Родриг Оттоленгуи

Пуговица – камея

Текст печатается по изданию 1897 года, Санкт-Петербург, издание книжного магазина газеты «Новости»

І. Странное пари

Джек Барнес никогда не опоздает, можете хоть пари держать.

– Ну, ну, это чуть было не случилось, – возразил кондуктор пульмановского вагона, пришедший на помощь Барнесу, когда тот тщетно пытался впрыгнуть в вагон ночного скорого поезда, только что отправившегося с бостонского вокзала. – Советую вам вообще не прыгать в поезд, когда он уже на ходу.

– Спасибо за хороший совет и за помощь; вот вам на чай. Укажите же мне теперь мое место, я устал до смерти.

– Вот купе номер десять, все уже готово, вы можете сейчас же лечь в постель.

Никого не было видно в вагоне; пассажиры, если таковые были, уже легли спать. Барнес действительно был очень утомлен и, казалось, должен был бы тотчас же уснуть, но его мозг был очень возбужден, и сон не шел к нему.

Джек Барнес, слывший за одного из самых искусных сыщиков Нью-Йорка, где он руководил основанным им частным заведением, только что удачно разрешил чрезвычайно трудное дело. В Нью-Йорке была совершена крупная кража, подозрение пало на одного молодого человека, который и был арестован. Пресса десять дней занималась этим человеком и старалась убедить публику в его виновности, а между тем Барнес уехал втихомолку из города. Утром того дня, когда мы с ним познакомились, читатели газет были поражены известием, что арестованный оказался невиновным, а настоящий преступник найден проницательным Барнесом, и даже найден украденный капитал, составляющий тридцать тысяч долларов.

Барнеса навели на след незначительные указания, показавшиеся ему, однако, многообещающими. Он как тень следовал за своей жертвой из города в город и следил за ней день и ночь. Теперь, доставив этого человека в бостонскую тюрьму, он возвращался в Нью-Йорк, чтобы приготовить необходимые бумаги.

Как уже было сказано, Барнес, несмотря на усталость, лежал без сна в своей постели, когда услышал следующие слова: «Если бы я совершил какое-либо преступление и узнал, что меня выслеживает этот Барнес, я бы бросил дело и сам на себя донес».

Это было интересное начало, и так как Барнес все равно не мог спать, то он и приготовился слушать, тем более, что это входило в круг его занятий. Голос, привлекший его внимание и исходивший, как он ясно слышал, из купе номер восемь ближайшего отделения, звучал, правда, очень тихо, но у Барнеса был хороший слух.

– Я ни минуты не сомневаюсь, что ты бы это сделал, – отвечал другой голос, – но это потому, что ты слишком высокого мнения об искусстве теперешних сыщиков. Мне доставило бы удовольствие быть преследуемым одним из них; это было бы очень забавно и, я думаю, было бы очень легко провести его.

Человек, сказавший это, имел звучный голос и очень ясное произношение, хотя он говорил почти шепотом. Барнес осторожно поднял голову и поправил подушки так, чтобы его ухо находилось у самой перегородки.

– Но вспомни только, – продолжал первый голос, – как этот Барнес день и ночь выслеживал Петтин-гилля, пока наконец не поймал его. Негодяй был пойман в тот момент, когда уже считал себя в безопасности. Ты должен же признать, что Барнес очень ловко вел это дело.

– О да, очень ловко в своем роде, но все же в этом не было ничего особенно артистического. Правда, в этом виноват не сыщик, а само преступление. Оно было совершено недостаточно артистично. Петтингилль наделал глупостей, а Барнес был достаточно хитер, чтобы заметить ошибку; дальнейшее было уже неизбежно при его опыте.

– Мне кажется, что или ты не читал подробного описания этого случая, или же недостаточно оценил труды сыщика. Указанием ему служила только запонка.

– Только запонка, но какая запонка! В этом-то преступник и проявил свое неумение. Он не должен был терять запонку.

– Это было, конечно, одной из тех случайностей, которых он не мог ни предугадать, ни предупредить.

– Совершенно верно, но именно эти небольшие и непредвиденные случайности и приводят так многих в тюрьму или на виселицу и помогают сыщику приобрести так дешево славу. В этом и заключается основной пункт нашего спора. Игра между сыщиком и преступником слишком неравная.

– Я тебя совсем не понимаю.

– В таком случае, я прочту тебе лекцию о преступлении. В повседневной жизни ум противостоит уму; это относится и к ученому, и к ремесленнику. Мозг сталкивается с мозгом, и в результате мир обогащается самыми блестящими идеями. Таким способом продвигается вперед честный работник. Совсем не так с преступником. Ему приходится бороться против более могучих сил. Его товарищи по ремеслу, если можно так выразиться, не борются против него, а, напротив, являются скорее его пособниками. Следовательно, ему приходится иметь дело только с сыщиком, который является представителем общества и закона. Можно с уверенностью утверждать, что ни один человек не делается преступником по собственному выбору, а неизбежность условий, при которых он совершает преступление, и ведет к его открытию.

– Следовательно, всякий преступник должен быть найден?

– Именно, все преступления должны быть раскрываемы, а если это на самом деле не всегда бывает так, то это говорит только против сыщика, ибо каждый преступник действует под игом известной зависимости, и в этом заключается причина его неудачи. Например: ты станешь, пожалуй, утверждать, что всякий преступник заранее обдумывает свой план и что поэтому он может избегнуть всего, что может оставить предательский след. Но это бывает в чрезвычайно редких случаях. Обыкновенно случается что-либо неожиданное, к чему он не был подготовлен. В ту же минуту в нем возникает мысль о тюрьме, страх прогоняет осторожность, и он, как мы видели, оставляет после себя след.

– Но раз ты утверждаешь, что всегда случается какая-нибудь неожиданность, то ты сам, значит, допускаешь возможность чего-то, чего он не мог предвидеть и предупредить.

– Так оно и есть в данном случае. Но откинь вынужденность положения, связывающую свободу действий преступника, – пусть это даже будет человек, совершающий преступление по всем правилам преступного искусства. Тогда придется иметь дело с человеком, подготовленным к большему числу случайностей, который лучше справится с неожиданностями, появившимися во время совершения преступления. Если бы, например, я, извини за самомнение, совершил преступление, меня бы не удалось раскрыть.

– Вот как? А я так думаю, что ты, благодаря твоей неопытности, был бы пойман так же скоро, как этот Петтингилль. Это, как тебе известно, было его первое преступление.

– Хочешь держать пари?

При этих словах Барнес вздрогнул и стал напряженно ждать ответа, ибо он тотчас же понял, что хотел сказать говоривший, тогда как его собеседник, казалось, не понял смысла его слов.

– Я не понимаю тебя. О чем пари?

– Ты утверждаешь, что если я совершу преступление, то буду пойман так же скоро, как этот Петтингилль. Ну, так вот я готов держать с тобой пари, что совершу преступление, которое возбудит такое же внимание, как и преступление Петтингилля, и я все-таки не буду арестован или, вернее, мое преступление не будет доказано. Я не стану держать пари, что меня не арестуют, потому что, как мы видели из дела Петтингилля, нередко арестовывают и невинных, поэтому я ставлю условием пари доказательство моей преступности.

– Верно ли я тебя понимаю? Неужели ты способен совершить преступление для того только, чтобы выиграть пари? Этого я не понимаю!

– Люди, близкие Петтингиллю, может быть, также не понимали его. Но не беспокойся об этом, я всю ответственность беру на себя. Ну, что ты на это скажешь? Согласен ты на тысячу долларов? Я нуждаюсь в небольшой встряске.

– Ну, ты испытаешь небольшую встряску: ты уплатишь мне тысячу долларов, так как хотя я и не верю, чтобы ты действительно собирался совершить преступление, я, во всяком случае, извлеку пользу из твоего предложения.

– Во всяком случае? Что ты под этим подразумеваешь?

– Я, кажется, выражаюсь ясно. Или ты не совершишь преступления и проиграешь пари, или ты его совершишь и будешь пойман, и в таком случае опять-таки должен будешь заплатить. Тогда, конечно, в будущем я стану избегать тебя, но деньги я возьму.

– Так ты принимаешь пари?

– Конечно.

– Хорошо. Так вот условия. Я оставляю себе месяц на подготовку и выполнение преступления и обязуюсь целый год ускользать от сыщиков, то есть, если через год я еще буду на свободе и буду в состоянии тебе доказать, что совершил преступление в назначенный срок, тогда я выиграл пари. Если же я буду находиться в предварительном заключении, решение пари будет отложено до окончания суда, который или оправдает, или осудит меня. Согласен ты на это?

– Совершенно согласен. Но какого же рода преступление намерен ты совершить?

– Ты очень любопытен, мой друг. Пари заключено, и теперь я должен быть осторожен…

– Пустяки! Неужели ты думаешь, что я тебя выдам? Даю тебе честное слово, что я этого не сделаю; если же это случится, я обязуюсь заплатить тебе в пять раз больше.

– Я предпочитаю оставить тебе полную свободу действий и, поверь мне, дело будет так: теперь ты в душе не веришь тому, что я исполню мое намерение, и твоя дружба ко мне не изменилась. Далее ты рассчитываешь на то, что если я и совершу преступление, то это будет пустяк, который ты в состоянии будешь извинить мне с чистой совестью. Тем не менее, если в условленный нами срок будет совершено какое-нибудь крупное преступление, ты тотчас же бросишься ко мне и станешь ко мне приставать, не я ли его совершил. Я, конечно, откажусь тебе отвечать. Мой отказ ты примешь за доказательство моей виновности, и из боязни, чтобы тебя не сочли за укрывателя, и для очистки своей совести, ты прямо выдашь меня.

– Однако я начинаю чувствовать себя обиженным, Боб. Я никак не думал, что ты так мало полагаешься на меня.

– Ну, не сердись, дружище. Не забудь, что несколько минут назад ты предупреждал меня, что после моего преступления ты станешь избегать меня. Мы, артисты-преступники, должны быть готовы ко всему.

– Я говорил не подумав, несерьезно.

– Нет, нет, ты говорил совсем серьезно, но я за это не сержусь на тебя. Ты должен иметь право говорить о нашем пари, когда почувствуешь угрызения совести. Мне лучше быть готовым и к этому. Но существует еще другая возможность открытия нашего пари. Отгадай – какая?

– Не знаю, разве ты сам сознаешься.

– Нет, хотя и это может быть принято во внимание. Но не заметил ли ты, что тут кто-то храпит?

– Нет.

– Прислушайся! Слышишь? Это собственно не храп, а тяжелое дыхание. Этот человек находится в третьем отделении вагона. Теперь ты понимаешь, куда я клоню?

– Должен сознаться, что я не обладаю способностями сыщика.

– Однако, милый друг, раз мы слышим этого человека, то и он может так же хорошо подслушать наш разговор?

Барнес не мог не удивляться этому человеку, принимавшему во внимание всякую возможность.

– Полно, все крепко спят.

– Обыкновенный преступник, может быть, и положился бы на это, я же – нет. Существует возможность, хотя и слабая, что кто-нибудь подслушал нас в десятом купе; может быть, даже сыщик и, что еще хуже, сам Барнес.

– Ну, я должен сознаться, что если ты сообразуешься даже с такими отдаленными возможностями, то заслуживаешь не быть уличенным.

– Так оно и будет, но возможность совсем не так далека, как ты предполагаешь. Я прочел в газетах, что Барнес сегодня вечером должен вернуться в Нью-Йорк. Предположим, что это сообщение верно, тогда в его распоряжении три поезда: семичасовой, одиннадцатичасовой и наш. Один из трех – совсем не такая малая вероятность.

– Но наш поезд состоит из десяти вагонов.

– Опять ложное заключение. После таких трудов он возьмет, конечно, место в спальном вагоне. Если помнишь, я только в последнюю минуту решил вернуться сегодня в Нью-Йорк, и, когда мы приехали на станцию, спальный вагон был так переполнен, что прицепи-, ли еще этот вагон. Если Барнес не запасся билетом еще днем, то он должен ехать в этом вагоне.

– Есть ли у тебя особенное основание подозревать кого-то именно из десятого купе?

– Да, я знаю, что шестое не занято, а когда поезд двинулся, к нам вошел кто-то и, кажется, занял купе номер десять.

Барнес начал думать, что ему очень трудно будет уличить этого человека в преступлении, если он его совершит.

– Итак, ты видишь, что мое намерение может стать известным двумя путями и очень важно не упустить этого из виду. Но так как я эти возможности знаю заранее, – продолжал он, – то из этого не произойдет для меня никаких затруднений, и подслушанное не будет иметь для сыщика никакого значения, если бы даже это был сам Барнес.

– Каким способом хочешь ты избежать опасности?

– Милый друг, неужели ты думаешь, что я отвечу на такой вопрос, после того как только что обратил твое внимание на то, что нас, может быть, подслушивает сыщик? Однако некоторый намек я тебе все же дам. Ты сказал, что Петтингилль потерял только одну запонку, и находишь, что Барнес был необыкновенно ловок, выследив его по этой запонке. Если бы я потерял пуговицу от моего жилета, Барнес мог бы схватить меня менее чем через десять дней, так как мои пуговицы – единственные во всем свете.

– Каким образом? Я всегда думал, что пуговицы всех сортов изготавливаются тысячами.

– Нет, не все. По причинам, которых незачем знать подслушивающему, может быть, нас сыщику, одна моя приятельница заказала во время своего путешествия по Европе комплект совсем особенных пуговиц и привезла их мне. Это тонко вырезанные камеи, из которых одна половина представляет профиль головы Ромео, а другая половина – Юлии.

– Aга, роман.

– Это не относится к делу. Представь себе, что я для выполнения пари решу совершить кражу со взломом. Так как я не стеснен ни временем, ни местом, я тщательно выберу минуту, например, когда сокровище будет оберегать только один человек. Я его усыплю и свяжу, чтобы овладеть добычей. В этот момент, когда я собираюсь уходить, просыпается комнатная собачка, о существовании которой я не подозревал, и начинает неистово лаять. Наконец, мне удается ее схватить, но при этом собачонка кусает меня в руку и в то время как я ее душу, она в предсмертной борьбе обрывает от моего жилета пуговицу, которая падает на пол и откатывается в сторону. Обыкновенный преступник так растерялся бы от всего этого, что поскорее убежал бы прочь, не заметив, что он укушен, что из раны течет кровь и что потерял одну пуговицу. На следующий день приглашают Барнеса. Дама подозревает кучера, и Барнес соглашается арестовать его не потому, что считает его виновным, а потому, что его госпожа это думает, и особенно потому, что его арест успокоит действительного виновника кражи. Барнес замечает кровь на полу и на морде мертвой собаки и находит пуговицу. Благодаря пуговице он нападает на след вора с укушенной рукой и делу конец.

– Но как ты избежишь всего этого?

– Во-первых, если бы я был достаточно благоразумен, я совсем не носил бы таких пуговиц при подобных обстоятельствах. Но предположим, я не был бы вполне свободен в выборе времени, тогда могло бы случиться, что пуговицы были бы на мне во время совершения преступления. Будучи уверен, что единственно находившееся в доме лицо связано и усыплено, я не растерялся бы, не позволил бы укусить себя, а если бы это случилось, я бы не торопясь смыл кровь с ковра и с морды собаки. Я заметил бы потерю пуговицы, принялся бы ее искать и нашел, развязал бы свою жертву, открыл бы окно, чтобы уничтожить запах хлороформа, и на другое утро единственными свидетелями преступления были бы убитая собака и исчезнувшее сокровище.

– Все это очень легко на словах, но я сомневаюсь, чтобы на месте Петтингилля ты сохранил полное присутствие духа настолько, чтобы найти потерянную запонку, послужившую к его уличению.

– В этом ты прав, потому что, будь я Петтингилль, я, как и он, не был бы свободен в своих действиях. Все же, думаю, на мне не было бы такой запонки, если бы я сам выработал план кражи и был свободен в выборе времени, как это было с ним. Запонка была сделана из редкой, старой монеты. Барнес обошел все антикварные лавки и нашел человека, продавшего Петтингиллю эту запонку. Все остальное уже само собой вытекало из этого открытия.

– Ну, признаюсь, ты обладаешь большим самомнением, но я ничего не имею против того, чтобы выиграть тысячу долларов. Однако я устал и хочу спать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, дружище. Поразмысли во сне, как бы тебе добыть ту тысячу долларов, которые я у тебя выиграю.

Теперь для Барнеса было бы легкомысленно заснуть. Новое приключение чрезвычайно заинтересовало его. Находя необходимым уличить того, кто держал пари против его проницательности, – а слышанное им было крупным шагом к успеху, он решил не спускать глаз с этого человека в продолжении положенного месяца; но особенно восхищала Барнеса мысль позволить ему совершить преступление, чтобы затем поймать его по свежим следам. Он тихонько покинул свое отделение и прокрался в противоположное, из которого он мог видеть восьмое купе и расположился наблюдать.

– Я не буду удивлен, если этот хитрый сатана исполнит свое намерение еще в эту ночь.

II. Смелая и удачная кража в вагоне

Когда поезд приближался к Стамфорду, в вагон вошел кондуктор и начал подавать Барнесу таинственные знаки, из которых сыщик понял, что он желает с ним говорить.

– Не назвали ли вы себя вчера, когда прыгали в вагон, Барнесом? – спросил кондуктор.

– Да, что же дальше?

– Не вы ли сыщик Барнес?

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Потому что главный кондуктор желает с вами говорить, если вы сыщик. В эту ночь в поезде совершена крупная кража.

– Ах, черт возьми!

– Да, неприятная история. Но будьте так любезны, войдите в соседний вагон.

– Одну минуту. – Барнес быстро приближался к восьмому купе, осторожно раздвинул занавес и долго смотрел в отделение. Он увидел двух мужчин, несомненно погруженных в глубокий сон; это успокоило его, и, решив, что можно на несколько минут покинуть свой пост, он направился за кондуктором в следующий вагон, где его ждал главный кондуктор.

– Мое служебное положение заставляет меня поручить вам очень, очень загадочное дело, – сказал кондуктор, когда Барнес назвал себя. – Вчера вечером в Бостоне села дама с билетом до южного Норфолька. Когда кондуктор сказал ей, что мы приближаемся к этой станции, она встала и начала одеваться. Через две минуты меня позвали, и дама со слезами заявила мне, что ее обокрали. Она уверяет, что у нее пропал ручной саквояж, в котором было драгоценных камней на сто тысяч долларов.

– Вы совершенно верно выразились: это она уверяет, что у нее пропали драгоценности. Какое вы имеете доказательство, что ее действительно обокрали?

– Относительно драгоценных камней я, конечно, ничего не знаю, но саквояж у нее был: его видел кондуктор.

– Мы останавливались в Нью-Гавене и Бриджпорте. Сколько человек сошло с поезда?

– Из спального вагона никто.

– То есть вы никого не заметили.

– Нет. Я велел кондукторам осмотреть вагоны, и они сообщили мне, что все пассажиры находятся в своих отделениях. Это наводит меня на мысль: если никто не оставлял поезда, то, следовательно, вор находится в нем, не так ли?

– Без сомнения.

– Когда дама заметила пропажу, она решила ехать дальше до Нью-Йорка. Все остальные пассажиры имеют билеты также до Нью-Йорка, за исключением одного господина, который теперь одевается, так как желает сойти в Стамфорде. Если он выйдет, то может захватить с собой и драгоценности. Что же я могу сделать?

– Расскажите ему о краже, и, если он невиновен, он не станет противиться обыску; если же воспротивится – ну, тогда посмотрим.

В эту минуту к ним вошел представительный господин, в котором сразу можно было узнать француза. Главный кондуктор смущенно рассказал ему, в чем дело.

– Видите ли, это очень неприятная история; но мы так уверены, что вор находится еще в поезде, что…

– Что вы затрудняетесь позволить мне оставить поезд, не правда ли? Но к чему вы церемонитесь? Дело так просто, что всякий порядочный человек может только сказать: «Обыщите меня». Если кто-нибудь заявит: «Вы оскорбляете меня», то это и будет вор. Не так ли? – Последние слова относились к Барнесу, который на секунду посмотрел говорившему прямо в глаза, как он делал обыкновенно, чтобы запомнить лицо. Француз совершенно спокойно выдержал его взгляд.

– Я то же самое говорил главному кондуктору перед вашим приходом, – отвечал Барнес.

– Вот видите. Ну, так я с вашего позволения разденусь, и, пожалуйста, осмотрите меня как можно внимательнее. Чем тщательнее вы меня осмотрите, тем меньше подозрения может впоследствии пасть на меня.

Хотя главный кондуктор и не рассчитывал что-либо найти, тем не менее, он внимательно произвел обыск и, как предполагал, не нашел ничего; француз снова оделся.

– Багажа у меня только два небольших саквояжа, так как я ездил в Бостон всего на день.

Саквояжи были принесены, осмотрены, но в них не нашли ничего.

– Теперь, господа, надеюсь, я могу уйти, так как мы прибыли к месту моего назначения. Я останусь здесь только часа два, а затем поеду в Нью-Йорк. Там я остановлюсь в отеле Гофмана. Вот моя карточка на случай, если я буду еще нужен.

Барнес взял карточку и внимательно осмотрел ее.

– Что вы думаете о нем? – спросил обер-кондуктор.

– О нем? Нам нечего больше о нем думать, на него пока не падает ни малейшего подозрения. К тому же мы всегда можем его найти, если он нам будет нужен. Вот тут его имя: Альфонс Торе. Теперь нам следует обратить внимание на других пассажиров. Как вы полагаете, не могу ли я поговорить с пострадавшей дамой?

– Непременно, если вы этого желаете.

– Так пришлите ее сюда и устройте так, чтобы я мог поговорить с ней наедине. Не говорите ей, что я сыщик, это я сделаю сам.

Вскоре явилась высокая дама лет сорока пяти. Садясь, она быстро, украдкой, взглянула на Барнеса, но он, по-видимому, не заметил этого.

– Обер-кондуктор прислал меня к вам, – начала она. – Какое имеете вы отношение к делу?

– Никакого. – Никакого? Так зачем…

– Говоря, что не имею никакого отношения к делу, я этим только хочу сказать, что исключительно от вас зависит, попытаюсь ли я найти ваши украшения, или нет. Я веду подобного рода дела для этой дороги, но если потерпевший не пожелает выступить против дороги, то мы не даем хода делу. Желаете вы, чтобы я взялся за поиски пропавших вещей?

– Конечно, я желаю вернуть мои драгоценные камни, потому что они очень дорого стоят, но я не знаю, могу ли я поручить это дело сыщику.

– Почему вы думаете, что я сыщик?

– А разве нет?

– Да, я сыщик, – сказал Барнес после некоторого колебания, – но так как я служу в частном учреждении, то могу повести дело без огласки. Ведь это было главной причиной, почему вы не хотели поручить дело мне?

– Вы очень проницательны. Во всяком случае, по некоторым семейным обстоятельствам я не желаю, чтобы дело приняло огласку. Если вы возьметесь отыскать драгоценные камни так, что дело не попадет в газеты, я вас хорошо награжу.

– Хорошо, я возьмусь за это дело, но вы должны ответить мне на некоторые вопросы. Во-первых, ваше имя и адрес?

– Меня зовут Роза Митчель, и я пока живу в Эсте, тридцатая улица №… Я недавно только приехала из Нового Орлеана, моей родины, и ищу подходящую квартиру.

Барнес вынул записную книжку и записал имя и адрес.

– Замужем?

– Была; мой муж умер несколько лет назад.

– Итак, относительно драгоценностей… Каким образом случилось, что вы путешествуете с такой массой драгоценностей?

– Я потеряла не драгоценные украшения, а необделанные камни удивительной красоты: бриллианты, рубины, жемчуг и другие. После смерти моего мужа значительная часть его состояния ушла на уплату долгов за исключением векселя на одного знатного итальянца, умершего вскоре после моего мужа. Душеприказчики итальянца вошли со мной в соглашение, по которому эти камни мне были предоставлены в уплату долга. Я только вчера получила их в Бостоне, а сегодня их уже нет у меня. О, это жестоко, слишком жестоко! – Она судорожно стиснула руки и две слезы скатились у нее по щекам.

Барнес размышлял несколько минут, делая вид, что не смотрит на нее.

– Во сколько были оценены эти драгоценности?

– В сто тысяч долларов.

– Каким способом были они вам пересланы?

Вопрос был очень прост, и Барнес предложил его без всякой задней мысли. Поэтому он был очень удивлен тем впечатлением, которое произвел. Дама вскочила и ее поведение сразу изменилось.

– Это не имеет значения, – сказала она, сжав губы. – Может быть, я и так слишком много рассказала незнакомому мне человеку. Придите сегодня вечером ко мне на квартиру, и я вам расскажу подробности – если решу поручить дело вам. До свидания.

Барнес задумчиво проводил ее взглядом, не вставая с места.

«Я думаю, что эта женщина лжет», – проговорил он про себя и вернулся в свой вагон, где обыскивали двух господ, которым это представлялось чрезвычайно забавным. Остальные пассажиры также охотно предоставили себя осмотру; между тем Барнес выжидал в своем отделении. Наконец его терпение было вознаграждено. Красивый молодой человек, лет двадцати шести, вышел из восьмого купе и прошел в туалет. Барнес последовал за ним и вышел в курительное отделение. Только он сел, как туда вошел господин, очевидно, второй пассажир из восьмого купе. В то время как он мылся, обер-кондуктор рассказал первому о краже и попросил позволения обыскать его. Оставалось только несколько минут до приезда в Нью-Йорк, и все пассажиры, кроме этих двух, были уже обысканы. Эти последние имели вид более знатных особ, чем остальные. Тем сильнее было удивление обер-кондуктора, когда после его объяснения молодой человек сильно заволновался. Он заикался, запинался и не мог найти слов.

– Боб, слышишь? Была совершена кража, – сказал он наконец своему спутнику хриплым голосом.

Лицо его друга Боба было покрыто мыльной пеной и прежде чем ответить, ему нужно было смыть ее.

– Ну, что же далее? – спросил он затем совершенно спокойно.

– Но… но… обер-кондуктор хочет обыскать меня.

– Естественно. Чего же ты боишься? Ведь не ты украл?

– Нет… но…

– Никакого «но» тут не может быть. Если ты невиновен, дай обыскать себя. – Затем он, смеясь, повернулся к зеркалу и начал чрезвычайно тщательно завязывать свой галстук. Его друг посмотрел на него одну секунду с выражением, понятным только для Барнеса, так как он знал, что Боб, конечно, и есть тот человек, который заключил пари, что совершит преступление, и, очевидно, его друг начал уже его подозревать.

– Господин обер-кондуктор, – сказал наконец молодой человек, – мое поведение должно казаться вам подозрительным; объяснить его я вам не могу; но я готов позволить обыскать себя и даже желаю, чтобы обыск был произведен как можно тщательнее.

Обыск был произведен, но без всякого результата.

– Вот моя карточка, я – Артур Рандольф из банка фирмы «Рандольф и сын»; а это – мой друг Роберт-Леройе Митчель; я ручаюсь за него.

При имени Митчель Барнес встрепенулся от удивления, так как этим именем назвалась и пострадавшая дама.

– Благодарю, Артур, – вмешался Митчель, – я и сам могу за себя постоять.

Обер-кондуктор поколебался одну минуту, затем обратился к Митчелю:

– Очень сожалею, что вынужден просить также позволения обыскать вас, но это моя обязанность.

– Милостивый государь, я отлично понимаю, что это ваша обязанность, и нисколько не сержусь на вас за это, тем не менее, я решительно отказываюсь.

– Вы отказываетесь? – вскричали все остальные, и трудно сказать, кто из них был наиболее поражен.

Рандольф побледнел и прислонился к стене; Барнес проявил некоторое волнение.

– Это походит на признание себя виновным, – сказал он, – так как все остальные пассажиры позволили обыскать себя.

Ответ Митчеля был еще неожиданнее, чем его отказ.

– Это меняет дело, – сказал он. – Если все позволили, то и я не стану противиться.

При этом он начал раздеваться без всяких разговоров, но и в его платье не было ничего найдено; также бесплоден оказался и обыск чемоданов этих обоих господ. Обер-кондуктор беспомощно поглядел на сыщика, который смотрел в окно.

– Вот мы и на центральной станции, – сказал Митчель. – Можем мы выйти из поезда?

Обер-кондуктор кивнул головой, и друзья вышли через дверь в конце вагона. Едва они исчезли, как Барнес вскочил, быстро направился, не говоря ни слова, к противоположной двери и выпрыгнул на платформу, пока поезд медленно подходил. Он быстро подошел к человеку, по-видимому, поджидавшему его, шепнул ему несколько слов, и они вместе направились к поезду. Из него вскоре вышла пострадавшая дама и, когда она покинула станцию, за ней по пятам шел спутник Барнеса. Барнес тоже собирался удалиться, когда почувствовал прикосновение к своему плечу и, обернувшись, увидел Митчеля.

– Барнес, – сказал он, – я желал бы сказать вам пару слов. Не окажете ли вы мне чести позавтракать со мной?

– Откуда вы знаете, что меня зовут Барнес?

– До сих пор я не знал этого, теперь же знаю, – отвечал Митчель с улыбкой, которая очень неприятно задела Барнеса, так как сыщик чувствовал, что этот человек перехитрил его; но это еще больше усилило желание поймать его. Он решился принять приглашение, так как сообразил, что ничего не потеряет от этого знакомства, а, может быть, что-нибудь и выиграет. Поэтому они направились вместе в буфет и сели за столик.

– Не будет ли лучше для нас обоих, – начал Митчель, отдав приказания кельнеру, – если мы с самого начала попытаемся прийти к некоторому соглашению, мистер Барнес?

– Я не знаю, что вы хотите сказать.

– Кажется, вы только что спросили меня, откуда я знаю ваше имя. Как я вам уже сказал, я его знал, но ле подозревал. Желаете вы, чтобы я вам сказал, почему?

– Конечно, если это доставит вам удовольствие.

– Может быть, глупо с моей стороны, что я обращу ваше внимание на первую ошибку, сделанную вами в этой игре, так как вы, конечно, работаете против меня; но, отпустив моего друга одного ради того, чтобы поговорить с вами, я не могу устоять от искушения.

– Подождите минуту, мистер Митчель, я не такой дурак, как вы полагаете; я знаю, что вы хотите сказать!

– В самом деле! Это было бы остроумно!

– Вы хотите сказать, что я вел себя как глупый осел, вмешавшись в разговор в вагоне, когда вы воспротивились обыску.

– Ну, я не высказал бы этого так грубо, однако, дело было действительно так: когда вы последовали за Рандодьфом в уборную, во мне возникло подозрение, и я пошел сзади вас, и когда обер-кондуктор пригласил меня к обыску, я воспротивился только для виду, чтобы посмотреть, какое действие произведет на вас мой отказ. Результат подтвердил мое подозрение, я узнал в вас сыщика, а тогда мне уже незачем было противиться обыску.

– Как уже сказано, я вел себя как глупый осел, но я не нуждаюсь в предостережении: это больше не повторится.

– Конечно, я не сомневаюсь, что вы подслушали наш ночной разговор, и поэтому вы, само собой разумеется, подозреваете меня в совершении кражи. Но я не понимаю, как случилось, что вы не следили за мной всю ночь после того, как слышали наш разговор!

Барнес промолчал на это замечание.

– У меня к вам просьба, – продолжал Митчель.

– Именно?

– Не говорите никому, что я держал пари, что совершу преступление. Конечно, я не могу помешать вам следить за мной и изобличить меня – если вам удастся.

– Когда вы совершите преступление, я, конечно, изобличу вас, – возразил Барнес. – Может быть, для меня самого выгоднее молчать о том, что я узнал в эту ночь; но обещать вам это – слишком большое требование с вашей стороны. Я должен оставить за собой полную свободу поступать сообразно с обстоятельствами.

– Хорошо. Я скажу вам, где я живу, и позволяю вам приходить ко мне в любое время дня и ночи. Я занимаю комнату в отеле на 5 проспекте. Но позвольте задать еще один вопрос. Думаете ли вы, что я совершил эту кражу?

– Я отвечу вам другим вопросом: совершили ли вы эту кражу?

– Бесподобно! Я вижу, что имею достойного меня противника. Итак, оставим пока оба эти вопроса без ответа.

III. Барнес неожиданно открывает убийство

Во время завтрака через зал молча прошел какой-то человек; он не взглянул ни на кого; нельзя было предположить, что его заметил Барнес, который сидел к нему спиной; между тем это был тот самый человек, которому Барнес поручил следить за Розой Митчель, когда она отправилась с вокзала. Окончив завтрак, мужчины вышли из буфета и, когда дошли до лестницы, Барнес вежливо дал дорогу своему спутнику. Но Митчель отказался любезным жестом руки и пропустил Барнеса вперед. «Было ли это сделано преднамеренно?» – подумал каждый из них, поднимаясь по лестнице. Конечно, Митчель приобрел то преимущество, что мог наблюдать за сыщиком, но, казалось, наблюдать было не за чем. Правда, человек, прошедший через буфет, стоял праздно в дверях, но как только показался Барнес и наверное раньше, чем мог его заметить Митчель, он перешел улицу и исчез в противоположном доме. Обменялись ли сыщики тайными знаками? Хотя Митчель был настолько хитер, что пропустил Барнеса вперед, он ничего не заметил, а между тем случилось следующее.

Барнес раскланялся и ушел. Митчель же остался в дверях и смотрел ему вслед, пока сыщик не вошел в вокзал верхней железной дороги. Затем он осторожно осмотрелся и пошел по направлению к 6-й аллее. Если бы он оглянулся, то, может быть, заметил бы, что из противоположного дома вышел человек и последовал за ним. Минут пять спустя Барнес вновь появился и вошел в дом, в который перед тем заходил первый сыщик. Он внимательно осмотрел филенку у двери и вскоре нашел то, что искал: на ней было написано карандашом: «Эст, 30 улица №»… Это было все; но Розу Митчель удалось проследить до этого дома, и этот адрес совпадал с указанным ею самой. Таким образом Барнес знал, что мог ее найти в любое время.

«Вильсон очень осторожен, – подумал сыщик, – он с этим отлично справился; заметив мой сигнал, он написал адрес и исчез. Как-то он сумеет не упустить из виду этого продувного мошенника! Ба! Я, кажется, слишком многого ожидаю от этого Митчеля! Во всяком случае на сегодня я должен предоставить его Вильсону, так как мне нужно еще покончить с Петтингиллем». – Полчаса спустя он сидел в своем бюро и совещался со своими помощниками.

Между тем Вильсон последовал за Митчелем через Бродвей к театру Казино, в который тот купил входные билеты. Затем Митчель направился к отелю на 5 проспекте. Он кивнул головой портье, взял свой ключ и поднялся по лестнице. Значит, он действительно жил здесь. Вильсон не получил никаких более подробных приказаний. Он только понял из едва заметного кивка головой Барнеса, что должен «осенять» шедшего за его начальником господина – что означало на языке сыщиков «следить за каждым его шагом». Но нелегко наблюдать за живущим в отеле на 5 проспекте потому, что этот отель имеет три выхода: на Бродвей, на 23 и 24 улицы. Вильсон надеялся, что Митчель не заметил его преследования и что какой бы тот ни выбрал выход, он все равно занесет свой ключ портье. Поэтому он решил наблюдать за помещением портье.

Не прошло и получаса, как появился тот, за кем он следил, отдал свой ключ и вышел на Бродвей. Дойдя до 3 проспекта, он поднялся по лестнице, ведущей к железной дороге. Вильсон был вынужден сделать то же самое, хотя он очутился близко к тому, кого преследовал. Оба сели в один и тот же поезд, Митчель – в первый вагон, Вильсон – в последний. На 42 улице Митчель вышел из поезда и перешел через мост; но вместо того, чтобы, как можно было ожидать, воспользоваться соединительной ветвью к центральному вокзалу, он вошел в поезд, следовавший к нижнему городу. Вильсон также намеревался попасть в этот поезд, но увидел, что Митчель или что-нибудь заметил, или был необычайно осторожен. Свою попытку Вильсон повторил несколько раз, пока наконец на 42 улице не сел в поезд. Митчель сидел спокойно в углу вагона, когда мимо него прошел Вильсон. Когда кондуктор запер вагон и дернул за звонок, Митчель вскочил и с быстротой молнии выпрыгнул из вагона, а Вильсон остался в нем, совершенно одураченный и смущенный. Для него было это тяжелым ударом. Если бы Вильсону было что-нибудь известно об ускользнувшем от него человеке, он мог бы догадаться, куда тот направился, и поспешил бы туда раньше его; но он ничего не знал и ему оставалось только выругаться.

Затем, связавшись по телефону с бюро и узнав, что Барнес уехал в Бостон за Петтингиллем, Вильсон снова занял свой пост перед отелем на 5 проспекте. Когда пробило семь часов и ожидание его все оставалось без результата, он вдруг вспомнил, что Митчель купил входные билеты в Казино. Это, быть может, был более выгодный пункт для наблюдения, хотя он, конечно, не знал, на этот ли вечер взяты билеты.

Вильсон направился к театру и занял такое место, с которого мог видеть всех входивших. В десять минут девятого он уже было пришел к заключению, что его старания пропали даром, когда подъехала карета, из которой вышел Митчель и помог выйти изящно одетой даме. Вильсон заранее запасся билетом, так что мог последовать за этой парой в театр. По окончании спектакля он последовал за Митчелем и его дамой, которая отказалась ехать в карете. Каково же было Удивление Вильсона, когда они вошли в тот же дом на 30 улице, до которого утром он проследил Розу Митчель.

Вильсон простоял перед домом около часа, как вдруг услышал громкий, пронзительный крик. Он не мог решить, исходил ли крик из наблюдаемого им Дома, или из соседнего, но он был уверен, что кричала женщина. Этот крик, нарушивший тишину ночи, был так ужасен, что заставил вздрогнуть даже привыкшего ко всему сыщика. Десять минут спустя в окне пятого этажа наблюдавшегося им дома погас свет. В этом не было ничего странного, и он обратил на это внимание только потому, что это было единственное освещенное окно во всем доме. Пока он размышлял об этом, из дома вышел человек. Предполагая, что это Митчель, он быстро последовал за ним и, чтобы избежать ошибки, перешел на другую сторону улицы, обогнал его и на углу проспекта остановился возле фонаря; быстрый взгляд, брошенный на незнакомца, убедил Вильсона, что это был не Митчель. Поэтому он повернул назад к своему наблюдательному посту, но едва он сделал несколько шагов, как увидел на другой стороне улицы Митчеля, шедшего к нему навстречу. Вздохнув с облегчением, он пропустил его вперед и стал следить за ним, пока тот не вошел в отель. Теперь, так как Митчель взял свой ключ и пошел наверх, Вильсон решил, что его обязанности закончены на эту ночь. Он посмотрел на часы, чтобы точно установить время, – был ровно час ночи. Он вошел в еще открытую библиотеку отеля и написал отчет, который послал в бюро Барнеса; затем он счел себя вправе вернуться домой и поспать несколько часов, так как рано утром ему следовало находиться опять на своем посту до получения от Барнеса новых указаний.

Барнес так быстро покончил со своими делами в Бостоне, что мог вернуться в Нью-Йорк с полуночным поездом. Таким образом, он потерял только один день, и теперь мог вполне посвятить себя делу, возбуждавшему в нем глубокий интерес. Когда на следующее утро он прочитал сообщение Вильсона, единственным признаком его разочарования было нервное пошипывание усов. Он три раза перечитал донесение, затем разорвал его на мелкие клочки и бросил в окно.

В семь утра Барнес подошел к дому на 30 улице, вошел в подъезд и прочел имена над ящиками для писем, но среди них не было того имени, которое он искал. Над номером пять не было визитной карточки, а между тем, в нем были жильцы, так как, по донесению Вильсона, свет погас на пятом этаже. Чтобы попасть туда, он прибег к хитрости, часто практикуемой ворами: у закрытой внутренней двери подъезда он нажал пуговку звонка первого этажа, и когда вслед затем дверь открылась, он извинился перед служанкой, что по ошибке нажал не тот звонок. Затем поднялся выше на пятый этаж, где и позвонил у двери. Он мог бы и внизу позвонить в звонок пятого этажа, но он не хотел предупреждать о своем приходе, чтобы не дать времени удалиться кому-нибудь. Он прождал несколько минут, но в квартире все оставалось тихо, и второй звонок был также безуспешен. Тогда он бесшумно повернул дверную ручку. К великому его удивлению, дверь отворилась, он вошел и запер ее за собой. Сначала он подумал, не попал ли в пустую квартиру, но, оглядевшись кругом, увидел в конце коридора открытую дверь в меблированную комнату. Он поколебался одну секунду, но затем тихонько заглянул в комнату – она была пуста. Он осторожно снова прокрался к входной двери, повернул ключ в замке, положил его в карман и вошел в комнату. Она была убрана красиво и со вкусом, окна выходили на улицу, в простенке между ними стоял изящный письменный стол, остававшийся открытым, как будто в нем только что рылись. На столе стояла лампа. В стене, противоположной окнам, находилась закрытая двустворчатая дверь с матовыми узорчатыми стеклами. Приложив глаз к прозрачному месту стекла, Барнес увидел фигуру женщины, лежавшей в постели. Это поразило его, и он в первую минуту не знал, что ему далее предпринять. Может быть, это и была Роза Митчель, как она себя называла, но она спала, а он проник в ее жилище без всякого права. Хотя он и считал ее подозрительной, но это еще не было достаточным основанием, чтобы оправдать перед законом свое вторжение в ее квартиру. Пока он в нерешительности стоял перед стеклянной дверью, его взгляд упал случайно на пол, и сыщик содрогнулся от того, что увидел. Из-под двери вытекал крошечный красный ручеек и проходил на несколько дюймов вдоль ковра. Барнес моментально нагнулся и помочил в нем свой палец.

– Кровь! – прошептал он.

Поднявшись на ноги, он еще раз взглянул через стеклянную дверь в спальню. Фигура в постели не пошевелилась, тогда он, не колеблясь, открыл дверь. Довольно было одного взгляда, чтобы решить, что совершено убийство. Перешагнув лужу крови, он подошел к постели и в лежавшей на ней фигуре узнал пострадавшую даму с поезда. Ее можно было бы принять за спящую, если бы лицо не было искажено выражением боли, запечатленным смертью. Ее смерть была так же проста, как и жестока: у нее была перерезана шея, очевидно, во время сна, так как она лежала в ночной рубашке. Что поразило и удивило Барнеса – это лужа у двери. Она находилась в шести футах от изголовья постели, возле которого была вторая лужа крови, вытекшей из раны и стекшей с постельного белья; но обе лужи не были соединены между собой.

«Ну, – подумал Барнес, – так как я явился первым, то должен хорошенько осмотреть и обдумать все, прежде чем неумелые следователи приведут тут все в беспорядок».

Спальня с единственным окном была собственно большим, соединенным с первой комнатой альковом, служившим раньше, вероятно, столовой; в углу находился красивый резной камин. Барнес раздвинул занавеси гостиной, чтобы впустить больше света, и осмотрелся. Ему бросились в глаза две вещи: во-первых, мокрая губка на умывальнике, цвет которой указывал на то, что убийца позаботился смыть с себя следы крови; во-вторых – кучка пепла в камине.

«Негодяй сжег все, что могло навести на его след, и затем хладнокровно смыл кровь с рук, прежде чем ушел. А что говорил этот Митчель? Я бы смыл следы крови с ковра и с морды собаки, пока они были еще свежи! На этот раз пятно на ковре было слишком велико, но сам он вымылся. Возможно ли, чтобы человек, задумав такое преступление, мог держать пари о том, что он не будет открыт? Это решительно невозможно!» Таковы были мысли Барнеса, пока он изучал обстановку преступления. Прежде всего он исследовал платья дамы, лежавшие на стуле. Он осмотрел картины, но не нашел ничего; он заметил только, что в одной нижней юбке был вырезан кусок. Тогда он осмотрел другие части ее туалета – во всех оказался тот же изъян. Тогда у него блеснула мысль. Он подошел к кровати и стал искать на ночной рубашке метки; не находя ее, он перевернул труп и увидел, что метка была вырезана.

«Это объясняет образование кровяной лужи у двери, – подумал Барнес. – Он вынес ее с кровати на свет, чтобы легче было найти метку и вырезать ее. Потом он ее опять положил на кровать. Какой хладнокровный негодяй! Но отсюда можно сделать важное заключение. Роза Митчель – не ее имя, иначе не было бы причины вырезать метки».

Затем Барнес осторожно собрал на газету пепел из камина и подошел с ним к окну первой комнаты. Его исследование привело к следующему: убийца сжег, во-первых, метки, вырезанные из белья, во-вторых, несколько писем. Что этот человек действовал с полным хладнокровием, видно было из того, что сжигание было произведено самое тщательное, и несгоревшими остались только две пуговицы от белья и уголки нескольких конвертов. Барнес сердито бросил пепел в камин и принялся за письменный стол. Он выдвинул все ящики, осмотрел все уголки, но все его старания были тщетны: он не нашел ничего, кроме чистой почтовой бумаги и конвертов – самых заурядных.

Вернувшись в спальню, он заметил сундук. Подняв его крышку, он увидел, что в нем все было перевернуто. Очевидно, в нем наскоро рылись и потом все побросали кое-как. Барнес вынул одну вещь за другой и тщательно рассмотрел каждую. В белье и вообще во всех вещах метки были вырезаны.

«Верно, было очень важно скрыть имя этой женщины, иначе негодяй не уничтожил бы так основательно всех меток», – решил Барнес; при этих мыслях он собирался положить в сундук платье, когда услышал шуршание бумаги в кармане. Он быстро вынул из кармана бумагу и к своему удовольствию увидел, что на ней что-то написано. «Наконец-то хоть какой-нибудь след!» – подумал он и поспешил со своей находкой к окну гостиной, где и прочел следующее:

Описание драгоценных камней

Один бриллиант, 15!/4 карат – 15 000 фунт.

Один изумруд, 15у_2 карат -. 15 000»

Один рубин, 15^3/4 карат – 20 000»

Один сапфир, 10 карат – 5 000 »

Одна жемчужина, грушевидная белая – 15 000»

Одна жемчужина, грушевидная черная – 10 000»

Одна жемчужина, яйцевидная белая – 5 000»

Одна жемчужина, яйцевидная черная – 5 000»

Один канарийский бриллиант – 5 000 »

Один топаз 200 карат – 5 000»

Итого: 100 000 фунт

«Эти десять драгоценностей представляют совершеннейшие экземпляры в своем роде; четыре первых отшлифованы совершенно одинаково, грушевидные жемчужины приблизительно одинаковой величины, канарийский брильянт продолговатый, а топаз несравненной красоты.

Коллекция помещается в футляре из юфти шести дюймов длины и четырех ширины, подбитом голубым атласом.

Каждый камень лежит в соответствующем его форме углублении и придерживается золотой скобкой. Футляр стянут ремнем, на котором золотом напечатано имя “Митчель”».

Это было все; опись не имела подписи, о чем Барнес очень сожалел; тем не менее он чувствовал, что в его руках очень важный документ, который подтверждал показания дамы, что у нее украдены необработанные драгоценные камни, и, конечно, было очень важно иметь в руках такое подробное описание украденных камней. Барнес аккуратно спрятал бумагу в свой бумажник и вернулся к трупу. Ближайший осмотр раны на шее привел его к заключению, что она была нанесена обыкновенным перочинным ножом, так как была не глубока и не широка; перерезана была только сонная артерия. Это утвердило сыщика в предположении, что дама была зарезана во время сна, а это вызывало вопрос: «Имел ли убийца возможность входить в дом незаметно? Для этого он должен был иметь ключи или же его кто-нибудь впустил». Барнес вздрогнул, вспомнив, что Вильсон слышал крик несколько минут спустя после того, как увидел, что Митчель вошел в дом, из которого он вскоре после того вышел. Не с этой ли дамой был он в театре? В таком случае, каким образом она могла так скоро раздеться и уснуть? Все это требовало дальнейшего выяснения.

Когда он все это обдумывал, его взгляд блуждал по комнате, пока не остановился на блестящем, лежавшем на полу возле сундука предмете, на который упал луч солнца. Несколько минут Барнес смотрел на предмет, не думая о нем, наконец он машинально поднял его. Но едва он ближе рассмотрел его, как его лицо отразилось торжествующей улыбкой. У него в руках была пуговица из красивой камеи, на которой была вырезана голова в профиль, а под ней имя «Юлия».

IV. Алмаз режет алмаз

Рассмотрев пуговицу, Барнес быстро вышел из квартиры и направился к отелю на 5 проспекте. Там он нашел Вильсона и узнал от него, что Митчель еще не выходил. Он осчастливил своего подчиненного несколькими словами благодарности за его вчерашние труды и послал наверх свою карточку. Несколько минут спустя ему передали приглашение подняться.

Квартира Митчеля состояла из двух комнат, выходивших на Двадцать третью улицу. Убранство комнаты, в которую вошел Барнес, указывало на богатство ее хозяина.

– Войдите, пожалуйста, сюда, мистер Барнес, мы не будем церемониться друг с другом, – произнес Митчель из другой комнаты.

Следуя приглашению, Барнес вошел в соседнюю комнату и тотчас же заметил, что она была убрана так же богато и блестяще, как и первая.

Митчель в шелковом халате стоял перед зеркалом и брился.

– Извините за беспокойство, – начал Барнес, – но вы позволили мне являться к вам в любое время.

– Мне следует просить извинения, что я вас так принимаю, но вам придется позволить мне закончить бритье, так как трудно разговаривать с лицом, наполовину покрытым мылом.

– Совершенно верно; но не торопитесь, я могу подождать.

– Благодарю. Садитесь, пожалуйста. Вы, конечно, думаете, что теперь время быть одетым, но я поздно вернулся вчера домой.

– Вероятно, были в клубе? – спросил Барнес, желавший узнать, не скажет ли Митчель неправду, но ему пришлось разочароваться.

– Нет, – отвечал Митчель, – я был в театре Казино; я обещал одной особе свести ее туда и должен был сдержать слово.

– Какому-нибудь господину?

– Не полагаете ли вы, что вы слишком любопытны? Впрочем, это был не господин, а дама; вон там, на мольберте, ее портрет.

Барнес обернулся и увидел написанный масляными красками портрет женской головки чудной красоты. Мистер Митчель сознался, что был с дамой в театре; Вильсон же утверждал, что они вошли в дом, где теперь лежит убитая. Это было весьма важно. По-видимому, в этом доме жила приятельница Митчеля и таким способом он и проник в него. Знал ли он, что и та, другая, там живет и проник ли он в ее квартиру, расставшись со своей приятельницей? Занятый этими мыслями, Барнес осматривал комнату, пока взгляд его не упал на жилет, лежавший на кровати, и имевший пуговицы, сходные с той, которая была у него в кармане. Он украдкой протянул к жилету руку, но едва пальцы прикоснулись к нему, как Митчель сказал, не поворачивая головы и не прерывая бритья:

– В жилете нет денег, мистер Барнес.

– Что вы этим хотите сказать? – обидчиво спросил Барнес, быстро отдернув руку.

Митчель провел несколько раз бритвой по щеке, затем повернулся и, посмотрев сыщику в лицо, ответил:

– Вы забыли, что я стою перед зеркалом; вот, что я хотел сказать.

– Вы как будто хотели сказать, что подозреваете меня в намерении украсть.

– Неужели? Очень жаль; но советую вам не делать подобных движений, если вы так обидчивы. Если я кого-нибудь принимаю в своей спальной, то надеюсь, что он не станет обыскивать мое платье за моей спиной.

– Будьте осторожны, мистер Митчель; вы говорите с сыщиком, и, если я протянул руку к вашему жилету, то сделал это, конечно, не с преступным намерением, вы это прекрасно знаете.

– Разумеется, знаю; более того, – я знаю, с каким намерением это было сделано. Вам не следует сердиться, а мне не следовало так говорить, но я был оскорблен.

– Я вас не понимаю.

– Мне показалось обидным, что вы обращаетесь со мной, как с обыкновенным преступником. Моя гордость была задета тем, что вы, придя сюда, решили, будто можете у меня под носом производить какие угодно расследования. Если бы я не стоял перед зеркалом, я ни за что бы не повернулся к вам спиной. Я сказал, что знаю, чего вы желаете: вы желаете осмотреть пуговицу на жилете.

Барнес смутился, но старался скрыть это.

– Вы знаете, что я слышал ваш разговор в вагоне, и там шла речь о гарнитуре из пяти оригинальных пуговиц и…

– Извините, я говорил о шести, а не о пяти пуговицах.

Барнесу снова не удалось поставить Митчелю ловушку. Он нарочно упомянул о пяти пуговицах в надежде, что Митчель воспользуется этой ошибкой, чтобы не быть вынужденным объяснять пропажи шестой, находившейся в кармане Барнеса.

– Ах, да, правда, теперь я вспомнил, что вы говорили о шести, – продолжал Барнес, – и вы согласитесь, что мое желание посмотреть на них совершенно понятно, так как я хотел бы… ну, например, узнать их при случае.

– Совершенно похвальное желание, но, милый мистер Барнес, я же вам сказал, что вы можете посещать меня в любое время и спрашивать о чем угодно. Отчего же вы не попросили меня прямо показать вам пуговицу?

– Конечно, это было бы лучше, и я прошу об этом.

– Они на жилете, и вы можете осмотреть их, если желаете.

Барнес взял жилет и, к своему удивлению, увидел на нем все шесть пуговиц: три с профилем Юлии и три с профилем Ромео; пуговицы были такие же, как и лежавшая в его кармане.

– Они очень красивы, мистер Митчель, и единственны в своем роде. Я в первый раз слышу, чтобы камеи носили, как пуговицы. Не говорили ли вы, что они были заказаны специально для вас?

– Да, они были сделаны для меня, – отвечал Митчель, – и представляют образцовые произведения резьбы. Однако пуговицы из камеи не такая уж редкость, как вы полагаете, хотя их чаще носят дамы, да и эти своим происхождением обязаны прихоти дамы. Я бы…

– Боже мой! – вскричал Барнес, – голова Ромео сделана с вас и очень похожа.

– Aгa, вы это заметили?

– Да, а вот профиль Юлии – копия этого портрета.

Барнес был взволнован: если головы камей являлись портретами, и та, которая находилась в его кармане, была тоже портретом дамы на мольберте, то между ними непременно существовала связь.

– Вы взволнованы, мистер Барнес. Что с вами? – спросил Митчель, зорко наблюдавший за сыщиком.

– Я совсем не взволнован.

– Ну нет, и взволновал вас вид пуговиц. Скажите мне, чем вызван ваш сегодняшний визит?

– Мистер Митчель, ответьте мне сначала на один вопрос, только хорошенько обдумайте его. Сколько пуговиц было заказано для гарнитура?

– Семь, – ответил Митчель так быстро, что Барнес с удивлением повторил:

– Семь? Однако вы только что говорили, что шесть.

– Я точно знаю, что я говорил, так как никогда не забываю ни одного произнесенного слова, и все они истинны. Я говорил, что гарнитур состоит из шести; но вы меня спрашиваете, сколько их было первоначально заказано, и я отвечаю семь. Ясно ли это?

– Следовательно, одна пуговица потеряна?

– Нисколько; я знаю, где она.

– Что же вы хотите сказать, утверждая, что гарнитур состоит из шести?

– Извините, мистер Барнес, если я откажусь ответить на этот вопрос. Я ответил уже на многие после того, как спрашивал вас, почему вы ко мне сегодня пожаловали.

– Ну, так я вам скажу, – ответил сыщик. – Я исследовал место, где было совершено тяжкое преступление, и нашел там седьмую пуговицу.

Если Барнес ожидал, что Митчель вздрогнет от испуга, будет волноваться, вообще, вести себя как обыкновенный преступник, которому предъявили грозные улики, то он ошибся в расчетах. Митчель лишь спокойно встал и подошел к Барнесу.

– Пуговица с вами? Можете вы мне ее показать?

Барнес секунду колебался, раздумывая, не грозит ли ему опасность лишиться пуговицы, если он отдаст ее в руки Митчеля, однако, решился удовлетворить его желание. Митчель очень внимательно осмотрел пуговицу с видом знатока, затем беззаботно подбросил ее на воздух и поймал.

– А что, мистер Барнес, если бы я отказался вернуть вам пуговицу?

– Я забрал бы ее силой.

– Справедливо; и такой эффект в театральной пьесе доставил бы великое удовольствие публике, но в действительной жизни все происходит иначе. Я попросту возвращаю вам пуговицу, – сказал Митчель и передал ее Барнесу с вежливым поклоном. – Я предоставляю ее вам; она не принадлежит к моему гарнитуру.

– Не принадлежит к вашему гарнитуру? – повторил смущенный Барнес.

– Нет, она не принадлежит к нему. Мне очень жаль вас разочаровать, но это так. Я уже говорил, что гарнитур состоял первоначально из семи пуговиц, но на седьмой была вырезана голова Шекспира. Моя приятельница носит ее в виде брошки.

– Но как объясните вы, что на пуговице, находящейся у меня, бесспорно вырезан портрет вашей приятельницы и что она сходна с пуговицами на вашем жилете?

– Милый мистер Барнес, я этого никак не объясняю, потому что это не моя обязанность; это ведь ваше дело.

– А что скажете вы, если я решусь тотчас арестовать вас и предоставлю присяжным решить, принадлежала ли пуговица к вашему гарнитуру или нет?

– Это было бы для меня, конечно, в высшей степени неудобно; но подобной неприятности можно подвергнуться в любое время: я говорю о неприятности быть арестованным неумным сыщиком. Извините, не раздражайтесь так быстро; я подразумевал не вас, так как знаю, что вы слишком благоразумны, чтобы арестовать меня.

– Из чего, смею спросить, вы это заключаете?

– Во-первых, из того, что вы наверное знаете, что я не убегу; во-вторых, потому, что вы этим ничего не выигрываете, так как я легко могу доказать все, мною сказанное; да и вы в душе убеждены, что я не лгу.

– В таком случае у меня есть еще одна просьба: не можете ли вы мне показать седьмую пуговицу или, вернее, брошку? – произнес Барнес, встав с места.

– Вы требуете от меня слишком многого, однако я исполню ваше желание с одним только условием: обдумайте его хорошенько прежде чем согласитесь. Заключая пари, я совсем не думал о возможности втянуть в дело имя женщины, которую я люблю больше всех на свете. У нее седьмая пуговица, и она не расстается с ней. Вы ничего не выиграете, посмотрев на нее, так как это будет только подтверждением моих слов, а вы и так им верите. Но если вы мне обещаете, что никогда не потревожите этой дамы по занимающему вас делу, я готов свести вас к ней, и она расскажет вам историю пуговиц.

– Я охотно даю вам требуемое вами обещание потому, что не имею ни малейшего намерения тревожить даму.

– Хорошо. Так ждите меня ровно в двенадцать часов внизу в вестибюле, и я отведу вас на квартиру этой дамы; теперь же прошу вас извинить меня, мне надо еще одеться.

V. Седьмая пуговица

На втором этаже играющего такую важную роль в нашем рассказе дома, на 30 улице, жила миссис Ремзен, богатая вдова, вращавшаяся в высшем обществе, с двумя дочерьми, Эмилией и Дорой.

Миссис Ремзен имела, как говорится, открытый дом и играла заметную роль в обществе и во всех благотворительных учреждениях.

Эмилия, ее старшая дочь, двадцатишестилетняя молодая девушка, возбуждала всеобщий восторг. Прекрасно сложенная, с непринужденными царственными манерами, с прелестной головкой, красиво посаженной на великолепных плечах; черты ее лица не были правильны, но ее лицо производило впечатление высшей красоты, главным образом благодаря отражавшейся в нем душе, заставлявшей забывать все недостатки.

Ее помолвка с Митчелем очень поразила общество, в котором она вращалась, тем более что его ухаживание было стремительно, как буря, а помолвка произошла в первый же месяц их знакомства.

Митчель также принадлежал к высшему обществу, но он был в нем новым лицом, чем и было вызвано удивление при известии об их помолвке. «Кто он такой?» – спрашивали друг друга, и никто не мог ответить на этот вопрос. Он явился из южных штатов, и этого было достаточно, чтобы окружить его ореолом, ослепляющим тех немногих, которые делали слабые попытки заглянуть поглубже.

Миссис Ремзен попыталась воспротивиться, когда Эмилия заявила ей о своей помолвке, но в манере Эмилии было нечто, делавшее почти невозможным сопротивление ее желаниям. Это была женщина с сильной волей.

Семнадцатилетняя Дора представляла полную противоположность своей сестре. Это была просто милая, мягкая, очень впечатлительная хорошенькая девушка, очень любившая мать и обожавшая сестру, которую она называла «королева».

В то утро, когда Барнес нанес такой ранний визит Митчелю, сестры сидели в роскошно убранной гостиной своей квартиры.

– Знаешь ли ты, о чем я очень серьезно размышляла, королева? – спросила Дора.

– Ты и серьезно? – сказала Эмилия, смеясь, и ущипнула хорошенькую щечку сестры. – Куда тебе, маленькой шалунье, быть серьезной!…

– Ты думаешь? Послушай-ка, я попрошу Боба…

– Боба?

– Ах, мистера Митчеля. Я вчера сказала ему, что с этих пор буду звать его Бобом, на что он, поцеловав меня, сказал: решено.

– Он тебя поцеловал? Ну, маленькая бесстыдница, это мне нравится.

– И мне это понравилось, но не брани меня, потому что, ты знаешь, все, что говорит Боб, закон. Ты его так же боишься, как… ну, как другие молодые люди – тебя. Но вот, что я хотела сказать. Боб должен взять меня, когда вы в следующий раз отправитесь в театр. Что ты на это скажешь?

– Что я на это скажу? Я считаю это блестящей мыслью, потому что я очень тебя люблю, сестренка, и охотно доставлю тебе удовольствие.

– Ах ты, прелестная милая королева! – воскликнула молодая девушка, бросившись к сестре на шею и покрывая поцелуями ее лицо. – Могу я тебе еще кое-что сообщить, королева? – продолжала она нерешительно.

– Ну, малютка, что я еще услышу?

– Я пригласила к нам одного господина, – сказала Дора.

– И это все? – засмеялась Эмилия. – Кто же это чудовище? Где ты с ним познакомилась?

– Я его встречала в различных семьях, последний раз он просил у меня позволения сделать мне визит. Я позволила ему прийти сегодня днем, так как знала, что ты будешь дома. Это было очень неприлично с моей стороны?

– Ну, Дора, это не вполне прилично; но так как ты встречала его в нескольких близких нам семьях, то это не такая уж беда. Как его зовут?

– Альфонс Торэ.

– Француз?

– Да, но так говорит по-английски, что его трудно принять за иностранца.

– Я вообще недолюбливаю французов. Я знаю, что это глупое предубеждение, но каждый раз, знакомясь с кем-нибудь из них, я думаю про себя, что это авантюрист. Своей сладкой льстивой манерой они напоминают мне кошек, и я каждую минуту жду, что вот они покажут когти. Впрочем, милочка, твой француз, может быть, и совсем не придет…

– О нет, он придет сегодня днем и потому я сейчас такая возбужденная: я все боялась, что ты вдруг уйдешь, и…

– Нет, я останусь защищать тебя; к тому же я с минуты на минуту жду Боба. Он сказал, что придет около полудня, а теперь уже больше двенадцати часов. Может быть, это он и есть, – вот позвонили три раза…

Вскоре вошел Митчель, подошел к Эмилии и, целуя ее слегка в лоб, прошептал: «Моя королева!»

– Эмилия, я взял на себя смелость пригласить сюда одного моего знакомого, – сказал он громко. – Ты ничего не имеешь против этого?

– Конечно, нет, Рой. – Она образовала это имя, которым его всегда называла, отбросив первый слог его второго имени Лерой, чтобы таким образом звать его «королем», незаметно для всего света.

Почти сразу же вновь раздался звонок и вошел Барнес. Митчель представил его обеим дамам и занялся Дорой, так что сыщик мог без помехи говорить с Эмилией, а когда он с Дорой отошел к окну в жарком разговоре, Барнес подумал, что теперь наступил благоприятный момент.

– Извините, мисс Ремзен, что я так внимательно рассматриваю вашу брошку, она возбуждает во мне интерес коллекционера. В настоящее время камеи в пренебрежении, а между тем нужно большое искусство, чтобы вырезать такую крошечную вещь.

– Я вполне с вами согласна и нисколько не в претензии на то, что вы любуетесь моей брошкой, мистер Барнес.

При этих словах она отшпилила брошку и подала ему. Это была точная копия с пуговиц на жилете Митчеля, только она была заключена в золотую рамку, усеянную брильянтами, и на ней была вырезана голова Шекспира.

– Едва ли вы поверите, мистер Барнес, что это была простая пуговица.

– Это могла быть пуговица, но, во всяком случае, не простая, – возразил Барнес, прекрасно разыграв удивленного.

– Ну, не совсем обыкновенная. Вы, конечно, знаете, что я помолвлена с вашим другом?

Барнес поклонился в знак ответа.

– Вскоре после нашей помолвки я отправилась в путешествие по Европе. Там я открыла ювелира, вырезавшего прекраснейшие камеи, и заказала ему гарнитур пуговиц.

– Все такие же, как эта?

– Сходные с этой, но не совсем. На этой голова Шекспира, на других Ромео и Юлия.

Тут Барнес решился на смелый шаг. Он вынул пуговицу из кармана и передал ее Эмилии.

– Вот камея с головой Юлии. Может быть, она покажется вам интересной.

– Это, правда, удивительно! Одна из моего гарнитура!

– Одна из ваших? Разве вы потеряли одну? Сколько же у вас их было?

– Включая эту с головой Шекспира, семь. Другие шесть… – Она вдруг остановилась и покраснела.

– Действительно ли вы полагаете, что эта пуговица принадлежит вашему гарнитуру, мисс Ремзен? Если это так, я с удовольствием верну ее законной владелице. Но разве вы потеряли одну пуговицу?

– Потеряла? Нет… то есть я не знаю. – Она казалась очень смущенной и с напряженным вниманием рассматривала пуговицу. Но вдруг выражение ее лица совершенно изменилось. – Я ошиблась, – сказала она так спокойно, что Барнес был смущен. – Эта пуговица не принадлежит к первоначальному гарнитуру, но очень сходна с ним.

Барнес совсем не знал, что ему думать. Являлось ли у нее неопределенное предчувствие, что может оказаться опасным признать существование восьмой пуговицы, или этот удивительно ловкий Митчель успел письменно попросить ее, чтобы она сказала, что первоначально было только семь пуговиц? Он не мог объяснить себе этого и решился на второй шаг.

– Я видел ваш портрет, миссис Ремзен, и мне показалось, что профиль на пуговице ваш портрет. Как вы полагаете?

Молодая девушка вновь смутилась.

– Не знаю, – сказала она, вдруг совершенно овладев собой, – и я думаю, вы правы, это – копия моего портрета. Он был написан прошлым летом, и я позволила художнику выставить его. Кажется, с него была снята фотография и, может быть, одна из них попала в руки резчику камей, и он ею воспользовался.

Это было очень остроумно, но не могло убедить Барнеса; ему казалось невероятным, чтобы другой резчик камей воспользовался бы фотографией, назвал ее Юлией, и даже сделал из нее пуговицу. Поэтому он решил, что молодая девушка просто придумала наиболее подходящий ответ на вопрос, на который отказалась ответить. Однако, чтобы не возбудить подозрения, будто он не верит ее словам, он быстро возразил:

– Очень возможно; он не мог бы найти более подходящей модели для Юлии.

– Мистер Барнес, – продолжала Эмилия, – вы только что предлагали мне взять вашу пуговицу, полагая, что я потеряла ее. Конечно, мне не следовало бы принимать подарок от человека, с которым я так недавно только имела удовольствие познакомиться; но вы друг мистера Митчеля, и так как мне неприятно знать, что мой портрет находится в чужих руках, я с благодарностью принимаю ваше предложение.

Такого оборота дела Барнес не ожидал. Он предложил Эмилии пуговицу в уверенности, что она откажется от нее, чтобы не сознаться, что она ее потеряла и что, следовательно, была и восьмая пуговица. А теперь она хотела лишить его важного вещественного доказательства. Он был в нерешительности, что ему делать, когда подошел к ним Митчель.

– Ну что, Эмилия, находишь ты моего друга интересным собеседником?

– Мистер Барнес был необыкновенно любезен, Рой. Посмотри, он даже сделал мне подарок, – отвечала она и подала пуговицу своему жениху, на лице которого Барнес заметил, как ему казалось, торжествующую улыбку.

– Я горжусь тобой, Эмилия. Где бы ты ни являлась, ты вызываешь поклонение. Знаешь ли ты, что мистер Барнес еще сегодня утром отказался подарить мне эту камею? Ты ведь понимаешь, почему мне хотелось ее иметь?

– Потому что на ней вырезан мой портрет?

– Конечно. Мистер Барнес, позвольте и мне вас поблагодарить, вы понимаете, как приятно нам иметь в своих руках эту маленькую вещицу.

Барнес это отлично понимал. Он видел, что снова попал в ловушку и не мог помочь себе, боясь вызвать тяжелую сцену, ибо встретил взгляд Митчеля, напоминавшего ему об его обещании. Он начал уже бранить себя дураком, что дал подобное обещание, да и вообще, за свой визит, когда новое событие дало иной ход его мыслям. Горничная доложила: «Мистер Альфонс Торе».

Сыщик тотчас же вспомнил это имя, стоявшее на визитной карточке, данной ему французом в Стамфорде перед тем, как он сошел с поезда. Он посмотрел на Митчеля, и ему показалось, что на лице у него выразилось неудовольствие. Знали ли друг друга эти люди и не были ли они союзниками?

– Мистер Митчель, позвольте представить вам мистера Торе, – сказала Дора.

– Я уже имел удовольствие познакомиться с мистером Торе, – отвечал Митчель и, сухо поклонившись, отошел к Эмилии, как бы желая помешать тому, чтобы француз был ей представлен; но это, конечно, было невозможно и француз был, видимо, недоволен. Эмилия протянула Торе руку, затем повернулась к Барнесу и представила его ему.

– Ах, мистер Барнес! – сказал Торе. – Я очень рад снова с вами встретиться.

– Как, вы знакомы с мистером Барнесом? – удивилась Дора.

– Кто же не знает мистера Барнеса, известного сыщика?

Он говорил в слащавом тоне, который обычно принимают его соотечественники, когда они желают быть любезными, но Барнесу показалось, что он по каким-то тайным причинам старается особенно выставить его связь с полицией. Может быть, он хочет этим помешать повторению его визита? Если таково было его намерение, то он ошибся в расчете относительно Доры.

– Как, сыщик? – вскричала она в восторге. – Вы действительно великий Барнес?

– Да, я действительно сыщик; но едва ли имею право на эпитет «великий».

– О, без сомнений, вы великий! Я читала, каким удивительным образом вы раскрыли преступление этого Петтингилля. А теперь скажите мне, удастся ли вам также поймать мужчину, обокравшего вчера даму в бостонском поезде?

– Откуда вы знаете, что это был мужчина? – спросил Барнес, радуясь, что разговор принял такой оборот.

– О, это, конечно, не была женщина: женщина не сумела бы так хитро все задумать и выполнить.

– Это очень интересно, – вмешался Торе. – Вы не забыли, мистер Барнес, что я тоже был в поезде и что меня первого обыскали. Негодяй был, во всяком случае, хитрый малый, не правда ли?

Митчель отошел в сторону и, по-видимому, был погружен в разговор с Эмилией, но Барнес был убежден, что он внимательно следит за разговором. При обыкновенных обстоятельствах он не стал бы обсуждать столь важное дело в присутствии человека, на которого падало подозрение, но в данном случае обстоятельства были необыкновенны: здесь присутствовали два человека, находившиеся в связи с преступлением или преступлениями, виновника которых он старался найти. Если один из них или они оба были замешаны, то бесстыдство, с которым они входили в дом, где было совершено убийство, указывало на то, что потребуется большая ловкость, чтобы вывести его на чистую воду. Поэтому сыщик считал наилучшим прибегнуть к столь же смелому образу действий, как и собственный.

– Конечно, я полагаю, что вор хитрый малый, – отвечал он так громко, что Митчель мог его слышать, но не настолько, как думает.

– Как так?

– Он полагал, что обманул меня, и что, заставив обыскать всех, я рассчитывал найти драгоценные камни, а между тем я хотел найти не их, а вора. Я знаю, кто украл камни.

Это было смелое утверждение, так как Барнесу было совсем не ясно, кто украл камни. Он рассчитывал подметить впечатление, которое это утверждение произведет на обоих мужчин, но его ожидание не оправдалось: Митчель сделал вид, что ничего не слышал, а француз остался совершенно спокоен.

– Браво, браво! Вы превосходите Лекока; это совершенное колдовство. Вы заставляете подозреваемых промаршировать мимо вас и затем хватаете преступника за ворот. Это прекрасная метода! – насмешливо говорил Торе. – Однако скажите мне, мистер Барнес, каким способом этот человек спрятал бриллианты? Ведь это были бриллианты?

– Бриллианты и иные драгоценные камни. Но я хочу вас спросить, как бы вы их спрятали, если бы были на его месте?

Удар попал в цель: французу, видимо, не понравилось предположение, что он мог быть на месте преступника; тем не менее, он быстро вернул себе спокойный вид и ответил:

– Знаете ли, я об этом много думал. Конечно, я сделал бы это очень неискусно; однако кое-что я придумал.

– Способ спрятать камни так, чтобы их не нашли при обыске, а вы затем могли их взять?

– Да, именно. Я, может быть, ошибаюсь, но мне мой план представляется недурным. В газетах сказано, что украденные камни были не обделаны. Ну, я их воткнул бы в мыло в умывальной комнате. Никто бы не подумал искать их там, а если бы их даже нашли, я остался бы вне подозрения. Потом я взял бы мыло, а с ним и камни.

– Ну, тут вы неважно рассчитали.

– Как так?

– Вы были первый обысканный, и я следил за вами, пока вы не сошли с поезда. Попасть же затем в поезд, когда он уже отведен на запасный путь и отдан в руки подметальщиц, вам было бы очень трудно, а если бы даже вам это и удалось, вы все же не достигли бы цели, так как я распорядился, чтобы все старые Куски мыла были заменены новыми.

Улыбка, промелькнувшая на лице Митчеля, показала, что он прислушивается к разговору и что ему предусмотрительность сыщика показалась забавной.

– Ну вот, видите, – сказал француз, пожимая плечами, у меня нет мошеннических способностей, к тому же там еще был саквояж, в который я никак не мог бы засунуть в мыло.

– Ну, его-то вы могли бы выкинуть в окно.

– Вы все принимаете к сведению, мистер Барнес, – сказал Торе, бросив на него жесткий, беспокойный взгляд. – Однако скажите же нам, как, по вашему мнению, вор спрятал камни в поезде?

– Он спрятал их вне поезда, – отвечал Барнес и, к своему удовлетворению, заметил, что оба мужчины вздрогнули. Митчель, по-видимому, решил, что пора и ему принять участие в игре; поэтому он оставил Эмилию и присоединился к остальным.

– Вы разговариваете о воровстве в поезде?

– Да, – воскликнула Дора, – и просто удивительно, как мистер Барнес все уже разрешил.

– Все разрешил? Неужели?

– Да, он знает вора и что тот спрятал камни не в поезде.

– Ну, должен вам сказать, мистер Барнес, что это очень ловко с вашей стороны. Да как же иначе и мог он их спрятать, раз поезд и все пассажиры были обысканы!

Манера, с которой Митчель постоянно умалял проницательность Барнеса, сердила его, и потому он сказал с некоторой досадой:

– Я могу вам сказать, куда вор мог спрятать камни в поезде – место, обыскать которое и мне не пришло на ум. Драгоценности лежали у дамы в саквояже. Вор мог вскрыть его, выбросить его из окна, а камни сунуть даме в карман ее платья, пока она спала. Дама, проснувшись и не найдя саквояж, конечно, подумала, что камни у нее украдены, а вор мог снова взять их после обыска.

Барнес возлагал большие надежды на эти слова, но они имели полный неуспех. Или образ действий вора был иной, или Митчель и Торе были невинны, так как оба недоверчиво засмеялись.

– Это уж слишком, мистер Барнес, – сказал Митчель. – Как мог он затем снова взять камни?

– Убив эту даму, – отвечал сыщик.

И опять его удар пропал даром, так как ни один из них и глазом не повел. Барнес на этот раз был побежден, но не обескуражен, так как все же оставалось выяснить, почему они оба вздрогнули, когда он сказал, что камни были спрятаны вне поезда.

– Ну, ну, мистер Барнес, – сказал Митчель, дружески похлопывая его по плечу, – не слишком принимайте дела к сердцу. Упорствуя на таком объяснении, вы портите свою репутацию. Я полагаю, что мог бы придумать нечто лучшее.

– Вам не следует считать меня таким уж глупцом, мистер Митчель. Если вам не нравится мое предположение, то из этого еще не следует, что оно у меня единственное. Мы, сыщики, должны всякий случай рассматривать со всех точек зрения, и я могу держать пари, что знаю ваше предположение.

– Хорошо, я принимаю пари. Я напишу свое предположение на этой бумажке, и если вы верно отгадаете, я буду вам должен хороший обед.

Он написал несколько слов на листке бумаги и передал ее Доре.

– Вы полагаете, что вор передал саквояж своему сообщнику на какой-нибудь заранее условленной станции.

– Браво! – воскликнула Дора. – Вы в самом деле великий сыщик и выиграли пари. Так здесь и написано.

– Не желаете ли вы выиграть еще пари, мистер Барнес? – медленно проговорил француз, подчеркивая каждое слово.

– Конечно, – резко ответил Барнес.

– Так я готов держать с вами пари, что если вам когда-либо удастся выяснить дело, вы вынуждены будете признаться, что ни одно из ваших предположений не оправдалось.

– Я не могу принять такое пари, ибо я убежден, что здесь не был упомянут точный образ действий вора.

– Aгa, y вас есть еще какое-нибудь предположение! – воскликнул Торе почти презрительно.

– Конечно, и вполне достоверное, – отвечал Барнес, – но я предпочитаю умолчать о нем.

– И поступаете вполне правильно! – вмешалась Эмилия. – Откровенно говоря, я ни минуты не думала, что вы выскажете нам ваш настоящий взгляд на Дело, ибо знаю вас как человека чрезвычайно осторожного.

– Да, но иногда неосторожность может быть самым разумным образом действия.

– Совершенно верно. А теперь, милостивые государи, я очень сожалею, что вынуждена вас покинуть. Мы отправляемся сегодня вечером на бал, а вы знаете, что дамы в таких случаях нуждаются в больших приготовлениях.

Такова была обычная ее манера, и гости не рассердились на нее за это, а просто повиновались ей. Барнесу же было очень приятно, что оба гостя вышли вместе с ним, ибо он приготовил для Митчеля западню, а теперь мог завлечь в нее обеих птиц.

VI. Ловушка мистера Барнеса

Читатель будет неправ, если из всего рассказанного выведет заключение, что Барнес потерял свою прежнюю ловкость. Он не мог еще разобраться в этом деле, но это было и не удивительно, так как прошло только два дня с момента совершения кражи, и большую часть этого времени он провел вне Нью-Йорка.

Разочаровавшись в сведениях о найденной им пуговице, он решился на другой опыт, от которого ожидал многого. Ему не раз приходилось видеть, как терялся преступник, когда его неожиданно ставили лицом к лицу с его жертвой, и на этом он построил свой план.

Митчель убедил его, что пуговица не принадлежала к его гарнитуру или, по крайней мере, что ее принадлежность не может быть доказана. Однако оставался несомненный факт, что на ней был вырезан профиль мисс Ремзен; поэтому Барнес все же считал не невозможным, что Митчель убил даму или, по меньшей мере, был в ее квартире. В последнем случае он должен был знать об убийстве, и было бы бесполезно вести его на третий этаж, чтобы показать ему жертву, так как он имел бы время приготовиться к страшному зрелищу. Поэтому Барнес распорядился, чтобы труп был перенесен для медицинского осмотра в пустую комнату подвального этажа, в которую можно было пройти из вестибюля. Здесь труп был положен так, что зияющая рана бросалась в глаза входящему, и докторов попросили не трогать труп до прихода сыщика.

– Господа, – сказал Барнес, когда вошел со своими спутниками в вестибюль, – я прошу вас об одолжении. Вы оба находились в поезде, когда была совершена кража, и я хотел бы задать каждому из вас отдельно один вопрос по поводу этого дела. Согласны вы на это?

– С удовольствием, – отвечал француз.

– Я уже сказал вам, что вы можете меня спрашивать о чем угодно, – заметил Митчель.

– Хорошо. Мистер Митчель, не будете ли вы так любезны подождать несколько минут? Я вас недолго задержу.

Митчель поклонился, и Барнес в сопровождении француза вошел в комнату, где лежал труп, и встал возле стола, на котором лежала несчастная. Он молча смотрел на Торе, который со своей стороны внимательно разглядывал убитую. Ни один мускул не дрогнул на его лице и он вообще не проявил ни малейшего волнения. Барнес решился заставить Торе заговорить первого: может быть, из его слов удастся выведать что-нибудь ценное. Прошли две минуты, показавшиеся Барнесу вечностью, а затем француз действительно поразил сыщика. Смотря ему прямо в глаза, он спросил его самым равнодушным голосом:

– Откуда вы узнали, что я медик?

– Я не понимаю вас, – отвечал Барнес.

– Мистер Барнес, вы ввели меня в эту комнату, говоря, что желаете задать мне один вопрос. Войдя и увидя труп, я тотчас же догадался, что это был только предлог. Я старался понять, зачем вы меня сюда привели, и потому молчал. Вы также молчали. Я не могу объяснить ваш поступок иначе, как тем, что вы желали услышать мнение об убийстве компетентного человека; только я не понимаю, как вы узнали, что я врач, поэтому я и спросил вас об этом. Достаточно ли ясно я выражаюсь?

– Вполне, – ответил сыщик, совершенно разочарованный. – Я могу вам только ответить, что я не знал о том, что вы медик, и привел вас сюда, чтобы задать вам один вопрос.

– В самом деле? Так спрашивайте.

– Не можете ли вы сказать мне, кто эта дама?

– Вы слишком высокого мнения обо мне. Я никогда в жизни не видел этой дамы. Желаете вы еще что-нибудь спросить?

– Нет, благодарю.

– В таком случае, прощайте.

Вежливо поклонившись, Торе собирался выйти из комнаты, но Барнес, боясь, чтобы он не предупредил Митчеля, сам поспешил открыть ему дверь и не выпускал его из виду. Холодно поклонившись Митчелю, Торе вышел из дому, а Митчель вошел в комнату к сыщику. На Митчеля вид трупа произвел совсем иное впечатление, чем на француза. Как только он увидел труп, он с полуподавленным восклицанием ужаса приблизился к нему.

– Бог мой! Мистер Барнес, что же это такое?! – воскликнул он.

– Что? – спокойно спросил Барнес.

Они смотрели несколько минут друг другу в глаза, затем Митчель отвернулся.

– Я дурак! – воскликнул он, и с обычным хладнокровием стал смотреть на труп. – Вы говорили, что желаете меня о чем-то спросить. Что же вам угодно?

– Прошу вас сказать мне, как зовут эту даму?

– Как ее звали, хотите вы сказать. Роза Митчель.

– Aгa, значит, вы ее знали?

– Я обещал ответить только на один вопрос, что я и сделал.

– Вы признались, что вы ее знали.

– Ну, это вам будет трудно доказать.

– Неужели? Вы полагаете? У меня есть свидетели. Господа, прошу вас войти. Дверь на другом конце комнаты открылась, и вошли два доктора.

– Что вы на это скажете? – продолжал сыщик.

– Я вам очень благодарен за то, что вы даете мне возможность подтвердить свидетельскими показаниями все, здесь происшедшее, а также за то, что вы так скоро открыли мне, что мы здесь не одни.

Барнес стиснул зубы при этой насмешке, а Митчель обратился к докторам:

– Господа, – произнес он, – я очень доволен, что вы слышали, что здесь говорилось. Может быть, вам придется быть свидетелями на суде, и тогда вы будете в состоянии удостоверить, что мистер Барнес меня спросил, как зовут эту даму, а я, поправляя его, ответил: «Ее звали Роза Митчель». Верно ли я передаю происшедшее?

– Вполне, – отвечали доктора.

– Мистер Барнес утверждает, будто я сознался, что был знаком с этой дамой; я же заявляю, что признал только одно, что мне известно ее имя, а это не одно и то же.

– Вы признали не только это, – раздраженно произнес сыщик, – вы узнали труп с первого взгляда, следовательно, вы должны были хорошо знать эту даму не только по имени.

– В этом вы правы, мистер Барнес; конечно, я должен был знать ее в лицо. Но я также знаю, например, лицо и имя актрисы Лилианы Руссель. Если бы я узнал ее труп, служило бы это доказательством того, что я лично был с нею знаком?

– В этом случае нет, но не станете же вы утверждать, что эту даму вы узнали таким же способом! Ведь она не была известна публике, как актриса.

– Откуда вы это знаете?

– А разве она была актриса?

– Это новый вопрос, и я отказываюсь на него отвечать, по крайней мере, при свидетелях. Если вы проводите меня на мою квартиру, то я попытаюсь объяснить вам, как это случилось, что не будучи лично знаком с дамой, я узнал ее труп.

– Конечно, я пойду с вами, и вы объясните мне это. Они вышли, молча достигли 5 проспекта. Митчель,

по-видимому, раздумывал о своем положении, а Барнес считал за лучшее не торопить его. Он употребил это время на то, чтобы воспроизвести в уме весь ход дела, и пришел к следующим соображениям:

«Почему оба эти господина вздрогнули, когда я сказал, что драгоценные камни были спрятаны вне поезда? Может быть, потому, что они знали, что именно так было на самом деле. Торе мог знать об этом потому, что он, может быть, и есть вор. В таком случае, Митчель был или его сообщником, или видел, как он спрятал саквояж на какой-нибудь станции. Или, может быть, Митчель сам спрятал мешочек? Но как могло это случиться, когда я всю ночь не спускал глаз с его отделения? Быть может, я уснул, но это маловероятно. Поэтому мне прежде всего следует узнать, какие отношения существуют между этими людьми и не находятся ли они в заговоре? Что касается убийства, то странно, что оба они нашли возможность бывать в этом доме, странно, что оба так равнодушно отнеслись к моему предположению о том, что вор мог убить даму с целью завладеть драгоценностями. Если Торе убил эту даму, то его поведение перед трупом было удивительно. Но, с другой стороны, он признался, что изучал медицину, а на медиков трупы не производят впечатления; к тому же, как медику, ему легко было перерезать сонную артерию простым перочинным ножом, хотя, впрочем, для этого не требуется особенных медицинских сведений. Поведение Митчеля еще загадочнее. Если бы он был убийцей, то ввиду его необыкновенной способности скрывать свои чувства следовало ожидать, что он спокойно взглянет на труп. Вместо того, он был очень возбужден и близко подошел к трупу, чтобы рассмотреть его, тогда как убийцы, обыкновенно, отступают от своей жертвы. Между тем он назвал имя этой женщины, и оно совпадает с названным ею самой. А так как он охотно назвал имя, то какую цель он преследовал, вырезая так тщательно метки из всех платьев? Если же Роза Митчель – это фальшивое имя, почему так тщательно скрывают ее настоящее имя? Пожалуй, я предложу ему некоторые из этих вопросов».

Размышления Барнеса были в этом месте прерваны словами Митчеля:

– Нам обоим, конечно, любопытно знать, о чем каждый из нас сейчас думал, и я удовлетворю ваше любопытство. Я старался взглянуть на себя с вашей точки зрения и отгадать, какие заключения вы вывели из моего поведения в присутствии покойницы.

– Я не могу ничего вам сообщить о моих заключениях, потому что еще не пришел ни к каким, – заметил Барнес. – Моим правилом было всегда не делать слишком скорых заключений; если сыщик имеет предвзятое предположение, он легко может поддаться искушению выискивать подтверждающие его улики. Я же стремлюсь раскрыть истину и потому избегаю предположений.

– Хорошо, я вижу, что мне придется несколько изменить мое мнение о сыщиках, хотя вообще я прав, и вы составляете исключение.

– Лесть на меня не действует, мистер Митчель. Вы находитесь в настоящее время в очень затруднительном положении, и было бы хорошо, если бы вы могли мне объяснить, каким образом вы знаете убитую?

– Это я и сделаю. Я видел эту даму только один раз в своей жизни. Нет еще двух лет, как я поселился в Нью-Йорке и прошлую зиму стал женихом мисс Ремзен. Месяц спустя я получил письмо за подписью «Роза Митчель» с извещением, что подписавшаяся может открыть тайну, касающуюся моей семьи и способную заставить мисс Ремзен взять назад данное мне слово. Она назначила цену за свое молчание и приложила свою фотографию, чтобы я мог узнать ее, так как имела дерзость объявить мне, что лично придет за деньгами. Это она и сделала, и с тех пор до сегодняшнего дня я ее уже не видел.

– Можете вы доказать это?

– Я могу вам показать письмо и фотографию, если вы пойдете со мной в кладовые для хранения – Гарфильдо.

– Это мы можем сейчас же сделать. Вы заплатили деньги?

– Да.

– Подумали ли вы, что очень опасно платить за шантаж? Это может служить доказательством того, что человек чувствует себя во власти вымогателя.

– Совершенно верно; и я был во власти этой женщины.

– Это очень важное признание – особенно в связи с ее убийством.

– Я это очень хорошо знаю. Ну вот, мы уже и пришли.

Они вошли в банк, и Митчель попросил ключ от своего шкафа. Он никогда не брал его с собой, так как считал более безопасным оставлять ключ у служащего этого учреждения. Спустившись в большую кладовую, Митчель достал из шкафа шкатулку и повел Барнеса в соседнюю комнату. Здесь он открыл шкатулку и выложил на стол несколько пакетов, среди которых сыщик, к своему великому удивлению, увидел футляр из юфти, перетянутый ремнем, с тисненным золотом именем «Митчель». Неужели это и был футляр с украденными камнями?

– Вот бумаги и вот фотография, – сказал Митчель и протянул ее Барнесу, который тотчас же узнал убитую. – А вот и письмо. Прочесть вам его?

Барнес кивнул головой, но его мысли были заняты кожаным футляром в то время, как Митчель читал:

«Милостивый государь!

Вы будете удивлены, получив письмо от дамы, которой вы, может быть, совсем не знаете, но которая знает многое о вашей семье; так много, что если она захочет все это рассказать, то ваша гордая невеста откажет вам без всяких разговоров. Пословица говорит: ,,молчание – золото", чем оно и должно быть в данном случае для меня. Если вы желаете, чтобы я молчала, то выплатите мне в следующий четверг десять тысяч долларов; я приду сама за деньгами, а чтобы вы узнали во мне автора этого письма, прилагаю свою фотографию. Вы видите, я не боюсь, так как если вы уведомите полицию, я расскажу всю историю, и тогда вы все проиграете. Может быть, я попаду в тюрьму, но это меня не пугает, потому что существуют и худшие места. Поэтому будьте готовы принять меня в следующий четверг. Преданная вам

Роза Митчель».

Митчель передал письмо сыщику, который внимательно перечитал его и осмотрел конверт и почтовый штемпель, указывавший на то, что письмо не было подделано и написано год назад.

– Вы заплатили требуемую сумму?

– Это требует подробных разъяснений. Получив письмо, я подумал, что ничего не потеряю, приняв эту особу и выслушав ее историю. Я, конечно, решил не давать ей денег, поэтому и не имел в доме такой суммы. Но, выслушав эту особу, я изменил мнение. Я увидел, что она имеет возможность на основании документов, которые она мне показала, распространить скандальную историю, способную привести к осуществлению ее угрозы. Я, конечно, хотел избежать этого. Но когда я ей сказал, что не приготовил для нее денег, она пришла в ярость, говоря, что я ее завлек в западню, чтобы выдать полиции. Я увидел, что мне следует тотчас же покончить с ней, и выразил готовность дать ей деньги на поездку в Европу, а остальное выплатить драгоценными камнями.

– Драгоценными камнями?! – воскликнул удивленный Барнес.

– Да, драгоценностями. Это вас удивляет, но вы не знаете моего конька. Я собираю драгоценные камни, и у меня их здесь в этой кладовой больше, чем на миллион долларов. Так что хотя я и не имел деньгами десять тысяч долларов, я легко мог дать ей три бриллиантовых кольца, что я и сделал, снабдив ее письмом к одному парижскому ювелиру, который должен был их купить у нее. Одним из условий договора было, что эта особа обязалась никогда не возвращаться в Нью-Йорк.

– Но, мистер Митчель, при вашем уме и проницательности вы должны были знать, что эти люди никогда не держат своих обещаний.

– Конечно; но я потребовал все документы, так что вполне обезоружил ее. Вы сказали, что сделанное мною признание, будто я находился во власти этой особы, очень опасно для меня. Этим вы, конечно, хотели намекнуть на повод к убийству. Но теперь вы видите, что дело обстоит иначе, так как я могу доказать, что уже год назад я освободился от ее власти.

– Как вы можете это доказать?

– У меня есть квитанция от этой особы на сумму десять тысяч долларов, полученных ею взамен некоторых семейных бумаг.

– У вас ли еще эти бумаги?

– Я предпочитаю не отвечать на этот вопрос.

– Хорошо; так ответьте мне на следующий: откуда у вас этот кожаный футляр и что в нем?

При этом Барнес указал Митчелю на привлекший его внимание футляр. Митчель смутился, однако ответил:

– В нем находятся драгоценные камни.

– Драгоценные камни? Так я и думал. Можно мне на него взглянуть?

– Только не с моего позволения.

– Тогда без него, – и Барнес быстро раскрыл ящичек. Он был выложен внутри черным атласом и в нем находились камни, сходные с перечисленными в списке, найденном в кармане убитой; но что еще было важнее – в нем находилась бумага, в которой Барнес признал точную копию бумаги, спрятанной у него в кармане. Однако он был очень удивлен, заметив, что Митчель, несмотря на свой отказ, не мешал ему осматривать камни, а, напротив, совершенно спокойно и с равнодушным видом сидел на стуле.

– Мистер Митчель, – сказал Барнес, – почему вы не хотели мне позволить взглянуть на содержимое этого футляра?

– Я никогда не показываю моих драгоценностей посторонним людям, нехорошо вводить их в искушение.

– Это дерзость, милостивый государь! Что вы под этим подразумеваете?

– Только то, что я в жизни следую известным принципам. Это один из них, и хотя я нисколько не сомневаюсь в вашей честности, вы тем не менее чужой человек для меня, и мой принцип распространяется и на вас.

– Ваше хладнокровное бесстыдство не поможет вам в данном случае. Это и есть украденные камни.

– В самом деле? Не открыли ли вы это так же просто, как и вора: с одного взгляда на них? – Митчель сказал это ироничным тоном, выводившим сыщика из себя.

– Оставьте эти глупости, – строго сказал Барнес. – У меня есть список украденных камней. Эта шкатулка со своим содержимым как раз подходит к нему, а что еще важнее – бумага, лежащая в ней, есть копия с бумаги, находящейся у меня в кармане.

– Вот как? Наконец-то мы добрались до фактов и покинули область гипотез, – сказал Митчель с явным интересом. – Верно ли я вас понял? У вас есть список украденных камней, а эта бумага представляет точную копию с него? Верно ли это?

– Да, совершенно верно. Не изобретете ли вы и для этого какое-нибудь объяснение?

– Вы несправедливы ко мне, мистер Барнес. Я не сочинитель; в этом и состоит различие между мною и другими преступниками, с которыми вам приходилось иметь дело. Эти бедняги, совершив преступление, стараются выпутаться посредством непрерывной лжи. Я же следую правилу: или отказывайся отвечать на все вопросы, или отвечай на них согласно с истиной. В данном случае, есть пункты, столь же загадочные для меня, как и для вас, и я совсем не буду пытаться их объяснять. Один из них: как мог очутиться у вас список моих драгоценных камней? Эти камни моя собственность, что я вам и могу доказать.

– Вот список, – сказал сыщик, вынимая его, – я сравниваю с другим списком, и, как видите, почерк один и тот же!

– Это чрезвычайно интересно, покажите, пожалуйста, – сказал Митчель; он встал, обошел вокруг стола и посмотрел Барнесу через плечо. – Вы видите, я не прошу вас дать мне бумагу: вы могли бы, пожалуй, подумать, что я желаю ее уничтожить, – при этих словах Барнес, ни слова не говоря, передал ему обе бумаги. Митчель взял их, поклонился и вернулся на свое место, где тщательно рассмотрел и затем возвратился к Барнесу.

– Я с вами согласен: почерк один и тот же, – сказал он. – Что вы из этого заключаете?

– Что я из этого заключаю? Бог мой! Я нашел этот список в платье Розы Митчель, – произнес Барнес.

– Что? Неужели вы хотите этим сказать, что она и была дамой, у которой украли драгоценности.

Нескрываемое удивление, выразившееся на лице Митчеля, несколько смутило Барнеса: если Митчель не знал этого, тогда загадка становилась все непроницаемее.

– Неужели вы станете утверждать, что этого не знали?

– Откуда же мне было это знать?

За этим вопросом последовало краткое молчание, во время которого оба собеседника обдумывали положение дела.

– Мистер Митчель, – сказал наконец Барнес, – я, к сожалению, вынужден арестовать вас.

– Но по какому обвинению?

– По обвинению в краже камней, а может быть, и в убийстве Розы Митчель.

– Вы очень торопитесь арестовать меня?

– Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов, если у вас найдется время.

– Спрашивайте.

– Итак, во-первых, кража совершена в поезде. Как она могла быть не раскрыта, раз все пассажиры были обысканы?

У Барнеса было составлено на этот счет мнение; но он не хотел открывать его, и дал другое объяснение, чтобы посмотреть, как отнесется к этому Митчель.

– Совершенно верно, они все были обысканы и ничего не было найдено. Но предположим так: этот Торе был в одном вагоне с Розой Митчель. Когда поезд пришел в Нью-Гавен, он мог передать вам саквояж через окно, полагая, что обыскивать будут только пассажиров его вагона. Он вышел из поезда в Стамфорде после того, как его обыскали. Он мог снова пройти мимо вашего окна и получить обратно мешочек.

– Тогда я оказался бы его сообщником, но вы ошибаетесь, я не знаю этого господина.

– Однако когда мисс Дора вам его представила, вы сказали, что встречались с ним.

– Только однажды за карточным столом, поэтому мне и было неприятно встретить его в доме моей невесты. Оставим же в стороне кражу, так как несмотря на мое отрицание, вы, может быть, все-таки считаете ваше объяснение верным, и присяжные, пожалуй, согласятся с вами. Перейдем теперь к убийству. Неужели вы полагаете, что человек может зайти так далеко, чтобы убить женщину с единственной целью выиграть пари?

– Этого я, конечно, не думаю. Но, совершив кражу, вы могли узнать, что эта женщина поселилась в одном доме с вашей невестой; вы, может быть, пошли к ней, чтобы уговорить ее уехать, вам это не удалось, и вы убили ее, чтобы спасти себя.

– Вы, разумеется, совершенно меня не знаете, но в ваших словах есть нечто для меня интересное. Верно ли я вас понял? Действительно ли эта особа жила в доме на 30 улице?

– Конечно, и вы это прекрасно знаете.

– Вы опять ошибаетесь. Однако вернемся к камням. Вы думаете, что это – украденные камни. Если я вам докажу противное, откажетесь ли вы от намерения арестовать меня?

– С величайшим удовольствием, – отвечал сыщик, уверенный, что Митчель не в состоянии будет этого доказать.

– Очень вам благодарен, так как это обеспечивает мне свободу, а в уплату за вашу любезность обещаю вам свою помощь в поисках убийцы.

При этих словах Митчель нажал пуговку электрического звонка и приказал вошедшему слуге попросить мистера Чарльса спуститься вниз. Через несколько минут этот господин вошел к ним.

– Мистер Чарльс, – обратился к нему Митчель, – есть ли возможность войти в эту кладовую без вашего ведома?

– Совершенно невозможно как для вас, так и для всякого другого.

– У вас хранится мой ключ, не правда ли?

– Да, мистер Митчель.

– Брал ли я его когда-нибудь отсюда?

– Никогда.

– А считаете ли вы возможным, чтобы у меня был другой ключ и чтобы я мог входить без вашего ведома?

– Это совершенно невозможно, мистер Митчель.

– Вспомните-ка, когда я здесь был в последний раз?

– Наверное, недели две назад, до вашего отъезда в Бостон.

– Благодарю, мистер Чарльс, больше ничего не нужно.

Мистер Чарльс ушел, а Митчель, улыбаясь, посмотрел на Барнеса.

– Как видите, вы снова ошиблись, – сказал он. – Камни украдены вчера утром, а я в эти дни не был здесь, следовательно, не мог принести их сюда. Удовлетворены ли вы?

– Нет; если вы сумели совершить кражу в поезде несмотря на то, что я всю ночь не спускал глаз с вашего отделения, а затем так искусно спрятали камни, что их не нашли при обыске, в таком случае, вы достаточно хитры, чтобы найти средства и пути проникнуть сюда без ведома мистера Чарльса, которого к тому же вы могли и подкупить. Я так уверен в том, что это и есть украденные камни, что меня нелегко убедить в противном.

– Итак, вы наблюдали за мной в ту ночь? Мне жаль, что вы так беспокоились. Вам нужны дальнейшие доказательства? Хорошо, так взгляните на это.

При этом он вынул из пачки бумаг счет, написанный пять лет назад, в котором еще с большими подробностями были описаны камни и футляр. К счету была прикреплена квитанция нью-йоркской таможни, тоже пятилетней давности, об уплате требуемой пошлины. Барнес не мог не признать этих документов, из которых было ясно, что Митчель был собственником этих драгоценных камней уже в продолжении пяти лет.

– Этого достаточно, – сказал Барнес, осмотрев документы. – Было бы глупо арестовать вас, так как всякий судья оправдает вас на основании этих бумаг; однако я не забуду ни тождества этих двух списков, ни пуговицы с камеей.

– Кстати, мистер Барнес, не могли бы вы сказать, где вы нашли эту пуговицу?

– В комнате, где была убита дама.

– В таком случае меня не удивляет, что вы придаете ей такое большое значение, и меня только удивляет, что вы ее подарили мисс Ремзен.

В глазах Митчеля промелькнула насмешка, задевшая Барнеса, однако он ничего не ответил.

– В благодарность за то, что вы не арестовали меня, – продолжал Митчель, – я хочу дать вам некоторое указание. Пари с моим другом Рандольфом было заключено вчера рано утром, именно, второго декабря, следовательно, я имею еще время совершить преступление до второго января. Если вы придете к заключению, что я не виновен в преступлениях, на которые в настоящее время обращено ваше внимание, тогда вы, вероятно, придете к заключению, что я еще должен совершить преступление и что за мной надо наблюдать. Поняли ли вы меня?

– Не беспокойтесь, мистер Митчель, вряд ли вы совершите в текущем месяце преступление без моего ведома, – возразил Барнес.

– Так поговорим о чем-нибудь другом. Видите ли вы этот камень? – сказал Митчель и вынул из футляра крупный рубин. – Я собираюсь отдать его обделать в подарок мисс Ремзен. Не возбудит ли она всеобщей зависти, когда будет его носить?

VII. Мистер Рандольф борется с угрызениями совести

Выйдя из банка, Барнес и Митчель расстались, а на следующее утро сыщик из отчета Вильсона узнал, что Митчель остальную часть дня провел в клубе, а вечером был со своей невестой на частном бале.

Утром пятого числа Митчелю в то время, как он одевался, была принесена визитная карточка его друга Рандольфа, который несколько минут спустя появился сам. Митчель радушно поздоровался с ним и протянул ему руку, но Рандольф сделал вид, что не заметил этого.

– Извини, Митчель, я пришел поговорить с тобой о пари, столь легкомысленно нами заключенном.

– В чем же дело?

– Я не думал, что ты зайдешь так далеко.

– Как далеко?

– Разве ты не читал газет?

– Нет, никогда этого не делаю.

– Так я тебе прочту, с твоего позволения.

– Пожалуйста, я весь – внимание.

Они сели, и Рандольф принялся читать. В статье были рассказаны известные уже читателю события и в заключение было сказано:

«Мы должны еще добавить к показаниям известного сыщика Барнеса, сообщенным нами во вчерашнем номере, что убитая в то время, когда поручала ему розыски украденных камней, назвала себя Розой Митчель. Но странно то, что из всего белья, найденного в ее квартире, вырезаны метки, так что почтя с уверенностью можно предположить, что Роза Митчель – выдуманное имя.

Странную историю раскрыл управляющий домом. Квартира, в которой была найдена миссис Митчель, принадлежала не ей, а мистеру и миссис Комшток, путешествующим в настоящее время по Европе. Недели три назад миссис Митчель потребовала, чтобы квартира была передана ей согласно письму, данному ей миссис Комшток. Управляющий не усомнился в подлинности письма; но один родственник миссис Комшток, хорошо знающий ее почерк, говорит, что письмо поддельно.

Дальнейшие совещания по этому делу были отложены до следующего дня; сыщики, по-видимому, все еще бродят в потемках, а между тем одному репортеру удалось сделать поразительное открытие, которое, может быть, наведет на след злодея. Ему удалось ни больше, ни меньше, как найти украденные драгоценные камни. Этот репортер отправился вчера в Нью-Гавен и стал обследовать все гостиницы. В одной из них, в нескольких шагах от вокзала, обер-кельнер вспомнил об одном человеке, поразившем его своим поведением. Он явился утром 3 числа и попросил принять на хранение очень оригинальный саквояж. Затем он ушел и не появился до сегодняшнего дня. Репортеру это показалось подозрительным и он велел послать за полицейским чиновником, в присутствии которого саквояж и был вскрыт. В нем оказался футляр из юфти, в котором находились драгоценные камни поразительной красоты. Что это и есть действительно пропавшие камни, доказывается тем, что на ремне футляра вытеснена золотыми буквами фамилия «Митчель». Больше не оказалось ничего, что могло бы навести на след вора. Но обер-кельнер так хорошо запомнил его лицо, что сыщики надеются вскоре найти его по описанию внешности, сделанному обер-кельнером».

– Что ты на это скажешь, Митчель?

– Видишь ли, это одна из тех историй, благодаря которым мне опротивели газеты, так как их приходилось читать чуть ли не в каждом номере.

– Не хочешь ли ты этим сказать, что данный случай не представляет для тебя никакого интереса?

– Чем мог бы он меня заинтересовать? Разве только тем, что я случайно был в том же поезде и должен был подвергнуться обыску по приказанию глупого сыщика!

– Я полагаю, однако, что есть и другие причины к возбуждению твоего любопытства. Всякий, не потерявший рассудка и знающий о твоем пари, поймет, что дело тут не обошлось без твоего участия.

– О чем ты говоришь – о краже или об убийстве?

– Бог мой! Откуда я могу знать? Мы с тобой были лучшими друзьями с тех пор, как познакомились, и я оставался верен тебе, несмотря на все, что про тебя говорили твои враги; теперь же…

– Что же теперь?

– Я уж и не знаю, что мне думать. Ты держишь со мной пари, что совершишь преступление, и часа два спустя совершается кража, а затем и убийство, и оба преступления находятся, очевидно, в связи между собою. К тому же убитая живет в одном доме с Ремзенами. Известно, что ты в ту ночь после половины двенадцатого целый час оставался в этом доме и что в этот промежуток времени из квартиры убитой послышались крики о помощи. Потом находят драгоценности и на футляре оказывается твое имя.

– Имя той женщины, хочешь ты сказать; так говорится и в газете.

– Правда, об этом я и не подумал. Понятно, что это было ее имя, но, видишь ли, у меня голова идет кругом, и я страшно возбужден. Я пришел просить тебя дать мне слово, что ты не имеешь ничего общего с этой историей.

– Это невозможно.

– Как! Ты отказываешься? Ты не хочешь убедить меня в твоей невиновности? Но ведь этим ты признаешь себя виновным!

– Нисколько. Я ничего не отрицаю и ничего не признаю. Помнишь ли ты о нашем пари? Тогда я предсказал тебе, что, услыша о каком-нибудь преступлении, ты обратишься ко мне с вопросами, и я предупреждал тебя, что ничего тебе не отвечу. Теперь я только делаю то, что обещал.

Рандольф, казавшийся очень огорченным, подошел к окну, а Митчель смотрел ему вслед с веселой улыбкой.

– Рандольф, – спросил он его вдруг, – не мучит ли тебя совесть?

– Да, очень, – резко ответил его друг и повернулся к нему лицом.

– Почему ты не идешь в полицию и не облегчишь свою совесть?

– Я думаю, что обязан это сделать, но как я могу решиться выдать друга!

– Следовательно, ты считаешь меня еще в числе твоих друзей. Я это очень ценю и чтобы доказать тебе это, дам тебе совет, как одновременно удовлетворить требованиям твоей совести и не повредить мне.

– О, если бы это было возможно!

– Ничего нет легче. Пойди к Барнесу и расскажи ему все, что ты знаешь.

– Это значило бы выдать тебя.

– Нисколько. Барнес не служит в полиции: он частный сыщик. Ты, конечно, помнишь, что мы говорили о нем в то время, когда держали пари. Ты восхвалял его проницательность; следовательно, ты почувствуешь удовлетворение, наведя его на мой след; я же ничего не буду иметь против этого, если ты только мне обещаешь никому больше об этом не говорить. Решено?

– Да, раз ты так хочешь. Я должен же кому-нибудь высказаться; я не могу больше замалчивать то, что может навести на след преступника.

В то время, как Рандольф, выйдя из гостиницы, направился к Барнесу, тот был занят разговором с Вильсоном.

– Следовательно, Митчель вчера днем снова ускользнул от вас, говорите вы?

– Он столько раз ездил взад и вперед по городской железной дороге, что ему наконец удалось войти в поезд, в который я уже не мог попасть. Обыкновенно он до тех пор не входил в поезд, пока тот не начинал двигаться, и чаще всего в последнюю минуту раздумывал ехать, и все это приходилось проделывать за ним и мне, на другом конце вагона. Наконец, он впрыгнул в вагон как раз в ту минуту, когда кондуктор запер дверь на моем конце.

– Это случилось на 24 улице?

– Да, он сел в поезд, идущий в нижний город.

– Заметил ли он вас?

– Должно быть, хотя этого нельзя сказать судя по его поведению. Он имел вполне непринужденный вид.

– Вас не в чем упрекнуть. Возвращайтесь в гостиницу и продолжайте делать все, что в вашей власти. Остальное предоставьте мне. Я постараюсь узнать цель этих загадочных поездок.

Оставшись один, Барнес погрузился в глубокое раздумье: «Митчель, очевидно, не по плечу Вильсону. Хотел бы я только знать, преследует ли он этими поездками какую-нибудь определенную цель, или он только хочет мне доказать, что я не в состоянии уследить за ним? Ну, мы это еще ему покажем! Но как объяснить находку драгоценных камней в Нью-Гавене? Они в точности совпадают с найденным списком, и это открытие еще усложняет дело. Я был почти убежден, что виденные в кладовой и были украденные камни, а теперь вдруг находят другую коллекцию, и она-то, очевидно, и есть украденная. Митчель был, видимо, озадачен, когда я ему показал найденный список; следовательно, он ничего не знал о его существовании. Поэтому он, может быть, не знал и о существовании этой коллекции. В таком случае совпадение кражи в поезде с пари чисто случайное. Он утверждает, что убитая явилась к нему с вымогательством денег и получила от него адрес парижского ювелира. Не могло ли случиться так, что он купил эту коллекцию как раз у этого ювелира, а эта женщина только что украла у него вторую коллекцию и привезла сюда? Надо будет связаться с парижским ювелиром; хорошо, что я списал с его счета адреса фирмы и квартиры. Если мои заключения верны, то кто-нибудь последовал за Розой Митчель из Франции, чтобы обокрасть ее здесь, не подвергая себя риску таможенного осмотра. Не Торе ли это? Таким образом, придется прийти к заключению, что Митчель совсем еще не совершил преступления, да и он сам посоветовал мне не выпускать этого из виду. Считаю ли я его невинным? Зачем он показал мне рубин и сказал, что подарит его своей невесте? Не хочет ли он украсть его у нее? Если это случится, она, будучи в заговоре с ним, поднимет шум, так что дело попадет в газеты; таково было условие пари. Но какое имеет отношение ко всему этому пуговица из камеи?» На этом месте размышления Барнеса были прерваны слугой, доложившим, что его желает видеть мистер Рандольф. Пусть читатель не забудет при последующем разговоре, что Рандольф не знал о том, что его разговор с Митчелем был подслушан Барнесом.

– Садитесь, мистер Рандольф, – сказал сыщик, когда тот вошел. – Вы желаете говорить со мной по поводу убийства? – То, что цель его визита была отгадана, усилило веру Рандольфа в сыщиков и особенно в Барнеса.

– Вам это известно? Могу я спросить – каким образом?

– Ну, ведь мы, сыщики, считаемся всеведущими, не правда ли?

Это было сказано с любезной улыбкой, но должно было быть понято так, что Барнес не желает, чтобы его расспрашивали; поэтому Рандольф счел за лучшее поскорее приступить к своему неприятному делу.

Он рассказал все о заключенном с Митчелем пари, а Барнес слушал его, как будто все это было для него совершенной новостью, и даже делал пометки в своей записной книжке.

– Ваше сообщение удивительно, мистер Рандольф, – сказал он наконец. – Но трудно поверить, чтобы такой воспитанный и образованный господин, каким кажется мистер Митчель, мог совершить преступление только для того, чтобы выиграть незначительную для него сумму. Вы, вероятно, уже думали об этом и нашли какое-нибудь объяснение. Не сообщите ли вы его мне?

– Весьма охотно.

Рандольф придумал для себя объяснение, представлявшее поступок его друга в более мягком свете, и рад был поделиться им с сыщиком.

– Самым трудным вопросом в жизни, – продолжал он, – является определение нормальности умственных способностей субъекта. Многие знатоки этого дела утверждают, что девять десятых всех людей в том или другом отношении умственно ненормальны, и я того мнения, что человек, собирающий какие-либо вещи и не делающий из них того употребления, к какому они предназначены, в известной степени помешанный.

– Подразумеваете ли вы под этим невменяемость?

– О невменяемости я не могу судить; но я полагаю, что такая страсть к коллекциям может побудить к противозаконному поступку. Например, почтовые марки, конечно, имеют цену; но тот, кто их собирает после того, как они уже потеряли всякую стоимость, да еще и платит за них цену, значительно превышающую их первоначальную стоимость, по моему мнению, человек более или менее ненормальный, так как он платит безумные деньги за предмет, не имеющий никакой ценности.

– То же самое вы могли бы сказать и о картинах. Собственно, ценность полотна и красок очень невелика, а между тем за картины платят тысячи долларов.

– Это, конечно, также некоторая степень помешательства, которую позволяют себе богатые люди, но далеко не такое безумие, как собирание старых почтовых марок. Однако, если бы кто-нибудь заплатил все свое состояние за одну единственную картину, затем повесил ее в своем доме так, что никто не мог бы ее видеть, я счел бы этого человека за сумасшедшего. То же и относительно драгоценных камней…

– Драгоценных камней?

– Драгоценные камни имеют свою ценность; но если человек покупает всякий прекрасный камень, какой он только может приобрести, и затем держит эти ценности под замком в кладовой, то он просто сумасшедший.

– Какое отношение имеет это к делу?

– Очень близкое. У моего друга не хватает какого-то винтика. Будучи вообще чрезвычайно рассудителен, он, как только услышит название какого-нибудь драгоценного камня, начинает рассказывать о нем длинную историю, и особенно он любит рассказывать о страшных преступлениях, связанных с историей любого знаменитого драгоценного камня.

– И вы, следовательно, полагаете, что, занимая свой мозг такими историями, он подготовил себя к мысли о преступлении, связанном с драгоценными камнями?

– Именно. То и худо, что человек привыкает ко всему. Так, например, почти все люди чувствуют себя неприятно в присутствии трупов и не могут подавить в себе отвращения к ним, а медики, привыкшие иметь дело с трупами, относятся к ним так, как мясник к продаваемому им мясу.

– Ваша аргументация недурна, мистер Рандольф. Весьма возможно, что и ваш друг, несмотря на свою образованность и честность, мог поддаться искушению украсть, а может быть, даже и убить, для удовлетворения своей страсти к коллекционированию и под влиянием ее, особенно благодаря своим сведениям по части преступлений, совершенных ради драгоценных камней. Да, да, мы живем в странное время.

– Полагаете ли вы, что в таком случае он не может подлежать суду, как невменяемый?

– Нет, этого я не полагаю. Я признаю, что с точки зрения психологии вы правы и что человек, совершивший преступление по таким побудительным причинам, заслуживает величайшего участия, но перед законом он все же виновен. Однако вопрос в том, украл он драгоценности или нет? Вы провели ту ночь с ним в одном купе. Какое же ваше мнение?

– Я уж и не знаю, что думать. Он не мог покинуть своей постели, не перешагнув через меня, и, в таком случае, должен был бы непременно разбудить меня. А затем, если он и в самом деле украл камни, как же он их спрятал и каким образом они очутились в Нью-Гавене? Кстати, у вас имеется описание внешности человека, оставившего в гостинице саквояж? Подходит ли оно к моему другу?

– Этого я не могу сказать: оно так неопределенно, что подходит к тысяче людей, которых можно встретить на Бродвее за каких-нибудь четверть часа.

– В конце концов я все же думаю, что это был не он.

– Будем надеяться, мистер Рандольф, и я могу вам сказать для вашего успокоения, что до сих пор нет достаточного основания для его ареста.

Этими словами сыщик преследовал известную цель: он рассчитывал, что, успокоив Рандольфа, сделает его общительнее.

– Вы много уже лет знакомы с мистером Митчелем? – спросил он после некоторой паузы.

– Нет, не более полутора лет. Еще нет полных двух лет, как он в Нью-Йорке.

– Так, так. Он уроженец Бостона?

– Нет, кажется, Нью-Орлеана.

Странное ощущение пробежало по жилам Барнеса – ощущение, испытываемое им всегда, когда он попадал на след; это удивило его, он стал обдумывать слышанное. Рандольф сказал, что предполагает, что Митчель уроженец Нью-Орлеана; тут у Барнеса блеснуло воспоминание, что убитая говорила ему, что она жила в Нью-Орлеане. Имел ли этот факт особенное значение? Были ли они знакомы еще в этом городе?

– Откуда вы знаете, что он приехал с юга? – спросил Барнес.

– Ну, это видно даже из его произношения, – отвечал Рандольф. – Хотя он и не отрицает, что приехал с юга, он, как мне кажется, неохотно говорит об этом. Мне помнится, как будто он мне говорил, что родился в Нью-Орлеане, но что с этим городом у него связаны тяжелые воспоминания. Впрочем, он единственный раз упомянул об этом.

– Я хотел бы еще спросить вас о другом господине, и мне любопытно знать, встречались ли вы с ним? Его зовут Торе.

– Альфонс Торе! Да, я его знаю, но не выношу.

– Почему?

– Я и сам хорошенько не знаю; может быть, это просто предубеждение. Иной раз очень быстро составляешь мнение о человеке; а этот возбудил мое недоверие с первой же минуты.

– Недоверие?

– Да, может быть, я ошибаюсь, и мне не следовало бы, собственно, рассказывать вам об этом. Несколько недель назад в нашем клубе несколько человек играли в вист и в их числе Торе. Игра была небольшая, однако все же на деньги. Торе и его партнер все время выигрывали, и мне бросилось в глаза, что он тасует карты так, как я никогда еще не видел и не сумею этого описать. В этот вечер он и его партнер выиграли двести долларов.

– Кто был его партнером?

– Я его не знаю.

– Присутствовал ли в клубе Митчель?

– Да, и он также думал, что этот Торе – шулер. Однако в другой раз я видел его проигравшим в той же игре, так что, может быть, мы несправедливы к нему.

– Ну, я очень благодарен вам за ваши сообщения, мистер Рандольф, и уверяю вас, что буду очень доволен, если ваш друг окажется невиновным в этом деле.

Сыщик встал, и Рандольф понял, что разговор окончен. Когда он ушел, Барнес сел и стал обдумывать, не был ли неизвестный партнер Торе его сообщником в краже драгоценностей, и не он ли оставил их в гостинице в Нью-Гавене. Но представлялось загадкой, зачем он это сделал.

Вскоре Барнес вышел из дому и поехал по городской надземной дороге на 76 улицу, где позвонил у небольшого домика. Прислуга ввела его в скромно меблированную гостиную. Несколько минут спустя к нему вышла хорошенькая молодая девушка, с которой он шептался несколько минут, вслед затем девушка ушла, но очень скоро вернулась, одетая для прогулки. Затем они вместе вышли из дому.

Четыре дня спустя Барнес получил следующее лаконичное письмо: «Приходите», которое для него показалось совершенно ясным, потому что он тотчас же отправился на 76 улицу, где снова встретился в скромной гостиной с молодой девушкой.

– Ну, – спросил Барнес, – удалось?

– Разумеется, – отвечала девушка. – Разве мне когда-нибудь что-либо не удавалось? Не ставите же вы меня на одну ступень с Вильсоном?

– Оставьте Вильсона в покое и расскажите мне вашу историю.

– Вы оставили меня в Мадизонском парке, где я села на скамейку и стала наблюдать за Вильсоном. Через два часа из гостиницы вышел господин, и Вильсон последовал за ним. Мне просто было смешно, когда я увидела, как неискусно следовал за Митчелем этот болван, потому что даже слепой мог бы догадаться, что он следит за ним. Вы видите, я узнала его имя, хотя вы мне и не называли его; это было для меня пустяшным делом. Так как мне хотелось хорошенько рассмотреть его, то я вскочила в конку, добралась до 5 проспекта раньше его и быстро побежала на вокзал надземной железной дороги. Вскоре появился Митчель и прошел на конец платформы, между тем как Вильсон остался в середине, стараясь иметь самый непринужденный вид, что ему, конечно, плохо удавалось. Когда пришел поезд, я прошла через вагон и села как раз против Митчеля. Что я основательно изучила его физиономию, за это вы можете дать голову на отсечение.

– Да, мисс, а он – вашу. Вы были непослушны, так как я особенно настаивал на том, чтобы вы не показывались этому хитрому сатане.

– О, это ничему не повредило; все удалось прекрасно. На 42 улице он вышел, Вильсон также, а я нет.

– Почему же?

– Потому что он тогда заметил бы что-нибудь. Нет, я не так глупа. Я доехала до 47 улицы и там ждала возвращения Митчеля. На этот раз он был один: наверно, опять натянул нос Вильсону. Он сел в поезд, идущий в нижний город. Я также, но на этот раз ему не показалась. Он прямо прошел к одному дому на Ирвингской площади. Вот номер. Она подала Барнесу карточку.

– Это вы хорошо проделали, – сказал он, – но почему вы тотчас же не сообщили мне об этом?

– Это еще не все. Когда я за что-то берусь, то уж довожу дело до конца. Стану я выслеживать человека для того, чтобы вы потом по моим следам пустили Вильсона! Нет, дружочек, мы это иначе рассудили. На другой день я пошла в этот дом, позвонила и спросила о его хозяйке. Так как девушка, открывшая мне дверь, потребовала более подробных разъяснений моего визита, я ей что-то налгала и заставила ее разговориться. Таким образом я узнала, что это пансион для девушек и что в нем находится девушка лет четырнадцати по имени Роза Митчель, дочь интересующего нас господина. Что вы на это скажете?

– Вы гениальны; но все это вы знали уже третьего дня, почему же раньше не известили меня?

– Потому что вчера я снова там побывала, чтобы добыть дальнейшие сведения. Я уселась в парке и наблюдала за девочками во время их прогулки. Я не могла заговорить с Розой Митчель, но со мной был фотоаппарат, и я сняла фотографию. Что вы на это скажете? Плохо я распорядилась своим временем?

– Нет, право, вы очень ловки, но вы никогда не достигнете ничего великого, потому что вы тщеславны. Однако сегодня я могу вас только похвалить. Покажите мне фотографию.

Девушка удалилась и вскоре вернулась с небольшой, несколько неясной карточкой, изображавшей красивую молодую девушку, и передала ее Барнесу.

VIII. Люцетта

Два дня спустя горничная мисс Ремзен заявила своей госпоже, что она получила известие о тяжкой болезни матери и должна как можно скорее ехать домой; на время отсутствия, ее может заменить кузина Люцетта. На вопрос, сумеет ли ее кузина справиться со своими обязанностями, горничная отвечала, что Люцетта очень дельная девушка, особенно искусная в причесывании головы, чему она научилась от французского парикмахера.

Мисс Ремзен изъявила согласие, и Люцетта в тот же день занялась своими обязанностями. Эмилия была приятно удивлена, найдя в ней вместо болтливой, назойливой, дерзко-кокетливой особы, какими обыкновенно бывают французские камеристки, смирную, скромную девушку, прекрасно делавшую свое дело. Дора же была от нее в таком восторге, что заявила сестре свое намерение взять Люцетту к себе в услужение, когда вернется горничная Эмилии.

– О да, – ответила Эмилия, – Люцетта очень проворна, но не давай ей заметить, что мы ею так довольны, а то она, пожалуй, станет небрежно относиться к своим обязанностям. А расскажи-ка мне, милочка Дора, кто придет к нам сегодня?

– Ну, по всей вероятности, те же, что и обыкновенно, – у нас сегодня, наверное, опять будет давка.

– Обыкновенные гости? Включая и мистера Рандольфа?

– Мистер Рандольф становится для меня загадкой. Во-первых, он уже больше недели не был у нас, затем вчера я встретила его на 5 проспекте и, представь себе – трудно даже поверить: будучи от меня на расстоянии поклона, он вдруг повернул на другую улицу.

– Он, наверное, не заметил тебя, милочка, иначе он, конечно, не упустил бы счастливого случая заговорить с тобой.

– Ну, если он не видел меня, значит, внезапно стал близорук, больше мне нечего сказать.

Вскоре начали собираться гости, и в комнатах действительно стало тесно. Дору окружили поклонники, и она намеренно избегала Рандольфа, точно не замечая его попыток увлечь ее в уединенный уголок. Торе был также среди гостей, но оставался недолго. Поговорив несколько минут с Эмилией, он сумел пробраться к Доре и оставался возле нее до своего ухода. Он говорил лестные фразы, которые ей приходилось не раз слушать и от других мужчин, но эти говорились таким тоном, который, казалось, указывал на то, что они шли от сердца, а это не преминуло произвести известное впечатление на неопытную девушку. Когда он ушел, Рандольфу удалось, наконец, пробраться к Доре.

– Мисс Дора, – заговорил он тотчас же, – как можете вы позволять такому ничтожному человеку ухаживать за вами?

– Вы это говорите о моем друге мистере Торе? – Она сделала особенное ударение на слове «друг», чтобы рассердить Рандольфа, что ей и удалось.

– Он не может быть вашим другом; он друг только самому себе.

– Ну, эта мысль не очень оригинальна, это говорят об очень многих людях.

– Серьезно, мисс Дора, вы не должны позволять этому человеку проникать в ваше общество, а тем менее – ухаживать за вами.

– Вы меня в самом деле удивляете, мистер Рандольф; я и не подозревала, что мистер Торе ухаживает за мной. Я могу повторить все, что он мне говорил, и вы не найдете подтверждения ваших слов.

– В этом и заключается его хитрость: он слишком ловок, чтобы так скоро заговорить ясно.

Умный молодой человек, полагавший, что разоблачил чужие планы, был недостаточно догадлив, чтобы заметить, что своими словами вредил собственным интересам, открывая глаза Доре на вещи, о которых она еще и не думала.

– Мистер Рандольф, вы, право, смешны. Вы, точно Дон-Кихот, воюете с мельницами, воображаете что-то такое и предостерегаете меня. Уверяю вас, это совершенно лишнее. Мистер Торе неповинен в том, в чем вы его подозреваете.

– Надеюсь, вы не сердитесь на меня. Вам должно быть известно, что именно заставляет меня так говорить.

– Нет, боюсь, я недостаточно умна, чтобы проникнуть в побуждения других людей.

– Но вы не могли же не заметить…

– Чего именно? – Дора открыто взглянула на него и это смутило юношу. Теперь для него представлялся случай объясниться, что он, может быть, и сделал бы, если бы в эту минуту не вошел Митчель. Увидя его, Рандольф подумал, в какое тяжелое положение попадет он, если окажется, что его друг – преступник. Он ответил шуткой и пропустил, таким образом, случай, который потом мог долго не представиться.

Гости разошлись. Дора ушла к себе в комнату и оставила Митчеля и Эмилию вдвоем.

– Эмилия, королева моя, – нежно заговорил Митчель, взяв ее за руку и притянув к себе на диван. – Мне, право, кажется, что я грежу, когда подумаю, что ты меня любишь.

– Почему, Рой?

– Выслушай меня, моя дорогая, я сегодня в странном настроении и хотел бы высказаться перед тобой. Можно?

Она ответила на вопрос, кивнув головой и погладив его руку своей свободной рукой.

– Так выслушай же мое признание. Я не таков, как другие мужчины, и тебя считаю непохожей на большинство женщин. Я встречал много женщин и в столицах Европы, и здесь, в своем отечестве, и ни одна не произвела на меня такого впечатления, как ты, когда я тебя увидел в первый раз. При первой же встрече я решил, что ты будешь моей женой. Был ли я слишком самонадеян?

– О нет, мой Рой. И мне при первой же встрече внутренний голос сказал: «Вот твой господин».

– Бог да благословит тебя, моя Эмилия, но я буду продолжать. Я избрал тебя своей женой и беру небо в свидетели, что никогда ни в чем не обману тебя, но может случиться что я буду вынужден скрывать от тебя некоторые вещи. Достаточно ли ты меня любишь, чтобы в таком случае оставаться уверенной, что я это делаю только из любви к тебе?

– Рой, может быть, это самомнение, но я все же скажу тебе, что думаю. Более слабая любовь, чем моя, сказала бы: «Я верю тебе, но моя любовь к тебе так велика, что тебе незачем бояться доверить мне свою тайну». Я же отвечу тебе, что верю тебе безгранично и довольствуюсь тем, что ты решишь: доверить или не доверить мне твои тайны.

– Я знал, что ты так скажешь, и был бы разочарован, если бы ты заговорила иначе. Поэтому я сообщу тебе теперь же, что в моей жизни есть тайна, которую я не поверял никому, также и тебе. Ты все еще довольна?

– Ты в этом сомневаешься? Неужели ты думаешь, что я стану тебе что-либо обещать для того, чтобы взять это обещание обратно, когда дойдет до дела?

– Нет, моя королева, но, может быть, это слишком большое требование со стороны мужчины к женщине, которую он просит быть его женой, сознаваясь в то же время, что у него есть тайна, которой он не может сообщить; особенно же когда есть люди, полагающие, что ему приходится скрывать нечто позорное и даже более того.

– Никто не смеет так низко судить о тебе.

– Ты ошибаешься. А что, если я тебе скажу, что один сыщик следит за мной день и ночь?

– О, это меня нисколько не испугает; ты ведь рассказал мне о пари. Не мистер ли Барнес следит за тобой? Да?

– Да, но он делает это отчасти оттого, что думает, что я имею отношение к убийству; и в этом он до некоторой степени прав.

– Ты хочешь этим сказать, что ты знал убитую?

– Да. – Митчель замолчал, желая посмотреть, будет ли Эмилия после этого признания расспрашивать его; но она действительно безгранично доверяла ему. – Конечно, Барнесу хотелось оы узнать побольше, но у меня есть основательные причины помешать этому, и в этом ты можешь мне помочь.

– Я это сделаю охотно.

– Ты еще не знаешь, чего я желаю.

– Это мне безразлично; я сделаю то, чего ты желаешь.

– Ты стоишь моей любви. – Он нежно привлек ее к себе и слегка поцеловал в губы. – Я говорю это не вследствие самомнения, а потому, что люблю тебя так глубоко, как только может любить мужчина. Если бы ты оказалась недостойной моей любви, она навеки бы иссякла.

– Ты можешь довериться мне, Рой.

Ее слова были просты, но в тоне, которым они были произнесены, звучала уверенность.

– Так я тебе тотчас же скажу, что мне нужно, ибо это надо скорее сделать. Ты должна быть готова… Кто там?

Митчель произнес эти слова резким голосом, встал и сделал несколько шагов. Комната была слабо освещена. – Эмилия не выносила резкого света; на другом конце комнаты стоял кто-то, возбудивший внимание Митчеля. Это была Люцетта.

– Меня послала ваша матушка, – заговорила она тотчас же, – спросить вас, придете ли вы завтра к обеду?

– Мы сейчас придем, – отвечала Эмилия и Люцетта ушла из комнаты.

– Кто эта девушка? – спросил Митчель, и Эмилия рассказала ему, каким образом новая горничная попала в их дом.

– Она, кажется, смирная, понятливая девушка, – сказал Митчель громче, чем было нужно, – немного слишком тихая, так что испугала меня, когда вошла. Пойдем вниз. Еще будет время сказать тебе то, что мне нужно, и я попрошу тебя сделать кое-что для меня послезавтра.

После ужина Митчель повел мисс Ремзен и ее дочерей в театр, и так как они туда и назад шли пешком, то Митчель имел случай изложить своей невесте, что ему было от нее нужно.

– Мы, следовательно, два дня не будем видеться, – сказал он, прощаясь с ней в дверях, – будь же здорова эти дни.

Люцетта, слышавшая эти слова, была чрезвычайно удивлена, когда на следующий день в десять часов утра явился Митчель; но еще сильнее удивилась она, когда ее госпожа объявила ей, что уходит из дому; загадочнее же всего было то, что Эмилия ушла одна, а Митчель остался в гостиной. Обсудив все это, она решилась также выйти из дому; но когда она проходила по коридору, дверь в гостиную внезапно открылась, и перед ней очутился Митчель.

– Куда это вы, Люцетта?

– Я должна исполнить поручение, – отвечала девушка слегка дрожащим голосом.

– Войдите сначала сюда, мне надо с вами поговорить.

Она вынуждена была повиноваться и вошла в комнату. Митчель вошел вслед за ней, запер дверь на ключ, который спрятал в карман.

– Что это значит? – сердито спросила Люцетта.

– Вы забываетесь, Люцетта; вы служанка, а хорошие слуги не задают таких вопросов. Тем не менее, я вам отвечу: а запер дверь потому, что не желаю, чтобы вы вышли из этой комнаты.

– Но я не желаю оставаться тут с вами взаперти, я честная девушка.

– В этом никто не сомневается, и вам нечего бояться; я никоим образом не оскорблю вас.

– Зачем вы заманили меня сюда?

– Только для того, чтобы продержать вас здесь, ну, скажем, до двенадцати часов, следовательно, два часа. Вы ведь против этого ничего не имеете?

– Напротив; я не желаю оставаться вдвоем с вами два часа.

– Это забавно. Как же вы отсюда выйдете? Люцетта прикусила губы, но ничего не сказала, так

как видела, что приходится покориться. Конечно, она могла бы поднять шум; но миссис Ремзен и Дора ушли из дому еще раньше Эмилии, и, следовательно, она с Митчелем была одна в квартире. Но она могла привлечь внимание домоправителя или прохожих; когда эта мысль промелькнула у нее в голове, она посмотрела на окно. Митчель тотчас же угадал, что у нее на уме.

– Только не вздумайте кричать, Люцетта, – сказал он, – ибо тогда мне придется связать вас и заткнуть вам рот, а вам будет очень неудобно оставаться два часа в таком положении.

– Скажите вы мне, зачем вы меня здесь держите? – спросила Люцетта после некоторой паузы.

– Кажется, я вам это уже сказал: я не желаю, чтобы вы выполнили ваше поручение.

– Я вас не понимаю.

– О, вы меня прекрасно понимаете; вы не так глупы. Итак, сударыня, покоритесь неизбежному и устройтесь, как вам будет удобно, на эти два часа. Если вы желаете читать, вот газета. В ней интересное сообщение об убийстве, – знаете, – той дамы, что была убита в этом доме. Следили вы за этим домом?

– Нет, – коротко ответила девушка.

– Странно. Глядя на вас, можно подумать, что вы должны питать особенный интерес к такого рода вещам.

– Нисколько.

Затем, до исхода двух часов, они не обменялись ни одним словом. Митчель спокойно сидел в большом вольтеровском кресле и смотрел на девушку с улыбкой, которая приводила ее в такую ярость, что она предпочитала смотреть на противоположную стену. Наконец, пробило двенадцать часов; Люцетта вскочила.

– Могу я теперь идти?

– Да, Люцетта, теперь вы можете идти и исполнить ваше поручение, то есть если теперь не слишком поздно; кстати, Люцетта, мисс Ремзен поручила мне сказать вам, что она не нуждается больше в ваших услугах.

– Должна я это понять так, что мне отказано от места?

– Не совсем. Я сказал только, что мисс Ремзен не нуждается больше в ваших услугах. Она, видите ли, находит, что вы слишком бесшумно входите в комнату. Она пугается, когда вы так неожиданно вырастаете перед ней.

– Вы – дьявол! – закричала Люцетта вне себя, выбегая из двери.

«Я не ошибся», – подумал Митчель и посмотрел ей вслед, улыбаясь.

Люцетта, выйдя из дома, отправилась на телеграфную станцию, где написала несколько строк, которые послала с посыльным. Затем она пошла в Мадизонский сквер, где принялась ждать в самом отвратительном настроении духа. Наконец появился Барнес, и она пошла к нему навстречу.

– Ну, в чем дело? – взволнованно спросил Барнес. – Почему вы здесь?

– Мне отказали от места.

– Отказали? Почему?

– Я не знаю, все этот дьявол Митчель. Он продержал меня сегодня взаперти два часа, а затем сказал, что мисс Ремзен во мне больше не нуждается. О, я готова была выцарапать ему глаза. – Потом она рассказала все подробно сыщику. – После того, что я услышала вчера из их разговора, – заключила она, – я думаю, что он посвятил свою невесту в свои дела. Он просил ее помочь ему, и в тот момент, когда он хотел ей сказать, в чем должна заключаться ее помощь, он увидел меня и прервал разговор. Я думаю, это имело отношение к ребенку.

– Клянусь, вы, пожалуй, правы. Я только что пришел из того дома, когда получил ваше письмо. Под предлогом, что желаю поместить в пансион девочку, я явился туда и между прочим спросил: «Не здесь ли воспитывается дочь моего друга Митчеля». – «Да, – отвечала начальница, – но Роза только что покинула нас». – «Покинула? Когда?» – спросил я. – «Едва ли десять минут назад. За ней приезжала ее мать». Пока вы сидели взаперти, мисс Ремзен туда съездила и взяла девочку.

– Но мисс Ремзен ей не мать.

– Нет, дурочка. Неужели вы так поглупели? Вы во всю жизнь останетесь плохой работницей. А все из-за вашего непослушания. Вы дали Митчелю возможность увидеть вас на железной дороге и вот последствия вашей удивительной хитрости.

– Но он не узнал меня.

– Конечно, узнал. Я был дурак, что поручил такое важное дело женщине.

– Вот как? Вы полагаете? Ну, женщина не так глупа, как вы думаете. Я выкрала пуговицу.

– Это отлично. Как вы это устроили?

– Вчера вечером, когда они все были в театре, я обыскала все вещи мисс Ремзен, пока не нашла ее в футляре. Вот она.

При этом она подала пуговицу из камеи, что послужило сыщику некоторым утешением.

– Не сделал ли Митчель на этих днях подарка мисс Ремзен?

– Да, вчера вечером он подарил ей прекрасный рубин.

– В виде чего?

– В виде булавки для волос.

– Хорошо. Пока мне нечего вам поручить. Идите домой и молчите обо всем этом; вы и так уж наделали немало зла.

– Вы очень скупы, мистер Барнес. Разве я не сделала ничего хорошего?

– Да, кое-что хорошее вы сделали, но не забудьте, что одна неудача часто разрушает несколько удач.

IX. Из дневника сыщика

Утром в день Нового года Барнес сидел в своем уютном кабинете с дневником в руках, который он внимательно изучал.

После того, как ему так искусно удалось узнать, что есть на свете молодая девушка по имени Роза Митчель, которая считается дочерью Роберта Лероя Митчеля, и после того, как эта девушка исчезла так ловко, что пропал всякий ее след, Барнес решился зорко наблюдать за Митчелем, чтобы, если он еще не совершил условленного преступления и захочет его совершить, поймать его на месте преступления. Для Барнеса дело принимало значение не только простого исполнения обязанности.

Так как наступило первое января – последний день, когда пари могло быть выиграно, Барнес решил перечитать все сообщения своих осведомителей, чтобы вызвать в памяти все случившееся и удостовериться, не было ли сделано какой-либо ошибки.

15 декабря. Митчель утром в два часа в отеле Гофман. Вышел в сопровождении Торе, с которым обедал у Дольменико. Расстались в два часа. Митчель отправился в конюшню, где велел заложить свою лошадь и поехал на 30 улицу. Ш…

Мисс Ремзен не было видно все утро. В половине третьего приехал Митчель в своем экипаже. Я нанял экипаж, чтобы следить за ними, в расчете, что они навестят девочку, но они только прокатились. Митчель оставался до 10 часов у Ремзен, затем вернулся на свою квартиру…

16 декабря. М. утром в клубе, после обеда в отеле, вечером у Ремзен. Ш…

17 декабря. М. как вчера; только после обеда был Торе, остававшийся один час. Ш…

18 декабря. М. утро провел с Торе, вечером был с ним в клубе. Пробрался туда под видом кельнера, подкупив портье. М. и Т. были партнерами в висте. Проиграли. Вернулись вместе домой. Ш…

19 декабря. М. и Т. все время играли в покер в клубе. Проиграли. В игре участвовали еще четверо. Тот, кто больше всех выиграл, был несомненно партнером Торе в тот вечер, когда Рандольф заподозрил Т. в фальшивой игре. Подходит также к наружности человека, оставившего камни в гостинице Нью-Гавена. Его зовут Адриан Фишер. Вечером М. и Т. с Ремзенами в театре. Ш…

20 декабря. М. утром дома, после обеда поехал кататься с Т. Последовал за ними. Вышли в парке у ресторана, выпили бутылку вина. Очень серьезно разговаривали. Видел, как М. дал Т. горсть золотых. Играли вечером в вист как партнеры. Проиграли. Ш…

21 декабря. На основании данных приказаний наводил справки об Адриане Фишере. Из хорошей семьи, но беден. Член двух фешенебельных клубов. Играет много; живет, по-видимому, на средства друзей. Не имеет родственников, кроме больной сестры, к которой очень привязан. Непонятно, как может он ее так хорошо содержать. Он ввел Т. в клуб. Отсутствовал в Нью-Йорке с 1 до 4 декабря. К…

Дойдя до этого места, Барнес отложил тетрадь и стал обдумывать: не есть ли этот Фишер орудие Торе? Он не имеет средств, игрок, хорошего происхождения, у него сестра, которую он содержит соответственно ее положению. Не вовлек ли его Торе в игру, с целью обыгрывать при его содействии остальных членов клуба? Как будто бы так; но откуда эта внезапная дружба с Митчелем? И так ли она внезапна, как кажется? Не Фишер ли получил саквояж от одного из этих двух и отвез его в Нью-Гавен? Он как раз в то время не был в Нью-Йорке. Но отчего он так и оставил саквояж? Это могло бы объяснить, почему Торе вышел из поезда в Стамфорде; может быть, с намерением встретиться со своим сообщником в Нью-Гавене, а между тем Фишер отказался продолжать дело и вернулся в Нью-Йорк? Это помешало планам Торе; но кто же убил женщину?

Барнес снова принялся за чтение.

22 декабря. М. зашел за мисс Ремзен в 11 часов, отправились вместе к мистеру и миссис ван Раульстон на 5 проспекте. Там они оставались около часа; при выходе расстались. М. завтракал в отеле Брунсвик с Т.; после обеда оба играли в вист, проиграли. М. заплатил за обоих, получил от Т. вексель на его часть проигрыша. Рандольф тоже принимал участие в игре. Его отношения к М. становятся все холоднее, также мало дружбы между Р. и Т. Вечером все трое в опере в ложе Ремзен. Ш…

Побывав у миссис ван Раульстон, мисс Ремзен сделала несколько визитов дамам из общества. Что-то затевается. Думал, не у Раульстон ли девочка. Поэтому поручил Р. наблюдать за молодой дамой и говорил с полицейским этого участка. Знаком с горничной ван Раульстон; она пришлет отчет. Дамы вечером в опере. В…

У мистера и миссис ван Раульстон трое детей, все моложе четырнадцати лет, и только самый младший ребенок – девочка. Мисс Ремзен приезжала сегодня, чтобы просить миссис Раульстон позволить обществу, членом которого мисс Ремзен состоит, устроить вечер в ее доме в день нового года. Шутцман. № 1666.

23 декабря. М. и Т. были сегодня у костюмера. Когда они ушли, я вошел в магазин, отрекомендовался другом Митчеля и сказал, что желаю также взять костюмы для этого же вечера. Моя хитрость удалась. Узнал, что в день Нового года будет маскарад. М. заказал костюм Али-Бабы. Т. – никакого. Не будет на вечере. Я заказал костюм Аладина, но могу отказаться от заказа, если вы не желаете присутствовать. После обеда и вечером М. и Т. в клубе, играли в вист, проиграли. Ш…

Познакомился с горничной из дома на 30 улице. Рассказала мне, что предполагаемый вечер будет костюмированный. Все приглашенные изображают лиц из «Тысячи и одной ночи». Мисс Эмилия Р. будет Шехерезадой. В…

Барнес перевернул несколько страниц, не заключавших ничего важного, и продолжал затем читать:

30 декабря. М. вышел в 10 часов из отеля и уехал с курьерским поездом в Филадельфию. Я, конечно, поехал тем же поездом. Ш…

31 декабря. Телеграмма из Филадельфии. Митчель, «Лафойэт-отель», болен, в постели. Приглашен врач. Телеграфировал мисс Ремзен, что не будет завтра на балу. Ш…

Т. сегодня взял у костюмера заказанный Митчелем костюм Али-Бабы, вручив ему письмо, полученное накануне от М. из Филадельфии:

«Милый друг! Я внезапно заболел, не говорите только Ремзен, что довольно серьезно. Сделайте мне одолжение и отправляйтесь на бал. Прилагаю пригласительный билет и рекомендательное письмо к мистеру ван Раульстону. Вы можете надеть мой костюм, его вам выдаст костюмер, когда вы ему покажете это письмо. Насколько я знаю, вы хотите уехать сегодня из Нью-Йорка, но я надеюсь, что из дружбы ко мне вы перемените ваши планы и замените меня. Я не желаю, чтобы мисс Ремзен была без провожатого, и прошу быть ей, насколько возможно, полезным. Она будет в костюме Шехерезады.

Преданный вам Митчель».

Костюмер отдал мне это письмо, когда я ему заявил, что я сыщик, выслеживающий преступника. К…

X. Али-Баба и сорок разбойников

Покончив с чтением своего дневника, Барнес поспешно отправился в дом мистера ван Раульстона, где заявил, что желает видеть хозяина дома, и был приглашен в его кабинет.

– Мистер ван Раульстон, – начал он, – я сыщик и прошу у вас позволения присутствовать на костюмированном вечере, который будет дан здесь сегодня. Мое желание может показаться вам странным, но я прошу вас в ваших же интересах.

– Если вы объяснитесь точнее, я, может быть, не откажусь исполнить ваше желание.

– Вы знаете, маскарад представляет ту опасность, что на него могут пробраться Бог знает какие люди, – отвечал Барнес, – и я имею основание предполагать, что сегодня вечером здесь будет совершено преступление.

– Милостивый государь, этого не может быть! Сюда будут допущены только знакомые; всякий гость обязан снять маску, чтобы быть впущенным. Хотя я очень благодарен вам за предостережение, все же думаю, что не нуждаюсь в ваших услугах.

– И все же, мистер Раульстон, вор может пробраться незаметно, так как известно по опыту, что в этих случаях осторожность обыкновенно ослабевает. К тому же, могу вас уверить, что я основываюсь не на одних только предположениях. Я уже несколько недель наблюдаю за некоторыми подозрительными личностями и знаю, что они заказали себе костюмы для вашего вечера. Я знаю точно, что их планы созрели и что, если меня здесь не будет, один или несколько ваших гостей будут обворованы. Может быть, даже и мне не удастся этому помешать.

– И все же мне это кажется невероятным, – возразил ван Раульстон. – Как я уже вам сказал, никто не может войти без моего ведома.

– Я, конечно, не могу вам навязаться насильно, мистер ван Раульстон, но в случае, если вам завтра придется прибегнуть к помощи полиции, вы один будете ответственны за то, что воры будут иметь перед нами преимущество в несколько часов. Я предупредил вас, и мне больше ничего не остается сделать, как только проститься с вами. – Барнес встал и собрался уходить, но ван Раульстон удержал его.

– На одну минуту, – сказал он. – Было бы неразумно отказываться от вашей помощи, раз вы так уверены в том, что говорите. Что же нам делать? Отложить вечер?

– Никоим образом. Держите в тайне все, что я вам сказал, даже, если возможно, сами забудьте об этом, чтобы ваше поведение не возбудило подозрительности вора. Позвольте мне прийти, и, так как я знаю этого человека, я не буду спускать с него глаз.

– Ничего другого мне не остается делать; но вы должны явиться в костюме. Кстати, устроители вечера заказали несколько костюмов на случай, если кто-то явится без костюма; вы можете взять один из них.

– Какой же мне спросить костюм?

– О, они все одинаковы; это костюмы сорока разбойников.

– Не странные ли это костюмы? – спросил удивленный Барнес.

– О, нисколько, это придумал мистер Митчель; он полагал, что это будет живописнее, чем пустить среди восточных костюмов сорок скучных домино.

– Прекрасно, мистер Раульстон: итак, на этот раз сыщик явится в образе разбойника.

– Хорошо, мистер Барнес, приходите пораньше, чтобы одеться, прежде чем начнут собираться гости. На случай, если бы вам понадобилось сообщить мне что-либо, предупреждаю вас, что я буду в костюме султана.

Барнес вышел от Раульстона чрезвычайно довольный результатом своего визита, так как он узнал много нового. Митчель назначал костюмы гостям, причем позаботился, чтобы по крайней мере сорок мужчин были одинаково одеты. Если у него при этом была тайная цель, то хорошо было, что и Барнес явится в том же костюме. Была еще и другая причина, почему ему было лучше не являться в костюме Аладина: он считал теперь Митчеля настолько ловким, что не сомневался, что тот уже знает о заказанном Барнесом костюме – отсутствие Аладина должно было смутить заговорщиков, потому что Барнес был твердо убежден, что в затеваемом на этом вечере деле участвуют несколько человек.

Около девяти часов маски начали съезжаться к дому ван Раульстона, который принимал гостей, скрывавших свои костюмы под длинными манто, в обыкновенном вечернем туалете. Барнес был своевременно на месте и, стоя в костюме разбойника в холле, внимательно всматривался в лица гостей. Среди них одними из первых приехали Ремзен в сопровождении Рандольфа; вскоре затем явился Торе, вручивший ван Раульстону письмо. Прочтя письмо, Раульстон протянул Торе руку и радушно приветствовал его, но затем его лицо вдруг омрачилось и он стал искать взгляд Барнеса, который нарочно отвернулся, делая вид, что не замечает его вопрошающего взгляда. Очевидно, хозяин дома, не будучи лично знаком с Торе, вдруг вспомнил предостережение сыщика, и у него явилось подозрение, не подделано ли письмо. Барнес стал уже опасаться, чтобы он не высказал свое подозрение и не испортил все дело, поэтому он вздохнул с облегчением, когда к Торе подошла мисс Ремзен.

– Как ваше здоровье, мистер Торе? – заговорила она. – Я очень рада, что вы все-таки решились приехать сюда. Мистер ван Раульстон, мистер Торе, друг мистера Митчеля!

Этого было достаточно, чтобы успокоить хозяина дома. Торе не был в костюме, но держал в руках небольшую картонку и пошел вслед за слугой в мужскую уборную. Барнес не последовал за ним, чтобы не возбудить подозрения, но стал вблизи двери, пока оттуда не вышел господин в костюме Али-Баоы, за которым он и последовал.

Комнаты были роскошно убраны в восточном стиле. Самая большая, убранная с царской роскошью, изображала комнату во дворце султана; самая маленькая, соседняя с ней, изображала пещеру Аладина.

Еще прежде, чем собрались все гости, начались танцы, и Барнес толкался между парами, не спуская глаз с Али-Бабы. Когда вошли султан и Шехерезада, Али-Баба подошел к ним и пригласил Шехерезаду на танец. Барнес стал в угол и наблюдал за ними, как вдруг он почувствовал прикосновение к своей руке; он обернулся и увидел господина, одетого точь-в-точь, как он.

– Вам следует быть осторожным, чтобы Али-Баба не отгадал наш пароль «Сезам», как это случилось в самой сказке, – сказала маска.

– Я не понимаю вас, – отвечал Барнес.

Маска, внимательно взглянув на него, отвернулась и отошла, не сказав ни слова.

Барнес был смущен и сожалел, что не ответил менее откровенно, так как ему очень хотелось бы еще раз услышать этот голос, но он был застигнут врасплох и на секунду потерял обычное присутствие духа. Ему казалось, что голос был ему знаком, и он напрягал память, чтобы вспомнить, где он его слышал, когда его внезапно озарила новая мысль. «Если бы Митчель не лежал больной в Филадельфии, я бы сказал, что это он». Под влиянием этой мысли он последовал за маской в холл, но придя туда, он нашел там по крайней мере дюжину одинаково замаскированных фигур. Как внимательно он их ни рассматривал, он не мог открыть ничего, что помогло бы ему узнать ту маску, и решился положиться на случай.

– «Сезам?» – шепнул он одной из масок.

– Се – что? – отвечал незнакомый голос.

– Разве вы не знаете нашего пароля? – спросил сыщик.

– Пароля? Что за чепуха. Разве мы настоящие разбойники? – отвечал, смеясь, вопрошаемый и отошел от Барнеса.

Барнес понял, что тут он ничего не может сделать, к тому же только потерял из виду Али-Бабу. Он поспешил в танцевальную залу, где нашел Али-Бабу, на этот раз без Шехерезады.

В одиннадцать часов бой барабана известил о начале представления. Шехерезада и султан сели на диван, остальные же собрались в пещере Аладина, вход в которую был закрыт тяжелым занавесом. Представление заключалось в том, что Шехерезада рассказывала сказки из «Тысячи и одной ночи», которые иллюстрировались рядом живых картин. Сценой служила пещера Аладина, задняя часть которой была отделена от настоящей сцены великолепной голубой драпировкой. Эта драпировка представляла очень эффектный фон для картин, а в задней части пещеры находились лица, не участвовавшие в картине.

Когда Шехерезада и султан заняли места, лампы в зале были потушены, так что она слегка освещалась только светом, проникавшим из пещеры, когда раздвигали занавес. Барнес, стоявший вместе с другими за голубой драпировкой и смотревший сквозь ее складки, увидел во время первой картины Шехерезаду, сидевшую на подушках у ног султана; луч света со сцены падал на большой прекрасный рубин в ее волосах; Барнес тотчас же узнал в нем камень, который ему показывал Митчель. По окончании каждой сказки лица, участвовавшие в ней, проходили торжественной процессией из пещеры в залу и делали «салям» Шехерезаде и султану, глубоко кланяясь им с поднятыми кверху руками. Затем они уже оставались в качестве зрителей в зале, которая таким образом мало-помалу наполнялась.

В заключение была представлена сказка «Али-Баба и сорок разбойников». В последней картине участвовали и разбойники, которые могли выбрать места по желанию, и Барнесу удалось расположиться совсем близко от Али-Бабы. Когда они построились в процессию, чтобы выполнить «салям», он попытался занять место за Али-Бабой и был очень удивлен, заметив, что еще два разбойника стремились на то же место. Вызванное этим небольшое замешательство закончилось тем, что Барнес очутился между двумя другими претендентами, как раз позади предводителя.

Чтобы понять последующее, надо припомнить положение всех действующих лиц. Как уже сказано, зал не был освещен, но проникавший из пещеры свет освещал ее настолько, что позволял отличить даму от кавалера. Султан и Шехерезада, места которых были недалеко от входа в пещеру, смотрели на ярко освещенные живые картины; поэтому неудивительно, что они бывали на некоторое время ослеплены, когда отворачивались от них в темноту.

Али-Баба направился во главе сорока разбойников к дивану. Подойдя к нему, он сделал «салям» и отошел в сторону в темную часть комнаты. Вслед за ним подошел первый из сорока разбойников, за которым следовал Барнес, и также сделал «салям». В то время, как он кланялся, где-то зашумели, что на секунду отвлекло внимание Барнеса, и он отвернулся. Когда он опять взглянул на первого разбойника, он ясно увидел следующее: в то время, как разбойник кланялся с поднятыми руками, одна из его рук очутилась над головой мисс Ремзен, которая, может быть, ослепленная светом пещеры, смотрела вниз. Барнес увидел, как разбойник спокойно и медленно схватил рубиновую шпильку и тихо вынул ее из волос. В тот же момент часы пробили полночь, и у сыщика мелькнула мысль: с первым ударом часов кончался срок, поставленный Митчелем для совершения преступления. Барнесу казалось, что маска, заговорившая с ним, имела голос Митчеля, и он явился на вечер в ожидании, что рубин будет украден. Он полагал, что Торе будет только сообщником, а Митчель нарочно притворился больным, чтобы обеспечить себе алиби. Теперь ему казалось очевидным, что Митчель ускользнул от следивших за ним сыщиков, вернулся в Нью-Йорк, нарядился в один из заказанных им костюмов разбойника и совершил преступление в последнюю минуту оговоренного в пари срока, и, к тому же, такое преступление, которое должно было наделать много шуму и за которое, однако, его нельзя было бы привлечь к ответственности, если бы он был пойман, так как его невеста, конечно, заявила бы, что была с ним в заговоре, что, может быть, и было в действительности, так как она не пошевелилась, когда ей вынимали рубин из волос. Все это промелькнуло в голове Барнеса меньше, чем в секунду, и когда вор спрятал камень и выпрямился, Барнес уже решил, как ему действовать. Конечно, Митчель мог сейчас же объяснить свое поведение, но он в таком случае проиграл бы пари.

Разбойник собирался уже отойти в сторону, чтобы дать дорогу следующему, и Барнес хотел броситься на него и схватить его, когда к своему величайшему удивлению он почувствовал, что следующий за ним разбойник крепко держит его. Он попытался освободиться, но не мог этого сделать, а между тем вор исчез в темноте.

– Зажгите свет! – закричал он, твердо решившись не дать уйти вору. – Здесь совершена кража.

Моментально наступило ужасное смятение. Все столпились. Барнес попал в самую середину толпы, споткнулся на кого-то и упал вместе с ним. Несколько человек упали на них и наступило дикое столпотворение, тем более, что прошло несколько времени, пока кто-то догадался повернуть выключатель. Мистер Раульстон, понявший тотчас же в чем дело, первый пришел в себя и зажег свет; но внезапный яркий свет сначала только ухудшил дело, так как ослепил всех. Таким образом, к большому неудовольствию сыщика прошло несколько драгоценных минут, прежде чем ему удалось выбраться из кучи навалившихся на него людей.

– Обокрали мисс Ремзен! – закричал он. – Никто не смеет уехать отсюда! Маски долой!

Мистер ван Раульстон бросился к двери и велел наблюдать за тем, чтобы никто не вышел, а гости окружили мисс Ремзен и утешали ее. Барнес искал глазами Али-Бабу и, к своему удивлению, увидел, что это не был Торе.

– Кто вы такой? – спросил он резко.

– Меня зовут Адриан Фишер, – был ответ, поразивший, но в то же время и удовлетворивший сыщика, так как этим подтверждалось его подозрение, что Фишер был сообщником Торе. Он быстро решил не продолжать с ним разговора и поспешил к мисс Ремзен, чтобы наблюдать за ее поведением. Если она знала обо всем заранее, то в таком случае играла свою роль бесподобно, так как она казалась очень взволнованной и выражала в резких словах свое неудовольствие по поводу «плохой распорядительности», благодаря которой вору удалось пробраться на бал.

В то время как Барнес еще раздумывал, что ему дальше делать, он увидел, что к нему направляется мистер ван Раульстон вместе с Торе.

– Мистер Барнес, как это случилось, почему вы не помешали этому?

– Я хотел, но мне не удалось. Не забывайте, мистер ван Раульстон, что я не вездесущ. Я подозревал, что воровство будет совершено, но не мог знать, каким способом. Тем не менее, я видел его совершение.

– Почему вы не задержали вора?

– И это я пытался сделать, но меня схватил сзади свалил на пол его сообщник.

– Не можете ли вы его узнать по костюму?

– К сожалению, это невозможно, так как я знаю только, что он был одним из сорока разбойников и, очевидно, хорошо сыграл свою роль.

– Это мистер Барнес? – спросил Торе. – Ах, да, конечно. Я, кажется, уже два раза имел удовольствие видеть вас. Вы говорите, что вор был одет разбойником? Это меня интересует, так как и я ношу тот же костюм. Почему вы не потребуете обыска всех, кто носит этот костюм?

– О таком оскорблении моих гостей не может быть и речи, – воскликнул на это ван Раульстон. – Позволить обыскивать моих гостей в моем собственном доме! Нет, уж лучше я заплачу за рубин, чем потерплю это.

– Вы правы, – возразил Барнес, внимательно взглянув на Торе, – к тому же я убежден, что это совершенно бесполезно.

– Как вам угодно, – сказал Торе и поклонившись с презрительной улыбкой, отошел к группе гостей, окружавших мисс Ремзен.

Оставшись с ван Раульстоном, Барнес сказал, что ему незачем здесь дольше оставаться, и раскланялся. Однако прежде чем уйти, он захотел убедиться, тут ли еще Митчель. Он пошел к входным дверям, где оказалось, что человек, поставленный им сторожить, ушел со своего поста, чтобы посмотреть живые картины, так что нельзя было определить, вышел ли кто-нибудь из дому или нет.

«Этот Митчель настоящий артист, – размышлял Барнес, быстро шагая домой. – Такая наглость! Дотянуть до последней минуты срока, а затем совершить дело так, что двести человек могут засвидетельствовать, что преступление было совершено до истечения установленного срока! И к тому еще он позаботился о прекрасном алиби. Лежит больной в гостинице в Филадельфии! Ба! Можно ли положиться на кого-нибудь»!

Вернувшись в свое бюро, Барнес нашел там своего помощника, который должен был сторожить Митчеля в Филадельфии.

– Ну? – сказал он сердито. – Что вам здесь надо?

– Я был уверен, что Митчель вернулся в Нью-Йорк, и поэтому последовал за ним в надежде догнать его или, по крайней мере, предупредить вас.

– Ваше предостережение опоздало, зло уже сделано. Разве вы не могли догадаться телеграфировать мне?

– Я это сделал перед самым моим отъездом. – Действительно, нераспечатанная депеша, не заставшая уже Барнеса дома, лежала у него на столе.

– Ну, хорошо! – угрюмо проворчал Барнес. – Вы тут действительно не виноваты. Негодяю дьявольски везет. А почему вам пришла мысль, что он уехал в Нью-Йорк? Разве он не был болен?

– Я подозревал, что все придумано только для создания алиби; поэтому я остановился в том же отеле и попросил дать мне комнату рядом с моим другом Митчелем. Получив комнату, я открыл дверь в соседнюю комнату и вошел в нее. Она оказалась пустой; птица улетела!

– Поезжайте с ближайшим поездом в Филадельфию и постарайтесь узнать, когда вернется Митчель. Он, конечно, вернется и будет лежать завтра больной в кровати. Это так же верно, как то, что меня зовут Барнесом. Добудьте мне доказательства его тайной поездки, и я заплачу вам пятьдесят долларов. Живо!

XI. Барнес получает несколько писем

Утром 3 января Барнес получил несколько писем, представляющих интерес для нашей истории. Первое, вскрытое им, было следующего содержания:

«Буду весьма обязана мистеру Барнесу, если он соблаговолит возможно скорее прийти ко мне.

Эмилия Ремзен».

Барнес два раза перечел это письмо и затем взял второе:

«Мистеру Д. Барнесу.

Милостивый государь! Позвольте мне напомнить вам разговор, который я имел с вами около месяца тому назад. Я теперь очень сожалею о высказанном мной тогда подозрении, будто мой друг Митчель при-частен к краже на железной дороге. Как вам известно, вчера на вечере у мисс Ремзен была украдена дорогая рубиновая булавка, и мне кажется несомненным, что это дело рук моего друга Митчеля. Я знаю, что он будто бы лежит больной в Филадельфии, но это одно притворство. Ему нетрудно было вернуться сюда, украсть булавку и в ту же ночь вернуться в Филадельфию; это воровство не имело бы для него ничего опасного, особенно если он в заговоре с мисс Ремзен. В пари допускаются все средства, поэтому поручаю вам добыть доказательства, что кража была совершена Митчелем. Я хочу выиграть пари и не стесняюсь издержками, так как если даже мне придется истратить тысячу долларов, то и тогда я ничего не проиграю, раз мне удастся вывести Митчеля на чистую воду не позже года. К тому же победа стоит денег. Прилагаю чек пятьсот долларов на расходы, которые позволяю вам произвести в пределах тысячи долларов. Кстати, считаю долгом сообщить вам, что мое подозрение относительно мистера Торе оказалось безосновательным. Я не имею причины особенно ратовать за этого господина, тем более, что лично мне он весьма несимпатичен, но справедливость требует, чтобы я взял назад свое обвинение. Еще одно: я тогда говорил вам, что партнер, с которым он играл, мне неизвестен. Теперь я ближе узнал его: он хотя и без средств, но человек честный, стоящий вне всяких подозрений. Его зовут Адриан Фишер. В надежде, что вы поможете мне выиграть пари, остаюсь ваш покорнейший слуга

Артур Рандольф».

«Так, так, – размышлял Барнес, – даже Рандольф проник в план Митчеля: притвориться больным в Филадельфии, чтобы обокрасть свою невесту в Нью-Йорке. Но не одно и то же – разгадать хитрость и доказать ее. Он считает Торе и Фишера честными людьми; а я думаю – он ошибается».

Он взял третье письмо и стал его читать:

«Любезный мистер Барнес!

Извините за простоту обращения, которая вызвана единственно моим глубоким к вам уважением. Я только что прочел нью-йоркские газеты, из которых узнал, что у мисс Ремзен украли дорогую рубиновую булавку, которую я ей недавно подарил. Это дело меня сильно волнует, тем более, что, будучи нездоров, я не могу приехать в Нью-Йорк и мне, вероятно, еще несколько дней придется не выходить из комнаты. Не хотите ли сделать мне большое одолжение? Забудьте, что я когда-то презрительно говорил о сыщиках, и займитесь этим делом. Я заплачу вам тысячу долларов, если вы вернете мне драгоценность, и это пустяки сравнительно с ее действительной ценой. Пока посылаю вам чек на двести долларов на первые расходы; дайте мне знать, если этого недостаточно. Желательнее всего было бы для меня, если бы вы сами приехали в Филадельфию, так как личный разговор с вами лучше всего успокоил бы меня, и вы этим весьма обязали бы преданного вам Роберта Лероя Митчеля».

«Да, – сказал про себя Барнес, трижды перечитав письмо, – это хладнокровнейшая наглость, какую только мне случалось встречать. Он предлагает мне тысячу долларов за поиски рубина, который, вероятно, у него самого. Неужели он так самоуверен, что решается насмехаться надо мной? Ехать ли мне в Филадельфию? Я думаю, да… Разговор с ним будет так же полезен мне, как и ему. Но сначала мне следует пойти к мисс Ремзен; может быть, я там что-нибудь и узнаю».

Придя к мисс Ремзен, он был тотчас же принят ею.

– Вы мне приказали явиться, мисс Ремзен? – обратился он к ней.

– Да, мистер Барнес. Не угодно ли вам сесть. Чтобы прямо перейти к делу, скажу вам, что желаю с вами поговорить о потерянном мною рубине, который я, естественно, желаю вернуть. Я заплачу вам тысячу долларов, если вы мне его отыщете.

– Ваше предложение запоздало, мисс Ремзен; я получил письмо от мистера Митчеля с подобным же предложением, а я не могу принять двух вознаграждений за одну и ту же услугу.

– Итак, вы отказываетесь мне помочь?

– Напротив, я приложу все старания открыть вора и вернуть вам вашу собственность; но я не могу принять от вас деньги, и вы должны сами помочь мне, если хотите, чтобы я достиг успеха.

– Я сделаю все, что могу.

– Так прежде всего скажите мне, подозреваете ли вы кого-нибудь? – На лице мисс Ремзен, за которым сыщик внимательно наблюдал, выразилась некоторая нерешительность. – Почувствовали ли вы, как у вас вынимали булавку из головы? – продолжал он, не получив ответа на первый вопрос.

– Да, я почувствовала, но окончательно поняла случившееся только тогда, когда уже все было кончено.

– Почему же вы не оказали сопротивление, не закричали?

Она опять ответила не сразу.

– Я знаю, вы вправе задавать эти вопросы, – сказала она наконец твердым голосом, – и я вам отвечу на них, если вы на этом настаиваете. Но сначала скажите мне, следует ли называть имена, когда имеешь только самые слабые основания к подозрению? Не принесу ли я больше вреда, чем пользы, если ложно направлю ваше внимание?

– Конечно, нельзя отрицать возможности этого; все же я решаюсь на это, доверяясь своей опытности.

– Хорошо; только обещайте мне не делать слишком поспешных заключений и не беспокоить господина, которого я вам назову.

– На это я согласен. Я ничего не предприму против него, пока не буду иметь еще других оснований к подозрению.

– Прекрасно. Вы спрашивали меня, не подозреваю ли я кого-нибудь и почему я не оказала вору сопротивления. Как вы, вероятно, помните, я сидела с опущенной головой. Сначала я не могла понять, почему моя шпилька шевелится, и подумала, что она верно зацепилась за платье султана. В это время стали бить часы, и в ту же секунду я подумала, что это мистер Митчель вынимает у меня из волос булавку, чтобы выиграть пари. Поэтому я не закричала. Теперь вам понятно мое поведение?

– Вполне. Отсюда я должен заключить, что мистер Митчель не предупредил вас о своем намерении.

– Нет, и вот причина, почему я обратилась к вам.

– Я вас не понимаю.

– Однако это ясно. Пока я думала, что он взял булавку, я не беспокоилась и даже притворилась тогда очень негодующей, отчасти, чтобы сбить вас с толку и помочь плану мистера Митчеля; но когда вчера я поразмыслила, то пришла к заключению, что мистер Митчель наверняка предупредил бы меня, если бы намеревался взять булавку, и что, следовательно, мой рубин действительно украден. Тогда я и написала вам.

– Вы вполне убеждены, что он предупредил бы вас?

– Безусловно.

– Не могло ли его удержать опасение впутать вас в большой скандал? Вы знаете, что он рискует быть арестованным, и может пройти довольно много времени, пока ему удастся доказать, что это была только шутка. Он, может быть, не хотел предавать ваше имя общественной молве?

– О, он меня лучше знает, – ответила мисс Ремзен, улыбаясь.

– В каком отношении? – спросил сыщик.

– Он знает, что нет ничего на свете, чего бы я для него не сделала после того, как согласилась отдать ему себя самое. Я принадлежу к женщинам, которые нелегко отступают, когда дело касается того, чтобы помочь их избраннику.

– Хотите вы этим сказать, что вы согласились бы разделить с ним малозавидную известность и что он знает это?

– Конечно, и поэтому я твердо убеждена, что он предупредил бы меня, если бы намеревался взять мою булавку.

– Как он и сделал уже в другом случае. – Сыщик давно готовил этот удар и с любопытством ждал ответа.

– В каком случае? – спросила мисс Ремзен совершенно просто.

– В то утро, когда он продержал здесь взаперти вашу горничную, пока вы ездили, чтобы взять девочку из одного дома и перевести ее в другой.

– В какой другой?

Это был трудный вопрос для сыщика, и так как он ничего не отвечал, то она засмеялась весьма неприятным для него смехом.

– У вас нет доказательств, – продолжала она. – Вы предполагаете, что я сделала это, но вы не уверены в этом. Видите, я была права, говоря, что простое недоразумение может ввести в заблуждение.

– Может быть, но я думаю, что в данном случае я не ошибаюсь.

– Не будем больше об этом говорить и вернемся к рубину. – Вы сказали мистеру ван Раульстону, как он мне сообщил, что вы знали заранее, что эта кража будет совершена. Знали ли вы также, кто собирался совершить ее?

– Откровенно говоря, я полагал, что мистер Митчель украдет у вас; да я теперь продолжаю думать, что это сделал он. Не прекратить же мои розыски? Они ведь могут привести к тому, что Митчель проиграет пари. – Этим вопросом Барнес рассчитывал проникнуть в истинные намерения своей собеседницы, ибо если бы она приняла его предложение, это значило бы, что и она подозревает Митчеля.

– Я не могу согласиться на это, так как это значило бы отказаться навсегда от надежды найти мою булавку. Я вполне уверена, что мистер Митчель не брал ее; если же я ошибаюсь и он взял ее, не доверившись мне, тогда он сделал большую ошибку и должен за это поплатиться. Но я вполне убеждена, что рубин украден другим человеком, и потому прошу вас сделать все возможное для обнаружения виновного.

– Можете положиться на то, что я вложу все свои силы и умение в это дело; а теперь позвольте вам откланяться.

Около шести часов вечера того же дня Барнес велел доложить о себе Митчелю в отеле «Лафайет» в Филадельфии и вслед затем очутился в его комнате.

– Очень рад видеть вас, мистер Барнес. Очень любезно с вашей стороны, что вы потрудились сюда приехать, и я готов простить вам за это вашу вину передо мной.

– Вину? Какую вину?

– Вспомните тот день, когда вы явились ко мне, чтобы расспросить меня о найденной вами пуговице? Вы просили меня показать вам седьмую пуговицу гарнитура, на что я согласился, но только с условием, что вы никогда не побеспокоите моей дамы.

– Ну?

– Вы не сдержали обещания.

– Каким образом?

– Во-первых, вы подкупили ее горничную, которая выдумала целую историю для того, чтобы дать возможность вашей шпионке занять ее место, и, во-вторых, вы действительно поместили шпионку в услужение к мисс Ремзен. Последствием было то, что мисс Ремзен не могла взять снова прежнюю горничную, и ей было очень трудно найти другую.

– Когда я давал обещание, я не мог знать, как сложатся обстоятельства.

– Совершенно верно; но я это предвидел и говорил вам, что вы ничего не выиграете, дав обещание, ибо при вашем посещении найдете только подтверждение сказанного мною.

– Ну, я сожалею, что так случилось, и это больше не повторится.

– Но это уже повторилось, мистер Барнес.

– Как так?

– Мисс Ремзен не может выйти из дому без того, чтобы за ней не следили ваши шпионы.

Барнес прикусил губы от досады, что этот человек так хорошо проникал во все его распоряжения.

– На этот раз вы не правы, – сказал он не колеблясь. – Я обещал не утруждать мисс Ремзен по поводу дела, о котором тогда шла речь; преследование же, как вы это называете, относится совсем к другому.

– К чему же?

– К похищению.

– К похищению? Не остроумно! Кого же могла похитить мисс Ремзен?

– Молодую девушку по имени Роза Митчель.

– А кто эта Роза Митчель, смею вас спросить? Дочь убитой?

– Может быть, это-то я и хочу выяснить, пока же она считалась также и вашей дочерью.

– Aгa! A вы можете доказать, что это неправда?

– Нет.

– Очень хорошо. Итак, вы думаете, что эта Роза Митчель, которую считают моей дочерью, взята мисс Ремзен из одного дома и перевезена в другой? Доказать это вы не можете, но предположим даже, что это верно; в чем же преступление, если моя будущая жена берет моего ребенка и помещает его в другое место?

– Ах, оставьте этот вздор, мистер Митчель; вы прекрасно знаете, что девушка удалена с известной целью, так как иначе не было бы надобности скрывать ее местопребывание. Если же мисс Ремзен участвовала в этом, то этим самым она помогала вам сбить с толку сыщика, а это противозаконно. Следовательно, мы имеем право наблюдать за ней.

– Хорошо, я не буду оспаривать вашего права. Девочка же была удалена только потому, что вашей шпионке Люцетте удалось открыть ее местожительство, а я не желал, чтобы ее беспокоили.

– Почему вы заключаете с такой уверенностью, что Люцетта была моей шпионкой?

– Это я готов вам разъяснить. Она однажды прошла за мной через весь поезд и села против меня, хотя пустых мест было много. Это уже показалось мне подозрительным. А когда вскоре после того я увидел ее в качестве горничной мисс Ремзен, я уже больше не сомневался.

– Глупая девчонка! Именно это я ей и говорил, – пробормотал Барнес. – Верно ли я вас понял, – продолжал он, – вы сказали, что эта Роза Митчель ваша дочь?

– Как вы меня поняли, я не знаю, но знаю, что я этого не говорил. Я говорил о ней вашими словами: Роза Митчель, которую считают моей дочерью.

– Ну, так ваша она дочь или нет?

– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

– Почему?

– И на это я вам не отвечу.

– Не находите ли вы, мистер Митчель, что вы этим делаете себя еще более подозрительным?

– Милый мистер Барнес, я ни на грош не забочусь об этом, пока ничего не может быть доказано. Когда вы будете иметь против меня факты, тогда приходите ко мне, и я постараюсь их опровергнуть.

– Хорошо. Вы просили меня открыть вора, укравшего рубин у мисс Ремзен. Я почти знаю его.

– В самом деле, мистер Барнес? Вы истинный гений. Кто же это?

– Вы сами.

– Только-то вы и знаете? Я уж три дня лежу в постели.

– На этот раз вы пойманы, мистер Митчель. Во время праздника вы были в Нью-Йорке, участвовали в маскараде и вынули рубин у мисс Ремзен.

– Вы ошибаетесь, мистер Барнес. Уверяю вас, что я не покидал этой комнаты с тридцатого декабря.

– Ну вот! Один из моих служащих последовал за вами сюда. Вечером первого января он прибыл в эту гостиницу и получил соседнюю с вашим номером комнату. Он сломал замок у двери, смежной с вашей комнатой, вошел сюда и обнаружил таким образом ваше отсутствие.

– Недурная мысль! Этот человек заслуживает одобрения. Не сказал ли он вам также, через какую смежную дверь он вошел?

Барнес осмотрелся кругом и был чрезвычайно удивлен, увидя, что комната имела только одну дверь, выходившую в коридор. Но он быстро нашел разрешение загадки.

– Вы после того переменили комнату, вы занимали сначала № 234.

– А это № 342, этажом выше. Однако вы ошибаетесь. Я не менял комнаты и сейчас вам объясню ошибку вашего помощника. Прибыв сюда, я был уверен, что за мной последовал кто-нибудь из ваших людей, а мне уж надоело их шпионство. Я записался и получил № 234, но комната мне не понравилась. Поэтому я потребовал другую, но попросил не менять номера в книге для приезжающих, объяснив, что у меня есть очень назойливый друг, который не преминет забраться ко мне, если будет знать мою комнату, а я желал бы избавиться от его посещений. Мое желание было исполнено, а когда ваш помощник потребовал комнату рядом с комнатой своего друга Митчеля, обер-кельнер заподозрил в нем человека, которого я желал избежать, и дал ему № 234, чем тот был, конечно, очень доволен, а я еще больше.

Горько разочаровавшись и убедившись, что Мит-чель действительно болен и что его мучает тяжелый кашель, Барнес вернулся в Нью-Йорк, не зная, что ему думать.

XII. История рубина

В следующие две недели газеты много занимались историей кражи рубина. Полицию поднимали на смех за неумение найти вора, а ее чиновники погрузились в таинственное молчание. Но вскоре интерес к этому делу ослабел: другое преступление привлекло внимание публики, и о рубине мисс Ремзен позабыли. Однако Барнес только о нем и думал. Он ломал себе голову, чтобы найти такую исходную точку, которая привела бы к успешному решению загадки, и чем больше он думал, тем яснее понимал, что ему надо съездить в Нью-Орлеан и начать дело с другого конца. Но ему была очень неприятна мысль покинуть сцену, на которой находились действующие лица драмы и даже, как он в том был уверен, главное действующее лицо одного или даже всех трех преступлений. Наконец он решился сделать шаг, от которого, правда, не ожидал многого, но который по крайней мере подводил к концу невыносимое бездействие. С этой целью он написал следующее письмо:

«Мистер Артур Рандольф!

Так как вы пожелали воспользоваться моими услугами, чтобы найти доказательства, что рубин украден мистером Митчелем, то вы не откажете мне в вашей помощи. Я бы желал услышать из уст вашего друга одну из тех историй о драгоценных камнях, о которых вы говорили при нашем первом разговоре, но в моем присутствии мистер Митчель становится недоверчив. Не можете ли вы вызвать его на рассказ, который я, спрятавшись поблизости, мог бы услышать. Вам можно будет завести разговор об украденном рубине и намекнуть ему, – если не высказать прямо, – что вы подозреваете его в краже рубина. Если он станет отрицать это, что он, конечно, и сделает, тогда спросите его, не имеет ли рубин своей истории, то есть не пытались ли его украсть уже раньше? Последующий затем разговор может дать мне весьма ценные указания. Если вы будете так добры устроить это, то весьма обяжете преданного вам Д. Барнеса».

В ответ на это письмо Барнес получил приглашение повидаться с Рандольфом на следующий вечер в клубе.

Между тем Митчель, вернувшийся уже в Нью-Йорк, отправился к Торе в отель «Гофманн».

– Торе, – начал он, – я должен серьезно поговорить с вами по поводу кражи рубина.

– Я слушаю вас, – отвечал Торе, закуривая сигарету.

– Хорошо. Чтобы вы меня хорошенько поняли, я начну с нашего договора. Мы в некотором роде тайные партнеры или, вернее, сообщники по игре. Я тогда выразил готовность дать средства, в известных пределах, для нашего предприятия и, кажется, выполнил это условие. Но наши потери были весьма значительны, хотя вы уверяли меня, что вам известна некоторая… гм!… система, при которой не бывает проигрыша. Не так ли?

– Вполне, мой друг, и вы были бесподобным, спокойным участником, ибо предоставляли мне полную свободу действий, оплачивая расходы и ни о чем не спрашивая. Хотите вы теперь сказать, что вам неприятны потери и что вы требуете объяснения?

– Непременно, но сначала я должен еще упомянуть о другом пункте. Вы обещали порвать с Адрианом Фишером.

– Ну?

– И вы этого не сделали. Я просил вас надеть на вечер костюм Али-Баба, а вы передали его Адриану Фишеру. Почему?

– Я думаю, что будет удобнее, если сначала объясню причину наших потерь, а потом перейду к Адриану Фишеру. Как вам, может быть, известно, сыщик Барнес приставил ко мне шпиона, и я заметил, что он особенно наблюдает за тем, проигрываю я или выигрываю. Поэтому я считал благоразумным проигрывать.

– Мои деньги!

– Наши деньги, так как мы ведь партнеры. Вы мне только ссужаете деньги, пока я не получу своих из Парижа, и имеете от меня вексель. Если вам это надоело, я могу вам немедленно заплатить, хотя не отрицаю, что это мне будет неудобно.

– Нет, для меня дело не в деньгах; но скажите мне, почему вы считали, что благоразумнее будет проигрывать?

– Очень просто. Так как сыщики стараются главным образом узнать, выигрываю я или проигрываю, то они, вероятно, считают меня шулером, и я хотел рассеять их подозрение.

– Так… А теперь о Фишере. Причем он тут?

– Вы знаете, что я не собирался участвовать в маскараде. Когда вы заболели в Филадельфии, вы письменно просили меня надеть ваш костюм, и я сначала готов был это сделать. Но в тот момент, когда я собирался на вечер, ко мне явился костюмер, чтобы предупредить меня, что у него был сыщик, заставивший его показать ему ваше письмо. Из этого я понял, что Барнес будет на вечере.

– Вы не ошиблись, он там был.

– Да, я знаю. Узнав это, я решился натянуть ему нос и надеть костюм разбойника. Но так как в маскараде непременно должен был участвовать Али-Баба, то я и попросил Фишера надеть этот костюм, так как больше мне не к кому было обратиться. Он согласился – вот и вся история…

– Хорошо, ваше объяснение удовлетворяет меня, но вы должны извинить мои вопросы, так как я не знал, чем объяснить все это, а я имею право все знать. Теперь скажите мне, где вы были в ту минуту, когда была совершена кража? Видели ли вы, как это все случилось?

– Я был, вероятно, совсем близко, но ничего не видел. Барнес вдруг закричал, что совершена кража и чтобы все сняли маски. Сейчас вслед за этим я подошел к нему.

– Вы должны были бы предложить ему обыскать всех, как тогда в поезде.

– Я это и сделал, но он отказался. Его тогдашний опыт был не очень удачен.

При этих словах оба весело засмеялись, как бы с удовольствием вспоминая о неудаче сыщика.

– Кажется, мистер Барнес ожидал, что рубин будет украден в тот вечер и предупредил мистера ван Раульстона, что среди гостей будут воры.

– В самом деле? Жаль, что при всей его хитрости ему не удалось поймать вора.

Оба снова засмеялись, затем Митчель предложил отправиться в клуб. Когда они туда пришли, швейцар сообщил Митчелю, что Рандольф в клубе и желает с ним поговорить. Поэтому они отправились в гостиную, где их ждал Рандольф.

– Здравствуй, Рандольф, ты желал со мной говорить?

– О, ничего особенного. Я пришел сюда обедать и хотел иметь для этого компанию, вот и все. Еда вообще тяжелый труд и приятна только в хорошей компании. Могу ли я велеть поставить прибор также и для вас, мистер Торе?

– С величайшим удовольствием, – отвечал Торе.

– Хорошо, – сказал Рандольф, – я распоряжусь, а пока мне надо еще написать несколько писем; поэтому прошу извинить меня. Мы встретимся в семь часов в маленькой столовой.

Рандольф вышел из комнаты и поднялся наверх, где его ждал Барнес.

– Все в порядке, – сказал он ему. – Митчель здесь вместе с Торе. Не понимаю, откуда эта тесная дружба между ними, но это нас не касается. Мы будем обедать в маленьком зале, и я устрою так, чтобы стол был накрыт как раз возле большой драпировки, отделяющей маленький зал от большого, а для вас я закажу обед по другую сторону занавеса.

– Отлично! Я услышу все, что будет говориться.

– Итак, ровно в семь часов я с моими гостями сяду за стол, а пять минут спустя и вы можете занять ваше место.

Распоряжения Рандольфа были выполнены в точности. В семь часов он сел со своими гостями за стол, а несколько минут спустя по стуку тарелок, он понял, что и Барнесу по другую сторону занавеса был подан обед.

– Надеюсь, – начал Рандольф, – что ты совершенно поправился от своей болезни, помешавшей тебе присутствовать на костюмированном вечере?

– Да, спасибо, – отвечал Митчель, – это были пустяки. Неприятно только, что я не мог участвовать в костюмированном вечере; может быть, мне удалось бы избавить мисс Ремзен от неприятности потерять рубин.

– Да, Митчель, – продолжал Рандольф, – конечно, очень неприятно потерять такое дорогое украшение, но тебе нетрудно заменить его. У тебя ведь так много драгоценных камней. Недавно еще я высказывал мнение, что тот, кто собирает такие драгоценные камни, чтобы затем запереть их и никому не показывать, до некоторой степени сумасшедший. Я очень порадовался, когда узнал, что ты подарил мисс Ремзен рубин, и я принял это за знак исправления. У тебя, наверное, есть еще такие же рубины, которые ты можешь подарить твоей невесте.

– Ты ошибаешься, Рандольф. Такой рубин, как этот, нелегко достать.

– Почему это? Разве он был какой-нибудь особенный?

– Да, но лучше не будем говорить об этом. Этот резкий ответ удивил Рандольфа, ибо он знал, что хотя Митчель и не любил показывать свои драгоценные камни, он всегда охотно говорил о них.

– Митчель, – продолжал тем не менее Рандольф, – я ручаюсь, чем угодно, что ты можешь подарить мисс Ремзен не только такой же дорогой рубин, но даже тот же самый.

– Надеюсь, что когда-нибудь впоследствии буду в состоянии сделать это, – спокойно ответил тот.

– Ты не так меня понял: я думаю, что твоя болезнь в Филадельфии была просто притворством и что ты был здесь и украл рубин.

– В самом деле! Как ты пришел к такому невероятному заключению?

– Я думаю, что ты хотел таким способом выиграть пари. Никто, кроме тебя, не мог вынуть булавку из волос мисс Ремзен, так как она не допустила бы этого.

– Мне весьма неприятно, милый Рандольф, твое неоднократное впутывание в разговор имени мисс Ремзен и особенно намек на то, что я будто сделал ее своей соучастницей; извини, если я прибавлю, что ты придумал плохую тему для развлечения твоих гостей.

– Дружище, не толкуй этого в дурную сторону; я не хотел тебя обидеть, и мы можем переменить тему разговора.

Наступило молчание, Рандольф не мог придумать, как ему навести Митчеля на ту же тему. Он полагал, что до сих пор ничего не достиг, тогда как Барнес вывел из слов Митчеля твердое заключение, что, какую бы роль ни играл Митчель, мисс Ремзен непричастна к делу. Ему также было любопытно, коснется ли разговор снова рубина, а это случилось благодаря Торе.

– Извините, мистер Митчель, – сказал он, – но ваше замечание, что в этом рубине есть что-то особенное, возбудило мое любопытство, и я был бы вам очень благодарен, если бы вы нам рассказали историю этого камня, если он ее имеет.

– Хорошо, – отвечал Митчель после короткой паузы, – я делаю это неохотно, но для вас сделаю исключение. История этого рубина начинается с Моисея, которому его подарила дочь фараона. Второй камень, точная копия этого, находился в сокровищнице фараона, который надевал его в торжественных случаях. С исходом евреев и этот камень покинул Египет, и его история в продолжении многих веков не представляет ничего интересного. Он хранился в храме у первосвященников и переходил из рода в род. С завоеванием Иерусалима камень перешел в руки римлян, достался Цезарю, который весьма оригинальным способом послал его в подарок Клеопатре. Предупредив ее об этом, он привязал его на шею голубю, который полетел во дворец Клеопатры. Клеопатра ждала крылатого посланника на крыше и, увидя, что голубя преследует коршун, она велела одному стражнику пустить в хищника стрелу. Но стрелок попал не в него, а в голубя, который, обливаясь кровью, упал замертво к ногам царицы. Она отвязала камень, который был весь в крови и принял темно-красный цвет. Несколько времени спустя в Клеопатру безумно влюбился один египетский жрец и однажды осмелился признаться ей в любви. Это рассмешило ее, и она спросила его, что может предложить бедный жрец ей, у ног которой были цари. В отчаянии он отвечал ей, что может предложить свою жизнь. «Твоя жизнь и без того принадлежит мне, но вы, жрецы, утверждаете, что вы всемогущи. Достань мне пару к моему рубину, и я, может быть, выслушаю тебя». К великому ее удивлению жрец отвечал: «Я мог бы это сделать, если бы осмелился. Камень, которым ты обладаешь, вернулся только на свое старое место, так как он принадлежал некогда фараонам, и у него была пара; этот второй камень погребен вместе с Рамзесом Великим». «Добудь мне его», – отвечала Клеопатра скорее в повелительном, чем в просительном тоне.

Со страхом и трепетом отправился жрец к пирамиде и украл камень. Но когда он передал его царице, та страшно разгневалась. «Смеешься ты надо мной? – вскричала она. – Или ты считаешь этот бледный камень парным к моему?» Тогда жрец объяснил ей, что ее камень получил такую темную окраску от крови голубя. «Вот как? – вскричала она. – Так пусть же и этот так же окрасится! Ты предлагал мне свою жизнь – я принимаю ее, и камень будет погружен в твою кровь, пока не примет той же окраски, что у моего рубина». Она выполнила свою угрозу, и камни составили прекрасную пару.

После смерти Клеопатры они попали в Рим через посредство укравшей их невольницы и были там известны под именем «Египетских драгоценностей». Но я не стану рассказывать вам длинного ряда краж и убийств, связанных с ними. Достаточно, если я вам скажу, что в продолжении нескольких столетий они не обогатили никого, ибо постоянно оказывалось невозможным их продать, пока я не купил моего камня: это в первый раз он пошел в продажу честно и открыто. До тех пор все их владельцы получали их посредством кражи или убийства и не смели открыто заявлять об обладании ими. Как искусно они их ни прятали, всегда находился вор, который их крал.

– О, это очень интересно, – воскликнул Торе. – Но скажите откровенно, верите вы в то, что камни обладают особой силой, которая наводит людей на их след?

– Этого я не знаю; но многие утверждают, что это так, и это подтверждается событиями последнего времени. Мой обычный интерес к драгоценным камням заставил меня отправиться в полицию, когда Роза Митчель была ограблена и убита. Вы, вероятно, помните, что камни были скоро найдены и отданы на хранение в полицию. Мне позволили взглянуть на них, и я увидел, что рубин в этой коллекции парный к моему.

– И вы полагаете, что нахождение его в коллекции и повело к тому, что полиция нашла саквояж с камнями? – Торе, по-видимому, с нетерпением ждал ответа; Митчель только пожал плечами, но можно было заключить, что это именно и есть его мнение. Барнес раздумывал уже, не потому ли Торе проявляет такой интерес к делу, что он украл камни, и потому удивляется такому странному объяснению того, что они нашлись; но следующие слова Торе опровергли догадку Барнеса.

– Вы можете, если угодно, верить подобным вещам, – сказал Торе, – я же считаю это суеверием. По обыкновению, цепь случайно совпадающих событий принимается за доказательство сверхъестественной силы камней. Я думаю, что знаю такое место, где камни нелегко было бы найти.

– Это очень любопытно, – сказал Митчель.

– Если предмет так мал, как этот украденный рубин, то существует только одно место, где вор спокойно может спрятать краденое добро.

– А что это за место? – спросил Митчель с нескрываемым любопытством.

– На собственном теле, чтобы иметь его всегда под рукой на случай обыска. Рубин такой маленький предмет, что его всегда можно спрятать быстро и без затруднений.

– Совершенно верно, – отвечал Митчель, – но… – Здесь он на секунду остановился, как бы в рассеянности, но быстро овладел собой. – О чем мы говорили? Я потерял нить нашего разговора.

– Мистер Торе утверждал, что вор мог бы спрятать рубин на собственном теле, – сказал Рандольф.

– Это правильно, но в то же время все-таки несколько рискованно. Я думаю, что если бы я украл рубин, как ты намекаешь, я придумал бы нечто лучшее.

– А! – сказал Рандольф, – дело становится интересным. Ну, расскажи, как бы ты спрятал камень, если бы ты его украл.

– Это коварный вопрос, – отвечал Митчель, – и я предпочитаю не отвечать на него; у стен, знаешь ли бывают иногда уши. – Он сказал это так многозначительно, что Рандольф на минуту смутился. – Одно только еще я хочу сказать: вор, кто бы он ни был, не извлечет пользы из своего преступления.

– Почему же? – спросил Торе.

– Потому что на свете не существует рубинов такого совершенного цвета, кроме этих двух. Настоящий рубин цвета голубиной крови не может быть продан, ибо в нем тотчас же признают краденый, так как я оповестил всех значительных ювелиров, что украдена моя «Египетская драгоценность», а если будет сделана попытка изменить его форму, то и тогда меня известит об этом резчик, ибо назначенное мной вознаграждение превышает плату за работу.

– Но предположите, что вор сам резчик?

– И тогда совершенный цвет камня выдаст всякому ювелиру, которому захотят продать вновь отшлифованный камень, что это та же «Египетская драгоценность» только в другой форме.

– Может быть, вор очень терпеливый человек, а вы знаете, что тот, кто умеет ждать, достигает всего.

– Конечно, – ответил Митчель, – но помните мои слова: «Египетская драгоценность» не будет продана человеком, у которого она в настоящую минуту в руках.

– Особенно, если это ты, – засмеялся Рандольф.

– Совершенно верно, – серьезно ответил Митчель. Разговор перешел на другие предметы, и вскоре затем собеседники расстались. Барнес тоже собирался уходить из большой столовой, когда слуга подал ему записку, которая очень удивила и рассердила его. В ней было сказано: «Если в другой раз мистер Барнес пожелает подслушивать, то ему следует быть осмотрительнее и убедиться, не видны ли в зеркале обе стороны занавеси, за которой он воображает себя спрятанным».

– Черт его побери! – пробормотал Барнес. – Хотел бы я знать, в каком месте разговора он заметил мое присутствие. Или, может быть, последняя часть разговора, когда он заявил, что предупредил всех ювелиров, предназначалась для того, чтобы убедить меня, что не он украл рубин? Если это так, зачем же он сообщает мне, что заметил меня?

XIII. Барнес отправляется на юг

Барнес принялся собирать сведения о прошлом Альфонса Торе. Он отыскал слугу, доставившего багаж француза в отель «Гофманн», и узнал от него, что Торе прибыл в Нью-Йорк на пароходе приблизительно за месяц до кражи в поезде. Но по какой-то странности его имени не было в списке пассажиров парохода, на котором он приехал; следовательно, или Торе было вымышленное имя, или на пароходе он записан под вымышленным именем. Также бесплодны оказались поиски пассажирки под именем Розы Митчель, хотя Барнес просмотрел списки всех судов, прибывших в течение двух месяцев до убийства.

Предполагая, что Торе может быть в переписке со своими заграничными друзьями, Барнес учредил надзор за получаемыми им письмами, но и это ни к чему не привело, ибо тот, по-видимому, совсем не получал писем. Деньгами он был хорошо снабжен, то есть аккуратно уплачивал по счетам чеками на ближайший банк, в котором по наведенным справкам у него оказалось несколько тысяч долларов. Таким образом, потеряв несколько недель, Барнес увидел, что не нашел ничего, кроме того, что Торе переплыл океан под вымышленным именем, да и это было только предположение.

Успешнее оказались розыски Барнеса в другом направлении, именно, относительно местопребывания девочки. Он поручил Люцетте еще раз отправиться в пансион и раздобыть, сколько бы это ни стоило, образец почерка девочки. Люцетте это удалось посредством подкупа служанки. Барнес подкупил кельнера отеля Пятого проспекта, на котором лежала обязанность доставлять письма жильцам, и, вручив ему старую школьную тетрадь, поручил ему внимательно рассматривать все приходящие к Митчелю письма, пока не найдет хоть одного, надписанного тем же почерком, что и тетрадь. Но пришлось ждать до конца марта, пока, наконец пришло ожидаемое письмо. Штемпель указывал, что оно было опущено в Эст-Оранже, Нью-Джерси.

Тогда Барнес позвал Люцетту и велел ей ехать в Эст-Оранж.

– Я хочу дать вам случай вернуть мое доверие, – сказал он. – Поезжайте в Эст-Оранж и выследите девочку. Я знаю, что она там. Эст-Оранж – небольшое местечко в несколько домов, и в крайнем случае вам придется исследовать каждый дом. Поезжайте же, и если вы не найдете девочки, я не нуждаюсь больше в ваших услугах. Я даю вам это поручение отчасти для того, чтобы дать вам возможность исправить вашу последнюю оплошность, отчасти потому, что вы видели девочку и можете ее узнать.

– Я найду ее, – сказала Люцетта и уехала.

Неделю спустя Барнес очутился в Нью-Орлеане, где он пытался разузнать биографию Митчеля и убитой женщины. Но прошли недели, и он ни на шаг не подвинулся вперед.

Однажды утром, в конце апреля, он сидел обескураженный в своей комнате и равнодушно просматривал газету, как вдруг увидел свое имя и прочел следующее: «Мистер Барнес, известный нью-йоркский сыщик, находится в настоящее время в нашем городе и живет в отеле «Старый Чарльс». Говорят, он выслеживает отчаянного преступника, и свет, верно, скоро будет вновь удивляться ловкому разоблачению, сделанному знаменитым сыщиком».

Это рассердило и удивило Барнеса, ибо он никому не назвал своего настоящего имени и не мог понять, каким образом репортеру удалось узнать его. Пока он размышлял об этом, ему передали визитную карточку с именем Ричард Зефтон! Он велел просить, и вскоре вошел человек с темным цветом лица, черными волосами и проницательными глазами.

– Кажется, имею честь видеть перед собой мистера Барнеса? – спросил он с вежливым поклоном.

– Садитесь, мистер Зефтон, – холодно ответил Барнес, – и скажите мне, почему вы полагаете, что я Барнес, тогда как я записан в книге для приезжающих под именем Джемса Мортона.

– Я не полагаю, что вы мистер Барнес, – отвечал тот спокойно, садясь, – я не точно выразился, я знаю, что вы мистер Барнес.

– Вот как? А откуда, смею спросить?

– Потому что это мое дело знать людей; я сыщик, как и вы, и пришел помочь вам.

– Вы пришли помочь мне! Это чрезвычайно любезно. Но так как вы так страшно проницательны, то не будете ли вы так добры сказать мне, откуда вы знаете, что я нуждаюсь в помощи и в чем именно?

– С величайшим удовольствием. Вы нуждаетесь в помощи – извините, что я так выражаюсь, – потому что вы заняты делом, в котором время дорого, а вы уже потеряли шесть недель; я говорю потеряли, потому что вам не удалось узнать ничего, что вам могло быть полезно.

– Быть полезно?

– Вы не очень-то откровенны, мистер Барнес, а между нами должны бы быть товарищеские отношения, так как я пришел к вам в качестве друга и желаю действительно помочь вам. Я уже давно знаю, что вы в городе, и раньше уже слышал о вас. Я стал наблюдать за вами в надежде кое-что узнать. Таким образом, я узнал, что вас интересует, во-первых, имя Митчель, во-вторых, имя Лерой. Я соединил эти имена и пришел к заключению, что вы желаете добыть сведения о Лерое Митчеле.

– Прежде, чем я вам отвечу, мистер Зефтон, я должен иметь убедительное доказательство того, что имею дело с действительно благонамеренным и ответственным лицом. Как могу я знать, действительно ли вы сыщик?

– Вы совершенно правы. Вот мое служебное свидетельство, я служу в здешней полиции.

– Хорошо. Но как вы мне докажете, что вы можете мне помочь?

– Однако вы не очень-то рассчитываете на мои услуги! Какую же другую цель, кроме дружественной, могу я иметь?

– Я не в состоянии сейчас ответить на этот вопрос. – Это, может быть, выяснится впоследствии.

– Ну, вы убедитесь впоследствии, что у меня честные намерения, но я, конечно, не вправе навязываться вам, и так как вы говорите, что не нуждаетесь в моей помощи, то…

– Этого я не говорил, и вы не должны считать меня неблагодарным. Я сыщик и привык быть осторожным. Не можете же вы ожидать, что я сразу буду откровенен с человеком, которого вижу в первый раз в жизни, и раскрою ему свои планы. Иное дело вы. Вы наметили определенный план как помочь мне, иначе не явились бы без вызова. Если ваши намерения серьезны и честны, то я не вижу причин почему бы вам не сообщить мне цель вашего визита.

– Хорошо. Чтобы доказать вам честность моих намерений, я сделаю это. Я полагаю, что вы ищете некоего Лероя Митчеля, и если это так, я могу вам указать, как найти его, на что потребуется несколько часов или самое большое – два дня.

– Следовательно, вы знаете Лероя Митчеля, живущего здесь?

– Конечно, он живет в Альджере и работает в железнодорожных мастерских; единственное затруднение найти его заключается в том, что он пьяница. Когда у него есть деньги, он шляется по кабакам и иногда по несколько дней не приходит на работу.

– Не знаете ли вы также женщины по имени Роза Митчель?

– Конечно, то есть знал таковую, но она уже несколько лет как исчезла из Нью-Орлеана. Было время, когда каждый ребенок мог указать вам ее квартиру, и из вашего вопроса я вижу, что человек, которого я вам указал, и есть тот, которого вы ищете, так как он считался мужем этой женщины.

– Уверены вы в этом?

– Безусловно уверен.

– Когда и где могу я переговорить с этим человеком?

– Он работает в мастерских луизианской и техасской дорог, там в Альджере, и вы можете найти его через смотрителя работ.

– Может быть, вы дали мне, мистер Зефтон, сведения весьма для меня ценные – тогда вам не придется в этом раскаяться. Я расследую дело; я не могу еще вполне довериться вам – приписывайте это моей осторожности, а не недоверию к вам лично.

– О, я не сержусь на вас за это, так как на вашем месте поступил бы точно так же. Но вы убедитесь в честности моих намерений и можете положиться на мою помощь. Однако я не стану больше утруждать вас, пока вы сами не позовете меня. Прощайте.

Оставшись один, Барнес немедленно отправился в Альджер, где попросил смотрителя показать ему Митчеля. Это был субъект весьма непрезентабельный на вид; если он когда-либо и принадлежал к образованному классу, то теперь этого никак нельзя было бы предположить. Барнес подошел к нему и спросил, когда он может с ним переговорить?

– Сейчас, – грубо отвечал он, – если вы мне за это заплатите.

– Что вы под этим подразумеваете?

– То, что говорю, – отвечал тот. – Нам платят по часам, и раз вы отнимаете у меня время, вы должны заплатить за это.

– В таком случае, – отвечал Барнес, – я нанимаю вас и заплачу вам двойную плату.

– На это можно согласиться, – ответил тот. – Куда мы пойдем?

– Полагаю, что в мой отель.

Придя в комнату Барнеса, его спутник развалился в качалке и положил ноги на подоконник.

– Я желаю задать вам несколько вопросов. Желаете вы ответить на них?

– Смотря на какие. Если это не какие-нибудь бесстыдные вопросы или не такие, за которые мне следовало бы получить двойную плату, то я к вашим услугам.

– Так прежде всего, не скажете ли вы мне, знали ли вы женщину по имени Роза Митчель?

– Как вам сказать?… Я жил с ней, пока она от меня не сбежала.

– Знаете ли вы, где она находится?

– Нет, и мне нет до этого никакого дела.

– А если я вам скажу, что она умерла, оставив сто тысяч долларов, на которые никто до сих пор не заявил притязаний?

Человек вскочил, точно его ударили, и уставился на сыщика; потом он засвистел, и в его глазах заблестел лукавый огонек, что не ускользнуло от внимания Барнеса.

– Вы правду говорите? – спросил он наконец.

– Конечно. Женщина умерла, а имущество ее хранится в месте, откуда я могу его истребовать для того, кто мне докажет, что имеет на него право.

– А кто этот человек? – Он жадно ждал ответа, и Барнес понял, что сделал верный ход.

– Я для того и приехал, мистер Митчель, чтобы узнать это. Я, видите ли, надеюсь, что наследник заплатит мне хорошее вознаграждение, если я ему укажу, где открылось наследство; поэтому я и разыскиваю его. Я думал, что, может быть, найду мужа покойницы, который имеет известные права на наследство.

– Aгa, – сказал Митчель, снова сев, и погрузился в размышление. Барнес же решился ждать, пока он не заговорит первый. – Слушайте-ка, – сказал, наконец, Митчель, – сколько вы с меня потребуете, если раздобудете мне деньги?

– Я совсем не могу их раздобыть для вас, если вы не муж покойной, – отвечал Барнес.

– Да, я муж ее. Разве я не сказал вам, что жил с ней, пока она от меня не сбежала?

– Да, жили с ней! Но были ли вы на ней женаты?

– Понятно. Разве я вам не сказал, что я ее муж?

– Тогда я вас арестую именем закона, – сказал Барнес, внезапно вскочив с места и встав перед Митчелем.

– Арестуете меня? – вскричал тот, побледнев от страха и также встав. – За что?

– Роза Митчель была убита, и убийца признался, что был подкуплен вами.

– Проклятый лжец!

– В ваших интересах, надеюсь, что он солгал; но мы ищем мужа убитой женщины, а вы сейчас сами признались, что это вы и есть. Я должен отвезти вас в Нью-Йорк.

– Но послушайте же, – вскричал, видимо, испуганный негодяй, – это простая глупость с моей стороны! Я налгал вам, я совсем не муж ей и меня не зовут Митчелем.

– Это не поможет, дружище; мне на вас указал сыщик Зефтон.

– А ведь он-то и заплатил мне за то, чтобы я выдал себя вам за Митчеля.

Барнес невольно рассмеялся, увидя, как хорошо удалась его хитрость. Он сразу заподозрил, что Зефтон навел его на ложный след, а теперь он мог повернуть игру в свою пользу и в то же время получить ценные сведения.

– Эта весьма неискусная увертка, – сказал он, – но если вы расскажете мне все откровенно, может быть, я и поверю вам.

– О, можете быть спокойны, я ничего не скрою от вас, лишь бы вылезти из этой проклятой петли. Итак, меня зовут Артур Чамберс, я имел прежде состояние и положение, но это проклятое пьянство!… Теперь всякий может купить меня за пару долларов, что Зефтон и сделал. Он пришел ко мне с неделю назад и сказал мне, что с севера приехал сюда сыщик, выслеживающий некоего Митчеля. Сыщику надо натянуть нос, это ему, Зефтону, поручил один господин из Нью-Йорка, для которого важно задержать здесь этого Барнеса. Это вы и есть?

– Итак, вы говорите, Зефтон сказал, – перебил его Барнес, – что некто из Нью-Йорка поручил ему навести меня на ложный след?

– Да, он так сказал, – отвечал Чамберс.

Барнесу нетрудно было угадать, кто нанял Зефтона, и он снова не мог не удивляться хитрости и предусмотрительности Митчеля.

– Продолжайте, – сказал он Чамберсу.

– Мне немного остается сказать. Зефтон поручил мне сыграть роль этого Митчеля и вдолбил длинную историю о женщине по имени Роза Митчель, которую я должен был вам рассказать.

– Что это была за история?

– Слушайте, – отвечал Чамберс, уверенность и наглость которого возвращались по мере того, как он начинал чувствовать себя вне опасности. – Какой вам прок от сказки? Вы, конечно, охотнее выслушаете истинную историю.

– Конечно.

– Видители ли, я старый житель Нью-Орлеана и нет такой истории, происшедшей здесь, о которой я не мог бы вспомнить, когда мне хорошо за то заплатят.

– Послушайте-ка, дружище. Вы теперь имеете дело не с Зефтоном. Говорите-ка, что знаете, и если я найду, что это имеет цену, я вам за это заплачу, но если вы сыграете со мной какую-нибудь штуку, то вам не поздоровится.

– Ну, если уж нельзя иначе, так слушайте. Лучше всего будет начать с того, что эта женщина, которая по вашим словам убита, была здесь известна под именем Розы Монтальбан или, как все ее звали, La Montal-ban.

– La Montalban? – повторил Барнес. – Разве она была актрисой?

– Да, до некоторой степени, хотя и не выступала на сцене. Она содержала игорный дом на Ройяль-стрите; это был настоящий дворец, и не один молодой осел оставил там свой последний шиллинг.

– Какое это имеет отношение к Митчелю? Причем он тут?

– Я не могу сказать вам этого точно; тут кроется какая-то тайна. Я также часто бывал на Ройяль-стрите и до некоторой степени знал Митчеля, так как он постоянно вертелся там. Потом он на некоторое время скрылся, а когда вновь появился, то был нам представлен в качестве мужа Монтальбан. Ходили слухи, что он было женился на другой девушке, молодой креолке, которую затем бросил; но я не знаю ее имени.

– Не слыхали ли вы чего-нибудь о ребенке, девочке?

– Это также была странная история. Была маленькая девочка, маленькая Роза, и одни говорили, что это ребенок креолки, но Монтальбан всегда утверждала, что это ее ребенок.

– Что сталось с Митчелем?

– Около года спустя после того, как стало известно, что он муж Монтальбан, он исчез, а года через два случилось новое событие: ребенок был похищен. Монтальбан назначила большое вознаграждение, но девочка не нашлась. Года через три после этого дела ее пошли худо и она исчезла.

– Если вся эта история верна, она может иметь большое значение. Смогли бы вы узнать этого Митчеля?

– Этого я не могу утверждать точно, тем более, что я теперь припоминаю, что было два Митчеля и обоих звали Лерой.

– Вы уверены в этом? – спросил с удивлением Барнес.

– Вполне. Они были двоюродными братьями. Второй был моложе, и я не знал его лично. Он был в некотором роде пай-мальчик, а этого сорта люди не в моем вкусе; припоминаю только, что слышал, что он был влюблен в одну молодую креолку. Но я мог бы указать вам на человека, который все знает.

– А кто это?

– Старый господин по фамилии Нейльи. Он был близко знаком с семьей молодой креолки и знает подробнее историю Митчеля. Я думаю, что он был во власти у Монтальбан, которая о нем что-то знала. Теперь, когда она умерла, он, может быть, и решится заговорить.

– Хорошо, достаньте мне его адрес и постарайтесь узнать что-нибудь о другом Митчеле, примерном мальчике, что с ним стало? Я хорошо вам заплачу, только не давайте заметить Зефтону, что вы не для него работаете.

– Нет, теперь я принадлежу вам. Вы разгадали Зефтона и хорошо сыграли свою игру; теперь я ваш человек. До свиданья.

На следующий день Барнес посетил мистера Нейльи. Старый господин принял его со старомодной вежливостью и спросил, чего он желает, но Барнес не знал, с чего ему начать.

– Я пришел сюда, мистер Нейльи, – сказал он наконец, – чтобы просить вашей помощи в деле справедливости. Я долго не решался беспокоить вас, и если все же делаю это, так только потому, что мне больше ничего не остается.

– Прошу вас, говорите, – отвечал Нейльи.

– Мне нужны сведения о некоей Монтальбан… Выражение лица Нейльи внезапно изменилось и

приветливая улыбка исчезла.

– Я ничего не знаю об этой женщине, – холодно сказал он, встав и направляясь к двери. Барнес на минуту растерялся, но пришел к решению, что следует действовать быстро, чтобы не потерять надежду узнать что-нибудь.

– Одну минуту, мистер Нейльи! – закричал он. – Вы, конечно, не откажетесь помочь найти убийцу этой женщины.

Эти слова возымели ожидаемое действие.

– Убийцу? Хотите вы этим сказать, что она убита? – спросил Нейльи, возвращаясь на прежнее место.

– Роза Монтальбан убита несколько месяцев назад в Нью-Йорке, и я, кажется, напал на след ее убийцы. Желаете вы помочь мне в этом деле?

– Смотря по обстоятельствам. Вы сказали, что эта женщина умерла, и это меняет дело. Я имею достаточно, по крайней мере для меня, оснований не говорить об этой даме, но раз она умерла, это меняет дело.

– То, что я желаю от вас узнать, мистер Нейльи, очень просто. Знаете ли вы человека по имени Лерой Митчель, бывшего мужем этой женщины?

– Я его очень хорошо знал: это был отъявленный негодяй, хотя по внешности и приличный человек.

– Знаете ли вы, что с ним стало?

– Нет, он внезапно покинул Нью-Орлеан и никогда больше не возвращался сюда.

– Знали вы маленькую Розу Митчель?

– Ах, как часто сидела она у меня на коленях. Этот человек был ее отцом; он обманул одну из прелестнейших в мире девушек.

– Знали ли вы эту девушку? Знаете вы, как ее зовут?

– Да.

– Как же?

– Это тайна, которую я не для того хранил столько лет, чтобы доверить ее чужому человеку. Вы должны привести мне очень важные основания, чтобы я решился сообщить ее вам.

– Я вам объясню дело. Этот Митчель находится в настоящее время в Нью-Йорке и собирается жениться на прелестной молодой девушке, и я думаю, что он убил Розу Монтальбан или Митчель, чтобы устранить ее, так как она выманивала у него деньги. У него же находится и ребенок.

Нейльи вскочил и некоторое время ходил взволнованно взад и вперед по комнате.

– Вы говорите, что дитя при нем?

– Да, вот ее портрет. – Барнес передал Нейльи снятую Люцеттой фотографию.

– Очень похожа, очень похожа, – пробормотал Нейльи и задумался.

– Вы говорите, что он убил Розу Монтальбан? – спросил он наконец.

– Да, я так думаю.

– Было бы ужасно довести до виселицы отца этого ребенка. Какой позор! Какой позор! Но правосудие прежде всего! – Он, казалось, больше обращался к самому себе, чем к Барнесу. Внезапно он обернулся к нему. – Я не могу назвать требуемого вами имени, – сказал он. – но я поеду с вами в Нью-Йорк, и если ваша история истинна, тогда я призову небо и землю на помощь правосудию. Нельзя позволить этому негодяю загубить еще одну молодую жизнь.

– Хорошо, – сказал сыщик, чрезвычайно довольный результатом своего визита. – Но одно еще, мистер Нейльи: что вы знаете о существовании второго Лероя Митчеля?

– Я никогда его не видал, но слышал о нем. Тут была какая-то тайна, в которую я не мог проникнуть, но предполагаю, что он любил ту же девушку. Во всяком случае, вскоре после ее смерти он потерял рассудок и находится в настоящее время в сумасшедшем доме. Он ничем не может нам помочь.

Сговорившись с Нейльи относительно их отъезда, Барнес вернулся в гостиницу, где его ждал Чамберс.

– Ну, – сказал сыщик, – что вы узнали?

– Ничего особенно удивительного; я только нашел второго Митчеля. Он находится в сумасшедшем доме за городом; тот, что на севере, и есть муж Монтальбан. Этот сошел с ума, потому что ему изменило его сокровище.

– Узнали ли вы имя молодой девушки?

– Нет, это было невозможно. Его так тщательно скрывают, словно это государственная тайна. Да, да, эти креолы страшно горды.

– Хорошо. Вы честно поработали. Вот вам сто долларов. Довольны вы?

– Вполне. Счастливо оставаться. Полчаса спустя Барнес получил телеграмму:

«Дитя найдено. Люцетта».

После обеда Барнес уехал в сопровождении Нейльи в Нью-Йорк, и в тот же вечер Митчель получил телеграмму:

«Осторожно! Барнес со старым Нейльи уехали в Нью-Йорк. Зефтон».

Прочтя это, Митчель оделся, закурил сигару и отправился со своей невестой в оперу.

XIV. Задержанная свадьба

Пока Барнес находится на юге, его шпионы в Нью-Йорке не узнали почти ничего нового, хотя это время ознаменовалось интересными событиями. Самым важным было назначение дня свадьбы Митчеля и мисс Ремзен на пятое мая – день, в который Барнес и Нейльи прибыли в Нью-Йорк.

Таким образом, судьба, по-видимому, угрожала Митчелю кризисом как раз в день его свадьбы. В Нью-Орлеане сыщик искал данных для обвинения жениха в ужасном преступлении. В Нью-Йорке прелестная девушка готова была произнести обет верности тому же самому человеку, а этот человек проявлял полнейшую беззаботность, как если бы ему не грозила никакая опасность, и считал свое счастье вполне заслуженным. Большой интерес вследствие последних событий представляет поведение Доры Ремзен в это время. Читатель, вероятно, помнит, как Рандольф пропустил удобный случай объясниться с молодой девушкой, как он предостерегал ее против Торе, и что его слова, как это часто случается, имели как раз обратное действие. Торе сделался не только частым, но и желанным гостем Ремзен. Рандольф замечал с возрастающей тревогой, что Дора всегда внимательно слушала его рассказы. Особенно же беспокоило его то, что несмотря на потраченные им труд и время, ему до сих пор не удалось узнать ничего, что говорило бы не в пользу Торе, и он принужден был сознаться, что его антипатия была вызвана простым предубеждением. Однако эта антипатия была очень велика и все возрастала, так что он наконец решился переговорить об этом с Митчелем. Он и сделал это однажды, когда комнаты Ремзен были по обыкновению наполнены гостями, среди которых находился и его соперник.

– Митчель, – начал он, – каким образом этот человек, черт его возьми, стал здесь таким близким другом?

– Дора, кажется, где-то его встретила. В чем дело?

– В чем дело? Можешь ли ты об этом спрашивать?

– Конечно, могу и снова спрашиваю: в чем же дело?

– Ну, тогда одно из двух, Митчель: или ты слеп, как крот, или ты видишь одну только мисс Эмилию. Разве ты не замечаешь опасности для младшей сестры?

– Нет, Рандольф, говоря откровенно, никакой.

– Как? Предположи только… предположи… что она влюбится в него и выйдет за него замуж.

– Ну, так что же?

– Право, ты заставишь лопнуть терпение даже у святого, говоря с таким спокойствием, как если бы речь шла о хорошем ударе на биллиарде, а не о том, что это дитя может достаться такому… ничтожеству.

– Милый Рандольф, я дам тебе хороший совет. Если человек хочет сделать предложение девушке, то он не должен забывать два важных правила; ты же, кажется, нарушил оба.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Прежде, чем я объяснюсь, ответь мне на один вопрос: прав ли я, предполагая, что ты сам желаешь жениться на Доре?

– Откровенно говоря, я был бы счастлив, если бы мог добиться ее любви.

– Хорошо, так я тебе скажу оба правила: во-первых, никогда не говори дурно о своем сопернике; во-вторых, не опоздай с предложением.

Рандольф взглянул внимательно в глаза Митчелю, затем протянул ему руку, которую тот горячо пожал.

– Благодарю тебя, – сказал Рандольф и направился к группе, в которой находилась Дора.

– Могу ли я поговорить с вами наедине несколько минут? – тихо сказал он ей, когда представился благоприятный момент. Видимо, пораженная тоном его голоса, Дора взглянула на него.

– Это очень важно? – спросила она.

– Очень, – коротко отвечал он. Тогда, извинившись, Дора пошла с ним в соседнюю комнату.

– Мисс Дора, – сказал он, – прошу вас, выслушайте меня до конца. Вы, вероятно, знаете, что я вас люблю. Я, правда, не говорил вам еще этого, но вы – женщина и давно уже прочли это в моем сердце, тогда как я, мужчина, не могу разобраться в вашем. Одно время я думал, что и вы расположены ко мне, но в последнее время… Впрочем, не будем об этом говорить; скажу вам только, что я был бы бесконечно счастлив, если бы вы позволили мне надеяться, что я могу в один прекрасный день назвать вас своей. Взамен этого отдаю вам всю свою жизнь. И теперь, я думаю… это все, что я хотел вам сказать. Дора, любимая, милая крошка Дора, согласны вы довериться мне?

Говоря так, он тихонько взял ее руку, и так как она не отнимала ее, то у него хватило мужества заговорить горячее. Она же минуту колебалась, потом отняла руку и посмотрела на него влажными глазами.

– Действительно ли вы меня очень любите? – спросила она.

– О, я и сказать вам не могу, как сильно. – Он вновь попытался завладеть ее рукой, но она отдернула ее и снова спросила:

– Вы не заботитесь о деньгах?

– Мисс Ремзен, вы оскорбляете меня!

– Нет! Нет! – быстро отвечала она. – Вы меня не поняли; я говорила не о моих деньгах. Я не могу вам этого объяснить, но вы все же должны ответить на мой вопрос. Было ли бы это вам не приятно, – ах, как бы мне выразиться? – если бы я, например, сделала что-нибудь такое, что стоило бы вам больших денег…

– О, понимаю, – сказал Рандольф с облегчением. – Вы хотите этим сказать, что вы любите мотать деньги. Не беспокойтесь об этом; вы можете тратить столько денег, сколько только возможно, я никогда на это не пожалуюсь.

Это, казалось, ее очень успокоило. Она посмотрела на гостей, и он увидел, что ее взор остановился на Торе. Острое чувство ревности заставило сжаться его сердце, и он собирался уже заговорить, когда она снова повернулась к нему.

– Надеюсь, вы не рассердитесь и не станете думать обо мне ничего худого, – заговорила она со сдерживаемым волнением. – Есть нечто, чего я не могу вам объяснить, но если бы я могла, вы ничего бы против этого не имели, в этом я уверена; но пока не придет день, когда мне можно будет объяснить вам все, я не могу вам ответить. Хотите вы ждать? – спросила она умоляющим голосом.

– Как долго? – спросил он взволнованно и боясь, не относится ли ее тайна к Торе.

– Вам будет неприятно, если бы я вас попросила подождать… ну, скажем, до Нового года?

– Это очень долго, но если вы так хотите, я покорюсь.

– О, благодарю вас!

Вот все, что она сказала; но в голосе ее слышалась радость, в глазах стояли слезы и, как ему показалось, они блеснули на секунду любовью – любовью к нему. Повинуясь своему чувству, которому он не в силах был противиться, тем более, что и она не выказала сопротивления, он притянул ее к себе, и его губы коснулись ее губ. Он почувствовал себя удовлетворенным, хотя она тотчас же отошла от него и подошла к Торе, который ее горячо приветствовал.

В течение последующих недель ему пришлось часто страдать от ревности, но воспоминание о той минуте, когда она открыла ему свою душу, успокаивало его.

«Она не поступила бы так, если бы обманывала меня, – говорил он себе. – Она меня любит, но между нами стоит что-то, чего я не понимаю и что заставляет ее так со мной обращаться. Я должен запастись терпением, ждать и верить ей. Она верна мне».

Но затем поднимались старые сомнения.

Спустя примерно месяц после вышеприведенного разговора, подобный же разговор происходил между молодой девушкой и Торе. Он явился однажды днем, когда Дора была одна дома, так что им никто не мешал. Он сумел с большим искусством дать разговору желаемое направление. Он упомянул к слову, что он знатного происхождения, и затем нарисовал грустную картину человека, от природы жаждущего любви и принужденного вести жизнь без любви. Затем он спросил ее очень нежным голосом, думала ли она тоже об этом предмете и чувствовала ли потребность в спутнике жизни, который был бы для нее дороже всех на свете? Он говорил очень красиво, и она слушала его с большим интересом, но ее ответ был не тот, какого он ожидал.

– О да, – сказала она, – я думала об этом как-то неопределенно, но я так люблю мою прекрасную «королеву», что совсем не могу себе представить жизни без нее, и все же… – ее голос слегка задрожал, – и все же я скоро лишусь ее. Поэтому, если вы желаете слышать мое мнение об этом предмете, то подождите до ее свадьбы.

Она проговорила эти слова многозначительным тоном, и Торе, сочтя это за намек, переменил разговор. Вскоре затем он откланялся и, когда вышел на проспект, на его губах заиграла торжествующая улыбка.

Несколько дней спустя, возвращаясь вечером с Митчелем из клуба, Торе заговорил об обеих мисс Ремзен.

– Это прелестные девушки, – сказал он, – но надо быть очень богатым, чтобы позволить себе роскошь жениться на них. До смерти матери они, конечно, не будут иметь собственного капитала?

Митчель понял цель этого вопроса и по причинам, известным только ему, очень охотно ответил на него:

– О, нисколько. Отец оставил каждой из них капитал в пятьдесят тысяч долларов, который должен быть выплачен при замужестве. Конечно, главную часть наследства получила вдова, но она пользуется им только пожизненно, а потом он будет разделен поровну между дочерьми. Кажется, что-то около полумиллиона.

– Вы счастливчик; хотел бы я иметь ваше счастье!

– Милый Торе, как может человек с вашим умом верить в такие глупости, как счастье? Его так же не существует, как и его противоположности – несчастья. Каждый человек достигает того, чего он заслуживает, благодаря большей или меньшей ловкости. Вы завидуете мне из-за моей женитьбы на Эмилии, а между тем Дора так же прелестна и к тому же еще богаче.

– Мисс Дора, без сомнения, прелестна, но это еще недостаточно для того, чтобы я сделался счастливым ухаживателем. Но что подразумеваете вы, говоря, что она богаче?

– Да, видите ли, ее сестра так любит ее, что обещала ей подарок в десять тысяч долларов при одном условии.

– При каком же?

– При условии, что она не выйдет замуж без одобрения Эмилии.

– Ну, – прервал Торе наступившее после этих слов молчание, – так как после вашей женитьбы вы будете единственным мужчиной в семье, то ваше влияние будет, конечно, иметь значение. Если я буду искать руки мисс Доры, вы мне не откажете в вашем покровительстве?

– Эта мысль для меня не нова и могу вам только сказать, что я не откажу в своем согласии, если вы заручитесь согласием Доры.

– Благодарю вас, – сказал Торе со сдержанным волнением.

Расставшись с Митчелем возле его отеля, он пошел домой, где долго сидел в кресле, строя воздушные замки, которые, судя по довольному выражению его лица, были весьма грандиозны.

В таком положении были дела, когда наступил день свадьбы. Дора получила два прекрасных букета: один – из одних гвоздик – от Рандольфа, другой – составленный с большим вкусом из различных цветов – от Торе. Дора распустила первый букет, выбрала по самому красивому цветку разных оттенков и составила из них небольшой букет, который прикрепила у выреза платья, так что могла вдыхать запах цветов. Другой букет она взяла в руки. Но затем случилось несчастье, в котором она не была виновата и которого даже не заметила: при входе в церковь в тесноте она потеряла букет с груди.

Рандольф, бывший шафером, увидел, что у нее в руках нет его букета, когда потом он спросил ее, от кого она получила букет, и она ему ответила на это, он удержался от дальнейших расспросов, но худо спал эту ночь.

Когда невеста со своим кортежем вошла в церковь, все стали искать жениха; но он не появлялся. Начали перешептываться, высказывали различные соображения, и положение начало становиться тяжелым. Некоторые из друзей Митчеля направились потихоньку в ризницу, где находился Митчель со своими свидетелями, но их не впустили в дверь. А между тем за этой дверью произошла короткая, но резкая сцена. Как раз в ту минуту, когда жених со своими свидетелями готов был войти в церковь, к наружной двери ризницы быстро подъехал экипаж, из которого выскочил Барнес.

– Слава Богу, что я не опоздал! – воскликнул он к великому удивлению собравшихся.

– Уверены ли вы в этом? – спросил Митчель вызывающе.

– Я приехал, чтобы помешать этому браку, – закричал сыщик, задетый его тоном.

– Вы хотите сказать – задержать. Это вы и делаете, ибо мне следовало бы уже стоять рядом с моей невестой, которая меня ждет перед алтарем.

– Говорю вам, я приехал, чтобы помешать этому браку, и я…

– Одну секунду, мистер Барнес, я не могу терять времени, я не желал бы говорить слишком откровенно. Слушайте! Вы полагаете, что имеете причины, о которых я догадываюсь, помешать моей женитьбе. Так ведь?

– Это я уже сказал.

– А если я вам докажу, что, помешав венчанию, вы не достигнете вашей цели, оставите вы тогда ваши притязания?

– Конечно, но это невозможно.

– Ничего нет невозможного. Прошу вас, мистер Барнес, прочитать вот это.

Он вынул из кармана бумагу и передал Барнесу, который поспешно схватил ее и прочел.

– Это позорно, мистер Митчель! – вскричал он, – и…

– Вы дали мне слово не мешать мне дальше. Если вы явитесь ко мне на квартиру в два часа, то я буду готов ответить на ваши вопросы и удовлетворить ваши притязания. Кажется, вы меня знаете достаточно, чтобы верить моему слову. Вперед же, господа!

При этом он и его друзья вошли в церковь к великому облегчению ожидавшей их толпы, а Барнес остался совершенно смущенный. Бракосочетание прошло без дальнейших помех, а полчаса спустя мистер и мисс Лерой Митчель уехали в отель на 5 проспекте. Барнес не ждал конца церемонии и ушел тотчас после того, как прочел переданную ему Митчелем бумагу. Это было свидетельство о гражданском браке, совершенном накануне.

Телеграмма Зефтона дала Митчелю возможность перехитрить Барнеса.

XV. Митчель снисходит до некоторых объяснений

Прибыв в Нью-Йорк, Барнес тотчас же отправился в свое бюро и был весьма удивлен, найдя там Люцетту.

– Ну? – спросил он резко.

– Я явилась сюда, чтобы немедля известить вас: нельзя терять времени.

– В чем дело?

– Я нашла девочку в Эст-Оранже. Подробности сообщу потом. Ее опять оттуда взяли. Вчера Митчель явился туда и взял ее. Он привез ее к Ремзен.

– К Ремзен? Что он опять затевает?

– Этого я не знаю, но Митчель и мисс Ремзен венчаются сегодня утром в десять часов в соборе святого Патрика.

– Ну, этому мы постараемся помешать, – воскликнул сыщик и поспешно отправился в собор, где потерпел рассказанную нами неудачу.

Ровно в два часа Барнес и Нейльи были в отеле 5 проспекта и были тотчас же приняты Митчелем.

– Ах, мистер Барнес, – весело заговорил он, – я очень рад, что могу теперь отдать себя в ваше распоряжение. Я был немного резок сегодня утром, так как торопился, а вы явились так некстати.

– Я не расположен шутить, мистер Митчель, так как явился сюда по очень серьезной причине. Этот господин – мистер Нейльи из Нью-Орлеана, предпринявший далекое путешествие в интересах правосудия.

– Очень рад познакомиться с вами, мистер Нейльи, – отвечал Митчель и протянул ему руку, которую тот взял, хотя раньше думал, что скорее прикоснется к раскаленному железу, чем к руке человека, так низко поступившего с дочерью его старого друга.

– Мне очень интересно знать, мистер Барнес, – продолжал Митчель, когда все уселись, – ездили ли вы в Нью-Орлеан по поводу рубина моей жены?

– Я совсем и не искал его, и вы прекрасно знаете, почему я пытался помешать вашему браку.

– Вы заблуждаетесь. В чем же дело?

– Если вы этого не знали, зачем же вы поторопились с гражданским браком?

– Я мог бы вам ответить, что гражданские браки часто совершаются раньше церковных, но я честно признаюсь вам, что это пришло мне в голову только тогда, когда я узнал, что вы возвращаетесь. И я, видите ли, подумал, что вы, пожалуй, решите – так как у вас бывают престранные идеи – помешать мне теперь жениться и вмешаетесь без колебаний. Но так как я твердо решил, что мое венчание совершится в назначенный день, то уговорил мою милую жену сочетаться со мной вчера гражданским браком. Вот вся история. Какая же была у вас цель?

– Вы прекрасно знаете, что это одни пустые разговоры и что я желал видеть мисс Ремзен свидетельницей против вас, чего теперь я не могу сделать, так как она ваша жена.

– Признаюсь, я подозревал это, мистер Барнес. Чего же вы теперь желаете?

– Во-первых, я вас арестую за кражу ребенка, отданного на воспитание госпоже Розе Монтальбан.

Если Барнес ожидал, что его противник будет поражен, то ему пришлось разочароваться.

– Так, – спокойно отвечал Митчель, – а затем?

– Затем я заставлю вас на суде открыть местопребывание ребенка и вернуть его.

– Этого вам трудно было бы достигнуть, и тем не менее я сам ничего против этого не имею. Перевернем порядок и начнем с предъявления ребенка. Эмилия!

На этот зов вышла его жена, ведя за руку прелестную девочку. Митчель взял ее за руку и подвел к мистеру Нейльи.

– Роза, – сказал он, – это мистер Нейльи, добрый, верный друг твоей матери, приехавший из Нью-Орлеа-на, чтобы увидеть и поцеловать тебя. Не правда ли, мистер Нейльи?

Старик казался очень растроганным, ибо милое существо, стоявшее перед ним, вызвало в нем воспоминание о давно минувших временах. Оно напоминало ему другую маленькую девочку, выросшую на его глазах, которую он нежно любил, ибо в молодости любил ее мать и ради этой неразделенной любви остался холостяком на всю жизнь. Он ласково обнял девочку, поцеловал ее и затем повел к двери в соседнюю комнату; тут он еще раз поцеловал ее в лоб, попросил подождать и закрыл дверь. Затем вернулся назад.

– Мистер Митчель, – воскликнул он, – или вы отъявленный негодяй, какого свет не производил, или мы все страшно ошибаемся. Объясните, я должен все знать.

– Прежде всего, я должен ясно знать положение дела. В чем обвиняете меня вы и мистер Барнес?

– Я вам объясню это, когда ваша супруга удалится, – сказал Барнес.

– Моя жена и я – одно целое, – сказал Митчель и гордо обнял Эмилию. – Не бойтесь говорить при ней.

– Ну, если вы иначе не желаете, пусть будет по-вашему. Я знаю, что убитая здесь Роза Митчель, известная в Нью-Орлеане под именем Розы Монтальбан, была вашей женой. Я также узнал, что вы обманули молодую креолку, мать девочки, которая умерла с горя, когда вы ее бросили. Далее вы позволили Монтальбан взять ребенка и выдавать его за собственного, хотя впоследствии вы и украли его у нее. Эта женщина заподозрила, что вы желаете вступить в новый брак, и поклялась помешать этому. Ее появление здесь после вашей помолвки являлось опасным для вас. Вы понимаете, что я хочу этим сказать? Убийства нередко совершаются и по более незначительным побудительным мотивам. Поэтому я думаю, что имею достаточно оснований арестовать вас.

– Вы могли бы арестовать меня и по более незначительному подозрению, – отвечал Митчель. – Это случается ежедневно; но чтобы уличить меня, вы должны доказать все это.

– А почему вы полагаете, что я не могу этого сделать?

– По той простой причине, что все ваши предположения неосновательны.

– Очень хорошо, мистер Митчель; в таком случае вы должны это доказать.

– И я это сделаю. Во-первых, по вашему рассказу, я увез ребенка. В этом вы отчасти правы: я украл девочку у Монтальбан и даже насильственно, но я имел на это полное право.

– Следовательно, вы признаете, что вы ее отец.

– Напротив, я отрицаю это, и это-то составляет слабый пункт вашей истории. Вся цель ваших доказательств опирается на предположение, что я соблазнил мать этого ребенка и что Монтальбан держала меня в своей власти. В действительности же, я не отец этого ребенка, и Монтальбан не имела надо мной никакой власти.

– Но раньше вы признались, что она угрозами требовала у вас денег и что вы уплатили требуемую сумму драгоценностями.

– Совершенно верно, но она не заставила меня уплатить.

– Мистер Митчель, я редко забываю чьи-либо слова. Тогда в банке вы мне сказали, что были во власти этой женщины, а теперь утверждаете противное. Как вы объясните эти противоречивые утверждения?

– Два противоречивых утверждения могут быть одинаково истинны, предполагая, что они разделены некоторым промежутком во времени. Когда я говорил, что находился во власти этой женщины, я действительно думал это и, следовательно, говорил правду; а говоря теперь, что я не был в ее власти, я также говорю правду, так как в этот промежуток времени я лучше узнал и оценил характер девушки, которая стала теперь моей женой.

– Ради Бога, господа, – прервал их старик, – довольно этого словопрения, перейдем к делу. Я горю от нетерпения узнать истину.

– Да, Рой, – вмешалась Эмилия, – почему ты просто не расскажешь всей истории и не откроешь этим господам истинного положения дела.

– Это я и собираюсь сделать; мне было приятно скрестить клинки с мистером Барнесом, но я вижу, что это неделикатно относительно мистера Нейльи и прошу прощения. Я должен начать с моей юности. Еще будучи школьником, я любил свою подругу по играм, маленькую Розу, ей было тогда пятнадцать лет, – мы обручились. У меня был двоюродный брат на десять лет старше меня – игрок и пьяница. Монтальбан содержала в то время в Нью-Орлеане игорный дом, и мой несчастный кузен был постоянным ее посетителем. Однажды вечером, когда он был особенно пьян, она уговорила его жениться на ней, и нашелся настолько недобросовестный священник, который тотчас обвенчал их. Только несколько дней спустя мой кузен вполне отрезвился, но ничего не помнил о происшедшем. На этом и был построен план Монтальбан. Она стала уговаривать егожениться и указала ему на мою маленькую невесту, как на подходящую партию. Целью ее были деньги и месть: она хотела довести моего кузена до двоеженства, чтобы потом, со своим брачным свидетельством в руках, выжимать из него деньги, и она хотела отомстить семье моей невесты, которая ее чем-то обидела. Ее план удался вполне. Мой кузен, действительно, влюбился в маленькую креолку: он был красив, я находился в Гарварде, она – так молода и слаба, что уступила его просьбам и обвенчалась с ним. И он оказался во власти у Монтальбан, которая пять лет выжимала из него соки.

Между тем родилась маленькая Роза, а я кончил курс, но не вернулся в Нью-Орлеан, потому что был слишком озлоблен против своей бывшей невесты. В Париже, куда я отправился, я получил однажды от молодой женщины отчаянное письмо. Монтальбан предъявила свое брачное свидетельство и предала позору дочь своего врага. Обуреваемый одной мыслью – отомстить моему кузену, я вернулся на родину. Бедная женщина умерла, а мой кузен исчез.

Я слышал, что он отправился на Запад, и последовал туда за ним, но найти его было нелегко. Пять лет прошло, прежде чем мне удалось встретиться с ним. Я стал укорять его, но он засмеялся мне в лицо, отказался драться со мной и убежал, так что я поспел послать ему вдогонку угрозу, что, как только представится случай, я застрелю его, как бешеную собаку.

Наконец этот случай представился. Однажды утром я встретил его в месте, отдаленном от жилья. Я твердо решил метить ему в сердце и не думал о собственной жизни, так как месть стала целью моего существования, и я был равнодушен к тому, что затем последует; может быть, я надеялся, что он и убьет меня. Спокойно и уверенно я встал против него, но тут произошло нечто, лишившее меня спокойствия и совершенно изменившее результат.

– Минуту, – сказал он и опустил оружие, – У меня есть к тебе одна просьба, так как я убежден, что ты меня убьешь. Как последнюю милость, прошу тебя вырвать мое дитя из когтей этой дьявольской женщины.

– Твое дитя? – воскликнул я. – Я думал, что оно умерло.

– Это ложь, придуманная Монтальбан; девочка жива и находится у нее. Я сделал завещание в ее пользу и оставил ей все свое имущество. Бумагу ты найдешь в кармане моего платья. Я назначил как раз тебя моим душеприказчиком. Я знал, что ты когда-то любил ее мать, но клянусь своей надеждой на то, что Бог будет мне милостивым Судьей, я не знал об этом, когда женился на ней. Теперь я готов.

Мы выстрелили, но удивительная новость так поразила меня, что я попал ему не в сердце, а в голову. Когда он упал, я бросился к нему и перевязал его, как умел, чтобы по крайней мере остановить кровотечение. Затем я поспешил в ближайший поселок и привел людей с носилками. Он был болен два месяца и поправлялся очень медленно; его ум остался омраченным, и я принужден был поместить его в сумасшедший дом в Нью-Орлеане, где он находится и теперь.

– Все это прекрасно, мистер Митчель, – сказал Барнес. – Но какие доказательства имеете вы, что не вы отец девочки и что сумасшедший кузен невинен?

– Во-первых, между нами нет ни малейшего сходства, кроме одинаковых имен. Мистер Нейльи, конечно, согласится, что я ему совершенно незнаком, тогда как он отлично знал виновного. Мне не трудно доказать мою личность, так как меня знают очень многие в Нью-Орлеане. Но об этом – после, а теперь вернемся к моему рассказу. Я твердо решил завладеть ребенком, но знал, что Монтальбан не отдаст его добровольно. Я ничего не мог сделать законным путем, не открывая происхождения ребенка, а этого я не желал и ради нее, и ради памяти ее матери. Поэтому я ее украл на улице. На меня напустили сыщиков, но мистер Барнес может засвидетельствовать, что мне их нечего бояться, и теперь ему станет понятнее, почему я так хорошо знаком с их приемами. Два года водил я их за нос, пока они не прекратили преследования, вероятно, потому, что Монтальбан перестала платить. Хлопоты, связанные с этой историей, принесли мне пользу: они заглушили мою тоску и дали мне занятие. Когда наконец поиски ребенка были совсем оставлены, я отправился путешествовать и только полтора года назад вернулся из Европы. Вскоре после моего приезда сюда я получил письмо и фотографию Монтальбан, которые вам показывал.

«Я не имею намерения вымогать у вас деньги, – сказала она, входя ко мне, – но я могу продать нечто, что вы охотно купите». На мой вопрос, что это такое, она отвечала: «Свидетельство о браке вашего кузена с матерью ребенка, затем свидетельство о браке, совершенном со мной, и, наконец, свидетельство о моем браке, имевшем место еще раньше, с человеком, который еще жив».

– Боже мой! – воскликнул мистер Нейльи. – Эти бумаги доказывают действительность ее брака с вашим кузеном. Следовательно, его брак с матерью Розы был законен.

– Так оно и есть. Я заплатил этой женщине десять тысяч долларов за эти бумаги. Разве они не стоили этого?

– Конечно, я бы вдвое больше заплатил.

– Но я должен еще рассказать вам о наглости этой женщины. Она грозила мне, что если не заплачу этих денег, то она заявит на основании брачного свидетельства, что я – ее муж, и предоставит уж мне доказывать, что она венчалась не со мной, а с моим кузеном. Подобный скандал был для меня весьма несвоевременен, а так как бумаги, восстанавливающие доброе имя моей бывшей невесты, и без того стоили этой цены, то я и заплатил.

– Я еще раз должен вас спросить, – вмешался Барнес, – можете ли вы доказать, что не вы были мужем Монтальбан?

– Не вытекает ли это уже из того, что она выдала мне бумаги?

– Нисколько, – возразил сыщик. – Предположим, что вы были ее мужем и захотели затем жениться на мисс Ремзен; не заплатили бы вы какой угодно цены за доказательства, что ваш брак с Монтальбан был недействителен?

– Вы, право, совсем Фома неверующий, мистер Барнес. Приходится привести вам еще другие доказательства. – При этих словах Митчель подошел к столу и достал из него бумаги. – Вот показание Монтальбан, которое она мне дала по окончании торга. Вы видите, оно согласуется с моим рассказом; но вы, пожалуй, и его сочтете ложным и вынужденным; поэтому я представлю вам еще лучшее доказательство. Вот, – продолжал он, передав бумагу Нейльи, – брачное свидетельство моего кузена с Монтальбан, к нему приклеены как это делается многими, их фотографии. Спрашиваю вас теперь, мистер Нейльи, тот ли это человек, которого вы знали?

– Вы правы, мистер Митчель, я прекрасно узнаю это лицо, тогда как ваше мне совершенно незнакомо. Это фотография человека, которого я всегда считал мужем Монтальбан и отъявленным негодяем.

– Что вы на это скажете, мистер Барнес?

Барнес рассчитывал удивить присутствующих своим ответом, но ошибся.

– Мистер Митчель, можете вы мне сказать, кто убил Монтальбан?

– Я не считаю себя обязанным отвечать на этот вопрос, – быстро ответил Митчель.

– В таком случае, прощайте, – ответил Барнес и поднялся с места. – Вы идете со мной, мистер Нейльи?

– Не уходите, мистер Нейльи, – вмешалась Эмилия, прежде чем старик успел ответить. – Вы почти не видели еще Розы, и мы будем очень рады, если вы согласитесь быть сегодня вечером гостем на нашем свадебном торжестве.

– Xa, xa, xa, мистер Барнес! Как вам нравится моя женушка? Она отнимает у вас вашего свидетеля. Вы ведь надеюсь, принимаете приглашение, мистер Нейльи?

– С большим удовольствием и надеюсь, что мистер Барнес извинит меня.

– Конечно, вы совершенно правы, что остаетесь, и я желаю вам всем быть счастливыми. Было бы только это счастье продолжительно! До свидания, – и Барнес быстро удалился.

– Это уж слишком, – сказал Митчель, – но эти сыщики становятся часто маньяками своей идеи. Представь себе только, моя «королева», он думает или, вернее, думал, что ты стала женой убийцы. Что ты на это скажешь?

В ответ она тихонько поцеловала его в лоб, вышла из комнаты и вернулась с Розой.

XVI. Барнес нападает на многообещающий след

На другой день после свадьбы Митчель с женой уехали на Запад, обещав Доре и мисс Ремзен встретиться с ними в конце лета в Белых горах. В начале июля Ремзены и Раульстоны переехали в Джефферсон, маленький городок в Нью-Гэмпшире у подножия горы Плипия. В середине того же месяца Рандольф отправился туда же и приехал в отель «Васумбек» вечером. Когда он выходил из экипажа, его приветствовал Торе, что ему было весьма неприятно, так как стало ясно, что его соперник не упускает случаев сблизиться с Дорой. Торе также был недоволен приездом Рандольфа и решился поторопить по возможности решение своей судьбы. В тот же вечер ему удалось остаться с Дорой наедине на веранде, и он решился заговорить раньше, чем другому претенденту представится та же возможность.

– Мисс Дора, – начал он без всяких предисловий, садясь возле нее, – помните ли вы разговор, который произошел у нас с вами некоторое время тому назад – об одиночестве и тоске по спутнике жизни?

– О да, – ответила она. – Что же, вы хотите его продолжить?

– Если позволите, да. Вы, конечно, помните: вы мне тогда сказали, что будете в состоянии высказаться только после свадьбы вашей сестры.

– Потому что я думала, что буду очень скучать по ней и чувствовать себя одинокой. Не так ли? Конечно, я скучаю по ней, но одинокой я себя не чувствую, об этом вы позаботились, за что я вам очень благодарна. Вы были очень любезны.

– Вы это говорите серьезно? – спросил Торэ горячо.

– Конечно, ведь это правда.

– Да, но если не ошибаюсь, молодые девушки считают в настоящее время необходимым скрывать свои чувства.

– Скрывать? – воскликнула она, смеясь. – Думаете вы, что я в состоянии что-либо скрыть?

– Нет, поистине – нет, и надеюсь, что этого никогда от вас и не потребуется. Но так как вы не чувствовали себя одинокой, то, может быть, вы думали о чем-нибудь, например, о любви?

– Ах, вот что!

– Да, вот вопрос, о котором я желал бы слышать ваше мнение. Как вы полагаете, будете вы чувствовать себя счастливее или несчастнее, если выйдете замуж?

– На это трудно ответить; ведь все зависело бы от того, каков был бы мой муж. Не правда ли?

– Так предположите, что мы с вами…

– Пожалуйста, без личностей; я не могу предположить ничего подобного, так как обещала не делать этого.

– Обещали? Этого я не понимаю.

– Просто я держала пари. Считаете вы дурным держать пари? О, конечно, нет. Ну так вот, я держала странное пари с Богом, то есть с мистером Митчелем, что не стану невестой до первого января. Если я выиграю – а я твердо решила выиграть – Боб должен будет мне заплатить тысячу долларов. Я ведь еще молода и могу подождать.

– А если человек, делающий вам предложение, будет настаивать на том, чтобы получить ответ сейчас же?

– Это мне безразлично. Если он меня не любит настолько, чтобы немного подождать, то я могу и совсем обойтись без него.

– Нет, я не буду вас спрашивать… Мисс Дора, мисс Дора, я вас безумно люблю и…

– Не продолжайте. Если вы действительно меня безумно любите, то вы, конечно, можете подождать ответа до января. – Это было сказано несколько резко, так что Торе стал терять надежду. Но он вновь был обнадежен, когда Дора прибавила мягким голосом: – О, я не хотела вас огорчить, и вы не должны меня считать бессердечной; но я хочу выиграть пари. Дело не в деньгах: я хочу доказать Бобу, что у меня есть характер. Если вы действительно любите меня, вы не захотите лишить меня этой победы.

– Нет, нет, моя дорогая Дора, пусть будет так, как вы хотите, только скажите мне, могу ли я надеяться?

– Конечно, любой человек может надеяться, я не скажу вам, насколько велики ваши шансы, иначе я нечестно выиграю пари. А теперь прощайте. – С этими словами она ушла.

В последующие недели Рандольф испытывал адские мучения. Когда он оставался с Дорой наедине, она относилась к нему дружески и ласково, часто принимала такой тон, от которого его сердце ликовало. Но и он не мог добиться от нее иного ответа, как только что должен терпеливо ждать. И он ждал, хотя и нетерпеливо.

Между тем Барнес в Нью-Йорке продолжал ломать себе голову над разрешением загадки, которая, казалось, издевалась над ним. Одно представлялось ему совершенно ясным: Фишер не имел никакого отношения к краже в поезде. Шпион Барнеса узнал, что в это время его не было в Нью-Йорке, и это-то и доказывало его непричастность к делу, так как он был, как оказалось, совсем в другой стороне и охотился на уток. К краже рубина он, однако, мог быть причастен, и хотя другого повода к подозрению, кроме его присутствия на балу, не было, Барнес все же не упускал его из виду.

В сущности, сыщик совсем не продвигался вперед. Наконец у него блеснула мысль, которая казалась ему все привлекательнее по мере того, как он ее обдумывал. Но чтобы привести ее в исполнение, ему надо было выждать возвращения Митчеля, так как он боялся повредить своему делу, потревожив Митчеля во время его свадебной поездки. Так наступил ноябрь, когда, наконец, Митчели вернулись, – и Барнес отправился к ним.

– Известия о рубине моей жены? – спросил Митчель, горячо пожимая ему руку.

– Нет, мистер Митчель, мне очень жаль, что я еще не напал на след преступника. Но я пришел к решению, которое, может быть, покажется вам странным. Я пришел просить вашей помощи в поисках убийцы.

– С удовольствием. Разве я не обещал вам помочь с самого начала, и не был ли я всегда готов говорить с вами откровенно?

– Этого я не могу не признать, но пока я думал, что вы сами причастны к этому делу, я не мог воспользоваться вашей помощью.

– Следовательно, теперь вы меня больше не подозреваете?

– Нет, я наконец пришел к заключению, что вы не причастны к убийству, и сожалею, что не понял этого раньше.

– Можете ли вы мне сказать, почему переменили ваше мнение?

– Конечно. Я, как вы знаете, подслушал вашу беседу о пари; потом открылась кража, а затем – убийство. Немного спустя была совершена вторая кража, и все три преступления случились в назначенный вами срок. Одно из них совершили, конечно, вы, и самым вероятным представляется мне, что вы украли рубин вашей жены, так как за эту кражу вы не можете подлежать наказанию. Не правильное ли это заключение?

– Правильное ли? Да, но я, конечно, не сознаюсь в этой краже.

– Я твердо решил узнать, какое отношение имеют эти кражи к убийству. Пока я думаю, что укравший камни в поезде и есть убийца. У меня есть одна нить, которой я до сих пор не мог воспользоваться, но она наверное приведет меня к открытию убийцы: я в этом уверен.

– А именно?

– Найденная пуговица. Такому удивительному сходству с вашим гарнитуром необходимо найти какое-нибудь объяснение, и это объяснение может прояснить все дело.

– Какой помощи в этом отношении ждете вы от меня?

– Пока я подозревал вас, я думал, что вы солгали, утверждая, что седьмая пуговица гарнитура украшена головой Шекспира и принадлежит вашей жене. Поэтому я считал для себя важным снова получить найденную пуговицу; но теперь, когда я вас считаю невиновным в убийстве, мне пришла на ум новая мысль. Когда я сообщил вам о моей находке, вы пожелали видеть пуговицу, а потом вернули мне ее со спокойной улыбкой. Если бы пуговица была для вас опасна, вы должны были бы обладать чрезвычайной силой воли, чтобы иметь такой хладнокровный вид, а особенно, чтобы вернуть мне ее. И я желал бы получить ответ на следующий вопрос: как это вы сразу узнали, что пуговица не принадлежит к вашему гарнитуру?

– Во-первых, мистер Барнес, я знал точно, что

существуют только три одинаковых пуговицы, а так как все три были налицо, то я был спокоен; но, кроме того, есть и различие между ними. При вас ли ваша пуговица?

– Да, вот она.

– Оставьте ее у себя. Когда мисс Ремзен заказывала пуговицы, она велела вырезать в волосах каждой головы по крошечной букве, именно: на голове Ромео – Р, а на голове Юлии – К, потому что я ее зову «королевой». При поверхностном осмотре эти буквы незаметны; но, увидя их раз в лупу, потом их можно найти и простым глазом. Теперь возьмите лупу и посмотрите на вашу пуговицу в том месте, где на шее начинаются волосы. Что же вы видите?

– В самом деле! – воскликнул сыщик. – Это очень важно. Эта пуговица с головой Юлии, следовательно, тут должна быть буква К. Кажется, была сделана попытка вырезать букву, но резец соскользнул, кусочек камня отскочил, и буква испорчена. Вряд ли вы можете ее увидеть простым глазом.

– Совершенно верно. Я искал только эту букву К, и так как не увидел ее, то совершенно успокоился.

– Пуговица, очевидно, сделана той же рукой, что и ваши. Человек, вырезавший ее или особа, приобревшая ее, должны мне объяснить, как попала она в ту комнату, где я ее нашел, и вы должны мне сказать, где были заказаны эти пуговицы.

– При одном условии. Что бы вы ни открыли, вы должны сообщить мне об этом прежде, чем предпримете дальнейшие шаги; и вы должны мне обещать не предпринимать ничего до первого января, если только это не будет безусловно необходимо.

– То есть никого не арестовать.

– Именно. Вы можете спокойно обещать мне это, и я ручаюсь вам, что этот человек не ускользнет от вас. Я знаю его.

– Что? Вы его знаете?

Барнес был совсем сражен этим заявлением Митчеля.

– Да, я знаю его; то есть внутренне твердо убежден, что это он. Я имел большое перед вами преимущество, так как знал, что я не виновен, и поэтому мог все это время следить за этим человеком. У меня есть очень важные улики против него, но все-таки недостаточные для того, чтобы его арестовать.

– Назовите мне его.

– Нет; лучше если мы, не сговорившись, придем к одному результату. Работайте одни и быстро, мне было бы приятно, чтобы дело выяснилось к первому января.

– Почему, именно?

– Это срок моего пари; я дам в этот день обед, от которого жду много удовольствия. К тому же не забудьте, что вы так же выиграли у меня обед и примете мое приглашение на первое января. Если тогда вы будете в состоянии назвать того, кого я подозреваю, тем лучше.

– Я не пожалею своих сил; назовите же мне ювелира, которому были заказаны пуговицы.

Митчель написал имя и адрес парижской фирмы, передал записку Барнесу, а сам продолжал писать на другом листке.

– Но, мистер Митчель, – воскликнул Барнес, – ведь это та же фирма, где куплены ваши драгоценные камни, то есть, которые сходны с украденными. Я уже переписывался с ними, и они мне ответили, что ничего не знают.

– Да, я знаю; это было сделано по моему указанию, – смеясь, сказал Митчель. Барнес снова подумал, что ему пришлось бороться с человеком, который все предвидел. – Я знал, что вы напишите людям, имя которых вы прочли на моем счете, поэтому и попросил их не отвечать ни на один из ваших вопросов. Но относительно этой пуговицы и я не получил от них никакого удовлетворительного ответа; узнать что-нибудь можно будет только на месте. Это письмо обеспечит вам их помощь.

На этом они расстались, оба довольные этим разговором.

XVII. Новогодний обед

Пришло первое января, а Митчель ничего не знал о Барнесе, кроме того, что он в отсутствии и что время его возвращения неизвестно. Ему было очень неприятно, что он не знал, будет ли Барнес на его обеде, или нет, но он не мог отложить обед и надеялся, что Барнес все же явится в последнюю минуту.

Обед был назначен на десять часов вечера у Дельмоника, где Митчель заказал отдельную комнату; за десять минут до назначенного часа собрались все приглашенные, за исключением Барнеса: Ван Раульстон, Рандольф, Фишер, Нейльи, оставшийся на зиму в Нью-Йорке, Торе и еще несколько господ.

За полминуты до десяти часов вошел Барнес. Улыбка торжества промелькнула на лице Митчеля. Когда все общество направилось в столовую, Митчель нашел возможность обменяться с Барнесом несколькими словами.

– Скажите поскорей, удалась ли ваша поездка?

– Вполне.

– Хорошо, напишите на этой карточке имя и дайте ее мне, а я дам вам другую, на которой написано имя человека, подозреваемого мной.

Барнес написал. Они дали друг другу карточки, бегло взглянули на них и обменялись многозначительным рукопожатием. На обеих карточках было одно и то же имя. Когда гости уселись, Барнес оказался между Торе и Адрианом Фишером.

Общество ожидало развязки с неменьшим нетерпением, чем ждет ее читатель; поэтому мы не будем останавливаться на описании превосходного обеда.

Фрукты и орехи были поданы на стол, когда пробил ожидавшийся всеми час. С первым ударом часов Митчель поднялся с места. Воцарилась глубокая тишина – и он начал:

– Милостивые государи! Вы были так любезны, что приняли мое приглашение присутствовать при развязке несколько легкомысленного пари, заключенного мною тринадцать месяцев назад. Так как некоторые из приглашенных, может быть, не знают, в чем заключалось пари, то я кратко изложу его.

Он рассказал известный уже читателям разговор в вагоне и продолжал:

– Я выиграл пари, ибо совершил преступление. Несколько лет назад обстоятельства сложились так, что мне пришлось близко познакомиться с приемами сыщиков при выслеживании и преследовании преступников, и я пришел к убеждению, что преступник, совершивший преступление без свидетелей, с полным спокойствием и хладнокровием, может не бояться сыщиков. Я желал, чтобы мне представился случай доказать мое предположение, то есть совершить преступление только для того, чтобы испытать ловкость сыщиков. Главное затруднение заключалось в том, что для честного человека выбор таких поступков, которые он может совершить, весьма ограничен. Долгие годы мне не представлялось возможности удовлетворить мое желание, пока один случай не помог мне. Кельнер, наполните стаканы!

Пока исполнялось его приказание, он молчал. Кельнеры наливали гостям шампанское; когда один из них подошел к Торе, тот велел налить ему бургундского; его примеру последовал и Барнес.

– Как всем вам известно, – продолжал Митчель, когда кельнеры ушли, – собирание драгоценных камней – мой конек. Несколько лет назад я узнал, что продается драгоценная коллекция. Это были великолепные экземпляры, притом, каждого вида было по два совершенно одинаковых экземпляра. Коллекция эта принадлежала одному индусскому князю, поделившему ее между своими двумя дочерьми, чем он весьма уменьшил ее ценность.

Судьба заставила одну из принцесс продать свои камни. Она обратилась к одному парижскому ювелиру, с которым и я имел дело; он купил их, а затем перепродал мне. Пример сестры повлиял и на другую принцессу, и она также обратилась к тому же ювелиру. Конечно, мне очень хотелось получить и вторую коллекцию, ибо этим значительно увеличивалась ценность первой; я купил ее.

Он на минуту остановился, чтобы дать слушателям время прийти в себя от удивления, овладевшего ими, когда они узнали, что украденные камни принадлежали ему.

– Я просил ювелира послать вторую коллекцию через Бостон, так как знал по опыту, что в этой таможне меньше формальностей, и когда получил уведомление о прибытии коллекции, поехал в Бостон, где и получил ее. Футляр с камнями я положил в оригинальный саквояж, специально изготовленный, и запер его в моей комнате в отеле «Вандом». Вечером я встретил Рандольфа и отправился с ним в театр. Он собирался ехать обратно в Нью-Йорк с полуночным поездом, и я проводил его на вокзал. Можете себе представить мое удивление, когда, стоя у кассы, я увидел в руках прошедшей мимо меня и вошедшей в вагон женщины мой саквояж. Ошибиться я не мог, так как, повторяю, он был оригинален и по форме, и по цвету. Я тотчас же понял, что меня обокрали. Возвращаться в отель было бы только потерей времени, и если бы каким-нибудь чудом было два таких саквояжа, то мой был хорошо спрятан в отеле. В то время, как я раздумывал, что мне далее предпринять, Рандольф начал свою хвалебную песнь Барнесу; мы заключили пари, так как у меня блеснула мысль, что теперь наступил так давно желанный случай: я решил украсть у воровки мою собственность. Открытие этого преступления не могло бы повлечь для меня никаких последствий; во всяком случае, я выигрывал пари и кроме того имел случай потягаться с сыщиками. Рандольф скоро уснул, мне же мешала спать мысль о камнях в сто тысяч долларов стоимостью. Я раздумывал, как мне приняться за дело, и при этом, должно быть, задремал, так как внезапно заметил, что поезд остановился. Следовательно, мы были в Нью-Гавене, на первой остановке. Я тотчас же подумал, что воровка может здесь выйти, и уже хотел встать, когда увидел, к счастью, я сидел у окна, противоположного платформе – крадущегося человека, привлекшего мое внимание своим странным поведением. Когда он проходил мимо моего окна, я увидел при свете электрического фонаря, что он держит мой саквояж. Следовательно, воровку уже обокрали. Человек приблизился осторожно к сложенным в поленницу угольным брикетам, вынул два из них, всунул в образовавшееся отверстие саквояж, закрыл его одним из брикетов, а другой далеко отбросил, затем вернулся к поезду и вошел в вагон. «Этот человек искусный вор, – подумал я, – он останется в поезде, пока воровство не будет открыто, даст в случае необходимости совершенно спокойно обыскать себя, а затем вернется и возьмет саквояж с камнями». Нужно было действовать быстро, но меня могли заметить, если бы я ушел со своего места и из поезда обычным путем; поэтому я тихо опустил окно, вылез через него из вагона, нашел и вынул саквояж, пробежал на другой конец вокзала и засунул его за доски сходни, где легко мог его найти. Затем я тем же путем вернулся в свой вагон и, уверяю вас, господа, отлично спал всю остальную дорогу.

Слушатели прервали Митчеля аплодисментами.

– Подождите, мои друзья, я еще не закончил. Женщина, укравшая мои драгоценности, имела дерзость заявить о своей потере. Когда мы приближались к Нью-Йорку, мистер Барнес, находившийся случайно в поезде и, – как я тотчас же догадался, – слышавший мой разговор с Рандольфом и заподозривший меня, велел обыскать всех, что меня очень позабавило. Но, с другой стороны, присутствие мистера Барнеса было мне не особенно приятно, потому что для меня было очень важно вернуться как можно скорей в Нью-Гавен, чтобы взять мои драгоценности. Поэтому я пригласил его завтракать и сделал вид, будто желаю убедить его не напускать на меня других сыщиков; в действительности же, я желал только узнать: приставит ли он тотчас же ко мне шпиона, то есть имеется ли у него тут на вокзале помощник; так оно в действительности и оказалось. Поэтому я был вынужден вернуться сначала к себе на квартиру и делать вид, будто я совсем не намереваюсь уехать из города. Потом мне удалось ускользнуть от этого человека и незаметно уехать в Нью-Гавен. Там я нашел мой саквояж и передал его на сохранение кельнеру ближайшей гостиницы. Не трудно отгадать, какова при этом была моя цель. Я знал, что кража в поезде попадет в газеты и что я обращу на себя внимание своим странным поведением в гостинице – я, конечно, был переодет. Так оно и случилось, и камни попали под охрану полиции. Более верного места я не мог и желать. Вот, господа, история совершенного мной преступления. Мне достаточно показать квитанцию бостонской таможни и счет парижского ювелира, чтобы получить свою собственность. Удовлетворен ли ты теперь, Рандольф?

– Совершенно. Ты честно выиграл пари, и я имею при себе чек на проигранную сумму, которую и вручаю тебе с наилучшими пожеланиями.

– Благодарю, – отвечал Митчель и взял чек. – Я принимаю его, потому что тотчас же могу найти ему применение, как ты сейчас услышишь. Но сначала я расскажу историю другой кражи.

При этих словах все удивленно переглянулись, Торе же начал слегка волноваться. Он выпил глоток бургундского, и рука его как бы застыла на краю стакана.

– Вы, вероятно, помните, – продолжал Митчель, – что в день костюмированного вечера я лежал больной в Филадельфии. Льщу себя мыслью, что тут я выкинул самую искусную во всей этой истории штуку. Я знал, что за мной следил шпион, и принял меры, чтобы избежать его наблюдений; кроме того, я ожидал, что мистер Барнес сам приедет в Филадельфию, и позаботился с помощью доктора о том, чтобы иметь действительно больной вид. Но я не хочу забегать вперед. За кражей в поезде последовало убийство. По странной случайности, убитая женщина жила в том же доме, где жила моя невеста. Я знал, что в тот вечер, когда было совершено убийство, за мной следовал из театра до дому шпион; были и другие обстоятельства, бросавшие на меня подозрение, но я имел преимущество перед сыщиком. Я знал, что человек, укравший у женщины драгоценные камни, должен был прийти в ярость, не найдя в Нью-Гавене своей добычи. Судя о женщине по себе самому, он мог заподозрить, что она раньше уже вынула камни из саквояжа. Может быть, в надежде на это он отправился к ней, признался в краже саквояжа и пытался заставить ее признаться, что камни у нее. Когда это не удалось, он, может быть, в припадке гнева или чтобы заставить ее молчать, перерезал ей горло.

– В этом вы ошибаетесь, мистер Митчель, – прервал Барнес, – женщина была убита во время сна; никаких следов борьбы между убитой и убийцей не замечено.

– И в таком случае можно предположить, что негодяй пробрался в дом и убил ее, чтобы без помехи искать камни и в то же время отделаться от сообщницы, в которой больше не нуждался. Таковы, по крайней мере были мои соображения, и я был уверен, что знаю этого человека.

В этот момент Торе протянул руку к стакану, но прежде чем он его взял, Барнес схватил стакан и выпил вино до капли. Торе, бледный от ярости, повернулся к Барнесу, чтобы потребовать от него объяснения, но тут произошло нечто, ускользнувшее от внимания других. Барнес откинулся на спинку стула и показал своему соседу дуло револьвера, который он держал под столом. Все это заняло меньше секунды; вслед затем оба снова приняли вид внимательных слушателей.

– Я должен объяснить, – продолжал Митчель, – почему казалось, что убийца был мне известен. Во-первых, я видел лицо человека, спрятавшего в Нью-Гавене мой саквояж, но этого мимолетного впечатления было, пожалуй, недостаточно, чтобы узнать его. Но часто незначительные случаи возбуждают подозрение, приводящее к разрешению загадки. Еще до происшествия в поезде я однажды видел в клубе господина, игра которого в карты показалась мне подозрительной. Несколько дней после кражи я встретил этого господина в одном доме в присутствии мистера Барнеса. Я ломал себе голову, где видел это лицо; конечно, в клубе, – но я не мог отделаться от чувства, что встречал его еще где-то. Вскоре затем я услышал, как он в разговоре с мистером Барнесом упомянул о том, что он также был в поезде и первый был обыскан. Это убедило меня, что передо мной находится вор. Тогда я ничего еще не знал об убийстве. Не забудьте, что я сам был опутан сетью улик, так что, кроме нравственной ответственности, лично для меня было очень важно доказать виновность этого господина. Поэтому я набросал смелый план. Я постарался подружиться с этим господином. Однажды я пригласил его к себе и заявил ему, что подозреваю его в шулерстве. Сначала он возмутился этим, но я остался спокоен и, к его удивлению, предложил ему вести это дело сообща. Я сказал ему, что далеко не так богат, как говорят, и что приобрел свое состояние в Европе игрой. Тогда он сознался, что у него есть «система» – и с тех пор нас стали считать друзьями, хотя я уверен, что он никогда не доверял мне вполне. Добившись некоторого доверия со стороны этого человека, я подготовил событие, имевшее двоякую цель: сбить с толку сыщика и завлечь в западню подозреваемого мной человека. Я как-то показал мистеру Барнесу рубин, который собирался подарить моей невесте, причем я сказал ему, что если он придет к заключению, что я невиновен в краже на железной дороге, то пусть не забудет, что я имею еще почти месяц сроку для совершения преступления. Я придумал вечер в костюмах из «Тысячи и одной ночи» и устроил так, что он происходил в канун Нового года, то есть как раз в последний день срока, назначенного для пари. Я знал, что все это наведет сыщика на подозрение, что я собираюсь обокрасть мою невесту, причем я не могу понести за это наказание, раз буду действовать по уговору с ней. Но мистер Барнес ложно судил обо мне, так как ни за какие сокровища мира я не согласился бы впутать в дело имя моей невесты: она ничего не знала. Но так как ей тогда еще не были известны подробности кражи в поезде и она не подозревала, что условленное преступление было уже совершено, то, понятно, я мог надеяться, что она не окажет сопротивления вору, которого, может быть, примет за меня. Затем я поехал в Филадельфию, притворился больным, ускользнул от шпиона и явился на вечер. Я ожидал, что на нем будет присутствовать мистер Барнес, и устроил так, что ему пришлось надеть костюм разбойника. Подозреваемого мной человека я попросил надеть мой костюм Али-Бабы, но он был настолько хитер, что предложил его своему знакомому, а сам оделся разбойником. Это заставило меня заговаривать со всеми, на ком был костюм разбойника, и мне удалось узнать по голосу не только того человека, но и мистера Барнеса. В последней картине мистер Барнес пытался встать возле Али-Бабы и очутился сзади подозреваемого мной. Боясь, чтобы он не помешал моему плану, я протиснулся за ним. Моя цель была ввести подозреваемого мной человека в искушение украсть рубин, так как если бы он это сделал, то подтвердилось бы мое первое подозрение относительно него. Может быть, это был слишком смелый план, но он удался. Я увидел, как этот человек, делая «салям», вытащил рубин из волос Шехерезады. Мистер Барнес, также видевший это, попытался схватить вора, но я помешал ему, схватив и толкнув его в толпу гостей; затем, воспользовавшись наступившим смятением, я незаметно вышел из дому.

Митчель замолчал, гости сидели, затаив дыхание, так как каждый из них чувствовал, что здесь готова разыграться драма.

– Не назовете ли вы нам имя негодяя? – спросил наконец Торе.

– Нет, – быстро отвечал Митчель, – я не могу назвать имени, так как не имею явных улик против него.

– Вы же сказали, что видели, как он украл рубин? – возразил Торе.

– Совершенно верно, но так как на меня самого падает подозрение в этой краже, то одного моего свидетельства недостаточно. Слушайте же, как я поступил дальше. Весьма важно было помешать продаже рубина; это было нетрудно сделать, так как он был известен всем специалистам. Я уведомил всех торговцев и дал понять вору, что я это сделал. Затем я желал оттянуть разоблачение до сегодняшнего вечера – срока моего пари. Вскоре я заметил, что подозреваемый мной человек мечтает о браке с одной богатой американкой, так как он очень ловко выведывал у меня о размере состояния моей молоденькой свояченицы; я ответил ему так, что был уверен, что он употребит все усилия, чтобы добиться ее согласия. И тут я сделал нечто, чего, может быть, и не следовало делать, но я чувствовал, что от меня зависело как следует направить ход дела. Я заключил с Дорой пари, что она не станет невестой до сегодняшнего дня, прибавив, что, выиграв пари, она окажет мне услугу.

Дора заключила это пари как раз в то время, когда Рандольф вследствие своих подозрений против Митче-ля, несколько удалился от нее, за что она сердилась на него и почти уже не считала своим поклонником. Поэтому она была очень встревожена, когда, сверх ожидания, он сделал ей предложение, но это не отменило ее решения выиграть пари. – Хотя Митчель все еще не назвал имени, многие из гостей начали понимать, на кого он намекает.

– Так вот почему… – вскричал было Рандольф, но тотчас же замолк.

– Да, – отвечал Митчель, – это объясняет все, что тебе было непонятно. Не сердись, что тебе пришлось подождать, так как теперь ты получишь не только избранницу твоего сердца, но еще и чек на сумму, которую она выиграла. Господа, выпьемте за исполнение желания мистера Рандольфа.

Это было исполнено молча, так как гости были смущены. Они догадывались, что должно было произойти еще что-то важное, и напряженно ждали продолжения.

– Друзья мои, – продолжал Митчель, – на этом кончается мой рассказ; могу только еще прибавить, что я поручил мистеру Барнесу собрать нити и распутать их, если ему удастся. Выслушаем теперь его сообщение.

XVIII. Сообщение Барнеса

– Господа, – начал Барнес, встав с места, – я следую призванию, на которое многие смотрят свысока; мне же оно представляется естественной обязанностью человека, одаренного известного рода способностями. Из нашего хозяина, например, вышел бы прекрасный сыщик, и я должен предупредить вас, что я не мог бы сделать того немногого, что вам сейчас расскажу, без помощи мистера Митчеля.

В комнате, в которой было совершено убийство, я нашел очень странную пуговицу, вполне сходную с гарнитуром, которым обладает мистер Митчель. Таким образом, подозрение падало на него. Я потратил много времени, чтобы выяснить эту связь, но это время оказалось не вполне потерянным, потому что мне при моих розысках удалось узнать, что настоящее имя убитой было Роза Монтальбан. Это оказалось для меня весьма важным при последующих розысках; далее я убедился в невиновности мистера Митчеля, откровенно сознался в этом и узнал от него имя парижского ювелира, у которого были заказаны пуговицы. Я тотчас же отправился в Европу.

Находившаяся у меня пуговица была с изъяном; это и послужило мне исходной точкой. Ювелир назвал мне человека, вырезавшего камеи, но ничего не знал о неудачной пуговице. Он также не знал, где теперь этот резчик, и чтобы отыскать его, даже с помощью парижской полиции, мне понадобился целый месяц. Наконец, мне это удалось, и он сказал мне, что продал неудавшуюся пуговицу одному приятелю. Этот подарил ее одной даме; когда и та была найдена, то оказалось, что пуговица, которую она тотчас узнала, была у нее украдена какой-то женщиной, которую она называла креолкой.

Таким образом, я напал на след Монтальбан. Затем я узнал, что у нее был друг по имени Жан Молитэр. Он служил в парижской ювелирной фирме, и на его обязанности лежала отправка проданных драгоценностей; Его рукой были написаны две описи драгоценных камней; одна, найденная мной в вещах убитой женщины, другая – у мистера Митчеля, обстоятельство, показавшееся мне в то же время весьма подозрительным.

Мистер Митчель купил однажды у этой женщины важные для него бумаги, заплатив ей бриллиантами, причем посоветовал ей продать их парижской фирме и снабдил ее рекомендательным письмом.

– Это было сделано, – вмешался Митчель, – частью, чтобы удалить эту особу из Америки, частью, потому, что я хотел получить эти бриллианты обратно, что мне и удалось сделать через посредство парижской фирмы.

– При продаже этих бриллиантов она увидела Молитэра, – продолжал Барнес. – Вскоре затем мистер Митчель купил вторую коллекцию, о чем, конечно, знал Молитэр, так как он должен был запаковать камни для отправки в Бостон. Решившись, очевидно, украсть их, как только они пройдут через бостонскую таможню, он уговорил эту женщину сопровождать его через океан. Это видно из того, что на другой день после отправки камней он отказался от места и с тех пор в Париже исчезает всякий след его и этой женщины.

– Из этого вы заключаете, что они последовали за камнями? – спросил Митчель.

– Конечно. В Америке они расстались, чтобы не возбуждать подозрения, и Монтальбан удалось посредством хитрости получить квартиру в доме вашей невесты, а Молитэр поселился в отеле «Гофманн», находящемся близ вашего. Таким образом, им было легко наблюдать за вами и вовремя узнать, когда вы уедете в Бостон. Они последовали за вами и остановились в том же отеле. Вы, мистер Митчель, взяли камни из таможни, а когда вечером отправились в театр, они воспользовались вашим отсутствием и украли камни. Ваши догадки, мистер Митчель, относительно поведения убийцы, после того как вы вернули свою собственность, вероятно, весьма подходящи; он отправился к той особе в надежде, что она вынула камни из саквояжа, прежде чем он был украден. Я думаю, что этим все объясняется.

– Извините, что я решаюсь вам возражать, – вмешался Торе. – По моему мнению, в вашем рассказе нет никакой связи между этим человеком – как вы его назвали, кажется Жан Молитэр? Так вот, я не нахожу, чтобы его участие в преступлении было полностью доказано.

– А я думаю, что оно доказано, – возразил Барнес.

– Для меня это во всяком случае не ясно, – продолжал спокойно Торе, как если бы вопрос шел о предмете, возбуждавшем в нем только поверхностный интерес. – Вы сказали, что женщина познакомилась с Молитэром при продаже бриллиантов, а затем они оба исчезли из Парижа. Женщина потом попадает в Нью-Йорк. Откуда же вы заключаете, что этот человек поехал туда же, а не в какое-нибудь иное место, например, в Россию?

– Нет, он не поехал в Россию, – ответил Барнес. – А что вы возразите, если я вам скажу, что мне удалось узнать, что Молитэр вымышленное имя, настоящее же его имя Монтальбан? А если вспомнить, что из белья убитой были тщательно вырезаны все метки, не дает ли этот факт всему делу новое значение?

Эти слова возбудили живейшее внимание, но Торе остался спокоен.

– Все факты имеют значение, – возразил он. – Как же вы объясняете этот факт, предположив, что вы можете его доказать?

– Молитэр, в действительности, был мужем убитой. Они разошлись уже давно, и она поехала в Нью-Орлеан, где содержала игорный притон. Когда они встретились в Париже, она узнала его; а когда этот человек решился украсть драгоценные камни, он нашел удобным помириться с ней, чтобы воспользоваться ею, как орудием. После убийства для него было важно уничтожить все метки с именем Монтальбан.

– Извините, что я продолжаю спор, но он мне кажется очень занимательным, – сказал Торе. – Я поражен быстротой, с которой вы проникаете в поступки людей, но не ошибаетесь ли вы? Если женщина сама вырезала метки еще в то время, когда жила под вымышленным именем, не потеряет ли тогда свое значение ваше предположение? Очень трудно беспристрастно собирать улики и если вы лишитесь этой, то как докажете вы вину этого Молитэра или Монтальбана? Быть мужем этой женщины само по себе не есть еще преступление?

– Нет, – сказал Барнес, видя, что пора закончить спор. – Что он был мужем этой женщины, само по себе не имеет большого значения; но если я в Париже в квартире Молитэра нахожу его фотографию, случайно им позабытую, и если это оказывается тот же человек, которого мистер Митчель подозревает в краже рубина, если, наконец, по возвращении в Нью-Йорк, я нахожу у него этот рубин – то это все факты весьма значительные.

– Вы нашли рубин? – воскликнул Митчель с удивлением.

– Вот он, – сказал Барнес и передал Митчелю камень. Торе прикусил губы и с трудом сохранял самообладание.

– Мне очень жаль разочаровывать вас, мистер Барнес, – сказал Митчель, взглянув на камень, – но это не мой рубин.

– Уверены ли вы в этом? – спросил сыщик с торжествующей улыбкой.

– Да, хотя вы заслуживаете полной признательности; хотя это и не рубин, это все же украденный камень. У меня есть подделки всех моих камней. Я не желал ставить на пробу такой дорогой камень и воспользовался подделанным. Это и есть фальшивый рубин. Но как вы получили его?

– Я уже несколько дней в Нью-Йорке, и все это время лично следил за Монтальбаном. Вчера, к моему удивлению, он отправился в полицию и достал себе разрешение осмотреть украденные камни под тем предлогом, что он, может быть, поможет раскрыть тайну. Я почувствовал, что тут что-то кроется, и достал себе такое же разрешение; исследование камней с помощью специалиста показало, что при осмотре камней дерзкий негодяй подменил настоящий камень поддельным.

– Клянусь, – воскликнул Митчель, – этот человек артист в своем роде. Следовательно, это настоящий рубин – и я вам обязан его возвращением. Но расскажите же нам, как вы все-таки вернули рубин?

– Я слышал однажды, как Монтальбан говорил, что умный вор должен прятать украденную вещь на своем теле, чтобы иметь ее всегда под рукой; поэтому я был уверен, что он так и поступает. Когда теперь рассказ мистера Митчеля дошел до того места, где стало ясно, что все открыто, этот человек, присутствующий здесь, бросил рубин в свой стакан с бургундским, его вряд ли стали бы искать; в крайнем случае можно было и проглотить его. Это он и попытался сделать, но я быстро выпил его вино, и рубин оказался у меня во рту. А теперь, мистер Монтальбан, я арестую вас именем закона.

При этих словах сыщик положил руку на плечо Торе. К удивлению всех присутствовавших, Торе несколько секунд оставался совершенно спокоен, а потом сказал медленно и внятно:

– Господа, мы слышали сегодня несколько историй; не желаете ли вы выслушать еще мою и подождать несколько секунд с вашим суждением?

– Конечно, мы вас выслушаем, – сказал Митчель, удивлявшийся спокойствию этого человека, и гости, за исключением сыщика, ставшего сзади своего пленника, сели по местам.

– Налейте мне вина, – сказал Торе кельнеру и спокойно выпил глоток.

– Я не утомлю вас длинным рассказом, – начал он, – я выскажу только свой взгляд. Образованное общество нашего времени косо смотрит на так называемый класс преступников и наказывает их; а между тем исследовал ли кто-нибудь условия и причины, приводящие к преступлению? Жизнь, которую ведет такой человек, не так привлекательна, чтобы он ее мог выбрать по собственной воле, по крайней мере, человек с нравственными инстинктами. Иное, конечно, человек безнравственный. Но если человек безнравственен от рождения, чья в том вина? Самого ли человека или его прошлого, под которым я подразумеваю его предков и условия их жизни? Мы жалеем человека, унаследовавшего телесный недостаток, и осуждаем того, кто родился безнравственным, хотя его положение совершенно такое же и зависит от тех же условий. Я – такой человек и всегда был преступником, по крайней мере в том смысле, что изыскивал средства к жизни так называемыми нечестными путями. Но вы скажете, мистер Барнес, – обратился он к сыщику и этим настолько приковал его внимание, что ему удалось незаметно опустить в стакан с вином маленькую белую пилюлю, – что я честно работал в ювелирной фирме. Чем бы я ни занимался, я всегда старался действовать артистически, как несколько секунд назад заявил мистер Митчель. Делая вид, что честно зарабатываю свой хлеб, я тем самым отводил глаза проницательной парижской полиции, и меня ни разу не могли изобличить, хотя я часто бывал под подозрением. Так и теперь. Делая вид, что я вам что-то желаю объяснить, я, в сущности, ничего не объяснил. Я просто хотел помешать суду надо мной за преступление, в котором меня обвиняют, что я и делаю.

Он быстро схватил и осушил свой стакан, хотя Барнес и старался этому помешать. Через десять минут он был мертв.

Content

Родриг Оттоленгуи
Пуговица – камея

І. Странное пари

II. Смелая и удачная кража в вагоне

III. Барнес неожиданно открывает убийство

IV. Алмаз режет алмаз

V. Седьмая пуговица

VI. Ловушка мистера Барнеса

VII. Мистер Рандольф борется с угрызениями совести

VIII. Люцетта

IX. Из дневника сыщика

X. Али-Баба и сорок разбойников

XI. Барнес получает несколько писем

XII. История рубина

XIII. Барнес отправляется на юг

XIV. Задержанная свадьба

XV. Митчель снисходит до некоторых объяснений

XVI. Барнес нападает на многообещающий след

XVII. Новогодний обед

XVIII. Сообщение Барнеса