Чандлер Рэймонд

Высокое окно

Рэймонд Чандлер

Высокое окно

1

Дом стоял на Дрезден-авеню в Пасадене – большой, массивный, неприветливый на вид, со стенами из бургундского кирпича, с белой отделкой из камня и черепичной крышей терракотового цвета. Верхние окна были украшены по периметру каменным орнаментом в стиле рококо.

От полускрытого цветущими кустами фасада к улице полого спускалась чудесная зеленая лужайка, которая обтекала росший на пути исполинский кедр, подобно тому, как спокойный зеленоватый поток обтекает с двух сторон скалу. У широкого тротуара росли три радующие глаз белые акации. Город был наполнен тяжелым ароматом летнего утра, и ни листочек не шевелился в словно безжизненном воздухе, предвещавшем то, что здесь называется прохладным славным деньком.

Об обитателях дома я знал совсем немного – здесь живет миссис Элизабет Брайт Мердок с семьей и эта дама хочет нанять симпатичного частного детектива, который не стряхивал бы пепел на пол и никогда не носил бы с собой больше одного пистолета. И еще я знал, что она вдова старого усача по имени Джаспер Мердок, который сделал кучу денег, занимаясь организацией благотворительных мероприятий в местном обществе и фотография которого с датами рождения и смерти под ней и с подписью «Вся его жизнь – служение» ежегодно появлялась в пасаденской газете.

Я оставил машину у тротуара, поднялся по нескольким десяткам кособоких каменных ступенек, вделанных в зеленый склон, и нажал кнопку звонка в кирпичном портике под островерхой крышей. Вдоль фасада здания почти от входной двери до подъездной дороги тянулась низкая стена из красного кирпича. В самом конце стены на бетонной плите был нарисован маленький негритенок в белых бриджах, зеленом жакете и красной кепке. В руке он держал кнут, и вид у него был чуть печальный, как если бы он долго ждал кого-то и, в конце концов, начал приходить в уныние. Я прогулялся вдоль стены и потрепал его по голове.

Спустя некоторое время пожилая мегера в платье горничной приоткрыла дверь дюймов на восемь и уставилась на меня маленьким круглым глазом.

– Филип Марлоу, – сказал я. – К миссис Мердок. Она меня ждет.

Пожилая мегера проскрежетала зубами, зажмурила глаза, потом выпучила их и спросила одним из тех истерических сварливых голосов, которые характерны для пионеров жесткого рока:

– К какой именно?

– Что?

– К какой именно миссис Мердок? – почти провизжала она.

– Миссис Элизабет Брайт Мердок, – сказал я. – Не предполагал, что их несколько.

– Тем не менее, это так, – отрезала она. – Ваша визитная карточка?

Дверь она так и держала приоткрытой всего на восемь дюймов. В щель высовывался кончик ее носа и тощая жилистая рука. Я достал бумажник, вытащил оттуда одну из визиток, где значилось только мое имя, и протянул ей. Рука и нос исчезли, и дверь с грохотом захлопнулась.

Я подумал, что, может быть, мне не стоило идти с парадного входа, и еще раз прогулялся вдоль стены, и еще раз потрепал негритенка по голове.

– Дружище, – сказал я, – мы с тобой в одном положении.

Прошло некоторое время – и довольно продолжительное. Я сунул в зубы сигарету, но не зажег ее. Мимо в бело-синем фургоне проехал уличный музыкант, наигрывая на шарманке нехитрую песенку. Огромная черно-золотая бабочка сделала крутой вираж и опустилась на цветок гортензии рядом с моим локтем; она медленно пошевелила крыльями, потом тяжело сорвалась с цветка и полетела зигзагами сквозь неподвижный горячий воздух.

Дверь снова открылась, и та же мегера произнесла:

– Сюда, пожалуйста.

Я вошел. Огромная проходная гостиная была погружена в полумрак и прохладу – безжизненная атмосфера кладбищенской часовни царила в ней, и запах был как будто такой же. Гобелены на шероховатых оштукатуренных стенах, железные решетки французских балкончиков за высокими окнами, тяжелые резные кресла с плюшевыми сиденьями и обтянутыми ковровой тканью спинками. Под потолком на противоположной стене – окно с витражными стеклами размером с теннисный корт, а под ним – створчатые двери с занавесками. Старая, унылая комната. Непохоже было, чтобы кому-нибудь когда-нибудь захотелось хотя бы посидеть здесь. Мраморные столики на кривых ножках, золоченые часы, статуэтки из двухцветного мрамора. Горы никому не нужных безделушек: чтобы вытереть с них пыль, потребуется неделя. Куча денег – и все брошены на ветер. Лет тридцать назад в Богатом молчаливом провинциальном городке Пасадене это еще вполне могло бы сойти за комнату.

Из гостиной мы вышли в коридор, и вскоре мегера распахнула какую-то дверь и знаком пригласила меня войти.

– Мистер Марлоу, – злобно сказала она в дверь и пошла прочь, скрежеща зубами.

2

Это была маленькая комнатка, выходящая окнами в сад за домом. На полу лежал безобразный красно-коричневый ковер, обстановкой комната напоминала канцелярию. Худенькая бледная блондинка в очках в роговой оправе сидела за столом с пишущей машинкой перед ней и стопкой бумаги слева. Руки ее лежали на клавишах, но бумага в машинку заправлена не была. Девушка смотрела на меня напряженно, с несколько глуповатым видом – так застенчивый человек смотрит в объектив фотоаппарата. Голос ее, пригласивший меня присаживаться, был чист и нежен.

– Я мисс Дэвис, секретарь миссис Мердок. Она просила узнать, кто может дать вам рекомендации.

– Рекомендации?

– Именно. Рекомендации. Это вас удивляет?

Я положил шляпу на стол и не зажженную сигарету – на шляпу.

– Вы хотите сказать, что она обратилась ко мне, ничего обо мне не зная?

У девушки задрожала нижняя губа, и она прикусила ее. Было не понять, испугана она, или раздражена, или ей просто не совсем удается роль холодной, деловитой секретарши. Но впечатления счастливого человека она явно не производила.

– Ваше имя назвал ей директор филиала Калифорнийского банка. Но лично он вас не знает.

– Приготовьте карандаш, – сказал я.

Она показала мне свежезаточенный, готовый к работе карандаш.

– Во-первых, вице-президент того же банка Джордж С. Лик. Его можно найти в главном здании. Затем сенатор Хьюстон Оглихорт. Его можно найти в Сакраменто или в его офисе в Лос-Анджелесе. Затем адвокат Сидни Дрейфус-младший из страховой компании «Дрейфус, Тернер энд Свейн». Готово?

Писала девушка быстро и легко. Она кивнула, не поднимая головы. Солнечный блик плясал в ее светлых волосах.

– Оливер Фрай из нефтяной корпорации «Фрай-Кранц» на Западной Девятой. И еще, парочка полицейских: Бернар Олз из штаба Департамента полиции и следователь лейтенант Карл Рэндэлл из Центрального бюро. Этого достаточно, как вы полагаете?

– Не смейтесь надо мной, – сказала она. – Я только делаю то, что мне приказано.

– Последних двух лучше не беспокоить, – сказал я. – Я не смеюсь над вами. Жарко, верно?

– Для Пасадены это не жарко, – ответила она, взяла со стола телефонную книгу и приступила к работе.

Пока она искала номера телефонов и звонила, я внимательно разглядывал ее. Она была бледна, но бледна от природы и выглядела вполне здоровой. Ее жесткие светлые с медным оттенком волосы сами по себе были вовсе не безобразны, но так гладко зачесаны назад с узкого лба, что вообще не создавали впечатления волос. У нее были тонкие необычайно прямые брови, более темные, чем волосы. Крылья ее носа были бледны, как у человека, страдающего малокровием. Слишком маленький подбородок был чересчур острым и безвольным. Косметикой девушка не пользовалась – лишь ее губы слегка оттеняла красно-оранжевая помада. Глаза ее за стеклами очков – огромные, серо-синие, с широкими зрачками – смотрели отрешенно. И верхние, и нижние веки были натянуты так, что в разрезе глаз чудилось что-то восточное. Видимо, кожа ее лица была так упруга и эластична, что чуть растягивала глаза к вискам. В целом мисс Дэвис была не лишена некоей особой прелести, свойственной нервным угловатым подросткам, и ей не хватало только умело подобранной косметики, чтобы выглядеть эффектной.

На девушке было цельнокроеное льняное платье с короткими рукавами, без всяких украшений. Ее голые руки в редких веснушках были покрыты золотистым пушком.

Я не очень вслушивался в то, что она говорила в трубку. То же, что говорили ей, она стенографировала быстрыми, легкими штрихами карандаша. Закончив, девушка повесила трубку, встала, пригладила платье на бедрах, сказала:

– Подождите минуточку… – и направилась к двери. Но с полпути вернулась к столу и плотно задвинула его верхний боковой ящик. Потом вышла. Дверь закрылась.

Было тихо. За окном жужжали пчелы. Откуда-то издалека доносился вой пылесоса. Я взял не зажженную сигарету со шляпы, сунул ее в зубы и встал. Обошел стол и выдвинул ящик, который мисс Дэвис только что задвинула. Почему – это меня совершенно не касалось. Я заглянул туда просто из любопытства. И меня совершенно не касалось, что в ящике лежал маленький кольт. Я задвинул ящик и вернулся на место.

Девушка отсутствовала минуты четыре. Потом дверь открылась, и она сказала:

– Миссис Мердок сейчас примет вас.

Мы прошли по каким-то коридорам, и она открыла половинку стеклянной двустворчатой двери и посторонилась, пропуская меня. Я вошел, и дверь за мной закрылась.

Там было полумрак, и сначала я не видел ничего, кроме лучей света, пробивавшихся сквозь густые кусты за окнами и занавески. Потом я рассмотрел, что помещение представляет собой что-то вроде веранды, снаружи совершенно заросшей кустарником. Здесь было много циновок и плетеной мебели. У окна стоял соломенный шезлонг с изогнутой спинкой и таким количеством подушек на нем, что их было бы достаточно, чтобы нафаршировать слона. В шезлонге полулежала женщина с бокалом в руке. Еще до того, как я смог составить представление о ее внешности, я почувствовал тяжелый запах алкоголя. Потом глаза мои привыкли к темноте, и я, наконец, смог разглядеть миссис Мердок.

У нее было толстое лицо с массивным подбородком, тусклые серые волосы, безжалостно изуродованные перманентом, тяжелый нос и большие, наполненные влагой глаза, выразительные, как речные голыши. Шею ее украшал кружевной воротничок, но к такой шее больше бы подошел футбольный свитер с глухим воротом. Миссис Мердок была одета в серое шелковое платье без рукавов, открывавшее жирные крапчатые руки. В ушах виднелись агатовые пуговки. Перед ней стоял низкий стеклянный столик с бутылкой портвейна. Она неторопливо тянула вино из бокала, рассматривала меня и молчала.

Я стоял перед ней. Она заставила меня стоять столько времени, сколько понадобилось ей, чтобы осушить бокал, поставить его на стол и снова наполнить. Потом она промокнула губы носовым платком. Потом раздался ее голос. Это был грубый баритон, принадлежавший человеку, явно не склонному ни к каким шуткам.

– Садитесь, мистер Марлоу. Не зажигайте сигарету. Я астматик.

Я уселся в плетеное кресло-качалку и засунул так и не зажженную сигарету в нагрудный карман за носовой платок.

– Я никогда не имела дела с частными детективами, мистер Марлоу. И ничего о них не знаю. Ваши рекомендации кажутся мне удовлетворительными. Какие у вас расценки?

– Расценки на что, миссис Мердок?

– Надеюсь, вы понимаете, что дело мое сугубо конфиденциальное. Никакой полиции. Если бы могла идти речь о полиции, я бы туда и обратилась.

– Я беру двадцать пять долларов в день, миссис Мердок. И, естественно, текущие расходы.

– Дороговато. Должно быть, вы делаете большие деньги. – Она отхлебнула из бокала. – Я не признаю портвейн в жару, но приятного мало, когда тебя вот так вынуждают от него отказываться.

– Вовсе нет, – сказал я. – Конечно, можно нанять следователя за любую цену – как простого юриста. Или дантиста. Я не организация. Я – всего лишь один человек и никогда не веду больше одного дела. Я рискую, иногда очень рискую. И работаю не постоянно. Нет, не думаю, чтобы двадцать пять долларов в день было слишком дорого.

– Понятно. А что за текущие расходы?

– Разные мелкие разности. Никогда не знаешь заранее, что и как.

– Я бы предпочла знать, что и как, – ехидно сказала она.

– Узнаете. Все будет предъявлено черным по белому. У вас будет возможность опротестовать расходы, если они вам покажутся чрезмерными.

– На какой аванс вы рассчитываете?

– Сотня долларов меня устроит, – сказал я.

– Хочу надеяться. – Она осушила бокал и снова наполнила его, даже не успев вытереть губы.

– Когда речь идет о людях вашего круга, я не настаиваю на обязательном авансе.

– Мистер Марлоу, – сказала она, – я довольно суровый человек. Не заставляйте меня пугать вас. Если это у меня получится – значит, вы не тот человек, который может быть мне полезен.

Я кивнул, пропустив это мимо ушей.

Она внезапно расхохоталась и потом рыгнула. Это была изящная легкая отрыжка, исполненная с полной непринужденностью.

– Моя астма, – небрежно пояснила миссис Мердок. – Вино я пью как лекарство. Поэтому вам не предлагаю.

Я закинул ногу на ногу. Я надеялся, что это не повредит ее астме.

– Деньги – не самое важное, – сказала она. – Женщины моего круга всегда переплачивают и всегда готовы к этому. Надеюсь, вы окажетесь достойны вашего гонорара. Дело же вот в чем. У меня похищено нечто весьма ценное. Я хочу вернуть похищенное. Но это не все. Я не хочу, чтобы кого-нибудь арестовали. Так случилось, что вор является членом моей семьи.

Она повертела бокал в толстых пальцах, улыбка ее была едва заметна в полумраке затененной комнаты.

– Моя невестка, – пояснила миссис Мердок. – Очаровательная девушка… и несгибаемая, как бревно.

Она посмотрела на меня внезапно заблестевшими глазами.

– Мой сын – круглый дурак, – сообщила она. – Но я очень привязана к нему. С год назад он женился самым идиотским образом, без моего согласия. Это было глупо с его стороны, так как он совершенно не в состоянии зарабатывать себе на жизнь, а денег у него нет, кроме тех, что даю ему я, – а я ведь не щедра на деньги. Леди, которую он избрал или которая избрала его, работала певичкой в ночном клубе. Линда Конкист. Они жили здесь. Мы не ссорились, потому что я никому не позволяю ссориться со мной в моем собственном доме. Но тепла в наших отношениях не было. Я оплачивала их расходы, купила каждому по машине, дала леди возможность одеваться вполне прилично – хотя и не броско. Конечно, она находила жизнь здесь несколько скучной. Конечно, она находила моего сына скучным. Я сама нахожу его скучным. Так или иначе, она совершенно неожиданно уехала где-то с неделю назад, не оставив адреса и не попрощавшись.

Миссис Мердок закашлялась, высморкалась в платок и продолжала:

– После ее отъезда обнаружилась пропажа монеты. Редкой золотой монеты, известной как дублон Брэшера. Это жемчужина коллекции моего мужа. Меня подобные вещи не интересуют, а его – интересовали. Я хранила его коллекцию в целости и сохранности четыре года после его смерти. Она находится наверху, в запертом несгораемом помещении в нескольких несгораемых сейфах. Она застрахована, но я еще не заявила о пропаже. Не хочу, пока монету можно вернуть. Я абсолютно уверена, что ее взяла Линда. Говорят, монета стоит более десяти тысяч. Это образец, не бывший в употреблении.

– Но неудобный для сбыта, – сказал я.

– Возможно. Я хватилась монеты только вчера. Я еще долго не хватилась бы, так как и близко не подхожу к коллекции, но вчера позвонил один человек из Лос-Анджелеса по имени Морнингстар. Он представился торговым агентом и поинтересовался, подлежит ли, как он выразился, Брэшер Мердока продаже. К телефону подходил мой сын. Он ответил, что вряд ли, но надо уточнить у меня, – и попросил мистера Морнингстара позвонить попозже. Меня он не стал беспокоить: я отдыхала. Агент обещал перезвонить. Сын передал об этом разговоре мисс Дэвис, а та – мне. Я велела ей позвонить этому человеку. Мне было просто интересно.

Она отпила из бокала, потрясла платком и хрюкнула.

– Что вам было интересно, миссис Мердок? – спросил я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Если человек является торговым агентом, он должен знать, что монета не продается. Мой муж, – Джаспер Мердок, указал в завещании, что никакая часть его коллекции не может быть продана, предоставлена во временное пользование или в залог, пока я жива. Не может быть вынесена из дома – кроме как в случае какого-либо бедствия, представляющего угрозу зданию, да и тогда только в присутствии поверенных. Мой муж, она мрачно усмехнулась, – считал, что я могла бы уделять больше внимания этой куче металла при его жизни.

Стоял прекрасный день, светило солнце, благоухали цветы, пели птицы. По улице с приглушенным, успокаивающим гулом проезжали машины. В сумрачной комнате, пропитанной тяжелым винным запахом, рядом с этой грубой, малопривлекательной женщиной все казалось чуть нереальным. Я вверх-вниз качнул ногой и продолжал молча ждать.

– Я поговорила с мистером Морнингстаром. Его полное имя Элиша Морнингстар. Его офис расположен в Белфонт-Билдинг на Девятой, в центре Лос-Анджелеса. Я сказала ему, что коллекция Мердока не продается и, пока я жива, продаваться не будет. И выразила удивление его неосведомленностью в этом вопросе. Он что-то замычал и заблеял, а потом спросил, нельзя ли ему посмотреть дублон. Я ответила, что, конечно, нельзя. Он довольно сухо откланялся и повесил трубку. Старик – судя по голосу. А я пошла наверх взглянуть на дублон самолично, чего не делала уже целый год. Монета исчезла из запертого сейфа.

Я молчал. Она снова наполнила бокал и выбила дробь толстыми пальцами на ручке шезлонга.

– Вы, вероятно, догадываетесь, о чем я сразу подумала?

– Вероятно. В том, что касается мистера Морнингстара.

Кто-то предложил ему монету, и он знал или подозревал, откуда она. Монета, должно быть, очень редкая.

– Не бывший в обращении дублон, так называемый незатертый образец, действительно большая редкость. Да. Именно это и пришло мне в голову.

– Каким образом монету можно было украсть?

– Это мог очень просто сделать любой обитатель дома. Ключи всегда лежат у меня в сумке, а сумка валяется где попало. Было легче легкого вытащить ключи, открыть сейф и шкатулку, а потом возвратить ключи на место. Для постороннего это, может быть, и трудно, но для любого из домашних нет ничего проще.

– Ясно… Почему вы решили, что монету взяла ваша невестка?

– Собственно, никаких доказательств у меня нет. Но я в этом совершенно уверена. Вся прислуга в доме состоит из трех женщин, которые появились здесь очень давно, – задолго до того, как я вышла замуж за мистера Мердока, а это произошло всего семь лет назад. Садовник в доме не бывает, шофера у меня нет – меня возит мой сын либо секретарша. Мой сын этого сделать не мог, во-первых, потому, что он не такой идиот, чтобы обкрадывать собственную мать, и, во-вторых, потому, что, если это он взял монету, ему ничего не стоило бы предотвратить мою беседу с мистером Морнингстаром. Мисс Дэвис – смешно и думать. Не из тех: слишком робка. Нет, мистер Марлоу, Линда – именно тот человек, который мог сделать это – хотя бы назло, если ни для чего другого. И вы прекрасно знаете, что за публика ошивается в ночных клубах.

– Самая разная, – сказал я. – Как и везде. Полагаю, никаких следов взлома?

Трудно представить хладнокровного профессионала, который удовольствовался бы только одной монетой. Но все-таки нельзя ли осмотреть помещение наверху?

Она выдвинула челюсть, и мышцы на ее шее вздулись твердыми буграми.

– Я только что сказала вам, мистер Марлоу, что дублон Брэшера взяла миссис Лесли Мердок, моя невестка.

Я молча уставился на нее, она – на меня. Взгляд ее был тяжел и холоден – под стать фасаду этого дома. Я пожал плечами:

– Допустим. Что вы хотите от меня, миссис Мердок?

– Во-первых, я хочу вернуть монету. Во-вторых, мне нужны доказательства для развода. Я не собираюсь оплачивать его. Осмелюсь предположить, вы знаете, как устраиваются подобные дела?

Она завершила очередной прием «лекарства» и вдруг грубо расхохоталась.

– Слышал краем уха, – ответил я. – Вы сказали, что леди не оставила адреса. Значит, вы даже не предполагаете, где ее искать, так?

– Именно.

– То есть никаких концов. У вашего сына могут быть какие-то соображения по этому поводу, которыми он с вами не поделился. Я хочу поговорить с ним.

Черты ее толстого серого лица вдруг затвердели и стали еще более грубыми, хотя казалось, дальше некуда.

– Мой сын ничего не знает. Даже о пропаже дублона. И я не хочу ставить его в известность. В свое время он обо всем узнает. Сейчас его трогать не надо. Он будет неукоснительно делать то, что я от него потребую.

– Так получалось не всегда.

– Его женитьба, – раздраженно сказала она, – была минутной слабостью. Потом он старался вести себя, как подобает джентльмену. Эти тонкости не для меня.

– У нас в Калифорнии минутная слабость такого рода продолжается минимум три дня, миссис Мердок.

– Молодой человек, вы согласны работать или нет?

– Согласен, если получу необходимые сведения и возможность вести дело так, как считаю нужным. И не согласен, если вы собираетесь снабдить меня сводом правил и инструкций.

Она резко рассмеялась.

– Это деликатное семейное дело, мистер Марлоу. И отнестись к нему нужно деликатно.

– Если вы меня нанимаете, я вам гарантирую всю деликатность, на которую способен. Если вы считаете, что ее у меня недостаточно, – вероятно, вам лучше не связываться со мной. Например, как я понял, вы не хотите, чтобы ваша невестка понесла наказание. Для этого я недостаточно деликатен.

Она стала цвета вареной свеклы и раскрыла рот, чтобы завопить. Но передумала, подняла бокал и заглотила еще некоторое количество «лекарства».

– Постарайтесь, – сухо бросила она. – Жаль, что я не встретила вас пару лет назад, до его женитьбы.

Что означало последнее, я не вполне понял – так что пропустил реплику мимо ушей.

Она перегнулась в сторону, поковырялась в диске внутреннего телефона и что-то рявкнула в трубку, когда ей ответили.

Вскоре за дверью раздались шаги, и маленькая блондинка легко и стремительно вошла в комнату.

– Выдай этому человеку чек на двести пятьдесят долларов, – прорычала старая ведьма. – И держи язык за зубами.

Девушка залилась краской до самой шеи.

– Вы знаете, я никогда ни с кем не обсуждаю ваши дела, миссис Мердок, – пролепетала она. – Вы знаете. Мне это даже в голову не может прийти, я…

Она повернулась и, опустив голову, выбежала из комнаты.

– Мне нужна фотография леди и некоторые сведения, – сказал я, когда дверь за секретаршей захлопнулась.

– Посмотрите в ящике. – Миссис Мердок ткнула пальцем в сторону плетеного тростникового стола, и ее кольца сверкнули в полумраке.

Я подошел, выдвинул единственный ящик стола; на дне его изображением вверх одиноко лежала фотография, с которой на меня смотрели спокойные темные глаза. Я сел снова в кресло и принялся разглядывать карточку. Темные волосы, разделенные пробором посередине и небрежно откинутые назад с крупного лба. Большой высокомерный рот – весьма соблазнительный. Милый нос: не слишком большой, но и не слишком маленький. Великолепная лепка лица. Однако чего-то в нем не хватало. Того, что когда-то называлось хорошим тоном, а как называется сейчас – не знаю. Лицо казалось слишком умудренным и настороженным. Но за этим выражением умудренности еще угадывалась наивность маленькой девочки, верящей в Санта-Клауса.

Я кивнул и сунул карточку в карман, подумав, что я вывел гораздо больше заключений, чем можно вывести из простой фотографии, да еще в полутьме.

Дверь открылась, вошла мисс Дэвис с авторучкой и чековой книжкой. Девушка принужденно улыбалась. Миссис Мердок подписала чек и резко махнула рукой в мою сторону. Мисс Дэвис вырвала чек из книжки и подала его мне. Хозяйка молчала, и секретарша тихо вышла, прикрыв за собой дверь.

Я помахал чеком, чтобы скорее высохли чернила, потом свернул его и продолжал держать в руке.

– Что вы можете рассказать о Линде?

– Практически ничего. До замужества она снимала квартиру с девушкой по имени Луис Мэджик – звучные имена они себе придумывают. Тоже какая-то артистка. Они работали вместе в клубе «Айдл Вэли». Мой сын Лесли слишком хорошо знаком с этим заведением. О семье Линды я ничего не знаю. Когда-то она упоминала, что родилась в Сиу Фолз. Вероятно, ее родители живы. Меня эти подробности мало интересовали.

Как же, мало интересовали. Я так и видел, как она роет, роет обеими руками, роет глубоко и отбрасывает песок в сторону полными горстями.

– Вы не знаете адреса мисс Мэджик?

– Нет. И никогда не знала.

– Может ли знать ваш сын… или мисс Дэвис?

– У сына я спрошу, когда он придет. Хотя, не думаю. Можете поинтересоваться у мисс Дэвис. Уверена, что она тоже не знает.

– Ясно. Вы можете назвать имена еще каких-нибудь друзей Линды?

– Нет.

– Возможно, ваш сын поддерживает какую-то связь с ней – втайне от вас.

Она снова начала багроветь. Я поднял ладонь вверх и выдавил миролюбивую улыбку.

– В конце концов, он целый год был ее мужем, – сказал я. – Он может что-то знать о ней.

– Оставьте моего сына в покое, – отрезала она.

Я пожал плечами и разочарованно вздохнул.

– Отлично. Вероятно, она уехала на своей машине – той, что вы ей купили.

– «Меркурий» стального цвета, закрытый, модель сорокового года. Мисс Дэвис сообщит вам номер, если понадобится. Взяла ли Линда машину – не знаю.

– Сколько денег, какую одежду, драгоценности взяла ваша невестка?

– Денег немного. У нее должно быть не больше двухсот долларов. – Миссис Мердок насмешливо оскалилась, и вокруг ее рта и носа появились жирные складки. – Конечно, если только она не нашла себе нового дружка.

– Так… – сказал я. – Драгоценности?

– Кольцо с изумрудом и бриллиантом не очень большой ценности, платиновые часы с рубинами, очень хорошее янтарное ожерелье, которое я имела глупость собственноручно подарить ей. У ожерелья фермуар с двадцатью шестью маленькими бриллиантами, выложенными в форме ромба. Конечно, может быть еще что-то. Я не обращала особого внимания на ее вещи. Одевается она хорошо, но не экстравагантно. Хоть это, слава Богу.

Миссис Мердок снова наполнила бокал, выпила и снова по-светски непринужденно рыгнула.

– Это все, что вы можете рассказать мне?

– Этого недостаточно?

– Не вполне достаточно, но придется удовлетвориться этим для начала. Если я выясню, что Линда монету не брала, – следствие прекращается. Я правильно понял?

– Об этом поговорим позже, – грубо сказала миссис Мердок. – Украла Линда – это точно. И я не собираюсь позволить ей скрыться. Зарубите себе это на носу, молодой человек. И я надеюсь, вы хотя бы вполовину столь нахальны, каким кажетесь, потому что девицы из ночных баров склонны обзаводиться весьма непристойными друзьями.

Я все еще держал свернутый чек за уголок в опущенной между коленей руке. Я вынул бумажник, убрал в него чек и встал, подняв шляпу с пола.

– Я люблю непристойных, – сказал я. – У непристойных очень незатейливый ум. Я отчитаюсь перед вами, когда будет в чем отчитываться. Думаю взяться сначала за торгового агента. Это похоже на ниточку.

Она дала мне дойти до двери и лишь потом пробасила за моей спиной:

– Я вам не очень понравилась, верно?

Я обернулся и, не отпуская ручку двери, ухмыльнулся:

– А что, бывает, вы кому-то нравитесь?

Она откинула голову назад, широко раскрыла рот и разразилась громовым хохотом. Не дожидаясь, когда она кончит, я вышел и захлопнул за собой дверь. Пройдя по коридору, я постучал в приоткрытую дверь канцелярии и заглянул внутрь.

Худенькая блондинка сидела, положив руки на стол и лицо – на руки. Она плакала. Она повернула голову и поглядела на меня мокрыми глазами. Я прикрыл за собой дверь, подошел к столу, наклонился и обнял девушку за плечи.

– Выше нос, – сказал я. – Ее можно только пожалеть. Она считает себя несгибаемой и готова свернуть себе шею, чтобы доказать это на деле.

Девушка резко выпрямилась, сбрасывая мою руку с плеч.

– Не трогайте меня, – задыхаясь, сказала она. – Пожалуйста. Я никогда не позволяю мужчинам дотрагиваться до себя. И не говорите такие ужасные вещи о миссис Мердок.

Ее лицо было мокрым и розовым от слез. Без очков глаза ее были прелестны.

Я сунул в зубы долго ждавшую своего часа сигарету и зажег ее.

– Я… я не хотела быть грубой. – Девушка всхлипнула. – Но она так унижает меня. А я так стараюсь для нее.

Она еще раз всхлипнула, достала из стола мужской носовой платок и вытерла им глаза. В уголке платка фиолетовыми нитками были вышиты инициалы «Л.М.». Я задумчиво рассматривал их, выпуская дым в сторону от светлой головки мисс Дэвис.

– Вы что-нибудь хотите узнать? – спросила она.

– Да. Номер машины миссис Мердок. – 2Х1111, серый «Меркурий» с открытым верхом, модель сорокового года.

– Старуха сказала – с закрытым верхом.

– Это машина мистера Лесли. Они одного цвета, одной марки и одного года выпуска. Линда не взяла машину с собой.

– Да? А что вы знаете о мисс Луис Мэджик?

– Я видела ее только один раз. Она раньше снимала квартиру вместе с Линдой. Сюда мисс Мэджик приходила с мистером… мистером Ваньером.

– Кто он?

Она опустила глаза.

– Я… она просто приходила с ним. Я его не знаю.

– О'кей. Как выглядит Луис Мэджик?

– Высокая красивая блондинка. Очень… очень привлекательная.

– Вы имеете в виду – сексуальная?

– Ну… – она дико покраснела, – в самом благопристойном смысле, если вы понимаете, о чем я говорю.

– Я понимаю, о чем вы говорите, – сказал я. – Но я с таким никогда не сталкивался.

– Охотно верю, – ядовито сказала она.

– Вы знаете, где живет мисс Мэджик?

Девушка помотала головой:

– Нет. – И очень аккуратно сложила носовой платок и сунула его в ящик стола – в тот, где лежал пистолет.

– Вы можете стянуть другой, когда этот испачкается, – заметил я.

Она откинулась на спинку стула, положила маленькие аккуратные ладошки на стол и спокойно посмотрела на меня.

– На вашем месте я бы оставила эти ухватки крутого парня. Не пройдет, во всяком случае – со мной.

– Не пройдет?

– Нет. И больше ни на какие вопросы я отвечать не могу, не получив на то разрешения.

– Я не крутой, – сказал я. – Просто мужественный.

Она взяла карандаш, бесцельно почиркала им в блокноте и слабо улыбнулась мне – снова само спокойствие.

– Может, я просто не люблю мужественных.

– Вы чудачка, – сказал я. – Насколько я разбираюсь в чудаках. Всего хорошего.

Я вышел, плотно прикрыв за собой дверь, и прошел к выходу по пустому коридору и через тихую, сумрачную, как склеп, гостиную.

Солнечные лучи плясали на теплой лужайке. Я надел черные очки и на ходу еще раз потрепал по голове негритенка.

– Дружище, это еще ужасней, чем я ожидал.

Кособокие камни жгли сквозь подошвы. Я сел в машину и отъехал от тротуара.

Маленький песочного цвета автомобиль отъехал от тротуара вслед за мной. Я не придал этому особого значения. Человек за рулем был в широкополой соломенной шляпе с лентой из веселенького ситца и, как и я, в черных очках.

Я поехал обратно в город. Через десяток перекрестков песочного цвета автомобильчик все еще следовал за мной. Я пожал плечами и смеха ради покрутился вокруг квартала.

Преследователь держался за мной на прежнем расстоянии. Я резко свернул на обсаженную огромными деревьями улицу, стремительно развернул машину и остановился у противоположной обочины.

Из-за угла осторожно вырулил автомобильчик песочного цвета.

Светлая голова в бурой шляпе с яркой ленточкой даже не повернулась в мою сторону. Автомобиль проплыл мимо, и я поехал обратно в сторону Голливуда. Несколько раз я бдительно оглядывался, но легковушки песочного цвета видно не было.

3

Мой офис находился на шестом этаже Кахуэнга-Билдинг – две маленькие комнаты окнами во двор. Одну я обычно оставлял открытой – чтобы там мог посидеть терпеливый клиент (если у меня вообще был какой-нибудь терпеливый клиент). На входной двери был электрический замок, который я мог отпирать прямо из своего кабинета, предназначенного для глубоких раздумий.

Я заглянул в приемную. Там не было никого и ничего – кроме запаха пыли. Я открыл окно, отпер дверь и прошел в кабинет. Три грубых кресла, вращающийся стул, письменный стол, пять зеленых шкафов для хранения документов, три из которых были забиты каким-то хламом, на стене – календарь и лицензия частного детектива в рамке, телефон, встроенный в буфет мореного дерева умывальник, вешалка, нечто на полу, могущее сойти за ковер, два открытых окна с тюлевыми занавесками, которые мерно шевелились и морщились на ветру, как губы беззубого старика во сне.

Все та же дребедень, которую я имел в своем распоряжении и в прошлом году, и позапрошлом. Не блестяще, не шикарно – но все лучше, чем палатка на берегу.

Я повесил шляпу и пиджак на вешалку, ополоснул лицо и руки холодной водой, закурил, взял со стола телефонную книгу и выписал из нее адрес и телефон Элиши Морнингстара. Я уже протянул руку к телефонной трубке, когда вспомнил, что оставил запертой дверь в приемную. Я потянулся к кнопке на краю стола, нажал ее – и как раз вовремя. Кто-то открывал входную дверь.

Перевернув блокнот обложкой вверх, я пошел посмотреть кто же это, и обнаружил в приемной худого длинного самодовольного субъекта в шерстяном тропическом костюме серо-голубого цвета, черно-белых ботинках, бледно-желтой рубашке, галстуке и с выставленным напоказ носовым платком, ярким, как цветок джакаранды. В руке, затянутой в засаленную перчатку из белой свиной кожи, он держал длинный черный мундштук и брезгливо морщил нос, разглядывая пыльные журналы на столике, выцветшую дерюгу на полу и остальные красноречивые свидетельства моего благосостояния.

Когда я открыл дверь из кабинета, он обернулся и уставился на меня довольно сонными тусклыми глазами, посаженными близко к узкому носу. У него было красное, обгоревшее на солнце лицо, зачесанные назад рыжеватые волосы, словно прилипшие к узкому черепу. Тонкие рыжие усики его были значительно ярче волос.

Он разглядывал меня неторопливо и без особого удовольствия. Потом выпустил дым тонкой струйкой и насмешливо улыбнулся.

– Вы Марлоу?

Я кивнул.

– Я несколько разочарован, – сказал он. – Я ожидал увидеть нечто с грязными ногтями.

– Вы можете пройти, – сказал я, – и острить сидя.

Я придержал дверь, и он продефилировал мимо, стряхивая пепел на пол. Усевшись в кресло для посетителей у стола, он стянул перчатку с правой руки и вместе с уже снятой небрежно бросил на стол. Вытащил из мундштука окурок и принялся разминать его спичкой, пока тот не перестал дымиться. Потом вставил в мундштук следующую сигарету и зажег ее толстой красной спичкой. Затем откинулся на спинку кресла с улыбкой скучающего аристократа.

– Все в порядке? – осведомился я. – Пульс и дыхание в норме? Не желаете ли мокрое полотенце на лоб или еще что-нибудь?

Презрительно он кривить губы не стал только потому, что они были презрительно скривлены еще при входе.

– Частный детектив, – сказал он. – Никогда не сталкивался. Грязная работенка, надо понимать. Подглядываем в замочные скважины, ворошим старые сплетни и тому подобное.

– Вы как, по делу, – спросил я, – или просто поболтать?

Улыбка его была незаметна, как старая дева на балу у заезжей знаменитости.

– Я Мердок. Надеюсь, это имя вызывает у вас какие-нибудь ассоциации.

– Я рад, что вы умеете так мило проводить время, – заметил я и принялся набивать трубку.

Он молча наблюдал за моими действиями. Потом медленно сказал:

– Как я понял, моя мать наняла вас для какой-то работы. Она выписала вам чек.

Я закончил набивать трубку, раскурил ее и, откинувшись на спинку стула, стал выпускать дым через правое плечо в сторону окна.

Он немного подался вперед и серьезно сказал:

– Я понимаю, что умение держать язык за зубами обязательно для людей вашей профессии. Но мне и гадать не нужно. Маленький червячок все рассказал мне, жалкий земляной червячок, которого часто топчут ногами, но который все равно умудряется выжить – как и я сам. Я не заставил себя ждать. Это проясняет вам что-нибудь?

– Да, – сказал я. – Предположим, меня все это мало интересует.

– Как я понял, вас наняли разыскать мою жену.

Я фыркнул и ухмыльнулся, не выпуская трубку из зубов.

– Марлоу, – сказал он еще серьезней, – я очень постараюсь, конечно, но вряд ли смогу полюбить вас.

– Я визжу, – сказал я. – От ярости и боли.

– Простите за безыскусное выражение, но от ваших ухваток крутого парня так и прет дешевкой.

– Из ваших уст это особенно горько слышать.

Он снова откинулся назад и принялся сверлить меня тусклыми глазками. Он поерзал в кресле, стараясь устроиться в нем поудобнее. Очень многие пробовали устроиться поудобнее в этом кресле. Я и сам иногда пробую от нечего делать.

– Зачем моя мать хочет найти Линду? – медленно спросил он. – Она ее смертельно ненавидит. Я имею в виду: мать – Линду. Линда всегда вела себя вполне прилично по отношению к матери. Как она показалась вам?

– Ваша мать?

– Естественно. Вы же не знакомы с Линдой, верно?

– Эта секретарша висит на волоске, она останется без работы, в конце концов. Слишком много болтает.

Он резко помотал головой.

– Мать не узнает. И в любом случае Мерле ей нужна. Мать постоянно должна кого-то запугивать. Она может наорать на нее или даже дать пощечину – но обойтись без Мерле не сможет. Как она вам показалась?

– Довольно мила – на старомодный манер.

Он нахмурился:

– Я имею в виду мать. Мерле – просто бесхитростная маленькая девочка. Я и сам знаю.

– Ваша дьявольская проницательность пугает меня, – сказал я.

Он казался несколько удивленным. И почти забыл сбивать средним пальцем пепел с сигареты. Почти – но не совсем. Он внимательно следил за тем, чтобы случайно не попасть в пепельницу.

– Так о матери, – спокойно повторил он.

– Старая боевая лошадь, – сказал я. – Золотое сердце, но все золото упрятано глубоко и надежно.

– Но зачем ей искать Линду? Я не могу понять. И еще тратить на это деньги. Мать ненавидит тратить деньги. Для нее это все равно, что сдирать с себя живьем кожу. Зачем ей искать Линду?

– Понятия не имею, – сказал я. – С чего вы вообще это взяли?

– Ну, как… одно ваше присутствие. И Мерле…

– Мерле просто очень романтична. Она все выдумала. Черт возьми, она сморкается в мужской носовой платок. Вероятно, один из ваших.

Он вспыхнул.

– Глупо. Послушайте, Марлоу. Пожалуйста, будьте благоразумны и объясните мне, к чему все это. Боюсь, я не очень состоятелен, но пара сотен…

– Я должен оскорбиться, – сказал я. – К тому же мне запрещено с вами разговаривать. Приказ.

– Но почему, черт возьми?

– Не спрашивайте меня о вещах, которых я и сам не понимаю, потому что я не смогу дать вам ответа. И вообще, вы что, с луны свалились? Когда человеку моего рода занятий поручается работа, он не шатается где попало, удовлетворяя любопытство каждого встречного.

– Должно быть, в воздухе много электричества, – раздраженно заметил он, – если человек вашего рода занятий отказывается от двухсот долларов.

Меня это нисколько не тронуло. Я взял из пепельницы толстую красную спичку, брошенную посетителем, и принялся ее рассматривать. На ней были желтые полоски и надписи «Роузмонт. Х. Ричард, 3…» – остальное обгорело. Я сломал спичку, сложил половинки вместе и бросил их в корзину для мусора.

– Я люблю свою жену, – вдруг сообщил он и ощерился, показав крепкие белые зубы. – Несколько сентиментально, но это правда.

– В Ломбардии по-прежнему все спокойно.

Он продолжал, все так же щерясь:

– Меня она не любила. У нее не было особых причин любить меня. Она привыкла жить весело. У нас… что ж, у нас ей было довольно скучно. Мы не ссорились. Линда очень выдержанна. Но она не была в восторге от жизни со мной.

– Вы слишком скромны, – сказал я.

Он сверкнул глазами и постарался – небезуспешно – сохранить аристократический вид.

– Неумно, Марлоу. Даже не свежо. Послушайте, вы производите впечатление приличного человека. Я знаю, что моя мать не станет тратить двести пятьдесят долларов только для того, чтобы доставить себе удовольствие. Может быть, дело не в Линде. Может быть, в чем-то еще. Может… – Он осекся и потом медленно продолжил, пристально глядя на меня: -…может быть, дело в Морни?

– Может быть, – весело согласился я.

Он схватил перчатки, ударил ими по столу и снова бросил:

– Тут я влип, это ясно. Но я не предполагал, что она знает. Должно быть, Морни все-таки позвонил ей. Он обещал не делать этого.

Дальше было просто.

– Сколько вы должны ему? – спросил я.

Нет, не просто. Он снова стал подозрительным.

– Если он звонил, то сказал бы. А мать сказала бы вам.

– Может быть, дело не в Морни, – вздохнул я, мечтая о стакане крепкого виски. – Может быть, повариха беременна от мороженщика. Но если Морни – то сколько?

– Двенадцать тысяч. – Он опустил глаза и покраснел.

– Угрожает?

Мердок кивнул.

– Пошлите его добывать деньги под липовые векселя, – посоветовал я. – Что он за человек? Серьезный малый?

Мердок снова поднял глаза, лицо его было решительным.

– Думаю, да. Думаю, они все такие. Специализировался в кино на ролях злодеев. Вызывающе красив, бабник. Но не думайте чего-то такого. Линда просто работала там – как работают официанты или музыканты. И если вы все-таки интересуетесь ею – вам будет трудно отыскать ее.

Я вежливо улыбнулся.

– Почему это мне будет трудно отыскать ее? Она ведь, надеюсь, не зарыта на заднем дворе?

Он резко поднялся, и тусклые глазки его гневно сверкнули. Чуть наклонясь над столом, он довольно аккуратно выхватил из внутреннего кармана маленький пистолет, на вид двадцать пятого калибра, который, похоже, приходился родным братом пистолету, лежавшему в столе Мерле. Направленное на меня дуло выглядело довольно зловеще. Я не шевельнулся.

– Тот, кто замышляет что-то против Линды, будет сначала иметь дело со мной.

– Это не слишком опасно. Обзаведитесь пистолетом посолиднее – или вы собираетесь бить из него мух?

Он сунул пистолетик обратно во внутренний карман, одарил меня тяжелым пристальным взглядом, взял со стола свои перчатки и шагнул к двери.

– Разговаривать с вами – пустая трата времени, – сказал он. – Вам лишь бы поострить.

– Минуточку, – остановил его я, обходя стол. – С вашей стороны было бы любезностью не упоминать в присутствии матери о нашей беседе. Хотя бы ради девушки.

Он кивнул:

– По количеству полученной информации наша беседа не кажется достойной упоминания.

– Вы действительно должны Морни двенадцать тысяч?

Он опустил глаза, потом поднял и снова опустил. И сказал:

– Такую сумму Алекс не поверит в долг и куда более деловому человеку, чем я.

Я приблизился к нему вплотную и сказал:

– Вообще говоря, я и не сомневался, что вы беспокоитесь не о жене. Полагаю, вы прекрасно знаете, где она. И от вас она вовсе не убегала. Она убежала от вашей матери.

Он поднял глаза и, ничего не говоря, начал натягивать перчатку.

– Может быть, она найдет работу, – продолжил я. – И сможет содержать вас.

Он снова посмотрел в пол, потом чуть развернулся вправо, и его кулак в перчатке описал в воздухе короткую четкую дугу. Я немного отвернул подбородок в сторону, поймал руку Мердока за запястье и медленно отвел кулак к его груди. Мердок отступил на шаг и тяжело задышал. У него была тонкая кисть. Я спокойно обхватывал ее пальцами.

Мы стояли, глядя друг другу в глаза. Он скалился и дышал тяжело и прерывисто, как пьяный. Круглые алые пятнышки горели на его щеках. Он попытался вырвать кисть, но я так навалился на него, что ему пришлось отступить еще на шаг, чтобы не потерять равновесия. Лишь несколько дюймов разделяло наши лица.

– Как случилось, что старик не оставил вам денег? – усмехнулся я. – Или вы все спустили?

Он ответил сквозь зубы, все так же пытаясь выдернуть свою руку из моей:

– Если вы считаете, что это ваше собачье дело, и если вы имеете в виду Джаспера Мердока, то… он мне не отец. Он меня не любил и не оставил мне ни цента. Моего отца звали Горас Брайт; он обанкротился и выбросился из окна своего офиса.

– Вас легко доить, – сказал я. – Правда, вы даете очень жидкое молоко. Я сожалею о том, что сказал о вашей жене и о вас. Я просто хотел вас разозлить.

Я отпустил его руку и отступил назад. Он дышал все еще тяжело и часто. Взгляд у него был по-прежнему бешеный, но голосом он владел хорошо.

– Отлично. У вас это получилось. Если вы удовлетворены, то я пойду.

– Я вам сделал одолжение, – сказал я. – Человек при пушке не должен так легко выходить из себя. Ходите лучше без оружия.

– Это мое дело, – сказал он. – Сожалею, что замахнулся на вас. Вероятно, вы не особенно пострадали бы от моего удара.

– Ничего, все в порядке.

Он открыл дверь и вышел. Из коридора донесся приглушенный звук его шагов. Еще один чудак. Я задумчиво постукивал костяшкой указательного пальца по зубам в такт удаляющимся шагам. Потом вернулся к столу, взглянул в блокнот и поднял телефонную трубку.

4

После третьего звонка на другом конце провода раздался тонкий, молодой, почти детский голос:

– Доброе утро. Офис мистера Морнингстара.

– Что, старик у себя?

– Кто его спрашивает?

– Марлоу.

– Он знает вас?

– Спросите мистера Морнингстара, не интересуют ли его ранние американские золотые монеты?

– Подождите минуточку, пожалуйста.

Наступила пауза, необходимая для того, чтобы привлечь внимание пожилого господина к тому факту, что кто-то желает побеседовать с ним по телефону. Потом в трубке щелкнуло, и раздался голос. Сухой голос. Можно даже сказать – растрескавшийся.

– Мистер Морнингстар слушает.

– Мне сказали, что вы звонили миссис Мердок из Пасадены. Насчет известной монеты.

– Насчет известной монеты, – повторил он. – Ну-ну. И что же?

– Я так понял, вы хотели купить данную монету из коллекции Мердока.

– Ну-ну. А кто вы, собственно говоря, сэр?

– Филип Марлоу. Частный детектив. Я работаю на миссис Мэрдок.

– Ну-ну, – в третий раз сказал старик и осторожно откашлялся. – А о чем вы хотите поговорить со мной, мистер Марлоу?

– Об этой самой монете.

– Но мне сказали, что она не продается.

– И все же я хочу поговорить с вами. С глазу на глаз.

– Что, миссис Мердок передумала?

– Нет.

– Боюсь, я не вполне понимаю, что вам от меня надо, мистер Марлоу. О чем нам с вами говорить? – в его голосе появились хитрые нотки.

Я вытащил козырную карту и разыграл ее с ленивой грацией.

– Дело в том, мистер Морнингстар, что, когда вы звонили в Пасадену, вы уже знали, что монета не продается.

– Интересно, – медленно проговорил он, – и откуда же?

– Вы занимаетесь этими делами и не можете не знать. О том, что коллекция не может быть продана при жизни миссис Мердок, известно всем.

– Ага, – сказал он. – Ага. – Наступила пауза. – В три часа, – наконец сказал он спокойно, но быстро. – Буду рад видеть вас в моем офисе. Где он находится, вам, вероятно, известно. Вас это устроит?

– Я буду.

Повесив трубку, я снова зажег сигарету и так и сидел, уставившись в стену. Мое лицо оцепенело от сосредоточенных раздумий или от чего-то еще, от чего цепенеют лица. Я вытащил из кармана фотографию Линды Мердок и некоторое время рассматривал ее. Сделав вывод, что внешность ее, в конце концов, весьма заурядна, я бросил карточку в ящик стола. Потом взял из пепельницы вторую спичку Мердока и повертел ее в пальцах. На ней было написано: «Топ Рой, У. Д. Райт, 36».

Интересно, может ли это оказаться важным? Я кинул спичку обратно в пепельницу.

Луис Мэджик в телефонной книге не значилась.

Я взял систематический каталог, составил список из полдюжины театральных агентств, названия которых были набраны самым крупным шрифтом, и стал звонить туда. Все агентства отвечали жизнерадостными звонкими голосами и сыпали встречными вопросами – но либо ничего не знали, либо просто не хотели ничего говорить о некоей мисс Луис Мэджик, вроде бы эстрадной артистке.

Я выбросил список в мусорную корзину и позвонил Кенни Хэйсту из отдела уголовной хроники в «Кроникл».

– Что ты знаешь об Алексе Морни? – спросил я, когда мы кончили упражняться в остроумии.

– Владелец шикарного ночного клуба и игорного дома в Айдл Вэли, две мили от шоссе в сторону холмов. Снимался в кино. Актеришка он паршивый. У него, похоже, много покровителей. Никогда не слышал, чтобы он пристрелил кого-нибудь в общественном месте среди бела дня. Как и в любое другое время суток. Но биться об заклад, что он на это не способен, я бы не стал.

– Опасен?

– Скажем так: может быть – при необходимости. Все эти киношные мальчики хорошо знают, как должны вести себя владельцы ночных клубов. У него есть телохранитель – колоритная фигура, скажу тебе. Некий Эдди Пру. Ростом около шести футов пяти дюймов и тощий, как нефальсифицированное алиби. На одном глазу бельмо – результат боевого ранения.

– Представляет ли Морни опасность для женщин?

– Не будь ханжой, старина. Женщины не считают это опасностью.

– Ты знаешь девушку по имени Луис Мэджик, вроде бы артистку? Высокая яркая блондинка.

– Нет. Но, похоже, хотел бы узнать.

– Кончай острить. А некоего Ваньера не знаешь часом? Этих имен нет в телефонной книге.

– Нет. Но могу спросить у Джерти Арбогаста, если ты перезвонишь. Он знает всю аристократию ночных клубов. И все низы.

– Спасибо, Кенни. Я перезвоню. Через полчаса, пойдет?

– Отлично. – И мы повесили трубки.

Я вышел из офиса и запер дверь. В конце коридора светловолосый молодой человек в коричневом костюме и бурой соломенной шляпе с желтой ленточкой читал вечернюю газету, прислонясь к стене. Когда я проходил мимо, он зевнул, свернул газету, сунул ее под мышку и отлепился от стены.

Он вошел со мной в лифт. Он был так утомлен, что с трудом держал глаза открытыми. Я вышел на улицу и пешком прогулялся до банка, где получил по чеку деньги на карманные расходы. Оттуда я заглянул в ближайший бар выпить мартини и съесть сандвич. Человек в коричневом костюме устроился в другом конце зала, пил кока-колу, скучал и складывал на столе перед собой монетки в столбик, аккуратно ровняя их края. Он опять был в черных очках. Они делали его невидимым.

Я жевал сандвич как можно дольше, потом побрел к телефонной будке в глубине зала. Человек в коричневом резко повернул голову в мою сторону, но тут же мастерски замаскировал это движение, поспешно схватив стакан и отхлебнув из него. Я набрал номер «Кроникл».

– О'кей, – сказал Кенни. – Джерти говорит, что Морни не так давно женился на твоей шикарной блондинке. Луис Мэджик. Ваньера он не знает. Говорит, что Морни купил себе белый дом на шоссе Стилвуд-Кресцент в пяти кварталах к северу от Сансета. Этот дом достался Морни от Артура Блейка Попхэма, погоревшего на каком-то мошенничестве. На воротах еще остались инициалы прежнего владельца. И на туалетной бумаге тоже, если верить Джерти. Попхэм был основательный парень. Кажется, это все, что мы знаем.

– Этого более чем достаточно. Огромное спасибо, Кенни.

Я вышел из будки и наткнулся взглядом на черные очки между коричневым костюмом и бурой шляпой и пронаблюдал, как они поспешно отвернулись в другую сторону.

Я повернулся, прошел через вращающуюся дверь в кухню, оттуда вышел на боковую улицу и отправился к автомобильной стоянке, где была припаркована моя машина.

5

Шоссе Стилвуд-Кресцент плавным виражом уходило на север от Сансета за полем для игры в гольф клуба «Бел-Эйр». Вдоль дороги тянулись ограды частных владений – высокие и низкие каменные стены, и железные узорные решетки, и просто живые изгороди. Тротуара не было: здесь никто не ходил пешком – даже почтальоны.

Вечер был жаркий – но не настолько, как в Пасадене. Воздух наполнял наводящий дремоту аромат цветов и солнца, за огородами нежно журчали струйки фонтанчиков.

Я неспешно поднимался по склону холма, разглядывая монограммы на воротах; Артур Блейк Попхэм – значит, А.Б.П. Эти буквы – золотом по черному – я увидел на самом верху холма; к воротам вела мощенная плитами дорога.

За воротами находился сияющий белый дом, который казался совсем новым; участок вокруг был тщательно ухожен. Дом был довольно скромен для этого района: не более четырнадцати комнат и, вероятно, всего один бассейн. Окружавшая участок стена была выложена из кирпича, вытекший из швов кладки цемент застыл и был замазан белой краской. Сверху стена завершалась железной решеткой, окрашенной в черный цвет. На большом почтовом ящике у служебного входа было написано: «А. Р. Морни».

Я оставил машину на шоссе и поднялся по мощеной дорожке к белой боковой двери, на которой играли яркие блики от разноцветного стеклянного навеса над ней. Я брякнул медным дверным кольцом. В стороне от дома шофер мыл «кадиллак».

Дверь открылась, и надменный филиппинец в белоснежном костюме скорчил мне презрительную гримасу. Я протянул визитку.

– К миссис Морни, – сказал я.

Он открыл дверь. Шло время – как обычно, когда я прошу доложить о себе. Плеск льющейся на «кадиллак» воды действовал умиротворяюще. Шофер, коротенький человечек в бриджах и крагах, в мокрой от пота рубашке, был похож на переростка-жокея, и, поливая машину, он тихонько присвистывал, как скребущий лошадь конюх.

Красногрудая колибри влетела в алеющий у двери куст, сотрясла длинные трубчатые цветы и выпорхнула оттуда так стремительно, что, казалось, просто растворилась в воздухе.

Дверь открылась, и филиппинец протянул мне визитку. Я не взял ее.

– Что вы хотите? – У него был жестко потрескивающий голос – словно кто-то ходит на цыпочках по яичной скорлупе.

– Видеть миссис Морни.

– Ее нет дома.

– Вы не знали об этом, когда брали визитную карточку?

Он разжал пальцы, и визитка спланировала на землю. Он ухмыльнулся, демонстрируя плоды трудов дешевого дантиста.

– Узнал, когда она мне это сказала.

И закрыл дверь перед моим носом – совсем не тихо.

Я поднял карточку и пошел вдоль дома туда, где шофер поливал из шланга «кадиллак» и смывал с него грязь большой губкой. У шофера были глаза с воспаленными веками и пшеничная челка. К нижней губе прилипла потухшая сигарета.

Он быстро покосился на меня, как человек, которому с трудом удается заниматься своим делом и не соваться в чужие. Я спросил:

– Где хозяин?

Сигарета подпрыгнула в уголке его рта. Нежно журчала текущая из шланга вода.

– Спроси в доме, Джек.

– Уже. Они хлопнули дверью перед моим носом.

– Ты разбиваешь мое сердце, Джек.

– А как насчет миссис Морни?

– Тот же ответ. Я просто мою здесь машину. Продаешь что-нибудь?

Я протянул визитку так, чтобы он смог прочитать ее. На сей раз это была рабочая визитка. Он положил губку на подножку, шланг на землю, обошел лужу воды, чтобы вытереть руки о висевшее на двери гаража полотенце. Затем выудил спички из кармана штанов и, откинув голову назад, зажег прилипший к губе окурок.

Потом он повел по сторонам плутоватыми глазками и направился за машину, кивком головы приглашая меня следовать за ним. Я последовал.

– Как насчет небольших денежных расходов? – осторожно поинтересовался он.

– Что-то я стал туповат в последнее время.

– За пять долларов я могу начать думать.

– Неловко заставлять тебя так напрягаться.

– За десять могу спеть, как четыре канарейки и гавайская гитара.

– Я не поклонник столь изысканных оркестровок.

Он наклонил голову в сторону.

– Говори яснее, Джек.

– Я не хочу, чтобы ты потерял работу, сынок. Я всего лишь хочу знать, дома ли миссис Морни. Это стоит не больше доллара.

– Не волнуйся за меня, Джек. Я тут в милости.

– У мистера Морни или еще у кого-то?

– Ты хочешь это за тот же доллар?

– Два.

Он смерил меня взглядом.

– Ты ведь на него работаешь?

– Естественно.

– Врешь.

– Давай два, – деловито сказал он.

Я дал ему два доллара.

– Она в саду за домом со своим дружком. Милым дружком. Если у вас есть дружок, который не работает, и муж, который работает, – значит, вы хорошо устроились, – он хитро покосился на меня.

– Твое бездыханное тело когда-нибудь хорошо устроится в сточной канаве.

– Только не мое, Джек. Я умный. Я верчусь возле этих людей всю жизнь.

Он потер банкноты между ладонями, подул на них и, сложив их в несколько раз, сунул в карманчик для часов на бриджах.

– Это был пробный шар, – сказал он. – Теперь еще за пять долларов…

Из-за машины вылетел белый коккер-спаниель, чуть поскользнулся на мокром бетоне, высоко подпрыгнув, лизнул меня в лицо и свалился на землю. Затем, вскочив, обежал меня и уселся у моих ног, высунув язык и тяжело дыша.

Я перешагнул через него, облокотился на машину и вытащил носовой платок.

– Это Хитклифф, – кисло сообщил шофер.

– Хитклифф?

– Ну. Они так зовут собаку, Джек. Смотри… а вот и сопровождающий.

Он взял губку и шланг и вернулся к работе. Коккер-спаниель тут же снова бросился ко мне, чуть не сбив меня с ног.

– Ко мне, Хитклифф, – раздался громкий мужской голос, и из увитой розами решетчатой галереи появился мужчина.

Высокий, смуглый, с гладкой кожей оливкового цвета; со сверкающими черными глазами и ослепительными белыми зубами. Бачки. Тонкие черные усики. Бачки слишком длинные, даже длиннее, чем просто слишком. Белая рубашка с вышитыми на кармашке инициалами. Белые широкие брюки, белые ботинки. Наручные часы на золотой цепочке свободно болтались на узком смуглом запястье. Желтый шарфик обхватывал тонкую бронзовую шею.

Он увидел, что собака сидит у моих ног, и это ему не понравилось. Он щелкнул длинными пальцами и чистым резким голосом сказал:

– Ко мне, Хитклифф. Ко мне, быстро!

Собака тяжело задышала, но не пошевелилась, разве что сильнее прижалась к моей ноге.

– Вы кто? – спросил мужчина, смерив меня взглядом.

Я протянул визитку. Смуглая рука взяла ее за уголок. Собака тихо отступила назад, обежала машину и скрылась.

– Марлоу, – сказал мужчина. – Марлоу, да? Как это понимать? Что вам здесь надо?

Он медленно оглядел меня сверкающими черными глазами, и его длинные шелковистые ресницы поднялись и опустились.

– Вам что, не сказали, что миссис нет дома?

– Сказали, но я не поверил. Вы мистер Морни?

– Нет.

– Это мистер Ваньер, – притворно-вежливым и невинным голоском протянул за моей спиной шофер. – Мистер Ваньер – друг семьи. Он частенько сюда захаживает.

Ваньер метнул бешеный взгляд за мое плечо. Шофер обошел машину и презрительно выплюнул окурок.

– Я сказал ему, что хозяина нет дома, мистер Ваньер.

– Вижу.

– Я сказал ему, что дома миссис Морни и вы. Я что-нибудь сделал неправильно?

– Ты мог бы заниматься своим делом, – сказал Ваньер.

– Просто странно, как это мне самому не пришло в голову, – удивился шофер.

– Иди отсюда, пока я не свернул твою тощую грязную шею.

Шофер спокойно посмотрел на него, потом ушел в темный гараж и стал что-то насвистывать. Ваньер устремил на меня горящий злобой взгляд и раздраженно сказал:

– Вам сообщили, что миссис Морни нет дома, но, видно, вас это не устраивает. Другими словами, данная информация не удовлетворяет вас.

– Если другими словами – то да.

– Ясно. Не соизволите ли объяснить, какой вопрос вы хотите обсудить с миссис Морни?

– Предпочитаю объяснить это самой миссис Морни.

– Незадача в том, что она не собирается принимать вас.

– Следи за его правой, Джек, – подал голос шофер из-за машины. – В ней может быть нож.

Оливковое лицо Ваньера сделалось цвета сухих водорослей. Он резко повернулся на пятках и придушенно рявкнул:

– Следуйте за мной!

Он пошел по мощенной кирпичом дорожке через заросшую розами галерею к белой калитке. За ней находился обнесенный стеной сад с шикарными цветочными клумбами, площадкой для игры в бадминтон, чудесными газончиками и маленьким, выложенными кафелем бассейном, сердито сверкавшим на солнце. Площадка около бассейна была уставлена бело-синей садовой мебелью: низкими столиками, шезлонгами с подставками для ног, а над всем этим – сине-белый зонт размером с хорошую палатку.

В одном из шезлонгов томно раскинулась длинноногая девица; на столике рядом с ней стоял высокий матовый бокал, серебряное ведерко со льдом и бутылка виски. Девица лениво наблюдала за нашим приближением. С расстояния тридцати футов она смотрелась по высшему разряду. С расстояния десяти футов она смотрелась как нечто, предназначенное для рассматривания с расстояния тридцати футов. Ее рот был слишком велик, глаза – слишком сини, косметика – слишком ярка. Ее тонкие брови описывали дугу почти фантастической длины и высоты; ресницы ее были накрашены так густо, что походили на миниатюрные железные решетки.

На девице были белые парусиновые брюки, белая шелковая блузка, сине-белые сандалии на босу ногу, на шее – ожерелье из зеленых камней.

Рядом на стуле лежала белая соломенная шляпа с полями диаметром с автомобильное колесо, на шляпе – солнцезащитные очки, каждая линза – размером с пончик.

Ваньер промаршировал к девице и отрывисто сказал:

– Ты вышвырнешь этого гнусного красноглазого шоферишку, и как можно скорей. Иначе я сверну ему шею. Невозможно пройти мимо него, не услышав оскорбления в свой адрес.

Блондинка легко кашлянула, бесцельно помахала в воздухе носовым платком и сказала:

– Присядь и отдышись. Кто твой приятель?

Ваньер поискал мою визитку, обнаружил, что держит ее в руке, и швырнул на колени блондинке. Она лениво взяла ее, взглянула на нее, потом – на меня, вздохнула и задумчиво постучала ногтями по передним зубам.

– Крупный экземпляр, да? Пожалуй, тебе с ним не справиться.

Ваньер с отвращением посмотрел на меня.

– Ладно. Что там у вас – быстро выкладывайте.

– Я побеседую с дамой? – осведомился я. – Или я побеседую с вами и преподам вам несколько уроков хорошего тона?

Блондинка рассмеялась. В ее серебристом смехе еще сохранилась непосредственность и искренность молоденькой статистки. Маленький язычок вызывающе пробежал по губам.

Ваньер сел и зажег сигарету с позолоченным фильтром. Я стоял и смотрел на них.

– Я ищу вашу подругу, миссис Морни, – наконец сказал я. – Насколько мне известно, вы вместе снимали квартиру где-то с год назад. Ее зовут Линда Конкист.

Ваньер быстро поднял глаза на меня – и опустил и снова поднял и опустил. Он повернул голову и посмотрел на другую сторону бассейна. Там сидел коккер-спаниель по кличке Хитклифф и смотрел на нас одним глазом.

Ваньер пощелкал пальцами.

– Сюда, Хитклифф! Ко мне, ко мне!

– Заткнись, – сказала блондинка. – Собака тебя на дух не переносит. Умерь свое идиотское тщеславие, Бога ради.

– Не смей так со мной разговаривать! – вспылил Ваньер.

Блондинка хихикнула и поиграла глазами.

– Я ищу девушку по имени Линда Конкист, миссис Морни, – повторил я.

Она взглянула на меня.

– Вы уже говорили. Я просто думала о том, что не видела ее последние полгода. Она вышла замуж.

– Вы не видели ее последние полгода?

– Вы не ослышались, дружок. Зачем вам это?

– Я веду частное расследование.

– По какому вопросу?

– По сугубо конфиденциальному.

– Подумать только, – оживилась блондинка. – Он ведет частное расследование по сугубо конфиденциальному вопросу. Ты слышишь, Лу? Врывается к совершенно незнакомым людям, которые не хотят его видеть, – и считает это в порядке вещей. Только потому, что ведет частное расследование по сугубо конфиденциальному вопросу.

– Значит, вы не знаете, где она находится сейчас, миссис Морни?

– Я разве не сказала вам? – Она несколько повысила голос.

– Нет. Вы сказали, что полгода не видели ее. Это совсем не одно и то же.

– Кто сказал вам, что я снимала с Линдой квартиру? – резко спросила блондинка.

– Я никогда не раскрываю источника информации, миссис Морни.

– Золотко мое, да вы такой ловкач, что вам впору быть директором танцзала. Значит, я вам должна рассказать все, а вы мне – ничего?

– Мы с вами находимся в разном положении, – сказал я. – Я – наемный работник, действующий согласно инструкции работодателя. У вас же нет причин скрывать что-либо, не так ли?

– Кто ее ищет?

– Ее родители.

– Попытайтесь еще раз. У нее нет родителей.

– Должно быть, вы знакомы с ней довольно близко, раз вам известны такие подробности.

– Может быть, и была когда-то. Но это не означает, что все так и осталось до сих пор.

– О'кей, – сказал я. – Ваш ответ можно понять так: вы знаете, но не хотите говорить.

– Ответ можно понять так, – вдруг вмешался Ваньер, – с вами не хотят больше разговаривать и чем скорее вы уберетесь отсюда, тем приятнее это будет нам.

Я продолжал смотреть на миссис Морни.

Она подмигнула мне и сказала Ваньеру:

– Не надо так грубо, дорогой. Ты страшно обаятелен, но слишком узок в кости. Ты не создан для тяжелой работы. Верно, приятель?

– Я еще не размышлял на эту тему, миссис Морни, – ответил я. – Как вы считаете, мистер Морни сможет мне помочь… или захочет?

Она покачала головой:

– Откуда мне знать? Можете попробовать. Если вы ему не глянетесь, то у него найдется кому вышвырнуть вас отсюда.

– Думаю, вы могли бы мне помочь, если бы захотели.

– И как же вы собираетесь заставить меня захотеть? – Взгляд ее стал приглашающим.

– В этой компании? – Я указал глазами на Ваньера. – Как я могу?

– Интересная мысль. – Она отпила из бокала, глядя на меня поверх него.

Ваньер очень медленно поднялся с места. Лицо его побелело. Он сунул руку за пазуху и процедил сквозь зубы:

– Иди отсюда, ублюдок. Пока еще можешь идти.

Я удивленно посмотрел на него:

– Где ваша утонченность? И только не рассказывайте мне, что носите пистолет под пляжным костюмом.

Блондинка рассмеялась, показав красивые крепкие зубы. Ваньер сунул руку поглубже под рубашку и плотно сжал рот. Его черные глаза были остры и пусты одновременно – как глаза змеи.

– Ты слышал? – спросил он почти нежно. – И не сбрасывай меня со счетов так быстро. Чтобы всадить в тебя пулю, мне потребуется времени меньше, чем для того, чтобы чиркнуть спичкой.

Я посмотрел на блондинку. Она внимательно следила за нами, глаза ее сияли, а чувственный рот был приоткрыт в напряженном ожидании.

Я повернулся и пошел по газону. На полпути я обернулся. Ваньер стоял все в той же позе, держа руку под рубашкой. Глаза блондинки были по-прежнему широко распахнуты и губы так же приоткрыты, но густая тень от зонта падала ей на лицо, и его выражение издалека можно было понять по-разному: как страх и как довольное ожидание.

Я пересек газон и через белую калитку вышел на мощенную кирпичом дорожку в тоннеле из роз. Почти на самом выходе из тоннеля я повернулся, неторопливо прогулялся обратно к калитке и еще раз заглянул в сад. Я и сам не знал, что собирался там увидеть и с какой стороны меня это может касаться. Но кое-что я увидел.

Я увидел, как Ваньер почти распластался на блондинке, целуя ее.

Я потряс головой и пошел прочь.

Красноглазый шофер все еще возился с «кадиллаком». Мытье он уже закончил и теперь протирал стекла большим куском замши. Я обошел машину и встал около него.

– Ну, как дела? – поинтересовался он краем рта.

– Ужасно. Они втоптали меня в грязь.

Он кивнул и продолжал присвистывать, как скребущий лошадь конюх.

– Ты бы поосторожней. Этот тип вооружен, – сказал я. – Или притворяется.

Шофер коротко хохотнул:

– Под этой-то рубашонкой? Не может быть…

– Что за тип этот Ваньер? Чем занимается?

Шофер выпрямился, положил замшу на капот и вытер руки о полотенце, которое теперь было заткнуто за пояс его штанов.

– Женщинами, я так полагаю.

– А не опасно ли – волочиться именно за этой женщиной?

– По мне – так опасно, – согласился шофер. – Но у людей бывают самые разные представления об опасности.

– Где он живет?

– В Шерман Сакс. Она там бывает. И слишком часто.

– Когда-нибудь встречал девушку по имени Линда Конкист? Высокая, темноволосая, красивая. Пела с оркестром.

– Ты требуешь много информации за два доллара, Джек.

– Могу накинуть до пяти.

Он помотал головой:

– Нет, эту особу я не знаю. Во всяком случае, по имени. Сюда приходят разного рода дамочки, в основном довольно яркие. Меня им не представляют. – Он ухмыльнулся.

Я достал бумажник и сунул три доллара в его маленькую влажную руку. И к ним присовокупил визитку.

– Мне нравятся маленькие крепыши, – сказал я. – Они, похоже, ничего и никого не боятся. Заглядывай ко мне.

– Ладно, Джек. Спасибо. Линда Конкист, говоришь? Буду держать ухо востро.

– Пока… как тебя по имени?

– Они зовут меня Пройдохой. Понятия не имею почему.

– Пока, Пройдоха.

– Пока. Значит, говоришь, пушка – под этой рубашонкой? Да ни за что.

– Не знаю, – сказал я. – Он как будто полез за ней. Меня наняли не для перестрелок с незнакомыми людьми.

– Черт, его рубашка застегивается только на две пуговицы сверху. Я обратил внимание. Ему потребуется неделя, чтобы вытащить из-под нее пушку. – Но в голосе его звучали тревожные нотки.

– Может быть, он просто блефовал, – согласился я. – Если что-нибудь услышишь о Линде Конкист, всегда буду рад иметь дело с тобой.

– О'кей, Джек.

Я пошел к своей машине по мощенной плитами дорожке. Он глядел мне вслед, почесывая подбородок.

6

Я медленно ехал по улице, взглядом выискивая место, где можно было бы поставить машину, чтобы заскочить на минутку в офис перед поездкой в центр. В тридцати футах от входа в Кахуэнго-Билдинг от табачной лавки отъехал «паккард». Я тут же занял его место, заглушил мотор и вышел из машины. И только тогда заметил, что встал перед знакомым на вид автомобилем песочного цвета. Конечно, это не обязательно тот же самый. Таких тысячи. В легковушке никого не было. Никто в бурой соломенной шляпе с желтой ленточкой ошивался поблизости.

Я обошел машину и записал ее номер на обороте мятого конверта – просто так, на всякий случай. И направился к себе. Его не было ни в вестибюле, ни в коридоре наверху.

Я зашел в офис, просмотрел валявшуюся на полу почту, но ничего интересного не обнаружил. Быстренько приложился к дежурной бутылке и побежал вниз. Мне нужно было торопиться, чтобы успеть в центр к трем часам.

Песочного цвета автомобиль все так же стоял на месте и пустовал. Я сел в машину и отрулил от тротуара.

Он нагнал меня только в конце Сансета. Я смотрел на него в зеркальце заднего вида, ухмылялся и пытался сообразить, где же он прятался. Вероятно, в машине, что стояла за его собственной. Как это я сразу не догадался?

Я повернул на юг к Третьей и поехал по ней к центру. Песочного цвета автомобильчик всю дорогу держался в сотне метров за мной. Я выехал на Седьмую и остановился купить сигарет без особой в них надобности, а потом, не оглядываясь, пошел по улице. Дойдя до перекрестка, я свернул в вестибюль отеля «Метрополь», прогулялся до полукруглой стойки, где торговали сигаретами, и попросил там прикурить, после чего уселся в одно из потрепанных кожаных кресел.

Светловолосый человек в коричневом костюме, черных очках и уже такой знакомой мне шляпе вошел в вестибюль, самым непринужденным образом прошествовал между пальмами в горшках к стойке, купил пачку сигарет и стал неторопливо распечатывать ее, облокотившись о прилавок и озирая вестибюль зорким орлиным глазом.

Взяв сдачу, он прошел к стоящему у колонны креслу и сел в него. Он надвинул шляпу поглубже на черные очки и, похоже, собирался уснуть с незажженной сигаретой в зубах.

Я поднялся с места, подошел к колонне, опустился в кресло рядом с ним и принялся искоса рассматривать его. Он не пошевелился. Вблизи его лицо казалось юным, розовым и пухлым, подбородок был выбрит крайне неряшливо. Ресницы под черными очками взметнулись вверх и снова опустились. Лежащая на колене напряженная рука нервно затеребила брючину.

Я чиркнул спичкой и поднес к его сигарете:

– Огоньку?

– О… благодарю, – потрясенно сказал он. Прикурил.

Помахав спичкой, я бросил ее в урну и выжидающе уставился на него. Прежде чем заговорить, он несколько раз искоса взглянул на меня. – Не мог ли я вас встречать где-нибудь раньше?

– На Дрезден-авеню в Пасадене. Сегодня утром.

Его щеки стали еще более розовыми, чем прежде. Он вздохнул.

– Должно быть, я выступил кисло, – сказал он.

– Из рук вон, приятель, – согласился я.

– Может быть, это шляпа?

– Шляпа в порядке. Но тебе она не нужна.

– В этом городе деньги даются очень тяжело, – печально сообщил он. – Не могу же я бегать на своих двоих, на такси – разорюсь в два счета, а собственная машина неудобна тем, что не всегда успеваешь добежать до нее. Надо все время крутиться поблизости.

– Тебе что-нибудь надо от меня или ты просто тренируешься?

– Я хотел выяснить, достаточно ли вы сметливы, чтобы можно было поговорить с вами.

– Я ужасно сметливый, – сказал я. – Тебе будет просто стыдно, если ты не поговоришь со мной.

Он настороженно огляделся, вытащил маленький бумажник из свиной кожи и оттуда – милую, новенькую визитку. На ней значилось: «Джордж Ансон Филипс. Частные расследования. 212 Сенеджер-Билдинг, 1924, Норт Вилкокс-авеню, Голливуд». В верхнем углу карточки был нарисован широко раскрытый глаз с очень длинными ресницами и удивленно поднятой бровью над ним.

– Не имеешь права. – Я указал на глаз. – Это эмблема Пинкертона. Ты отбиваешь у них хлеб.

– Ох, черт, – вздохнул он. – Та малость, что я заработаю, не разорит их.

Я пощелкал ногтем по карточке, попробовал ее на зуб и опустил в карман.

– Моей визиткой интересуешься – или досье на меня уже собрано полностью?

– О, я о вас все знаю, – сказал он. – Я был депутатом в Вентуре, когда вы вели там дело Грегсона. Грегсон был мошенником из Оклахомы, за которым одна из его жертв гонялась по всей Америке в течение двух лет. В конце концов, Грегсон издергался настолько, что пристрелил дежурного на станции обслуживания, ошибочно принявшего его за своего знакомого. Мне казалось, это все было очень давно.

– И дальше?

– Я вспомнил вас, когда случайно увидел ваше имя на номерном знаке сегодня утром. После того как я потерял вас по дороге в город, я просто нашел вас по справочнику. И хотел зайти поговорить с вами, но это было бы грубым нарушением секретности моей работы. Я как-то не смог.

Еще один чудак. Итого трое за день, не считая миссис Мердок, которая может оказаться из этой же породы.

Я подождал, пока он снимет черные очки, протрет их, наденет и снова зорко оглядится по сторонам. Потом он сказал:

– Мне кажется, мы могли бы заключить соглашение. Так сказать, объединить наши силы. Я видел, как сегодня к вам заходил один человек. Насколько я понял, он нанял вас.

– Вы знаете его?

– Я слежу за ним, – сказал Ансон упавшим голосом. – И совершенно безрезультатно.

– Что он вам сделал?

– Ну… меня наняла его жена.

– Развод?

Он осторожно осмотрелся по сторонам и тихо произнес:

– Она так говорит. Но я сомневаюсь.

– Они оба хотят развода, – сказал я. – И каждый пытается уличить в чем-нибудь другого. Смешно, правда?

– Похоже, у меня не все ладно. За мной по пятам ходит один тип. Очень длинный, со странным глазом. Один раз я улизнул от него, но потом он снова появился. Очень длинный тип. Как фонарный столб.

Длинный, со странным глазом. Я задумчиво курил.

– Это имеет какое-то отношение к вам? – слегка встревоженно спросил молодой человек.

Я покачал головой и швырнул окурок в урну.

– Никогда не видел такого. – Я взглянул на часы. – Давай-ка лучше встретимся и обсудим все подробно. Сейчас я не могу. У меня деловая встреча.

– Да, да, – сказал он. – Я очень хотел бы.

– Решено. Мой офис, моя квартира, твой офис – где?

Он поскреб плохо выбритый подбородок хорошо обгрызенным ногтем.

– Моя квартира, – наконец сказал он. – В телефонной книге ее нет. Дайте-ка мне визитку на минутку.

Он положил ее на ладонь и, высунув язык, принялся что-то медленно корябать на обороте металлическим карандашиком. Он становился моложе с каждой минутой. Теперь ему на вид было не больше двадцати, хотя должно было быть больше, так как делом Грегсона я занимался лет шесть назад.

Парнишка убрал карандашик и вручил мне визитку. На ней был написан адрес: «204, Флоренс-Апартментс, 128, Курт-стрит». Я с любопытством взглянул на него:

– Курт-стрит на Банкер-хилл?

Он залился краской до самых ушей.

– Конечно, не слишком шикарно, – торопливо сказал он. – Последнее время я был не при деньгах. Вы что-нибудь имеете против?

– Нет, почему?

Я встал, протянул ему руку. Он потряс ее и отпустил. Я сунул руку в карман брюк и вытер ладонь о лежавший там носовой платок. Приглядевшись, я увидел капельки пота над его верхней губой и у крыльев носа. Было очень жарко.

Я пошел было прочь, но повернулся и чуть наклонился к его лицу:

– Да, кстати, это – высокая блондинка с беспечными глазами?

– Я бы не сказал, что с очень уж беспечными.

Я и бровью не повел.

– Только между нами: ведь вся эта суета с разводом – чушь собачья. Тут ведь что-то кроется, верно?

– Да, – тихо сказал он. – И что-то, что с каждой минутой, когда я об этом думаю, не нравится мне все больше. Вот. – Он вытащил из кармана какой-то предмет и сунул мне в руку. Это был ключ.

– Чтобы вам не ждать в холле, если вдруг меня не окажется. Когда примерно вы подъедете?

– Теперь, похоже, около половины пятого. Ты уверен, что хочешь дать мне этот ключ?

– Ну, как же, мы ведь теперь заодно. – И он посмотрел на меня снизу вверх так невинно, как только можно посмотреть сквозь черные очки.

На выходе я оглянулся. Он мирно сидел в кресле с потухшим окурком в зубах, и ядовито-желтая ленточка на его шляпе была скромна и непритязательна, как реклама сигарет на последней странице воскресного выпуска «Ивнинг Пост».

Теперь мы были заодно. Значит, я не могу надуть его. Вот так-то. Я могу открыть своим ключом дверь его квартиры, войти и чувствовать себя как дома. Я могу надеть его шлепанцы и пить его ликер, и поднять его ковер и пересчитать тысячедолларовые банкноты под ним. Теперь мы были заодно.

7

В Белфонт-Билдинг было восемь этажей, занятых всякой незначительной всячиной. Здание было зажато между большим комиссионным магазином серо-зеленого цвета и трехэтажным гаражом, который ревел и рычал, как вольер для львов в часы кормления. В темном узком вестибюле было грязно, как в курятнике. В висящем на стене из поддельного мрамора списке съемщиков было много пустых мест.

Из двух лифтов с раздвигающимися решетками работал только один, да и тот не был перегружен работой. Внутри него на деревянном стуле сидел старик с отвисшей челюстью и водянистыми глазами. Казалось, он сидит там со времен Гражданской войны, из которой вышел к тому же весьма потрепанным.

Я вошел в лифт и сказал: «Восьмой». Старик с трудом задвинул решетки, и лифт, трясясь и грохоча, пополз вверх. Старик дышал так тяжело, будто волок его на собственной спине.

Я вышел на восьмом этаже и пошел по коридору, а старик за моей спиной высунулся из лифта и звучно высморкался в полную мусора картонную коробку.

Офис Элиши Морнингстара находился в самом конце коридора, напротив двери черного хода. На одной из стеклянных створок двери черными полуосыпавшимися буквами значилось: «Элиша Морнингстар. Нумизмат». На другой створке было написано: «Вход».

Я повернул ручку и вошел в крохотную узкую комнатку с двумя окнами. В ней находились: покосившийся столик для пишущей машинки, несколько стенных шкафов с тусклыми монетами в специальных футлярчиках, под каждой из которых желтела табличка с машинописным текстом, два коричневых шкафа для хранения документов. Занавесок на окнах не было, а пыльный серый ковер был так затерт, что дыры на нем были почти незаметны.

Внутренняя дверь рядом с покосившимся столиком, стоявшим напротив шкафов, была открыта, и из-за нее доносились невнятные звуки, какие обычно производит абсолютно ничем не занятый человек. Потом раздался сухой голос Элиши Морнингстара:

– Проходите, прошу вас. Проходите.

Я прошел. Кабинет был также невелик, но хламу в нем было гораздо больше. Комнату почти перегораживал огромный зеленый сейф; за ним, напротив двери, стоял громоздкий старый стол красного дерева, на котором покоились какие-то книги, истрепанные старые журналы и горы пыли. Окно на противоположной стене было приоткрыто на несколько дюймов, но для того чтобы проветрить помещение, этого было явно недостаточно. На вешалке висела засаленная фетровая шляпа. В трех небольших витринах у стены тускло мерцали монеты. В середине комнаты стоял темный стол с обтянутой кожей столешницей. Кроме обычного для письменных столов хлама на нем находились ювелирные весы под стеклянным колпаком, две лупы в никелированной оправе и ювелирный монокль, лежащий рядом со скомканным носовым платком в чернильных пятнах.

Во вращающемся кресле у окна сидел старик в темно-сером пиджаке с огромными лацканами и невообразимым количеством пуговиц на груди. Его спутанные седые волосы были достаточно длинными для того, чтобы щекотать мочки ушей. Посредине головы бледно-серая лысина неясно вырисовывалась среди серебристого пуха, как одинокая скала в тумане. Торчащие из его ушей густые пучки волос вполне могли служить ловушками для мошек.

У старика были острые черные глазки, под каждым из которых висел красно-коричневый мешочек, разукрашенный сетью морщинок и кровеносных сосудов. Щеки его лоснились, а короткий острый нос выглядел так, как будто в старые добрые времена частенько совался не в свои дела. Над воротничком, который не взяли бы в стирку ни в одной приличной прачечной, нависал костлявый кадык, а маленький жесткий узелок галстука походил на настороженную мышь, выглядывавшую из норы.

– Моя секретарша ушла к зубному врачу, – сообщил старик. – Вы мистер Марлоу?

Я кивнул.

– Садитесь, прошу вас. – Худой рукой он указал на кресло. – Полагаю, у вас есть при себе какое-либо удостоверение.

Я дал ему визитную карточку. Пока он читал, я принюхивался к исходящему от него сухому затхлому запаху.

Он прочел и положил карточку на стол, а на нее – сложенные вместе ладони. Ничего в моем лице не ускользнуло от его проницательных черных глазок.

– Итак, мистер Марлоу, чем могу быть полезен?

– Расскажите мне о дублоне Брэшера.

– Ах да, – сказал он. – Дублон Брэшера. Интересная монета. – Он поднял ладони и сложил кончики пальцев вместе, как старомодный домашний учитель, готовящийся углубиться в дебри грамматики. – В некотором роде самая интересная и ценная из всех ранних американских монет. Как вам, наверное, известно.

– Из всего того, что мне не известно о ранних американских монетах, можно составить энциклопедию.

– Да ну? – сказал он. – Да ну? Вы хотите, чтобы я просветил вас?

– Именно потому я здесь.

– Это золотая монета, примерно такого же диаметра, как и полдоллара. Почти такого же. Она была изготовлена в штате Нью-Йорк в тысяча семьсот восемьдесят седьмом году. Но ее долго не чеканили, впервые начали в тысяча семьсот девяносто третьем в Филадельфии. Дублон изготовлен, скорей всего, путем формовки под давлением частным ювелиром по имени Ефраим Брэшер. Обычно это имя пишется и произносится как Брэшиар. Но на монете значится Брэшер. Почему – я не знаю.

Я сунул в зубы сигарету и зажег ее, решив, что она сможет слегка забить сухой затхлый запах.

– Что такое формовка под давлением?

– Из стали изготавливались две половинки формы, с углубленным изображением, конечно. Между ними зажимались золотые пластинки, и все это клалось под тяжелый пресс. Ребра монет не обрабатывались. В тысяча семьсот восемьдесят седьмом году станков для этого не было.

– Довольно медленный процесс, – заметил я.

Он кивнул заостренной кверху седой головой.

– Именно. И, поскольку в то время сталь еще не умели закаливать как следует, форма изнашивалась со временем и регулярно заменялась. Отсюда – видимые при ближайшем рассмотрении различия в изображении на монетах. Вообще говоря, можно с уверенностью сказать, что среди них нет двух одинаковых. Я ясно излагаю?

– Да, сказал я. – Пока что. Сколько существует в природе таких монет и какова их стоимость?

Он легонько похлопал ладонями по столу:

– Сколько их существует в природе, не знаю. И никто не знает. Несколько сотен, тысяча, может быть больше. Но среди них очень мало так называемых незатертых экземпляров, не бывших в обращении. В руках знающего перекупщика такой экземпляр может легко потянуть тысяч на десять – или даже больше. Но у него, конечно, должна быть родословная.

– Ага, – я медленно выпустил дым и помахал рукой, отгоняя его от старика. Он не был похож на курильщика. – А без так сказать родословной и знающего перекупщика – сколько?

Он пожал плечами.

– Отсутствие родословной может означать, что монета добыта нечестным путем. Украдена или получена посредством жульнических махинаций. Это, конечно, не обязательно. Редкие монеты часто всплывают в неожиданных местах в неожиданное время. Их находят в старых сейфах или в потайных ящичках секретеров в старых английских домах. Правда, не часто. Но случается. Я знаю, что одна очень ценная монета была обнаружена в набитой конским волосом старой тахте, которую отдали в реставрацию. Эта тахта девяносто лет простояла в одной из комнат дома на Фолл-ривер в Массачусетсе. И никто не знал, как монета там оказалась. Но, вообще говоря, в случае отсутствия родословной подозрение в краже будет очень сильным. Особенно в нашем штате.

Он посмотрел в потолок отсутствующим взглядом. Я посмотрел на него взглядом не столь отсутствующим. Он выглядел как человек, которому можно доверить секрет – если это секрет его собственный.

Он медленно перевел глаза с потолка на меня и сказал:

– Пять долларов, пожалуйста.

– А? – переспросил я.

– Пять долларов, пожалуйста.

– За что?

– Не притворяйтесь наивным, мистер Марлоу. Эти сведения вы могли добыть в любой общественной библиотеке. Вы же предпочли прийти сюда и отнимать у меня время, заставляя излагать вам легкодоступную информацию. За это я беру пять долларов.

– Предположим, я не заплачу.

Он откинулся назад и закрыл глаза. Слабая улыбка заиграла в уголках его губ.

– Заплатите, – сказал он.

Я заплатил. Я вынул пятидолларовую банкноту из бумажника и приподнялся с кресла, чтобы аккуратно положить перед ним. Я погладил банкноту кончиками пальцев, как котенка.

– Пять долларов, мистер Морнингстар, – сказал я.

Он открыл глаза и посмотрел на банкноту. Он улыбнулся.

– А теперь давайте поговорим о дублоне Брэшера, который кто-то пытался продать вам.

Его глаза чуть расширились.

– О! А что, кто-то пытался продать мне дублон Брэшера? И зачем же им это понадобилось?

– Затем что они нуждались в деньгах, – сказал я. – И они не хотели, чтобы им задавали слишком много вопросов. Они знали или разузнали, что вы занимаетесь этими делами и что здание, в котором находится ваш офис, – это грязный притон, где может происходить все, что угодно. Они знали, что ваша контора расположена в самом центре коридора и что вы – весьма пожилой человек, который вряд ли станет совершать лишние телодвижения – по состоянию здоровья.

– Похоже, они знали очень много, – сухо заметил Элиша Морнингстар.

– Только то, что им было необходимо для дела. Так же, как вы и я. Тем более что разузнать все это несложно.

Он залез мизинцем в ухо, поковырялся там и извлек кусочек серы на ногте. Затем небрежно вытер палец о пиджак.

– И вы заключили это только потому, что я позвонил миссис Мердок и спросил, не продается ли дублон Брэшера?

– Именно. Она и сама так полагает. И это логично. Как я уже говорил, вы должны были знать, что монета не продается. Если вы мало-мальски ориентируетесь в этих делах. А я вижу, вы ориентируетесь.

Он чуть наклонил голову, не более чем на дюйм. Он не то чтобы улыбался, но выглядел довольным, насколько может выглядеть довольным человек в таком воротничке.

– Вам предлагают монету, – продолжил я, – при подозрительных обстоятельствах. И вы не прочь купить ее – но недорого. Но вы хотите знать, откуда она. Правда, если бы вы даже убедились, что монета краденая, то все равно купили бы ее, если бы смогли выторговать по дешевке.

– А я смог бы, да? – Он как будто несколько скис.

– Конечно, если вы толковый перекупщик. А я полагаю, вы именно такой. Покупая монету задешево, вы в то же время страхуете прежнего владельца от окончательной потери. Он всегда будет рад переплатить вам за возвращение дублона. Так всегда делается.

– Значит, Брэшер Мердока похищен, – резко сказал он.

– Не цитируйте меня, – попросил я. – Это страшная тайна.

Он чуть было не принялся ковырять в носу. Но вовремя спохватился. И вместо этого зажмурился и резким движением вырвал волосок из ноздри. Он поднес его к глазам и принялся внимательно рассматривать. Потом посмотрел мимо него на меня и спросил:

– А сколько даст хозяин за возвращение монеты?

Я подался вперед и подарил его туманным взглядом.

– Тысячу. А сколько дали вы?

– Мне кажется, вы очень смышленый молодой человек, – сказал старик. Потом он весь скривился, подбородок его затрясся, и грудь заколыхалась вперед-назад; раздались звуки, какие издает выздоравливающий после тяжелой ангины кочет, пытаясь кукарекать.

Мистер Морнингстар смеялся.

Потом смолк. Лицо его снова разгладилось, и глаза открылись – черные, хитрые, проницательные.

– Восемьсот, – сказал он. – Восемьсот за не бывший в обращении дублон Брэшера. – Он фыркнул.

– Чудненько. Монета при вас? Вы остаетесь при двухстах чистой прибыли. Удачное дельце: быстрый оборот, приличный доход – и никакой головной боли.

– Она не здесь, – сказал он. – Вы что, меня дураком считаете? – Старик вытащил из жилетного кармашка старинные серебряные часы на черной цепочке и скосил на них глаза. – Скажем, завтра в одиннадцать утра. Приходите с деньгами. Есть у меня монета, нету ли – но вы мне симпатичны, и я организую это дело.

– Договорились. – Я поднялся с кресла. – Однако мне еще надо получить деньги.

– Не новенькими банкнотами, пожалуйста, – почти мечтательно сказал он. – Двадцатидолларовыми бумажками. Если случайно попадется одна-другая пятидесятидолларовая – не страшно.

Я усмехнулся и направился к двери. На полпути я повернулся, подошел к столу и оперся на него ладонями.

– Как она выглядела?

Его взгляд стал пустым.

– Девушка, которая продала вам монету.

Его взгляд стал еще более пустым.

– О'кей, – сказал я. – Это была не девушка. У нее был сообщник. Как он выглядел?

Он поджал губы и снова сложил кончики пальцев вместе.

– Это был мужчина средних лет, коренастый, ростом около пяти футов семи дюймов и весом около ста семидесяти фунтов. Он представился Смитом. На нем был синий костюм, черные ботинки и зеленые рубашка и галстук. Из кармашка торчал коричневый носовой платок. Волосы темные с проседью. На макушке – лысина размером с долларовую монету, на щеке внизу – шрам длиной в два дюйма. Кажется, слева. Да, слева.

– Неплохо, – сказал я. – Как насчет дырки в правом носке?

– Я забыл снять с него ботинки.

– Вопиющая беспечность с вашей стороны.

Он ничего не ответил. Мы просто смотрели друг на друга – пытливо и немного враждебно, как новые соседи. Потом он снова рассмеялся. Пять долларов, что я дал ему, так и лежали на столе перед ним. Я быстро протянул руку и взял их.

– Они вам не понадобятся, – сказал я, – раз уж речь зашла о тысячах.

Он резко оборвал смех. Потом пожал плечами.

– Завтра в одиннадцать, – сказал он. – И без фокусов, мистер Марлоу. Не думайте, что я не сумею защитить себя.

– Надеюсь, сумеете, – ответил я. – Потому как играете сейчас с огнем.

Я прошел в пустую приемную, открыл дверь и закрыл ее, не выходя из комнаты. В коридоре должны были раздаться мои шаги, но его дверь была закрыта, а каучуковые подошвы моих ботинок не производили много шума. Я надеялся, что он это запомнил. Я прокрался по истертому ковру к столику секретарши и встал за дверью в кабинет старика. Детский прием, но иногда срабатывает – особенно после длительной беседы, полной цветистых фраз и тонкого юмора. А если не сработает, мы просто еще раз поскалимся друг другу.

На сей раз сработало. Некоторое время в кабинете ничего не происходило, разве что мистер Морнингстар высморкался. Потом он снова радостно заклекотал, как простуженный кочет. Потом откашлялся. Потом скрипнуло вращающееся кресло и послышались шаги.

Из-за двери на два дюйма высунулась грязная седая голова. Она замерла на несколько мгновений; я тоже замер – на несколько мгновений. Потом голова исчезла, и на кромке двери появились четыре пальца с нечистыми ногтями, которые потянули ее за собой. Дверь со щелчком закрылась. Я перевел дух и прижался ухом к деревянной панели.

Снова скрипнуло вращающееся кресло. Застрекотал диск телефона. Я прыгнул к столу секретарши и поднял трубку смежного телефона. На другом конце провода слышались гудки. Я насчитал их шесть. Потом ответил мужской голос:

– Да?

– Флоренс-Апартментс?

– Я бы хотел поговорить с мистером Ансоном из двести четвертого.

– Оставайтесь на связи. Я посмотрю, дома ли он.

Мы с мистером Морнингстаром оставались на связи. В трубке слышался рев радио – транслировали бейсбольный матч. Радио находилось где-то далеко от телефона, но шум производило порядочный.

Потом раздался гулкий звук шагов, резко брякнула поднимаемая трубка, и мужской голос произнес.

– Его нет. Передать что-нибудь?

– Я позвоню позже, – сказал мистер Морнингстар.

Я быстро положил трубку, метнулся к двери, открыл ее бесшумней, чем падает снег, и также тихо закрыл, придержав в последний момент, чтобы щелчок замка не был слышен дальше чем в трех футах.

Идя по коридору, я тяжело и прерывисто дышал, прислушиваясь к собственному дыханию, нажал кнопку вызова лифта. Потом вытащил из кармана визитку, которую мистер Джордж Ансон Филипс вручил мне в вестибюле отеля «Метрополь». Я не стал особо рассматривать ее. Написанный на ней адрес я помнил и так: 204, Флоренс-Апартментс, 158, Курт-стрит. Я просто механически пощелкивал по ней ногтем в ожидании разбитого старого лифта, который грохотал в шахте, как груженный щебнем грузовик на крутом повороте.

Было три часа пятьдесят минут.

8

Банкер-хилл – старое, заброшенное, грязное, дурное местечко. Когда-то это был фешенебельный район, и здесь до сих пор сохранилось несколько замысловатых готических особняков с широкими порталами, выложенными из круглых булыжников стенами и угловыми эркерами с острыми башенками. Теперь в них сдаются меблированные комнаты; некогда сверкающие паркетные полы исцарапаны и истоптаны, а широкие лестницы потемнели от времени и дешевого лака, нанесенного на вековые слои грязи. В комнатах с высокими потолками тощие домовладелицы бранятся с жуликоватыми съемщиками. И в широких прохладных портиках, подставив разбитые башмаки солнечным лучам, сидят старики с пустыми глазами и лицами, похожими на проигранные сражения.

Вокруг этих старых особняков теснятся засиженные мухами ресторанчики, итальянские фруктовые лавки, дешевые многоквартирные дома и крохотные пирожковые, где можно купить деликатесы еще более отвратные, чем пирожки. И кишащие крысами отели, где в регистрационных журналах значатся только Джоны и Смиты и где ночной дежурный совмещает обязанности сторожевого пса и сутенера.

Из домов там выходят женщины – вроде бы молодые, но с лицами, похожими на прокисшее пиво; там мужчины, поднося в сложенных чашечкой ладонях спичку к сигарете, настороженно оглядывают улицу из-под полей глубоко надвинутой на лоб шляпы; там живут опустившиеся интеллигенты, мучимые кашлем заядлого курильщика и безденежьем; бывшие полицейские с каменными лицами и неподвижными глазами; наркоманы и торговцы наркотиками – серые, невзрачные личности, которые сами знают о своей невзрачности. Иногда попадаются и простые работяги – но они уходят на службу очень рано, когда разбитые тротуары безлюдны и на них еще поблескивает утренняя роса.

Я прибыл туда раньше половины пятого, но ненамного. Я оставил машину в конце улицы, где с желтой глинистой насыпи на Хилл-стрит по Курт-стрит к Флоренс Апартментс поднимался фуникулер. У дома Флоренс был темный кирпичный фасад высотой в три этажа; нижние окна находились на уровне тротуара и были закрыты ржавыми жалюзи. У входной двери висела стеклянная табличка, на которой сохранилось еще достаточно краски, чтобы можно было разобрать имя владельца. Я открыл дверь и спустился по трем ступенькам в коридор, за обе стены которого можно было придерживаться, не вытягивая рук в стороны. Темные двери с написанными на них темной краской номерами. В нише рядом с лестницей – платный телефон и табличка на стене, гласящая «Управляющий – N_106». В конце коридора – дверь, и за ней – четыре стоящих в ряд высоких мусорных бачка, над которыми в солнечных лучах кружились рои мух.

Я поднялся по лестнице. Орало радио: продолжалась трансляция бейсбольного матча, начало которой я слышал по телефону. Номер двести четвертый был по правую сторону, а бейсбольный матч – налево через площадку. Я постучал, ответа не дождался и постучал погромче. За моей спиной искусный финт игрока вызвал мощную волну восторга болельщиков. Я постучал в третий раз и, выглянув в окно на площадке, порылся в карманах в поисках ключа, выданного мне Джорджем Ансоном Филипсом. На стене дома напротив – аккуратного, дышащего тишиной и покоем – зеленела тонкая неброская неоновая надпись: «Похоронное бюро Пьетро Палермо». Высокий человек в черном вышел из двери и прислонился к белой стене. Он был очень красив. У него была смуглая кожа и великолепные серо-стального цвета волосы, зачесанные назад. Он вынул из кармана нечто, похожее издали на портсигар с бело-черной инкрустацией, лениво раскрыл его длинными смуглыми пальцами и извлек оттуда сигарету с позолоченным фильтром. Убрал портсигар и прикурил от зажигалки, также инкрустированной черно-белым. Потом убрал ее, сложил на груди руки и уставился прямо перед собой ничего не выражающими глазами. С кончика сигареты мимо его лица тонкой струйкой поднимался дым; тонкой прямой струйкой – как от потухшего бивачного огня на рассвете.

За моей спиной раздался очередной взрыв эмоций на стадионе. Я перестал созерцать высокого итальянца, открыл ключом дверь номера двести четыре и вошел внутрь.

В квадратной комнате, устланной коричневым ковром, мебели было очень мало, и она как-то не располагала к приятному времяпрепровождению. На стене напротив двери висело традиционное кривое зеркало, в котором я выглядел как трусливый прелюбодей, крадущийся домой с веселой вечеринки. Около мягкого кресла возвышалась груда старого дерматина в форме дивана. На столе у окна стояла лампа с бумажным абажуром. По обеим сторонам откидной кровати находились двери.

Одна из них вела в крохотную кухоньку с каменным умывальником, трехкомфорочной газовой плитой и старым холодильником, который щелкнул и забился в страшных судорогах, как только я открыл дверь. На столе были остатки завтрака: темная жижа на дне чашки, подгорелая корочка хлеба, крошки, желтые потеки растаявшего масла на краю блюдечка, грязный нож и кофейник, пахнущий, как прелое сено в теплом сарае.

Я прошел мимо откидной кровати и открыл другую дверь. За ней был небольшой коридорчик с нишей для одежды и встроенным туалетным столиком. На нем лежала расческа и черная щетка с застрявшими в щетине несколькими светлыми волосками, а также коробочка с тальком, маленький электрический фонарик с треснувшим стеклом, стопка писчей бумаги, ручка и бутылка чернил на промокашке; сигареты и спички на краю стеклянной пепельницы, в которой лежало с полдюжины окурков.

В ящиках столика валялись носки, белье и носовые платки. На вешалке висел темно-серый костюм – поношенный, но еще вполне приличный; под ним на полу стояла пара довольно пыльных грубых башмаков.

Я толкнул дверь ванной. Она открылась всего на фут и уперлась во что-то. Я поморщился и почувствовал, как у меня твердеют желваки на скулах. Из-за двери шел неприятный резкий запах. Я навалился на нее. Она еще чуть приоткрылась и тут же подалась назад, как если бы кто-то прижимал ее с другой стороны. Я просунул голову в щель.

Ванная комната была слишком мала для него, так что ноги его были согнуты в коленях, а голова упиралась в каменный плинтус напротив двери. Его коричневый костюм был слегка помят, и черные очки грозили вывалиться из нагрудного кармана. Как будто теперь это могло иметь какое-то значение. Его правая рука лежала на животе, а левая – на полу ладонью вверх, пальцы ее были чуть согнуты. На правом виске мистера Ансона был виден синяк с запекшейся в светлых волосах кровью. Его приоткрытый рот был полон блестящей темно-красной жидкости.

Дверь упиралась в его ноги. Я нажал посильнее и протиснулся в ванную. И положил два пальца ему на шею, где должна была пульсировать артерия. Никакая артерия там не пульсировала. Ни чуть-чуть. Кожа была холодна как лед. То есть вряд ли как лед. Но мне так показалось. Я выпрямился, оперся спиной о дверь и некоторое время стоял, крепко сжимая кулаки в карманах и принюхиваясь к запаху кордита. Трансляция бейсбольного матча все продолжалась, но через две двери радио звучало приглушенно.

Я стоял и смотрел на него. Ничего особенного, Марлоу, абсолютно ничего особенного. Тебя здесь ничего не касается. Ты даже не был с ним знаком толком. Иди, иди отсюда поскорее.

Я отлепился от двери, сильно потянул ее на себя и через короткий коридорчик вышел в гостиную. Из зеркала на меня глянула напряженная перекошенная физиономия. Я быстро отвернулся в сторону, вытащил из кармана ключ, который мне дал Джордж Ансон Филипс, потер его между влажными ладонями и положил на стол около лампы.

Я протер внутреннюю и наружную ручки двери. Счет в матче в первой половине восьмого гейма был 7:3. Некая, похоже, хорошо хлебнувшая леди затянула на арестантский манер «Фрэнки и Джонни», голосом, который не смог стать благозвучным даже от виски. Хриплый бас велел ей заткнуться, но она продолжала голосить; послышались тяжелые шаги, звук оплеухи, взвизг – и пение прекратилось. Трансляция бейсбольного матча продолжалась.

Я сунул в зубы сигарету, зажег ее и пошел вниз по лестнице и остановился в полутемном коридорчике, глядя на табличку с надписью: «Управляющий – N_106».

С моей стороны было полным идиотизмом даже смотреть на нее. Я стоял, яростно жуя сигарету, и смотрел на табличку очень долго.

Затем повернулся и пошел назад по коридору.

На маленькой эмалированной пластинке на двери было написано: «Управляющий». Я постучал.

9

Послышался скрип отодвигаемого кресла, шарканье ног, и дверь открылась.

– Вы управляющий?

– Да. – Тот же голос отвечал Элише Морнингстару по телефону.

Это был долговязый тип с короткими рыжими волосами и узкой длинной головой, явно битком набитой всякими низкими хитростями. Из-под оранжевых бровей пристально смотрели зеленоватые глаза. Его огромные уши имели, вероятно, способность развеваться на ветру, а длинный нос был не прочь залезть не в свое дело. В целом это было великолепно тренированное лицо – лицо человека, умеющего держать язык за зубами; лицо, хранящее ледяное спокойствие трупа на анатомическом столе.

– Мистер Ансон? – спросил я.

– Двести четвертый.

– Его нет дома.

– Ну и что я должен сделать? Начать нести яйца по этому поводу?

– Мило, – сказал я. – Ты всегда при них или только по большим праздникам?

– Отвали отсюда, – сказал он. – Катись подальше. – Он закрыл дверь. Но снова открыл, чтобы сказать: – Гуляй-гуляй. Выметайся. Отчаливай. – И так подробно изложив мне свою мысль, управляющий снова начал закрывать дверь.

Я навалился на нее, он навалился с другой стороны. Наши лица оказались прямо напротив друг друга.

– Пять долларов, – сказал я.

Это изменило его настрой. Он отпустил дверь так неожиданно, что я должен был стремительно шагнуть вперед, чтобы не врезаться головой в его подбородок.

– Входи, – сказал он.

Комната полностью повторяла гостиную Ансона – вплоть до бумажного абажура и стеклянной пепельницы. Стены были выкрашены в цыплячий цвет. Для того чтобы у вошедшего сюда могло незамедлительно начаться разлитие желчи, на желтой стене не хватало только пары нарисованных черной краской жирных пауков.

– Садись. – Он закрыл дверь.

Я сел. Мы посмотрели друг на друга невинными глазами торговцев подержанными автомобилями.

– Пива? – спросил он.

– О'кей.

Он открыл две банки, наполнил жирный стакан, который держал в руке, и потянулся за таким же вторым. Я поспешно сказал, что могу пить прямо из банки. Он протянул ее мне.

– Десять центов.

Я дал ему десять центов.

Не сводя с меня глаз, он сунул монетку в жилетный карман. Потом подтянул кресло и сел в него, вытянув костлявые ноги и свесив между коленей свободную руку.

– Меня не интересуют твои пять долларов.

– Прекрасно, – сказал я. – Я, собственно, и не собирался тебе их давать.

– Умничка, – сказал он. – К чему? У нас тут милый респектабельный дом. Никаких темных дел не происходит.

– И очень спокойный, – подтвердил я. – Отсюда слышно, как этажом выше визжит стервятник.

Он раздвинул рот в широкой улыбке – почти на три четверти дюйма:

– Меня не просто удивить.

– Прямо как королеву Викторию.

– Не понял.

– Я давно не жду чудес в этой жизни, – сказал я. Бессмысленный разговор оказывал на меня бодрящее действие – как холодный душ.

Я достал бумажник и, порывшись в визитках, выбрал одну. Это была не моя визитка, на ней значилось: «Джеймс Б. Поллок. Страховая компания. Страховой инспектор». Я попытался вспомнить, как выглядел Джеймс Б. Поллок и где я его встречал. Но не смог. И вручил карточку рыжему.

Он прочитал ее и почесал уголком кончик носа.

– Что на этом парне? – спросил он, глядя на меня цепкими зелеными глазами.

– Драгоценности… – Я неопределенно помахал рукой.

Он обдумал мои слова. Пока он их обдумывал, я постарался заключить, встревожен ли он. Было непохоже.

– Ну, есть у нас такой, – наконец согласился он. – Тут уж ничем не поможешь. Мне он, правда, не показался серьезным малым: мягковат на вид.

– Может, меня дезинформировали, – предположил я. И описал ему Джорджа Ансона Филипса – в коричневом костюме, черных очках и бурой шляпе с желтой ленточкой. Я подумал, а что же случилось со шляпой? Наверху ее не было. Наверно, он выбросил ее, решив, что она слишком заметна… Впрочем, его светлая голова была почти такой же.

– Это похоже на него?

Рыжий сделал вид, что задумался. Наконец кивнул, его зеленые глаза внимательно следили за мной… Он водил карточкой по передним зубам, как палкой по прутьям решетки.

– Я подозревал в нем проходимца, – сказал он. – Но они бывают самых разных форм и размеров. Парень живет здесь только месяц. И, скомпрометируй он себя чем-нибудь, вылетел бы отсюда моментом.

Я очень постарался не рассмеяться ему в лицо.

– А что, если мы обыщем квартиру, пока его нет?

Рыжий покачал головой:

– Мистеру Палермо это не понравится.

– Мистеру Палермо?

– Это хозяин дома. Живет через улицу. Держит похоронное бюро. Владеет этим домом и кучей других. Практически всем районом, если ты понимаешь, о чем я говорю. – Уголок его рта и правое веко дернулись. – Не из тех, кого можно сердить.

– Ладно, пока мистер Палермо занимается своим похоронным бюро или чем-то там еще, давай пойдем и обыщем квартиру.

– Не вынуждай меня сердиться на тебя, – отрезал рыжий.

– Меня это волнует, как два процента от ничего, – сказал я. – Давай поднимемся и обыщем квартиру. – Я швырнул пустую банку из-под пива в мусорное ведро и пронаблюдал, как она отскочила от него и покатилась по полу.

Рыжий внезапно поднялся с места, встал, широко расставив ноги, потер руки и прикусил нижнюю губу.

– Ты говорил что-то насчет пяти.

– Это было много лет назад. Я передумал. Давай поднимемся и обыщем квартиру.

– Попробуй только сказать это еще раз… – Его правая рука поползла к заднему карману.

– Если ты собираешься вытащить пушку, то мистеру Палермо это не понравится.

– К черту мистера Палермо, – прорычал он внезапно яростным голосом, и лицо его густо налилось кровью.

– Мистеру Палермо будет приятно узнать, как ты к нему относишься.

– Послушай, – очень медленно проговорил рыжий, опуская руку и нагибаясь ко мне. – Послушай. Я сидел себе мирно и пил пиво. Банку-другую. Может, три. Может, девять. Кому какое дело. Я никого не трогал. Был чудный день. И было похоже, что будет чудный вечер, – и тут появился ты. – Он яростно потряс поднятой рукой.

– Давай поднимемся и обыщем квартиру, – сказал я.

Он резко выбросил кулаки вперед и в конце движения раскрыл ладони, растопырив пальцы так широко, как только мог. И подергал носом.

– Если б я был не на работе… – сказал он.

Я открыл рот.

– Не говори этого! – завопил он.

Он нахлобучил шляпу, пиджак надевать не стал; вытащил из ящика стола связку ключей, прошел мимо меня к двери, обернулся и дернул подбородком, приглашая меня следовать за ним. Выражение лица у него было несколько ошеломленное.

Мы вышли и поднялись по лестнице. Бейсбольный матч кончился, теперь звучала танцевальная музыка. Очень громкая танцевальная музыка. Рыжий выбрал один из ключей и вставил в замочную скважину двери номера двести четыре. За нашими спинами сквозь грохот музыки внезапно прорвался истерический женский визг.

Рыжий выдернул ключ из замка и оскалил зубы. Он пересек узкую площадку и забарабанил в дверь напротив. Ему пришлось барабанить долго и старательно, прежде чем на него обратили внимание.

Дверь резко распахнулась, и остролицая блондинка в ярко-красных брюках и зеленом свитере уставилась на него разъяренными глазами, один из которых был подбит совсем недавно, а другой – несколько дней назад. Синяки были и на шее. В руке она держала высокий стакан с желтой жидкостью.

– Заглохните – и быстро, – скомандовал рыжий. – Слишком много шума. Больше повторять не собираюсь. В следующий раз просто вызову полицию.

Девица обернулась через плечо и провизжала, перекрывая грохот радио:

– Эй, Дел! Тут один тип велит заглохнуть. Не хочешь прибить его?

Скрипнуло кресло, радио внезапно смолкло, и за спиной девицы появился плотный угрюмого вида мужчина. Он отпихнул подругу в сторону и злобно уставился на нас. Он был в брюках, уличных ботинках и майке. Ему явно не мешало бы побриться.

Он встал в дверях, широко расставив ноги, тяжело посопел носом и сказал:

– Вали отсюда. Я только что вернулся из закусочной. Я закусил там препаршиво. И не хочу, чтобы меня беспокоили сейчас.

– Вы слышали, мистер Хенч, – сказал рыжий. – Выключите радио и прекратите скандалить. Сию же минуту.

Человек по имени Хенч подался вперед:

– Послушай, ты, заморыш! – И тяжело ступил вперед правой ногой.

Рыжий не стал дожидаться, когда Хенч наступит ему на ногу. Он проворно отскочил назад и швырнул за спину связку ключей, которая звякнула о дверь номера двести четвертого. Правая рука его сделала неуловимое движение – и в ней оказалась плетеная кожаная дубинка.

– Ах, так! – сказал Хенч, сжал огромные волосатые кулаки и тяжело выбросил их в пустоту.

Рыжий ударил его дубинкой по макушке, девица снова завизжала и швырнула стакан с ликером в физиономию своему дружку. Сделала ли она это потому, что почувствовала себя в безопасности, или это был честный промах, я не понял.

Ослепленный Хенч с залитым ликером лицом рванул в комнату, держа такой опасный крен, что на каждом шагу грозил впилиться носом в пол. Постель была разобрана, и белье скомкано. У кровати Хенч упал на одно колено и сунул руку под подушку.

– Осторожней, – сказал я. – Пистолет.

– Сейчас и с этим разберемся, – процедил сквозь зубы рыжий и стремительно сунул уже пустую правую руку под расстегнутый жилет.

Все так же стоя на одном колене, Хенч повернулся к нам – в его руке был черный пистолет с коротким дулом. Но Хенч не поднимал его угрожающе, а просто держал на раскрытой ладони и тупо смотрел на него.

– Брось! – напряженным голосом скомандовал рыжий, входя в комнату.

Девица сзади вдруг прыгнула ему на спину и, дико визжа, обхватила за шею длинными руками. Рыжий покачнулся, выругался и взмахнул пистолетом, пытаясь сохранить равновесие.

– Давай, Дел! – верещала девица. – Сделай его!

Хенч, по-прежнему тупо глядя на лежащий на раскрытой ладони пистолет, грузно оперся левой рукой о кровать, медленно поднялся на ноги и сдавленно прохрипел:

– Это не мой пистолет.

Я отобрал от греха подальше у рыжего пистолет и предоставил ему возможность самому стряхивать со спины визжащую девицу.

– Брось пушку, Хенч, – сказал я.

Он поднял на меня озадаченные и неожиданно трезвые глаза.

– Это не мой пистолет, – подтвердил он и протянул его мне на раскрытой ладони. – У меня был кольт тридцать второго…

Я взял у него пистолет. Хенч не сделал попытки воспрепятствовать мне. Он опустился на кровать, медленно потер затылок, и на лице его изобразился мучительный мыслительный процесс.

– А где же, черт побери… – Голос его осекся, он потряс головой и скривился.

Я понюхал ствол. Из пистолета недавно стреляли. Я вынул обойму и пересчитал патроны. Их было шесть. Плюс один в стволе – итого семь. Это был кольт тридцать второго калибра, восьмизарядный. Если его не подзаряжали, значит, из него был сделан один выстрел.

Рыжему, наконец, удалось стряхнуть девицу со спины. Он швырнул ее в кресло и вытер исцарапанную в кровь щеку. Зеленый взгляд его был злобен.

– Лучше вызвать полицию, – сказал я. – Из этого пистолета недавно стреляли, а в квартире напротив ты вскоре обнаружишь труп.

Хенч тупо посмотрел на меня и произнес тихим, проникновенным голосом:

– Дружище, но это просто не мой пистолет.

Девица довольно театрально зарыдала и продемонстрировала мне широко разинутый рот, искривленный в приступе горя и бездарного лицедейства. Рыжий вышел из комнаты.

10

– Убит выстрелом в горло из пистолета среднего калибра пулей с мягким наконечником, – сказал следователь лейтенант Джесси Бриз. – Вот таким пистолетом с такими пулями. – Он несколько раз подбросил на ладони пистолет – тот, который, по словам Хенча, был вовсе не его, Хенча. – Пуля прошла снизу вверх – до основания черепа. Осталась в голове. Убит часа два назад. Руки и лицо остыли, но тело еще теплое. Не окоченело. Перед тем как застрелить, его чем-то сильно ударили в висок. Вероятно, ручкой пистолета. Это говорит вам что-нибудь, мальчики и девочки?

Газета, на которой он сидел, зашуршала. Он снял шляпу и промокнул платком лицо и макушку почти лысой головы. Венчик светлых волос над ушами был влажен и темен от пота. Он снова надел шляпу. Это была плоская, выгоревшая на солнце панама с обвисшими полями. Купленная явно не в этом году. И, вероятно, не в прошлом.

Следователь был крупный мужчина с довольно заметным брюшком. На нем были бело-коричневые ботинки, грязные носки и белые брюки в тонкую черную полоску. В расстегнутом воротнике рубашки виднелась заросшая рыжими волосами грудь. Его спортивная куртка в плечах была не шире двухместного гаража. На вид ему было около пятидесяти, и единственное, что, безусловно, выдавало в нем полицейского, – это холодный, немигающий взгляд выпуклых бледно-голубых глаз; взгляд этот не был намеренно оскорбительным, но любому, кроме полицейского, он бы таковым показался. Широкая полоса веснушек на щеках и носу походила на условное обозначение минного поля на военной карте.

Мы сидели в квартире Хенча при закрытых дверях. Хенч уже надел рубашку и механически завязывал галстук непослушными, трясущимися пальцами. Девица лежала на кровати. Голова ее была обвязана какой-то зеленой тряпкой, а ноги прикрыты короткой курткой. Рядом с ней на простыне валялась сумка. Рот девицы был слегка приоткрыт, ее взгляд был совершенно бессмыслен, а лицо выражало сильнейшее потрясение.

Хенч хрипло заговорил:

– Если вы о том, что малого пристрелили из пистолета, который лежал под подушкой, то о'кей. Похоже, так оно и было. Но это не мой пистолет. И ничто на свете не заставит меня признать его своим.

– Предположим, – сказал Бриз. – Что мы имеем? Кто-то стянул твой пистолет и оставил свой. Так, ладно… Какой у тебя был пистолет?

– Мы выходили около половины четвертого перекусить в забегаловку за углом, – сказал Хенч. – Можете проверить. Должно быть, мы оставили дверь открытой. Мы были вроде как слегка под мухой. И, я так думаю, вели себя довольно шумно. У нас тут орало радио. Передавали бейсбол. Кажется, мы выключили его, уходя. Хотя не уверен. Ты не помнишь? – он взглянул на девушку, неподвижно лежащую на кровати с белым, отрешенным лицом. – Ты не помнишь, дорогая?

Девушка на него не посмотрела и ничего не ответила.

– Она не в себе, – сказал Хенч. – У меня был пистолет. Кольт такого же калибра, как и этот. Но не автоматический, а револьвер. У него еще щербина на ручке. Года три-четыре назад мне его дал один еврей по имени Моррис. Мы с ним вместе работали в баре. Разрешения на ношение оружия у меня не было, но я, собственно, никогда и не таскал с собой пушку.

– Глушить виски, как вы, ребятки, и держать пистолет под подушкой – рано или поздно это должно было кончиться чьим-нибудь трупом. Сами должны понимать.

– Черт, да мы даже не были знакомы с этим парнем, – сказал Хенч. Галстук его был, наконец, завязан – и завязан прескверно. Верзила был трезв как стеклышко, и его трясло. Поднявшись с кресла, он стянул за рукав куртку с постели, надел ее и снова сел на место. Я смотрел, как он пытается прикурить трясущимися руками. – Мы даже не знали его имени. Мы про него вообще ничего не знали. Я пару раз сталкивался с ним на площадке, но он со мной не заговаривал. Этот самый парень. Хотя я даже не уверен, что этот самый.

– Этот, этот. Из квартиры напротив, – сказал Бриз. – Так… Когда у нас бейсбол передают?

– Обычно передача начинается в три и кончается где-то в половине пятого или чуть позже. Мы выходили во второй половине третьего гейма. И отсутствовали минут двадцать-тридцать. Не больше.

– Полагаю, его застрелили до того, как вы вышли, – сказал Бриз. – Радио заглушило выстрел. Должно быть, вы оставили дверь незапертой. Или даже распахнутой.

– Может быть, – слабым голосом согласился Хенч. – Ты не помнишь, дорогая?

Девушка на кровати снова не удостоила его ответом или хотя бы взглядом.

– Вы оставили дверь незапертой или даже раскрытой настежь. Убийца слышал, как вы выходили. Он зашел в вашу квартиру, чтобы избавиться от пистолета, увидел кровать и сунул под подушку – и, представьте себе его удивление, там его поджидал другой пистолет. Так что он прихватил его. Но если он хотел избавиться от пистолета, то почему не бросил его на месте преступления? Зачем рисковать, заходя в чужую квартиру? Зачем, черт возьми?

Я сидел в углу дивана у окна. И осмелился вставить свое жалкое слово:

– Предположим, убийца вышел из квартиры Филипса, еще не подумав о том, что от пистолета надо избавиться. Предположим, придя в себя от потрясения, вызванного убийством, он обнаруживает себя стоящим на площадке с орудием преступления в руке. Он решает избавиться от него. Если дверь в квартиру Хенча была открыта и убийца слышал, как они спускались по лестнице…

Бриз мельком глянул на меня и буркнул:

– Я не говорю, что так не могло быть. Я просто размышляю вслух. – Он снова переключил внимание на Хенча. – Итак, если это пистолет, из которого стреляли в Ансона, значит, нам надо попросить найти твой пистолет. А пока мы будем заниматься поисками, ты с леди должен находиться у нас под рукой. Ты это сам, конечно, понимаешь.

– Ни один из ваших громил не сможет выбить у меня других показаний.

– Но попытаться никогда не поздно, – мягко сказал Бриз. – Да и начать можно прямо сейчас.

Он встал и смахнул с кресла на пол скомканные газеты. Направился к двери, потом повернулся и взглянул на девушку:

– Ты в порядке, крошка, или тебе вызвать сиделку?

Девушка не ответила.

– Мне нужно выпить, – сообщил Хенч. – Мне обязательно нужно выпить.

– Только не при мне. – И Бриз вышел за дверь.

Хенч взял бутылку и, громко булькая, отпил из горлышка. Потом опустил бутылку, посмотрел, сколько там осталось, подошел к девушке и легко толкнул ее в плечо.

– Встань, выпей, – прохрипел он.

Девушка смотрела в потолок ничего не выражающим взглядом. Она не ответила и как будто вообще не слышала его.

– Оставь ее, – сказал я. – У нее шок.

Хенч осушил бутылку, аккуратно поставил ее на стол; снова посмотрел на девушку, потом повернулся к ней спиной и, нахмурившись, уставился в пол.

– Черт, жаль, что я так плохо помню, – пробормотал он.

В комнату вернулся Бриз в сопровождении молодого розовощекого следователя в штатском.

– Это лейтенант Спрэнглер, – сказал он. – Он проводит тебя. Ты готов?

Хенч подошел к кровати и потряс подружку за плечо.

– Вставай, детка. Нам надо прогуляться.

Не поворачивая головы, девушка скосила на него глаза. Она с трудом села, подтянула ноги и свесила их с кровати. Встала и потопала правой ногой, как если бы та затекла.

– Неприятно, малыш… Но ты сама понимаешь, – сказал Хенч.

Бессмысленно глядя на него, девушка подняла руку к лицу и сильно куснула костяшку мизинца. Потом она внезапно резко выбросила руку вперед и изо всей силы ударила Хенча по лицу. И почти бегом бросилась из комнаты.

Хенч долго стоял не шевелясь. Из-за дверей доносились приглушенные голоса людей, из окон – приглушенный шум проезжающих машин. Хенч пожал плечами и медленным взглядом обвел комнату, словно прощаясь с ней надолго, если не навсегда. Потом он прошел к выходу мимо молодого розовощекого следователя.

Следователь вышел за ним. Дверь закрылась. Мы с Бризом сидели, пристально глядя друг на друга.

11

Спустя некоторое время Бризу надоело гипнотизировать меня. Он вытащил из кармана сигару, взрезал ножом целлофановую обертку, аккуратно обрезал кончик и принялся старательно раскуривать: он то подносил горящую спичку к сигарете, то отводил в сторону и смотрел прямо перед собой отсутствующим взглядом, пока сильно затягивался, пытаясь определить, должным ли образом раскуривается сигара.

Потом он медленно помахал спичкой в воздухе и потянулся в сторону, чтобы положить ее на подоконник раскрытого окна. Потом еще немного посверлил меня взглядом.

– Ты и я, – сказал он, – будем работать вместе.

– Восхитительно.

– Ты так не считаешь. Но тем не менее. И не потому, что я в особом восторге от тебя. Просто это мой стиль работы. Все должно быть ясно. Логично. Спокойно. Не в пример этой дамочке. Такие дамочки всю жизнь ищут неприятностей на свою голову, а когда их находят, тут же сваливают всю вину на первого попавшегося в их когти мужика.

– Он навесил ей пару фонарей, – сказал я. – Это не может возбудить особую любовь.

– Вижу, ты хорошо осведомлен о том, что касается женщин, – заметил Бриз.

– Именно моя неосведомленность помогает мне в работе, – отпарировал я. – Я абсолютно непредубежден.

Он кивнул, внимательно рассматривая кончик сигары. Потом вытащил из кармана какую-то бумажку и прочитал:

– «Делмар Б. Хенч, сорок пять лет, официант, ныне безработный; Мэйбл Мастерз, двадцать шесть лет, танцовщица». Это все, что я о них знаю. И, скорей всего, ничего особенного сверх этого не узнаю.

– Вы ведь не считаете, что он убил Ансона?

Бриз посмотрел на меня без всякого удовольствия.

– Я как раз подхожу к этому вопросу, приятель. – Он вытащил из кармана визитку и прочитал: – «Джеймс Б. Поллок. Страховая компания. Страховой инспектор». Это как понимать?

– В этом кругу считается дурным тоном пользоваться собственным именем, – сказал я.

– А при чем тут этот круг?

– Практически при всем.

– Меня вот что интересует, – сказал Бриз. – Что ты знаешь об убитом?

– Я уже говорил.

– Повтори еще раз. Люди несут столько чепухи, что в голове все путается.

– Я знаю, что его имя – как значится на визитке – Джордж Ансон Филипс, он представился мне частным детективом. Парнишка поджидал меня у моего офиса, когда я вышел позавтракать, и следовал за мной до вестибюля отеля «Метрополь». Там я заговорил с ним, и он признался, что следил за мной. Как он выразился – для того, чтобы проверить, достаточно ли я сметлив для совместной работы. Это, конечно, вздор. Малый, вероятно, просто колебался, не зная, как поступить, и ждал, когда произойдет что-нибудь, что заставит его решиться подойти ко мне. Он сказал, что занят сейчас каким-то делом… каким-то подозрительным делом – и что хотел бы работать на пару с кем-нибудь, немного более опытным, чем он сам, – если он был вообще хоть сколько-нибудь опытным. По его действиям этого нельзя было сказать.

– И единственное, почему он выбрал тебя, – это потому что шесть лет назад ты работал в Вентуре, где Ансон был депутатом.

– Я располагаю этой версией.

– Но не обязательно цепляться за нее, – спокойно заметил Бриз. – Ты всегда можешь выдумать что-нибудь получше.

– Она достаточно хороша, – сказал я. – Я имею в виду, она достаточно неправдоподобна, чтобы оказаться правдой.

Он медленно кивнул большой головой.

– Ну и что ты думаешь обо всем этом?

– Вы уже выяснили адрес офиса Филипса?

Он отрицательно покачал головой.

– Полагаю, его наняли именно потому, что он был таким простаком. Его наняли для того, чтобы он снял здесь квартиру под чужим именем, и предложили сделать что-то, что ему не понравилось. Он испугался. Ему нужен был друг, нужна была помощь. А то, что он выбрал меня, – с которым встречался давно и мельком – говорит только о том, что у него не было знакомств в кругах частных сыщиков.

Бриз достал платок и снова промокнул им лицо и макушку.

– Но это вовсе не объясняет того факта, что он таскался за тобой по городу, как приблудный щенок, вместо того чтобы просто воспользоваться дверью твоего офиса.

– Верно, – согласился я. – Не объясняет.

– Ты можешь как-то объяснить это?

– Нет. Правда, нет.

– Ну, а как бы ты попытался это объяснить?

– Я уже попытался единственно возможным образом. Он колебался, не мог решиться заговорить со мной. И ждал, пока произойдет что-то, что заставит его решиться. Это «что-то» произошло, когда я сам с ним заговорил.

– Это очень простое объяснение, – сказал Бриз. – Такое простое, что никуда не годиться.

– Может быть, вы правы.

– И в результате короткого разговора в вестибюле отеля этот совершенно не знакомый тебе паренек приглашает тебя в свою квартиру и вручает тебе ключ от нее? Только потому, что хочет поговорить с тобой?

– Да.

– Почему он не мог поговорить с тобой тогда же?

– Я торопился на встречу.

– Деловую?

Я кивнул.

– Ясно. Что у тебя за работа сейчас?

Я покачал головой и не ответил.

– Произошло убийство, – сказал Бриз. – Ты должен сказать мне.

Я снова покачал головой. Бриз чуть покраснел.

– И все-таки ты скажешь.

– Мне очень жаль, Бриз. Но дело зашло так далеко, что я очень в этом сомневаюсь.

– Ты, конечно, понимаешь, что я могу упечь тебя в каталажку, как важного свидетеля, – небрежно сообщил он.

– На каком основании?

– На том основании, что ты обнаружил тело, назвался управляющему вымышленным именем и не можешь дать сколько-нибудь удовлетворительных объяснений, касающихся твоих отношений с убитым.

– И вы собираетесь это сделать?

Он чуть улыбнулся.

– У тебя есть адвокат?

– Я знаю нескольких адвокатов. Но личного адвоката у меня нет.

– Кого из судей ты знаешь лично?

– Никого. То есть с тремя я как-то беседовал, но они, вероятно, не помнят меня.

– Но у тебя, наверно, тесные связи с окружением мэра и так далее?

– Расскажите мне о них поподробнее, – сказал я. – Это очень интересно знать.

– Послушай, приятель, но где-нибудь у тебя должны же быть друзья. Наверняка.

– У меня есть хороший друг из окружения шерифа. Но я не хочу впутывать его в свои дела.

– Почему? – Бриз удивленно поднял брови. – Он тебе может очень понадобиться в ближайшее время. Словечко, замолвленное за тебя уважаемым полицейским, может сильно облегчить тебе жизнь.

– Он просто мой друг, – сказал я. – Я не хочу кататься у него на спине. Случись у меня какие-нибудь неприятности, это не лучшим образом скажется на его службе.

– А как насчет Центрального бюро?

– Некто Рэндэлл – если он там еще работает. Мы с ним как-то сталкивались по одному делу. Но он меня не очень-то обожает.

Бриз вздохнул и подвигал ногами по полу так, что зашуршала сброшенная с кресла газета.

– Это правда – или какая-то хитрая предусмотрительность? Я обо всех тузах, с которыми ты не знаком.

– Это правда, – сказал я. – Но эту правду я использую с хитрой предусмотрительностью.

– Не очень-то предусмотрительно сообщать мне об этом.

– Я придерживаюсь иного мнения.

Он с силой сжал подбородок огромной веснушчатой лапой, и, когда опустил ее, на щеках его остались круглые красные отпечатки пальцев. Я смотрел, как они постепенно бледнеют и исчезают.

– Почему бы тебе не пойти домой и не дать человеку возможность спокойно заниматься делом? – раздраженно поинтересовался он.

Я поднялся, кивнул на прощание и направился к двери.

– Оставь свой домашний адрес, – сказал Бриз мне в спину.

Я дал ему адрес. Он записал.

– Пока, – мрачно сказал он. – Никуда не выезжай из города. Нам еще понадобятся твои показания. Может, даже сегодня.

Я вышел. Снаружи на площадке дежурили двое полицейских в форме. Дверь напротив была открыта – в квартире эксперт-криминалист все еще снимал отпечатки пальцев. Внизу в обоих концах коридора стояло еще по полицейскому. Рыжего управляющего нигде не было видно. Я вышел на улицу. От тротуара отъезжала санитарная машина. По обеим сторонам улицы толпились люди, но народу собралось не так много, как в каком-нибудь бы другом районе по аналогичному поводу.

Я стал пробираться по тротуару. Какой-то парень схватил меня за рукав:

– Что там произошло, Джек?

Я молча вырвал руку и, ничего не ответив и даже не взглянув на него, пошел вниз по улице к своей машине.

12

Было четверть седьмого, когда я вошел в свой офис, включил свет и подобрал с пола листок бумаги. Это была записка из почтового отделения; в ней говорилось, что на мое имя пришла посылка, которая по моему требованию будет мне доставлена в любое время дня или ночи. Я положил извещение на стол, снял пиджак и открыл окна. Достав из глубокого ящика стола бутылку «Олд Тэйлор», я глотнул оттуда и покатал языком во рту обжигающую жидкость. Потом я сидел, держа бутылку за прохладное горлышко, и размышлял над тем, нравится ли мне быть частным детективом и натыкаться на разные трупы, но не дергаться и не осторожничать при этом, не протирать за собой дверные ручки, не прикидывать постоянно, как много можно сказать без ущерба для клиента и как мало можно сказать без ущерба для себя самого. Я пришел к выводу, что мне это совсем не нравится.

Подтянув к себе телефон, я взглянул на номер извещения и набрал его. Мне ответили, что посылку могут доставить прямо сейчас. Я сказал, что буду ждать.

Начинало смеркаться. Шум уличного движения чуть стих, и входящий в раскрытые окна теплый воздух нес с собой скучный пыльный запах конца трудового дня, запах выхлопных газов и отраженного от горячих стен и тротуаров солнца, слабый запах пищи из тысяч ресторанчиков и спускающийся с холмов Голливуда тонкий – доступный только обладающему нюхом охотничьей собаки – особый аромат, который издают в жару эвкалипты.

Я сидел и курил. Через десять минут в дверь постучали. Я открыл, и мальчик в форменной фуражке вручил мне маленький квадратный пакетик. Я дал мальчику десять центов и послушал, как он беззаботно насвистывает по дороге к лифту.

Мои имя и адрес на пакетике были написаны чернилами – очень аккуратными печатными буквами. Я разрезал веревочку, развернул тонкую коричневую бумагу и обнаружил под ней дешевую картонную коробочку со штемпелем «Сделано в Японии». В такую коробочку в какой-нибудь японской лавочке вам упакуют резную фигурку животного или камешек нефрита. Крышка была пригнана очень плотно.

Стянув крышку и сняв сверху бумажную салфетку и кусочек ваты, я обнаружил в коробочке золотую монету размером приблизительно с полдоллара, ярко сверкающую, будто ее только что отчеканили.

На одной ее стороне был изображен орел с распростертыми крыльями, щитом вместо груди и инициалами «Е.Б.» на левом крыле. Орел был заключен в круг, а между окружностью и гладкой необработанной кромкой монеты была надпись: «E PLURIBUS UNUM» и внизу год 1787.

Я положил монету на ладонь. Монета была холодная и тяжелая, и я почувствовал, как влажна моя ладонь под ней. На другой стороне монеты было изображено солнце – восходящее или заходящее – над острой вершиной горы и вокруг – два венка, похоже, из дубовых листьев, один в другом; еще какая-то надпись по-латыни и внизу имя: «Брэшер».

Это был дублон Брэшера.

Больше ни в коробочке, ни на бумаге ничего не было. Печатный шрифт ничего не говорил мне. Я не знал никого, кто бы таким пользовался.

Наполовину наполнив кисет табаком, я завернул монету в салфетку, перехватил сверточек резинкой и сунул его в кисет, после чего наполнил последний табаком доверху. Затем застегнул молнию и сунул кисет в карман. Запер надписанную оберточную бумагу, веревочку и коробочку в шкаф для хранения документов, сел за стол и набрал номер офиса Элиши Морнингстара. На другом конце провода телефон прозвонил восемь раз, мне никто не ответил. Собственно, я так и предполагал. Повесив трубку, я поискал имя Элиши Морнингстара в справочнике, но его домашнего телефона там не было.

Достав из стола заплечную кобуру, я пристегнул ее, сунул туда автоматический кольт тридцать второго калибра, надел шляпу и пиджак, закрыл окна, убрал виски в стол, погасил свет и уже открыл дверь офиса, когда зазвонил телефон.

Звонок как звонок, но мне почудилось в нем что-то зловещее. Я замер в напряженном ожидании, растянув губы в кривой ухмылке. За закрытыми окнами сияли неоновые огни. Воздух был абсолютно неподвижен, в коридоре стояла мертвая тишина. Телефон в темноте звонил громко и мерно.

Я вернулся в кабинет, оперся о стол и поднял трубку. В ней послышался щелчок, потом гудок – и больше ничего. Я нажал на рычаг и так и продолжал стоять в темноте, держа в одной руке трубку, а другой – нажимая на рычаг. Я и сам не знал, чего жду.

Телефон зазвонил снова. Я легонько откашлялся и приложил трубку к уху, ничего не говоря.

Так мы и молчали – оба – отделенные друг от друга, может быть, милями; мы оба дышали осторожно, напряженно вслушиваясь, но не слышали ничего – даже дыхания.

Потом, спустя, как мне показалось, очень продолжительное время, в трубке послышался тихий отдаленный шепот: кто-то невнятно и без всякого выражения произнес: «Плохи твои дела, Марлоу».

Потом снова послышался щелчок и гудок. Я повесил трубку и вышел из офиса.

13

Я выехал из Сансет, немного покрутился по улицам и, так и не решив, следит ли кто-нибудь за мной, остановился у аптеки, чтобы позвонить оттуда. Зайдя в будку, я опустил десять центов в прорезь аппарата и спросил у телефонистки код Пасадены.

– Дом миссис Мердок, – ответил холодный, высокомерный голос.

– Это Филип Марлоу. Миссис Мердок, пожалуйста.

Мне было велено подождать. Потом нежный и очень чистый голос сказал:

– Мистер Марлоу? Миссис Мердок сейчас отдыхает. Вы хотите что-нибудь передать?

– Вам не следовало говорить ему.

– Я… кому?..

– Чокнутому малому, в чьи носовые платки вы рыдаете.

– Как вы смеете?!

– Мило, – сказал я. – Теперь попросите к телефону миссис Мердок. Это необходимо.

– Хорошо. Я попробую.

Я долго ждал. Ее надо было поднять и подложить ей под спину гору подушек, и вытащить из ее грубой серой лапы бутылку вина, и поднести телефон… На другом конце провода кто-то откашлялся. Звук был похож на грохот товарного поезда в гулком тоннеле.

– Миссис Мердок у телефона.

– Вы можете опознать принадлежащий вам предмет, о котором мы говорили сегодня утром, миссис Мердок?

– Э-э… а что, есть какие-то похожие на него?

– Должны быть. Десятки, сотни, насколько мне известно. Во всяком случае, десятки. Где они, я, конечно, не знаю.

Она покашляла.

– Я не настолько разбираюсь в этом. Вряд ли я смогу опознать его. Но в данных обстоятельствах…

– Я как раз об этом, миссис Мердок. Опознать предмет совершенно необходимо.

– Так. Вам что, известно, где он находится?

– Морнингстар говорит, что видел его и ему предлагали его купить, как вы и подозревали. Но покупать старик не стал. Он утверждает, что приходила женщина. Это, правда, ничего не значит, потому что Морнингстар дал очень подробный словесный портрет некоего субъекта – либо полностью выдуманный, либо относящийся к кому-то, кого Морнингстар знает довольно близко. Но, возможно, действительно приходила не женщина.

– Понятно. Но теперь это не важно.

– Неважно?

– Да. У вас есть еще что-нибудь?

– Еще один вопрос. Вам знаком светловолосый молодой человек по имени Джордж Ансон Филипс? Довольно плотный, в коричневом костюме с яркой ленточкой. Сегодня он был одет именно так. Представляется частным детективом.

– Нет. Почему он должен быть мне знаком?

– Не знаю. Он регулярно появляется в поле моего зрения. Думаю, это он пытался продать вышеуказанный предмет. После того как я вышел от Морнингстара, тот пытался дозвониться этому Ансону. Я прозмеился обратно в контору старика и подслушал.

– Вы – что?

– Прозмеился.

– Пожалуйста, посерьезней, мистер Марлоу. Еще что-нибудь?

– Да. Я согласился заплатить Морнингстару тысячу долларов за возвращение… э-э… означенного предмета. Он сказал, что сможет его выторговать за восемьсот…

– А где вы рассчитывали достать деньги, позвольте поинтересоваться?

– Ну, это я так, к слову. Старик Морнингстар – хитрая бестия и понимает только такой язык. И потом у вас вполне могло бы возникнуть желание раскошелиться. Уговаривать вас я не собираюсь. Вы всегда можете обратиться в полицию. Но если по какой-то причине вы туда обращаться не хотите, то это, вероятно, единственный путь, каким можно вернуть похищенное. То есть выкупить его.

Я бы, наверно, еще долго нес что-то в том же духе, сам толком не понимая, что именно я пытаюсь втолковать собеседнице, если бы она не оборвала меня, отрывисто пролаяв:

– Это все теперь совершенно неважно, мистер Марлоу. Я решила закрыть дело. Монету мне вернули.

– Минуточку, не вешайте трубку.

– Я положил трубку на полочку, открыл дверь будки, высунул оттуда голову и набрал полную грудь того, что предлагается в аптеках в качестве воздуха. Никто не обратил на меня никакого внимания. Напротив меня за прилавком аптекарь в бледно-голубой куртке болтал с посетителями. Помощник аптекаря мыл склянки у фонтанчика. Две девочки в брюках толклись у игрового автомата. Высокий субъект в черной рубашке и бледно-желтом шарфике рылся в журналах на столике. Он не был похож на гангстера.

Я закрыл дверь будки, поднял трубку и сказал:

– Крыса грызла мою ногу. Но уже все в порядке. Значит, вам ее вернули? Вот как. И каким же образом?

– Надеюсь, вы не слишком разочарованы, – прогремел решительный баритон миссис Мердок. – Я могу объяснить вам ситуацию, могу – не объяснять. Позвоните-ка мне завтра утром. Поскольку я не намерена продолжать следствие, в качестве платы вам остается выданный аванс.

– Я вас правильно понял? – спросил я. – Вам действительно вернули монету… или просто обещали вернуть?

– Конечно, вернули. И я уже устала. Так что, если вы…

– Минуточку, миссис Мердок. Все не так просто, как вам кажется. Происходят странные вещи.

– Вот завтра вы мне о них и расскажите, – отрубила она и повесила трубку.

Я вывалился из будки и стал прикуривать сигарету непонятно чьими толстыми неловкими пальцами. И пошел к прилавку. Аптекарь был уже один. Сосредоточенно сдвинув брови, он затачивал перочинным ножом карандаш.

– У вас славный, остро заточенный карандашик, – громко сообщил я ему.

Он взглянул на меня – несколько удивленно. Девочки у игрального автомата взглянули на меня – несколько удивленно. Я подошел к висевшему над прилавком зеркалу и взглянул в него – несколько удивленно.

Я опустился на стул и сказал:

– Двойной виски, неразбавленный.

– Извините, сэр, – все так же удивленно сказал аптекарь, – но здесь не бар.

– Да, да, – согласился я. – То есть, конечно же, нет. Я только что пережил сильное потрясение. И несколько не в себе. Чашечку кофе, пожалуйста, послабее. И кусочек черствого хлеба с тонким ломтиком ветчины. Впрочем, нет. Все-таки лучше не есть. Пока что. Всего хорошего.

Я встал со стула и прошагал к двери в тишине, громкой, как спущенная по металлическому желобу тонна угля.

Человек в черной рубашке с желтым шарфиком ухмылялся мне из-за «Нью-Рипаблик».

– Бросьте эту дрянь и вгрызайтесь во что-нибудь более солидное, типа комиксов, – посоветовал я ему просто из дружеских соображений.

Я вышел. За моей спиной кто-то сказал:

– В Голливуде их полно.

14

Поднявшийся ветер был сух и упруг; он раскачивал верхушки деревьев и подвесные фонари, отчего по стенам домов черные тени оползали медленно, как лава по склону вулкана.

Ломбард находился на Санта-Моника около Уилкокса – в тихом старомодном местечке, омываемом спокойными волнами времени. В его витрине выставлены вещи – от набора мормышек для форели в плоской деревянной коробочке до портативного органа, от складной детской коляски до фотоаппарата с четырехдюймовым объективом, от перламутрового лорнета в выцветшем бархатном футляре до несамовзводного кольта сорок четвертого калибра.

Я зашел в ломбард, над моей головой звякнул колокольчик. В глубине помещения кто-то завозился, высморкался, потом раздались шаги.

За прилавком появился старый в черной ермолке еврей и предупредительно улыбнулся мне.

Я вынул кисет, достал оттуда дублон Брэшера и положил его на прилавок. Рядом с прилавком было огромное окно, и я чувствовал себя совершенно голым. Никаких тебе потайных комнаток с резными плевательницами ручной работы и наглухо закрывающимися дверями.

Еврей взял монету и взвесил ее на ладони.

– Золото? Из фамильных тайников, а? – Он подмигнул.

– Двадцать пять, – сказал я. – Жена и детки просят хлеба.

– О, это ужасно. Золото, судя по весу. Только золото или, может быть, платина. – Он небрежно бросил монету на чашечку весов.

– Золото, да, – кивнул он. – Так десять долларов берете?

– Двадцать пять.

– За двадцать пять что я с ней буду делать? Продам или как? За те пятнадцать долларов, на которые может потянуть это золото? О'кей, пятнадцать.

– У вас надежный сейф?

– Мистер, в нашем деле – самые надежные сейфы из всех, какие только можно купить за деньги. Можете не беспокоиться. Так значит, пятнадцать, да?

– Выпишите квитанцию.

Он выписал – частично ручкой, частично языком. Я дал ему свои настоящие имя и адрес: Бристоль Апартментс, 1634, Норт Бристоль-авеню, Голливуд.

– Вы живете в таком районе и занимаете деньги, – грустно покачал головой еврей, отрывая половинку квитанции и отсчитывая деньги.

Я прошелся до ближайшего киоска, купил конверт, одолжил там ручку отослал ломбардный билет на свой адрес.

Я был голоден и опустошен. Перекусив в небольшом ресторанчике, я поехал обратно в центр. Ветер все усиливался. Руль под ладонями был горяч и пылен, и на зубах скрипел песок.

В высоких зданиях постепенно зажигались огни. Серо-зеленый магазин на углу Девятой и Хилл-стрит сверкал огнями. В Белфонт Билдинг там и сям светились несколько окон – но немного. В лифте на деревянном стуле сидел все тот же старый заезженный конь с устремленным в никуда пустым взглядом – уже отплывающий в небытие.

– Вы не знаете, где можно найти коменданта этого здания?

Старик медленно повернул голову и посмотрел куда-то за мое плечо.

– Говорят, в Ну-Йорке лифты ходят очень быстро. Двадцать этажей в минуту. Очень быстро. Но это в Ну-Йорке.

– К черту Нью-Йорк, – сказал я. – Мне и здесь нравится.

– Очень толковые ребята – лифтеры в Ну-Йорке, наверное.

– Смеетесь, отец. У этих щенков всей работы-то – жать на кнопки, говорить «Доброе утро, мистер Кто-то там» да рассматривать свои прыщи в зеркале. Вот этот лифт – другое дело: с ним не каждый справится. Как вам работа?

– Я работаю двенадцать часов в день, – сказал старик. – И я доволен.

– Постарайтесь, чтобы этого не услышали профсоюзные деятели.

– Знаете, куда они могут идти?

Я помотал головой. Он сказал. Потом немножко передвинул взгляд так, что смотрел теперь почти на меня.

– Я не мог встречать вас где-нибудь раньше?

– Так о коменданте, – мягко напомнил ему я.

– Год назад он разбил очки, – сообщил старик. – Я чуть не расхохотался. Почти.

– Да, да, а где его можно сейчас найти?

Он с усилием сфокусировал взгляд на мне.

– Коменданта-то? Он дома… Разве нет?

– Конечно. Вероятно. Или пошел в кино. Но где находится его дом? Как его зовут?

– Вам-то что от него надо?

– Да. – Я с силой сжал кулак в кармане и постарался не завизжать. – Мне нужен адрес одного из съемщиков. Домашнего адреса этого съемщика, который мне нужен, нет в справочнике. Домашний адрес. То есть где он живет, а не адрес офиса. Дом, понимаете, дом, – я медленно написал рукой в воздухе «Д-О-М».

– Чей именно адрес? – спросил старик. Вопрос был так конкретен, что я даже растерялся.

– Мистера Морнингстара.

– Его нет дома. Он еще в офисе.

– Вы уверены?

– Уверен, что уверен. Я не слишком обращаю внимание на людей. Но он старый, как я, – и я заметил его. Он еще не спускался.

Я зашел в лифт и сказал: «Восьмой».

Он с трудом задвинул решетки, и лифт пополз вверх. Старик больше не смотрел на меня и ничего не сказал, когда лифт остановился. Он сидел, сгорбившись на своем деревянном стуле, и смотрел в никуда пустыми глазами, и оставался все в той же позе, когда я заворачивал за угол коридора. И лицо его было совершенно отрешенным.

Стеклянная дверь в конце коридора была освещена изнутри. Единственная в темном коридоре. Я остановился около нее, закурил и прислушался, но не услышал ни шороха. Открыв дверь с надписью «Вход», я прошел в маленькую приемную. Деревянная дверь кабинета была приоткрыта. Я подошел к ней и постучал:

– Мистер Морнингстар!

Ответа я не получил. Гробовая тишина. По спине у меня поползли мурашки. Я переступил порог.

Свет лампы под потолком отражался на стеклянном колпаке ювелирных весов, на полированной деревянной тумбе стола и на тупоносом черном башмаке, над которым виднелся белый хлопчатобумажный носок.

Ботинок был как-то странно развернут – носок его смотрел в угол потолка. Остальная часть ноги была скрыта за большим сейфом. Каждый шаг давался мне с трудом, будто я шел по пояс в трясине.

Он лежал на спине. Очень одинокий и очень мертвый.

Дверь сейфа была раскрыта, и в замке внутреннего отделения висела связка ключей. Металлический ящичек был выдвинут. И пуст. Прежде там, вероятно, лежали деньги.

Все остальное в комнате оставалось как было.

Карманы старика были вывернуты, но я не стал трогать его – только наклонился и прикоснулся тыльной стороной ладони к серо-фиолетовому лицу. Это было все равно что потрогать лягушачье брюхо. На виске, куда его ударили, запеклась кровь. Но запах пороха на этот раз не ощущался, а цвет его лица свидетельствовал о том, что смерть наступила в результате сердечного приступа – вероятно, от сильного испуга или потрясения. И все равно это оставалось убийством.

Я не стал выключать свет, протер дверные ручки и спустился по пожарной лестнице на шестой этаж. Идя по коридору, я автоматически читал имена: «Х. Р. Тиджер, зубное протезирование»; «Л. Придвью, бухгалтер»; «Далтон и Рис, машинописные работы»; «Д-р Е. Дж. Бласкович» – и ниже, маленькими буквами: «хиромант-практик».

Грохоча, поднялся лифт. Старик не взглянул на меня. Лицо его было пусто, как моя голова.

Я позвонил в дежурный госпиталь с угла улицы, не назвав своего имени.

15

Бело-красные шахматные фигурки выстроились на доске в полной боевой готовности и имели напряженный, загадочный и компетентный вид – как всегда, в начале партии. Было десять часов вечера. Я был дома. В зубах у меня была трубка, под рукой – бутылка виски, а в голове – ничего, кроме двух убийств и вопроса, как могла Элизабет Брайт Мердок получить назад свой дублон Брэшера, если он лежал в моем кармане.

Открыв сборник шахматных партий лейпцигского издания, я выбрал оттуда головокружительный Королевский гамбит, двинул вперед белую пешку – и тут в дверь позвонили.

Я обошел стол, вынул из дубового секретера кольт тридцать восьмого калибра и подошел к двери, держа его у бедра в опущенной руке.

– Кто там?

– Бриз.

Перед тем как открыть, я вернулся к секретеру и положил на него пистолет. Бриз, как и раньше, выглядел огромным и неряшливым, только чуть более усталым. С ним был молодой розовощекий следователь по имени Спрэнглер.

Они сразу оттеснили меня в комнату, и Спрэнглер закрыл дверь. Его зоркие молодые глаза забегали по сторонам, в то время как немолодые холодные глаза Бриза пристально изучали мое лицо.

Потом Бриз прошел к дивану.

– Посмотри вокруг, – сказал он уголком рта.

Спрэнглер пересек комнату, заглянул на кухню и снова вышел в коридор. Скрипнула дверь ванной, и шаги начали удаляться.

Бриз снял шляпу и промокнул платком лысину. В отдалении открылись и закрылись двери. Стенные шкафы. Спрэнглер вернулся.

– Никого, – доложил он.

Бриз кивнул и опустился на диван, положив шляпу рядом. Увидев пистолет на секретере, Спрэнглер спросил:

– Не возражаете, если я взгляну?

– Тьфу, на вас обоих, – сказал я.

Спрэнглер взял пистолет, поднес дуло к носу, принюхиваясь.

Потом вынул обойму, положил ее на стол, поднял пистолет и развернул его так, чтобы свет падал на открытую казенную часть, и, держа таким образом, заглянул прищуренным глазом в ствол.

– Пыль, – сообщил он. – Не очень много.

– А что вы ожидали там найти? – осведомился я. – Золото и бриллианты?

Он проигнорировал мои слова, посмотрел на Бриза и добавил:

– Полагаю, из этого пистолета не стреляли в течение последних суток. Я уверен.

Бриз кивнул, пожевал губами и изучающе установился на меня. Спрэнглер аккуратно собрал пистолет, положил его на место и сел в кресло. Он закурил и выпустил дым с самым удовлетворенным видом.

– Мы и так прекрасно знали, что это был не длинноствольный кольт тридцать восьмого калибра, – сказал он. – Из такой пушки можно пробить стену. Никаких шансов, что пуля застрянет в голове.

– Вы вообще о чем, ребятки? – поинтересовался я.

– Самое обычное дело, – сказал Бриз. – Убийство. Присядь-ка. Расслабься. Мне послышались здесь голоса. Вероятно, это в другой квартире.

– Вероятно, – сказал я.

– У тебя пистолет всегда валяется на секретере?

– Только в том случае, когда я не держу его под подушкой, – ответил я. – Или под мышкой. Или в ящике стола. Или еще где-нибудь – сейчас не припомнить где, – куда мне случается положить его. Эти сведения оказались полезными для вас?

– Мы пришли сюда не для того, чтобы грубить, Марлоу.

– Мило, – сказал я. – Вы врываетесь ко мне в квартиру и без разрешения лапаете мои вещи. А что значит, по-вашему, быть грубым – повалить меня на пол и бить по лицу ногами?

– Ох, черт! Он ухмыльнулся мне. Я ухмыльнулся ему.

Мы все ухмыльнулись. Потом Бриз спросил:

– Можно позвонить?

Я указал на телефон. Он набрал номер и сказал кому-то по имени Моррисон:

– Бриз сейчас по номеру… – он прочитал номер на подставке телефона. – Имя владельца Марлоу. Конечно. Пять-десять минут, о'кей.

Он положил трубку и вернулся к дивану.

– Держу пари, ты не сможешь догадаться, почему я здесь.

– Я всегда готов к неожиданным визитам близких друзей.

– Убийство – это не смешно, Марлоу.

– А кто говорит иначе?

– Ты ведешь себя, как будто именно так.

– Я не знал.

Он посмотрел на Спрэнглера и пожал плечами. Потом посмотрел на пол. Потом поднял глаза, очень медленно – как будто они были очень тяжелыми – и снова посмотрел на меня. Я сидел в кресле у столика с шахматной доской.

– Часто играешь в шахматы?

– Не часто. Иногда балуюсь – когда обдумываю разные проблемы.

– Разве в шахматы играют не вдвоем?

– Я разыгрываю опубликованные партии. Шахматной литературы очень много. Иногда мне удается решить какие-то задачи. И не только шахматные. К чему весь этот разговор? Выпьете чего-нибудь?

– Не сейчас, – сказал Бриз. – Я разговаривал о тебе с Рэндэллом. Он тебя прекрасно помнит по делу на взморье. – Он подвигал по ковру ногами, как двигают, когда они очень устали. Его массивное лицо казалось старым и серым от усталости. – Он сказал, что ты не станешь никого убивать. Что ты отличный парень. Честный.

– Это было очень по-товарищески с его стороны, – сказал я.

– Он сказал, что ты хорошо варишь кофе, встаешь по утрам довольно поздно, умеешь непринужденно болтать и что мы смело можем верить каждому твоему слову при условии, что его подтвердят пять независимых друг от друга и непредубежденных свидетелей.

– К черту Рэндэлла, – сказал я.

Бриз кивнул так, как если бы ожидал от меня именно этих слов. Он не улыбался и был груб – просто большой основательный человек за работой. Спрэнглер откинулся на спинку кресла и из-под полуопущенных век следил за поднимающейся от его сигареты струйкой дыма.

– Рэндэлл сказал, что за тобой надо присматривать. Что ты не настолько крут, как сам считаешь, и что с таким, как ты, всегда происходят какие-нибудь неприятности, и что с тобой гораздо больше хлопот, чем с действительно крутым парнем. Вот что он сказал. Ты мне кажешься в порядке. Я люблю ясность во всем. Поэтому и говорю тебе все это.

Я сказал, что это очень мило с его стороны.

Зазвонил телефон. Я взглянул, но он не пошевелился. Так что трубку поднял я сам. Это был женский голос. Мне он показался смутно знакомым, но кому он принадлежит, я вспомнить не мог.

– Это мистер Филип Марлоу?

– Да.

– Мистер Марлоу, у меня неприятности, очень большие неприятности. Мне очень нужно увидеться с вами. Когда это можно сделать?

– Вы хотите увидеться сейчас? С кем я разговариваю?

– Меня зовут Глэдис Грейн. Я живу в отеле «Норманди» на Рампарт-стрит. Когда вы смогли бы…

– Вы хотите, чтобы я подъехал сейчас? – спросил я, стараясь вспомнить, где же слышал этот голос.

– Я… – В трубке раздался щелчок, наступило мертвое молчание. Я сидел, держа трубку в руке, и хмуро смотрел мимо нее на Бриза. Его лицо не выражало абсолютно никакого интереса.

– Какая-то девушка говорит, что у нее неприятности, – сказал я. – Нас разъединили.

Я нажал на рычаг и стал ждать, когда телефон зазвонит снова. Оба полицейских сидели тихо и неподвижно. Слишком тихо, слишком неподвижно.

Снова раздался звонок, я опустил рычаг и сказал:

– Вы хотите побеседовать с Бризом, не так ли?

– Да, – ответил несколько удивленный мужской голос.

– Ну, валяйте, докладывайте своему хитрому шефу, – сказал я, поднялся с кресла и вышел на кухню. Я слышал, как Бриз очень коротко переговорил с кем-то и опустил трубку на рычаг.

Я достал из шкафчика бутылку виски и три стакана. Достал из холодильника лед и имбирный эль, приготовил три коктейля, принес их на подносе в комнату и поставил поднос на низкий столик у дивана, где сидел Бриз. Я взял два стакана, один вручил Спрэнглеру, а с другим опустился в свое кресло.

Спрэнглер неуверенно вертел стакан в руке и покусывал нижнюю губу, выжидая, будет ли пить Бриз.

Бриз пристально смотрел на меня некоторое время, потом вздохнул. Потом взял стакан, глотнул, снова вздохнул и, туманно улыбаясь, покачал головой – как человек, которому очень хотелось выпить и который с первым же глотком как бы окунается в иной – чистый, солнечный и ясный – мир.

– Мне кажется, вы очень сообразительны, мистер Марлоу, – сказал он и расслабленно откинулся на спинку дивана. – Думаю, что можем работать вместе.

– Но не таким образом, – сказал я.

– То есть? – он нахмурился. Спрэнглер подался вперед, и взгляд его был ясен и внимателен.

– То есть, заставляя случайных девиц звонить мне и нести какую-то чушь, чтобы потом иметь возможность сослаться на то, что они где-то когда-то слышали мой голос и теперь узнали его.

– Девушку зовут Глэдис Грейн, – сообщил Бриз.

– Так она представилась. Я такой не знаю.

– О'кей, – сказал Бриз. – О'кей. – Он успокаивающе поднял ладонь. – Мы не хотим совершать ничего противозаконного. И надеемся, ты тоже.

– Я тоже – что?

– Не хочешь совершить ничего противозаконного. Например, утаить что-нибудь от нас.

– Интересно, почему бы мне не утаить что-нибудь от вас, если мне захочется? – спросил я. – Вы мне зарплату не платите.

– Послушай, Марлоу, давай не будем грубить.

– Я не грублю. У меня этого и в мыслях нет. Я достаточно хорошо знаю полицейских, чтобы не иметь никакого желания грубить им. Валяйте дальше, что у вас там. Но давайте без этих дешевых хитростей вроде телефонного звонка.

– Мы расследуем убийство, – сказал Бриз, – и должны сделать все от нас зависящее. Ты обнаружил тело. Ты говорил с этим пареньком. Он пригласил тебя к себе. Дал ключ. Ты утверждаешь, что не знаешь, о чем он хотел поговорить с тобой. Мы решили, что по прошествии некоторого времени ты, может быть, вспомнишь.

– Другими словами, в первый раз я солгал?

Бриз устало улыбнулся.

– Ты достаточно долго занимаешься всем этим, чтобы прекрасно знать: люди всегда лгут, когда речь идет об убийстве.

– Вопрос о том, как вы собираетесь определить, когда я перестану лгать?

– Когда твои показания будут звучать осмысленно, мы будем удовлетворены.

Я посмотрел на Спрэнглера. Он так сильно подался всем телом вперед, что почти уже не сидел на кресле. Казалось, он собирается прыгнуть. Поскольку я не мог придумать никакой причины, почему бы Спрэнглеру вдруг захотелось запрыгать по комнате, я решил, что он просто крайне возбужден. Я снова посмотрел на Бриза. Этот был возбужден не больше, чем щель в стене. В его толстых пальцах появилась сигара в целлофановой обертке. И я наблюдал, как он снимает обертку, обрезает кончик сигары перочинным ножом и убирает его, предварительно аккуратно вытерев лезвие о штаны; я наблюдал, как он зажигает спичку, и старательно раскуривает сигару, и потом отводит еще горящую спичку в сторону, и сильно затягивается до тех пор, пока не убеждается, что сигара раскурилась должным образом. Потом он машет спичкой в воздухе и кладет ее рядом со скомканным целлофаном на поднос. Потом откидывается назад, подтягивает одну брючину и принимается мирно курить. Все его движения были точно такими же, как тогда, когда он закуривал в квартире Хенча, и такими, как будут всегда, когда он будет закуривать. Такой это был человек – и этим он был опасен. Может быть, не столь опасен, как какой-нибудь блестящий следователь, но гораздо более опасен, чем легковозбудимый Спрэнглер.

– Я никогда не встречал Филипса до сегодняшнего дня, – сказал я. – Вентура не в счет, потому что там я паренька совершенно не помню. Я познакомился с ним именно так, как уже рассказывал вам. Он следил за мной, и я сам подошел к нему. Он хотел поговорить со мной, дал мне ключ от своей квартиры; я подошел туда и, когда никто не ответил на звонок, открыл ключом дверь, как сам Ансон и велел мне сделать. Он был мертв. Вызвали полицию; после ряда случайных событий под подушкой Хенча был обнаружен пистолет, из пистолета недавно стреляли. Все это я вам уже рассказывал, и все это правда.

– Обнаружив труп, ты спустился к управляющему, некоему Пассмору, и заставил его подняться с собой наверх, не сообщив ему, что кто-то убит. Ты подал Пассмору фальшивую визитку и говорил что-то о драгоценностях.

Я кивнул:

– С такими субъектами, как Пассмор, да еще в таких делах всегда выгодней быть не вполне искренним. Меня интересовал Филипс. Я полагал, что Пассмор может сболтнуть что-нибудь о пареньке, пока не знает, что тот убит, и, скорей всего, он ничего не скажет мне, если будет ожидать, что вот-вот явятся фараоны и дружно навалятся на него. Вот и все по этому поводу.

Бриз немного отпил из стакана, затянулся сигарой и сказал:

– Тут такое дело. Все, что ты нам рассказываешь, может быть чистой правдой, но может и не быть. Понимаешь, о чем я говорю?

– О чем? – спросил я, прекрасно понимая, о чем он говорит.

Он похлопал ладонью по колену и спокойно исподлобья посмотрел на меня. Не враждебно и даже не подозрительно. Просто уравновешенный основательный человек, делающий свою работу.

– А вот о чем. Ты сейчас что-то расследуешь. Мы не знаем что. Филипс тоже играл в частного детектива. И тоже что-то расследовал. Он следил за тобой. Откуда мы можем знать – если только ты нам не скажешь, – не пересекаются ли где-нибудь ваши пути? А если пересекаются – значит, это уже касается нас. Верно?

– Это одна точка зрения, – сказал я. – Но не единственная. И не моя.

– Не забывай, что речь идет об убийстве.

– Не забываю. Но и вы не забывайте, что я живу в этом городе очень давно, больше пятнадцати лет. И перед моими глазами прошло много дел об убийствах. Иногда преступления закрывали, иногда не могли раскрыть. Иногда не могли раскрыть такие, которые можно было бы раскрыть. Раскрытие двух или трех из этих преступлений было просто фальсифицировано. Кому-то платили, чтобы он принял на себя вину, – и все об этом знали или подозревали. Но смотрели на это сквозь пальцы. Но допускали. Например, дело Кассиди. Вы его помните, наверно.

Бриз взглянул на часы.

– Я устал. Давай оставим дело Кассиди. Давай о деле Филипса.

Я покачал головой.

– Нет, я хочу на этом остановиться, и поподробнее. Итак, дело Кассиди. Он был очень Богатым человеком, мультимиллионером. И у него был взрослый сын. Однажды ночью, прибывшая по вызову полиция обнаружила в доме молодого Кассиди с залитым кровью лицом и простреленной головой. Его секретарь лежал в смежной с комнатой ванной, головой к выходящей в коридор второй двери, и в левой руке у него был зажат дотлевший до фильтра окурок, сжегший кожу на пальцах. У правой его руки лежал пистолет. У секретаря тоже была прострелена голова, но выстрел был произведен не в упор. Комната хранила следы бурной пьянки. Со времени смерти прошло четыре часа, в течение трех из которых на месте преступления находился семейный врач. Какое бы заключение вы сделали по делу Кассиди?

Бриз вздохнул:

– Убийство и самоубийство во время совместной попойки. Секретарь отчего-то вышел из себя и пристрелил молодого Кассиди. Я что-то слышал или читал в газетах. Ты хотел именно это услышать от меня?

– Вы читали в газетах, – сказал я. – Но на самом деле все было не так. И, более того, вы об этом знали, и об этом знали в главном управлении полиции; все следователи были отстранены от дела в течение нескольких часов. Расследование толком не проводилось. Но все репортеры в городе и все полицейские прекрасно знали, что убийцей был молодой Кассиди, что именно он зверски напился, и секретарь пытался утихомирить его – но не смог и, в конце концов, попытался убежать, но был недостаточно расторопен. Выстрел в Кассиди был произведен в упор. Секретарь был левшой, и в левой руке у него была сигарета. Но даже если вы правша, вы не будете стрелять в человека, небрежно покуривая при этом. Так делают герои гангстерских фильмов, но не секретари Богатых молодых людей. А чем занималась семья и семейный врач в течение четырех часов до вызова полиции? Устраивали все таким образом, чтобы проводилось только поверхностное расследование. Почему не были сняты отпечатки пальцев? Потому что никому не нужна была правда. Кассиди – слишком большой человек. Но ведь это тоже было убийством, не так ли?

– Оба парня были мертвы, – сказал Бриз. – Какая, к черту, разница, кто кого пристрелил?

– А вам когда-нибудь приходило в голову, что у секретаря была мать, или сестра, или любимая – или все трое? И что они гордились им, любили его и верили в паренька, которого объявили пьяным параноиком только потому, что у отца его хозяина был миллион долларов?

Бриз медленно поднял стакан и, медленно осушив его, медленно опустил стакан и медленно покрутил его на столике. Спрэнглер сидел с сияющими глазами и полураскрытым в напряженной полуулыбке ртом.

– Яснее, – сказал Бриз.

– Пока вы, ребятки, остаетесь при своих представлениях о совести, я останусь при своих, – сказал я. – И пока вам, ребятки, нельзя будет верить всегда и во всем, и доверять поиск правды во все времена и при любых обстоятельствах, и полагаться на вашу неподкупность, – я оставляю право поступать согласно велениям своей совести и защищать своего клиента так, как могу. Во всяком случае, пока я не буду уверен, что вы не сделаете ему вреда больше, чем сделаете добра – во имя торжества справедливости. Или пока я не встречу такого человека, который сможет заставить меня говорить.

– У меня такое ощущение, – сказал Бриз, – что ты пытаешься уговорить свою хваленую совесть.

– Черт. – Я встал. – Давайте еще по коктейлю. И потом вы можете рассказать мне про девушку, с которой заставили меня беседовать.

Он ухмыльнулся:

– Это та дамочка, что живет рядом с Филипсом. Однажды вечером она слышала, как сосед у двери разговаривал с каким-то парнем. Она работает по утрам билетершей. Короче, мы решили, что ей не мешало бы дать послушать твой голос.

– А что за голос был у этого парня?

– Какой-то мерзкий. Она сказала, что он ей страшно не понравился.

– Полагаю, именно поэтому вы подумали на меня.

Я взял стаканы и вышел на кухню.

16

Придя на кухню, я сполоснул все три стакана, так как уже забыл, кто из какого пил, вытер их и занялся коктейлями. Вслед за мной на кухню неторопливо вошел Спрэнглер и встал за моим плечом.

– Все в порядке, – сказал я. – Сегодня вечером я не пользуюсь цианидом.

– Не хитрите слишком со стариком, – тихо сказал он моему затылку. – Он знает гораздо больше, чем вы думаете.

– Очень любезно с вашей стороны, – ответил я.

– Послушайте, я хотел бы что-нибудь почитать о деле Кассиди. Это меня заинтересовало. Было, наверное, задолго до меня.

– Это было давно, – сказал я. – И к тому же этого вообще не было. Я просто пошутил.

Я поставил стаканы на поднос, отнес их в комнату и водрузил на стол. Взяв один из стаканов, я сел в кресло у столика с шахматной доской.

– Еще одна хитрость, – объявил я. – Ваш дружок прокрадывается на кухню и дает мне за вашей спиной советы, чтобы я вел себя с вами поосторожнее – ввиду того, что вы знаете гораздо больше, чем я знаю, что вы знаете. У него очень подходящее для подобных миссий лицо. Дружеское, открытое и легко краснеющее.

Спрэнглер сел на краешек кресла и покраснел. Бриз бросил на помощника мимолетный, ничего не выражающий взгляд.

– Что вы выяснили о Филипсе? – спросил я.

– Да, – сказал Бриз. – Ну что же. Джордж Ансон Филипс – это довольно жалостная история. Он считал себя детективом, но, похоже, никого не смог заставить согласиться с этим. Я разговаривал с шерифом Вентуры. Он сказал, что Джордж был славным пареньком – слишком славным, чтобы быть толковым полицейским, даже если предположить у него наличие мозгов. Джордж делал все, что ему говорили, и делал все исправно при условии, что ему объясняли, какой ногой ступить, сколько шагов сделать и в каком направлении, и прочие подобные мелочи. И малый не особо развивался, если ты понимаешь, о чем я говорю. Он был полицейским того типа, который может раскрыть кражу, если увидит собственными глазами, как вор тащит цыпленка из курятника, а вор вдруг испугается, побежит, споткнется, ударится головой о столб и потеряет сознание. Любой другой вариант мог показаться Джорджу сложноватым, и ему пришлось бы бежать в участок за дальнейшими инструкциями. Так что все это очень скоро несколько утомило шефа, и он отпустил Джорджа на все четыре стороны.

Бриз отпил еще раз из стакана и поскреб подбородок ногтем большого пальца.

– После этого Джордж работал в универсальном магазине в Шими у некоего Сатклиффа. Там у него была работа, связанная с оформлением кредита, – какая-то писанина в тетрадочках, заведенных на каждого клиента. И у бедолаги было все неладно: он то забывал что-то записать, то записывал не в ту тетрадочку, и некоторые клиенты поправляли его, а некоторые – нет. Короче, Сатклифф подумал, что, может быть, Джорджу лучше попробовать себя в чем-нибудь еще – и так он появился в Лос-Анджелесе. У него были какие-то деньги, немного, но достаточно для того, чтобы приобрести патент и снять на паях офис. Я там был. Это маленькая каморка, где сидит еще один парень, который, по его словам, торгует рождественскими открытками. Его зовут Марш. У них была договоренность, что, когда к Джорджу приходит посетитель, Марш идет прогуляться. Марш говорит, что не знает, где Джордж жил, и что никаких посетителей у него не было. То есть, насколько этому парню известно, никакие дела в офисе не велись. Но Джордж дал объявление в газету – после этого какой-нибудь клиент у него появиться мог. И, скорей всего, появился, так как с неделю назад Марш обнаружил у себя на столе записку, в которой Джордж сообщал, что его не будет в городе несколько дней. И это – последнее, что Марш знает о малом. Итак, Джордж отправился на Курт-стрит и снял там квартиру под именем Ансона, где и был убит. Вот и все, что мы на данный момент знаем о Джордже. В общем, довольно жалостная история.

Он посмотрел на меня бесстрастным взглядом и поднес стакан к губам.

– А что за объявление?

Бриз взял стакан, вытащил из бумажника газетную вырезку и положил ее на столик. Я подошел, взял ее и прочитал: «Зачем беспокоиться? К чему сомнения и страхи? К чему терзаться подозрениями? Посоветуйтесь со спокойным, рассудительным, умеющим хранить секреты следователем. Джордж Ансон Филипс. Гленвью, 9521» Я положил объявление обратно на столик.

– Нисколько не хуже многих деловых объявлений, – сказал Бриз. – Девушка в редакции, которая писала это для него, сказала, что едва удерживалась от смеха. Но Джордж считал, что это грандиозно.

– Вы быстро проверили, – заметил я.

– У нас нет затруднений с получением информации, – сказал Бриз. – Кроме как от тебя.

– А что Хенч?

– А Хенч ничего. У них с девушкой была дружеская вечеринка. Они немного пили, немного пели, немного дрались, слушали радио и иногда выходили перекусить. Похоже, это продолжалось сутками. Пока мы не вмешались. У девицы неважнецкий вид: оба глаза подбиты. На следующем круге Хенч свернул бы ей шею. На свете полно таких пьяниц, как Хенч и его подружка.

– А как насчет пистолета, который нашли у Хенча?

– Стреляли из него. Пулю еще не извлекли из трупа, но у нас есть гильза – ее нашли под телом Джорджа. Мы еще пару раз выстрелили из этого пистолета и сравнили царапины от эжектора на гильзах.

– Вы верите, что кто-нибудь подложил его Хенчу под подушку?

– Конечно, зачем Хенчу убивать Филипса. Он с ним даже не знаком.

– Откуда вы это знаете?

– Знаю. – Бриз принялся рассматривать свои ладони. – Послушай, есть вещи, о которых ты знаешь, потому что они писаны черным по белому. И есть вещи, о которых ты знаешь просто потому, что они логичны и иначе быть не может. Если ты стреляешь в кого-то, ты не начинаешь незамедлительно после этого скандалить и буянить, привлекая к себе всеобщее внимание, в то время как орудие убийства лежит у тебя под подушкой. Девушка была весь день с Хенчем. Если бы Хенч кого-то пристрелил, она бы об этом знала. А она об этом не знает, иначе все рассказала бы. Кто ей этот Хенч, в конце концов? Парень, с которым можно переспать, не больше. Так что оставим Хенча в покое. Убийца слышал грохот радио и знал, что выстрел будет им заглушен. Но, тем не менее, он бьет Филипса по голове, тащит его в ванную и закрывает дверь, перед тем как выстрелить. Он не пьян. Он очень осторожен и четко делает свое дело. Он выходит, закрывает дверь ванной; радио смолкает, и Хенч с девушкой выходят перекусить. Таким вот образом.

– Откуда вы знаете, что они выключили радио?

– А мне сказали, – спокойно ответил Бриз. – В этом притоне живут и другие люди – они подтвердили. Убийца вышел из квартиры Филипса и увидел, что дверь в квартиру Хенча открыта. Она должна была быть именно открыта – иначе ему не пришло бы в голову заходить туда.

– Никто не оставляет дверь квартиры открытой. Особенно в таких районах.

– Пьяницы оставляют. Они беспечны. Они плохо сосредотачиваются и не могут держать в голове больше одной мысли. Дверь была открыта – может быть, чуть-чуть, но открыта. Убийца вошел, сунул пистолет под подушку и обнаружил там другой пистолет. И он взял его с собой – просто для того, чтобы усугубить падающее на Хенча подозрение.

– Вы можете проследить пистолет Хенча?

– Хенча-то? Мы попытаемся, но Хенч говорит, что не знает его номера. Сомнительно, что у нас это получится.

Мы попытаемся проследить подброшенный пистолет, но ты прекрасно знаешь эти дела: ниточка тянется так далеко, что кажется, вот-вот дойдешь до разрешения вопроса, и вдруг она обрывается, и следствие оказывается в тупике. Хочешь выспросить еще что-нибудь, что сможет оказаться тебе полезным?

– Как-то я притомился, – сказал я. – Фантазия плохо работает.

– А совсем недавно работала очень хорошо, – сказал Бриз. – Над делом Кассиди.

Я промолчал. И снова набил трубку, но она была еще слишком горяча, чтобы раскуривать ее. Я положил ее на край стола, чтобы она остыла.

– Видит Бог, не знаю, что с тобой делать, – медленно проговорил Бриз. – Не думаю, что ты намеренно темнишь по поводу убийства. Но и не думаю, что ты знаешь об этом так мало, как притворяешься.

Я снова промолчал.

Бриз наклонился вперед и смял окурок сигары на подносе. Затем осушил стакан, надел шляпу и поднялся с дивана.

– И как долго ты собираешься молчать?

– Не знаю.

– Я подскажу тебе. Я даю тебе времени до завтрашнего вечера, немного больше двенадцати часов. В любом случае заключение о смерти раньше не будет готово. За это время ты обсудишь положение дел со своим клиентом и решишь все выложить мне начистоту.

– А если нет?

– А если нет, я доложу начальнику следственного отдела, что некий частный сыщик Филип Марлоу скрывает информацию, необходимую для расследования убийства или, во всяком случае, я абсолютно уверен, что скрывает. Полагаю, у него ты быстро запоешь по-другому.

– Ага, – сказал я. – А вы обыскали стол Филипса?

– Конечно. Очень аккуратный парнишка. В столе ничего, кроме небольшого дневничка. А в дневничке ничего, кроме записей о том, как он ездил на взморье, или о том, как сводил какую-то девушку в кино и как та не особо угодила ему. Или как он сидел в офисе и к нему не валили толпы клиентов. Однажды малый несколько обиделся на свою прачечную и исписал по этому поводу целую страницу. Обычно записи короткие – три-четыре строчки. Интересно только одно: все написано печатным шрифтом.

– Печатным шрифтом?

– Да. Чернильной ручкой. Не большими печатными буквами, как пишут, когда хотят скрыть свой почерк, а просто мелкими ладными буковками, как будто паренек писал ими легко и просто, как прописью.

– На карточке, которую он мне дал, он писал обычной прописью.

Бриз на мгновение задумался. Потом кивнул:

– Верно. Может быть, печатный шрифт – просто маленькая игра, в которую он играл.

– Что-то вроде стенографических записей Пеписа?

– А что это?

– Дневник, который очень давно писал один человек – придуманными им знаками, вроде стенографических.

Бриз посмотрел на Спрэнглера, который стоял у кресла, дотягивая последние капли из стакана.

– Пора отваливать, – сказал он. – Парень разогрелся до очередной фантазии типа дела Кассиди.

Спрэнглер поставил стакан, и они направились к двери. Бриз взялся за дверную ручку, потоптался и искоса взглянул на меня:

– Знаешь каких-нибудь высоких блондинок?

– Надо подумать, – сказал я. – Может быть. А насколько высоких?

– Просто высоких. Не знаю насколько. Настолько, что покажется высокой для высокого парня. Этим домом на Курт-стрит владеет один итальяшка по имени Палермо. Мы к нему заглянули – в похоронное бюро напротив. Он сказал, что видел, как около половины четвертого из дома выходила высокая блондинка. Управляющий Пассмор не мог вспомнить никого, кто подходил бы под это определение. Итальяшка говорит, что эта дама была красоткой. Ему можно верить – тебя он описал хорошо. Как эта блондинка входила в дом, он не заметил, видел только, как она выходила. Она была в брюках, спортивной куртке, на голове – легкий шарфик, и под ним очень много очень светлых волос.

– Что-то ничего не приходит в голову, – сказал я. – Но я только сейчас вспомнил, что у меня записан номер машины Филипса. Это, вероятно, поможет вам выяснить его прежний адрес. Минуточку.

Они подождали, пока я пройду в спальню и вытащу из кармана пиджака мятый конверт. Я вручил его Бризу, тот прочитал написанное и сунул конверт в бумажник.

– Значит, только сейчас вспомнил, да?

– Ей-богу.

– Ну-ну, – сказал он. – Ну-ну.

И оба полицейских, тряся головами, двинулись по коридору к лифту.

Я закрыл дверь и вернулся к своему второму, почти не тронутому коктейлю. Он показался мне безвкусным. Я унес стакан на кухню и долил в него виски. Стоя со стаканом в руке у окна, я смотрел, как раскачиваются гибкие верхушки эвкалиптов на фоне темного синеватого неба. Похоже, снова поднимался ветер.

Я попробовал коктейль и подумал, что не надо было портить виски. И, вылив содержимое стакана в раковину, выпил просто холодной воды.

Двенадцать часов на то, чтобы разобраться в ситуации, которую я еще даже не начал понимать. В противном случае выдать клиента и оставить полицейским на растерзание его и его семью. Нанимайте частного детектива Марлоу – и ваш дом будет полон представителями официальных властей. Зачем беспокоиться? К чему сомнения и страхи? К чему терзаться подозрениями? Посоветуйтесь с косоглазым, косолапым, тупым и рассеянным следователем. Филип Марлоу, Гленвью, 7537. Обращайтесь ко мне – и вы познакомитесь с лучшими фараонами города. Зачем отчаиваться? Зачем оставаться в одиночестве? Обратитесь к Марлоу – и вы увидите, как к вашему дому подъезжает полицейский фургон.

Это не помогало. Я вернулся в гостиную и раскурил уже остывшую трубку. Я медленно затянулся, но табачный дым все равно отдавал паленой резиной. Отложив трубку, я задумчиво стоял посреди комнаты, оттягивая и отпуская нижнюю губу.

Зазвонил телефон. Я поднял трубку и прорычал в нее что-то неразборчивое.

– Марлоу?

Это был жесткий тихий шепот. Жесткий тихий шепот, который я уже слышал.

– Все в порядке, – сказал я. – Выкладывай, кто бы ты ни был. Кому я теперь перебежал дорогу?

– Может быть, ты толковый парень, Марлоу? – произнес жесткий тихий шепот. – Может быть, ты желаешь себе добра?

– А в каком количестве?

– В количестве, скажем, пяти сотен.

– Грандиозно, – сказал я. – И что я должен делать?

– Держаться от греха подальше. Хочешь подробней обсудить эту тему?

– Где, когда и с кем?

– Клуб «Айдл Вэли». Морни. В любое время.

– А ты кто?

На другом конце провода приглушенно хихикнули:

– Спросишь у ворот Эдди Пру.

Раздался щелчок, и я положил трубку.

Было около половины двенадцатого, когда я вывел из гаража машину и тронулся к проезду Кахуэнга.

17

Миль через двадцать по Кахуэнга к подножию холмов сворачивал широкий проспект с поросшей цветущим мхом разделительной полосой. Вдоль него тянулись пять жилых кварталов, и дальше на протяжении всей его длины по обе стороны не было видно ни домика. В самом конце проспекта в сторону холмов виражем уходила асфальтовая дорога. Она вела к «Айдл Вэли».

У подножия первого холма вблизи дороги стоял низенький белый домик с черепичной крышей. К козырьку над ступеньками крепилась освещенная прожекторами вывеска: «Патруль Айдл Вэли». Створки перекрывающих дорогу ворот были раскрыты, и выставленный на середину дороги квадратный белый знак гласил «стоп» фосфоресцирующими буквами. Другой прожектор высвечивал пространство перед знаком.

Я остановился. Человек в форме со звездой и с плетеной кожаной кобурой на поясе посмотрел на номер моей машины, а потом в список на столе. Он подошел.

– Добрый вечер. У меня ваша машина не значится. Это частная дорога. Вы в гости?

– В клуб.

– Который?

– «Айдл Вэли».

– Восемьдесят семь-семьдесят семь. Его здесь так называют. Вы имеете в виду заведение мистера Морни?

– Именно.

– Вы, кажется, не являетесь членом клуба.

– Нет.

– За вас должны поручиться. Кто-нибудь из членов клуба или из живущих в долине. Частные владения, сами понимаете.

– Филип Марлоу, – сказал я. – К Эдди Пру.

– Пру?

– Это секретарь мистера Морни. Или что-то вроде этого.

– Минуточку, пожалуйста.

Он подошел к двери домика и что-то сказал в нее дежурному у телефона. Сзади подъехал и просигналил автомобиль. Из открытой двери патрульного поста послышался стук пишущей машинки. Человек, который разговаривал со мной, махнул сигналящему автомобилю, чтобы тот проезжал. Он плавно объехал меня и унесся в темноту – зеленый длинный «седан» с тремя сногсшибательными дамами – все при сигаретах, выщипанных бровях и высокомерных минах. Автомобиль на полной скорости прошел вираж и исчез с глаз.

Человек в форме снова подошел к машине и положил руку на дверцу.

– О'кей, мистер Марлоу. Отметьтесь, пожалуйста, у дежурного офицера в клубе. Миля вперед, справа. Там освещенная автостоянка и номер на стене. Восемьдесят семь – семьдесят семь. И отметьтесь у дежурного.

– Предположим, я не отмечусь.

– Вы шутите? – в его голосе послышались металлические нотки.

– Нет. Просто интересно.

– Вас начнет искать пара патрульных машин.

– А сколько вас всего в патруле?

– Извините, – сказал он. – Миля вперед, справа, мистер Марлоу.

Я посмотрел на его кобуру, на прицепленный к рубашке специальный значок.

– И это называется демократией, – сказал я.

Он оглянулся, сплюнул под ноги и положил руку на крышку машины.

– Я знал одного паренька, который был членом клуба Джона Рида. Ты не из этой компании?

– Товарищ, – сказал я.

– Беда революций заключается в том, – сказал он, – что они попадают в плохие руки.

– Точно, – согласился я.

– С другой стороны, – продолжал он, – что может быть хуже кучки обитающих здесь Богатых шарлатанов?

– Может быть, ты сам когда-нибудь будешь здесь жить.

Он снова сплюнул.

– Я не буду здесь жить, даже если мне за это будут отваливать пятьдесят тысяч в год и укладывать спать в шифоновой пижаме и в ожерелье из розового жемчуга.

– Не хотел бы я подступиться к тебе с таким предложением.

– Ты всегда можешь подступиться ко мне с таким предложением и посмотреть, чем это для тебя кончится.

– Ну ладно, тогда я поехал отмечаться у дежурного в клубе, – сказал я.

Сзади подъехал еще один автомобиль и просигналил. Я тронулся. Через сотню метров я прижался к обочине, заслышав гудок, – и черный лимузин пронесся мимо с тихим сухим шелестом, подобным шелесту мертвых осенних листьев.

Ветра здесь не было, и льющийся в долину лунный свет был таким ярким и резким, что черные тени казались высеченными из камня.

За поворотом моему взору открылась вся долина. Тысяча белых домов, рассыпанных по склонам холмов, десять тысяч сияющих окон – и всему этому великолепию вежливо улыбались звезды, не спускаясь, однако, низко – из-за патруля.

Обращенная к дороге глухая стена клуба была белого цвета. На ней был номер – маленький, но очень яркий, из-за фиолетовых неоновых ламп. 8777 – и больше ничего. В стороне на расчерченном белыми линиями черном асфальте стояли ряды машин, освещенные направленными вниз многочисленными фонарями. По залитой светом площадке двигались служители, одетые в новенькую форму.

Дорога огибала здание. С другой его стороны находилась тускло освещенная галерея с нависающим над ней козырьком из стекла и хромированного металла. Я вышел из машины, прошел к маленькому столику за дверью, где сидел человек в форме, и бросил перед ним контрольный талон с номером моей машины.

– Филип Марлоу, – сказал я. – Гость.

– Благодарю вас, мистер Марлоу. – Он записал мое имя и номер машины, вернул мне талон и поднял телефонную трубку.

Негр в белоснежной двубортной форменной куртке с золотыми эполетами и в фуражке с золотой окантовкой распахнул передо мной дверь.

Вестибюль напоминал очень дорогой мюзикл. Много света и блеска, много нарядов, много декораций, много звуков и блистательная труппа, состоящая из одних звезд. В мягком рассеянном свете стены, казалось, уходят в бесконечную высоту – к россыпям лампочек-звезд. В коврах можно было утонуть по горло. В глубине вестибюля за высокой аркой виднелась пологая лестница с широкими низкими ступеньками, покрытыми ковровой дорожкой. При входе в банкетный зал стоял полнолицый старший официант с двухдюймовыми атласными лампасами и пачкой тисненных золотом меню под мышкой. Его лицо было того типа, на котором любезная улыбка может без малейшего движения мускулов сменяться выражением холодного бешенства.

Вход в бар был налево. Там было сумрачно и тихо, и в слабом мерцании стеклянной посуды за стойкой бесшумно, как мотылек, порхал бармен.

Из дамской комнаты, на ходу подкрашивая губы, вышла высокая красивая блондинка в платье, похожем на осыпанные золотой пылью морские волны, и, что-то напевая, направилась к арке.

Сверху доносились звуки румбы, и девушка, улыбаясь, покачивала в такт музыке золотистой головой. У лестницы ее поджидал низенький краснолицый толстяк с масляными глазками. Он вцепился жирными пальцами в обнаженную руку блондинки и с вожделением уставился на нее снизу вверх.

Девица в китайской пижаме персикового цвета взяла мою шляпу и взглядом осудила мой костюм. У нее были загадочные порочные глаза.

По лестнице спустилась торгующая сигаретами девушка в белом плюмаже. Ее одежды было достаточно для того, чтобы спрятать в ней зубочистку; одна ее длинная красивая нога была серебряного цвета, другая – золотого. Вид у продавщицы сигарет был в высшей степени надменный.

Я прошел в бар и уселся на высокий кожаный стульчик у стойки. Нежно звенели бокалы, мягко сияли лампы, тихие голоса шептали о любви, или о десяти процентах, или о чем-то еще, о чем принято шептать в подобном месте.

Высокий мужчина в сером костюме, скроенном ангелами, вдруг встал из-за маленького столика у стены, подошел к стойке и принялся поносить бармена. Он поносил его громким чистым голосом в течение очень длинной минуты и назвал приблизительно девятью словами того рода, которые красивые мужчины в серых великолепного покроя костюмах обычно не произносят. Все умолкли и спокойно наблюдали за ним. Его голос врезался в приглушенные звуки румбы, как лопата в снег.

Бармен стоял совершенно неподвижно и глядел на мужчину. У него были кудрявые волосы, чистая теплая кожа и широко расставленные внимательные глаза. Высокий мужчина, наконец, умолк и прошествовал к выходу. Все, кроме бармена, посмотрели ему вслед.

Бармен медленно прошел к концу стойки, где сидел я, и встал, глядя мимо меня; на лице его не было ничего, кроме бледности.

Наконец он повернулся ко мне и сказал:

– Да, сэр.

– Я хочу поговорить с Эдди Пру.

– Так.

– Он работает здесь.

– Работает кем? – Его голос был абсолютно спокоен – и сух, как сухой песок.

– Я так понял, что ходит по пятам за боссом. Если вы понимаете, о чем я говорю.

– О Эдди Пру. – Он медленно пожевал губами и механически поводил полотенцем по стойке – маленькими жесткими кругами.

– Ваше имя?

– Марлоу.

– Марлоу. Что-нибудь выпьете, пока будете ждать?

– Сухой мартини пойдет.

– Мартини. Очень, очень сухой.

– О'кей.

– Вы его будете есть ложкой или ножом и вилкой?

– Нарежьте соломкой, – сказал я. – Я просто погрызу.

– Собирая тебя в школу, сынок, положить ли тебе в портфельчик оливку?

– Можете влепить мне ею в нос, если вам от этого станет легче.

– Благодарю вас, сэр, – сказал он. – Сухой мартини.

Он пошел было прочь, но обернулся, наклонился ко мне над стойкой и сказал:

– Я перепутал заказ. И джентльмен сообщил мне об этом.

– Я слышал.

– Он сообщил мне об этом, как сообщают о подобных вещах джентльмены. Крупные тузы любят указывать на ваши мелкие оплошности. И вы его слышали.

– Да, – согласился я, прикидывая, сколько это может продолжаться.

– Он заставил себя слышать, этот джентльмен. И я подошел сюда и практически оскорбил вас.

– Я догадался.

Он поднял вверх палец и задумчиво посмотрел на него.

– Вот так просто, – сказал он. – Совершенно не знакомого мне человека.

– Это все мои большие карие глаза, – сказал я. – У них очень кроткое выражение.

– Спасибо, приятель, – и он спокойно отошел.

Я увидел, как он говорит по телефону у другого конца стойки. Потом увидел, как он трясет шейкер. Когда он принес мне мартини, он снова был в полном порядке.

18

Я взял стакан, уселся за маленький столик у стены и закурил. Прошло пять минут. Я не заметил, как сменился темп льющейся сверху музыки. Теперь пела девушка. У нее было Богатое, глубокое – до самых пяток – контральто, очень приятное на слух. Она пела «Темные глазки», и оркестр как будто засыпал за ее спиной.

Когда она кончила петь, раздался взрыв аплодисментов и свист.

– Линда Конкист вернулась в оркестр, – сказал своей спутнице мужчина за соседним столиком. – Я слышал, она вышла замуж за какого-то Богача из Пасадены, но у них что-то не заладилось.

– Чудный голос, – сказала женщина. – Для эстрадной певицы.

Я начал было подниматься, но тут на столик упала тень – рядом стоял человек.

Он был ростом с высокую-высокую виселицу, человек с корявым лицом и безжизненным правым глазом с мутным зрачком – похоже, совершенно слепым. Для того чтобы положить ладонь на спинку стоящего напротив меня стула, ему пришлось наклониться. Он стоял, ничего не говоря, и оценивающе разглядывал меня; а я сидел, дотягивая мартини, и слушал следующую песню, которую пело контральто. Видимо, здешние завсегдатаи любили старомодную сентиментальную музыку. Может быть, все они просто устали до смерти, стараясь опередить время в гонке на работе.

– Я Пру, – жестким шепотом сказал человек.

– Я догадался. Вы хотите поговорить со мной, а я хочу поговорить с вами и девушкой, которая сейчас поет.

– Пойдем.

В глубине бара была дверь. Пру отпер ее, придержал, пропуская меня, и мы стали подниматься по устланной ковром лестнице, ведущей налево. Длинный прямой коридор с несколькими закрытыми дверями. Пру постучал в дверь в самом конце коридора, открыл ее и посторонился, пропуская меня.

За ней находилось что-то вроде небольшого уютного офиса. В углу у французских окон был встроен обитый тканью диванчик. Мужчина в белом смокинге стоял спиной к комнате, глядя в окно. В комнате находился большой черный сейф с хромированной отделкой, несколько шкафов для хранения документов, большой глобус на подставке, крохотный, встроенный в стену бар и обычный для офиса громоздкий стол с обычным кожаным креслом с высокой спинкой.

Все приборы на письменном столе были выполнены из меди и в одном стиле – медная лампа, подставка для ручек и стаканчик для карандашей, пепельница из стекла и меди с медным слоником на краю, медный нож для разрезания бумаги, медный термос на медном подносе и медные уголки у бумагодержателя. Над медной вазой вились побеги душистого горошка – почти медного цвета. Кругом сплошная медь.

Мужчина у окна обернулся, и стало видно, что ему около пятидесяти, что у него пепельно-серые волосы – и в большом количестве – и тяжелое красивое лицо, ничем, впрочем, не примечательное – разве что коротким сморщенным шрамом на левой щеке, производившим впечатление, скорей, глубокой ямочки. Ямочку я помнил. Если бы не она, этого человека я бы забыл. Я помнил, что очень давно, по меньшей мере, лет десять назад, видел его в фильмах. Я не помнил, что это были за фильмы, или о чем они были, или что он в них делал, но помнил тяжелое красивое лицо с маленьким шрамом. Волосы у него тогда еще были темными.

Он прошел к столу, опустился в кресло, взял нож для разрезания бумаги и потыкал острием в подушечку большого пальца. Затем бесстрастно посмотрел на меня.

– Вы Марлоу?

Я кивнул.

– Садитесь.

Я сел. Эдди Пру уселся на стул у стены и стал раскачиваться на его задних ножках.

– Я не люблю ищеек, – сообщил Морни.

Я пожал плечами.

– Я не люблю их по многим причинам, – продолжал он. – Не люблю в любом случае и в любое время. Не люблю, когда они беспокоят моих друзей. Не люблю, когда они врываются к моей жене.

Я промолчал.

– Я не люблю, когда они допрашивают моего шофера или грубят моим гостям.

Я промолчал.

– Короче, – заключил он, – я их не люблю.

– До меня начинает доходить ваша мысль, – сказал я.

Он вспыхнул, и его глаза засверкали.

– Но с другой стороны, – сказал он, – вы можете оказаться мне полезным. Я могу хорошо заплатить вам за некоторые услуги. Пожалуй, это интересная мысль. Я могу хорошо заплатить вам за то, чтобы вы не совали нос не в свои дела.

– И что же я буду иметь?

– Здоровье и время.

– Кажется, эту пластинку я уже где-то слышал, – сказал я. – Только не могу вспомнить, где именно.

Он отложил нож в сторону и вынул графин; плеснул из него в стакан, выпил, заткнул графин пробкой и убрал его обратно в стол.

– В моем деле, – сказал Морни, – действительно крутые парни идут по десять центов за дюжину, а работающие под крутых – по пять центов за гросс. Занимайтесь своим делом, а я буду заниматься своим, и у нас не будет никаких неприятностей. – Он закурил. Его рука немного дрожала.

Я посмотрел на длинного телохранителя, который чуть покачивался на задних ножках стула, как бездельник в сельской лавке. Он просто сидел, свесив длинные руки, и его серое лицо было полно пустоты.

– Кто-то что-то говорил про деньги, – сказал я Морни. – К чему все это? Я-то знаю, чего вы добиваетесь: просто пытаетесь убедить себя, что можете меня запугать.

– Поговорите со мной еще в таком тоне – и вы скоро будете красоваться в жилете со свинцовыми пуговицами.

– Подумать только, – расстроился я, – бедный старина Марлоу – и в жилете со свинцовыми пуговицами.

Эдди Пру издал горлом какой-то сухой звук, который мог означать смешок.

– А что касается того, чтобы я занимался своими делами и не совался в ваши, – может статься, мои дела и ваши просто где-то пересеклись. И не по моей вине.

– Каким же образом? – Морни быстро поднял на меня глаза и тут же опустил.

– Ну, например, ваш телохранитель звонит мне по телефону и пытается нагнать на меня страху. Потом звонит еще раз и говорит что-то о пяти сотнях и о том, как мне было бы полезно подъехать сюда и побеседовать с вами. И, например, вышеупомянутый телохранитель или кто-то, как две капли воды на него похожий – что весьма маловероятно, – ходит по пятам за одним моим коллегой, которого сегодня нашли убитым на Курт-стрит.

Морни отвел в сторону руку с сигаретой и посмотрел прищуренными глазами на огонек. Каждое движение, каждый жест – прямо из каталога.

– Кого нашли убитым?

– Некоего Филипса, молодого светловолосого парнишку. Он бы вам не понравился. Он был ищейкой. – Я описал ему Филипса.

– Никогда о таком не слыхал, – сказал Морни.

– А также, к слову, о высокой блондинке, которую видели сегодня выходящей из дому сразу после убийства.

– Какая высокая блондинка? – Его голос чуть изменился. В нем послышалась настойчивость.

– Не знаю. Ее видели, и человек, который ее видел, сможет при случае опознать ее. Конечно, не обязательно, что она имела отношение к Филипсу.

– Этот Филипс был сыщиком?

Я кивнул.

– Я сказал это уже дважды.

– Почему его убили и как?

– Оглушили и застрелили в квартире. Почему – не знаем. В противном случае мы бы знали, чьих рук это дело. Такова ситуация.

– Кто это «мы»?

– Полиция и я. Я нашел тело. И должен был остаться там до приезда полиции.

– Что вы рассказали фараонам?

– Немногое. Как я понял из вашей вступительной речи, вы знаете, что я ищу Линду Конкист. Миссис Лесли Мердок. И я ее нашел. Она поет здесь. Не знаю, почему это обстоятельство должно скрываться. Ваша жена или мистер Ваньер могли бы сказать мне об этом. Но они этого не сделали.

– Все, что моя жена может рассказать ищейке, может поместиться у комара в глазу.

– Несомненно, у нее есть свои причины, – сказал я. – В любом случае это не так уж важно. Действительно, то, что я нашел миссис Конкист, не очень важно. И все-таки я хотел бы немного побеседовать с ней. Если вы не против.

– Предположим, против.

– И все равно мне хотелось бы побеседовать с ней.

Я достал из кармана сигарету и начал катать ее в пальцах, восхищаясь густыми и все еще темными бровями мистера Морни. Они были выгнуты дугой – и весьма элегантной.

Пру хихикнул. Морни посмотрел на него и нахмурился; потом все так же хмуро посмотрел на меня.

– Я спросил вас, что вы рассказали полиции, – напомнил он.

– Я им рассказал так мало, как мог. Этот Филипс просил меня зайти к нему. Он намекнул, что ввязался в какое-то дело, которое ему не нравится, и ему нужна помощь. Когда я подъехал, парень был мертв. Это я и рассказал. Они полагают, что это не вся история. Вероятно, так оно и есть. Мне дано время до завтрашнего дня, чтобы восполнить пробелы в показаниях. Вот я и стараюсь их восполнить.

– Здесь вы напрасно теряете время.

– Мне показалось, я был сюда приглашен.

– Можете убираться отсюда к черту, когда вам заблагорассудится, – сказал Морни. – Или можете оказать мне за пять сотен некоторую услугу. В любом случае ни я, ни Эдди не должны фигурировать в ваших завтрашних показаниях.

– Какого рода услуга?

– Сегодня утром вы были у меня дома. Вы должны догадаться.

– Я не занимаюсь разводами.

Его лицо стало белым.

– Я люблю свою жену. Мы женаты только восемь месяцев. Я не хочу никакого развода. Она умница и, как правило, хорошо разбирается в обстановке. Но сейчас она развлекается с сомнительным субъектом.

– В каком смысле «сомнительным»?

– Не знаю. Именно это я и предлагаю вам выяснить.

– Уточните, пожалуйста, – сказал я. – Вы нанимаете меня на работу или просто отвлекаете от работы, которой я сейчас занимаюсь?

Пру снова хихикнул.

Морни налил себе еще бренди и опрокинул стакан в рот. Лицо его снова порозовело. Он ничего не ответил.

– Уточните, пожалуйста, вот еще что, – продолжил я. – Вы не возражаете против того, чтобы ваша жена развлекалась, но вы не хотите, чтобы она развлекалась с человеком по имени Ваньер?

– Я полагаюсь на ее сердце, – ответил Морни. – Но не на ее здравый смысл. Скажем, так.

– И вы хотите, чтобы я выяснил, что за ним числится?

– Я хочу, чтобы вы выяснили, какими темными делами он занимается.

– О! А он ими занимается?

– Думаю – да. Но не знаю, какими именно.

– Вы думаете «да» – или просто вам так хочется думать?

Он спокойно смотрел на меня несколько мгновений, потом выдвинул средний ящик стола, порылся в нем и кинул мне свернутый лист бумаги. Я развернул его. Это был серый бланк для счетов, заполненный под копирку. «Западная компания по снабжению стоматологическими материалами». Счет на тридцать фунтов кристоболита и двадцать пять фунтов белого альбастона – всего на семь долларов семьдесят пять центов плюс налог. Счет был выписан на имя Х. Р. Триджера, и на нем стоял штемпель «Уплачено». В уголке листочка значилось: «Л. Д. Ваньер».

Я положил счет на стол.

– Это выпало у него из кармана однажды вечером, когда он был здесь, – пояснил Морни. – Дней десять тому назад. Эдди поставил на эту бумажку свою огромную лапу, и Ваньер ничего не заметил.

Я посмотрел на Пру, потом на Морни, потом на свой большой палец.

– Это должно что-то значить для меня?

– Я полагал, вы толковый детектив и сами сможете все выяснить.

Я снова посмотрел на счет, свернул его и сунул в карман.

– Надо понимать, вы бы мне его не дали, если бы он ничего не значил.

Морни подошел к стоящему у стены черному с хромированной отделкой сейфу и открыл его. Он вернулся к столу, держа в руке пять новеньких банкнот, развернутых веером. Потом он сложил их, подровнял края и небрежно бросил на стол передо мной.

– Вот ваши пять сотен, – сказал Морни. – Уберите Ваньера от моей жены – и получите еще столько же. Меня не интересует, каким образом вы это сделаете, и я не хочу ничего об этом знать. Просто сделайте это – и все.

Я потянулся к новеньким хрустящим банкнотам трясущейся жадной лапой. И отодвинул сотенные бумажки в сторону.

– Вы можете заплатить мне, когда – и если – я заслужу, – сказал я. – Сегодня я удовольствуюсь небольшим интервью с мисс Конкист.

Морни не прикоснулся к деньгам. Он взял квадратную бутылку и налил себе еще. На сей раз он налил и во второй стакан и придвинул его через стол ко мне.

– Кстати, об убийстве Филипса, – сказал я. – Эдди малость посидел у парнишки на хвосте. Вы не можете объяснить мне почему?

– Нет.

– В подобных случаях вся беда заключается в том, что информация может выплыть откуда угодно. Когда убийство попадает в газеты, никогда не знаешь, чем это чревато. Если что – вы все свалите на меня.

Он пристально посмотрел мне в глаз:

– Вряд ли. Я был несколько груб с вами поначалу, но вы вели себя весьма достойно. Я рискну связаться с вами.

– Спасибо, – сказал я. – Вы не откажетесь сообщить, зачем вы велели Эдди звонить мне и пугать меня?

Морни опустил глаза и побарабанил пальцами по столу.

– Линда – мой старый друг. Молодой Мердок был здесь сегодня и виделся с ней. Он сообщил ей, что вы работаете на старую леди Мердок. Линда передала это мне. Я не знал, что это за работа. Вы не занимаетесь разводами – значит, старуха наняла вас не для таких дел. – На последних словах он поднял глаза и пристально взглянул на меня.

Я также пристально смотрел на него и ждал.

– Наверное, я просто из тех, кто любит своих друзей, – сказал он. – И не хочет, чтобы их беспокоили всякие сыщики.

– Мердок что-то должен вам, да?

Морни нахмурился:

– Подобные вопросы я не обсуждаю.

Он осушил стакан, кивнул и поднялся.

– Я пришлю к вам Линду. Возьмите ваши деньги.

Он вышел. Эдди Пру распутал свое длинное тело, выпрямился, одарил меня туманной серой улыбкой, которая не означала ровным счетом ничего, и неторопливо вышел вслед за хозяином.

Я закурил следующую сигарету и еще раз взглянул на счет компании по поставкам стоматологических материалов. Что-то слабо забрезжило в глубине моего сознания. Я подошел к окну. На другой стороне долины по склону холма по направлению к дому с освещенной изнутри башней из стеклоблоков поднимался автомобиль с зажженными фарами. Потом он завернул в гараж, фары потухли, и в долине стало как будто темней.

Было очень тихо и прохладно. Оркестр играл где-то под ногами. Музыка звучала приглушенно, и мелодию нельзя было разобрать.

В открытую дверь за моей спиной вошла Линда Конкист и остановилась, глядя на меня холодными ясными глазами.

19

Она была похожа на свою фотографию – и не похожа. Я увидел широкий холодный рот, широко расставленные прохладные глаза, темные волосы, разделенные посередине на прямой пробор. На ней был белый плащ с поднятым воротником; руки она держала в карманах плаща, во рту у нее была сигарета.

Она казалась старше, чем на фотографии; взгляд жестче, и губы давно разучились улыбаться. То есть они, вероятно, улыбались заученно, когда она выходила на сцену, но в другое время были плотно сжаты.

Она прошла к столу и некоторое время стояла неподвижно с опущенными глазами, словно пересчитывая медные безделушки на нем. Потом увидела стеклянный графин, плеснула из него в стакан и опрокинула его содержимое в рот быстрым коротким движением кисти.

– Вы некто по имени Марлоу? – Она присела на краешек стола и скрестила ноги.

Я ответил, что я – некто по имени Марлоу.

– Вообще-то я уверена, что вы ни на грамм не будете мне симпатичны. Давайте выкладывайте, что там у вас, – и отваливайте.

– Что мне нравится в этом заведении, – сказал я, – так это то, что здесь все абсолютно точно соответствует некоему стереотипу: полицейские у ворот, блеск и роскошь вестибюля, шикарные девицы, торгующие сигаретами; жирный сальный еврей с царственно скучающей танцовщицей; великолепно одетый, пьяный и безобразно грубый джентльмен, оскорбляющий бармена; молчаливый субъект с пистолетом; владелец ночного клуба с мягкими седыми волосами и манерами героя второсортных фильмов и теперь вы – высокая темноволосая певичка с небрежной усмешкой и уличным жаргоном.

– Вот как? – Она поднесла сигарету к губам и медленно затянулась. – А как насчет остроумного сыщика с прошлогодними шутками и манящей улыбкой?

– А какие у меня вообще основания разговаривать с вами?

– И какие же?

– Она хочет это вернуть назад. Срочно. Надо поторопиться, иначе будут неприятности.

– Я думала… – начала она и осеклась. Я наблюдал, как она борется с внезапным выражением заинтересованности на лице, вертя в пальцах сигарету и низко наклоня к ней голову. – Что она хочет вернуть, мистер Марлоу?

– Дублон Брэшера.

Она подняла на меня глаза и покивала, что-то припоминая и показывая мне, что припоминает.

– О, дублон Брэшера.

– Держу пари, вы о нем совершенно забыли.

– Почему? Нет. Я видела его несколько раз, – сказала она. – Вы сказали, она хочет вернуть его назад. Вы имеете в виду, она думает, что это я его взяла?

– Да. Именно так.

– Грязная старая врунья, – сказала Линда Конкист.

– Подозрения еще не делают человека вруном. Она может просто ошибаться. Значит, она не права?

– Зачем мне ее дурацкая старая монета?

– Ну, как… она стоит больших денег. Вы же можете нуждаться в деньгах. Насколько я понял, ваша свекровь не особенно щедра.

Линда резко хохотнула.

– Да, миссис Элизабет Брайт Мердок нельзя назвать очень щедрой.

– Может, вы говорите так просто со зла, – предположил я.

– А может, вам просто дать пощечину? – Она с отсутствующим видом затушила сигарету в медной пепельнице, проткнула окурок ножом для разрезания бумаги и потом стряхнула его с острия в мусорную корзину.

– Переходя к вероятно более серьезным вопросам, позвольте поинтересоваться: вы дадите ему развод?

– За двадцать пять сотен всегда буду рада, – ответила она, не глядя на меня.

– Вы не любите мужа?

– Вы разбиваете мне сердце, Марлоу.

– Он вас любит, – сказал я. – И, в конце концов, вы сами вышли за него.

Она лениво взглянула на меня.

– Мистер, не думайте, что я не заплатила за эту ошибку. – Она закурила следующую сигарету. – Но девушка должна как-то жить. А это не всегда так просто, как кажется. И девушка может ошибиться, выйти замуж не за того человека и не в ту семью, ища того, чего там нет. Безопасности, что ли.

– Но, не видя при этом необходимости любить, – добавил я.

– Я не хочу быть слишком циничной, Марлоу. Но вы бы удивились, если бы узнали, как много девушек выходит замуж только для того, чтобы обрести дом, – особенно девушек, у которых устали руки отбиваться от жизнерадостных посетителей подобных заведений.

– У вас был дом, и вы покинули его?

– Мне это дороговато встало. Старая накачанная винищем врунья сделала сделку невыгодной. Как она вам понравилась в качестве клиента?

– У меня бывали и хуже.

Она сняла крошку табака с губы.

– Вы заметили, что она делает с этой девушкой?

– Мерле? Я заметил, что она ее запугивает.

– Не просто. Девочка у нее живет с малолетства. Она пережила какое-то потрясение, и старая карга воспользовалась этим, чтобы полностью подчинить ее себе.

При посторонних она на нее орет, но наедине может гладить по головке и нашептывать в ушко. И крошка вроде как трепещет.

– Я в этом еще не разобрался.

– Крошка влюблена в Лесли, но сама не понимает этого.

Ее эмоции на уровне развития десятилетнего ребенка. В этой семейке вот-вот произойдет что-то забавное. Я рада, что не буду при этом присутствовать.

– Вы толковая девушка, Линда. Жесткая и умная. Наверное, когда вы выходили замуж, то думали, что многое приберете к рукам.

Она презрительно скривила губы.

– Я думала, что это, по крайней мере, будет отдыхом. Но даже отдыха не получилось. Это хитрая безжалостная женщина, Марлоу. И что бы она ни заставляла вас делать – это все преследует вовсе не те цели, о которых она говорит. У нее всегда другое на уме. Так что будьте осторожней.

– Она смогла бы убить пару человек?

Линда рассмеялась.

– Серьезно, – сказал я. – Были убиты двое людей, и, по меньшей мере, один из них был связан с редкими монетами.

– Я не совсем поняла. – Она спокойно посмотрела на меня. – Вы говорите, убиты?

Я кивнул.

– Вы сказали об этом Морни?

– Об одном из них.

– Вы сообщили полиции?

– Об одном из них. Том же.

Линда молча вгляделась в мое лицо. Она казалась бледноватой или просто усталой. И, пожалуй, она стала чуть бледней, чем раньше.

– Вы все выдумали.

Я усмехнулся и кивнул. Она, похоже, облегченно вздохнула.

– А дублон Брэшера? – спросил я. – Вы его не брали? О'кей. А как насчет развода?

– А это не ваше дело.

– Согласен. Ну что ж, спасибо за то, что согласились поговорить со мной. Вы знакомы с неким Ваньером?

– Да. – Ее лицо стало ледяным. – Не близко. Это друг Лу.

– Очень хороший друг.

– В ближайшее время он может стать непосредственным участником тихих уютных похорон.

– Подобные намеки в его адрес я уже как будто слышал. Что-то такое есть в этом парне. Каждый раз, когда всплывает его имя, в обществе возникает некоторая напряженность.

Она пристально посмотрела на меня и ничего не сказала. Какая-то мысль зашевелилась в глубине ее глаз, но в слова не воплотилась. Потом Линда спокойно сказала:

– Морни наверняка убьет его, если он не отвяжется от Лу.

– Да бросьте. Лу может уйти к любому в любой момент. Это ясно всем.

– Может быть, Алекс – единственный, кому это не ясно.

– Во всяком случае, Ваньер к моей работе отношения не имеет. Он никак не связан с Мердоками.

Она подняла уголок рта и сказала:

– Не связан? Позвольте мне сообщить вам кое-что. А почему бы и нет? Я просто большое дитя с открытым сердцем. Ваньер знаком с Элизабет Брайт Мердок – и близко. При мне он никогда не приходил в дом, кроме одного раза, но звонил часто. Иногда я поднимала трубку. Он всегда просил Мерле.

– Хм… забавно, – сказал я. – Значит, Мерле?

Она снова затушила сигарету, проткнула окурок ножом и стряхнула в мусорную корзину.

– Я очень устала, – внезапно сказала она. – Уйдите, пожалуйста.

Несколько мгновений я удивленно смотрел на нее, потом сказал:

– Спокойной ночи и спасибо. Всего хорошего.

Я вышел – она осталась стоять, держа руки в карманах белого плаща, наклонив голову и пристально глядя в пол.

Было два часа, когда я вернулся в Голливуд, поставил машину в гараж и поднялся к себе. Ветер уже стих, но в воздухе еще оставалась легкость и сухость дыхания пустыни. Воздух в квартире был спертым, и оставленный Бризом окурок сигары усугублял это. Я распахнул окна и проветрил комнаты, пока раздевался и вытряхивал все из карманов.

Среди прочих предметов я обнаружил счет компании по поставке стоматологических материалов. Он до сих пор выглядел как счет на тридцать фунтов кристоболита и двадцать пять фунтов альбастона на имя некоего Х. Р. Тиджера.

Я вытащил из секретера телефонную книгу и нашел в ней Тиджера. И словно вспышкой озарило мое сознание. Его адрес был 422, Западная Девятая – и адрес Белфонт-Билдинг был 422, Западная Девятая.

«Х. Р. Тиджер, зубное протезирование» – это я прочитал на одной из дверей шестого этажа Белфонт-Билдинг, когда смывался из офиса Элиши Морнингстара.

Но даже пинкертоны должны спать. А Марлоу хотел спать гораздо больше любого пинкертона. Я отправился на боковую.

20

В Пасадене было так же жарко, как и накануне, и большой сумрачный дом из красного кирпича был так же неприветлив на вид, и маленький негритенок, томящийся в ожидании на бетонной плите, был так же печален. На цветущий куст опустилась вчерашняя бабочка – или очень на нее похожая, утро было напоено тем же тяжелым ароматом лета, и та же пожилая мегера с командирским голосом открыла мне дверь.

Она провела меня теми же коридорами в ту же темную комнату. Миссис Элизабет Брайт Мердок сидела в том же соломенном шезлонге и, когда я вошел, наливала себе в стакан из бутылки, очень похожей на вчерашнюю, но, вероятнее всего, приходящейся ей внучкой.

Горничная закрыла дверь. Я сел, положил шляпу на пол – как и вчера, и миссис Мердок подарила меня тем же тяжелым, холодным взглядом.

– Итак?

– Плохи дела, – сказал я. – Полиция у меня на хвосте.

Она казалась взволнованной не больше куска говяжьей грудинки.

– Понятно. Я полагала, вы более компетентны.

Я пропустил это мимо ушей.

– Когда я уехал от вас вчера утром, от вашего дома за мной увязался какой-то человек. Может быть, он проследил меня досюда, но это сомнительно. Я ушел от него, но он снова появился – в коридоре у моего офиса – и продолжал следить за мной, так что я вынужден был предложить ему объясниться. Он сказал, что знает, кто я такой, и что ему требуется помощь, и пригласил меня в свою квартиру на Банкер-Хилл для какого-то серьезного разговора. После встречи с мистером Морнингстаром я поехал к этому человеку и нашел его застреленным в ванной комнате.

Миссис Мердок отхлебнула из стакана. Ее рука как будто слегка дрогнула, но в комнате было слишком темно, чтобы быть в этом уверенным. Она откашлялась.

– Продолжайте.

– Его звали Джордж Ансон Филипс. Светловолосый паренек, несколько глуповатый. Он представлялся частным детективом.

– Никогда о таком не слыхала, – холодно сказала миссис Мердок. – Насколько я помню, никогда такого не видела и ничего о нем не знаю. Вы что, думаете, это я наняла его следить за вами?

– Не знаю, что и думать. Ансон говорил об объединении наших усилий, и у меня сложилось впечатление, что он работает на кого-то из членов вашей семьи. Он не распространялся на эту тему.

– Он не работал. Можете быть абсолютно в этом уверены.

– Не думаю, что вы знаете о вашей семье столь же много, как сами считаете.

– Я знаю, что вы допрашивали моего сына – вопреки моим приказаниям, – холодно сказала она.

– Я его не допрашивал. Это он меня допрашивал. Верней, пытался.

– Это мы обсудим позже, – резко сказала она. – Что с этим человеком, которого вы нашли убитым? Из-за него вы связались с полицией?

– Естественно. Они хотели знать, почему он следил за мной, на кого я работаю, почему он просил меня зайти к нему и почему я пошел. Но это не все.

Она осушила стакан и снова его наполнила.

– Как ваша астма?

– Плохо, – сказала она. – Продолжайте.

– Я виделся с Морнингстаром. Я вам говорил по телефону. Он сказал, что дублона Брэшера у него нет, но ему предлагали и он может достать. Я вам это уже говорил. Тогда вы ответили мне, что дублон вам вернули. Вот так вот.

Я подождал, не расскажет ли она мне историю о том, как монета была ей возвращена, но она лишь мрачно смотрела на меня из-за стакана.

– Итак, поскольку я заключил с мистером Морнингстаром соглашение об уплате тысячи долларов за монету…

– У вас не было полномочий для подобных действий, – пролаяла она.

Я кивнул соглашаясь.

– Может быть, я просто разыгрывал его. И себя. Во всяком случае, после разговора с вами я пытался связаться с ним, чтобы отменить договоренность. В телефонной книге его домашнего телефона не оказалось. Поэтому я поехал к нему в офис. Было уже поздно. Лифтер сказал, что Морнингстар еще не спускался. Он лежал на полу в своем кабинете, мертвый. Умер от удара по голове и, главным образом, от шока. Старики умирают легко. Удар не был смертельным. Я позвонил в дежурный госпиталь, не назвав своего имени.

– Очень умно с вашей стороны.

– Вы так полагаете? Это было предусмотрительно с моей стороны, но я бы не сказал, что очень умно. Я хочу для всех оставаться хорошим, миссис Мердок. Надеюсь, вы это понимаете. Но в течение нескольких часов происходят два убийства, и оба трупа обнаруживаю я. И обе жертвы были – некоторым образом – связаны с вашим дублоном.

– Не понимаю. Этот, другой молодой человек – тоже?

– Да. Разве я не сказал вам по телефону? Мне показалось, что говорил, – я сдвинул брови, припоминая.

– Возможно, – хладнокровно сказала она. – Я не очень-то вслушивалась в то, что вы говорили. Дублон, видите ли, мне уже возвратили. А вы были как будто подвыпившим.

– Я не был подвыпившим. Я был несколько взволнован, но вовсе не подвыпившим. Я смотрю, все это вы воспринимаете очень спокойно.

– А что я должна делать?

Я глубоко вздохнул.

– Я уже связан с одним убийством – так как обнаружил труп и сообщил об этом в полицию. Очень скоро я могу быть связан с другим – так как нашел труп и не сообщил об этом в полицию. Для меня это более чем серьезно. И в любом случае мне дано время до сегодняшнего вечера, чтобы раскрыть имя моего клиента.

– А вот это будет нарушением конфиденциальности, – сказала она, на мой вкус – слишком хладнокровно. – Вы этого не сделаете, я уверена.

– Я хочу, чтобы вы оставили в покое это чертово вино и приложили хоть какие-нибудь усилия трезво оценить ситуацию, – раздраженно сказал я.

Она несколько удивилась и отставила стакан в сторону – дюйма на четыре.

– У этого паренька, Филипса, был патент частного детектива. Как получилось, что я нашел его тело? Потому что он следил за мной, а когда я заговорил с ним, попросил прийти к нему в квартиру. Когда я пришел, он был уже мертв. Полицейские все это уже знают. Они могут даже этому поверить. Но они не верят, что связь между мной и Филипсом – всего лишь случайность. Они считают, что у нас с Филипсом существовали более тесные отношения, и настаивают на том, чтобы я рассказал, для кого я сейчас работаю и над чем. Это ясно?

– Вы найдете способ выпутаться, – сказала она. – Конечно, это обойдется мне несколько дороже.

У меня было такое ощущение, что надо мной издеваются. Во рту у меня пересохло. Мне стало душно. Я еще раз глубоко вздохнул и еще раз нырнул в эту бочку ворвани, что сидела напротив меня в шезлонге и казалась невозмутимой, как президент банка, отказывающий просителю в ссуде.

– Я работаю на вас, – сказал я, – сейчас, сегодня, эту неделю. На следующей неделе, надеюсь, я буду работать на кого-нибудь другого. Для того чтобы это стало возможным, я должен находиться в достаточно хороших отношениях с полицией. Они не обязаны любить меня, но они должны быть уверены, что я не вожу их за нос. Предположим, Филиппу не было ничего известно о дублоне Брэшера. Предположим даже, что немного было известно, но что его смерть никак не связана с этим обстоятельством. И все же я должен рассказать полиции все, что о нем знаю. Они вправе допрашивать любого, кого захотят допросить. Это вы можете понять?

– Разве законом не предусмотрено для вас право защищать клиента? – резко спросила она. – А если нет – какая вообще польза от частных детективов?

Я вскочил, обошел кресло и снова сел. Я подался вперед и вцепился в колени так, что побелели костяшки пальцев.

– Закон – это вопрос неоднозначный, миссис Мердок. Как и большинство других вопросов. И даже если у меня будет законное право молчать – отказываться говорить – и мне это сойдет с рук однажды, все равно это будет концом моей работы. Я буду считаться беспокойным субъектом, и так или иначе полиция меня прижмет. Я уважаю ваши интересы, миссис Мердок, но не настолько, чтобы перерезать себе глотку ради вас и истекать кровью на ваших коленях.

Она взяла стакан и осушила его.

– Да, похоже, вы умудрились наворочать на удивление много дел. Вы не нашли ни мою невестку, ни дублон Брэшера. Зато вы нашли пару трупов, к которым я не имею никакого отношения, и так искусно все организовали, что я теперь вынуждена буду доложить полиции обо всех своих семейных и личных обстоятельствах, для того чтобы защитить вас от вашей собственной глупости. Так я понимаю ситуацию. Если я не права – прошу вас, поправьте меня.

Она налила себе еще вина, глотнула его слишком поспешно, поперхнулась и зашлась в приступе неудержимого кашля. Стакан выпал из ее трясущейся руки, и вино разлилось по столу. Она нагнулась вперед и побагровела.

Вскочив, я подошел к ней и с размаху треснул ее ладонью по жирной спине так, что задребезжали стекла в окнах.

Она издала долгий сдавленный вой, стала судорожно хватать ртом воздух и перестала кашлять. Я нажал кнопку ее диктофона и, когда из металлического диска раздался чей-то громкий металлический голос, сказал:

– Принесите миссис Мердок стакан воды, быстро, – и отпустил кнопку.

Я сел на место и стал наблюдать, как она постепенно приходит в себя. Когда она задышала ровно и без усилий, я сказал:

– Вы не крутая. Вы просто думаете, что вы крутая. Вы слишком долго жили в окружении людей, которые вас боятся. Подождите, вот возьмутся за вас представители закона. Эти ребята – профессионалы. А вы – всего лишь жалкий любитель.

Дверь открылась, и вошла горничная с кувшином воды и стаканом. Она поставила их на стол и удалилась.

Я налил воды в стакан и сунул его в руку миссис Мердок.

– Не пейте много, просто глотните. На вкус вам не понравится, но это не повредит вашей астме.

Она глотнула, потом выпила полстакана и вытерла губы.

– Подумать только, – задыхаясь, проговорила она, – из всех наемных сыщиков, которых можно было нанять, я выбрала человека, который хулиганит в моем собственном доме.

– Так или иначе, это пустой разговор, – сказал я. – У нас не так много времени. Что мы будем рассказывать полиции?

– Не знаю никакой полиции. Не знаю. И если вы раскроете им мое имя, я буду рассматривать это как гнусное нарушение договоренности.

Это вернуло нас туда, откуда мы начали.

– Но убийство все изменило, миссис Мердок. Когда речь идет об убийстве, нельзя молчать. Мы должны рассказать им, почему вы наняли меня и зачем. Вы знаете, это не попадет в газеты. То есть не попадет, если они поверят нам. Они, конечно, не поверят, что вы наняли меня разобраться с Элишей Морнингстаром просто потому, что он позвонил вам и хотел купить дублон Брэшера. Они могут и не узнать, что вы не имели права продавать монету, – скажем, им просто может не прийти в голову взглянуть на дело с этой стороны. Но они не поверят, что вы наняли частного сыщика проверить возможного покупателя. Зачем вам это?

– Это мое дело, не так ли?

– Нет. Вы не сможете обмануть полицию таким образом. Они должны быть уверены, что вы искренни и открыты и что вам нечего скрывать. До тех пор пока они будут подозревать, что вы что-то скрываете, они от вас не отстанут. Расскажите им правдоподобную приемлемую историю – и они уйдут радостными и довольными. А самой правдоподобной и приемлемой историей всегда является правда. Что вам мешает поведать ее?

– Абсолютно все, – сказала она. – Мы должны сказать им, что я подозревала свою невестку в краже монеты и оказалась не права?

– Лучше рассказать.

– И что монету вернули и каким образом?

– Лучше рассказать.

– Это меня очень унизит.

Я пожал плечами.

– Вы грубое животное, – сказала она. – Вы холодная бесчувственная рыба. Вы мне не нравитесь. Я глубоко сожалею, что вообще встретила вас.

– Взаимно, – сказал я.

Она ткнула жирным пальцем в кнопку диктофона и пролаяла в микрофон:

– Мерле, попроси моего сына зайти ко мне сейчас же. Ты тоже можешь прийти.

Она отпустила кнопку, сжала жирные ладони, потом тяжело уронила руки на ляжки и устремила бесцветные глаза в потолок.

Голос ее был тих и печален:

– Монету взял мой сын, мистер Марлоу. Мой родной сын.

Я ничего не ответил. Через пару минут в комнату вошли мистер Мердок и Мерле, и она отрывисто приказала им садиться.

21

Лесли Мердок был в зеленоватом костюме, и волосы его казались влажными, словно он только что из-под душа. Он сидел сгорбившись, смотрел на носки своих щегольских белых ботинок и крутил кольцо на пальце. Сегодня он был без черного длинного мундштука и выглядел каким-то одиноким и потерянным. Даже усы его обвисли еще больше, чем вчера.

Мерле была точно такая же, как и накануне. Наверно, она всегда выглядела одинаково. Ее медно-золотистые волосы были так же туго зачесаны назад, очки в роговой оправе были такими же огромными, а глаза сохраняли такое же отрешенное выражение. Она была все в том же цельнокроеном платье без рукавов – и без всяких украшений, даже без сережек.

У меня было странное ощущение, что все это когда-то уже происходило со мной.

Миссис Мердок глотнула вина и спокойно сказала:

– Значит так, сын. Расскажи мистеру Марлоу о дублоне. Боюсь, нам придется все ему рассказать.

Мердок быстро взглянул на меня и снова опустил глаза. Его губы судорожно дернулись. Когда он заговорил, голос его был ровен, устал и тускл, как у человека, делающего признание после изнурительной борьбы с совестью.

– Вчера я уже говорил вам, что должен Морни много денег. Двенадцать тысяч. Потом я отказался от своих слов, но это правда. Я должен ему. Я не хотел, чтобы мама узнала. Он сильно давил на меня, требуя долг. Я, конечно, понимал, что, в конце концов, мне придется во всем ей признаться, но оказался слишком безволен, чтобы решиться на этот разговор. Дублон я взял однажды вечером, когда она уже спала, а Мерле уже не было дома. Я отдал монету Морни, и он согласился держать ее у себя в качестве заклада, так как я объяснил, что он не сможет получить за нее ничего похожего на двенадцать тысяч, пока не предъявит родословную и не докажет, что не владеет монетой на законных основаниях.

Он умолк и поднял на меня глаза, проверяя, как я воспринимаю его рассказ. Миссис Мердок просто пожирала меня взглядом. Девочка же смотрела на Мердока, приоткрыв рот, со страдальческим выражением на лице.

Мердок продолжал:

– Морни дал мне расписку, что он согласен держать монету в качестве залога и не пускать ее в оборот без предварительного уведомления. Что-то в этом духе. Не могу утверждать, что эта расписка была юридически законной. Когда этот Морнингстар позвонил и спросил о монете, я сразу заподозрил, что Морни либо пытался продать ее, либо, по крайней мере, подумывает об этом и пытается оценить ее у знающих людей. Я страшно испугался.

Он снова посмотрел на меня и сострил какую-то гримасу. Вероятно, она должна была проиллюстрировать тот самый страшный испуг. Потом он вынул платок и вытер лоб.

– Когда Мерле сказала, что мама наняла сыщика… Мерле не должна была говорить мне, но мама обещала не ругать ее за это, – он посмотрел на мать.

Старая боевая лошадь сжала челюсти и насупилась. Девочка же не спускала с Мердока глаз и, казалось, совсем не была обеспокоена тем, что ее кто-то может ругать. Он продолжал:

– Я был уверен, что она хватилась дублона и поэтому наняла вас. И действительно не поверил, что она наняла вас отыскать Линду. Я все время знал, где находится жена.

Я отправился к вам в офис посмотреть, можно ли что-нибудь выведать у вас. Вчера вечером я поехал к Морни и все рассказал ему. Сначала он рассмеялся мне в лицо, но когда я объяснил ему, что даже мама не может продать монету, не нарушив завещания Джаспера Мердока, и что она, безусловно, напустит на него полицию, если я скажу ей, где монета, – он сдался. Он вынул монету из сейфа и, ни слова не говоря, вручил ее мне; я вернул расписку, и он порвал ее. Итак, я принес монету домой, и все рассказал маме.

Он умолк и снова вытер лицо платком. Глаза девочки неотрывно следили за каждым движением его руки.

В наступившем молчании я спросил:

– Морни угрожал вам?

Он помотал головой:

– Он сказал, что хочет вернуть свои деньги, что нуждается в них и я должен поторопиться и поскорей раздобыть их. Он не угрожал. Он вел себя очень прилично. Для такой ситуации.

– Где это было?

– В клубе «Айдл Вэли». В его офисе.

– Эдди Пру там был?

Девушка оторвала взгляд от Мердока и посмотрела на меня. Миссис Мердок хрипло спросила:

– Кто такой?

– Телохранитель Морни, – ответил я. – Не все время вчера я тратил попусту, миссис Мердок. – Я посмотрел на ее сына, ожидая ответа.

– Нет, вчера его не было, – сказал он. – Конечно, я его знаю в лицо. Его достаточно увидеть один раз, чтобы запомнить надолго. Но вчера его там не было.

– Это все? – спросил я.

Он посмотрел на мать. Та раздраженно поинтересовалась:

– Этого что, недостаточно?

– Может быть, – сказал я. – Где монета находится сейчас?

– А где, вы думаете, она может находиться? – грубо переспросила она.

Я чуть было не сказал где – просто для того, чтобы посмотреть, как она подскочит. Но мне удалось сдержаться.

– Поцелуй свою маму, сынок, и беги, – задыхаясь, пробасила миссис Мердок.

Он покорно встал, подошел и поцеловал ее в лоб. Она похлопала его по руке. Он опустил голову и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

– Надо бы заставить его надиктовать все это вам, – сказал я Мерле, – и заставить его подписаться под письменными показаниями.

Мерле как будто испугалась. Старая леди прорычала:

– Конечно, она не сделает ничего подобного. Возвращайся к своей работе, Мерле. Я просто хотела, чтобы ты все слышала. Но если я еще когда-нибудь обнаружу, что ты злоупотребляешь моим доверием, ты знаешь, что с тобой будет.

Девушка встала с сияющими глазами и улыбнулась ей:

– О да, миссис Мердок, я больше не буду. Никогда. Можете мне поверить.

– Надеюсь, – рявкнула старая ведьма. – Иди.

Мерле неслышно вышла.

Две огромные слезы выползли из глаз миссис Мердок и медленно поползли по грубым слоновьим щекам, достигли крыльев мясистого носа и скатились на губу. Она порылась в поисках платка, вытерла губы и глаза, потом убрала платок, взяла свой стакан с вином и сказала безжизненным голосом:

– Я очень люблю своего сына, мистер Марлоу. Очень. Мне очень тяжело. Вы думаете, нам надо рассказывать эту историю в полиции?

– Надеюсь, нет, – сказал я. – Ему потребуется страшно много времени и сил, чтобы заставить их поверить во все это.

У нее отвисла челюсть, зубы сверкнули в полумраке. Потом она плотно сжала рот и, опустив голову, посмотрела на меня исподлобья.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что сказал. Эта история и не пахнет правдой. Она отдает поспешно состряпанной липой. Лесли сам все это придумал или авторство принадлежит вам?

– Мистер Марлоу, – глухо сказала она, – вы играете с огнем.

Я махнул рукой.

– Разве все мы не делаем то же самое? Хорошо, предположим, это правда. Морни от всего откажется, и мы вернемся туда, откуда начали. А Морни, безусловно, будет все отрицать – иначе получится, что он замешан в двух убийствах.

– А что, разве этого не может быть на самом деле?

– Зачем Морни, человеку с сильными покровителями, положением в обществе и даже с некоторым влиянием, совершать два дурацких убийства? Для того, чтобы развязаться с каким-то ничтожным делом типа продажи заклада? Мне это кажется абсолютно бессмысленным.

Она не мигая смотрела на меня и молчала. Я ухмыльнулся, так как в первый раз собирался сообщить нечто для нее приятное.

– Я нашел вашу невестку, миссис Мердок. Мне кажется несколько странным, что ваш сын, которого вы, казалось бы, так жестко контролируете, не сказал вам, где она находится.

– Я его не спрашивала, – ответила она странно спокойным голосом.

– Она вернулась на свое прежнее место и поет с оркестром в клубе «Айдл Вэли». Я говорил с ней. Девушка с характером. Она вас не особо любит. Допускаю, что именно она взяла монету – отчасти со зла. И почти настолько же допускаю, что Лесли знал об этом – или как-то узнал – и придумал эту небылицу, чтобы защитить Линду. Он ведь очень любит ее.

Она улыбнулась. Улыбку нельзя было назвать безусловно очаровательной, потому что она появилась на лице, не рассчитанном на подобные мимические упражнения. Но все-таки это была улыбка.

– Да, – мягко сказала она. – Именно так. И в этом случае… – она умолкла, и улыбка ее стала шире, еще шире и наконец превратилась почти в экстатическую, -…и в этом случае моя невестка может быть замешана в этих убийствах.

С четверть минуты я наблюдал, как она радуется посетившей ее мысли.

– И вы в диком восторге от этого, – сказал я.

Она кивнула, все еще улыбаясь приятной мысли, прежде чем осознала грубость моего тона. Тогда лицо ее окаменело, и она плотно сжала рот. И процедила сквозь зубы:

– Мне не нравится ваш тон. Мне совсем не нравится ваш тон.

– Я вас не виню, – сказал я. – Мне и самому он не нравится. Мне вообще все не нравится. Мне не нравится этот дом, и вы, и эта атмосфера подавленности вокруг, и напряженное лицо этой девочки, и ваш прощелыга-сын, и правда, которую вы мне говорите, и ложь, которую вы мне говорите…

Именно тогда она взревела; пятнистое лицо ее исказилось, полные жгучей ненависти глаза выкатались из орбит:

– Вон! Вон из дома, сейчас же! Сию же минуту! Вон!

Я встал и поднял с полу шляпу:

– Буду рад.

Я устало поклонился и пошел к двери. И прикрыл дверь очень тихо, аккуратно придержав ее и подождав, пока язычок замка с мягким щелчком не встанет на место.

Без всякой на то причины.

22

За моей спиной послышались торопливые шаги, и кто-то произнес мое имя, но я продолжал идти и только посередине гостиной остановился и обернулся. Она, запыхавшаяся, с готовыми выскочить из-под очков глазами и забавными бликами в медно-золотистых волосах, нагнала меня.

– Мистер Марлоу! Пожалуйста! Пожалуйста, не уходите. Она нуждается в вас. Правда.

– Провалиться мне на этом месте, да у вас сегодня «молодежная яркая» на губах! Ничего смотрится.

Она схватила меня за рукав:

– Пожалуйста.

– К черту, – сказал я. – Передайте ей, пусть утопится в пруду. Марлоу тоже может разозлиться. Пусть утопится в двух прудах, если одного для нее окажется недостаточно. Сказано не умно, зато экспромтом.

Я посмотрел на лежавшую на моем рукаве руку и похлопал по ней. Мерле быстро отдернула ее, и в глазах ее мелькнул ужас.

– Пожалуйста, мистер Марлоу! Она в беде. Она нуждается в вас.

– Я тоже в беде, – огрызнулся я. – Я в беде по самые уши. Чего вы плачете?

– О, я правда так люблю ее. Я знаю, она бывает груба и вспыльчива, но у нее золотое сердце.

– К черту ее сердце тоже, – сказал я. – Я не собираюсь знакомиться с ней настолько близко, чтобы это имело какое-то значение для меня. Она толстомордая старая врунья. И я сыт ею по горло. Да, вероятно, она погрязла в неприятностях по самую макушку – но я не компания по выкорчевыванию. Мне нужна правда.

– О, если вы только будете терпеливы, я уверена…

Я автоматически положил ей руку на плечо. Она отпрыгнула фута на три в паническом ужасе.

Мы стояли, уставившись друг на друга и тяжело дышали; я – как это слишком часто со мной бывает – приоткрыв рот, она же – плотно сжав губы, и бледные крылышки ее носа вздрагивали.

– Послушайте, – медленно сказал я, – с вами когда-то давно что-то произошло?

Она кивнула, очень быстро.

– Вас напугал какой-то мужчина – или что-то вроде этого?

Она снова кивнула и прикусила губу маленькими белыми зубами.

– И с тех пор вы такая.

Она стояла молча – очень бледная.

– Послушайте, – сказал я, – я не сделаю ничего такого, что может вас испугать. Никогда.

Ее глаза наполнились слезами.

– Если я дотронулся до вас, то это так, как я дотронулся бы до стула или до двери. Я ничего не имел в виду. Понимаете?

– Да, – она наконец обрела дар речи. В глубине ее наполненных слезами глаз еще метался страх. – Да.

– Вот и договорились. Со мной все в порядке. Меня нечего боятся. Теперь возьмем Лесли. Его голова занята другими вещами. И вы знаете, что с ним все в порядке – в том смысле, в каком мы говорим. Верно?

– О, да, – сказала она. – Да, конечно.

– Теперь возьмем старую винную бочку. Она груба, резка и считает, что может грызть стены и отплевывать кирпичи в сторону, и постоянно орет на вас – но при этом глубоко порядочна по отношению к вам, да?

– Да, мистер Марлоу. Я вам пыталась это объяснить…

– Конечно. А почему вы не положите всему этому конец? Он что, все еще где-то поблизости… тот, который испугал вас?

Она подняла руку ко рту и вцепилась зубами в большой палец, не сводя с меня глаз.

– Он умер, – сказала она. – Он выпал… из… окна.

Я поднял ладонь, прерывая ее:

– О, этот. Я слышал о нем. Забудьте все это. Сможете?

– Нет, – она серьезно покачала головой. – Не смогу все это забыть. Миссис Мердок всегда говорит мне, чтобы я это забыла. Она подолгу разговаривает со мной, убеждая меня, все забыть. Но я не могу.

– Было бы значительно лучше, – раздраженно сказал я, – если бы она подолгу держала свою пасть закрытой. Она просто не дает вам это забыть.

Девушка казалась удивленной и уязвленной:

– О, это не все. Я была его секретаршей. Она была его женой. Это был ее первый муж. Естественно, она тоже не может это забыть. Как можно?

Я почесал ухо, хотя оно вовсе не чесалось. Сейчас почти ничего нельзя было прочесть на ее лице, кроме разве того, что она как бы разговаривала сама с собой. Я был чем-то абстрактным, и мой голос был почти что ее собственным внутренним голосом.

Потом на меня снизошло одно из странных – и зачастую обманчивых – озарений.

– Послушайте, – сказал я, – а среди вашего окружения нет ли человека, который производит на вас то же впечатление? Больше, чем все остальные?

Она испуганно осмотрелась по сторонам. И я вместе с ней. Комната была пуста – никто не прятался под стулом и не подглядывал в дверь или окно.

– Почему я должна говорить вам? – выдохнула она.

– Вы не должны. Вы поступите как захотите.

– Вы обещаете никому не говорить – никому на свете, даже миссис Мердок?

– Ей в последнюю очередь, – сказал я. – Обещаю.

Она открыла рот, и на лице ее появилось подобие робкой доверительной улыбки… и потом что-то не получилось.

Слова застряли у нее в горле. Она издала какой-то хриплый, сдавленный звук. И зубы ее застучали просто оглушительно.

Я хотел было крепко встряхнуть девушку, но побоялся до нее дотронуться. Мы стояли. Ничего не происходило. Мы стояли. И проку от меня было как от пятого колеса в телеге.

Потом она повернулась и бросилась прочь. Я слышал ее удаляющиеся по коридору шаги. Потом хлопнула дверь.

Я пошел к канцелярии. Она рыдала за дверью. Я стоял и слушал ее рыдания.

И ничего не мог поделать. И вряд ли кто-нибудь мог что-нибудь здесь поделать.

Я вернулся к застекленной двери, стукнул и просунул в нее голову. Миссис Мердок сидела в той же позе, в какой я ее оставил.

– Кто нагнал страху на девочку? – спросил я.

– Убирайтесь из моего дома, – процедила она, не разжимая толстых губ.

Я не пошевелился. Тогда она хрипло расхохоталась:

– Вы считаете себя умным человеком, мистер Марлоу?

– Я не задавался этим вопросом.

– Ну а если зададитесь?

– За ваш счет.

Она пожала мощными плечами:

– Возможно, и так.

– Вы ничего не добились, – сказал я. – Я все-таки должен буду все рассказать в полиции.

– Я ничего не добилась, но и ни за что не заплатила. А монета возвращена. Будем считать, это мне стоило тех денег, которые я отдала вам, – это меня устраивает. Теперь уходите. Вы мне надоели. До предела.

Я закрыл дверь и пошел обратно. За дверью канцелярии никто не рыдал. Было очень тихо. Я прошел мимо.

Я вышел из дома, остановился у двери и послушал, как солнечные лучи сжигают траву. Поодаль заработал мотор, и из-за угла показался серый «Меркурий». За рулем сидел мистер Лесли Мердок. Увидев меня, он остановился, вышел из машины и торопливо подошел ко мне. Он был премило одет – во все новенькое: габардиновые штаны кремового цвета, черно-белые ботинки с блестящими белыми носками, спортивную куртку в очень мелкую черную и белую клеточку, кремовую рубашку без галстука; из кармана рубашки торчал черно-белый носовой платок. На носу у мистера Мердока были зеленые солнцезащитные очки.

Он остановился рядом и сказал как-то тихо и застенчиво:

– Вы, наверное, думаете, что я страшный подлец.

– Из-за вашей истории с дублоном?

– Да.

– Эта история нисколько не повлияла на мое суждение о вас.

– Значит…

– Что вы хотите услышать от меня?

Он заискивающе пожал плечами. Его дурацкие рыжие усики просто сияли на солнце.

– Наверное, мне просто нравится всем нравиться.

– Виноват, мистер Мердок. Мне очень нравится ваша преданность жене. Вы это хотели услышать?

– О, вы полагаете, я лгал? Вы думаете, я рассказывал все это только для того, чтобы защитить ее?

– Я нахожу это возможным.

– Понимаю, – он вставил сигарету в длинный черный мундштук, который извлек из-за щегольского платка. – Значит… я могу понимать это как то, что я вам совсем не нравлюсь. – За зелеными стеклами очков было заметно смутное движение его зрачков – словно движение рыб в глубине пруда.

– Глупый разговор, – сказал я. – И чертовски бесполезный. Для нас обоих.

Он поднес спичку к сигарете и затянулся.

– Я понимаю, – сказал он. – Извините, я был настолько невежлив, что начал его.

Он повернулся на пятках и направился к машине. Я стоял неподвижно и наблюдал, как он отъезжает. Потом я пошел вдоль стены и на прощание потрепал по голове маленького нарисованного негритенка.

– Сынок, – сказал я ему, – ты единственный в этом доме, кто еще не спятил.

23

Следователь лейтенант Джесси Бриз высоко поднял руки, потянулся, зевнул и сказал:

– Ну что, припоздал на пару часиков, а?

– Да, – ответил я. – Но я просил передать вам, что задержусь. Мне нужно было сходить к зубному врачу.

– Садись.

Его заваленный хламом стол стоял в углу наискосок. Слева от Бриза находилось высокое окно без занавесок, а справа – пришпиленный к стене большой календарь. Дни, канувшие в небытие, были старательно зачеркнуты мягким черным карандашом, очевидно для того, чтобы Бриз, взглянув на календарь, всегда мог точно знать, какое сегодня число.

Спрэнглер сидел в стороне за столом значительно меньших размеров и значительно более аккуратном. На столе лежал зеленый регистрационный журнал, ониксовая подставка для ручек, настольный календарь и морская раковина, полная спичек, пепла и окурков. Спрэнглер швырял стальные перышки в прислоненное к противоположной стене войлочное сиденье от стула, беря их по одному из пригоршни, – настоящий мексиканский метатель ножей у мишени. Перышки втыкаться не хотели.

В комнате стоял какой-то нежилой, не то что бы затхлый, не то что бы свежий, но какой-то не человеческий запах – как правило, свойственный подобным помещениям. Дайте полицейскому управлению совершенно новое здание – и через три месяца оно насквозь будет пропитано этим запахом. В этом есть что-то символическое.

Один нью-йоркский репортер написал однажды, что, проезжая за зеленые огни полицейского участка, словно выезжаешь из этого мира в другой, находящийся по ту сторону закона.

Я сел. Бриз достал из кармана сигарету в целлофановой обертке и начал исполнять заведенный ритуал – жест за жестом, неизменно и педантично. Наконец он затянулся, помахал спичкой, аккуратно положил ее в черную пепельницу и сказал:

– Эй, Спрэнглер!

Спрэнглер повернул голову к Бризу, и Бриз повернул голову к Спрэнглеру. Они ухмыльнулись друг другу. Бриз указал на меня сигарой:

– Смотри, как он потеет.

Спрэнглер должен был развернуться всем телом в мою сторону, чтобы увидеть, как я потею. Если, конечно, я потел. Не могу сказать.

– Вы, ребята, остроумны, как пара стоптанных сандалий. Как это у вас, черт возьми, получается? – восхитился я.

– Кончай острить, – сказал Бриз. – Что, хлопотное было утречко?

– Точно.

Он все еще ухмылялся. И Спрэнглер все еще ухмылялся. И что бы там Бриз ни катал языком во рту – он явно не торопился это глотать.

Наконец он откашлялся, придал веснушчатому лицу серьезное выражение, чуть отвернулся в сторону, чтобы не смотреть на меня в упор, но все-таки видеть боковым зрением, и сказал отсутствующим голосом:

– Хенч признался.

Спрэнглер резко развернулся, чтобы увидеть мою реакцию. Он подался вперед, чуть не упав со стула, и губы его приоткрылись в почти что неприличной экстатической улыбочке.

– Чем это вы на него воздействовали? – поинтересовался я. – Киркомотыгой?

Оба молчали, пожирая меня глазами.

– Этот итальяшка, – произнес, наконец, Бриз.

– Этот – что?

– Ты рад, парень?

– Вы собираетесь рассказать мне, в чем дело? Или собираетесь сидеть тут – жирные и самодовольные – и наблюдать за тем, как я радуюсь?

– Нам нравится наблюдать, как кто-то радуется, – сказал Бриз. – Нам не часто представляется такая возможность.

Я сунул сигарету в зубы и пожевал ее.

– Мы на него воздействовали итальяшкой, – сказал Бриз. – Итальяшкой по имени Палермо.

– О. Знаете что?

– Что? – спросил Бриз.

– Я только что понял, в чем особенность диалогов с полицейскими.

– В чем?

– В их репликах каждое последующее слово является кульминационным.

– Так ты хочешь знать? – спокойно поинтересовался Бриз. – Или все-таки хочешь немного поострить?

– Я хочу знать.

– Значит, дело было так. Хенч был пьян. И не просто пьян, а до самой ручки. Он пил уже несколько недель и почти перестал есть и спать. Только одно спиртное. И дошел до той точки, когда уже не пьянел после очередного приема, а как будто даже трезвел. И виски было для него последней реальностью в этом мире. Когда парень допивается до такого состояния, и вдруг у него отнимают виски, не предлагая взамен ничего похожего, он может окончательно спятить.

Я ничего не сказал. На юном лице Спрэнглера блуждала все та же неприличная улыбочка. Бриз постучал пальцем по сигаре – пепел с нее упал, он сунул сигару в зубы и продолжил:

– Так вот, у Хенча был заскок. Но мы не хотим, чтобы это обстоятельство фигурировало в деле. Наш подследственный не должен иметь никаких приводов к психиатру.

– Мне показалось, вы были уверены в его невиновности.

Бриз неопределенно кивнул:

– Это было вчера. Или я просто пошутил. В любом случае, ночью Хенч – бац! – и спятил. Так что его отволокли в тюремный госпиталь и накачали наркотиками. Тюремный врач. Но это между нами. В протоколе никаких наркотиков. Уловил мысль?

– Все слишком ясно.

– Да.

Мой тон как будто показался ему подозрительным, но он был слишком поглощен предметом, чтобы отвлекаться на мелочи.

– Так вот, сегодня утром он был в прекрасном состоянии. Действие наркотиков еще не прекратилось; парень бледен, но вполне миролюбив. Мы пошли посмотреть на него. «Как дела, парень? Какие-нибудь пожелания? Вплоть до любой мелочи. Будем рады услужить. Как с тобой здесь обращаются?» Ну, ты знаешь эти прихваты.

– Конечно, – сказал я. – Я знаю эти прихваты.

– Значит, чуть погодя он разевает пасть достаточно широко, чтобы произнести слово «Палермо». Палермо – это имя итальяшки, владельца похоронного бюро, и этого дома, и прочего. Вспоминаешь? Вижу, вспоминаешь. Из-за высокой блондинки. Но все это чушь собачья. У этих итальяшек одни блондинки на уме – шеренгами по двенадцать. Но этот Палермо – серьезный тип. Я поспрашивал в округе. Не из тех, кому можно приказывать. Я говорю Хенчу: «Значит, Палермо – твой друг?» Он говорит: «Позвоните Палермо». Ну, мы возвращаемся сюда и звоним Палермо, тот говорит, что сейчас же прибудет. О'кей. И приезжает очень скоро. И между нами происходит следующий разговор: «Хенч хочет видеть вас, мистер Палермо. Не знаю зачем». – «Бедняга Хенч, – говорит Палермо. – Хороший парень. Надеюсь, с ним все о'кей. Он хочет смотреть меня, хорошо. Я смотреть его. Я смотреть его один, без всякий полицейский». Я говорю: «О'кей, мистер Палермо», и мы отправляемся в тюремный госпиталь, и Палермо беседует с Хенчем без свидетелей. Спустя некоторое время Палермо выходит и говорит: «О'кей, полицейский. Он признался. Я платить адвокату, может быть. Я люблю этот бедняга». Вот таким образом. И он уходит.

Я ничего не сказал. Наступила пауза. Громкоговоритель на стене стал передавать новости. Бриз начал было вслушиваться, но через десять-двенадцать слов отвлекся.

– Значит, мы пошли к Хенчу со стенографисткой, и он нам все выложил. Филлипс приставал к его девице. Это было накануне, на площадке. Хенч был в комнате и все оттуда видел, но Филлипс зашел в свою квартиру и закрыл дверь прежде, чем Хенч успел выйти. Но парень разозлился. И подбил девушке глаз. Но не успокоился на этом. Он просто зациклился на этой мысли, как зацикливаются пьяные. Он все время говорил себе: «Этот щенок не имеет права приставать к моей девушке, это ему так просто не сойдет, он меня еще попомнит». Короче, Филлипса из поля зрения он не выпускал. Вчера вечером он увидел, как Филлипс заходит в свою квартиру. Хенч велит девице пойти прогуляться, она отказывается, так что Хенч подбивает ей второй глаз, после чего она идет прогуляться. Парень стучит к Филлипсу, и тот ему открывает. Хенч несколько удивлен этим обстоятельством, но я объяснил ему, что Филлипс ждал тебя. Так или иначе, дверь открывается, Хенч входит в квартиру и сообщает Филлипсу все, что о нем думает и что собирается с ним сделать. Филлипс напуган, вытаскивает пистолет. Хенч бьет его кастетом в висок. Филлипс падает, но Хенч местью не удовлетворен. Вы врезали парню, тот валится с ног – и что остается вам? Ни – полного удовлетворения, ни – толковой мести… Хенч поднимает с полу пистолет; он очень пьян и очень неудовлетворен, а Филлипс к тому же вцепляется ему в ногу. Хенч сам не понимает, зачем он сделал то, что сделал затем. В голове у него помутилось. Он тащит Филлипса в ванную и разбирается с ним с помощью его же собственного пистолета. Как вам это нравится?

– Я влюблен, – сказал я. – Но какое удовольствие Хенч получил от всего этого?

– Ну, ты знаешь пьяных. Так или иначе, дело сделано. Пистолет принадлежит Филлипсу, но Хенч не хочет, чтобы это выглядело самоубийством – иначе опять-таки ни малейшего удовлетворения. Поэтому Хенч забирает пистолет Филлипса и кладет его себе под подушку, а от своего собственного – избавляется. Возможно, отдает его какому-нибудь лихому пареньку из этой округи. Потом он находит девицу, и они идут закусить.

– Бесподобный нюанс, – восхитился я. – То, что он положил пистолет себе под подушку. Я бы до этого не додумался.

Бриз откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. Спрэнглер, убедившись, что основная часть представления завершена, развернулся, взял пару перышек и метнул одно из них в войлочное сиденье.

– Давай посмотрим с другой стороны, – сказал Бриз. – В чем заключался трюк? Смотри, как Хенч все проделал. Он был пьян, но кое-что все-таки соображал. Он нашел и показал нам пистолет еще до того, как труп был обнаружен. Сначала мы заподозрили было Хенча, но потом поверили его показаниям. Они выглядели убедительно. Какой идиот сможет так поступить, как поступил Хенч? В его действиях не было никакого смысла. Поэтому мы поверили, что кто-то подложил пистолет под подушку, а пистолет Хенча забрал. Ну а если бы Хенч избавился не от своего пистолета, а от пистолета Филлипса – разве для него это было бы лучше? Обстоятельства складывались так, что мы все равно заподозрили бы его. И в этом случае он ничем не смог бы усыпить наши подозрения и заставить нас думать иначе. Он же повел себя так, что сумел убедить нас: он всего лишь безобидный пьяница, который оставил дверь открытой, выйдя перекусить, и кто-то подкинул ему в это время пистолет.

Он смолк. Губы его приоткрылись, грубая веснушчатая рука держала сигару у самого рта, бледно-голубые глаза полицейского были полны неотчетливого удовлетворения.

– Ладно, – сказал я. – Если уж Хенчу так приспичило признаться, все это не имеет никакого значения. Он будет писать апелляцию?

– Конечно. Полагаю, Палермо поможет ему смягчить формулировку обвинения. Естественно, я не могу быть в этом абсолютно уверен.

– А зачем вообще Палермо помогать ему?

– Он вроде бы симпатизирует парню. А Палермо не из тех, с кем можно конфликтовать.

– Ясно. – Я встал. Спрэнглер искоса взглянул на меня блестящими глазами. – А что девушка?

– Не говорит ни слова. Очень сообразительна. Мы ничего не можем с ней поделать. Мелко суетимся вокруг. Не пинать же ее ногами? Какова бы ни была твоя работа – это твоя работа. Усек?

– И девушка эта – высокая блондинка, – сказал я. – Не первой свежести, но все-таки высокая блондинка.

– Черт, я как-то об этом не подумал, – сказал Бриз.

Он обдумал мои слова и потряс головой.

– Нет, ничего похожего, Марлоу. Не тот класс.

– Помыть ее да протрезвить – и неизвестно еще, что получится, – сказал я. – Класс – это качество, которое легко растворяется в алкоголе. Я вам не нужен больше?

– Вроде нет. – Бриз нацелил сигару мне в глаз. – Не то чтобы я не хочу услышать твою историю. Но не думаю, что в данных обстоятельствах имею полное право настаивать на ней.

– Очень порядочно с вашей стороны, – сказал я. – И с вашей тоже, Спрэнглер. Много радости и счастья в жизни вам обоим.

Они смотрели мне вслед с чуть вытянутыми физиономиями.

Я спустился в просторный мраморный вестибюль, вышел и вывел машину со служебной стоянки.

24

Мистер Пьетро Палермо сидел в комнате, которая выглядела бы в точности как викторианский салон, если бы не шведское бюро красного дерева, священный триптих в золотой рамке и большое распятие из слоновой кости и черного дерева. Кроме того, там находилась полукруглая софа и кресла с резной отделкой красного дерева и кружевными салфеточками на спинках, а также часы из золоченой бронзы на серо-зеленой мраморной каминной полке; другие часы – стоячие – лениво тикали в углу; несколько восковых цветков под прозрачным куполом украшали овальный мраморный стол с изящными резными ножками. На полу лежал толстый ковер в мелкий нежный цветочек. Здесь был даже стеклянный шкафчик для безделушек – и в нем много чашечек из прекрасного фарфора, крохотные статуэтки из стекла и фаянса и всякая всячина из слоновой кости и древесины красных пород, разрисованные блюдца, старинный набор солонок в виде лебедей и прочая подобная ерунда.

На окнах висели длинные кружевные занавеси, но помещение выходило на юг, и поэтому было ярко освещено. Отсюда были видны окна квартиры, где убили Джорджа Ансона Филлипса. Залитая солнцем улица была безмолвна.

Высокий смуглый итальянец с красивой головой и волосами серо-стального цвета прочел мою карточку и сказал:

– Через двадцать минут я иметь важное дело. Что вы хотите, мистер Марлоу?

– Я тот самый человек, кто вчера обнаружил труп в доме напротив. Убитый был моим другом.

Он спокойно посмотрел на меня холодными черными глазами.

– Этта не то, что вы говорить Люк.

– Люк?

– Мой управляющий этот дом.

– Я не разговариваю с незнакомыми людьми.

– Этта хорошо. Вы разговаривать со мной, а?

– Вы человек с положением, видный человек. С вами я могу говорить. Вчера вы видели меня и описали полиции. Они сказали, очень точно.

– Si. Я много вижу, – бесстрастно подтвердил он.

– Вы вчера видели, как из дома выходила высокая блондинка.

Он внимательно рассматривал меня.

– Нет вчера. Два-три дня назад. Я сказать полиции «вчера». – Он щелкнул длинными смуглыми пальцами. – Полицейские, фи!

– А вчера вы видели каких-нибудь незнакомых людей, мистер Палермо?

– Есть задний вход-выход, – сказал он. – И лестница с второй этаж. – Он посмотрел на наручные часы.

– Значит, ничего. Вы видели Хенча сегодня утром.

Он поднял глаза и лениво смерил меня взглядом.

– Полицейские сказать вам это, да?

– Они сказали, что вы заставили Хенча признаться, что он ваш друг. Насколько близкий, они, конечно, не знают.

– Хенч признаться, да? – Он улыбнулся неожиданно ослепительной улыбкой.

– Только Хенч не убивал, – сказал я.

– Нет?

– Нет.

– Этта интересно. Продолжайте, мистер Марлоу.

– Это признание – вздор. Вы заставили его это сделать по какой-то личной причине.

Он поднялся, подошел к двери и позвал:

– Тони!

Потом снова сел. В комнату вошел короткий плотный итальянец. Он смерил меня взглядом и уселся на стул у стены.

– Тони, этта мистер Марлоу. Посмотри, возьми карточка.

Тони подошел, взял карточку и вернулся на место.

– Ты смотреть на этот человек очень хорошо, Тони. Не забыть его, да?

– Можете положиться на меня, мистер Палермо, – сказал Тони.

– Был друг для вам, да? Хороший друг, да?

– Да.

– Этта плохо. Да. Этта плохо. Я говорить вам что-то. Друг этта друг. Но вы не говорить никому больше. Не проклятой полиции, да?

– Да.

– Этта обещание, мистер Марлоу. Этта что-то, чего нельзя забыть. Вы не забыть?

– Не забуду.

– Этот Тони, он не забыть вас. Ясно?

– Я даю вам слово. Все, что вы мне скажете, останется между нами.

– Прекрасно, о'кей. Я из большая семья. Много сестры и братья. Один брат очень плохой. Почти такой же плохой, как Тони.

Тони ухмыльнулся.

– О'кей, этот брат жить очень тихо. В доме напротив. О'кей, дом полон полиция. Совсем нехорошо. Задавать слишком много вопросов. Совсем нехорошо для этот плохой брат. Вам ясно?

– Да. Ясно.

– О'кей. Этот Хенч нехорош, но бедняга, пьяница, работы нет. Не платить за квартиру, но я имею много денег. Так я говорить: «Слушай, Хенч, ты делать признание. Ты больной человек. Две-три неделя больной. Пойдешь в суд. Я дать адвокат для тебя. Ты говорить: „Какое, к черту, признание? Я был совсем пьяный“ – проклятых полицейских обманем. Суд тебя освобождать, и я о тебе заботиться. О'кей?» Хенч говорит: «О'кей» – и делать признание. Этта все.

– А через пару недель плохой брат будет далеко отсюда, след совсем остынет, и полицейские, скорей всего, напишут, что убийство Филлипса осталось нераскрытым, так?

– Si, – он снова улыбнулся. Ослепительная теплая улыбка, завораживающая, как поцелуй смерти.

– Это поможет Хенчу, мистер Палермо, – сказал я. – Но это совсем не поможет мне в поисках убийцы друга.

Он покачал головой и снова посмотрел на часы. Я встал. И Тони тоже. Он не собирался предпринимать ничего такого, но стоять всегда удобней: для быстрой реакции.

– Ребятки, – сказал я, – с вами так хлопотно, потому что вы делаете тайну из ничего. Вы должны произносить пароль, прежде чем откусить кусок хлеба. Если я пойду в управление и перескажу все, что вы мне здесь поведали, мне рассмеются в лицо. И я рассмеюсь вместе с ними.

– Тони не много смеется, – сказал Палермо.

– На свете полно людей, которые не много смеются, мистер Палермо. Вы должны это знать. Вы многих из них отправили туда, где они находятся и сейчас.

– Это мой дело. – Он выразительно пожал плечами.

– Я сдержу свое обещание, – сказал я. – Но в случае, если вы засомневаетесь в этом, не пытайтесь разбираться со мной. Потому что в своем районе я человек достаточно известный, и если вместо этого кое-кто разберется с Тони – это будет как раз по части вашего заведения. Невыгодно.

Палермо рассмеялся.

– Этта хорошо. Тони. Один похороны – по части нашего заведения, а?

Он поднялся с места и протянул мне руку, красивую, сильную, теплую руку.

25

В вестибюле Белфонт-Билдинг в едва освещенном лифте на деревянном стуле неподвижно сидел все тот же реликт с водянистыми глазами, являя собой свою собственную интерпретацию образа пасынка судьбы.

Я зашел в лифт и сказал: «Шестой».

Лифт затрясся и тяжело пополз вверх. Он остановился на шестом, я вышел, а старик высунулся из лифта, сплюнув в урну и сказал ничего не выражающим голосом:

– Что сегодня?

Я стремительно развернулся всем телом, как манекен на вращающейся платформе, и тупо уставился на него.

– На вас сегодня серый костюм, – сказал он.

– Серый, – сказал я. – Да.

– Хорошо смотрится. Синий, что был на вас вчера, мне тоже понравился.

– Продолжайте, – сказал я, – выкладывайте все.

– Вы поднялись на восьмой. Дважды. Во второй раз поздно вечером. Обратно вы спустились с шестого. Вскоре после этого примчались ребята в голубом.

– Кто-нибудь из них сейчас наверху?

Он помотал головой.

– Я ничего не сказал им.

– Почему?

– Почему не сказал? А пошли они к черту. Вы разговаривали со мной вежливо. Чертовски мало людей так ведет себя. Я знаю, что вы не имеете никакого отношения к этому убийству.

– Вы ошибаетесь, – сказал я. – Глубоко ошибаетесь.

Я вытащил визитку и дал ему. Он выудил из кармана очки в металлической оправе, водрузил на нос и, держа карточку на расстоянии фута от глаз, углубился в чтение. Шевеля губами он медленно прочитал ее, посмотрел на меня поверх очков и вернул мне визитку со словами:

– Пусть она останется у вас. Я могу уронить ее по рассеянности. Должно быть, жизнь у вас очень интересная?

– И да, и нет. Как вас зовут?

– Грэнди. Зовите меня просто Поп. Кто его убил?

– Не знаю. Вы не замечали, кто-нибудь поднимался или спускался на днях – кто-нибудь, кто не вписывается в это окружение, или просто незнакомый вам человек?

– Я мало что замечаю, – сказал он. – Просто мне случилось заметить вас.

– Высокая блондинка или высокий стройный мужчина лет тридцати пяти с бачками?

– Нет.

– А подняться и спуститься можно только вашим лифтом?

Он покивал древней головой.

– Если только не пользоваться пожарной лестницей. Она выходит в переулок, дверь всегда заперта на засов. Но за лифтом есть лестница на второй этаж. А оттуда можно пройти к пожарной лестнице.

Я кивнул.

– Мистер Грэнди, не пригодятся ли вам пять долларов – не как подкуп, ни в коем случае, но как знак искреннего уважения от искреннего друга?

– Сынок, да я могу просадить пять долларов так, что у Эйба Линкольна с усов пот потечет струями.

Я дал ему банкноту. Перед тем как отдать, я посмотрел на нее. Все в порядке. Линкольн на пяти.

Он тщательно свернул банкноту и засунул глубоко в карман.

– Это очень любезно с вашей стороны. Надеюсь, вы не думаете, что я напрашивался на это?

Я отрицательно покачал головой и пошел по коридору, снова читая надписи на дверях: «Д-р Е. Дж. Бласкович, хиромант-практик»; «Далтон и Рис, машинописные работы»; «Л. Придвью, бухгалтер». Четыре двери без табличек. Компания по пересылке семян почтой. Еще две двери без табличек. Х. Р. Тиджер, зубное протезирование. Расположена в той же части коридора, что и офис Морнингстара, двумя этажами ниже. Но планировка помещений была иной. Дверь у Тиджера была одностворчатая, и расстояние до следующей двери было значительно больше.

Ручка не поворачивалась. Я постучал. Ответа не было. Я постучал сильнее – тот же результат. Я вернулся к лифту. Он все еще стоял на месте. Поп Грэнди смотрел на меня так, как если бы видел впервые.

– Знаете что-нибудь о Х. Р. Тиджере? – спросил я.

Он задумался.

– Плотный, пожилой, неряшливо одетый, ногти грязные – как у меня. Пожалуй, сегодня я его не видел.

– Как считаете, комендант пустит меня в его офис?

– Прелюбопытный тип, этот комендант. Я бы не советовал к нему обращаться.

Старик медленно повернул голову и посмотрел вверх на стену лифта. Над его головой болтался ключ на большом металлическом кольце. Отмычка. Поп Грэнди медленно вернул голову в нормальное положение, встал со стула и сказал:

– А теперь я, пожалуй, схожу в сортир.

И он пошел. Когда дверь за ним закрылась, я снял ключ со стенки лифта и вернулся к офису Х. Р. Тиджера. Отпер дверь и вошел.

Я очутился в маленькой темной прихожей, на обстановку которой ушли, вероятно, все доходы хозяина. Там было два кресла, курительный столик из магазина уцененных товаров, приобретенный в сельской лавке торшер, покрытый пятнами деревянный стол с несколькими старыми журналами на нем. За моей спиной щелкнул замок, и прихожая погрузилась во мрак, лишь сквозь матовое рифленое стекло в двери чуть проникал свет. Я подошел к торшеру, дернул за цепочку выключателя и прошел к внутренней двери. На ней значилось: «Х. Р. Тиджер. Посторонним вход воспрещен». Она была не заперта.

За этой дверью находился квадратный кабинет с двумя выходящими на западную сторону окнами с очень пыльными подоконниками. Занавески были раздвинуты. В кабинете стояли два грубо сработанных деревянных стула, вращающееся кресло и приземистый стол, на котором не было ничего, кроме старого пресс-папье, дешевой подставки для ручек и круглой стеклянной пепельницы с пеплом от сигар. В ящиках стола валялись какие-то пыльные бумажки, несколько скрепок, аптечные резинки, перышки, грязные промокашки, четыре непогашенные двухцентовые марки, конверты и формы для счетов.

Мусорная корзина была полна хлама, на исследование которого я потратил почти десять минут. По истечении этого времени я знал следующее: Х. Р. Тиджер был зубным техником, выполняющим в своей лаборатории заказы для нескольких не особо процветающих дантистов того типа, чьи грязные кабинетики располагаются на вторых этажах над магазинами и лавками в дешевых домах без лифтов; дантистов, которым не хватает ни квалификации, ни оборудования, чтобы заниматься подготовкой стоматологических материалов собственноручно, и которые предпочитают давать заказы людям, столь же несостоятельным, как и они сами, нежели отсылать эти заказы в большие, великолепно оборудованные лаборатории, где им ничего не дадут в кредит.

Я нашел одну важную вещь – домашний адрес Тиджера: 1354В, Тоберман-стрит. На старом счете за газ.

Я запихал мусор обратно в корзину, выпрямился и прошел к деревянной двери с табличкой «Лаборатория». На двери висел новый автоматический замок, отмычка к нему не подходила. Я выключил в прихожей свет и вышел.

Я вызвал лифт и, когда он поднялся, прокрался бочком за стул Попа Грэнди, пряча ключ за спиной, и повесил его на место. Ключ звякнул о стенку. Грэнди ухмыльнулся.

– Он смылся, – сказал я. – Должно быть, прошлой ночью. Наверное, много чего стащил с собой. Стол почти пуст.

Поп Грэнди кивнул:

– Два саквояжа. Я бы, правда, и не заметил. Многие носят саквояжи. Я решил, что он отправился развозить заказы.

– Какие такие заказы? – спросил я.

– А такие: зубы вставные, которые не подходят ни к одной пасти, – сказал Поп Грэнди. – Для таких старых дурней, как я.

– Вы бы не заметили, – сказал я, пока он возился с раздвижными решетками, – вы бы не заметили, какого цвета глаз у пролетающей в пятидесяти футах колибри?

Старик ухмыльнулся.

– Что он сделал?

– Пойду к нему домой и выясню. Скорей всего, он предпринял путешествие в никуда.

– Я бы поменялся с ним местами, – сказал Поп Грэнди. – Даже если он всего-навсего дернул во Фриско и там попал за решетку, я бы с удовольствием поменялся с ним местами.

26

Широкая и пыльная Тоберман-стрит. Номер 1354В – квартира на верхнем этаже бело-желтого дома, вход в нее – с веранды, рядом с дверью, на которой значилось: «1352В». Входы в нижние квартиры находились один напротив другого по обеим сторонам веранды. Я продолжал звонить даже после того, как убедился, что мне никто не откроет. В таких домах всегда где-нибудь поблизости обитает всезнающий из-окна-смотрящий.

И действительно, вскоре дверь под номером 1354А распахнулась, и из-за нее выглянула маленькая женщина с блестящими глазами. Ее темные свежевымытые кудряшки были сплошь утыканы заколками для волос.

– Вам нужна миссис Тиджер? – пронзительно прокричала она.

– Мистер или миссис.

– Они уехали в отпуск, вчера ночью. Собрались и уехали очень поздно. Похоже, отъезд был неожиданным.

– Спасибо. А на какой машине они уехали?

За ее спиной вдруг грянул душераздирающий диалог из какого-то любовного сериала и хлестнул меня по лицу, как мокрое кухонное полотенце.

– Вы их друг? – подозрение слышалось в ее голосе так же отчетливо, как слова бездарной радиопьески за ее спиной.

– Вам нечего беспокоиться, – развязно сказал я. – Все, что нам надо, – это наши деньги. Существует много способов узнать, на какой машине Тиджеры смылись.

Женщина наклонила голову к плечу, прислушиваясь.

– Это Бейла Мэй, – сообщила она мне с печальной улыбкой. – Она не пойдет на танцы с доктором Майерсом. Этого я и боялась.

– О, черт, – сказал я, вернулся к машине и поехал обратно в Голливуд.

В офисе никого не было. Я прошел в кабинет, открыл окна и опустился в кресло.

Кончался еще один день; воздух был устал и скучен; с проспекта доносилось тяжелое урчание разъезжающихся по домам автомобилей, а Марлоу сидел в своем офисе, потягивая виски и перебирая дневную почту. Четыре рекламы; красивая открытка из отеля в Санта-Роза, где я прожил несколько дней в прошлом году в связи с одним расследованием; длинное, скверно напечатанное письмо от некоего Пибоди из Сосалито, основной и слегка расплывчатый смысл которого заключался в том, что по образцу почерка подозреваемого можно воссоздать полную картину глубинных душевных качеств индивида, соотнесенных с системами и Фрейда, и Юнга.

В этот конверт был вложен другой – с адресом Пибоди. Когда я смял и отбросил в сторону это послание, я вдруг представил себе трогательного старого перца с длинными волосами, в черной фетровой шляпе и черном галстуке-бабочке, сидящего в кресле-качалке у окна на ветхой веранде.

Я вздохнул, разгладил скомканный конверт, списал с него адрес на новый, засунул долларовую банкноту в сложенный лист бумаги и написал на последнем: «Это, безусловно, последний взнос». Затем подписался, запечатал конверт, наклеил марку и плеснул себе еще виски. Я набил трубку, разжег ее и сидел, курил потихоньку. Никто не приходил, никто не звонил, ничего не происходило, никого не интересовало, умер я или отправился в Эль Пасо.

Мало-помалу шум транспорта утих. Небо потускнело. На западе оно должно было быть красным. Наискосок через крыши зажглась первая неоновая реклама. В окне выходящей в переулок кофейни глухо выл вытяжной вентилятор. Груженый грузовик дал задний ход и с грохотом двинулся к проспекту.

Наконец зазвонил телефон. Я поднял трубку и услышал:

– Мистер Марлоу? Это мистер Шоу из Бристоля.

– Да, мистер Шоу. Как дела?

– Прекрасно, благодарю вас, мистер Марлоу. Надеюсь, у вас тоже. Здесь молодая леди просит проводить ее в вашу квартиру. Не знаю зачем.

– Я тоже, мистер Шоу. Я никого не жду. Она назвала себя?

– О да. Так точно. Ее зовут Дэвис. Мисс Мерле Дэвис. Она… э-э, как сказать… в состоянии, близком к истерике.

– Проводите ее ко мне, – быстро сказал я. – Я буду через десять минут. Это секретарь моего клиента, сугубо деловой визит.

– Понимаю. Да. Должен ли я… э-э… побыть с ней?

– Как сочтете нужным. – И я повесил трубку.

Проходя мимо двери туалетной комнаты, я увидел в зеркале напряженное, взволнованное лицо.

27

Когда я отпер дверь и вошел, Шоу вскочил с диванчика. Это был высокий человек с таким длинным лысым черепом, что, казалось, его уши несколько сползли по голове вниз. К его лицу была приклеена вежливая идиотическая улыбочка.

Девушка сидела в кресле у шахматного столика. Она ничего не делала – просто сидела.

– Ах, вот и вы, мистер Марлоу, – прощебетал Шоу. – Да. Конечно. Мы с мисс Дэвис имели чрезвычайно интересную беседу. Я рассказывал ей, что я родом из Англии. Она… э-э она не сказал мне, откуда она родом. – Он говорил это уже на полпути к двери.

– Очень любезно с вашей стороны, мистер Шоу, – сказал я.

– Не стоит благодарности, – чирикнул он. – Не стоит благодарности. Теперь я должен бежать. Мой ужин, вероятно…

Он кивнул и выбежал прочь. После того как я закрыл за ним дверь, в воздухе еще некоторое время как будто висела его неестественно радостная улыбка – словно улыбка Чеширского кота.

– Эй, привет! – сказал я.

– Привет, – сказала она совершенно спокойным, совершенно серьезным голосом. На ней был коричневатый льняной жакетик и юбка, соломенная низкая шляпка с широкими полями и коричневой бархатной ленточкой, подобранной точно в тон ее туфлям и кожаной отделке на швах матерчатой сумки. Шляпка была неожиданно лихо заломлена набок. Девушка была без очков.

Она выглядела бы совершенно нормально, если бы не ее лицо. У нее были совершенно безумные глаза, раскрытые так широко, что вокруг зрачков виднелся белок. У них был немигающий пустой взгляд; когда девушка переводила глаза с предмета на предмет, то, казалось, слышался какой-то скрип – настолько затрудненным было их движение. Ее губы в уголках рта были плотно сжаты, но посередине верхняя губа медленно вздергивалась вверх, открывая зубы, – как будто к ней была привязана ниточка и кто-то тянул за нее. Губа вздергивалась неестественно высоко, потом по нижней части лица девушки медленно проходила судорога, после чего губа возвращалась на место и рот плотно сжимался, а через некоторое время это движение начиналось снова. Вдобавок ко всему у нее было что-то с шеей: голова девушки медленно поворачивалась влево градусов на сорок пять и останавливалась, затем ее шея конвульсивно дергалась и голова возвращалась в прежнее положение. Эти повторяющиеся движения в сочетании с полной неподвижностью Мерле, судорожно сжатыми на коленях руками и остановившимся взглядом могли до смерти перепугать любого человека.

На секретере за шахматным столиком стояла коробка табаку. Я достал из кармана трубку и подошел к секретеру. Встал у противоположной стороны столика, на краю которого лежала сумка. Девушка чуть подпрыгнула, но позы не изменила. И даже попыталась улыбнуться.

Набив трубку, я чиркнул спичкой, прикурил и встал напротив девушки, держа в руке уже погасшую спичку.

– Вы без очков сегодня, – сказал я.

Она заговорила. Ее голос был спокоен и сдержан.

– О, я ношу их только дома или когда читаю. Они в сумке.

– Вы сейчас дома, – сказал я. – Вам надо бы надеть их.

Я небрежно взял ее сумку. Мерле не шевельнулась и не посмотрела на мои руки. Она не отрывала взгляда от моего лица. Открывая сумку, я немного повернулся в сторону. Выудив из сумки футляр, я подтолкнул его через стол к девушке.

– Наденьте.

– О да, я надену, – сказала она. – Но я, наверное, должна снять шляпу…

– Конечно, снимите шляпу, – согласился я.

Она сняла шляпу и положила ее на колени. Потом она вспомнила про очки и забыла про шляпу: та упала на пол, когда девушка потянулась за очками. Она их надела. Они несколько скрасили ее вид.

Пока она занималась всем этим, я вынул из ее сумки пистолет и незаметно сунул его в задний карман. Она вроде ничего не заметила. Это был все тот же автоматический кольт двадцать пятого калибра с ореховой ручкой, который я видел в верхнем правом ящике ее стола.

Я прошел к дивану, опустился на него и сказал:

– Ну, вот и порядок. Чем мы займемся теперь? Вы голодны?

– Я была дома у мистера Ваньера, – сообщила она мне.

– О.

– Он живет в Шерман-Оакс. В самом конце Эскамилло-драйв.

– Ага, может быть, – тупо сказал я и попытался выпустить дым колечком – но безуспешно. У меня на щеке мелко забилась какая-то жилка. Мне это совсем не понравилось.

– Да, – спокойно сказала она, тогда как ее верхняя губа продолжала медленно вздергиваться и опускаться и подбородок описывал дугу к левому плечу и возвращался обратно. – Там очень тихо. Мистер Ваньер живет там уже три года. Прежде он жил в Голливуде, на Даймонд-стрит, с каким-то другим человеком. Но мистер Ваньер говорит, что они не смогли ужиться.

– Могу понять, – сказал я. – Как давно вы знакомы с Ваньером?

– Восемь лет. Мы не близкие знакомые. Я должна была время от времени доставлять ему… разные посылочки. Ему нравилось, когда их приносила именно я.

Я предпринял еще одну попытку выпустить дым колечком. Никак.

– Конечно, он никогда мне не нравился, – продолжала она. – Я боялась, что он… я боялась…

– Но он этого не сделал, – сказал я.

На ее лице впервые появилось нормальное человеческое выражение – Мерле как будто удивилась.

– Да, – согласилась она. – Не сделал. Фактически не сделал. Но он был в пижаме.

– Отнеситесь к этому проще, – посоветовал я. – Поваляться вечерком на диване в пижаме – некоторые могут себе это позволить, почему бы и нет?

– Я хочу вам еще кое-что сообщить, – серьезно сказала она. – Знаете, что заставляет одного человека платить деньги другому?.. Миссис Мердок вела себя очень достойно по отношению ко мне, правда?

– Безусловно, – согласился я. – А сколько вы отвезли ему сегодня?

– Только пятьсот. Миссис Мердок сказала, что это все, что она может дать, но в действительности она не может дать даже этого. Она сказала, что это должно кончиться. Это не может дальше продолжаться. Мистер Ваньер обещал оставить ее в покое, но не делает этого.

– Они всегда так, – сказал я.

– Так что остался только один выход – я это знаю очень давно. Я во всем виновата, а миссис Мердок была всегда так мила со мной. Это уже не могло сделать меня хуже, чем я была, правда ведь?

Я сильно потер ладонью щеку, чтобы утихомирить мелко дергавшийся нерв. Она не заметила, что я не ответил, и продолжала:

– Так что я это сделала. Он был в пижаме, а рядом с ним стоял стакан. Он смотрел как-то искоса и скалился. И даже не встал, чтобы впустить меня. Но во входной двери торчал ключ. Кто-то оставил там ключ. Это… это…

– Это был ключ во входной двери, – подсказал я. – Так что вы смогли войти в дом.

– Да, – Мерле кивнула и попыталась улыбнуться. – И ничего особенного, правда. Я даже не помню никакого шума. Хотя шум, конечно, был. И очень громкий.

– Полагаю.

– Я подошла к нему очень близко, так, чтобы не промахнуться.

– А что сделал мистер Ваньер?

– Просто сидел и скалился. Я не хотела возвращаться домой, чтобы не доставлять дополнительных неприятностей миссис Мердок и Лесли. – Голос Мерле сорвался и замер на этом имени, и мелкая дрожь прошла по ее телу. – Поэтому я пришла сюда. И когда на звонок никто не ответил, я нашла офис и попросила управляющего впустить меня в вашу квартиру, чтобы подождать вас. Я знала, что вы посоветуете мне, что делать.

– Вы дотрагивались до чего-нибудь, пока находились в доме Ваньера? – спросил я. – Может быть, вспомните что-нибудь? То есть кроме входной двери. Или вы просто вошли в комнату и вышли, ни до чего не дотрагиваясь?

Мерле задумалась, и лицо ее застыло.

– О, я помню одно, – наконец сказала она. – Я выключила свет. Перед уходом. Лампу. Знаете, такая большая лампа с очень большими лампочками, которая светит вверх. Я ее выключила.

Я кивнул и ободряюще улыбнулся ей. Ну же, Марлоу, еще одна улыбка – и повеселей.

– Значит, так, – сказал я. – Езды сюда полчаса, здесь вы находитесь около часа. Значит, из дома Ваньера вы вышли около половины шестого. И выключили свет.

– Именно, – она снова кивнула, почти радостно. Довольная тем, что вспомнила. – Я выключила свет.

– Выпить не хотите?

– О нет, – Мерле энергично потрясла головой. – Я никогда не пью.

– Не возражаете, если я выпью?

– Конечно, нет. Почему я должна возражать?

Я встал и изучающе посмотрел на нее. Ее губа все так же опускалась и поднималась, и голова мерно поворачивалась влево и возвращалась в нормальное положение. Но мне показалось, амплитуда движений уже постепенно затухала.

Трудно было сказать, сколько это могло продолжаться. Наверное, чем больше девушка говорит, тем лучше. Никто не знает, сколько времени требуется человеку, чтобы оправиться от шока.

– Где ваш дом? – спросил я.

– Как же… я живу с миссис Мердок. В Пасадене.

– Я имею в виду настоящий дом. Где ваши родители?

– Они живут в Вичите, – сказала она. – Но я не ездила туда… никогда. Изредка я пишу им, но не виделась с ними очень давно.

– Чем занимается ваш отец?

– У него госпиталь для собак и кошек. Он ветеринар. Надеюсь, они ничего не узнают. О том случае они не узнали. Миссис Мердок никому не говорила.

– Может, и не узнают, – согласился я. – Пойду, налью себе.

Я прошел на кухню и сделал себе коктейль, и это был коктейль что надо. Я выпил его залпом, потом вытащил из кармана пистолет и увидел, что предохранитель поднят. Я понюхал дуло и вытащил обойму. В стволе оставался один патрон, но это был пистолет того типа, который не стреляет, если обойма вынута. Я поднес пистолет к глазам и заглянул в казенную часть. Оставшийся там патрон, весь искореженный и смятый затвором, был явно не двадцать пятого калибра. На вид как будто тридцать второго. Патроны же в обойме были нормального калибра – двадцать пятого. Я собрал пистолет и вернулся в гостиную.

Я не слышал ни звука. Она просто бессильно сползла с кресла вперед – прямо на свою милую шляпку. И была холодна, как скумбрия.

Я перевернул ее на спину, снял с нее очки и убедился, что она не проглотила язык. Я всунул ей между зубов сложенный носовой платок, чтобы она не прикусила язык, когда начнет приходить в себя. Потом подошел к телефону и набрал номер Карла Мооса.

– Док, это Фил Марлоу. У вас еще есть пациенты или вы уже освободились?

– Освободился, – сказал он. – Собираюсь уходить. Случилось что?

– Я у себя дома, – сказал я. – Четыреста восемь, Бристоль-Апартментс, если вы забыли. У меня тут девушка в обмороке. Не обморок меня пугает – я боюсь, она спятит, когда очнется.

– Не давайте ей ничего спиртного. Я еду.

Я повесил трубку и опустился около Мерле на колени. И начал тереть ей виски. Она открыла глаза. Верхняя ее губа начала подниматься, и я вытащил платок у нее изо рта. Она посмотрела на меня и сказала:

– Я была дома у мистера Ваньера. Он живет в Шерман-Оакс. Я…

– Вы не возражаете, если я подниму вас и перенесу на диван? Вы меня знаете. Я Марлоу, помните, тот придурковатый верзила, что вертится вокруг и пристает ко всем с идиотскими вопросами?

– Привет, – сказала она.

Я поднял ее. Ее тело напряглось, но она промолчала. Я положил ее на диван, одернул ей юбку, положил ей под голову подушку и поднял с пола шляпку. Шляпка была плоской, как камбала. Я попытался, как мог, расправить ее и положил на секретер.

Мерле искоса наблюдала за моими действиями.

– Вы вызвали полицию? – тихо сказала она.

– Нет еще, – сказал я. – Я был слишком занят.

Она казалась удивленной. И, пожалуй, несколько уязвленной. Хотя я не был вполне в этом уверен.

Я открыл ее сумку и повернулся к девушке спиной, чтобы незаметно сунуть пистолет обратно. При этом я бегло проверил содержимое сумки. Обычные вещицы: пара носовых платков, губная помада, серебряная пудреница, пара салфеток, кошелек с мелочью и парой долларовых банкнот. Ни сигарет, ни спичек, ни билетов в театр.

Я расстегнул молнию на боковом кармашке. Там лежали ее водительские права и тонкая пачка банкнот: десять бумажек по пятьдесят долларов. Я быстро просмотрел их. Ни одной новенькой. За стягивающую их резинку был заткнут сложенный лист. Я вытащил его, развернул и прочитал. Это была обыкновенная расписка, аккуратно напечатанная и помеченная сегодняшним числом. Будучи подписанной, она бы свидетельствовала о получении пятисот долларов.

Похоже, ее уже никто не подпишет. Я сунул деньги и расписку в свой карман; закрыл сумочку и глянул на диван.

Мерле смотрела в потолок и проделывала со своим лицом те же штуки, что и раньше. Я принес из спальни одеяло и прикрыл ее.

Потом пошел на кухню приготовить себе еще один коктейль.

28

Доктор Карл Мосс был высоким тучным евреем с гитлеровскими усиками, глазами навыкате и невозмутимостью айсберга. Он положил шляпу и сумку на кресло, подошел к дивану и совершенно бесстрастно посмотрел на девушку.

– Я доктор Мосс, – сказал он. – Как наши дела?

– Вы из полиции? – спросила она.

Он наклонился, пощупал ее пульс, прислушался к дыханию.

– Что вас беспокоит, мисс…

– Дэвис, – подсказал я, – мисс Мерле Дэвис.

– Меня ничего не беспокоит, – она удивленно раскрыла глаза. – Я… Я даже не понимаю, почему я, собственно, лежу здесь. Я думала, вы из полиции. Видите ли, я убила человека.

– Что ж, вполне естественное человеческое побуждение, – сказал он. – Я убил десятки. – Он даже не улыбнулся.

Она начала вздергивать губу и медленно поворачивать голову.

– Вы знаете, вам не стоит так делать, – очень мягко сказал он. – Вы чувствуете, как сокращаются нервы, и начинаете сосредотачиваться на этом ощущении, чем усугубляете конвульсию. Вы можете контролировать ее, если захотите.

– Да? – прошептала она.

– Если только захотите, – повторил он. – Вы можете прекратить это. Мне, собственно, все равно. Никаких болей, а?

– Нет, – она потрясла головой.

Он похлопал ее по плечу и отправился на кухню. Я пошел за ним. Он оперся бедрами об умывальник и уставился на меня непроницаемым взглядом:

– Что здесь случилось?

– Это секретарь моего клиента, миссис Мердок из Пасадены. Клиент – порядочная скотина. Лет восемь назад Мерле страшно напугал один мужчина, грубо пристав к ней. Насколько грубо – не знаю. Потом – не могу сказать, что сразу же, но где-то в то же время – он выпал из окна или прыгнул. И с тех пор она совершенно не переносит, когда мужчины дотрагиваются до нее – даже без всякого умысла.

– Угу. – Он продолжал пристально смотреть на меня выпуклыми глазами. – Она считает, что он выпрыгнул из окна из-за нее?

– Не знаю. Миссис Мердок – вдова этого человека. Вскоре она вышла замуж вторично, и второй ее муж тоже умер. Мерле осталась с ней. Старуха обходится с ней как грубые родители с капризным ребенком.

– Понимаю. Регрессия.

– Как это?

– Сильное душевное потрясение и подсознательная попытка вернуться в детство. Если миссис Мердок бранит ее много, но не чрезмерно, это усиливает тенденцию. Происходит отождествление детской подчиненности с детской защищенностью.

– Нам обязательно углубляться в эти дебри? – проворчал я.

Он спокойно ухмыльнулся.

– Послушай, дружище. Совершенно очевидно, что девушка – невропатка. Отчасти это спровоцировано обстоятельствами, отчасти это состояние намеренно усугубляется ею самой. Я имею в виду, что на самом деле ей многое нравится в ситуации. Даже если она и не осознает этого. Что там насчет убийства?

– Некто Ваньер, живет в Шерман-Оакс. Похоже, матерый шантажист. Мерле время от времени отвозила ему деньги. Она его боялась. Я видел его – мерзкий тип. Она поехала к нему сегодня вечером и, как утверждает, застрелила его.

– С чего это вдруг?

– Говорит, ей не понравилось, как он скалился.

– Из чего застрелила?

– У нее пистолет в сумке. Но если и застрелила – то не из него. Он заряжен патроном не того калибра – из него невозможно выстрелить. Да из него и не пытались выстрелить.

– Все это слишком сложно для меня, – сказал Мосс. – Я всего-навсего доктор. Что вы хотите от меня сейчас?

– И еще, – продолжал я, не обращая внимания на вопрос, – она сказала, что в комнате горела лампа – это в половине-то шестого прекрасного летнего вечера! И парень при этом был в пижаме, а из входной двери торчал ключ. И он не встал, чтобы впустить ее. Просто сидел и скалился.

Доктор кивнул и сказал:

– О… – Он всунул в толстые губы сигарету и зажег ее. – Если вы хотите спросить меня, действительно ли она верит, что убила его, то я ничем не могу вам помочь. Из ваших слов я понял, что парень к ее приходу уже был мертв. Так?

– Дружище, я там не был. Но очень на это похоже.

– Если она считает, что именно она убила его, и не притворяется – Бог мой, как невротики умеют притворяться! – это означает, что сама мысль не нова для нее. Вы говорите, у нее с собой был пистолет. Да, вероятно, эта мысль не нова для нее. У нее, возможно, комплекс вины. Хочет понести наказание. Хочет искупить какое-то подлинное или воображаемое преступление. Я еще раз спрашиваю, что вы хотите от меня? Она не больна и не помешана.

– Ей нельзя возвращаться в Пасадену.

– О! – Он с любопытством глянул на меня. – А ее семья?

– В Вичите, отец – ветеринар. Я дам им знать, но сегодня ей надо побыть здесь.

– Мне трудно судить. Она достаточно доверяет вам, чтобы провести ночь в вашей квартире?

– Она пришла сюда по собственной воле. Так что, думаю, доверяет.

Он пожал плечами и потрогал жесткие черные усики:

– Ладно, я дам ей нембутал, и мы уложим ее в постель. А вы можете бегать взад-вперед по кухне ночь напролет, взывая к своей совести.

– Я должен ехать, – сказал я. – Надо посмотреть, что все-таки там произошло. А она не может оставаться здесь одна. И ни один мужчина, даже доктор, не сможет уложить ее в постель. Нужна сиделка. А я найду, где переночевать.

– Фил Марлоу, – сказал Мосс. – Потрепанный рыцарь Галахад. О'кей! Я поторчу здесь до прихода сиделки.

Он вернулся в гостиную и позвонил в службу медицинских сестер. Потом позвонил жене. Пока он разговаривал, Мерле села и сцепила руки на коленях.

– Я не понимаю, почему горела лампа, – сказала она. – В доме совсем не было темно. Совсем не было темно.

– Как зовут вашего отца, – спросил я.

– Доктор Уилбурн Дэвис. А что?

– Не хотите поесть чего-нибудь?

Прикрыв трубку ладонью, Карл Мосс сказал мне:

– Завтра, завтра все успеете. Это, вероятно, временное затишье.

Он кончил разговор, положил трубку, подошел к своей сумке и вернулся, держа пару желтых капсул на ладони. Он налил воды в стакан и протянул девушке таблетки:

– Глотай.

– Я же не больна, правда? – спросила она, глядя на него снизу вверх.

– Глотай, детка, глотай.

Она взяла таблетки, сунула их в рот и запила водой.

Я надел шляпу и вышел.

Спускаясь в лифте, я вспомнил, что в ее сумке не было никаких ключей. Я вышел через вестибюль на Бристоль-авеню. Ее машину было нетрудно найти. Она была кое-как припаркована в двух футах от тротуара. Серый «Меркурий» под номером 2Х1111. Я помнил, что эта машина принадлежала Линде Мердок.

В замке зажигания торчал ключ. Я сел в машину, завел ее, убедился, что бензобак почти полон, и тронулся. Это была чудесная, быстрая машина.

По шоссе Кауэнга она неслась, как на крыльях.

29

Проезд Эскамилло был очень узок и извилист и тянулся вдоль нескольких кварталов жилых домов, а прямо над ним нависал коричневый осыпающийся холм, населенный лишь лишайниками и мхами. За пятым, последним, кварталом дорога делала аккуратный маленький вираж влево, с разбегу врезалась в подножие холма и умирала без стона. В последнем квартале было всего три дома, два из которых стояли по сторонам дороги при самом въезде, а один находился поодаль, в самом тупике. Последний и был домом Ваньера. Я посветил фарами и убедился, что ключ все еще торчит в замочной скважине.

Это был узкий коттедж английского типа с высокой крышей, сбоку от него находился гараж, около которого стоял автоприцеп. Свет ранней луны заливал лужайку перед домом. Огромный дуб рос чуть ли не на крыльце. Света в доме не было – по крайней мере, со стороны фасада все окна были темны.

Характер окружающего ландшафта не исключал возможности того, что в доме даже днем пользовались электрическим освещением. Здесь бывало светло разве что по утрам. Как любовное гнездышко этот дом имел свои преимущества, но для резиденции шантажиста он совершенно не годился. Конечно, внезапная смерть может подстерегать вас где угодно – но Ваньер сильно облегчил ей задачу.

Я развернул машину, отъехал от тупика до угла квартала и припарковался там. Тротуара здесь не было, и к дому Ваньера я вернулся по проезжей части. Передняя дверь была сделана из окованных железом дубовых панелей. Из замочной скважины торчала головка плоского ключа. Я нажал кнопку звонка – и он прозвенел отдаленно и безжизненно, как и положено звенеть звонкам по ночам в пустых домах. Я обошел дуб и направил луч карманного фонарика сквозь листву на дверь гаража. Там стояла машина. Я обошел дома и осмотрел маленький пустынный дворик, окруженный низкой каменной стеной. Еще три дуба, и под одним из них – стол и два цельнометаллических стула. Поодаль у стены – печь для сжигания мусора. Возвращаясь к входной двери, я посветил фонариком в прицеп. Там как будто никого не было.

Я отпер входную дверь и ключ оставил в замке. Мухлевать здесь я не собирался. Чтобы тут ни было. Я просто хотел убедиться. Я пошарил в поисках выключателя, нашел и щелкнул им. В тусклом сиянии развешанных по стенам бра с парными лампами я увидел ту самую лампу, о которой говорила Мерле. Я подошел, включил ее, а потом вернулся к двери и выключил бра. У лампы был абажур из стекла и фарфора, ее яркость можно было регулировать. Я поставил переключатель на максимум.

В глубине этой комнаты находилась дверь, а рядом, справа, – сводчатый проем в стене, за которым небольшая столовая. Висящие в проеме тяжелые парчовые занавеси – далеко не новые на вид – были полураздвинуты. В середине стены по левую руку находился камин, по обеим сторонам и напротив стояли книжные шкафы. В углах комнаты стояло по диванчику, кроме того, здесь были кресла: одно – с золотистой обивкой, одно – с розовой и одно, со скамеечкой для ног, жаккардовое – коричнево-золотистого цвета.

На скамеечке стояли ноги в зеленых сафьяновых шлепанцах. Я медленно перевел взгляд выше. Темно-зеленый шелковый халат, подвязанный поясом с кистями, распахнутый на груди так, что видна монограмма на кармашке пижамы. Из кармашка аккуратно высовывается белоснежный накрахмаленный платочек. Желтое лицо повернуто в сторону, к настенному зеркалу. Я подошел и глянул в зеркало: все точно, смотрит как-то искоса и скалится.

Его левая рука лежала между коленом и ручкой кресла, правая же свешивалась с кресла, касаясь кончиками пальцев ковра. И касаясь ручки небольшого револьвера приблизительно тридцать второго калибра, с коротким стволом. Правая сторона лица была прижата к спинке кресла; правое плечо было залито темно-коричневой кровью, как и правый рукав. Как и кресло. Очень много крови на кресле.

Положение его головы показалось мне не вполне естественным. Похоже, какой-то чувствительной душе не понравился ее вид справа.

Я осторожно отодвинул ногой скамеечку. Задники шлепанцев жестко поехали по жаккардовой поверхности – но не с ней. Труп уже одеревенел до состояния бревна. Я наклонился и потрогал его лодыжку. Лед и вполовину не бывает таким холодным.

На столике у правого локтя убитого стоял стакан с недопитым выдохшимся коктейлем и пепельница, полная окурков и пепла. На трех окурках были следы губной помады. Блестящей ярко-красной помады, какой пользуются блондинки.

Около другого кресла стояла еще одна пепельница, полная пепла, но без окурков.

Довольно сильный запах косметики в комнате боролся с запахом смерти – и проигрывал. Но и проиграв, все равно ощущался в воздухе.

Я осмотрел другие помещения, включая и выключая по пути свет. Две спальни: одна со светлой мебелью, другая – с мебелью из красного клена. Со светлой, похоже, пустовала. Приятная на вид ванная комната в коричневом и темно-красном кафеле, с душевой кабинкой за стеклянной дверью. Крохотная кухонька. Много бутылок в раковине. Много бутылок, много стекла, много отпечатков пальцев, много улик. А может статься, и нет.

Я вернулся в гостиную и остановился посередине, дыша ртом как можно глубже; я стоял и соображал, какой же будет результат, если я позвоню в полицию, сообщу об этом трупе, а заодно и о том, что я тот самый паренек, который нашел тело Морнингстара и смылся. Результат будет плачевный, весьма плачевный. Три убийства, Марлоу. Марлоу, ты по колени в трупах. И никаких достоверных, логичных, благоприятных для тебя объяснений. Но и это еще не самое худшее. Ты перестаешь быть независимым агентом. Ты сразу же лишаешься возможности делать все, что захочешь, и расследовать так, как считаешь нужным.

Карл Мосс, может быть, и укроет Мерле под мантией эскулапа. А может быть, в конечном счете решит, что ей будет полезнее во всем чистосердечно признаться.

Я вернулся к жаккардовому креслу, стиснул зубы и потянул на себя голову убитого. Пуля вошла в висок. Конечно, это можно посчитать самоубийством. Но такие, как Ваньер, не кончают жизнь самоубийством. Шантажист, даже когда его запугивают, не теряет ощущения силы и власти – и это ощущение любит.

Я отпустил его голову и нагнулся, чтобы вытереть руку о ковер. Нагнувшись, я увидел под стоявшим рядом с креслом столиком уголок рамки. Обойдя кресло, я носовым платком вытащил из-под столика картинку.

В стекле была трещина. Картинка упала со стены – я увидел маленький гвоздик. Можно было догадаться, как именно это случилось. Кто-то стоявший рядом с Ваньером – кто-то, кого он знал и не боялся, – внезапно вынул пистолет и выстрелил ему в правый висок. А потом, испугавшись хлынувшей крови или отдачи пистолета, отскочил к стене и сбил картинку. Она упала на угол и отлетела под стол. А убийца был слишком осторожен, чтобы дотронуться до нее. Или слишком испуган.

Я посмотрел на картинку. Она явно не представляла никакого интереса. На ней был изображен какой-то тип в камзоле и рейтузах, в кружевных манжетах и пышном берете с пером; он высовывался из окна и, очевидно, звал кого-то находящегося на улице. Улица на картинке не поместилась. Это была цветная репродукция чего-то не особо выдающегося.

Я осмотрелся. На стенах висели и другие картины: пара довольно милых акварелек, несколько гравюр (как-то старомодно для нашего времени – или нет?). Всего с полдюжины. Что ж, возможно, парень любил картины – и что из этого? Человек высовывается из высокого окна. Очень давно.

Я посмотрел на Ваньера. Он ничем не мог мне помочь. Человек высовывается из высокого окна – и очень давно.

Слабая догадка чуть шевельнулась в сознании – я почти не заметил ее, почти просмотрел. Движение мысли было легче касания перышка, легче касания снежинки. Высокое окно. Из него высовывается человек. Очень давно.

И тут до меня дошло. Из высокого окна давно, восемь лет назад – высовывается человек – слишком далеко высовывается – человек падает – и разбивается насмерть. Человек по имени Горас Брайт.

– Мистер Ваньер, – сказал я с ноткой восхищения в голосе, – экий вы хитрец.

Я перевернул картинку. На обратной ее стороне были записаны даты и суммы. Первая дата была поставлена почти восемь лет назад. Суммы в основном были по пятьсот долларов, несколько – по семьсот пятьдесят и две – по тысяче. Всего одиннадцать тысяч долларов. Последний взнос мистер Ваньер не получил. Ко времени его прибытия он был еже мертв. Не так уж много за восемь лет. Клиент мистера Ваньера очень сильно торговался.

Исписанная картинка крепилась к рамке стальными граммофонными иголками. Две из них вывалились. Я отковырял картонку, чуть порвав ее при этом. Между ней и репродукцией был вложен конверт. Надписанный и запечатанный. Я вскрыл его. Там были две фотографии и негатив. Фотографии были одинаковые. На них был изображен высунувшийся из окна человек с раскрытым в крике ртом. Руками он упирался в стенки оконного проема. За его плечом виднелось женское лицо.

Это был худощавый темноволосый мужчина. Его лицо на фотографии получилось несколько расплывчатым, как и лицо стоящей за ним женщины. Он далеко высовывался из окна и кричал – или звал кого-то.

Я стоял и рассматривал снимок. И, насколько я мог судить, он не значил ровным счетом ничего. Но я знал: он должен что-то значить. Я просто не понимал, что именно. И я продолжал его рассматривать. И спустя некоторое время понял: здесь что-то не то. Это была мелочь, но принципиально важная. Положение рук мужчины относительно оконного проема. Руки его ни во что не упирались и ничего не касались. Они висели в воздухе.

Человек вовсе не высовывался из окна. Он падал.

Я положил все обратно в конверт, сложил картонку и сунул все это в карман. А рамку, стекло и репродукцию спрятал в шкафу под полотенцами.

Все это отняло у меня слишком много времени. У дома остановилась машина. По дорожке, ведущей к двери, послышались шаги.

Я спрятался за занавесками в сводчатом проеме.

30

Дверь открылась и тихо закрылась.

В комнате висела тишина – как дыхание человека в морозном воздухе. Потом раздался хриплый визг, переходящий в тоскливый вой.

Потом дрожащий от ярости мужской голос произнес:

– Неплохо, но и недостаточно хорошо. Попробуй еще раз.

– Господи, это Луи, – раздался женский голос, – он мертв!

– Я могу и ошибаться, – сказал мужчина, – но, мне кажется, играешь ты препаршиво.

– Господи! Алекс, он мертв! Сделай что-нибудь, ради Бога… Сделай же что-нибудь!

– Да, надо бы, – ответил хриплый напряженный голос Алекса Морни. – Надо бы превратить тебя в нечто подобное. С кровью и всем таким прочим. Надо бы, чтобы ты валялась здесь, такая же мертвая, такая же холодная и так же медленно разлагалась. Впрочем, тут и делать ничего не надо. Ты давно уже такая. Совершенно разложившаяся. Ты всего восемь месяцев замужем, а уже изменяешь мне с этим паршивым торгашом. Боже мой! О чем я только думал, когда связался с такой потаскухой, как ты?!

Последние слова он почти прокричал.

Женщина испустила еще один стон.

– Прекрати притворяться, – горько сказал Морни. – Думаешь, зачем я привез тебя сюда? Ты никого не обманешь. За тобой следили уже несколько недель. Ты была здесь прошлой ночью. А я был здесь уже днем. И увидел то, что сейчас можно видеть. Твоя помада на сигаретах, стакан, из которого ты пила. Я очень хорошо представляю, как ты сидишь на ручке этого кресла, роясь в его сальных волосах, и, в то время как он еще мурлычет от удовольствия, пускаешь ему пулю в висок. Почему?

– О, Алекс, дорогой… Не говори такие ужасные вещи…

– Ранняя Лилиан Гиш, – сказал Морни. – Очень ранняя. Пропустим сцену страданий, детка. Я прекрасно знаю, как все это делается. Ты думаешь, за каким чертом я здесь? Я для тебя больше и пальцем не пошевелю. Никогда больше, милочка, никогда, мой драгоценный ангелочек, белокурый убийца. Но я боюсь за себя, за свою репутацию, за свое дело. Протерла ли ты ручку пистолета, например?

Тишина. Потом звук удара. Женщина застонала. Ей было больно, страшно больно. Мучительный стон шел словно из глубины ее души. У нее это получилось довольно хорошо.

– Послушай, ангел мой, – прорычал Морни. – Хватит с меня дешевого лицедейства. Я прекрасный знаток всех этих бездарных приемов. Хватит. Я заставлю тебя рассказать, как было дело, – пусть мне придется таскать тебя за волосы по всему дому. Итак… ты протерла пистолет?

Внезапно она рассмеялась. Смехом неестественным, но чистым и с чудными серебряными колокольчиками в нем. Потом также внезапно прекратила смеяться. И сказала:

– Да.

– И стакан, из которого пила?

– Да. – Теперь очень спокойно и очень холодно.

– И поставила на пистолет его отпечатки?

– Да.

Он задумался.

– Может быть, их не удастся обмануть. Почти невозможно поставить отпечатки мертвого человека на оружии так, чтобы они выглядели убедительно. Тем не менее. Что ты еще протерла?

– Н-ничего. О, Алекс, пожалуйста, не будь таким жестоким!

– Прекрати. Прекрати! Покажи, как ты это сделала, где ты стояла, как держала пистолет?

Она не пошевелилась.

– Об отпечатках не беспокойся, – сказал Морни. – Я снова поставлю. Более хорошие. Значительно более хорошие.

Она медленно двинулась вперед, и через щель в занавесках я увидел ее. Она была в бледно-зеленых габардиновых брюках, коричневом жакете с вышивкой и алом тюрбане с золотой змейкой на нем. Лицо ее было залито слезами.

– Поднимай же! – рявкнул Морни. – Покажи, как ты это сделала.

Она наклонилась за кресло и выпрямилась, держа пистолет в сторону входной двери.

Морни не пошевелился и не издал ни звука. Рука блондинки затряслась, и пистолет заплясал в воздухе вверх-вниз; губы ее задрожали, и она бессильно уронила руку вниз.

– Я не могу, – задыхаясь, проговорила она. – Я должна застрелить тебя, но не могу.

Она разжала пальцы, и пистолет с глухим стуком упал на пол.

– Ты не смогла сделать этого, – хрипло сказал он. – Ты не смогла. Посмотри-ка сюда.

Он вынул из кармана носовой платок и взял им с пола пистолет. Он нажал на что-то, и тот раскрылся. Морни сунул правую руку в карман и покатал в кончиках пальцев патрон, потом сунул его в барабан, потом повторил эту процедуру еще четыре раза – и защелкнул револьвер. Он положил его на пол и выпрямился.

– Ты не смогла застрелить меня, – с издевкой сказал он, – потому что обойма была пуста. Теперь револьвер заряжен. Из него был сделан один выстрел. И на нем твои отпечатки.

Блондинка стояла очень тихо и смотрела на него измученными глазами.

– Я забыл сказать тебе, – нежно пропел он, – что я протер револьвер. Я подумал, гораздо лучше будет знать наверняка, что твои отпечатки остались на нем. Я был уверен, что они там остались, – но я хотел быть абсолютно уверенным. Ясно?

– Ты собираешься заложить меня? – спокойно спросила девушка.

– Да, ангел мой. Я собираюсь заложить тебя.

– Понятно, – она смотрела на него холодно. На ее кричаще-ярком лице хористочки неожиданно отразилось чувство собственного достоинства.

– Я собираюсь заложить тебя, ангел мой, – с расстановкой повторил он, явно наслаждаясь каждым произнесенным словом. – Кто-то меня пожалеет, и кто-то посмеется надо мной. Но моему делу это никак не повредит. У моего дела есть одна чудесная особенность. Немного скандальной известности ему пойдет только на пользу.

– Значит, я для тебя теперь имею ценность только как реклама?

– Именно, – сказал он. – Именно так.

– А как насчет моего мотива? – спросила она с таким глубоким серьезным презрением, что он этого даже не понял.

– Не знаю, – сказал он. – Меня это не волнует. У вас были какие-то делишки. Эдди следил за тобой до улицы на Банкер-хилл, где ты встретилась с каким-то белесым типом в коричневом костюме. Ты передала ему что-то. Эдди бросил тебя и проследил паренька до его дома поблизости. Он пытался еще повисеть на нем, но ему показалось, что тот заметил хвост, – Эдди отстал. Но одно, тем не менее, я знаю точно. В том доме вчера был убит паренек по имени Филипс. Ты знаешь что-нибудь об этом, золотко?

– Я ничего не знаю об этом, – сказала блондинка. – Я не знаю никого по имени Филипс и, как это ни странно, не бегаю и не палю из пистолета в кого попало, просто для нехитрой девичьей радости.

– Но ты застрелила Ваньера, дорогуша, – ласково напомнил Морни.

– О да, – протянула она. – Конечно. Мы как раз остановились на моем мотиве. Ты уже придумал что-нибудь?

– Это неважно, когда речь идет о любовниках, – отрезал он. – Сцена ревности, ссора. Можно назвать это как угодно.

– Может быть, – сказала она, – когда он был сильно пьян, он начинал немножко походить на тебя. Может быть, это и был мотив.

Он сказал:

– Ах… – и задохнулся.

– Красивей, – продолжила она, – моложе, без живота, но с той же самодовольной мерзкой ухмылочкой.

– Ах… – сказал Морни – и он страдал.

– Это пойдет? – мягко поинтересовалась она.

Он шагнул к ней и выбросил вперед кулак. Удар пришелся ей в лицо сбоку; она покачнулась, села на пол, вытянув длинную ногу, схватилась рукой за щеку и подняла на него очень синие глаза.

– Может быть, тебе не стоило этого делать, – сказала она. – Может быть, я не пройду с этим теперь?

– Пройдешь, не волнуйся. У тебя нет выбора. Отделаешься довольно легко. Господи, я уверен в этом. С твоей-то внешностью! Но ты пройдешь, ангел мой. На пистолете твои отпечатки.

Она медленно поднялась на ноги, все еще держась рукой за щеку.

Потом она улыбнулась:

– Я знала, что он мертв. В двери торчит мой ключ. Я почти хочу поехать в город и сказать, что это я застрелила его. Только не прикасайся ко мне больше своей скользкой белой лапой – если хочешь, чтобы я призналась в убийстве. Да, я почти хочу в полицию. Среди полицейских я буду чувствовать себя в большей безопасности, чем с тобой.

Морни повернулся, и я увидел его искаженное белое лицо с дергающимся шрамом-ямочкой. Он прошел к выходу; дверь снова открылась. Несколько мгновений блондинка стояла неподвижно и затем исчезла вслед за мужем из поля моего зрения.

Дверь закрылась. Шаги по дорожке. Хлопанье дверец машины. Заработал мотор, и машина уехала.

31

Спустя довольно продолжительное время я вышел из своего укрытия и еще раз внимательно огляделся. Я прошел к креслу, поднял револьвер, тщательно протер его и положил на место. Затем вытащил из пепельницы три испачканных губной помадой окурка, отнес их в туалет и спустил в унитаз. Потом огляделся в поисках второго стакана – но его не было в комнате. Стакан с недопитым выдохшимся коктейлем я отнес на кухню, ополоснул и вытер кухонным полотенцем.

Оставалась самая неприятная часть. Я встал на колени и взял свисающую с кресла окостеневшую руку. Отпечатки получатся не особо хорошими, но все же это будут отпечатки, – принадлежать они будут не Лу Морни. У револьвера была рифленая каучуковая ручка с отбитым уголком. На ней ничего не останется. Отпечаток указательного пальца на стволе справа, два – на курке и отпечаток большого пальца за казенной частью. Сойдет.

Я еще раз огляделся. Пригасил до минимума свет – слишком ярко сияло в нем мертвое желтое лицо. Открыл переднюю дверь, вытащил из замка ключ, протер его и всунул обратно в замочную скважину. Закрыл дверь, протер ручку и пошел вниз по улице к машине.

Я вернулся в Голливуд, поставил машину на свободное место у тротуара и направился к входу в Бристоль-Апартменте.

В темноте из одной из стоящих у тротуара машин послышался жесткий шепот. Кто-то произнес мое имя. Под крышей маленького «паккарда» над рулем маячило длинное пустое лицо Эдди Пру. Он был в машине один. Я облокотился на дверцу и заглянул внутрь.

– Как дела, ищейка?

Я бросил спичку и выпустил дым ему в лицо.

– Кто уронил тот счет стоматологической компании, который вы дали мне вчера ночью? Ваньер или еще кто-то?

– Ваньер.

– И что я должен делать с ним? Узнать биографию человека по имени Тиджер?

– Терпеть не могу дураков.

– Зачем ему носить счет в кармане – чтобы легче ронять? А если он и уронил его, почему ты просто не вернул ему бумажку? Другими словами, объясни мне, дураку, почему при виде счета за стоматологический материал кто-то возбуждается настолько, что начинает бегать и нанимать частных детективов?

– У Морни есть голова на плечах, – холодно сказал Эдди Пру.

– О таких, как он, бытует выражение: «Невежествен, как актер».

– Хватит. Ты что, не знаешь, как используют эту зуботехническую дребедень?

– Знаю. Я выяснил. Альбастон используется для изготовления восковых форм. Он очень твердый, мелкозернистый, и к нему ничего не прилипает. Другой материал – кристоболит – используется для изготовления форм с помощью восковых заготовок; выдерживает очень высокую температуру… Скажешь, ты не понимаешь, о чем я говорю?

– Ты, наверное, знаешь, как делаются золотые пломбы, – сказал Эдди Пру. – Наверное, знаешь, а?

– Я потратил сегодня два часа на изучение этого вопроса. Теперь я тонкий знаток – и что дальше?

Он помолчал немного и сказал:

– Ты газеты читаешь когда-нибудь?

– Изредка.

– Ты случайно не читал, что в Белфонт-Билдинг на Девятой укокошили одного старика по имени Морнингстар – двумя этажами выше офиса Х. Р. Тиджера? Не читал, а?

Я не ответил. Он еще некоторое время смотрел на меня, потом протянул руку к приборной доске и выключил зажигание.

– Никто не повел бы себя так глупо, как ты, – мягко сказал он. – Никто. Спокойной ночи.

Машина отъехала от тротуара и двинулась вниз по склону в сторону Франклина. Я ухмылялся ей вслед, пока она не скрылась с глаз.

Я поднялся наверх, отпер дверь квартиры, приоткрыл ее на несколько дюймов и потом осторожно постучал. В комнате послышались шаги, и цветущего вида девушка в белой форме и белой шапочке с черной полоской распахнула дверь.

– Я Марлоу. Я здесь живу.

– Проходите, пожалуйста, мистер Марлоу. Доктор Мосс меня предупредил.

Я тихо прикрыл дверь.

– Как она?

– Спит. Она уже дремала, когда я пришла. Меня зовут мисс Лимингтон. Ничего особенного я о ней сказать не могу, кроме того, что температура в норме, а пульс учащенный, но успокаивается. Душевное потрясение, я полагаю.

– Она нашла убитого человека, – сказал я. – Страшно испугалась. Она не проснется, если я войду в спальню и возьму кое-какие вещи?

– О, пожалуйста. Если вы не будете шуметь, она не проснется. В любом случае это не страшно.

Я прошел в гостиную и положил деньги на секретер.

– На кухне найдете кофе, ветчину, яйца, хлеб, апельсины и виски, – сказал я. – Если понадобится еще что-нибудь – позвоните вниз.

– Я уже взглянула на ваши припасы, – улыбнулась сиделка. – Для завтрака вполне достаточно. Она останется тут?

– Это вопрос к доктору Моссу. Думаю, она отправится домой, как только будет в состоянии. Ее дом далеко отсюда, в Вичите.

– Я всего лишь сиделка, – сказала она. – Но думаю, что ее вполне исцелит хороший глубокий сон.

– Хороший глубокий сон и смена общества, – сказал я, вовсе не имея в виду мисс Лимингтон.

Я прошел по коридору и заглянул в спальню. Они нарядили ее в мою пижаму. Она лежала на спине, выпростав руки из-под одеяла. Рукав пижамы завернулся дюймов на шесть, и торчавшая из рукава рука была плотно сжата в кулачок. Лицо ее было бледным и изможденным, но казалось вполне спокойным. Я вытащил из стенного шкафа саквояж и покидал туда барахло. Когда я тронулся к двери, я еще раз взглянул на Мерле. Глаза ее были открыты и устремлены в потолок. Потом она медленно перевела взгляд пониже, чтобы видеть меня боковым зрением, и слабая улыбка тронула уголки ее губ.

– Привет, – это был слабый дрожащий голосок; голосок, который знал, что его хозяйка лежит в постели, при сиделке и прочем.

– Привет.

Я подошел и встал рядом с постелью, со своей самой ослепительной улыбкой на своем мужественном лице.

– Со мной все в порядке, – прошептала она. – Все чудесно, правда?

– Конечно.

– Это ваша постель?

– Все в порядке. Я вас не укушу.

– Я не боюсь, – сказала она. Ее рука поползла по одеялу ладошкой вверх, ожидая, чтобы ее взяли. Я взял ее. – Я не боюсь вас. Ни одна женщина не может испугаться вас, правда?

– Из ваших уст, – сказал я, – полагаю, это значит комплимент.

Ее глаза улыбнулись – и снова посерьезнели.

– Я обманула вас, – тихо сказала она. – Я… я ни в кого не стреляла.

– Знаю. Я там был. Забудьте это. Не думайте.

– Все всегда советуют забыть неприятные вещи. Но их невозможно забыть. Я хочу сказать, как-то глупо давать такие советы.

– О'кей, – я притворился уязвленным. – Я глуп. Как насчет того, чтобы еще соснуть?

Она медленно повернула голову и посмотрела мне в глаза. Я присел на краешек постели, держа ее руку.

– Полиция придет сюда? – спросила она.

– Нет. И попытайтесь пережить это разочарование.

Она нахмурилась:

– Вы, наверное, считаете меня страшной дурой.

– Ну… наверно.

В уголках ее глаз выступили две слезинки и мягко скатились по щекам.

– Миссис Мердок знает, где я?

– Еще нет. Я собираюсь сообщить ей.

– Вы ей расскажете… все?

– Да. Почему нет?

Она отвернула голову от меня и тихо сказала:

– Она поймет. Она знает об одной ужасной вещи, которую я сделала восемь лет назад. Об ужасной, кошмарной вещи.

– Конечно, – сказал я. – Поэтому она и платила Ваньеру все эти годы.

– О Боже, – она выпростала из-под одеяла руку, а другую вырвала из моей руки – и судорожно сцепила их. – Я не хотела бы, чтобы вы это знали. Не хотела бы. Никто не знает, кроме миссис Мердок. И родители не знают.

В дверях появилась сиделка и сурово взглянула на меня:

– Не думаю, что ей полезно разговаривать в таком тоне, мистер Марлоу. Наверное, вам лучше уйти.

– Послушайте, миссис Лимингтон, я знаю эту девушку целых два дня, а вы лишь два часа. Уверяю вас, это ей пойдет на пользу.

– Это может привести к другому… э-э… приступу, – сказала она, строго глядя мимо меня.

– Хорошо, если ей суждено перенести еще один приступ, не лучше ли, чтобы это произошло сейчас, пока вы рядом? Пойдите на кухню и выпейте что-нибудь.

– Я никогда не пью на службе, – холодно сказала она. – И, кроме того, кто-нибудь может унюхать запах.

– Сейчас вы работаете на меня. Все мои наемные рабочие обязываются выпивать время от времени. И, кроме того, если вы хорошо пообедаете и проглотите пару чашек кофе, никто ничего не унюхает.

Она быстро улыбнулась и вышла из комнаты. Мерле слушала все это с таким видом, словно это было легкомысленное отступление от чрезвычайно серьезной темы. С довольно раздраженным видом.

– Я хочу все рассказать вам… – задыхаясь, проговорила она. – Я…

Я потянулся к ней и накрыл своей лапой две ее сцепленные ладошки.

– Не надо. Я знаю. Марлоу вообще знает все – кроме того, как научиться прилично зарабатывать. Теперь поспите, а завтра я отвезу вас в Вичиту – навестить родителей. За счет миссис Мердок.

– О, это так мило с ее стороны! – вскричала она, широко раскрывая засиявшие глаза. – Она всегда была так добра по отношению ко мне!

Я встал.

– Она прекрасная женщина, – широко улыбаясь, сказал я. – Прекрасная. Я как раз сейчас собираюсь заглянуть к ней – и мы в высшей степени мило побеседуем за чашкой чая. И если вы сейчас же не заснете, я никогда больше не разрешу вам признаваться мне в совершенных убийствах.

– Вы ужасны, – сказала она. – Вы мне не нравитесь. – Она отвернулась от меня, спрятала руки под одеяло и закрыла глаза.

Я подошел к двери. На выходе я обернулся и посмотрел назад. Она смотрела на меня, приоткрыв один глаз. Я насмешливо оскалился, и глаз поспешно закрылся.

Я вернулся в гостиную, одарил мисс Лимингтон всем, что осталось от моих сияющих улыбок, и вышел.

Я поехал на Санта-Моника-бульвар. Ломбард был еще закрыт. Старый еврей в высокой черной ермолке, казалось, очень удивился тому, что я так быстро вернулся за закладом. Я объяснил ему, что у нас в Голливуде так принято.

Он достал из сейфа конверт, вскрыл его, извлек оттуда квитанцию и дублон и положил его мне на ладонь.

– Такая это ценность, такая, что отдавать не хочется, – пожаловался он. – Работа, понимаете ли, работа – превосходная.

– И золота в ней, верно, на все двадцать долларов, – сказал я.

Он пожал плечами и улыбнулся. А я сунул монету в карман и пожелал ему спокойной ночи.

32

Лунный свет стелился по лужайке, как белая простыня, – и лишь под кедром, как кусок черного бархата, лежала густая тень. В двух нижних окнах и одном наверху горел свет. Я поднялся по кособоким каменным ступенькам и позвонил.

Я не взглянул на маленького нарисованного негритенка на стене. И не потрепал его по голове. Шутка несколько устарела.

Дверь открыла седая румяная женщина, мне еще не знакомая. Я сказал:

– Я – Филипп Марлоу. Я хотел бы видеть миссис Мердок. Миссис Элизабет Брайт Мердок.

Женщина подозрительно оглядела меня.

– Думаю, она уже в постели. Вряд ли она сможет вас принять сейчас.

– Еще только девять.

– Миссис Мердок рано ложиться спать. – Она начала закрывать дверь.

Это была милая старушка, и я не хотел наваливаться на дверь грубым плечом – я просто легонько оперся на нее.

– Это важно. Вы можете передать ей?

– Подождите минутку. – Я отступил назад и дал ей закрыть дверь.

Из листвы темного дерева послышалось пение пересмешников. Машина проехала по улице слишком быстро и взвизгнула тормозами на повороте. Прозвенели отдаленные колокольчики девичьего смеха, словно они высыпались из машины на крутом повороте.

Спустя некоторое время дверь открылась, и женщина сказала:

– Можете пройти.

Я проследовал за ней через большую переднюю комнату. Тусклый свет единственной лампы едва достигал ее противоположной стены. Слишком тихо было в этой комнате, и ее надо было срочно проветрить. Мы прошли до конца коридора, поднялись по лестнице с резными перилами и прошли еще по одному коридору.

Горничная указала мне на раскрытую дверь и, когда я вошел внутрь, затворила ее за моей спиной. Я оказался в просторной, изобилующей мебельным ситцем гостиной с серебряно-голубыми обоями, синим ковром и выходящими на балкон высокими французскими окнами. Над балконом был навес.

Миссис Мердок сидела у карточного столика в мягком кресле с подголовником. На ней был стеганый халат, и ее волосы были несколько растрепаны. Она играла в одиночку. Колоду она держала в левой руке и, прежде чем поднять на меня глаза, положила одну карту на стол и передвинула другую. Потом она произнесла:

– Итак?

Я подошел к столику и взглянул на карты. Она играла в «конфилд».

– Мерле сейчас у меня дома, – сказал я. – Она малость чики-бряки.

– И что же такое чики-бряки, мистер Марлоу? – сухо поинтересовалась миссис Мердок, не взглянув на меня.

Она передвинула карту, потом – более быстро – еще две.

– Приступ меланхолии, – пояснил я. – Когда-нибудь ловили себя на жульничестве?

– Когда жульничаешь, играть не интересно, – мрачно сказала она. – И очень малоинтересно, когда не жульничаешь. Что там с Мерле? Она никогда не задерживалась допоздна. Я уже начала беспокоиться за нее.

Я подтащил к столику кресло и уселся напротив нее.

– Вам нет необходимости беспокоиться, – сказал я. – Я вызвал доктора и сиделку. Она спит. Она была у Ваньера.

Миссис Мердок отложила колоду карт, сцепила на краю стола жирные руки и тяжело посмотрела на меня.

– Мистер Марлоу, – сказала она, – мы с вами должны окончательно договориться. Я сделала ошибку, пригласив вас. Я просто не хотела, чтобы меня – как бы вы выразились – держала за дурочку такая маленькая злая тварь, как Линда. Но было бы лучше, если бы я вообще не подымала шуму. Мне гораздо легче было бы пережить пропажу монеты, чем ваше присутствие. Даже если б мне ее никогда не вернули.

– Но вам ее вернули.

Она кивнула, пристально глядя на меня:

– Да, мне ее вернул. И вы знаете как.

– Я этому не верю.

– Я тоже, – спокойно сказала она. – Мой дурак сын просто взял на себя вину Линды. Я нахожу этот поступок детским.

Она взяла колоду и потянулась, чтобы положить красную десятку на красного валета. Потом она потянулась к приземистому столику, на котором стояло вино. Она отпила немного, опустила стакан и посмотрела на меня тяжелым взглядом:

– У меня такое чувство, мистер Марлоу, что вы собираетесь вести себя нагло.

Я потряс головой:

– Не нагло. Просто искренне. Я не так уж плохо поработал на вас, миссис Мердок. Вы получили дублон обратно. Полицию на вас я не вывел – пока что. Я ничего не сделал для развода, но я нашел Линду – ваш сын все время знал, где она; и я не думаю, что у вас с ней проблемы. Она признает, что совершила ошибку, выйдя замуж за Лесли. Тем не менее, если вы полагаете…

Она хмыкнула и сыграла следующей картой. В верхнем ряду у нее был бубновый туз.

– Черт, трефовый туз побит. Не успею убрать его.

– А вы этак незаметно оттолкните его в сторонку, – посоветовал я, – когда не смотрите на карты.

– Не лучше ли вам вернуться к рассказу о Мерле, – спокойно сказала она. – И не очень-то злорадствуйте, если вам удалось выведать у нее несколько фамильных секретов.

– Я никогда не злорадствую. Вы послали Мерле к Ваньеру сегодня вечером с пятьюстами долларами.

– И что, если так? – она налила себе еще вина и отпила, не спуская с меня глаз.

– Когда он попросил денег?

– Вчера. Я не могла взять их из банка до сегодняшнего утра. А в чем, собственно, дело?

– Ваньер шантажировал вас почти восемь лет, не так ли? В связи с одним происшествием, имевшим место двадцать шестого апреля тысяча девятьсот тридцать третьего года.

В ее глазах как будто мелькнул страх, но еле уловимо и очень глубоко – так, словно он давно жил там и только сейчас выглянул на мгновение.

– Кое-что рассказала мне Мерле, – сказал я. – Ваш сын рассказал мне, как умер его отец. Я просмотрел сегодня старые газеты. Случайная смерть. На улице под окнами его офиса произошла авария, и все повысовывались из окон. Ваш муж тоже высунулся из окна, просто чересчур далеко. Поговаривали о самоубийстве, потому что после его смерти семья получила пятьдесят тысяч по страховке. Но следователь был очень мил и оставил это обстоятельство незамеченным.

– И что же? – У нее был холодный резкий голос – никаких тебе хрипов и одышки. Холодный, резкий и абсолютно спокойный голос.

– Мерле была секретаршей Гораса Брайта. Молоденькая девушка со странностями, чересчур застенчивая, простоватая, совсем ребенок по интеллекту, любит драматизировать события, очень старомодна в своих представлениях о мужчинах и тому подобном. Думаю, он разгорячился однажды, попытался овладеть ею – и напугал ее до полусмерти.

– И?

– Она зациклилась на этом и стала немножко кровожадна в глубине души. Ей выпал случай – и она отыгралась. Когда ваш муж высунулся из окна. Ну, как?

– Говорите ясней, мистер Марлоу. Не переношу тумана.

– Бог мой, да куда ж ясней-то? Она вытолкнула своего хозяина из окна. Убила его, короче. И вышла сухой из воды. С вашей помощью.

Она опустила глаза на зажатую в левой руке колоду карт и легко кивнула. Ее подбородок опустился на дюйм – и поднялся.

– У Ваньера были какие-то доказательства? – спросил я. – Или он просто явился случайным свидетелем происшествия и вцепился в вас, а вы платили ему время от времени, чтобы избежать скандала и потому, что вы действительно любите Мерле?

Прежде чем ответить, она повертела в руке очередную карту. Невозмутима и непоколебима как скала.

– Он говорил о какой-то фотографии, – сказала она. – Но я никогда не верила этому. Он не мог ничего сфотографировать. А если и мог – то показал бы мне ее рано или поздно.

– Да, это маловероятно, – согласился я. – Даже если б у него была камера в руках – из-за этой аварии на улице снимок получился бы очень размытым. Но почему он не решился показать вам этот снимок, я прекрасно понимаю. Вы довольно опасная женщина, в некотором роде. Он мог бояться, что вы расправитесь с ним. Сколько вы уплатили ему?

– Это не… – начала, было, она, но осеклась и пожала мощными плечами. Властная женщина, сильная, безжалостная – способная перенести и не такое. Так она про себя подумала. – Одиннадцать тысяч сто долларов, не считая тех пятисот, что я послала ему сегодня.

– Все это чертовски мило с вашей стороны, миссис Мердок. Учитывая все обстоятельства дела.

Она сделала рукой неопределенный жест и еще раз пожала плечами:

– Виноват был мой муж. Он был пьян, мерзок. Не думаю, что она сильно пострадала, но, как вы сказали, он напугал ее до полусмерти. Я… я не могла ее винить. Она сама достаточно винила себя все эти годы.

– Она сама должна была отвозить деньги Ваньеру?

– Это была ее идея – как о некоторого рода искуплении.

Я кивнул:

– Да. Это на нее похоже. Позже вы вышли замуж за Джаспера Мердока, Мерле осталась с вами, и вы заботились о ней. Кто-нибудь еще знает об этом?

– Никто. Только Ваньер. Вряд ли он рассказывал кому-нибудь.

– Да, вряд ли. Ну что ж, теперь все позади. С Ваньером все кончено.

Она медленно подняла глаза и долго бесстрастно смотрела на меня. Ее седая голова казалась валуном на вершине огромного холма. Наконец она отложила карты в сторону и плотно сцепила положенные на край стола руки. Костяшки ее пальцев побелели.

– Мерле пришла в мое отсутствие и попросила управляющего провести ее в мою квартиру. Управляющий позвонил мне. Я мигом приехал туда, и она сказала мне, что застрелила Ваньера.

Дыхание миссис Мердок звучало в тишине, как свистящий шепот.

– У нее в сумке был пистолет, Бог знает зачем. Вероятно, для защиты от мужчин. Но кто-то – видимо, Лесли – обезопасил его, зарядив патроном не того калибра. Она сообщила мне, что убила Ваньера, и упала в обморок. Я вызвал доктора, своего друга, и поехал к Ваньеру. Во входной двери его дома торчал ключ. Он сидел в кресле, мертвый, давно мертвый, уже окоченевший. Он был мертв задолго до прихода Мерле. Она не стреляла в него. Ее признание – просто игра. Доктор объяснил мне все по последней моде, но я не буду докучать вам этими тонкостями. Думаю, вы и сами все понимаете.

– Да. Понимаю, вероятно. И что теперь?

– Она лежит у меня в постели. С ней сиделка. Я позвонил ее отцу по междугороднему. Он хочет, чтобы она приехала домой. Вы не против?

Она просто пристально смотрела на меня.

– Отец ничего не знает, – быстро сказал я. – Ни об этом, ни о другом случае. Я уверен. Он просто хочет видеть ее. Думаю, я смогу ее проводить. Теперь я чувствую себя некоторым образом ответственным за нее. Мне понадобятся эти последние пятьсот долларов, которые Ваньер не успел получить, – на расходы.

– И сколько еще? – грубо спросила она.

– Вам лучше знать.

– Кто убил Ваньера?

– Похоже на самоубийство. Пистолет лежит у правой руки. Выстрел в висок в упор. Пока я там ошивался, появился Морни с женой. Я спрятался. Морни пытался повесить это на жену. Она крутила с Ваньером. Так что она, вероятно, считает, что это сделал Морни. Но это похоже на самоубийство. Скоро там будут полицейские. Не знаю, к какому заключению они придут. Нам остается сидеть и ждать.

– Такие люди, как Ваньер, не кончают жизнь самоубийством, – угрюмо сказала она.

– Это все равно, что сказать, что такие девушки, как Мерле, не выталкивают людей из окон. Это ровным счетом ничего не значит.

Мы пристально посмотрели друг на друга с той затаенной враждебностью, которую испытывали друг к другу с самого начала. Потом я поднялся с кресла и подошел к высокому окну. Я отодвинул занавеску и ступил на балкон. Кругом была сплошная ночь – нежная и тихая. Белый лунный свет был безмятежен и чист, как справедливость, о которой мы мечтаем, но которую нигде не находим.

Деревья отбрасывали тяжелые тени. В середине сада было что-то вроде маленького садика. Я заметил сверкание фигурного бассейна. Рядом с бассейном стояло кресло-качалка. Кто-то лежал в нем, мерцал огонек сигареты.

Я вернулся в комнату. Миссис Мердок продолжала играть. Я подошел к столику и глянул в карты.

– Вам удалось убрать трефовый туз?

– Я сжульничала, – сказала она, не поднимая глаз.

– И еще вот о чем я хотел вас спросить. Эта история с дублоном все еще остается туманной из-за пары убийств, которые теперь, когда вы получили монету назад, кажутся совершенно бессмысленными. Я хотел спросить, есть ли у Брэшера Мердока какая-нибудь особенность, по которой специалист вроде Морнингстара смог бы идентифицировать его?

Она подумала, не шевелясь и не поднимая глаз:

– Да. Должна быть. Инициалы мастера «Е.Б.» стоят на левом крыле орла. Мне говорили, обычно они стоят на правом. Это единственное, что мне приходит в голову.

– Думаю, этого достаточно. Вам действительно вернули монету? То есть это не было сказано просто для того, чтобы пресечь мое мельтешение вокруг?

Она быстро подняла глаза и тут же опустила.

– Монета сейчас в сейфе. Если вы найдете моего сына, он покажет вам ее.

– Хорошо, желаю вам спокойной ночи. Пожалуйста, прикажите собрать вещи Мерле и отослать их завтра ко мне.

Она снова вскинула голову, и ее глаза блеснули.

– Вы как будто чрезвычайно озабочены всем этим, молодой человек.

– Соберите, – сказал я. – И отошлите ко мне. Мерле вам больше не нужна… теперь, когда Ваньер мертв.

Наши взгляды встретились на одно, очень долгое мгновение. Странная жесткая улыбка тронула углы ее губ. Потом она опустила голову и углубилась в карты.

Я вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь, прошел по коридору, спустился вниз, прошел еще по одному коридору мимо веранды и маленького кабинетика Мерле и пересек унылую захламленную гостиную, в которой я ощущал себя набальзамированным трупом.

Створчатые двери в глубине комнаты отворились, через порог ступил Лесли Мердок, уставившись на меня.

33

Его костюм был слегка помят и волосы тоже. Его рыжие усики выглядели, как всегда, малоубедительно. Тени под глазами казались глубокими, как ямы. В руке он держал длинный черный мундштук – пустой; он постукивал им по левой ладони и так стоял, совсем меня не любя, не желая меня видеть и не желая разговаривать со мной.

– Добрый вечер, – сухо сказал он. – Уходите?

– Не совсем еще. Мне надо поговорить с вами.

– Не думаю, что нам есть о чем говорить. Я устал от разговоров.

– О нет, есть о чем. О человеке по имени Ваньер.

– Ваньер. Я его едва знаю. Видел несколько раз. И то, что я о нем знаю, мне не по душе.

– Вы знаете его несколько лучше, чем говорите.

Он вошел в комнату, опустился в одно из попробуй-только-сядь-на-меня кресел; подавшись вперед, подпер подбородок левой рукой и уставился в пол.

– Хорошо, – устало сказал он. – Продолжайте. У меня такое предчувствие, что вы намерены блеснуть. Безупречные логические построения, поток интуиции и прочая дребедень. Прямо как в книгах.

– А как же. Приведу доказательства одно за другим, выстрою их в стройную схему, подкидывая раз за разом всякую мелочишку, которую держу про запас; проведу блестящий анализ мотивов и характеров и превращу их в нечто, совершенно отличное от того, что все – и, по правде говоря, я сам – думали о них до этого великого момента; и, наконец, неожиданно напрыгну на самого, казалось бы, бесперспективного подозреваемого.

Он поднял на меня глаза и почти улыбнулся:

– Который тут же побелеет как мел, забьется в конвульсиях и выронит пистолет из уха.

Я сел рядом с ним и вытащил сигарету.

– Мы можем разыграть это как-нибудь на досуге. У вас есть пистолет?

– Не с собой. Есть. Вы знаете.

– Он был с вами прошлой ночью, когда вы заходили к Ваньеру?

Он пожал плечами и оскалился.

– О! А что, я заходил прошлой ночью к Ваньеру?

– Пожалуй, да. Дедукция. Вы курите сигареты «Бенсон энд Хеджес». У них твердый, хорошо сохраняющий форму пепел. Так вот, в пепельнице у Ваньера этих серых шариков по меньшей мере, на две сигареты. Но окурков в пепельнице нет. Потому что вы курите сигареты с мундштуком, а окурок из мундштука имеет характерный вид. Поэтому вы их забрали. Нравится?

– Нет. – Голос его был спокоен. Он снова смотрел в пол.

– Это пример дедукции. Плохой. Потому что не могло быть никаких окурков, а если и были и кто-то убрал их, то только потому, что они были в помаде. А у вашей жены странная привычка выбрасывать окурки в мусорную корзинку.

– Не впутывайте сюда Линду, – холодно сказал он.

– Ваша мать по-прежнему думает, что дублон взяла Линда и что ваша история о том, как вы отдали его Алексу Морни, – всего лишь попытка прикрыть ее.

– Повторяю, не впутывайте сюда Линду. – Частое четкое постукивание мундштука о его передние зубы было похоже на постукивание телеграфного ключа.

– Я бы очень хотел, – сказал я. – Но я не верю вам по другой причине. Вот по этой. – Я вынул дублон, положил на ладонь и показал Мердоку.

Лесли напряженно смотрел на монету. Плотно сжав рот.

– В то утро, когда вы рассказывали вашу историю, дублон лежал на хранении в ломбарде на Санта-Моника-бульвар. Монету прислал мне так называемый детектив по имени Джордж Филипс. Бесхитростный парнишка, который – по недостатку ума и по чрезмерной жажде деятельности – дал втянуть себя в грязную игру. Плотный светловолосый паренек в коричневом костюме, черных очках и довольно броской шляпе. Разъезжал в «Понтиаке» песочного цвета, почти новом. Вы могли видеть его болтающимся в коридоре у моего офиса вчера утром. Он следил за мной, а до этого, может быть, следил за вами.

Лесли непритворно удивился:

– Зачем ему это понадобилось?

Я зажег сигарету и бросил спичку в агатовую пепельницу, которую, казалось, никогда еще не использовали по назначению.

– Я сказал «может быть». Не обязательно. Он просто мог следить за этим домом. Именно здесь он прицепился ко мне, не думаю, что он следил за мной раньше. – Я все еще держал монету на раскрытой ладони. Я перевернул ее, подкинув, посмотрел инициалы «Е.Б.», стоящие на левом крыле орла, – и убрал в карман. – Он смог ошиваться у этого дома потому, что его наняли продать редкую монету одному старому ушлому дельцу по имени Морнингстар. А старый ушлый делец что-то заподозрил и сказал Филипсу – или просто намекнул, – что монета краденая. Случайно он обознался. Так как если ваш дублон Брэшера действительно сейчас находится наверху, значит, Филипс был нанят продать вовсе не краденую монету. А фальшивую.

Мердок чуть передернул плечами, как будто ему стало зябко. И больше не пошевелился.

– Боюсь, тут, в конце концов, вырисовывается длинная скучная история, – мягко сказал я. – Конечно, было бы лучше придумать что-нибудь поинтересней. Это не очень веселая история, потому что в ней два, а может, и три убийства. Человека по имени Ваньер и человека по имени Тиджер однажды осенила идея. Идея заключалась в изготовлении копии редкой и дорогой монеты. Не настолько редкой, чтобы пользоваться колоссальным спросом, но достаточно редкой, чтобы принести много денег. Они выбрали способ, каким зубные техники изготавливают золотые пломбы. То есть из мелкозернистого цемента, который называется альбастоном, делается форма. Потом с помощью этой формы из воска отливается точная копия монеты; восковая заготовка покрывается другим видом цемента – кристоболитом, способным выдерживать без деформации очень высокую температуру.

В полученной форме оставляется крохотное отверстие – с помощью стальной иглы, которая вынимается после того, как цемент схватится. Потом форма из кристоболита нагревается до тех пор, пока расплавленный воск не вытечет через оставленное отверстие, после чего в наличии остается полый шаблон для отливки монеты. Он закрепляется в плавильном тигле на центрифуге и заполняется расплавленным золотом с помощью давления, возникающего в тигле при вращении. Потом все еще раскаленную форму окунают в холодную воду, кристоболит растрескивается – и в руках остается золотая монета с крохотной золотой иголочкой на месте отверстия. Эта иголочка срезается. Образец обрабатывается кислотой, полируется, и вот мы имеем не бывший в обращении, совершенно новый дублон Брэшера, отлитый из чистого золота и как две капли воды похожий на оригинал. Уловили идею?

Он кивнул и бессильно вытер ладонью лоб.

– Для проведения этой операции достаточно мастерства простого зубного техника, – продолжал я. – Изготавливать таким образом современные золотые монеты невыгодно, так как в этом случае расходы на материалы и работу не окупаются. Но отлить золотую монету, ценность которой определяется ее редкостью, очень даже выгодно. Так они и решили. Тут-то на сцене появляетесь вы. Вы берете дублон, как вы и говорили, и отдаете его, но не Морни, а Ваньеру. Верно?

Он смотрел в пол и ничего не отвечал.

– Расслабьтесь, – сказал я. – Ничего ужасного вы не совершили, если учитывать ваши обстоятельства. Вероятно, он пообещал вам денег, чтобы вы могли расплатиться с карточными долгами. Но он имел над вами большую власть, чем только это.

Мердок быстро взглянул на меня, он был страшно бледен, и в глазах его был ужас.

– Откуда вы знаете? – прошептал он.

– Кое-что мне рассказали, кое-что я выяснил сам, кое-что предположил. Я вернусь к этому позже. Итак, Ваньер со своим приятелем изготовили монету и хотели ее опробовать, то есть проверить, пройдет ли она экспертизу у знатока редких монет. Ваньер решил нанять какого-нибудь дурачка – и тот должен был попытаться продать фальшивку старому Морнингстару, причем достаточно дешево, чтобы тот решил, что монета краденая. В качестве дурачка они выбрали Джорджа Филипса – по его идиотскому объявлению в газете. Думаю, Ваньер связывался с Филипсом через Лу Морни, во всяком случае, сначала. Вряд ли она была в курсе дела. Ее видели, когда она передавала Филипсу маленький сверток. Там был дублон, который паренек должен был попытаться продать. Филипс показал его Морнингстару, но тут-то и возникло неожиданное препятствие. Старик прекрасно знал все коллекции редких монет. В подлинности дублона он, вероятно, не усомнился, а инициалы мастера, стоящие против обыкновения на левом крыле орла, навели его на мысль, что это Брэшер Мердока. Он позвонил сюда и попытался прояснить ситуацию. Ваша мать сразу же что-то заподозрила, и таким образом пропажа монеты была обнаружена. Миссис Мердок решила, что дублон украла ненавистная ей Линда, – и наняла меня, чтобы я вернул краденое и раздобыл порочащие Линду свидетельства для развода.

– Я не хочу никакого развода, – горячо сказал Мердок. – Мне и в голову никогда не приходило. Она не имеет права… – Он осекся, бессильно махнул рукой и как будто всхлипнул.

– О'кей, я знаю. Итак, старый Морнингстар нагнал страху на Филипса, который был вовсе не жуликом, а просто дураком. Он заставил паренька дать ему свой телефон. Я подслушал, как старик звонил ему после моего ухода из офиса. Я предложил Морнингстару выкупить у него дублон за тысячу долларов, и он предложение принял, посчитав, что сам сможет купить монету у Филипса значительно дешевле, кое-что заработать себе на этой махинации, и все тип-топ. Тем временем Филипс вел слежку за вашим домом, вероятно, чтобы выяснить, заявили вы в полицию или нет. Он увидел меня, мою машину, прочитал мое имя на водительской лицензии – и случайно оказалось, что он меня знает.

Он таскался за мною, не решаясь обратиться за помощью, пока я сам не заговорил с ним; паренек промямлил что-то о том, что знает меня еще по Вентуре, и о том, что он влип в какое-то подозрительное дело и что за ним следит длинный тип со странным глазом. Этот тип – Эдди Пру, телохранитель Морни. Морни знал, что его жена крутит с Ваньером, и приставил к ней Эдди. Пру видел, как она встретилась с Филипсом неподалеку от его дома на Курт-стрит. И Пру следил за пареньком до тех пор, пока не заподозрил, что тот заметил его – как и было на самом деле. Эдди или кто-то еще из людей Морни могли увидеть меня входящим в дом Филипса на Курт-стрит. Пру пытался запугать меня по телефону, а позже позвонил и пригласил к Морни.

Я бросил окурок в пепельницу, взглянул на жалкое, несчастное лицо человека напротив и продолжил. Это было тяжелое занятие, и звук моего голоса начинал раздражать меня.

– Теперь вернемся к вам. Когда Мерле сказала, что ваша мать наняла сыщика, вы испугались. Вы поняли, что она обнаружила пропажу дублона, и, полный энергии, явились в мой офис, чтобы что-нибудь выведать у меня. Очень изящный, очень саркастичный, очень заботливый по отношению к жене – но и очень взволнованный. Что именно вы выведали у меня, я не знаю, но вы срочно связались с Ваньером. Теперь вам нужно было скорей вернуть монету, присовокупив к этому какую-нибудь мало-мальски вероятную историю. Вы встретились с Ваньером, и он вернул вам дублон. Скорей всего, это тоже подделка. Ваньер видит, что его предприятие находится под угрозой срыва, еще не начавшись. Морнингстар позвонил вашей матери, и та наняла меня. Морнингстар что-то заподозрил. Ваньер идет к Филипсу, проникает в дом через черный ход и пытается прояснить ситуацию. Но Филипс не сказал ему, что уже отослал дублон мне. Это можно заключить из того, что Ваньер не пытался выйти на меня. Не берусь судить наверняка, но, вероятно, Филипс сказал Ваньеру, что все это мошенничество, что знает, откуда взялась монета, и что он собирается пойти в полицию или к миссис Мердок. Ваньер же просто вынул пистолет, ударил паренька по голове и затем застрелил. Он обыскал его и всю квартиру, но дублона не нашел. Поэтому пошел к Морнингстару. У того монеты тоже не было, но Ваньер ему не поверил, он проломил старичку череп ручкой пистолета и обыскал его сейф; может быть, он нашел там какие-то деньги, может, нет, – во всяком случае, он создал видимость ограбления. Потом мистер Ваньер полетел домой; все еще несколько раздраженный тем, что не нашел дублон, но вполне удовлетворенный приятно и полезно проведенным вечером. Пара милых аккуратных убийств. Теперь нужно было подумать о вас.

34

Мердок метнул на меня испуганный взгляд и уставился на зажатый в руке мундштук. Потом запихнул мундштук в карман, внезапно вскочил, сжал руки и снова упал в кресло. Вытащил платок и промокнул лоб.

– Почему обо мне? – хрипло спросил он.

– Вы слишком много знали. Может, вы знали о Филипсе, может, и нет. Зависит от того, насколько глубоко вас втянули в это дело. Но вы знали о Морнингстаре. План сорвался, и Морнингстара пришлось убить. Ваньер не мог просто сидеть сложа руки и надеяться, что эта новость не дойдет до вас. Он должен был закрыть вам рот – очень-очень крепко. Но он не мог убить вас. Это был бы скверный ход. Тогда бы он не смог держать в руках вашу мать. Она холодная, жестокая, алчная женщина, но, случись что с вами, она превратилась бы в разъяренную тигрицу и не остановилась бы ни перед чем.

Мердок поднял глаза и попытался изобразить на лице искреннее удивление. Но взгляд его был мутным и испуганным.

– Моя мать… что?..

– Не пытайтесь и дальше дурачить меня, – сказал я. – Я смертельно устал от того, что семейство Мердоков все время дурачит меня. Сегодня ко мне домой пришла Мерле. Она и сейчас там. Девушка была у Ваньера, отвозила ему деньги. Откупные. Которые ему платили уже восемь лет. И я знаю почему.

Он не пошевелился. Лежавшие на коленях руки окаменели от напряжения. Глаза глубоко запали – почти исчезли. Это были глаза обреченного.

– Мерле нашла мертвого Ваньера. Она явилась ко мне и сказала, что убила его. Зачем ей понадобилось признаваться в убийствах, совершенных другими людьми, мы сейчас обсуждать не будем. Я поехал туда и убедился, что Ваньер убит еще прошлой ночью. Он был тверд, как мумия. У его правой руки валялся пистолет, по описанию похожий на пистолет некоего Хенча, соседа Филипса. Кто-то подкинул Хенчу пистолет, из которого убили Филипса, а его кольт прихватили с собой. Если это действительно кольт Хенча, а Ваньер совершил самоубийство – значит, его можно связать со смертью Филипса. Лу Морни тоже связана с Филипсом, но несколько иначе. Если же Ваньер не совершал самоубийства – а я именно так и полагаю – он все равно может иметь отношение к смерти Филипса. Или к смерти Филипса может иметь отношение кто-то еще, кто убил и Ваньера. Вот почему это предположение мне не нравится.

Мердок поднял голову:

– Не нравится? – неожиданно чистым голосом переспросил он. Новое выражение появилось на его лице: что-то ясное, и сияющее, и глуповатое в то же время. Выражение лица слабого человека, гордящегося собой.

– Я думаю, это вы убили Ваньера, – сказал я.

Он не пошевелился, и лицо его по-прежнему сияло.

– Вы поехали туда прошлой ночью. Он позвал вас. Сказал, что попал в переделку и, если полиция выйдет на него, он позаботится о том, чтобы вы попали в переделку тоже. Что-то в этом роде?

– Да, – спокойно сказал Мердок. – Почти этими же словами. Он был пьян и несколько возбужден и, безусловно, уверен в своей власти надо мной. Он почти злорадствовал. Сказал, что, если его посадят в газовую камеру, я буду сидеть рядом с ним. Но это не все.

– Да. Он не хотел сидеть в газовой камере и не видел никаких причин там оказаться при условии, что вы будете молчать. Он выложил свой козырь. Заставить вас взять дублон он сумел, не только обещая дать денег, но и шантажируя чем-то связанным с Мерле и вашим отцом. Я знаю об этом. Ваша мать сейчас рассказала мне то, что я раньше не понимал до конца. Так Ваньер подстраховался в первый раз, и довольно надежно. Но в последнюю ночь он захотел еще подстраховать себя. Поэтому открыл вам правду и сказал, что у него есть доказательства.

Лесли задрожал, но ему удалось сохранить гордый вид.

– Я навел на него пистолет, – сказал он почти счастливым голосом. – В конце концов, она моя мать.

– Этого у вас никак не отнимешь.

Он встал с кресла – очень прямой и высокий.

– Я подошел к нему, наклонился и навел пистолет на его лицо. У него был пистолет в кармане халата, но он не успел достать его. Я взял его пистолет, а свой положил обратно в карман. Приставил дуло к его виску и сказал, что, если он не отдаст мне доказательства, я убью его. Он начал потеть и лепетать, что просто пошутил. Я чуть нажал курок, чтобы побольше испугать его.

Он смолк и вытянул руку вперед. Рука тряслась, но, когда он посмотрел на нее, сразу перестала. Он бессильно уронил ее вдоль тела и посмотрел мне в глаза.

– Должно быть, из пистолета недавно стреляли или у него очень чувствительный курок. Он выстрелил. Я отскочил к стене и сбил какую-то картинку. Я отскочил от удивления, что пистолет выстрелил, но это позволило мне не забрызгаться кровью. Я протер пистолет, сунул ему в руку и положил на пол рядом с рукой. Он умер сразу. Это была случайность.

– Зачем портить картину? – я усмехнулся. – Почему не оставить это милым честным убийством?

– Потому что так было на самом деле. Конечно, мне нечем доказать это. Может быть, я все равно убил бы его. А что полиция?

Я поднялся с кресла и пожал плечами. Я чувствовал себя страшно усталым, измученным и выдохшимся. В глотке саднило от беспрерывной болтовни, и голова раскалывалась от попыток привести мысли в порядок.

– О полиции я ничего не знаю, – сказал я. – Мы не слишком дружны – они подозревают меня в сокрытии информации. И, видит Бог, они правы. Они могут выйти на вас. Если вас никто не видел, если вы не оставили там отпечатков или даже если оставили, но у них нет причин подозревать вас и проверять ваши пальчики – тогда они никогда на вас не выйдут. Но если они что-нибудь узнают о дублоне и о том, что это был Блэшер Мердока, я не берусь предсказать, как пойдут ваши дела. Все зависит от того, как вы сможете защищаться.

– Если бы не мама, – сказал он, – меня бы все это мало волновало. Я всегда был неудачником.

– Но, с другой стороны, – продолжал я, игнорируя душещипательную реплику, – если пистолет очень чувствителен и вы сможете нанять хорошего адвоката и расскажете правду, вас не посадят. Закон не любит шантажистов.

– Это не пройдет, – сказал он. – Я был не в той ситуации. Я ничего не знал о шантаже. Ваньер предложил мне немного заработать, а я очень нуждался.

– Угу. Когда дело дойдет до информации, которой он вас шантажировал, все пойдет нормально. Старая леди сдастся. Речь пойдет о вашей голове – или о ее. Она все выложит.

– Это ужасно, – сказал он. – Просто ужасно.

– Вам еще повезло с этим пистолетом. Все известные нам люди играли с ним, как хотели: стирали с него отпечатки, ставили новые. Даже я поучаствовал – просто чтобы не отстать от других. Это очень опасно, когда рука уже окоченела. Но это надо было сделать. Там был Морни и заставил жену оставить пальчики на пистолете. Он уверен, что это она убила Ваньера; а она, вероятно, уверена, что это сделал он.

Мердок по-прежнему не сводил с меня глаз. Я покусал губу. Она показалась мне твердой, как кусок стекла.

– Ну ладно, я побежал, – сказал я.

– Вы хотите сказать, что позволите мне остаться в стороне от всего этого? – Его голос снова стал несколько высокомерным.

– Закладывать вас я не собираюсь – если вы об этом. Но гарантировать ничего не могу. Для меня не существует вопросов долга. Я не полицейский, не осведомитель и не офицер на службе у государства. Вы говорите, это была случайность. О'кей, случайность. Я этого не видел. Но и доказательств противного у меня нет. Я работал на вашу мать, и она вправе рассчитывать на мое молчание. Она мне не нравится. И вы мне не нравитесь. Мне не нравится этот дом. Мне не очень нравится ваша жена. Но мне нравится Мерле. Она несколько глуповата и психически не вполне здорова, но, тем не менее, она мила в некотором смысле. И я знаю, что с ней делали в этой проклятой семейке в течение восьми лет. И знаю, что она никого ни из какого окна не выталкивала. Я доходчиво объясняю?

Мердок забормотал что-то невразумительное.

– Я отвезу Мерле домой, – сказал я. – Я попросил вашу мать послать утром вещи девушки ко мне. Если она, занятая игрой в одиночку, забудет об этом, не проследите ли вы, чтобы это было сделано?

Он тупо покивал и потом сказал странным, тонким голоском:

– Вы что, уходите… вот так просто? Я даже… я даже не поблагодарил вас. Едва знакомый человек рискует из-за меня… я не знаю, что и сказать.

– Я ухожу тем путем, каким иду всегда, – сказал я. – Беззаботно улыбнувшись и легко помахав ручкой. И с глубокой надеждой, что не увижу вас на крючке. Спокойной ночи.

Я повернулся и вышел. Я осторожно прикрыл дверь, и она тихо, но жестко щелкнула. Изящный благопристойный уход, несмотря на всю омерзительность ситуации. В последний раз я прошел вдоль стены и потрепал по голове маленького нарисованного негритенка, потом спустился по пологой лужайке мимо залитых лунных светом кустов и кедра к машине.

Я вернулся в Голливуд, купил пинту хорошего виски, снял номер в отеле и долго сидел на краю постели, тупо глядя на свои ботинки и лакая виски прямо из горлышка.

Как пошлый домашний пьяница.

Когда я набрался достаточно для того, чтобы в голове помутилось достаточно для того, чтобы перестать думать, я разделся и лег. И через некоторое время – хоть и не скоро – я уснул.

35

Было три часа пополудни, и на ковре в прихожей моей квартиры стояли бок о бок пять мест багажа. Там был мой желтый саквояж, хорошо ободранный с обеих сторон за время путешествий в багажных отделениях. Там были два изящных чемоданчика с инициалами «Л.М.». Там было нечто старое черное из искусственной кожи с инициалами «М.Д.». И один из тех маленьких картонных чемоданчиков, которые можно купить в любой хозяйственной лавке за один доллар сорок девять центов.

Из дверей спальни появился доктор Карл Мосс, посылавший проклятия в мой адрес, – у дверей его кабинета давно томился в ожидании целый отряд ипохондриков. Сладковатый запах его одеколона сшибал меня с ног. Остатками сознания я пытался переварить его слова и потом услышал свой голос, спрашивающий, сколько времени понадобится Мерле, чтобы окончательно прийти в себя.

– Это зависит от того, что именно вы имеете в виду под словами «окончательно прийти в себя». У нее всегда будут нервы не в порядке, а животные инстинкты слабо выражены. Она всегда будет дышать редко и пахнуть снегом. Из нее бы получилась отличная монашка. Религиозные мечтания с их ограниченностью, стилизованными эмоциями и суровой целомудренностью были бы для нее спасением. В ином случае она, вероятно, превратится в одну из тех старых дев с кислыми физиономиями, что сидят в общественных библиотеках и ставят штемпели в книжках.

– Она не так безнадежна, – сказал я, но он просто улыбнулся своей мудрой иудейской улыбкой и вышел в дверь. – И вообще, откуда вам известно, что они старые девы, – добавил я, обращаясь к закрытой двери.

Я закурил и подошел к окну. Вскоре в комнату вошла Мерле и остановилась, глядя на меня запавшими глазами. И на бледном сосредоточенном личике ее не было никакой косметики – кроме губной помады.

– Подрумяньтесь немного, – сказал я. – Вы похожи на Снегурочку после бессонной ночи.

Она вышла в спальню и подрумянилась. Вернувшись в гостиную, она взглянула на багаж и мягко сказала:

– Лесли дал мне два своих чемодана.

– Да. Я осмотрел ее. Она выглядела очень мило. На ней были рыжие брюки с высоким поясом, бело-коричневая рубашка и оранжевый шарфик. Она была без очков. Ее огромные ясные синие глаза казались еще немного сонными, – но не больше чем можно было ожидать. Волосы ее были туго зачесаны назад, и тут уж я ничего не мог поделать.

– Я доставляю вам так много хлопот, – сказала она. – Ужасно стыдно.

– Чепуха. Я говорил с вашими родителями. Они до смерти рады. Они видели вас только два раза за восемь лет и думали, что уже потеряли вас.

– Я буду рада повидать их, – сказала она. – Очень мило со стороны миссис Мердок отпустить меня. Она никогда не могла долго обходиться без меня.

– Если нам есть о чем поговорить, – сказал я, – или если вы хотите что-нибудь сообщить мне, давайте сделаем это сейчас. Я не хочу ехать через все Штаты с нервным расстройством на переднем сиденье.

Она покусала костяшку пальца и два раза быстро взглянула на меня.

– Вчера вечером… – она осеклась и покраснела.

– Давайте используем еще немного старого пороху. Вчера вечером вы сообщили мне, что убили Ваньера. А потом сказали, что не убивали. Я это знаю. Все в порядке.

Она опустила руку и посмотрела на меня серьезно и без всякого напряжения.

– Ваньер был мертв задолго до того, как там появились вы. Вы пришли к нему, чтобы отдать деньги за миссис Мердок.

– Нет… за себя, – сказала она. – Хотя, деньги, конечно, платила миссис Мердок. Я должна ей больше, чем смогу отдать когда-нибудь. Конечно, она платит мне не так уж много, но это не…

– То, что она платит вам за работу не так уж много, очень для нее характерно, – грубо прервал ее я. – И то, что вы должны ей больше, чем сможете отдать когда-нибудь, скорей, правда, чем поэзия. Как бы то ни было, все это теперь неважно. Ваньер покончил жизнь самоубийством. Это скучно и окончательно. А все ваше поведение – в той или иной степени игра. С вами случился нервный шок, когда вы увидели в зеркале его оскал, и этот шок вызвал воспоминание о другом, давнем потрясении – и вы просто инсценировали ситуацию по своему странному обыкновению.

Она застенчиво посмотрела на меня и кивнула медно-золотистой головкой, как бы соглашаясь.

– И вы не выталкивали из окна Гораса Брайта, – добавил я.

Ее лицо передернулось и страшно побледнело.

– Я… я… – Она зажала рукой рот и потрясенно уставилась на меня.

– Я не говорил ничего, если бы доктор Мосс не уверил меня, что это не повредит вам, и мы можем разобраться во всем прямо сейчас. Наверное, вы действительно верите, что убили Брайта. У вас был и мотив, и возможность, и, может быть, на какую-то долю секунды у вас был порыв воспользоваться этой возможностью. Но не в вашем это характере. В последний момент что-то произошло, и вы потеряли сознание. Он действительно выпал из окна, но вытолкнули его не вы. Вас заставили поверить в вашу виновность. Это было сделано расчетливо, осторожно, с той спокойной жестокостью, какая может быть свойственна только определенного рода женщине по отношению к другой женщине. При виде миссис Мердок сейчас вряд ли может прийти в голову мысль о ревности – но это могло быть мотивом. У нее был и лучший мотив – пятьдесят тысяч долларов страховки, все, что осталось от потерянного состояния. Она любит своего сына странной, дикой, властной любовью, характерной для таких женщин. Она холодна, зла, беспринципна; и он использовала вас без всякого сострадания и жалости, как страховку на случай, если Ваньер когда-нибудь заговорит. Вы были для нее просто козлом отпущения. Если вы хотите изменить эту серую, лишенную страстей жизнь, которую вы влачите, вы должны понять все и поверить мне. Это трудно, я знаю.

– Это абсолютно невозможно, – спокойно сказала Мерле, глядя на кончик моего носа. – Миссис Мердок всегда была очень добра ко мне. Это правда, я не очень хорошо все помню… но вы не должны говорить о людях такие ужасные вещи.

Я достал конверт, который нашел у Ваньера. Две фотографии и негатив. Я подошел к ней и положил снимок ей на колени.

– О'кей, посмотрите вот это. Ваньер снял это с противоположной стороны улицы.

Она взяла снимок.

– Как, это же мистер Брайт, – сказала она. – Не очень удачная фотография, правда? А это миссис Мердок – тогда она была миссис Брайт – прямо за ним. Мистер Брайт, кажется, очень рассержен. – Мерле подняла глаза и посмотрела на меня с каким-то тихим любопытством.

– Если он здесь кажется рассерженным, – сказал я, то посмотрели бы вы на него несколькими секундами позже, когда он шлепнулся.

– Когда он – что?

– Посмотрите же, – сказал я с ноткой отчаяния в голосе. – На этой фотографии заснята миссис Элизабет Брайт Мердок, выпихивающая своего первого мужа из окна офиса. Он падает. Посмотрите на положение его рук. Он визжит от ужаса. Она стоит за ним, и ее лицо искажено ненавистью – или чем-то вроде того. Вы что, не понимаете? Именно это доказательство Ваньер и держал у себя все эти годы. Мердоки никогда не видели этого снимка и никогда по-настоящему не верили в его существование. Но он существовал. Я нашел его вчера, благодаря такой же чистой случайности, как та, благодаря которой его удалось сделать. Это можно расценить просто как торжество справедливости. Вы понимаете?

Мерле еще раз посмотрела на фотографию и отложила ее в сторону.

– Миссис Мердок всегда была очень добра ко мне, – сказала она.

– Она сделала из вас козла отпущения, – скзал я неестественно спокойным голосом, как режиссер на скверной репетиции. – Она хитрая, жестокая, хладнокровная особа. Я отдам ей снимок. Я очень хотел бы отдать ей снимок в комплекте с крупнокалиберным ружьем на слонов. От этого меня удерживает только мое хорошее воспитание.

– Да, – сказала Мерле. – Это так. – И я видел, что она слышит только каждое третье слово и услышанному не верит. – Вы никогда не должны показывать это миссис Мердок. Это страшно огорчит ее.

Я взял фотографию, разорвал ее на мелкие клочки и выбросил в мусорную корзинку.

– Может быть, вы когда-нибудь пожалеете о том, что я это сделал. – Но о том, что у меня есть негатив и еще один снимок, я умолчал. – Может быть, однажды ночью – три месяца… три года спустя – вы проснетесь и поймете, что я говорил вам правду. И, может быть, тогда вам захочется взглянуть на фотографию еще раз. Но я могу и ошибаться. Может быть, вас как раз очень разочарует тот факт, что вы никого не убивали. Это мило. В любом случае это очень мило. Теперь мы спускаемся вниз, садимся в машину и едем в Вичиту навестить ваших родителей. Не думаю, что вы вернетесь к миссис Мердок, но я и здесь могу заблуждаться. И больше об этом мы говорить не будем. Никогда.

– У меня нет денег, – сказала Мерле.

– У вас есть пятьсот долларов, которые послала вам миссис Мердок. Они у меня в кармане.

– Это ужасно мило с ее стороны, – сказала Мерле.

– О-о, дьявольщина, – простонал я и вышел в кухню хватить полстаканчика перед отъездом.

Мне не полегчало. Мне просто захотелось вскарабкаться по стене и прогрызть себе выход в потолке.

36

Я отсутствовал десять дней. Родители Мерле были робкие, добрые, спокойные люди, жившие в старом домике на тихой тенистой улочке. Они поплакали, когда я рассказал им ту часть истории, которую им можно было знать. Они сказали, что рады возвращению дочери, что будут заботиться о ней, и сильно винили себя во всем – и я не мешал им это делать.

Когда я уезжал, Мерле в домашнем фартучке раскатывала тесто для пирога. Она вышла к двери, вытирая руки о фартук, поцеловала меня в губы, заплакала и убежала в комнату, после чего в коридоре появилась ее мать и с доброй широкой улыбкой проводила меня и помахала вслед моей машине.

Когда их домик исчез за поворотом, у меня возникло такое забавное ощущение, будто я написал стихотворение и оно было прекрасным, но я потерял его и никогда больше не вспомню.

По возвращении я позвонил Бризу и отправился к нему разузнать, как продвигается дело Филипса. Они раскрыли его очень аккуратно, в правильном соотношении используя жесткую логику и всегда присутствующую интуицию. Супруги Морни в полиции так и не появились, но кто-то позвонил в управление, сообщил о выстреле в доме Ваньера и быстро повесил трубку. Эксперту совсем не понравились отпечатки пальцев на пистолете. Но, в конце концов, все согласились с тем, что это было самоубийство. Потом один следователь по имени Лаки из Центрального управления решил проверить пистолет и обнаружил, что пистолет с таким описанием разыскивается в связи с делом Филипса. Хенч опознал его, и, что гораздо важней, на кольте удалось найти половину отпечатка его пальца.

Имея эту информацию, они еще раз проверили квартиры Хенча и Филипса и нашли один отпечаток пальца Ваньера на кровати Хенча и один – на ручке смывного бачка в туалете Филипса. Они побегали по округе с фотографией Ваньера и выяснили, что его видели на улице дважды, а в боковой улочке – по меньшей мере, трижды. Странно, но в самом доме его никто не видел или не признался в этом.

Теперь им не хватало только мотива. Его им любезно предоставил Тиджер, арестованный в Солт-Лейк Сити за попытку сбыть дублон Брэшера коллекционеру, который решил, что монета подлинная, но краденая. В отеле у Тиджера нашли дюжину таких монет – и одна из них оказалась подлинной. Откуда дублон появился у Ваньера, Тиджер не знал, и полиция этого тоже никогда не узнала. Шума в газетах в связи с этим делом было достаточно, чтобы владелец прослышал о нахождении монеты и объявился. Но владелец не объявился. Ваньером полиция больше не интересовалась – раз он оказался убийцей. Его смерть так и оставили самоубийством, хотя некоторые сомнения на этот счет имелись.

Тиджера вскоре отпустили, потому что вряд ли он знал об убийствах, и на него навесили только попытку мошенничества. Золото он покупал легально, а изготовление вышедшей из употребления монеты законом не преследовалось. Штат Юта отказался с ним возиться.

В признании Хенча они не верили ни минуты. Бриз сказал, что просто давил на меня на случай, если я что-то скрываю. Он знал, что я не допущу, чтобы невиновного держали за решеткой из-за меня. Но Хенчу в любом случае не повезло. Они поставили его по стойке смирно и навесили на него и на итальяшку по имени Гаэтано Приско пять вооруженных нападений на винные лавки, во время одного из которых был убит человек. Я никогда не узнал, приходится ли этот Приско родственником Палермо, – но его все равно не поймали.

– Ну, как? – спросил Бриз, когда изложил все это.

– Два вопроса не вполне ясны, – сказал я. – Почему Тиджер бежал и почему Филипс жил на Курт-стрит под вымышленным именем?

– Тиджер бежал, потому что старик-лифтер сообщил ему, что Морнингстара убили, и он почуял, что дело пахнет керосином. Филипс воспользовался именем Ансона, так как за его автомобилем гонялась налоговая инспекция, а он был практически нищ и в полном отчаянии. Это же объясняет и то, почему такой милый молодой болван, как он, ввязывается в историю, которая кажется темной с самого начала.

Я кивнул в знак согласия.

Бриз проводил меня до двери. Он положил тяжелую руку мне на плечо и крепко сжал его:

– Помнишь, ты распинался о деле Кассиди перед нами со Спрэнглером той ночью у себя в квартире?

– Да.

– Ты потом сказал Спрэнглеру, что никакого дела Кассиди не было. Оно было – только имя другое. Я его вел.

Он снял руку с моего плеча, распахнул дверь и улыбнулся мне.

– Что касается дела Кассиди, – сказал он, – и что я об этом думаю… я могу иногда навесить кому-то больше, чем он заслуживает. Что-то вроде выплаты с грязных миллионов пособия ломающимся на работе паренькам – вроде меня… или вроде тебя. Пока.

Была ночь. Я вернулся домой, влез в старую домашнюю одежду, расставил шахматы, приготовил коктейль и разыграл одну из партий Капабланки. В ней было пятьдесят пять ходов. Прекрасная, холодная, безжалостная игра, почти бросающая в дрожь своей молчаливой неумолимостью.

Закончив партию, я подошел к окну и постоял немного, прислушиваясь и вдыхая аромат ночи. Потом я пошел на кухню, сполоснул стакан, набрал в него ледяной воды и долго стоял возле умывальника, и пил воду маленькими глотками, и смотрел в зеркало.

– Ты – и Капабланка, – сказал я.

Content

Чандлер Рэймонд Высокое окно

Рэймонд Чандлер Высокое окно

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36