосом.

— Мерзавец, — не унималась та. — Делай же что-нибудь, Роберт!

— Придержи язык, Корнелия, — взмолился многострадальный Роберт, теряя осторожность.

— Браво, сэр! — Бандит захлопал в ладоши, а разъяренная Корнелия злобно надулась, как индюк. Лорд Ник вежливо обратился к съежившемуся в углу человеку:

— Будьте столь любезны, передайте мне кожаную сумку, что лежит у вас под сиденьем.

Коротышка уставился на Лорда Ника так, словно перед ним оказалась кобра:

— Что?.. Как?..

— Не важно как, дорогой мой сэр, — ответил грабитель. — Просто дайте ее мне. И тогда вы и ваши попутчики можете продолжить путь. Не очень подходящая ночь для путешествий, не правда ли? И о чем вы только раньше думали?

— Говорила же, что на ночь надо остаться в «Колоколе и книге». — Корнелия снова обрела дар речи. — Никто не послушал!

— Но, мадам, это вы настаивали на том, чтобы приехать в город сегодня же, — возразил ее муж. — А я старался доказать, что ехать через пустошь ночью — просто безумие…

— Придержи язык! — Корнелия замахнулась на мужа сумочкой. — Ты что, собираешься со мною спорить? Память как у цыпленка, а сам утверждает, что я не права!

Лорд Ник перестал слушать их все усиливающуюся ругань, взял сумку у трясущегося пассажира и собрался отойти от кареты.

— Слева! — Крик Октавии прорезал ночь. Лорд Ник резко обернулся: один из форейторов подбирал оставленный на дороге пистолет. Грабитель проворно прыгнул вперед, в темноте сверкнул клинок. Застонав, форейтор выронил оружие и схватился за кисть.

— Дурак! — грубовато сказал Лорд Ник, отбрасывая ногой оба пистолета и ружье в придорожные кусты. — Эй ты, — кивнул он второму форейтору, — перевяжи-ка своего приятеля и смотри — чтобы больше не делать глупостей.

Лорд Ник вскочил в седло. Он подождал, пока оба они не оказались на лошадях, а кучер не взялся за вожжи, и только тогда отъехал в сторону.

— Кучер, вперед!

Второго приглашения не потребовалось. Щелкнул кнут, и упряжка рванула вперед. Лорд Ник приподнял шляпу и учтиво поклонился, когда в окне проносившейся мимо кареты показалось красное от ярости лицо Корнелии.

Когда экипаж скрылся из виду, показалась Октавия. Она тряслась от беззвучного хохота, тыльной стороной ладони утирая мокрые от слез глаза.

— Несчастный! — только и сумела выговорить она.

— Да, глядя на него, сердце исходит кровью, — сухо согласился Руперт, стаскивая с лица маску. Он внимательно посмотрел на Октавию:

— Скажи на милость, чем это ты тут занимаешься?

— Откровенно говоря, я не думала, что дело обернется так круто.

— Да? А поразмыслила бы раньше, может быть, и не оказалась здесь…

— Но тогда ты бы сейчас лежал с пулей в голове.

— Возможно. Постараюсь принять это в расчет. Но запомни: я не терплю, когда вмешиваются в мои дела.

Прежде чем Октавия успела ответить, Руперт направил коня в сторону вересковой пустоши.

— Следуй за мной. Питер сам побежит за Люцифером. — Он пришпорил коня, и тот с места рванул в галоп — светлый силуэт начал быстро растворяться в темноте.

Без всякой команды Питер поскакал следом. Он уверенно и без разбору несся по неровной, замерзшей земле: видимо, местность была ему хорошо знакома.

В просвете бешено несущихся облаков засеребрилась луна. Холодный, призрачный свет озарил черную фигуру на белом коне. Вокруг ни души, лишь кусты и кривые деревья — такие фантастические на этой плоской равнине.

Октавия не знала, куда конкретно они направляются, но понимала, что они все дальше и дальше углубляются в пустошь, оставляя позади себя дорогу, тепло очага и согретые постели. Пропало чувство времени, только в разрыве облаков она иногда видела луну, которая стояла теперь высоко. Сколько часов назад она была пленницей сладострастного сплетения рук и ног в объятиях мужчины, который скакал впереди? Теперь он казался совсем чужим, даже пугал ее, уводил в неведомые края, известные лишь ему одному. Это с ним она заключила дьявольское соглашение, по которому должна обмануть и ограбить неизвестного ей человека. В холодный ночной час их сговор показался Октавии совершенным безумием.

Люцифер повернул вправо и спустился с небольшого холма. Питер последовал за ним, и они оказались на грязной деревенской улочке. Мысль о возвращении хоть в какое-то подобие обычного мира вызвала у Октавии вздох облегчения, но Люцифер не замедлил бега, и Питер не отставал от него. Всадники миновали спящую деревню и подъехали к небольшому каменному домику, стоявшему особняком, в полумиле от других. В нижнем окне мелькнул свет.

Люцифер перешел на шаг и, уверенно обогнув дом, приблизился к длинному строению. Питер держался сзади, и вскоре Октавия оказалась в темной конюшне, прохладный воздух которой был пропитан запахом душистого сена.

— Все в порядке, Ник? — раздался из темноты голос Бена, и Октавия от неожиданности вздрогнула. Куда, черт возьми, они попали?

— Силы небесные! — в свою очередь, воскликнул хозяин таверны, разглядев второго всадника. — Откуда она взялась?

— Интересный вопрос. — Руперт спешился. — На него-то я вскоре намерен получить ответ. — Он снял с Люцифера кожаную сумку, и в темноте сверкнули его белоснежные зубы. — Моррис тянет на столько золота, сколько весит сам.

— Славная пожива? — Бен принял поводья лошади.

— Вроде недурная. — Руперт перебросил сумку через плечо и подошел к Октавии. — Мисс Морган, оставляю вас здесь и прошу обустроить Питера. Бен приготовил стойло только для одной лошади, а Питер заслужил уход не меньше Люцифера. Вилы и сено в углу. Коня надо как следует вытереть и накрыть попоной, чтобы не простудился. — И Руперт пошел из конюшни, насвистывая какую-то песенку.

Октавия молча выслушала приказ. Если Лорд Ник ждет, что она взорвется, так пусть испытает разочарование. Она умеет подавлять раздражение.

— Можно зажечь фонарь? — смиренно обратилась она к Бену.

— Нет, — последовал категорический ответ. Хозяин таверны явно не хотел вступать с ней в дружеский разговор. Октавия оглянулась; глаза постепенно привыкали к полумраку.

— Пошли, Питер. — Конь послушно пошел за ней.

В стойле Питер был явно у себя дома. Октавия набросала сена в кормушку и поискала глазами, чем бы вытереть лошадь.

— Бен, какая-нибудь тряпка или щетка есть?

— Там.

Где там? Октавия осмотрелась и, увидев висящее на крюку драное одеяло, принялась вытирать им Питера, пока тот довольно пережевывал сено. Он был крупным конем, и девушке приходилось вставать на цыпочки, чтобы вытереть ему спину. К концу работы начали болеть руки и, несмотря на холод, пот заливал лицо. Бен давно кончил возиться с Люцифером и оставил в конюшне ее одну, коротко заметив, чтобы она не забыла закрыть дверь, когда станет уходить. Октавия подавила желание послать грубияна к черту.

Попона нашлась на воротах стойла, и девушка набросила ее на коня. Питер негромко фыркнул и ткнулся мордой в плечо.

— Хоть ты, приятель, хорошо ко мне относишься. — пробормотала Октавия в его бархатный нос и пошла навстречу тому, что ждало ее в каменном домике.

В единственном окошке внизу теплилась свеча. Октавия отворила дверь и оказалась в квадратной комнате, занимавшей весь первый этаж.

Перед пылающим очагом в деревянном кресле-качалке сидел Руперт. Напротив в таком же кресле-качалке устроился Бен. Мужчины держали оловянные кружки, из которых поднимался ароматный пар. На каминной полке поблескивала медная миска.

— Закрывайте дверь, мисс Морган, сейчас не лето!

Октавия обиженно поджала губы и с треском захлопнула дверь. Ей было сейчас так же холодно, как недавно жарко от работы в конюшне. Два кресла, два стула и стол — другой мебели в комнате не было, но Октавии все же показалось, что в доме очень уютно — от золотистого света масляной лампы и от багряных отблесков из очага.

Она решительно прошла через комнату и наклонилась к огню, чтобы погреть руки.

— Лорд Ник и Люцифер — отличная парочка. — Ее замечание прозвучало почти небрежно.

— Полагаете? — Руперт безразлично пожал плечами.

— Дуэт существ, объединившихся, чтобы бросить вызов судьбе. Вор с большой дороги на белом коне.

— Хочется сделать жизнь поострее. — Руперт не отрывал взгляда от огня. — Ведь вы, мисс Морган, понимаете толк в удовольствии, которое доставляет опасность.

— Напротив, сэр, терпеть не могу напрасно рисковать головой.

Он поднял на нее смеющиеся глаза:

— Ах вот как? А тем вечером нашей первой встречи, как вы думаете, чем вы рисковали?

— Только уж не головой! Руперт усмехнулся:

— Вы правы. Чему-чему, а уж вашей голове с моей стороны ничего не грозило.

Бен поперхнулся, и Октавия посмотрела на него с неприкрытой неприязнью:

— Нам обязательно продолжать разговор в таком обществе?

— О, Бен — это не общество… Общество — это вы, — заявил грабитель. — Бену здесь быть положено, а вот вам — нет.

— Но не Бен спас вас сегодня от пули.

— Не буду отрицать, резон в ваших словах есть. — Руперт, казалось, о чем-то задумался.

— Гляди-ка, да она не иначе в твоем наряде разъезжает. — Бен снова хмыкнул и уткнулся носом в кружку.

— Боже правый! — Руперт впервые обратил внимание на то, что было на Октавии под плащом. — Вы носите мои панталоны?! Если только слово «носите» подходит к тому, что вы с ними сделали!

— Не могла же я скакать верхом в платье! С удовольствием бы спросила вашего разрешения, но вы ускользнули, как змея.

— Как змея! Хорошенькое сравнение! А я тем временем уезжал по делам, — возмутился Руперт. — Да в отличие от вашего мое поведение просто ангельское!

Октавия сменила тему разговора:

— А вы ведь знали, что в карете окажется та кожаная сумка. Что в ней?

— Доход от аренды, — с готовностью ответил Руперт. — Деньги графа Гиффорда. Негодяй богат как крез и вряд ли ощутит потерю, разве что разозлится.

— А тот человек, что приходил к вам в «Королевский дуб»… Моррис… Он и сообщил о том, что сумка будет в карете?

— Совершенно верно, — лениво потянулся Руперт. — Большую часть своего времени Моррис болтается по окрестным тавернам и ко всеобщей пользе держит уши торчком. И вот сегодня услышал, как управляющий графа уговаривал попутчиков переночевать в «Колоколе и книге», потому что не хотел рисковать своим драгоценным грузом. Но мадам Корнелию разве в чем-нибудь убедишь? Ей никак не терпелось в город. — Руперт пожал плечами. — Что оставалось бедняге? Милейшая леди оказалась на редкость настойчивой.

Октавия даже не улыбнулась — так ей хотелось хоть что-нибудь еще разузнать о Лорде Нике.

— А почему вы ничего не взяли у этой противной женщины и ее мужа?

Руперт укоризненно покачал головой:

— Нельзя жадничать. В этой кожаной сумочке достанет денег, чтобы приодеть вас ко двору. Останется даже на туфельки с изумрудными каблуками и бриллиантовыми застежками.

— Э… что я слышу? — очнулся от дремоты Бен. — Она на твоем содержании, Ник?

— Нет! — Октавия гневно вспыхнула. — Мы будем участвовать в общем деле. Подтвердите это, сэр!

— Да, да, моя дорогая Октавия, — рассмеялся Руперт. — Нечего пронзать меня взглядом. В вашем участии никто не сомневается. Но позвольте дать вам совет. Бен — лучший друг, какого только может пожелать мужчина, и в нашем совместном деле пригодится вам так же, как и мне. Будет лучше, если вы это запомните.

— Тогда и ему лучше понять, как обстоят дела, — твердо сказала Октавия. — Я вам ничего не должна, лорд Руперт.

— Кроме штанов, рубашки и лошади, — едва слышно пробормотал тот. — Выпейте-ка лучше молочного пунша, — резко переменил он тему разговора, указывая на кувшин, стоящий на каминной решетке. — Берите сами. Кружки в шкафу у камина.

Октавия не стала заставлять себя уговаривать. Если этот странный человек больше не намерен говорить о событиях нынешней ночи, то так тому и быть. Она налила себе пуншу и уселась у камина. От первого глотка она почувствовала приятную слабость. Тот, кто готовил пунш, знал, как уложить здоровенного мужчину. От второго — пошла кругом голова.

Мужчины за ее спиной о чем-то мирно разговаривали, но она не слушала их. Предметы в комнате самым восхитительным образом стали расплываться; Октавия почувствовала, как приятная истома охватывает ее тело. Она улыбнулась огню и в полудреме откинулась на спинку стула. Сделала еще глоток и почувствовала, что мужская рука поглаживает ее волосы. Последним усилием она осушила кружку до дна.

— Недурная получилась ночка у надоедливой маленькой девчонки. — Грабитель рассмеялся.

Октавия смутно понимала, что хорошо бы возразить, но не было ни слов, ни сил, ни желания. Она почувствовала, как сильные руки подхватили ее и куда-то понесли.

Стало холодно, и Октавия что-то протестующе забормотала, но уже в следующий миг оказалась в постели. Те же уверенные руки раздели ее, но так ловко, что не впустили под одеяло холод.

Сквозь дрему Октавия почувствовала, как Руперт улегся рядом, ощутила его прохладное тело и, свернувшись калачиком, заснула, уткнувшись носом в уже согревшуюся спину, вдыхая запах мужчины, о котором грезила со дня их первой встречи.

Глава 9

— Она хороша, эта леди Уорвик, — заметил герцог Госфордский, подходя к зятю. Он взял понюшку табака и воспитанно чихнул в платок. — Остается только надеяться, что за подобную внешность комитет не даст ей отставку. Надо иметь крепкие нервы, чтобы вот так появиться на людях.

— Альмак — это еще не двор. — Филипп разглядывал молодую женщину, только что вошедшую в бальный зал под руку с мужем.

Комнаты были до отказа заполнены счастливчиками, принадлежавшими к Высшим Десяти Тысячам, где членство определял Комитет четырнадцати. Драконовские правила для участниц избранных балов привели к тому, что половина лондонской знати так и не смогла попасть в заветные десять тысяч. Среди толпы накрашенных, напудренных, тщательно причесанных записных участниц бала появление леди Уорвик произвело впечатление, близкое к шоку.

Ее волосы не были напудрены, на лице ни следа румян, губ не коснулась помада. По залу пробежал шепот, и все глаза устремились к этой необычной женщине.

Желание Октавии в свой первый выход пренебречь светскими условностями сначала удивило Руперта. Он понял ее замысел позже, когда увидел, как она сходит по парадной лестнице их дома. Изумительная природная красота не требовала никаких прикрас. Ей не нужно было скрывать щербины от оспы под толстым слоем пудры, румянить бледную от недосыпания и излишеств кожу, портить жирной краской густые ресницы.

Волосы ниспадали на плечи, сияя в отблеске свечей первозданной красотой, подчеркивая белоснежную кожу и глубину золотистых карих глаз. Платье — настоящее произведение искусства из белого и красного муслина поверх яблочно-зеленой нижней юбки; рукава отделаны шелком того же цвета, запястье прикрывает изящное кружево. Кружевная косынка в низком вырезе платья вырисовывала округлость груди, хотя и предполагалось, что должна ее скрывать. Наряд подчеркивал чистоту лица, изящные линии фигуры и в то же время будто намекал на некую тайну в характере.

Через минуту все мужчины будут у ее ног — так он решил в тот момент. И теперь понял, что недооценил Октавию. Через всю залу к ним приближался принц Уэльский. Капельки пота выступили на красном лице, в глазах — похотливый отблеск, на губах — сладострастная улыбка.

— Мадам, вы восхитительны, — поклонился он. — Какой свежий, необычный облик! Уорвик, скорее представьте меня вашей жене.

Руперт учтиво представил Октавию, и принц тут же схватил ее за руку:

— Откуда вы, прелестная леди? Подумать только, сколько времени мы здесь томились, не видя вас! И как вам удавалось от нас скрываться? Почему вы позволили этому несчастному псу, — он погрозил жирным пальцем в сторону лорда Руперта, — украсть вас у нас?

— Вы слишком добры ко мне, ваше высочество. — Октавия присела в глубоком реверансе.

— Нет, нет, поверьте мне, нет! — с жаром воскликнул принц Уэльский. — Я нисколько не преувеличиваю… Такое милое создание! А ты, Уорвик, и в самом деле премерзкий пес. Всех обошел. Где ты ее раздобыл?

"Разглядывают, как редкое насекомое», — подумала Октавия.

— В провинции, сэр, — все так же учтиво ответил Руперт. — В Нортумберленде.

— В Нортумберленде! — В крошечных глазках засквозило удивление. — Вот те на! Никогда бы не подумал, что это возможно. Так далеко на севере. — Он оглянулся на свиту, ожидая подтверждения своих слов.

— Совершенно справедливо, сэр, — тут же согласился один из придворных. — Очень далеко от Лондона.

— Ну и ну, — снова заохал принц, не сводя с Октавии жадного взгляда. — Если у них там все такие красотки, стоит нанести туда визит. — И он от всей души рассмеялся собственной остроте. — Пойдем потанцуем, прелестное создание.

— Но у меня пока нет разрешения ни одной из патронесс, — скромно ответила Октавия. — Не хотелось бы нарушать правила, ваше высочество.

Принц разразился хохотом:

— Как будто они и так не нарушены, мадам. Долли… Долли, подойди сюда и разреши этому удивительному созданию потанцевать со мной. — Он махнул даме в платье из сиреневого муара, огромный парик которой украшали нелепые меховые зверюшки.

С застывшей улыбкой, враждебно разглядывая Октавию, к ним подошла герцогиня Дирвотерская.

— Леди Уорвик. — Октавия сделала почтительный реверанс.

— Если вам нужен искусный парикмахер, буду рада вам его предложить.

— Вы очень добры ко мне, мадам.

— Я слышала, что в провинции все по-другому. — Герцогиня скривила губы. — Но в Лондоне деревенские обычаи не нужны. Им здесь не место.

— О, мадам, полагаю, совершенствоваться можно везде, — мягко ответила Октавия. — Даже Лондон не закрыт для новых веяний.

Герцогиня не верила своим ушам: правильно ли она поняла эту нахалку? Неужели эта выскочка осмеливается говорить, что лондонская мода устарела?

Руперт удивленно поднял бровь. Может быть, Октавия не понимает, какую роль при дворе играет эта дама? Он подыскивал слова, чтобы замять неловкость, но в это время принц Уэльский разразился громогласным хохотом:

— Совершенно справедливо, леди Уорвик. Мы тут вовсе закоснели в наших обычаях. Правила, протокол, Бог знает что еще… Все вина нашего двора. Чертовски старомоден. Подождите, придет мое время… и вы увидите, какие наступят перемены, — помяните мое слово.

Эта потрясающая бестактность, ясно показывающая, что принц ждет не дождется смерти отца, была встречена с таким молчаливым неодобрением, что маленький вызов Октавии остался незамеченным.

Схватив Октавию за руку, принц увлек ее на середину зала, где формировались пары для контрданса.

— Его высочество — еще мальчишка… такой упрямый, — спокойно заметил Руперт и с улыбкой поклонился герцогине. — Юность есть юность.

— Конечно, — согласилась дама, прикладывая к верхней губе надушенный платок. Она окинула оценивающим взглядом статную фигуру лорда Уорвика и как будто бы смягчилась от того, что увидела.

Его светлость был одет в черный шелк, волосы, как и положено, напудрены и стянуты на затылке. Золотом сверкали карманные часы, а на белоснежной рубашке ослепительным голубым огнем сияла булавка с бриллиантом. На лице внимательное выражение, на губах участливая улыбка — он, казалось, извинялся за бестактность жены и принца Уэльского.

— Молодежь должны наставлять старшие, лорд Уорвик. — Глаза придворной дамы были прикованы к танцующим. — Ваша жена, сэр, еще не приобрела городского лоска.

— О, я думаю, дело не в этом, — раздался голос графа Уиндхэма. — Представляется мне, что леди Уорвик имеет смелость вести себя так, чтобы отличаться от всех остальных. Разве я не прав, Уорвик?

Руперт поклонился Филиппу, в глазах мелькнула насмешливая искорка:

— Разумное предположение, Уиндхэм. Граф довольно улыбнулся, и серые глаза вновь обратились к залу, где в такт музыке двигались танцующие. Он с интересом разглядывал леди Уорвик.

Неужели Филипп ничего не чувствует? Каждый раз, когда они говорили или обменивались взглядами, Руперт чувствовал, что кровь начинает быстрее бежать по жилам, а пульс — биться чаще. Филипп в его присутствии, похоже, не испытывал ни малейшего стеснения или неловкости, у него не было даже тени предчувствия. Может быть, это оттого, что он считал брата мертвым?

— Так вы познакомились с леди Уорвик в Нортумберленде? — Филипп небрежно отвернулся от танцующих и предложил Руперту табакерку.

Лорд Уорвик покачал головой:

— Не люблю нюхательный табак. Да, когда ездил навестить друзей.

— И конечно, это ее первый сезон в Лондоне? Руперт кивнул:

— Мы решили отложить свадебное путешествие до дня рождения короля.

Монарх родился в июне, и день его рождения означал закрытие сезона.

— Медовый месяц в разгар сезона в Лондоне для новичков имеет свою прелесть. — Филипп вежливо поклонился и отошел.

Графиня Уиндхэмская сидела между двумя чопорными матронами и при приближении мужа нервно улыбнулась. Она пригладила парик, поправила кружева на шее: несчастная женщина ожидала, что муж на людях примется критиковать ее внешность, и ее глаза молили о пощаде. Но тот прошел мимо, взглянув на жену так, словно та была садовым слизняком. Бедная женщина расстроилась еще больше.

Имя леди Уорвик было у всех на устах. На балу весь вечер только о ней и говорили. После первого танца принц Уэльский не отпустил свою даму, и Руперту оставалось только издалека наблюдать, каким успехом пользовалась Октавия у подхалимов и распутников из окружения принца.

Октавия была уверена, что, пока она будет рядом с принцем Уэльским, общество может ее осуждать, но никогда не отвергнет. Для выполнения плана ей необходимо было прослыть женщиной с авантюристической жилкой, пренебрегающей общепринятыми правилами поведения. Окружение принца очень подходило для этих целей. Уже к концу вечера Октавия отклонила несколько туманных намеков и четыре прямых предложения, одно из которых исходило от его высочества.

— Как не стыдно, ваше высочество, я замужняя женщина, — мягко упрекала она, а принц Уэльский меж тем, удерживая ее руку, не мог оторвать от Октавии взгляда.

Он громко расхохотался, но по всему было заметно, что он разочарован:

— Любезная мадам, я вам бы ничего и не предлагал, если бы вы не были замужем. Мужчине не пристало развлекаться с незамужней девчонкой. Только не говорите, что лорд Руперт будет вас ревновать.

— Не знаю, сэр, он муж мне совсем недавно, — скромно ответила Октавия. — Но я думаю, мне рановато бежать от брачной постели. Мы поженились только две недели назад.

Принц усмехнулся и потрепал ее по щеке.

— Люблю откровенных женщин. Но ничего, моя дорогая леди, посмотрим, через сколько времени загуляет ваш муж. Вот тогда и вы взглянете на вещи по-другому.

— Может быть, и нет, сэр.

Но где же Руперт? Было уже два часа ночи, и Октавия заглянула в роскошную столовую, где собралась большая часть общества, чтобы отведать пирожков с устрицами, хлеба с маслом и запить все это шампанским.

Руперт, стоя в оконной нише, разговаривал с накрашенной дамой в платье из темно-красной тафты. Лиф ее платья был так низок, что, когда дама протянула руку за кусочком хлеба, из выреза показался сосок. Дама ни в малой степени не смутилась, когда Руперт длинным указательным пальцем ловко вернул беглеца на место, — лишь рассмеялась и шутливо ударила Руперта по щеке веером.

— Вот видите! — послышался рядом голос принца. — Он не из тех мужчин, кто тратит время даром. Уорвика знают как большого повесу. Неужели вы полагаете, что брачные клятвы изменят характер человека?

Октавия улыбнулась и пожала плечами.

Принц усмехнулся и обнял ее; его пальцы поглаживали шею под кружевным платком.

— Сама скромность, — бормотал он. — Неужели нельзя открыть на наше обозрение что-нибудь побольше. Вот хотя бы как у леди Дрейтон? А?

— Леди Дрейтон имеет передо мной большое преимущество, — возразила Октавия.

— Ив чем же? — Мутные глаза принца уставились ей в лицо. — Уж не в том ли, что у нее здесь побольше? — И он с ухмылкой показал на зад.

— Нет, сэр. Ее преимущество в годах. — Октавия сделала шаг в сторону, освобождаясь от монарших объятий.

— Злючка! Кошечка показывает коготки! — грохнул принц своей собственной шутке. — Предупреждаю, мадам. — Он погрозил ей пальцем. — Если бы Маргарет Дрейтон вас слышала, она выцарапала бы вам глаза.

— Я трепещу, сэр.

Октавия чувствовала явное раздражение. Мадам Дрейтон для него ничего не значит. Руперт просто играет свою роль, как она свою. Но как естественно выглядело его удовольствие, когда он трогал ее грудь. И что из того? Какое дело до этого Октавии? И все же из самых глубин ее души поднималось возмущение.

Они продолжали смотреть на воркующую парочку. Руперт наклонился к самому уху женщины, и пронзительный смех леди Дрейтон перекрыл монотонный шум голосов.

— Недурно развлекаются. — Суховатый голос рядом высказал вслух то, что Октавия думала про себя. Она обернулась: за спектаклем у противоположной стены наблюдал Филипп Уиндхэм. На его губах играла улыбка, от которой по спине Октавии пробежал холодок.

Они встретились взглядами, и Октавию неожиданно поразила странная двойственность его лица — словно это красивое лицо было совсем не тем, чем казалось. Будто за гладким широким лбом, ясными серыми глазами и почти идеальными чертами таилось нечто злобное.

— Да, — холодно ответила она, разворачивая веер. — Развлекаются, как и все здесь. Уверяю вас, сэр, с тех пор как я приехала в Лондон, у меня не было вечера интереснее.

— Самая главная достопримечательность в этом городе, мадам, — вступил в разговор принц. — Подписываетесь на десять гиней, и пожалуйста — еженедельный развеселый бал в течение всего сезона… да еще с таким изысканным ужином! — Окружение его высочества принужденно рассмеялось неуклюжему сарказму. Октавия улыбнулась.

— Мне здесь все в новинку, сэр, и мои вкусы еще не сформированы.

— Бьюсь об заклад, что это ненадолго, — вмешался в разговор какой-то молодой щеголь. — Надеюсь, мы можем вас навестить на Довер-стрит?

— Почту за честь. — Октавия повернулась к принцу. — Прошу прощения, сэр, уже поздно, и я должна возвращаться к мужу.

— Позвольте мне вас проводить. — Филипп Уиндхэм с поклоном предложил ей руку.

— Спасибо, милорд. — Октавия положила ладонь на его расшитый кружевами рукав, и они покинули кружок его высочества.

— Кажется, вы покорили принца. Поздравляю вас, мадам.

— Стоит ли это поздравлений? — вкрадчиво ответила Октавия. — Скорее наоборот. Мне сдается, что его высочество не слишком разборчив в своих симпатиях.

В серых глазах графа мелькнуло удивление и появились ростки интереса. Он улыбнулся с такой теплотой, что, казалось, затопил Октавию одобрением. Она заставила себя вспомнить, что перед ней враг Руперта.

— Рад, что вы так проницательны. Принц — глупец, но может быть полезен, если им правильно управлять.

— Я так и поняла, сэр.

Смех графа резко оборвался, когда они приблизились к нише, где оживленно болтали, стоя слишком близко друг к другу, Руперт и леди Дрейтон.

— У вас, сэр, несносный язык, — визгливо упрекала лорда Руперта дама, игриво похлопывая веером по руке. Она повернулась к вновь подошедшим, и стало заметно, как блестят ее глаза и под румянами раскраснелись щеки.

— Граф Уиндхэм, а я и не заметила, что вы сегодня здесь. С лордом Рупертом было так интересно, что я не видела никого вокруг.

Филипп поклонился.

— Значит, среди ваших поклонников раздастся плач и зубовный скрежет. — Он сказал это таким тоном, что стало ясно: себя он к их числу не относит. Фарфоровые голубые глаза леди Дрейтон сверкнули.

— Вы ведь не знакомы с моей женой, мадам? — Руперт словно нехотя вышел из ниши. — Октавия, познакомься с леди Дрейтон.

— Твоя старинная знакомая? — Октавия слегка наклонила голову.

— Нет, совсем недавняя.

— А мне показалось, что вы знаете друг друга с пеленок. Надеюсь, леди Дрейтон из хорошего отношения к тебе поможет мне войти в общество. Опыта у нес намного больше, чем у меня.

Руперт подавил одобрительный смешок, а Маргарет пронзила взглядом хорошенькую молодую женщину, которая так невинно ей улыбалась.

— У вашего мужа, милая, достаточно опыта, чтобы оказать вам эту услугу. Удивляюсь, почему он вам не объяснил, как принято одеваться в свете. Позволить жене появиться в обществе в таком наряде… знаете, это уж слишком жестоко. — Она стрельнула глазами в сторону Руперта.

— Так-таки уж и жестоко… — пробормотал тот. — Просто я считаю, что каждый должен учиться на ошибках. Как вы думаете, граф Уиндхэм?

Вопрос был поставлен в обычной манере Руперта — с некоторой ленцой в голосе, но очень неожиданно, и Октавия, подавив раздражение, с нетерпением ждала ответа. В душе она рассчитывала, что Руперт станет ее защищать, а не согласится с леди Дрейтон.

— Полагаю, леди Уорвик прекрасно знает, что ей идет, — отозвался Филипп. — Оригинально мыслящая женщина всегда вносит свежую струю. И так при дворе нас окружает какое-то стадо баранов. — Он выдержал паузу, продлившуюся несколько дольше, чем того требовали приличия, и добавил:

— Присутствующие, конечно, не в счет.

— Конечно, — согласился Руперт и повернулся к Октавии. — Дорогая, если ты готова покинуть эту арену развлечений, я к твоим услугам.

Леди Уорвик устало оперлась на его руку и, прощаясь, обратилась к Филиппу:

— Вы были очень любезны, сэр.

— Я говорил лишь правду. — Он поднес ее руку к губам. — Надеюсь, вы позволите мне посетить вас?

— Почту за честь… Леди Дрейтон. — Церемонный полупоклон в сторону Маргарет Дрейтон, и Октавия под руку с мужем покинула гостиную.

Спустившись по парадной лестнице в вестибюль, супруги остановились в ожидании кареты. Повисло неловкое молчание. Октавия чувствовала необъяснимое раздражение. Что-то не давало ей покоя — она сама не знала что. Руперт же, как всегда, был спокоен. Постукивая по мраморному полу ногой в такт музыке, доносившейся из бального зала, он лениво разглядывал толпу отъезжающих гостей.

— О, милейшая леди Уорвик покидает нас так рано! — Пошатываясь, по лестнице тяжело спускался принц Уэльский. — Поедемте играть в карты, мадам. Сегодняшней ночью обещаю вам отличную игру у леди Эдтекомб. — Он заговорщически подмигнул Руперту. — Готов поспорить, ваш муж не откажется перекинуться в очко. Как, Уорвик?

— Как-нибудь в другой раз, сэр. Я бы с радостью, но моя жена устала.

— О конечно, конечно… — кивнул понимающе принц. — Вы ведь недавно в брачной постели. Что… что? — Он шутовски изобразил отца и сам покатился со смеху, вслед за ним грохнуло и все его окружение.

— Надеюсь, мы сумеем убедить ваше высочество как-нибудь поиграть на Довер-стрит, — предложил Руперт, когда пароксизм всеобщего смеха прошел.

— Хотите основать собственный игорный дом? — Глаза принца округлились. — Станем играть в фараон, и леди Уорвик войдет в сонм его дочерей?

— По крайней мере обещаю вам интересный вечер, — вступила в разговор Октавия. — Не смею и думать соревноваться с леди Букингемшир или виконтессой Эдгекомб, но думаю, ваше высочество не будет скучать и в нашем доме.

— О столица… столица. — Принц захлопал в ладоши. — Слышали, ребята, леди Уорвик вступает в ряды дочерей фараона. — Он нежно поцеловал ее в щеку. — Пришлите карточку, дорогая, когда застелете столы сукном.

— Карета лорда Руперта Уорвика! — Руперт повел Октавию к экипажу, а компания принца Уэльского шумно направилась прочь.

На Кинг-стрит было множество карет и портшезов, ожидающих своих хозяев. Туда и сюда сновали мальчишки, подняв высоко над головой масляные лампы. На аллее, ведущей к королевскому дворцу, появились две женщины — платья в беспорядке, волосы растрепаны.

Принц Уэльский, вывалившийся в это время вместе со своей шумной компанией на улицу, с воем побежал к этим дамам.

— После всего этого респектабельного безобразия у меня появилось настроение посетить ваш монастырь! — что есть мочи заорал он. — Так что отведите меня к аббатисе, дорогуши. — И под руки с проститутками удалился по улице. Свита охотно последовала вслед за ними.

— Мерзкий сифилитик? — с чувством воскликнула Октавия.

— Вероятно, им станет, если спутается с этими шлюхами, — ответил Руперт. — В районе Королевской площади и на Ковент-Гарден есть чистые, пристойные дома, но по необъяснимой причине наш уважаемый наследник предпочитает развлекаться в притонах. — Он отступил в сторону, помогая Октавии подняться в карету.

В это время в дверях бального собрания показалась дородная дама. Неловко ступив на мостовую, она упала. Выпустив руку Октавии, Руперт бросился на помощь.

— Вы не ушиблись, мадам? — помогая ей подняться, заботливо спросил Руперт.

— Нет, сэр, спасибо… Как я по-глупому неуклюжа!

— Как обычно, — раздался позади ледяной голос. Филипп Уиндхэм презрительно смотрел на жену. Глупа и неуклюжа, как корова. — Вы хотите что-то возразить мне, мадам?

Легация опустила глаза и мечтала только об одном: чтобы земля разверзлась и поглотила ее. Вокруг стояли люди, которые видели и слышали, с каким холодным презрением обращается с ней муж.

— Так как же, мадам? — с упорной жестокостью настаивал граф Уиндхэм.

— Да, да, Филипп, — пробормотала Летиция, — прости. — Из глаз закапали слезы.

— Портшез давно к твоим услугам, — холодно обронил граф.

— Прошу прощения, — снова извинилась Летиция и направилась к портшезу. Свободные юбки лишь подчеркивали ее неловкость.

Руперт ждал, что брат предложит руку жене, но тот неподвижно стоял на месте, и лишь презрительная улыбка кривила его губы. Дверца за Летицией захлопнулась, носильщики подняли на плечи портшез и, уворачиваясь от экипажей, затрусили по Кинг-стрит.

Филипп круто повернулся и направился в противоположную сторону. Когда он проходил мимо Руперта, свет масляной лампы озарил его лицо, и граф Уиндхэм предстал таким, каким Руперт знал его только в детстве. Истинное лицо больше не скрывала красивая маска — на нем отразились порывы извращенной души: глаза сузились, губы злобно усмехались. Он только что причинил другому боль и от этого испытывал удовольствие.

Руперт направился к застывшей Октавии. Она не слышала, что сказали друг другу граф Уиндхэм и его жена, но по тому, что видела, поняла смысл происходившего. И теперь выражение лица Руперта поразило ее до глубины души: каждая черточка была пронизана болью; но не это заставило заледенеть в ее жилах кровь — дикий гнев затмевал призрак муки.

— Что он тебе сделал? — сама того не ожидая, тихо спросила она.

Руперт взял себя в руки.

— Этого тебе знать не нужно, — сухо ответил он, подсаживая ее в экипаж.

— В нем есть зло, — упрямо продолжала Октавия, усаживаясь на кожаных подушках. — Я это чувствую. Ты ничего мне не говоришь, а между тем хочешь. чтобы я этого человека соблазнила. Разве это справедливо, Руперт?

Он нахмурился:

— Справедливость к этому не имеет никакого отношения. Да, Филипп Уиндхэм — человек злой. Но я не позволю, чтобы он тебе навредил. Тебе вовсе не обязательно знать то, что знаю я. И нечего бояться. Филипп опасен лишь для тех, кто оказывается в его власти, а ты в его власти не будешь.

— Откуда ты знаешь?! — воскликнула Октавия. — Я же должна соблазнить его? Какую силу имеет женщина в подобных обстоятельствах?

— О, ты сама поразишься, узнав, какую. — Теперь его голос звучал легкомысленно.

— Не понимаю, почему это тебя так веселит, — посерьезнела Октавия. — Ведь ты отлично знаешь, что я имею в виду… Я буду очень уязвима, а ты сам сказал, что этот человек привык играть слабыми.

— Дорогая, ты не будешь уязвимой тем единственным образом, который так устраивает Филиппа. — Руперт откинулся назад. — Ему нравится ранить души, а не тела. А твоя душа не будет в его власти. К тому же вовсе не обязательно, — он запнулся, подбирая слова, — вовсе не обязательно жертвовать собой до конца.

Как он мог над этим шутить? Неужели ему в самом деле безразлично, будет она близка с Филиппом Уиндхэмом или нет? Вероятно, он просто смотрит на вещи по-другому. Как и все в этом испорченном обществе, где каждый играет свою маленькую игру.

Руперт закрыл глаза, как бы давая Октавии понять, что разговор окончен. На перекрестках карета замедляла ход и в окошко проникал свет от масляных фонарей: всполохи и тени пробегали по его вдруг ставшему отчужденным лицу — волевому рту, сжатым губам.

Руперт выглядел таким непреклонным, что Октавия поняла; этого человека, человека, с кем она делит ложе и чье тело познала почти так же хорошо, как и свое, убеждать бесполезно. В мгновение ока он переходит от теплого дружелюбия к ледяной властности и становится чужим. Она не умеет противостоять его воле, когда он направляет ее по выбранному им пути, не принимая при этом во внимание ее чувства. Она не в силах бороться с магнетизмом его личности, не может оттолкнуть его, когда серые глаза загораются страстью.

— Похоже, недурное начало. — Ее голос прозвучал бесстрастно.

Глаза Руперта раскрылись. Теперь они светились теплотой, а в самой глубине угадывалось восхищенное изумление. Он принялся подсчитывать ее победы.

— Ты пробудила интерес в Уиндхэме — раз, разожгла необузданное желание принца Уэльского — два, продемонстрировала себя женщиной, которой нравится пренебрегать Приличиями, — три и, наконец, пригласила к себе в дом сыграть по-крупному. — Руперт довольно улыбнулся. — Естественно, противозаконно. Судья Кеньон пригрозил леди Букингамшир, что протащит ее за повозкой и накажет плетьми за то, что она содержит игорный дом.

— Не может быть! — Глаза Октавии расширились, когда она представила, как тучная леди Букингэмшир плетется по улицам Лондона за телегой, а ее хлещут кнутом.

— Конечно. Не думаю, что даже Кеньон осмелится подобным образом наказать аристократку, — согласился с усмешкой Руперт. — Но угроза наделала переполоху.

— А каких успехов за этот вечер достиг ты? — Октавия вспомнила, как его палец заправлял в декольте непослушный сосок леди Дрейтон. — Удалось рассмотреть добычу?

— Ее там не было. По крайней мере я не видел.

— Ясно. А леди Дрейтон? Ее участие входит в твои планы?

Руперт пристально посмотрел на нее:

— К чему этот едкий тон, Октавия? Девушка откинулась на подушку и, отвернувшись к окну, стала вглядываться в темноту.

— Хотелось бы только знать, зачем я так старалась привлечь к себе сомнительное внимание принца, пока ты развлекался с дамой? Я считала, что у нас общее дело.

— Хорошо, я объясню тебе. — В голосе Руперта слышалось удивление, и девушке внезапно захотелось чем-нибудь в него запустить. — Маргарет Дрейтон — любовница Филиппа Уиндхэма. Я рассчитывал его немного к тебе подтолкнуть… Дать повод обозлиться на меня.

— Сомневаюсь, что ему требуется толчок. Он мной заинтересовался еще до того, как ты начал шалить с грудью леди Дрейтон.

Руперт рассмеялся:

— Все это игры, моя милейшая невинность. Развлечения такого рода ничего не значат, особенно со шлюхами вроде Маргарет Дрейтон.

— Так она тебе не нравится?

— О, эта леди бывает забавна, тем более если ее разозлить. Но я предпочитаю женщин посвежее.

— Неужели? — Октавия всмотрелась в белеющее напротив лицо. — Как мясо в лавке торговца — нележалых?

От изумления Руперт ответил не сразу:

— Постой-ка, Октавия. Чего ты на меня напустилась? Вечер прошел успешно. Добыча никуда не денется. Они все проторят дорожку на Довер-стрит, как только разнесется слух, что там затевается крупная игра, а об этом уж позаботятся королевские уста.

Октавия промолчала. Руперт мягко дотронулся до ее руки.

— Что тебя тревожит, дорогая? Ей не хотелось признавать правду: ревность казалась унизительной.

— Наверное, устала, — рассмеялась она, но смех прозвучал неубедительно. — Слишком много волнений. Все время бок о бок с членом королевской семьи…

Руперт не поверил в ее веселость, но сделал вид, что его устроило объяснение.

— У тебя хватит духу и дальше пренебрегать велениями моды? — спросил он, выпуская руку Октавии.

— Для этого не требуется никакой смелости. — Девушка приняла смену темы с облегчением. — Было бы страшно, если бы я была чучелом, а поскольку я знаю, что я де такова… — Она красноречиво пожала плечами.

Руперт обрадовался: уверенность Октавии доставила ему удовольствие. И была она вовсе не безосновательной: девушка весь вечер приковывала к себе всеобщее внимание. Не всем, естественно, нравилась, но разве можно, находясь в свете, не вызвать и чьего-то раздражения?

В целом начало показалось ему успешным. Только бы после сегодняшнего бала Октавия отбросила опасения и нерешительность. Они, безусловно, пройдут, когда она свыкнется с новой ролью, а пьеса обретет сюжет.

Глава 10

Экипаж подкатил к расположенному на Довер-стрит высокому дому. У парадного крыльца горел масляный фонарь, а в окнах нижнего этажа горел свет.

— Неужели папа еще не спит?

— Если так, то стоит пожелать ему спокойной ночи. — Руперт открыл дверцу кареты и спрыгнул на землю. — Не знаю почему, но я твердо уверен, что твой отец относится к нашему браку с недоверием. — Он подал руку, чтобы помочь Октавии сойти. — Ты так не думаешь?

— Наверное. — Октавия вышла из кареты. — Разве поймешь, что он думает, но в некоторых вещах папа невероятно прозорлив.

Стоило им подойти к двери, как она сама растворилась.

— Добрый вечер, Гриффин. Мистер Морган спит?

— Не думаю, миледи, — поклонился дворецкий. — Он только недавно вызвал меня и приказал принести новые свечи.

— Тогда мы поднимемся к нему пожелать доброго сна. — Руперт сбросил плащ. — Запирай, Гриффин. Вслед за Октавией он направился к лестнице.

— Не хочешь отправить горничную спать? — прошептал он Октавии на ухо. — Она не сделает больше того, с чем и я сумею справиться.

Октавия почувствовала его жаркий взгляд, от которого сладостно заныло в груди.

— Вы сделаете все гораздо лучше, сэр. — Она приоткрыла дверь в спальню. — Можешь отправляться к себе, Нелл.

Дремлющая в кресле у камина горничная вскочила.

— Мадам, я вовсе не сплю, — принялась она виновато оправдываться.

— Вижу, вижу… И все же ты мне больше сегодня не нужна, — улыбнулась Октавия горничной, понимая, как та боится потерять из-за какого-нибудь проступка место. — Ступай в кровать, Нелл. Увидимся утром.

— Хорошо, мадам. Только приготовлю свечи и разожгу огонь. Можно?

— Будь добра. — Октавия тихонько прикрыла за собой дверь.

Иногда ей казалось, что они живут на сцене, ограниченные рамками сюжета пьесы. Все домашние были членами труппы, хотя знали об этом только она и Руперт. Стоит только занавесу опуститься, и актеры потеряют места.

Совсем не обязательно, убеждала она себя. Если все пойдет как надо, они с отцом заведут хозяйство. К тому же человеческими жизнями здесь никто не склонен играть. И пока продолжается пьеса, у людей есть крыша и еда, а это лучше, чем положение большинства лондонцев.

Сама она познала, что такое бедность. Руперт это тоже знает, но беспокойства проявляет меньше. Или, может быть, скрывает… как скрывает очень многое.

Но сейчас, одернула себя Октавия, не время горевать о жалкой судьбе бедняков и ломать голову над тем, почему так безразличен к ним Руперт. Она поспешила в заднюю часть дома и уже в коридоре услышала в комнате отца голос Руперта.

— Добрый вечер, папа. — Оказавшись в светлой и теплой комнате, девушка радостно улыбнулась. — Ты что-то засиделся. Поздно не спишь.

— То же самое я могу сказать о тебе, — заявил Оливер, разглядывая дочь.

Он выглядел хорошо: пытливые карие глаза стали ясными, кожа на лице разгладилась и порозовела, пышная грива седых волос аккуратно причесана. На нем был отороченный мехом халат и отделанные мехом же тапочки. Повсюду в комнате лежали книги: грудились рядом с креслом на полу, высились стопками на столе, одна, раскрытая, лежала на ручке кресла. На коленях он держал грифельную доску, в пальцах — грифель, страница пергамента уже была покрыта паутиной его мелкого почерка.

— Мы веселились. Это совсем не то, что работать. Кстати, как движется твое дело?

— Хорошо, дочка. Уорвик, помните наш спор о Платоне? О влиянии пифагористов на его философию? Так вот, я нашел ссылку, которую искал… у Сократа… где-то здесь. — Он начал рыться в книгах, из которых, как из ежа иголки, во все стороны торчали закладки.

Руперт присел рядом со стариком, а Октавия устроилась на ручке дивана напротив. Кашель отца почти прошел, и сейчас, глядя на него, трудно было поверить, что благополучное течение жизни этого человека когда-нибудь прерывалось. Он вел себя так, словно и не было тех трех лет в Ист-Энде, дней голода и холода. Казалось, он даже не задумывался над тем, как удалось дочери сотворить маленькое чудо: он не помнил о прошлой жизни, не интересовался переменой их теперешних обстоятельств.

Когда Октавия объяснила, что они с Рупертом поженились без его согласия только потому, что он сильно болел и находился в бреду, Оливер не проронил ни слова. Октавия, приняв молчание за неодобрение, сочла нужным продолжить объяснения: стала тараторить, как отец был нездоров и как она подумала, что его состояние важнее приличий, и согласилась на скоропалительный брак, чтобы как можно быстрее перевезти его в теплое и удобное место.

Оливер только улыбался и говорил, что уверен: дочь знает, что делает. Она всегда понимала, что для нее лучше, и если теперь счастлива, то счастлив и он. Он обжился на Довер-стрит так, словно находился здесь с самого детства.

Руперт относился к старику на редкость внимательно — внимательнее, чем того требовали обстоятельства. Этого Октавия не могла не признать. И проявил такое знание древности, что Оливер Морган пришел в восторг. Не просто знания, заключила девушка, слушая их спор. Энтузиазм. Находил путешествия в малопонятный мир классики такими же увлекательными, как и отец.

Сама она давно уже потеряла интерес к научным изысканиям Оливера. Он учил ее строго в классических традициях, и для женщины Октавия с необычайной легкостью разбиралась в греках и римлянах. Судя по всему, Руперт, сложись его жизнь по-другому, стал бы заниматься наукой. Но, как догадывалась Октавия, он не мог получить образование. И все же чувствовал себя вполне свободно в древнем мире Греции и Рима. Где он учился, какие книги читал — этого он никогда не рассказывал.

— Я так продвинулся с этой статьей, что пора написать издателю. — Оливер со счастливым видом взмахнул гусиным пером.

Октавия вспомнила, что переписка отца с Алдербери, его издателем, прекратилась три года назад, но посчитала, что упоминать об этом не имело никакого смысла. Это только обидело бы его. Да и можно ли с уверенностью утверждать, что мистер Алдербери не ждет затаив дыхание сообщений об очередных успехах отца? Октавия поднялась.

— Пожалуй, пойду спать. Вечер был очень длинным. Тебе что-нибудь нужно, папа?

— Спасибо, дорогая, — улыбнулся Оливер и поцеловал дочь. — Я еще посижу. Может быть, и твой муж составит мне компанию. — Он повернулся к Руперту, и в глазах мелькнуло озорство. — Хотя скорее всего — нет.

— Прошу прощения, сэр. — Даже Руперт немного растерялся, увидев смешливые огоньки в глазах мистера Моргана. — Но я немного устал.

— Конечно, конечно. Молодые люди теперь уж не те. Ступайте спать, Уорвик. — Старик великодушно махнул рукой, а глаза все так же озорно светились. — А я буду философствовать один.

— Доброй ночи, сэр.

Когда дверь за ним закрылась, Оливер Морган улыбнулся. Неужели они полагают, что отец не догадывается, что происходит? Неужели Октавия считает его таким тупым идиотом, который даже не в состоянии заподозрить, что история с их браком — сплошной обман? Но обман, который вернул дочери законное место в обществе. Оливер не задавался вопросом, что делала Октавия, когда надолго исчезала во время их существования в Шордиче. А когда возвращалась, приносила заложенные ранее книги, потом они обедали за хозяйским столом, а в камине разжигали огонь. Эти маленькие чудеса требовали от нее огромного напряжения.

Теперь лицо дочери было всегда спокойным, глаза заблестели, а ее влечение к Руперту было так же очевидно, как радуга во время грибного дождя.

Оливер выпустил из рук книгу, прикрыл веки и откинулся на спинку кресла. Быть может, следовало поинтересоваться, чем занимается дочь, позаботиться о ее репутации и чести? Но после Харроугейта эти понятия потеряли для старика всякий смысл. И если он не задавал никаких вопросов в Шордиче, какое право имеет это делать сейчас?

Чернота захлестнула разум. Так случалось всегда, когда он задумывался о собственной беспомощности. Какой смысл во все это вникать? Только бередить покой своего духа!

Октавия счастлива — это самое главное. Отгоняя сон, Оливер тряхнул головой и снова взялся за книгу.

— Ты так и не сказал, что намереваешься предпринять, чтобы вернуть мне состояние, — проговорила Октавия, вынимая перед зеркалом заколки из волос. Девушка была обнажена, и от этого движения грудь приподнялась.

Еще одетый, Руперт лежал на кровати, заложив руки за голову, и с удовольствием наблюдал, как Октавия готовится ко сну.

— План еще не совсем готов.

— А он вообще-то есть? — Октавия вынула специальные прокладки, на которых держалась ее высокая прическа, и каштановые кудри упали на плечи.

— Безусловно.

— И ты не расскажешь, в чем он состоит? — Она взяла расческу.

Руперт соскочил с кровати:

— Дай-ка я тебя сам расчешу.

Руперт отобрал у нее расческу и принялся расчесывать длинные кудри.

— Ну, так и не скажешь?

— Рассказывать пока еще не о чем. А теперь не сбивай — я хочу досчитать до ста.

Наслаждение, которое доставляли Октавии движения расчески, заставило ее забыть о планах на будущее и предаться настоящему: глаза закрылись, она погрузилась в чувственную дрему.

Но стоило Руперту остановиться, как она открыла глаза. Из зеркала на нее смотрел Руперт. Его лицо было торжественно и серьезно. Он даже как-то торжественно положил расческу на туалетный столик, забрал волосы Октавии наверх, а потом резко отпустил, позволив каштановым кудрям рассыпаться по плечам.

На фоне черного шелка его одежд тело девушки казалось белым, как алебастр. Податливым и уязвимым в своей наготе. Ласковые руки обвились вокруг талии, ладони зажали груди, потом скользнули вниз, стали ласкать живот. Сердце забилось быстрее, когда она ягодицами ощутила его бедра. Колено мужчины проникло меж ног — шелк панталон холодил их нежную кожу. Колено двинулось вверх, и от восхитительной ласки Октавия прикусила губу. В зеркале она видела свое отражение: по мере того, как росло возбуждение, затуманивались и становились больше ее глаза, розовела кожа.

Руперт улыбнулся, довольный тем, что тело Октавии с такой готовностью откликается на его прикосновения.

Октавия прижалась к нему спиной, и он радостно рассмеялся ей в волосы.

— Мне нравится играть с тобой, любимая. Ты так необыкновенно отзывчива.

— Покоряюсь каждому твоему прикосновению. Точно глина в твоих руках.

— Покоряешься лишь в любовных утехах. А в других делах — я вовсе не уверен.

— Что ты хочешь этим сказать? — Октавия постаралась напустить на себя сердитый вид, но это ей не удалось.

— Сама прекрасно знаешь. — Руперт взял ее на руки и понес к кровати.

— Я задаю слишком много вопросов, да? Но я не могу слепо подчиняться тебе.

— Ладно, в данный момент давай определим области, в которых я пользуюсь безусловным авторитетом, — засмеялся Руперт. — Хотя бы вот эта. — Поспешно сорвав одежды, он скользнул в кровать. — Трепещите, мадам, предстоит очередное моральное падение.

— Уже дрожу, — шепнула Октавия, облизывая губы и стараясь схватить упиравшуюся ей в живот твердую плоть. — Даже голова кружится. — Подушечка большого пальца прикоснулась к влажному кончику. — Что значит в данный момент? — Октавия не прекращала ласку и в ответ услышала лишь стон удовольствия. Он навалился на нее, и под весом мужчины бедра разошлись. — Впрочем, я уже забыла, о чем спрашивала. По крайней мере в данный момент…

Часы на каминной полке пробили четыре. Дрова в очаге потрескивали. Порывы ветра громыхали оконной рамой. А из-под полога кровати все отчетливее доносились стоны наслаждения — тела Октавии и Руперта двигались в темноте во все возрастающем бешеном ритме.

— Четыре часа и все спокойно! — раздался голос ночного стражника и замер за углом Кинг-стрит.

Маргарет Дрейтон покидала Альмак среди последних гостей. Голова ее слегка кружилась от выпитого шампанского, поэтому мадам Дрейтон благодарно опиралась на руку крепко сложенного молодого джентльмена, слишком сосредоточенное выражение лица которого свидетельствовало о том, что он и сам не очень трезв.

— Где моя карета, Лоутон? — Маргарет оглядела быстро пустеющую улицу. — Я вас посылала за ней.

— Я ходил, мадам. — Молодой человек уставился в темноту, словно ожидая, что экипаж материализуется прямо из воздуха.

— Тогда почему ее нет? — В голосе светской дамы появились сварливые нотки.

— Моя карета к вашим услугам, Маргарет, — раздался рядом ровный голос графа Уиндхэма.

Леди Дрейтон живо обернулась к нему;

— Я думала, вы отправились домой еще час назад.

— Играл у Маунт Эдгекомб. Но партия в конце концов расстроилась — один из сторожей ее светлости вдруг решил, что дом намереваются посетить сыщики. — Граф усмехнулся. — Ложная тревога, конечно. Но желания играть у многих поубавилось.

— Представляю! Лоутон, вы оказались полной никчемностью. Идите-ка спать, — обернулась Маргарет к невезучему молодому человеку.

— Но я звал карету… Уверяю вас… — запротестовал он. — Не представляю, куда она могла запропаститься.

— Может быть, превратилась в тыкву, — сострил граф. — Мадам, мой экипаж вас ждет. — Он предложил Маргарет Дрейтон руку, и Майклу Лоутону не оставалось ничего другого, как откланяться.

— Уиндхэм, вы знаете, как создать удобства даме, — одобрительно заметила Маргарет, когда лакей набросил ей на колени плед. — В вашем обществе женщина не останется под дождем без зонта, не станет ждать на ветру экипаж, и ее не усадят в «Пьяцце» за дурной столик. Не то что с этим несчастным болваном Лоутоном.

— Это что, легкий флирт, Маргарет? — поинтересовался граф легкомысленно. — Если так, то малышу стоит посочувствовать.

Его спутница рассмеялась:

— Просто развлекаюсь, Филипп. Сама не знаю, зачем я ввязываюсь в эти скучные интрижки. — Она изящным жестом поправила на лице мушку. — Постоянно хочется быть в центре внимания.

— Конечно, — согласился граф. — Ас Рупертом Уорвиком вы тоже развлекались? — Обманчивый ровный тон исчез. Вопрос был поставлен остро, как нож.

— Вот тебе раз, Филипп! Что это с вами? — деланно рассмеялась Маргарет. — Уорвик — самый забавный из всех джентльменов.

— Мне просто хочется знать, кто еще пасется в этом огороде, — холодно отрезал граф. — В некоторых вопросах я очень щепетилен, хотя вам, конечно, этого не понять.

Леди Дрейтон побелела от нанесенного оскорбления. Неестественно яркие пятна румян на мучнисто-белом лице делали ее похожей на размалеванного шута.

— Не думаю, что правильно поняла вас, милорд.

— Да будет, Маргарет, не ломайте комедию, — хмыкнул граф и, подавшись вперед, резко взял ее за подбородок. — Я требую на ваше тело исключительных прав. Лишь ваш муж может так же требовать от вас все, что ему заблагорассудится, и вы как послушная жена должны во всем ему угождать. — Ангельское лицо Филиппа выражало кротость, но пальцы все больнее сжимали подбородок.

Маргарет всхлипнула и попыталась вырваться. В это время карету качнуло, и женщину швырнуло к ногам графа. Тот схватил ее за запястье и удержал в этом унизительном положении.

— Давайте закончим этот разговор. Я думаю, мы друг друга поняли. — И граф так же внезапно выпустил руку Маргарет и толкнул ее назад, на сиденье. — И зарубите себе на носу — шлюхи мне не нужны.

Светская дама смотрела на него потрясенная. Лицо графа неясно бледнело в сумерках кареты. То, как он заявил на нее свои права, привело Маргарет в замешательство. Она привыкла, что ухажеры, настойчиво добиваясь ее благосклонности, в конце концов оказывались в ее полной власти Филипп был не таков — она знала это. Однако Маргарет легкомысленно надеялась, что сумеет поставить его на место. Но то, что происходило сегодня, было невероятно и пугало ее. Она всегда боялась мужчин, еще в бытность свою в заведении у мадам, но там к ее услугам был колокольчик: стоило только позвонить — и появлялся крепкий лакей. А сейчас она одна, в карете Уиндхэма, управляемой его людьми, и помощи ждать неоткуда.

— Руперт Уорвик для меня ничего не значит. — Маргарет искоса взглянула в окно, пытаясь различить в темноте хоть один знакомый дом. Обычно расстояние от Альмака до ее дома на Маунт-стрит карета преодолевала за пятнадцать минут. А они, казалось, едут уже вечность.

Спутник Маргарет не отозвался — откинувшись на бархатные подушки, он просто смотрел на нее: глаза — две серые дыры в плоскости лица.

Маргарет почувствовала настоящий страх, словно она находилась в обществе дьявола.

— Почему мы так долго едем? — наконец выговорила она, забившись в угол кареты.

— Вы спешите домой, дорогая? — улыбнулся Филипп. — А я полагал, что вам доставит удовольствие небольшой тет-а-тет.

В сердце Маргарет закралось подозрение, которое постепенно превратилось в уверенность.

— Что случилось с моей каретой? Улыбка графа стала еще шире:

— Я ведь уже сказал: я надеялся, что вам будет приятен небольшой тет-а-тет.

— Так это вы ее отослали? — От обиды ей захотелось заплакать.

— Верно. — Он постучал в крышу кареты, и в ответ на его сигнал кучер повернул направо.

— Отвезите меня домой!

— Естественно. — Словно удивившись, он пожал плечами. — А куда же еще я вас везу? Минуты через две окажетесь прямо у своих дверей.

Маргарет молча сидела в углу. Она была слишком напугана, чтобы продолжать разговор. Наконец экипаж остановился. Узнав при свете масляного фонаря собственный дом, она так заспешила, что соскочила на землю, не дожидаясь, пока лакей отбросит лесенку. Граф высунулся из открытой дверцы:

— Простите, не буду провожать вас до самого порога, дорогая.

— В жизни больше с вами никогда не заговорю! — Голос Маргарет все еще дрожал, но вид собственного парадного всего в трех шагах придал ей смелости.

— Вы разбиваете мое сердце, мадам, — учтиво поклонился Филипп, и голова его скрылась в карете, дверца захлопнулась.

Всю дорогу, пока карета везла его домой, Филипп довольно улыбался. Маргарет ему надоела, но он понял это только сегодня, когда увидел ее вместе с Рупертом Уорвиком. Настала пора для новой интрижки. И для нее никто не подойдет лучше молодой, свежей и очень живой жены человека, которого он внутренне ненавидел.

Филипп выпрыгнул из кареты и легко взбежал по лестнице к дверям парадного подъезда. Он чувствовал такую бодрость и воодушевление, как будто сейчас был день, а не холодные и темные предрассветные часы. Двери растворились, прежде чем он успел постучать — ночной лакей хорошо понимал, что значит уснуть на посту, и чутко вслушивался в тишину, стараясь еще издали различить громыхание колес. Дверь за хозяином он не запер: с приездом графа жизнь в доме началась.

Мальчишка — чистильщик сапог, продрав глаза ото сна на холодном полу в судомойне, вышел со стороны кухни и, стараясь окончательно проснуться, тер грязными руками глаза. Вслед за ним вышагивал второй лакей — его непосредственный начальник — в ливрее, накрахмаленном парике и со связкой ключей в руках: нужно было открыть для горничных комнаты для утренней уборки.

Заметив графа, второй лакей схватил за шиворот мальчишку-чистильщика и сунул его под лестницу. Взгляд графа не следовало оскорблять видом семилетнего парня с всклокоченными волосами, испачканными руками, в переднике на щуплом тельце — даже в пять часов утра ему было не место в жилой части дома.

Филипп прошел прямо к себе в покои, где его ждал камердинер. Несмотря на бессонную ночь, слуга, казалось, желал лишь одного — немедленно исполнить любое приказание.

— Хорошо провели вечер, милорд?

— Спасибо, неплохо. — Граф опустился на стул и вытянул ноги.

Камердинер снял сапоги, потом осторожно помог избавиться от сюртука. Один взгляд на хозяина подсказал ему, что граф не расположен разговаривать, и он продолжал выполнять свои обязанности молча: облачил его светлость в бархатный халат, отдернул полог кровати, откинул покрывало. Потом застыл в ожидании.

— На этом все, Фредерике. — Филипп махнул рукой. — В постель я улягусь сам.

— Хорошо, милорд. — Камердинер с поклоном вышел из комнаты. Оказавшись в коридоре, Фредерике задумался. На его лице читалась неуверенность; никто не мог сказать, сколь долго продлится сон графа — он мог проспать и два, и шесть часов кряду. Сегодня утром господин показался беспокойным, а это означало, что колокольчик может позвонить уже через пару часов, а Фредерике ведь должен предстать перед хозяином свежим и бодрым, как если бы он проспал всю ночь. Значит, можно только немного подремать и тут же начинать готовиться к моменту, когда хозяин изволит его позвать.

Филипп мерил спальню шагами. Встреча с леди Уорвик и последующая ссора с Маргарет Дрейтон его возбудили, и кровь забурлила. Он вспомнил гибкую фигуру жены лорда Руперта, озорной блеск ее глаз, показавшийся таким многообещающим, изгиб рта, скромно прикрытую грудь. Во всем сквозила свежесть, и это пленяло больше всего. Ей, судя по всему, может скоро надоесть роль строгой пуританки, недавно вышедшей замуж.

Интересно, пойдут ли Руперту Уорвику рога? Филипп хмыкнул. Взгляд невольно упал на двери, ведущие в спальню жены. Ему рога не грозят.

Кровь в жилах разогревалась все сильнее, кожу покрыла испарина. Плоть под халатом напряглась.

В конце концов, у него есть жена. Дурная во всех отношениях, но ее тело было призвано удовлетворять его нужду. Филипп распахнул дверь спальни и ступил в темноту.

Полог кровати был задернут, и он резко отбросил его в сторону. Легация проснулась, как только скрипнула дверь. Она понимала, зачем пожаловал муж, и всегда боялась этой минуты. Он брал ее одинаково с тех пор, как зачал Сюзанну. Всегда среди ночи, внезапно, пробуждая ото сна, так что она часто не спала до рассвета, в страхе прислушиваясь, не раздадутся ли шаги супруга.

Филипп никогда не разговаривал с ней, только грубо ругался, когда проникал в ее тело, и непристойности помогали ему довести свое возбуждение до настоящего исступления. Он даже не делал вида, что Легация что-то значит для него. Он имел нужду, и ее долгом было ее удовлетворить.

Филипп тяжело опустился на матрас, грубо задрал рубашку и, схватив жену за запястья, завел руки за голову. От нестерпимой боли у женщины брызнули слезы.

Когда все осталось позади, Филипп ушел, не сказав ни единого слова, даже не задернув полог. Сквозь широкие окна в комнату хлынули первые, еще робкие лучи солнца, обещавшие ясный день. Женщина лежала с широко раскрытыми глазами, не пытаясь сдержать слез. Такова была ее жизнь, и поделать она ничего не могла. Пожаловаться некому. Отец не станет слушать, если она скажет ему хоть слово против мужа. В глазах церкви и закона супруг был ее господином, и то, как он с ней обращался, было лишь делом его совести. Герцог Госфордский за нее не заступится. Не заступится и весь мир.

Глава 11

— Никаких приглашений на ужин, Октавия?

— Нет, хоть раз хочу побаловать себя тишиной и покоем. — Она улыбнулась стоявшему на пороге ванной Руперту. — Входи, а то напустишь холода.

Руперт закрыл за собой дверь.

— Нелл, госпожа позвонит, когда ты ей снова понадобишься.

Служанка, стоявшая наготове с темно-зеленым шелковым халатом, перехватила взгляд лорда Руперта, брошенный им на плещущуюся в ванне леди Уорвик, и ей сразу стало ясно, что ее присутствие здесь излишне. Она повесила халат на вешалку и скромно вышла из комнаты. Руперт придвинул стул к ванне, поближе к огню.

— Если думаешь позабавиться, учти, испортишь сюртук, — строго заявила Октавия. — Вода и бархат, сэр, как известно, сочетаются плохо.

— Тоже мне проблема! — Руперт снял сюртук из черного бархата и темный шелковый жилет и аккуратно повесил все это на спинку стула.

— Намочишь панталоны, — предупредила Октавия все тем же тоном.

— Придется рискнуть. Что ты сделала с мылом?

— Намылила его на себя, — в истоме объяснила она.

— Тогда намылим тебя еще раз. — Руперт взял пахнущее лавандой мыло. — Итак, откуда начнем?

Октавия усмехнулась и сдалась — податливое тело стремилось к новым урокам. Руперт всегда получал большое наслаждение, когда она, подчиняясь его власти, отстранялась от рассудочного и находила удовольствие в чисто чувственных ощущениях.

Октавия с нетерпением ждала, когда ласки разожгут чувство возбуждения до экстаза. Она знала, что Руперт будет до ночи поглядывать на нее, поглаживать, легко касаясь чувственных мест, шептать на ухо ласковые слова, а когда ее тело уже будет изнывать от желания — отстранится. Зато потом, когда они наконец окажутся вместе, одно лишь легкое прикосновение ввергнет Октавию в оргазм.

— Где ты сегодня ужинаешь? — Попытки удержаться в рамках повседневного разговора были частью их обычной игры.

— Виконт Лоутон собирает небольшое общество, — ответил он самым обычным тоном, а рука тем временем продолжала заниматься своим делом. — Обещал какое-то изысканное развлечение.

— Другими словами — женщин.

— Может быть, — согласился Руперт. — Вечеринка с раздеванием. Принц Уэльский намекнул, что обожает подобные зрелища, а Малькольм заверил, что три девицы-танцовщицы, которых он нанял, сумеют удовлетворить самый привередливый вкус.

Он провел кончиком пальца по ее губам.

— Мне говорили, что одна очень сильна в бичевании, а этот вид удовольствия его высочество особенно ценит. Октавия усмехнулась и облизала его палец.

— Любит хлестать других или подставляет себя?

— И то и другое, а то и оба вместе, — с легкомысленным смешком ответил Руперт. — Придется извиниться перед его высочеством и покинуть избранную компанию, перед тем как великосветские забавы достигнут пика. — Он сел на стул и положил на колени большое полотенце. — Вылезай.

— На игру приедешь попозже? — Октавия осторожно вышла из ванны и устроилась на колене Руперта.

— Конечно. — Он завернул ее в полотенце и стал промокать им влагу. — И думаю, с большинством гостей Лоутона. Как только им надоест кривляние трех шлюх.

— Мне казалось, что девицы подобного рода шлюхами себя не считают. — Октавия наклонилась вперед, чтобы Руперт смог вытереть ей спину. — Ведь телами они не торгуют?

— Нет, но изображают в развратной форме все, что потребует всякий нанявший их идиот. Вставай, надо высушить остальное.

Октавия повиновалась. Теперь, когда полотенце поглаживало ее ягодицы и бедра, ей с трудом удавалось поддерживать обычный разговор.

— Нанявший — невежественный, напыщенный идиот. — Она поперхнулась собственными словами. — Мы всех их дурачим, а им это даже не приходит в голову!

Руперт повернул ее к себе лицом, и Октавия поняла, что это сражение она проиграла.

Руперт рассмеялся, откинулся назад, оглядел ее тело восхищенными, жаждущими глазами:

— Сдаешься?

— Порой ты лучше меня знаешь, чего я хочу. — Голос перестал ей повиноваться, тело требовало обещанной разрядки.

Она желала одного — чтобы он поскорее довел дело до конца, но понимала, что это прервет долгие часы чувственных ожиданий, которые и делали их игры восхитительными.

— Что ж, я согласен. Хотя… я думаю, лучше оставить все как есть.

Тяжело дышащая Октавия поспешно вырвалась из его рук… Слишком поспешно… И, зацепившись за край ванны и взмахнув руками, она снова плюхнулась в воду. Мыльная пена потоком хлынула через край.

— Какая неуклюжая! — осуждающе покачал головой Руперт. — Теперь придется начинать все сначала.

— Нет уж, сэр, уходите! Обо мне позаботится Нелл.

Руперт рассмеялся ее возмущению, которое лишь наполовину было притворным, поймал за подбородок и поцеловал в губы:

— Вернусь не позднее одиннадцати. Не думаю, что серьезные дела начнутся раньше.

В доме Уорвиков на Довер-стрит были две приманки: прелестная хозяйка и игра по-крупному, которой руководил лорд Руперт.

Игра была запрещена законом, но оставалась самым популярным развлечением в Лондоне. Руперт оказался искусным картежником. Он с легкостью обыгрывал неопытных богатых сосунков, и это помогало чете Уорвиков оплачивать часть счетов за жилье. Октавия же, которая не умела и не любила играть, выполняла роль приветливой хозяйки, радушно принимавшей гостей своего мужа.

Занятие было на редкость забавным, хотя цель серьезна. Пустые, напыщенные идиоты заслуживали того, чтобы над ними посмеялись. Мужчины принимали за чистую монету кокетство Октавии, в полном убеждении, что покорили ее сердце. Женщины, за которыми ухаживал Руперт, ни минуты не сомневались в его искренности. Алчность, самомнение и тщеславие двора Георга III разрушали ум и чувство, люди теряли способность оценивать себя трезво. В глазах Руперта и Октавии они были достойны одного — чтобы их дурачили.

Интересная игра, но изматывающая. После нескольких часов на сцене Октавия обычно чувствовала себя совершенно выжатой. И сейчас она мечтала о тихом вечере, прежде чем поднимется занавес. Она пообедает с отцом, который снова превратился в интересного и доброго спутника ее детства.

Дирк Ригби и Гектор Лакросс не относились к «золотой молодежи», окружавшей принца Уэльского, потому что были уже — увы! — не так молоды. Тем более шутовски выглядели на них яркие жилеты, высокие напудренные парики, вышитые золотом обшлага камзолов, блестящие безвкусные украшения.

Октавия с трудом отвела взгляд от людей, разоривших отца. Дирк Ригби и Гектор Лакросс должны быть для нее лишь двумя из множества гостей, хлынувших на Довер-стрит, стоило часам пробить десять.

— Ты сегодня немного рассеянна, Октавия, — прошептал ей на ухо Руперт. — Последние четыре минуты принц тебе подмигивает, а ты даже ни разу не посмотрела в его сторону.

Октавия виновато взглянула туда, где за партией в фараон восседал принц. Улыбнувшись его высочеству, она расстроенно повернулась к Руперту:

— Прости… Но сегодня я их увидела впервые…

— Знаю, — решительно перебил он. — Но они — мои голубки, а не твои. А ты если будешь и дальше так на них глазеть, то привлечешь внимание и к ним, и к себе.

Октавия, покорно склонив голову, направилась к карточному столу принца. Он сказал, что ее враги — это его забота. Но как он собирался вернуть ей дом и деньги? Поначалу Октавия решила, что он попробует вернуть состояние отца за карточным столом. Но лорд Руперт Уорвик — не Лорд Ник. Лорд Ник наслаждается опасностью, делает ставку на случай. Лорд Руперт Уорвик — человек ясного ума, рассчитывающий с холодной трезвостью все детали.

Руперт незаметно наблюдал за Октавией. Вот она подошла к принцу Уэльскому, рассмеялась очередной грубой королевской остроте. Тело напряглось от воспоминаний об их игре у ванны.

Сегодня Октавия была особенно хороша: в темно-зеленом шелковом платье с бантами из лент цвета слоновой кости. Волосы ниспадали на белоснежные плечи крупными блестящими локонами. Бриллиантовые серьги и колье настолько искусно сделаны, что никто не мог даже заподозрить, что это — стразы.

Октавия сразу же вжилась в свою роль, будто была специально для нее рождена — молодая, милая и экстравагантная жена важного вельможи, с радостью готовая принять в своем доме любых гостей. Каждое ее движение, каждый взгляд, казалось, говорили о том, что она рада всем. А Руперт, в свою очередь, разыгрывал партию мужа, обожающего собственную жену, но при этом не пропускающего ни одной другой женщины.

Руперт и Октавия стали самой популярной парой сезона. Их общества жаждали, о них много судачили.

Но иногда, когда Руперт замечал, как останавливается на ней чей-нибудь похотливый взгляд, тянется к груди чья-то грязная лапа, ему становилось до тошноты противно от мысли, что надушенная дамасским благовонием кожа будет опоганена, от мысли, какие грязные желания таятся за жадными взорами и дружескими рукопожатиями. Ее великолепное тело принадлежало только ему, и он с отвращением отворачивался, замечая страсть во взглядах других мужчин. И все же это представление было необходимо.

Холодные глаза Руперта отыскали стоящего у камина Филиппа. Поверх края бокала граф смотрел на Октавию. Уиндхэм отнюдь не слыл заядлым игроком, но это не мешало ему ежедневно появляться на Довер-стрит. А Октавия заманивала его в сети со сноровкой опытного рыбака.

Руперт приказал себе не думать о том, что руки брата когда-нибудь будут по-хозяйски ласкать золотистое тело Октавии. Он вспомнил об изумрудах Уиндхэмов и решил, что если удастся вернуть законное право первородства, то Октавию больше никогда не будут украшать фальшивые драгоценности. Ладонь сама скользнула в карман, а пальцы нащупали шелковый мешочек с маленьким круглым предметом — его собственным фамильным кольцом Уиндхэмов.

Семейное предание гласило, что традиция колец восходит еще ко временам крестоносцев, но память о ее происхождении терялась в глубине веков. Как только мальчику перерезали пуповину, на палец ему надевали кольцо, как бы налагая обязательство во всех поступках хранить честь семьи. А когда рождался его собственный сын, этот долг вместе с кольцом передавался по наследству. Заподозрив, что леди Уиндхэм вынашивает близнецов, их бабушка, дама причудливого характера, заказала два одинаковых особым образом сделанных кольца, которые, по ее убеждению, должны были привязать мальчиков не только к семье, но и друг к другу. Однако ее мечта была обречена на неудачу с самого первого крика новорожденных.

Джервас, как старший, носил кольцо отца и, поскольку умер бездетным, был похоронен вместе с ним. Теперь кольцо, символизирующее графский титул Уиндхэмов, находится у Филиппа.

Руперт недобро улыбнулся. Октавия украдет его. Только близнецы знали тайну колец, и когда Филипп увидит, что оба кольца у Уорвика, он наконец узнает брата. Это его уничтожит. Руперт мечтал увидеть лицо Филиппа, когда тот поймет, что его брат жив. Тогда и настанет миг сладостной мести, который позволит забыть все горести и невзгоды детства. И Октавия ему поможет.

Убежденность в успехе дела помогла обрести ему душевное равновесие, и он переключил внимание на Ригби и Лакросса. Они разыгрывали партию в фараон. С ними за столом сидели двое юнцов, и Руперт был убежден, что мечущий банк Ригби играет нечисто.

Руперт не был против крупных выигрышей. Более того, чтобы раздуть шумиху вокруг своего дома, он даже приветствовал игру по-крупному. Но он возражал против нечестной игры. Однако сейчас ему было невыгодно разоблачать Дирка Ригби. Алчность этого человека и станет тем оружием, которое Руперт использует против него, а потому эту алчность всячески следовало разжигать.

Он подошел к столу и остановился между двумя молодыми людьми, которые с отчаянным безрассудством только-только принялись выписывать долговые расписки.

— Джентльмены, в своем доме я не признаю расписок. Здесь играют только на золото.

Юноши растерянно посмотрели на него снизу вверх.

— В чем дело, Уорвик? — забеспокоился Лакросс. — Почему бы не принять и расписки?

— Я нахожу их слишком утомительными, — терпеливо объяснил Руперт. — Такая скука — гоняться за должниками. — Он снова посмотрел на молодых людей, и на его губах мелькнуло подобие улыбки. — Так что, джентльмены, если располагаете деньгами, мы всегда вам рады. Если же нет… — Он развел руками. — Если же нет, прошу вас покинуть мой дом.

— Вы… вы полагаете, что я не отдаю долги? — вспыхнул один из юнцов. — Вы меня оскорбили, сэр, и я требую удовлетворения.

— Не глупите, Маркхэм, — негромко возразил Руперт. — Никто вас не хотел оскорбить. Я лишь сказал, что в своем доме могу устанавливать собственные правила. Поэтому выбор за вами: в состоянии заплатить за игру, пожалуйста, продолжайте. Если же нет, боюсь, мне придется пожелать вам доброй ночи.

Красные от смущения, юнцы, неловко раскланявшись с окружающими, покинули дом.

— Очень уж вы жестоки, Руперт, — проговорил Питер Карсон, наблюдая, как позорно ретируются молодые картежники.

— Несмышленыши, — пожал тот плечами. — Куда им со взрослыми играть! Как-нибудь перенесут. Лучше уж раз пережить позор, чем потом долго-долго сидеть в тюрьме.

Он снова повернулся к явно раздосадованным Ригби и Лакроссу.

— Откроем банк на две сотни гиней, джентльмены? Прошу вас, наполняйте бокалы. — Он подал знак стоявшему за его спиной лакею. — Начнем по новой. Вы играете, Лакросс? Питер, ты к нам не присоединишься?

Ригби собрал раскиданные по столу расписки и положил в карман сюртука.

— За вашими столами странные правила, Уорвик! Руперт рассмеялся:

— Юные щенята превратятся в настоящих игроков, Ригби, если с самого начала их не раздавить. — Он высыпал на стол пригоршню гиней. Монеты раскатились по сукну. Перед глазами Ригби и Лакросса на кон швырнули целое состояние.

От возбуждения Гектор Лакросс опрокинул полный бокал кларета. Красное вино растеклось по столу, несколько капель упало на натертый пол. Лакей мигом ринулся приводить все в порядок, а другой — чтобы наполнить опустевший бокал.

Руперт невозмутимым взглядом обвел собравшееся за столиком общество и разорвал колоду карт.

— Должен заметить, что знаю более надежный способ набить карманы, чем полагаться на неопытность сосунков.

— И каков же он? — Лакросс облокотился на стол. — Что это за способ, Уорвик? — Маленькие бесцветные глазки сверлили сидящего напротив человека.

— Возможностей много, их нужно только найти, — улыбнулся Руперт. — Так мы играем, джентльмены?

Октавия издалека видела всю эту сцену, но постаралась не проявить любопытства. Спиной она чувствовала взгляд Филиппа Уиндхэма, и ей было не по себе от его холодного спокойствия и решительности. Граф не заигрывал с ней, но всегда оказывался рядом. Может быть, он хочет, чтобы она сделала первый шаг? Однако инстинкт подсказывал, что делать этого не стоит. Она чувствовала, что спокойное равнодушие привяжет его сильнее, чем явно выказанная симпатия. К тому же она была слегка напугана Филиппом Уиндхэмом, но не хотела себе в этом признаваться.

— Леди Маргарет Дрейтон! — объявил нового гостя управляющий. Не многие женщины решались посещать игорные комнаты Уорвиков, а Маргарет Дрейтон здесь еще ни разу не появлялась.

Бросив игру, Руперт устремился к леди Дрейтон.

— Мадам, вы, как всегда, восхитительны! — Он прикоснулся губами к ее руке. — Такая честь для нашего скромного дома!

— Ну-ну, сэр Руперт, вы очень любезны. Мне говорили, что здесь очень большие ставки, — проговорила Маргарет, с любопытством оглядывая присутствующих.

— Надеюсь, вы не будете разочарованы, — пообещал Руперт, увлекая ее в комнату. — Садитесь со мной, сыграйте в фараон. Правда, сначала я закончу партию.

Октавия незаметно взглянула на Филиппа. Каменное лицо, глаза — словно серые булавочные головки.

— Вашему мужу нравится общество леди Дрейтон, — заметил граф, перехватив ее взгляд.

— Не ему одному, — легкомысленно пожала плечами Октавия.

— Истинная правда, мадам! — вмешался в разговор принц. — Маргарет — известная в городе красавица. Но вот что я должен сказать. — Он понизил голос до нарочитого шепота, глаза блестели в складках потного жирного лица. — До вас ей очень далеко. Очень. Недостойна даже свечу перед вами нести, моя дражайшая леди! — И, довольный собой, принц раскатисто расхохотался, целуя ее руку.

— Вы слишком добры ко мне, сэр. — Октавия терпеливо ждала, когда можно будет наконец отнять руку.

Октавия смотрела в сторону Маргарет и Руперта. Уорвик что-то шептал ей на ухо. Он необыкновенно естественно изображает интерес! Намного естественнее, чем ей бы того хотелось. Он убеждал ее, что это всего лишь игра, которая подталкивает Филиппа к ней. Но цель уже достигнута. Так к чему кокетство и тайный шепот?

А может быть… Почему бы и нет? Что может удержать Руперта от связи с Маргарет Дрейтон? Уж конечно, не соображения морали. Их ведь ничто не связывает — они только партнеры в опасной игре. Во всяком случае (Октавия была в этом уверена), Руперт так считает.

Мысль эта была так неприятна, что Октавия прогнала ее прочь.

— Муж ваш следует проторенной дорожкой, — тихо заметил позади нее Филипп. — Но могу поделиться собственным опытом: она очень быстро надоедает.

— Совершенно с вами согласна, сэр. — Голос Октавии сорвался. Сочувствие Филиппа почему-то больно уязвило ее.

Усилием воли Октавия заставила себя вспомнить о своей роли в этом спектакле.

— А вы не картежник, граф Уиндхэм? — Она обольстительно улыбнулась. — Сегодня вечером я принесу вам удачу. Во что вы хотите сыграть?

— Меня ни к чему не тянет, но сегодня, пожалуй, сыграю партию в пикет.

— Может быть, лучше в триктрак? — Октавия бросила из-под ресниц виноватый взгляд. — Стыдно признаваться, но карточный игрок я никудышный. Уорвик от меня просто в отчаянии. Однако партию в триктрак я сыграть сумею.

Филипп искренне рассмеялся. Она и раньше несколько раз ощущала его нежность и сочувствие. И каждый раз ее против воли и здравого смысла тянуло к нему. В такие мгновения он о чем-то или о ком-то ей напоминал; память навевала доброе, приятное чувство, но какое именно, она сказать не могла.

— Хорошо, мадам, сыграем в триктрак. Но я не играл в него с детских лет, так что боюсь, вы останетесь мной недовольны, Я обязательно продую.

— Не будем ставить по-крупному, — успокоила его Октавия и увлекла к окну, где в нише был установлен столик для игры в триктрак.

— Сыграем на что-нибудь, что стоит проигрывать, — предложил Филипп.

— Вы хотели сказать, выигрывать? — поправила его Октавия, встряхивая в руке кости. — Так что же вы хотели бы выиграть, граф?

— Думаю, вы это знаете сами, — мягко произнес Филипп. — Не начать ли нам с поцелуя?

Наконец игра пошла в открытую. Теперь, если он обнимет ее достаточно крепко, она, быть может, сумеет узнать, где он держит кольцо. И тогда попытается вынуть, не продолжая спектакля.

Октавия опустила взгляд на собственные пальцы. Не потеряли ли они сноровки? Конечно, ей нужно тренироваться. В людных бальных залах это достаточно просто. Свой «улов» она положит на видное место — чтобы хозяева думали, что сами туда положили.

Девушка подняла глаза на лорда Уиндхэма.

— Солидная ставка, милорд.

— А что, мадам, хотели бы выиграть вы? — Его глаза были прикованы к губам Октавии.

— Ну, скажем, сэр, я хочу, чтобы вы сводили меня в театр. Я слышала, «Школа злословия» господина Шеридана — весьма приятное зрелище, но у мужа на подобные глупости не хватает времени. — Она бросила взгляд через плечо на столик, где играли в фараон. — Он любит другие развлечения.

— Что ж, мадам, выиграю я или проиграю, все равно получу удовольствие, — заметил Филипп. — Итак, начнем?

Между тем за партией в фараон обстановка была нервной. Груда золотых монет у локтя Руперта неуклонно росла.

— Так что вы имели в виду, Уорвик, когда говорили, что знаете способы, как поправить свои обстоятельства? — Гектор Лакросс осушил бокал.

— Есть кое-какие планы строительства в городе, — беззаботно ответил Руперт. — Похоже, принесут изрядный куш. Конечно, потребуются вложения, но отдача будет уже через несколько месяцев.

— И что это за планы? — Дирк Ригби не выдерживал ясного взгляда Руперта.

— Дома, — отвечал тот. — Большие дома на южном берегу реки. Лучшие земельные участки — такие любят бюргеры из среднего класса и готовы за недвижимость выложить солидные капиталы. — Руперт усмехнулся и положил три сотни гиней против валета червей. — Конечно, подрядчик кое-где подэкономит — так чтобы покупатель ничего не заметил, и это принесет изрядный доход и ему, и вкладчику.

— Нехорошо, лорд Руперт! — воскликнула Маргарет Дрейтон. — Зарабатывать на этих беднягах! — Но в ее голосе чувствовался явный сарказм.

— Они того стоят — алчные, заносчивые. — Руперт наблюдал, как банкомет открывает валета червей. — Сегодня мне чертовски не везет. — Он пододвинул монеты к Лакроссу.

— Я бы не прочь сделать небольшое вложение, — заметил тот. — А как ты, Ригби?

— Что ж, пожалуй, — с готовностью ответил компаньон. — Как войти в дело?

Руперт стал задумчиво постукивать пальцами по столу.

— В этом-то вся трудность, джентльмены. Дело, как вы понимаете, деликатное, детали не должны всплыть наружу. — Он замялся. — Я не могу назвать имени своего друга, прежде чем с ним не посоветуюсь. А он, я уверен, захочет убедиться в серьезности ваших намерений.

— Ясно, ясно, — быстро согласились друзья. — Но давайте продолжим этот разговор завтра.

Руперт склонил голову в знак одобрения.

— Не хотите испытать счастье в очко? — обратился он к Маргарет Дрейтон.

— Нет. Я и так проиграла много в фараон. Сегодня больше рисковать не могу.

— Тогда позвольте мне быть вашим банкиром. — Руперт галантно поклонился, взял ее ридикюль и высыпал в него те несколько гиней, которые выиграл до этого.

Маргарет рассмеялась, ее глаза распахнулись от удивления:

— Милорд, вы необыкновенно щедры!

— Но я претендую на половину выигрыша. — Он взял ее под руку и повел к другому столу.

За шумом в комнате Октавия не расслышала, о чем они говорили, но от нее не ускользнул блеск золота, пересыпаемого в сумочку Маргарет Дрейтон. Сначала она не поверила собственным глазам, но тут же возмутилась: неужели Руперт разбазаривает их драгоценные средства на шлюху? Что это — плата за обещанную услугу? Деньги вперед?

С трудом, но все же ей удалось скрыть ярость, и она продолжила вести игру с Филиппом, демонстрируя философское равнодушие к поведению мужа. Но когда она услышала смех за спиной, ярость снова затопила ее.

— Триктрак в моем доме! Мне следовало бы его запретить!

— Не сыграете ли с нами, сэр? — заговорила Октавия сахарным голосом. — Ставки необременительны. Ведь правда, граф Уиндхэм?

— Совершенно необременительны, — кивнул Филипп и достал табакерку. — Вы позволите? — Он взял ее руку, положил понюшку на запястье и поднес к лицу.

Октавия вспомнила, как то же самое сделал когда-то Руперт, и она еще тогда подумала, что ни одна леди не позволила бы джентльмену так фамильярно с ней обращаться. Но здесь не играли в джентльменов и леди… по крайней мере в ту благородную породу, которую она знала в Нортумберленде.

В следующую секунду Руперт положил ей руку на плечо — мимолетный жест, подчеркивающий его право собственности на Октавию. По тому, как у Филиппа сузились глаза, Октавия поняла, что этот жест задел его за живое. Руперт, видно, не зря говорил, что Филиппа больше всего привлекает то, что ему не принадлежит, а не то, что можно взять свободно, просто попросив. Воистину — запретный плод сладок.

Она радовалась этой теплой и сильной ладони, и в другое время это прикосновение было бы прелюдией того, что произойдет, когда закончится скучный вечер. Но сегодня Октавия не хотела думать о том, как они останутся наедине — слишком живо она помнила сцену с леди Дрейтон.

В некотором недоумении Руперт вернулся к игорным столам: ярость, которую он заметил в глазах Октавии, поставила его в тупик.

Почти рассвело, когда последний гость покинул дом. Октавия смотрела на комнату, карточные столы с явным отвращением. Руперт разлил в два бокала коньяк.

— Держи. Заслужила, — подал он ей бокал.

— Не хочу, — покачала она головой. — Лучше пойду спать.

— Присядь, Октавия. — Голос Руперта звучал спокойно и ровно.

Октавия бросила на него хмурый взгляд:

— Уже пять часов утра. Я хочу спать.

— Посиди.

Что-то было в нем такое… в его тоне, что заставило ее повиноваться.

— В чем дело?

— Это ты должна мне сказать. Тебе что-то не понравилось в сегодняшнем вечере. Филипп Уиндхэм? — Руперт спокойно смотрел на нее, его глаза лучились теплотой и озабоченностью.

— Нет.

Он пригубил коньяк.

— Так отчего же ты так разозлилась?

— А ты подумай сам! — Октавия сердито вскинула голову. — Какие еще я могу испытывать чувства, когда вижу, как ты ссыпаешь в ридикюль Маргарет Дрейтон целое состояние? За что ты ей платишь?

Заботливое выражение словно испарилось из глаз Руперта, и его сменило раздражение:

— Неужели ты настолько глупа? Если чего-то не понимаешь, сначала спроси, а потом делай выводы.

— Не смей так разговаривать со мной! — Октавия побелела, глаза метали золотистые молнии. — Я не делаю никаких выводов. Я видела, как ты давал этой женщине кучу золота! И все это видели!

— Именно, — заметил он холодно. — Видели все. Октавия уставилась на него в недоумении:

— Так ты хотел… чтобы это видели?

— Именно, — снова повторил он. Потом заговорил с резкостью мужчины, который не переносит чужую глупость:

— Если бы ты взяла на себя труд хоть немного подумать, то поняла бы: именно присутствие Дирка Ригби и Гектора Лакросса было причиной моей щедрости с мадам Дрейтон. Мне было нужно, чтобы они заметили, как я сорю деньгами.

Октавия почувствовала себя неловко. Ревность привела ее в такую ярость, а отнюдь не деньги. Догадывался ли Руперт об этом? Октавия предпочла бы, чтобы ее обвинили в глупости, но только не в ревности. Но в следующую минуту она уже поняла, как отвести от себя подозрение.

— Как я могу что-либо понять, если ты ничего мне не говоришь?

Руперт помолчал.

— Мне казалось, ты уже знаешь — я люблю играть с закрытыми картами.

— Тогда нечего пенять, что я делаю глупые выводы. В его глазах появилась изумленная догадка:

— То, о чем ты думаешь, не правда.

Октавия с минуту молчала, разглядывая собственную туфельку, наконец сказала:

— Почему же? Я заметила, как она получила цену, и знаю, что в свое время с ней переспали все придворные мужского пола.

— И ты полагаешь, что я настолько неразборчив, что готов наброситься на лежалый товар? — Руперт пожал плечами. — Ты меня обижаешь, Октавия! И я думаю… да, я считаю, ты должна за это заплатить. — И злость Октавии куда-то ушла. Она стояла, не зная, что сказать и что сделать.

— Вопрос состоит лишь в том, какую плату я сочту приемлемой? — продолжал поддразнивать ее Руперт, глядя на угли в камине. — Что бы это могло быть? — Он поднял глаза и так посмотрел на нее, что Октавия засомневалась, сумеет ли она выйти из комнаты на собственных ногах.

— Хочешь, чтобы я выбирала сама? — От нахлынувшего желания ее голос прозвучал очень низко.

— Готов выслушать любые предложения, хотя окончательный выбор оставляю за собой.

Октавия облизала губы: мозг бурлил чувственными фантазиями, затмевавшими усталость дня, опасения, недобрые предчувствия и страхи. Больше не имело значения, почему они играют в эту игру, важно было лишь то, что они в нее играют.

— Не подняться ли нам в спальню, сэр?

— Непременно. Мне почему-то кажется, что в спальне тебе будет проще расплатиться.

— Мне тоже так кажется, сэр. — Октавия присела в реверансе, глядя на Руперта снизу вверх из-за развернутого веера. От предвкушения наслаждения глаза ее увлажнились, в каждом изгибе тела — страстное обещание.

Руперт торжественно взял ее за руку:

— Идемте, мадам.

Глава 12

— Граф Уиндхэм, миледи! — донесся как всегда назидательный голос Гриффина. — Вы дома?

— Да, Гриффин, проведи его в зал. Я сейчас выйду. — Октавия отложила газету, которую читала отцу. — Извини, папа.

— Конечно, конечно, — ответил он ласково. — Иди, делай что следует. Я вижу, дверной звонок просто не замолкает. Мне кажется, вы стали очень популярной парой.

— Да, — скромно согласилась дочь, расправляя складки на юбке розового муслинового платья. — Но это потому, что мы новые люди на сцене, а общество обожает новизну. — Она оглядела себя в зеркало.

— У Уорвика большие доходы, — заметил Оливер. — Это видно по его гостеприимству.

Октавия взглянула в зеркало на отца. Закидывает удочку? Вряд ли. Это не в его характере.

— Он богатый человек, папа. Не хочешь прокатиться? Сегодня превосходный день.

— Спасибо. Я, как обычно, прогуляюсь. Иди, твой гость заждался.

Октавия поцеловала отца и выпорхнула из комнаты. В повседневной жизни Оливер всегда разбирался плохо, а после несчастья и вовсе перестал замечать окружающую действительность. Однако в последнее время отец вернулся к реальности. Что будет, если он начнет интересоваться хитросплетениями их домашней жизни? Как придумать хоть сколько-нибудь удовлетворительное объяснение скоропалительному браку, неожиданному возврату богатства и возвращению в Хартридж Фолли? Октавия могла только надеяться на то, что отец поверит любому ее объяснению, как это было раньше.

Но все это пока еще в будущем, говорила себе Октавия, сбегая по лестнице вниз. А настоящее требовало напряжения всех сил.

На нижней ступеньке она перевела дыхание. Если Филипп Уиндхэм пришел один, а Октавия подозревала, что это именно так, то сегодня состоится их первое свидание.

Слуга растворил двери, и Октавия, приняв соответствующее выражение лица, вошла в зал.

— Граф Уиндхэм! Какой неожиданный сюрприз? Филипп оторвался от созерцания улицы за окном и, приставив лорнет к глазам, принялся изучать хозяйку. Наконец граф поклонился:

— Я в восхищении, мадам. Вы одеваетесь с безукоризненным вкусом.

— А вы знаток дамских нарядов? — колко поинтересовалась Октавия.

— Я разбираюсь в том, что мне нравится. — Он тепло пожал ее руку. — Извините, если моя бесцеремонность вас обижает, но при виде вас сразу забываешь об условностях.

— О, сэр, а я думала, что вы выше банальных комплиментов, — игриво упрекнула графа Октавия. — Мы оба знаем, какова их настоящая цена.

— Уверяю вас, то, что я говорю, не пустые комплименты. — Он пристально смотрел на нее, и снова возникло неловкое чувство, что есть в нем что-то знакомое… знакомое, но в то же время злое.

— Тогда я их принимаю с той же доброжелательностью, с какой они были сказаны. — Октавия обворожительно улыбнулась. — Хотите шерри?

— Благодарю вас. — Октавия дернула за шнурок колокольчика. — Я пришел за долгом… Могу я у вас его потребовать?

— Конечно. — И, обратившись к вошедшему дворецкому:

— Гриффин, пожалуйста, шерри. Его светлость дома?

— Нет, миледи, лорд Руперт уехал к портному. — Дворецкий поклонился и вышел.

Знал ли об этом граф Уиндхэм заранее?

— Итак? — повернулась к нему Октавия. — Я ваша должница? Я запамятовала, кто проиграл партию.

— Вы, мадам. Две. — Она не могла разобрать выражение его глаз. — Две из трех.

— У меня никудышная память. Поставь на стол, — обратилась она к дворецкому. — Я сама налью графу. — Как только дверь за слугой закрылась, Октавия разлила вино по бокалам. — Так за что мы выпьем?

— За выигрыш и за проигрыш. — Филипп поднял бокал. — И за будущие игры.

Октавия улыбнулась и пригубила шерри.

— Вы оспариваете свой долг, леди Уорвик?

— Ни в коем случае. — Октавия покачала головой. Господи, как же можно целовать мужчину одними губами? Как пережить эти неприятные минуты?

Она этого не знала. В своей жизни она целовала лишь одного мужчину, и душа и разум неизменно сливались с телом, когда она прижималась к Уорвику.

Филипп притянул ее к себе, взял пальцами за подбородок, приблизил губы к ее губам.

Октавия говорила себе, что следует ответить на поцелуй. Она ничего не добьется, если станет ждать, как истукан, пока все кончится. Вздохнув, она закрыла глаза и ответила на поцелуй. Язык Филиппа тут же отозвался на приглашение, и она ощутила во рту привкус вина и присутствие чего-то мускулистого. Он крепко прижал ее к себе.

Касайся его! Шарь руками по телу! Может быть, нащупаешь то, что ты ищешь!

Октавия, словно в ответном порыве желания, провела рукой по груди в поисках кармашка, обследовала бедра. Филипп застонал и внезапно впился зубами в ее нижнюю губу. Октавия, ощутив вкус крови, инстинктивно попыталась освободиться из его объятий, но граф стискивал ее с такой силой, что Октавии никак не удавалось упереться ему рукой в грудь. По всхлипываниям, раздававшимся совсем рядом с ее лицом, она поняла, как велика его страсть.

Она задыхалась в огне его нетерпения, билась, точно птица в силке. Но вдруг краем уха различила, как хлопнула входная дверь. Прошло совсем немного времени, и дверь хлопнула снова.

Нутром Октавия почувствовала, что это Руперт — все успел сделать и теперь вернулся. Но увидел, что происходит в доме, и потихоньку ушел, потому что понял, что она делает свое дело — то самое, на которое так опрометчиво согласилась. Соблазняет его врага. А Руперту было не важно, что губы, недавно отвечавшие ему с таким жаром, теперь целует другой мужчина — человек, которого он ненавидел.

Для него это не имело никакого значения. Ведь если бы было по-другому, он не стал бы терпеть.

Октавия боролась из последних сил, и Филипп Уиндхэм наконец отстранился.

— Вы сопротивляетесь? Но секунду назад были пылки, как и я!

Лицо графа горело, глаза сверкали, зубы и подбородок алели от крови. Октавия невольно отшатнулась: в этот миг он напоминал ей зверя.

— Вы меня пугаете, милорд. Такая страсть! — кротко проговорила она и отвернулась, чтобы глаза не выдали ее отвращения. — Я не привыкла к такому. — Она потрогала нижнюю губу.

— Значит, ваш муж не так страстен! — В смехе Филиппа слышались презрение и похвальба. — Вот я, дорогая, покажу вам, на что способен мужчина. В вас есть страсть, я это чувствую. И вам нужен мужчина, способный ответить на нее.

— А вы такой мужчина и есть?

— Конечно!

Глупый, надутый индюк! Несмотря на отвращение, Октавия чуть не рассмеялась. Тщеславный человек! Неужели он считает, что способен заткнуть за пояс Руперта Уорвика во всем?

— Имейте ко мне снисхождение, милорд, — взмолилась Октавия. — И простите — сейчас мне нужно прийти в себя, перед тем как вернется муж.

— Ради Бога! — с готовностью согласился Филипп, как будто само собой разумелось, что после сногсшибательного поцелуя Филиппа Уиндхэма женщине требовалось время прийти в себя. — Вскоре увидимся. — Он погладил ее по спине, рука задержалась на ягодицах.

Октавия наконец осталась одна. Взглянув в зеркало, она увидела, что губа распухла. Тело ломило, словно своими кольцами ее обвивал питон. Внешняя хрупкость Филиппа Уиндхэма оказалась обманчивой — теперь она знала, что на самом деле граф был сильным мужчиной.

Скрип двери заставил ее обернуться — на пороге стоял Руперт. С непроницаемым выражением лица он помедлил у порога и наконец произнес:

— Значит, ты начала.

— Как видишь, — ответила она спокойно, даже равнодушно и пригубила шерри. Вино обожгло израненную губу.

. — Это хорошо. — Он потянулся к бокалу.

— Ты приходил и раньше? — Голос Октавии чуть дрогнул. Она сделала еще глоток, надеясь, что вино поможет ей справиться с водоворотом страхов, отчаяния и разочарования, вынесет наконец в спокойную воду холодного расчета.

— Да, и почел за лучшее удалиться, — ответил Руперт, не оборачиваясь.

Когда он увидел Октавию в объятиях брата, кровь ударила ему в голову. Он и сейчас никак не мог справиться с собой. А при виде ее распухшей губы и растрепанных волос испытал такой гнев, что только долгие годы мучительных тренировок позволили сохранить самообладание. Октавии незачем знать, что он чувствует на самом деле.

— Новое свидание назначили? — спросил он небрежно.

— Конкретно нет. Но готова спорить, что Уиндхэм долго не утерпит и придумает что-нибудь сам. — Октавия чувствовала себя так, точно была на экзамене, а строгий наставник проверял ее знания. — Я пыталась его ощупать, но ничего не нашла. Мне было бы легче, если бы ты сказал, что я ищу. — Она снова наполнила свой бокал.

Руперт достал из кармана маленький шелковый мешочек, открыл его и вытряхнул содержимое на стол:

— Вот это.

Октавия впилась глазами в предмет — маленькое, искусно сделанное серебряное колечко сверкнуло в солнечном луче.

— Какое крошечное! — Она сжала кольцо между пальцами. — У Уиндхэма такое же?

— Их два. Вот тут есть устройство… с помощью которого его можно открыть… спрятано в глазу птицы. — Он показал мастерски выгравированного орла. — Слишком миниатюрно для человеческих пальцев. Нужна булавка.

— Ножницы подойдут? — Октавия порылась в корзинке с работой для вышивания и достала небольшие ножницы.

Руперт осторожно вставил острый кончик в глаз. Колечко раскрылось.

— То, что у Уиндхэма, соединяется с этим, и получается кольцо, которое можно надеть на палец взрослого мужчины, — объяснил он и зачем-то прибавил:

— Нетолстый палец.

— И что это означает? — Октавия взглянула Руперту в лицо, но, только что открытое и дружелюбное, при ее вопросе оно померкло. Дверца захлопнулась.

— Этого тебе не нужно знать. — Он закрыл кольцо и спрятал его в мешочек.

— Разве я не имею права?

— Будешь иметь, если заслужишь.

В его словах прозвучало такое холодное пренебрежение, что Октавия осеклась. Она ни на что не имела права, кроме того, что он ей обещал.

— Послушай, Октавия. — Тон Руперта изменился, стал почти мягким. Он взял ее за руку. — Я не могу рассказать тебе больше, чтобы окончательно не смутить твои мысли. Если ты узнаешь, что лежит между мной и Уиндхэмом, то можешь нечаянно выдать тайну. И тогда он догадается о правде — настолько невероятной, что поначалу даже не поверит. В этом случае весь наш план пропадет. Сейчас тебе надо знать лишь то, что ты должна знать. Верь мне, Октавия, когда все окажется позади, ты узнаешь все. Это я тебе обещаю.

Тогда узнает и Октавия, и целый мир. Он зажал ее лицо меж ладонями и улыбнулся, словно его улыбка могла развеять ее разочарование и обиду, стереть следы поцелуев Филиппа.

— Доверься мне.

— Хорошо, — нехотя согласилась Октавия. — Хотя работать впотьмах очень трудно. Почему ты считаешь, что я могу проговориться, если узнаю правду?

Руперт вздохнул:

— Кроме себя, я этот секрет не доверяю никому. Но если ты хочешь расторгнуть наше соглашение, я согласен.

— Разве я могу? Мы зашли слишком далеко.

— Я тоже так думаю, — серьезно согласился Руперт. — Но пойми, Октавия, я тебя ни к чему не принуждаю.

Конечно, нет, горько думала она. Не принуждает. Но если она не выполнит свою часть сделки, он не выполнит свою. И тогда придется забирать отца и снова перебираться на грязную, убогую улицу в Шордиче. Вернется прежний ужас от сознания того, что надо лазить в толпе по карманам. И раньше это было непереносимо, а теперь — просто невозможно.

В ответ она лишь посмотрела на него, и сердце Руперта сжалось от той правды, которую он увидел в ее глазах. Он мог бы ее освободить. Одним словом. И сам расправиться с Гектором Лакроссом и Дирком Ригби. Те уже сейчас на коленях умоляют, чтобы он захлопнул за ними дверцу ловушки. Ему это ничего не будет стоить. Более того, принесет известное удовлетворение: он рассчитается с бесчестными и жадными проходимцами.

Но уже в следующее мгновение он вспомнил годы скитаний, нищету, человека, имя которого он теперь носил. Настоящий Руперт Уорвик был истинным мошенником, непокорным закону вероотступником. Он пользовался алчностью и тщеславием людей — но никогда их беззащитностью, — чтобы достать денег для себя и своего молодого спутника.

Руперт Уорвик спас Каллума Уиндхэма от позорной смерти в лачуге в Кале. Спас от отчаяния и научил всему, что знал. Но погиб в пьяной ссоре в таверне в Мадриде. Умирая, он завещал молодому другу вернуться домой и забрать все, что по праву принадлежало ему. Потому что жизнь, которую вел сам Руперт Уорвик, нельзя было назвать жизнью.

И вот Каллум, взяв себе имя наставника, вернулся на родину. И теперь ему необходима помощь Октавии, чтобы отомстить за Джерваса… и годы своего нелегкого бродяжничества.

Не в состоянии видеть мольбу в ее глазах, Руперт отвернулся. Он знал, что Октавия сделает все, что нужно. Она обладает смелостью и решительностью.

— Держи меня в курсе своих дел с Уиндхэмом, — произнес он с обычной прохладцей. — Я желаю знать, где и когда вы намерены встречаться.

— Зачем?

— Затем, что хочу за тобой присматривать.

— Ты думаешь, он опасен для меня?

Руперт почувствовал язвительные нотки в ее голосе, но спокойно ответил:

— Нет, если бы я так считал, мы бы действовали по-другому.

— А если он меня поймает, когда я буду чистить его карманы?

Руперт нахмурился:

— Нужно, чтобы этого не произошло. Ведь раньше тебя не поймали ни разу. Почему это должно случиться сейчас?

Октавия пожала плечами:

— Риск всегда существует, а я давно не практиковалась.

— Ну так начни сейчас, — коротко заметил он, — прежде чем идти на серьезное дело.

— И как ты это себе представляешь? — насмешливо спросила Октавия.

— Можешь немного пошерстить гостей. А добычу где-нибудь оставишь, чтобы они подумали, что сами обронили пропажу.

— О! — Октавию поразило, как точно он воспроизвел ее собственный план.

— Неплохая идея?

Раз мысль была ее собственной, не согласиться с ней было глупо.

— Что ж, думаю, подойдет. Хотя красть у собственных гостей как-то не очень красиво.

— Не красть, а брать лишь на время, — поправил ее Руперт. Он взял в ладони ее лицо, указательным пальцем погладил губы. — Иди умойся и причешись. Сразу почувствуешь себя лучше.

— Стоит после того, как тебя тискали отвратительные руки, — не выдержала она. Глаза Руперта потухли.

— Тебя никто не принуждает, — снова повторил он. — Раньше тебя эта перспектива нисколько не беспокоила. Так отчего же так тревожит сейчас?

Тревожит, потому что тебе нет, кажется, дела до того, что я должна совершить. Тревожит оттого, что я не шлюха. А когда хладнокровно соглашалась соблазнить Филиппа Уиндхэма, еще не знала, что значит сливаться в одно целое, когда ты становишься мной, а я тобой. Вот почему меня это тревожит.

Но ничего подобного Октавия вслух не сказала.

— Ладно, все в порядке. Просто немного испугалась. Руперт постарался скрыть облегчение.

— Раньше начнется, раньше и кончится. Пойду зайду к твоему отцу. У букиниста на Чаринг-Кросс отыскался древний томик «Достопамятных мыслей» Ксенофонта. Он его, наверное, заинтересует.

— Ты слишком заботишься об отце.

— А разве не следует? — озадаченно спросил Руперт.

— Просто это меня удивляет, — пожала плечами Октавия.

— Ты считаешь меня невнимательным? — Он казался раздосадованным.

— Нет, просто способным заниматься только одним делом. — Октавия вышла из комнаты.

Руперт неподвижно глядел на дверь, которую она оставила слегка приоткрытой, а в воздухе еще витал тонкий запах духов.

Октавия считала, что ему безразличны ее чувства и переживания, и была так далека от правды! Она не подозревала, насколько его мучила мысль о том, что ей предстояло сделать. Не могла знать, каких усилий ему стоило делать вид, что ему на все наплевать. Когда-то так оно и было. Но после того как он узнал Октавию, все, что касалось ее, стало для него близким.

Широкими, сердитыми шагами Руперт ходил по гостиной, убеждая себя в том, что не просто использует девушку. Октавия знала, на что идет. И согласилась по собственной воле.

Но так ли это на самом деле?

Как быть с тем первым разом? С зельем с гвоздичным ароматом, подмешанным в коньячный пунш? Тогда он ее еще не знал. А если бы знал, смог бы совершить такое?

— Черт побери! — Руки вцепились в каминную полку, так что побелели костяшки.

Он изо всех сил пытался вернуть душевное равновесие, обрести ясность цели. Что сделано, то сделано. Камень покатился и набирает скорость, но никого не заденет.

Октавии ничто не повредит. В память покойного Руперта Уорвика он дал себе молчаливую клятву, что по его вине Октавия Морган больше никогда не пострадает.

Наконец успокоившись, он вышел из гостиной и направился к Оливеру Моргану.

Глава 13

В воздухе пахло весной. Октавия немного помедлила и сорвала ветку форзиции с цветущего куста. Она находилась в странном настроении: волнение и недобрые предчувствия быстрее гнали по жилам кровь.

Она ощущала себя как обычно после проведенных с графом Уиндхэмом часов. Все это время она словно шла по острию ножа: оттачивая ум, вступала в словесный поединок; целовала так, чтобы он почувствовал неподдельную страсть; обещала большее, но продолжала медлить. Граф был нетерпелив, но игру не бросал. А Октавия так и не смогла обнаружить что-нибудь хоть отдаленно напоминающее шелковый мешочек, который показывал ей Руперт. Он был настолько мал, что пальцы не могли его нащупать, а между тем приближался момент, когда следовало, зажав себя до предела, сделать наконец следующий шаг.

Октавия слабо надеялась, что окончательной капитуляции все же удастся избежать.

— Спасибо, Гриффин. Какой сегодня чудный день, — поздоровалась она с дворецким, встретившим ее в дверях.

— В самом деле, миледи.

— Попроси кого-нибудь из слуг срезать цветы и поставить в гостиную. — Она сняла перчатки. — Цветы прелестны, но скоро увянут.

— Хорошо, миледи.

— В медных вазах, — добавила Октавия уже на лестнице. — Его светлость дома?

— Нет, миледи. Лорд Руперт уехал около часа назад и просил к обеду его не ждать.

— Да? — Октавия задержалась на нижней ступеньке. Руперт ведь собирался обедать дома и даже просил приготовить свой любимый десерт.

— Он не сказал, куда едет? Не оставлял мне записки?

— Не думаю, мадам. У него был гость, и вскоре после его ухода его светлость уехал.

В голосе Гриффина промелькнуло нечто напоминающее неодобрение.

— Что это был за человек?

— Точно, миледи, не знаю. Я бы сказал, не джентльмен. Да, явно не джентльмен.

— Понятно. Спасибо, Гриффин. — Нахмурившись, Октавия стала подниматься по лестнице. Бен. Вероятно, Бен.

Что привело Бена на Довер-стрит? Не иначе сведения, способные заинтересовать Лорда Ника. Несколько дней назад Руперт вскользь упомянул, что у них кончаются деньги, но не сказал, как собирается выкручиваться, и Октавия решила, что он намерен больше играть. Но может быть. Лорд Ник хочет снова выйти на дорогу?

В спальне она мрачно посмотрела в окно. Нервное возбуждение по-прежнему будоражило кровь. Ей вовсе не хотелось сидеть на Довер-стрит, пока Руперт мчится через пустошь Патни. У него оставалось множество тайн, но эту опасность они должны делить пополам. Опасность и восторг…

Она улыбнулась, вспомнив ведьму Корнелию. Вероятно, у Бена есть сведения о новых богатых путешественниках, собирающихся пересечь пустошь.

Больше не раздумывая ни минуты, Октавия подбежала к шкафу, вытащила дорожный костюм, сапоги, плащ и через пять минут была уже одета.

В дверях она задержалась. Разбойники обычно носили маски.

Мысль эта ее развеселила, и она, усмехнувшись, отыскала в гардеробе черную шелковую маску и сунула в карман плаща. Потом сбежала по лестнице.

— Гриффин, я обедать не буду. Мистер Морган сейчас в библиотеке. Извинись за меня, когда он вернется, и передай, что лорду Руперту и мне пришлось срочно уехать.

— Хорошо, миледи. Вызвать для вас портшез?

— Не надо. — И, не давая больше никаких объяснений, Октавия легко спустилась по ступеням и направилась в конюшню.

Ее серая в яблоках кобыла была хороша для прогулок в парке, но вряд ли подходила для разбоя на большой дороге. Поэтому Октавия выбрала Питера. Ведь сам Руперт, конечно, снова взял Люцифера.

Она подождала, пока конюх оседлает могучего жеребца. Руперт ездил по городу на приметном серебристом коне так же часто, как и на Питере, и это казалось Октавии верхом безрассудства, которого она никак не ожидала от человека, так расчетливо строившего все свои планы. И не переставала опасаться, что очередная жертва Лорда Ника закричит на улице, узнав его необычную лошадь.

Руперт смеялся над ее страхами. Если не хочешь проспать всю жизнь, следует рисковать, говаривал он в ответ. Октавия возражала, что жизнь разбойника с большой дороги и так полна опасностей и нечего понапрасну испытывать счастье. Такой же безрассудный вызов судьбе теперь бросала она сама.

Пять миль до «Королевского дуба» заняли не больше часа. Уже спускался апрельский вечер, когда Октавия остановилась на углу улочки, ведущей к таверне. Питер втянул ноздрями воздух и, никем не направляемый, повернул к знакомой конюшне.

— Подожди-ка минутку. — Октавия натянула поводья.

Конь остановился — в каждой его мышце ощущалось покорное недоумение. Девушка понимала, как ее встретят в таверне. А если там еще и Руперт, то он, конечно, оставит ее в «Королевском дубе». Да и без него встреча с Бесси и Беном доставит мало радости. Хотя скорее всего, размышляла Октавия, Руперта в таверне уже нет.

Октавия надела маску и почувствовала себя очень необычно, словно перестала быть сама собой.

— Туда, Питер. — Она направила коня в сторону пустоши.

Руперт укрылся с Люцифером в тени березы. Мимо уже проехали фаэтон, легкая двуколка и неповоротливая подвода. Но он дожидался не их. Его интересовала выбившаяся из расписания почтовая карета. Моррис сообщил Бену, что в Фархэме у нее сломалось колесо и через пустошь она поедет, когда на небе появятся вечерние звезды.

Руперт терпеливо ждал, и знавший свое дело Люцифер тоже стоял как вкопанный. Наконец вдали послышался звук почтового рожка. Люцифер насторожил уши, Руперт повязал на рот шелковый шарф. Он оставался в укрытии, пока стук лошадиных копыт и грохот колес не приблизились. Тогда, вытащив пистолет, он выехал на узкую ленту дороги, вившуюся через безлюдную пустошь.

Вдруг сзади послышался стук копыт. Руперт быстро обернулся, готовый скрыться, прежде чем непрошеный всадник мог его увидеть. Но в следующую секунду узнал Питера.

Октавия подскакала в тот самый миг, когда снова раздался почтовый рожок. Он звучал почти вызывающе, ободряя сердца пассажиров, подъезжавших к печально известной рощице.

— Приехала на помощь, — возбужденно рассмеялась Октавия, и сквозь прорези маски блеснули ее глаза. — У меня нет оружия, но я могу собирать добычу, пока ты держишь их под прицелом.

— Прочь с дороги! — потребовал Руперт таким голосом, что Октавия не посмела ослушаться и направила Питера в рощицу.

Рожок вновь пропел, и из-за поворота, кренясь на ухабах, выкатился со своей обычной скоростью пять миль в час ярко-желтый экипаж.

Руперт, заставив себя забыть об Октавии, выстрелил поверх голов лошадей. Однако при виде зловещей фигуры на серебристом коне кучер и сам натянул поводья. Лошади остановились как вкопанные. Наступившее молчание насторожило Руперта. В таких случаях всегда кто-то плачет, умоляет, ругается. Но сегодня кучер спокойно восседал на своем месте, форейторы — на передних лошадях. Устроившиеся наверху вместе с багажом пассажиры тоже словно чего-то ожидали.

В следующую секунду Руперт понял, чего они ждут. Откуда-то сзади на землю незаметно спрыгнули вооруженные люди и теперь направили пистолеты прямо ему в голову.

Октавия не раздумывала ни мгновения. С устрашающим криком девушка направила Питера прямо на них. Огромный конь встал на дыбы, сыщики попятились. Руперт выстрелил из второго пистолета.

Это дало всего секундную передышку, но и ее оказалось достаточно. Люцифер исчез в придорожном леске. Питер не стал дожидаться команды и помчался за серебристым конем. Сзади слышались растерянные крики, пистолетный залп — видимо, курки нажали одновременно. Октавия инстинктивно пригнула голову, хотя они уже были достаточно далеко, чтобы их достала пуля.

Сердце Октавии бешено стучало в такт топоту копыт. Вдруг Люцифер исчез. Только что был впереди и пропал, растворился в темноте. Вокруг остались лишь ночь и искривленные стволы деревьев. От ужаса сердце, казалось, перестало биться — она осталась одна. Лорд Ник и Люцифер провалились под землю, чернота поглотила их.

Но Питер уверенно стремился вперед, вот он обогнул кустарники, и перед ними призрачно забелела скала. Конь нырнул в темную расщелину.

— Вот это сюрприз, — раздался из темноты спокойный голос Руперта.

— Они тебя поджидали. Знали, что ты там окажешься.

— Может быть. Но я говорю о другом сюрпризе. Его голос звучал насмешливо. Холодно и иронично, словно они сидели у себя в гостиной.

Октавия решила, что сейчас не время упражняться в язвительных спорах, и просто спросила:

— Где мы?

— В пещере.

— В пещере? Неужели в пустоши есть пещеры?

— — Пещера — слишком громкое название. Здесь просто полость внутри скалы.

— Вот как? — Глаза Октавии стали привыкать к темноте, и она различила белого коня и темную фигуру всадника. Люцифер стоял так близко, что ее нога почти касалась его бока. — Мы долго здесь будем ждать?

— Пока я не сочту, что можно выходить.

— Но ведь они не станут нас преследовать пешими.

— А ты, я вижу, считаешь себя знатоком методов сыска. Или ясновидящей. Октавия промолчала.

— А пока мы ждем, может быть, ты ответишь на несколько вопросов? — поинтересовался Руперт. — Например, на этот: что погнало тебя сюда? Какая мысль втемяшилась в голову?

— Ну, это уж слишком…

— Постой. Я вижу, ты меня не поняла. Сейчас я задаю вопросы, а ты отвечаешь. Итак, повторяю: за коим чертом тебя сюда понесло?

— Думала, что сумею помочь, — запинаясь, проговорила она. Ее колотила дрожь. В пещере было холодно и сыро.

— Ответ неудовлетворительный, — оборвал ее Руперт. — Попытайся еще.

— Но я и в самом деле так думала.

— Нет. Это называется по-другому. В темноте Октавия не видела выражения его лица, но такого холодного голоса она еще ни разу не слышала.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать. — У нее не попадал зуб на зуб. — Я считала, что раз мы играем в одну игру, то я должна участвовать в этом, как и во всем остальном.

— Вмешательство в чужие дела — вот слово, которое ты так упорно ищешь и которое я жажду услышать. А теперь скажи мне точно, что ты здесь делаешь и как это называется? Но на этот раз говори правильно.

— Черт возьми, — пробормотала Октавия. — Ладно. Вмешиваюсь в твои дела. Удовлетворен?

— Сам не могу понять, почему я не сумел объяснить тебе все как следует, когда то же самое произошло в прошлый раз. Мне казалось, что я выразился ясно. Но оказывается, некоторые вещи в тебя надо вбивать кувалдой.

Октавия не потрудилась ответить. Руперт упорно хотел следовать только собственной логике, и любые возражения были бесполезны.

— Теперь очевидно, что на увещевания я понадеялся зря, — продолжал он все тем же как будто удивленным тоном.

Люцифер шевельнулся, и Руперт потрепал его по шее. — Ты полагаешь, старина, что мы пробыли здесь достаточно? — Он повернул коня в сторону, где едва заметно брезжил сероватый свет.

Наклонив голову и раздувая ноздри, Люцифер двинулся вперед, и вскоре лошадь и всадник оказались на свободе, а Октавия и Питер остались в пещере. К удивлению девушки, жеребец не последовал за вожаком, и она не знала, стоит ли его понукать. Настроение Руперта было таково, что лучше оставаться на месте, пока он сам не скажет, что делать дальше.

Наконец после двух бесконечных минут раздался короткий шепот:

— Пошли.

Других команд Питеру не потребовалось. Ночь в пустоши наполняли привычные звуки: прошелестел травою зверек, где-то заухала сова, в только-только зарождающихся листьях вздохнул ветер.

— Нас больше не ищут?

— Ищут. Но вряд ли им придет в голову рыскать в этой части пустоши. — Руперт пришпорил коня, и тот перешел на рысь. Питер последовал за ним без всякой команды.

— Поедем в «Королевский дуб»? — Октавия нерешительно прервала молчание.

— Ну уж нет! Я не собираюсь приводить на хвосте ищеек к друзьям!

Глупый вопрос. Октавия прикусила губу.

— Тогда в тот домик?

— Нет, мы едем к себе, но только кружным путем. Готов поспорить, ты забыла, что у нас гости.

— Господи, действительно. А ты об этом помнил, когда, не сказав ни единого слова, исчез из дома?

— Прекрасно помнил. Только я рассчитывал, что ты останешься там и будешь держать оборону, пока я не вернусь.

— Ну и ну!

— Конечно, если безрассудно вмешиваться в чужие дела, думать уже некогда.

Это уже слишком, решила Октавия.

— Послушай, ты и дома будешь так грубить?

— Вероятно.

— И что собираешься делать?

— Раздену догола, до полусмерти выпорю, а потом на неделю закрою на чердаке с краюхой черствого хлеба и кувшином стоялой воды.

Октавия улыбнулась.

— А ты не считаешь, что двое против пяти — это гораздо лучше, чем один?

Руперт ничего не ответил.

— Мы с Питером повели себя вовсе недурно. Хотя было бы куда больше пользы, если бы и у меня был пистолет. В следующий раз надо позаботиться о снаряжении.

Снова ни слова в ответ.

— Из пистолета я стрелять, конечно, не умею. Но могу и научиться… Как ты думаешь, Питер, научусь? Спасибо, что ты согласен со мной… К таким поездкам нужно лучше готовиться. К тому же ты считаешь, что план надо разрабатывать вместе? Чтобы не действовать импульсивно. Ведь импульсивные поступки нам не нравятся… Да, вполне тебя поддерживаю… А как ты думаешь, Питер, можем мы его рассмешить? Уж не улыбается ли он?

— Октавия, я понял: во всем виноват твой отец. Я и раньше подозревал, что он плохо тебя воспитывал, а теперь вижу, что совсем распустил.

— Взгляды отца на воспитание детей весьма оригинальны, — усмехнулась Октавия.

— Я бы сказал, безответственны.

— Нечего смеяться над ним.

— А кто смеется?

— Ну ладно, давай сменим тему. Как ты думаешь, тебе специально устроили ловушку? Не сопровождают же сыщики каждую почтовую карету.

— Насколько я знаю, нет.

Они проезжали по южному берегу Темзы по совершенно незнакомым Октавии улицам. Впереди замаячил огонек — должно быть. Вестминстерский мост.

— Так ты все-таки думаешь, они тебя поджидали?

— Они или кто-нибудь другой, — согласился Руперт. — Невероятно. Сыщики сэра Джона Филдинга не мастера устраивать хитрые засады.

— Это Бен тебе сказал, что карета задерживается? Они повернули на мост, и только тогда Руперт решился ответить:

— Но ведь ты же не думаешь?..

— Конечно, нет. А кто рассказал о карете Бену?

— Наверное, Моррис.

— А он?..

— Возможно.

Октавия замолчала. Если Руперт подозревал Морриса, нечего было больше обсуждать. Они ехали к Довер-стрит незнакомой дорогой — узенькими улочками, безлюдными площадями.

— У нас совсем не осталось денег?

— Совсем. Мне нечего швырнуть на карточный стол.

— Но теперь тебе нельзя выходить на большую дорогу, пока точно не выяснишь, нет ли шпиона в «Королевском дубе». — В голосе прозвучало беспокойство.

Руперт остановился, и в серых глазах появилось удивление.

— Поверь, Октавия, когда я соберусь это сделать, ты узнаешь первой.

— Ну, ты, кажется, понял, что я хотела сказать, — обрадовалась девушка.

— А вот ты — сомневаюсь, — сухо заметил Руперт, когда они уже въезжали во двор их дома на Довер-стрит.

— Наконец-то мы в безопасности! — воскликнула Октавия.

Дом был ярко освещен.

— Вечеринка идет вовсю, а хозяина и хозяйки нет, — вздохнул Руперт.

В дом они вошли через боковой вход и тут же наткнулись на Гриффина.

— Милорд… Леди Уорвик… — поклонился дворецкий. — Мистер Морган в гостиной развлекает гостей.

— Отец?! — Октавия в ужасе посмотрела на Руперта. — А что, если здесь Ригби и Лакросс?

Взяв под руку, Руперт увлек ее к лестнице, подальше от Гриффина:

— Ступай наверх, переоденься. Тебе нельзя появляться на людях в дорожном платье.

— Хорошо… Но что, если они…

— Ступай переоденься, — повторил он властно. Октавия секунду колебалась, потом побежала переодеваться. Из гостиной доносились голоса и смех. Если Дирк Ригби и Гектор Лакросс среди гостей, они поняли, кто она такая, и больше не будут доверять Руперту.

А отец? Как, в свою очередь, повел себя он, если узнал этих проходимцев? А он не мог их не узнать.

Дернув шнурок колокольчика, Октавия вызвала Нелл. Что заставило отца выступить в роли хозяина? Он никогда не интересовался жизнью дома, разве что обедал с Рупертом и дочерью, когда те оставались одни. Даже в Хартридж Фолли держал себя замкнуто, избегал всех, кроме нескольких самых близких друзей. А Октавия входила в местное общество, где предводительствовала жена эсквайра.

— Нелл, достань лиловое шелковое платье, — распорядилась она, когда служанка почти вбежала в комнату с кувшином горячей воды.

Октавия умылась. В животе заурчало. И она вспомнила, что с завтрака у нее крошки во рту не было. Однако времени нет. Нужно выйти к гостям. Что ждет ее там? Если бы она не увязалась за Рупертом, ничего бы подобного не произошло. Да, но останься она дома, может быть, Руперта уже бы бросили в Ньюгейтскую тюрьму.

Нелл застегивала крючки лилового платья, отделанного темно-зелеными бархатными лентами.

— Нет, укладывать волосы сегодня не надо, — предупредила она служанку, когда та взялась за прокладки для высокой прически. — Пусть останутся распущенными, я перевяжу их лентой.

Лишь несколько минут потребовалось, чтобы укрепить на лбу серебряную ленту и расчесать рассыпавшиеся по плечам локоны. Необычная прическа напоминала о средних веках — времени рыцарей и прекрасных дам. Но сегодня Октавию почти не занимала собственная внешность.

— Спасибо, Нелл, довольно. — Она взяла веер и поспешила из комнаты.

Шум веселья по-прежнему доносился из гостиной, но теперь в нем можно было различить беззаботный голос Руперта. Сменить одежду он скорее всего не потрудился. Но дорожный костюм на мужчине не вызовет сильного удивления.

Октавия с замирающим сердцем вошла в гостиную. Дирка Ригби и Гектора Лакросса не было. Она было почувствовала облегчение. Но уже в следующее мгновение ей пришла в голову еще одна ужасная мысль. А что, если они уже ушли?

Оливер Морган, казалось, был увлечен разговором с графом Уиндхэмским. Отец был одет в бордовый бархатный костюм, у ворота и на обшлагах рукавов — тончайшее брабантское кружево. Костюм очень шел к благородным чертам его лица и седым волосам.

— А вот и моя дочь! Знаешь, милая; граф Уиндхэмский так же неплохо разбирается в теориях Пифагора, как и твой муж.

Октавия подошла к ним, надеясь, что ее улыбка не покажется неестественной.

— Папа, ты развлекаешь гостей? На тебя это не похоже.

— Когда настоящих хозяев нет, приходится исполнять их обязанности. — Губы Оливера Моргана сложились в ироничную улыбку. — Вот я и решил занять твое место, дочка. О вашем приключении твой муж нам уже рассказал.

— Да? — Октавия бросила на Руперта удивленный взгляд.

— О грабителях, мадам, — отрывисто пояснил он. — О том, как нас остановили в Хэмпстедской пустоши, куда мы поехали на прогулку.

— Ах да, Хэмпстедская пустошь… — едва слышно повторила она. — Я ужасно испугалась. Хорошо еще, что у Руперта оказались пистолеты и он их сумел выхватить. Их было пятеро, не меньше.

— Дорогая, ты преувеличиваешь, — вновь вступил в разговор Руперт. — Уверен, не больше трех.

— Вас можно поздравить со счастливым избавлением, мадам, — раздался голос от карточных столов. — Разбойники и грабители стали просто наказанием Божьим для этих мест.

— Пока их всех не перевешают в Тайберне, — добавил другой, — по дорогам просто не проедешь.

— Леди Уорвик следует похвалить за мужество, — тихо заметил граф Уиндхэмский. — Большинство дам после такого приключения неделю бы провели в постели, а она с нами и как всегда ослепительна.

— Ну, я, сэр, устроена покрепче. Но должна признаться, что ужасно проголодалась. Из-за этих ужасов пропустила обед.

Она позвонила дворецкому:

— Прикажи накрывать. Мы не будем дожидаться одиннадцати часов.

— А я, если позволите, вас оставлю, — обрадовался Оливер Морган и, поклонившись гостям, направился к двери. — Мне надо еще много прочитать.

Октавия проводила его до дверей:

— Спасибо, папа, что принял на себя удар.

— Не за что, дочка. По правде сказать, мне все это даже понравилось. Как ни странно. — И, усмехнувшись, добавил:

— Но вам с Уорвиком надо быть осторожнее.

Октавия пристально посмотрела на отца. Имел ли он в виду историю с грабителями? Или все же Ригби и Лакросс были здесь?

— Папа, а другие гости до нас приезжали?

— Вроде бы нет. — Оливер покачал головой. — Разве что увидели, что хозяйки нет дома, и ушли еще до того, как я спустился вниз.

Октавии не приходило в голову, что отец может ей лгать, и она успокоилась:

— Спокойной ночи, папа.

Она поцеловала его, и старый ученый вышел. Октавия быстро перевела взгляд на мужа. Может быть, он выяснил, приходили ли Ригби и Лакросс. Руперт едва заметно покачал головой и тут же углубился в игру.

Октавия направилась к графу Уиндхэму. Проходя мимо Лоутона, она задержалась. Виконт так увлеченно спорил, какой язычок появится у пламени раньше — оранжевый или голубой, — и так пристально смотрел на огонь, что не заметил хозяйку. Когда Октавия двинулась дальше, в ее кулаке был зажат лорнет виконта.

— Граф Уиндхэм, а вы не хотели бы поспорить, как поведет себя пламя? — Она оперлась о мраморную крышку столика. Потом еще ближе подошла к Филиппу. Лорнет остался лежать на мраморе.

— Лоутон готов держать пари на что угодно. Вот хотя бы с какой скоростью сбежит с оконного стекла дождевая капля, — покачал головой Филипп.

— Он такой не один, — возразила Октавия. — О мужчине, если он не кидается в спор по всякому пустяку, часто говорят, что он нерешителен. — Октавия заговорщицки улыбнулась. — Так славно, что по крайней мере хоть вы не следуете любой принятой в обществе глупости.

Рука Октавии коснулась его руки, а лицо оказалось так близко, что граф мог вдыхать аромат ее волос и тела.

— Так вести себя может лишь очень мудрый и храбрый человек.

Поистине она ни на кого не похожа, думал граф. Даже с таким изящным кокетством мне никогда не приходилось сталкиваться. Естественна в непосредственности, обещаниями не торопит желание. К своему удивлению, Филипп обнаружил, что готов играть по ее правилам. Если бы любая другая женщина оттягивала решительную развязку так, как Октавия Уорвик, он взял бы ее силой или отказался от нее. Но она обворожила его, окутала пленительными нитями улыбок и поцелуев, тая при этом страсть глубоко внутри.

Филипп посмотрел в другой конец гостиной на мужа Октавии — выражение его лица показалось ему непроницаемым. От этого человека веяло холодом, а странная улыбка, с которой он часто обращался к Филиппу, вызывала отвращение, смешанное со страхом: казалось, в ней был яд. Граф Уиндхэм приезжал в этот дом только ради Октавии. Мысль о грядущем наслаждении примиряла его с необходимостью быть в обществе человека, которого он ненавидел и даже боялся.

Октавия улыбалась, а рука се слегка поглаживала полу сюртука. Филипп почувствовал волнение. Он посмотрел на нее сверху вниз: на красивом лице лучились золотистые, как у тигра, глаза.

— Прошу на ужин. — Октавия заметила, что в дверях выжидательно застыл Гриффин. — Я проголодалась, милорд. Не соблаговолите ли меня проводить?

— С радостью, мадам. — Филипп с поклоном предложил ей руку.

Они тронулись к дверям, а на полу остался лежать расшитый шелковый носовой платок графа. Когда они проходили мимо столика, о мраморную крышку негромко звякнул золотой соверен.

Глава 14

Расположенный в пригороде Лондона на южном берегу Темзы склад представлял собой приземистое красное кирпичное здание. Окна и двери загораживали массивные решетки. Речная волна лизала основание стены, и на кладке появилась зеленая бахрома ила.

К зарешеченным дверям на заднем дворе подкатил наемный экипаж, и из него вышли двое мужчин. Возница хмуро поглядел на них:

— Желаете, чтоб я вас подождал, джентльмены? От невыносимой вони гниющих водорослей, рыбы и выгребных ям Дирк Ригби сморщил нос. Гектор Лакросс нервно теребил ослепительно белые складки шейного платка. Такое место для встречи деловых людей им показалось странным.

— Подожди, — коротко отозвался Гектор.

— Но только за то, что проехали, деньги вперед! — крикнул возчик в спину направлявшимся к дверям седокам. — Так, на всякий случай. — И он вытер потное лицо белым в красную горошину платком.

— Не дури, — оборвал его Дирк. — Мы пойдем по делам, и ты будешь ждать сколько надо, — объявив это, он постучал в дверь серебряным набалдашником трости.

Возница уселся на скамейке. Он прекрасно знал этот тип седоков — хотят, чтобы их ждали полдня, теряя при этом заработок, а потом еще повезет, если выпросишь лишний шиллинг.

Несмазанные дверные петли протестующе заскрипели, и массивная дверь растворилась. За ней обнаружилась черная пустота. На пороге появился сгорбленный старичок с трепещущей на сквозняке сальной свечой. Он был одет в поношенный черный сюртук, на лацканах виднелись жирные пятна. На голове — потрепанный парик.

— Это вы? — проскрипел он. — Опаздываете. Хозяин уж не хотел вас ждать. — Старичок впился взглядом в стоящий у входа экипаж. — Лучше пусть подождет. Кареты сюда заезжают не часто, а идти пешком по нашим улицам вам вряд ли захочется. Не слишком это приятно, джентльмены. — Прокаркав это, старичок нырнул в глубину склада.

Дирк и Гектор последовали за ним. Внезапно свеча вспыхнула и погасла, и все трое оказались в полной темноте.

— Черт возьми, что за шутки?! — завопил Гектор Лакросс, пытаясь скрыть страх.

— Сквозняк… просто сквозняк, — забормотал старик. Было слышно, как он рылся в кармане. Чиркнуло кресало, затеплился светлячок фитиля, и свеча снова залила все вокруг ровным светом.

Они оказались в просторном помещении, настолько большом, что потолок исчезал в темноте. В желтоватом неярком свете вдоль стен вырисовывались какие-то тюки, но Дирк и Ригби не могли определить, что там хранилось. Воздух от пыли и хлама казался спертым.

— Здесь просто дышать нечем, — заметил своему спутнику Гектор, а провожатый тем временем направлялся к винтовой металлической лестнице, приютившейся у выходящей на реку стене. — Думаешь, Уорвик имел в виду именно это место?

— Нас ведь ждали, — напомнил Дирк, хотя, как и приятель, уже сомневался в том, стоило ли сюда вообще идти. Они пришли, чтобы обсудить не вполне законное предприятие, обещавшее принести существенную прибыль. Но отвратительная, пугающая обстановка не располагала к откровенности.

Винтовая лестница поднималась все выше, и компаньоны следовали за призрачным огоньком свечи, от которого на стене плясали огромные уродливые тени. Внезапно ступени окончились деревянной площадкой; под ногами оказались доски с неровными краями, между которыми предательски зияли щели.

— Ну вот, джентльмены. — Проводник постучал в дверь, приложил ухо к дубовой панели, удовлетворенно кивнул и поднял щеколду. — Люди, которых вы ждали, хозяин. Вот они.

— Так веди же их, ленивый чурбан!

Приглашение прозвучало весьма громко, если не резко. Ригби и Лакросс последовали за стариком со свечой и оказались в квадратной комнате, освещенной масляной лампой и потрескивающим в углу очагом.

Из-за конторки у стены поднялся седовласый высокий человек и принялся их разглядывать.

— Ну же, джентльмены, входите. — Голос надтреснутый, будто у хозяина болело горло. Вокруг шеи намотан шарф. Рубашка была несвежей, а на коричневом сюртуке сохранились пятна от множества обедов. На руках — перчатки без пальцев. Потрепанная темная лента стягивает косу на затылке.

"Хозяин», как его называл старик, не был похож на человека, который бы мог гарантировать доход в двадцать тысяч гиней с вложенных десяти.

— Нед, принеси вина, — распорядился он. — Выпьем за наше предприятие, джентльмены. Располагайтесь. Садитесь у огня. На улице хоть солнце, хоть дождь, внутри здесь всегда безумно холодно. Сырость от реки пропитала стены.

Он сделал шаг навстречу, в подобии приветственного жеста поднялась рука. Сверху вниз щеку пересекал неровный шрам, и от этого на лице застыла жуткая гримаса, которая становилась еще ужаснее, когда он смеялся, вот как сейчас, когда разглядывал их лица.

— Не совсем то, что вы ожидали, джентльмены? Вот что я вам скажу — не надо привлекать к себе внимание. Лучше, господа, чтобы нас было непросто найти. — Он обменялся с каждым из них на удивление энергичным рукопожатием. — К огню, к огню! Нед, где же вино?

Искатели наживы устроились у камина.

— Ну вот и славно. — Хозяин потер руки. Из запыленной бутылки он разлил по бокалам вино и понюхал горлышко. — Сносное… Думаю, покажется вам вполне приличным.

— Спасибо, — ответил за двоих Дирк. Он не имел ничего против вина, но бокал оказался мутным от пыли и грязи.

— Лорд Руперт нам сказал…

— Никаких имен, джентльмены, — в притворном ужасе замахал руками хозяин. — В нашем деле мы не называем имен. Я свято чту инкогнито вкладчиков, а они — мое.

— Но мы оба знаем лорда Руперта, — продолжал настаивать Дирк. — Какой же смысл утверждать, что это не так?

— Может быть, и никакого… Может быть, и нет. — Хозяин пододвинул стул и уселся рядом. Голос внезапно сделался резким и требовательным. — Полагаю, вам угодно сделать небольшой вклад в проект, которым мы занимаемся в Клэпхэме?

— Если нас устроят условия.

— И какие же условия могли бы вас устроить, сэр? — Хозяин откинулся на спинку стула и пытливо уставился на Ригби. — Сто процентов прибыли? Двести? Или пятьсот?

— И вы это можете гарантировать? — У Ригби перехватило дыхание, в глазах появился алчный блеск.

— Вероятно… вероятно… — Хозяин поднялся и подошел к ветхому шкафу в дальнем углу, минуту порылся и вернулся с пергаментом. — Я вам сейчас покажу. Вот, сэр, подержите за этот конец. — Вдвоем они развернули пергамент, на котором был изображен план дома. — Такие дома мы строим. Три из них уже готовы и ждут заселения. Владельцы не чают переехать. — Он громко хмыкнул. — А эти три еще нужно завершить. Здесь как раз и требуются капиталовложения. — Он указал на три чертежа в правом углу пергамента. — Что вы на это скажете?

— Ничего, — отозвался Гектор. — Откуда возьмется прибыль?

— А… Вот что вас интересует… Из кирпича и известкового раствора. — Хозяин провел по плану указательным пальцем. — Кирпича, раствора и прочих материалов. Люди требуют только самое лучшее, потому что хотят, чтобы их дом был лучше, чем у соседа.

Он рассмеялся, но в смехе послышалась скрытая угроза.

— Мы обещаем им только самое лучшее. И снаружи они это получают. Удовлетворены они, удовлетворены их соседи. Но это только снаружи. А вот внутри… Но внутри — это уже другая история. — Он свернул план. — Дубовые полы очень дороги, джентльмены. А вот фанеровка из дуба по натуральной сосне почти ничего не стоит. А разве отличишь одно от другого, особенно если полы хорошо натереть? По крайней мере в течение нескольких месяцев.

— И что, эти дома — дело надежное? — задал вопрос Гектор.

— Такое же надежное, как карточный домик, — пожал плечами странный хозяин.

— И вы можете гарантировать нам прибыль? — Дирк пригубил вино.

— Такую же надежную, как сами дома, простите неудачный каламбур. — Он весело рассмеялся и снова откинулся на спинку стула. — Но если быть серьезным, джентльмены, у меня уже есть покупатели на эти дома. они просто на них бросаются. На эти и на другие. Вы вкладываете деньги сейчас, и я гарантирую, что через шесть месяцев ваш капитал утроится.

Язык Гектора присох к небу, но все же ему удалось выговорить:

— Сколько вы хотите в качестве начального капиталовложения?

— Десять тысяч наличными, господа.

— А наши гарантии?

— Подпишем документы чин по чину. — Хозяин снова поднялся. — Хочу ползать вам образец договоров с подписями и печатями стряпчих. У меня много вкладчиков, джентльмены. Все люди очень достойные. — Он вернулся к шкафу и раскрыл папку. — Взгляните сюда.

Компаньоны просмотрели пачку деловых бумаг.

— Это ваше имя? — Гектор показал подпись, которая встречалась на каждом договоре. — Тадеуш Нильсон?

— Да, это я, — кивнул хозяин, складывая руки на толстом животе. — Тадеуш Нильсон — подрядчик на строительстве роскошных домов для богатеющих купцов. Таких же элегантных, как на площади Гросвенор или на Маунт-стрит.

— Вы выплачиваете дивиденды каждый квартал?

— В точности, как тут сказано, господа. Члены комитета нашего небольшого предприятия — люди весьма состоятельные. Например, банкир Моран, главный судья. — Он склонился, чтобы показать фамилии. — Заседания комитета проводятся каждый месяц. Конечно, милости просим и вас.

Тадеуш достал из кармана жилета глиняную трубку, набил ее табаком, сунул щепку в пламя свечи и разжег.

Голубоватый дымок заклубился во влажном воздухе.

— Хотя большинство наших вкладчиков предпочитают держаться в стороне, — он задумчиво выпустил сизое кольцо, — для заседаний комитета они, как правило, делают исключение. А мы стараемся ограничить число вкладчиков до минимума. Таким образом и доходы получаются больше.

— Вполне с вами согласен. — Дирк опустил глаза на свои сияющие туфли. Серебряные застежки словно подмигнули ему в полутьме. Руперт Уорвик поручился за Тадеуша Нильсона. Сам Уорвик живет очень широко. Только вчера они видели, как просто ради забавы он ссыпал целую пригоршню гиней в кошелек Маргарет Дрейтон. И конечно, такие предприятия могут процветать лишь в тени.

Он поразмыслил минуту:

— Нам самим надо посмотреть на эти дома.

— Ради Бога. Ступайте на Арклейн. Вам непременно нужно их посмотреть. Разве можно покупать кота в мешке? — Тадеуш улыбнулся, шрам на щеке обозначился резче, и он выпустил новое кольцо сизого дыма.

— Мы дадим вам знать о нашем решении после того, как поглядим на дома. — Дирк поискал глазами, куда бы поставить опустевший бокал, и не нашел ничего лучшего, чем пол.

— Обдумайте все как следует. — Тадеуш попыхивал трубкой и не сделал даже попытки подняться. — Нед, проводи гостей. И оставайся внизу — у нас будут еще посетители.

— Потенциальные вкладчики? — заволновался Гектор. Тадеуш пожал плечами:

— Меня ничто не ограничивает. Нужно ловить удачу. Вы печетесь о своей выгоде, я — о своей.

Гости в нерешительности постояли еще с минуту. Дирк хотел было что-то сказать, но Гектор тронул его за руку и красноречиво кивнул на дверь, и в сопровождении шаркающего ногами Неда оба покинули комнату.

Человек, к которому они приходили, послушал, как скрипнула входная дверь, и встал с ленивой улыбкой. Постучав трубкой по краю камина, вытряхнул недогоревший табак. Потом полез рукой под жилет и вытащил небольшую подушку.

— Парочка дуралеев, — объявил он, возвращаясь в комнату.

Его спина распрямилась, глаза засветились настороженным блеском — из дряхлого старика он в одну секунду превратился в сильного мужчину средних лет.

— Жадные дуралеи, Бен. Принеси мне горячей воды и полотенце. — Руперт склонился над старым, треснувшим зеркалом и дотронулся пальцем до лиловато-синего шрама. — Сработало хорошо. Как ты думаешь?

— Да. — Бен снял чайник с очага и налил кипяток в небольшую миску. — Давай я.

— Справлюсь сам. — Руперт окунул полотенце в воду и стер нарисованный шрам.

— Думаешь, они вернутся? — Бен подобрал бокалы с пола.

— Вернутся. И еще до того, как стемнеет. Мне кажется, я их сильно напугал, когда сказал о конкурентах, которые буквально пасутся у нашего порога. Так что побудь здесь и выслушай их, когда они заявятся. Назначь встречу на вечер в пятницу. Сообщи, что в этот день состоится заседание комитета, так что у них будет возможность встретиться с остальными членами именно тогда, когда мы станем обсуждать дела.

— А кто сыграет роли членов комитета? — Бен разворошил угли в камине, чтобы они быстрее прогорели.

— Старина Фред Гримфорд и Теренс Шотли, — усмехнулся Руперт. — Им понравится спектакль.

Бен рассмеялся. В «Королевском дубе» собиралось много людей, привыкших и не к таким представлениям.

— Тогда я пока здесь останусь.

— Спасибо. — Руперт снял поношенный белый парик с косичкой и разгладил волосы, сбросил запятнанный костюм и надел свою обычную одежду. — На заседание комитета, пожалуй, надену другой наряд. Пусть видят, что я могу выглядеть пристойно.

— Но сегодня ты казался настоящим злодеем, — заметил Бен, подбирая одежду. — Один шрам может напугать до смерти.

— Наши приятели хотели увидеть злодея, и мы обязаны были его им предоставить. Уверен, они никогда бы не поверили в подлинность дьявольского плана с домами, если бы его преподнес человек, одетый, с их точки зрения, прилично. Мошенники и вымогатели не могут быть похожи на них. — Его голос зазвенел от сарказма.

— Если ты это говоришь, наверное, так и есть. Руперт ничего не ответил. Последний раз оглядев себя в зеркало, он надел шляпу и взял изящную трость. Нажал на хитроумную кнопку на набалдашнике, и изнутри выскочило страшное лезвие.

— Ждешь неприятностей? — коротко поинтересовался Бен.

— В здешней округе надо все время быть начеку. — Он снова нажал на кнопку, и клинок исчез в трости. — Опаздываю, а сегодня придворный день. Если не успею вовремя, чтобы сопровождать Октавию, она отрежет мне уши и скормит воронам.

— Не похоже на тебя. Ник, — проворчал Бен, спускаясь с ним вместе по лестнице. — Разве можно позволять женщине верховодить?

Руперт улыбнулся:

— Верховодить? Я бы выразился не так. Она не верховодит, не настаивает на своем. Просто не обращает внимания на спорящую сторону, если ей это неудобно.

— Под спорящей стороной ты имеешь в виду себя?

— Себя, — согласился он.

У подножия лестницы они повернули направо, к выходящей на реку маленькой двери. Руперт отодвинул тяжелый засов, и дверь открылась. Позеленевшие от водорослей ступеньки вели прямо к воде, где на волне подпрыгивал ялик, привязанный к железному кольцу в стене.

— Раньше ты никогда в паре ни с кем не работал, — не унимался Бен, отвязывая утлое суденышко. — Особенно с женщинами. Я думал, ты вообще имеешь с ними дело лишь в постели и на кухне.

— Человек может менять свои взгляды, — глубокомысленно возразил Руперт. — Октавия совсем не похожа на других женщин. — Он спрыгнул в ялик и вставил весла в уключины.

— Думаешь, на нее можно положиться? — Бен бросил фалинь на дно. — Вот только Бесси была вне себя, — А теперь? — Руперт посмотрел на Бена, фигура которого темнела на ступенях в сгущающихся сумерках. — Передай Бесси, чтобы занималась своим делом. Я очень ценю ее заботу, но с мисс Морган разберусь как-нибудь сам.

— Не обижайся.

— Я и не обижаюсь. Сообщи на Довер-стрит, когда увидишь наших приятелей. Ладно, до пятницы.

— Пока. Знаешь… А то дело, в пустоши… Руперт насторожился. Он лишь мельком упомянул Бену о неожиданном появлении вместе с почтовой каретой сыщиков. Но Бен тогда ничего не ответил.

— Думаю перемолвиться с Моррисом словцом. А у Мебба есть люди, которые за ним присмотрят. Что на это скажешь?

— Скажу, что больше не хочу подобных сюрпризов, — ответил Руперт. — Особенно когда рядом Октавия.

— Она снова была с тобой на дороге? — выпучил глаза Бен.

— Да. Один из тех случаев, когда она предпочла не прислушиваться к спорящей стороне, — грустно вздохнул Руперт. — А поскольку я предполагаю, что она будет и дальше так себя вести, то неизбежны сюрпризы и в будущем.

— Ну и ну. — Бен почесал затылок. — Большая дорога для женщины не место.

— Сам знаю, Бен. Сам знаю. — Руперт насмешливо улыбнулся и, сильно оттолкнувшись от стены, вывел суденышко на стремнину.

Его попытка навсегда запретить Октавии ездить за ним в пустошь позорно провалилась. Девушка просто отказалась повиноваться. Руперт и сейчас видел, как она сидит за туалетным столиком, обтачивает ногти и покорно слушает его разгневанную речь. Но стоило ему замолчать, как она с улыбкой заявила, что беспокоиться не о чем, она знает, что делает, и раз ее присутствие уже два раза оказалось таким полезным, она и в будущем будет с радостью ему помогать. Если они вместе пользуются деньгами, добытыми на большой дороге, то вместе должны и рисковать. В ее веселой уверенности и лучезарном упрямстве было нечто такое, что чуть не заставило его рассмеяться. Да, Октавия не тепличный цветок, и с преступным миром ее знакомить не надо: она сама давным-давно в него вошла. Пришлось удовлетвориться обещанием, что на большой дороге она станет ему полностью подчиняться. Хотя до тех пор, пока не удастся обнаружить шпиона в «Королевском дубе», если он там есть, Руперт не собирался рисковать головой.

Ялик тихонько ударился носом в противоположный берег. Перевозчик, заметив Руперта, быстро спустился вниз, чтобы принять конец.

— На воде становится холодно.

— Да, еще недели две до того, как потеплеет вечером. — Руперт спрыгнул на землю, бросил перевозчику шиллинг. Сверху с набережной послышались голоса и топот ног.

— Что это?

— Ах, это… Марш протестантов против католиков. Сейчас накачаются пивом, раззадорятся и готовы будут последовать за лордом Джорджем Гордоном хоть в преисподнюю. — Он проводил Руперта по лестнице. — Не то чтобы я держался за католиков или был сторонником Акта о свободной католической церкви. Но по мне, этот их лорд Гордон говорит уйму чепухи. Вот только что я сказал то же самое миссис…

— До свидания. — Руперт оборвал на полуслове своего красноречивого провожатого и быстро зашагал вверх по улице.

Впереди двигалась кучка приверженцев лорда Гордона и время от времени, правда, без особого воодушевления, выкрикивала: «Долой папство!» Пройдя еще несколько домов, привлеченные запахом пива, участники марша дружно свернули во двор таверны. А Руперт последовал дальше, размышляя об антикатолическом движении. Разрешение католического вероисповедания, казалось, задело простолюдинов за живое, и фанатизм лорда Гордона лег на плодородную почву.

Конечно, человеку необходимо верить, что есть люди хуже него, и живут они хуже, чем он. И чем страшнее его собственное положение, тем сильнее он в этом нуждается. Тем настойчивее желание обвинить кого-то другого. Лондонский простолюдин выбрал себе католиков и, поощряемый лордом Гордоном и его сторонниками, винил их во всех грехах. А ему вдалбливали в голову, что в парламенте, где собирались снять самую малую толику из ограничений, налагаемых законом на папистов, звучит чуть ли не еретический глас самого дьявола.

Руперт оказался у подъезда своего дома в тот самый миг, когда часы на соседней церкви начали отбивать семь. Королевская семья специально приехала на сегодняшний день из Виндзорского замка в Лондон, чтобы дать прием в Сент-Джеймсском дворце. И для всех, кто гордился тем, что принадлежит к высшему свету, было немыслимо его пропустить. Поднимаясь по лестнице, Руперт не ожидал ласкового приема.

Октавия была недовольна. Появиться в обществе королевы с неуложенными волосами было бы слишком дерзким, и ей пришлось предать себя в руки парикмахера. После укладки волос она, еще закутанная в белую накидку, разглядывала себя в большом зеркале.

— Это ты, — проворчала она. — С самого обеда где-то пропадал, пока я терпела невыносимую муку.

— Дела, — спокойно ответил Руперт и наклонился, чтобы поцеловать оставшийся неприкрытым пудрой затылок. — И не преувеличивай. Дай-ка я на тебя посмотрю.

— Ужасно. — Октавия еще ближе пододвинулась к своему изображению. — С этой прической я сама на себя не похожа.

— Не похожа, — согласился Руперт, разглядывая белоснежное сооружение, возвышавшееся над миниатюрным личиком. — Но таковы порядки, дорогая. — И он направился к дверям, соединявшим их комнаты.

— Какие дела? — Октавия поднялась и пошла за ним. — Позвонить Джеймсону? Тебе нужно сделать прическу.

— Нет, надену парик. Так проще. — Из тазика, что стоял на умывальнике, Руперт плеснул на лицо водой.

— Теперь придется всю ночь снимать с волос эту гадость. — Октавия с отвращением скинула с плеч накидку. — А мои волосы слишком длинны — их под парик не упрячешь. Может, их состричь?

— Даже не шути такими вещами!

— А кто шутит? — Октавия сжалась в комическом ужасе под грозным взглядом Руперта. — Леди Гриерсон постригла волосы… По крайней мере так о ней говорят. И большинство придворных дам носят короткие. — В ее словах уже искрилось веселье. — Мне это кажется очень разумным. Мужчины ведь бреют головы. Кожа не чешется, никто не заведется в прическе…

Ее глаза блеснули. Раздражение схлынуло так же быстро, как и возникло. Присутствие Руперта ее, как всегда, успокаивало. С ним невозможно было сердиться или долго оставаться в плохом настроении. А в последнее время она почувствовала, что просто не может жить без него.

Она вернулась к себе в спальню, где ее уже поджидала с корсетом Нелл. Сейчас не время для подобных мечтаний. Конечно, может… сможет прожить свою жизнь без Руперта Уорвика… или кто бы он ни был на самом деле. Так же как и он проживет свою жизнь без нее. Октавия была готова поспорить на что угодно, что он и не мыслил по-другому.

Она подставила служанке спину, сама крепко взялась За столбик кровати, изо всей силы выдохнула, Нелл затянула шнуровку.

— Достаточно, Нелл, — послышался голос Руперта. — Черт возьми! О чем ты только думаешь, Октавия? Тебе переломают ребра!

Задумавшись, она совсем забыла, что нужно дышать, и теперь попыталась втянуть в себя воздух, но грудь сковала дикая боль.

— Ох, Нелл, распусти!

— Я ждала, когда вы мне скажете — хватит, — стала защищаться служанка, ослабляя шнуровку.

— А я задумалась. — Октавия принялась растирать ноющие бока.

— О чем же? — нахмурился Руперт.

"О тебе», — подумала она, а вслух сказала:

— О сегодняшнем вечере. — И стала надевать нижнюю юбку, которую подала ей Нелл. — Нам долго придется оставаться в гостиной?

— Пока не удалятся их величества. Ты сама это прекрасно знаешь.

Руперт чувствовал, что озадачен. Что-то смущало ее. Стало беспокоить уже после взрыва в спальне. Он заметил это по тому, как побежали у глаз морщинки и горькие складки пролегли у рта.

Октавия не шевелилась: Нелл прикрепляла к поясу три обруча из китового уса, на которые затем надела соломенного цвета платье из тафты.

Отделанная рюшем юбка легла тремя фестонами на обручи так, что из-под нее была видна нижняя юбка из тафты цвета бронзы — достаточно короткая, чтобы можно было разглядеть подъем ступни в изящных, соломенного цвета туфлях. Обмакнув заячью лапку в пудреницу, Нелл несколько раз провела по пышной груди хозяйки.

При виде новой Октавии Руперт сразу позабыл о своих сомнениях. Такой чопорно одетой он не видел ее ни разу. Зрелище завораживало, а мысль о естественной красоте под оборками и рюшами сильно возбуждала.

Чтобы отвлечься, он открыл коробочку с мушками и выбрал две из черного шелка в форме полумесяца.

— Позволь, дорогая. — И осторожно прикрепил их на груди, как раз поверх едва прикрытых сосков. — Будут сразу приковывать взгляды.

Вероятно, он имеет в виду Филиппа Уиндхэма, подумала Октавия, наблюдая, как пальцы Руперта возились с мушкой на левой груди. Снаряжает, чтобы завлечь своего врага. В таком платье она непременно затмит Маргарет Дрейтон.

Руперт снова порылся в коробочке и на этот раз вынул миниатюрный кружок. Взял двумя пальцами ее за подбородок и стал поворачивать лицо то одним боком, то другим, прикидывая, где расположить кусочек шелка.

— Так будет очень шаловливо. — Он выбрал место высоко на щеке.

— Не желаешь ли добавить что-нибудь еще? Чтобы наверняка завлечь всех, кого надо завлечь?

В комнате повисло тяжелое молчание. Руперту не понравилось то, что она говорила, и особенно каким это было сказано тоном.

Пальцы на подбородке разжались. От насмешливых слов в глазах появились удивление и гнев.

— О чем это ты? — Он посмотрел поверх ее плеча туда, где у шкафа возилась Нелл.

Октавия пожала плечами, стараясь превратить все в шутку. Взяла заячью лапку, провела по щеке, внимательно посмотрела на себя в зеркало.

— Ни о чем. Просто неловко себя чувствую. Распушила перья, точно павлин, завлекающий партнера.

— Перья распушает павлин-самец, — поправил ее, еще хмурясь, Руперт.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. — Октавия послюнявила палец и провела им по бровям, отводя взгляд, чтобы не встретиться с Рупертом в зеркале глазами.

— Не уверен, — спокойно заметил тот. — Но кое-что подозреваю. И дай Бог, чтобы мои подозрения оказались напрасными.

Он наклонился к ней: щека вплотную прижалась к ее щеке, глаза искали в зеркале ее глаза.

— Я ведь не прав, Октавия? Ты не считаешь, что я наряжаю тебя для постели Уиндхэма? Скажи, что я ошибаюсь.

Во рту Октавии внезапно пересохло, она вспыхнула. Проницательность Руперта ее всегда пугала.

— Ума не приложу, почему ты об этом подумал. — Она внезапно закашлялась. — И не понимаю, почему так смотришь на меня. Просто я не люблю так одеваться. В таком наряде я чувствую себя шлюхой. И не важно, что все остальные выглядят точно так же. Я терпеть не могу выглядеть, как все остальные.

Ей показалось, что Руперт поверил ей, и Октавия вздохнула с облегчением.

Он медленно распрямился, руки легко легли ей на плечи.

— Верь мне, Октавия, ты не можешь выглядеть, как другие женщины. Ты — единственная.

Теперь его глаза улыбались ей в зеркале.

— Готов поспорить, что сам король будет у твоих ног. А ты знаешь, какой он блюститель нравов.

С внезапной стремительностью он направился к дверям своей спальни.

— Нужно закончить собственный павлиний наряд. И не порти мою работу! — Руперт заметил, что пальцы Октавии беспокойно ощупывают в поисках мушки щеку. — Не сомневайся, я знаю, что тебе идет.

Наверное, знал. В этом деле он хорошо разбирался. А она сглупила, что так себя повела. Но в последние дни Октавия чувствовала себя так, будто с нее содрали кожу, и она уже не могла отвечать на все с прежней легкостью, не умела больше с живым воодушевлением играть по правилам Руперта.

Теперь она точно знала, отчего сорвалась сегодня. Нервничая, Октавия подошла к окну. Ее платье не было предназначено для того, чтобы в нем сидели, хотя, если очень захотеть, на краешке стула примоститься все же можно. Впрочем, нынешним вечером особенно рассиживаться не придется: в присутствии их величеств не сидят.

Теперь она точно знала, почему с такой горечью восприняла шутливую помощь Руперта. Она собиралась принять любые предложения Филиппа Уиндхэма.

Это решение пришло само собой, когда над ее прической трудился парикмахер, превращая голову в нечто чудовищно искусственное. Создание, которое предстало перед Октавией в зеркале, могло легко переспать с графом и на следующий день тут же забыть о своем приключении. Октавии Морган не было.

А потом, когда все свершится — она раздобудет кольцо, а Руперт выполнит свою часть сделки, — будет покончено и с томительной агонией. Не надо будет больше притворяться веселой и беззаботной, не надо делать вид, что ее не трогает мрачная реальность игры. Наконец она сможет закутаться в норку и, совершенно несчастная, лежать в ней, зализывая раны.

— Октавия, ты готова? Девушка вздрогнула. На секунду закрыла глаза, чтобы прийти в себя, потом бросила небрежный взгляд через плечо.

И задохнулась от удивления. Руперт тоже выглядел совсем по-другому — в любимом черном шелковом костюме, но на сей раз в расшитом золотом жилете и чулках с золотыми стрелками. В черном жабо поблескивал алмаз, а напудренный парик был почти так же высок, как ее прическа. Мушка у уголка губ, казалось, подчеркивала циничный изгиб рта.

— Вы нарумянены, милорд? — Она смотрела на него, не веря собственным глазам.

— Дань обычаю. — Улыбка Руперта была одновременно и насмешливой, и участливой. — Не стоит постоянно пренебрегать модой. Иногда, Октавия, чтобы добиться цели, нужно подчиниться всеобщим правилам.

Он подал ей руку.

— Пойдемте, мадам, потрясать двор.

Глава 15

Королеве Шарлотте было угодно выделить на приеме Октавию среди других. Сначала молодая женщина не понимала, почему удостоилась подобной милости. Королевский конюший подошел к ней и прошептал на ухо, что ее величество желает, чтобы ей представили леди Уорвик. Октавию повели через заполненную придворными гостиную, и она ловила на себе завистливые взгляды тех, кому повезло гораздо меньше.

Рядом с королевой и ее фрейлинами она заметила принца Уэльского. Он многозначительно подмигнул ей. И тут Октавия поняла: ее величество желает поговорить с женщиной, в чьем доме ее беспутный сын проводит так много времени.

Октавия присела в глубоком реверансе.

— Леди Уорвик, я, кажется, не имела удовольствия быть с вами знакомой? — Глаза королевы изучающе скользнули по платью Октавии. — А между тем мне говорили, что вы друг моего сына.

— Это для меня большая честь, — скромно ответила Октавия. — Но в моем доме его высочество привлекают игорные столы, а я, должна признаться, в игре ничего не понимаю и не чувствую к ней интереса.

В глазах королевы появился намек на дружелюбие.

— Неужели? Но тогда, леди Уорвик, вы принадлежите к меньшинству.

— Увы, мадам, — печально улыбнулась Октавия. — И муж постоянно говорит мне то же самое. Но я не могу себе представить, как люди способны ставить большие деньги на то, как выпадут карты или лягут кости.

Октавия удачно выбрала ответ. Королева смотрела почти милостиво, явно меняя свое мнение о женщине, которая, как ей говорили, держит самый часто посещаемый в городе игорный салон.

— А вот мой муж играет. — Горестный тон и робкая улыбка должны были показать, что она, как и все женщины, как и сама королева Шарлотта, не имеет ни малейшего влияния на мужа, и ей остается только подчиняться его диктату.

— Да, да. — Рука королевы с веером пришла в движение. — Мужчины получают странное удовольствие от игры. — Уголки ее губ слегка изогнулись. — Вы знакомы с графиней Уиндхэмской? — Королева давала понять, что разговор окончен.

Показав рукой на Летицию, Шарлотта повернулась к другой даме, которую уже подводил конюший.

Перед Октавией стояла дама в бледно-желтом платье, украшенном красновато-коричневыми розами. Такие же розы были приколоты к прическе, настолько высокой, что зрительно она делала ее и без того невысокую и плотную фигуру значительно ниже.

— Ее величество считает невежливым сразу прощаться с теми, кто удостоился ее внимания. — Голос графини звучал немного скованно. — Тогда они не будут чувствовать, что их бросают.

— Как мудро со стороны королевы.

Леди Уиндхэм явно нервничала. Даже стоя на расстоянии, Октавия это почувствовала. Она внимательно всмотрелась в ее лицо. Толстый слой пудры, яркие пятна румян на щеках. Октавия нахмурилась. С правым глазом женщины было что-то явно не так. Веко распухло, из-под слоя пудры виднелась багровая тень.

— Извините, мадам, вы не ушиблись? Ваш глаз? Краска бросилась Летиции в лицо, такая огненно-яркая, что, казалось, растопит румяна и пудру. Кончиком дрожащего пальца она тронула глаз.

— Я оступилась… вышло так глупо. Зацепилась за бахрому ковра и упала. Нелепость… Но я такая неловкая…

Октавия вспомнила, как Летиция споткнулась на мостовой, когда выходила из Альмака. Тогда еще рядом был Филипп. Октавия не слышала, о чем они разговаривали, но поняла, что беседа не была приятной. Может быть, Летиция от природы неловка. Такие люди бывают.

— Со всеми нами случаются неприятности, — попыталась она утешить графиню. — Я сама как-то оступилась на лестнице и пролетела донизу, а когда оказалась на полу, обнаружила, что нижние юбки задрались на голову. А гости к тому часу уже съехались.

Уголки губ Летиции дрогнули, словно она не могла решить, стоит ей улыбаться или нет. Другой рукой она нервно поправила волосы.

На запястье графини Октавия заметила лиловый синяк. Такие синяки не образуются от того, что люди падают на ковер. Октавия посмотрела на Филиппа Уиндхэма, стоявшего в кругу придворных рядом с королем. Потом снова на графиню.

Та успела перехватить ее взгляд, и, когда заговорила снова, голос прозвучал тихо и подавленно:

— Леди Уорвик. — вы ведь знаете моего мужа?

— Да, — призналась Октавия.

— И мне кажется, коротко.

Испытывала ли ее графиня? На какой ответ рассчитывала? Или просто повторяла, о чем судачили вокруг? А о графе Уиндхэме и леди Уорвик уже определенно говорили: если жена лорда Руперта еще не стала любовницей графа, то это случится в ближайшее время.

— Он приходит в наш дом играть.

— Но Филипп не любит игру. У него, должно быть, иные побуждения. — Леди Уиндхэм была готова вот-вот сорваться. Краска отхлынула от щек, и лицо превратилось в белую маску. Сверкающие темно-зеленые глаза сверлили Октавию с почти безумным упорством.

Про себя Октавия отметила, что эти глаза великолепны. Очень неожиданны на лице невзрачной, запуганной женщины.

— О чем вы говорите, леди Уиндхэм? — в упор спросила она.

— До меня дошли слухи, — почти прошептала та прерывающимся голосом. — Не поймите меня превратно. Я не ищу с вами ссоры. Меня устраивает все, что держит мужа на расстоянии. И я готова благодарить любого, кто отвлечет его от дочери.

Октавия не знала, что и думать. Такого необычного разговора она никак не ожидала, собираясь на королевский прием. Подслушать в гуле голосов их вряд ли могли. Каждый был слишком занят собой, чтобы обратить внимание на двух болтающих дам.

Она снова посмотрела в противоположный конец гостиной и натолкнулась на взгляд серых глаз Филиппа Уиндхэма. Она почувствовала, как холодок пробежал по спине. Выдавив из себя улыбку, Октавия снова повернулась к Летиции.

Графиня выглядела подавленной, словно жестоко сожалела о своем порыве.

— Извините, — пробормотала она. — Не знаю, о чем я думала… Сказать такое…

— Расскажите лучше о дочери, — попросила Октавия, понимая, что ее сочувствие не поможет бедной женщине.

Лицо Летиции сразу осветилось, и за внешностью простушки Октавия на секунду разглядела сияние особой красоты. На мгновение увидела женщину, которой могла бы стать графиня, не толкни ее судьба к Филиппу Уиндхэму.

— Сюзанна, — быстро выговорила она. — Ей только три месяца, но она все время улыбается. Няня утверждает, что это самый солнечный ребенок, которого ей приходилось воспитывать. Я точно знаю, она узнает меня по походке. И воркует, как голубь, когда я… — Летиция прервалась на полуслове и снова покраснела до корней волос:

— Извините, я заболталась. Мне пора возвращаться к королеве.

Она повернулась, чтобы уйти, но Октавия удержала ее:

— Ваш муж? Он не любит девочку?

— Его не интересуют дочери. — В мерцающей глубине зеленых глаз Октавия прочитала недосказанное. — Муж презирает женщин, леди Уорвик.

И она удалилась, на прощание махнув рукой — жест, в котором скрывалось ее великое отчаяние.

Октавия отошла в сторону. Летиция ее предупреждала. Но она не сказала ничего такого, что сама Октавия не знала бы раньше. Сблизиться с Филиппом Уиндхэмом и не понять, какие в нем таятся темные силы разрушения, невозможно.

— Трогательная неряха! — раздался за ее спиной смех. К Октавии подошла Маргарет Дрейтон. — Неудивительно, что ее муж так и смотрит, как бы улизнуть на сторону. — В ее голосе не было ни капли сочувствия.

— Как и все мужья, — сухо заметила Октавия. Ярко-красные губы Маргарет сложились в улыбку.

Октавия с удовлетворением заметила, что зубы ее вовсе не красивы.

— Только не мой, дорогуша. Он едва ли знает, что и у себя-то делать. — Маргарет рассмеялась. — Мой вам совет — выходите замуж за такого же немощного старика. Ублажать его время от времени — тяжелое испытание. — Она пожала великолепными плечами, и над линией выреза слегка показались соски. — Но за свободу плата невелика. К тому же не надо беспокоиться, на ком он валялся, прежде чем полез к тебе в постель.

Октавия изо всех сил пыталась скрыть отвращение. Невозможно было представить, чтобы Руперт увлекся этим грубым существом. Впрочем, была в ней какая-то дикая, почти звериная жажда жизни.

— Вы немного опоздали с советом, леди Дрейтон.

— Ах да. Но ведь вы тоже играете в свою игру, леди Уорвик. — Маргарет улыбнулась и поверх веера стрельнула глазами на Филиппа Уиндхэма. — Не знаю, дорогуша, что вы от него ждете, но поверьте мне на слово: какую бы вы цену ни предложили, достойного товара за нее не получите. — Веер захлопнулся; на лице Маргарет на мгновение отразились страх и ненависть.

— Граф Уиндхэмский презирает женщин… Так мне по крайней мере говорили, — спокойно заметила Октавия. Ее собеседница снова раскрыла веер.

— Кто бы это ни сказал, он хорошо знает графа. — На губах Маргарет снова появилась злая, насмешливая улыбка. — Надеюсь, я заронила словцо в вашу душу. Все, кто играет в такие игры, должны присматривать друг за другом. — Она шутливо поклонилась. — Я сама была бы благодарна за совет, если бы нашла его полезным.

Ее взгляд устремился на лорда Руперта Уорвика, затем снова обратился к его жене. Улыбка стала еще шире, и Маргарет отошла прочь.

Октавии нестерпимо захотелось заехать острым каблучком туфельки в ее белоснежный зад. Эта женщина только что попросила совета, как соблазнить ее собственного мужа! Нет, ей не поможет никакой намек. В любовной игре Руперт предпочитает активную роль.

Но все же ей было невыносимо видеть, как Маргарет прижимается к его плечу, касается его руки. Слышать ответный смех мужа, наблюдать, как он многообещающе улыбается в ответ на ее заигрывания.

Видимо, получает от этого удовольствие, решила Октавия. Флирт с Маргарет полезен для них, но Руперт не считает его обременительным. У этой женщины особая притягательность — грубая, без всяких тонкостей, но перед ней трудно устоять.

Вдруг ход мысли Октавии изменился, и она начала винить во всем больше себя, чем Руперта и Маргарет. Она становится собственницей, а в ее обстоятельствах это некрасиво и крайне неудобно.

Спиной она почувствовала взгляд Филиппа Уиндхэма и ощутила, как он почти физически притягивает ее к себе. Октавия обернулась и в неулыбчивых серых глазах прочитала команду. И снова у нее возникло чувство чего-то знакомого, но до неузнаваемости исковерканного. Повинуясь приказу, она пошла через гостиную к графу.

— Разговаривали с моей женой? — встретил ее вопросом Филипп. — Надеюсь, нашли ее достойной собеседницей?

Злая насмешка перевернула все нутро Октавии, но она понимала, что должна отвечать в том же тоне.

— Вам лучше знать, каким красноречием обладает графиня.

— Справедливо, мадам. — Филипп поклонился. — Не хотите пройти в дальнюю гостиную? — По форме он задал Октавии вопрос, но по сути отдал приказание.

Леди Уорвик оперлась на предложенную руку, и они направились в заднее крыло дворца.

Они вышли на террасу.

— Здесь чудесный воздух, мадам.

— Да, — согласилась Октавия, зябко поведя плечами. Граф если и заметил, что ей стало холодно, не обратил внимания. Руперт накинул бы на плечи свой собственный сюртук.

— Прогуляемся немного по террасе. — Филипп накрыл руку Октавии своей.

Ей показалось, что на нее повесили кандалы. Она ничего не ответила, но позволила увлечь себя прочь от светского шума. В дальнем конце сада, под самшитами, он неожиданно грубо привлек ее к себе. Порыв Филиппа застал Октавию врасплох. Руки графа обвились вокруг ее шеи, пальцы приподняли подбородок, вынуждая смотреть прямо в глаза — отливающую металлом беспощадную серую глубину.

— Я тебя хочу, — прошептал он, но в словах не слышалось страсти, только холодная констатация факта. — Я хочу тебя, а ты меня.

Губы вплотную прижались к ее губам, вдавили их в зубы, в рот нашел дорогу язык, проник в самую глубину. На глаза навернулись слезы. Но Октавия тут же сама обняла графа. Ладони скользнули под полы сюртука, стали поглаживать тело.

И вдруг она нащупала это. Пальцы замерли. Под жилетом затаилось что-то маленькое, твердое, круглое. Но именно изнутри. В кармане на подкладке? Трудно сказать. Невозможно, если не снять жилет.

Руки Октавии безвольно упали. Под напором поцелуев голова откинулась назад. Она послушно подчинялась его страсти. А он терзал ее рот, пальцы на секунду сомкнулись на горле, потом заскользили к груди.

Инстинктивно Октавия чувствовала, что его больше возбуждает покорность, а не бурный ответ. И для нее так было намного проще.

Мысль ее следовала своим чередом. Как изъять из-под жилета маленький мешочек? Если наброситься на него в буйном порыве, рвать одежды, изображая необоримое желание, дело может получиться. Но это невозможно на террасе Сент-Джеймсского дворца в разгар Королевского приема.

Филипп оторвался от ее рта, но пальцы снова вернулись на горло и сдавили так сильно, что стало трудно дышать.

— Ты мне покоришься, Октавия, — прошипел он. — Я терпел долго… Очень долго. Но игра сыграна. Я не могу больше ждать.

— И, я тоже, милорд, — прохрипела Октавия, чувствуя, как под его пальцами пульсирует вена.

Филипп кивнул, в глазах вспыхнул огонь удовлетворения, от которого у Октавии в жилах застыла кровь.

— Завтра в два часа пришлю за тобой карсту. Приедешь ко мне на Сент-Джеймсскую площадь.

— В твой дом? — не удержалась от вопроса потрясенная Октавия.

— Куда же еще?

— Но твоя жена? Слуги?

— Слуги не суют нос в мои дела. И жену я тоже этому научил. — В словах Филиппа сквозило холодное презрение, и Октавия понимала, что оно распространяется и на нее. — Кроме того, — добавил он со смешком, — так будет гораздо лучше для твоей репутации. Безопаснее. Никаких посторонних. Приедешь и уедешь в закрытой карете. Только мои домашние будут знать о тебе. Но никто не распустит язык, и никакого шума не будет.

Октавия ничего не отвечала. Граф по-прежнему сжимал ее горло, и девушка ответила на его хищный взгляд. Ей надо было соглашаться. Но неужели не было способа избежать капитуляции? Что-то должно прийти в голову. По крайней мере она теперь знала, что кольцо у него и она старается не напрасно.

— Надо возвращаться в гостиную, сэр, — сказала Октавия и сама удивилась спокойствию своего голоса. — Если уж заботиться о моей репутации, бессмысленно рисковать сегодня.

— Справедливо, мадам. Кажется, у вашего мужа отныне появится время, чтобы заниматься с леди Дрейтон. Впрочем, может, это она занимается с ним?

Октавия равнодушно пожала плечами, но граф не унимался и ровным голосом продолжал:

— Я вижу, его забавы с этой дамой вас раздражают.

— Что вам дало повод так думать, сэр? — рассмеялась Октавия, пряча потрясение за наигранной веселостью. Чем она себя выдала?

— О, я заметил ваш взгляд, когда вы смотрели в их сторону. Уверяю, Маргарет Дрейтон вам и в подметки не годится. Но мужья не ценят своих жен.

Он отступил в сторону, пропуская Октавию во французское окно — к свету и шуму гостиной.

— Наградить мужа рогами — достойная расплата за недостаток внимания, — прошептал он ей на ухо.

Октавия улыбнулась и кивнула. Несмотря на отвращение, которое она испытывала к этому человеку, в голове блеснула мысль — ведь одурачен он. Филипп Уиндхэм угодил в капкан, который поставил Руперт Уорвик.

Руперт видел, как Октавия выходила с Филиппом из гостиной, и во время ее отсутствия чувствовал себя как на иголках, хотя и продолжал флиртовать с Маргарет Дрейтон.

Чем они занимались? Вопрос не давал покоя. Руперт представлял Октавию в объятиях брата: его губы прижимаются к ее губам, язык настойчиво проникает в ее рот, длинные пальцы мнут и марают белоснежную кожу. Одна за другой проносились приводившие в ярость, отталкивающие картины. Нет, их дело надо решать как-то по-другому.

— Эй, Уорвик, мы сегодня утром видели вашего приятеля! — прокричал вместо приветствия, продираясь сквозь толпу, Дирк Ригби. — Чудной человек, этот ваш Тадеуш Нильсон.

Руперт поднял испытующий взгляд и в упор посмотрел на вето.

— Извините, вы говорите загадками. — Его глаза были холодны и пусты, словно в них вовсе не было жизни. — Утверждаете, что утром встретили какого-то моего приятеля?

Скорым соображением Дирк Ригби похвастаться не мог.

— Ну как же… — Он выглядел явно озадаченным. — Тот самый тип, о котором вы нам рассказывали?.. — Чтобы помочь мысли, он несколько раз моргнул и наморщил нос.

Взгляд Руперта стал еще холоднее и отрешеннее.

— Извините, но я не имею ни малейшего представления, о чем вы толкуете.

— И вы совершенно правы! — поспешно вступил в разговор Гектор, при этом пихнув Дирка в бок. — Дирк вас с кем-то спутал… Он так забывчив. Подтверди скорей, дорогой!

Постепенно до Ригби стало кое-что доходить. Его лицо прояснилось.

— Конечно же! — с готовностью согласился он, утирая выступивший на лбу пот. — Страшно забывчив. Совершенно не могу сосредоточиться. Вот и вас, Уорвик, перепутал с другим… Был уверен, что он — это вы.

— Такое удивительное сходство? — вежливо поинтересовался Руперт.

— Потрясающее, — тут же уцепился за это объяснение Дирк. — Невероятное. Точно вы — близнецы. Правда, Лакросс? Настоящие близнецы. Никогда не видел, чтобы люди были так похожи.

— Неужели? И кто же этот мой двойник? Я его знаю?

— М-м-м… не… не думаю. Как же его звали, Гектор? — Дирк обратился за помощью к приятелю.

— Вы его не знаете, Уорвик, — спокойно произнес Лакросс. — Мы его третьего дня встретили на скачках, разговорились, и выяснилось, что у него есть связи, которые нас очень интересуют. — Гектор с удовольствием втянул в себя нюхательный табак. — И получили интересное предложение.

Руперт кивнул:

— Поздравляю. Надеюсь, под «интересным» предложением вы подразумеваете выгодное?

— Возможно, возможно. — Лакросс поклонился и отошел. Ригби секунду колебался, но последовал за компаньоном.

Удивительно, размышлял Руперт, как такой умный человек, как Оливер Морган, мог стать жертвой двух набитых дураков? Видимо, права была Октавия, когда говорила, что отец живет в собственном мире, а о жестокой реальности, где существуют остальные люди, имеет смутное представление.

В эту минуту в гостиной появились Октавия и Филипп. Октавия было направилась к мужу, но дойти до него не могла: словно военный трофей, ее перехватил принц Уэльс кий.

Руперт нахмурился: жена выглядела подавленной и усталой — утомительный вечер давался ей нелегко. Что произошло между ней и Филиппом на улице? Вопрос буравил мозг, как ноющий зуб.

Наконец в окружении короля и королевы возникло движение, и гул голосов тут же замер. Августейшая пара проследовала через зал, отвечая на поклоны и реверансы едва заметными улыбками, и скрылась в дверях. Вслед за ними последовала свита принца Уэльского.

— Слава Богу, — прошептала Октавия на ухо Руперту. — Еще минута, и я бы не выдержала. Отвезешь меня домой или ехать самой?

Морщинки вокруг глаз сказали Руперту больше, нежели любые слова, и только присутствие людей не позволило ему нежно разгладить их кончиком пальца.

— Отвезу.

— А потом поедешь куда-нибудь еще? — Она изо всех сил старалась, чтобы голос прозвучал бодро.

Октавия сама не знала, чего ей больше хотелось: то ли тихой, успокаивающей ласки, то ли вихря страсти, который унес бы все невзгоды сегодняшнего дня.

— Нет. — Руперт нахмурился — в ее тоне он услышал все, что Октавия попыталась скрыть. Голос заметно потеплел. — Нужно приласкать и успокоить тебя.

Нежность слов, как бальзам, пролилась на раны Октавии, напряжение дня сразу схлынуло.

— Как ты догадался?

— Я не так уж плохо тебя знаю. — Секунду его глаза лучились добротой, но в следующий миг он обернулся к собравшимся:

— Боюсь, дамы и господа, нам придется вас оставить.

Замечание было встречено общим смехом, а Маргарет Дрейтон потянулась, чтобы смахнуть пылинку с его рукава.

— Ночь только началась — впереди столько удовольствий. Разве может прийти кому-нибудь в голову сидеть у своего камелька?

— Вот мне, мадам, — он поклонился, делая вид, что совсем не замечает ее руки, — пришло же.

Оскорбление было столь явным, что поначалу Маргарет Дрейтон ничего не поняла и продолжала улыбаться, но уже в следующую минуту на ее лице появилось напряженное выражение. В толпе хихикнули.

— Пойдем, дорогая. — Руперт повернулся к Октавии и взял ее за руку.

— Ты так пренебрежительно с ней обошелся, — пробормотала Октавия, когда они дожидались экипажа. — Разве можно было так говорить?

— Дама становится слишком утомительной. — В словах Руперта прозвучали раздражение и безразличие.

— И, видимо, больше ненужной? — предположила Октавия.

Несмотря на свою антипатию к Маргарет Дрейтон, в поступке Руперта ее что-то покоробило.

Однажды и она станет Руперту ненужной.

— Может быть, и ненужной, — улыбнулся он.

— Значит, твой план готов?

— Больше того, дорогая. В действии.

Октавия поправила складки наброшенного на плечи бархатного плаща. Она по-прежнему не имела представления, что собирается сделать Руперт с Гектором и Дирком.

— А как твои успехи? — Взгляд стал пристальным. Октавии не хотелось отвечать.

— Ваш экипаж, лорд Руперт! — Слова дворецкого нарушили повисшее молчание.

— Так что же с успехами? — Вопрос был повторен, когда оба устроились в коляске. — У тебя есть мне что-нибудь сказать?

— Кажется, я нашла кольцо — во внутреннем кармане жилета.

— Во внутреннем? Неудобно. — Лицо Руперта никак не отразило нахлынувшее ликование. Он был уверен, что Филипп постоянно носит семейную реликвию. Но то, что Октавия до сих пор не могла обнаружить кольцо, вызывало беспокойство.

— Очень. Придется заставить его снять жилет.

— При определенных обстоятельствах это будет нетрудно сделать. — Голос стал суше песков Сахары, а нахлынувшие вновь видения никак не изменили его спокойного выражения.

— Нетрудно, — согласилась Октавия, нервно постукивая пальцами по колену. — Он бьет жену.

— Так поступают многие мужчины.

— Это не та тема, о которой можно судить с таким легкомыслием, — возмутилась девушка.

— Я и не думал показаться легкомысленным, — стал защищаться Руперт. — Просто меня нисколько не удивляет, что Филипп плохо обращается с женой. Поразило бы, если бы оказалось по-другому. — В темноте коляски Октавия не видела его лица, но различила в голосе едкое презрение.

— Ты его хорошо изучил.

— Почти так же хорошо, как себя.

— Ты его давно знаешь?

— Так же давно, как себя.

Октавия в недоумении нахмурилась и откинулась на спинку сиденья. Муж говорил загадками.

— Но он тебя вовсе не знает.

— Думает, что не знает. — Руперт посмотрел в окно. — Учти, он вовсе не глуп и с тобой, как с женой, обращаться не станет.

— Премного благодарна! — насмешливо воскликнула Октавия. — Но откуда мне это знать?

— У него для этого просто не будет причин. К тому же от него ты будешь возвращаться ко мне. И хоть он и считает, что наши отношения непрочны, все же понимает, что ты под защитой. Филипп никогда не станет связываться с равным, не говоря уже о человеке, превосходящем его в силе и мужестве.

Спокойные рассуждения Руперта обижали и раздражали. Решение пришло само собой: она не скажет о завтрашнем свидании. Руперт не рассказывает о своих планах. Почему же она должна рапортовать ему, как солдат командиру? Ведь он считает, что она должна исполнить роль шлюхи.

Пусть так и будет. Она исполнит эту роль, а потом опустит кольцо в его ладонь, и он никогда не узнает, какой ценой ей это далось.

Глава 16

Коляска подкатила к Довер-стрит. В дом Октавия вошла мрачная, опустошенная и обессиленная.

— Я иду спать.

Руперт передал ее плащ Гриффину.

— Отпусти Нелл, как только она расшнурует корсет.

— Я очень устала.

— И тем не менее… — улыбнулся он. Впервые ей захотелось воспротивиться обаянию его улыбки, ласкающим, обволакивающим ноткам в голосе. Усталость возникла в душе, а не в теле, тем труднее от нее было избавиться. С минуту она колебалась, затем повернулась и направилась к лестнице. Нельзя же спорить в вестибюле, когда рядом Гриффин. Но если Руперт заявится к ней в спальню, она прогонит его прочь.

— Принеси мне коньяк, Гриффин. — И Руперт прошел в библиотеку.

Через несколько минут туда с подносом проследовал слуга.

— Это все, милорд?

— Спасибо. Можешь запирать дом. — Руперт пригубил коньяк. Вечер выдался длинным и утомительным. Коньяк опалил горло и вызвал внутри жгучий, но успокаивающий вихрь.

Октавия, должно быть, снова оказавшись в объятиях Филиппа, обнаружила спрятанное на его теле кольцо. А скоро близнец познает ее великолепное тело во всем потаенном богатстве — станет ласкать снаружи, проникнет внутрь.

Фейерверком хрустальных осколков и коньячных брызг бокал разлетелся в камине.

Нет, он не сделает из нее проститутку. А ведь именно это он и собирался сделать. Для этого лишил девственности. И нечего притворяться, что все обстоит иначе.

Не имеет значения, что Октавия согласилась сыграть в его игру добровольно. Девушка не представляла, на что идет.

Признав то, что так старательно пытался скрыть от себя в течение нескольких недель, Руперт почувствовал величайшее спокойствие. Придется придумать другой план. Может быть, грабеж?

Он усмехнулся, но план не показался ему невыполнимым. Руперт не полагался целиком и полностью на Морриса и в поисках возможной жертвы сам держал ухо востро. В светских салонах Лондона он прислушивался, не пожелает ли какой-нибудь богатый глупец прогуляться по пустоши, где Руперт готов был его с радостью встретить. Может быть, так пересекутся их дорожки с братом?

Вместо того чтобы отправиться к Филиппу в постель, Октавия послужит наживкой, чтобы выманить его в пустошь А там уж будет ждать его Руперт.

Мысль блестящая! Теперь оставалось все как следует обдумать и составить план А сейчас наверху его встретит Октавия Жена стояла у кровати и с отвращением смотрела на ее изголовье.

— Взгляни, что сюда положила Нелл! — Октавия указала на лежащую на подушке выдолбленную в середине доску. — Она уверяет, что, если аккуратно на ней спать, прическа не испортится и парикмахера не придется приглашать целых три недели Целых три недели этого безобразия на голове 1 — Но, миледи, там, где я до вас служила, госпожа всегда спала на деревянной подушке, — со знанием дела заявила Нелл. — Ночной колпак предохранял голову, и утром она выглядела точно от парикмахера. — Служанку разочаровало, что ее предусмотрительность не была по достоинству оценена.

Октавия посмотрела на нее с раздражением. Она понимала, что Нелл непросто с новой госпожой — необычная внешность леди бросала тень на служанку — ведь та должна отправлять хозяйку в свет прилично одетой и причесанной. А восторг Нелл, который она открыто проявляла во время процедуры изготовления и напомаживания прически, только усилил досаду Октавии.

— Ты должна знать, что я не намерена сохранять волосы в подобном виде ни минутой дольше, чем это нужно Утром ты мне их вымоешь, а сейчас вытащи прокладки и заколки и тщательно расчеши. Надо поскорее избавиться от этого ужаса.

Служанка неодобрительно поджала губы, но возражать не решилась и достала из туалетного столика расческу с серебряной ручкой.

— Подожди-ка, Нелл. Дай сюда. — Руперт протянул руку к расческе. — Можешь отправляться спать.

Горничная удалилась, всем своим видом показывая, что оскорблена в лучших чувствах.

— А я рассчитывал, что ты отпустишь ее, как только она тебя расшнурует. — Руперт устроился в кресле у окна.

— Я очень устала. — Октавия непроизвольно поглаживала себя по шее. Но вдруг прикосновение собственных пальцев напомнило, как ее горло сжимали руки Филиппа. И она замерла.

— Ты не возражаешь, если мы не будем… В общем, знаешь, мне очень хочется спать, — смутилась она. Еще ни разу Октавия не выставляла из постели Руперта и даже не представляла, что может этого захотеть.

— Конечно, нет, — спокойно ответил он. — Пододвинь сюда пуфик. Я расчешу тебе волосы. — Руперт указал место на ковре у своих ног.

Он чувствовал в Октавии нечто такое, что сильно его беспокоило: безразличное, усталое сопротивление, скорее даже отталкивание, которое, казалось, шло из самых глубин ее существа.

Пробивший себе дорогу в жизни исключительно благодаря силе собственной натуры, Руперт не представлял иного способа преодолеть странное настроение жены, как подчинить ее своей воле.

Октавия неохотно послушалась, через всю комнату перекатила ногами пуф и села рядом с мужем.

В комнате повисло молчание. Руки Руперта разбирали пряди волос, вынимали заколки и прокладки, и наконец напомаженная и напудренная масса рассыпалась по плечам.

— Сколько ты заплатила парикмахеру? — словно бы невзначай спросил он, погружая расческу в слипшиеся кудри.

— Пять гиней. А что?

— Видимо, поэтому дамы стараются сохранить прическу как можно дольше, — усмехнулся Руперт.

— Ты обвиняешь меня в транжирстве? — Октавия попыталась обернуться и посмотреть, не шутит ли он, но Руперт положил ей ладонь на макушку и удержал голову.

— Нет, просто размышляю.

Расческа пошла сквозь волосы свободнее, и Октавия незаметно стала расслабляться; а белая пудра все сыпалась и сыпалась на ковер у ног. Руперт всегда получал удовольствие, расчесывая волосы жены, и превратил этот процесс в настоящий чувственный ритуал.

Руперт не прекращал своего занятия до тех пор, пока волосы не заблестели. Тогда он отбросил расческу, и сильные руки прошлись по шее, размяли мускулы на плечах и спине.

— Сквозь пеньюар как следует не получится. — Голос Руперта прозвучал неестественно громко. — Сними и ложись на кровать.

Октавия очнулась. Она по-прежнему хотела заснуть одна. Не желала, чтобы к ней прикасались, ласкали, принуждали к страсти. Только не сейчас, когда все мысли устремлялись в завтрашний день. Ведь именно завтра ей предстояло совершить то, что ждал от нее Руперт — лечь в постель с другим человеком.

— Я устала, — только и сумела выговорить она, но слова прозвучали вовсе не так твердо, как ей бы хотелось.

— Я знаю. Поэтому делай, что я говорю. От его холодной властности, которую Октавия так хорошо изучила, сопротивление вспыхнуло и разгорелось с новой силой.

— Послушай, Руперт, я не хочу сегодня любви.

— А разве я говорю о любви? — Он поставил ее на ноги. — Не хочешь любви — не надо. Один, без тебя, я ею наслаждаться не могу. Я думал, это ты уже поняла.

Руперт журил ее, как непослушного ребенка, а сам между тем одним ловким движением стянул через голову пеньюар.

— Я знаю, ты устала и напряжена, точно пружина. Я хочу тебе помочь. Так что будь хорошей девочкой и исполняй все, что я говорю.

Октавия негодующе посмотрела на него, но Руперт только рассмеялся. В такой ситуации он чувствовал себя, как рыба в воде.

— Пойдем, — покровительственным шлепком подтолкнул он ее к кровати. Октавия упрямо выпрямилась.

— Ты не хочешь меня слушать. Я же тебе сказала, что хочу побыть одна.

— У тебя есть что-нибудь вроде мази или масла? — Руперт направился к туалетному столику. — Мне нужно смягчить руки.

— Это еще зачем?! — не веря собственным ушам, воскликнула девушка. — Потрескались или еще что-нибудь?

— Да нет, глупышка… А, вот это подойдет. — Руперт взял алебастровый сосуд, в котором хранилось благовонное масло для ванны.

— Что ты собираешься делать? — Октавия по-прежнему упрямо сидела на постели. На ней ничего не было, лишь роскошные волосы прикрывали голые плечи, а из карих глаз исчезли безразличие и скука.

— Сварю тебя в масле, если не будешь слушаться, — усмехнулся Руперт и поставил алебастровый сосуд рядом с кроватью.

Октавия в раздраженном недоумении взглянула на него, а он принялся не спеша раздеваться, аккуратно складывая одежду на стуле. А когда повернулся к кровати, Октавия заметила, что он вовсе не возбужден.

— Не хочу испачкать маслом костюм, — весело объяснил он, затем повелительно сказал:

— На живот!

— Нет… А зачем?

— Затем, что ты хочешь уснуть, и я помогу тебе уснуть, — объяснил Руперт с подчеркнутым терпением. — Так что во имя мира и согласия в нашей семье не заставляй меня повторять одно и то же дважды.

— Чума на твою голову, Руперт Уорвик! Ты… ты — настоящий вандал! — заключила Октавия и с необыкновенной грациозностью перевернулась на живот.

— О, я бы так не сказал, — возразил муж, усаживаясь ей на зад. — Только и думаю, как бы сделать тебе лучше. Разве это можно назвать вандализмом?

— Можно, — пробурчала она в подушку и при этом, стараясь его сбросить с себя, энергично взбрыкнула. Руперт только рассмеялся и смазал маслом руки.

— Посмотрим, что ты запоешь через несколько минут. Руки мужа принялись кружить по плечам; казалось, его пальцы проникают в самые мышцы, до позвоночника — от поясницы до шеи. Октавия утонула в пуховой постели, глаза сонно закрылись, строптивые мысли улетучились из головы.

Ощутив в жене перемену, Руперт про себя улыбнулся. Сколько раз во время странствий он то же самое проделывал для своего наставника. Полная скитаний жизнь, пьянки и драки, ночи в сырости на чердаках превратили в последние годы тело старого Уорвика в сосуд страданий и боли. Артрит и подагра его совсем одолели. Руперт научился приносить другу облегчение, но заниматься атласным телом Октавии оказалось делом совсем иным.

Пальцы спустились ниже и задержались в ложбинках поясницы. Октавия тихо заворчала, но Руперт не ощутил никакого сопротивления. Тогда он передвинулся так, чтобы сидеть верхом на бедрах, и круговыми движениями ладоней принялся массировать упругие округлости.

Он старался, чтобы прикосновения получались чувственными, но не любовными, и избегал двух впадин внизу, у начала ног. Подобная жертва, однако, требовала к ним особого внимания, и кровь Руперта забурлила.

Он передвинулся дальше к икрам и стал растирать бедра, снова не позволяя себе коснуться внутренней их стороны. Сильные пальцы разминали мускулы, разглаживали подошвы ступней. Октавия не шевелилась, и лишь по пробегавшим по коже мурашкам Руперт понимал, что она не спит.

Она уплывала в забытье, растворялась в томной неге. И когда муж перевернул ее на спину, тело было податливым, как глина. Она лишь чувствовала его бедра, которые теперь невесомо соприкасались с ее ногами. Руперт наклонился вперед, пальцы осторожно разглаживали веки, прошлись по щекам и лбу. Нежные, но сильные ладони переместились на грудь, круговыми движениями спустились к животу. Октавию пронзил томительный разряд наслаждения.

Руперт взял ее за руки, растер запястья, затем по нежной внутренней стороне рук поднялся к плечам.

Октавия смутно чувствовала, что муж улыбается. Он снова перевернул ее на живот. Девушка утонула в перине и почувствовала его тело на своем.

— Оказывается, у меня меньше самообладания, чем я предполагал, — прошептал он ей на ухо. — Ты не возражаешь?

— Нет, — ответила Октавия в подушку. — Давай. — Ее бедра раздвинулись.

Руперт подсунул руки ей под живот и скользнул внутрь. Жаркий огонь, захлестнувший тело, принес всеобъемлющий покой и благодарность за то, что горести, страхи и дурные предчувствия отошли в тень. Не нужно было думать об одиноком будущем, осталось лишь чувственное настоящее.

Октавия стала засыпать уже тогда, когда он еще был в ее теле. Руперт лежал рядом и слушал ее ровное, глубокое дыхание. Расслабленная тяжелая рука лежала на ее талии. Нужно найти выход из тупика. Нет, он завладеет кольцом, но не даст Октавии пожертвовать собой.

Ровно в два, как и было обещано, к дому на Довер-стрит подкатила карета. Октавия стояла у окна гостиной на первом этаже, и, хоть мысленно она была готова к этому событию, в груди у нее похолодело. Лакей спрыгнул с запяток, открыл дверцу, откинул лесенку и только после этого поднялся по ступеням к подъезду дома Уорвиков.

Октавии сделалось почти дурно, выступила испарина. Руперт из дома уехал, но предполагал в половине пятого вернуться к обеду. Как долго длятся дневные свидания? Достаточно ли двух с половиной часов? Поскольку Филипп в амурных делах слыл знатоком и сам назначал время, Октавия заключила, что промежутка с двух до четырех вполне достаточно, чтобы удовлетворить разыгравшееся после полдника вожделение. Но сможет ли она потом заговорить за столом с Рупертом? Сможет ли небрежно швырнуть ему кольцо и преспокойно заняться жареной куропаткой, словно бы ничего не случилось? И он лишь кивнет в благодарность и сделает вид, что ничего не произошло.

Октавия натянула перчатки, разгладила на пальцах тончайшей выделки кожу и шагнула к двери. Гриффин с плащом поджидал ее в вестибюле, и Октавия автоматически ответила, когда он пожелал ей доброй дороги.

Октавия забралась в карету графа. Слуга поднял лесенку и захлопнул дверь. В воздухе просвистел кнут кучера; лошади дружно взяли с места рысью, и вскоре экипаж свернул с Довер-стрит.

Нет, думала Октавия с холодной тоской. Как только дело с Филиппом Уиндхэмом будет закончено, прекратятся отношения и с Рупертом Уорвиком. Раз она побывает в постели другого мужчины, не сможет уже повториться сегодняшняя ночь. Даже если она отдалась с согласия… нет, поощряемая любовником. Даже? Вероятно, она хотела сказать, потому что?

Октавия закрыла глаза. Раздобыв кольцо, она выполнит свою часть сделки. И не вынесет, если Руперт вновь до нее дотронется.

Карета остановилась, Октавия ждала. Сердце бешено колотилось. Но вот дверца наконец открылась, и в глаза ударил яркий солнечный свет.

Девушка накинула капюшон и вышла из экипажа. Входная дверь отворилась, показался дворецкий. Ее рука легла на изящные кованые перила, и Октавия с трудом поборола желание вцепиться пальцами в металл, как утопающий хватается за соломинку.

Она очутилась в вестибюле с мраморным полом. Дворецкий поклонился, горничная присела в реверансе. Но оба не произнесли ни звука, словно Октавия была плодом воображения, лишь призраком. Горничная молча указала на лестницу с двумя пролетами, упирающуюся в полукруглую площадку.

Неожиданно Октавия услышала шорох шелков и уголком глаза различила какое-то движение. У дверей стояла Летиция Уиндхэм. Ее лучистые глаза казались двумя изумрудами на бледном лице.

Октавия отвела взгляд и поспешила за служанкой. Она чувствовала себя так, точно находится в пустоте, перемещается в вакууме. Казалось, ноги несут ее, не касаясь лестницы, рука парит над перилами и вовсе не она ступает по ковру, туда, к двойным белоснежным дверям.

Октавия шагнула внутрь.

Филипп Уиндхэм отдыхал в глубоком кресле у потушенного очага, на коленях лежала книга. Он поднялся навстречу Октавии.

— Дорогая, а вот и вы. — В голосе Филиппа прозвучала хрипотца, которую она раньше не замечала.

— Как видите. — Гостья сняла перчатки. Граф легкими шагами танцора подошел к ней; гибкое худощавое тело двигалось с необычайным изяществом. Снял с головы Октавии капюшон, сжал лицо меж ладонями, жадно потянулся к губам, и эта напористость наполнила ее новым страхом. Из глубины естества поднялось отвращение.

Уиндхэм выпустил ее лицо, отошел на шаг и неулыбчивыми глазами принялся рассматривать гостью, в его жестоких зрачках затаился голод. Взгляд блуждал по ее телу, проникал под одежду. На секунду он задержался на зашнурованной груди. Филипп протянул руку и неспешно ослабил шнуровку.

Корсет стал свободнее, и Октавия вздохнула глубже, но от ожидания бешено забилось сердце.

Филипп довольно улыбнулся, но в следующий миг он отвернулся от гостьи и направился к столику, где стояли графин и бокалы.

— Мадера.

Слово прозвучало не как вопрос, а как констатация факта, и Октавии не оставалось ничего другого, как кивнуть головой. Она приняла бокал и пригубила сладкое вино, надеясь, что оно вернет ей мужество.

Филипп был одет по-домашнему: без сюртука и без галстука, в просторном парчовом "халате поверх жилета, в рубашке и панталонах. Глаза Октавии были прикованы к жилету — под бежевым, собранным в оборку шелком она старалась разглядеть маленький карман и крохотный мешочек в нем.

Поставив бокал на столик, Октавия подошла к Филиппу, положила руки на плечи, затем просунула под полы халата и осторожно сбросила его на пол.

Граф стоял не шевелясь, лишь иногда подносил к губам бокал. Глаза его сузились. Руки Октавии заскользили по телу, и она моментально нащупала то, что искала. Сердце радостно забилось. Теперь, когда она знала, где находится кольцо, было так просто его взять.

Она стала расстегивать жилет — пуговицу за пуговицей, моля Бога, чтобы Филипп принял за страсть то, что было на самом деле страхом.

Но вдруг он схватил ее за запястья:

— Мне не нравятся женщины, которые берут на себя такую смелость. — Голос прозвучал удивительно холодно, в глазах появился лед.

Руки Октавии безвольно повисли вдоль тела. Она ощущала себя шлюхой, которая по неумению оскорбила клиента.

— Извини, Филипп, — пробормотала она. — Я и сама нахожу себя слишком пылкой.

Уиндхэм улыбнулся, а Октавия почувствовала дикую ярость. Ей безумно хотелось чем-нибудь швырнуть в него, чтобы согнать с губ торжествующую усмешку.

Одной рукой — другая по-прежнему сжимала бокал — он продолжил работу Октавии: расстегнул жилет и изящным движением сбросил его с плеч. Одежда упала на пол, и Филипп носком ботинка отбросил ее подальше.

Нужно как-нибудь дотянуться… Изобразить милую домашнюю шалость? Расправить жилет, потом свернуть…

— Сними платье! — Грубая команда оборвала ее беспорядочно мечущиеся мысли. Пальцы дрожали, расстегивая крючки на юбке, бестолково суетились на распущенной шнуровке лифа.

Филипп притянул ее к себе; пальцы жадно ощупывали тело под рубашкой. Октавия не проронила ни слова, выкинула из головы все, сосредоточилась на одном: как бы дотянуться до пола, до жилета, запустить пальцы в карман, зажать в кулаке мешочек.

Внезапно она поняла, что он толкает ее назад, к кровати; упала на нее.

Никаких любовных игр, ни томительных приготовлений, ни огненных ласк.

Она старалась не смотреть, как он стаскивает с себя панталоны, как расстегивает рубашку. Но тут впервые заметила в его движениях поспешность. В одном нижнем шерстяном белье Филипп склонился над ней, задрал нижнюю юбку, обнажив ее бедра. Пальцы все выше и выше. Еще секунда, и она будет раздета. Тело станет уязвимым для возбужденной напрягшейся плоти, стремящейся вырваться из шерстяных кальсон…

Внезапно раздался немыслимый треск и следом целая какофония звуков: пронзительный крик, стон ужаса и боли — и комната наполнилась клубами сажи.

— Боже!

Граф Уиндхэмский обмяк, на лице появились удивление и досада. Он скатился с кровати. Октавия силилась встать, но задыхалась под дождем маслянистых черных хлопьев. К горлу подступал почти истерический смех, и оттого, что она всеми силами пыталась его сдержать, из глаз потекли слезы. Мысли вертелись вокруг одного: что с таким сокрушительным эффектом разбило вдребезги вожделение графа?

Филипп стоял у камина, лицо пылало яростью. На корточках внутри очага тряслось от страха то, что сначала показалось Октавии маленьким черным зверьком.

Девушка спрыгнула на пол и, не обращая внимания на сцену у камина, одернула нижнюю юбку. Она уже собиралась подхватить жилет, как раздался звук удара и вслед за ним душераздирающий вопль — явно человеческий.

— Нет! — Октавия быстро обернулась к камину. Граф занес руку с кожаным ремнем, чтобы нанести еще один удар существу у своих ног.

— Не надо! Он не виноват! — Одним прыжком Октавия оказалась у противоположной стены и перехватила руку Филиппа. — Он еще совсем ребенок. Наверное, заблудился в дымоходах.

Граф яростно вырвал руку, и ремень вновь засвистел в воздухе. Мальчишка заплакал, прикрыл ладонями голову.

Октавия вовсе позабыла, зачем она здесь. Не вспомнила даже о лежащем на полу жилете, не сообразила, что стоит в одной рубашке и нижней юбке, а граф Уиндхэмский в нижнем белье. Собрав последние силы, она вырвала ремень:

— Не позволю, Уиндхэм!

Филипп уставился на нее в недоумении. Лицо Октавии было испачкано сажей, но глаза сверкали золотым огнем. Ремень она сжимала так, словно это было оружие, которое она готовилась использовать против него самого.

Вскоре до Уиндхэма дошел недостойный, нелепый смысл сцены. К тому же рухнули все его планы.

Граф непристойно выругался и подобрал одежду. Октавия с сожалением наблюдала, как он надевает жилет. Но уже в следующую минуту она стряхнула с себя оцепенение и нагнулась, чтобы лучше рассмотреть все еще воющее в камине несчастное существо.

На вид мальчишке было не больше четырех-пяти лет, точнее Октавия сказать бы не решилась, настолько он был изможден. Лохмотья грязной рубашки не могли прикрыть обтянутые кожей ребра. Ремень Филиппа оставил багровые полосы на и так уже исхлестанной спине. Даже под налипшей сажей было видно, что колени и локти сильно кровоточили, а когда Октавия попыталась поднять его и поставить на ноги, мальчишка закричал от боли — его подошвы пылали от порезов и ожогов.

— Бедное дитя, — произнесла Октавия. В Шордиче она видела, как трубочисты разжигают в каминах огонь, чтобы перепуганные насмерть малыши лезли в кромешной тьме вверх по дымоходу, как посылают детей постарше, чтобы те снизу тыкали им в пятки иголками и острыми палками, заставляя пробираться к трубе. Все эти ужасы Октавия знала, но никогда не сталкивалась лицом к лицу с их результатом.

Она подняла глаза: Филипп смотрел на нее с невыразимым отвращением.

— Уходите! И побыстрее одевайтесь. Я не могу позвать его старшего, пока вы торчите здесь в нижней юбке.

Как только трубочист услышал о старшем, он завопил еще сильнее.

— Он меня прибьет… Я снова заблудился. — Рыдания становились громче. Мальчишка понимал, что совершил непростительный грех — рискнул спуститься в комнату, где его могли увидеть жильцы.

— Ничего он тебе не сделает, — твердо заявила Октавия, надевая платье. — Милорд, я забираю ребенка с собой. Если хозяин начнет скандалить, пусть приезжает на Довер-стрит. Я утрясу с ним дела там.

Словами нельзя описать выражение, появившееся на лице Филиппа.

— Возьмете его с собой? — наконец выдавил он. — Шальная женщина! У вас в голове ветер. Это же подмастерье трубочиста.

— Именно, — отозвалась Октавия, зашнуровывая лиф платья.

— И как вы объясните, откуда вы его взяли? — Филипп сделал шаг к сидящему в камине ребенку. Тот испуганно переводил взгляд с мужчины на женщину. Белки глаз ярко белели на зареванном черном лице.

— Какое это имеет значение? — Октавия надела туфлю.

— Большое! — Граф ухватил мальчишку за руку, выдернул из камина и швырнул на пол. Ребенок снова заплакал.

Внезапно Октавия поняла, что тревожило Филиппа. Любовные связи не настолько порицались в обществе, чтобы могли погубить репутацию. Другое дело — разнести по свету, как амурные забавы графа Уиндхэмского прервал провалившийся в камин трубочист.

Услышав такое, люди покатятся со смеху, и через десять минут Филипп сделается посмешищем всего Лондона. Разве он сможет это пережить?

Смех снова заклокотал в горле, но Октавия переборола себя, потупила глаза и занялась второй туфлей.

— Милорд, вам нечего беспокоиться. Ни ваше имя, ни этот дом упоминаться не будут. Я скажу, что мальчишку нашла у себя.

— А когда его хозяин заявится к вам, постучит в дверь и потребует назад свою собственность? — Граф вытер губы платком. — Что будет тогда?

— С ним я разберусь, — ответила Октавия решительно, и в это время с пола вновь послышался плач.

— А муж? — Филипп, казалось, не мог поверить собственным ушам. — Как он посмотрит на вашу филантропию? — Тон графа сделался ехидным.

— Ему я ничего объяснять не буду. — Набрасывая на плечи плащ, Октавия лучезарно улыбнулась. — Хозяйство веду я, милорд. Муж им не интересуется, если все идет так, как он хочет. Уверяю вас, о происшедшем он ничего не узнает.

Филипп окинул взором сцену неудавшейся любви. Он не боялся, что прислуга узнает о гостье в его спальне. Другое дело, если Октавию увидят сейчас, когда в комнате такой кавардак. Слуги непременно сделают собственные выводы. Надо побыстрее ее сплавить, пока слух не разнесся по дому. А когда она будет далеко, все сделают вид, что гостьи вовсе не было. Если же Октавии пришла в голову сумасшедшая мысль забрать с собой ужасную причину всех беспокойств, что ж, это ее дело. Ему же ни минутой дольше не хотелось глядеть на разор в собственной спальне.

Сама она вряд ли вымолвит хоть слово в обществе. Ведь тогда и ее сделают посмешищем. А если подмазать трубочиста, об этой истории никогда не узнают.

— Поспешите, — коротко приказал он и направился к двери.

Октавия подхватила ребенка и, не обращая внимания на сажу и грязь, завернула в плащ.

— Ведите нас, милорд!

Филипп был слишком увлечен мыслью о том, как бы быстро и незаметно вывести Октавию из дома, чтобы услышать в ее голосе иронию.

— Пройдете в боковую дверь. Надеюсь, вы не в обиде, что придется взять наемный экипаж. Моя карета привлечет к вам внимание. К тому же я не хочу, чтобы этот замарашка ее измазал.

— Я прекрасно доеду в наемном экипаже. — Лучезарная улыбка по-прежнему скрывала иронию в голосе и презрение в глазах. Ребенок на руках затих.

Филипп поспешно провел их по коридору, потом вниз по внутренней лестнице, еще один коридор, и вот наконец выход на улицу. Переулок за ней выводил на Йорк-стрит.

— На Йорк-стрит много извозчиков, — скованно заметил он.

— Вы ко мне очень добры, милорд. — Не выпуская мальчишку из рук, Октавия присела в реверансе.

Поклон получился комичным. Но Филипп, который хотел лишь одного — как можно скорее отделаться от гостьи и забыть позорный для своего достоинства эпизод, — снова не различил иронии.

Едва кивнув, он только что не выпихнул их на улицу и тотчас захлопнул за ними дверь.

— Ну и джентльмен! — жизнерадостно воскликнула Октавия. — Жалкий, малодушный тип! Испугался, что я разнесу эту историю по городу. Обидно, что этого нельзя сделать!

Она посмотрела на ребенка:

— У тебя есть какое-нибудь имя?

— Фрэнк.

— Ладно, Фрэнк, поехали домой. Ты вовсе не то, что я собиралась отсюда привезти. Но не важно. Будем надеяться, что у нас еще все впереди.

Октавия понимала: ее хорошее настроение возникло оттого, что отсрочен приговор. Отсрочка не могла быть долгой, но от этого она не была менее замечательной.

Глава 17

— Так, так, Октавия, что это, черт возьми, ты несешь?! — воскликнул Руперт, когда дверь открылась и на пороге появилась Октавия с Фрэнком на руках.

— Это Фрэнк. — Глаза ее горели, губы смеялись. Руперт подошел поближе, приставил к глазам лорнет и, недоверчиво нахмурившись, стал разглядывать странную ношу жены.

— Подмастерье трубочиста?

— Угадал. С бедолагой ужасно обращались. — Октавия погладила ребенка по голове. Его лоб был так изукрашен синяками и сажей, что нельзя было понять, где одно, где другое.

— Где ты его взяла? — Руперт протянул руку, чтобы потрогать мальчика, но тот испуганно прижался к Октавии и заплакал.

— Долгая история и очень забавная, — усмехнулась она. — Расскажу, но сначала я займусь Фрэнком и переоденусь. Наверное, я выгляжу так, словно ползала по трубам сама.

В ее веселости было что-то необычное — Гриффин, отправь мальчика на кухню. Его надо вымыть, но только осторожно: он весь в царапинах и ссадинах. Посмотри, можно ли подыскать ему что-нибудь из одежды, накорми, а потом приведи ко мне.

Она улыбнулась дворецкому. Фрэнк по-прежнему прижимался к ней, как испуганный зверек, но Октавия решительно передала его оторопевшему Гриффину.

— Как вам угодно. Миледи.

— Спасибо. — Октавия отряхнула юбку. — И пошли ко мне Нелл. Платье, кажется, окончательно испорчено.

Октавия поспешила к лестнице, явно не интересуясь, какое впечатление произвела на дворецкого, а тот в замешательстве смотрел ей вслед.

Потом со вздохом прошествовал в сторону кухни, стараясь держать трубочиста подальше от себя. Руперт нахмурился и прошел в спальню жены.

— Гриффина за всю жизнь так ничего не ошарашивало, — заметил он осторожно. — Ради Бога, скажи, где ты нашла это существо?

— Он упал из трубы. — В ее голосе слышался смех, но пальцы, развязывающие шнуровку лифа, дрожали. — Ему лет пять, и, готова спорить, он весит не больше котенка-заморыша.

— Из какой… я хотел спросить, из чьей трубы он упал? — Теперь он знал наверняка: с Октавией что-то случилось. Ее глаза лихорадочно блестели, а смех скорее походил на истерику.

— Долгая история… А вот и Нелл! — Октавия сияющими глазами посмотрела на вошедшую служанку. — Взгляни, что-нибудь можно сделать с этим платьем? Оно одно из моих любимых. И приготовь побольше горячен воды: сажа такая жирная — с одного раза не отмыть. В волосах ее тоже полно. — Октавия перескакивала с одного на другое, продолжая вынимать из прически заколки.

— Оставляю тебя с Нелл, дорогая. Сказать Гриффину, чтобы подавал ужин на полчаса позже?

— О нет, я прекрасно успею, — ответила она все так же, будто второпях и слегка задыхаясь. — Разве мы не идем после ужина в оперу?

— Наш поход можно отменить, — ласково возразил Руперт.

— Но сегодня дают «Ифигению в Тавриде». — Фраза прозвучала глухо, потому что Нелл как раз снимала платье через голову Октавии.

— Да, твой любимый Глюк, — улыбнулся муж, но его глаза оставались серьезными.

— Можем опоздать на первый акт. — Октавия присела к туалетному столику и посмотрела в зеркало. На нее глянуло перемазанное сажей лицо. — Да, недаром извозчик глядел на меня так косо. Клянусь, он был уже готов отказаться от платы.

— А ты что, разъезжала по городу в наемном экипаже? Мне казалось, у нас есть карета и коляска. Или я ошибаюсь?

— Не надо острить, сэр, — смешливо упрекнула она мужа, вытирая лицо полотенцем. — Если папы не будет за столом, за ужином я тебе все расскажу. Ужасно повеселишься. А сейчас дай мне одеться, а то мы до полуночи не сядем есть.

— Согласен. — Руперт кивнул и отправился в библиотеку. Меж бровей у него залегла глубокая складка.

— Милорд?

— Да, Гриффин.

Обычно бесстрастное лицо слуги сейчас выражало глубокое негодование.

— Э-э-э… этот протеже леди Уорвик, милорд…

— Что с ним не так?

— Он отказывается мыться.

— Ее сиятельство меня заверила, что ему не больше пяти лет и он весит не больше котенка-заморыша. Трудно поверить, чтобы два лакея не могли его усадить в ванну с горячей водой.

— — Но он кусается.

— Надень на него намордник.

— Но ее сиятельство приказала обращаться с ним осторожно.

— Ее сиятельство не узнает.

— Хорошо, милорд. — Дворецкий поклонился с видом оскорбленного достоинства.

Руперт налил шерри. Благотворительность Октавии его особенно не удивила. Она на своем печальном опыте знала, в каких страшных условиях порой живут люди, поэтому чужая боль вызывала у Октавии острое сострадание. Но здесь было нечто другое. История невероятно забавна, сказала Октавия, однако ее веселье не нравилось Руперту. Мальчишка провалился в трубу. Ничего невероятного в этом тоже нет — трубочисты работают в домах.

Но в чью трубу? Не в ее же. Подруги? Тогда почему не сказать об этом прямо? К чему хитрить? И откуда это странное возбуждение?

Десять минут спустя Октавия появилась в библиотеке. Она приготовилась к поездке в оперу: надела корсаж из танжерского шелка и просторную юбку из узорчатой оранжевой тафты.

Улыбаясь, она впорхнула в комнату. На ногах красовались божественные туфли, по плечам рассыпались каштановые кудри, белизну изящной шеи подчеркивала черная бархотка, расшитая искусно сделанными стразами бриллиантов и жемчужин.

— Будь добр, Руперт, налей мне шерри. Интересно, на кухне управились с Фрэнком?

— С некоторыми трудностями, — холодно ответил муж, берясь за графин. — Он кусается.

— Конечно, он напуган, — заметила Октавия как нечто само собой разумеющееся и с благодарной улыбкой приняла бокал. — Как ты думаешь, можно будет его воспитать, чтобы получился паж?

— Где ты его взяла?

— Отдам его отцу, — продолжала девушка, словно не слыша его вопроса. — Он научит мальчика грамоте, ведь отец любит преподавать. Он, кстати, собирался ужинать с нами, если закончит работу.

Октавия потянула за шнурок звонка.

— Гриффин, мистер Морган будет за ужином?

— Думаю, да, миледи. — Бесстрастное лицо слуги все еще, казалось, излучало неодобрение. — Когда вы желаете видеть маленького трубочиста?

— А он готов к показу?

— Едва ли, мадам. Но мы отмыли его как смогли. Одежды подходящей не нашлось, так что пришлось завернуть в простыню.

— Накормили?

— До отвала, миледи. У него аппетит, как у удава. Хорошо бы не заболел от обжорства.

— Лучше посмотрю на него после ужина, — решила Октавия, и в это время в библиотеку вошел Оливер Морган. — Папа, у меня для тебя сюрприз — маленький трубочист.

Гриффин направился к двери, и Руперт готов был поклясться, что расслышал возмущенное хмыканье.

— Боже, дорогая! А что я буду делать с маленьким трубочистом? — удивился Оливер, принимая у Руперта бокал с шерри.

— Научишь грамоте. Беднягу настолько забили, что он не мог уже работать, и я подумала, что тебе с ним будет веселее.

— Его ничему не учили?

— Уверена.

— Тогда беру с удовольствием. Мне давно хотелось провести педагогический эксперимент. Неграмотный мальчик все равно что чистый лист пергамента, на котором каждый может писать все что угодно. Ничто не засоряет его мозги, и если парень наделен природной сообразительностью, то через шесть месяцев будет читать римлян и греков.

— А не полезнее ему знать родной язык?

— Ну что вы, Уорвик! Польза — ничто, важен процесс познания языка. — Оливер Морган счастливо потер руки. — Я запишу ход всего опыта, и какой-нибудь научный журнал сочтет за честь опубликовать результаты.

С еще более несчастным видом, чем прежде, вновь появился Гриффин.

— Ужин подан, миледи.

— Спасибо. — Октавия взяла под руку отца.

Что бы ни говорил Оливер, судьбу маленького Фрэнка еще предстояло решать, но перебивать отца ей не хотелось, когда тот рассуждает о таких интересных вещах. Сама она считала, что пять лет — слишком маленький возраст для изучения классиков.

В течение всего ужина Руперт поддерживал ничего не значащий разговор, внимательно прислушиваясь к Октавии. Она и сейчас, казалось, была в отличном настроении, но смех звучал слишком громко, а глаза перебегали с одного предмета на другой и ни на чем не могли остановиться. И она не обращала внимания ни на вино, ни на еду.

Присутствие Оливера Моргана исключало настойчивые расспросы, и Руперт ждал, правда, теперь уже с некоторым нетерпением.

После ужина Октавия встала.

— Оставляю вас за портвейном. Не терпится посмотреть на своего найденыша. Пойду на кухню, — сказала она застывшему в ожидании приказаний Гриффину. — Мальчишке там будет привычнее.

— Ему было бы привычнее с самим дьяволом, мадам, — объявил дворецкий, и на секунду его бесстрастное лицо дрогнуло. — Чертенок дернул кошку за хвост, разбил у поварихи соусницу и опрокинул банку с ваксой на скатерть с узорами, которую гладила горничная.

— За три-то часа?! — воскликнула Октавия.

— Только за три часа, миледи! Из-за стола послышался смех:

— Дорогая, ты и сама не представляешь, какого дьволенка выпустила на волю.

— Ничего, разберусь.

На кухне она обнаружила запеленутого в простыню малыша, разъяренную кухарку, горюющую над скатертью горничную и посудомойку, оттирающую едко пахнущим щелоком кухонный горшок.

Женщины в изумлении уставились на хозяйку, торопливыми шагами вошедшую на кухню.

— Ох, Фрэнк, что ты наделал? — Она приблизилась к очагу, где сидел на стуле ребенок. Его бледное, с кулачок личико казалось не по возрасту взрослым, при появлении блистательной дамы глаза невероятно расширились.

— Ничего! — Мальчик испуганно отпрянул. — Старый Бильбо пришел меня забирать?

— Твой хозяин? Малыш кивнул головой.

— Он меня убьет. — Печальный голосок произнес это как нечто само собой разумеющееся. — Теряться в дымоходе нельзя. А я заблудился.

— Старый Бильбо, или как бы он там ни назывался, тебя отсюда не заберет, — уверила малыша Октавия и погладила всклокоченные волосы.

— Как же… — Глаза стрельнули в сторону разделочного стола, куда снесли остатки обеда. — Можно, я возьму еще кусок пирога?

— Помилосердствуйте, миледи, — ужаснулась кухарка. — Он съел целых шесть. Стоит проглотить еще хоть крошку, и ему сделается плохо.

— А то сейчас Бильбо придет… — Умоляющий взгляд хитрых глаз перебегал с одной женщины на другую.

— Он не придет, — твердо сказала Октавия. — А тебе пора спать. Утром подберем какую-нибудь одежду.

— Я могу взять его к себе в мансарду, миледи, — предложила посудомойка, смахивая со лба пот тыльной стороной красной, натруженной ладони. — Он почти такого же возраста, как мой меньшой братик. А тот всегда спал со мной в одной кровати.

Посудомойка сама была почти что девочка, и в ее голосе прозвучала тоска по дому.

— А справишься? — с сомнением посмотрела на нее Октавия. Умытый и накормленный маленький Фрэнк уже не казался таким покорным и трогательным, как тот, что в туче сажи появился в спальне Филиппа Уиндхэма.

Картина недавнего переполоха вновь всплыла в памяти Октавии, и к горлу подступил смех. Девушка быстро вышла из кухни: не хватало только разразиться хохотом перед и так уже ошарашенными слугами. Она чувствовала себя легко, словно летала по воздуху. Судьбе было угодно от нее отвести то ужасное, чего она так страшилась.

Руперт сидел в гостиной один. Не слишком большой любитель портвейна, Оливер удалился к себе, чтобы поразмышлять на досуге над новым планом.

Дверь открылась, и появилась смеющаяся Октавия.

— Папа ушел? Пожалуй, я выпью с тобой вина. Руперт налил ей портвейна.

— Так я услышу твой рассказ, Октавия? Тебя весь вечер что-то ужасно забавляет. Разве можно скрывать такие смешные вещи?

— Расскажу, расскажу. Действительно потешная история. — Она пригубила вино и, прыснув, поперхнулась. Руперт энергично похлопал ее по спине.

— Начни-ка с самого начала.

Октавия смахнула слезу из уголка глаза.

— Мы были в спальне Уиндхэма, и вдруг…

— Где вы были? — Лицо Руперта посерело.

— В спальне Уиндхэма, — объяснила Октавия, сделав еще глоток. — И только остались… остались в неглиже, как раздался шум, тарарам и крик… — Ею вновь овладел приступ смеха. — И из трубы вылетела туча сажи, — давясь от хохота, продолжила она. — Такая жирная… И черными хлопьями, как дождь, прямо на постель.

— Прекрати! — Руперт ударил кулаком по столу. Октавия замолчала. От ярости его лицо смертельно побледнело.

— Вышло очень забавно. — Она не могла взять в толк, отчего он злится. — На Филиппа стоило посмотреть… В кальсонах и вне себя… — Октавия снова прыснула, но к горлу подступил ком.

Руперт схватил Октавию за плечо.

— Перестань! — Злой шепот пугал еще больше крика. — Ради Бога, не смейся!

Но остановиться Октавия не могла. По ее щекам текли слезы. Хохот подступал к горлу и бурным потоком вырывался наружу. Руперт встряхнул ее раз-другой и тряс до тех пор, пока наконец, ловя воздух ртом, Октавия не обмякла в его руках.

Только тогда он ослабил хватку. Октавия откинулась на стуле, голова безвольно поникла, в груди клокотало.

Руперт пристально смотрел на жену. Он ждал, пока она придет в себя. От обиды и ярости его мутило. Перед глазами вставала картина — брат в исподнем… А она, Боже мой, еще может этим шутить. Смеяться над тем, как Филипп чуть не…

Руперт зажал рукой рот. Несколько мгновений ему казалось, что его вот-вот стошнит.

— Почему ты мне ничего не сказала? — спросил он, когда Октавия немного отдышалась. — Я велел говорить обо всем, чем ты занимаешься с Уиндхэмом. Ставить в известность обо всех своих планах. Никуда с ним не ходить без моего разрешения!

Октавия медленно подняла голову — глаза ее были пусты. Когда она заговорила, Руперт подумал: а слышала ли она его вообще?

— Мне почти удалось взять кольцо. Оно в жилете.

Сняв, он бросил его на пол…

— Замолчи! — Руперт прикрыл глаза, стараясь остановить поток картин, которые не в силах был вынести. Но Октавия продолжала, словно вовсе его не слышала:

— Я искала возможность, как бы его подобрать. А тут Фрэнк провалился в трубу, и я решила, что шанс появился. Но Филипп начал избивать мальчика, пришлось его останавливать. Так что с жилетом ничего не вышло. Извини. — Она стала жалобно извиняться. — В следующий раз…

Октавия не смогла договорить: Руперт схватил ее за плечи, его пальцы впились в тело, лицо — вплотную к ее лицу.

— Замолчи и слушай меня. Почему ты не рассказала о свидании? Я ведь тебе велел. Почему ослушалась?

Октавия моргнула — слова Руперта наконец пробили плотную пелену окружавшего ее кошмара.

— А почему я должна тебе говорить? Ты же не объясняешь мне свои планы.

— Это разные вещи. — Он снова сильно тряхнул жену, изо всех сил стараясь достучаться до ее сознания. — Мы договорились с самого начала, что ты будешь слушаться меня о всем. Почему ты нарушила уговор?

Октавия вздрогнула оттого, что его пальцы еще сильнее стиснули плечи, но гнев мужа ее, казалось, не тронул. Скатывался, словно капельки воды с кожи. Его волнения ее не касались, боль доставляли лишь собственные. И теперь, снова на грани истерики, она поняла, что именно ей чуть-чуть не пришлось пережить. И этот ужас был только отложен на время.

— А что бы изменилось, если бы я тебе рассказала? — В тихом голосе послышалась неприкрытая горечь. — Я делала то, на что подрядилась. Ты прекрасно знал, что это должно было произойти. Так какая разница, когда? Чтобы ты сидел и представлял, как там и что? — Голос внезапно зазвучал громче. — Этого ты хотел? Ты приобрел за деньги шлюху. Она выполняет свою работу. Но тебе показалось этого мало. Захотелось еще позабавиться, потешить больное воображение!

Откуда взялись эти страшные слова? Они срывались с ее губ, точно яд с жала гадюки, но Октавия не могла сказать, зачем и отчего. Внутри забурлило и вспенилось, и отрава нашла себе путь на волю.

Руперт посерел.

Октавия замолчала, потрясенная собственными словами. От последних лучей умирающего солнца на столе пролегли длинные тени. Руперт разжал пальцы и отступил назад.

— Как ты могла такое сказать? — Теперь его голос стал удивленным и тихим.

— Ты мне с самого начала заявил, что в отношения с Филиппом будет вовлечено лишь мое тело, а душа и разум останутся нетронутыми. Так поступают только шлюхи, — ровным голосом объяснила Октавия. — К чему притворяться, ты нанял публичную девку; Да и что еще ты мог обо мне подумать после того, как я оказалась в твоей постели?

Октавия отвернулась. Выплеснулись чувства, которые раньше даже в самых потаенных уголках души она боялась облекать в слова, и девушка чувствовала себя опустошенной.

Руперт тяжело вздохнул:

— Ничего позорного в той первой ночи не было.

— Конечно же, было. Я вела себя как распутница. Мы оба прекрасно понимаем: если бы это было не так, ты бы не предложил мне соблазнить своего врага.

Руперт взъерошил волосы. Подошел к окну, минуту постоял, наблюдая, как на землю быстро спускаются синие сумерки.

За его спиной не шевелясь сидела Октавия. В ту первую ночь ее поведение, без сомнения, было бесстыдным, но она о нем не сожалеет. Произошло то, что произошло.

Первым очень тихо заговорил Руперт:

— Ты нисколько не виновата в том, что случилось в «Королевском дубе».

— Ты сам сказал, это я тебя позвала.

— Позвала, но не по своей воле. — Он по-прежнему невидяще вглядывался в падающую на землю ночь.

— Не понимаю. — Октавия вдруг похолодела. Ей показалось, что в комнате затаилось нечто страшное, гораздо страшнее, чем вырвавшиеся у нее слова.

— Помнишь горячий пунш?

— Да. — От нехорошего предчувствия Октавия схватилась за горло.

— Тогда, наверное, не забыла, как сказала, что хорошо бы в него добавить гвоздики?

— Помню. — Страх вместе с тенью забился по углам. Руперт обернулся.

— В гвоздике содержалось вещество, которое помогает расслабиться… снимает всякие самоограничения, усиливает чувственность.

Октавия непонимающе уставилась на мужа. Она помнила свои ощущения: особое возбуждение, беспокойство, провал в восхитительный, чувственный мир, без рассудочных и душевных барьеров. Ночь любви показалась ей сказкой.

— Ты меня опоил? — В вопросе прозвучало сомнение, точно девушка не могла поверить в то, о чем спрашивала.

— Да.

— Значит… значит, изнасиловал.

— Можно сказать и так.

— Но зачем? — Она проговорила это очень тихо, но с невероятной силой.

Руперт вернулся к столу и сел. Пламя свечи внезапно резко очертило проступившие у рта и у глаз морщинки.

— Мне нужна была твоя помощь, — прямо ответил он, решив, что и так достаточно ее обманывал. — Хотел привязать тебя к себе. Хотел, чтобы ты познала радость любви.

— Понимаю, — откликнулась Октавия и пригубила портвейн. Она надеялась, что вино растопит ком в горле, снимет тяжесть в груди. — И у тебя все получилось.

Руперт потянулся к ее безвольно лежащей на столе руке, но она отдернула ее как ужаленная.

— Я хочу, чтобы ты мне поверила. С тех пор я больше так не думаю.

— И какое это имеет значение? — безразлично произнесла Октавия, но ей хотелось плакать, кричать, выцарапать ему глаза.

Девушка встала.

— Извини, я хочу спать. Если это тебе так важно, о следующем свидании я тебя оповещу.

— Октавия…

Но в шорохе шелков она уже шла к выходу, и через секунду дверь за ней захлопнулась.

Руперт разразился проклятиями и не мог остановиться, пока не произнес все известные ему ругательства. Потом наполнил бокал и в мрачном молчании выпил.

Дела складывались хуже некуда, и он не знал, как их поправить. Если Октавия его не простит, делать нечего, придется ее отпустить.

Он поднялся и вышел из гостиной. У дверей Октавии рука уже хотела постучать, но Руперт передумал, боясь получить отказ. Просто без всяких церемоний вошел.

Октавия сидела у окна. Когда она обернулась, Руперт увидел в ее глазах слезы.

— Милая моя! — Он потянулся к ней, хотел утешить, погладить.

— Не трогай! — Девушка прикрылась ладонями, точно защищаясь.

От этого жеста руки Руперта безвольно упали. Он стоял и смотрел на жену сверху вниз, ощущая себя беспомощным, как в детстве, когда от козней близнеца им овладевало бессилие. И не мог избавиться от мысли: то, что он сделал с Октавией, достойно не его, а Филиппа.

— Я не трону тебя, — немного помолчав, проговорил он. — Просто зашел сказать, что ты свободна от своих обязательств. Все, что требуется от меня, я выполню, но тебе больше делать ничего не придется. Если пожелаешь, живи здесь, и я позабочусь о тебе и твоем отце, пока окончательно не разберусь с Ригби и Лакроссом и не верну вам состояние.

Октавия покачала головой. Раньше за то, чтобы услышать эти слова, она отдала бы многое. Но теперь девушка понимала, что их вынудили сказать неспокойная совесть и стыд — если, конечно, Руперт был способен на такие чувства. А она бы хотела, чтобы он страдал от стыда.

— Нет, от своих обязательств я не отступлюсь и добуду для тебя кольцо у Филиппа Уиндхэма. Мы заключили деловое соглашение и отныне будем ограничиваться только им.

Ее лицо стало решительным, а глаза похолодели. Слезы высохли, кроме тех, что струились из самого сердца. Так она оплакивала обрушившиеся на нее горе и предательство. Но те слезы были ему не видны.

— Хорошо, — спокойно согласился Руперт. Он обидел Октавию и потерял на нее все права. К тому, что он рассказал об их первой ночи в «Королевском дубе», добавить было нечего.

Он напомнил себе, что к этому моменту шел много лет, и теперь недалек тот час, когда Филипп Уиндхэм снова узнает о существовании брата. Если Октавия хочет помочь ему, он примет ее помощь. Он уже знал, как достать то, что было ему нужно.

— Но план у нас будет другой. — Слова прозвучали отрывисто, за властным тоном он пытался скрыть свои раны. Нечего изливать на Октавию собственное горе. — Несколько дней назад я решил его изменить. Поэтому, если бы ты мне рассказала о сегодняшнем свидании, я бы сказал, что надобность в нем отпала.

— Извини, не знала, — ответила Октавия с горьким сарказмом.

— Знала бы, если бы точно следовала моим указаниям. — Губы Руперта плотно сжались. — Но что сделано, то сделано. И теперь нам надо заманить Филиппа в пустошь Патни.

— А там ты его ограбишь?

— Угадала.

— Но он узнает тебя.

— Не сможет.

— Но все же риск очень велик.

— Не больше, чем обычно.

Девушка не ответила ни слова, и Руперту не оставалось ничего другого, как поклониться и направиться к двери.

— Доброй ночи, Октавия.

Когда он решил изменить план и не приносить ее в жертву? Неужели правда еще перед ссорой?

Но даже если и так, какое это имеет значение? Какое может иметь значение после того, в чем он признался?

Глава 18

Наемный экипаж замедлил движение и остановился на перекрестке. Дирк Ригби и Гектор Лакросс одновременно схватились за рукояти шпаг, как только услышали снаружи пронзительные крики бушующей толпы. В окнах с обеих сторон показались лица — раскрасневшиеся от спиртного крестьянские худые лица, лица, искаженные злобой, ощерившиеся от предвкушения воскресной забавы.

— Долой папство! Долой папство! — выкрикивали они, и отдельные возгласы сливались в единый хор, наполнявший душный воздух летнего дня.

— Проклятие, вот влипли, — пробормотал Гектор, наполовину вытаскивая из ножен шпагу.

— Не надо, — заскулил Дирк. — Это их только раззадорит. — Он опустил стекло. — Правильно, добрые граждане! Долой папство! — И помахал рукой целому морю голов. — Никакого послабления католикам! Долой папство!

В ответ всколыхнулся одобрительный рев множества глоток:

— Пусть проезжают!

Возница тоже закричал во всю мощь своих могучих легких:

— Долой папство!

Толпа снова одобрительно завопила и чуть раздалась, освободив ровно столько места, чтобы испуганные лошади могли двинуться к Лондонскому мосту. Возница щелкнул кнутом, экипаж набрал скорость и вскоре оказался далеко от толпы.

Гектор откинулся на спинку сиденья и утер лоб надушенным платком.

— Мерзкие твари! За кого они себя принимают, что решаются задерживать благородных людей?

Дирк снова закрыл окно. Воздух в экипаже прогрелся и казался спертым, но лондонская вонь в разгар жаркого летнего дня была еще невыносимее.

— Нужно вызвать армию, заковать лорда Джорджа в кандалы, — объявил он. — Этот человек спятил… лишился ума.

— Но он знает, как подогреть толпу, — возразил Гектор. — И везде, куда ни едет, происходит одно и то же. Каждый спешит его послушать, а со сборищ расходятся окрыленные антипапским пылом.

Дирк скривил гримасу, но ничего не ответил, потом наклонился вперед и выглянул в окошко. Впереди маячил красный кирпичный склад, а под ним неспешно несла свои грязные воды Темза, казавшаяся серой под тусклым светом подернутого дымкой солнца. Экипаж прогрохотал по мосту, свернул во двор и остановился перед зарешеченной дверью.

Седоки сошли на землю и огляделись. Вокруг было так же спокойно, как и в два предыдущих приезда. В прошлый раз они присутствовали на заседании Комитета вкладчиков Тадеуша Нильсена, а сегодня их вызвали на срочное собрание, посвященное новым проектам строительства на Арклейн.

— Вас подождать, джентльмены? — спросил возница и смачно плюнул, стараясь попасть в проходящую посреди мощеного двора сточную канаву.

— Мы пробудем здесь не больше получаса. — Гектор скривил гримасу.

— Тогда ладно. — Возница снова устроился на своем сиденье и достал из бездонного кармана длинного сюртука обожженную трубку. — Хорошо бы те балагуры пока успокоились. — Он разжег вонючий табак. — Попомните меня, они еще доставят неприятности. У этого лорда Джорджа Гордона шило в заду. Простите, джентльмены, что так вольно говорю о знати.

Ни один из седоков не удостоил его ответом. Они отвернулись и стали пробираться через заваленный всяким хламом двор.

Дверь им открыл Нед. За ним простиралась пещерная тьма.

— А вот и вы, — прогудел он и, указав большим пальцем за спину, объявил:

— Самые последние. Господин наверху.

Ригби и Лакросс повиновались повелительному жесту пальца и последовали за стариком по уже знакомой дороге. Массивная железная дверь с грохотом захлопнулась. Несмотря на теплый день, воздух внутри был, как всегда, сырым и прохладиым. Нед вел их по винтовой лестнице, освещая темное пространство высоко поднятой лампой. Весь путь он ворчал и что-то бормотал себе под нос, время от времени останавливаясь, когда из-под ног вылетало особенно густое облако пыли.

— Отсюда, пожалуй, дойдете сами. — Слуга остановился на верхней площадке, снова смачно чихнул и утер нос рукавом.

Гектор осторожно обошел старика, вслед за ним проследовал Дирк, и при свете коптящей за их спинами масляной лампы оба засеменили к двери в глубине площадки. Дирк сильно ударил кулаком в дверь. Громкий стук придал ему уверенности. Он поднял щеколду и с важным видом вошел в комнату.

— О, мистер Лакросс… И мистер Ригби с вами… Да вижу, за вашей спиной. Прошу вас, проходите. Угощайтесь вином. Всех собравшихся вы, конечно, помните.

Им навстречу вышел улыбающийся Тадеуш Нильсен. На нем была поношенная визитка из серого бархата, обшлага рукавов отделаны засаленным кротовым мехом, на шее повязан платок в пятнах. Его улыбка стала еще шире, и ужасный шрам приподнял уголок губы. Из уважения к гостям он нацепил растрепанный парик. Но, несмотря на непредставительную внешность, было в нем нечто такое, что приводило в трепет Дирка и Лакросса каждый раз, когда они оказывались в его обществе. Блеск серых глаз, казалось, насквозь прожигающих собеседника, не очень соответствовал горбатой спине и видимой дряхлости Тадеуша.

В середине комнаты за выщербленным столом сидели четыре джентльмена — люди престарелые, они как будто дремали. При появлении Ригби и Лакросса все как один закивали головами и забормотали приветствия; вновь прибывшие заняли свободные стулья. Гектор, перед тем как усесться, с брезгливой гримасой смахнул со своего стула пыль.

— Вино, джентльмены. — Щедрый хозяин наполнил два мутных бокала из пыльной бутылки и передал им через стол, а потом налил по новой остальным собравшимся. — А теперь к делу.

— Просто скажи, где подписать, Тадеуш, — пророкотал старший — человек с длинной седой бородой. — Не хочу я долгих объяснений.

— Верю тебе, как самому себе. — Другой с размаху ударил ладонью по крышке стола — звякнули бокалы, жалобно застонало дерево.

Хозяин посмотрел на него из-под полуприкрытых век, посылая лишь ему одному понятное предостережение: актер слегка переигрывал.

— Полноте, банкир Моран. Ваши слова — слишком большая честь для меня, — не спеша произнес Тадеуш и пригубил вино. — Но я и не подумаю принять от вас деньги без документов.

— Естественно, — поспешно согласился с ним мнимый банкир. — Об этом я как раз и толкую… Именно об этом, — и смущенно закашлялся.

— Чем вызвана такая поспешность, Нильсон? — грубовато спросил Гектор Лакросс. — Нужны еще деньги? Тадеуш почесал подбородок и нахмурился.

— Перед тем как вы приехали, я уже объяснял — дело слегка осложняется: фонды, где я разместил ваши небольшие средства, в этом квартале собираются выплатить не семь, а только пять процентов.

Он оглядел собравшихся, казалось, нисколько не встревоженных этим откровением. За исключением Ригби и Лакросса, они не проявили ни малейшего волнения.

— Но как это могло случиться? — нахмурился мрачно Дирк, а про себя подумал: почему бы хозяину не открыть ставни хотя бы на реку. Тогда бы в комнату проник естественный свет. Было что-то неприятное, даже зловещее в том, что они сидели в темноте — в солнечный, жаркий день в мрачной, сырой пещере.

— Фонды подобного рода всегда подвержены влиянию рынка, — ответил Тадеуш. — Вы согласны, мистер Моран?

— Совершенно справедливо… Совершенно справедливо, — поддержал его банкир.

— Беспокоиться не о чем, — вставил третий присутствующий, безразлично зевая. Он был прекрасно одет — в костюме из бордового бархата с золотыми пуговицами и в парике с косичкой.

Гектор посмотрел на него с уважением:

— Вы так полагаете, судья Гринвэй?

— Никаких сомнений, мой мальчик. — Судья снова зевнул. — А вы как полагаете, Бартрэм? — Он повернулся к молчавшему до сих пор соседу.

— Не знаю, не знаю, — отозвался тот недоверчиво. Это был худой, как иголка, с заостренной кверху головой человек. — Если мы узнаем, что вместо обещанных семи процентов нам отдают только пять, тут есть над чем задуматься. Это означает, что Тадеуш располагает меньшими суммами на строительство… И наши вклады не так велики, как мы рассчитывали. — Он обвел глазами собравшихся, как мудрая сова.

— Вы совершенно правы, Бартрэм, — тут же согласился хозяин. — Ваши вклады оказались в самом деле не так велики, и у меня образовались некоторые трудности с наличностью.

Он достал новую бутылку.

— Еще бокал?

— Деньги… деньги, — пробормотал судья, потирая руки. Наполнив бокал, он передал бутылку дальше. — И что же, дорогой мальчик, ты хочешь от нас?

— Еще двадцать тысяч наличными, — спокойно объяснил Тадеуш. — Таким образом я смогу закончить строительство на Арклейн и приступить к новому проекту. Шесть клиентов у меня, джентльмены, уже есть. Из тех, кому для жилья необходимо приличное место, чтобы создать себе репутацию и обзавестись связями. — Он улыбнулся, и его шрам дернулся. — Людей, которые еще не успели насладиться всеми прелестями хорошего общества, оно тянет необоримо. Большой дом, приличная гувернантка, Итон для мальчиков — вот и состоялось рождение новой династии. — Он сделал энергичный жест рукой. — А кто мы такие, чтобы не воспользоваться тщеславием жаждущих подняться на новую социальную ступеньку людей?

— Но где гарантии, что с этими двадцатью тысячами не случится то же, что с остальными деньгами? — поинтересовался Дирк и вновь наполнил свой не слишком чистый бокал.

— Имейте хоть немного доверия, сэр, — запротестовал судья Гринвэй. — Не вина Тадеуша, что на Бирже выдался неблагоприятный месяц. Но прекрасно известно: сколько уходит — столько же и приходит. Недоплатили в этом месяце, в следующем заплатят десять процентов или что-нибудь около того.

— Но к сожалению, до следующего месяца я ждать не могу, — снова вступил в разговор Тадеуш. — Нужно закупать материалы и заканчивать строительство. Стоит просрочить контракт, и можно потерять клиентов. В таком случае они вправе потребовать возвращения задатков, а это, джентльмены, должен признаться, в настоящее время сделать весьма затруднительно.

— Затруднительно вам, — возразил Дирк. — Но нас ваши затруднения вовсе не касаются. Нам безразлично, есть у вас деньги, чтобы вернуть клиентам, или нет.

— Боюсь, это не совсем так. — Тадеуш пододвинул к нему пачку бумаг. — Вы ведь, джентльмены, читали договоры, прежде чем их подписать. А в них специально оговаривается, что каждый из нас является членом консорциума и отвечает лично, как и мы все в целом, за строительство домов, предусмотренных настоящим договором. Освежите память, господа.

Приятели мрачно уткнулись в бумаги. Гектор схватил свечу, и капля горячего воска упала ему на палец.

— Черт побери! — Он вырвал документ из рук своего компаньона и поднес ближе к пламени. — Получается, что, если вы не сможете выполнить своих обязательств, мы все окажемся в долговой тюрьме?

— Джентльмены, джентльмены, — успокоил собравшихся Тадеуш, — не надо так волноваться. Этого никогда не произойдет. Мы терпим временные трудности. Необходимы дополнительные денежные вливания, просто чтобы заткнуть дыру до того момента, как будут достроены дома.

— Но очередные двадцать тысяч? Вы тоже поместите их в фонд? — забеспокоился Дирк.

— Нет, нет, на это не хватит времени, — пояснил Тадеуш. — Деньги нужны немедленно, чтобы вовремя достроить дома и рассчитаться с нашими партнерами. Не стоит бояться, вы не потеряете ни пенни.

Дирк почесал затылок. Слова Тадеуша звучали разумно. К тому же все, кроме Гектора, вокруг согласно кивали.

— Как ты считаешь, Лакросс?

— Боюсь, у нас нет иного выхода, — кратко ответил Гектор. — Не вышло бы хуже.

— Сэр, вы меня обижаете. — Голос Тадеуша Нильсона превратился в свистящий шепот. На изуродованном шрамом лице появилось выражение, заставившее Гектора невольно вобрать в плечи голову, словно перед ним находилась готовая к роковому броску кобра. — Вы ведь не ставите под сомнение мою честность, Лакросс?

— Конечно, нет, Тадеуш. — Банкир сердечно хлопнул Гектора по плечу. — Малый, я думаю, просто не привык иметь дело со всякими фондами и Биржей. Не имеет ни малейшего представления о процентах. — На его лице появилась добродушная улыбка. — Вы новичок в бизнесе, уважаемый сэр?

Гектор все еще пытался прийти в себя, после того как увидел другого Тадеуша Нильсона.

— Возможно, — пробормотал он, ерзая на стуле. — Но у меня нет двадцати тысяч наличными. Под них придется заложить какую-то часть недвижимости. Ваш банк, надеюсь, предоставит под залог деньги?

— И мне тоже, — присоединился к приятелю Дирк.

— Обычное дело, — поддержал их судья Гринвэй. — Все время приходится этим заниматься, не так ли друзья? Когда играешь, приходится рисковать. А то, чем мы здесь занимаемся, это и есть игра.

— Именно, — обрадовался Дирк. — Как очко или фараон. Кладешь на кон деньги и ждешь, что пошлет тебе судьба.

Гектор посмотрел на компаньона почти осуждающе;

— Только в этом случае мы рискуем оказаться в долговой тюрьме.

— То же самое может произойти и за карточным столом, — пожал плечами Дирк. — Помню, как-то раз сам провел там ночь.

— Мистер Ригби, я чувствую, в вас живет дух настоящего игрока. — Тадеуш снова наполнил стаканы. — Чтобы сорвать большой куш, нужно рисковать. И уверяю вас, я еще ни разу не проигрывал. Как и никто из этих джентльменов. — Хозяин поднял глаза на присутствующих и, как и ожидалось, получил от них горячую поддержку. — Хорошо, тогда выпьем за наш следующий шаг. — Он поднял бокал и так улыбнулся, что Гектор засомневался, видел ли он вообще готовую к нападению кобру.

Члены комитета подняли бокалы.

— Я готов выписать чек хоть сейчас, — заявил банкир. — У вашего слуги найдутся бумага и перо?

— Есть прямо здесь в конторке. — Тадеуш подошел к дубовому секретеру. Открыл ящик и поставил перед банкиром Мораном чернильницу, бумагу и перо. — К вашим услугам, господа.

Потом снова уселся за стол, достал длинную трубку и принялся набивать табак. Через несколько минут чек был готов и передан ему через стол.

Дирк и Гектор тоже написали закладные на свои доли в Хартридж Фолли, которым владели совместно, потому что ни у одного из них не было денег выкупить часть другого.

Тадеуш принял бумаги с благодарной улыбкой, подержал над каждой свечу, и когда капли воска упали на подписи, с любезным выражением лица передал обратно:

— Соблаговолите поставить ваши печати, джентльмены… а лорд Главный судья их удостоверит.

— Но никто другой печатей не ставил, — возразил Гектор.

— Они выписали банковские чеки, — сладким голосом объяснил хозяин. — Мне еще предстоит убедить своих банкиров предоставить наличные под ваши гарантии. Поэтому, как вы понимаете, документы требуются, заверенные печатями.

Поколебавшись мгновение, Гектор приложил кольцо с печаткой к расплавленному воску. Его примеру последовал и Дирк. Выражение лица Тадеуша оставалось елейно-любезным. Судья Гринвэй, что-то удовлетворенно бормоча, засвидетельствовал подписи, после чего документы оказались в руках хозяина.

— Спасибо, господа. Должен отметить, что дела вести с вами чрезвычайно приятно. — Он аккуратно сложил закладные, которые тут же исчезли в ящике секретера. Тадеуш повернул в замке тяжелый ключ и положил его в карман.

— Еще бокал вина, чтобы завершить нашу приятную встречу. — Он снова потянулся к бутылке.

Гектор вскочил со стула. Ему вдруг захотелось как можно скорее уйти из этой темной дыры, а бургундское в грязном стакане показалось просто отвратительным. Но только он собрался откланяться, как судья задал какой-то вежливый вопрос о его опыте работы в парламенте, и Лакросс оказался втянутым в разговор с человеком, чье положение в обществе требовало всяческого уважения.

Гектору льстило, что судья Гринвэй так внимательно слушает его разглагольствования о том, каким он, один из вигов, пользуется влиянием в городке Броутоне, который представляет в парламенте. Дирк в это время разговорился с банкиром. Их захватила увлекательная тема — проблема финансирования скачек и лисьей охоты.

Тадеуш Нильсон между тем из-под полуприкрытых век внимательно следил за своими жертвами, окончательно потерявшими бдительность под градом комплиментов, сказанных столь уважаемыми людьми.

Дирк поднял глаза на хозяина, и ему показалось, что тот насмешливо улыбается, но, конечно, это всего лишь безобразный шрам. Бедняга. Такое уродство!

— Джентльмены, я вынужден просить меня простить, но у меня назначено еще одно важное свидание, — вступил в разговор Тадеуш, когда в беседе возникла короткая пауза. — Он отодвинул стул и подошел к звонку. — Нед вас проводит.

— Иду, иду. Что за спешка? — раздался снизу голос старика. Послышалось шарканье ног и скрип половиц.

— Извозчик внизу говорит, что может ждать еще три минуты. И хочет получить оплату за поездку сюда. Как вам будет угодно, господа?

Гектор и Дирк вскочили.

— Грязная собака! — воскликнул Лакросс.

— Одному Богу известно, куда катится мир, — согласился судья, кивая головой и поглаживая бордовый жилет. — Кто знает, что еще случится на Сент-Джордж Филдс, где намечается сборище лорда Гордона.

— Его сторонники утверждают, что придут тысячи людей, — подхватил разговор банкир, направляясь к двери. — Послушают лорда Джорджа, кинутся в Лондон, и никто из нас не будет чувствовать себя в безопасности в собственных кроватях.

— Напишите на дверях лозунг «Долой папство!», и вас, вероятно, обойдут стороной. — Тадеуш пытался скрыть усмешку. — До свидания, джентльмены. — Он поклонился гостям и передал их на попечение Неда.

Дверь за ними захлопнулась.

Руперт распрямился, подошел к окну и, распахнув ставни настежь, глубоко вдохнул пропахший гниющими речными водорослями влажный воздух. После спертой духоты закрытого помещения он показался ему живительным.

— Ушли, Бен? — Он обернулся к двери. Бодрыми, решительными шагами в комнату вошел хозяин «Королевского дуба».

— Да, Ник. Я сказал Уиллу, что как-нибудь в субботу ты встретишься с ними со всеми в таверне.

— Великолепные актеры! Я чуть было сам не поверил. Особенно хороши Уилл и Томас. Из Уилла получился замечательный Главный судья.

Он усмехнулся и намочил салфетку.

— А Фред и Терренс представляли парочку сонных стариков, которым все равно, что происходит вокруг.

— Ну, ты получил то, что хотел?

— Именно то, что хотел. — Руперт стал снимать с лица салфеткой шрам. — Через пару недель наши приятели получат требования расплатиться по закладным. Тогда они бросятся к Тадеушу Нильсону. Но Тадеуша Нильсона и след простыл — он уже исчез с лица земли. — Лицо Руперта исказила страшная улыбка, а в глазах застыл ледяной холод.

— Иногда мне кажется, что ты и есть сам дьявол. Ник, — спокойно заметил Бен. — Что эти парни тебе сделали?

— Не мне, Бен. — Руперт стащил с головы парик, развязал на шее платок, снял замызганный сюртук и жилет из кротового меха.

Поборов любопытство, хозяин таверны больше не задавал вопросов. Он прекрасно знал это выражение глаз и эту ухмылку Лорда Ника и понимал, что продолжения разговора не будет.

— Ты проследил за Моррисом? — Руперт спросил это обычным тоном, застегивая жилет.

— Похоже, чист как агнец. Ходит, куда обычно, разговаривает с тем, с кем всегда. Я по крайней мере ничего не раскопал. А что? Собираешься снова выйти на дорогу?

— Возможно. — Руперт накинул на плечи сюртук. — Есть одно личное дельце.

— Неужели пойдешь на дорогу по личным делам? — В голосе Бена слышалось явное неодобрение.

— Только на этот раз, — Руперт старательно завязывал галстук, — понадобится домик.

— Дай только знать, когда.

— Хорошо.

Из кармана панталон Руперт достал тяжелый бронзовый ключ и, открыв ящик, вынул две закладные. Завтра Лакросс и Ригби получат из банка уведомление о необходимости внести задолженность за дом. И они с ним согласятся, потому что увязли в этом деле по уши. Руперт засунул закладные в жилетный карман и на пламени свечи сжег фиктивные чеки своих сообщников. Спектакль завершен. А когда Октавия выманит в пустошь Филиппа, над сценой опустится занавес.

Пепел лег на стол серой горкой, и Руперт смахнул его на пол. А когда поднял глаза, сердце Бена сжалось: хозяин таверны был рядом с другом в самые страшные минуты, но никогда не видел у него такого беззащитного выражения лица.

— Закроешь сам. — Руперт направился к двери. В его глазах таилось нечто, очень похожее на отчаяние.

Ялик остался у перевозчика. Руперт забрал лошадь в таверне «У ангелов». В воздухе, казалось, была разлита враждебность. Недавно улицы города были немыми свидетелями того, как здесь проходила толпа. В переулках стояли горожане, к окнам прилипли испуганные лица.

Но Руперт не обращал на окружающее почти никакого внимания. Не улучшили его настроения ни сегодняшний спектакль, ни хрустящие в кармане жилета бумаги, которые возвратят дом Оливера Моргана его законному владельцу. Он думал только об Октавии: как она встретит его на Довер-стрит?

Девушка держалась с ним подчеркнуто вежливо, но улыбка не озаряла золотистых глаз, которые казались далекими и чужими, как потускневшее солнце. Если же Руперт случайно до нее дотрагивался — обычным, дружеским жестом, — тут же отстранялась и как будто внутренне сжималась, словно испытывала необоримое отвращение.

Он больше не приходил к ней, не надеялся увидеть в ее глазах водоворот страсти. Чувствовал себя счастливым, если удавалось хотя бы вовлечь в разговор. Октавия больше не смеялась, но Руперт, казалось, до сих пор слышал ее страшный хохот в тот ужасный день — хохот, который вынести было тяжелее, чем рыдания.

Она носила в себе рану. Октавия, которую он знал и любил, спряталась в новой оболочке и, как подстреленный зверек, пыталась себя вылечить. Руперт все это понимал, но не знал, как к ней пробиться сквозь панцирь.

Он думал, что смирится с потерей. Согласится с тем, что Октавия сыграет свою роль, честно выполнит обязательства в их сделке, и он останется доволен хотя бы этим. Но его отвращение к себе каждый раз возрастало, когда он видел в ее глазах обиду.

Руперт оставил Питера в конюшне и направился к парадному подъезду. Когда хозяева уходили, Гриффин обычно выставлял лакея, и тот следил, не возвращаются ли они домой. Но на сей раз, когда Руперт поднялся по ступеням ко входу, дверь перед ним не распахнулась. Причина такого нерадения слуг выяснилась, как только Руперт попал в дом: там царили беспорядок и шум.

У лестницы плакала горничная, уткнувшись лицом в передник, высоким альтом ей вторила экономка. Руперту показалось, что все его слуги — от мальчишки — чистильщика сапог до чопорного Гриффина — издавали какие-нибудь звуки.

Огромная полосатая кошка проскользнула у ног Руперта, пошла было по вестибюлю, но тут же, передумав, прыгнула куда-то вбок и исчезла.

— Дьявольщина! — Руперт захлопнул за собой Дверь. — Черт побери, Гриффин, что здесь происходит?

— Все этот шалопай! — объявил дворецкий. От возмущения грудь Гриффина тяжело вздымалась. — Выпустил в дом целый мешок мышей и змей.

— Одна там… там… под столом, — указала судомойка дрожащим пальцем, и ее голос взвился к таким высотам, что, казалось, она вот-вот сорвется в истерику.

— Тихо! — рявкнул Руперт. — Гриффин, верни людей к работе, если они не хотят остаться вовсе без работы!

Он прошел к столу и увидел увлеченную охотой кошку. Кошка распласталась на животе и пыталась лапой достать ужа, спрятавшегося в щели. Судомойка взвизгнула и открыла новый раунд всеобщей какофонии.

Потеряв интерес к змее, Руперт обернулся и успел заметить, как в дверь библиотеки шмыгнула полевая мышь, а вслед за ней — устрашающего вида одноглазый черный с белыми пятнами кот.

— Где Фрэнк? — От того, что Руперт произнес эти слова очень тихо, голос его не стал мягче.

— Здесь, — отозвалась с лестницы Октавия. Ее голос дрожал, и Руперт тут же определил: от смеха. Он много дней не слышал этих звуков, и сердце в его груди екнуло.

— Дайте-ка его мне, миледи, — заявил Гриффин. — Отведу его на конюшню и преподам такой урок, который он вряд ли забудет.

— Сомневаюсь, чтобы у тебя получилось, Гриффин, — возразила Октавия, крепко держа мальчишку за ворот и волоча за собой по лестнице. — За его короткую жизнь Фрэнка так часто били, что одной поркой больше, одной меньше уже не имеет значения.

— Ничего я такого не сделал! — протестовал мальчуган.

— Сделал, сделал, — назидательно повторяла Октавия, стаскивая его с последней ступени. В глазах девушки плясали смешливые искорки.

— Знаешь, Руперт, папа велел ему отобрать для урока змей и мышей и выучить их латинские названия. Так что он сделал именно то, что его просили.

— Да? — Руперт готов был поверить, что Оливер Морган способен дать мальчику такое необычное задание.

— Правда, не совсем, — осторожно добавила Октавия. — Отец просил отобрать картинки змей и мышей, а Фрэнк решил, что будет правдоподобнее — или забавнее — принести настоящих тварей.

Руперт улыбнулся. Мальчик все еще извивался в руках Октавии.

— А как они разбежались?

— Выскочили из ящика, вот и все. Я ни в чем не виноват, хозяин.

— Врешь, маленький оборвыш, — взорвался Гриффин. — Ты всех специально выпустил на кухне, чтобы их увидели кошки.

— Гриффин, — мягко перебил дворецкого Руперт, — меня бы очень устроило, если бы ты отправил людей по своим местам.

Лицо дворецкого побагровело. Он поклонился и махнул рукой воющим слугам. Через несколько секунд вестибюль опустел — остались лишь Октавия, Руперт и притихший, настороженный Фрэнк.

Его взгляд перебегал с господина на госпожу, озорство в глазах исчезло, сменившись стариковской опасливостью, которую замечали в первые дни его жизни на Довер-стрит.

— Что же нам с ним делать? — поинтересовалась Октавия и тут же отпрыгнула в сторону: из библиотеки прямо на нее выскочил огромный черный кот.

— Сколько их всего?

— Мышей или змей?

— И тех и других.

— Судя по тому, что сказал мне Фрэнк, змей три, а мышей четыре. И я не представляю, как нам их поймать. — Голос ее дрожал от смеха.

Руперт вслушивался в знакомые переливы смеха, и эти звуки казались ему божественными. Они изгоняли память о том, другом, страшном смехе.

Заметив, что и Руперт рассмеялся вместе с Октавией, Фрэнк заулыбался. Он никак не мог поверить, что они находят это забавным. Самому ему история со змеями и мышами казалась смешной. Но опыт общения со взрослыми подсказывал, что никто из них не разделяет его чувство юмора. Однако эти двое не были похожи на остальных. Гриффин, экономка, кухарка — эти были ему знакомы. Но хозяин и миссис Тави оказались людьми совершенно иного сорта. И еще старикашка наверху… он явно выжил из ума, но был совершенно безвреден.

— Но что же нам все-таки с ним делать? — повторила Октавия.

— Решим, когда он выловит всю свою живность. — Руперт достал из кармана платок и, как-то совершенно естественно взяв девушку за подбородок; вытер мокрые от слез глаза.

В первые секунды никто не осознал, что произошло, но уже в следующее мгновение улыбка Октавии погасла и глаза потеряли блеск. Она отвернулась.

Руперт повернулся к мальчику. Его голос прозвучал строго, в глазах появилась сталь:

— Фрэнк, ты поймаешь всех до единой твари, а до тех пор не получишь ужина. — Еда была для мальчика лучшим стимулом.

Лицо Фрэнка стало снова настороженным. Он вобрал голову в плечи, сгорбился, а когда Октавия ослабила хватку, вывернулся и скользнул в темный угол, словно хотел спрятаться.

— А как он разыщет их в огромном доме? — В голосе Октавии не было ни намека на прежнюю смешливость. — Они могут спрятаться где угодно: за панелями, под ковром.

— Пусть попробует, — коротко бросил Руперт и направился к библиотеке.

— Насколько я знаю Фрэнка, он выйдет на улицу, наловит других и выдаст за тех. — Октавия последовала вслед за ним.

Ее душу охватила тоска, как только между ними возник знакомый холодок. Прежнего нельзя вернуть. Ум отказывался покориться человеку, который ее хладнокровно опоил и вызвал неестественный порыв.

Он ее обхитрил. Обманул. Предал. И этот стыд и разочарование были для нее невыносимы.

— Ну что ж, не буду слишком глубоко вдаваться в то, какое он примет решение. — Руперт постарался, чтобы его речь снова звучала легкомысленно. — Бокал шерри?

— Спасибо. — Девушка приняла вино, поблагодарив его обычной теперь чужой и холодной улыбкой.

— Если мыши за обшивкой начнут плодиться, они нас скоро выживут из дома. — Ей явно стоило больших усилий поддерживать разговор, и Руперт перешел к делу. У них осталась одна общая тема — их соглашение, и он заговорил сосредоточенно и деловито:

— Когда ты сможешь выманить Филиппа на свидание из города?

— После истории с Фрэнком Уиндхэм относится ко мне довольно настороженно, — ответила она. — Мне кажется, хочет убедиться, что я не разнесла историю по всему свету и он не сделался всеобщим посмешищем. Но я продолжаю с ним заигрывать, и он постепенно сдается. Скажешь, когда выманить его в пустошь. — Октавия отошла к окну.

С минуту Руперт глядел на нее. Октавия больше не говорила о своих делах с братом, а он ее больше не спрашивал. Не имел права командовать.

— Скажем, в следующую среду. — Он сказал это так, словно они намечали чайную вечеринку. — Я предупрежу Бена.

— А как дела со шпионом? — Октавия продолжала смотреть в окно.

— Не думаю, чтобы он вообще был.

— А Моррис?

— Бен так не считает.

— Хорошо, значит, назначим на следующую среду, — Решено. — Руперт поднялся.

Дверь за ним закрылась очень мягко. Ножка бокала хрустнула в пальцах Октавии. Сверкающее стекло впилось в кожу, и на ней выступила капелька крови.

Глава 19

Филипп Уиндхэм подъехал к дому и, выйдя из кареты, нахмурился: перед подъездом стояло незнакомое ландо. В эти ранние утренние часы на площади было немноголюдно, только чей-то лакей прогуливал жирного мопса.

— Кто у нас? — спросил он дворецкого, когда тот распахнул перед ним дверь.

— Врач, милорд, — объяснил слуга. — С леди Сюзанной худо. Няня сказала, что ее лихорадило всю ночь и миледи в большом волнении.

Филипп нахмурился сильнее, потом нетерпеливо пожал плечами:

— Женщины в таких делах всегда преувеличивают. Нечего устраивать мне в доме кавардак только потому, что приболела девчонка. Поблагодари врача и отправь побыстрее восвояси.

— Будет исполнено, милорд, — деревянно поклонился дворецкий.

Все еще хмурясь, Филипп развернул газету и принялся за говяжью отбивную. Спокойствие в его доме сегодня было нарушено. Откуда-то доносились звуки поспешных шагов, слышались голоса — приглушенные, но настойчивые. Наконец он не выдержал, вышел из комнаты и столкнулся с грузно спускающимся по лестнице врачом. В руке тот держал черный саквояж, под мышкой — шляпу. Следом за ним с заплаканными глазами семенила Легация.

— Вы уверены, что компрессы помогут? — спрашивала она врача. — Девочка плачет, когда мы их ставим. Наверное, жгут кожу.

— Любезнейшая леди Уиндхэм, я уже вам объяснял, что у девочки круп и болезнь может перекинуться на легкие. — Доктор говорил одновременно и важно, и нетерпеливо. — Компрессы должны быть достаточно горячими, чтобы покраснела кожа. Видите ли, если лихорадка опустится в легкие, положение станет угрожающим. Насколько — у такого маленького ребенка предсказать невозможно.

— В чем дело? — Филипп посмотрел на врача.

— У леди Сюзанны тяжелый случай крупа. — Доктор поклонился.

— Милорд, она так страдает. — Глаза Летиции наполнились слезами. — Мы с няней чуть с ума не сошли. Всю ночь не знали, как ей помочь.

— Но теперь вы располагаете советом врача. И я уверен, не дешевым, — насмешливо перебил граф жену.

— Но вы же не будете сердиться. — На какое-то время Летиция позабыла свой страх перед мужем: его вытеснил более сильный страх — страх за жизнь ребенка. Но как только Филипп обратил на нее холодные серые глаза, она вспомнила этот первый страх.

— Извините, — прошептала она. — Мне нужно вернуться в детскую.

Графиня уже собиралась уйти, но муж резко остановил ее:

— Подожди. Мне нужно тебе кое-что сказать, — и кивнул врачу:

— До свидания, сэр.

— Милорд… миледи… — Доктор снова раскланялся и направился к двери, которую перед ним уже распахнул дворецкий.

— А если ваши услуги понадобятся снова, — бросил ему в спину Филипп, — мне кажется, вам лучше воспользоваться дверью для слуг. Беннет вам ее покажет.

Врач сначала побелел, потом кровь бросилась ему в лицо. Дворецкий бесстрастно придержал перед ним дверь.

Летиция стояла на лестнице. Она так вцепилась в перила, что у нее онемели костяшки пальцев. Неужели муж накажет ее за то, что она послала за врачом?

Филипп перевел на жену холодный взгляд:

— Я не желаю, чтобы в моем доме устраивали хаос из-за каких-то неприятностей в детской. — Холодный тон выговора заставил Легацию съежиться. — Все, что касается ребенка, должно ограничиваться детской и входом для слуг. И как только девочка достаточно оправится, отправим ее в имение. Деревенский воздух пойдет на пользу ей, а ее отсутствие в доме — мне.

Он едва заметно кивнул и, не дожидаясь ответа, направился в библиотеку.

Летиция охнула и побежала вслед за ним:

— Милорд, вы собираетесь отправить нас в имение еще до дня рождения короля?

— Девочку — да. А о вас, мадам, я не сказал ни слова. Графиня смертельно побледнела, а ее губы стали почти что синими.

— Но… но без меня она не сможет, милорд.

— Прекрасно сможет. У нее опытная няня. — Уиндхэм взял со стола газету и принялся ее пролистывать.

— Но, Филипп… — начала было Летиция. Он поднял на нее глаза с выражением безразличия и раздражения.

— Что еще?

Летиция так сцепила пальцы, что хрустнули костяшки, и этот звук отозвался неприятным эхом в напряженной тишине.

— Нельзя же отсылать девочку одну. Она еще ребенок, и я ее мать.

— Вы ставите под сомнение мое решение, мадам? — спросил он спокойно, но в глазах вспыхнул огонек, наполнивший Летицию страхом. Такой огонек вспыхивал каждый раз, когда Филипп ждал, что жена даст ему повод ее наказать. Не то чтобы повод был ему необходим, но с ним извращенное удовольствие графа оказывалось полнее.

Летиция отступила назад.

— Нет, милорд.

Огонек разгорелся в пламя. Филипп швырнул газету на стол.

— Значит, ты со мной согласна, что ребенку в деревне будет лучше? — Он потер ладони и вкрадчиво добавил:

— Без тебя?

— Да. — Летиция проклинала себя за трусость, но прекрасно понимала, что сопротивление бесполезно. Муж просто раздавит ее сапогом, как муравья. — Извините, сэр, я должна возвращаться в детскую. — Графиня повернулась и выбежала из комнаты, прежде чем Филипп успел ее остановить.

Уиндхэм довольно рассмеялся и снова взялся за газету. О Легации нечего и думать. Мягкотелая, как червяк. Не то что Октавия Уорвик. Перед его мысленным взором возникли полные жара и света золотисто-карие глаза, сияющие каштановые волосы. А голос! Глубокий и сочный — он завораживал и манил.

К тому же в истории с трубочистом она повела себя безупречно скромно. С тех пор ни разу не напомнила, так же нежно и призывно улыбалась.

Каждый раз, когда Филипп вспоминал Октавию, чресла начинали ныть. Он ощутил это в роковой день свидания, как раз перед тем, как в туче сажи из камина упал негодный трубочист. А как он был близок к тому, чтобы познать сокровенные тайны Октавии!

Настала пора назначить новое свидание.

Филипп отбросил газету, прошелся и, приняв решение, вышел из комнаты:

— Коня!

В этот час общество прогуливалось в Гайд-парке, и он наверняка встретит там леди Уорвик.

Через полчаса дверь комнаты Филиппа открылась вновь, и он появился в верховом костюме. Входная дверь перед ним услужливо распахнулась, и граф окунулся в яркое солнечное утро.

К этому времени город ожил, улицы запрудил народ. Филипп поехал через Грин-парк, как всегда являвший собой идиллическую картину: рядом с коровами сидели их хозяйки и предлагали купить кружку только что надоенного парного молока.

— Добрый день, Уиндхэм! — послышался позади приятный голос. Филипп чуть заметно вздрогнул.

К нему приближался Руперт Уорвик. Конь под ним был необычного цвета — белый, отливающий серебром. Незваный попутчик церемонно поклонился.

— Приветствую, Уорвик, — сдержанно ответил граф.

— Прекрасное утро, — продолжал разговор Руперт. — В такую погоду хочется угоститься молоком у одной из этих розовощеких коровниц. Они создают здесь дивный деревенский пейзаж.

Филипп не счел нужным ни возразить, ни согласиться, просто продолжал ехать вперед, словно к нему и не обращался человек, которого инстинктивно он так ненавидел. Почему этот человек вызывал в нем такое беспокойство? Было в нем что-то угрожающее и вместе с тем неуловимо знакомое. В обществе лорда Руперта Филипп не мог отделаться от мысли, что тот знает о нем нечто такое, о чем сам граф не ведает, некую тайну, которая его почему-то забавляет. Но забавляет не по-доброму. Словно он готовился преподнести Филиппу неприятный сюрприз.

Граф тряхнул головой. Глупейшая фантазия. Это он преподнесет лорду Руперту неприятный сюрприз — наставит ему два отменных рога. Он пришпорил лошадь и, даже не попрощавшись, оставил Уорвика далеко позади.

Руперт улыбнулся. Брат начинает нервничать. Что ж, пусть как следует прочувствует. Он похлопал Люцифера по шее. В среду приметного серебристого коня он оставит в конюшне, а на дело в пустошь Патни выведет Питера. Не стоит заранее открывать свои карты.

Октавия прогуливалась с тремя самыми подобострастными клевретами принца Уэльского. Следом семенил слуга с зонтиком и несколькими книгами.

— Доброе утро, граф Уиндхэм, — солнечно улыбнулась Октавия. — Прелестная погода.

— Да, но на фоне ваших прелестей она меркнет, — напыщенно произнес один из сопровождавших.

— Ну вот, мистер Картрайт, вы опять мне льстите, — повернулась она к нему. — Граф, не хотите сойти с лошади и прогуляться с нами?

— Боюсь, мадам, если комплименты являются платой за ваше общество, мой кошелек окажется слишком скуден. — Филипп спешился.

Его глаза заговорщицки смеялись — он один лишь знал, насколько леди Уорвик презирает пустую лесть.

— Помилуйте, сэр. — Октавия оперлась на руку Филиппа. — В ваших комплиментах я вовсе не нуждаюсь. Мне довольно тех, что говорят другие. — Она улыбнулась своим спутникам. — Джентльмены, мне нужно кое-что сказать графу Уиндхэму. Прошу меня извинить.

— Коварная женщина! Я просто в отчаянии! — вскричал изнуренного вида худощавый господин в жилете в золотую полоску и в парике с косичкой. — Так жестоко прогнать!

Октавия улыбнулась и игриво помахала ему рукой.

— В качестве вознаграждения, лорд Персиваль, обещаю танцевать с вами кадриль на первом же подписном балу.

— А остальным? — возмутились двое других. — Какое вознаграждение полагается нам?

— Ну что ж. — Октавия перевела на них ласковый взгляд. — Когда вечером вы сядете играть в фараон, я встану между вами и буду приносить удачу.

Свита наконец отстала, оставив ее наедине с Филиппом.

— Свернем на боковую дорожку, — предложила сам. — Иначе то и дело придется заговаривать со знакомыми. Бассет, подожди здесь, подержи лошадь графа.

— Слушаюсь, миледи. — Лакей опасливо принял поводья.

— Вы не боитесь, что станут шептаться, если вы пойдете со мной без сопровождения? — поинтересовался граф.

— Ах, граф Уиндхэм, о нас уже и так шепчутся. Октавия произнесла это так равнодушно, что Филипп на секунду замолчал, не зная, что ответить, но потом улыбнулся:

— Я тоже так думаю.

Он притянул Октавию к себе. По обыкновению она стерпела поцелуй. Октавия действовала, как механизм: издавала звуки, которые должны были означать удовольствие, когда его губы прикасались к ее губам, водила руками по его груди — словом, изображала страсть. Теперь ей это было легче. Теперь, когда она знала, что предстоит только притворяться. И все же ее рука, как обычно, скользнула по жилету, нащупала потайной карман. Пальцы застыли на маленьком кружочке, спрятанном против сердца.

Филипп отстранился, стиснул меж ладонями ее лицо, в его глазах появился жадный блеск.

— Ты придешь ко мне домой!

— Нет, — быстро ответила Октавия. — Нет, дорогой, пусть у нас будет какое-нибудь свое место, где нам никто не помешает… и мы сможем насладиться друг другом… насладиться. — Ее язык прошелся по губам Филиппа. — Насладиться так, чтобы нас никто не прерывал.

От этого намека на прошлую неудачную попытку лицо графа потемнело, но Октавия продолжала щебетать:

— Одно такое место я знаю. Дом моей старой няни. Там мы будем одни. Она для нас все приготовит, а перед нашим приходом уйдет. — Октавия сжала его руку. — Разреши, я все устрою. Это доставит мне удовольствие!

— Ты и раньше устраивала такие вещи? — В его голосе послышалась нотка отчуждения.

— Нет, милорд. — Октавия покачала головой. — Но мне кажется, я знаю, как сделать, чтобы нам было приятно.

Филипп улыбнулся и погладил ее руку.

— Что ж, когда так сильно чего-нибудь желаешь, получаешь удовольствие от предвкушения.

Его глаза загорелись хвастливым огнем, а губы сложились в самодовольную улыбку. Как он смеет воображать, что ей хоть на секунду пришло в голову его пожелать! Вообразить, что он способен доставить ей наслаждение? Ей — женщине, привыкшей к любви Руперта Уорвика! Его радостному смеху и всепожирающей страсти!

Ярость промелькнула в глазах, но на губах застыла улыбка, и Филипп Уиндхэм увидел только то, что пожелал увидеть.

— Хорошо, — согласился он.

— В среду. — Язык Октавии вновь зазывно прошелся по его губам. — В среду после полудня. Да?

— Превосходно.

— Тогда в два часа я заеду за тобой в закрытой карете.

— В два часа.

Граф проводил ее к ожидавшему слуге.

— Неужто это прекрасная Октавия? — Трубный возглас возвестил о появлении принца Уэльского, восседавшего на рыжем коне, круп которого, казалось, прогнулся под тяжестью седока. — Милая леди, вы просто бальзам на сердце. — Неважный наездник, принц так сильно натянул поводья, что животное попятилось и закружилось на дорожке. — Приветствую тебя, Уиндхэм, — рассмеялся он, — и сразу же прошу удалиться. Ты достаточно долго узурпировал нашу даму.

— Как вам будет угодно, сэр. — Поднося руку Октавии к губам, граф не скрывал насмешки. — До свидания, мадам. Увидимся в следующий раз.

— В следующий раз, — ласково согласилась она. Граф Уиндхэм без дальнейших промедлений откланялся, а на Октавию обрушился поток напыщенных комплиментов и плоских шуток. Принц и его свита наперебой соревновались друг с другом.

Домой Октавия вернулась к полудню. От принужденных улыбок во время бесконечной прогулки с державным кавалером ее губы одеревенели.

— Гриффин, мистер Морган дома?

— Да, миледи.

Дворецкий всем своим видом показывал, как трудно ему сдержаться. Октавия сняла перчатки и вздохом дала понять, что он может излить душу.

— А Фрэнк?

Гриффин вобрал в себя воздух.

— Не могу сказать точно, мадам. После завтрака он не явился на урок к мистеру Моргану, и я поймал его за руку, когда он брал серебро. Только не успел с ним разобраться, мадам, потому что он вырвался и убежал. И с тех пор я его не видел.

— Ты хочешь сказать, что он воровал серебро? — не веря собственным ушам, перепросила Октавия. Впрочем… почему это должно ее удивлять?

— Он клал в карман две чайные ложки; я поймал его с поличным. К тому же в последнее время стали пропадать вещи у слуг.

— Боже! — недовольно нахмурилась девушка. — Я переговорю с лордом Уорвиком. Если Фрэнк объявится, то приведи его сразу же ко мне.

Все еще хмурясь, она поднялась к отцу. Фрэнк неизбежно должен был красть. Маленький невоспитанный звереныш — им руководит лишь инстинкт выживания. Разница между ним, Октавией и Рупертом лишь в том, что Фрэнк не знает другого мира, а они выбрали преступление сознательно, и лишь для того, чтобы покинуть преступный путь.

— Доброе утро, папа. Гриффин мне сказал, что Фрэнк не пришел на урок.

— Не пришел. Вообще ему не очень нравится дисциплина, — безмятежно ответил Оливер, целуя дочь. — Слишком много думает о том, где бы достать поесть, и это отвлекает от учебы.

— Но его здесь кормят. — Октавия села на низкий табурет рядом с отцом. — Он это прекрасно знает.

— Знать и доверять не одно и то же. Я сомневаюсь, чтобы из этого парня тебе удалось сделать образцового гражданина.

— Ты говоришь точно как Гриффин.

Отец улыбнулся и ласково погладил Октавию по голове.

— А где в последние дни пропадает твой муж? Мне недостает его общества.

— Какие-то дела в Сити, — уклончиво ответила девушка. — Я и сама его почти не вижу.

Оливер с готовностью переменил тему разговора и стал весело болтать о пустяках, но стоило дочери закрыть за собой дверь, как вся его живость прошла, и он в раздумьях опустился в кресло. Что-то происходило между Октавией и Рупертом Уорвиком. Ни один из них не говорил, даже не намекал на неприятности, но холодности друг к другу они скрыть не могли. Старик чувствовал, что дочь несчастна. Но каждый раз, когда его подмывало задать ей вопрос, пересиливала боязнь услышать неприятный ответ. Пусть все идет как идет, а там будет видно.

Оливер беспокойно подошел к окну. Со стороны конюшни к дому приближался Руперт — на плечах дорожный плащ с капюшоном, в руках хлыст. Оливер Морган не мог разглядеть выражения его лица, но что-то в нем встревожило старика. Руперт поднялся по ступеням, перед ним распахнули дверь, и он исчез из виду.

Внизу Руперт отдал Гриффину плащ, и в этот момент на лестнице появилась Октавия.

— У нас неприятности с Фрэнком, — начала она без всякого предисловия.

— Опять? — Руперт недовольно поднял бровь.

— — Он вор, милорд, — кратко, но с явным удовольствием пояснил Гриффин.

Руперт жестом попросил Октавию последовать за ним в библиотеку.

— Что же украдено? — спросил он, когда дверь за ними закрылась.

— Какие-то вещи у слуг. А сегодня он пытался стащить две серебряные ложки, но Гриффин его поймал.

— Это ставит нас перед интересной дилеммой: какую позицию занять — высокоморальную или низменную, практическую ?

— Последнюю, — не раздумывая заявила Октавия. — Конечно, если мы когда-нибудь его еще увидим. Меня не удивит, если Фрэнк не вернется.

— Возможно, — согласился Руперт. — Он может побояться вернуться.

— Глупо было надеяться, что мы дадим ему другую жизнь, — огорченно проговорила девушка. — Грязь так просто не отмоешь.

Руперт видел, что Октавия расстроена, но понимал, что ее бесполезно утешать: они оба слишком хорошо знали изнанку города.

— В среду, — внезапно объявила она. — Я встречаюсь с ним в два часа в среду в наемном экипаже. В пустоши будем к трем — среди белого дня. Это не опасно?

— Прикажи кучеру ехать другой дорогой, не такой оживленной — на Уайлдкрофт. Испытаем счастье там.

— А куда ты направишься после того, как все будет кончено?

— В домик. Отсижусь, пока не утихнет шумиха. А ты разыграй перед извозчиком и Уиндхэмом истеричную жертву грабителя. А потом возвращайтесь в город. Дашь показания сыщикам — конечно, очень туманные. От испуга деталей ты не запомнила.

— Естественно.

А что потом?

Но Октавия знала ответ, поэтому вопрос остался незаданным. Каждый из них пойдет своей дорогой. Пребывание в чистилище благополучно закончится. Она поправила желтые розы в вазе.

— Октавия?

— Да?

— Ты можешь меня простить?

Слова рвались наружу, но он никак не мог их выговорить, не знал, как попросить прощения. Его ожесточила жизнь, которую заставили вести безбожно поступившие с ним люди. Прощения должны были просить у него, а не он. Его ранили, и если теперь ранил он, то только из-за собственных ран. Но как объяснить все это, Руперт не знал, по крайней мере — замкнувшейся в себе Октавии. Не умел оправдать позорное предательство, которым обидел свободолюбивый дух и которое совершил так же легко и просто, словно сорвал травинку.

Октавия подняла глаза. В Руперте всколыхнулось почти необоримое желание обнять ее, прижаться губами к ее губам и сладостным поцелуем прогнать горечь.

Но Октавия стояла за невидимой стеной, а Руперт не знал, как разрушить эту стену.

— Ничего. Не важно.

Она отвернулась, и Руперт не заметил разочарования, мелькнувшего в ее глазах.

— Мне нужно обсудить с кухаркой обед на завтрашний день. — Октавия направилась к выходу. — Ты не забыл, что сегодня мы обедаем с Монфортами?

— Нет. Но прежде мне необходимо съездить в «Королевский дуб», кое-что оговорить с Беном. — Он отворил перед Октавией дверь и, когда она проходила мимо, почувствовал тонкий и такой знакомый аромат духов.

На него вновь нахлынули воспоминания, и он безотчетно нежно погладил ее обнаженный локоть. На секунду Октавия задержалась, подняла на него глаза — и потемневшие от горя золотистые зрачки разорвали Руперту душу.

— Дорогая. — Но в ту же секунду между ними снова упала завеса. Октавия отстранилась, проскользнула в дверь, и та тихо за ней закрылась.

С минуту девушка постояла в коридоре, стараясь прийти в себя. Как она хотела, чтобы он обнял ее, поборол ее упорное нежелание простить. Ей хотелось все объяснить, по-женски пожаловаться. Но она все больше отдалялась от Руперта, а он без борьбы принял ее уход. В отчаянии Октавия направилась к лестнице.

Руперт выехал в Патни. Теперь он хотел только одного — довершить начатое дело. Когда все будет кончено, они разойдутся, и он перестанет мучиться мыслью, что все могло быть иначе.

Входная дверь в таверну «Королевский дуб» оказалась открытой. Столовая была заполнена людьми. За стойкой стояла Бесси и с обычной мрачноватой проворностью разливала пиво. Бен сидел у потухшего очага и о чем-то болтал с приятелями. Над ними вились клубы сизого табачного дыма.

Табита внесла оловянный поднос с кружками и первой заметила Руперта:

— Ба, да это же Лорд Ник.

Раздался хор приветственных возгласов:

— Эй, Ник, присоединяйся к нам!

От очага поднялся Бен и пододвинул стул.

— Что будешь пить, Ник? — Бесси сняла с полки оловянную кружку и вытерла ее передником.

— Будь добра, пинту пива. — И Руперт уселся на стул, зажав между коленей хлыст.

Он оглянулся вокруг: Морриса среди присутствующих не было. Несмотря на то что Бен ему доверял, Руперт так до конца и не поверил в его надежность. Он знал, как легко купить шпиона.

— В этот раз вы не привезли с собой мисс, — заметила Бесси.

— Не привез, — согласился Руперт и, сделав большой глоток, смахнул пену с губ тыльной стороной ладони. — Славно. Я так хочу пить, что проглотил бы целый океан.

— Да нет, это не здесь, — продолжая прерванный разговор, успокоил собеседников один из курильщиков. — Я слышал, лорд Джордж собирает людей на следующей неделе. Кажется, на поле Святого Георга.

— А потом они пойдут маршем на парламент, — добавил со знанием дела один из его приятелей. — Присоединишься?

— Может быть, а может быть, и нет.

Бен повел головой в сторону двери. Руперт кивнул и осушил кружку. Оба поднялись и вышли из столовой, где все жарче и жарче разгорались споры сторонников и противников лорда Джорджа Гордона.

Не сговариваясь, они направились в сторону конюшни.

— У тебя новый конюх? — заметил Руперт, щуря от яркого солнца глаза.

— Да. Фредди понадобился отцу. Теперь помогает ему в поле. А я на замену взял на лето вот этого Бобби.

Руперт открыл глаза и принялся меланхолично рассматривать парня, который изо всех сил надраивал тяжеловоза.

— Пойдем прогуляемся. Бен последовал за ним.

— Так ты хочешь выйти на дорогу по личному делу?

— В среду, — подтвердил Руперт. — Но на ту, что ведет к Уайлдкрофту — там не так людно.

Бен кивнул, сорвал травинку, машинально пожевал стебелек.

— Есть там один участок — петляет между деревьями. Пожалуй, подойдет.

— Знаю. На этот раз времени понадобится больше, чем обычно: жертву придется раздевать до исподнего. — Взгляд Руперта не предвещал ничего хорошего.

— Тебе понадобится человек, чтобы постоять на стреме, — заявил Бен. — Пойду-ка я с тобой, присмотрю за дорогой, пока ты обстряпываешь свои делишки.

— Нет, Бен, тебя я впутывать не собираюсь. Приготовь домик — это все, что от тебя требуется.

— Что плохого, если рядом окажется лишняя пара глаз? — не отступал Бен.

— Я всегда работаю один.

— А мисс? Ее ты берешь с собой? — проворчал хозяин таверны.

Руперт немного помолчал.

— Будь что будет, старый товарищ. Тобой я рисковать не могу. Подумай, сколько людей от тебя зависят. Что станется с «Королевским дубом», если тебя вздернут на площади Тайберн?

Бен что-то нехотя проворчал, но в знак согласия все же пожал плечами.

— В среду в какое время?

— Часа в три. Сперва я заеду сюда.

— Хорошо. Твои пистолеты я держу в полном порядке. Возьмешь Люцифера?

— Нет, на этот раз Питера.

— Значит, намечается что-то в самом деле необычное, — заметил Бен. Руперт только улыбнулся и хлопнул товарища по плечу.

Они повернули обратно, прошли вдоль стены по лужайке и оказались в конюшенном дворе, где новый конюх, насвистывая сквозь зубы, любовно скоблил могучую холку коня.

— Пообедаешь? — пригласил Руперта Бен. — Бес-си тебя ждет.

— Нет, спасибо, нужно возвращаться. Скажи Бесси, если все будет чисто, приеду вечером в среду, тогда и накормит от души.

Хозяин таверны мрачновато улыбнулся и окликнул конюха:

— Бобби, приведи джентльмену лошадь.

Парень оставил тяжеловоза, бросился в конюшню и через несколько минут вывел Люцифера.

— Пожалуйста, сэр.

— Спасибо, приятель. — Руперт вскочил в седло и бросил конюху шестипенсовик. Потом наклонился и крепко пожал Бену руку. — До скорого, дружище!

— До скорого! Будь Осторожен. — Бен подождал, пока конь со всадником не выехали со двора, и вернулся в таверну.

Парень немного постоял, пробуя шестипенсовик на зуб, потом подбежал к тяжеловозу и отвел его в конюшню. Через пять минут он уже несся по сонным улочкам Патни. Выражение его лица и то, как он спешил, говорили о том, что он выполняет важное поручение.

Глава 20

— Ты все хорошо поняла? — Руперт стоял в спальне Октавии, опершись о подоконник руками.

— Да, мне все абсолютно ясно. — Она поднялась повыше на подушках и отхлебнула горячего шоколаду. Руперт уже две недели не был в ее спальне, и Октавия чувствовала себя неловко, почти смущенно в одном пеньюаре. — Ты собираешься на дневной прием у короля?

— Надо показаться. Хочу, чтобы все узнали, что я на день или два уезжаю из города.

— Будешь в «Королевском дубе»? — поинтересовалась Октавия, наливая из серебряного кувшинчика в чашку темную ароматную жидкость. На самом деле ей больше не хотелось шоколада, но нужно было чем-то занять руки.

— Нет, если добуду кольцо, предстоит кое-что проделать. Повидать кое-каких людей.

Например, семейных юристов и старого доктора Харгривса, который принял в этом мире и его, и Филиппа. Когда Каллум Уиндхэм объявит брату о своем существовании, нужно, чтобы у того не оставалось ни малейших шансов. Нельзя позволить Филиппу улизнуть.

— Значит, тебе я здесь больше не нужна? Я имею в виду после того, как добудешь кольцо. Делать мне будет нечего. — Чашка звякнула о блюдце, шоколад перелился через край.

— Если пожелаешь уехать сегодня вечером — воля твоя, — отозвался Руперт с видимым спокойствием. — Но в любом случае дай мне знать, как тебя найти. Я должен вернуть тебе деньги и дом.

— Хорошо, — тихо согласилась Октавия. — Мне кажется, свою часть нашего договора ты почти выполнил.

— Еще пара недель, и все будет кончено. — Руперт оттолкнулся от подоконника. — Куда ты отправишься отсюда?

— Не знаю. — Девушка откусила заусенец на указательном пальце. — Еще не решила.

— А что скажешь отцу?

Она пожала плечами. Волосы Октавии упали на лицо и скрыли его выражение.

Руперт наклонился и нежно взял девушку за подбородок, откинул в сторону кудри. Она подняла на него удивленный и какой-то беспомощный взгляд. Но ничего не сказала, не сделала ни малейшей попытки ответить на его прикосновение.

— До свидания, Октавия. — Руперт поцеловал ее в губы. Аромат кожи любимой всколыхнул память, голова пошла кругом. Но девушка осталась недвижимой, губы не ответили на поцелуй.

Руперт медленно выпрямился.

— До свидания. — И он отвел взгляд от золотистых глаз, стараясь навсегда позабыть прекрасный облик своей мадонны.

— Да хранит тебя Бог. — Она произнесла это настолько тихо, что Руперт не услышал слов.

Слезы капали на поднос, в чашку, соленой влагой разбавляя сладкий шоколад. Октавия сидела не двигаясь, молча отдаваясь своему горю.

Наконец она откинула одеяло и встала. Все кончено. Осталось сыграть последний акт спектакля.

В два часа к дому Уиндхэма подкатил наемный экипаж. Граф быстро сбежал по ступеням, забрался в карету и захлопнул за собой дверцу. Плотные кожаные шторы закрывали окна, и случайным прохожим экипаж представлялся пустым.

— Добрый день, милорд. — Из темного угла раздался голос Октавии. Не ответив, Филипп дернул ее к себе и поцеловал так, что зубы болезненно вжались в ее губы. — Какая пылкость, сэр! — перевела дыхание Октавия, когда он наконец оторвался от ее рта.

— Ты меня сводишь с ума. — Филипп откинулся на спинку сиденья. — Черт побери, взял бы тебя прямо сейчас. — Серые прищуренные глаза хищно сверкали в темноте, рот искривился, и весь он напоминал ястреба.

— Здесь нам могут помешать, хоть мы и укрыты от любопытных глаз. — Она нервно облизала пересохшие губы.

— Так и быть. Но запомни, сегодня ты наконец узнаешь, что это такое, когда тобой по-настоящему обладают.

Октавия, сдержала дрожь отвращения, надеясь, что полумрак кареты скроет ее презрительную усмешку.

— Надеюсь, милорд, вы останетесь довольны.

— Где находится дом?

— В маленькой деревушке под названием Уайлдкрофт, на самом краю пустоши Патни. Филипп нахмурился:

— Путь неблизкий для второй половины дня.

— Смотря какой день, — многообещающе улыбнулась Октавия. — Думаю, что сегодняшний покажется таким, ради которого стоит совершить путешествие.

Все время, пока карета ехала по Вестминстерскому мосту, потом через маленькие деревушки на южном берегу, Октавии удавалось поддерживать любовную болтовню. В какой-то момент она отодвинула кожаные занавески и выглянула из окна. Они проезжали Вандсворт. Впереди Патни. Октавия опустила шторы. Неизвестно, что лучше — знать или нет, когда на тебя нападут?

Сумрак в карете позволял скрывать тревогу на лице. Страх и возбуждение заставляли кровь играть в жилах, и Октавия чувствовала легкое головокружение.

Внезапно Филипп подался вперед и расшторил окно.

— Душно, а в этой Богом забытой глуши нас никто не увидит. — Он смахнул пот со лба.

Ну вот, нет больше полумрака. Октавия отвернулась к окну, надеясь, что легкий ветерок приведет ее в чувство.

Лошади бежали вверх по холму по направлению к пустоши Патни. Внезапно извозчик наклонился со своего насеста к окну:

— По дороге на Уайлдкрофт, миледи?

— Да. Дом покажу, когда въедем в деревню.

Кучер что-то невнятно пробурчал и щелкнул кнутом. Карета перевалила вершину холма и стала спускаться вниз. В каком месте будет поджидать ее Руперт?

Поворот. Октавия снова выглянула из окна. Экипаж катил по грязной дороге, намного уже той, что шла через пустошь. Впереди замаячили деревья. Не там ли?

Октавия молчала, перебрав все возможные темы для разговора. Филиппа, похоже, это устраивало: он мог без помех рассматривать ее жадными глазами.

Она закрыла глаза и постаралась расслабиться. Езда укачивала ее, но беспокойные мысли не отступали. Она говорила себе — волноваться не о чем. Все, что от нее требуется, — правдоподобно изображать истерику. Все остальное сделает Руперт.

Один против двух. Но у извозчика скорее всего нет никакого оружия. Остается Филипп. Он при шпаге, но пистолеты на свидание вряд ли захватил.

Пистолетный выстрел прозвучал неожиданно. Сердце гулко забилось, дурнота подступила к горлу.

Кучер выругался и натянул вожжи; лошади встали.

— Силы небесные, это же он, проклятый грабитель, — выругался сквозь зубы Филипп, вытаскивая шпагу. Он мельком взглянул на Октавию: девушка, зажав руками рот, в ужасе забилась в угол, глаза от страха расширились. Филипп рывком распахнул дверцу и лицом к лицу оказался с Лордом Ником.

На секунду встретились две пары серых глаз. Филипп почувствовал, какая могучая сила исходит от человека в черной шелковой маске. Преодолев секундное замешательство, он спрыгнул на землю:

— Готовься к смерти, мерзавец! В руке Лорда Ника блеснула шпага.

— Что ж, посмотрим, на чьей стороне Бог, — засмеялся он. — Защищайтесь, сэр. — Серые глаза за прорезью маски не обещали пощады.

Шпаги скрестились. И тут случилось неожиданное. Затрещали ветки, и из леса на дорогу выскочили четверо здоровяков, одетых в короткие куртки и кожаные штаны. У каждого в руках было по пистолету, за поясом — тесаки. Они окружили Лорда Ника, практически не оставив шансов на побег.

— Взяли! — закричал один из нападавших. — Чуть-чуть опоздали. Но лучше поздно, чем никогда!

— Поймали с поличным, — проревел его товарищ. — Если не ошибаюсь, Лорд Ник собственной персоной? Филипп помахал шпагой.

— Рад, что сыщики не так бесполезны, как о них говорят, — сухо заметил он. — Что вас сюда привело?

— Мы получили некоторые сведения, сэр, — объяснил один из них, разматывая веревку. — Сказать по правде, мы делаем все, что можем, хотя общество, видит Бог, не ценит нас.

— Может быть, может быть, — согласился Филипп. — Но для начала давайте снимем с негодяя маску.

Граф шагнул вперед, но в этот миг Лорд Ник сделал выпад, зацепив кончиком шпаги одного из сыщиков. Просвистела палка, и Лорд Ник рухнул на дорогу; из раны на голове брызнула кровь, перед глазами заплясали красные круги. Филипп предпочел не участвовать в свалке. Руперт был доволен: стоило подставить макушку, чтобы сохранить инкогнито — не только ради себя, но ради Октавии.

И тут Октавия заголосила — именно заголосила, так как те пронзительные, высокие звуки, которые она издавала, назвать по-другому было нельзя. Филипп возвратился к карете, а сыщики тем временем скрутили Руперта.

— Ради Бога, прекратите выть! — закричал Филипп. — Вам не причинили никакого вреда. Никто не ранен, кроме одного мужлана. А если бы мне дали еще десять минут, мерзавцу не понадобился бы никакой палач. — Последнюю фразу он произнес на редкость кровожадно. — Ну, поехали дальше.

Руперт стоял на коленях. От удара по голове его мутило, и с каждой минутой дурнота становилась все нестерпимее. Слова графа привели Руперта в отчаяние. Собственная судьба его сейчас не интересовала, но он оставлял Октавию Филиппу… Филиппу, чьи плотские вожделения только подхлестнут острые ощущения, пережитые на дороге.

— Сэр, нам нужно задать вам несколько вопросов, — подал голос один из сыщиков, судя по всему, их начальник. — Вам придется выступить свидетелем в Королевском суде, когда нашего приятеля препроводят из Ньюгейтской тюрьмы в Олд Бейли. Будьте добры, запишите свое имя и адрес.

Он извлек из жилетного кармана листок бумаги и подал графу.

— Вот и карандаш. Никуда без них не хожу. Чрезвычайно полезная вещь для свидетельских показаний. Филипп нацарапал имя и подал сыщику листок:

— Вот.

— Спасибо, сэр… О, спасибо, ваша светлость. — Заглянув в листок, сыщик стал обращаться с графом гораздо почтительнее.

В окне кареты показалось искаженное горем лицо Октавии. Девушка по-прежнему истерически всхлипывала, не сводя глаз с несчастного Руперта, которого в этот миг двое сыщиков грубо ставили на ноги. Кровь все еще струилась по лбу, заливая глаза. Октавия ничем не могла помочь любимому. Она не могла даже выказать свои чувства к нему. Если Руперта опознают — все пропало.

Ей оставалось только тонко подвывать, хотя сердце ее разрывалось от боли.

Сыщик привязал скрученные за спиной руки Лорда Ника к седлу, ноги — к стременам. Ослабевший от удара, Руперт еле держался в седле. Чувствуя на себе взгляд Октавии, он попытался сморгнуть кровь с глаз, чтобы посмотреть на нее, но увидел лишь багровую дымку.

Мысль о том, что он, самонадеянно отказавшись от помощи Бена, отчасти виноват в случившемся, приводила его в отчаяние. Будь с ним хозяин таверны, может быть, катастрофу удалось бы предотвратить. Теперь же его повезут в Ньюгейтскую тюрьму, а Октавия останется здесь. С Филиппом. Ведь тот ждет, что она исполнит все свои обещания.

Один из сыщиков вывел Питера на дорогу, могучий конь фыркал и косился на чужую руку. Хозяин сидел в седле как-то необычно, и животному показалось, что всадника нет. Питер взбрыкнул, и Руперт, потеряв равновесие, съехал набок, но пальцами связанных за спиной рук сумел-таки ухватиться за сбрую и подтянулся наверх. От этого усилия снова закружилась голова.

Путь в Лондон предстоял им неблизкий. Процессия тронулась, Октавия безнадежно смотрела им вслед.

Ум ее лихорадочно работал. Нужно на время забыть о судьбе Руперта. Стоит поддаться отчаянию — и ум окажется парализованным. Стоит представить, как ему плохо, и сострадание подчинит ее целиком. Сначала избавиться от Филиппа — приказала себе Октавия.

— Кучер, пошел! — Филипп щелкнул пальцами вознице, все это время с разинутым ртом наблюдавшему за происходящим. — В деревню Уайлдкрофт!

Он захлопнул дверцу.

— Проклятие! — Октавия лежала на полу, глаза ее были закрыты. — Что с вами? — Он опустился рядом на колени, и в этот миг карета дернулась. Филипп больно ударился плечом о край сиденья. Ругаясь, он снова склонился над девушкой:

— Что с вами? — Похлопал по щекам и, не добившись результата, взял за плечи и слегка потряс ее.

.Глаза Октавии раскрылись.

— Милорд, я, кажется, упала в обморок. Когда я нервничаю в таком положении, со мной это часто бывает, а я не взяла нюхательную соль. Господи, сэр, как мне плохо. — Она снова закрыла глаза.

Филипп смотрел на нее в изумлении.

— Что, черт возьми, значит «в таком положении»? Октавия чуть взглянула на него:

— Я не то хотела сказать, милорд. Такой ужас случается со мной впервые. О, дорогой… не знаю, как объяснить.

— Сядьте. — Филипп попытался ее поднять. — Клянусь Богом, а вы не пушинка. — Наконец он усадил ее на подушку. — О чем вы говорите?

— Должно быть, потрясение, — бормотала она. — Не могу рассказать… Милорд… женские дела…

— Что такое? Ничего не понимаю. Какая-то чушь! Ресницы Октавии затрепетали.

— Месячные, милорд. Задолго до срока… Но от нервов так бывает.

— Боже праведный! — воскликнул Филипп, отшатываясь от нее. — Так вы нечисты? Октавия всхлипнула.

— Мне так больно. Живот просто разрывает. Отвезите меня домой.

Филипп с трудом справился с яростью, охватившей его, и постучал в крышу рукоятью шпаги.

— Слушаю, господин? — Перевернутое лицо появилось в окне кареты.

— Поворачивай обратно. Мы возвращаемся в Лондон.

— Леди дурно? — глубокомысленно спросил возница, но в ответ услышал лишь ругань.

— Поворачивай свою чертову колымагу! Лицо кучера исчезло. Экипаж развернулся на узкой дороге и загрохотал железными ободьями по камням и гальке. Лошади побежали быстрее, стремясь, как и их хозяин, поскорее выехать на широкий, удобный и людный путь.

Филипп смотрел на женщину, которую хотел сделать своей любовницей. Похоже, сам дьявол противится этому.

Но она будет его!

Руки Филиппа сжались в кулаки. Он почувствовал, что раздваивается. Одна его часть хотела все бросить и позабыть Октавию с ее женскими жалобами. Но другая требовала довести дело до конца. Он хотел ее даже сейчас, когда сильная, с характером женщина внезапно превратилась в слабое, ноющее существо, так похожее на своих сестер по племени.

И все же она будет его. Он наставит рога Руперту Уорвику!

Они проехали Вестминстерский мост, и Филипп постучал в крышу:

— Завези меня сначала на Сент-Джеймсскую площадь! Не возражаете, дорогая, если я вас покину? — В заботливой интонации явно чувствовалась издевка.

— Нисколько, Филипп, — кротко ответила Октавия. К его облегчению, она, казалось, несколько пришла в себя. На лице не было следов бурных рыданий и страхов. Напротив, оно стало еще прекраснее: бледное в тени кареты, с глазами, как два золотистых озерца, полных невыплаканных слез.

— Извини, — смущенно оправдывалась она, когда экипаж остановился у дома Уиндхэма. — Не знаю, как еще мне просить прощения… Такие неприятности…

— Не важно, — нетерпеливо перебил ее граф. — Сказать по правде, меня не очень интересуют интимные подробности функционирования женского организма. В следующий раз устройством нашего свидания займусь я. И тогда, мадам, не будет ни срывов, ни отсрочек.

Он выпрыгнул из кареты с таким видом, словно находился рядом с прокаженным.

Октавия вздохнула свободнее. Дорожное приключение, несомненно, только подхлестнуло бы Филиппа, и тогда Октавия оказалась бы в весьма щекотливом положении — хотя бы потому, что в деревне Уайлдкрофт их не ждало уютное любовное гнездышко. Теперь она свободна и первым делом отправится к Бену.

Хозяин таверны должен знать, каков порядок посещения узников в тюрьме и что нужно сделать, чтобы облегчить положение Руперта. Видимо, за все нужно платить — за то, чтобы сняли кандалы, за лекарства. А голова Руперта явно требовала лечения.

На какой-то миг перед глазами возникла картина, увиденная ею в тот день, когда она познакомилась с Рупертом Уорвиком. На перекладине болтаются два тела, черные застывшие фигуры на фоне зари. Октавия тряхнула головой, словно отгоняя видение прочь. Об этом думать нельзя. Сосредоточься на том, как облегчить условия заключения Руперта, а потом — как организовать побег.

Должен же быть какой-нибудь выход. Хотя… еще ни одному человеку не удалось сбежать из Ньюгейтской тюрьмы — Октавия это знала. А нельзя ли свободу Руперта купить? Охранники — люди обычно продажные. Деньги же у них есть.

Наконец карета остановилась у дома на Довер-стрит. Филипп, конечно, не заплатил извозчику, что было недостойно джентльмена. Девушка бросила кучеру соверен и побежала к дверям.

— Гриффин, прикажи оседлать мою лошадь! Сегодня я дома не обедаю!

Дворецкий уже знал, что Руперт на несколько дней уехал из Лондона, поэтому причину отсутствия мужа Октавии объяснять не пришлось. Ни слугам, ни кому-либо другому. Но лишь до тех пор, пока это отсутствие не будет выглядеть странным.

Не надо думать об этом!

Десять минут спустя Октавия уже была на дороге, ведущей к Вестминстерскому мосту. Жаль, что сейчас под ней не Питер. Что станется с конем в Ньюгейте? Смогут ли они с Беном увести его из тюрьмы? К будущему Руперта это совсем не относилось, но отвлекало Октавию от мрачных мыслей.

Кобыла старалась изо всех сил, но до Питера ей было далеко. Пробило уже шесть, когда Октавия добралась наконец до «Королевского дуба».

Долговязый Фредди не вышел при ее появлении. Она спешилась без посторонней помощи и вошла в таверну.

— Бен! Бесси!

Руперт как-то сказал, что эти два человека — его друзья и, если понадобится, станут и ее друзьями. Поэтому, когда из кухни с как всегда недовольным лицом и с половником в руке появилась Бесси, Октавия просто сказала:

— Ника схватили. Где Бен?

Скуластое лицо кухарки дрогнуло, и Октавии показалось, что женщина вот-вот заплачет. Но Бесси лишь отрывисто сказала:

— В домике. Поджидает Ника. Заходи, расскажи, что случилось. За Беном я отправлю Табиту.

— Нет, поеду сама. Только скажи, как мне найти дорогу. Моя лошадь на улице.

— Где Ник?

— В Ньюгейте. Как мне найти Бена? На Бесси подействовала спокойная настойчивость Октавии. Кухарка коротко кивнула и вышла на улицу.

— Поезжай до конца по этой дороге, потом по тропинке через поля. Когда переберешься через ручей, держи правее. За живой изгородью увидишь поле. Опять поверни направо, и прямо перед тобой будет домик.

— Я его узнаю, — проронила Октавия. — Хотя приезжала туда в темноте.

— Возвращайтесь сюда. За Беном нужен глаз да глаз. Да и за тобой тоже.

Слова кухарки прозвучали грубовато, но Октавия научилась пропускать грубости мимо ушей и слышать только то, что было ей необходимо. Она вскочила на лошадь и в сгущающихся сумерках отправилась туда, куда указала ей Бесси. К домику она подъехала, когда на небе зажигались первые звезды. Строение выглядело пустым, двери и окна были плотно закрыты.

По каменным плитам процокали подковы мужских сапог, и дверь открылась.

— Где Ник?

— В Ньюгейте.

— Так и знал! — пробормотал хозяин таверны. — Знал, что не мог он так задержаться без причины.

— Бесси велела возвращаться в «Королевский дуб». Ты сможешь ехать позади меня?

— Да. — Бен неуклюже устроился позади седла. — Расскажите, что случилось. Я ему говорил, нельзя решать на дороге личные дела.

"Он поступил так из-за меня. Потому что я не смогла выполнить свою часть соглашения».

Но вслух Октавия этого не сказала. Спокойно, как только могла, она рассказала о том, что случилось.

— Его поджидали, Бен. Сыщики обмолвились, что им донесли, где можно встретить Лорда Ника.

Хозяин таверны чертыхнулся:

— Разрази меня гром, ведь это я ему говорил, что за ним никто не шпионит. Ну погоди, Моррис. Подвешу за ноги, и пусть висит, пока не расскажет правды.

— Не теперь. Сейчас у нас много других забот.

Бен кивнул:

— Нужны деньги, чтобы добиться для Ника послаблений и все такое прочее. Потом надо найти адвоката.

— Адвоката?! — воскликнула Октавия. — Адвокат не спасет его от петли. Ника поймали с поличным. Из Ньюгейта его придется вытаскивать нам.

— Это правда, — снова согласился хозяин таверны, но на этот раз его голос прозвучал намного тише и не так уверенно.

— Только не говори мне, что это невозможно, — рассердилась Октавия. — Не говори мне этого, Бен! Рука успокаивающе погладила ее по спине. — Посмотрим, мисс, что удастся сделать.

Глава 21

При каждом шаге, дававшемся Руперту с неимоверным трудом, звенели кандалы. Его глаза еще не вполне привыкли к темноте, но он слышал такое же лязганье рядом — это стонало железо в такт движениям его товарищей по несчастью, заключенных в подземелье глубоко под улицами Лондона.

Холод пронизывал до костей, и когда рука Руперта натыкалась на стену, он чувствовал толстый слой отвратительной липкой грязи, которой был покрыт камень. Он решил пройти вдоль стены, хотя все тело невероятно ломило, а в голове звучал настоящий оркестр. Тюремщики не думали проявлять к нему милосердие, а наоборот — прежде чем бросить в подземелье, не отказали себе в удовольствии хорошенько отделать его еще раз.

Очень хотелось сесть, но Руперт понимал, что при его нынешней слабости в железе весом в шестнадцать фунтов встать он уже не сможет. Лодыжки натерло до крови, и когда он поднимал закованную руку, чтобы стереть запекшуюся кровь со лба, от невероятного усилия пот заливал глаза, и он начинал задыхаться.

Кто-то рядом закашлялся — болезненно, хрипло, отрывисто, — ему стал вторить другой, третий. Глаза Руперта постепенно привыкали к темноте, и он различил на полу не людей — скелеты в грудах лохмотьев. Они смотрели на него, но никто не проронил ни слова — в спертом воздухе раздавался лишь один кашель.

Тюремная лихорадка, подумал Руперт. С каждым вдохом он впитывал заразу этого гнилостного, насквозь провонявшего человеческими экскрементами подземелья. Но, быть может, смерть от тюремной лихорадки легче, чем на плахе.

От усилия удержаться на ногах дрожали колени, цепи на запястьях, как пушечные ядра, тянули руки. Но, видимо, его не станут держать слишком долго в этой дыре.

В Ньюгейте новых узников обычно на некоторое время помещали в самое ужасное Подземелье, чтобы они могли прочувствовать весь ужас своего положения и с готовностью отдать тюремщикам все содержимое кошельков — плату за улучшение условий.

Как же долго его будут держать в этом аду? Руперта мучила жажда, но в темноте он не видел ни одной бочки с водой. Не в силах больше терпеть, он привалился к грязной стене, чтобы облегчить тяжесть кандалов. Кто-то у его ног застонал, и Руперт шарахнулся в сторону, чтобы не задеть его ненароком.

Он старался не думать об Октавии, но не мог отогнать мучительное видение: карета, дорога, сыщики — и он сам отдает любимую в руки брата. Потом вспоминал сегодняшнее утро: Октавия в постели, блестящие кудри рассыпались по плечам, а в глазах — боль от предательства.

Нужно было что-то сделать, чтобы смягчить ее обиду. С тех пор как отчаявшимся ребенком Руперт убежал из-под родительского крова, он привык преодолевать любые препятствия, встававшие на его пути. Но когда Октавия воздвигла между ними стену, смирился и склонил голову. Принял, потому что сказал себе, что это не имеет большого значения. Так говорил рассудок, но израненное сердце не верило в ложь. Он принял ее уход, « потому что знал: его поступок не имеет оправданий.

С пронзительным скрипом, разнесшимся в темноте, в двери открылось зарешеченное окошко, потом захлопнулось снова. Повернулся в замке ключ, и сердце Руперта екнуло: он услышал, как отодвигают засов.

Он распрямился — когда за ним придут, то не увидят его жалким и побежденным. Но пришли не за ним. Петли стонали, и что-то полетело в открывшуюся дверь, прокатилось по каменным ступеням. Лохмотья ожили. Поползли, стали хватать, вырывать друг у друга хлеб, как голодные собаки, жадно запихивать в рот.

Руперт закрыл глаза. Боже, не дай ему так опуститься. Нет, этого не может произойти. Сыщики обобрали его до последнего су, забрали даже часы, но Бен принесет деньги. Октавия уже наверняка рассказала ему о катастрофе. Если только смогла избавиться от Филиппа…

Из груди вырвался болезненный стон, очень похожий на те, что раздавались со всех концов подземелья, и Руперт почувствовал себя ближе к товарищам по несчастью, которые все еще возились на полу и бессильно дрались за жалкие крохи хлеба. Его голова бессильно упала на грудь. Он уже готов был сесть, но упрямая гордость заставила остаться на ногах.

Со всех сторон он слышал лишь звериное ворчание и кашель. И это отсутствие человеческих голосов пугало больше, чем темнота. Узников настолько раздавила страшная жизнь в темноте, изгнала из них все человеческое, что они даже не заметили нового товарища.

От холода руки и ноги онемели, плечи уже из последних сил удерживали кандалы. Руперт попробовал стоять очень тихо, потому что при каждом даже самом легком движении железные обручи все глубже и глубже впивались в лодыжки.

Руперт впал в мучительное забытье, но все же последним усилием воли, распластавшись по стене, заставил себя остаться на ногах. В этот миг решетчатое оконце в двери снова заскрипело, в замке повернулся ключ и загремел засов.

На этот раз дверь распахнулась настежь. От света фонаря, который охранник держал высоко над головой, Руперт болезненно зажмурился. Слабенький фитиль впервые озарил мрачную тюрьму.

В следующую секунду за плечом тюремщика Руперт различил закутанную в черное хрупкую фигуру женщины с плотной вуалью на лице.

— Боже праведный! — воскликнула Октавия и, оттолкнув тюремщика, бросилась вниз в каменный застенок. Руперта захлестнул ужас.

— Прочь! — закричал он. — Эй, болван, выведи ее отсюда! — Голос панически сорвался. — Здесь в воздухе одна зараза!

— Осади-ка, приятель! — разозлился охранник. — Твоей подружке захотелось увидеть, как ты тут живешь, и я решил пойти ей навстречу!

Отчаянным усилием Руперт рванулся вперед и потянул за собой кандалы, хотя все тело тут же охватила нестерпимая боль, изодранная кожа горела.

— Уходи, Октавия!

Но девушка не обратила на его окрик ни малейшего внимания и шагнула навстречу.

— Дорогой, что с тобой сделали?! — В отчаянии схватила за руки, гладила онемевшие пальцы.

— Ну давай, выходи, — буркнул охранник Руперту и снова скосил на него глаз. — Тебе повезло. Лорд Ник. Друзья заплатили, чтобы тебе стало полегче.

Руперт сделал неверный шаг к тусклому свету. Он чувствовал себя древним старцем, проведшим всю жизнь в глубокой пещере вдали от света, хотя на самом деле он находился в заключении не больше пяти часов. Сколько же времени потребуется, чтобы его окончательно сломить? Меньше, чем он раньше предполагал. И от этого признания собственной слабости Руперта охватил стыд.

Октавия все еще держала его за руки и изо всех сил тянула к дверям. Она словно боялась: если не увести его отсюда сейчас, о нем здесь навеки забудут.

— Тебе нельзя сюда входить! — взорвался Руперт. Он так сильно испугался за Октавию, что слабость, как по мановению руки, прошла. — Величайшая глупость на свете! Почему ты не послала Бена?

— Он тоже здесь. Разговаривает с охранниками о Питере. — Из глаз Октавии хлынули слезы, но не из-за резкого тона Руперта, а из-за того, что она увидела, в каком он находился плачевном положении. Неужели несколько коротких часов могли довести до такого состояния сильного, волевого человека?

— Тюремщик, сними кандалы! — Она схватила за локоть направившегося было вперед охранника. — По вашим коридорам тащиться целые мили! Разве в железах он их пройдет? Ноги стерты и так почти до костей.

Голос Октавии срывался от слез, но это нисколько не убавило ее решительности. Она понимала, что положение Руперта зависело от расположения и алчности тюремщика, который, если захочет, может снова швырнуть его в подземелье, и не помогут никакие заплаченные деньги. Но уверенным тоном она старалась переломить его злую волю. — Исполняй! Сейчас же!

— Не сумею. Можно снимать только в кузне, — пробурчал он в ответ. — Вот придем наверх и сшибем.

— Боже праведный! — совершенно расстроилась Октавия. — Дай хоть я их понесу. — Она наклонилась, взялась за цепи, но они оказались для нее слишком тяжелыми, и с возгласом отчаяния Октавия выпустила их из рук.

— Ничего, — пробормотал Руперт, морщась от боли — ее попытка доставила только лишние страдания. — Пришел в них сюда, смогу выйти и отсюда.

— Какое варварство!

— Да.

Внезапно сладостная волна прокатилась по телу: перед ним стояла Октавия, которой ему так недоставало все мрачные прошлые недели.. Смелая, отзывчивая, добрый товарищ. Такой он ее полюбил и в такой нуждался.

Одновременно наступило иное прозрение: Октавия не могла бы так быстро вызвать Бена и прийти к нему на помощь сама, если бы Филипп принудил ее продолжить свидание.

— Дорогая, ты настоящий ангел-хранитель, но лучше бы тебе сюда не приходить. — Сказав это, Руперт сразу же понял, что лжет. Но он не должен допустить, чтобы она подвергала опасности свое здоровье и репутацию.

— И ты полагал, что я не приду? — возмутилась Октавия, но выражения ее лица под плотной вуалью Руперт разглядеть не мог.

— Я думал, что в тебе больше здравого смысла. — Он остановился, перевел дыхание, стараясь не обращать внимания на боль в лодыжках. Сколько еще тащиться до свежего воздуха и света?

Охранник, видимо, не заметив, что они задержались, уходил вперед, и Руперт заговорил едва слышно:

— Держись от меня подальше. Нет никакой необходимости себя компрометировать. Моего настоящего имени никто не знает, и до суда оно вероятнее всего не всплывет. К этому времени вы с отцом будете отсюда далеко. Уезжай в Нортумберленд. Слухи о приговоре и казни грабителя с большой дороги туда не дойдут, да и никто ими там интересоваться не будет.

— Не говори так, — зашептала она сердито. — К тому же я вовсе не скомпрометирована — под этой вуалью меня никто не узнает. Мало ли кто пришел. К заключенным постоянно являются посетители.

— Эй вы, там! Ну-ка сюда! Или я подумаю, что вы так любите кузена, что хотите оставить его внизу! — Тюремщик поднял выше фонарь.

— Неотесанный грубиян, — пробормотала Октавия. — Обопрись на меня, Руп… то есть я хотела сказать, Ник. Клади руку на плечо.

Руперт горько улыбнулся, но не воспользовался ее предложением. Он постарался развеять черные мысли и стал думать о том, что он скажет Бену, когда его увидит. Хозяин таверны, должно быть, спятил, если взял с собой в Ньюгейт Октавию. И не только взял, но позволил спуститься в пропитанное заразой подземелье.

В конце холодного, сырого коридора показалась винтовая лестница.

— Ты сможешь забраться? — с беспокойством спросила девушка.

— Вниз же я спустился, — поморщился Руперт. На самом деле он спускался не сам. Сыщики просто столкнули его с самого верха.

Подъем оказался труднее, чем он ожидал, и когда они наконец оказались на верхней площадке, пот катил с него градом.

Но там был свет и воздух, хотя и спертый, пропитанный запахом человеческих нечистот. Однако в нем все же ощущалось движение — легкий ветерок проникал в окошки под потолком. По сторонам коридора располагались переполненные камеры, и сейчас в зарешеченные двери выглядывали отвратительные лица, Октавия смотрела под ноги, благодарная вуали за то, что та скрывала ее от косых взглядов. Им кричали, большинство заключенных ругались, и лишь немногие сочувствовали бедственному положению Руперта.

Тюремщик отворил дверь в торце коридора, и они вышли в небольшой внутренний дворик. Сейчас он был пуст — узников на ночь загнали в камеры. Руперт с наслаждением вдохнул теплый вечерний воздух. Подражая соловью, вовсю заливался дрозд, и Руперта пронзило ощущение хрупкой ценности жизни.

— Сюда. — Охранник указал в проход между двумя корпусами тюрьмы. Он вел к тюремным воротам, где на самом пороге темницы стояло маленькое здание. Руперт сразу его узнал — там ему надели кандалы.

Внутри багровым заревом мерцал кузнечный горн. При их появлении из-за мехов показался коренастый лысый человек.

— Сшиби их, Джо, — попросил охранник и плюнул в пыль.

Кузнец, не задавая никаких вопросов, просто указал на стоящую в середине помещения наковальню. Руперт поставил на нее правую ногу — тот два раза махнул молотком, и кандалы распались. То же самое проделали и с левой ногой, но на сей раз с помощью разогретых докрасна щипцов.

У стоящей в дверях Октавии замерло сердце: она ждала, что горячий металл вот-вот коснется ноги любимого. Но звенья цепи засветились красным и распались, и Лорд Ник оказался на свободе. Так же обошлись с кандалами на руках, и Руперт с наслаждением повел плечами.

— Когда повезут в Олд Бейли, придется снова надеть, — заметил тюремщик. — Но пока ты платишь приличные деньги, будешь сидеть в богатой части и ходить свободно. Конечно, до тех пор, пока тебя не переведут в камеру смертников.

Последнее было сказано с прямотой очевидного факта, но Руперт постарался тут же выкинуть эти слова из головы.

Значит, его переводят в богатую часть, где джентльмены должны расплачиваться за относительные удобства и уединение. Цена составляла три гинеи. Руперт сам платил за Джеральда Аберкорна и Дерека Гринторна. И к ним еще десять шиллингов и шесть пенсов еженедельно за койку.

Вместе с Октавией они поднялись по лестнице наверх. Там в коридор выходили двери просторных и светлых комнат. Воздух был свеж, а из-под запертых на ночь дверей раздавался звон бокалов. Тюремщик открыл одну из них.

— Сюда, Лорд Ник. Благодари друзей. У тебя будет комната на одного. — И игриво подмигнул. — Оставляю вас вдвоем. Когда леди захочет уйти, я внизу, у ворот.

— Двадцать восемь шиллингов за неделю, — мрачно проговорила Октавия, когда шаги тюремщика замерли на лестнице. — Но зато комнату ни с кем не придется делить.

Она откинула вуаль и пристально посмотрела на Руперта — золотистые глаза сияли на смертельно-бледном лице.

— Хорошо, — согласился он, оглядывая свои владения, Обычно в этой камере содержали четверых — отсюда такая высокая плата.

— Здесь есть еще прачка. Она будет стирать и ухаживать за тобой, — с той же мрачной сосредоточенностью объясняла Октавия. — Еду станешь получать с личной кухни начальника тюрьмы. Ну что, доволен?

Руперт криво усмехнулся:

— Насколько может быть доволен человек в тюрьме. Послушай, Октавия, ты не должна больше сюда приходить.

— Не говори глупостей! — возмутилась она. — Сядь-ка лучше и посиди. Я вытру тебе кровь со лба. Ужин и вино Бен заказал в таверне напротив.

Октавия усадила его на стул и осторожно разобрала слипшиеся от крови, перепутанные волосы.

— Негодяй! — кипятилась она, наливая в кувшин горячую воду. — Какое он имел право тебя бить?!

— Как тебе удалось улизнуть от Филиппа? — Руперт не стал с ней спорить. Голова болела слишком сильно, а ее прикосновения охлаждали лоб и успокаивали.

— Очень просто. — Она прикусила нижнюю губу и сосредоточенно нахмурилась. — Сказала, что у меня месячные… Наступили от испуга раньше времени.

— Октавия! — рассмеялся Руперт, но тут же поморщился от пронзившей голову боли.

— Подействовало здорово. — Девушка продолжала распутывать длинные пряди волос.

На секунду радость от того, что они снова вместе и рухнула преграда, разделявшая их последние недели, заслонила мрачные обстоятельства встречи. То, что когда-то казалось жизненно важным, сейчас представлялось пустым, и оба не могли понять, как такие мелочи могли их разделить. Но все в жизни относительно, и в печальной обстановке тюрьмы мало что могло показаться значимым.

— Привет, Ник! Рад, что тебе есть над чем посмеяться, — раздался хмурый и озадаченный голос Бена. Он прошел в комнату и поставил на стол корзину.

Руперт улыбнулся другу:

— Дружище, в моем положении либо смеяться, либо плакать. — Он протянул руку, и Бен сжал ее своими большими ладонями.

— Что же делать? — как-то безнадежно спросил он. — Буду искать лучшего адвоката.

— Не надо тратить деньги на адвоката, — покачал головой Руперт. — Ты не хуже меня знаешь, что это ничего не даст.

— И я о том же говорю, — вмешалась в разговор все еще промывавшая рану Октавия. — Надо тебя отсюда вытаскивать.

Руперт и Бен обменялись взглядами, но ни один не проронил ни слова.

— Ужина хватит на всех? — спросила она, словно не замечая их молчания. — Я ужасно проголодалась и хочу вина.

— Хватит. Там говядина, пирог с ветчиной, копченый угорь, аппетитная головка сыра и две бутылки бургундского. — Бен начал распаковывать корзину. — Будет довольно на всех.

— Ну как, лучше? — Октавия, по-прежнему хмурясь, изучала плоды своего труда. — Рана очень глубокая. Нужно вызвать врача, пусть зашьет.

— Ни к чему.

— Но останется шрам.

Руперт пожал плечами. Шрамом больше, шрамом меньше на мертвеце. Вслух он этого не сказал, но Октавия прочитала мысли. Она резко отвернулась — упрямо сжав губы.

— Бокалы для вина есть?

— Вот, — показал Бен. — Принес несколько штук из таверны. — Он разлил вино. — Вот уж не предполагал, Ник, выпить с тобой здесь. Как я себя ругаю!

— Не стоит. Кто-то навел сыщиков, но кто? Если рассуждать здраво, это человек из «Королевского дуба». Бен потемнел лицом.

— Морриса, когда мы разговаривали, в таверне не было, а вот новый конюх работал, и как раз за стеной, напротив того места, где мы стояли.

— Что ты о нем знаешь?

— Почти ничего. Но в ближайшее время узнаю, — решительно проговорил Бен.

— За такими людьми нужен глаз да глаз, — заметила Октавия.

Решимость как-то улучшить положение Руперта ее успокаивала и ободряла. Но теперь, когда она сделала все что могла, сознание страшной беды заставило ее содрогнуться. Все-таки они находились в Ньюгейте. И даже в этой просторной и светлой комнате на дверях стояли крепкие замки. Она не представляла, как можно отсюда сбежать.

— Вот если бы удалось пронести сюда женскую одежду, ты бы переоделся и ушел с другими посетителями.

— Милая, за мной будут следить день и ночь, — мягко заметил Руперт. — И станут проверять все, что сюда понесут. Лорд Ник — слишком драгоценная добыча, чтобы о нем забыли. А если обнаружат, что я собираюсь бежать, снова закуют в кандалы.

— Но нельзя же ничего не предпринимать! — нетерпеливо тряхнула головой Октавия. Бен положил ей кусок мяса и пирога, но аппетит внезапно пропал. — Тебя же повесят, если признают виновным!

Руперт вздохнул:

— Давай не будем сейчас об этом говорить. Допьем вино, и идите с Беном домой. — Морщинки усталости пролегли у его губ, глаза закрывались от нечеловеческого напряжения, нестерпимой боли во всем теле.

— Я приду завтра утром.

— Не надо, — тихо попросил он. — Все, что нужно, сделает Бен.

— Лучше, чем я? — Золотистые глаза потемнели от обиды.

— Ну, не все. — Руперт заговорщицки улыбнулся.

— Я поставил Питера в таверне, — кашлянул Бен. — Смотритель тюрьмы мистер Акерман отдал его без лишних разговоров.

— Хорошо. — Руперт поднялся, но тут же покачнулся — снова нахлынула дурнота; — Бен, проводи Октавию домой.

— Хорошо. Пошли, мисс.

Девушка в нерешительности стояла.

— А почему бы мне не остаться здесь на ночь? Тебе нужен уход и…

— Нет, — твердо перебил он ее. — Уходи. — И, притянув к себе, нежно поцеловал в лоб. — Послушайся меня, держись отсюда подальше.

Октавия подняла на него глаза:

— Извини, но я не могу сделать то, о чем ты просишь. — Она встала на цыпочки и потерлась губами о его губы. — Визиты сюда меня не скомпрометируют. Подожди до завтра — ты меня не узнаешь.

Октавия улыбалась, но не могла скрыть, чего ей это стоило.

— Отдыхай. Завтра принесу тебе настойку опия. Я подумала об этом и сегодня, но навалилось так много дел… — Девушка развела руками.

Руперт слушал, как затихали их шаги на каменной лестнице, потом бросился на одну из кроватей и, подложив руки под голову, уставился в потолок.

Сколько времени осталось до суда? Адвокат, конечно, мог бы потянуть со слушанием, но это — все, что было в его силах. Руперт не знал, хотел ли он проволочек: коротать дни и ночи в этой комнате и знать, что будущего нет? Что покинуть тюрьму можно лишь в телеге, которая повезет его на площадь Тайберн?

Лучше покончить со всем разом. Но Руперт помнил, что даже после вынесения приговора человек мог месяцами маяться в ожидании казни. И все это время он должен находиться в камере смертников.

Нужно немедленно прекратить визиты Октавии. Они слишком болезненны для них обоих. Но какова ирония судьбы — обрести счастье перед лицом смерти!

Однако прежде чем принять смерть, необходимо довести до конца дело с Ригби и Лакроссом. Следует подготовить официальное требование платежей. Через надлежащее время Бен его подаст и он же созовет судебных приставов. В конце концов банк аннулирует право на владение домом.

Недели через четыре дело с Хартридж Фолли будет завершено. Он сможет им заниматься даже из стен Ньюгейтской тюрьмы, конечно, при условии, что эти четыре недели у него остались. Впрочем, известно, что правосудие, даже без всяких усилий со стороны адвоката, свершается очень медленно.

Руперт закрыл глаза, стараясь унять биение молота в висках. Он вспомнил Филиппа. Он был так близок к тому, чтобы завершить историю, начавшуюся давным-давно на Бичи-Хэд, отомстить брату за Джерваса. Так близок, но что теперь проку? Мог бы быть в тысячах миль. Вскоре силой захвативший графский титул Филипп сможет носить его, ничем не рискуя.

Глава 22

Когда Руперт проснулся, каждый сустав ломило, но тяжесть в голове почти прошла. Бешено ругаясь, он сполз с кровати и проковылял к выходящему во внутренний дворик окну.

Двор был полон людей: мужчин, женщин, детей — и все они ходили по кругу. Меж ними сновали лоточники, мальчишки катили бочки — каждый спешил нажиться на нуждах тюрьмы.

— Желаете завтрак, сэр?

Руперт обернулся на женский голос. В дверях стояла юная девушка, выжидательно улыбаясь и вытирая руки о неряшливый передник.

— Ты кто?

— Ваша прачка, сэр. Меня зовут Эми. — Она во все глаза смотрела на знаменитого разбойника. Его одежда была разодрана и запятнана кровью, но ее превосходное качество было очевидно и сейчас. И хотя лицо Лорда Ника было разбито, а волосы слиплись, девушка поняла, что перед ней настоящий мужчина.

— Хотите, принесу отличную баранью отбивную и яйца? Руперт поколебался, но, решив, что силы надо восстанавливать, кивнул:

— Спасибо, Эми.

Прачка скрылась. Руперт осторожно опустился на кровать. Он чувствовал себя так, словно его тело было сплошным синяком.

В углу стояло треснутое зеркало, и Руперт с гримасой отвращения стал разглядывать свое лицо: небритое, глаза запали, все в ссадинах. Он тронул рану на лбу. Больше она не кровоточила. Октавия стерла запекшуюся кровь, но рана действительно была серьезной и выглядела ужасно. Ему нужен хирург. Но какой смысл зашивать практически готового мертвеца?

Руперт одернул себя — нельзя так думать. Действительность не изменишь, а такие мысли принять ее не помогут.

— Ну вот. Лорд Ник, — вернулась девушка с оловянным подносом. — С кухни самого надзирателя. Так устроили ваши друзья. — Она поставила еду на стол. — И еще пинта свежего пива.

Руперт кивнул, сел и только тут понял, насколько он проголодался; от аппетитного запаха просто побежали слюнки. Девушка тем временем бросилась поправлять постель.

— У вас есть что-нибудь в стирку, сэр?

— Все, что у меня есть, на мне, — ответил он, опорожняя кружку до капли.

— Обед принесу в четыре часа, сэр. Если понадоблюсь раньше, дайте знать охраннику Тимсону. Он за мной пошлет.

— Можешь принести горячую воду, мыло и бритву? — попросил Руперт.

Прачка кивнула и направилась к двери. Когда она взялась за ручку, с лестницы послышался распевный голос:

— Ты что, не можешь тащить осторожнее, увалень? Я такие деньги плачу, а ты всю воду из ванны на ступени выплескаешь!

— Ну будет, будет, прикуси язык, женщина!

— Ах, вот ты как заговорил! — раздался тот же голос. — Нет уж, о моем языке толковать нечего. Пока я плачу, знай лишь свое дело!

Руперт слушал, не веря ушам. Голос принадлежал, несомненно, Октавии, но выговор… Так говорить может только простолюдинка. Голос подбадривал и подхлестывал того, кто, тяжело дыша и вполголоса ругаясь, топал по лестнице, волоча тяжелую ношу.

— Сюда, ставь здесь. Ну же, давай и не вздумай пролить еще хоть каплю. — В дверях показалась Октавия и властно указала на середину комнаты. — И вот что, приятель, принесите-ка еще парочку кувшинов воды. Она полезла в карман подола грубого платья и важно добавила:

— Вот вам за труды. Спасибочки. И не забудьте о кувшинах.

Двое мужчин, которые только что втащили по крутой лестнице полную ванну, что-то мрачно пробормотали, забрали монеты и, кивнув знаменитому грабителю, вышли. Руперт с изумлением смотрел на свою гостью.

На Октавии было ярко-оранжевое платье, которое явно знало лучшие дни. Грудь колыхалась над низким вырезом, едва прикрытая старым изодранным кружевом. Верхняя юбка подколота выше щиколоток, и из-под нее виднелись грязная нижняя и пара деревянных башмаков. На голове Октавии алел завязанный под подбородком платок, из-под которого на плечо спускалась длинная коса. Под ногтями виднелась черная кайма.

Она положила на пол узелок, поставила корзину, улыбнулась и, тряхнув головой, спросила:

— Хороша деваха из таверны?

— Дьявол меня раздери, Октавия! — воскликнул Руперт. — Что это значит?

— Я решила, будет лучше, если к тебе станут приходить две различные женщины, — объяснила она. — Одна — таинственная леди под вуалью. Другая — девчонка из таверны. Это окончательно собьет их с толку.

Руперт недоверчиво покачал головой, но прежде, чем успел что-либо ответить, появилась Эми. В руках она несла кувшин с водой, бритву и мыло. Она недоверчиво уставилась на гостью:

— Ты кто?

— Подружка Лорда Ника, — важно ответила Октавия. — Но разве тебя это касается?

— Это мой джентльмен, — сморщила нос Эми. — Он не нуждается, чтобы за ним присматривал кто-нибудь еще. Здесь моя территория. Так что окажи любезность, выметайся вон!

— Я имею полное право посещать заключенного. — Октавия скривилась, как от неприятного запаха. — Заруби себе на носу — ты для него слуга, а я — подружка. Так что поставь вещи у ванны и убирайся отсюда. Если понадобишься, тебя позовут.

Эми набрала воздуха в легкие, явно намереваясь разразиться ругательствами. Но давящийся от смеха Руперт успел встать между женщинами.

— Спасибо, Эми, — тепло проговорил он. — Я тебе очень благодарен. Теперь мне придется во многом полагаться на тебя.

Прачка поостыла.

— Всегда к вашим услугам, сэр, не то что посетительницы, которым рано или поздно придется отсюда уйти, — фыркнула она в сторону Октавии.

— Именно так, Эми, — согласился Руперт, подталкивая служанку к двери.

Наконец, покосившись в последний раз на Октавию, прачка ушла. Руперт закрыл за ней дверь, прислонился к косяку и посмотрел на «деваху из таверны» смеющимися глазами.

— Приходится признать, что актриса ты великолепная.

— А разве ты раньше не знал? — ответила она таким тоном, словно это само собой разумелось. — Мы ведь с тобой постоянно на сцене.

— Да. Но пьеса, Октавия, окончена.

— Глупости, — покачала головой девушка. — А теперь прими ванну. Я принесла чистую одежду, настойку опия, арнику и туалетные принадлежности. Так что поживешь со всеми удобствами до тех пор, пока нам не удастся тебя отсюда вытащить.

В ее тоне появилось нечто такое, что Руперт понял: спорить бесполезно. Если ей легче считать, что еще можно что-то сделать, жестоко ее разочаровывать. Она и сама скоро все поймет.

— Ты, кажется, все предусмотрела, — сменил он тему.

— Как будто бы, — улыбнулась Октавия. — А теперь расслабься. Тебе не нужно ни о чем заботиться. Я все сделаю сама.

Она осторожно сняла с его плеч изодранный сюртук, расстегнула жилет и рубашку и вскрикнула от ужаса — на боку темнел здоровенный синяк.

— Что они с тобой сделали?

— Немного позабавились. Но я не хрустальный, дорогая.

— Ты крепкий, — согласилась Октавия. — Но если бы я сумела до них добраться, своими руками вырвала бы их трусливые сердца. — Октавия смотрела на Руперта в ярости, а пальцы тем временем гладили его широкую грудь. — Малодушные негодяи!

— В этом ты совершенно права. — Руперт почувствовал, как проходит подавленность.

Октавия расстегнула ремень и подтолкнула Руперта к кровати:

— Сядь.

— Не самое соблазнительное разоблачение, — буркнул он, устраиваясь на краешке. Октавия склонилась, чтобы снять с него сапоги. — Ты ведешь себя как сиделка, а не как любовница.

Девушка подняла глаза и улыбнулась. Ее глаза светились радостью, и Руперт понял, зачем она пришла.

— Погоди, все в свое время.

— Ладно, — ответил он, изображая удовлетворенный вздох.

— А теперь забирайся в ванну. Вот и еще кувшины несут.

Октавия открыла дверь и взяла принесенную воду.

Руперт опустился в горячую ванну и застонал от удовольствия и боли, когда израненную кожу омыла вода. Опершись головой о край, он вытянул ноги.

— Я помою тебе волосы, — сказала Октавия, подтаскивая один из кувшинов к ванне. — Нагнись вперед.

Руперт повиновался и закрыл глаза, когда теплая вода побежала по голове и спине. Он снова почувствовал себя как в детстве: о нем заботились, за ним ухаживали. Эта мысль его позабавила и принесла облегчение.

Руки Октавии осторожно, но умело поглаживали и массировали голову. Он вспомнил, как сам однажды таким же образом снимал у нее напряжение. Пальцы дрогнули — нервные окончания в них не забыли, как прикасались к ее коже и податливое мягкое тело уступало их движениям.

— Нравится? — спросила девушка, и ее ладони скользнули вниз по спине. Она понимала, что доставляет Руперту удовольствие.

Он удовлетворенно заворчал:

— Было бы еще лучше, если бы ты сняла с себя платье.

Октавия улыбнулась и, склонившись над краем ванны, поцеловала его в губы. Присев на корточки, она расстегнула лиф платья, скинула его с плеч и, голая по пояс, потянулась за мылом. Зажав его между ладонями, снова наклонилась над ванной. Груди, как спелые груши, повисли над головой Руперта, и он стал ловить ртом соски, лаская их языком и нежно покусывая.

Руки Руперта сжали ее талию, нащупали сбившийся комом на поясе лиф:

— Снимай остальное.

— Тебе уже лучше? — рассмеялась она и, повозившись с крючком, сбросила на пол платье и нижнюю юбку. Потом распрямилась, чтобы он мог видеть ее обнаженное тело.

— Замечательно. — Он перенес ее через край, расплескав при этом воду на дубовые доски, потом усадил в узком пространстве верхом на себя.

— Ну вот, ты намочил мне чулки, — притворно рассердилась она.

— Придется снять, — нашелся Руперт и стал поглаживать на ее шее быстро бьющуюся жилку. Насмешка исчезла из глаз.

— Я по тебе соскучился, Октавия. Не могу описать как.

— И я. — Она ласкала его лицо. — Я так хотела, чтобы ты развеял мои горести. Заставил себя простить, но сама не шла к тебе навстречу. Хотела, но не могла.

— Тебе было очень трудно это сделать. Ведь мое единственное извинение таится в прошлом.

— И ты по-прежнему не скажешь мне о нем?

Руперт покачал головой, глаза потемнели от боли и гнева, который Октавия теперь легко узнавала.

— Эту историю я должен унести с собой в могилу. Зла теперь не исправить, и никому не будет лучше оттого, что я ее расскажу.

Глаза Октавии вспыхнули.

— Ты не прав. Никогда ты не был так не прав, как сейчас, Руперт Уорвик.

Прежде чем Руперт успел что-либо ответить, ее губы прижались к его губам. Поцелуй был исполнен такого желания, что его отчаяние растворилось в силе ее страсти.

Руки девушки впились в его плечи, язык проник в рот, стремясь испить сладостные соки и, подобно вампиру, испробовать животворящую кровь. Октавия развела бедра и приняла его в себя.

В этом акте любви Октавия не оставила Руперту никакой роли, изголодавшись по любовнику, сама овладевала им. Он лежал спокойно, тихо наслаждаясь, пока ее тело горело в огне, слушал слова земной страсти, которые она нашептывала на ухо, позволяя руководить безумной вспышкой. Октавия подняла голову, и Руперт посмотрел прямо в ее искаженное желанием лицо: кожа прозрачно светилась, глаза изумленно расширились. Губы поспешно раскрылись, язык облизал выступивший на его лбу соленый пот.

— Как я тебя хочу, — прошептала она. — Боже, как я тебя хочу!

Октавия вся сомкнулась на нем, и Руперт чувствовал, что с каждым новым порывом проникает в нее все глубже и глубже. И когда достиг самого сокровенного, тело девушки содрогнулось. Настал всепобеждающий миг торжества, и она проговорила:

— Я не позволю тебе умереть, Руперт.

Он почувствовал, что растворяется в приливе ее страсти, и слова, как клочки бумаги на ветру, унеслись прочь.

Прилив спал, жар угас, и он услышал их вновь — шепот на ухо. Руперт не ответил, да Октавия и не требовала никакого ответа.

Она лежала на нем в быстро остывающей воде, и сердце замедляло ритм, выравнивая его с ритмом сердца любимого. Потом встала на колени и рассмеялась так легко, что Руперт засомневался: а был ли яростный напор тех подслушанных слов?

— Ну как, хорошее лечение твоих синяков?

— Лучше некуда. Да и твое поведение вполне соответствует поведению девицы из таверны. — Рука потянулась, чтобы похлопать ее по заду, но он тут же ее отдернул. — Нет, боюсь той дамы в вуали.

— Она не будет приходить слишком часто, — живо возразила Октавия. — Ровно столько, сколько потребуется, чтобы создать налет тайны. — И она соблазнительно подставила спину его ладони.

— Вылезай, — Руперт шлепнул ее ниже поясницы, — а то юная Эми войдет и поднимет шум.

— Ревнивая девчушка. — С мокрой Октавии на пол скатывались капли. — Куда же я положила полотенца? Ах, вот они, все еще в корзине.

Она вытащила из корзины плотное белое полотенце и завернулась в него.

— Позвольте-ка, милорд, я вас вытру.

Улыбаясь, Руперт выбрался из ванны и покорно встал, а она, сосредоточенно хмурясь, ходила вокруг него с полотенцем — вытирала с тела воду и смазывала синяки арникой.

— А как здесь? — Она игриво провела ладонью по его животу. — Немного массажа, думаю, не повредит. Руперт схватил ее за запястье и отвел руку:

— Спасибо, Октавия, но мне нужна передышка.

— С каких это пор?

— С тех самых, как со мной позабавились три здоровенных мужлана.

— Бедняжка, я совсем не подумала, — тут же переменила тон Октавия. И поспешила к узелку, который принесла с собой. — Смотри, здесь чистое белье и костюм для верховой езды. Решила, что в штанах из оленьей кожи тебе будет удобно.

— На приглашение из Сент-Джеймсского дворца я не рассчитываю, — горько согласился Руперт, принимая узелок.

Октавия хотела было возразить, но, видимо, передумала и промолчала. Просто наклонилась и подобрала скомканное платье. Когда она стала выжимать чулки, в комнате повисла тишина.

Руперт с наслаждением застегнул рубашку и надел штаны. Чистая одежда словно возродила его.

Он взглянул на Октавию, надевавшую деревянные башмаки на босу ногу. Девушка тоже подняла глаза и улыбнулась:

— Вот теперь ты стал похож на самого себя.

— И чувствую себя самим собой. Осталось только побриться. — Он провел ладонью по колючему подбородку.

— Бен к тебе скоро зайдет. Бесси надавала ему всякой снеди и других вещей. — Октавия устроилась на узком подоконнике и, грея спину на солнце, наблюдала, как он намыливает щеки. — Бен очень переживает.

Руперт ничего не ответил. Он понимал, какие чувства испытывал хозяин таверны. В феврале палач отнял у него двух лучших друзей. Джеральд Аберкорн был ему почти что братом. Потеря еще одного ближайшего друга станет для него испытанием, почти невыносимым.

Октавия выглянула во внутренний дворик. Особого порядка она там не заметила: заключенных без кандалов не отличить от знакомых, родственников и торговцев, настойчиво предлагающих свой товар. Неужели из этой мешанины людей невозможно украсть одного человека?

Она взглянула на мощную спину Руперта. Да, Лорда Ника не спрячешь. Но надо найти какой-нибудь способ.

Октавия снова выглянула в окно. С двумя коробами на плечах сквозь толпу протискивался Бен.

— А вот и твой друг!

— Славно! — Руперт вытер с лица полотенцем остатки мыла и посмотрелся в зеркало. — Будто родился заново. Дорогая, ты сотворила чудо.

— Маленькое чудо. — Она подошла к нему. — Но я уверена, что смогу сотворить и большое.

Руперт погладил ее по волосам, провел пальцем по подбородку, но ничего не ответил.

— Привет, Ник! — Запыхавшись, в комнату ввалился Бен. — Я вижу, мисс принесла тебе новый наряд. — Он говорил весело, но по загнанному выражению глаз и угрюмому лицу можно было понять, что у него на душе. — Бесси наложила столько всякой всячины, что можно накормить армию.

— Ну, юная Эми совсем расстроится. — Октавия спрыгнула с подоконника. — Прачка Руперта. Большая собственница. Уже пыталась меня выгнать.

Бен посмотрел на нее с некоторым удивлением:

— Вполне естественно, мисс. Вы вылитая уличная девка. Октавия ответила ему насмешливым взглядом:

— Надеюсь, это не замарает мое имя?

— Конечно, нет, — заторопился с ответом Бен.

— Я вас оставлю вдвоем, — объявила мужчинам Октавия. — Нужно кое-куда сбегать по делам.

— Неужели в этом наряде? — вскинул голову Руперт.

— Нет, в платье леди Уорвик, — успокоила она мужа. — Нам обоим нужно, чтобы в эти дни меня чаще видели в обществе. Люди считают, что ты на несколько дней уехал из города. Пусть и дальше так думают. Не надо, чтобы задавали двусмысленные вопросы.

Мужчины переглянулись, и Руперт спросил:

— О Фрэнке ни слуху ни духу?

— Пока нет. — Октавия подошла и поцеловала его в губы. — Приду после обеда… как дама под вуалью. Что-нибудь принести?

— Шахматы и книги. Такие, чтобы занять голову. Посоветуйся с отцом. Что-нибудь из римской истории. Девушка прикусила губу.

— Он считает, что ты уехал по делу. Как же я смогу объяснить подобную просьбу?

— Придумай что-нибудь. Если понадобятся деньги, возьми в сейфе в моем кабинете. Ключ в верхнем ящике секретера. Там же найдешь документы на Хартридж Фолли.

— Ты уже отнял дом у этих свиней?

— Почти. Необходима пара формальностей. Бен знает, что нужно делать.

— Знаю, — кивком подтвердил хозяин таверны. — На этот счет не тревожьтесь, мисс.

— Я и не тревожусь, — искренне ответила она. Разве им объяснишь, насколько пустой теперь казалась ей эта победа? — Значит, до скорого. — Октавия изобразила на лице улыбку и закрыла за собой дверь.

Руперт подошел к окну и стал ждать, когда Октавия появится в колодце внутреннего двора. Вот она вышла, обернулась, помахала рукой, он помахал в ответ и остался смотреть, как девушка пробирается сквозь толпу к темному узкому проходу, ведущему к воротам, — головка в ярком платке выныривает то тут, то там. В последний раз она мелькнула у самых ворот и исчезла.

Руперт повернулся к Бену:

— Что ж, старина, не будем грустить. У меня для тебя несколько заданий.

— Давай. — Хозяин таверны потянулся к одному из коробов. — А пока мы их обсуждаем, выпьем-ка, пожалуй, портвейна.

Октавия спешила. Руперт сдался. Разве так можно? Пусть еще никто не сбежал из Ньюгейта. Должен же быть кто-то первым! Нет, она не сдастся и доведет свою роль до конца. Если раздобыть кольцо, может быть, Руперт поймет, что будущее есть, и станет за него бороться.

Но даже если этого не случится, пусть хоть порадуется, что зло исправлено. Он говорит, что ничего нельзя изменить и остается одно — унести тайну в могилу. Она докажет, что он не прав.

Но как это сделать?

Октавия нырнула в боковой переулок; впереди улицу перегородила толпа. Люди кричали и размахивали лозунгами. В душном воздухе разносился знакомый призыв:

"Долой папство!» Лица блестели от пота, глаза светились фанатизмом. Один из проходивших подобрал камень и запустил в лавку кондитера.

— Эй ты! — выскочил с красным от ярости лицом торговец. — Соображаешь, что делаешь?

— Долой папство! — в ответ завопил парень. — Пиши на лавке эти слова и больше не получишь булыжником в дверь. — Кто-то рассмеялся, в толпе марширующих послышался гул одобрения. Второй камень, не причинив особого вреда, врезался в стойку двери на противоположной стороне улицы.

Октавия укрылась в тени. В воздухе витало что-то страшное.

Переждав, пока толпа пройдет, она продолжила путь. Еще несколько часов назад она считала, что никогда не простит Руперту предательства. А теперь то, что он сделал, представлялось пустым и ничтожным недоразумением между двумя людьми, пока они как следует друг друга не узнали. Руперт придумал отчаянный план, который требовал отчаянных мер, и использовал все, что было в его распоряжении.

В его распоряжении. Октавия застыла посередине дороги. То зелье скорее всего готовила Бесси. Но если у нее есть подобное средство, наверняка имеется что-нибудь и с обратным эффектом.

Девушка не двигалась, пока идея зрела в ее голове.

Превосходно. Нужно только заручиться поддержкой кухарки. Но для Лорда Ника Бесси готова на все.

Глава 23

Летиция стояла посреди пустой детской. Она чувствовала себя так, будто у нее отняли часть ее самой. Колыбелька Сюзанны, завешенная оранжевой кисеей, все еще стояла у окна, но в воздухе уже не разносился тонкий аромат ребенка: смесь запахов только что сцеженного молока и ванилина. Летиция обошла комнату. Вот стул, на котором она укачивала дочь. Женщина взяла шерстяного ягненка с пурпурной лентой на шее. Сюзанна его так любила, а впопыхах отъезда игрушку забыли. Без нее, наверное, девочка плачет.

Детская в поместье Уиндхэмов, комната с низким потолком, была расположена под самой крышей дома. В ней стояла старомодная мебель, стены перекрещивали дубовые брусья, доски на полу вспучились и скрипели. Не то что эта светлая, полная воздуха комната, выходящая окнами на Лондонскую площадь. В каждом ее углу еще слышались отголоски воркования Сюзанны. Летиция еще видела в колыбельке ее беззубую улыбку.

Она положила ягненка на каминную полку и медленно направилась к двери. Начался июнь. Недалеко то время, когда общество разъедется: в провинцию и на дорогие курорты, вроде Бата.

Филипп еще не сообщал, каковы его планы на лето, но Летиция надеялась, что хоть какое-то время они проведут в родовом имении. А спрашивать не хотела, чтобы не выдать волнения. Если муж почувствует ее состояние, то может вовсе лишить возможности поехать в Суссекс.

Когда Летиция спускалась по лестнице, она услышала, как хлопнула дверь. Женщина тут же повернулась и направилась наверх: к себе она никого не ждала, а встречаться со знакомыми Филиппа не хотела.

Но вдруг графиня остановилась. До нее донесся женский голос:

— Могу я видеть лорда Уиндхэма по важному делу?

— Я передам его светлости, что вы пришли, — отвечал дворецкий. — Извольте подождать в гостиной.

Летиция узнала голос леди Уорвик. Неужели у нее снова свидание с Филиппом? Как бы то ни было, Летиция чувствовала, что не все так безмятежно в их отношениях, но не могла понять, то ли дама оказалась капризная, то ли Филипп потерял к ней интерес.

Она замерла на ступеньке и слышала, как через вестибюль прошел муж — кованые сапоги процокали по мраморным плитам пола. Он открыл дверь гостиной, и раздался его насмешливый голос:

— Неожиданная честь, леди Уорвик. Я… — Дверь захлопнулась.

Летиция благоразумно направилась к себе. Она искренне хотела, чтобы отношения между мужем и любовницей если и дали трещину, наладились бы в ближайшее время. Настроение Филиппа в последнее время стало еще хуже. Летиция больше не могла сносить его жестокого обращения. Она мечтала только об одном — чтобы граф вообще забыл о ее существовании. Октавия шагнула навстречу графу.

— Филипп, дорогой, я пришла извиниться за нелепицу вчерашнего дня. Я так смущена и расстроена. — Она прижала ладони к щекам, словно для того, чтобы их остудить.

— Я больше на тебя не сержусь, — серьезно ответил тот и наполнил бокалы, стоящие на столике, вином.

— Спасибо, — покорно сказала Октавия. — Я понимаю, ты вправе на меня негодовать. Так все по-глупому вышло. Но виноват тот ужасный человек.

Она содрогнулась и сделала большой глоток.

— Слава Богу, теперь он в Ньюгейте. Пойдешь смотреть, как его будут вешать?

Филипп рассмеялся:

— Какая ты кровожадная! Конечно, пойду.

Он рассматривал Октавию поверх края бокала и думал, как она желанна: огромные влажные глаза, румянец на щеках на фоне прозрачной бледности кожи. Взгляд переместился на грудь, слегка поднимающую кружева у выреза бледно-зеленого платья. Затем ниже, где бархат темно-зеленой юбки подчеркивал изящный изгиб бедер.

Филипп непроизвольно облизал губы. На него нахлынуло неистовое желание. На лбу выступил пот. Она пришла, потому что она его хочет. Зачем бы еще она стала так униженно извиняться?

Граф поставил бокал на стол.

— Подойди.

Октавия покорно приблизилась. На губах играла нерешительная улыбка, но в ней угадывалось желание. Филипп прижал девушку к себе, взял лицо в ладони, запрокинул поцелуем голову.

Октавия застонала и, изогнувшись, коснулась бедер мужчины, руки лихорадочно скользили по телу, проникли под сюртук — все ниже, ниже.

— Черт побери, Октавия. — Филипп оторвался от ее губ как раз тогда, когда она стала опасаться, что он сломает ей шею. — Черт побери, ты сводишь меня с ума. Скоро ты будешь моей.

— Да… да… скоро, — прошептала она. — Ждать осталось недолго.

Граф глядел на ее пылающее желанием лицо, чуть сощурив серые глаза. Красивый мужчина, подумала Октавия. Но что-то в нем было порочное. Ее не отпускала мысль, что нечто до боли знакомое в нем обратилось во зло.

Она закрыла глаза и вздохнула, изображая страсть.

— Где твой муж?

Октавия готовилась к этому вопросу, но он все же застал ее врасплох.

— Уехал в деревню проверить, как идут дела в имении. Вернется только через неделю.

— Тогда я приду к тебе. Нечего больше тянуть да откладывать. Буду на Довер-стрит сегодня же.

— Прекрасно, — обрадовалась Октавия. — Вечером я еду с друзьями на спектакль, потом ужинаю в «Пьяцце». Приезжай после полуночи. Я буду тебя ждать. И на улице не останется любопытных глаз.

— Значит, до вечера. Дворецкий тебя проводит. — И, не проронив больше ни слова, оставил Октавию в гостиной одну.

Девушка залпом осушила бокал и направилась к двери. На пороге появился дворецкий:

— Сюда, мадам.

Он проводил ее до самого выхода, словно хотел убедиться, что сомнительная гостья не прикарманит столовое серебро. На улице Октавию поджидал портшез, она села внутрь, не чувствуя, что с верхнего этажа за ней следят глаза. Там, у окна, стояла Легация и никак не могла взять в толк: кто же может добровольно захотеть переспать с Филиппом Уиндхэмом?

Небо затянуло тучами, и, когда носильщики побежали по улицам Лондона, упали первые капли дождя. На Довер-стрит они внесли портшез прямо в вестибюль, чтобы избавить мадам от необходимости срочно вызывать парикмахера.

— Расплатись, Гриффин, — распорядилась Октавия. — Фрэнк так и не появлялся?

— У меня подозрение, миледи, что маленький дьяволенок бродит вокруг дома. — Дворецкий подал монеты носильщикам и кивнул лакею, чтобы тот проводил их до двери. — Повариха тоже так считает. Сам он явно не показывается, но мы видели, как мелькала его тень. Тогда повариха выставила тарелку с холодными пирогами, и наутро она оказалась пустой.

— Похоже на Фрэнка, — согласилась Октавия. — Может, еще объявится, если будем все время оставлять для него еду. По крайней мере он поймет, что мы на него не сердимся. А то, наверное, боится, что отдадим констеблям.

— Если хотите знать мое мнение, миледи, я бы так и поступил, — заявил дворецкий. — К чему поощрять воришку… Извините, мадам, что говорю так свободно.

Октавия грустно покачала головой:

— Ты волен говорить что угодно, Гриффин, но я не хочу отдавать ребенка под суд. И так же считает лорд Уорвик.

— Слушаюсь, миледи, — поклонился дворецкий. — Полагаю, его светлость вернется не раньше конца недели?

— Да, — подтвердила Октавия, и ее голос прозвучал приглушенно. — Если не случится ничего неожиданного. — Девушка не хотела загадывать. Он все равно вернется.

А пока ей следует покончить с Филиппом Уиндхэмом. В спальне возилась Нелл — отбирала платья для починки и глажки. Октавии нравилась ее комната, и все в ней напоминало Руперта. Все, на что бы ни падал взгляд, хранило память о нем. Они проводили здесь счастливые ночи. Нет, Филиппа Уиндхэма Октавия принимать здесь не станет.

— Нелл, поставь цветы в маленькую гостиную. — Она заглянула в шкаф, прикидывая, что надеть. — И скажи Гриффину, что я там буду ужинать после театра. Я жду гостя… и не хочу, чтобы нас беспокоили. Так что… пусть подадут что-нибудь, что мы сможем разложить сами. Хотя бы омара, шейки крабов, копченого гуся. И конечно, шампанское.

— Слушаюсь, мадам. Какое платье вы наденете в театр?

— Как раз стараюсь решить. — Октавия провела рукой по висевшим платьям. — Пожалуй, из золотистой тафты.

Платье было экстравагантным, богато расшитым серебряной нитью. Спереди оно плотно облегало грудь и талию, но сзади свободными складками ниспадало с плеч.

Руперт его особенно любил.

На глаза Октавии навернулись слезы, к горлу подступил комок. Нельзя думать ни о чем, кроме настоящего. Живи только этой минутой и не размышляй о будущем. Сегодня ей предстоит отнять кольцо у Филиппа, и никаких иных мыслей сейчас не должно быть.

Вечер показался Октавии бесконечным. Она едва могла говорить со своими спутниками и отвечать на любезности принца Уэльского. Кокетничала, смеялась, и никто не догадывался, какая тяжесть у нее на душе. Она запретила себе думать о Руперте. О том, что его могут посадить в телегу и повезти на площадь Тайберн.

Ее глаза лихорадочно блестели, на щеках пылал болезненный румянец, но те, кто это заметил, приписали необычное возбуждение действию шампанского.

От шума, блеска мириад свечей в обеденном зале, от необходимости поддерживать светский разговор разболелась голова. Октавия будто со стороны слышала свой слегка охрипший голос и понимала, что иногда путает слова. Но ее спутники, разгоряченные шампанским, не замечали этого.

Она рассчитывала увидеть графа Унндхэма, но он так и не появился. Только что пробило полночь, когда карета привезла ее на Довер-стрит.

— В маленькой гостиной все, как вы пожелали, миледи. — Гриффин низко поклонился. Его голос не выразил никаких чувств, и было непонятно, что думал дворецкий о ночном свидании госпожи в отсутствие мужа.

— Спасибо. Когда гость прибудет, можешь отправляться спать.

Отдавая плащ, Октавия не смотрела на Гриффина: она боялась прочесть в его глазах осуждение.

Шторы в гостиной были опущены, и ее освещали два канделябра. В воздухе плавал аромат роз. Октавия изучила сервированные на круглом столе блюда: в шероховатых раковинах жемчугом отливали устрицы, дымился пирог со спаржей, закрытый горшочек хранил жар искусно приготовленного жареного картофеля, рядом — тарелки с миндальным печеньем и земляникой. Над всем этим возвышались две бутылки шампанского.

Октавия удовлетворенно кивнула. Сейчас она была абсолютно спокойна. Руки уверенно вынули из ящика комода небольшой бумажный пакетик и опустили его за вырез платья.

Перед китайской ширмой у потухшего очага стоял диван, обтянутый ярко-желтой тафтой. Соблазнительное местечко!

Октавия ждала. Стук в дверь. Появился Гриффин и, тут же отступил в сторону: в комнату входил граф Уиндхэмский.

— Спасибо, Гриффин.

— Доброй ночи, миледи. — Дверь за дворецким закрылась.

— Ты пришел! — улыбнулась Октавия.

— А разве ты не ждала? — Филипп бросил перчатки на стул и помассировал пальцы.

— Надеялась. — Октавия подошла к нему. — Предвкушала весь вечер. Так хотела увидеть тебя в театре, но пришлось жестоко разочароваться. — Она красноречиво пожала плечами. — И вот ты здесь.

Губы Филиппа искривились в самодовольной усмешке. Октавия подавила отвращение. Хорошо бы погрузить в его грудь нож и медленно повернуть. Но вместо этого она взяла графа за руку и подвела к дивану.

— Выпьешь бокал шампанского?

— Подай бутылку. Я открою. — Он сел на диван и откинулся на спинку.

— Ну уж нет, сэр. Сегодняшним вечером тебе не придется делать ничего, кроме одного. — Октавия многообещающе улыбнулась.

Филипп подумал, что именно такая, пылкая, она ему и нравится. Сегодня… сегодня все пойдет на лад.

Граф лениво наблюдал, как, стоя к нему спиной, девушка возилась с бутылкой. Раздался негромкий хлопок, потом шипение разливаемого по бокалам вина.

— Ну вот, милорд. — Ослепительно улыбаясь, она принесла два бокала. — Предлагаю тост. За наше удовольствие, Филипп.

Он рассмеялся и принял бокал.

— Мне всегда нравился твой задор, дорогая. Надеюсь, муж его тоже ценит?

На секунду Октавия опустила глаза.

— Вот уж сомневаюсь. Приходится зря себя тратить. — Она коснулась своим бокалом его. — Первый тост мой, а потом — твой.

Девушка отпила вина и посмотрела на Филиппа. Тот сосредоточенно хмурился.

— Что-нибудь не так?

— Нет, просто пытаюсь придумать хороший тост. Октавия сделала еще глоток.

— Есть! За любовников. Пусть мужьям будет хуже. — В тишине комнаты его смех прозвучал необычайно грубо. Октавия опустила глаза, чтобы Филипп видел лишь один улыбающийся рот.

— Хочу, чтобы ты разделась, — отрывисто произнес он. Смех застыл на губах Филиппа, а его хищный взгляд заставил девушку вздрогнуть.

Но она по-прежнему улыбалась и, присев рядом на диван, предложила:

— Может, выпьем еще шампанского. А тем временем станем раздеваться: что-то сниму я, потом ты. Граф сделал большой глоток.

— Неужели ты думаешь, что будет так, как хочешь ты?

— Я только хочу, чтобы удовольствие было острее, — покорно пробормотала она.

Что же он не допивает шампанское? Бесси сказала, что зелье подействует через полчаса. Октавии вовсе не хотелось спешить.

— Мое удовольствие станет острее, если ты будешь мне во всем подчиняться. — В голосе Филиппа появились ледяные нотки. — Принеси сюда бутылку, а потом раздевайся.

Придется покориться, но делать надо все очень медленно. Странно, но ее нисколько не пугала мысль, что нужно обнажить тело. Это не самая большая жертва. Так что следует раздеваться. По крайней мере выше пояса.

Она снова наполнила бокалы, с радостью заметив, что Филипп выпил заветный бокал до дна.

Потом поцеловала в шею.

Пальцы Филиппа потянулись к ней, пробежали по округлостям груди, скользнули в декольте, нащупали соски. Октавия отрешилась от всего, оставив одну мысль: как заставить графа снять жилет.

Пятнадцать минут ушло на сглаживание, ласки и стоны. А потом жилет оказался в ее руках, и она с нарочито небрежным видом бросила его на пол. Непослушными пальцами она стала расстегивать рубашку Филиппа.

Граф откинулся назад, наслаждаясь ее желанием поскорее коснуться его тела. На самой Октавии к тому времени оставалась лишь одна кружевная рубашка. В диком порыве он разорвал ее от ворота до талии. Девушка попыталась выскользнуть, но он подмял ее под себя.

И вдруг Филипп притих. В упор посмотрел на нее, в глазах промелькнуло изумление.

Призывно улыбаясь, Октавия ласково погладила его по щеке.

— Хочешь, перед тем как мы продолжим, я покормлю тебя устрицами?

Уиндхэм скатился с нее.

— Принеси. И захвати другую бутылку шампанского.

В этот миг он схватил ворот изодранной рубашки и сорвал ее.

Октавия осталась голой, но нагота теперь ее нисколько не смущала — все внимание сосредоточилось на жилете. У нее появился шанс.

Идя к столу, она как бы невзначай поддала одежду ногой. Нагнулась, небрежно подхватила и, расправив, повесила на ручку стула. Жилет оставался в ее руках не больше секунды. И вот она уже у стола. Прежде чем взять блюдо с устрицами, нежно погладила лепестки темно-красной розы и тут же возвратилась обратно.

Устроившись на краешке дивана, поднесла устрицу к губам графа. Филипп проглотил аппетитный кусочек. Постепенно она скормила ему целую дюжину, а сама про себя улыбалась — Филипп ел устриц с такой готовностью, потому что они славились способностью повышать мужскую потенцию. А это ему было сейчас крайне необходимо.

Никогда раньше он не испытывал такого позора от немощного бессилия. В улыбку Октавии закралось сомнение, и постепенно она сделалась недоумевающе-нетерпеливой. А его при взгляде на бледное лицо и золотистые кудри охватывало отвращение — ведь этой женщине он обещал, что будет любить ее, как никто другой. Ведьма, лихорадочно размышлял он. Три раза — и всегда что-нибудь случается. Она его просто приворожила. Октавия между тем не уставала шептать ласковые слова, жалея и ободряя любовника, но под ликом Мадонны граф начинал различать злую личину колдуньи.

Он ушел от нее через час. Уходил, злобно ругаясь, как от шлюхи, которая не смогла удовлетворить его желание.

Октавия слушала, как замирали его шаги на лестнице.

Ночной портье открыл дверь и запер ее за графом. Тогда она подошла к вазе с розами. Крошечный мешочек висел за изгибом листа.

Впервые за весь вечер пальцы Октавии задрожали.

Она достала мешочек и вытряхнула на ладонь миниатюрное кольцо. Оно было точной копией того, что показывал ей Руперт. Зубом десертной вилки девушка надавила на птичий глаз. Пружина распрямилась, и кольцо раскрылось, готовое образовать с другим таким же кольцом печатку. Удалось!

Теперь кольцо у нее. А что дальше?

Девушка подошла к окну и отдернула шторы. На востоке небо уже посветлело. Октавия раскрыла ладонь и посмотрела на круглый отпечаток, оставленный кольцом.

Неужели жизнь Руперта стоит этого кольца? Какое горе причинил Филипп мужу, если он решился поставить на карту жизнь?

Внезапно Октавии стало холодно, и только тут она осознала, что совершенно раздета. Алый отсвет торжества померк, и в душе разлилось холодное, серое марево. Девушка подобрала одежду и наскоро оделась. Когда Филипп обнаружит потерю кольца? Октавия полагала, что он не сразу направится домой. Сначала заглянет в какой-нибудь бордель и сорвет унижение и ярость на шлюхе. Но с рассветом, безусловно, постучится в ее дверь. Даже в кошмарном сне ему не придет в голову, что его драгоценность у Октавии. Скорее всего он попросит разрешения обыскать гостиную. Но постарается избежать встречи с самой Октавией.

Об этом ему беспокоиться не стоит. Еще до его прихода и Октавия, и кольцо окажутся в надежном месте. Через два часа, в семь поутру, ворота Ньюгейта откроют. и как только станут пускать посетителей, к Лорду Нику пожалует дама в вуали.

Октавия позвонила.

Через пятнадцать минут, заспанно моргая, появилась горничная Нелл; бедняжка еще не проснулась.

— Как вы рано поднялись, миледи. — Стараясь подавить зевоту, она поставила на стол поднос с горячим шоколадом и сладкими булочками.

— Прости, что разбудила. Но мне нужно уходить по делу. Приготовь дорожный костюм. — Октавия обмакнула булочку в шоколад. Бессонная ночь пробудила голод.

Шоколад и булочки ее подкрепили, а умывшись горячей водой, Октавия почувствовала, что и лицо выглядит свежее.

— Сказать мистеру Гриффину, что вам нужна карета, миледи? — Нелл собирала на затылке в узел каштановые волосы госпожи.

— Нет, я отправлюсь пешком. Подай мне черную шляпу с вуалью.

Горничная повиновалась, но едва смогла скрыть любопытство. Октавия опустила вуаль.

— Черный плащ, миледи?

— Спасибо. — И Октавия выскользнула из дома. Дверь за ней закрыл сам Гриффин, которого поднял с постели ранний вызов горничной. Проводив госпожу в утренний сумрак, он сел за завтрак. Принимать гостя тет-а-тет в отсутствие мужа, убегать ни свет ни заря, нарядившись, как на похороны, — нет, порядочные леди так не поступают. Гриффин был недоволен.

На углу Пиккадилли Октавия окликнула наемный экипаж и, приказав ехать в сторону Холборна, устроилась на самом краешке сиденья. Их швыряло и подбрасывало на неровном булыжнике, а на улицах в это время уже были слышны первые крики торговцев.

; Одной рукой Октавия судорожно держалась за ременную петлю у окна — она никак не могла расслабиться и устроиться на подушке поудобнее, — а в другой было заветное кольцо.

Глаза неотрывно следили за проплывающими за окном домами, словно отмечали путь. Октавия вдруг поняла, что шепотом подгоняет кучера. В один момент, когда ей почудилось, что он не туда свернул, девушка еле удержалась, чтобы не постучать в потолок. Но наконец показалась тюрьма.

— Леди, вы сюда желали? — с сомнением произнес извозчик, свесившись со своей верхотуры.

Она ничего не ответила, молча отдала положенную плату и поспешила к воротам. Привратник уперся глазами в вуаль.

— Вы к кому?

— К Лорду Нику.

— О, у этого джентльмена посетителей хоть отбавляй, — одобрительно буркнул он, отпирая ворота. — Вот только вчера заявилась целая куча. Послали за дюжиной бутылок и чашей для пунша. Повеселились на славу!

Октавия снова ничего не ответила. Она догадалась, что Бен с приятелями из «Королевского дуба» устроили здесь вечеринку. Это хорошо, что друзья поддерживают Руперта. Вот если бы они помогли Лорду Нику бежать.

Девушка прошла через внутренний дворик, в котором уже толпились арестанты с родственниками, миновала вторые ворота и оказалась у корпуса, где располагались камеры для богатых. Взбежала по лестнице. Пробегая по коридору, машинально заглядывала в приоткрытые двери камер. Все комнаты богато обставлены, в некоторых стояла явно собственная мебель жильцов.

Она принесла Руперту шахматы и книги. Хорошо бы переправить хотя бы приличную кровать, кресло, умывальный стол.

Дверь была закрыта. Октавия уже было подняла руку, чтобы постучать, но передумала и отодвинула засов.

— Эми, девочка, принеси-ка мне чаю, — раздался заспанный голос Руперта. — Голова на куски раскалывается.

— Так тебе и надо, — заявила Октавия, срывая вуаль. Она пробежала через комнату и буквально прыгнула на Руперта, оседлав его. — Я уже слышала, что вы организовали попойку с безмерным количеством пунша и шерри.

— Слушай, ты весишь целую тонну! — простонал Руперт, предпринимая отчаянные попытки сбросить Октавию. — Брысь отсюда!

— Ни за что! — Девушка стянула с его лица одеяло и поцеловала в губы. — Как ты смеешь без меня развлекаться?

Руперт хохотнул:

— Вот уж не думаю, что такие развлечения тебе бы понравились. Мы всю ночь резались в карты, и я проиграл целое состояние.

— Я принесла тебе денег. — Октавия крепко держалась на его животе. — Шахматы, книги… и кое-что еще.

Руперт удивленно поднял на нее глаза. На ее лице было выражение такого непритворного счастья, что не могло быть и речи, что она скрывает что-то плохое.

— Что же это такое?

С таинственным видом Октавия стянула перчатку, медленно разжала ладонь, осторожно вынула из мешочка кольцо и уронила Руперту на грудь.

— Что за дьявольщина? — Его рука накрыла кольцо, но он продолжал смотреть на Октавию. Глаза внезапно потемнели от гнева. — Что ты для этого сделала?

Октавия ожидала чего угодно, но чем она заслужила гнев?

— В общем-то ничего.

— Быстро слезай с меня! — Он произнес это очень тихо, но с таким напором, что Октавия в секунду оказалась на полу.

Руперт откинул в сторону одеяло и встал.

— Какого черта? Я же тебе говорил, Октавия, что с этим покончено. Говорил не связываться с этой грязной крысой. Рассказывай, что ты сделала? Все, до конца!

— Ничего. Я…

— Рассказывай!

Октавия прижала пальцы к губам, стараясь прийти в себя. Ледяным голосом она рассказала, как заручилась поддержкой Бесси, и затем подробно и беспристрастно, насколько могла, описала свидание с Филиппом. Она надеялась, что холодность в голосе не позволит гадостным картинам проникнуть в сердце Руперта, заставит его трезво взглянуть на действительность. Но его лицо продолжало бледнеть, а глаза сделались пустыми, И Октавия все-таки потеряла самообладание.

Ее голос дрогнул, она шагнула к Руперту и умоляюще протянула руки:

— Боже, ну, пожалуйста, не сердись. Я сделала это для тебя. Хотела тебе показать, что ты не должен сдаваться. Что все еще можно исправить… что…

— Перестань! — Он отбросил ее руку. — Хватит себя обманывать и городить чушь. Тюрьма не место для иллюзий. Взгляни наконец правде в лицо!

— Нет, — покачала головой Октавия. — Я не хочу знать твою правду. Должен быть какой-нибудь выход.

— Иди домой, — произнес он с внезапной опустошенностью. — Сказки мне не помогут.

— Но…

— Я сказал, отправляйся домой!

— Будете завтракать, когда ваша гостья уйдет? — раздался от порога голос Эми. Служанка смотрела на Октавию с неприкрытым торжеством. Она, без сомнения, подслушивала последние фразы.

— Да. И принеси мне чаю и горячей воды, — попросил Руперт. Он отвернулся от Октавии, подошел к окну. Потом разжал пальцы — кольцо Филиппа упало на пол, покатилось по доскам и, остановившись у стены, яркой звездочкой блеснуло в пыли.

Октавия опустила вуаль. Затихающий звук ее шагов на лестнице эхом отдавался в сердце Руперта.

Глава 24

Руперт долго стоял у окна не шевелясь. Эми принесла ему чай и завтрак, но, пока она накрывала на стол, он даже не обернулся.

— Ешьте поскорее, сэр, иначе простынет.

— Иди, Эми.

— А может, желаете чего-нибудь еще? Может, прибрать тут пока?

— Уходи, девочка.

Эми попятилась к двери и, не говоря ни слова, поспешно юркнула в коридор.

Руперт наклонился и подобрал кольцо Филиппа. Он подержал его несколько мгновений на ладони, потом, вытащив из кармана рубашки собственное, медленно их соединил. Подняв правую руку с надетым на палец кольцом, он подставил ее свету. Глаза сидящей на искусно выгравированной ветке птицы, казалось, понимающе блеснули.

Наконец оно у него. И когда Филипп заметит целое кольцо на руке лорда Уорвика, он узнает своего брата-близнеца. Видеть, как при этом внезапно исказится лицо Филиппа, — вот вершина возмездия. Все, что последует за этим, будет лишь формальным восстановлением в правах. Филипп, возможно, попытается оспорить в суде притязания Руперта на то, что он является пропавшим без вести Каллумом Уиндхэмом. Но, увидев кольцо, Филипп в глубине души поймет, что проиграл.

Кольцо будет опознавательным знаком, поможет Каллуму Уиндхэму представиться семейным адвокатам и семейному врачу. А эти люди, осмотрев и расспросив его, безусловно, обнаружат неоспоримые доказательства, подтверждающие личность вернувшегося наследника. Его тело несет на себе шрамы и метки, о которых известно доктору, кроме того, он, истец, помнит такие подробности из семейной истории, о которых может знать лишь член семьи.

Кольцо сметет до основания карточный домик Филиппа.

Но кольцо обязывает Каллума достойно нести честь рода Уиндхэмов, не позволяет обнаружить теперешний позор и темное прошлое. Объявить себя Уиндхэмом сейчас — значит открыть всему миру, что законный граф был простым грабителем, которого со дня на день должны повесить. Сделать это Руперт был не вправе. Он не мог предать память Джерваса.

Проклятие! Руперт налил себе кружку чая и залпом выпил. Кипяток обжег язык и небо, но прояснил мысли.

Он налил еще чая и принялся вышагивать по своей темнице, не в состоянии избавиться от навязчивой картины: Октавия в объятиях брата.

И не важно, что она перехитрила Филиппа и подвергла его самому оскорбительному унижению, какое только может испытать мужчина. Она отдавала себя во власть губ и рук гнуснейшего скота. Она пошла на это, а он, Руперт, ничего не знал и не в силах был ее защитить. Она нуждалась в защите, а он торчал здесь, в этой дыре, совершенно беспомощный. Не в состоянии ни изменить собственную участь, ни помочь Октавии.

Неужели она не понимает его? Не понимает, что крушение надежд и презрение к самому себе отвратительным тяжелым грузом лежат у него на душе. И все, что она сделала, теперь бесполезно. Бессмысленно. Его тайна должна уйти с ним в могилу. А обладание кольцом лишь подчеркивает безнадежность его положения.

— Ну что, так и не поедите, сэр? — послышался неуверенный голос Эми.

— Нет, унеси все.

— А может, вам еще чего надо? Кусочек славного мяска, а? — Она просительно смотрела на Руперта.

— Если я чего-нибудь захочу, я тебя позову, Эми, — едва сдерживаясь, ответил он.

С безутешным выражением лица девушка убрала еду, а Руперт снова принялся вышагивать по камере.

Да, с Эми он был терпеливее, чем с Октавией. Угрызения совести вновь вызвали в памяти обиду в ее золотисто-карих глазах, отчаянную мольбу в голосе.

Возможно, она никогда больше не вернется. И вряд ли ее за это можно винить. Господь Всемогущий! Я не в состоянии переносить свое бессилие ни минутой дольше.

Знакомые шаги Бена помогли Руперту справиться с охватившим его отчаянием. С Беном шел кто-то еще.

— Глянь-ка, Ник, кого я к тебе привел, — начал с порога наряженный в лучший воскресный сюртук и напудренный парик хозяин таверны. Его более элегантный спутник был одет в костюм из серого шелка, а косицу белого парика охватывала черная шелковая лента.

Профессия незнакомца была ясна Руперту еще до того, как Бен начал торжественно его представлять.

— Его честь мистер Сент-Джон Мортон, барристер[3].

— Мистер Мортон, — с поклоном приветствовал адвоката Руперт.

— Сэр, — поклонился в ответ тот и огляделся. — Вижу, друзья позаботились о ваших удобствах.

— Не жалуюсь.

— Они также наняли меня, чтобы вести ваше дело. Безусловно, я предпринимаю все, что в моих силах, чтобы отложить слушание, — добавил юрист как нечто само собой разумеющееся.

— Потому что ускорить его — значит ускорить мою казнь? — сухо осведомился Руперт.

— Дорогой сэр, не будем так говорить! — воскликнул барристер. — Никоим образом… никоим образом.

— Он прав, — решительно вступил Бен. — И ты знаешь, что и мисс права. Верно она говорит, что ты сдался, даже не начав сопротивления.

— Факты — вещь упрямая, — вздохнул Руперт. Барристер прокашлялся.

— Я хотел бы выяснить кое-какие детали вышеупомянутых фактов, Лорд Ник. Возможно, у вас есть другое имя? — Он вопросительно поднял брови. — Имя, как бы это сказать, не столь печально известное. Такое, что в меньшей степени разъярит судью.

— Нет, — холодно отозвался Руперт. — К сожалению, должен вас разочаровать, мистер Мортон. На процессе я буду выступать под именем Лорд Ник.

Адвокат, казалось, не на шутку огорчился.

— Как вам будет угодно. Но я решительно не советовал бы вам этого делать.

— Приму к сведению. Я высоко ценю ваше участие, но тем не менее не думаю, что наша беседа может оказаться полезной. К тому же я хотел бы закончить утренний туалет… — Ив подтверждение этих слов он погладил свой небритый подбородок.

Адвокат обескураженно посмотрел на него. Бен стоял с недовольным выражением лица. Если подсудимый отказывается от услуг защитника, вряд ли кто-нибудь еще сможет ему помочь.

Юрист вышел. Бен проводил его до двери и остановился. — Тебе составить компанию, Ник?

Руперт покачал головой.

— Сегодня, Бен, я могу составить хорошую компанию лишь дьяволу. Не думай, что я неблагодарный. Однако передай мистеру Мортону, что нечего оттягивать процесс. Я хочу поскорее со всем покончить.

— Какой прок так спешить. Ник? — посетовал Бен.

— Ненавижу неопределенность, — холодно улыбнулся Руперт.

Бон свирепо посмотрел на него, затем, пожав плечами, заспешил вслед за адвокатом.

Руперт бросился на кровать. Он лежал недвижимо, уставясь в оштукатуренный потолок. Если так продолжать, то он лишится всех своих друзей. Но почему они не понимают, что нет никакого смысла обманывать себя несбыточными надеждами. Его единственное утешение в том, чтобы принять неизбежное, и это смирение поможет встретить смерть спокойно и достойно. Поможет пережить потерю любви, которая стала частью его самого.

Может быть, если бы он принял эту любовь раньше, он бы забыл о мести и отдался счастью, которое в этом мире — он был абсолютно уверен — редко к кому приходит. Вместо этого он стал рабом своей навязчивой идеи, появившейся с тех самых пор, как Каллум Уиндхэм бежал из родного дома. И эта идея привела его к подножию виселицы на площади Тайберн.

Октавия, ничего не видя перед собой от слез, шла от Холборна к набережной. Она была потрясена сознанием своей ошибки. Похищением злополучного кольца она лишь подчеркнула невозможность изменить теперешнее положение. А ведь она прекрасно знала, как важно для Руперта управлять событиями. Как ему необходимо быть уверенным, что все нити в его руках. Сделав то, что сделала она, преуспев там, где проиграл он, Октавия буквально ткнула его носом в провал.

Достигнув результата там, где он ничего не смог, она только сделала его уязвимее. Но если бы представилась возможность начать все сначала, Октавия поступила бы так же.

Она была так погружена в собственные горестные размышления, что поначалу даже не заметила, что творится вокруг. Вдруг ее оттолкнули к стене, и отвратительная вонь ударила в нос: топот бегущих ног и вопли тысяч людей вернули ее в реальную жизнь. Прижавшись к стене, Октавия, наблюдала за происходящим.

Улица была запружена куда-то сосредоточенно спешащими людьми. Они тащили палки и камни, а их лица были искажены гримасами какой-то ошеломляющей ненависти. Людская волна прокатилась мимо Октавии, и с другого конца улицы донеслись крики: «На Вестминстер! На Вестминстер!"

Людской поток через Вестминстерский мост со стороны Сент-Джордж Филдс направлялся в парламент с петицией об аннулировании Акта о свободной католической церкви. Лорд Джордж Гордон выступил в это утро перед народом и, судя по лицам, каждое его слово лопало в цель.

Октавия скользнула в узкий проулок. Ей совсем не хотелось быть подхваченной этим людским приливом — и каким приливом! Человеческая масса все текла и текла мимо, и все люди казались на одно лицо — перекошенные черты и одинаковый фанатичный блеск глаз. И каждый выкрикивал боевой девиз толпы: «Долой папство! Долой папство!"

Через толпу проплыл экипаж. Но в карету были впряжены не лошади. Ее тянули, обливаясь потом, ликующие парни, а толпа их подбадривала, отступая назад и освобождая проход.

В окне кареты, улыбаясь и приветственно махая рукой, показался молодой человек, и толпа снова взорвалась воплями одобрения:

— Лорд Джордж! Лорд Джордж! Дорогу лорду Джорджу!

Зачарованная, Октавия не отрываясь смотрела на человека, способного так разжечь огромную толпу. Младший сын герцога Гордона обладал ничем не примечательной внешностью. Быстроглазый, живой, но отнюдь не из того теста, из которого лепят героев. И несмотря на это, он был героем для этой безумной, неистовствующей толпы.

Их были тысячи и тысячи, и Октавия не могла дождаться, когда же они наконец пройдут.

Но вот человеческий поток поредел, и на улице остались лишь немногие отставшие от ушедшей вперед толпы. Однако рев множества глоток еще был слышен, и от этого звука у Октавии бежали по спине мурашки.

Она быстро шла по Пиккадилли, замечая, что торговцы закрывают ставни своих лавок, а горожане собираются группками на перекрестках и со встревоженными лицами перешептываются между собой. Некоторые уже малевали на стенах и дверях своих домов лозунг «Долой папство!» — талисман, который должен уберечь их от ярости черни.

После всего, что видела Октавия, она не сомневалась: достаточно малой искры, чтобы произошел взрыв. Если парламент отвергнет петицию, если хоть один человек будет против, толпа превратится в дикую силу.

Задыхаясь от быстрого шага, Октавия повернула на Довер-стрит. От страха слезы ее давно высохли.

Когда она взлетала по ступеням парадной двери, откуда-то снизу раздался тоненький голосок:

— Мисс Тави, напишите «Долой папство!» на двери.

— Фрэнк! — Перегнувшись через перила, Октавия силилась разглядеть маленькую фигурку. — Где же ты был? Мы так о тебе беспокоились.

Мальчик поднялся, готовый в любое мгновение пуститься наутек. Он казался принюхивающимся маленьким зверьком, с настороженными глазками, испуганно следящим за каждым ее движением.

— А вы не сдадите меня легавым?

— Нет, — заверила его Октавия. — Иди сюда. Обещаю, никто не причинит тебе никакого вреда. Фрэнк, однако, не двинулся с места.

— Да я пришел просто сказать, чтоб эту штуку на двери намалевали. Я давеча сам слышал — они там толковали. Мы, говорят, подпустим красного петуха во всякий дом, где нет этих слов.

— Кого ты слушал?

— Да парни из таверны. Я-то как раз под столом схоронился. А они вот и говорят. Так что уж вы делайте как велено, мисс Тави.

Прежде чем Октавия успела что-либо ответить, Фрэнк выскочил из-под лестницы и стрелой помчался по улице, словно за ним по пятам бежали все черти ада.

— Это был Фрэнк, миледи? — спросил открывший дверь Гриффин, глядя вслед убегающей фигурке.

— Да. — Нахмурившись, Октавия вошла в дом. — Что-то затевается, Гриффин. Фрэнк сказал, чтобы мы написали «Долой папство!» на двери, если не хотим, чтобы нас спалили. Он пришел специально, чтобы нас предупредить. Забавно, правда?

— Может, и так, мадам. Но почему же он в таком случае убежал?

— Он все еще боится. Потребуется немало времени, чтобы приручить этого маленького подранка, — отозвалась Октавия. — Но я думаю, мы должны последовать его совету, Гриффин.

— Да, мадам. Кругом разное толкуют… разные слухи… Может, просто паника, но нельзя полагаться на случай.

— Да, я согласна. — Октавия направилась к лестнице.

— Кстати, миледи. Недавно заходил лорд Уиндхэм. Кажется, он уверен, что вчера вечером что-то потерял в маленькой гостиной. — Гриффин не поднимал глаз от медного подноса для визитных карточек.

— Да? И что же он искал? — равнодушно осведомилась Октавия.

— Он не говорил, миледи. Но два его лакея и горничная перевернули вверх дном всю гостиную.

— И нашли что-нибудь?

— Не думаю, миледи. Уходил он в дурном расположении духа.

— Странно, — небрежно проронила Октавия. — Но думаю, что бы он там ни потерял, все найдется, когда комнату начнут убирать.

С этими словами она направилась наверх. Оставалось надеяться, что Филипп не обвинит ее в воровстве. У него нет никаких оснований подозревать ее в краже кольца.

— Октавия, дорогая девочка, мне немного одиноко. — Проходя мимо комнат Оливера, Октавия услышала его голос. — Мне грустно и тоскливо сегодня.

— Я зайду и посижу с тобой, папа.

— Почему, скажи на милость, ты во вдовьем трауре?! — воскликнул Оливер при появлении дочери. — Что-нибудь случилось с Уорвиком?

В голосе отца звучала настороженность, и Октавия порадовалась, что на ней вуаль, — никогда нельзя быть уверенным в том, что Оливер видит, а чего нет. О чем он догадывается и что предпочитает не замечать.

— Конечно, нет, папа. Но что-то творится на улицах. Лорд Джордж Гордон сегодня собрал народ, и сейчас все они направились к Вестминстеру.

— Неужели? — У Оливера загорелись глаза, и он тут же забыл о своем вопросе. — Тогда войди и расскажи мне.

— Я только сниму плащ.

Октавия прошла к себе в комнату, думая о том, как мирно проведут они с отцом остаток дня. Она скажет Гриффину, что се ни для кого нет дома, и окунется в детство.

Но в этот день посетителей и не было, доходили лишь новости, принесенные испуганными слугами и посыльными. Почти двадцатитысячная толпа пошла к Сент-Стивенз в Вестминстере. Ста девяноста двумя голосами против шести парламент высказался против принятия петиции, отправив лорда Джорджа и его сторонников восвояси.

Весь вечер и всю ночь город сотрясали погромы. Толпа поджигала дома министров, послов и всех, кого считала друзьями католиков. Пламя пожаров высоко металось на фоне ночного неба.

Дважды толпа могучим потоком проносилась по Довер-стрит. Октавия с отцом наблюдали с крыши, как обезумевшие люди размахивали горящими головнями и били окна в доме напротив. На дверях их собственного дома были написаны магические слова, так что толпа прокатывалась мимо не останавливаясь.

На рассвете со стороны Стрэнда послышались звуки решительного сражения. К пронзительным воплям бунтовщиков присоединился рев солдат, когда пехота и конница атаковали восставших. Толпа, визжа, ворвалась на Довер-стрит, преследуя солдат, шаг за шагом отступавших и уводивших с собой горсточку арестованных, которых им было приказано доставить в Олд Бейли и Ньюгейт.

— Господь, спаси и сохрани нас, — бормотал Оливер. — Что же люди творят друг с другом во имя Всемогущего Бога? — И, направившись к ведущей на чердак двери, добавил:

— Я иду спать, дитя мое. По меньшей мере на несколько часов.

— А я немного побуду здесь.

Октавия чувствовала, что сгрудившиеся позади нее слуги застыли, как и она, в ужасе от происходящего внизу побоища.

Но на рассвете в городе наступило затишье, а ночное кровопролитие и охватившее всех безумие уступили место полному изнеможению. В воздухе еще пахло едкой гарью, а над крышами висела плотная завеса дыма. Октавия, последовав примеру отца, отправилась спать, и ее последней мыслью, прежде чем действительность угасла, была мысль о Руперте.

Знает ли он в Ньюгейте, что происходит в городе? Вряд ли туда пускают посетителей. Но заключенные должны слышать шум. И должны увидеть, как приведут арестованных бунтовщиков. Тогда они обо всем догадаются. Руперт должен понять, почему она не приходит.

К вечеру все началось снова. Вопли и крики, звон разбитых стекол, яркое пламя, мелькающие на улицах пьяные, обезумевшие лица.

— Где же солдаты? — шептала Октавия. После выступления накануне не было заметно никаких признаков сопротивления восставшим. В городе совершенно беспрепятственно продолжалась оргия разрушений. Поджигали дома предполагаемых папистов и их сторонников, вытаскивали на улицы бесценные книги, мебель, занавески, белье и устраивали огромные костры, плясали с почерневшими рожами в наводящем ужас свете пламени, раскупоривали на каждом углу награбленные из разгромленных таверн бутылки с вином и пивные бочонки.

— Может, никак не найдут нужного человека, который дал бы приказ выступить? — предположил Оливер с довольной ухмылкой.

Анархия развлекала его. Он знал исторические прецеденты в прошлом, которыми так восхищался. Но видеть, как подобные события разворачиваются прямо перед глазами, — высшее эмпирическое наслаждение для истинного ученого.

Как это ни парадоксально, но его объяснение казалось единственно возможным. Толпа продолжала беспрепятственно неистовствовать четыре дня, в течение которых здравомыслящие горожане писали на своих дверях спасительные слова и, закрывшись, дрожали дома.

Глава 25

Это случилось вечером восьмого июня.

В гостиной с застывшим лицом появился Гриффин и оскорбленным тоном объявил:

— В кухне какой-то человек, миледи. Утверждает, что должен срочно с вами увидеться.

— Эй, приятель, брысь с дороги! — раздался из-за его спины голос Бена, который, бесцеремонно отодвинув дворецкого, входил в комнату. — Мисс, на одно словечко.

По кислой физиономии Гриффина Октавия легко догадалась, что произошло в кухне. Попытка дворецкого остановить неприличного посетителя успехом не увенчалась, а повторять ее еще раз он не осмелился.

— Все в порядке, Гриффин. Лорд Уорвик знает этого человека, — успокаивающе проговорила Октавия, хотя сердце у нее бешено колотилось, а в висках стучало.

Гриффин поклонился и вышел, оставив на всякий случай дверь полуоткрытой. Бен плотно ее затворил. С сияющими глазами он подошел к Октавии. Лицо его было выпачкано сажей, а одежда разодрана.

— Этот сброд собирается подпалить Ньюгейт, — сообщил он. — Хочет выпустить братву. Тех, кого солдаты зацапали в первый день. Ну а мы тут подумали, не освободить ли нам кой-кого еще.

Октавия вскочила.

— Ты полагаешь, удастся? Поджечь тюрьму? Ведь она из железа и камня.

— Эх, мисс, повидали бы вы в эти дни с мое, убедились бы, какая силища у огня, — мрачно ответил Бен. — Ну, я только хотел вам сказать, как обстоят дела. Малость приободрить вас.

— Ой, Бен! — И к удивлению и крайнему замешательству Бена, Октавия, обхватив его за шею, с искренним пылом поцеловала измазанную сажей щеку. — Подожди здесь, я буду через минуту готова и пойду с тобой.

— Э нет, мисс. Это дело не для вас, — встревожился Бен.

— Подумаешь, — насмешливо ответила Октавия. — А выходить на большую дорогу для меня? Не говоря уж о куче других вещей. Так что это дело мне как раз подходит. Подожди здесь. Я вернусь через пять минут.

Прежде чем Бен успел придумать ответ, Октавия выбежала из комнаты. Бену же ничего не оставалось, как, дергая себя за подбородок, мерить шагами гостиную и гадать, как отнесется Лорд Ник к тому, что его хозяйка впуталась в эту затею.

Не прошло и пяти минут, как в комнату впорхнула Октавия в своем ярко-оранжевом платье девицы из таверны, в обвязанном вокруг головы красном платке и грубых деревянных башмаках.

— Ну, пошли. Я, наверное, недостаточно чумазая, но ничего, по дороге найду чем испачкать лицо и руки.

— Господи, спаси и помилуй, — пробормотал Бен. — Что же скажет Бесси, когда увидит вас в таком виде?

— И Бесси здесь?

— Понятно. Все мы тут.

— Да, разумеется. Как же иначе? — согласилась Октавия, направляясь к боковому выходу. — А новый конюх и Моррис? — спросила она, открывая дверь. На этот раз в ее голосе зазвучали резкие нотки.

Кровь темной волной залила лицо Бена.

— Нет нужды беспокоиться, мисс. Они уже никого никогда не потревожат.

В его голосе звучала такая холодная бесповоротность, что у Октавии замерло сердце. Раньше ей казалось, что она и сама не задумываясь задушила бы голыми руками предавших Руперта подонков.

На улице было тихо. Но через несколько мгновений Октавия заметила на углу какие-то тени. Материализовавшись, тени приобрели человеческие очертания, и Октавия увидела знакомые лица из «Королевского дуба». Друзья Лорда Ника собрались вызволять его из беды.

— Вы тоже пойдете? — спросила, отделившись от группы, Бесси. В ее тоне звучало почти одобрение, и, когда Октавия молча кивнула, Бесси обратилась к остальным:

— Ну что, за дело?

Улицы выглядели совсем иначе, чем несколько дней назад, когда Октавия торопливо бежала из Холборна, напуганная бесчинствующей толпой. Возможно, подумалось ей, это оттого, что сегодня она сама другая. В этом наряде, окруженная знакомыми из «Королевского дуба», она слилась с улицей, стала ее частью, а не возможной жертвой. Изнутри все выглядело по-иному, чем тогда, когда она наблюдала за происходящим со стороны. И тем не менее Октавия ясно сознавала, какой разрушительной силой является толпа. Ее окружали раскрасневшиеся от вина лица, в глазах билось пьяное безумие необузданной свободы. Бунтовщики жгли и крушили все, что попадалось им на пути. Им уже не было никакого дела до того, поддерживают католиков или нет обитатели сметенных ими домов. Октавия неслась вместе со всеми, стараясь держаться среди знакомых.

На Чаринг-Кросс огромная толпа в несколько сот человек всосала в себя гурьбу, в которой была и Октавия.

— В Ньюгейт! В Ньюгейт! — Призыв был у каждого на устах. Люди с ревом бежали к Холборну, тащили кувалды, дубины, фляги со скипидаром, просмоленные тряпки.

К своему ужасу и изумлению, Октавия почувствовала, что ее тоже захватывает эта неукротимая стихия. Она слышала, как кричит вместе со всеми, видела, что рукой возбужденно рубит воздух в такт тяжело топочущей по булыжнику и каменным плиткам человеческой массе, сотрясающей все вокруг. И нигде на пути не встретили они ни малейшего сопротивления. Казалось, власти покинули город, бросив его на милость беснующихся жителей.

Толпа остановилась у огромных решетчатых ворот Ньюгейта. Они стояли ряд за рядом, плечом к плечу, и лица их блестели в свете высоко поднятых факелов. Октавия протиснулась вперед — теперь ей уже не нужна была защита Бена и его друзей. Все ее существо было заодно с толпой: только бы прорваться в тюрьму, снести эти тяжелые железные ворота.

Вокруг нее мелькали дикие лица — городские низы, отбросы, люди, для которых Ньюгейт был проклятым символом их жалкого существования, концом убогой жизни и началом последнего путешествия в Тайберн.

На крыше своего дома появился встревоженный ревом толпы главный надзиратель тюрьмы.

Октавия замерла, пораженная мыслью о том, каким слабым и хрупким казался стоящий на крыше в сопровождении надсмотрщиков мистер Акерман. На что он надеялся? Неужели рассчитывал остановить эту неотвратимую силу?

Несмотря на явное преимущество осаждающих, Акерман отказался выполнить требование ревущей толпы — открыть ворота и сдать тюрьму. Октавия содрогнулась, когда реальность остудила безумную эйфорию похода. Надзиратель был представителем городского магистрата. Он олицетворял собой власть короля. Нет сомнений, что правительство пошлет сюда войска.

Акерман со своим отрядом с крыши исчез. Толпа ревела, призывая на штурм. Кто-то с кувалдой бросился к массивным воротам. А потом началось безумие.

Размахивая ломами, люди в каком-то пароксизме энергии кидались на мощные каменные стены. Они ворвались в дом надзирателя, и Октавия, словно зачарованная, с ужасом и в то же время с интересом смотрела, как оттуда выкидывали мебель, книги, деревянные панели, половицы, одежду. Сложив огромный костер перед воротами, полили его сверху скипидаром, а затем начали бросать в него подожженные промасленные тряпки.

Костер занялся, пламя взметнулось в воздух, превратилось в бушующий пожар, а толпа раздувала его больше и больше, скармливая огню все, что могло гореть. Выхватывая из костра головешки, люди бросали их через стены на крыши караулен и во внутренние дворы.

Вокруг огня сгрудились так плотно, что Октавия не могла бы оттуда выбраться, даже если бы хотела. Застыв на месте, она все так же завороженно не сводила глаз с пламени, которое уже лизало железные петли, тяжелые засовы и задвижки. Вокруг нее в багровом свете адского огня пламенели лица. Покрасневшие бессмысленные глаза без всякого выражения таращились на все пожирающий костер. И когда деревянные части оказались охвачены пожаром, раздался победный рев, прокатившийся по всему Лондону.

Внутри тюрьмы Руперт тоже услышал этот рев. В воздухе стоял сильный запах гари, а под окном в колодце двора он видел летящие через стену раскаленные головни. Языки пламени уже добирались через мощенный булыжником двор к установленному в центре деревянному помосту.

В последние несколько дней, когда тюрьма тщательно запиралась на все замки, Эми была просто переполнена рассказами о бунте. Всех заключенных — и тех, кто только еще ждал суда, и тех, которые были осуждены и приговорены, — заперли в камерах, ведущие во внутренние дворы двери закрыли на все засовы. И все же, несмотря на красноречие маленькой прачки, Руперт не был готов к этому штурму.

Облокотившись о широкий подоконник, он не отрываясь смотрел на ведущий к воротам узкий проход. Видно было плохо, так как пожар внизу во дворе охватил основание деревянного помоста. Руперт уже начал побаиваться, что ему придется сгореть здесь заживо.

Совершенно очевидно, что его товарищи по несчастью опасались того же. Крики и шум раздавались теперь во всех уголках тюрьмы. Заключенные изо всех сил трясли решетки своих камер в надежде узнать, что происходит. Где-то слева от Руперта визжала женщина.

Руперт отошел от окна. Он был босиком, в одной рубашке. Он обулся, застегнул на талии ремень и надел камзол для верховой езды. Если его величество случай постучится в дверь темницы, Руперт постарается его не упустить.

Разглядеть, что творится во дворе, он по-прежнему не мог, но рев обезумевшей от возбуждения толпы становился все неистовее.

Руперт не видел, что происходит, а Октавия с пылающими от жара костра щеками снаружи наблюдала, как ворота, соскользнув с верхних петель, накренились набок, образуя наверху узкую щель. Под напором толпы ворота лениво отошли в сторону под тяжестью собственного веса. На секунду воцарилась тишина: люди, затаив дыхание, смотрели, как ворота медленно-медленно падают на кучу золы и мерцающих углей.

Заслонив руками от жара лицо, Октавия бросилась вперед вместе с обезумевшей, орущей толпой. Люди карабкались через раскаленные, разбитые перекладины ворот в темный узкий проход, ведущий во внутренний двор тюрьмы.

Подхваченная человеческим приливом, Октавия, едва касаясь земли, неслась по проходу. Она вопила вместе со всеми, размахивала руками, визжала от восторга, но когда толпа, не зная, куда направиться в первую очередь, заметалась по двору, Октавия, отделившись от остальных, помчалась к тому крылу, где находился Руперт.

Остановившись перед зданием, она сложила рупором ладони и позвала. Когда Руперт показался в одном из окон, Октавия пустилась отплясывать дикую тарантеллу. Вихрем полоснувшие оранжевые юбки, разметавшиеся волосы, широко раскинутые, словно готовые все принять в свои объятия, руки.

— Ну же, дорогая, кончай свои танцы… дверь… дверь… — бормотал Руперт, чувствуя, что его сердце бьется где-то в горле, и ожидая, что фантастическое видение вот-вот исчезнет как по мановению волшебной палочки. Каждую минуту могли появиться солдаты, чтобы расправиться с нарушителями, осквернившими одну из самых больших святынь государственной власти.

Пока Руперт это бормотал, сгорая от тревожных ожиданий, Октавия исчезла из его поля зрения, бросившись в сторону городских ворот.

Она подобрала камень и принялась колотить в дверь; к ней тут же присоединилась группа мужчин с ломами и кувалдами, следуя ее примеру совершенно неосознанно, просто потому, что любые запертые двери должны быть взломаны.

Деревянная панель треснула. Октавия голыми руками пыталась ее расщепить, но какой-то малый отодвинул девушку плечом.

— А ну-ка, посторонись, девка. — И, подняв лом, он с такой силой обрушил его на дверь, что та раскололась сверху донизу.

— Вот спасибо, — выдохнула Октавия, проскальзывая в пролом. — А может, вы поможете мне и наверху с дверью в камеру? Она, должно быть, закрыта.

Все с готовностью затопали за ней по лестнице, и вскоре Руперт услышал, как дверь начала сотрясаться под их ударами. Наконец засов дрогнул, лязгнул, и она распахнулась.

— Слава Богу! Руперт! Руперт! — Смеясь и плача, в комнату ворвалась Октавия и повисла у него на шее. Оставшиеся у порога мужчины с минуту постояли, уставившись на это зрелище, потом один из них загоготал и хлопнул в ладоши, а остальные присоединились к нему, заливаясь хохотом и аплодируя.

Руперт взглянул через голову Октавии на своих спасителей:

— Спасибо, ребята.

— Да чего уж, с освобождением, приятель, — отозвался, подмигивая, предводитель. — Негоже разлучать парней с их зазнобами.

Затем все они повернули назад и застучали башмаками вниз по лестнице, останавливаясь на каждой площадке, чтобы взломать двери.

— Пошли быстрее. — Октавия потянула Руперта к выходу. — Я так боюсь, что мне все это снится и я сейчас проснусь в своей кровати и возвращусь к прежнему кошмару.

— Эй, Ник, давай быстрее. Ник, ну же. — На пороге камеры стояла запыхавшаяся Бесси.

— А, вижу, что мисс добралась до тебя первой. Но не теряй времени.

— Ага, они мигом пришлют войска, — произнес Бен, появляясь за спиной Бесси со всей компанией.

— Да, пошли отсюда. — Руперт схватил Октавию за руку и направился к выходу. — А вас, друзья, я поблагодарю в более подходящий момент.

Сгрудившись, они последовали за Рупертом, отчаянно толкаясь на лестнице, словно опасались, что ход событий может вот-вот измениться и страшная сила сметет их обратно.

Но тюрьма Ньюгейт была открыта всю ночь для тех, кто хотел входить и выходить. Объятый пожаром дом надзирателя весело потрескивал, но его обитателям удалось ускользнуть по крышам. Все камеры и застенки тюрьмы были взломаны, распоясавшиеся спасители выпустили заключенных, многие из которых были уже осуждены и закованы в кандалы. Они добрались даже до подземных темниц и освободили приговоренных к смертной казни. Избавители подвязывали их цепи платками и выталкивали на волю.

На улице они остановились. Октавия держала Руперта за руку и улыбалась.

— Все-таки мы это сделали, — выдохнула она, обратив к нему измазанное сажей, опаленное жаром костра лицо.

— Точно, сделали, — подтвердил стоящий за ее спиной Бен. — Но мне думается, что сейчас самое безопасное место для Лорда Ника — это дом лорда Уорвика.

— Я тоже так полагаю, — отозвался Руперт, протягивая руку. — Когда все стихнет, наведаюсь в «Королевский дуб».

Он пожал всем руки, улыбаясь и вглядываясь в их усталые, но довольные лица.

— Я никогда не смогу вас отблагодарить.

— Никто и не нуждается в этом, — решительно возразил Бен. — Все мы так или иначе обязаны тебе. Отправляйся домой и поберегись.

Они всей гурьбой зашагали к набережной, а Руперт и Октавия повернули в сторону Стрэнда.

Октавия крепко держала спасенного за руку.

— Если встретим бунтовщиков, притворись, пожалуйста, что ты со мной, — мрачно предложила она. — А то уж очень по-джентльменски ты выглядишь, вряд ли им это понравится.

— А ты выглядишь так соблазнительно, что собьешь с пути любого, — ухмыльнулся он, поворачивая на узкую боковую улочку. — Пойдем здесь. Так быстрее.

Всю дорогу до Довер-стрит их преследовал рокот мятежа. Им встречались группы шатающихся головорезов. Октавия по-свойски отпускала им непристойные шуточки, а те отвечали пьяной похабщиной и гоготали — никто из них не обращал внимания на высокую фигуру стоявшего рядом хорошо одетого мужчины.

— Я не запирала боковую дверь, — сказала Октавия, когда они подошли к своему дому. — Надеюсь, мы не наткнемся на Гриффина. Он никогда не видел меня в таком наряде.

— Боюсь, если увидит, вряд ли сможет оправиться от удара, — с важной серьезностью заметил Руперт.

Оба они вели себя так, словно жили во сне, говорили о вещах, не имевших ничего общего с треволнениями последней недели, за исключением событий этого дня. Многое их еще разделяло, но у Руперта было чувство, что они вступили на недавно засеянное поле, где проклевываются первые слабые ростки, которые надо беречь и от ранних морозов, и от грубых сапог, и от голодных воробьев. Нельзя больше совершать ошибки. Нельзя нещадно топтать побеги любви.

Дрожащей рукой Октавия повернула ручку двери. За, ней была безопасность. Никто не будет искать грабителя с большой дороги Лорда Ника в доме лорда Рулерта Уорвика.

— Хозяин, это я сказал мисс Тави, что, ежели повесить метину на дверь, обязательно убережешься, — прошептал тоненький голосок.

— Фрэнк? — резко повернулась Октавия. Мальчишка выполз из темноты и настороженно уставился на них, готовый при малейшем намеке на опасность задать стрекача.

— Ты отдашь меня легавым?

— Нет, я же тебе уже говорила, — бодро заверила его Октавия. — Ты войдешь в дом?

— А этот мистер Гриффин меня отколошматит?

— Нет, — пообещал Руперт. — Никто этого не сделает. Но если ты не войдешь в дом, нам придется оставить тебя на улице. Сами мы уже достаточно для одной ночи нагулялись и уходим сию же минуту.

Это было сказано таким нетерпеливым тоном, что, казалось, убедило Фрэнка больше, чем любое умасливание.

— Уж ладно. — И как только Октавия открыла дверь, он нырнул в дом и исчез в коридоре, ведущем на кухню.

— Полагаю, что он уже совершает набег на кладовку, — пробормотала Октавия, запирая засовы.

— Не думаю, что наш дом — подходящее для него место, — заметил Руперт. — Как только в городе успокоится, отвезем его в «Королевский дуб». Уж Бесси знает, что с такими делать.

— Бедняжка Фрэнк, — устало усмехнулась Октавия. — Неужели он заслужил такую судьбу? — Вдруг ноги у нее стали ватными, и она прислонилась спиной к косяку.

— Идем, — мягко произнес Руперт. — Мы так намучились, дорогая.

— Не намучились — нарадовались, — поправила она, но не стала сопротивляться, когда Руперт, подхватив се на руки, понес по лестнице наверх, через уснувший дом в ее комнаты.

Они долго молчали, глядя друг на друга, словно упиваясь чудесной реальностью, будто впитывали ее, наконец осознав, что кошмар рассеялся.

Октавия нерешительно взяла руку Руперта, сплетя свои холодные пальцы с его теплыми. Затем подняла его правую кисть так, что кольцо Уиндхэмов блеснуло в свете свечи.

— Вот оно и у тебя, — тихо произнесла она.

— Да, у меня. — Высвободив руки, он обнял ее за плечи. — Как тебе удалось проделать это с Филиппом, Октавия? После всего, что случилось? Ты ведь знала, как я к этому отношусь.

— Мне казалось, что именно так надо поступить, — просто объяснила она. — Поэтому я и решилась, иначе бы бросила дело. Прости, если тебя это огорчило, но я должна была добыть кольцо для самой себя. Не для тебя, если так тебе легче.

Резкость се интонаций смягчилась, а глаза сверкали совсем не от гнева.

— Так бы и свернул тебе твою грязную шею, — усмехнулся Руперт, охватывая ладонями точеную шейку девушки.

— А нельзя немного подождать с этим? — пробормотала она, слегка запрокидывая назад голову.

— Ну, часок можно, — рассудительно согласился он. Так стояли они, объятые тишиной, а потом, прошептав «Господи!», Руперт притянул к себе Октавию и, взяв подбородок кончиками пальцев, прижался ртом к ее губам. Руки Октавии пытались расстегнуть его ремень, а Руперт, отпустив ее подбородок, неловко распускал шнуровку корсажа, высвобождая грудь. Он ласкал нежные соски, руки поглаживали ее живот, затем добрались до жаркой бороздки между ног. Одной рукой он нащупал заветное местечко, ладонью другой сжал ягодицы, прильнув так крепко к ее телу, словно хотел разрушить все стоящие между ними физические преграды.

Застонав, Октавия слегка куснула его губы, она прижалась животом к его животу, чувствуя напрягшуюся плоть. Опускаясь на колени, Руперт потянул Октавию за собой. На полу она откинулась на спину, а он, взяв ее руки в свои, прошептал:

— Граф Уиндхэм просит вашей руки, мадам.

Легкий вздох приоткрыл ее губы, но в этот момент Руперт вошел в нее, и Октавия забыла обо всем, кроме восторга соединения.

Каллум Уиндхэм улыбнулся, глядя на женщину, которую собирался сделать графиней. Дрожь удовольствия пробежала по ее телу. В такие минуты ее широко распахнутые от восторженного удивления глаза всегда восхищали его.

Руперт не сводил взгляда с ее преображенного от радости лица, видел, как чувство упоения, такое же всесильное, как пожар, сокрушивший Ньюгейтскую тюрьму, буквально разрывает ее изнутри. Эта мощная сила была способна снести и превратить в прах стены предательства и обмана, разломать и развеять преграды старых обид и недоверия.

А когда его собственная радость излилась искрящимся огневым потоком, Руперт крепко прижал Октавию к своему телу, которое стало опорой против всего, что могло угрожать его любви.

Глава 26

На террасе Виндзорского замка толпились придворные. Среди них прохаживалась королевская чета со свитой. Под благосклонными взглядами гувернанток и статс-дам весело бегали маленькие принцессы.

Вспотевший на послеполуденной жаре принц Уэльский шел позади родителей, даже не делая попытки скрыть свое недовольство. Когда кому-нибудь из любимцев принца удавалось поймать его взгляд, он лишь кивал головой. Но большей частью принц шагал, упорно не поднимая глаз от земли, вытирая мокрый лоб носовым платком, и время от времени оттягивал нижние складки влажного жабо.

Однако лицо наследника престола прояснилось, когда он заметил, что на террасе об руку с мужем появилась леди Уорвик. Ее светлость была одета в платье, бледно-голубой корсаж которого оттеняла темно-синяя, цвета ночи, юбка. Бирюзовая подвеска покоилась в глубокой ложбинке на груди, соблазнительные округлости которой были едва прикрыты кружевом. Прическу из высоко поднятых и напудренных волос украшали расшитые жемчугом синие бархатные банты. В уголке правого глаза была приклеена маленькая круглая мушка, придававшая ее улыбке такую озорную чувственность, что лицо его высочества озарилось восторженной ухмылкой.

Когда королевская семья со свитой приблизилась к этой паре, стоявшей немного в стороне от гуляющих, леди Уорвик присела в глубоком реверансе, а лорд Уорвик, великолепный в своем расшитом серебром костюме цвета антрацита, почтительно поклонился.

— А, миледи… Уорвик… добрый день, — радушно улыбнулся король, знаком разрешая Октавии выпрямиться. — Вы, Уорвик, пропустили самое интересное. Э-э-э… Город, слава Богу, под полным контролем солдат.

— Отрадно слышать, сэр.

— Рад вас видеть снова среди нас, Уорвик.

— Вы очень любезны, сэр, — улыбнулся Руперт.

— И ваша прелестная супруга тосковала без вас. Разве не так, миледи? — В глазах короля светилось добродушное веселье.

— Тосковала — это еще недостаточно сильно сказано, — скромно потупилась Октавия. — Когда милорда нет рядом, я просто схожу с ума.

Довольная ответом королева приветливо улыбнулась и, прежде чем пойти дальше, любезно заметила что-то о хорошей погоде.

Стоявшая среди придворных дам Летиция Уиндхэм быстро, почти виновато, взглянула на Октавию и тут же перевела глаза на се мужа.

Руперт улыбнулся Летиции, и выражение его глаз вдруг странным образом утешило женщину. Словно он ободрял ее и успокаивал. В ответ на губах Летиции мелькнула нерешительная улыбка.

Принц Уэльский задержался на мгновение.

— Восхитительны, как всегда, дорогая. Ну и счастливчик же вы, Уорвик.

— Пока не знаю, сэр.

Принцу хотелось еще постоять, но королевская процессия неумолимо двигалась вперед, как корабль под всеми парусами, так что он был вынужден занять свое место на борту.

Октавия подавила смешок.

— Есть нечто будоражащее в мысли о том, что четыре дня назад ты был обычным уголовником и томился в Ньюгейте, а теперь болтаешь с королем и никто ни о чем не догадывается.

— Им не составит труда догадаться, если ты и дальше будешь об этом рассказывать так громко, — рассеянно упрекнул ее Руперт. Его глаза искали в нарядной толпе гуляющих брата. Машинально он прижал к ладони палец, на котором было надето кольцо с печаткой.

— Ты думаешь, он придет?

— Не сомневаюсь. А ты, Октавия, ведешь себя как неопытный заговорщик. Каждый, кто на тебя посмотрит, скажет, что у тебя есть какой-то секрет.

— Я ничего не могу с собой поделать, — пожаловалась она. — Так волнуюсь. После всех лет страданий из-за… — Она замолчала и проследила за взглядом Руперта.

По террасе шел человек, известный как граф Уиндхэм. Он постоял минуту, разглядывая через лорнет толпу, словно решал, кого осчастливить своим приветствием, затем направился к стоящей у края террасы группе дам.

Филипп был одет в костюм изумрудного цвета, на каждой щеке налеплено по мушке. Золотые кудри ангелочка прикрывал парик. Лицо было как всегда красиво, а черты как всегда безупречно правильны. Когда Филипп заметил Октавию, его рот слегка скривился, а в сланцево-серых сузившихся глазах появилось ледяное выражение. Но даже это не испортило его внешность.

Октавия намеренно почтительно поклонилась, а он столь же намеренно отвернулся.

— Похоже, джентльмен все нянчится со своей уязвленной гордостью.

— Держись от него подальше, Октавия. Никто еще безнаказанно не унижал Филиппа Уиндхэма. — По резкому тону Руперта Октавия поняла, что это приказ, но у нее и мысли не было ослушаться. От одной мысли о встрече наедине с братом Руперта у нее все холодело внутри.

— Когда ты хочешь с ним поговорить?

— Лучшего момента, чем сейчас, не представится, — ответил он с ледяной улыбкой. — Иди и расскажи все Летиции.

— Слушаюсь, милорд. Ваше слово для меня закон.

— Как бы не так. Дождешься скорее, что в аду все замерзнет, — хмыкнул Руперт и решительно направился к противоположному концу террасы.

Октавия внимательно следила за ним. Она понимала, что ее пристальный взгляд почти неприличен, но ничего не могла с собой поделать. Нужно предупредить Летицию о том, что должно произойти, чтобы скандал не застал бедняжку врасплох. Кроме того, Летиции потребуется поддержка, ведь жена Филиппа нисколько не виновата, хотя ей вот-вот предстоит лишиться и титула, и положения.

Руперт подошел к брату. Мужчины обменялись поклонами. Октавия не могла слышать, о чем они говорили, а по выражению их лиц догадаться было невозможно. Она искала в лице Филиппа сходство с его братом-близнецом, с Рупертом… вернее, с Каллумом, так она должна теперь его называть. Сходство было в глазах, линии рта. Теперь она понимала, что ее все время тревожило в облике Филиппа — ощущение знакомого, но как бы отраженного в кривом зеркале лица.

Оба зародились и развивались в одной утробе, пробились в этот мир с разницей всего лишь в несколько минут. В жилах обоих текла одна кровь, и все же они были не похожи, как только могут быть не похожи два человека.

С усилием она оторвала взгляд от того места, где должна была разыграться драма, и отправилась к Летиции.

Филипп холодно посмотрел на Уорвика:

— Как я вижу, вы снова вернулись в город. Руперт, улыбнувшись, кивнул. Подняв правую руку к кружевной пене жабо, он неторопливо поправлял бриллиантовую булавку. Изящный перстень с печаткой блеснул на солнце.

Филипп не отрываясь смотрел на кольцо. Румянец медленно сходил с его щек, и на лице застыл страх. Рука потянулась к жилету, а затем безвольно упала. Его кольцо соединено с другим. Это могло означать только одно — и теперь все становилось на свои места.

— Ты? — прошептал он. — Каллум? Другого быть ничего не могло. В голосе Филиппа, считавшего брата уже восемнадцать лет как мертвым, слышалось недоверие. Хотя каждой жилкой он чувствовал, что перед ним брат.

— Да, Филипп, — спокойно ответил Руперт. Он всегда знал, что все именно так и произойдет. Он столько лет ждал возмездия — и сейчас, довольно улыбаясь, читал в глазах брата, как мучительно тот борется со своими чувствами. В конце концов холодный расчет взял верх над потрясением и отчаянием. Сланцево-серые глаза брата сузились и сделались такими же колючими, как в тот далекий день на Бичи-Хэд.

— Здесь не лучшее место для радостной семейной встречи. — Филипп выдавил ироническую улыбку. — Может, пройдем в сад?

— Безусловно. — Повернувшись, Руперт направился в дальний конец террасы, откуда пологая лестница вела к обсаженной кустами аллее. Мускулы на спине напряглись, когда он почувствовал, что брат следует за ним по пятам, и только огромным усилием воли он заставил себя не обернуться.

— А эта шлюха, которую ты выдаешь за жену, отлично сделала свое дело, — проронил Филипп. — Где ты ее отыскал? Надо признать, она изысканнее, чем то, что обыкновенно находишь в борделях.

Руперт круто повернулся, и Филипп невольно отступил назад, наткнувшись на могучую волну гневного презрения в серых ледяных глазах брата.

— Если еще хоть раз ты отзовешься об Октавии в таких выражениях, я отрежу тебе язык. — Голос его был суров и беспощадно зол.

Филипп с застывшим от ужаса лицом прижал ладони к губам. Это выражение было знакомо Руперту с детства, когда, доведенный до крайности, до того, что исчезал страх перед наказанием, юный Каллум, физически более сильный, обрушивался на брата.

Руперт помолчал минуту, дожидаясь, чтобы его слова растаяли в горячем застывшем воздухе. Потом произнес:

— Если ты предпочитаешь оспаривать мои претензии…

— Оспаривать?! — Филипп словно выплевывал слова. — Да кто ты такой? Разумеется, я готов судиться в каждом суде королевства. Если, Каллум, ты думаешь, что я тебе все отдам, то ты просто чокнутый. Надеешься ворваться в мою жизнь и сразу стать обладателем и титула, и поместья? Прости, но ты еще глупее, чем я думал.

Руперт дал брату пощечину.

— Довольно оскорблений, Филипп, — спокойно проговорил он. — Мне на всю жизнь хватит тех, что я получил от тебя в детстве. Больше я их не потерплю.

Потрясенный Филипп поднес ладонь к пламенеющей от удара щеке и отступил назад.

— Ты осмелился меня ударить, — прошептал он.

— Ну и что? — Каллум небрежно пожал плечами. — Не надо было доводить меня до этого, дорогой. Попридержи свой язык и тогда можешь меня на бояться.

Неожиданно в руках у Филиппа появился какой-то маленький серебристый предмет, и он с искаженным от страха и ненависти лицом бросился вперед.

Нож блеснул в воздухе и мог бы распороть Руперту живот, если бы тот не отскочил в сторону. Нож лишь скользнул по серебряной пуговице камзола и, разорвав рубашку, царапнул по ребрам.

Рука Руперта потянулась к рукоятке шпаги, но Филипп с перекошенным ртом и безумными глазами снова напал на него.

Слишком поздно Руперт вспомнил, как Филипп любил игры с ножами. Как он, более легкий, чем его крепыш-брат, кружил и кружил, приплясывая вокруг Каллума и поигрывая ножом. И была в этой игре такая острота реальности, что Каллум в конце концов всегда прекращал борьбу, униженный сознанием собственной неспособности состязаться с братом в этом отвратительном смертельном танце.

Но сейчас это не было игрой. Лезвие полоснуло по рукаву камзола Руперта. Он схватил Филиппа за запястье, но тот отпрыгнул назад с присущим ему с детства проворством. Руперт едва успел наполовину вытащить из ножен свою шпагу, когда ему снова пришлось уворачиваться от стремительно мелькнувшего ножа.

И тут он споткнулся.

Он упал на одно колено, прикрываясь рукой, а застывшее, как маска, лицо брата нависло над ним. В воздухе блеснуло острие направленного в горло ножа.

Филипп не осознавал, что делает. Отчаянная ненависть овладела им целиком. Его не останавливала мысль о последствиях. Он знал лишь, что над его миром, как гром среди ясного неба, нависла опасность. И он не мог допустить, чтобы кто-то разрушил с таким трудом построенное им здание.

Руперт смотрел в глаза своего брата-близнеца, словно в глаза собственной смерти. Мгновение, показавшееся вечностью, он, как зачарованный, не мог отвести взгляда от двух темных омутов, в которых отражалась уродливая душа Филиппа.

Или уродливая сторона его собственной души?

Но затем сознание Руперта вырвалось из плена, и он отпрянул в сторону. В следующее мгновение Филипп со странным вздохом упал вперед, ткнувшись в плечо брата. Нож выскользнул из его руки.

— Господи, спаси и помилуй! — разорвал воцарившуюся тишину голос Октавии. — Летиция!

Жена Филиппа стояла над безжизненным телом мужа, и в ее прекрасных изумрудных глазах застыло отвращение. Она в молчании не сводила взгляда с большого камня, который держала в руке.

Руперт поднялся на ноги.

— До конца своих дней я буду вам признателен, мадам.

— Когда ваша жена рассказала мне обо всем, я… я поняла, что он попытается вас убить. Видите ли, я слишком хорошо его знаю.

— А я-то думал, что это я хорошо его изучил, — отозвался Руперт. — Никогда бы не поверил, что он настолько потеряет над собой власть. С ним никогда такого не случалось. Он всегда точно рассчитывал время и место, чтобы напакостить, а самому остаться непричастным. Я надеялся, что на сей раз легко раскушу все его уловки.

Филипп застонал и пошевелился. Он медленно привстал на колени, тряся головой, словно одуревшее от полученной взбучки животное. Затем, с трудом поднявшись на ноги, посмотрел на жену, все еще державшую в руке камень. Он осторожно потрогал шишку на затылке и снова уставился на супругу с выражением полного изумления.

— Я ухожу, — произнесла она ровным тоном. — Я направляюсь в имение, чтобы забрать Сюзанну. Потом я уеду к отцу. Если же он меня не приютит, я найду способ прожить и без чьей-либо помощи.

— Ты пыталась меня убить. — В глазах Филиппа застыло выражение ошеломленного недоверия. — Жалкое ничтожество, ты пыталась меня убить.

— Мое терпение лопнуло, — отозвалась Летиция все так же невозмутимо. — Мне безразлично, что вы расскажете в обществе. Можете развестись со мной — лично я только этого и хочу. Но вам никогда не удастся отнять у меня ребенка.

Она разжала пальцы, и камень упал на землю. Затем, повернувшись, зашагала прочь, высоко подняв голову. И в первый раз от ее невысокой фигурки в огромном, украшенном страусовыми перьями парике повеяло тихим достоинством.

Октавия нагнулась и подобрала нож. Лезвие из закаленной стали было настолько тонким, что могло вонзиться между ребер, оставив лишь едва заметную ранку. Это было оружие убийцы.

— Я намерен вернуться на террасу и обо всем объявить, — спокойно произнес Руперт, приводя в порядок камзол и поправляя сбившееся кружевное жабо. — Ты хотел бы сопровождать меня и присоединиться к тем, кто станет приносить мне свои поздравления? — обратился он к брату. — Или предпочитаешь оспаривать мои права? Если выберешь последнее, то доставишь обществу массу удовольствия. Клянусь, они сочтут такое течение событий куда более развлекательным, чем счастливое воссоединение давно потерявших друг друга братьев.

— Тебе никогда не выиграть, — процедил сквозь зубы Филипп, но в глазах его затаилась неуверенность.

— Напротив, я безусловно выиграю. Юристы уже признали меня. Старый доктор Мэйберри приветствовал как блудного сына. А уж он-то знает все сокровенные метки на теле Каллума Уиндхэма. Я, вне всяких сомнении, могу удостоверить свою личность, и если ты попробуешь это опротестовать, то окажешься в дураках. А мы ведь знаем, что ты не дурак, — насмешливо улыбаясь, говорил Руперт. — Убийца Джерваса, но никак не дурак, — добавил он.

— Будь ты проклят, Каллум. Мне надо было самому тебя утопить. — Филипп круто повернулся и бросился через кусты прочь от террасы.

— А если бы Летиция не… — вздрогнув, проговорила Октавия. — Я ведь пришла через две минуты после нее. Я бы опоздала…

И вдруг ясно представив, что могло случиться, она с ужасом посмотрела на мужа.

— Никогда бы не поверила, что она способна на такое. — Октавия в изумлении покачала головой.

— Это была последняя соломинка.

— Надо позаботиться о ней и о ребенке.

— Конечно.

Руперт притянул жену к себе, и она приникла к нему, еще раз судорожно вздрогнув.

— Наконец-то все закончено, любимый.

— Не считая поздравлений, — отозвался он, поглаживая Октавию по шее. — Да еще уладить кое-что с юристами. Но самое главное — визит к епископу за специальным разрешением на брак.

— А что мы скажем папе?

— Может, правду?

— Да, наверное, это проще всего. Ему уже ничто не покажется странным, ведь за последние месяцы случилось столько необычного.

Октавия прижалась к Руперту.

— Я как-то странно себя чувствую. Будто плыла и плыла против течения и вдруг очутилась в мельничной заводи.

— Ты полагаешь, что сможешь зажить тихой жизнью? — улыбнулся он.

— Нет, — покачала головой Октавия. — А ты?

— Нет.

Руперт погладил щеку Октавии.

— Придется устроить еще одно землетрясение, чтобы вызвать приливную волну.

— Ну, есть один верный способ заставить землю поплыть, — шаловливо предложила она. — Здесь, на этой скамейке.

Руперт через плечо взглянул на каменную скамью.

— А это благоразумно?

— Ты ведь любишь рисковать, — напомнила с усмешкой Октавия. — И к тому же у меня такие пышные юбки, что скроют тысячу грехов. — Она взяла Руперта за руку. — Давай попробуем. А потом ты пойдешь и взорвешь на террасе свою бомбу.

— Начнем то, что собираемся продолжить?

— Или продолжим то, что уже начали, мой лорд Уиндхэм.

Он тихо засмеялся, усаживаясь на скамейку и одной рукой притягивая ее к себе на колени. Октавия приподняла юбки из тафты и расправила их вокруг себя пышным воланом. С террасы доносился гул голосов и звуки скрипок музыкантов, услаждающих слух гостей их величеств.

— Может, мы сделаем ребенка? — прошептала Октавия, почувствовав его плоть глубоко внутри себя.

— Я думаю, мне это доставит удовольствие, — улыбнулся Руперт, со вздохом наслаждения откидывая назад голову. Луч солнца коснулся его лица, и счастье теплой волной заструилось в крови. Над ним склонилось лицо Октавии. Он видел ее переполненные радостью светящиеся глаза и преображенное от восторга лицо.

Наконец он освободился от этой бесконечной цепи обид, гнева и горечи и видел, как они уплывают от него.

— Не знаю, — пробормотал он, дотрагиваясь до ее лица, — но думаю, в тихой заводи тоже что-то есть.

Октавия улыбнулась и, склонив голову, поцеловала его ладонь.

— Всему свое место и время, милорд.

ЭПИЛОГ

Филипп Уиндхэм шел через гостиную королевы. Никто из присутствующих не обращал на него внимания, словно он внезапно сделался невидимкой. Когда он проходил мимо Маргарет Дрейтон, та демонстративно отступила назад, подобрав бирюзовые юбки. За спиной Филиппа слышался шепот, подавленные смешки, он даже смог разобрать фразу:

— Вы не поверите, мальчишка-трубочист. Нет, нет… мне достоверно известно… и всюду сажа…

Раздался взрыв хохота, и Филипп едва не задохнулся, стараясь подавить охватившую его горячую волну беспомощного бешенства.

Он посмотрел в дальний конец комнаты, где с принцем Уэльским разговаривала Октавия, графиня Уиндхэмская. Их взгляды встретились, и, насмешливо улыбаясь, Октавия слегка поклонилась.

Уже целую неделю город упивался историей о мальчишке-трубочисте, вывалившемся в самый неподходящий момент. Разболтать ее могла только Октавия. Имя дамы, как оказалось, никому известно не было, и общество терялось на этот счет в догадках, но Филипп ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь упоминал графиню.

Филипп с трудом заставил себя идти дальше. В ответ на его церемонный поклон герцог Госфорд, не привыкший к такому обращению со стороны зятя, сдержанно поклонился. Граф и графиня Уиндхэм предложили свой кров Летиции и Сюзанне, и теперь те были в полной безопасности, уютно устроившись в Уиндхэм Мэнор. Предположений, почему вдруг Летиция прибегла к покровительству своего деверя, было ничуть не меньше, чем догадок о личности особы, присутствовавшей при внезапном нисхождении в камин трубочиста.

Поистине Филипп Уиндхэм предоставил обществу весьма изысканное развлечение.

Филипп поискал глазами брата. Граф Уиндхэм в отделанном серебристым кружевом черном шелковом камзоле стоял среди собравшихся вокруг короля гостей и что-то оживленно рассказывал. Солнечный луч падал прямо на него, а брату-близнецу впервые в жизни приходилось скрываться в тени.

С тех пор как Филипп себя помнил, он все время пытался оттолкнуть брата в темноту. Сам же нежился в золотом потоке родительской любви и одобрения, а в зрелом возрасте сжимал в руках далеко разбегающиеся нити созданной им паутины влияния и власти. Мужчины обращались к нему с просьбами, их жены с готовностью ему отдавались, влиятельные придворные оказывали льстивые знаки внимания — все это питало его алчное тщеславие. И вдруг все исчезло, а постоянное в своем непостоянстве общество обдало Филиппа насмешками и презрением, разъедавшими его изнутри подобно кислоте.

А во всем виноват Каллум. В конце концов выиграл он. Филипп всегда боялся своего брата-близнеца. Даже когда считал, что тот мертв, страх таился в темных уголках его души. Он всегда знал, что Каллум сильнее и победить его можно, лишь используя единственную роковую слабость брата. Каллум, как и Джервас, был не способен на зло и обман. Поэтому младший брат из обоих лепил что хотел, как из глины, и обоих убрал, чтобы в одиночку наслаждаться солнцем.

И вот теперь все потоки солнечного света льются только для Каллума.

Сланцево-серые глаза графа встретились с глазами брата. Граф улыбался, но его взгляд был полон презрения. И Филипп понял, что пощады ему больше не будет. Насмешки и сарказм найдут его повсюду, а Каллум использует всю теперешнюю власть, чтобы окончательно его раздавить, И он не остановится, пока не избавится от Филиппа. Точно так же восемнадцать лет назад Филипп травил самого Каллума.

Не в состоянии выносить твердый взгляд брата, Филипп круто повернулся и, расталкивая гостей, выбежал из приемной.

Каллум проводил его глазами, а потом посмотрел на все еще надетый на палец перстень с печаткой. Филипп утратил право на это кольцо еще тогда, когда предал все, что оно символизировало: веру и долг. С самого детства своими поступками порочил честь семьи Уиндхэмов. Если ребенок, которого носит под сердцем Октавия, окажется сыном, его назовут в честь умершего дяди, и он будет носить кольцо своего отца. И только тогда Каллум уничтожит кольцо, обесчещенное Филиппом.

Граф незаметно покинул сгрудившихся вокруг короля гостей и подошел к жене.

— Их величества скоро удалятся, — тихо проговорил Каллум, положив руку на обнаженное плечо Октавии.

— Слава Богу, — пробормотала она. — Чертовски скучно терять весь вечер.

— Ну, это последний, — подбодрил жену Каллум. — Через пару недель уедем в Нортумберленд к твоему отцу и будем наслаждаться летней идиллией в деревне.

— Просто не могу дождаться, так мне хочется показать тебе Хартридж Фолли. — Октавия потихоньку отступала к нише окна. — Я покажу тебе все свои заветные местечки.

— А я думал, что все их уже знаю, — насмешливо улыбнулся муж.

— Отнюдь, — с величественным видом ответила Октавия. — Знай, о мой супруг, у меня секретов столько, что ты будешь ломать над ними голову до конца жизни.

— Уж в этом я не сомневаюсь, — ответил Каллум. Его нежный взгляд неторопливо скользил по фигуре жены — от напудренных волос до кончиков ее атласных туфелек. — Хватит и на эту жизнь, и на следующую, моя любовь. Но ведь ты сорвешь для меня завесу тайны?

— Да, — прошептала Октавия. Комната, жужжание голосов вокруг — все расплылось в тумане, когда ее охватила знакомая горячая волна желания. — Постепенно, покров за покровом, пока они все не будут лежать у твоих ног.

Каллум слегка раздвинул тяжелые пурпурные портьеры и отступил назад в тесную нишу, увлекая за собой Октавию. Занавес загородил их, и они очутились в бархатной темноте, которая принадлежала только им двоим.

Примечания

1

Старина Ник — одно из простонародных названий дьявола н Англии.

2

Тост — поджаренный хлеб

3

Барристер — в Англии адвокат высшего ранга, имеющий право выступать во всех судах.

Content

Джейн Фэйзер
Тщеславие

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

ЭПИЛОГ

Примечания