Виктория Платова

Ужасные невинные

Мнения персонажей книги не всегда совпадают с мнением автора.

«Нужно быть честным, чтобы жить вне закона».

Боб Дилан

«МОЯ НОЧЬ С МОД»

***

Спутать Гато и Джан-Паоло также проблематично, как и подрочить в редакционном сортире. Во всяком случае – в обеденный перерыв. Во всяком случае – для меня. О Гато я знаю чуть больше, о Джан-Паоло – чуть меньше, оба они болтаются на одном-единственном черенке, две вишенки, слегка переспевшие, слегка подгнившие; я моложе их обоих, но вряд ли это можно считать преимуществом. Барбиери.

Барбиери – это и есть черенок. Они носят одинаковую фамилию, хотя и занимаются разными вещами. Джан-Паоло – это «Exotic Nudes», издательство «Taschen», девятнадцать евро из сорока восьми, потраченных в книжном супермаркете «Горски»: два фотоальбома по цене одного, Таити и Сейшелы, никогда мне до них не добраться, никогда – ни до Таити, ни до Сейшел. Слишком много в мире мест, до которых мне не добраться. Слишком много мест, слишком много вещей. Шляпу борсалино мне тоже не носить. Но не только это убивает меня.

Что можно извлечь из шляпы борсалино по здравом размышлении? Кроличьи уши гангстерских войн в Чикаго и Нью-Йорке; носовые платки, загаженные то ли кровью, то ли томатным соусом; парочку томми-ганов с пятьюдесятью патронами в диске. Каким образом Гато выудил из нее саундтрек к «Последнему танго в Париже» – уму непостижимо. Неизвестно, держал ли он когда-нибудь в руках томми-ган, но с саксофоном управляется будь здоров, шляпа борсалиио идет ему так же, как и Аль Капоне, даром что Гато и не итальянец вовсе – аргентинец, сакральные складки у крыльев носа и плохо вымытые волосы выдают его с головой.

Гений с плохо вымытыми волосами – именно так.

Впрочем, Брандо в «Последнем танго…» выглядел еще хуже.

Как выглядит Джан-Паоло, я не имею ни малейшего представления. Зато его сейшельские и таитянские модели… о да, я хорошо их изучил, это, конечно, не повод для дрочки в редакционном сортире, но все же, все же… И неизвестно, что вставляет тебя больше – мужчины или женщины, скаты или octopus, песчинки на головке члена или вода, подступившая к соскам. Фрукты тоже выглядят эротично, глянцевые лепестки цветов провокационны, как чулки со швом, глаза мертвых акул полны тоски о несбывшемся, мне остается лишь кружить над всем этим великолепием.

Как стервятнику над падалью.

Круги, которые я с завидным упорством нарезаю, ограничены пространством кадра, цветного, но чаще – черно-белого, разглядеть самого Джан-Паоло не представляется возможным, как и любой уважающий себя бог, он остается вне фокуса, вне досягаемости; может быть – просто прикидывается: татуировкой на ленивой таитянской голени, черепашьим панцирем или все тем же octopus, иссушенным на солнце.

У гения и бога не так уж много различий.

Первому просто недосуг хорошенько вымыть волосы, а второй… Второй набивает их песком, рыбьей чешуей, осколками раковин – и делает предметом культа.

Гато и Джан-Паоло – две вишенки на одном черенке, слегка переспевшие, слегка подгнившие, – и они предмет культа. Об этом я вспоминаю всякий раз, добравшись до редакционного сортира. Пейзаж за его окном далек и от Таити, и от Сейшел: глухая стена справа, с десяток немытых окон слева и помойка внизу (три мусорных бака, содержимое которых не вывозится годами). Иногда покой мусорных баков все же нарушается: две, а чаще – три сомнительных личности начинают рыться в них в поисках легкой наживы.

Вряд ли Джан-Паоло и три его ассистента (Carlo Modonesi, Fabio Russo, Sergio Valente) бегали бы за ними с фотоаппаратом. Но даже если предположить невозможное – вероятность того, что итальянец (Джан-Паоло в отличие от Гато – итальянец) когда-нибудь появится здесь ничтожно мала.

Вид помойки вдохновляет только меня.

Я единственный, кого он вдохновляет. Единственный из десяти штатных сотрудников журнала «Полный дзэн», идиотизм названия не могут искупить ни полиграфия, ни псевдорафинированность статеек о джазе и литературной экспансии скандинавов, ни долгоиграющие роад-муви по меню элитных кабаков. Ни даже описание прелестей лондонской подземки и федеральной земли Северный Рейн-Вестфалия.

Никакого отношения к джазу и федеральной земле Северный Рейн-Вестфалия я не имею.

Кино – вот чем мне приходится заниматься.

Особых усилий это не требует, знание предмета тоже необязательно: в поисковых системах «Hndex» и «Google» можно найти ссылки на любую интересующую меня киношку. Со всеми интересующими меня именами, обязательно – культовыми, на худой конец – модными. В среде менеджеров среднего звена, юзеров со знанием веб-дизайна, яппи с кредитами на «Honda HR-V» и владельцев фитнес-абонементов с пару десятков этих недорезанных тамагочи я знаю лично. Из кубиков на их животах можно выстроить пирамиду, они тоннами закупают мебель в «IKEA» и назначают свидания у Дома кино. Чтобы потом долго и со вкусом объяснять своим спутникам разницу между Ким Ки-Дуком и Ли Минг-Се, а заодно и разницу между суси-тэмакидзуси и суси-нигиридзуси, а заодно – и разницу между японской и китайской чайной церемонией.

Их любимый писатель – Мураками (в позапрошлом году это был Зюскинд, но кто теперь помнит позапрошлый год?).

Их любимая книга – «Американский психопат» (в позапрошлом году это был «Алхимик», но кто теперь помнит позапрошлый год?).

Их любимое слово «трэш», как раньше было «кул».

По пятницам они курят кальян.

«Полный дзэн» тоже выходит по пятницам, два раза в месяц. Трех дней мне вполне хватает, чтобы подготовить обзор. Если никто из культовых, на худой конец – модных режиссеришек не выдает на-гора очередную нетленку. Нетленки требуют более тщательного анализа, более изощренного подхода, «Яндексом» и «Гуглом» уже не обойтись, приходится подключать «Alta Vista» и каталог моего приятеля, Жан-Луи. Жан-Луи в отличие от Джан-Паоло – русский, настоящего его имени я не помню, да и вряд ли его кто-нибудь помнит.

«Моя ночь с Мод».

«Моя ночь с Мод», Жан-Луи с маниакальным упорством хранит верность старому кино, такому французскому, такому черно-белому, что перехватывает дыхание. Не у меня – у него. Жан-Луи – так звали главного героя, кажется, его играл Трентиньян.

Жан-Луи, или просто Лу – если насосаться пива. Или просто Жан – если совсем не пить, на Трентиньяна Жан-Луи не похож, скорее – на Марлона Брандо периода «Последнего танго в Париже»: те же залысины, тот же свалявшийся затылок, та же заезженная фраза после случайной ночи со случайной шлюхой: «Как тебе нравится твой герой?»

Женщины у Жан-Луи не задерживаются, кому нужен синефил с поражающей воображение зарплатой работника видеопроката? Собственно, там мы и познакомились – в видеопрокате, я по одну сторону прилавка, он – по другую; на моей стороне – Озон, Тарантино и «Резня бензопилой в Техасе», на его – Ромер, Риветт и «Случайно, Бальтазар». Повод для знакомства был самым невинным – «Любовное настроение» Кар-Вая; я искал «Любовное настроение» – и нашел его у Жан-Луи, на полке, украшенной самопальным плакатом «АРТ-ХАУС». Тот еще был вечерок, любовным настроением не пахло, совсем наоборот: моя очередная цыпочка бросила меня ради владельца фитнес-абонемента, две недели можно смело считать вычеркнутыми из жизни. Жан-Луи повезло больше, его очередной цыпочке хватило огрызка ночи, кто кого послал – остается неясным, может, все дело в этом сраном фильме.

«Моя ночь с Мод».

«Моя ночь с Мод», вот откуда ноги растут. Ноги Франсуаз Фабиан[1].

Кто бы сомневался – она и есть Мод. Не то, чтобы Жан-Луи целенаправленно искал цыпочку, похожую на Франсуаз Фабиан, таких Франсуаз – девять на десяток, ладно – пусть три, кратное девяти, но все же имеются. Нет, Жан-Луи ищет Мод, именно Мод, никак иначе. Ему нужна ночь с Мод, сукиному сыну. Хотя…

Никакой он не сукин сын – Жан-Луи. Просто свихнувшийся на кино парень, и что бы я делал без него? Не пропал бы, конечно, клепал бы свои никчемные статейки и дальше, но именно Жан-Луи я обязан своей карьерой в «Полном дзэне». Интеллектуал-борзописец, убойный кинокритик, предмет вожделений студенточек филфака, псих-фака и факультета математической лингвистики.

Студенточки не впирают меня абсолютно.

Другое дело – Жан-Луи. Вот кто вызывает у меня восхищение, иногда граничащее с ненавистью, иногда – с искренним изумлением, а иногда мне просто хочется оторвать ему башку и покопаться в ней. Впрочем, я и так знаю, что бы там увидел.

Видеопрокат.

Не тот, в котором сидит Жан-Луи, – жалкий закуток в магазинчике «24 часа», необязательное дополнение к сервелату «Невский», нарезке из севрюги и марокканским апельсинам – не тот, другой. А может, и не видеопрокат вовсе, так – культовое сооружение, храм, костел, мечеть, синагога, с экраном вместо алтаря, или с несколькими экранами, неважно. Важна проекция на экран, кино без продыху, все те же «24 часа», только марокканским апельсинам не принадлежит в них ни одной секунды. Единственный прихожанин храма, единственный зритель в зале – Жан-Луи, даже девки при нем нет, грешно лезть под блузку на глазах у Ромера, Риветта и «Случайно, Бальтазар». Нет ни девки, ни поп-корна, мобильник отключен, я бы сдох от скуки.

Жан-Луи не сдыхает.

Кино – единственная среда, в которой он может существовать. В отличие от меня – интеллектуала-борзописца и убойного кинокритика. Я могу существовать где угодно, «Полный дзэн» предоставляет массу возможностей, редакционные корки – не что иное, как пропуск в виртуально-гламурный рай, так, во всяком случае, думают студенточки. Филфака, психфака и факультета математической лингвистики. Среди них нет ни одной Мод, утверждает Жан-Луи, и я ему верю. Мод скорее можно найти в том самом виртуально-гламурном раю, куда я захаживаю пропустить стаканчик-другой. Сорок процентов рекламы, развешанной по кущам, не считая скрытой. А если посчитать – и все восемьдесят наберется, мои обзоры – не исключение, это я – я! – заставляю всех этих тамагочи с кубиками на животе откидываться от своих компьютеров, сниматься со своих тренажеров, вырываться из стерильных объятий своих партнеров по бизнесу – и гоню, гоню их. На Ларса фон Триера (жалкое подобие Дрейера, по мнению Жан-Луи, ваше место в школьном кружке «Умелые руки»). На Квентина Тарантино (фальшивые перепевки «фильм нуар», по мнению Жан-Луи, – ваше место в церковном хоре). На Франсуа Озона (неудачная реинкарнация Фассбиндера, по мнению Жан-Луи, – ваше место в эконом-классе). Лично мне ни Тарантино, ни Озон и даром не нужны, хотя обычно проходят под рубрикой «Смотреть обязательно!». Пиво и кегельбан куда занимательнее, не говоря уже о флирте с цыпочками, далекими и от гламура, и от математической лингвистики. Пробники духов и посиделки в модных клубах – на это цыпочки клюют с не меньшим энтузиазмом, чем тамагочи на слово «культовый». Девять из десяти сотрудников «Полного дзэна» – такие же ловчие, как и я, такие же егеря со стажем – поставляют мне подобное добро за здорово живешь, корпоративная солидарность налицо. Пробниками духов и тусней в модных клубах дело не ограничивается, сюда можно приплюсовать скидки в бутиках, ужины за счет полсотни заведений – от задроченного чайного домика до ресторана «ПалкинЪ»; VIP-места во Дворце спорта с последующим молниеносным рейдом за кулисы, «Хай, как насчет автографа для моей крошки?.. Ну как тебе нравится твой герой?»

Я точно знаю, что нравлюсь, и без шляпы борсалино. Я – бесплатное приложение к пробникам, клубешникам и скидкам в бутиках; особенно – скидки, как тут не понравиться?.. Неизвестно, правда, понравился бы я Мод – femme fatal в интерпретации Жан-Луи – но и сама Мод нужна мне примерно так же, как Озон с Тарантино.

Жан-Луи.

Жан-Луи, вот кто мне нужен по-настоящему.

Жан-Луи с вечно спутанной дикорастущей бородой, с продранными на локтях свитерами (их у него три – и все они продраны на локтях); с ботинками «Кларке», выуженными лет сорок назад из французской «новой волны», кажется, им и сносу нет, в каком именно фильме он выудил эти ботинки – остается загадкой. Жан-Луи с его монографией о кино шестидесятых, которая никогда не будет дописана – и он, и я это знаем. «Моя ночь с Мод», все дело в этом сраном фильме, начинать монографию именно с него было большой ошибкой, дальше Жан-Луи не продвинулся, хотя объем уже и составляет две сотни страниц. Иногда, будучи в хорошем расположении духа, Жан-Луи зачитывает мне отрывки. При другом раскладе мне бы понравилась его писанина, но уж слишком много в ней Мод, слишком: Мод такая, Мод сякая, что делала бы Мод во время дождя? а во время прилива? а во время любви?.. Ни одна женщина не стоит двух сотен страниц, даже femme fatal.

Объяснять это Жан-Луи у меня нет никакого желания, да он бы меня и не послушал. Застревающая личность, но от этой личности целиком зависит моя карьера в «Полном дзэне». Нет, Жан-Луи вовсе не пишет за меня, как можно было бы предположить, – Жан-Луи за меня думает. Его размышления так же оригинальны, как и его ботинки. То есть, возможно, «Кларксы» и были чем-то обыденным сорок лет назад, но только теперь их фиг достанешь. Мысли, которые достает из своей синефильской башки Жан-Луи, волнуют меня чрезвычайно, ни в каком другом месте ими не разживешься. То, что они касаются совсем другого – полузабытого – кино, не имеет значения. Мне остается лишь заменить фамилии режиссеров, старые на новые, переставить буквы в словах и слова в названиях – и все, дело в шляпе (фасон – по усмотрению, я, как обычно, предпочитаю борсалино). Открытие, которое сделано мной в качестве убойного кинокритика журнала «Полный дзэн», не так уж оригинально, но я пришел к нему сам: людям совершенно все равно, что смотреть, в любом из фильмов, пусть и самых великих – действительно великих, не то, что нынешняя постмодернистская дешевка, – в них нет равным счетом ничего такого, чего бы они не знали или о чем не догадывались, опыт-то у всех одинаковый. И у меня с «Резней бензопилой в Техасе», и у Жан-Луи со «Случайно, Бальтазар», и у цыпочек с «Красоткой», и у студенточек сдушу-гроба-мать-»Догмой». Любое событие можно описать одними и теми же словами, сюжет укладывается в еще меньшее количество слов, важен лишь образ, который при этом создается. Образы – они пасутся в синефильской башке Жан-Луи табунами, мне нужно выбрать подходящего жеребца, лучше – парочку; лоснящихся на солнце, с точеными ногами, с вечно спутанной, дикорастущей гривой (такой же, как и борода Жан-Луи, немного брутальности, немного небрежности не помешает – за это меня и ценят в «Полном дзэне»). Жеребцы покорно следуют за мной – им все равно, за кем следовать. И обвинить меня в конокрадстве некому, единственный, кто мог бы это сделать, – сам Жан-Луи, но Жан-Луи принципиально не читает глянцевых журналов. Все, что он делает или не делает, – имеет принципиальное значение.

Принципиальный антиглобалист, так я подумал о Жан-Луи, когда увидел его в первый раз, антибрэндовый мудак, все лейблы на его свитерах истлели, если когда-нибудь и были; ботинки «Кларке» – это да, но считать их слабым звеном в антиглобалистской, антибрэндовой обороне можно лишь с большой натяжкой, тем более из-за стойки ботинки не просматриваются.

Возможно, ботинки бы и заинтересовали «Полный дзэн», особенно его рубрику «Носить обязательно», – но только ботинки. Сами же типы, подобные Жан-Луи, никакого интереса для журнала не представляют. Уж не знаю, что им нужно совершить, чтобы удостоиться хотя бы сноски. Разве что убить Тарантино. Или самим стать Тарантино.

– …Ну, а вам что, уважаемый? «Резню бензопилой в Техасе»?

– Да пошел ты, мудак!.. – Должно быть, я не один такой, кто посылает, – судя по огромному синяку, расползшемуся по скуле типа. Должно быть, синяк еще больше, чем я думаю, но его истинные размеры скрывает борода.

– …А у вас есть?

– Нет. То есть была, но сейчас на руках. Вы десятый за последние два часа, кому бензопила нужна позарез.

– Что, такое зашибись кино? – непонятно, почему я вдруг вступил в диалог с синяком на скуле.

– Говно. Муть. – Легко читаемое презрение в голосе владельца синяка относится не только к чертовой бензопиле, но и ко мне лично.

– Ясно. А что еще можете порекомендовать?

– В этом же ключе?

В этом. – Я вижу типа за стойкой копеечного видеопроката насквозь: принципиальный антиглобалист, антибрэндовый мудак, неудачник, импотент по жизни. Любой бабе детородного возраста, спросившей у него «который час», он готов предложить вечную любовь. Круто замешанную на лапше «Доширак».

– Есть еще «Дом тысячи трупов».

«Дом тысячи трупов», галимый трэш. Сеанс релаксации для тамагочи, жаждущих пришпилить собственного начальника, чтобы самим занять его место. Именно это я и рекомендовал в свое время верным адептам «Полного дзэна» – посмотреть «Дом тысячи трупов» и посублимировать в тряпочку по ходу пьесы. В неравной борьбе с биг боссами помогает чрезвычайно.

– …Нет, его, пожалуй, не возьму. А на каталог можно взглянуть?

Каталог фильмов, который небрежно протягивает урод за стойкой, повергает меня в культурный шок. Кем бы ни был урод, в творческом подходе к делу ему не откажешь. Плохо отпечатанные, неровно обрезанные, скрепленные суровой ниткой страницы стоят годовой подписки на «Полный дзэн». Да и сам я дорого бы дал, чтобы ко мне в голову хоть изредка приходили такие обороты, – такие обороты набирает лишь новехонький «Порш» владелицы «…дзэна» г-жи Паникаровской, все остальные отдыхают на вьетнамских циновках; все, включая недоносков-яппи с кредитными «Honda HR-V», недоносков-моих-коллег с подержанными иномарками и меня, безлошадного.

Записи в каталоге лишь с натяжкой можно назвать аннотациями к фильмам – изобретательный стеб, камня на камне не оставляющий от их создателей. На месте какого-нибудь занюханного Айвона Рейтмена или Барбета Шредера (попади им в руки брошюрка сходного содержания) я бы повесился. Расстреляв предварительно съемочную группу из винчестера.

– Лихо, – говорю я, расставаться с каталогом мне не хочется, кажется, он намертво прилип к пальцам. – Это вы сочиняете?

– А что?

– Просто лихо. Забавно. У вас единственный экземпляр?

– А что?

– Я бы купил это чтиво.

– Это не чтиво. – Теперь парень вовсе не кажется мне уродом. – Чтиво у метро. На раскладках.

– Так все-таки?..

– Это единственный экземпляр.

– Накропаете еще.

Ему ничего не стоит накропать еще, по глазам видно. По сузившимся от презрения глазам, по воинственно торчащей бороде, по засаленному свитеру; тяжелая артиллерия – ботинки «Кларке» – из-за прилавка не просматривается.

Принципиальный антиглобалист. Конченый. К тому же – противник коммерциализации кинематографа, такие испокон веков протирали штаны в низкорейтинговых высоколобых альманахах типа «Семантики кино», и гроша ломаного они не стоят.

А этот – стоит.

– Вообще-то, мне нужен Кар-Вай. – Может быть, хоть это имя, сакральное для менеджеров среднего звена, заставит парня смягчиться. – Кар-Вай. «Любовное настроение».

Мимо кассы, бэбик, мимо кассы .Даже Кар-Вай его не впечатлил. Все, чего удалось добиться, – смазанный жест рукой куда-то позади себя, к самопальному плакату «АРТ-ХАУС»; «Любовное настроение» я уже заметил и сам, оно зажато между «Пи» и «69». Об этих фильмах я тоже когда-то писал (господи, о каком дерьме я только не писал!), ничего вразумительного в памяти от них не осталось, все перекрыто поздними и такими же бессмысленными наслоениями, теперь «69» для меня – всего лишь поза в сексе, из тех, что заставляют цыпочек нервно хихикать и сжимать колени. «Пи» тащит за собой куда более длинный шлейф ассоциаций, к чему изначально было пристегнуто число 3,14, я, сугубо гуманитарный человек, и не вспомню, но так называется еще одна колонка, которую я волоку из номера в номер.

«3,14здатое кино».

Смотреть не просто обязательно. Смотреть нужно, даже если ты слепой, даже если слепоглухонемой, даже если у тебя нет видака, а телевизор крякнулся в канун миллениума, даже если ближайший кинотеатр смыло волной, а тот, что подальше, – унесло тайфуном и прибило к берегам Японии. Бери билет на чартерный рейс – и вперед, к еще существующим архипелагам с башнями из слоновой кости, dolby surround входит в обязательную комплектацию. Смотрите, бэбики, смотрите, иначе член свернется бубликом и девушки перестанут вас любить – тупых животных, не видящих разницы между Ким Ки-Дуком и Ли Минг-Се.

Самое что ни на есть «3,14здатое кино».

Название одобрено самой г-жой Паникаровской, бывшей музой ночного Староневского; у меня подружка-би, будет скучно – позвони, именно таких откровений ждешь, когда она вызывает тебя на ковер: силиконовые губы, силиконовые сиськи, жопа компьютерной Лары Крофт, костюмчик от Giorgio Armani, в один только шифоновый шарф (батик, ручная работа) вбухано не меньше пятисот баксов. Название принадлежит не мне – штатному литературному критику «Полного дзэна», еврею из Бердичева, выдающему себя за потомка польских шляхтичей с двойной фамилией – обе ее части ни один нормальный человек с первого раза не произнесет. Я так и называю его – 3,14, Пи. С тех самых пор, как он подарил мне это благословенное сочетание цифр, вряд ли это его собственное изобретение:

в Интернете, где Пи прожигает жизнь, еще и не такое нароешь.

Оставить «3,14» себе Пи не решился, хотя «3,14здатое чтиво» смотрелось бы намного эффектнее, чем «Книжный червь». Слишком уж он погряз в своих Хегах, Барикко и Уэльбеках, слишком старательно заглядывал под юбку всяким там Маргарет Этвуд. Совершенно непонятно, когда только он успевает прочесть такое количество всякой лабуды с претензией на новое Евангелие для тамагочи. Учитывая то время, что Пи проводит в Интернете, это кажется нереальным.

Массой полезных и не очень ссылок на массу полезных и не очень сайтов я обязан исключительно ему.

Хотя самую главную ссылку Пи мне все-таки не скинул, я сам наткнулся на нее – совершенно случайно, сказалось недельное отсутствие цыпочек. Порнография в чистом виде, эротические рассказы пользователей, чистоплюй Пи тискает там свои мутные историйки в самые разные разделы: «групповуха по принуждению» в стиле Барикко, «садо-мазо» в стиле Уэльбека, «а в попку круче» в стиле Маргарет Этвуд.

Поганец.

С другой стороны – это тоже любовное настроение. Зажатое сейчас между «Пи» и «69», интересно, что бы написал о нем бородатый урод, которого мне так хочется заарканить?

– Стоящий фильм, а?..

– Кому как. Я бы предпочел Риветта.

То, что происходит в следующую секунду, не поддается никакому разумному объяснению; ясность мог бы внести лишь Джан-Паоло Барбиери, окажись он под рукой. Джан-Паоло, мастер стилизованных фотографий, Сейшелы, Таити, песок белее белого, татуировки чернее черного – и между ними масса оттенков: черного, белого.

Парень за стойкой – черно-белый, именно так. Цвет обтекает его, я вижу аляповатые, кричаще-анилиновые коробки кассет, желтушный прилавок, синеву питерского вечера за окнами, но все, что касается парня, выдержано в черном и белом.

Черная борода, черный свитер (был ли он черным секунду назад?), белое лицо, руки на тон темнее, для Джан-Паоло чересчур небрежно, почти непрофессионально, для отрывка из старого кино в летнем кинотеатре сойдет.

Риветт. Вот оно что. Риветт, новая волна.

– Значит, Риветта. Угу. Как у Жака, у Риветта, хер оранжевого цвета.

Об этом великом кинематографическом открытии я вычитал на одном лихом сайте (ссылка Пи), вряд ли оно соответствует действительности, но смотрится революционно. Там есть и другие открытия, не менее революционные, никто из великих не забыт, кинодамочкам тоже досталось, Аньес Варда рифмуется понятно с чем, о Пазолини с Габеном и говорить нечего, «яйца вырвали в трамвае» – самая невинная строка, посвященная кому-то из японцев. Тацуйя Накадаи – вот кому, неплохой, между прочим, актер, а в «Ране» Куросавы особенно хорош, и фильм впечатляет. Йа плакалъ.

– А в глаз? – лениво растягивает слова парень. По-прежнему черно-белый.

– В какой именно глаз?

Это моя коронная фраза, она многих ставит в тупик. Глаза тоже ставят в тупик – один карий, другой – светло-зеленый, что, если не только я вижу парня в монохромной гамме, но и он меня? Какими кажутся ему мои глаза?

Черный и один из оттенков черного, про фольклорный хер Жака Риветта лучше не вспоминать.

– Ты меня поймал! – Наконец-то он смягчается, наконец-то! – Никогда ничего подобного не видел. Не линзы?

Этот мастодонт в курсе, что на свете существуют контактные линзы, удивительно!

– Нет, не линзы. Все натурально, как в гомеопатической аптеке… Так продашь мне свой каталог?

– Зачем он тебе?

Зачем? Чтобы натягать оттуда цитат для «3,14здатого кино», вот зачем. Без кавычек, без ссылок на авторство, мои тамагочи будут ссать кипятком от такого буйства фантазии, намек на альтернативу подогревает физраствор, который течет у них в жилах вместо крови. На пару десятков градусов, как минимум. Если подойти к видеопрокатному каталогу по уму – собранного там хватит на полгода, и париться ни о чем не нужно.

– Зачем он тебе?..

– Никогда ничего подобного не видел. Хочется иметь на руках такой артефакт.

– Любитель кино?

Будь я также талантлив, как вечный подражатель, певчий дрозд, пересмешник Пи, я обязательно нацарапал бы мутную историйку о моих отношениях с кино; раздел «групповуха по принуждению» – самое подходящее для них место, «rescue me, follow me, be nude, baby»[2] – именно так заманивают в бордели беспечных начинающих шлюх. Я – шлюха далеко не начинающая, бывают моменты, когда меня просто тянет блевать от всего, что когда-либо было воплощено в целлулоиде. Раздобревший на голливудских харчах блокбастер, худосочный, плешивый евро-арт, кунг-фуцианская азиатчина – какая разница, кто трахает тебе мозги в порядке живой очереди?..

– Кино? Да я его ненавижу.

Примерно так же, как шлюхи ненавидят своих клиентов.

– Правда? – нестерпимо черно-белый парень смотрит на меня с неподдельным интересом.

– Чистая.

Чистую правду я позволяю себе не чаще раза в месяц, а то и два – все зависит от количества спиртного, принятого на грудь, и от качества цыпочки, принятой на член: чем глупее цыпочка, тем к большей откровенности она располагает.

– Я тоже его ненавижу. – Парень со мной солидарен, странно. – Но не все.

Так и есть, рано я обрадовался.

– Риветт, – я подмигиваю парню, вспомнить бы потом, каким глазом: карим, светло-зеленым?..

– Местами – Риветт. Но не только.

– Кто еще? – вопрос: какая мне, хрен, разница, кого еще любит эта вошь, устроившаяся на гребне обычной VHS-ки с двадцать пятой копией?

Этот вопрос остается открытым.

– Моно-но аварэ, – произносит черно-белая калька раннего Риветта.

– Не понял…

– Мне нравятся те, кто может воплотить моно-но аварэ… Их немного.

Ясен перец, их вообще немного – тех, кто может хоть что-то воплотить. Хорошо бы еще и попутно узнать, что же означает таинственное «моно-но аварэ». Слово (или словосочетание) не русского происхождения точно, скорее оно похоже на строку меню из суши-бара, еще одного фаната Мураками мне не пережить.

– Это Мураками? – вываливаю я на прилавок только что осенившую меня мысль.

– Кто такой Мураками?

Слава яйцам, существуют еще девственные ушные раковины, куда не заполз американо-японский долгоносик, загримированный под актера театра кабуки.

– Писатель. Мураками – писатель.

– Понятно… – При слове «писатель» мой бородатый визави заметно скучнеет. – Нет. Твой Мураками здесь ни при чем.

– Я не знаю, что такое «моно-но аварэ».

– Когда узнаешь – приходи.

Все. Аудиенция окончена, «Любовное настроение» так и осталось лежать на полке с самопальным плакатом «АРТ-ХАУС». Окончание работы видеопроката – 23.00. Сейчас – девять вечера, время пива и цыпочек, у меня забита стрела с одной из них, имя напрочь вылетело из головы, так что придется называть ее Баттерфляй, по месту работы.

Бутик «Баттерфляй», безмозглые дамские шмотки. Моя новая цыпочка торгует там бюстгальтерами по цене «боинга», очень эротично.

Я должен встретиться с Баттерфляй на Гостинке для последующего марш-броска в клуб «Абсент» (фейс– и дресс-контроль, клубная карта, кухня – полный отстой, но не жрать же я туда иду в самом деле!). «Абсент» – наводка Лоры Дюмонд. В «Полном дзэне» Лора застолбила за собой раздел «Клубный пиджак», она же является ведущим ресторанным критиком. Если верить Лориным публикациям – клубная жизнь в ЭсПэБэ[3] вертится вокруг стриптизерского шеста в ритме экзотической ирландской джиги. Рэп, техно и хип-хоп Лора ненавидит, «Весну священную» Стравинского, впрочем, тоже, – что не мешает ей время от времени выдувать из задницы раскаленную струю пафоса – и по поводу хип-хопа, и по поводу Стравинского.

Но настоящий конек Лоры – рестораны. Дня не проходит, чтобы эта сука не заседала в каком-нибудь кабаке, да что там «каком-нибудь»! – самые крутые, местами элитные заведения в очередь к ней стоят, подталкивая друг друга локтями и дыша на конкурентов кайенским перцем. Никто, кроме Лоры, не может вложить в простенькую статейку на кулинарные темы столько скрытой сексуальности. Кому еще пришло бы в голову флиртовать с чили-конкарне, щипать за ягодицы поросенка по-нойенбургски и рассматривать соус бешамель в контексте орального секса. Мы пользуемся одними и теми же ссылками, которые поставляет нам Пи, – с той лишь разницей, что Лора делает это более изобретательно, чем я. Она умудряется даже уравновешивать оральный секс (в контексте соуса бешамель) цитатами из Ницше и Ортеги-и-Гассета. И Ницше, и Гассет переложены салатными листьями – самый настоящий постмодернизм, тамагочи хавают такие блюда на ура и просят добавки. И ежевечерне набиваются в кабаки, широко разрекламированные Лорой.

Ее любимое словечко – софт-порно.

Я звоню ей, стоя на эскалаторе в метро:

– Привет, Лора.

– Хай, милый.

«Хай, милый» – еще одно словосочетание, которое она нещадно эксплуатирует, то же самое она сказала бы и г-же Паникаровской; «хай, милый» – вариант унисекса, половых различий Лора не признает, если это не касается кухни. Испано-португальская – всегда женская. Скандинавская – всегда мужская.

– Ты где?

– В «Сегуне». Отличное местечко, не хочешь присоединиться?

– У меня свидание.

– Приезжай с бабой.

Знаю я это «приезжай», двоих Лора уже увела у меня прямо из-под носа, половых различий она не признает, да и против софт-порно в исполнении нашего ресторанного критика устоять трудно, куда уж мне с моими вечно квелыми абонементами на неделю иранского и новозеландского кино.

– Хочу проконсультироваться, душа моя… Раз уж ты в «Сегуне». Что такое «моно-но аварэ»?

На несколько секунд в трубке воцаряется сосредоточенная тишина, очевидно, Лора листает меню.

– Ну? – Я слишком нетерпелив, не мешало бы сбавить обороты.

– А у Мураками ты смотрел? – Мы мыслим одинаково, надо же!., чего еще ожидать от журналистских погремушек, набившихся в колыбель «Полного дзэна»?

– Это не Мураками, Лора.

– Не Харуки и не Рю? – одни и те же ссылки в Интернете и здесь дают знать о себе.

– Не тот и не другой.

О втором Мураками я даже не вспомнил, а ведь есть и второй, один-ноль, Лора, очко в твою пользу. Рю Мураками – тоже писатель и был экранизирован, читать его скучно, смотреть тошно, «килли-килли» – вот и все, что остается в памяти от звона проволоки, отрезающей конечности.

– Не тот и не другой, Лора.

– А зачем тебе это дурацкое моно-но? Нарвался на интеллектуалку? – Интеллектуалы – застарелая Лорина болезнь, непроходящая, как герпес; охмури интеллектуала – и будет тебе счастье, так, во всяком случае, думает Лора.

– Почти.

– Почти нарвался или почти интеллектуалка?

– Неважно.

– Если хочешь, я проконсультируюсь у знакомых японцев.

«Знакомые японцы» Лоры мне давно известны: нелегал из Шанхая, подвизающийся на чистке овощей в суши-баре на Чернышевской; нелегал из Харбина, раскатывающий тесто для лапши в ресторане «Мао» на Васильевском; нелегал из Чэнду, жарящий бананы в карамели во всех этно-точках общепита от Купчино до Петроградки. Лора предпочитает водить дружбу именно с ними, а не с хозяевами заведений, ее тайная страсть к задворкам мне непонятна, сама же Лора называет это «кулинарным экстримом». Учитывая то затихающие, то вновь возрождающиеся волны слухов об атипичной пневмонии – это и правда экстрим.

– У знакомых японцев? У тех, которые китайцы?..

– Пошел ты, – шипит Лора, но тут же смягчается: – Хайяо. Я спрошу об этом у Хайяо.

Хайяо, конечно же, как я мог забыть, Хайяо – тяжелая артиллерия Лоры, вряд ли его можно назвать нелегалом, одно я знаю наверняка: никакого отношения к кулинарии он не имеет. Еще три года назад Хайяо орудовал допотопным дыроколом в одной из японских корпораций; его истории, посвященные дыроколу, выглядят самой настоящей классикой хоррора, я едва в штаны не наложил, услышав парочку, во всяком случае – затылок у меня взмок. Точно так же взмок затылок у начальника Хайяо, самого маленького начальника в корпорации – даже уборщица с верхних этажей получает больше, – точно так же взмок затылок: не от страха, от крови, Хайяо саданул по затылку начальника этим самым дыроколом. Преступление так и не было раскрыто, кому придет в голову заморачиваться с дыроколом, я сам его видел – нелепая штука, даже зонтик выглядит предпочтительнее, даже мундштук от тромбона.

Единственное, что привез Хайяо из Японии, – этот проклятый дырокол.

Лора подцепила карманного японского убийцу в магазине канцтоваров на Литейном, оба они положили глаз на одну и ту же пачку бумаги формата А4. К тому времени Хайяо научился вполне сносно болтать по-русски, путаница с предлогами и окончаниями не в счет, предлоги и окончания Хайяо заменяет усердным шевелением бровями (в случае с предлогами) и пофыркиванием (в случае с окончаниями).

Хайяо наслаждается собственной безнаказанностью, единственное неудобство его нынешнего положения: он терпеть не может затылки, никакие. А заодно и головы, которым эти затылки принадлежат, а заодно – и лица; все, что выше линии плеч, вызывает у Хайяо неприятные воспоминания, так утверждает Лора. Я ни разу не видел глаз Хайяо, в лучшем случае его взгляд упирается тебе в пах.

Хайяо – не гомосексуалист.

Так утверждает Лора, некоторое – совсем недолгое – время они были любовниками, Лоре не очень это понравилось, спать с Хайяо оказалось совсем не тем «софт-порно», которое она ожидала. Историю короткого секса с Хайяо Лора рассказывает мне в ресторане «Лас-Торрес», женственная испанская кухня – не лучший для этого антураж.

Как назывался тот фильм, Макс? Тот, со звоном струны, с девочкой «килли-килли»?..

Очевидно, она имеет в виду «Кинопробы» Такеши Миике; Рю, в отличие от Харуки, уже экранизирован, смотреть на это тошно, секс с Хайяо тоже показался Лоре тошнотворным. «Все японцы – ритуальные убийцы», – по обыкновению Лора обобщает, вывод делается на основе двух сожранных марципанов с фруктами, осторожнее, Лора, от этого может приключиться несварение желудка. Хорошо, соглашается Лора:

«Не все японцы – ритуальные убийцы, но все хотят ими быть».

Отголоски разговора в «Лас-Торресе» выплескиваются на страницы «…дзэна» ровно через две недели, очередной кулинарный обзор Лоры валит с ног всех наших тамагочи одним только названием:

«Ritual Assassin»[4].

Скромные заметки о суши-барах ЭсПэБэ – не обычное «софт-порно», скорее – «хард», хотя о дыроколе не сказано ни слова; никакого Ницше – анимэ, никакого Ортеги-и-Гассета – манга; два разных тела, принадлежащих разным культурам, всегда будут отталкиваться. Две разных культуры в одной постели – всегда убийство.

Ритуальное.

От Хайяо пахнет сырой рыбой, запах не слишком силен: оттого что в последнее время я чаще вижу его спину, только спину. Нынешняя работа Хайяо куда лучше прежней – массажный салон, как водится, – нелегальный. Шесть часов вдень, кроме пятницы и понедельника, Хайяо массирует чужие ступни, только ступни, в лица смотреть не обязательно, какое облегчение! Он – единственный мужчина в салоне среди полудюжины женщин, он – единственный японец среди полудюжины китаянок из Шанхая, Харбина, Чэнду; он – единственный, кто говорит по-русски.

Теперь, когда интимный эпизод с Хайяо закончился, Лора ходит к нему в салон, массаж ступней – ни с чем не сравнимое удовольствие, даже от секса такое редко получаешь, так утверждает Лора. Может быть, это и есть то самое «софт-порно», которое она ищет?..

– …Я спрошу у Хайяо, Макс. Повтори-ка мне эту абракадабру еще раз.

– Моно-ноаварэ.

– До связи, милый.

…Цыпочка из «Баттерфляй», как и положено всем цыпочкам, опаздывает. Один из девичьих, мать их, капризов, которые я не выношу. Раздражаться по этому поводу глупо, выговаривать за опоздание, если она все-таки соизволит прийти, – еще глупее. Не слишком умно и торчать у метро, видели бы меня мои тамагочи, наверняка кое-кто из них сейчас ковыряет в носу, стоя в пробке на Невском.

Парень из видеопроката – вот кто никогда не будет ждать. Или это – другое ожидание. Размениваться на наблюдательный пост в вестибюле он бы не стал, и почему меня так волнуют его возможные черно-белые предпочтения?.. Он ничего не знает о Мураками, странно, о Мураками наслышаны даже сотрудники ДПС, даже собаки-поводыри, даже рыбки на компьютерных заставках, Пи лично установил мне этот виртуальный аквариум – впечатляет.

Он ничего не знает о Мураками.

Но он и не должен знать, осеняет меня после семи минут ожидания цыпочки, хоть на что-то это ожидание сгодилось. Он не должен, просто потому, что в его черно-белом мире Мураками не существует. Еще не существует. Антиглобалист, какая херня! Почему это я решил, что он – антиглобалист? В его черно-белом мире антиглобалистов не существует, еще не существует. Хиппи – вот на кого похож парень из видеопроката, типичный хиппи, со всеми вытекающими: «не верь никому старше тридцати», маргаритки – цветы десятилетия… У кого же я подцепил все эти дешевые познания? У Лоры? у Пи? в поисковой системе «Гугл»?.. Если итак – видеопрокат не место для такого парня, для такой бороды, куда проще представить его путешествующим автостопом. Или просто – путешествующим, без всякой цели. Может быть, я ошибаюсь и парень самый обыкновенный индюк, набитый яблоками воспоминаний о «новой волне», один такой работал в «Полном дзэне» – еще до меня. Критик с вгиковским дипломом, и Лора, и Пи его знавали: унылая физиономия, для которой кино закончилось на «Риме» Феллини, наподдать бы ему разок под зад – не Феллини, критику.

Может быть, я ошибаюсь.

Ошибиться нельзя только в одном: цыпочки опаздывают ровно на тринадцать минут. Я вижу свою Баттерфляй выскакивающей из дежурной «шестерки», я готов помахать ей рукой, я почти машу, но именно в этот момент звонит мобильный.

Лора.

– Хай, милый. Ты слышишь меня?

– Отлично слышу, Лора.

– Печальное очарование вещей. Печальное очарование вещей – вот что такое твое «моно-но аварэ».

– Спасибо.

– Интеллектуалка уже на подходе?

– Да.

– Удачной охоты.

Охота отменяется. Во всяком случае – охота на бабочек. «Охота на бабочек»[5] – так будет вернее, побочный эффект моей пахоты в «…дзэне»: я начинаю думать названиями фильмов, уже придуманными до меня. И я все еще вижу Баттерфляй, ножки у нее и правда ничего, впору заводить путеводитель для путешествия по ним – автостопом. В другой раз, бэби, в другой раз, я отлично знаю, что другого раза может и не быть, путеводители – самая покупаемая литература.

***

– …Печальное очарование вещей. Печальное очарование вещей – вот что такое твое моно-но аварэ.

– Точно.

Окончание работы видеопроката – 23.00. Я успел как раз вовремя, да что там вовремя – у меня сорок пять минут в запасе. Два прыщавых юнца и нимфетка, толкущиеся у прилавка, меня не напрягают, разве что их жадные пальцы: они терзают каталог, который я уже считаю своим. Они терзают каталог и хихикают, малолетние ублюдки, я бы с удовольствием воспользовался дыроколом Хайяо, вот только чугунным затылкам молодняка он вряд ли нанесет ощутимый урон, жаль. Мне остается лишь развлекать себя мыслями о Хайяо, каково это – быть неразоблаченным убийцей и есть ли в этом печальное очарование? Есть ли в этом вообще что-нибудь, кроме самого полустертого факта убийства? Я не видел его глаз, но спина Хайяо несчастной не выглядит.

Нимфетка настаивает на «Красоте по-американски», ее приятели склоняются к «Возвращению реаниматора», значит, будет выбрано что-то третье.

Так и есть, «Матрица. Революция». Они выбирают «Матрицу number 3» и благополучно отваливают. Теперь – моя очередь.

– Вернулись за «Любовным настроением»? – Парень преувеличенно любезен, единственное, что меня утешает: от монохромной гаммы не осталось и следа.

В цвете он не слишком привлекателен: грязно-фиолетовый свитер, борода тоже отдает фиолетовым, синяк на скуле потемнел и оформился, его очертания почему-то напоминают мне дырокол Хайяо.

– Печальное очарование вещей. Печальное очарование вещей – вот что такое твое моно-но аварэ.

– Точно. И что?

– Ты же сам сказал… «Когда узнаешь – приходи». Я узнал. Пришел.

– И что? Что тебе от меня нужно?

– Собственно…

– Ты что – голубой?

Этот вопрос не оскорбляет меня, странно. Может быть, дело в тоне, которым он был задан: никакой издевки, никакой угрозы, никакого сочувствия, что было бы особенно обидно. Парень просто высказывает предположение, неверное, но он и не претендует на истину. Просто – высказывает предположение.

– Нет, я не голубой. Каталог. Я бы купил у тебя твой каталог.

– Бери.

– Я заплачу.

– Бери просто так.

Я поверить не могу в его неожиданное великодушие. Но факт остается фактом: вожделенный каталог перекочевывает прямиком мне в руки, теперь за карьеру в «Полном дзэне» можно не беспокоиться – во всяком случае, на ближайшие полгода.

– Не возражаешь, если я угощу тебя пивом? Здесь неподалеку есть один симпатичный барчелло. «Пирелли».

Смелое с моей стороны предположение: я видел только витрину, украшенную логотипами шин, собственно «Пирелли» и еще почему-то «Мишлен». Кроме этого на витрине присутствуют: номера, снятые с машин где-то в Европе, битые бамперы, искореженная рулевая колонка; сиденье с пятнами бурого цвета, об их происхождении думать не хочется.

Мой новый знакомый оказывается хромым.

Жан-Луи – хромоножка, его русское имя тонет на дне первой же кружки, а в пене второй всплывает именно это: Жан-Луи. Вот почему он не путешествует – из-за хромоты, ботинки «Кларке» ее только подчеркивают. Зачем хромому такие шикарные раритетные ботинки, цинично размышляю я, пока он втирает мне про «Жан-Луи».

Мод. Ее зовут Мод. Ты должен ее знать.

Жан-Луи смотрит на меня испытующе, что-то я пропустил, изнывая по «Кларксам», какая еще к черту Мод?..

Ты должен ее знать, говорит Жан-Луи и сдувает пену с третьей кружки.

Я не знаю никого по имени Мод, у меня нет ни одной знакомой француженки, а это явно французское имя; ни одной знакомой француженки, проклятье. Я спал с одной австриячкой, участвовал в групповухе с двумя немками, просидел всю ночь с кенийкой во франкфуртском аэропорту, а до француженок так и не добрался. Все остальные мои цыпочки – продукт исключительно отечественного производства.

– Это не Риветт, – Жан-Луи подмигивает мне. – Но начинали они вместе.

Тест, так и есть. Я могу сколь угодно долго вешать лапшу на уши своим тамагочи, а этого парня не проведешь.

– Чем ты занимаешься, Макс?

– Особенно ничем. Так… Работаю в одном журнале.

Жан-Луи не пытается выяснить, в каком именно, плевать ему на журналы, плевать ему на все, что не связано с пленкой, это было понятно уже по каталогу, а теперь и подавно ясно – по его нигилистской вздернутой бороде. Плевать ему на все, кроме кино и Мод. Попутно выясняется происхождение синяка – Жан-Луи заработал синяк здесь же, в «Пирелли», несколько дней назад: короткая стычка с залетным байкером по поводу подруги байкера. Байкеру с пьяных глаз показалось, что Жан-Луи не так посмотрел на его подругу, фигня полная, женщины, подобные байкеровской телке, не интересуют Жан-Луи абсолютно. Какая-то мордатая эстонка, круглые, цвета вылинявшей джинсухи, зенки. К тому же у нее были скобки на зубах. Худая корова при всем желании никогда не станет газелью – это как раз ее, байкеровской подружки, случай. Мод – другое дело, хотя Мод и не газель.

Мод – это Мод.

Как я и предполагал – Мод всего лишь персонаж, я имею дело с сумасшедшим, влюбленным в персонаж фильма. С тихопомешанным. Впрочем, если бы Жан-Луи – хромоножка влюбился бы в реально существующую женщину, результат был бы тем же: никакого результата. Безответная любовь – удел всех хромоножек. Это не мешает Жан-Луи промывать мне мозги по поводу Мод. О том, как они впервые встретились, это был Ромер, Эрик Ромер, «Моя ночь с Мод», так-то, приятель!..

Одно упоминание о Мод – и борода Жан-Луи успокаивается, становится совсем ручной; кассета с фильмом засмотрена до дыр, сплошные лохмотья, Жан-Луи мечтает о том, чтобы «Моя ночь с Мод» вышла на DVD, сидюки надежнее.

Я устаю от Жан-Луи и его кибенематографических страстей минут через сорок, зря я не отправился в «Абсент» с Баттерфляй, на худой конец можно было бы упасть на хвост Лоре, «Сегун» – не самый последний кабак в ЭсПэБе, но цель вечера достигнута. Каталог. Пару ударных фраз из каталога я засуну в «Смотреть обязательно», пару ударных абзацев – в «3,14здатое кино», и никаких угрызений совести. Судиться со мной из-за мелкой кражи интеллектуальной собственности Жан-Луи не будет, не тот типаж.

Цель вечера достигнута, но если бы дело было только в каталоге, я слинял бы после второй кружки пива, нет, у меня далеко идущие планы насчет Жан-Луи. При правильном подходе из Жан-Луи можно выдоить гораздо больше, чем я только что получил, он знает о кино все.

Или почти все.

…»Не думала, что вы так талантливы, Макс», – говорит мне г-жа Паникаровская ровно через неделю после нашего с Жан-Луи визита в «Пирелли».

Я сижу в ее кабинете с чашкой кофе в руках, чашка – не больше наперстка, это мое третье посещение чертогов Вальхаллы за все время работы в «Полном дзэне», Лора была здесь раз двадцать пять, Пи – около десятка. Силиконовые сиськи г-жи Паникаровской мне по барабану, куда важнее выползшая из ее рта – и тоже отдающая силиконом – фраза: «Не думала, что вы так талантливы»…

Так талантливы, так талантливы – от этого попахивает прибавкой к жалованью.

– Он смеялся. Он нашел вашу последнюю статью забавной. Вы душка, Макс.

«Он» – муженек мой шефини, никто иной. До сегодняшнего дня его видела только Лора – на правах подружки-би, но Лора держит рот на замке. Нефть, тендер, автозаправки – эти слова не имеют никакого отношения к глянцевым потрохам журнала, ими оперирует «он». «Полный дзэн» – «его» подарок дражайшей женушке, не свадебный, просто – подарок, без всякой привязки к дате, в ряду многих других. Но инициатива явно исходила от самой г-жи Паникаровской, журнал нужен ей не для того, чтобы забыть многострадальное староневское прошлое, а для того, чтобы постоянно помнить о нем: в «…дзэне» все кричаще, ярко, фальшиво и продажно. Все – псевдо… Почти как в борделе.

– Вы свободны сегодня вечером?

Это похоже на непристойное предложение, того и гляди, тебе в трусы перекочует зелень в формате пятидесятидолларовой купюры. Я лихорадочно пытаюсь вспомнить, что же на мне сегодня, а-а, независимый китайский трикотаж «mr. stallion»[6], на белом фоне – красные, улыбающиеся во весь рот мультяшные члены, Хайяо оскорбился бы сходным разрезом членовых глаз. Резинка тоже не выдерживает никакой критики, максимум, что она вообще может выдержать, – несколько сторублевок.

– Э-э… У меня были кое-какие дела… Но в принципе я свободен. Да, свободен.

– Отлично. У нас намечается вечеринка в честь… в честь… – брови г-жи Паникаровской лезут вверх, губы выгибаются подковой, – …одного фотографа.

Фотограф – явно не Джан-Паоло, иначе я бы знал об этом, я слежу за передвижениями по миру Джан-Паоло и его ассистентов – краем глаза. Фотограф – явно не Джан-Паоло, никакие другие фотографы мне неизвестны, но познания г-жи Паникаровской еще более скудны, а непристойность выгнувшихся подковой губ еще более очевидна, все фотографы в ее воображении – анонимные порносекси категории «X».

– Форма одежды?

– Поговорите с Лорой, Макс, она введет вас в курс дела.

Лора тоже приглашена, я чувствую легкий укол профессиональной ревности, странно.

Имя фотографа – Жиль Бенсимон, галстук – обязателен, все эти сведения я получаю от Лоры через полчаса; Бенсимон – знаковая фигура в мире fashion, ловец топ-моделей, Наоми Кэмпбелл в ракурсах Бенсимона смахивает на бакалавра, Кристи Терлингтон – на птицу, Клаудия Шиффер – на марципан с фруктами, они смахивают на что угодно, кроме вешалок для платья, все очень витально.

Лучше бы тебе завязать галстук узлом «кристенсен», советует Лора, я и понятия не имел, что у галстучных узлов могут быть названия; однотонный галстук надевать тоже не стоит – скука смертная, у тебя есть что-нибудь приличное?..

Никогда не придавал особого значения галстукам, в моем гардеробе их только три: бордовый с кошками, терракотовый с геометрическими фигурами и синий в мелкий горох. Горох сразу же отметается Лорой как наследие ленинизма, кошки с терракотовой геометрией также подвергаются остракизму, после чего Лора великодушно предлагает мне выбрать кое-что из ее собственной коллекции.

Двадцать штук, у Лоры их двадцать штук, с ума спрыгнуть можно! Некоторые остались от бывших Лориных любовников, любителей кашемира, бритых лобков и недельных шоппинг-туров в Казахстан с посещением высокогорного катка Медео. Некоторые остались от бывших Лориных любовниц, любительниц шифона, бритых лобков и недельных шоппинг-туров в Италию с посещением галереи Уффици. Есть и сугубо Лорины вещички, чистый эксклюзив – как правило, он идет в комплекте с галстучной булавкой, запонками и мундштуками – лавры покойной Марлен Дитрих до сих пор не дают Лоре спокойно спать. После часа препирательств и взаимного обстебывания мы наконец-то останавливаемся на варианте, который устраивает нас обоих: галстук песочного цвета, диагональные полосы чуть светлее, «к твоей голубой рубашке он подойдет и освежит костюм». Лора отдает мне песочное сокровище скрепя сердце, галстук дорог ей как память. Об одном американце и тоже ресторанном критике, «я никогда не рассказывала тебе о нем, Макс… О, это был замечательный человек, во всех отношениях – выдающийся!» Не менее выдающийся, чем Хайяо, правда, судьба его сложилась не столь удачно. Несколько месяцев назад до Лоры доползли слухи, что Брэндон (так зовут американца) расстрелял из автомата метрдотеля, двух официантов и повара в маленьком итальянском ресторанчике в Рино (штат Невада) – только потому, что ему не понравилось, как приготовлена лазанья.

Лора знает пару мест в ЭсПэБэ, где подают отличную лазанью.

За сорок минут до начала вечеринки она присылает мне sms-сообщение: «Ne zabyd' nadet' prilichnue trysu. I prixvati parochky gandonov».

«Eto eshe zachem?» – отвечаю я ей за тридцать девять минут до начала вечеринки.

Ответ Лоры выглядит интригующе: «Na vsyaki slycha . Mozhet, chto-nibyd' oblomit'sya».

Уж не залетных ли цыпочек она имеет в виду? Жиль Бенсимон – хорошая приманка для тех, кто хотел бы хоть на полдюйма приблизиться к Наоми Кэмпбелл – бакалавру, Кристи Терлингтон – птице, Клаудии Шиффер – марципану с фруктами, при условии, что мэтр все-таки снизойдет до вечеринки.

«A metr tarn bydet?» – шлю я Лоре очередную эсэмэску

«Pipis'kami tam ne meryayutsya, idiot! Tol'ko koshel'kami», – Лора как всегда истолковывает все в своем излюбленном стиле «софт-порно».

« Тыne ponyala. Ya imel v vidy samogo Bensimona».

…Никакого Жиля Бенсимона на пати, которое устраивает муж г-жи Паникаровской, нет и в помине: фотографии на стенах, вот и весь его привет высокому собранию; фотографии можно пересчитать по пальцам, они перекочевали сюда прямиком из Строгановского дворца, как сообщила мне Лора. Уж не знаю, во сколько это обошлось устроителям, но выглядят картинки с выставки вполне-вполне.

Наоми Кэмпбелл действительно похожа на бакалавра.

Остальные – те, кому не жмут в плечах фотографические рамки; те, кто так до сих пор и не был пойман в силки объектива, – остальные похожи на послеполуденные грезы моих тамагочи: все в тщеславно-романтической дымке, просматриваются только ноги и бриллианты в ушах. О послеполуночных грезах говорить не приходится, они относятся к категории «X».

Ничего мне здесь не обломится, несмотря на «prilichnue trysu» и три презерватива (эк я размахнулся!) в нагрудном кармане рубашки. Цыпочки, самочки, соски – от их количества можно спятить, но они так же далеки от меня, как Наоми Кэмпбелл, бакалавр. Да нет же, черт возьми, намного дальше! Снимков Наоми – хоть жопой ешь, стоит только открыть любой журнал – от «ЕНе» до «Спутника радиолюбителя», на эти снимки можно и спустить, если уж совсем невтерпеж. А безнаказанно шастающих вокруг цыпочек я не увижу больше никогда, обычно на них смотрят совсем другие глаза: глаза банковских активов, нефтеперегонных заводов, предприятий по производству тротуарной плитки и вывесок типа «Торговая сеть супермаркетов «Лента»«.

– Проверь ширинку, – шепчет мне Лора, в обеих ее руках зажато по бокалу.

Ценный совет, если учесть цыпочек: это мясцо такого качества, что передним меркнет даже пармская ветчина.

– Да ладно тебе… Просто приветствую вставанием столь дивный цветник. Только и всего, – отпускаю я немудреную шутку.

– «Проверь ширинку» – местный коктейль, милый, – просвещает меня Лора. – Ром, лайм и еще какая-то хрень. Очень вкусно. И еще – насчет цветника. Все цветы здесь плотоядные, учти.

Лорин коктейль называется «Голубая замшевая туфля», вместо рома – текила, вместо лайма – грейпфрутовый сок, состав хрени, как – и в моем случае, анализу не поддается; Лора похожа на охотника и дичь одновременно, мундштук а 1а Марлен Дитрих универсален, в паре с ним легко соблазнять и так же легко быть соблазненной.

Три презерватива жгут мне сердце.

– Как тебе эта? Может, рискнуть?

Для начала я выбираю нейтральный вариант, тормознувший неподалеку от нас, не блондинку и не брюнетку. Для рекламы ноутбуков она выглядит простовато, единственное, что можно ей доверить, – пейзанская косметика фирмы «Oriflame».

– Забудь, – Лора меланхолично прополаскивает рот. – Эта тебе не по зубам. Насосать за три месяца на джип и квартиру на Каменноостровском – умудриться надо.

– Так она несвободна?

– Видишь тех двоих? Телохранители ее нынешнего бойфренда. Один неверный шаг – и они заставят тебя сжевать собственные носки. А потом можешь запить все это моим коктейлем.

В сторону, указанную Лорой, лучше не смотреть, я примерно знаю, как выглядят телохранители: ничего общего с Кевином Костнером из одноименного фильма.

По сходным причинам Лора отбраковывает еще с пяток кандидаток на мои презервативы, ее знанию светской жизни ЭсПэБэ можно только позавидовать, она разбирается не только в лазанье и стриптизе, надо же!.. Я совсем падаю духом, когда к нам подплывает г-жа Паникаровская. Ее полуобнаженная грудь (что за декольте, господи ты боже мой!) покачивается, как бакен на волне, ударная сила самой волны столь велика, что я не сразу замечаю плюгавого мужичонку в кильватере.

Судя по подобравшейся физиономии Лоры и по ее съежившемуся мундштуку (Марлен Дитрих была бы сильно разочарована) – это и есть «Он». Я явственно вижу ангелов, витающих над его покрытой коротким седоватым ежиком головой: чумазых ангелов автозаправок, их отяжелевшие крылья шуршат и похрустывают купюрным хрустом, во рту у каждого – монета, золотой соверен, такие не выпускают уже столетие. Как минимум.

Все замедленно, как в съемке рапидом, – троекратные лобзанья с Лорой, губы при этом жеманно зависают в сантиметре от щек; легкий кивок в мою сторону: «Здравствуйте, Макс! Рада видеть!»

– Это…

Кажется, г-жа Паникаровская произнесла имя своего спутника, оно вполне бы сгодилось для какого-нибудь культа: жертвоприношения на алтарь и факельные шествия обязательны, чашу для причастия лучше всего наполнять коктейлем «Проверь ширинку».

– …А это наш Макс. Тот самый, который так тебе понравился, дорогой.

Некоторое время я раздумываю, к чьей бы руке приложиться в первую очередь: самой г-жи Паникаровской или ее муженька, впрочем, «муженек» – не самое подходящее слово. Совсем неподходящее.

Capungo.

Таких вот capungo полно в бондиане и у Тарантино с Родригесом, и у десятков киносошек помельче: легко узнаваемый типаж плохого латиноамериканского парня с лиловыми губами и метровым слоем геля на гладко зачесанных волосах. Capungo всегда стреляют из-под полы, выбрасывают нож из рукава, играют краплеными картами и ставят на зеро. Capungo всегда или сутенеры, или набитые под завязку наркодилеры (даже вместо перхоти у них кокаин); или то и другое вместе, но основное их амплуа – убийцы-неудачники, из тех, кто редко дотягивает и до середины фильма. Если исключить гель и гладко зачесанные волосы – передо мной типичный capungo. К тому же благополучно перекочевавший в сиквел.

– Да. Я помню, дорогая.

Ни черта он не помнит, но, как и у всех capungo, у него есть страстишка – большая белая женщина из ближайшего к складу с кокаином борделя. Именно ей он жалуется на изжогу, тяжесть в мошонке и засилье взяточников в полиции; изголовье ее кровати – единственное место, где еще можно обнаружить распятие: capungo никогда не уходят на дело без молитвы.

У capungo, стоящего сейчас напротив меня, другие проблемы, но большая белая женщина – та же. Выписанная прямиком из борделя. Обстановку, в которой была зачитана моя статейка, представить при известной доле воображения несложно: ванная комната, больше смахивающая на поле для мини-гольфа, мраморный пол, джакузи в обрамлении свечей. Джакузи предназначено исключительно для г-жи Паникаровской, ее capungo обходится демократичной душевой кабинкой. Там-то его и накрыли киноэкзерсисы, «не правда ли – забавно, дорогой, хи-хи-хи, Макс – душка, хи-хи-хи, ты только послушай, что он тут понапридумывал!» Из всего прочитанного он наверняка услышал лишь четверть, а запомнил и того меньше, разве что «Макс-душка, хи-хи-хи», упоминание неизвестного мужского имени его не напрягает, особенно в контексте «душки». С тем же успехом г-жа Паникаровская могла бы прощебетать: «это колье такая душка» или «этот «Порш» такая душка». Его не напрягает даже вероятность того, что большая белая женщина может завести себе любовника: после стольких лет работы по узкопостельной специальности подобная вероятность практически равна нулю.

Я мычу что-то нечленораздельное, рад э-э… счастлив э-э… польщен вниманием э-э… но capungo не слышит меня и сейчас – какая, хрен, разница, что там вякает пузатая мелочь, не стоящая и набойки на каблуке его дражайшей половины.

– Удачный у вас галстук, – неожиданно произносит он.

Мундштук Лоры одобрительно упирается мне в бок, г-жа Паникаровская растягивает губы в самой лучезарной улыбке: ай да Брэндон, ай да ресторанный критик! – будем надеяться, что электрический стул, на который его не сегодня-завтра усадят, окажется не слишком жестким. Или его уже усадили? – не забыть бы спросить у Лоры.

– Макс – моя гордость.

С тем же успехом г-жа Паникаровская могла бы прощебетать: «это колье – моя гордость» или «этот «Порш» – моя гордость», мне остается лишь гадать, не разрушит ли ее спонтанное признание нашей нежной дружбы с Лорой.

Об этом я подумаю завтра, как говаривала Скарлетт совсем по другому поводу, сейчас меня целиком занимают мысли о галстуке самого capungo. В жизни не видел ничего более омерзительного, рядом с ним даже мои ублюдочно-бордовые кошки автоматически переходят в разряд пум. Или леопардов, или что-то вроде того. Кусок грязно-зеленого шелка в форме селедочного хвоста, с потрохами продающий скромное хобби capungo. He карты, не деньги и не два ствола.

Гольф.

Или все-таки мини-гольф? если уж рельеф и масштабы ванной комнаты позволяют…

Гольф, так будет вернее, на селедочном хвосте я насчитал три стилизованных фигурки с клюшками, остальные скрыты пиджаком. Узел кажется завязанным намертво – фабричным способом, не удивлюсь, если он болтается на резинке, скрытой от посторонних глаз воротником. Любой уважающий себя тамагочи – побрезговал бы воспользоваться таким галстуком и в качестве салфетки – для того чтобы вытереть руки после бизнес-ланча. Овощной суп, салат с морепродуктами и свежевыжатый сок, пить соки из пакетов тамагочи не станут ни при каких условиях, консервантам в их наскоро сочиненной религии отводится место приспешников Сатаны – суккубов или инкубов, в зависимости от пола тамагочи. Единственный способ избежать соития с ними – сертификат об окончании курсов дайвинга. В квартирах (берлогах, иглу, шале, бунгало) всех без исключения тамагочи он занимает центральное место, он – ведущая деталь иконостаса, он – амулет и оберег, чеснок и серебряная пуля, и ведические руны по совместительству. Курсы дайвинга – высший пилотаж, который может позволить себе среднестатистический тамагочи. Высший – за исключением мантр, их содержание сводится к «в апреле обломится отпуск, и я двину на тибет и, возможно, увижу там далай-ламу, или на крайняк Бориса Гребенщикова… в апреле я двину на тибет… в апреле я двину… жаль, что не на собственной яхте, яхта – это только к тридцати пяти… заиметь ее к тридцати пяти – говно-вопрос, то-то поразится далай-лама, не забыть бы сказать ему об этом…» Курсы дайвинга тамагочи посещают по выходным, сразу же после визита в солярий и к знакомому курду-массажисту. Остальные дни недели они заняты непосильной офисной работой и щербатой ненавистью к типам, которые могут позволить себе такие вот галстуки.

В форме селедочного хвоста.

Ухватить этот хвост и есть главная послеполуночная греза тамагочи. Категории «X».

Запретная, запредельная, свербящая, как шило в заднице: ухватить хвост, примерить его, напялить на себя и не окочуриться раньше положенного времени. «Яхта к тридцати пяти» слегка припорошена песком, он просачивается сквозь широко разинутый рот кредитных «ролексов»; время – главный враг любого тамагочи, тик-так, тик-так, тридцать пять вовсе не так далеко, как кажется на первый взгляд. Наплевать на время может только мой приятель Жан-Луи, время для него остановилось в тот самый момент, когда он увидел Мод.

Явление Мод ни одному из тамагочи не грозит, в лучшем случае они примут ее за новую уборщицу, ежевечерне выгребающую хлам из корзинок для бумаг. И ни одной уборщице (при условии, что она – не Мод) не придет в голову, что эти корзинки и их содержимое – суть душа моих тамагочи, чего только в них нет! Рекламные проспекты, каталоги шмоток и автосалонов; клубная карта «Планета суши» (скидка в сети баров – 5%) – карта была выброшена по ошибке, вместе с конспектом брошюры «Как заставить себя уважать», нашедшему – материальное вознаграждение в размере $10.

Карты, как правило, не находятся.

У меня у самого есть несколько таких карт, включая совершенно непопулярную в среде тамагочи «Black & White». «Блэк энд вайт» – та еще забегаловка, калорийность десертов зашкаливает, нерасторопность официантов заставляет лезть на стены, густо увешанные художественной фотографией. Естественно – черно-белой, название заведения обязывает. Все фотографии (авторские, как следует из подписей) продаются, но я до сих пор не видел дурака, который купил бы хоть одну.

В конце концов, это не Джан-Паоло Барбиери. И даже не Жиль Бенсимон.

– …С тебя причитается, голос Лоры властно вторгается в мои собственные послеполуночные грезы о Джан-Паоло.

– Причитается?

– Ты произвел впечатление на босса. Вернее, твой галстук. Вернее – мой.

– Его галстук тоже… впечатляет.

Лора закатывает глаза и плотно прижимает к губам мундштук, судя по всему, это должно означать: «заткни фонтан, милый мой», разночтения исключены.

– С такими бабками и таким влиянием он может позволить себе все, что угодно, – гранд-босс. Даже прийти на вечеринку голым.

– И что? Хоть раз приходил? – заинтересованно спрашиваю я.

– Идиот, – хмыкает Лора. – Его на такие мероприятия не заманишь.

– Сегодняшний день – исключение из правил?

– Может быть…

Что стоит Лорино «может быть»? Ровным счетом ничего, карман моей рубашки так и останется братской могилой для трех презервативов. Это нельзя назвать крушением жизненных идеалов, так – неприятный осадок, не более. Но чтобы нейтрализовать его, потребуется еще пара коктейлей «Проверь ширинку».

– «Голубую замшевую туфлю», мэм? – Роль светского бонвивана идет мне примерно так же, как нашему Пи фамилия Хемингуэй.

– Не пыжься, – Лора покровительственно хлопает меня по плечу. – Водки будет достаточно.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас. Делать-то все равно нечего.

Чересчур разборчивая во всем, что касается жратвы и стриптиза, Лора абсолютно непритязательна в питье, водка – альфа и омега ее меню, факт общеизвестный. На разновидностях водки, сводных братьях и сестрах, будь то чача, сакэ, сливовица или текила, Лора тоже не зацикливается: есть паленая владикавказская – сойдет и паленая владикавказская. Перепить Лору невозможно, во всяком случае, на моей памяти этого не удавалось еще никому. Любовь Лоры к Джейн Биркин[7], или ane В., или Джейн Би – еще один общеизвестный факт. Как актриса Джейн Би никогда мне не нравилась, как жена Сержа Гинсбура не нравилась вдвойне, но Лору обе эти ипостаси Джейн интересуют меньше всего. Джейн Би певица – вот где настоящее «софт-порно»! В сером Лорином «Мицубиси Талант» играет только один диск – ane В. В ее полубогемной мансарде на Конногвардейском бульваре легко можно отыскать второй – точно такой же. Мужиков Лора охмуряет под «Baby Alone in Babylon», цыпочек – под «Di Doo Dah», что там было в случае с Хайяо, мне доподлинно неизвестно, зато все свои статьи она набивает при деятельном участии «Exercise en forme de Z».

Экзерсис – слово для внутреннего пользования.

К внутреннему пользованию можно отнести и голос самой Джейн Би, он не выдерживает никакой критики, таким голосом может лепетать лишь соплячка, у которой только-только проклюнулась грудь, остается встретить его плакатом «Лолита, гоухоум!».

Кажется, у ane В. есть песенка с таким же названием.

Именно ее я насвистываю (проклятье!), шляясь по залу в поисках водки для Лоры и коктейля для себя. Или это все-таки «Di Doo Dah»?.. Коктейль находится через две минуты – на подносе у ниггера-официанта (все тамагочи женского пола ссали бы кипятком при виде его хорошо закамуфлированных прелестей), а с водкой… С водкой меня ожидает полный облом: ее попросту нет. Несколько секунд я раздумываю – вернуться ли к Лоре с очередной замшевой туфлей или отправиться в ближайший магазинчик «24 часа» за пойлом, пусть и владикавказским. Сама Лора машет мне мундштуком из прекрасного далека, более одинокой я не видел ее никогда, даже на прошлогодней презентации диска группы «Здоб ши Здуб», там Лоре не удалось подснять и палочек от барабанной установки, и гитарной струны, полный штиль в чувствах.

Решено: я на время покидаю фотошатер Жиля Бенсимона и двигаю за водкой, перспектива нажраться с Лорой под непроницаемым взглядом бакалавра, птицы и марципана с фруктами вызывает во мне живейший интерес. Граничащий почти с религиозным экстазом. Нечто подобное я испытывал на втором курсе универа, перед экзаменом по философии, который так и не сдал, но… Бутылка «Амаретто» и кроличий трах с однокурсницей Элен из Вырицы – так, расслабон в пустой аудитории, не более. Элен ни разу не дала мне ни до философии, ни после, зато взять ее тогда оказалось делом плевым, очень уж она боялась чертову философию провалить, а Сократ и Сенека казались ей большими насильниками, большими извращенцами, чем я… Эти невесть откуда взявшиеся настроения подстегивает коктейль, который я залпом выпиваю, коварная все-таки штука – коктейли. Особенно с ромом, именно они погубили в свое время самого Хемингуэя, который не Пи. Как философски заметила по этому поводу Лора (успевшая отметиться в теме эссеистическим бредом «Лонг-дринкс, камасутра и учение Махатмы Ганди»), «Убивает не бьющая под дых крепость, а знающая себе цену слабость».

Вспомнить бы, как назывался коктейль, среднестатистический тамагочи – вот кто знает название наверняка.

…Поход в «24 часа» много времени не занимает, на обратном пути я вспоминаю и название коктейля – «Дайкири», бедный старый Хэм. Водка, сунутая за брючный ремень, приятно холодит поясницу, думать о жопе – лихо, по-африкански откляченной – не хочется, пускай об этом думают ниггеры-официанты.

Или их любовницы.

Лоре моей любовницей не быть никогда, что не исключает невинного, по-дружески утонченного совокупления, точечного удара, разведки боем; возможно – уже сегодня ночью, если я переживу водку на пустой желудок и ane В. в «Мицубиси Талант».

– …Это и есть Жиль Бенсимон?..

Никакого сходства с Мод, никакого сходства с Джейн, фраза звучит как «это и есть ваш хваленый Жиль Бенсимон?», первое, что я вижу, – открытые (чересчур открытые, чересчур фривольные) босоножки, на среднем пальце левой ноги кольцо.

Я и сам чувствую себя окольцованным, я чувствую себя octopus, выброшенным на берег; я чувствую себя Жилем Бенсимоном, нет… я чувствую себя Джан-Паоло, прощелкавшим лучшую свою модель, я чувствую себя выдохшимся «Дайкири», кольцо на среднем пальце левой ноги – дешевый понт для приезжих! – я чувствую себя загнанной в песках берберской лошадью, бербером я себя тоже чувствую. И ниггером-официантом с откляченной жопой. Все потерявшиеся на свете вещи – я: ключи, брелки, парусники, нательные кресты из обсидиана, билеты на концерт «Пари Комбо», экспедиция Дэвида Ливингстона, только этого не хватало!.. Насечки на кольце – я в состоянии разглядеть и насечки! – легко складываются в дату смерти времени.

Его больше не существует.

Или это меня больше не существует?

Несомненно только одно – водка за пазухой и заданный вопрос: «Это и есть Жиль Бенсимон»? Вопрос адресован мне, никого другого в радиусе нескольких метров нет, я по-прежнему тупо смотрю на босоножки (чересчур открытые, чересчур фривольные), я просто не в силах от них оторваться.

– …Эй?

Взглянуть на губы, которые выпустили в свет «эй» – две буквы, как две перекладины воздушного змея; вопросительный знак не что иное, как хвост, бьющийся на ветру, – взглянуть на губы я все еще не решаюсь. Если уж пальцы на ногах (и – кольцо, кольцо, кольцо!) повергли меня в такой трепет, тогда какими должны быть губы?.. Стоит взглянуть на губы – и обязательно вляпаешься в лицо, со всей дури долбанешься о подбородок, переломаешь себе хребет о нос, увязнешь в глазах, как в гончарной глине; не-ет, ищите себе других дурачков, Жан-Луи вполне подойдет.

– …Вы немой?

Конфигурация воздушного змея усложняется, возможно, их уже два, свободно парящих; на выставку змеев меня затащил как-то шелудивый эротоман Пи, единственное, что я помню, – иероглифы на вощеной бумаге и рыбьи силуэты большинства конструкций – и что только делать рыбам в небе? Хайяо наверняка знает ответ и на этот вопрос. Хайяо, да! – убийца с дыроколом, разминающий сейчас чужие пятки, от одной только мысли, что крохотное кольцо с насечками может попасть в лапы улыбчивого азиатского тихушника, мне становится не по себе. К тому же у кольца есть подружка – цепочка, или скорее браслет, он обвивает щиколотку.

– …Значит, вы немой?

– Ваш. Исключительно ваш.

Так бездарно хохмить я не позволял себе ни с одной из своих цыпочек, и эта проклятая водка в штанах!.. У девушки прямые волосы до плеч и прямой нос, линия лба тоже прямая; представить ее ворующей CD-плейер с прилавка гораздо легче, чем представить ее в постели.

Заснешь и не проснешься, даже думать об этом не хочется.

– Удивительно, – голос девушки так же ровен, так же прям, как и волосы, я не нахожу в нем ни единого изъяна.

– Что именно?

– У вас разные глаза.

– Я в курсе.

– Это скорее недостаток, чем достоинство.

Еще один дополнительный пункт в длинном перечне моих недостатков погоды не сделает, так стоит ли париться по этому поводу? Совсем другое занимает меня, совсем другое – все равно как если бы девушка стояла на верхней ступеньке лестницы, а я – на нижней. Как если бы она была одета для лыжной прогулки, а мне и прикрыться было нечем, бритвенный станок и кусок мыла не в счет, – мы не на равных. Она видит мои глаза, ее же глаз я не вижу, они скрыты очками. И это не какие-нибудь легкомысленные солнцезащитные очки, в которых цыпочки обычно дефилируют по заплеванным набережным приморских городов, нет. Очки кажутся вросшими в кожу, ни одной щели, ни одного просвета, даже виски защищены.

– Я – Макс.

– Ни секунды в этом не сомневалась.

Губы. Мой инстинкт самосохранения был не так уж неправ, хотя до сих пор пользоваться им не приходилось. И не стоило мне смотреть на ее губы, если бы красота убивала – это выглядело бы именно так. Или почти так. Я все еще в растерянности, и Джан-Паоло бы мне не помог. Как классифицировать ее губы, куда их пришпилить? Отнести их к раковинам? к лепесткам роз? к скорпионьим хвостам? к змеям, запутавшимся друг в друге?.. Что, если и язык у девушки также по-змеиному раздвоен? Я вполне могу это допустить.

– Вы без спутников?

Дурацкий вопрос. Девушкам, подобным этой, спутники не нужны вовсе, кто бы ни оказался рядом с ними – Бэтмен, Робин или варан с Коморских островов, – он всегда будет в расфокусе, световое пятно по срезу кадра, не больше. Девушки, подобные этой, – большие доки по части перетягивания одеяла на себя, неважно, из чего это самое одеяло соткано – из личностных амбиций, карьерных устремлений или детского желания проехаться зайцем в метрополитене. Впрочем, с метрополитеном я загнул. Метрополитен они ненавидят, если это, конечно, не «Метрополитен Опера». Но мелочная кража CD-плейера с прилавка при этом совсем не исключается.

– Так вы без спутников?

– Я их потеряла. – Опять ровный голос и никакого волнения, с тем же успехом можно было объявить о потере шпильки для волос.

– Может, поищем их вместе?

Со стороны это выглядит как банальное подбивание клиньев – и мои шансы равны нулю, в гробу она видела такого mr. stallion, крупом я не вышел, определенно. Но главная гнусность ситуации заключается в том, что я по-прежнему стою на нижней ступеньке лестницы, а она – на верхней.

Мы не на равных, в стеклянной витрине ее очков видно лишь мое собственное беспомощное отражение и ступеньки: нас разделяет по меньшей мере пролет, густо усеянный телами таких же жалких типов, как я. Всех тех, кому она отказала, даже не сняв очки. И ее губы – раковины, лепестки роз, скорпионьи хвосты, – слово «да» никогда не слетало с этих губ, зато «нет»… «Нет» засунуто за щеку подобно долгоиграющему леденцу. Который она посасывает с тех самых пор, как на ведущей к ней лестнице стали появляться жалкие типы, похожие на меня.

– Ваш галстук…

– А что с ним?

Опять чертов галстук, надо же! В любом случае вариантов может быть только два: либо он нравится девушке, либо она считает, что он больше подошел бы панде из сингапурского зоопарка. Но девушка выбирает третий вариант, такие девушки всегда выбирают что-то третье.

– Он в чем-то выпачкан.

– Неужели?

– Я думаю, это кровь. Вам нужно замыть пятно.

Быстрая улыбка – настолько быстрая, что мне удается уловить лишь тень; как будто кто-то, сидящий внутри девушки, молниеносно протыкает ее губы ножом и прячет нож за голенище – улыбка тотчас же зарастает. Так зарастают мочки ушей или место, бывшее когда-то культовым Вудстоком: плющ и шиповник в пустых глазницах Дженис Джоплин, сквозь их заросли не продерешься.

Шиповник, дикая роза – вот на что похожи ее губы! Только сунься – и пара-тройка царапин тебе обеспечена. Или того хуже – глубокий порез, кровь можно остановить лишь с помощью перекиси… кстати, девушка что-то говорила о крови.

Она надо мной издевается. Надо мной, галстуком душки-Брэндона и – опосредованно – над самим Брэндоном. Скосив глаза, я исследую поверхность галстучной ткани и не нахожу никакого пятна, она надо мной издевается, вот сучка! Правда, вне поля моего зрения остается узел. «Кристенсен», или как там его. Если предположить, что загажен именно он… Да нет же, черт возьми! Любые пятна исключены, я не проливал на себя коктейль «Проверь ширинку», Лора не стряхивала пепел со своего мундштука, г-жа Паникаровская не лобзала меня ярко накрашенными губами, а ее capungo не орошал струей из бензозаправочного пистолета. Любые пятна исключены.

– Замойте пятно, Макс.

Вот уж не думал, что она запомнит мое имя! И мне безразлично, куда она его сунет через минуту – в копилку, где валяются десятки других имен, вперемешку с неактуальными сейчас венгерскими форинтами и жетонами для игровых автоматов, или вовсе выбросит из головы. Мне безразлично.

Мне не безразлична она.

Я понимаю это, стоя перед писсуаром в сортире и тупо глядя на свое отражение в зеркале. Никакого пятна нет и в помине, хренов «кристенсен» чист. Такими же чистыми были помыслы бедолаги Брэндона перед посещением злополучного итальянского ресторанчика в Рино, меня самым скотским образом накололи. Опрокинули, развели, как дауна, впервые вломившегося в интернетовский sex-чат, малыш Пи может многое про это рассказать.

Очки я оставил бы на сладкое.

Я снял бы их в последнюю очередь, уже после трусиков (если она носит трусики), лифчиков она не носит стопудово, слишком уж хорошо просматривались соски. Странно, что я зациклился не на них, а на кольце, но очки были бы заключительным аккордом в любом случае. Добраться до ее глаз – все равно что войти в нее.

Войти в нее.

Никакой порнокартинки не получается. Вызвать ее в воображении – как два пальца об асфальт, раньше, с любой другой цыпочкой, у меня это выходило на раз, теперь же что-то пробуксовывает. Я не могу представить ее в койке. То есть проблем с самой девушкой не возникает, как не возникало проблем с Монро, Бардо и Сильвией Кристель, пара мягких фильтров и полуторачасовой грим, оставляющий от целлюлитных растяжек одни воспоминания. Проблем с девушкой нет, проблема во мне.

Я влюблен.

Открытие, достойное писсуара, в который я все еще мочусь. Не эту ли правду жизни изо дня вдень описывает в своих срамных историях Пи? Я отчаянно влюблен.

Тип, пристроившийся рядом (я даже не заметил, когда он успел нарисоваться), искоса смотрит на меня, а Лора еще имела наглость утверждать, что пиписьками здесь не меряются. На педрилу он тоже не похож, как и на брутального мачо, обыкновенный мужик лет сорока – сорока пяти. Хрен бы с ним, но что, если это и есть один из спутников девушки? Или, что хуже, – единственный ее спутник? Одна лишь мысль об этом обдает меня холодом.

– Ну что еще не слава богу? – спрашиваю я.

Ему не сорок, он значительно моложе – если зеркало, в котором он отражается, не врет. И я готов поклясться… Я готов поклясться, что и у него разные глаза! Чувства, которые меня одолевают, – детская обида, детская ревность и вполне взрослое желание вломить ему в грызло. До сегодняшнего вечера фишка с карим и зеленым принадлежала только мне, стоило выпустить на волю одну темнокрылую бабочку и одну ящерицу цвета морской волны – и все, дело было сделано. Цыпочки оказывались подо мной без всяких дополнительных усилий.

– У вас галстук испачкался, – наконец-то выдает тип.

Теперь я впадаю в тихую ярость, иначе как сговором это не назовешь. Наверняка тип и девица завалили на пати теплой компанией и теперь стебутся над простаками в модном стиле флэш-моб.

– У меня шла носом кровь, – поясняю я, хотя тип вовсе не ждет пояснений. – Шла носом кровь. Вот он и испачкался.

– Проблемы?

Хороший вопрос. До сегодняшнего вечера, до той самой минуты, как я расшиб лоб о непроницаемые очки девушки, никаких особых проблем у меня не было.

– Высокое давление, – ничего умнее мне в голову не приходит.

– Бьюсь об заклад, что вы даже не знаете, как выглядит аппарат для измерения давления.

Пари в сортире – это что-то новенькое.

– Бьюсь об заклад, что ваш член меньше моего. – Только теперь я замечаю зрителей на заднем плане: два бритоголовых ублюдка, подпирающих дверь.

Их лица по-младенчески безмятежны, собственно, они и есть младенцы, связанные незримой пуповиной с типом у зеркала; стоит хозяину пальцем шевельнуть – и они раскроят мне череп. Ничего личного, раскройка черепов идет в их контрактах отдельной строкой, не исключено, что за нее полагаются премии и молочные продукты на вес. Зря я ввязался в этот никчемный разговор.

– У вас точно проблемы.

Убить меня не убьют, повод слишком ничтожен, но вывеску попортят однозначно. Прикрыв глаза в ожидании, я мысленно начинаю подсчитывать, во сколько мне выльется ремонт вывороченной челюсти и замена половины зубов, черт, я же видел этот фильм – «Никогда не заговаривай с незнакомцами», даже вставил относительно него свои дежурные пять копеек.

Слабое утешение, все мои мелкотравчатые истории начинаются как «Нескромное обаяние порока», а заканчиваются как «Господи, за что мне это?»[8] минус канареечная гомосексуальность. Плюс бутылка пива в полном одиночестве. Лучше – две.

Что-то никто не торопится бить мне морду.

Пора уже выпустить их – одну темнокрылую бабочку и одну ящерицу цвета морской волны. Что я и делаю, тут же обнаружив, что сердобольного козла – кем бы он ни был – рядом со мной нет. Нет и его зашморганных телохранителей.

А я по-прежнему стою в сортире, еще больше влюбленный, чем три минуты назад, у тебя и правда проблемы, бэбик. Впрочем, от одной я могу избавиться прямо сейчас.

Галстук засранца Брэндона.

Он не понравился девушке, которая понравилась мне. Мне нужно было сделать это раньше, много раньше (не тогда, когда мой дражайший папаша собирался повеситься на собачьем поводке, а мамаша подбадривала его громкими криками, держа в руке зажигалку, – оба были пьяны в хлам). Не тогда. Мне нужно было сделать это, когда девушка сказала мне: «Замойте пятно, Макс». Снять проклятый галстук и сунуть в карман – всего и делов.

Но я в свойственной мне манере последыша-кинокритика из двухнедельного альманаха запаздываю с реакцией на события.

Освободившись от удавки – галстук перекочевывает в карман брюк, направо от презервативов, направо и значительно ниже, – я расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки, потом еще одну. Видоктот еще, но теперь, по крайней мере, разговор о пятнах крови отпадает сам собой. Кто бы его ни завел.

***

…Сука.

Я мог бы предположить нечто подобное, и все-таки… Близость Лоры и девушки поражает меня в самое сердце, правда, это не та близость, после которой хочется – в припадке ревности – замочить оба действующих лица гипотетического адюльтера, они просто разговаривают.

Перетирают срань, как обычно выражается Лора. Но ситуация далека от обычной, стоит только взглянуть на Лору. Такой я не видел ее никогда. Собственно, и узнаю я ее лишь по провокационному мини-платью, в инструкции по его применению напрочь отсутствует пункт «нижнее белье»; по платью и мундштуку, что-то с ним не так, то ли он вытянулся до размеров трости, то ли усох до размеров фильтра к «Парламенту», хрен поймешь.

Нет, женщину в платье Лоры я не знаю.

И никогда не знал. Была ли она на Пиренеях? Со мной – точно не была, я и сам не был, а угарная корпоративная поездка в Коктебель(От-ебель) не в счет, Дюссельдорф с Кельном и франкфуртский аэропорт тоже можно засунуть в задницу. Пока я сидел с кенийкой, Лора прохлаждалась с итальянским карабинером и, кажется, даже отсосала. Или он у нее, что, впрочем, не так уж важно. Важна ее физиономия сейчас, хотя нужно быть последним циником, чтобы назвать это лицо физиономией.

Это лицо – смуглое (обуглившееся от страсти?), эти потрескавшиеся губы – как потрескавшиеся камни мостовой – или как дощатый пол, десятки каблуков стучат по нему в ритме фламенко; десятки каблуков, им и сносу нет, десятки кастаньет, нет на них управы; «ти амо», «ти амо», кончится ли все добром?

Ти амо.

Лорино лицо танцует для девушки, в которую я отчаянно влюблен.

Ти амо. Ти амо. Ти амо.

– …А вот и я.

Ничего общего с agual ничего общего с quierol ничего общего с azucarl[9].

Скверно, очень скверно влезать на сцену, не зная азов, не попадая в такт; вот и я – любитель-приготовишка, начисто лишенный грации, с водкой, распяленной на брючном ремне.

– Вот и я.

– Виделись. – Лора смотрит на меня почти с ненавистью, невидимые эмбра и мачо[10] щелкают перед моим носом попеременно.

Эмбра. Или «самка» в дословном переводе, Лора будет сражаться, как и умеют сражаться только самки, – пока последняя капля прогорклого молока не вытечет из сосцов, не смешается с кровью и землей, – не суйся, милый, эти прямые волосы, этот прямой лоб не для тебя. Сука. Пошла ты, сука!..

– Привет, Макс. – Скорпионьи хвосты ободряюще подрагивают, что может означать одно: выбора у нас с Лорой нет, умрем мы дважды или трижды в промежутках между щелканьем кастаньет – выбор всегда останется за девушкой.

– Так вы знакомы? – На Лору жалко смотреть.

– Почти. Я – Тинатин.

Тинатин. Вот как, вот оно что. Имя обдувает меня подобно легкому ветерку, слишком легкому, слишком непостоянному, неизвестно, какие запахи он принесет, чем обернется через минуту. Тинатин. Ти-на-тин. Не об этом ли имени я мечтал, не его ли выдувал из бутылочных горлышек еще в детстве? Я готов поверить – именно его. Я почти верю. О чем-то сходном думает и Лора, хотя вряд ли в ее детстве были бутылочные горлышки. Старинный фарфор – немецкий, китайский, – скорее всего, куклы тоже были фарфоровыми и разбивались со звоном – ти-на-тин.

– Тинатин. Можно – Тина.

– Тина, – шепчет Лора.

– Тина, – шепчу я.

– Здесь скучно, – шепчет Тинатин.

– Можно продолжить вечер в каком-нибудь другом месте. Повеселее.

Лора, конечно же, предложение исходит от Лоры, еще один – победный – удар эмбры, мне нечего противопоставить ресторанному критику «Полного дзэна». На Ким Ки-Дука Тинатин не клюнет, география смерти и анатомический театр любви уж точно не для нее.

– Хорошая идея. Правда, Макс?..

На Лору жалко смотреть. Я и не смотрю, я смотрю только на Тинатин. И Лора, на которую жалко смотреть, тоже смотрит на Тинатин. Нам и раньше случалось лезть под платье одним и тем же цыпочкам, но сегодня – сейчас – все по-другому, до платья Тинатин не добраться, руки у нас коротки; руки коротки, а лестничный пролет длинен. Она – вверху, и по-прежнему в своих вросших в кожу очках, мы с Лорой – внизу, и керамические наши сердца, пригодные разве что для тушения сигарет с мундштуком и без, – керамические наши сердца разбиты.

Не спутать бы осколки.

Не спутать бы; иероглифы, образующие имя постыдной тайны Хайяо, мне ни к чему. Латинские имена карабинеров из аэропорта во Франкфурте – тоже, возможно, и сама Лора не удосужилась их узнать: безличный секс, который она время от времени практикует, предполагает отсутствие имен. Безличный секс, который время от времени практикую и я, предполагает наличие одной-единственной фразы: «Ты прелесть, о-о!..». Когда-то давно я нашел ее в кармане своего папаши, куда регулярно лазал за мелочью, ничего другого там не водилось – жалкая мелочь, жалкие, сбившиеся в кучу волосы на затылке, сам затылок – не менее жалкий, никакого сравнения с куклами Лоры – немецкими, китайскими… «Ты прелесть, о-о!..» – и как только моему папаше удавалось раскрутить на минет всех своих баб? И кто только не перебывал у него в паху, теперь мне кажется, что и черножопая джазистка Викки Андерсон там отметилась, и Си-Си Кетч слегка подпортила там свой феерический причесон «бананарама», а Моника Левински не попала в общий список исключительно по малолетству. Хотя папаша пользовал и нимфеток – с бледными ногами, бледными волосами и болячками над верхней губой.

Лоры среди них не было.

Но я легко мог бы ее представить – рядом с папашей, в дальнем углу кухни, у мутного окна, среди жестянок из-под халвы, набитых мокрыми окурками. Не эту Лору, на которую теперь жалко смотреть, а ту, которую я знал еще полчаса назад – высоколобую тварь с запахом болгарского лечо в подмышечных впадинах; с роллами из морепродуктов на запястьях, их культурологическая ценность равна культурологической ценности Акрополя; с корейской лапшой куксу, вплетенной в волосы, – повесить ее остатки на уши нашим зажравшимся тамагочи святое дело.

Лора, что с тобой случилось, Лора?..

То же, что и с тобой, милый, сказала бы Лора, если бы могла прочесть сейчас мои мысли. Если бы – но ей не до меня. Я и сам далек от сантиментов припортовых кабаков, окажись мы там – я первый разбил бы Лорино лицо о край раковины в сортире – или как там еще избавляются от конкурентов? Перетягивают шею шнурками под гаражный рок-н-ролл, суют перо в ребра под фолк-хреновину, выдавливают глазные яблоки под Билли Айдола.

Billy Idol. «Sweet Sixteen».

Что она делала в свои сладкие шестнадцать, сладкая девочка? Не Лора – Тинатин. Рассекала по трассам федерального значения в открытой колымаге, в бардачке – колготки, губная помада и пачка сигарилл. Это тянет на концепт, нечто подобное промычал бы Великий Гатри, еще один перец с редакционной грядки «Полного дзэна», ответственный за музыкальное образование тамагочи, только он один без содрогания произносит слово «прогмета-психоделика». Пачка сигарилл – и есть «прогметапсиходелика», та еще крутизна, сигареты – слишком пошло, сигары – слишком вонюче, с самокрутками – замаешься крутить, ни о чем другом мне думать не хочется, да, вот еще что – очки.

Очки были те же самые.

Снимает ли она их когда-нибудь? Снимет ли? И для кого?

Для парня с дурной кровью, температурящего каждый понедельник, 37,2° по утрам; для парня с родимым пятном под левой лопаткой, все, кто видел пятно хотя бы раз, говорят, что оно похоже на всадника на коне; все, кто видел пятно хотя бы дважды, утверждают – оно движется. Снимет ли она очки для парня с разными, как у опоссума, глазами?

Для парня с разными глазами. Для меня.

Держи карман шире, бэбик, держи карман шире – ив него обязательно сунут большой болт.

– …Шикарные очки, – говорит Лора, думающая, очевидно, о чем-то сходном. – Гуччи?

– Фигуччи, – беспечно отвечает Тинатин. – Просто очки. Они мне понравились, и я их сперла. У одного типа. На Макса он не похож.

Сперла, кто бы сомневался. Сперла. А со стороны выглядит, будто она в них родилась, немного найдется людей, способных приручать чужие вещи и так заморачивать им яйца, что они напрочь забывают о старых хозяевах. Непохожих на Макса, потому что красть у Макса нечего.

– Ты прелесть! – У Лоры даже скулы сводит от восторга, «ты прелесть, о-о…», того и гляди забьется в конвульсиях, точь-в-точь как мой папаша на ближних подступах к оргазму.

– Я знаю.

– Подожди минутку, я быстро. Только никуда не уходи, ты мне обещаешь?

– Нет.

Я бы очень удивился другому ответу Ти-на-тин. Максимум, что она может пообещать, – что прихватит печатку вашего деверя с вашей же прикроватной тумбочки, – ту, которую вы сами прихватили у него еще в прошлом году, на бесснежное католическое Рождество. Не ради самой печатки, цена ей – копейка, ради надписи на ободке: «Suck and Let Go»[11].

– Ты прелесть, – Лора повторяется, что совсем на нее не похоже. – Тридцать секунд.

Мы остаемся одни, мне хочется, чтобы с Лорой случилась какая-нибудь беда, почему бы ей не сломать ногу, сейчас, сию минуту – ломают же люди конечности; или чтобы ее пристрелил кто-то из бывших любовников, хотя неизвестно, способна ли сама Лора вызывать столь сильное смятение чувств.

С Лорой ничего не произойдет. Я знаю это точно, вот черт. Ччерт. Чччерт.

Никто ее не пристрелит, на безмозглых одноразовых телок надежды никакой, на любителей кашемира и бритых лобков – тоже. Конечно, Лорино окружение этими типажами не ограничивается, есть еще отошедший отдел убийца, а ныне массажист Хайяо, есть и другие. Запирсингованные по самые гланды, стриженные под ноль феминистки, сплошь представительницы творческих профессий – от ассистента монтажера до верстальщицы в типографии. Их пломбы набиты здоровым креативом, карманы их штанов (стиль «милитари») пухнут от амбиций. В сферу их интересов входят куннилингус, фистинг и армрестлинг, «гулять босиком, целовать тебя в ключицы и ниже», чемпионаты по выездке в Голландии, чемпионаты по поеданию саранчи в Уганде; они обожают клубные чилл-ауты и ненавидят глагол «лизать» – «потому что это по-другому называется «. Все свои мыслишки о жизни, трахе и мелкой грызне в монтажной они выносят на страницы интернетского «Live ournal».

Корпоративный дневник лузеров, ненормативная лексика поощряется, альтернативный секс поощряется, фистинг и армрестлинг с инвалидами детства поощряется, члены на ремнях – в мемориез, целую вас всех в глазки, аллилуйя, сестры!..

– Она забавная. – Тинатин слегка поднимает бровь, о, что это за бровь!., сияющая, восхитительная, на ней может уместиться одна белка, или две райских птицы, или три паука-сенокосца, дождевые капли учету не поддаются.

– Забавная?

– Забавная. Она.

– Лора?

– Лора. Да.

Я ненавижу Лору еще сильнее, чем «ЖЖ»[12] – феминистки глагол «лизать»; прилагательное «забавная» – вот откуда исходит опасность, Тинатин могла выбрать любое другое, но выбрала именно это:

забавная.

Это означает, что Лора способна удивить Тинатин, заставить ее приподнять бровь – и тогда две райских птицы сорвутся в небо; это означает динамичное развитие сюжета, я стал свидетелем завязки, остается лишь гадать, какой будет кульминация. Две девушки в одной постели не менее занимательны, чем девушка и японец, обжигающие ласки под балканское этно в переложении Бреговича – «Мандолины, грайте!» или все-таки Джейн Б.?

Лора всегда добивается своего.

Сука.

Сука, но забавная. Проклятье!.. Разноцветные гирлянды лампочек по неутомимым, движущимся вечно бортам карусели… Карусель – тоже забавно, если уж ты взгромоздился на нее, никто тебя не догонит, внешний мир сливается в одну сплошную линию, и ты – совершенно безнаказанно – можешь показать ему язык. Лора на облупленном верблюде, Тинатин – на олене со спиленными рогами, они проплывают мимо меня, проплывают и смеются, взявшись за руки, недостижимые, прекрасные, прекраснее всех – Ти-на-тин.

Забавно,забавно,забавно.

Целую вас всех в глазки, аллилуйя, сестры!..

– …Что-то не так, Макс?

– Все так. Лора забавная. Вы любите кататься на карусели?

– А должна? – Губы Тинатин растягиваются в иронической улыбке. Быстрой, очень быстрой, почти неуловимой – пора бы мне к этому привыкнуть.

Никогда я к этому не привыкну. Никогда.

– Нет, но мне показалось…

– Карусель – это и есть «место повеселее»?

Идиотизм какой-то. И правда, причем здесь карусель, она срабатывает лишь в фильмах ужасов, я видел их не меньше десятка – на карусельную тематику, второстепенные герои не выживают вовсе, главные – выживают, но не факт: множественные гематомы, галлюцинации с уклоном в ассортимент мясницкой лавки, изменения в психике необратимы, вот кому легко могут померещится пятна крови на клубном галстуке.

– Я не думаю, что карусель – место повеселее. – Близость Тинатин парализует мою волю, а заодно и чувство юмора, от нескромного обаяния порока и следа не осталось. Крючки и блесны – те самые, с помощью которых я обычно подсекал цыпочек, оказываются сорванными.

Я гораздо менее забавен, чем Лора, есть отчего прийти в отчаяние.

– Вас-то каким ветром сюда занесло, Макс?

Увольнительная на берег, в порядке поощрения от трижды краснознаменного журнала «Полный дзэн», сказать об этом Тинатин не представляется возможным.

Это – не забавно.

– Пришел посмотреть, что делают конкуренты.

– Бенсимон – ваш конкурент?

– Ну не совсем. Я не снимаю девушек из мира fashion. : Следующий вопрос должен исходить от Тинатин – что-то типа «У вас нет на это денег?» или «Тогда что же вы снимаете, Макс? Юношей из мира BDSM?».

Но Тинатин молчит. Выкручивайся сам, бэбик.

– Я не снимаю девушек из мира fashion. Мне это неинтересно.

Тинатин молчит.

– Моя специализация – мелкие животные, погибшие насильственной смертью.

– Мелкие животные?..

Приподними же бровь, Тинатин!

– Суслики, сурки, крысы, которые попали под разделочный нож, кошки, которые попали под асфальтоукладчик… – меня несет. – Кончина птиц в линиях высоковольтных передач – вообще отдельный повод для фотосессии…

– И что потом?

– А что – потом?

– Что потом вы делаете со снимками?

– Дарю хорошеньким девушкам на День святого Валентина.

Я жду реакции Тинатин – хоть какой-нибудь: удивление, растерянность, гримаса легкой брезгливости тоже бы подошла. Но Тинатин безмятежна.

– Вас интересуют только животные? – Голос Тинатин безмятежен так же, как и она сама. – А люди, погибшие насильственной смертью, не интересуют вас совсем?

То, что происходит в следующую секунду, не поддается никакому объяснению: Тинатин целует меня в губы. Нет, не так: Тинатин целует меня.

В губы.

Еще мгновение назад нас разделяло добрых полтора метра, никак не меньше, когда же она успела приблизиться?.. Впрочем, совсем не это волнует меня, совсем не это, – в конце концов, об этом можно подумать позже, оставшись в гибельном одиночестве. А заодно и о том, как она разглядела, что глаза у меня разные, – не снимая своих проклятых очков; и пятно крови (если оно и было) на галстуке – как ей удалось определить его цвет?

Ее губы.

Они лениво скользят по поверхности моих собственных губ, и не помышляя нырнуть поглубже, никаким сертификатом по дайвингу здесь и не пахнет, о запахах вообще речи не ведется. Ее губы – не соленые и не сладкие, в них нет ни остроты, ни горечи, с тем же успехом можно было бы целоваться с пластиковым стаканчиком. Определенно, это самый странный поцелуй в моей жизни, сам факт его существования бессмысленней, в нем нет и намека на светлое будущее, на прогулки поддождем, на смятые простыни и кофе по утрам, на покупку горного байка, диггерство и посещение религиозных святынь Ближнего и Среднего Востока. В нем нет и намека на откровения о бывших любовниках, детских болезнях и юношеских фобиях, «я так хочу тебя, лифт – самое подходящее место, только не забудь о резинках» – совсем не тот случай. Совсем не тот поцелуй.

Совсем не тот. И все же, все же…

Мне страшно подумать о том, что он когда-нибудь кончится.

Но пока он и не думает кончаться, в пластиковом стаканчике неожиданно появляются дыры, их края оплавлены, что-то не так.

Тинатин не целует, хотя видимость поцелуя все еще сохраняется, она водит жалом (скорпионьего хвоста?); она снимает, считывает информацию – но ей приходится жертвовать и частью своей. Не думаю, что ей так уж нравится жертвовать, это побочный эффект любой тактильной близости, с которым необходимо мириться, как с неизбежным злом.

Оба моих века склеены – верхнее-нижнее, верхнее-нижнее, лишь в картинках, проносящихся в темноте перед ними, ни единой монтажной склейки, что это? прошлая жизнь Тинатин, ее фантазии, ее ночные кошмары – точно определить жанр невозможно, вот если бы на моем месте оказался Жан-Луи… Черт, если бы на моем месте сейчас оказался Жан-Луи – я бы просто-напросто убил бы его… «А люди, погибшие насильственной смертью, не интересуют вас совсем?»

Интересуют ли они саму Тинатин?

В картинках, проносящихся в темноте, перед моими сомкнутыми веками, – не ответ, лишь часть ответа. Все ответы скрывает волшебный фонарь, тот самый, трансформировавшийся впоследствии в «кино – это и правда 24 кадра в секунду», именно так я привык думать. И нет никаких причин, чтобы я стал думать иначе, даже теперь, когда вместо волшебного фонаря передо мной болтается пластиковый стаканчик с дырками. Сквозь них и просматривается часть ответа: залитая кровью ушная раковина (кому она принадлежала?), мертвый зрачок (как давно он мертв?), скорчившаяся фигура – ноги подтянуты к животу, как у эмбриона, лужа под ней – кровь, формалин?.. У меня кружится голова, а губы девушки, еще секунду назад такие плотные, такие осязаемые, вдруг перестают существовать.

Она и сама перестает существовать – я готов поклясться в этом!..

Фотография на стене напротив: не Тинатин, но и не Наоми, не Кристи Терлингтон, всего лишь урбанистический пейзаж, складки домов в полузабытом стиле «courreges-look»[13], – фотография на стене напротив просматривается великолепно. Появись сейчас Лора – я увидел бы даже частички туши, осыпавшиеся с ее ресниц. Но Лоры нет, хотя заявленные ею тридцать секунд давно прошли. Или – и не думали начинаться?

Лоры нет.

Два сортирных бодигарда – вот что я вижу вместо Лоры и – что еще нелепее – вместо Тинатин. Два сортирных бодигарда и плейбой с разными глазами между ними.

Я ошибся, у него не разные глаза – самые обыкновенные, в масть друг другу, никакой дисгармонии, никакого неудобства, вот только когда я ошибся – сейчас или тогда? И на плейбоя он не похож, разве что на младшего брата capungo, более удачливого, более респектабельного, без привкуса амфетамина на языке, без пороховой гари на ладонях – костюм от «Brioni» против селедочного хвоста. Троица дефилирует мимо меня, инцидент у оскалившихся писсуаров забыт напрочь, да и кто бы стал на нем циклиться?.. Циклюсь обычно я, и по более ничтожным поводам, повод находится и теперь:

затылки.

Затылки у всех троих выбриты одинаково тщательно, сто к одному: так же тщательно выбриты у них подмышки, а грудь и вовсе выщипана иорданской нитью – беспроигрышный вариант для pipi-party с полной обнаженкой и ссаньем на танцпол в финале вечерины.

Ненавижу таких типов.

А этих, сорвавших показательный поцелуй Тинатин, втройне ненавижу, чтоб вы сдохли, гребите отсюда подальше, сукины дети!..

Приступ ненависти проходит так же внезапно, как и начался, – бодигарды и их владелец исчезают из поля зрения – это во-вторых. Во-первых же (что делает второй и все последующие пункты совершенно необязательными) – Тинатин возвращается ко мне.

Ну не совсем ко мне, она все в тех же полутора метрах, что и была. До поцелуя.

Единственное напоминание о нем – привкус пластикового стаканчика. Дурацкий привкус – и больше ничего, но и этого мне хватит надолго, я влюблен, я отчаянно влюблен. И ничто не изменит существующее положение вещей, даже если залитая кровью ушная раковина окажется со временем моей собственной.

– …Мы остановились на кошках, попавших под асфальтоукладчик, – говорит Тинатин.

Мы остановились на поцелуе, и я предпочел бы развить именно эту тему – желательно в другой обстановке, зачем-то же она поцеловала меня?

– Мы остановились на Дне святого Валентина, если уж быть совсем точным.

– Хотите прислать мне открытку?

– Не с кошкой, но…

Таким беспомощным я не был никогда, детство под сенью папашиных девок не считается, кто будет помнить о детстве за шкафом в промозглой квартире, с куском мела под подушкой, – кто согласится помнить?..

– Не с кошкой, Тинатин, – я произношу ее имя вслух, кажется – впервые. – Что-нибудь более оптимистическое.

– Что-нибудь вроде кретинского сердечка, – высказывает предположение Тинатин. – Обычно его пристраивают к воздушному шару. Мерзость.

– Не обязательно к воздушному…

– Я не хочу быть исключением из правил. Пришлите мне кошку.

«Пришлите мне кошку», – говорит она, хотя совершенно ясно, что адреса я не дождусь, вот если бы Валентинов день случился завтра, а еще лучше – вчера… Если бы – тогда бы у меня еще был призрачный шанс, но Тинатин не из тех, кто способен зафиксироваться на одном человеке дольше пары часов – или пары дней, если повезет.

Пара дней предпочтительнее.

Уже потому, что между ними существует ночь. Провести с ней ночь… м-м-м… Мысль, достойная монографии Жан-Луи, – и безнадежная, как сама монография. Конца ей не видно.

– Лора – ваша подруга, Макс?

– Лора – это Лора. – Я встречаю напоминание о Лоре скрежетом зубовным, слышит ли его Тинатин? – С Лорой нужно держать ухо востро.

– Вы полагаете?

– Просто хочу предупредить. Не обольщайтесь насчет нее, Тинатин. Она всех встречает с распростертыми ногами.

– А я и не хочу быть исключением из правил, – Тинатин нисколько не шокирована.

– Она шлюха. Дешевая шлюха, вот что я хотел сказать. Для нее раздеться догола перед десятком распаренных мужиков – не вопрос.

Ни разу не видел Лоры, раздевающейся перед десятком мужиков, – но разве это имеет значение? Никакого. Точно так же, как все, сказанное сейчас мной, не имеет никакого значения для Тинатин.

– Но согласитесь, Макс… Это лучше, чем раздеться исключительно для гринписовской акции в поддержку искусственного меха.

Карусель в моем мозгу движется все быстрее, Лора (облупленный верблюд) и Тинатин (олень со спиленными рогами) держатся за руки еще крепче, смеются еще заразительнее, подтяни штаны, бэбик. Подтяни штаны и купи нам мороженое, а потом можешь отправляться восвояси, пить паленую водку в компании такого же неудачника Жан-Луи. Жан-Луи примет и без водки, достаточно пива, но зачем Тинатин поцеловала меня?

Зачем-то же она сделала это?

– …Я умерла бы, если бы вы меня не дождались!..

Лора. Легка на помине. Старый трюк, ее «вы» относится исключительно к Тинатин. Чем оно пафоснее, чем вежливее сама Лора, – тем нестерпимее ей хочется затянуть кого-нибудь в постель. Кого-нибудь, ха-ха, ей хочется затянуть в постель Тинатин, гнусность какая!..

– Макс наверняка наговорил обо мне кучу гадостей, – Лора улыбается своей самой ослепительной улыбкой, до сегодняшнего дня ее вызывало лишь известие о повышении гонорара.

– Он сказал, что вы шлюха, – тут же сдает меня Тинатин.

– Шлюха?

– Дешевая шлюха.

– Вот как? – Плакала моя дружба с Лорой, да и плевать мне на ее дружбу. Положить с прибором. – Он ошибся, Тинатин. Во всяком случае, на мои услуги ему ни разу наскрести не удалось.

– Он сказал, что вы легко можете раздеться перед десятком мужиков. Э-э… распаренных мужиков.

– В сауне, что ли? – живо интересуется Лора.

– Не знаю. Макс не уточнял.

– Перед десятком – это вряд ли. Но перед вами, Тинатин… Перед вами я бы разделась.

Котировки облупленного верблюда растут, и как только Лоре, этой извращенке-многостаночнице, удается так убийственно флиртовать?

– Может, мы обсудим это в другом месте?..

Зачем Тинатин поцеловала меня? Мысль о том, что то же самое она проделает и с Лорой, мне невыносима.

– Собственно, это я и хотела предложить.

Сеанс поездки на карусели закончен, Лора и Тинатин перебираются на другой аттракцион, судя по вибрации воздуха вокруг Лоры (Тинатин по-прежнему абсолютно спокойна) следующий пункт программы – американские горки. Я снова остаюсь за бортом, с двумя порциями подтаявшего мороженого в руках, от мороженого дамы отказались.

Я остаюсь за бортом, еще более одинокий, чем когда-либо.

«Ты еще одинок? К нам каждую субботу приходят 2000 человек, и почти все ищут друг друга, розыгрыш „Peugeot 106 Sketch Diesel“, приз за самую короткую юбку, приз за самое оригинальное tattoo в самом оригинальном месте, забойное техно, русский попе, D Baba Klawa».

Сегодня – не суббота.

Сегодня – не суббота, из двух тысяч человек, из двадцати тысяч человек, из двухсот тысяч человек мне нужна лишь Тинатин, если бы она выбрала младшего брата capungo или самого capungo – я бы смирился, во всяком случае – я смог бы это понять. Но Лора…

Они уходят.

На свои проклятые американские горки, в вертеп на Конногвардейском, куда же еще, «ЖЖ»-феминистки могут торжествовать, «если ты до сих пор спишь с мужчиной, это значит, что ты еще не встретила настоящую женщину».

У меня совсем не остается времени, чтобы убедить Тинатин в том, что Лора – ненастоящая.

Насквозь фальшивая сука, фальшивее только голосишко ее обожаемой ane В. Фальшивее только массажные пассы ее обожаемого Хайяо, прирожденного убийцы. Фальшивее только ее статейки в «Полном дзэне», таком же фальшивом насквозь: последний Альмодовар – педофилический отстой, последний Сорокин – копромуйня, последние «Dead Zorros» – лучше бы и вправду умерли, вы ничего не слыхали о «Dead Zorros»? тогда мы идем к вам!.. Мы приближаемся – под тихое шуршание страниц и аккомпанемент «Гындул Мыцей»[14], вот на чем отрывается сегодня продвинутый пипл. «Гындул Мыцей», бурятское горловое пение и мусс из авокадо, во всем – легкий привкус эротизма, особенно – в муссе.

Эротичны ли мысли кошки?

Мысли фальшивой суки Лоры, безусловно, эротичны, если то, что плавает в лохани ее черепа, можно назвать мыслями, так, несколько слоев дерьма: нижний – цитатки из инфо о «ЖЖ»-юзерах, верхний – тупорылый корпоративный юмор, вчера видела в кустах на КанГрибе отрезанную голову Ренаты Литвиновой… а-а, это была голова твоего ризеншнауцера, гы-гы, бу-га-га, нахх!.. Фальшивая сука Лора навскидку назовет пятьсот самых выдающихся деятелей мировой культуры, включая Рокко Сиффреди, порноактера, и Маноло Бланика, дизайнера обуви. С Маноло ей бы хотелось перепихнуться, с Рокко Сиффреди – нет, не потому, что Рокко бескрылый профессионал, а потому, что у Маноло, по скромному разумению Лоры, есть главное.

Обувная колодка.

На нее можно насадить любую дырку, ей можно со свистом прочистить любое отверстие, вопрос об индивидуальной переносимости организма не стоит. Организм – перенесет, секс-игрушки для взрослых детей влекут его непреодолимо.

У Лоры тоже есть набор обувных колодок, вполне профессиональный: жратва нон-стоп, голубые устрицы во льду, вы когда-нибудь пробовали голубых устриц, милый мой, когда их разделываешь, они пищат на три тона выше, чем обыкновенные; голубые мальчики у шеста, вы когда-нибудь пробовали голубых мальчиков, милый мой, когда они кончают – они пищат на три тона выше, чем обыкновенные; шмотье нон-стоп, галифе, похищенные прямиком из пафосной коллекции «Z ooSuburbano»[15], никаких зипперов – брюнетистые пуговицы, блондинистая строчка, вы когда-нибудь пробовали брюнетистые пуговицы, милый мой, когда их расстегиваешь, нельзя и предположить, что скрывается за ними, – возможно, трусишки «стринг-танга», они разжижают мозги не хуже романов Кастанеды, но возможно…

Возможно, – самое упоительное путешествие, города на холмах, в них всегда идет дождь, в них всегда – одна улица, на которой вы обязательно разминетесь, в них всегда один мост – для влюбленных и еще один – для самоубийц, важно не перепутать; в них не варят горячий шоколад, в них нет первых этажей, но нет и последних, только мансарды. О, эти мансарды со стенами, оклеенными почтовыми марками экзотических стран, с постелями, заросшими папоротником, лучше не придумаешь, лучше не бывает, во всяком случае – на спине всегда остается узор от листьев, он держится долго, он будет держаться так долго, как долго вы будете заниматься любовью, ну что там за срань с пуговицами, милый мой, вы до сих пор не расстегнули?., смелее, иначе трах нон-стоп вам не обломится никогда.

Трах нон-стоп. Все Лорины гламурно-провокационные базары, шмотки и жратва – лишь подводка к нему, в его свете гипотетический перепихон с Маноло Блаником и его обувной колодкой можно считать обменом опытом.

Фальшивая сука.

Я вижу сучью спину и рядом – другую спину, без ангельских крыльев, но с тонкой плетью позвоночника – плетью, или это все-таки стек? Неважно, и то и другое одинаково больно хлещет меня по лицу, сечет по глазам, с оттягом, единственное, что мне остается, – привкус пластикового стаканчика, а сочинять истории про города на холмах я не мастак.

Но я легко могу их представить, не истории – города с одной улицей, на которой мы обязательно разминулись бы с Тинатин. Даже если улиц бы было несравнимо больше, мы все равно разминулись бы, даже если на каждой из них было бы по кинотеатру – мы все равно разминулись бы, Тинатин не производит впечатления девушки, живо интересующейся экранными тенями.

Она и сама скоро станет тенью.

Совсем скоро. Сейчас.

– Макс!..

Я не верю своим ушам. Глазам, впрочем, тоже не верю, как можно поверить в то, что Тинатин останавливается – у самого края воронки, куда Лорино неуемное либидо готово затянуть ее. Но Тинатин останавливается.

– Не отставайте, Макс!..

Это может означать только одно: я принят в компанию карусельного секонд-хэнда, вряд ли это понравится Лоре, дважды, трижды не понравится, пусть так, но выбор всегда останется за Тинатин.

***

Этот город незнаком мне. Этот дождь – тоже.

Когда-то, каких-нибудь три часа назад, он назывался Санкт-Петербургом, я прожил в нем всю жизнь, кратковременные отлучки не в счет, кратковременные женщины – не в счет, изменить привычный ландшафт они не в состоянии.

Теперь же привычного ландшафта не существует.

Не то чтобы он был так уж непохож на себя, я все еще различаю знакомые силуэты домов и ту ломаную, почти готическую линию, которая образуется в месте соединения неба и крыш, на этом сходство заканчивается. Интересно, узнает ли ландшафт Лора, ни у кого из нас нет зонта, вот что сейчас нам необходимо – зонт. Неважно какой – со сломанными спицами, найденный в ближайшем кафе, украденный у старика, задремавшего в автобусе, ничто так не сближает влюбленных, как ритуал мелкого воровства совсем уж бесполезных вещей. Исходя из этого, мы с Лорой, одинаково влюбленные, должны броситься друг другу в объятья, совсем как в фильме «Мужчина и женщина», Трентиньян – Эме, Эме – Трентиньян, гоночное авто и дети в отдалении, они не влюблены друг в друга. Но фишка в том, что Лора и я тоже не влюблены друг в друга, вся сила страсти – и моей, и Лориной – направлена на один объект:

Тинатин.

Тинатин, стоящую в отдалении, как дети, как гоночное авто. Тинатин, ни в кого из нас не влюбленную. И я готов вынести эту ее невлюбленность, лишь бы быть уверенным: она распространяется и на Лору. Но как я могу быть уверенным, я не уверен даже в собственном городе.

В дожде тоже есть что-то неестественное.

Он застает нас врасплох, три часа назад на него и намека не было, это, конечно, можно отнести к особенностям ЭсПэБэ-климата, погода здесь лжива, как привокзальный наперсточник, вот только дурацкий дождь… Его сюжет, если у дождей вообще могут быть сюжеты, чем-то неуловимо связан с Тинатин. Да что там – «неуловимо связан», он так и вертится вокруг Тинатин, стоит ей опрокинуть вверх обе ладони, под прямым углом к запястьям – подобно древнеегипетской жрице, как над ними тотчас же вырастают два водяных столба; дождь укутывает Тинатин, обволакивает ее, что ж, его нетрудно понять. Я, во всяком случае, понимаю.

Как будет развиваться наш собственный сюжет – неизвестно.

Со стороны (со стороны дурацкого дождя?) это выглядит примерно так: две девушки и парень в предчувствии группенсекса, времени на покупку свечей в супермаркете не остается, времени на помывку в душе и интимное бритье по линии бикини не остается, начать можно и у дверей квартиры. Пока одна из девушек, путаясь в единственном ключе, пытается их открыть, другая нежно целует ее шею. Парню же достаются тылы, две задницы, упругие, как мячи для гольфа, от искушения ударить по ним со всей дури спасает лишь отсутствие клюшки.

Впрочем, и в легком синхронном поглаживании («стимулировании любимых(ой) жоп(ы)», как завернули бы «ЖЖ»-феминистки) есть свое безусловное очарование.

Все становится не таким безусловным и гораздо менее очаровательным, когда дело доходит до наспех сброшенных у постели вещей, групповухи не будет. С кем угодно, ее сеансы можно проводить с кем угодно, любителей дешевого плотского спиритизма навалом, искусанные, измятые соски, как обычно, соответствуют тринадцатой карте аркана Таро, только они и просматриваются в пустых глазницах.

Групповухи не будет, представить ее с Тинатин невозможно.

Зато легко можно представить себе Лору, задушенную собственным лифчиком, именно это я и представляю, а заодно представляю себя, стягивающего бретельки под Лориными шейными позвонками, она хрипит в предсмертной агонии – и это тоже соответствует тринадцатой карте аркана Таро.

Никаких угрызений совести с моей стороны, как тебе такой сюжетец, Лора?.. Или ты думала, что я буду спокойно смотреть, как ты тискаешь девушку, в которую я отчаянно влюблен? Чтобы непоправимого не случилось, лучше бы тебе отсидеться на кухне, в носках из козьего пуха и рубашке: темно-бордовые геральдические лилии на кремовом фоне, рубашка тринадцатой карты аркана Таро выглядит так же.

Меня куда больше интересует карта номер шесть, хотя шансы вытащить именно ее невелики.

«Любовники».

Но пока Тинатин обволакивает, укутывает только дождь.

А я все еще переживаю несостоявшуюся Лорину смерть от моей руки, от двух моих рук, сцена убийства видится мне в эстетских тонах каммершпиле, сраным Миике с Тарантино ни в жизнь такого не снять, все, кто мог снять такое, – мертвы не один десяток лет. Все, кто мог снять такое, – загнулись еще до звуковой эпохи в кино, что совершенно справедливо: уважающее себя убийство всегда происходит в полной тишине.

Или это убийцы глухи ко всему?..

Почему я вдруг подумал об этом, почему я вообще об этом думаю, может быть, все дело в поцелуе Тинатин? Водить жалом без последствий – нереально, мои 37 и 2° по утрам в понедельник, моя дурная, застоявшаяся под кожей кровь,– может быть, именно это и привлекло Тинатин, и поцелуй был вовсе не так бессмысленней, и дурная кровь стала еще дурнее? И что она выудила из меня, пока целовала? Папашу и его самок, папашу и его собачий поводок, истории пятнадцатилетней давности, к которым мне никогда не хотелось бы возвращаться, – о нет, только не это!..

Только не это – Лора щелкает пультом центрального замка, но отзывается не ее скромняга «Мицубиси Талант», совсем нет. «Порш» г-жи Паникаровской. Журнальная стерва доверила Лоре свое сокровище, я поверить не могу в такое неожиданное великодушие. Нужно быть очень убедительным, чтобы заставить г-жу Паникаровскую расстаться с «Поршем» хотя бы на время, нужно найти причину не менее вескую, не менее впечатляющую, чем, к примеру, косметический карандаш «Bour ous», noir & blanc, белый стержень – мне нужна твоя помощь, милый, совсем крошечная, в 612 лошадок, черный стержень – твоему муженьку вовсе не обязательно знать о той паре сотен лоцманов, которая прокладывала курс в твоей м-м-м… манде, не так ли? На черный стержень всегда можно положиться, он заставляет играть – и глаз, и очко, вот г-жа Паникаровская и сдалась на милость победителя.

– …Прошу.

Лора распахивает перед Тинатин переднюю дверцу, как бы там ни было – им снова достаются сдвоенные билеты в один ряд, мне же приходится довольствоваться галеркой.

В салоне пахнет кожей, но это не респектабельный запах сидений; скорее вонь от срамных причиндал для садо-мазо-интермедий, жилеты с заклепками, шорты с кольцами, фуражки с высокой тульей, браслеты и ошейники, как обязательный элемент порносбруи. Если хорошенько порыться под ковриками – наверняка можно обнаружить и воспоминание о хлыстах; вся эта кожаная вонь и есть воспоминания. Владелицы «Порша», слишком неотступные, слишком трепетные, легко укладывающиеся в детскую считалочку «Вышел месяц из тумана…»

Буду резать, буду бить, все равно тебе водить.

Лора отжимает волосы.

У нас почти одинаковые стрижки, теперь – одинаково мокрые стрижки, волосы Тинатин не в пример длиннее, но отжимать их незачем. В жизни не видел таких восхитительно сухих волос, ни одна капля дождя не упала на них.

Странно.

– Немного музыки, если вы не возражаете, Тинатин. Я вижу быструю улыбку Тинатин в зеркале заднего вида.

– Не возражаю. Нет.

«Немного музыки» – звучит как «немного секса», голос Лоры балансирует где-то на грани ультразвука, кажется, он существует отдельно от Лоры, заполняет каждый миллиметр свободного пространства салона – несвободного, впрочем, тоже, открой я пепельницу, и там обнаружится чертов Лорин голос, мягкий, податливый, разбухший от желания.

Слава богу, обходится без ane В., что только подчеркивает неординарность ситуации, саксофон и гитара, джазовый мейнстрим, Великий Гатри легко бы обнаружил в нем следы ортопедической обуви Денниса Марчеллино; джаз призван успокоить экзотического зверька по имени Ти-на-тин, ничего не бойся, никто не причинит тебе зла, совсем напротив.

Все будет феерически.

Тинатин не проявляет никаких признаков беспокойства. Беспокоится Лора, во всяком случае, ей не сразу удается завести двигатель, это отбрасывает легкую тень на дальнейшее развитие событий: что, если ей также не удастся завести Тинатин?.. И что именно потребуется, чтобы завести Тинатин, – умение расстегивать пуговицы языком? умение нашептывать на ухо очаровательные непристойности? умение втягивать губами клитор в стиле rhythm-&-blues? демонстрация члена на ремнях?.. Лорин затылок напряжен – она до сих пор не решила, на каком варианте остановиться, возможно – их будет несколько, комбинированных. Возможно – придется задействовать все.

Тинатин – крепкий орешек, бедная Лора.

Я почти сочувствую ей, что совсем не мешает мне вожделеть Лорин затылок, стянутый бретельками от лифчика. Хруст позвонков (я уже слышу его) отлично вписывается в джазовый мейнстрим. Но… Мне явно не хватает только хруста, бескровная смерть вовсе не кажется убедительной.

Вот оно что – кровь. Засранная кулинарными и сексуальными излишествами кровь Лоры. Лишь она сможет меня успокоить. Умиротворить. Я жажду крови – впору вытащить из кармана полузабытый галстук Брэндона и припасть к нему пересохшим ртом. При условии, что ни Тинатин, ни мой визави у писсуара не солгали и на галстуке действительно есть черно-красные свежие пятна.

Галстук всучила мне Лора. Круг замкнулся, опасная бритва подойдет. Вопрос в том, есть ли у Лоры опасная бритва? Плевать, кухонный нож в любом случае найдется.

«Режу горло. Качественно. Недорого» – из инет-ссылок, сброшенных Пи.

Неужели я и вправду решил избавиться от Лоры таким кардинальным способом? Меня знобит, но дело вовсе не в промокшей одежде, я не такой дурак, чтобы успокаивать себя подобным образом, ни один убийца – не дурак, даже несостоявшийся, утешает ли меня это или нет? Пока все напоминает игру, но не дай Бог Лоре коснуться Тинатин, не губами – хотя бы пальцем…

Что она и делает.

Рука Лоры соскальзывает с переключателя скоростей и – случайно, конечно же, случайно! – накрывает руку Тинатин.

Тесак. Наверняка у Лоры есть тесак. Кухонная утварь – ее слабость. Из того немногого, что я знаю о Лоре, не касающегося ее дурацкого Хайяо, дурацких статеек и дурацкой бисексуальности: она всегда сжигает выпавшие волосы в пепельнице и коллекционирует кухонную утварь.

Тинатин и не думает убирать руку.

Но целовала-то она – меня!..

Теперь это не имеет никакого значения. Ревность, банальная ревность плющит меня по сиденью, швыряет из стороны в сторону (Лора, Лора, ты ведешь чужой «Порш» не очень-то аккуратно!), на одной из сторон стоит задержаться, мне не хотелось бы, но… Кто будет спрашивать о чем-то двенадцатилетнего сопляка? Я снова кажусь себе сопляком. Двенадцатилетним. Ревность, банальная ревность сделала меня таким, теперь мне легко выпасть из собственных штанов, рукава рубашки – непомерно длинны, три презерватива можно смело презентовать папаше, хотя – зачем ему презервативы, он и не пользовался ими никогда; год, когда мне исполнилось двенадцать, тоже прошел под знаком ревности.

Я ревновал.

Буча Кэссиди к Санденсу Киду. Санденса Кида – к Бучу Кэссиди.

«Буч Кэссиди и Санденс Кид». Первая надпись, которую я сделал мелом на задней панели платяного шкафа. Окно с одной стороны, платяной шкаф – с другой, два метра на три, вот и все жизненное пространство, в него входила еще раскладушка, даже стул не помещался. Потом количество надписей увеличилось, но Буч и Санденс были первыми. Они могли быть какими угодно, но только не похожими на папашу. Я так и представлял их – непохожими.

Единственное, чего я не знал тогда, – в фильме они катались на велосипеде.

– Не громко? – спрашивает Лора у Тинатин.

Очевидно, это относится к музыке, но неумеренное потребление соусов приучило Лору к вязким подтекстам: не слишком ли громко стучит мое сердце, милый?

– Не громко. Нет.

– Отлично. Нам нужно заправиться. Здесь неподалеку бензоколонка.

Бензоколонка и вправду оказывается неподалеку, спустя пять минут «Порш» торжественно въезжает на нее. Дождь все не прекращается.

– На минуту, Макс.

Лора предлагает мне выйти из машины вместе с ней, вряд ли дело касается пистолета, который нужно галантно сунуть в бак, Лора и сама бы с этим справилась, как справляется уже тысячу лет; ей просто не хочется оставлять нас наедине друг с другом. Я бы тоже не оставил.

– Собственно, зачем?.. – пытаюсь вяло сопротивляться я.

– Мне нужна твоя помощь.

Я снова вижу быструю улыбку Тинатин в зеркале заднего вида. Ситуация ей знакома, подобные ситуации разыгрывались в ее жизни не раз, одним отчаянно влюбленным никогда не ограничивалось, радиус поражения Тинатин намного шире: развороченные животы, расколотые черепа, ранцы, заляпанные кишками, – мародерам и маркитанткам из обоза будет чем поживиться. Тинатин и есть главная маркитантка, единственная маркитантка – на всю армию, на все армии, кажется, я знаю пару десятков войн, которые произошли из-за нее.

– Макс!..

– Я иду.

Я иду за Лорой – не так быстро, как хотелось бы самой Лоре, но гораздо быстрее, чем хотелось бы мне самому. Почти в рапиде мы проплываем мимо парня в промасленном оранжевом комбинезоне; этот местный дурачок, белобрысый, как и положено дурачкам, встречает появление Лоры одобрительным посвистыванием. Еще три часа назад я и сам насвистел бы что-нибудь, тема из «Mission impossible» подошла бы, Лора и впрямь ничего себе, мокрая одежда, облепившая фигуру, лишь подчеркивает это. Узкие бедра конченой стервы лишь подчеркивают это.

Забирай их себе, дурачок.

…Укромным это место не назовешь – магазин при заправке, масла, фильтры, газировка и фасованные фисташки, но у Лоры нет ни времени, ни желания искать более подходящий вариант. Она жаждет выяснить отношения здесь и сейчас – именно жаждет: губы ее пересохли и даже, кажется, покрылись струпьями, разительный контраст с влажным от дождя лицом, влажными волосами.

– Сейчас ты уйдешь, – говорит мне Лора.

– Ага. Разбежался.

– Сейчас ты уйдешь. По-английски, чтобы не волновать девушку.

– Специалист по Англии у нас ты, Лора.

Я не так уж далек от истины, Лора несколько раз летала в Лондон – в период бурного увлечения малоизвестным рок-музыкантишкой, липким, как овечий сыр, концептуальным, как овечье дерьмо; презерватив с овечьей спермой педантично завязывается в узелок и отправляется в мусорный контейнер для органических отходов – из этого Лора выдоила цикл статей «Места и вещи». Вряд ли она помнит об этом. Здесь, в магазинчике при заправке, уж точно не помнит. Тинатин – это не удар по пяткам, как в случае с Хайяо, и не легкий укус во влагалище, как в случае со всеми остальными. Тинатин призвана для того, чтобы разрушить весь организм до основания, разбитое керамическое сердце – лишь вершина айсберга.

Понимает ли это Лора так же, как понимаю я?..

– Я еще большой специалист по выкидыванию с работы шелудивых псов.

– Шелудивых псов?

– Таких, как ты, Макс.

Она могла бы и не говорить этого, все и так очевидно, хозяйский «Порш» – на ее стороне, на моей – только небрежный поцелуй Тинатин, но он перевешивает. Он перевесил бы не только «Порш», но и трейлер «Volvo», груженный пятилетними тиражами «Полного дзэна»; он перевесил бы даже велосипед Буча Кэссиди с Санденсом Кидом и их подружки, а о кино я могу порассуждать и с Жан-Луи в его говеном видеопрокате.

– Ничего не выйдет, Лора. – Я абсолютно спокоен.

– Ты сомневаешься?

– Сомневаюсь, что ты нравишься ей больше, чем я.

Сил в Лоре оказывается немерено, под стать персонажам из комикса «Супербратья Марио», при желании она могла бы взлететь (Oh!), остановить товарняк (Oops!), опрокинуть третьеразрядный небоскреб (Wow!) – и все эти силы направлены сейчас против меня: я оказываюсь прижатым к стойке с тормозной жидкостью, правое колено Лоры угрожающе покачивается в двадцати сантиметрах от моего паха, правая рука почти сжимает мне горло.

Ей и бретельки от лифчика не понадобятся.

– Не стой у меня на дороге, Макс.

– Я могу отступить в сторону…

– Так-то лучше.

– …но это не значит, что на твоей дороге… что на твоей дороге окажется она. Что ты вообще там ее обнаружишь.

Загнул так загнул. Как раз в духе незабвенной фильмнуаровской киношки «Ночь и город», классика жанра, уж не помню, видел ли я ее, или мне, как обычно, только кажется, что видел. Для полноты ощущений не хватает только шляпы борсалино. И сильно эрегированного ствола тридцать шестого калибра.

Если бы у меня был ствол!..

Если бы у меня был ствол – я, не задумываясь, влепил бы Лоре пулю между глаз; это место – «между глаз» – просматривается сейчас лучше всего. Лора не выщипывала бровей по меньшей мере неделю, что совсем непростительно для девушки, пытающейся склеить фарфоровую рыбку Тинатин. Я замечаю сразу несколько волосков, выглядят они не очень аппетитно, что-то вроде сдвоенной X (Y?) хромосомы, не этим ли объясняется неуемное влечение Лоры к обоим полам? Сдвоенная хромосома еще не означает тотальной неадекватности реакций, так, вялую предрасположенность ко всякого рода «штучкам» – от перверсий до пожирания зубной пасты между четырьмя и пятью часами утра; пункт в анкете для приема на работу в «Полный дзэн» – «Ваш любимый серийный убийца» тоже внесен Лорой.

Сейчас Лора явно неадекватна.

– Вот еще что, милый… Хамить мне не стоит. Иначе полетишь отовсюду. Уж поверь старушке Лоре.

Представить себя «летящим отовсюду» во всей красочности картины мне мешает наличие стойки с тормозной жидкостью, ее услугами я могу воспользоваться в любой момент, да и стоит она недорого. Не дороже посиделок в псевдояпонском фаст-фуде у метро «Чернышевская».

– Собираешься отлучить меня от ресторана «ПалкинЪ»? – я вкладываю в свои слова всю иронию, на какую способен, – исходя из близости Лориного колена к моему паху. – Удзаттэ! Усекла?

«Удзаттэ» – странное словообразование, имеющее хождение в «Полном дзэне», опять-таки – с подачи Лоры. «Удзаттэ» – щадящий вариант сакраментального «Пошла ты в…» (орган можно подставить самостоятельно). «Удзаттэ» – Лора выудила его из самурайской ноздри Хайяо. Я, в отличие от Пи и самой Лоры, пользуюсь им редко, теперь самое время воспользоваться.

– Ты пожалеешь, Макс…

– Удзаттэ.

Удзаттэ. Удзаттэ. Удзаттэ. Жалеть поздно. Все уже случилось. В то самое мгновение, когда я впервые увидел Тинатин. Вся моя жизнь теперь будет другой. Иной. Вряд ли я и сам до конца понимаю, насколько иной она будет, но собственная дурная кровь не даст себя обмануть, распад происходит на молекулярном уровне, X (Y?) хромосомы удваиваются, утраиваются, образуют квинтеты и секстеты, чтобы впоследствии снова разбежаться по углам, волоча за собой тенор-саксофоны… Выживает сильнейший, выживают супербратья Марио, водопроводчики; Лоре гораздо легче двинуть меня локтем в кадык, чем мне накрутить на руку ее короткие волосы, да и хрен с тобой, Лора. Удзаттэ!..

– Решать не тебе, Лора.

– И не тебе, милый.

Выбор всегда остается за Тинатин, она ждет нас в «Порше», с нашей стороны было величайшей глупостью оставлять ее без присмотра, стоит ли уповать на ливень? – он всегда будет на ее стороне.

– Эй, у вас все в порядке?..

Местный дурачок, патлатый дух бензоколонки, я даже не заметил, как он нарисовался. Дурачок жаждет вступиться за промокшую очаровашку Лору и для убедительности поигрывает желваками на скулах. Недоношенный среднерусский Рокко Сиффреди, мать его. Чмо в униформе и с куском гамбургера, застрявшим в зубах, тело представляет собой полный комплект геометрических фигур – от трапеции до параллелепипеда, такие типы всегда нравились Лоре.

– Спрашиваю – помощь не нужна?

– Нет. Спасибо.

Дурачок разочарован. Чутье обмануло его – наверное, впервые за последние несколько лет; такие типы всегда нравились Лоре, таким типам всегда нравилась Лора, притяжение всегда взаимно, секс на капоте (на заднем сиденье, в подсобке, на козлах в столярной мастерской) всегда – до полного отупения, быстрее, глубже-o-o-h! oops! wow!., а не попробовать ли нам шланг от бензоколонки, это должно усилить о-о-Ы-оргазмические ощущения, экстрим-бонус, why not?..

Так должно быть – по соображению дурачка. Но вместо этого он получает довесок к гамбургеру: «Нет. Спасибо».

Нет. Никакого секса на капоте, экстрим-бонус откладывается на неопределенное время.

Придется довольствоваться порнухой с гермафродитами.

– Может…

Он все еще не готов смириться с очевидным: надменная интеллектуалка, из тех, что дают без разбора всем подсобным рабочим (расхожий сюжет, второй по популярности после порнухи с гермафродитами), его бортанула.

– Отвяньте, молодой человек, – Лора категорична.

– Я бы на вашем месте не сдавался, – вступаюсь я за дурачка.

– Ты бы лучше закрыл пасть… на своем месте.

– У нее дурное настроение. – Мне все-таки удается отвести колено Лоры от своего паха.

От дурного настроения существует универсальный рецепт, но сегодня, сейчас – он неприменим.

– Заплати за пять литров, – бросает мне Лора.

– Да, мэм.

Мы с дурачком провожаем глазами выходящую из магазинчика Лору: плечи чуть шире порностандарта, талия – чуть уже, все остальное соответствует канонам, первая сцена, первый дубль, мотор!..

– Шикарная телка! – вздыхает дурачок.

Что если «шикарная телка» вовсе не собирается ждать, пока я оплачу несчастные пять литров, к тому же она даже не сообщила марку бензина. А-98 по умолчанию? Или дизельное топливо тоже подойдет?.. Она не собирается ждать, ей нужно было просто отделаться от меня и увезти Тинатин, кто, как не Лора, способен на такую вероломную элегантность? На такое элегантное вероломство? Увезти Тинатин, сделать ручкой лошку-бэбику, выбирайся из этого зажопья сам, милый.

…Никуда они не уехали.

«Порш» стоит там же, где мы оставили его, – у колонки, крайней слева. Сама Лора – у передней пассажирской дверцы, никогда еще ее спина не выглядела такой растерянной.

– Что? – Я не узнаю собственного голоса. – Что случилось?

– Ее нет, – голоса Лоры я тоже не узнаю.

– То есть как это – «нет»?

– Она ушла… Ушла.

Выбор всегда остается за Тинатин. He-выбор, похоже, тоже. Ни мне, ни Лоре не повезло; то, что не повезло и Лоре, оказывается слабым утешением, слишком слабым, какое количество времени мы провели в чертовом магазине? Три минуты? Пять? Десять?.. Сколько бы ни провели – уход Тинатин кажется таким же иррациональным, как и ее неожиданное решение поехать с нами.

Раскатали губу, идиоты!..

Лора смеется.

Кто бы мог подумать, что между смехом и рыданиями такая короткая дистанция – не шире щели между зубов; но Лора не рыдает – смеется, надрывно, запрокинув голову, непрекращающийся дождь заливает ей рот, еще мгновение – и она захлебнется. Захлебнется. Это было актуально три, пять, десять минут назад, но сейчас не имеет никакого значения.

– Раскатали губу, идиоты!.. Садись!..

– А бензин?

– Садись!

– Что ты собираешься делать, Лора?

– Садись!..

Искать надменную девушку с прямыми волосами бесполезно, да, вот еще что, – очки… все равно бесполезно, дождь на ее стороне, я понимаю это сразу же, как только «Порш» срывается с места, Лоре требуется чуть больше времени. Но за это время можно было бы найти пропавшую собаку, бойфренда для глухонемой племянницы, лейкопластырь в ванной, СПИД в крови, разухабистый сайтец «Подрочи у Анти» в Интернете.

Наши поиски Тинатин тщетны, Лора паркует «Порш». В трех кварталах от заправки.

– У тебя, кажется, была водка, – говорит она.

– Кажется…

О водке я и забыл.

– Лихо она нас. – Лора делает большой глоток.

– Лихо, – соглашаюсь я.

– Динамистка. Тварь. Ненавижу таких.

– Я тоже. Ненавижу.

Никогда еще мы не лгали друг другу с таким упоением, по лицу Лоры пробегает судорога, губы сжимаются и вновь разжимаются: странные рефлекторные движения, похожие на движение челнока, Лора ткет невидимую паутину. Напрасно, слишком поздно, Тинатин ускользнула, от нее не осталось ни волоска, ни ресницы, даже нитки с платья не осталось, я могу предположить, чем подрабатывает эта тварь, милый.

– Чем же, Лора?

– Продает ношеное белье в магазин для фетишистов.

– Ты права, Лора, ты права.

– Ненавижу одиноких тварей, которые возникают ниоткуда.

– Я тоже. Ненавижу.

«Beware pickpockets and lonely women»[16].

Жестяная табличка с надписью над стойкой бара в мексиканском стиле, ей гораздо больше лет, чем самому бару; все остальное, включая факсимильную фотографию Сапаты, пару доморощенных попсовых сомбреро и флягу из тыквы, никакой особой ценности не представляет. Табличка с надписью не лишена смысла, у меня таки увели мелочь из кармана, а одинокую женщину мы с Лорой так и не встретили. Был еще жаждущий сексуального тепла Пи, но и Пи не повезло, дело ограничилось текилой (три по сто пятьдесят), лепешками из маиса и странным блюдом «муравьи, взбирающиеся на гору».

Действительно, муравьи. Самые настоящие толстозадые муравьи, обронившие по дороге свою муравьиную матку. Пи стошнило.

– Не стоит больше пить, Лора.

– Удзаттэ, милый.

Лора все ткет и ткет паутину, я почти физически ощущаю это. Тинатин ускользнула, остался лишь Макс, шелудивый пес; паутина выдержит и пса. Руки Лоры, мокрые и клейкие, холодны, как лед, она касается ими моего подбородка, она дрожит.

– Почему бы нам не сделать это, милый?

– Что, Лора?

– Что? То, что ты хотел сделать с ней. То, что мы оба хотели сделать с ней.

Лора обольщается на свой счет, и на мой счет тоже. Мы оба лишь «хотели сделать», а Тинатин – Ти-на-тин – сделала это. Без всяких усилий. Она нас поимела.

– Это глупо, Лора.

– Почему же? Давай, Макс.

– Прямо здесь? – трусливо бормочу я.

– Тебе не нравится «Порш»?..

Когда она успела поменять диск? Я снова слышу порочный голосок ane В., гольфы, как обычно, спущены, платьишко едва прикрывает пуп, свежие трусики, волосы пахнут спермой и миндальным печеньем. « e taime… moi non plus»[17], ничего другого ожидать не приходится – ни от Лоры, ни от ane В. Инфантильные истерички.

– Когда я плачу, слезы стекают и заливаются в уши…

– Не сходи с ума, Лора. И не стоит больше пить.

– Это цитата, милый. Тебе ли не знать?

– Цитата из ane В.?

– Из кого угодно. Мы с тобой способны лишь цитировать…

Для дамочки, в один присест вылакавшей полбутылки водки, Лора чересчур философична. Провокационный приемчик с глобальным обобщением – он, пожалуй, еще способен вызвать вялую дискуссию в среде «ЖЖ» – феминисток и примкнувших к ним менеджеров среднего звена: leave the comments[18].

Все наши отношения – не более, чем comments, сноски на полях, все, что мы пытаемся впарить придурковатым тамагочи, – цитаты, им остается цитировать цитаты. Больше ничего. Самое подходящее занятие для дебилов, испытывающих мультиоргазм при одном упоминании такого же дебильного термина «культовый». Им наверняка понравилась бы эта сцена: парень встречает девушку, парень влюбляется в девушку, парень хочет поиметь девушку, желательно – в угнанной машине, желательно – с килограммом героина под сиденьем, желательно – с чемоданом $ в багажнике, крупные купюры, хеппи-энд не обязателен… Губы Лоры, мокрые и клейкие, холодны как лед, она касается ими моих губ, она дрожит.

Губы Лоры – тоже цитата.

Ничего, кроме привкуса сотен других губ, силикон, слизни, соси, сука! супер-крем «Mary Key», голубые устрицы, голубые мальчики, болгарское лечо, почему бы нам не оттянуться на полную катушку? никаких чувств, и примитивная физиология не срабатывает.

– Можно обойтись и без поцелуев. – Не прозвучало ли это слишком грубо?., а-а, плевать.

– Как скажешь, милый.

Я мечтаю о пластиковом стаканчике.

И пока я мечтаю о нем, Лора взрезает мне рубашку. Взрезает – другого слова не подберешь, пуговицы отскакивают одна за другой, язык у Лоры – острый, как бритва. И такой же клейкий, как губы, как ладони. Полоска слюны на теле – он оставляет полоску слюны.

– А куда делся галстук?..

Галстук миляги Брэндона, не так давно мне хотелось припасть к нему пересохшим ртом, подобно начинающему вампиру, – вот и Лора о нем вспомнила. В самый неподходящий момент.

– Он в кармане.

– Чудно.

«Полный дзэн» сделал нас близнецами, мы не только думаем одинаково – даже соски у нас одинакового размера, что странно, у женщин соски крупнее по определению, или все дело в стиле унисекс, который Лора так неистово исповедует?.. Ничего, кроме привкуса сотен других сосков, силикон, суши, супербратья Марио, Сваровски – ювелирная фирма, Cosmopolitan – ровно полстраницы на сон грядущий, никаких чувств, примитивная физиология – наконец-то!..

– Соси, сука! – Не прозвучало ли это слишком грубо?., а-а, плевать.

– Как скажешь, милый…

Мечтать больше не о чем, Лора делает это фантастически, главная героиня культового (о, где вы, тамагочи?!) фильмеца «Deep gullet»[19] может отправляться на покой. Похож ли я на итальянского карабинера из аэропорта во Франкфурте, которого пользовала Лора, который пользовал Лору?.. Нашивок и шевронов у меня нет, но с того места, в котором находится сейчас Лора, шевронов уж точно не разглядишь.

– Ты прелесть, о-о…

– А ты идиот, – Лора отстраняется, я оказался непохож на карабинера.

Или есть другая причина?..

– Теперь ты…

– Я?

– Трахни меня!..

Сиденья в «Порше» раскладываются в течение минуты, «Трахни меня» – еще одна малобюджетная срань, 20 строк в обзоре за декабрь позапрошлого года, французские инди[20] намного радикальнее штатовских, пистолетное дуло в заднице как вариант альтернативного секса, разнесенной в клочья задницей все и заканчивается.

– Трахни меня!.. Ну же!..

Спущенные брюки и задранное платье – не слишком романтично для сюжета «парень встречает девушку». Да и когда Гарри встретил Салли, все было совсем иначе. Что ж, ресторанные критики действуют гораздо жестче официанток, никакого рассусоливания, никаких мелодраматических соплей, лобок у Лоры выбрит тщательнее, чем выщипаны брови. Девка. Шлюха. Давненько я не трахал шлюх. Должно быть, итальянский карабинер думал о том же.

Я прилипаю к Лориному лобку – подобно тому, как кретиническая магнитная нашлепка прилипает к холодильнику. Остается выбрать подходящий сюжет нашлепки, Микки Маус made in China, Дональд Дак made in Taiwan, динозавр Рекс, слоненок Бимбо, лимон в ковбойской шляпе, апельсин со звездой шерифа, кукурузный початок с наивным взором Мишель Пфайффер, веселая корова с выменем Памелы Андерсон – «Я занимаюсь любовью лучше, чем готовлю»… Пожалуй, мне лучше всего остановиться на ковбойской шляпе.

Холод внутри Лориного тела обжигает.

Девка. Шлюха.

Ее руки не обвивают мне затылок, глаза ее открыты, но и мои – открыты. С широко открытыми глазами я разряжаюсь в нее, ее спина выгибается дугой, так вот как выглядит родео, не потерять бы шляпу. Ковбойскую.

– Как ты? – задаю я Лоре обычный для таких случаев вопрос.

– Я в порядке.

– Тебе понравилось?

– Техника 4:7, артистичность – 4:1.

Вот что будет написано в долбанутом на всю голову «Live ournal»: «Сегодня перепихнулась с коллегой по работе, и что только на меня нашло? Техника 4:7, артистичность – 4:1. На международные мы не попадаем. Памятка кающимся: не спите, где работаете, не нарушайте заповедей Христовых. Но пасаран, камарадос! Бандьераросса!»

Leave the comments.

– …Слезай с меня. Разлегся.

– Да. Прости.

Некоторое время мы лежим рядом – задранное платье, спущенные брюки.

– У тебя маленькие соски, Лора… – говорю я для того, чтобы хоть что-то сказать. – Совсем детские…

– Ты трогал детские соски? Извращенец.

– Когда ребенок был ребенком…

– Заткнись, милый. Тем более что до тебя это уже сказали.

Действительно, сказали. Я и забыл, но вспомнить не составляет особого труда, Вим Вендерс, педальный конек Парижа и Техаса, я уже не в состоянии отличить кино от реальности, она подкладывается под кадр, как Лора под меня, – и ничего, кроме холода внутри. Когда ребенок был ребенком, он и тогда не видел ангелов, ни в небе над Берлином, ни в любом другом небе. Когда ребенок был ребенком, он мог лицезреть только пьяного папашу и собачий поводок, на котором папаша собирался повеситься. И папашиных шлюх, таких же черно-белых, как и ангелы Вендерса; ангелы, шлюхи – все они толкутся на крохотном пятачке между Лорой и Тинатин, если Лора – шлюха, значит, Тинатин – ангел?.. Вот откуда привкус пластикового стаканчика, ангельские крылья всегда казались мне сомнительной бутафорией.

– Она ангел, Лора…

– Господи, какой же ты мудак!

Лора отворачивается, в этом повороте головы столько презрения и столько муки, что становится ясно: она думает о том же, с той лишь разницей, что шлюха – я. Прекрасный жиголо – несчастный жиголо, как раз в духе престарелого марлен-дитриховского мундштука, хотя у нее, скорее всего, припасен для меня совсем другой эпитет.

С волосами Лоры происходит что-то странное.

Мне кажется, что они растут – прямо у меня на глазах. Вытягиваются в струнку, так будет вернее. Вытягиваются в струнку, становятся на цыпочки, им явно хочется быть длиннее, достигнуть плеч, хоть в чем-то походить на волосы Тинатин.

Бедная Лора. Бедный я.

Жалость к Лоре длится не дольше секунды, потом ей на смену приходит раздражение, не будь этой фальшивой суки, еще неизвестно, чем закончился бы мой вечер с Тинатин. Возможно, не так плачевно, возможно, мне бы удалось удержать ее, а не довольствоваться дешевым и безвкусным, как кофе из автомата, спарринг-сексом с (гы-гы, бу-га-га, нахх!) ресторанным критиком.

– Надеюсь, триппера у тебя нет, – говорит Лора.

– У тебя, надеюсь, тоже.

– Вообще-то, я и не думала спать с тобой.

– Я тоже.

– Это худшее, что могло со мной случиться.

– Со мной тоже.

– Лучше бы я воспользовалась вибратором.

– Лучше бы я воспользовался порнухой с гермафродитами.

– Лучше бы ты воспользовался презервативами.

– У тебя середина цикла? Или все-таки триппер?

– Действительно мудак… Надеюсь, мы благополучно забудем об этом.

– Надеюсь.

Знает ли Лора то, что знаю я? Ничего мы не забудем. Каким бы дешевым и безвкусным ни был наш спарринг-секс, он посвящен ангелочку в черных очках, он случился сразу же после того, как ангелочек нас покинул. И мы всегда будем напоминать друг другу о существовании ангелочка, Лора влюблена – так же отчаянно, как и я, вот и волосы ее вытягиваются в струнку, становятся на цыпочки.

Впечатлительная натура, кто бы мог подумать!

Мы никогда не были особенно близки с Лорой, теперь что-то подсказывает мне – мы не расстанемся. Вряд ли это означает, что мы когда-нибудь снова окажемся в одной постели (в «Порше» или в «Мицубиси Талант», или в массажном салоне Хайяо), нет, – достаточно будет не выпускать друг друга из поля зрения. Только это не даст нам забыть, что сегодняшний вечер был, и что он был правдой. К тому же я несколько раз представлял Лору – задушенной бретельками от лифчика, располосованной кухонным ножом, – а такие воспоминания иначе как интимными не назовешь. Сегодня все – интимно. Даже слишком.

– Верни мне галстук.

– Что?

– Верни мне мой галстук.

– Да, конечно… Может быть, поужинаем где-нибудь?

– Ты это серьезно?

– Почему нет?

– Знаешь, милый… Что-то не хочется.

Узел «кристенсен» стоически сохраняет форму, он наверняка выглядит лучше, чем Брэндон на электрическом стуле.

– Подбросишь меня домой?..

Я готов услышать от Лоры выбирайся из этого зажопья сам, милый, но она неожиданно соглашается. Учитывая дождь – очень гуманно с ее стороны.

…До дома мне добраться не суждено.

Всему виной широкие витрины «Пирелли» – чтобы проехать к моему дому, нужно миновать этот бар, затем перекресток со светофором, нервно мигающим желтым, и только потом свернуть за угол. За витриной «Пирелли» я вижу Жан-Луи, одинокого Жан-Луи с кружкой пива, одинокого – как обычно.

– Останови, – говорю я Лоре.

– Мы приехали?

– Почти. Здесь недалеко.

Дверца за мной захлопывается, но Лора и не думает трогаться с места. Кадр, достойный нуара: красный «Порш» с красоткой под хлябями небесными, дрожащий неон вывески (две буквы из семи не горят), дешевая закусочная напротив, «я не боюсь фараонов, детка. Запомните это». Дождь становится сильнее, снова переходит в ливень, когда Лора выскакивает из машины.

– Что? – Дождь мне все равно не перекричать. – Что случилось?

– Ничего особенного.

Лора приближается ко мне, чуть медленнее, чем следовало бы, всему виной дождь, он путается у нее в ногах, на что я могу рассчитывать?

Прощальный поцелуй?..

Это было бы в стиле сегодняшнего вечера – прощальный поцелуй под хлябями небесными. Прощальный поцелуй не с той девушкой.

– Выпьем?

– Что?

– Пива. – Дождь мне все равно не перекричать.

– Что?

– Тогда – кофе…

Лора дает мне пощечину, а спустя секунду – вторую, ни одна из моих щек не остается без внимания, Лора оказалась еще впечатлительнее, чем я думал.

– Все? – спрашиваю я.

– Теперь все.

– Тогда, может быть, кофе? Или пива?..

Когда «Порш» срывается с места, я думаю о том, что до места назначения он рискует не добраться. Лора близка к тому, чтобы разбить дорогую игрушку и разбиться сама; лучшее, что может с ней случиться, – штраф за превышение скорости и лишение прав за вождение автомобиля в нетрезвом виде, интересно, раздвигала ли она ноги перед сотрудниками автоинспекции?..

***

…Жан-Луи машет мне рукой.

Жан-Луи, единственный, кто в состоянии меня понять, одинокий Лу, влюбленный в несуществующую Мод, мое положение ничуть не лучше, с сегодняшнего вечера я тоже влюблен. Разница лишь в том, что Тинатин существует, привкус пластикового стаканчика прилип к моим губам намертво, даже если бы мне хотя бы на мгновение показалось, что это не так, – есть еще Лора, она не даст мне забыть. В прошлый раз за стойкой стоял совсем другой бармен, больше смахивающий на байкера из рассказов Жан-Луи. Этот похож не на байкера – на молодого доматричного Киану Ривза, Киану – «прохладный ветер над горами», так это, кажется, звучит по-гавайски, китайская четверть Киану ничего в его имя не привнесла. Я пялюсь на бармена-Киану как последний педик, за это можно и в табло схлопотать. Послематричный Ривз так бы и поступил, а этот – нежный, печальный и потерянный, совсем как в «Айдахо для меня одного» в последней трети. И порочный, как в первой. Меня так и подмывает спросить, позировал ли он для гей-порно. И если да, то где можно ознакомиться с результатами фотосессий.

– Кофе, – говорю я Киану.

– Кофе, – соглашается он. – Капуччино? Эспрессо? Латте?

– Капуччино.

– Я принесу.

– А пластиковые стаканчики у вас есть?

Киану смотрит на меня с сожалением, я сам смотрю на себя с сожалением: ладони, вцепившиеся в край стойки, кажутся прибитыми гвоздями, костяшки пальцев побелели, если бармен скажет сейчас «нет», я покину «Пирелли» в момент, взмою, вознесусь к чертовой матери, несмотря на гипотетические гвозди.

– А пластиковые стаканчики – это принципиально?

– В общем… Хотелось бы…

– О'кей. Я найду для вас пластиковый стаканчик…

– Вы очень меня обяжете.

Успокоенный, почти умиротворенный, я сажусь напротив Жан-Луи. Пейзаж, который его окружает, как обычно, монотонен: пиво, засаленная записная книжка и перьевая ручка в пальцах. Никаких ручек, кроме перьевых, Жан-Луи не признает, вот и сейчас перо царапает бумагу, размышления о Мод, о ком еще, от нее никуда не деться, и в гробу не спрячешься. Единственное, что я могу разглядеть, – печатные буквы. Пародия на шрифт Palatino Linotype, но в целом выглядит неплохо.

– Привет.

– И тебе. – Жан-Луи не поднимает головы. – Это было эффектно.

– Что именно?

– Красотка в красной машине. За что тебе съездили по физиономии?

– Да так… Небольшая размолвка. Сам знаешь, как это бывает…

– Не знаю.

– Ну, когда у тебя будет своя девушка…

– Да ладно тебе, Макс. Это ведь не твоя девушка…

Хромая скотина!

Логика хромой скотины ясна мне также, как экзистенциальные потуги авторов отечественного блокбастера «Самая обаятельная и привлекательная»: если у него ничего не получилось с целлулоидной Мод и ничего не получилось с пришлюхованными продавщицами, похожими на Мод так же, как портвейн «Три семерки» похож на «Chateau Margaux» разлива 1938 года, – то представить себе другого парня рядом с красоткой из «Порша» выше его сил.

– Это не твоя девушка.

– Почему – не моя?

Почему бы Лоре не быть моей девушкой? Почему нет? Она в меру стервозна и в меру подбрита, чтобы быть чьей угодно девушкой, она способна придать шарм любой из клоачных интернет-побасенок Пи, Лора – не худший вариант, совсем не худший. Красотка из «Порша». Может быть, мне так и звать ее – красотка из «Порша»?

– Почему же не моя, Лу? Думаешь, мне она не по зубам?

– Это не та девушка.

Головы Жан-Луи по-прежнему не поднимает. Сукин сын, хромая скотина! Если бы по нечесаной гриве проклятого Лу ползали сейчас насекомые, а подобие пробора сочилось кровью – я испытал бы гораздо меньший ужас. Впрочем, ужасом это тоже не назовешь – легкая оторопь, на то, чтобы взять себя в руки, и пяти секунд не понадобится.

– А есть та?

– Возможно.

Желание рассказать о Тинатин так сильно и так внезапно, что мне приходится закусить губу. Не буду я этого делать, и никто меня не заставит. Рассказать Жан-Луи о Тинатин означает только одно: самому стать Жан-Луи. Хромоножкой. Неудачником. Придурком, влюбленным в фантом. Женщины, ускользающие от нас, – суть фантомы, как утверждает онанист и поллюционер Пи, стоит ли брать в расчет ту, которая вспархивает птицей у тебя из под ног, просачивается, как вода, как песок? стоит ли брать в расчет ту, которая никогда не будет тебе принадлежать?

Проще объявить ее несуществующей. Но что тогда делать с Лорой? Ведь Лора тоже в игре.

Случайный свидетель.

Или это я – случайный свидетель?

Остается лишь определить, свидетелем чего я оказался. Свидетелем появления девушки, в которую невозможно не влюбиться? Свидетелем ее поцелуя, не похожего ни на один поцелуй? Свидетелем странных видений, последовавших за поцелуем?.. Я почти физически ошущаю, как густеет моя кровь, сейчас она почти такая же густая, как грива Жан-Луи. Почти такая же густая, как его почерк. Печатные буквы лепятся друг к другу без малейшего зазора, кирпичи в стене, да и только, какие слова ни были бы там написаны, все сводится к одному: «МодмОдмоДМодмОдмоДМодмОдмоДМодмОдмоДМодмОдмоД», школьные прописи шрифтом Palatino Linotype. Мне остается только охрометь и разжиться ботинками «Кларке», чтобы сходство с неудачником Жан-Луи было полным.

– Что ты можешь знать о девушках, Жан-Луи?

Жан-Луи наконец-то отрывается от своих писулек, он смотрит на меня почти с состраданием: «Бедняга Макс!»

– Достаточно. Я знаю о них достаточно.

Цапаться с Жан-Луи мне совсем не хочется, иначе я вломил бы ему всю правду о его знаниях, они представляют собой кипу монтажных листов, стоп-кадры, снятые с видео, распечатку откровений Ромера, Риветта и «Случайно, Бальтазар». Киношные дивы так же соотносятся с реальными, как Лора соотносится с Тинатин.

– Ее зовут Тинатин. – Черт знает что, ведь я же не хотел говорить ему о Тинатин! – Прямые волосы, прямой нос и черные очки. Она носит кольцо на среднем пальце ноги. Она ангел.

Сказанное мной производит странное впечатление на Жан-Луи, как будто бы живехонький Лу в один момент прикинулся мертвым. Или мертвый Лу в один момент прикинулся живым. Проклятье, я не могу понять – жив он или мертв, и от этого мурашки бегут у меня по спине. Нечто подобное я видел лишь однажды: когда мой чертов папаша лишил себя жизни, собачий поводок в этом не участвовал. Наваждение длится и длится, Жан-Луи болтается между «Лу жив» и «Лу мертв», сделай же что-нибудь, Лу, определись!..

– Это и есть та девушка? Заговорил. Наконец-то!..

– Возможно…

– Бедняга Макс!

– Ты полагаешь? – Мне совсем не нравится ни то, что говорит Жан-Луи, ни то, как он говорит. – Ты знаешь девушку по имени Тинатин, Лу?

– Я знал одну девушку по имени Тинатин. Печальная история.

– Что же это за история?

Жан-Луи чешет переносицу гребаной перьевой ручкой:

– В любом случае я не стал бы доверять девушке по имени Тинатин.

Бородатый обожатель МодмОдмоД начинает серьезно злить меня, реплики в стиле Ромера, паузы в стиле Риветта, от всего этого ощутимо несет сдохшим ослом Бальтазаром. Тинатин – не так уж часто встречающееся имя, далеко не все фарфоровые куклы разбиваются со звоном – тина-тин, вероятность столкнуться с ангелом Тинатин – 1:1 000 000, о какой печальной истории идет речь? И для кого – печальной? Очевидно – для поклонников Тинатин, я тоже вписываюсь в их контекст, и потому собственное будущее рисуется мне совсем не в радужных тонах.

– Я не стал бы доверять, Макс. И тебе не советую.

– Почему?

– Она откусит тебе голову, – нервно смеется Жан-Луи.

– Очень смешно. – Я морщусь.

– Совсем не смешно.

– Свои метафоры можешь засунуть себе в жопу.

– Это не метафора. – Он больше не смеется.

– Значит, ты был с ней знаком?

– Я знал одну девушку по имени Тинатин. Только и всего.

– И остался жив? Тебе-то она не откусила голову, – уличаю Жан-Луи я.

– Я не был знаком с ней близко. Даже не целовался. Мы просто выпили с ней мохито. Печальное очарование вещей, Макс. Моно-но аварэ.

Мохито, надо же, какая срань! Пафосный ромовый коктейль с листиком мяты, налейте его каплю мне в пупок, милый, сказала бы Лора. Все поддается строгой расистской классификации в духе «Полного дзэна», мохито – для Лоры, бар «Ла Бодегита», улица Эмперадо, 127, Гавана, Куба, Лора врет, что была там, хотя я точно знаю, что не была. Мохито – для Лоры и для таких, как Лора, для Жан-Луи – портяночное нефильтрованное пиво, ничего больше, они не целовались, они просто выпили мохито, как какие-то дешевки-тамагочи, убиться можно!..

– Мохито, – продолжает издеваться Жан-Луи. – Из пластиковых стаканчиков.

– Из пластиковых стаканчиков. Ага, – я тупо смотрю на него. – И она не откусила тебе голову даже после этого?

– Я не был знаком с ней близко.

– А хотелось?

– Я влюблен в другую женщину. Но кое-кто имел неосторожность…

Я близок к тому, чтобы садануть бородача кружкой по башке: его же кружкой с остатками пива, положение спасает Клану, возникший перед столиком прямо из воздуха – с пластиковым стаканчиком на подносе. Пластиковый стаканчик. Хит вечера.

– Ваш кофе, – говорит Киану.

– Я же просил капуччино!

Вопль в пустоту, Киану уже за стойкой, как ему удается так быстро перемещаться по залу – уму непостижимо.

– Успокойся, – увещевает меня Жан-Луи.

– Я просил капуччино!

– Он не готовит капуччино. Он – профессиональный бариста и профессионально готовит эспрессо. Ничего другого.

Бариста, Лора непременно залезла бы к нему в штаны, чтобы выведать секреты мастерства, Лора непременно поинтересовалась бы его мочой, досужие языки утверждают, что у нее кофейный запах и цвет, это правда, милый? о-о, йоу!.. Бариста. Как будто это что-то объясняет. Я не могу найти объяснения ничему – откуда появилась Тинатин и почему упоминание о ней так взволновало Жан-Луи? почему Тинатин поцеловала меня? Почему она согласилась поехать с нами и почему исчезла? Я тупо смотрю в стаканчик с кофе – подлец Киану и вправду профессионал, только профессионалы могут оставлять автографы на поверхности, пенные рисунки, а то, что я вижу сейчас, – именно рисунок. Несколько рисунков. Они дрожат и меняются, накладываясь друг на друга: ушная раковина, неровный круг, имеющий отдаленное сходство со зрачком, скорчившаяся фигура, все это я уже видел, видел! В неверных, зыбких сумерках поцелуя. Стоит мне только подумать об этом, стоит мне об этом вспомнить – и стаканчик начинает плавиться прямо на глазах, одна, две, три дырки, будто прожженные сигаретой, еще и еще, кофе вытекает из стаканчика, брызжет во все стороны… ты видишь это, Лу?..

«СЛУЧАЙНО, БАЛЬТАЗАР»

***

…Надо бы съездить домой, переодеться. Все утро я думаю об этом, о многом другом, но и об этом тоже. Надо бы съездить, привести себя в порядок, надо бы просто отоспаться, отличная идея. Голова раскалывается, трещит по швам, хотя ничего крепче пива мы с Лу не пили. Да и пива было немного.

Ночь я провел с Жан-Луи. Не в «Пирелли», из «Пирелли» мы ушли через полчаса после бесславной гибели пластикового стаканчика. Вернее, ушли мы поодиночке, сначала он, потом я, я едва не упустил Лу. И упустил бы, если бы не его хромота, оказавшаяся благословенной. Жан-Луи прихрамывает сильнее, а я бегаю быстрее, чем мне казалось, теперь даже не вспомнить, когда я так выкладывался. На стометровке в школе?

Кажется, я был чемпионом школы по бегу на сто метров.

Как сначала был чемпионом по ненависти к собственному отцу. Мне просто повезло, что я успел догнать Жан-Луи. Мне всего лишь хотелось побольше узнать о девушке, которая пьет мохито с неудачниками из видеопроката и откусывает головы несчастным влюбленным («это не метафора, Макс!»).

…В почтовом ящике болтаются семь писем.

Четыре – явный спам, зарегистрируйте фирму, помощь в аудите, продажа DVD-дисков, магазин горящих путевок, Мадагаскар, Сенегал, Албания, какой дурак поедет в Албанию?.. Еще одно послание – от Рыбы без трусов.

Rubabeztrusov – Пи, увлечение постмодернизмом не прошло бесследно. Я подозреваю, что без трусов Пи выглядит гораздо экстравагантнее, чем косяк сельди в вышеозначенной детали туалета.

В письме от Пи две ссылки, «это тебя позабавит, старичок»: половые извращения в животном мире и лас-вегасская группа «Jenny's Tortures»[21], садо-мазо-рок-н-ролл, смотреть видео, качать файлы в формате МРЗ.

«Загляни в наш чат „J’embrasse Pas“, и ты узнаешь такое, что навсегда изменит твою жизнь. Ты уже никогда не будешь прежним. Если в твоей жизни произошло что-то важное – загляни!!!» – тоже можно отнести к разряду спама, если это не шутки Rubu beztrusov, большого любителя подрочить перед монитором.

Идиот.

Раскрыть последнее письмо не удается, глючит ссылка, к тому же я вижу Лору.

Лора – утром, в редакции, – это из ряда вон, раньше трех часов она здесь не появляется, если появляется вообще. За судьбу «Порша» можно не волноваться, все закончилось благополучно, во всяком случае – для него, можно ли сказать то же самое о Лоре? Черная футболка, черные джинсы, ботинки на шнуровке, Лора даже не заглядывает в комнату, где сижу я, идет дальше по коридору. В конце коридора – место для курения.

Сигареты у меня кончились еще ночью. Придется стрелять у Пи.

Пи курит до отвращения патриотическую «Яву», Яночка, секретарша г-жи Паникаровской, фатальная крашеная блондинка по кличке «хочЮмачо», – ментоловый «Вог», Лора сегодня без мундштука. Никаких дежурных объятий, никаких поцелуев, черт знает что, мы с Лорой ведем себя как тайные любовники!..

– Привет, – говорю я. Лора кивает.

– …ончЮдо, – щебечет Яночка. – Настоящий мачо.

– У нашей Яночки новый роман, – хихикает Пи, вечный наперсник всех фатальных крашеных блондинок. – Кто он, Яночка?

– Трехскоростной вибратор, – делает предположение Лора.

Типичное противостояние стервы-брюнетки и дурыблондинки, Лора убеждена, что вместо мозгов у секретарши – все те же крашеные волосы, уложенные в несколько слоев. Яночка же пребывает в уверенности, что Лорин клитор снабжен миниатюрными яйцами.

– Фи, какая глупость, – морщится Яночка. – Вибратор – это для тебя, Лора. Ни один приличный молодой человек к тебе и на сто метров не подойдет.

– Брейк, девочки. – Пи делает примирительный жест рукой. – И что в твоем понимании приличный молодой человек, душенька?

– Приличный – это приличный… Это… Это… – Яночка закатывает глаза, подобрать эпитет она не в состоянии.

– Это тот, который платит за интим-услуги вперед. – Теперь уже Лора закатывает глаза. – И не подкладывает тебя под своего начальника.

– Ну тебе виднее, Лора…

– Это тот, у кого ни разу не было глистов.

– Фи, какая гадость!..

Я курю Яночкин «Вог» и потому предпочитаю не вмешиваться.

– Хотите орешков, девочки? – Пацифист Пи все еще полон желания примирить стороны и даже вынимает из кармана пару грецких орехов.

– Орехи портят эмаль, – замечает Яночка. – И вообще…

– А ты, Макс? Орехи, между прочим, положительно влияют на потенцию.

– Нет… Что-то не хочется.

Герда, старая норвежка,

Рассказала мне о том,

Как сидел внутри орешка

Черт с рогами и хвостом.

Когда мама была мамой, когда она не пила разбавленное спиртом вино и не прижигала папашину щетину зажигалкой, она читала маленькому Максу этот стишок. Я до сих пор его помню, я помню его в таких инфернальных хичкоковских подробностях, и эти подробности так пугали меня когда-то, что за всю свою жизнь я не расколол ни одного ореха.

Если бы сейчас я расколол орех, из него выпал бы Жан-Луи.

…Спаривание бабочек-махаонов – первое, что я увидел в его берлоге. Отличная макрофотография, висящая на стене против входа. Есть еще одна – дальше по коридору: спаривание богомолов, те же пугающие масштабы действа, голова самца уже оторвана. Мне легко представить на месте богомолов Лу и Мод, себя и Тинатин я представит не могу, но, возможно, именно так выглядит страсть по Жан-Луи.

Квартира Лу состоит из комнаты и кухни, фактура стен что-то неуловимо напоминает мне. Комната почти пуста, если не считать узкой кровати, стола, стула и камина в углу. Вряд ли Жан-Луи когда-либо пользовался камином, он заложен кирпичами, кладка совсем свежая. Я видел немало каминов в недрах старого ЭсПэБэ, обычно они украшены голландскими печными изразцами – мельницы, домики с островерхими крышами, как вариант – танцующая парочка в сабо. Камин в комнате Жан-Луи ничего общего с мельницами не имеет, вместо изразцов – сколотый в нескольких местах пожелтевший мрамор. Полка для фотографий – вот что это такое; для фотографий, хоть и не таких масштабных, как спаривание бабочек-махаонов. Три снимка в рамках на каминной полке и фарфоровая статуэтка, господи ты боже мой, Жан-Луи похож на сентиментального толстого бюргера из Кельна, отца одной из совращенных мной немок.

У Жан-Луи нет даже телевизора, но есть еще одна комната, которую я сразу не заметил: дверь в нее плотно прикрыта. Я пялюсь на дверь, подобно жене Синей Бороды, может, именно за ней Лу прячет свое истинное лицо: среднестатистическая кровать и стол со стулом могут принадлежать кому угодно. Нет даже плохонького постера с Франсуаз Фабиан – Мод, а уж его-то я надеялся увидеть в первую очередь.

– Да ты аскет, Лу!

Жан-Луи оставляет мою реплику без внимания.

– А там что? – я указываю подбородком на дверь.

– Кладовка.

Так я тебе и поверил, Лу!

– Пиво можно выпить на кухне.

Жан-Луи не очень-то гостеприимен, но ведь никто не заставлял его открывать передо мной входную дверь. Но если уж открыл… А фотографии на камине имеют такое же отношение к нему, как и спаривающиеся бабочки:

стена с одиноким окном, за ним нет ничего, кроме черноты;

фронтон какой-то лавки – то ли бакалейной, то ли чайной, вьющиеся растения в кадках, выставленные на улицу, на переднем плане – велосипед: краска на раме облупилась, сквозь нее проступает ржавчина;

близкая перспектива улицы: беленые стены домов, синие двери, синие ставни, открытые террасы вторых этажей, каменные плиты мостовой тоже кажутся побеленными, – все это напоминает Средиземноморье, но я не совсем уверен. В глубине кадра – там, где крылья улицы почти смыкаются, – силуэт человеческой фигуры.

Кроме призрачного силуэта на снимках нет ни единой персоналии, возможно, эти места дороги сердцу Жан-Луи, напоминают ему о чем-то важном, или, наоборот, незначительном, жизнь полна незначительных вещей, они и составляют ее суть. Статуэтка, зажатая между снимками, может напомнить лишь о том, что фарфор хрупок и недолговечен, пасторальная сценка: юноша в парике и камзоле с флейтой у губ и девушка, аккомпанирующая ему на клавесине, почти все пальцы у обоих отбиты. Лучше всего сохранился мопс у ног юноши, даже хвост у него на месте. Саксонский трофей, как сказал бы Пи, такие вывозились из Германии тоннами после Второй мировой – вместе с коврами, сервизами и аккордеонами. Дед Пи тоже кое-что вывез, а двоюродный дед Пи – эмигрировал в Канаду сразу после окончания боевых действий. Возможно, нам всем придется эмигрировать в Канаду, всему человечеству, россказни Пи об участии его предков во Второй мировой нисколько не трогают Лору. Меня, кстати, тоже. Какая музыка льется из-под отбитых фарфоровых пальцев?

Жан-Луи знает наверняка. Но что он знает о Тинатин?..

– Расскажи мне об этой девушке. О Тинатин.

– Ты за этим пришел?

– Нетрудно догадаться, Лу.

– С чего ты взял, что я могу что-то о ней рассказать?

– Ты знаешь ее, ты даже выпивал с ней.

– Ну и что?

– И ты не был в нее влюблен.

– Это резко меняет дело, – Жан-Луи улыбается.

– Это просто меняет дело. Ты не был влюблен, значит, можешь рассказать. Только влюбленные ни на чем не могут сосредоточиться и паяют окружающим лишь о своих чувствах.

Неужели это говорю я? Впору увольняться с должности штатного кинокритика и переходить на работу в слезоточивый еженедельник для домохозяек. Рубрика «Люди и страсти» мне подойдет. Колченогий байроновский романтизм и утирание соплей всем страждущим, письма от экзальтированных мамзелек будут приходить мешками, в каждом из них – засушенные корни кровохлебки.

Rhizomata cum radicibus Sanguisorbae.

– Держись от нее подальше, Макс. Она разбила не одно сердце.

– Ты вещал мне вовсе не о сердцах.

– Головы она тоже разбивает.

– Откусывает. Ты забыл.

– Неважно. Разбивает, откусывает – и это не метафора.

– Откусывает, как самка богомола? Во время траха?

Жан-Луи морщится. «Трах» в его словаре синонимов (33 750 слов, включая артикли, составитель – Мод) отсутствует по определению.

– Откуда у тебя эта фотография? В прихожей, там, где богомолы?

– Подарок.

– От нее?

– Нет. От одного парня, фотографа. Ее он тоже фотографировал.

Я до сих пор не уверен, об одной ли девушке мы говорим. Но пока все сходится – помертвевшее лицо Жан-Луи, когда я впервые упомянул о Тинатин, описал ее. Должно быть, мое лицо выглядело не лучше при встрече с ней.

– Вот как? Может, спишешь его адресок?

– Зачем?

– Хочу поговорить с ним, если уж из тебя ничего не вытянуть.

– Думаю, тебе вряд ли удастся поговорить.

– Это почему же?

– Его нет. Он погиб в прошлом году. Несчастный случай на горнолыжном курорте. Где-то в Австрии. Его накрыло лавиной.

Погиб. Отлично. Одним конкурентом меньше.

– И как его звали?

– Илья. Илья Макаров.

– А снимки на камине? Тоже его?

Мне не нравится физиономия Жан-Луи, определенно. Хотя упоминание о каминных ландшафтах не вызывает у Лу той бурной реакции, какую вызвало упоминание о Тинатин: всего лишь легкая, запутавшаяся в бороде улыбка превосходства – как будто он уже успел посмотреть новый опус Ромера, а я этот опус прощелкал.

– Нет. Не его. Вырезал из журнала «Вокруг света». Люблю пейзажную лирику.

В пустой комнате Жан-Луи ни ножниц, ни журналов не просматривается, очевидно, все это добро спрятано в кладовке. За закрытой дверью.

Добраться до нее мне так и не удается, как не удается добраться до откровений о Тинатин. Все заканчивается сосанием пива на кухне, с шаткого табурета, на котором я сижу, хорошо видны богомолы. Временами мне кажется, что картинка оживает, лапки самца дергаются в конвульсиях – с его точки зрения смерть фотоохотника на австрийском горнолыжном курорте вовсе не кажется случайной. Если у самцов-богомолов есть свой бог, он наверняка этому посодействовал.

Вот что напоминает мне фактура стен в квартире Жан-Луи:

скорлупу грецкого ореха.

Внешнюю ее сторону, внутренней я никогда не видел.

…Пи перекатывает орехи в руке, подобно китайским шарикам с драконами. Или с заезженным символом инь-ян, единственная разница – орехи не звенят.

– …Вчера мы были с ним в стрип-клубе, – Яночку распирает от желания рассказать о вновь обретенном мачо. – И для нас исполнили приватный танец. Правда, романтично?

– Безумно романтично, – поддакивает Пи. – Я бы тоже исполнил для тебя приватный танец.

– Ты совсем не в моем вкусе.

– А я, милый?..

Лора, мастер провокаций, гений эпатажа, с традиционным гермафродитским «милый», с традиционным похлопыванием ладонью по первой подвернувшейся щеке, зачем Лора делает это? Туповатая секретарша влечет Лору не больше, чем памятник миноносцу «Стремительный», сюжет с ней не наскребет и двух строк в «Live:-):-)ournal», намедни почесала за ушком юзеру xochu macho. юзер xochu macho кончила. Не единожды. Йоу!

Да. Если бы секретарша Яночка завела страничку в «ЖЖ», она назвалась бы xochy macho. Непременно. Юзер xochu macho в .отчаянии ищет юзера xyj-navzvode. юзеруреасе-да! просьба не беспокоить и не бросать пакости в почтовый ящик. 7 comments от юзеров lele putin. zhopa. яйго Napoleona.

– …А я, милый?

– Ну Лора… Как ты можешь?..

Исчерпывающий ответ, Лора отделяется от нашей группы (один несчастный влюбленный, один секс-мутант и одна дурочка с переулочка), я вижу ее спину и надпись на футболке:

«J’embrasse Pas».

Понятия не имею, как произнести это вслух. Я догоняю Лору у дверей в дамский клозет, за которыми она оперативно скрывается. Плевать.

– Лора!

– Ты спутал дверь, милый, – Лора даже не оборачивается. – Отхожее место для кабальерос – напротив.

Надпись на Лориной футболке влечет меня непреодолимо.

«Загляни в наш чат „J'embrassePas“, и ты узнаешь такое, что навсегда изменит твою жизнь. Ты уже никогда не будешь прежним. Если в твоей жизни произошло что-то важное – загляни!!!»

Медленно, очень медленно я приближаюсь к стоящей неподвижно Лоре и кладу обе ладони ей на спину.

– Что здесь написано, Лора?

– Где?

– У тебя на футболке.

Стриженый затылок Лоры, изученный мной еще в «Порше» – во всех подробностях и тектонических разломах, – стриженый затылок совсем рядом.

– Жембресс пас.

Мои губы уже в разломе, даже альпинистского снаряжения им не понадобилось.

– Я не целуюсь.

– Я это понял, Лора. Еще вчера.

– Жембресс пас. Я не целуюсь. Перевод с французского. Для назойливых кабальерос со спущенной мотней. Отвали.

«J’embrasse Pas».

Французский, конечно же. С чешскими субтитрами, именно в этом варианте я и видел «J’embrasse Pas». Хваткие педики из провинции, крашеные проститутки без нижнего белья, но с театральными биноклями в сумочках; крашеные губы актрисульки Эммануэль Беар – плато Устюрт, затерянный мир, – их и за неделю не обскачешь; Эммануэль Беар, похожая на шлюху при синагоге, никогда мне не нравилась. Никогда, волосы Лоры снова вытягиваются в струнку. Знакомая картина, но теперь она меня нисколько не удивляет.

– Отвали от меня, Макс, – шепчет Лора, вжимаясь затылком мне в рот.

– Всю эту ночь ты думала о ней…

– Отвали.

– Ты думала о ней, правда?

Если бы сейчас мне в голову пришла вздорная идея удавить Лору бретельками от лифчика – ничего бы не вышло: лифчика на Лоре нет. И я в очередной раз поражаюсь ее соскам, таким маленьким, таким беззащитным. Они восстают под моими пальцами, интересно, как бы они реагировали на фарфоровые пальцы Тинатин?..

– Ты думала о ней. Ты и сейчас о ней думаешь.

– Так же, как и ты, милый. Так же, как и ты.

– И что же ты думаешь о ней?

– Ничего утешительного. Внебрачная дочь клоуна-чревовещателя, вот кто она такая. Пятая по счету из девяти детей.

– Тоже внебрачных?

– Возможно.

– Возможно, она держит дома ручного хорька?

– Мангуста.

– Танцует танго?

– Сальсу.

– Ест исключительно палочками?

– Руками.

– Грабила банки?

– Супермаркеты.

– Пересекла на яхте Атлантику?

– Пересекла вплавь Ла-Манш.

– Летает на метле?

– Летает просто так. Как китайский летающий воин…

Вчера Тинатин была лишь динамисткой и одинокой тварью, но за ночь ее тайная жизнь обросла новыми головокружительными подробностями. Лора и вправду постаралась, странно, что нет и намека на гастрономические предпочтения Тинатин, Лорин конек оказался не взнузданным. Зато мне ничего не стоит обуздать ее соски. Неудобство доставляет лишь надпись на футболке, «я не целуюсь», буквы кажутся рельефными, горячими, они прожигают мне грудь, не волнуйся, Лора, я и не собирался целоваться с тобой. До поцелуев можно добраться по следующим ссылкам:

– как соблазнить девушку во время просмотра мульта «Леди и бродяга»;

– как приготовить взрывное устройство в домашних условиях;

– как научиться правильно прерывать половой акт;

– как сказать девушке, что ты болен СПИДом;

– как сказать девушке, что ты гомосексуалист;

– как сказать девушке, что ты импотент;

– как сказать девушке, что ты предпочитаешь йоркширских овец;

– как сказать девушке, что ты предпочитаешь другую;

– как увести девушку у олигарха;

– как научиться играть на губной гармошке;

– как научиться играть в крикет;

– как зарегистрировать общественное объединение; как отличить албанку от хорватки;

– как отличить пингвина от утконоса;

– как найти точку G;

– как вырастить марихуану на подоконнике;

– как увеличить размер члена;

– как трахнуть девушку, чтобы она этого даже не заметила.

Ссылки действительны для поисковых систем «Яндекс», «Рамблер» и «Апорт».

Поза, в которой мы с Лорой стоим посередине дамского сортира, совершенно недвусмысленна, так что забредшей сюда секретарше Яночке остается лишь тихонько взвизгнуть:

– Ну вы даете!..

– Присоединяйся к нам. – Лора и сейчас верна себе. – Или тебе только прокладку поменять?

– Очень остроумно, – Яночка фыркает носом. – Я, пожалуй, попозже зайду.

– Пропустишь самое интересное…

Яночка хлопает дверью, и это действует на нас отрезвляюще. Я отстраняюсь от Лоры, Лора отстраняется от меня – ничего, кроме жжения в груди. Там, где должны отпечататься буквы, в зеркале они прочтутся справа налево. Почти арабский.

– Что мы будем делать, Лора?

– Мастурбировать. Каждый на своей странице. Можешь прихватить страницу Пи.

– Ты знаешь, о чем я…

– Понятия не имею.

Лора лжет, я вижу это по ее вздернутому подбородку, по разъехавшимся губам, ее выдает оскал, Лора наверняка знает, что делать, у нее полно знакомых среди светского шакалья. И это шакалье наверняка что-то слышало о Тинатин, а если не шакалье – то стервятники из конкурирующих СМИ, таких приятелей у Лоры тоже навалом. На моей стороне – только невнятный хромоножка Жан-Луи и мертвый фотограф Макаров.

Выращивание алмазов из углеводов покойника.

Такие вещи тоже практикуются наряду с отправкой праха на околоземную орбиту, его развеиванием над побережьем Островов Зеленого Мыса, а также втягиванием остатков через нос, кокаиновая техника, – впирает не по-детски, особенно если ты не католик. И не любитель рыбной ловли в устье Амазонки.

Лора покидает меня, у меня уйма работы, милый, к тому же нужно продезинфицироваться после твоих грязных лап; я еще несколько минут толкусь у распахнутых дверей кабинок, мы все больше становимся похожи на тайных любовников, вот и Яночка нас застукала. Кабинки женского туалета обклеены рекламными постерами: Nike, Reebok, колготки «OMSA», TALEON CLUB, зал игровых автоматов, CRAZY FROOT, пиво за счет заведения,

ФЛОРАНС:

Букеты

Оформление интерьеров

Подарки

Доставка

«Барабу-кафе», открыты вакансии!

«Сон Зигмунда», театральный перформанс по работе З.Фрейда «Толкование сновидений», Totale Theater Kupferblum (Австрия).

Как я мог пропустить такое!.. Тем более что в театре последний раз я был лет семь назад. И то лишь потому, что спутал вход, нечетную сторону улицы и саму улицу.

Частные объявления на фоне унитаза тоже выглядят впечатляюще, крик души внештатников и рекламных агентов:

«Help! Жажду сменить пол, но по натуре очень стеснительный. Please! Оставьте адреса известных вам клиник, где делают подобные операции. Писать сюда и, если можно, – анонимно. Аноним».

«Люблю свою собаку, особенно когда она по своей инициативе гадит под дверь соседям, которых не люблю. Вот».

«Продаю пояс шахида, б/у, в хорошем состоянии. С чулками».

«Минет. Дорого. Апартаменты».

…До обеда я шарю по Интернету в поисках сведений об Илье Макарове, фотографе. Его имя всплывает сразу на трех сайтах:

FOTO.RU

PAPARAZZI

PEOPLE & INSECTS

«Люди и насекомые». Там обнаруживается уже знакомая мне задокументированная страсть богомолов, спаривающиеся бабочки, есть и кое-что новенькое, но тоже спаривающееся: божьи коровки, лесные клопы, стрекозы на бамбуковом стебле, единственный снимок вне insects-эроса – дохлый жук в пустом бокале для бренди. Даты жизни фотографа: 1970-2003, никаких сведений о датах жизни самца-богомола не приведено. На сайте «Paparazzi» Макаров представлен гораздо скуднее, всего-то одна лихая хреновина: Папа Римский, лапающий за грудь Чиччолину, в жизни не приходилось наблюдать такого искусного фотомонтажа!.. Подписи к нему, неизвестно кем оставленные:

«Свят, свят, свят!»

«Я знал, знал, что он старый греховодник! И куда только смотрит Матерь Божья?! В отстой!»

«Трепещите, халдеи! Ище польска не сгинела!»

«А правда, что папа – перекрашенный афро-американец?»

«Хочу такую же грудь! Хочу!!!»

«Ха-ха, видела то же самое, но с Усамой бен Ладеном и Маргарет Тэтчер! В мемориез!»

Серия пейзажей на «Foto ru», Альпы – скорее всего австрийские, те самые, которые убили его, серия со швейцарскими сырами, серия с парижскими клошарами, Рождество в Ганновере, портовые склады (режимная съемка) – и никаких следов Тинатин. Вместо них я нахожу отпечаток подошвы «Кларксов» Жан-Луи: фотография чертовой статуэтки с каминной полки, юноша с флейтой, девушка у клавесина, пальцев у обоих на три больше, чем в реальности, виден и край камина, и один из снимков в рамке. Значит, покойничек, специалист по макросъемке, бывал в гостях у старины Лу. Наверняка его принимали гораздо лучше, чем меня, и – при определенных обстоятельствах – он мог сунуть нос в кладовку. И увидеть там такое, чего не увидел я. И даже сфотографировать. Но не это волнует меня, совсем не это.

Снимок.

Снимок на снимке.

Я увеличиваю его на мониторе, чтобы получше рассмотреть. Ухватить фото полностью мешает фарфоровая головка девушки, украшенная париком «помпадур», и кто только их придумал? да и фокус размыт. И тем не менее стена с окном вполне узнаваема, я хорошо ее запомнил. Стена с одиноким окном, за ним ничего нет, кроме черноты. Так, по крайней мере, снимок выглядел сегодня ночью. Но то, что я вижу на экране монитора…

В окне хорошо просматривается чей-то силуэт.

Я не могу определить, мужской он или женский, но то, что он там, не вызывает никаких сомнений. Пошло все к черту, дыши глубже, бэбик!.. Заморачиваться еще и этим – себе дороже, снимок наверняка из разряда интернет-приколов, по типу богохульного выпада против Иоанна Павла Второго. Конечно, чернота за окном устраивала меня гораздо больше, футболка Лоры с надписью «J’embrasse Pas» примерно такого же цвета.

Какое-то время я пытаюсь сосредоточиться на психоанализе скудоумной молодежной комедии «Добейся успеха». История жизнерадостных идиотов из группы поддержки футбольной команды, вопрос: стоило ли истреблять бизонов и сокращать популяцию индейцев навахо, чтобы в результате прийти к популяции потнючих подмышек?.. Политкорректная гимнастическая тухлятина, лучше уж купить абонемент на японских барабанщиков, лучше уж с утра до вечера пялиться на китайских летающих воинов, тут Лора права.

Лора.

«J’embrasse Pas».

«Загляни в наш чат «J’embrasse Pas», и ты узнаешь такое, что навсегда изменит твою жизнь. Ты уже никогда не будешь прежним. Если в твоей жизни произошло что-то важное – загляни!!!»

Лорины штучки, я почти уверен в этом,:-):-)'embrasse pas, она не только оставляет дверь открытой настежь – она кладет ключ под коврик. На всякий случай. Лорины штучки, но сомнения все еще остаются, шляться по чатам в поисках сомнительных виртуальных развлечений – это скорее в духе Пи и еще десятка редакционных мудозвонов, прибившихся к журналу только потому, что доступ в Интернет здесь неограничен. Интернет-сообщества, в которых они состоят:

русский нудист;

русский хэллоуин;

татуировки, пирсинг и шрамирование;

женщины и сексменьшинства в политике;

клуб бойцовых рыбок;

Масяня и ее друзья; Чикатило и его друзья; голливудские боги; крокодильи фермы; автостопом по Центральной Азии.

Представить себе Лору, живо интересующуюся крокодильими фермами, я не в состоянии. Как не в состоянии представить ее трущей собственный клитор в каком-нибудь sexy-чате. Для того чтобы войти в «J'embrassePas», необходимо зарегистрироваться.

Логин: lost a girl(я выбираю самый незамысловатый, но соответствующий моменту ник, «потерял девушку», я действительно потерял Тинатин, надежда найти ее – призрачна, интересно, что по этому поводу думает Лора?)

Пароль: *******

Добро пожаловать, lost a girl. заходи!

Черный фон – такой же, как чернота в окне на снимке, такой же, как футболка Лоры, ты можешь воспользоваться смайликами, lost a girl, -:-), :-):-), :-):-):-).

Не густо.

Некоторое время я вижу собственный ник, болтающийся в полном одиночестве. Чат «J’embrasse Pas» бешеной популярностью не пользуется, ни одна тварь не почтила его своим вниманием, кроме заполошного бэбика из журнала «Полный дзэн». Дурь какая-то. Ты приходишь на свидание вслепую, но вместо цыпочки с незабудкой в петлице обнаруживаешь пятерых свидетелей Иеговы с кружками для пожертвований. Их сменяют адепты Рона Хаббарда с плакатом: «К Богу – через дианетику!», затем – шпалоукладчики в апельсиновых жилетах, затем – байкеры на харлеях, затем все разом исчезают, а цыпочки все нет и нет.

lost a girl; .

lost a girl; . .

lost a girl; …

lost a girl: :-):-):-)

lost a girl; есть кто живой?..

Цыпочки, даже с незабудками в петлице, как правило, опаздывают минимум минут на тринадцать, прошла уже двадцать одна, последнее письмо так и не открылось, котировки валют, погода на Пиренеях, баннер, претендующий на сенсационность: «ЗЕМФИРА РОДИЛА ТРОЙНЮ!». На такие удочки я не ловлюсь, в результате окажется, что Земфира – беспородная сучка, прикормленная поварами военной части № NNN, а ее тройня – помесь Лабрадора и кавказской сторожевой. Цыпочки опаздывают на тринадцать минут, приходить вовремя – ниже их, цыпочкиного, достоинства. На сколько обычно опаздывает Лора, если это все-таки Лора? Я никогда не назначал ей свиданий, скорее всего – Лора назначает свидания сама. «Завтра у клуба «Достоевский», милый. Не забудь надеть приличные трусы и прихвати парочку гандонов, и не надо парить мне про сексуальное кунг-фу, тоже мне, Дон Дракон Уилсон!.. время? я не уточнила время? значит, тебе придется ждать меня весь вечер. Адьес, мучачос!..

jukebox; привет!

lostagirl; о, привет!

jukebox; потерял девушку?:-)

lost a girl; а что, заметно? :-):-)

jukebox; думаешь найти ее здесь? :-):-):-)

lost a girl; просто думаю о ней.

jukebox; как часто думаешь?

lostagirl; все время. Всегда.

jukebox; а что думаешь?

lost a girl; она ангел.

jukebox; ангелов здесь не бывает. Здесь бываю только я.

lost a girl; ты кинул мне ссылку?

jukebox; нет.

lost a girl; что это за чат?

jukebox; мой собственный чат.

lost a girl; кто ты, придурок?

jukebox; набери в поисковике :-):-)

Джукбокс – музыкальные автоматы – модельный ряд – Jukebox World – спецпредложение – музыка Америки чистая и правдивая – легендарная модель Wur-Htzer 1015, самый прекрасный jukebox всех времен и народов – красота по-американски – бриллиантовый звук – Black Onyx CD Jukebox – version for compact discs 50 – 100 CD – ностальгический Jukebox главный объект в любом окружении, выражая эксклюзивность, подчеркивает индивидуальность, стиль жизни, и в тоже время он – великий музыкант! – Лора (если это и вправду Лора) не очень-то заморачивалась с никои – но это вполне в ее стиле: считать себя главным объектом в любом окружении и формировать lifestyle[22] – корпоративные идиотцы все такие, свято верят в то, что их сраный журналишко и есть life-style, гы-гы, бу-га-га, нахх! – они готовы продвигать его идеи куда угодно, даже в черную Африку, где (по слухам) до сих пор трахают мартышек.

50-100 CD.

Есть из чего выбрать.

jukebox; ну как?

lost a girl; все ясно. Что бы ты поставил для меня и моей девушки?

jukebox; она танцует?

lost a girl; она танцует сальсу.

jukebox; она не танцует сальсу :-):-)

lost a girl; откуда ты знаешь?

jukebox: кто будет танцевать сальсу в черных очках?:-):-):-)

Ну все, Лора! Вот ты и прокололась!.. Меня охватывает странное возбуждение, еще ни разу мы с Лорой не общались посредством Интернета, никаких сексуальных импульсов от белых букв на черном фоне не исходит, ничего общего с чернотой футболки, под которой пульсирует живое и горячее тело, – зато мы можем поговорить о Тинатин. Не отвлекаясь друг на друга. Мы можем поговорить о Тинатин, как говорили бы о ней в пустой темной комнате, я – в углу у двери, Лора – в углу у окна, впрочем, комната не так уж пуста, не так уж темна -

Jukebox.

Музыкальный автомат. Легендарная модель Wurlitzer 1015, Черный Оникс с набором сидюков, кого в нем точно не будет – так это Jane В., уж прости меня, Лора. Свет, идущий от автомата, напоминает матовую кожу Тинатин, думать о том, что я когда-нибудь прикоснусь к ней, также бесперспективно, как хлебать рассольник рожком для обуви.

Ностальгический Jukebox.

Моя ностальгия по матовой коже Тинатин нестерпима.

И в тот самый момент, когда она достигает пика, я вижу Лору. Не у окна в пустой темной комнате под присмотром музыкального автомата, я снова вижу Лору в коридоре, наискосок от двери, она о чем-то треплется с Великим Гатри, нашим музыкальным критиком. Оба хихикают, на меня же Лора не обращает никакого внимания, как будто и не было захватывающей дух сцены в сортире. Это может означать только одно: таинственный jukebox – не Лора, быть в двух местах одновременно не получится даже у нее.

lost a girl: ты еще здесь?

jukebox: конечно. Я всегда здесь. Почти.

lostagirl: кто ты?

jukebox: набери в поисковике :-):-):-)

Смайлы, три подряд, выглядят откровенным издевательством, Лора по-прежнему мозолит мне глаза в дверном проеме, вариант, который я не учел: Жан-Луи. Это могут быть шутки Лу, смахивающие на шутки нигде и никем не признанных некрореалистов, это Лу, не иначе, ему одному я рассказывал о Тинатин, и про черные очки тоже, правда, в квартире Лу я не заметил компьютера, но это ничего не значит. Он может зайти в любой интернет-клуб и потратить лишний час, чтобы развести меня, как младенца. Единственная нестыковка -

«J’embrasse Pas».

Название. Ничего странного в том, что большой дока по части кино Жан-Луи знает и его, наверняка он видел тошнотворную историю о проститутке Ингрид, и даже без чешских субтитров, а французские субтитры на Лориной футболке – случайное совпадение, не больше. Эта мысль несколько успокаивает меня, для того чтобы проверить ее и свести концы с концами, остается одно: пробить придурка Лу. Домашнего телефона у него нет, мобильника – тоже, но у меня сохранился телефон магазинчика, где он арендует точку под видеопрокат. Набрать его – дело пяти секунд.

– Магазин? Я могу попросить парня, который работает в видеопрокате?

Булькающий женский голос предлагает мне подождать минуту, после чего трубку берет Лу.

– Ну?

Жан-Луи отпадает, вариантов больше нет, во всяком случае – известных мне вариантов, ладони у меня моментально становятся влажными.

– Кто говорит? Какого черта?..

Я нажимаю кнопку. Отбой.

lost a girl: ты еще здесь?

jukebox; да. Ты озадачен, большой белый брат? :-):-):-) искал меня среди знакомых?:-):-)

lost a girl: а мы знакомы?

jukebox: не думаю.

lost a girl; как ты узнал про очки?

jukebox; я знал про очки.

lost a girl; откуда?

jukebox; все, кто сюда приходят, говорят об одном и том же.

lost a girl: об очках и сальсе?

jukebox; об одной и той же девушке. Все ищут одну и ту же девушку.

lost a girl; находят?

jukebox; здесь ее не бывает.

lost a girl; но они ее находят?

jukebox; не знаю. Спроси что-нибудь полегче.

lost a girl; много народу здесь перебывало?

jukebox; достаточно, чтобы не скучать :-):-):-)

lost a girl; и все они искали эту девушку?

jukebox; да, но было и еще много интересного. Они рассказывали забавные вещи.

lostagirl; о ней?

jukebox; о себе. Надеюсь, ты тоже расскажешь.

lost a girl; с чего бы это, придурок?

jukebox; здесь так принято.

lostagirl; пошел ты!

jukebox; :-):-):-) ты удивишься, но все начинали именно с этого.

lost a girl; а потом?

jukebox; увидишь, что будет потом.

Мне ничего не стоит подвести стрелку к надписи «выход», так почему я этого не делаю?.. «Они», «она», «о ней», «увидишь, что будет потом», что за тип пристроился за панелью музыкального автомата? И где стоит этот чертов автомат? Наверняка комната совсем не похожа на ту, которую совсем недавно рисовало мое воображение, в ней нет места ни мне, ни Лоре. Странные картинки мелькают у меня перед глазами – обшитые деревом стены, чучела животных, слишком экзотичных, чтобы испытывать угрызения совести по поводу их гибели, несколько литографий на стенах: старый Стамбул, старый Будапешт, сипаи, привязанные к жерлам пушек, текст псалма в рамке под стеклом… Весло от индейского каноэ, украшенное рисунками и пиктограммами, – «увидишь, что будет потом», пиктограммы меняют смысл в зависимости от освещения, от времени суток, от времени года; рисунки исчезают и появляются вновь, это не гадание на кофейной гуще, не гадание на бараньей лопатке – будущее нельзя предсказать, оно уже существует, маячит неподалеку кустом дикого орешника. Куст орешника, мимо которого не пройти, на который ты обязательно наткнешься; трупик птицы в корнях, уже тронутый тлением, паутина в ветках – и есть будущее.

lost a girl; а ты знаешь, что будет потом?

jukebox: нет. Но когда узнаешь ты – узнаю и я.

lost a girl; каким образом?

jukebox; ты сам мне об этом расскажешь.

lost a girl; фигня.

jukebox; открой письмо.

lost a girl; какое письмо?

jukebox; у тебя в ящике письмо. Ты до сих пор его не открыл.

lost a girl; откуда ты…

jukebox; просто знаю и все :-):-):-) теперь можешь нажимать «выход».

lost a girl; ты придурок, вычислю тебя на раз и надеру задницу!

jukebox; это вряд ли :-):-) lost a girl: пошел ты!

jukebox; да, вот еще. Крюков канал, угловой дом против Мариинки, там, где мостик. Знаешь это место?

lostagirl; и что?

jukebox: подходи сегодня часам к восьми вечера. Будет интересно :-):-)

lost a girl; эй, придурок1.

jukebox покидает чат. Возвращайся, jukebox!

Придурок, кем бы он ни был, ушел. То же самое делаю я, мне нужно было сделать это много раньше, и как только я позволил втянуть себя в изматывающий разговор с сумасшедшим, куда подевалось твое чувство юмора, бэбик? С другой стороны – трудно полагаться на чувство юмора, стоя в мыльной пене под лазерным прицелом, красная точка перескакивает с паха на живот, движется вверх, на секунду замирает в области сердца, снова движется, останавливается на лбу, подрагивает в ритме сальсы. Именно это я ощущаю сейчас – подрагивание лазерного прицела на собственном лбу. В ритме сальсы. Чертов придурок, он прячется где-то поблизости, наблюдает за мной, посмеивается, выдувает пузырь из жвачки, лопает его, остатки жвачки заляпывают спусковой крючок, на котором он держит палец с обгрызенным ногтем. Этим пальцем еще минуту назад он выписывал слова на поверхности монитора, ни одной орфографической ошибки – вот что странно. Индейское весло с рисунками и пиктограммами – у него за плечами: «увидишь, что будет потом».

Пока я вижу только Лору и Великого Гатри – они все еще щебечут в дверном проеме, как птицы; Пи в противоположном конце комнаты, он с кем-то разговаривает по телефону, щебечет, воздух вокруг меня наполнен птичьим щебетом, никаких других звуков. Никаких.

От кого: semper@pisem.net

Кому: kinogovno@yandex.ru

Копия: dreamscatcher@yandex.ru

Тема:…

Письмо, над которым я бился все утро, наконец-то проявилось. Адрес ни о чем не говорит мне, в письме – ни единой строчки, есть лишь прикрепленный файл в формате JPG.

Рисунок.

Несколько секунд я раздумываю – стоит ли открывать его. Открыть, открыть, «открой письмо», напел мне музыкальный автомат. Картинка грузится несколько секунд, Тинатин смотрит на меня и улыбается, черные очки, прямые волосы, в волосах – цветок, делающий Тинатин похожей на таитянку, сходство было бы полным, если бы не очки, половина лица затемнена, сам снимок – черно-белый; это не картинка и не фотография – скорее, рекламный постер, в руках у Тинатин – плод, в жизни такого не видел, нечто среднее между орехом и манго, манго в скорлупе – настоящая диковинка. Но еще большая диковинка – сама Тинатин.

Ти-на-тин.

От не-картинки, не-фотографии, от рекламного постера веет жаром бесконечного лета, почти как от сейшельской серии Джан-Паоло Барбиери, сейшельской, таитянской, я могу поклясться, что за спиной Тинатин шумит океан, бьют хвостами рыба-меч и рыба-молот, стаи octopus парят над коралловым рифом, белый песок, белое небо, капли на щеке Тинатин – океанские брызги?..

Я слизываю с собственных губ точно такие же.

Надпись в нижнем левом углу постера:

Завтра, в 22.00. «Hangar 51-19».

Это может означать только одно – Тинатин приглашает меня на свидание, меня – на свидание! Улыбка, слишком быстрая в жизни, слишком мимолетная, теперь жестко зафиксирована в корсете изображения, она длится и длится, парит, как стая octopus над коралловым рифом, скорпионьи хвосты влажны и, кажется, подрагивают. Завтра. Завтра. У меня еще уйма времени в запасе. Остается только узнать, что такое «Hangar51-19». Наверняка какое-нибудь пафосное стойло, попасть в него без клубной карты, кредиток, выскобленного подбородка, пол-литра «Hugo Boss» и галстучной булавки в форме лотарингского креста – проблема из проблем. Но я справлюсь. Справлюсь.

– Ого, какая красотка!.. – Я и не заметил, как за моей спиной нарисовался Пи. – Просто сладенькая булочка. Марципанчик!

– Заткни фонтан, Пи.

– Твоя новая девочка? – не унимается Пи.

– Не твое дело.

– Таких даже по кабельному не показывают, только на кассетах из секс-шопа. Подрочиваешь на нее втихаря? Прям взопрел весь от кайфа!..

Я сношу Тинатин с рабочего стола – подальше от сальных глаз Пи. А может быть, в «Hangar 51-19» нет никакого пафоса? Может быть, это отстойная трэш-площадка с неграми-вышибалами, где гонят хонки-тонк и замшелое буги, где под ногтями у посетителей можно найти все, что угодно, – от папиросной бумаги «Mascotte-Gomme» до таблеток «экстази», контрабандных девятимиллиметровых пушек «Штайр» и разноцветных оригами. Остаться в живых под дулом «Штайра», под сенью оригами – проблема из проблем. Но я справлюсь. Справлюсь.

– Скажи лучше, что такое «Ангар 51-19».

– Понятия не имею. Это что – тест на знание современного кинопроцесса?

– Тест.

– …или местечко, где продают такие марципанчики?.. Ладно, Макс. Знавал я один ангар, вот только порядковый номер не припомню.

– И что же это было?

– Шоу трансвеститов. Гы-гы!

– Удзаттэ, недоносок!

– Гы-гы! Пришлю тебе фотки. Ты просто долбанешься!..

«Hangar 666». Шоу трансвеститов, Пи оказался прав, ну и рожи! Гастролирующая труппа фриков, голубая (гы-гы, бу-га-га, нахх!) мечта которой – дать концерт перед Верховным Главнокомандующим в Кремле, крашеные мужики в перьях, чулках и на платформе, есть пара мертвых Санта-Клаусов и брюхатых Снегурочек со ржавыми самурайскими мечами. Звезда вечера – «знойная Зофка Марракеш», репертуар: тащенное диско начала восьмидесятых:

«Hands up, baby, hands up! Give me your heart![23]

Ла-ла-ла. Ла-ла.

Тинатин улыбается мне.

«Hangar 13» – группа из Бостона, работающая в стиле фанки-джаз, слепой солист играет на двух саксофонах одновременно. Единственное сходство с девушкой, в которую я отчаянно влюблен, – черные очки.

Тинатин улыбается мне.

«Hangar 13» – центр оперативной полиграфии. Ризограф, ксерокс, графический дизайн, послепечатная обработка.

Тинатин улыбается мне.

«Hangar 3/9» – магазин для продвинутой молодежи, одежда в стиле «милитари», обувь и аксессуары, «если вы не купите у нас хоть что-нибудь, мы пристрелим вашу мамашу и младшую сестру, если таковая имеется», имеется также отдел сувенирного оружия, арбалеты и базуки, изготовленные по старинным образцам. Настольный бильярд, дартс и бесплатный кофе всем, совершившим покупку от пятисот рублей. Действует система купонов и сезонных скидок.

Тинатин улыбается мне.

«Hangar 222» – агентство собак-поводырей. Лучшие собаки-поводыри у нас! Они станут вашими глазами, ушами и душой, они заменят вам мать и младшую сестру, если таковая имеется, они заменят вам банкомат, дворецкого и экономку. Собаки-поводыри украсят ваши странствия по французской Полинезии, британской Колумбии и станции Новый Иерусалим, не надо тратить деньги на путеводители, если у вас есть собака-поводырь, – потратьте их лучше на свою девушку, купите ей комплект постельного белья и чупа-чупс!.. И если вы завещаете собаке-поводырю недвижимость и состояние после вашей смерти – мы вовсе не будем против. Да пребудет с вами Greenpeace!..

Тинатин улыбается мне.

«Hangar 51-19».

Вот оно! Вот она, великая сила Сети, если человечество, вопреки прогнозам Лоры, не эмигрирует в Канаду – оно эмигрирует в Интернет!

«Hangar51-19». Пн-пт 18.00-6.00,

сб-вс 18.00-7.00.

Вход для мужчин 300 руб., для девушек и курильщиков трубок – свободный.

Живая музыка, сэднесс, джангл, амбиент.

Москва, метро «Улица Скобелевская», напротив.

Тинатин улыбается, улыбается, улыбается.

Странный адрес, ни улицы, ни номера дома, а музыка и вовсе не в моем духе, триста рублей с рыла за вход и заунывный сэднесс на живца – не многовато ли? девушкам – бесплатно, дискриминация по половому признаку налицо, но причем здесь владельцы курительных трубок? Ма-асковские фишки, с тем же успехом можно было бы свободно запускать в «Hangar51-19» курильщиков кальяна, курильщиков опиума, любителей матэ, мятных пастилок и экзистенциального чая пу-эр. Только теперь до меня доходит, что клуб «Hangar 51-19» – московская клоака, завтра до 22.00 мне нужно быть в Москве. От одной мысли, что письмо могло раскрыться после 22.00 завтрашнего вечера или после 21.00, или после 20.00, или не раскрыться вообще, меня бросает в дрожь. Но и это еще не все.

Копия: dreatnscatcher@yandex.ru

Письмо было послано не только мне, и свидание предстоит не только со мной. Но и с человечком из почтового ящика dreamscatcher. Человечком, человечишкой, дрянным человечишкой, конкурентом, ловцом снов, ловцом кошмаров, ловцом душ, Лора слишком много возомнила о себе, сучка. Dreamscatcher – ее почтовый ящик…

***

…Не то чтобы я как-то особенно ненавидел Крюков канал, есть места, которые я ненавижу сильнее, например улицу Печатников, где прошло мое детство. Или набережную Фонтанки у Калинкина моста, там, в подъезде трехэтажного, разваливающегося прямо на глазах дома, я так и не смог трахнуть свою первую девушку, это произошло много позже и не с ней. Потом в том же доме снимал комнату мой приятель Стае Лапоногов, большой специалист по части денатуратов и игры на двуручной пиле. Стае по пьяни утонул в Фонтанке, когда его тело вытащили, то обнаружилось, что за пояс у него заткнута книжонка «Москва – Петушки», а в ботинках полно мертвых вуалехвостов и черноплодной рябины.

Пила, на которой он играл, исчезла безвозвратно.

Вряд ли смерть Стаса была более драматичной, чем смерть моей матери, хотя я даже предположить не могу, как она умерла и умерла ли вообще. А если умерла – то что осталось после нее? Мертвые вуалехвосты? Или бусы из черноплодной рябины, которые я сам смастерил для нее, когда мне было семь, вряд ли она сохранила их – она никогда ничего не хранила, так почему бусы должны быть исключением? Семейные фотографии в коробке из-под овсяного печенья – это потянет на приличную викторианскую мелодраму, но семейных фотографий было кот наплакал, и все они остались нетронутыми, они и сейчас валяются у меня в шкафу. В коробке из-под овсяного печенья. Удельный вес семейных фотографий повышает с десяток открыток с видами Амстердама. Каналы и все такое. Папаша всегда считал, что лучшие шлюхи расквартированы в Амстердаме, вот только папашины волосатые лапы до него не дотянулись. И шлюх на открытках не было.

Что мне делать на Крюковом канале?

«Будет интересно», – пообещал мне некто под ником jukebox, что в его понимании означает «будет интересно»?..

Поход от Печатников до Крюкова казался мне самым настоящим путешествием – когда-то в детстве, будь у меня даже велосипед Буча и Санденса, – и тогда путешествие не стало бы короче. За время похода от Печатников до Крюкова, мимо окон с лавандой и гортензией и еще одним растеньицем со смешным названием «калачики», я мог утонуть в зыбучих песках, быть съеденным капитолийской волчицей, я мог встретить Джоди Фостер, девочку-проститутку из «Таксиста», которая так нравилась мне, когда мне было семь. Когда мне исполнилось девять, мне нравилась уже совсем другая, не девочка и не проститутка, – Дельфин Сейриг, ее имя я вычитал в старом журнале. Так же, как имя Джоди – в другом старом журнале, двумя годами раньше, этими журналами папаша растапливал титан в ванной. Тогда я не узнал бы ни Джоди, ни Дельфин, я никогда не видел их, я увидел их много позже, но кто сказал, что нельзя влюбиться в сочетание букв, кто установил такие правила?.. Джоди с глазами цвета черепахового гребня, Дельфин с кожей, гладкой как у дельфина, именно такими я и представлял их себе: дельфин, черепаховый гребень, разве можно перед этим устоять?..

Я никого так не любил, как Дельфин и Джоди, никого – до тех пор пока не встретил Тинатин.

Встретить Тинатин сейчас, у Крюкова канала, так же маловероятно, как встретить тринадцатилетнюю Джоди или Дельфин в куртке-сафари, ведь Джоди давно не тринадцать, а Дельфин и вовсе умерла.

Восемь десять, я не пунктуален. Да и плевать.

В воздухе пахнет близким дождем и стоячей водой канала, в воздухе разлито молоко раннего северного вечера, я подхожу к Крюкову не со стороны Печатников – со стороны Садовой, оставляю позади Никольский собор, сворачиваю направо, как же давно я не бродил по ЭсПэБэ вот так – совершенно бесцельно, нельзя же считать целью расплывчатое «будет интересно».

Мостик, о котором говорил jukebox, совсем недалеко, молочный воздух становится гуще, влаги в нем прибавилось, вот-вот пойдет дождь. Но даже если он пойдет – это не изменит моих планов: сегодня ночью я уезжаю в Москву.

«Добейся успеха».

Кретиническая молодежная комедия, стоит мне только появиться в ней в заглавной роли, сразу же переходит в разряд футуристического боевика: добьюсь ли я успеха в «Hangar 51-19»? Я бы не слишком заморачивался этим, если бы черно-белый постер не был отправлен еще и Лоре. Остается надеяться, что в свой почтовый ящик она не заглядывала, что она ловит сны, кошмары и души где-нибудь совсем в другом месте.

…Блики.

Я уже на мосту, и все пространство вокруг меня усеяно бликами, резкими белыми вспышками, резкими голубоватыми вспышками, я вижу несколько милицейских машин, одна чуть ближе ко мне, две другие поодаль. В центре действа – черный «Мерс», уткнувшийся мордой в камень парапета. Все дверцы «Мерседеса» распахнуты настежь, два окровавленных трупа сзади, один – спереди, на водительском сиденье, голова на руле, лобовое стекло треснуло и забрызгано кровью.

Тела еще в машине, нет даже «скорой», следовательно, все произошло совсем недавно, может быть – пятнадцать, десять минут тому назад. Что было бы, приди я вовремя?

подходи сегодня часам к восьми вечера. Будет интересно :-):-)

Не в восемь пятнадцать, а ровно в восемь?

Я… я увидел бы, как все это произошло. А чертов jukebox знал, что это должно произойти. Иначе он не отправил бы меня сюда.

увидишь, что будет потом.

Это не просто автокатастрофа, «Мерседес» не просто потерял управление и врезался в парапет: все, находящиеся в машине хладнокровно расстреляны, я замечаю и кое-что другое кроме треснувшего лобового стекла: прошитые пулями дверцы, пассажиров поливали свинцом на совесть, одним лазерным прицелом дело не обошлось. За последние несколько минут я не сдвинулся с места ни на сантиметр, я стою там же, где стоял, там, где меня застали блики – белые, голубоватые: почти посередине мостика. С телами в машине ничего не происходит, все дело во мне, в зрении, обонянии, осязании, никогда еще мир не открывался мне в таких режущих глаз подробностях. Не прилагая никаких усилий, я могу разглядеть небольшую царапину на капоте и рисунок шин – господи! даже рисунок шин виден мне, как видна залитая кровью запонка одного из пассажиров. Черная матовая поверхность (Black Onyx?!) и маленький камешек в углу слева – я не должен этого видеть, я не смог бы увидеть этого и с пяти шагов – но я вижу, вижу! И почти физически ощущаю, как стынет и сворачивается чужая кровь, но и это еще не все -

она движется,

она приближается,

она не захлестывает потоком, она осторожна, осмотрительна, но – приближается.

В живописности ей не откажешь.

Именно на этой чудовищной мысли я и ловлю себя: в живописности ей не откажешь. Искореженный передок «Мерседеса» так безупречен, что вполне мог бы претендовать на место в каталоге, убитые тоже выглядят вполне гламурно, все трое: им впору рекламировать бритвенные станки «Gillette Turbo», тройное лезвие, освежающая полоска, щетина снимается на раз, тем более – основательно вспененная кровью.

Кровь.

Вот что интересует меня – кровь.

Она продолжает двигаться, ползти ко мне, огибая все препятствия или попросту избегая их. Я вижу, как отдельные капли собираются в ручейки, как ручейки снова распадаются – на рукава, а затем и на капли, они движутся, как птицы в небе, как закоренелые преступники – не оставляя следов. И моя собственная кровь, дурная кровь парня (37,2° по утрам в понедельник) тоже начинает волноваться. Даже во рту я ощущаю ее привкус, если она хлынет из ушей, из глаз, просочится сквозь ногти – я нисколько не удивлюсь. Теперь – не удивлюсь.

Я возбужден. Или это моя кровь возбуждена?

«А люди, погибшие насильственной смертью, не интересуют вас совсем?»

Это сказала мне Тинатин вчера вечером. Меня не интересуют мертвые пассажиры «Мерседеса», нет, не так: они интересуют меня не больше, чем любая картинка в журнале, стильная картинка, стильно выполненная картинка

BRISTOLL'S GIN НАСТРОЕНИЕ ВЕЧЕРА,

костюм с рисунком «рыбьи косточки» – единственная вольность, все остальное выдержано в строгом стиле деловых переговоров, плавно переходящих в сладострастные постельные стоны и фрикции; чеканный профиль, хорошо выписанные губы, стакан на переднем плане, кубики со льдом – life-style от яппи:

чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Я ошибся.

Кровь, которая приближается ко мне – осторожно, осмотрительно, огибая все препятствия, – вряд ли принадлежит яппи. Для этого она слишком жива, слишком подвижна, слишком ярко блестит, такой крови у яппи не бывает по определению, разве что у Буча и Санденса была такая же, и еще у сотни грабителей банков, и у сотни взломщиков сейфов, и у полсотни карточных шулеров, и у двух десятков ловцов жемчуга, и у десятка игроков на бирже, и у Джима Моррисона, и у капитана, выпустившего гарпун в Моби Дика, не помню, как его звали.

Если бы меня убили в понедельник утром, вот так, расстреляв в упор, – и моя кровь выглядела бы так же. Во всяком случае, мне хотелось бы, хотелось.

Что будет, когда капли обступят мои ботинки?

В этом месте мне надо бы испугаться (себя самого, капель, неважно), отнести это на счет разыгравшегося воображения, отнести это на счет взбесившегося музыкального автомата, в этом месте мне надо бы повернуться и уйти, повернуться – и бежать без оглядки. Ничего подобного я не делаю, дурная кровь стучит в висках все сильнее, хоть сегодня и не понедельник. Все это похоже на легкое опьянение, сейчас я, пожалуй, мог бы совершить вещи, которые никогда не совершал, о которых и мечтать не мог: сняться в порнофильме вместо Рокко Сиффреди, пробежаться с быками в Памплоне, подняться по отвесной скале, проехаться автостопом по Центральной Азии, покрыть себя таитянской татуировкой с ног до головы, снять очки с Тинатин…

Я знаю одного из пассажиров «Мерседеса».

Вернее, я знаю всех троих, но с одним даже разговаривал. Вчера вечером, на выставке Жиля Бенсимона.

– У вас точно проблемы, – сказал он мне вчера вечером.

Бедняга.

Вчера мне показалось, что у нас одинаково разные глаза, мне показалось, что он имеет какие-то виды на Тинатин, мне показалось, что он похож на младшего брата capungo – костюм от «Brioni» против селедочного хвоста. Остальные двое – тот, что рядом с ним, со снесенным черепом; и тот, что сидит на водительском сиденье, голова на руле; остальные двое – его бодигарды, пуповина так и не порвалась, да и подобный конец в фильмах с участием Кевина Костнера и Клинта Иствуда не предусмотрен.

«I will always love you!»[24]

Ла-ла-ла. Ла-ла.

Костюм от «Brioni» и сейчас на нем, возможно, это другой костюм (мечта всех ублюдков тамагочи – десяток одинаковых костюмов в гардеробной комнате, гардеробная комната – тоже мечта); пропитанная кровью сорочка, пропитанный кровью галстук, узел «принц Альберт» вам так идет, так подчеркивает вашу мужественность, склонность к принятию волевых решений и деловую репутацию, сказала бы Лора, гы-гы, бу-га-га, нахх! так чей же галстук в конце концов оказался загаженным?..

Это не реклама джина «Бристоль» и не реклама «Gillette Turbo».

Я ошибся.

Это реклама мужского бутика, костюмы, галстуки, аксессуары.

КАК СДЕЛАТЬ (ваш имидж сексуально привлекательным).

КАК ВЫБРАТЬ(подходящую одежду, идя на тренинг по нейролингвистическому программированию).

КАК ИЗБАВИТЬСЯ (от любовницы, не соответствующей вашему социальному статусу).

Просто послать ее нахх – и все!

Она останавливается.

В какой-то момент кровь – ручейками, каплями стремившаяся ко мне, встряхнувшая до основания и мою собственную кровь, – останавливается. Она пребывает в задумчивости, надо же! Она готова направиться совсем в противоположную сторону, уж не ревную ли я?.. Но стоит мне проследить за движением нескольких капель-отщепенцев, отбившихся от общей массы, – и я вижу Лору.

Фальшивую суку.

Она стоит на противоположной стороне тротуара, в небольшой толпе из десятка зевак, но вижу я только ее, пусть и не так отчетливо, как трупы в машине. Лора все в той же футболке, и в черных джинсах, и в высоких ботинках на шнуровке, никакого предубеждения против улицы Печатников у нее нет, новая деталь – куртка-сафари, такая же, какая, возможно, была на Дельфин, в таких куртках только уток на пруду кормить. И меланхолично размышлять о невыносимой легкости бытия.

Я оказываюсь рядом с Лорой в ту самую минуту, когда прибывает «скорая», а один из ментов теснит толпу подальше от места происшествия.

– Ты что здесь делаешь, Лора?

– А ты? – Если Лора и удивлена, то свое удивление она искусно скрывает.

– Я первый спросил.

– Не будь дебильным евреем, Макс. Я здесь случайно.

– Ха-ха. Случайно можно только триппер подхватить.

– Есть печальный опыт?

– Да ладно тебе, Лора… Что ты здесь делаешь?

– Проезжала мимо. А ты?

– Проходил.

– Мимо?

– Ага. Жуткое зрелище. Жаль, не застал кульминацию драмы. Приди я на пятнадцать минут раньше…

– …но ты не очень-то пунктуален, Макс. – Лора смотрит куда-то вниз. – Так же, как и я…

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего. У тебя ботинки запачканы.

– Ты полагаешь?

– По-моему, это кровь.

Мои песочные «Катерпиллеры» выглядят так же, как выглядели сегодня днем, как выглядели час назад, полчаса, о какой крови идет речь? «Катерпиллеры», которых в ЭсПэБэ как грязи (каждый первый тамагочи выезжает в них на корпоративный шашлык в Репино), «Катерпиллеры» – совсем не то, что раритетные «Кларксы» Лу, на их подошвах пыль парижского «Драгстора», их шнурки обожжены зажигалками «Браун», а в носки можно затолкать виниловые голоса Аретты Франклин и Оттиса Реддинга. Вот на чем кровь смотрелась бы потрясающе – на ботинках «Кларке», это тянет на концепт, как сказал бы Великий Гатри.

– Не еби мне мозги, Лора. Какая, на хрен, кровь?

– В общем, мне плевать.

– Ты приперлась сюда не случайно, скажи!

– Удзаттэ, милый.

Лора поворачивается ко мне спиной и выскальзывает из толпы. Я следую за ней, как привязанный, ловить больше нечего, Лора, ее появление здесь, интересует меня гораздо больше, чем три трупа в «Мерседесе». Проезжала мимо, как же!.. Проезжала мимо по наводке из крейзанутого чата «J’embrasse Pas», Лора отметилась и там, никаких сомнений. Представить ее диалог с jukebox не составляет труда, скорее всего, он отличался от моего лишь деталями, которые можно списать на темперамент Лоры. А если Лора добралась до jukebox (или он – до нее), то и свой почтовый ящик она тоже проверила. Хренов dreams-catcher, я представляю его именно таким, каким он и должен выглядеть: обруч, обтянутый нитками, украшенный перьями и бусинами, подобных фенек полно в лавках, приторговывающих копеечной эзотерикой, отдел «Всевидящее око»:

благовония,

музыка ветра,

музыка дождя,

амулеты,

все для чайной церемонии,

участие в призовых акциях, достоверный комментарий к любому купленному предмету, членство в «Гималайском клубе» и клубе «AUROSHIKHA».

У каждого уважающего себя тамагочи можно найти такой вот dreamscatcher, он висит над койкой, на самом видном месте, при этом все тамагочи клянутся, что привезли его прямиком из Канады, вместе с двумя литровыми банками кленового сиропа от Министерства по делам иммигрантов.

– Лора!..

Я окликаю Лору, когда она уже садится в свой «Талант» и заводит двигатель. Не дать ей уйти!.. Я не должен дать ей уйти, пока не выяснится, видела ли она Тинатин с плодом в руках – похожим на манго и орех одновременно.

Проклятье, передняя пассажирская дверь заблокирована, Лора готова сорваться с места.

– Лора! – Я бьюсь в стекло как ненормальный. – Открой, Лора!

– По-моему, я тебя не приглашала.

– Так пригласи…

– Зачем?

– Мне нужно поговорить с тобой.

– О чем?

Не дожидаясь ответа, Лора все-таки открывает дверцу, и я со всего размаху плюхаюсь на сиденье рядом с ней.

– Ну?

– Ты таскалась в Интернет.

– Господи… Звучит так, как будто бы я таскалась по блядям. Кстати, и бляди, и Интернет – мое личное дело. Ты не находишь?

– Конечно. Никто не спорит, вот только я не думал, что ты заседаешь в отстойных чатах.

– Нигде я не заседаю, ни в каких чатах!

Лора оскорблена, по-настоящему оскорблена, уязвлена в лучших своих чувствах. «Заседаешь в чатах» – и правда оскорбление. Заседать в чатах – скорбный удел кретинки-секретарши Яночки, и всех других секретарш, похожих на Яночку, и прыщавых сотрудников технических отделов, время от времени заглядывающих к секретаршам; и помощников менеджеров, время от времени сосущих пиво с сотрудниками технических отделов.

доктор Борменталь: а дойки у тебя какого размера наблюдаюцца, гы-гы?

xochv macho; фи, как грубо:-)

тов. Дынин; это вам для медицинского отчета, доктор? Или атлас составляете?

xochv macho; вы доктор, что ли?

тов. Дынин: он тибетский лама. Практикует бесконтактную еблю.

доктор Борменталь; а вас товарисч папраашу заткнуцца. Тоже, пригрел на груди хуя…

xochv macho; вам что, никто не дает?

доктор Борменталь; цыц! Забейся сабакой под нары казарм!

тов. Дынин; мы остановились на дойках.

xochv macho; озабоченные какие-тоJ

тов. Дынин; анекдотец в тему: « Поручик, Он у вас как транссибирский экспресс!

– Такой же длинный?

– Нет, стоит всего две минуты!» доктор Борменталь; гы-гы! ниибацца как круто! гы-гы!..

Инфузории, корненожки, жгутиковые, амебы – водоемы чатов заселены простейшими одноклеточными, приматы сюда почти не забредают, касатки плавают совсем в других водах. Высший разум пасется в «Live Journal», милый.

Я приближаю губы вплотную к Лориному уху, я готов заползти в него змеей:

– Жембресс пас, Лора. Жембресс пас. Как ты относишься к музыкальным автоматам?

– Я даже знаю твою любимую модель.

– Рискни назвать.

Теперь уже Лора упирается мне в ухо губами. Холод – вот и все, что я чувствую, арктический холод, антарктический, Лорины губы добрались до обоих полюсов на собачьих упряжках, но так и не согрелись по возвращении.

– Черный Оникс, милый.

– Точно!

Мы пользуемся одними и теми же ссылками, все, как обычно, ни я, ни она не знаем больше, чем можно нарыть в Интернете. Никто не знает больше, чем можно нарыть в Интернете, прямую трансляцию казни Христа – оле-оле! – можно увидеть там же, файл формата MPEG 4, 11.45 – Иисус восходит на Голгофу, 13.30 – на Иерусалим опускается тьма.

– Ты разговаривала с ним? Поэтому ты здесь?

– Как можно разговаривать с музыкальным автоматом? Его можно только слушать.

– Наслушалась? Задницу надрать не обещала?

– Нет. Просто пробила его айпишник.

Я посрамлен. Я и сам должен был сделать это, чтобы ушучить придурка, неважно, что я не знаю, как это сделать, в конце концов, можно было бы обратиться к какому-нибудь прыщавому сотруднику технического отдела – доктору Борменталю или тов. Дынину.

– И что?

– Ничего. У него стоит какая-то хитрая программа, интернет-аноним или что-то вроде того, неважно. Пошли дурацкие ссылки, а потом меня и вовсе заблокировали.

– Заблокировали?

– А потом рухнула операционка. Ты счастлив?

– Бедная девочка… Как же ты теперь будешь почту проверять?

– Уж как-нибудь.

Успела ли Лора открыть письмо – вот что меня интересует. Спросить об этом напрямую – уже наполовину признаться, скабрезные послания от Пи она удаляет, не читая, на традиционные спамовские «письма счастья» не сошлешься, кто еще состоит с ней в переписке, кроме «ЖЖ»-феминисток и общины ресторанных критиков швейцарского кантона Фрибур, я не знаю. Черт возьми, я ничего не знаю об интернет-жизни Лоры, а Лора со свойственным ей иезуитством, с арктическими губами, сможет вытащить из меня все, что угодно.

– Этот придурок, кем бы он ни был, знал, что здесь произойдет.

– Ну и что? – Лора абсолютно спокойна.

Чего еще ожидать от любовницы японского массажиста, счастливо избежавшего наказания, чего еще ожидать от подружки американского психопата, закончившего дни на электрическом стуле? Письма мастера дзэн мастеру фехтования, я нашла для себя много нового, смерть развивается по тем же законам, что и жизнь, все то же торжество плоти, просто плоть по-разному выглядит.

– Тебя это не удивляет?

– Меня удивляет, что в последнее время, куда бы я ни пошла, постоянно натыкаюсь на тебя.

– Пора бы привыкнуть, Лора.

Знает ли Лора то, что знаю я? Мы обречены держать друг друга в поле зрения с тех пор, как появилась Тинатин. Если кто-то и выбьет из ее рук плод, похожий на манго и орех одновременно, он сделает это при свидетелях.

Некоторое время мы молчим. Лора не выдерживает первой – она слишком темпераментна, чтобы удержаться.

– Ты анальный тип, Макс. Я тебе этого еще не говорила?

– Ну что ты, с мужчинами я не практикую. По-моему, ты имела возможность в этом убедиться.

– Кино-говно, надо же! Только такой мудак, как ты, мог обозвать так почтовый ящик. Представляю, что там творится. Тухло, как в заднице.

Зато у тебя все совсем по-другому. Что-то индейское, мокасины и олени-карибу. И никаких кошмаров. Рассказываешь всем, как кролик взял койота на испуг. И как народ хопи обрел свою родину. И еще притчу о прыгающей мыши.

– Срань какая! Ты открыл письмо.

– Я открыл письмо.

– Ты видел фотографию.

– Я видел фотографию. Забойная фотография. Интригующая подпись.

Ну что ж, это даже забавно. И на самом деле интригует. Мы оба приглашены.

– Мы оба приглашены, Лора. Нравится тебе это или нет. Вопрос в том, кого же она в конце концов выберет.

– Возможно, она уже выбрала.

– Мне так не кажется.

Лора смеется. Хотя ничего смешного в моих словах нет. Лора смеется, еще никогда она не казалась мне такой привлекательной. Жаль, что она не сидела в «Мерседесе», рядом с младшим братом capungo, – тогда проблема разрешилась бы сама собой.

– Она уже выбрала, милый.

– Кого же?

Я накручиваю на палец прядь Лориных волос, почему я все время забываю, что они коротко стрижены, почему сама Лора забывает об этом?

– Нас.

– Нас?

– Тебя и меня. Неизвестно из какого количества претендентов.

– Неизвестно, – хмыкаю я.

– Неизвестно, сколько их было. Но главный приз, кажется, достанется нам.

– Главный приз достанется кому-то одному.

Мне снова хочется удавить Лору, но вместо этого я прижимаюсь губами к ее виску. Такому же холодному, как и губы. Ледяному. Самое время выдолбить в нем лунку, закинуть удочку и выловить все мысли Лоры. Не думаю, что улов будет таким уж богатым – любовные переживания по поводу Тинатин, непристойные фантазии на тему Тинатин, девичьи грезы о Тинатин, желание отбить Тинатин у всего мира, навсегда поразить ее в самое сердце или хотя бы на время вскружить ей голову sms-флиртом и цитированием текстов группы «Ночные снайперы». Впрочем, тексты группы «Рефлекс» тоже подойдут. Ненависть ко мне занимает незначительное место в мыслях Лоры, ее и на хвост полудохлого окуня не наберется.

– И ты, естественно, попрешься в эту чертову Москву.

– Естественно. – Лора и не думает отстраняться. – Я еду прямо сейчас.

– На машине?

– Ненавижу поезда. И самолеты тоже. И тебя.

– Наши чувства, как всегда, глубоки и взаимны, душа моя. Ты, что ли, ночью ехать собираешься?

– Почему нет? Ночью трасса свободна, и уродов на ней гораздо меньше, чем днем.

– А если ты захочешь спать? Если вдруг вырубишься?

– Не захочу.

– Вообще-то, мне кажется, что одной как-то стремновато…

– А мне не кажется.

– Девушка… одна… на трассе ночью…

– Это твоя любимая сексуальная фантазия, милый?

– Одна из многих. – Оставив в покое висок, я перехожу к Лориному уху.

– Аза рулем шикарного «Лексуса», конечно, ты?

– Обычно это не «Лексус», а «КамАЗ». Романтичнее и места больше. Но сейчас я готов согласиться на скромное место штурмана.

– Штурмана?

– Могу составить тебе компанию до Москвы. Чтобы ты не скучала.

– Ты не находишь, что это откровенная наглость, милый?

– Будь великодушна, Лора. Ты же сама говорила, что главный приз достался нам. Тебе и мне. Тебе и мне.

Лора молчит.

Снова дождь. Давненько его не было, я уж и соскучиться успел. В последний раз, когда я его видел, он кругами ходил вокруг Тинатин, он был ее сюжетом, или это она была его сюжетом? Идет ли он там, где сейчас Тинатин?.. Нет, это все-таки другой дождь, совсем другой, тот она забрала с собой, как забрала бы с собой ветер, снег, туман, книги, фильмы с Марикой Рекк, микроволновые печи, зубочистки, ноутбуки, роликовые коньки, запись с концерта Тома Вейтса, коллекцию негашеных почтовых марок, умение говорить на шведском, она забрала бы с собой все, и никто не заметил бы подмены, наши с Лорой сердца она тоже забрала, я не в обиде, Тинатин.

– Так как, Лора?..

Лора молчит.

– Она прислала письмо нам обоим. Она хочет видеть нас двоих.

– А ты уверен, что это она?

– Кто же еще? – Лора хочет сбить меня с толку, фальшивая сука, удавить ее, и дело с концом.

– Тот сумасшедший, который направил нас сюда. А теперь мы, как дураки, попремся в Москву, а ее там не будет… Просто бред какой-то… Ехать куда-то… ради чего?

– Чтобы увидеть ее.

– Я не уверена…

– В чем?

Ни в чем. Почему она носит эти хреновы очки? Мы ведь даже не разглядели ее толком. Может, она косит на левый глаз?

– Это что-то меняет?

– Может, она китаянка?

– Почему нет? – мне становится весело. – Китаянка, как у Годара… Почему бы среди девяти детей клоуна-чревовещателя не затесаться китаянке?.. Косящей на левый глаз китаянке. Это ничего не меняет, Лора.

– Ничего, – шепчет Лора.

Она готова расплакаться, и я не знаю, как утешить ее. Трахнуть, что ли? Я бы смог это сделать, прямо сейчас, ничем другим я не могу выразить ни симпатию к Лоре, ни ненависть к ней. С фантазией у тебя напряг, бэбик, фантазии у тебя маловато, все расхватали другие, более удачливые, не писавшие в детстве названия никогда не виденных фильмов. Мелом, на задней стенке шкафа. Я не знаю, как мне избавиться от воспоминаний, куда их засунуть, затолкать, ни один карман не выдержит такого груза, ни один ящик, разве что – Лоре в рот, и там они оледенеют, успокоятся навсегда.

Хорошая идея.

По лобовому стеклу барабанят капли, ничего необычного в этом нет, необычен только цвет, с сильной примесью красного. Убедить себя в том, что это всего лишь отсветы милицейских мигалок, не составляет труда.

Лора включает дворники.

– Давай-ка выбираться отсюда, Макс. Мне что-то не по себе…

– Ты тоже это заметила?

– Что?

– Ладно, ничего… Я видел вчера этих людей. На выставке. Всю троицу. Бог-отец, бог-сын и бог – дух святой… Блин…

– Тогда мы можем не переживать за их дальнейшую судьбу.

– Я видел их вчера.

– Я тоже. Ну и что?

– А теперь они мертвы. Думаешь, все это простая случайность? Совпадение?

– Я и думать об этом не хочу. Но если ты все еще хочешь… ехать со мной…

– Хочу.

– Тогда поехали…

***

…Все кончено.

Если будущее и правда орешник – мы с Лорой врезались в него на полном ходу. Вмятина на капоте, слегка покореженный бампер, и больше ничего, никаких видимых повреждений, можно считать, что «Галантец» Лоры дешево отделался.

Но лучше бы мы врезались в орешник.

В орешник с мертвой птицей у корней, с паутиной в ветвях; в орешник, а не в этого типа. Мокрое шоссе нас не оправдывает, оно и не было таким уж мокрым, дожди вороньем кружат лишь над ЭсПэБэ. Ночь нас тоже не оправдывает, Лорина рука в моем паху – вот причина всех несчастий. Лорино решение доверить мне руль – вот причина всех несчастий. Я знаю, для чего она сделала это: чтобы освободить себя для мыслей о Тинатин, чтобы полностью им отдаться. Невозможно одновременно следить за дорогой и думать о прямых волосах Тинатин, о том, как они разметаны по подушке, как стекают на твое лицо, как обволакивают грудь, как струятся по бедрам; о том, как они забивают тебе рот и тогда становятся похожими на гальку и песок одновременно. Волосы стекают, обволакивают, струятся, а вместе с волосами струится и тело Тинатин, то появляясь на поверхности твоего тела, то исчезая внутри; Лора не знает, как умеет исчезать Тинатин, даже находясь рядом с тобой, Лора не знает – а я знаю. Это знание ограничивает меня, но позволяет вести машину, Лориным же фантазиям есть где развернуться, машина – лишь досадная помеха. Для Лоры Тинатин еще более недостижима, чем для меня, губы мои запечатаны сургучтагеё7 поцелуя, странно, что тогда я подумал о пластиковом стаканчике, а мысль о сургуче мне и в голову не пришла. Это не совсем обычный сургуч – красный (красное становится слишком навязчивой темой, слишком настойчивым парафразом), я видел его лишь однажды, на выставке канцелярских принадлежностей Франческо Рубинато.

Francesco Rubinato

Итальянцы, больше похожие на балканских цыган, юркие, как блохи, в шейных платках с видами озера Атабаска, преувеличенно жестикулирующие, с нечищенными ботинками, но безупречными манжетами и такими же безупречными медальонами в форме безупречного сердца Богородицы, неизвестно, переспала ли Лора с кем-нибудь из них или ей хватило карабинера во франкфуртском аэропорту. О выставке канцелярских принадлежностей писала она, никакого противоречия со специальностью ресторанного критика, милый, эти ручки, эти чернильницы так совершенны, что их хочется сожрать – живьем, не разделывая, без соусов и приправ.

Ручки совершенны, перьевые ручки ручной работы, красного дерева, с металлическими вставками, повторяющими детали барельефов собора Святого Петра, чернильницы – и есть собор Святого Петра в миниатюре, остается лишь обмакнуть перо в чернильницу и написать:

ВСЕ КОНЧЕНО.

Лорина рука в моем паху – вот причина всех несчастий. Лорина рука – ив какую-то секунду я потерял контроль над собой, «Галантец» дернулся вправо, ничего страшного не произошло бы, не окажись тип именно в том месте, куда дернулся «Галантец»… Она подставила меня, сука! Невинная просьба сменить ее за рулем, хотя бы на час, что-то я совсем рублюсь, милый, ехать вдвоем – отличная идея, ты был прав, Лора солгала мне. Гораздо более изощренно, чем обычно лжет своим любовникам, любовницам и тамагочи – по поводу исключительности ливанской кухни и утонченности жарки креветок в панцирях. Далеко идущий умысел Лоры – показать мне мою собственную ничтожность, она не только мечтала о Тинатин, она мечтала рассказать ей, какое я похотливое животное. И как я, думая об одной, трахаю совсем другую, «ЖЖ»-феминистки будут обсасывать это драматическое событие целую декаду, в стихах и прозе, с обильным использованием ненормативной лексики. Возможно, даже откроют тему на каком-нибудь ублюдочном суфражистском форуме, «ниибацца, какую актуальную»:

«8 с половиной причин почему мы их терпеть не можем»,

– и воткнут ее между двумя другими темами:

«Наши люди в баскской сепаратистской группировке „ЭТА“,

«Все, что напрямую не касается секса, но нам интересно».

Мне насрать на 8 с половиной причин, они неважны, важна только одна – Лорина рука в моем паху.

Пожалуй, Лора ненавидит меня больше, чем я мог предположить.

Эту ненависть я ощущаю даже сейчас, когда мы оба сидим в машине, в двадцати метрах от сбитого мной типа. Неизвестно, поднимал ли он руку, чтобы остановить нас, или просто вышел из своего джипа, чтобы отлить, мы никогда не узнаем об этом.

Он мертв. Мы влипли. Все кончено – вот это я знаю точно.

Удар не был сокрушительным, скорее – мягким, глухим, я даже не успел сообразить, что произошло, не успел сбросить газ, а Лора не успела вынуть руку у меня из штанов. Тормозной путь выдаст нас с головой, в последний раз, когда я смотрел на спидометр, он показывал 140, даже странно, что я со своим младенческим опытом вождения мог развить такую скорость.

Сто сорок. Никаких шансов.

– Убери руку, – говорю я Лоре, когда «Галантец» наконец останавливается.

– Что это было?

– И выключи эту дурацкую музыку.

Jane В., вечная Jane В., проклятая Jane В., липкая, как первая любовь к роскошной продавщице кондитерского отдела из магазинчика по соседству, она пропитана помадкой и сливочным кремом, а сверху покоятся засахаренные дольки мандарина.

– Что это было?

– Не знаю. Да выключи к чертям музыку!

– По-моему, мы кого-то сбили…

– Думаю, это какое-то животное… Кабан… Дикий кабан или что-то в этом роде.

– Ну тогда молись, чтобы это был кабан.

Сколько мы просидели в машине, после того как Лора высказалась насчет кабана, которого я видел только на картинках и по каналу «Animal Planet», топ-десятка «самых опасных», и насчет молитвы: отче наш в первой строке, аминь – в последней, сам текст не сохранился; сколько мы просидели? Десять минут? Час?..

– Ты собираешься выходить? – спрашивает у меня Лора.

– А ты?.. Ни одна молитва в башку не лезет…

– Это не кабан.

– С чего ты взяла, что это не кабан?

– Я не знаю ни одного кабана, который водит машину. Которому выдали бы водительские права.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Мудак… Я связалась с мудаком!.. Мудак… Мудак!!! – шепчет Лора, не глядя в мою сторону, и у меня закладывает уши от этого шепота.

– А лоси не водят, потому что рога в салоне не помещаются?

– Мать твою…

Джип в зеркале заднего вида, фары потушены, я вижу то же, что и Лора: джип, кабаны не водят машину, тут Лора права, и лоси не водят машину.

– Может, он еще жив? – безнадежным голосом спрашивает Лора.

– Выйди посмотри.

– Сволочь! Это ты его сбил, ты!

– Тачка-то твоя…

– И что?

– Тачка твоя, а у меня даже прав нет, как у кабана.

– И что?

– Я не должен был сидеть за рулем. Я и не сидел.

Мне нисколько не жаль Лору, дерьмо, в которое мы влипли, – не для страниц «Live Journal», Лора будет пережевывать его сама, давиться и пережевывать.

– Подонок!

– Да ладно тебе… Почему бы нам не рвануть отсюда? Как тебе такая идея?

Идея вполне здравая, ни одной машины за то время, что мы собачимся, не проехало мимо, встречная полоса тоже свободна, никто не истерит у нас за спиной, следовательно, тип, которого мы сбили (мне все еще хочется верить, что это был кабан или тварь сходного с кабаном размера), – тип был один.

– Я знаю, чем это заканчивается…

«Я знаю, что вы делали прошлым летом», ужастик для выпускников школ и неудачников из обслуги «Макдоналдса» с бейджами на красных рубашках, красных в белую клетку, с неестественной доброжелательностью во взгляде, такая доброжелательность свойственна только им и адвентистам седьмого дня, пытающимся всучить тебе печатную религиозную агитку прямо в подземном переходе. Плачевный конец героев ужастика меня не устраивает.

– Я сяду за руль, – решается наконец Лора. – Выматывайся.

Выматывайся, милый, но первой из машины выходит она; назад, туда, где стоит припаркованный к обочине джип, Лора старается не смотреть.

– Выходи…

Лора ненавидит меня больше, чем я мог предположить.

Но я мог бы предположить, мог бы догадаться, что она сделает в следующий момент. Двери заблокированы в течение секунды, чертов электропакет! медленно, как в рапиде, Лора поворачивает ключ зажигания и приспускает стекло. Мне хорошо видно ее лицо, исполненное торжества, изо рта вылетает облачко пара, хотя совсем не холодно.

FUCKYOU!

BURN INTO HELL, SCOUNDREL![25] -

написано на облачке, в духе комиксов о супербратьях Марио, водопроводчиках.

– Ты не должен был сидеть за рулем. Ты и не сидел.

– Лора! Что ты задумала, Лора?!

– Хай, милый!

Хай! Выбирайся из этого зажопья сам, милый! Ах, ты, сука! Решила бросить меня на полдороги, в трехстах километрах от гребаной Москвы, рядом с трупом, сука, сука, сука!.. В лучшем случае она просто забудет о моем существовании, хотя бы на время визита в Москву, хотя бы на время встречи с Тинатин, в худшем… Страшно даже представить, что произойдет в худшем случае. Она может добраться до ближайшей заправки и сообщить об аварии на трассе, возможно – со смертельным исходом.

Нужно почаще бывать за городом – первая мысль, которая посещает меня, когда я выкрикиваю вслед стремительно тающим габаритным огням «Галантца» «сука! сука! сука!» – шикарный воздух, из леса тянет запахом прели и все такое, нужно почаще бывать за городом, разжиться велосипедом, оставшимся от воспоминаний о Буче и Санденсе, посадить на раму Тинатин и безостановочно шептать ее затылку «Люблю, люблю, люблю».

Сука! Сука! Сука!..

Я вижу в темноте – мысль № 2.

Если верить часам на мобильнике – сейчас около двух, темень должна быть такая, что хоть глаз выколи, такой она и была, когда я затормозил «Галантца» после столкновения, очертания припаркованного джипа скорее угадывались, чем просматривались, но сейчас все по-другому.

Я вижу в темноте.

Карим глазом чуть лучше, чем светло-зеленым, viva la темнокрылые бабочки!.. Карим глазом я в состоянии рассмотреть мельчайшие детали, что-то подобное уже было, совсем недавно, на Крюковом, мельчайшие детали:

техталон на лобовом стекле – до 2006 года,

католические четки на зеркале за лобовым стеклом,

передняя дверца приоткрыта,

марка джипа – «Тойота Лэнд Крузер»,

номера не питерские – московские, 77 регион, Н316УК,

браслет на руке типа, лежащего в луже крови, – золотой, кроссовки «Reebok»,

джинсы, легкая куртка и свитер под горло никакой ценности не имеют.

Он мертв. Мертвее не бывает

Он мертв, но кровь его все еще жива. Та же срань, что и на Крюковом, с той лишь разницей, что физиономия типа мне незнакома. Я никогда не видел его раньше, ничем не примечательный шатен, скорее всего – шатен, волосы его слиплись и потемнели от крови; ничем не примечательное лицо, на лице застыло удивленное выражение, что ж, типа можно понять, я бы тоже удивился такому неожиданному, такому печальному финалу.

Н316УК

Неплохой пароль для входа в чат «J’embrasse Pas», жаль, что я уже зарегистрировался, символизма кот наплакал, разве что последние буквы номера – «УК» – попахивают Уголовным кодексом, за содеянное мне корячится статья. Мое положение ничуть не лучше, чем у плачущего кота, чему кота, сдохшего от любопытства, от онанизма, от любовной горячки; кровь мертвого парня обступает меня со всех сторон, вернее – расступается, подталкивает меня к телу, давай, бэбик, неужели не интересно? та же срань, что и на Крюковом, та же срань. Моя кровь пребывает в таком же возбуждении, она почти кипит, она готова разорвать меня изнутри, если она на это все-таки решится – меня не спасет и водолазный скафандр для глубоководных погружений,

и цельнометаллическая оболочка.

Во внутреннем кармане куртки я нахожу телефон и документы, завернутые в целлофановый пакет: два паспорта, российский и заграничный, и водительские права на имя Максима Ларина. Паспорт выдан в городе Королеве Московской области.

Ларин Максим Леонидович, 1975 г. р.

Мы почти полные тезки, вот черт, «Максим Леонидович» – это ко мне, папашу мертвеца тоже звали Леонид, остается надеяться, что он был не таким мудилой, как мой собственный, я всего лишь на год младше Максима Леонидовича Ларина и не в пример живее, чем он.

От любопытства кот подох. Или от любовной горячки?

То, что происходит сейчас со мной, тоже можно назвать горячкой, для начала нужно убрать труп с дороги, если сейчас шоссе пустынно, то это вовсе не означает, что через минуту на нем никто не появится. С той или с другой стороны.

Кровь парня все еще не может успокоиться, так же, как и моя собственная, я снова (как и тогда, на Крюковом) вижу: она собирается в ручейки и снова распадается на капли, но теперь ее движение гораздо более осмысленно – или это я подошел слишком близко? Что-то вроде букв, – на дороге проступает что-то вроде букв, кровь умеет составлять слова, надо же! Жаль только, что смысл их мне неясен, да и слова ли это? Сборище непонятных мне знаков, похожих на иероглифы или на клинопись, или на то и другое одновременно; эсэмэски, составленные из них, никогда не будут прочитаны, я первый их не прочту. Я – совсем не то, что Великий Гатри, un jour[26] выехавший в Бельгию с пустым рюкзаком, в котором был только русско-китайский карманный словарь и фотоальбом «Блондинки»; за год, проведенный в Бельгии, Великий Гатри изучил словарь от корки до корки, все пятнадцать тысяч слов, он и сейчас может написать любое слово, любое, из пятнадцати тысяч, и произнести вслух не меньше двухсот. Зато все его познания во французском свелись к универсальной фразе:

J 'at mat au coeur[27] -

по-фламандски он не знает даже этого.

Фотоальбом «Блондинки» был украден у него обдолбанным наркодилером-сенегальцем, в то время как Великий Гатри, сверяясь со словарем, объяснял последнему тонкости русской коммерческой порнографии на чистом китайском; украден для известных целей, после чего сенегальца неоднократно видели дрочащим перед раскрытым альбомом на одной из крыш в центре Брюсселя, гы-гы, посмотреть бы на эту эпохальную черно-белую дрочку.

Пожалуй, сейчас бы мне пригодился Великий Гатри и его Великий русско-китайский словарь, на худой конец я мог бы удовлетвориться и присутствием Рыцаря Дырокола Хайяо, но я один, один, если не считать трупа на дороге. Надо оттащить его подальше, туда, куда стекают ручейки крови. Они движутся в сторону леска, растущего у самой обочины, они бросили дурить, никаких иероглифов, никакой клинописи больше нет, они бросили дурить и теперь указывают направление.

Оттащить труп – этим дело не ограничится. Гарантии, что его не найдут, как только начнет светать, у меня нет, к тому же вдруг еще выищутся умники, которые видят в темноте?.. Может быть, забросать его ветками?..

Лучше зарыть.

И поглубже.

Лучше зарыть – мысль № 3.

Она нисколько не пугает меня, она выглядит так же буднично, как моя первая мысль, – нужно почаще бывать за городом, она так же увлекательна, как вторая, – я вижу в темноте, угрызений совести я не испытываю, есть только горячечный ток крови по венам (не его ли пробудила своим пластиковым поцелуем Тинатин?), есть только холод, идущий от живота к голове (не он ли вошел в меня вместе с Лорой?), целую вас всех в глазки, аллилуйя, сестры! неизвестно, сойдетесь ли вы когда-нибудь, но во мне вы уже сошлись.

Вот так. Полежи пока здесь, дружок.

Я почти не чувствовал тяжести, перетаскивая тело, я даже не испачкался, хотя должен был быть по шею в крови. Но я осторожен, предельно осторожен. И теперь, когда тела на дороге больше нет, можно заняться джипом, «Тойотой Лэнд Крузер».

Беглый осмотр салона ничего не дает: я не нахожу никаких вещей, кроме пластиковой бутылки с минералкой на переднем пассажирском сиденье, возможно, кое-что обнаружится в багажнике. Ключ торчит в замке зажигания, и это единственный ключ, который попался мне на глаза, самое занимательное в нем – брелок. Поначалу он кажется мне бесформенной массой какого-то желтого металла со спиралевидными насечками и двумя камешками в верхней части, но определенно, в бесформенности заключен какой-то смысл. Скругленные поверхности, ни одной ломаной линии, при ближайшем рассмотрении можно даже различить нечто, напоминающее голову животного (там-то и осели камешки), имеются также четыре конечности. Вернее – три, четвертая только подразумевается, от нее отбит кончик и линия разлома довольно свежая. Ящерица или саламандра.

Саламандра.

Мне хочется думать, что это саламандра, хотя я никогда не видел ее живьем. Так же, как кабана.

Брелок довольно увесист, граммов 150-200, никакие меньше. Он липнет к рукам, от него невозможно отвязаться, спустя несколько минут я ловлю себя на мысли, что вожу пальцем по спиралям, их шесть, расположенных попарно, любопытно, что они обозначают?

От любопытства кот подох. Или от любовной горячки?..

В бардачке, который я вскрываю, с трудом выпустив из рук брелок, лежит карта дорог Москвы и Московской области, телефонная зарядка с гнездом под аккумулятор в машине, портмоне с приличной суммой, пистолетная обойма и сам пистолет. Четыре бумажки по тысяче рублей, еще столько же – по пятьсот, мелочь в виде сотенных, полташек и десяток, сотрудники автоинспекции клюют на нее не хуже, чем на узкие бедра Лоры, четыреста долларов крупными купюрами, сто евро, пистолет, гм…

Никогда не видел оружия живьем. Так же, как кабана, так же, как саламандру.

Квадратный логотип на стволе – «Glock», последние четыре буквы упакованы в крупную первую, торчат из ее пасти, тот же логотип на рукояти; в обойме, которую я после некоторых усилий вынимаю, – довольно большое количество патронов, сосчитать их почему-то не удается, то ли пятнадцать, то ли семнадцать.

Никаких документов на оружие при Максиме Ларине не оказалось, но, может быть, я плохо искал? Неважно, от пистолета и запасной обоймы к нему тоже придется избавиться, если…

Если что, бэбик?

Кажется, я уже принял решение. Зарыть труп и рвануть отсюда к чертям на джипе «Тойота Лэнд Крузер». Хотя бы до ближайшего населенного пункта, не идти же пешком по трассе ночью. Эта мысль успокаивает, убаюкивает меня, так же, как ровное гудение мотора; автоматическая коробка передач, приборная панель – в ней и кот разберется, так что с управлением я справлюсь.

Справлюсь.

Sony Ericsson. Телефон, который я вытряхнул из тела вместе с документами, симпатичная модель, у меня такая же: встроенная фотокамера, цветной дисплей, на заставке – тот самый «Лэндкрузер», в котором я сижу. На моей собственной заставке – финал полузабытой шахматной партии Карпов – Кориной, различие в сексуальных предпочтениях налицо.

Телефонная книга пуста.

Журнал звонков пуст.

Ни одного входящего, ни одного исходящего сообщения.

Либо Максим Ларин разжился телефоном за полчаса, максимум – за час до смерти, либо он все тщательно подтирал за собой. Все это, вкупе с пистолетом, толкает меня к бесплодным размышлениям о личности Максима Ларина. Кого я сбил в трехстах километрах от гребаной Москвы?.. Проще всего с идентификацией дело обстоит у «ЖЖ»-феминисток:

«собаке – собачья смерть»;

«кобель кобеля завалил, на хрен, бля»;

«чем меньше скачет их по свету, тем чище воздух, бля, планеты».

Целую вас всех в глазки, аллилуйя, сестры! Кого же я сбил, любопытно?

От любопытства кот подох. Подох.

«Сдох Максим – и хрен с ним», – подытожили бы «ЖЖ»-феминистки, кого же я сбил?

Бандюхай, сказала бы фальшивая сука Лора, чем мельче в штанах, тем круче шины, такие банальные типы никогда ее не интересовали, ритуальные убийцы – дело другое, дурачки с автозаправок – дело другое, карабинеры в аэропорту – вообще офигеть, йоу!..

Ти-на-тин.

На секунду у меня перехватывает дыхание.

Я сделал с Максимом Лариным то, чего не успел, не смог, не решился сделать с Лорой. Он же сделал то, чего не успел, не смог, не решился сделать я.

Он сфотографировал Тинатин.

Этого не может быть – мысль № 4.

Мысль, ничего общего с предыдущими мыслями не имеющая, стоящая особняком, посреди трассы, посреди ночи, в трехстах километрах от Москвы. Таких случайностей не бывает, не существует в природе: ты насмерть сбиваешь неизвестного тебе парня, чтобы обнаружить в его телефоне фотографии девушки, в которую отчаянно влюблен. Дичь какая-то, череп мой готов взорваться от напряжения, телефонная книга пуста, журнал звонков пуст, ни одного входящего, ни одного исходящего сообщения, но при этом в телефон оказываются забиты фотографии Тинатин. Не одна, не две, целых пять, одинаково далеких и от гламура (что настораживает), и от интима (что не может не радовать). Пять фотографий: примерно также я бы фотографировал Лору в интерьере ресторана «ПалкинЪ», или Пи фотографировал бы Великого Гатри за бутылкой водки, или секретарша Яночка фотографировала бы г-жу Паникаровскую на презентации выставки «Пути развития оптоволоконных сетей в России».

Все очень нейтрально, в духе незатейливой вечеринки.

И Тинатин все та же – прямые волосы, черные очки. Черты лица безупречны, линия шеи безукоризненна, несмотря на сомнительное качество самих фотографий, Тинатин не так-то просто застать врасплох. На трех из пяти снимков она готовится к улыбке, подобно тому, как хищник готовится к прыжку, на двух других – все уже произошло, но улыбка так и осталась незафиксированной, тут Максиму Ларину повезло меньше, чем неизвестному фотографу, опустившему снимок в мой почтовый ящик.

И все же он сфотографировал Тинатин.

Где? Когда? При каких обстоятельствах?

Разуй глаза, бэбик, разве это тебя по-настоящему волнует? Уж никак не больше, чем песня «Be Вор a Lula», не больше, чем сапоги-казаки, не больше, чем сказочки Мадонны. Почему этот парень оказался в самое неподходящее время в самом ненужном месте, почему он вообще оказался на моем пути, да еще с фотографиями Тинатин? И есть ли в этом какой-то смысл, какой-то знак, какое-то предзнаменование, в любом случае, я не стал бы доверять девушке по имени Тинатин, – вот и ответ.

Я слишком хорошо помню слова Лу, но они уже ничего не могут изменить, – ни в судьбе Максима Ларина, ни в моей собственной.

…Как бы я ни старался, могила все равно выходит неглубокой.

Неглубокая могила, вырыть что-либо более-менее приличное у меня не хватает ни времени, ни сил. В багажнике «Лэндкрузера» не оказалось ничего подходящего случаю: домкрат, насос и монтировка, все три предмета я использовал по очереди, толку в них, как в пилке для ногтей. Счастье еще, что земля оказалась влажной и податливой, целый час я роюсь в ней, как крот, изредка переходя на монтировку, но результат остается прежним: неглубокая могила. Мелкие корешки, корешки покрупнее, дождевые черви, странного вида насекомые, круглые, обточенные со всех сторон, камни, сгнившие листья, кто бы мог подумать, что земля состоит из такого дерьма, к тому же меня тошнит от ее приторного запаха, j'ai mal au coeur. Через полчаса оказывается, что я продвинулся вглубь не больше, чем сантиметров на пятьдесят, никогда еще я не был таким опустошенным, гори ты огнем, Максим Ларин! Но постепенно я втягиваюсь в работу землекопа, или в работу крота, или в работу уховертки и даже начинаю думать о посторонних вещах, о Лоре: если бы мне пришлось зарывать двоих – на это ушло бы вдвое больше времени и сил, а если бы труп мы зарывали вдвоем с Лорой – вдвое меньше. Нехитрые расчеты, о Тинатин мне никто никогда не расскажет – ни мертвый Максим Ларин, ни живой Лу, рассчитывать на это не приходится. Мертвые знают о ней столько же, сколько живые, и в этом смысле никакой разницы между живыми и мертвыми нет. И нет никакой разницы между мной и Максимом Лариным, и телефоны, и имена у нас одинаковые, но, может быть, что-то ускользает от меня.

За час тело заметно потяжелело.

Я с трудом перетаскиваю его, прихватив за подмышки, только бы вырытая мной яма оказалась по размеру!.. Сколько пройдет времени, прежде чем ее размоют дожди, разроет ветер? Мне остается надеяться только на ударный труд странного вида насекомых и дождевых червей и червей, которые выползут из самого Максима Ларина. Человек, пожирающий сам себя, – та еще инсталляция, тот еще хренов некрореализм, тот еще перформанс в трамвайном парке.

Вот так. Полежи пока здесь, дружок.

Теперь его лицо не кажется мне таким уж незнакомым, скорее – виденным когда-то, но благополучно забытым, так же, как забываются собственные отражения в зеркалах, случившиеся пять, десять лет назад. На бандюхая Максим Ларин не похож, слишком просветленная физиономия, при желании он вполне мог работать в «Полном дзэне», быть экспертом по современному искусству, по рокабилли, по архитектуре или по какой-нибудь другой псевдоинтеллектуальной хрени; черты его лица, взятые отдельно, напоминают детали греческих колонн, да, архитектура определенно подойдет.

В самый последний момент, когда колонны уже присыпаны землей, я срываюсь.

Что, если я слишком поторопился и у Максима Ларина остались кое-какие шансы на жизнь? И его еще не поздно порадовать искусственным дыханием, бэбик честно старался спасти несчастного, он сделал все, что мог… Искусственное дыхание, наложение лубков на сломанные конечности – но вместо этого Максим Ларин получает от меня кулаком в ухо. Сукин сын, сволочь, он имел виды на девушку, в которую я отчаянно влюблен, он сфотографировал ее, это ведь только мне хочется верить, что дело происходило на незатейливой вечеринке, а если все было по-другому, совсем по-другому? Но теперь это не имеет никакого значения, он получил по заслугам, вот и все.

Вот и все.

Из меня получился бы отличный работник бюро ритуальных услуг, и не слишком рефлексирующий при этом, теперь-то я знаю, как рыть могилы при помощи монтировки.

Вот и все.

О Максиме Ларине я позаботился, теперь остается позаботиться о себе.

В активе:

– джип, «Тойота Лэнд Крузер», с приличным запасом топлива, километров на двести его хватит, возможно, его хватит даже до Москвы;

– ночь, в которой видно, как днем, счастье, что все это приключилось на пустой трассе, а не в тоннеле под мостом в центре европейской столицы; счастье, что я впаялся в мало кому известного (мне точно неизвестного) Максима Ларина, окажись на его месте принцесса Диана со товарищи, так дешево я бы не отделался;

– фотографии Тинатин, я разжился сразу пятью, я могу посмотреть на них в любое время, я могу разглядывать их сколь угодно долго, я могу изучать Тинатин, я могу отпечатать ее изображение на принтере, я могу вынести ее изображение на рабочий стол, нужно только следить, чтобы оно не попалось на сальные глаза Пи; принтер все-таки вернее.

В пассиве:

– Лора, фальшивая сука, дешевка, дрянь, бросившая меня самым скотским, самым постмодернистским образом, жестокое стебалово, йоу, что я вам расскажу, милые, о чем я вам поведаю, курочки мои! но сначала – душ, мохито и легкий перепихон для расслабухи, и бла-бла-бла, Лора – Лора, хренова двустволка, вечно ты выстреливаешь в самый неподходящий момент! Дальнейшие шаги Лоры мне неизвестны, ясно только одно: если больше ничего из ряда вон выходящего не произойдет, мы встретимся с ней в «Hangar 51 -19», куда дешевка и дрянь попадет бесплатно, а мне придется выложить триста целковых. Или предъявить курительную трубку;

– я сам, изгваздавшийся землей, даже подбородок оказался выпачканным, на руки страшно смотреть, под ногти забились остатки корешков, душ нужен мне, никак не Лоре.

Пластиковую бутылку с минералкой тоже можно отнести в актив.

Я и забыл о ней.

Как забыл о крови Максима Ларина, растекшейся по асфальту в том месте, где произошло столкновение, там была целая лужа крови. Не нужно быть умником, чтобы обнаружить ее при свете дня. Кровь всегда убедительна, всегда красноречива, ей ничего не стоит проболтаться. Она и проболтается, укажет на неглубокую могилу, вырытую мной для владельца джипа. Выход один: наплевать на себя и заняться лужей, быть может, ее удастся смыть минеральной водой.

Вот если бы пошел дождь!..

Но дождя нет. Я присаживаюсь перед лужей на корточки, одной бутылки будет явно маловато, лучше бы я наехал на улитку.

Жаль, жаль, что Максим Ларин – не улитка.

Кровь еще теплая.

Бороться с искушением погрузить в нее кончики пальцев – невозможно. Стоит мне только сделать это, как по телу разливается странная истома, я успокаиваюсь – впервые за последний час, таким спокойным я не был, пожалуй, никогда, я почти счастлив… О господи, я почти счастлив, срань какая! Не менее счастлив, чем тамагочи, получивший приглашение постажироваться в люксембургском офисе своей родной компании по производству гусеничных тракторов. Или башенных кранов, хрен их там разберет. Я не менее счастлив, чем Великий Гатри с его карманным русско-китайским словарем, чем дрочила-сенегалец на брюссельской крыше; более счастливым, абсолютно счастливым, меня сможет сделать только Тинатин.

Кровь слушается меня не хуже, чем тамагочи, толпами бегущие по моей наводке на бодрую французскую страшилку «Кто убил Бэмби?», самые прыткие получают в табло артхаусным бампером. Кровь слушается меня, она кротка, как овца, стоит мне только от нее оторваться, стоит только слегка полить ее минералкой, как она, поджав короткий овечий хвост, устремляется к обочине. Без всяких дополнительных усилий с моей стороны, вот и умница, умница. Мне остается сполоснуть руки – не бог весть что, и грязь под ногтями позиций не сдает, но теперь я хотя бы могу сесть за руль, прощай, Максим Ларин.

Прощай, дружок.

…Положительно, мне нравится «Тойота Лэнд Крузер», единственный недостаток – я не могу поймать ни одну приличную FM-станцию. То есть я вообще не могу поймать ни одной станции, эфир пуст, не слышно даже обычного потрескивания. Впрочем, беспокоиться не о чем, такие провалы случаются на трассе, жаль, что у Максима Ларина не оказалось ни одного сидюка, музыка бы сейчас меня расслабила. Любая, я согласен даже на Jane В., но Jane В. укатила в Лорином «Галантце» и теперь развлекает ее синкопированными страданиями по беззубому лирическому герою Сержа Гинсбура. Что ж, попутного ветра в горбатую спину, сучки!..

«Тойота Лэнд Крузер» – вот мой ответ Чемберлену, йоу!

Я отдаляюсь от происшедшего со скоростью сто километров в час, я свободен чуть больше, чем счастлив; отсюда, со скорости в сто километров, Максим Ларин и правда кажется мне улиткой. Конечно, переживать по поводу смерти одной отдельно взятой улитки дело благое и социально востребованное, но я, слава яйцам, в «Гринписе» не состою. И в Хельсинкской группе, и в комитете по защите прав улиток – тоже.

Шорох.

Я слышу шорох за своей спиной.

Это так неожиданно, что из безумного Макса – гробокопателя и угонщика «Лэндкрузеров» я мгновенно превращаюсь в Макса, которым был всегда, – журналистишкой по найму, вечно ноющим по поводу недостатка гонораров и фатально зависящим от предменструального синдрома г-жи Паникаровской. Тебе показалось, бэбик, убеждаю я себя, тебе показалось, это эфирные разряды, не более, но шорох не стихает, переходит в назойливое царапанье.

Да. Звуки исходят с заднего сиденья.

Никаких сомнений.

Я сбрасываю скорость до пятидесяти, потом – до двадцати, а потом и вовсе останавливаюсь. Шорох и царапанье усиливаются. Они идут снизу, с пола, не исключено, что, пока я устраивал Максима Ларина поудобнее, в джип забралась какая-то тварь, и чего я только испугался, дурачок? Судя по звукам, тварь не должна быть большой, что-то вроде кошки, но это не кошка.

И даже не землеройка, и не новорожденный детеныш кабана.

На полу между сиденьями стоит клетка с кроликом. Обыкновенным белым кроликом с красными глазами, клетка с кроликом в «Тойоте Лэнд Крузер» – это попсово, это тянет на концепт, Максиму Ларину удалось рассмешить меня напоследок.

– Хай, милый, – подмигиваю я кролику, запоздало радуясь тому, что в машине оказался кролик, а не ротвейлер без привязи, не гремучая змея, а еще лучше – парочка гремучих змей и речная гадюка. И десяток скорпионов.

Вот тогда бы мне точно пришлось несладко. Кролик – дело другое, я бы еще снисходительно отнесся к скорпионам, они всегда будут напоминать мне губы Тинатин.

Ожидать агрессии от кролика – все равно что ожидать, что Пи бросит свои порнографические экзерсисы и зарегистрируется на форуме адептов преподобного Серафима Саровского. Кролик забавен (пусть и не так, как Лора, отражающаяся в очках Тинатин), он даже весел, не проявляет никаких признаков беспокойства и выглядит вполне ухоженным. Белая шерстка блестит, к тому же, открыв дверцу и почесав его за ухом, я обнаруживаю ошейник.

Ручной кролик. Что-то я уже слыхал про ручных хорьков и ручных мангустов.

Кролики никогда не возбуждали меня, в детстве я и о собаке не мечтал и никогда не пытался обустроить быт жука-носорога, и что делать с этим кроликом, я ума не приложу.

Не выбрасывать же его, в самом деле. Это было бы негуманно, хотя и в стиле мохноногих примачованных кабальерос, похотливых, жрущих отбивные без ножа и вилки, игнорирующих все культовые постановки в Театре марионеток им. Е.С. Деммени, – не стоит давать в руки «ЖЖ»-феминисткам дополнительные козыри.

– Давай знакомиться, – преувеличенно игривым голосом говорю я. – Я Макс. А ты?

Исходит ли опасность от белых кроликов?

«Сонни-бой» написано на ошейнике, вывод напрашивается сам: кролика зовут Сонни-бой.

Макс – Сонни-бой. Сонни-бой – Макс.

Имя кролика беспокоит меня, исходит ли от него опасность – другой вопрос, но оно гораздо красноречивее, чем имя «Максим Ларин». Я слышал его, с чем-то оно связано, история закончилась весьма плачевно – не для кролика, для его владельцев, записного гомика и записной нимфоманки. О них даже сняли тухлый фильмец – никаких намеков на патологию, напротив, они так любили друг друга и были одни против целого мира, и ей так шло красное, слюнявый романтизм Большого Стиля – кино, как всегда, плодит мифы. Кино, как всегда, лжет. Не хуже Лоры. Расстрелять бы его в упор и выставить в морге, на всеобщее обозрение, как тела гомика и нимфоманки. И чтобы цена за просмотр не превышала цены на льготный сеанс для школьников, пенсионеров и участников ВОВ.

– Ну и что мы будем делать, Сонни-бой?.. Сонни-бой – плохой собеседник, но отличный слушатель.

В течение последующих тридцати минут я рассказываю ему о Тинатин. И он не лепит мне горбатого про то, что в любом случае я не стал бы доверять девушке по имени Тинатин, не распространяется о том, что пил с ней мохито, не выясняет, где бы разжиться таким марципанчиком, не говорит мне не стой у меня на пути, милый, – и я благодарен ему за это.

Я почти люблю кролика Сонни-боя.

Я люблю Сонни-боя, а кто-то любит «Тойоту Лэнд Крузер», мой славный джип. Кто-то движется за нами с Сонни-боем, как привязанный. В зеркало мне отчетливо видны фары, чертов дальний свет, из-за него я не в состоянии разглядеть марку машины. Да и что бы это дало?.. Стоит мне слегка сбавить скорость – то же самое делает преследователь, как только я набираю ее – и он движется быстрее, оторваться не удается.

– Как тебе это нравится, Сонни-бой?..

Вряд ли это гаишники. Гаишники уже давно пошли бы на перехват, оглашая окрестности сиреной. Спилберга с его «Дуэлью» тоже можно смело сбросить со счетов, мистические грузовики в нашей местности не водятся, остается самый неприятный вариант – «Я знаю, что вы делали прошлым летом». Кто-то, о ком я и понятия не имею, видел происшедшее с Максимом Лариным и теперь жаждет поделиться этим со мной и Сонни-боем. Возможно, даже начать меня шантажировать, руки мои холодеют от предчувствий, амплуа безумного Макса им не удержать.

Ну вот, он (или они) начинают сигналить.

Машина – тоже джип, но попроще и подряннее – почти равняется с нами и начинает прижимать к обочине, вой клаксона разрывает перепонки, я различаю даже куски из «Рэгтайма», юмористы, однако. Хотя намерения у них, судя по всему, серьезные.

– Что будем делать, Сонни-бой?

Сонни-бой отличный слушатель, но плохой собеседник. И советов он тоже не дает.

Чтобы избежать столкновения, я резко жму на тормоз и со всего размаху ударяюсь грудью о руль. И… вот еще что…

Я все еще вижу в темноте.

Я вижу – ясно, как днем, – как останавливается джип, номерные знаки забрызганы (замазаны?) грязью. Я вижу, как из него выходят два типа не самой приятной наружности, расист и приятель всех сенегальских наркодилеров Великий Гатри назвал бы их хачами. Хачи, кавказцы, – из тех, что заинтересовали бы эстетов «Полного дзэна» только при покупке мандаринов. Они почти бегут, они приближаются к нам с Сонни-боем, на ходу вытаскивая из-за пазухи оружие, – оружие, я не могу ошибиться! пистолет и, кажется, укороченный автомат без приклада, – я вижу это ясно, как днем. Их движения выверены до автоматизма, почти незаметны, похожи на какую-то странную пантомиму, заиндевевший балет, я и не заметил бы ничего, если бы не видел в темноте.

Но я вижу.

Их физиономии не предвещают ничего хорошего – ни мне, ни Сонни-бою, ни «Тойоте Лэнд Крузер», их антрацитовые глаза отсвечивают недобрым огнем, что будет со мной, когда они приблизятся вплотную? что будет с Сонни-боем?

Все последующее происходит почти мгновенно, в широкоэкранном формате голливудского блокбастера: я делаю то, что всегда делает Чарльз Бронсон, изредка – Клинт Иствуд и никогда – Вуди Аллен. Я рывком открываю бардачок и достаю оттуда так и не выброшенный мной «Глок», если он не выстрелит, если даст осечку – я пропал. После того как «Глок» оказывается в моей руке, время удивительным образом замедляется, пленка начинает дергаться и рваться, как будто неизвестный мне киномеханик отвлекся на обжиманцы с разносчицей соленых орешков и перестал следить за аппаратурой. Не дожидаясь, пока целлулоид расплавится, я распахиваю дверцу, скатываюсь с сиденья и начинаю палить в приближающихся кавказцев, я легко бы смог заменить Чарльза Бронсона, я снова безумный Макс, йоу!..

Пули, вылетающие из ствола, я вижу пули! Скорее всего, их видят и кавказцы, перед тем как упасть на шоссе, скорее всего – мы видим их по-разному: для кавказцев ночь взрывается короткими ослепительными вспышками, яркими точками в пространстве, для меня же она наполнена голубоватым свечением, пули вязнут в ней, блестят, как шарики ртути, кажется, пределов допустимой самообороны я не превысил.

Один, похоже, еще жив, я слышу слабый стон.

У второго изрешечена грудь, три, четыре, пять дырок на кремовом свитере, удивительная кучность, это делает мне честь, эй, Сонни-бой, ушастый, как тебе нравится твой герой?.. Слабо понимая, что делаю, я запускаю пальцы в дырки на кремовом свитере, в дырки на чужом теле – все пять, они входят идеально, проделывал ли такие вещи Чарльз Бронсон?

Насрать мне на Чарльза Бронсона. И на жалкого налетчика, распростертого на земле, тоже насрать, еще больше, чем на Бронсона, не я первый начал.

Совершенно новые впечатления переполняют меня: мое собственное тело немеет. Все, что есть в нем живого, горячего, все жизненные токи, все силы устремляются к руке, воткнутой в грудь кавказца, их бег так стремителен, русла, по которым они движутся, так широки, что мне кажется – еще секунда, и все будет кончено. Со мной все будет кончено, жизнь уйдет из меня, как вода в воронку, в слив; сломанные лезвия, волосы, щепки, – вот и все, что останется на дне.

Нужно немедленно прекратить это, пока я еще в состоянии контролировать ситуацию.

Не страх смерти – страх разминуться с Тинатин, вот что мною движет. Если сейчас случится что-то непоправимое – я не смогу добраться до Москвы и окончательно потеряю ее след. Холод, леденящий душу ужас пронизывают меня, я прилип к мертвецу, как Белоснежка и Краснозорька прилипли к золотому гусю, или это были вовсе не они, кто-то другой?.. Из всех сказок, которые читала мне мама, когда была мамой, я не помню ни одной. Разве что сказочку про папашу и его шлюх. И про горшок с кашей, которым можно было накормить целый город, но вместо каши там точно был портвейн. Кем бы я ни был – Белоснежкой, Краснозорькой, Чарльзом Бронсоном, безумным Максом – мне каюк. Но не успеваю я утвердиться в этой мысли, как меня отпускает. Или – отпускают, что вернее. Я снова принадлежу сам себе, в тело возвращается гибкость, необыкновенная легкость, если сейчас день – то это самый лучезарный день, если сейчас ночь – то это самая восхитительная ночь, полная звуков, запахов, красок, для меня нет ничего невозможного. Эй, Тинатин, девочка, как тебе нравится твой герой?..

Разобраться с живым.

Мне остается разобраться с живым, его стоны и судорожные всхлипывания только портят совершенную картину мироздания.

Молодой парень, много моложе меня, вряд ли ему больше двадцати, с тонким лицом средневекового арабского богослова, тебе бы бегать с книжками в медресе и сниматься в высокобюджетном эпосе «Улугбек», куда же ты полез, умник?.. Очевидно, я подстрелил умника первым, меткость стрельбы оставляет желать лучшего, нужно совершенствоваться, милый, такие вещи не пускают на самотек, пробиты шея, плечо, из левого бедра хлещет кровь, рука тоже перебита. Та самая, в которой он держал пистолет, а теперь не может даже пошевелить. Я вижу и пистолет, в метре от парня, не такой попсовый, как у меня, попроще и подряннее. Кровь, фонтаном бьющая из бедра, – смуглая, тягучая, медовоглазая, что-то подсказывает мне: я буду долго ее вспоминать. Что-то подсказывает мне – эта кровь требует совсем другого антуража, песок бы подошел, ступени обсерватории подошли бы, сгодилась бы и опиумная курильня, и тело наложницы из Мадраса, но только не растрескавшийся асфальт. Отсутствие чистоты жанра меня убивает, стиль фьюжн – не для меня.

Красавчик из медресе, чудные глазки, Лора обязательно бы запала.

Прострелить ему задницу, как это сделали отвязные потаскухи из дерьмового киноаттракциона «Трахни меня»? Но для этого придется переворачивать красавчика и стягивать с него штаны, Коран бы этого не одобрил.

– Я вернулся, но пленных теперь не беру.

Отлично сказано, жаль Сонни-бой не слышит, коротко и точно, Вуди Аллен разразился бы получасовой тирадой с психоаналитическим уклоном и поминанием еврейских предков по линии матери, Клинт Иствуд и вовсе бы промолчал. Мне нравятся глаза парня, чудные глазки, они полны тоски по песку, по ступеням обсерватории, по опиумной курильне, по наложнице из Мадраса, между ними я и кладу пулю. Теперь правда – все.

Что-то подсказывает мне: угрызений совести не будет, ночных кошмаров – тоже, моя вина в происшедшем – нулевая, не я первый начал.

Перспектива возни с трупами меня не вдохновляет, хватит с меня Максима Ларина, второй джип мне тоже ни к чему, Сонни-боя за руль не посадишь, лучше оставить все как есть. «Я вернулся, но пленных теперь не беру» – по прошествии пяти минут фраза уже не кажется мне такой уж хорошей, в ней слишком много дешевого огнестрельного пафоса. Варианты, которые подкинул бы мне Вуди Аллен, теперь кажутся куда как предпочтительнее:

«Вечное ничто – штука неплохая, нужно только успеть одеться соответственно».

«Вечность – это утомительно, особенно под конец».

«Бога нет. А в выходные и водопроводчика не доищешься».

Неплохо, совсем неплохо, особенно про водопроводчика, гы-гы! И почему только я не вспомнил их раньше, идиот? Надо бы пересмотреть очкастого еврея на досуге, наверняка отыщется еще несколько убойных фраз.

Хочется жрать, я определенно проголодался.

В машине кавказцев я нахожу пакет из «Макдоналдса», две маленьких нетронутых упаковки с соусом, недоеденный чизбургер, картофель фри. Доедать чизбургер за хачами – ниже моего достоинства, но картофель и соусы сойдут, как же я все-таки лоханулся с последней репликой! Эта мысль так гложет меня, вызывает такую досаду, что я пинаю колесо хачовского джипа. Ладно-ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок, может, у них обнаружится пара завалящих дисков. А в общем, знаю я эти диски, легко могу представить:

А-а-ашмаля-бишмаля, твоя моя не понимайт, тын-тын-тыгыдын, навруз, намаз, рамадан.

О-е!..

Два диска я все же прихватываю, после чего стираю макдональдовской салфеткой возможные отпечатки пальцев, не такой уж я дурак, чтобы их оставлять.

…Сонни-бой преданно ждет меня в «Тойоте Лэнд Крузер».

– Бога нет. А в выходные и водопроводчика не доищешься, – говорю я ему. – Это великая мудрость. Запомни ее, Сонни-бой, малыш.

Теперь остается выжать из «Лэндкрузера» максимум, секунд через пятнадцать я уже иду на ста, до чего потрясающая машина «Тойота Лэнд Крузер»! Если и дальше я буду сохранять ту же скорость, то к утру доберусь до Москвы.

Водопроводчики и супербратья Марио не всегда синонимы, картофель фри с соусом – не самая лучшая пища для бэбика, укокошившего в течение полутора часов сразу троих отморозков, Сонни-бою достается салатный лист из чизбургера, я вижу в темноте: надеюсь, это ценное качество останется со мной надолго. Также, как ощущение необычайной резкости, выпуклости, наполненности жизни, именно так: еще никогда я не чувствовал себя таким живым. А тех троих нужно просто выкинуть из памяти, а не держать в карманах, как использованные билеты в кино, – юношеская привычка, от которой уже давно пора избавиться.

Похож ли Сонни-бой на цветок?

Не больше, чем я на Леона-киллера, но мне бы хотелось… мне бы хотелось оставить Сонни-боя при себе, это позабавит Тинатин. И – возможно – заставит ее приподнять бровь, и я наконец-то увижу, как две райские птицы срываются в небо.

***

… «ЧЕЛЕНТАНО».

Надпись на одноэтажном бараке, обшитом сайдингом, я едва не проехал мимо. «Челентано» – скорее всего придорожная забегаловка, каких полно на трассе, даже странно, что я проехал километров семьдесят, не обнаружив ничего подобного в окрестностях. «Челентано» – первый островок цивилизации, правда, выглядит он не совсем как «Челентано».

«ЧЕ…ЛЕНТАНО».

Картофель фри нисколько меня не устроил, Сонни-бой тоже требует чего-то более существенного, чем салатный лист, так какое мне дело до трех точек в середине дурацкого слова? К тому же я вижу «Галантец» Лоры, он припаркован поодаль, между бараком и крошечной, в две колонки, автозаправкой, места на пятачке перед «Че…лентано» ей не хватило. Его занимают «десятка», подержанный «Опель Кадетт» и малолитражный грузовичок неизвестного происхождения. Я ставлю на грузовичок, он один мог бы заинтересовать Лору и ее либидо. Никаких видимых повреждений на Лорином «Галантце» нет, после беглого осмотра я обнаруживаю лишь вмятину на капоте и слегка покореженный бампер, ремонт ей обойдется баксов в триста, не больше.

– Ну что ж, пойдем, Сонни-бой. Пора тебе кое с кем познакомиться. Ты не разочаруешься, Сонни-бой, малыш.

…»Че…лентано» оказывается придорожной забегаловкой с секретом. Чего я здесь точно не дождусь, так это пиццы. И лазаньи, которая погубила беднягу Брэндона. И хита «Пикколо Аморе». И фильма «Бинго-Бонго» по видео, без звука. Ничего итальянского. В продаже имеются:

Жаркое «Команданте и его гвардия»

Пюре из маниоков «Субкоманданте и его девушка»

Жареные пираньи

Тушеные бобы «Viva, Cuba!»

Стейк на гриле «Смерть гринго»

Парильяда «Gracias, MHXICO»

Гуакомоле «Партизаны Лакадонской сельвы»

Мясной пирог бабушки Че

У НАС СУХОЙ ЗАКОН!

(Перечень горячительных спрашивайте у бармена.)

Самое дорогое блюдо в меню – мясной пирог бабушки Че, очевидно, его начинкой служат филейные части залетных гринго, их разделывают тут же, в подсобке при кухне, причем некоторая часть уходит на стейк. Деревянные стены (та же чертова фактура скорлупок грецкого ореха, которую я уже видел у Лу) украшены десятками фотографий Че Гевары, ни одной цветной, что гармонирует со стенами; имеется так же пара кубинских флагов, еще один флаг мне неизвестен. Но, судя по количеству цветов и общей помпезной затейливости, он принадлежит какой-то банановой республике или мятежной провинции, где круглый год вызревает папайя. На карте такие провинции можно разглядеть только с лупой. Главная фишка забегаловки – пять картин, написанных маслом, примитивист Анри Руссо, будь он жив, удавился бы от зависти.

«Че на открытии памятника Петру I работы Зураба Церетели»

«Неофициальный визит Че в штаб-квартиру Санта-Клауса в Лапландии»

«Космические хроники. Че против Чужого»

«Че метелит албанцев в Косово»

«Че посещает публичный дом в Катманду, Непал»

Весельчаки.

Географическая и историческая всеядность Че меня умиляет, не исключено, что так оно и было, так оно и есть, особенно это касается посещения Че публичного дома. И к его рейду в Косово я бы тоже присоединился… Праздные мечты безумного Макса, гы-гы.

Лора играет в американский пул.

Ее партнер – высокий парень в кожаных штанах и клетчатой ковбойке, из тех, что бреются охотничьим ножом, трахают бизнес-леди стоя, а владелиц художественных галерей – раком, знают наизусть все альбомы Тома Вейтса, едят сырое мясо и раз в год проверяются на яйцеглист. Он и похож на Тома Вейтса, то же выражение пресыщенности на физиономии, но сейчас пресыщенность разбавлена заинтересованностью в пропорции 50/50, Лора (смутный объект желания Вейтса) может смело заказать виски с содовой за его счет.

Лора стоит ко мне спиной, вернее – задницей, картинно изогнувшись над бильярдным столом. Тем лучше, я смогу промочить горло, прежде чем окликнуть ее. Хотя у бармена за стойкой я бы не рискнул даже узнать, который час, выглядит он довольно устрашающе: камуфляжная форма, перетянутая портупеей, и черная маска с прорезью для глаз и рта, во рту торчит потухшая сигара. Еще один близнец бармена – в таком же камуфляже и маске, но без сигары – расположился у дверей, странно, что я не заметил его, когда вошел.

– Спецоперация? – спрашиваю я у бармена, устроившись на высоком стуле у стойки и поставив клетку с Сонни-боем рядом с собой.

– Униформа.

– Мощно. Оружие тоже прилагается?

– Пока не применяли.

– И слава богу. – Я цепляюсь за бармена с таким остервенением, как будто все последнее десятилетие провел в Нубийской пустыне, питаясь акридами, и теперь впервые услыхал голос человеческий.

Сонни-бой отличный слушатель, но плохой собеседник.

– Будете заказывать?

– Чудный у вас головной убор…

– Пасамантанья. Будете заказывать?

Блюдо под названием «пасамантанья» в меню не значится. Надо бы разыскать это слово в Интернете.

– Буду. Вы бы что порекомендовали?

– Вам или вашему кролику?

Он обратил внимание на Сонни-боя, очень мило с его стороны, я готов простить бармену и камуфляж, и хренову пасамантанью.

– Нам обоим.

– Мясо вот хорошее.

– То, которое жаркое?

– То, которое стейк на гриле.

– «Смерть гринго»? Мрачновато звучит.

– Зато вкусное. – Лексикон бармена не отягощен сложными синтаксическими построениями.

– А жареные пираньи – действительно пираньи?

– Все может быть.

– Валяйте стейк. Для меня. И пару морковок для моего друга. Морковка у вас есть?

Сам Леон-киллер не высказался бы лучше, с другой стороны – белый кролик открывает гораздо больше перспектив, чем захудалый цветок в горшке. Жаль, фраза о боге и водопроводчике не вписывается в контекст трепли у барной стойки.

– Есть перец чили и соус табаско. А про морковку я спрошу. Еще что-нибудь?

– Еще выпить. Колу для меня и пятьдесят водки для моего друга.

– Весельчак! – бармен перекатывает сигару во рту.

– Вы здесь тоже не скучаете.

«Весельчаки» – помнится, именно так я подумал, когда увидел картины, развешанные на стенах. Они нравятся мне все больше и больше, особенно удался неизвестному автору образ Че, в такой же униформе, что и у бармена с близнецом-охранником, только без маски и со всклокоченной, как у попа-расстриги, бородой.

Ноги у Че кривые, соответствует ли это исторической правде?

– Картины не продаются, – сообщает мне бармен.

– Что, все хотят их купить?

– Каждый первый. А картины не продаются, язык отваливается об этом говорить.

– Тогда повесьте объявление при входе. «Картины не продаются».

– Хорошая идея. Вот ваша выпивка. А мясо придется подождать.

– Вы как относитесь к богу? – Мне не терпится испробовать на бармене тезис знаменитого манхэттенского сидельца.

– А что?

– Да так… К слову пришлось…

– Вы мормон?

– Почему мормон?

– Ну тогда свидетель Иеговы…

– А что, похож?

– К нам всякие забредают. Один раз вообще приклеился тип, назвавшийся архангелом Гавриилом. Просидел полдня, цитировал Евангелие, пел псалмы, а за обед так и не заплатил, еле выперли. Потом оказалось, что этот архангел сбежал из психушки..

– Да нет, я просто так спросил…

Время для бога и водопроводчика еще не пришло, и неизвестно, когда придет. И придет ли вообще. И если оно не придет, то что будет с пушкой «Глок»? Я так и не смог с ней расстаться, что будет с «Глоком»? В стволе у него поселятся божьи коровки, пустит ростки бамбук, им можно будет забивать гвозди или колоть орехи, смогу ли я когда-нибудь расколоть хотя бы один орех?..

– Как зовут вашего друга?

– Э-э… Сонни-бой, а что?

– У меня была собака, ДжЭфКа. Как американский президент. Ну, знаете…

– Джон Фицджеральд Кеннеди.

– Именно! Приятно поговорить сумным человеком… JFK, в просторечии – Джэфка. Гадила, где ни попадя, кусала всех за пятки, а потом заболела бешенством. Пришлось ее пристрелить.

– Сочувствую.

– Я сам ее пристрелил. Большего счастья в жизни не испытывал. Теперь вот новую завел. Жду, когда и ее бешенство прихватит. Угадайте, как назвал. Три попытки. Попадете в яблочко – еще пятьдесят водки вашему другу. За счет заведения.

– Джордж Буш.

– Попытка не засчитана. Это сука.

«Лора», – вертится у меня на языке.

– Сука? Дайте-ка подумать… Мадлен. Как госсекретарь. Мадлен Олбрайт.

Бармен раскуривает сигару, что должно подчеркнуть торжественность момента. Я угадал, такие задачки – ничто для безумного Макса, за полтора часа укокошившего троих отморозков. Я выиграл бы и в нарды, короткие и длинные, и в баккару, правил которой не знаю, и в наперстки, правила которых знаю очень хорошо, я выиграл бы миллион баксов в лотерею, я выиграл бы золотую олимпийскую медаль в стрельбе по тарелочкам и гигантскому слалому, я разнес бы к чертям американский пул, еще никогда я не чувствовал себя таким живым.

– Точно. Мадлен. Так ее и зовут – Мадлен. Как госсекретаря. Ваши пятьдесят. Приятно с вами поговорить, правда. Такое нечасто случается.

– Мне тоже приятно с вами разговаривать. А что это за парень?

– Который?

– Играет на бильярде.

– А-а… Просто парень. Бывает здесь раза три в неделю.

– Это е го де ву ш ка?

– Что, понравилась? У нас здесь есть пара комнат, что-то вроде маленькой гостиницы…

– Хорошее дело.

– Не думаю, чтобы это была его девушка. Она здесь впервые.

– Деаушка не в моем вкусе. – Получи, Лора, фальшивая сука! – Не то, что картины. Картины нравятся мне гораздо больше.

– У меня есть девушка…

Бармен перегибается через стойку, я вижу его коньячные глаза, я вижу смуглую кожу вокруг глаз, все остальное скрыто плотной черной тканью, но мне и не надо всего остального. Смуглая, тягучая, медовоглазая кровь красавчика из медресе напоминает о себе, эти воспоминания не вызывают во мне никакого ужаса, никакого протеста, мне бы хотелось время от времени к ним возвращаться. Не часто, чтобы не исчезла острота восприятия. Острота восприятия, неожиданно открывшаяся мне, – я боюсь ее потерять. Почти так же, как боюсь потерять Тинатин.

– У меня есть девушка… Похожая на картины, если уж они так вам нравятся.

Безумная мысль проносится у меня в голове, проносится – и тут же исчезает. Это не может быть Тинатин. Это было бы слишком банально, слишком пошло – встретить Тинатин в закусочной на трассе, это было бы против правил, хотя правил я не знаю, так же, как в баккаре. Похожая на картину… Тинатин не похожа на картину, она похожа на ангела. Она и есть ангел.

– Она к вам подойдет… Мало ли что…

– Вы всегда так любезны? – задаю я совсем уж лишний вопрос.

– Здесь полно всякого отребья, поговорить не с кем. Вы редкое исключение. И угадали, как зовут мою собаку…

– Ясно. Я даже могу угадать ваше звание.

– Валяйте. Угадаете – бутылка джина за счет заведения.

BRISTOLL'S GIN НАСТРОЕНИЕ ВЕЧЕРА

Чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

– Субкоманданте.

– Си, компанероде армас[28]! – выдав малопонятную мне тираду, бармен ударяет кулаком по столу. – Коменданте был Че. А я – субкоманданте. Бьен[29]!

…Прихватив бутылку с джином и Сонни-боя, я устраиваюсь за столиком в углу, у окна. Отсюда хороша видна парковка перед «Че…лентано», «десятки» уже нет, остались «Опель-Кадетт» и грузовичок, моя уверенность в том, что он принадлежит Кожаному Тому, растет. Столики пусты, за исключением одного, где стоят две бутылки безалкогольного пива и две тарелки со стейком, похоже, герр субкоманданте втюхивает мясо на гриле всем посетителям. Я бы в жизни не разглядел, что пиво – безалкогольное, но сейчас я вижу этикетку совершенно отчетливо, сейчас – все по-другому, чем было несколько часов назад.

Все по-другому.

Плакат, под которым я сижу, гласит:

«При помощи фоторобота установлено, что Че Гевара и Иисус Христос состоят в кровном родстве».

Фоторобот прилагается.

Вернее, два фоторобота вышеозначенных компанеро (если я правильно понял значение слова), узкие полоски делят лица на четыре части, хрестоматийные усы, хрестоматийные бороды, уже непонятно, кому что принадлежит, но вряд ли от перемены мест слагаемых что-то изменится. Кожаный Том идет на опасное сближение с Лорой, последние несколько минут он терся возле нее, теперь же приблизился почти вплотную. Удастся ли ему сорвать поцелуй с продажных Лориных губ?

«При помощи фоторобота установлено, что Лора Дюмонд (дешевка и дрянь) и гиена вульгарис состоят в кровном родстве».

Никогда не задумывался над тем, настоящую ли фамилию носит Лора или это дань Гаване, в которой она не была, Марселю, в котором она не была, овечьему Лондону, который она видела с высоты мусорного контейнера для органических отходов?.. Лора Дюмонд, неплохое созвучие для рубрики «У1Рить и немножко нервно». И для муниципального борделя – тоже. Как бы то ни было, Лора в состоянии вертеть мужиками также неподражаемо, как собственной задницей.

Есть!

Поцелуй сорван, но со стороны выглядит не очень впечатляющим, безалкогольного пива явно недостаточно, чтобы завести потенциальных любовников до отказа.

Непонятно, кто выиграл партию.

Лора и Кожаный Том возвращаются к столику с недоеденным стейком, сейчас последуют стихотворные откровения в духе альбома «Blue Valentine», композиция номер четыре – «Ромео, истекающий кровью», не стоит, право, так напрягаться, милый, я дала бы вам, даже если бы вы не вспомнили ни одной строки из Бритни Спирс, может быть, поищем сообща укромное местечко? или вы предпочитаете брутальный выплеск на людях?..

Ну-ну, Лора.

В другое время я приберег бы для Тома совсем другую композицию, порядковый номер – девять: «Сладенькая маленькая пуля из хорошенькой голубой пушки», но Лора не моя девушка, не та девушка, так что наблюдать за их тетеревиным токованием даже занятно. Но самое занятное произойдет, когда Лора наконец-то меня заметит.

Ну же, Лора, давай!..

Спустя минуту Лорин (до того рассеянный) взгляд останавливается на мне. Рассеянность сменяется удивлением, удивление – ненавистью, значит, ты все-таки выбрался из зажопья, милый, кто бы мог подумать, что яйца у тебя оказались такими крепкими, я приветливо машу Лоре рукой и улыбаюсь. Ни тени недоброжелательности, я благодарен ей. За «Тойоту Лэнд Крузер», за Сонни-боя, но на самом деле – за пять фотографий Тинатин. И за умение видеть в темноте. И кто знает, какие удивительные качества могут еще во мне открыться.

На лице Лоры застыли обрывки самых грязных ругательств, какие пользуют «ЖЖ»-феминистки в comments к теме:

«херов начальник-андрогин не повысил мне зарплату».

Вопрос о зарплате вызывает такое же оживление, как и дискуссия «секс в клубных туалетах: за и против», зарплата вообще слабое место амбициозных «ЖЖ»-феминисток, ругательства закольцовываются в лихом ямбе, быть может, я выгляжу недостаточно доброжелательным и это напрягает Лору? Не волнуйся, Лора, детка, я полон симпатии, и, чтобы продемонстрировать ее, я посылаю Лоре воздушный поцелуй. И рисую в воздухе сердце, украденное у нас Тинатин.

Сработало.

Лора поднимается из-за столика и идет ко мне.

– Привет помидорам-убийцам!

– И тебе, Лора, и тебе.

– Симпатичное местечко, ты не находишь?

– Чудесное, Лора, чудесное. Ты неплохо играешь в бильярд.

– Неужели?

– Я наблюдал.

– Может быть, как-нибудь сыграем партию?

– Может быть, Лора, может быть.

– Я рада, что ты выбрался. – Первая ложь, до этого Лора выглядела вполне искренней.

– А я рад снова видеть тебя.

– Ты ведь не сердишься, Макс? Я хотела вернуться. Это поначалу я испугалась, а потом хотела вернуться.

Ложь номер два.

– Я верю, Лора, я верю. Но это правильно, что ты не вернулась.

– Я хотела…

– Есть ситуации, в которых нужно разбираться самому. – Хорошо сказано, Макс!

– Ты… разобрался?

– Мы можем ни о чем не беспокоиться. Это была собака, не кабан. Очень крупная собака. Догиня по кличке… Мадлен.

– Все обошлось? – Лора не верит ни одному моему слову, но очень хочет поверить.

– Я же сказал, мы можем ни о чем не беспокоиться. Давай забудем об этом. Закроем тему. Я видел твою машину. Небольшой ремонт, и «Галантец» будет как новый.

– Баксов в пятьсот это выльется.

– Максимум триста.

Можно обойтись и ста пятьюдесятью, если Лора даст механику.

– Как ты сюда добрался, Макс?

– Трасса оказалась более оживленной, чем я думал.

– А я не встретила ни одной машины, пока не остановилась здесь.

– Значит, мне повезло больше.

Девушка.

Та самая, о которой говорил бармен, похожая на картины. Очевидно, она выполняет его м-м… деликатные поручения и подрабатывает официанткой.

И правда похожа.

В ней есть что-то неуловимое, наивное, дерзкое, легкая сумасшедшинка, именно в эти тона был окрашен визит Че Гевары к Санта-Клаусу, что может быть трогательнее, чем несбыточная мечта команданте о снеге? О чем мечтает девушка, похожая на дальнюю родственницу команданте? Вырваться из дешевой закусочной, послать к чертям стейк на гриле и присоединиться к партизанам Лакадонской сельвы. У нее низкий, но чистый лоб, чуть вздернутый нос и темный пушок над губой, родинка на виске, след от ожога на запястье, ни единого украшения, бусы из высушенных косточек какого-то растения не в счет. Жареное мясо в ее руках превращается в цветок орхидеи, перчики чили – в тростниковую флейту, a cove табаско начинает петь на разные голоса.

Прекрасная пастушка.

Глаза прекрасной пастушки темны, как ночь над Лакадонской сельвой, как кофе в пластиковом стаканчике (никогда мне от него не избавиться!), как приборная панель «Тойоты Лэнд Крузер», как мысли Лоры об обладании Тинатин.

– Ваш стейк и морковь для вашего друга.

– Спасибо. Это вы рисуете картины?

– Нет, но я люблю позировать. Я хорошая натурщица. Все так говорят.

– Не сомневаюсь ни секунды.

– Меня зовут Марго. Если я вдруг понадоблюсь… Если вы захотите еще что-нибудь заказать… Я буду на кухне, бармен вам покажет.

– Спасибо. Вы потрясающая девушка, Марго.

Марго поворачивается на низких каблуках, тряхнув жесткими накрахмаленными юбками, чего только не спрячешь в таких юбках! сам команданте мог бы схорониться в них с компанеро де армас, чтобы в подходящий момент отнять у врагов миску с тушеными бобами.

– Ты стал пользоваться успехом у посудомоек. Поздравляю. – Лора оправилась от шока, вызванного нашей встречей, и теперь гнет свою обычную линию поведения.

– Завидуешь?

– Не пори ерунды.

– Только я не думаю, что она посудомойка…

– Нуда, нуда… Сортировщица овощей.

– Она прекрасная спорщица, Лора. Тебе ли не знать?..

Если Лора и видела этот фильм, то вряд ли запомнила там кого-то, кроме Jane В., сильно сдавшей Jane В. Jane В., которую оставили все, кроме ее порочного детского голоска, ему просто некуда податься. Я вынимаю Сонни-боя из клетки и усаживаю к себе на колени. Сонни-бой кроток, как послушник монастыря, морковка ему нравится.

– Ты обзавелся приятелем, Макс?

– Ты, я смотрю, тоже обзавелась приятелем, – я киваю подбородком в сторону Кожаного Тома.

– Не тупи.

– Ах, да. Это по-другому называется.

– Интересно, как же?

– Безличный секс.

– Его зовут Артем, если уж на то пошло.

Как я и предполагал, словосочетание «безличный секс» нисколько не задевает Лору. «Группи-девушка» без комплексов, как сказал бы Пи, жаждущий «группи-секси-пати» со знойным испанским трио «Лас Кетчуп», всем троим найдется работенка, старичок, ни секунды простоя.

– Если уж на то пошло – его зовут Сонни-бой. – Я глажу кролика между ушами. Сонни-бой – Лора. Лора – Сонни-бой.

– Ты сам придумал ему имя?

– Я слишком суеверен, чтобы называть кролика Сонни-бой.

– Вот и я подумала…

Одни и те же ссылки в Интернете, когда же мы наконец от них избавимся?

– Имя мне досталось по наследству. Как и кролик.

– И что ты собираешься с ним делать?

Кормить морковкой. А что ты собираешься делать с ним? – еще один кивок в сторону Кожаного Тома, ему бы давно пора нами поинтересоваться.

– Ты ревнуешь?

– Ну что ты, Лора! Ты ведь не моя девушка.

Наконец-то Кожаный Том зашевелился. Лениво почесывая Сонни-бою шею, я наблюдаю, как он приближается, как нависает над тарелкой со стейком, я даже не прикоснулся к нему. Не хватало, чтобы мой завтрак присыпало Томовой перхотью и мелким ворсом с ковбойки.

– Есть проблемы, зайка?

«Зайка», безусловно, адресовано Лоре, никак не Сонни-бою. Сонни-бой не зайка – кролик, это и ребенку понятно, меня же Кожаный Том не замечает принципиально. Лора морщится – сакраментальное «зайка» автоматически переводит ресторанного критика престижного журнала в разряд пэтэушной соски, «прынцески из рогатника», как сказал бы Пи. Свидетелей такого грехопадения не должно быть по определению, я случайно затесался, не вовремя спланировал на фиговом листке.

– Никаких проблем. Просто встретила старого приятеля.

– Лора, Лора… Разве ты не сказала своему новому приятелю, что от выражения «зайка» у тебя однажды случился выкидыш?

– Да ну? – Кожаный Том озадаченно чешет переносицу. – Не знал. Ты уж прости меня, зайка…

– Справедливости ради, это был единичный случай. Обычно дело ограничивается угревой сыпью и красной волчанкой.

– Да ну?

– Заткнись, Макс, – не выдерживает Лора.

– Я просто предупредил.

Вблизи Кожаный Том раздражает меня еще сильнее, лучше бы он пасся у бильярда или изучал этикетку на безалкогольном пиве подальше отсюда, желательно – в районе города Химки. Коррективы относительно Кожаного Тома, которые я вношу по ходу: охотничьим ножом он не бреется, в художественные галереи заходит, только чтобы отлить (если поблизости нет подворотни), Том Вейте – не его кумир, в лучшем случае он зажигает под группу «Воровайки», а сырому мясу предпочитает жареную картошку с луком. Козел. Грязная скотина. Желание избавиться от козла так неожиданно и так велико, что у меня сводит пальцы. В этом нет ничего сложного – вытащить из-за пазухи «Глок» и добить обойму, если уж я попал в хачей с расстояния в десять метров, то с Кожаным Томом, стоящим почти вплотную, как-нибудь справлюсь.

– Ты бы отвалил отсюда, друг, – говорю я Кожаному Тому, не самое искрометное вступление, оно недостаточно оскорбительно, да и агрессии маловато. Остается надеяться, что сам Том мне поможет, судя по отсутствию левого резца и шраму над бровью, он лучше знает, что делать в подобных ситуациях.

– А что такое?

– Мне нужно поговорить с девушкой. А твоя кривая рожа разговору не способствует.

– Ну-ну.

– Успокойся, Макс. – Лора нисколько не переживает за меня, просто говорит приличествующие случаю слова, смысла в них не больше, чем в морковке, которую догрызает Сонни-бой.

– Это что, твой парень?

– Просто старый приятель.

– Может быть, пересядем, Лора? А то здесь воняет падалью.

– Ну-ну, – мрачно подзадоривает меня Кожаный Том.

Совсем не та реакция, которую я ожидал, вот черт.

– Тухлятиной, – воображения мне явно не хватает, видимо, нужно было смотреть совсем другие фильмы.

– Значит, я падаль?

Ну, слава яйцам, пошли дела кое-как!

– Никого другого я здесь не вижу.

– Может, прогуляемся?

– Легко. Ты присмотришь за Сонни-боем, Лора?.. …Он выше меня почти на голову и намного шире в плечах, при желании он смог бы стать субкоманданте и даже команданте, но для этого Кожаный Том слишком мелко плавает. Он не боится, что я тресну его по башке камнем или монтировкой, он идет впереди, я отстаю шага на четыре, ненависть к нему то затухает, то вспыхивает с новой силой, чего опасаюсь я – так это чтобы она не оказалась такой же фальшивой сукой, как Лора, такой же продажной девкой – или нет, не девкой, скромницей с круглыми коленками, скромницы и пальцем не дают к себе прикоснуться, сбегают, оставив на память учебник для вузов по судебной психиатрии. Чего опасаюсь я – чтобы моя ненависть не сбежала в самый неподходящий момент, все к тому и идет. Зачем я пристал к этому парню, зачем разозлил его?.. Мне нужно научиться управляться с желаниями, которые мне незнакомы или о которых я хотел бы позабыть навсегда, так и есть, в моей ненависти к Кожаному Тому наметился отлив, от луны это не зависит.

– Эй, урод! Мы так до Москвы доберемся… Куда это ты меня ведешь?

– Ищу подходящее место, чтобы начистить тебе физиономию.

– Мы уже прошли как минимум два подходящих.

– Как знаешь.

Кожаный Том внезапно останавливается и поворачивается лицом ко мне.

– А теперь можешь повторить все то, что сказал мне в кафе.

– Ты разве не запомнил? Может, тебе записать? Пара фраз на сон грядущий очень тебя поддержит.

Он знает, что делает, отличное место для выяснения отношений: небольшой пустырь на задворках «Челентано», глухая стена самого кафе с одной стороны, глухая стена леса с другой, пара мусорных баков в отдалении, вот для чего он меня сюда привел: мусорные баки. Побежденного суют головой в гниющие отходы, чтобы унизить его окончательно.

Ах ты, грязный румын!

Именно так я и думаю о Кожаном Томе, когда вижу мусорные баки: «ах, ты грязный румын!» Гнусный грязный романешти, или как там тебя еще называют. Ясно, что никакой Том не румын, с чего бы это ему быть румыном, но мне просто необходимо, чтобы Том стал румыном – хотя бы на время. Таким, какой я вижу всю эту шоблу, засравшую Дунай и окрестности, всю эту банду оборванцев, рвущихся в Европу в подштанниках, онучах и стоптанных постолах. Вечно сальные головы – вот что такое румыны, вечная грязь под ногтями, полипы в носу, волосы в ушах, оттянутые мочки, рты забиты стальными коронками, вот что такое румыны! Говорят, среди них есть даже интеллектуалы (гы-гы, бу-га-га, нахх!), есть даже те, кто вытирает задницу туалетной бумагой, а не лопухом и дубовыми сучьями, а кое-кто преподает в Гарварде, предварительно сменив фамилии Жопеску и Жопяну на благообразные Смит и Вессон. И все они, вне зависимости от того, какой материал для задниц используют, – все они мечтают о Великой Румынии! Конечно, если присоединить к территории этого вонючего табора кегельбан, шапито, библиотеку, поле для игры в регби и плавательный бассейн – может, тогда и получится Великая Румыния. Единственный приличный человек в Румынии – Дракула, есть еще женская сборная по спортивной гимнастике, чего-то они там берут, какие-то медали, я видел их пару раз по телевизору в спортивном баре «01е!», страшные бабы, глазу не на чем остановиться, оба раза я желал, чтобы хоть кто-нибудь из них свалился с бревна и переломал себе ноги, и руки тоже, а лучше было бы, чтобы свалились все, и не только с бревна, но и с брусьев, это неполиткорректно, милый, это дурной тон, ксенофобия давно вышла из моды, ксенофобам не продадут ни одного диска Большой энциклопедии «Кирилл и Мефодий», даже на скромный Автосалон-2004 рассчитывать не приходится, ксенофобам в приличном заведении, практикующим реггей «in live», не выдадут ключа от сортира, и ни один официант не возьмет у ксенофоба на чай больше пяти рублей, если твоя кошка – ксенофоб, утопи ее котят! В гробу я тебя видел, Лора!.. Грязные румыны нас ненавидят и считают, что самое время поучить нас демократии, суки, хуже только поляки, вот черт… Оказывается, клятых пшеков я ненавижу даже больше, чем романешти, вот кому бы я пустил шляхетскую кровь, вот чьи изъеденные гонором мозги я размазал бы по проезжей части Дворцового моста!..

Но и румын будет достаточно.

Вернее, одного грязного румына, который стоит сейчас в трех метрах от меня.

Мне хочется проделать ему дырку в черепе немедленно, положить пулю не промеж глаз (глаза Тома мне совсем не нравятся, близко посаженные, тусклые румынские глаза), лучше всего целиться в лоб, в лобную кость, нужно только подпустить его ближе и…

Меня трясет, как в ознобе, ноги подкашиваются, не вовремя я затеял эту склоку с Томом, не вовремя. Не потому, что мне не хватит запала, с этим-то как раз все в порядке, просто я хреново себя чувствую.

Что-то среднее между вирусным гриппом и лихорадкой, еще несколько секунд назад ими и не пахло, не пахло ничем, кроме торжества здоровой, очистительной ненависти. Теперь же сердце колотится где-то в горле, во рту пузырится липкая слюна, по спине градом стекает пот.

– Я смотрю, ты уже в штаны наложил? – почти отеческим голосом спрашивает Кожаный Том.

Ах ты, грязный румын!

– С чего это ты взял, ублюдок?

– Видок у тебя неважнецкий.

– Это ничего. Зато падалью от меня не несет.

– А от меня, значит, несет?

– Еще как!

Том на полусогнутых медленно приближается ко мне, икры пружинят в бойцовской стойке, пальцы сжимаются в кулаки, пара мгновений – и до меня долетит запах чеснока, известно, что все румыны натирают волосы чесноком, чтобы они лучше росли. Они натирают волосы и натираются сами, и засовывают чеснок в карманы – в качестве профилактики, и от простуды, и от Дракулы. Чеснок – это все, что можно найти в их карманах, денег там отродясь не было.

Никакой Кожаный Том не румын, но это уже не имеет значения.

Тем более теперь, когда он приблизился вплотную.

– И чего ты взъелся, парень? – спрашивает он у меня довольно миролюбивым тоном. – Это ведь не твоя девушка.

– И что?

Если бы она была твоей девушкой – дело другое. Но она вела себя так, как будто она свободна. Что дурного в том, что я угостил пивом симпатичную девушку и решил… гм… узнать ее поближе. Тем более если она не против.

– А она не против?

– Она не против.

– Она тебе об этом сказала?

– О таких вещах не говорят. – Кожаный Том смотрит на меня с сожалением, только этого не хватало! – О таких вещах дают понять.

– Значит, она дала тебе понять?

– Ты меня достал, старик, – Тому все еще не хочется драться со мной, проклятье.

– Ты достал меня с самого начала. Как только я увидел твою гнусную харю. Меня чуть не стошнило. Меня и сейчас тошнит.

– Проблюйся, – меланхолично советует Том. – А потом поговорим нормально. Как мужик с мужиком. Без истерик.

– Ты считаешь, у меня истерика?

– Да пошел ты!..

Сукин сын Том, трусливый, как и любой румын, опять поворачивается ко мне спиной, но теперь он уходит, не бежит, нет, – уходит, сохраняя свое румынское достоинство, цена которому – долька чеснока. И стоит мне увидеть его спину, как все симптомы лихорадки и вирусного гриппа проходят сами собой. Я снова полон сил, легкости и ярости, я снова чувствую себя живым.

Подстегиваемый этим чувством, я в два прыжка нагоняю Тома и сбиваю с ног. Он валится, как подкошенный, он не ожидал подобного вероломства с моей стороны, несколько минут мы катаемся по земле, издавая нечленораздельные, первобытные звуки.

– Ах ты, гад! – хрипит Том.

Он сильнее меня, много сильнее, но это уже не имеет значения.

Нужно только выбрать подходящий момент.

И подходящий момент наступает – именно тогда, когда Том безнадежно подминает меня, теперь ему остается только – приподняться и ударить меня в кадык ребром ладони. Рука занесена, я вижу на ней каждый волосок, я вижу небрежно состриженные ногти, я вижу въевшиеся в кожу частицы металла, еще мгновение, еще… теперь пора.

Он не сразу понимает, что произошло.

Ничего выдающегося – с моей точки зрения. Всего лишь пистолетное дуло, упершееся ему в живот, – именно так приводят в чувство зарвавшихся румын, именно так превращают их внутренности в мамалыгу. Только теперь я до конца понимаю массажиста Хайяо, только теперь я до конца понимаю беднягу Брэндона, эй, ребята, я на вашей стороне! И эта сторона мне нравится. Какой-нибудь политкорректный хрен из доставшей всех до печенок Хельсинкской группы может тявкнуть, что это темная сторона, мне на это наплевать.

Тем более что в темноте я вижу, как днем, следовательно – темнота и есть день.

– Ты что это? – Том едва шевелит губами.

– А что?

– Что это у тебя?

– Пушка. И не у меня, а у тебя. В кишках.

– Тварь такая…

– Полегче на поворотах, плейбой. Опытным путем установлено, что кишки вываливаются в течение трех секунд.

Подбородок Тома дергается от ужаса. Как бы ты не обоссался, дружок.

Об этом я и не подумал, это может испортить картину, я вовсе не этого добиваюсь.

– Ты ненормальный сукин сын! – Видно, что рот Тома открывается вовсе не по его воле, румынские штучки, хотя нет, скорее – польские. Пшеки – они такие, они бы и рады заткнуться, но гонят и гонят пургу, себе во вред. Так и произошло с моим единственным знакомым поляком, борцом с авторитаризмом, свои сраные гуманистические идейки он толкал на светских вечеринках по случаю открытия FM-станций, и на благотворительных обедах в честь Дня пожилого человека, и на сборищах сатанистов Кировского района, и на заседаниях секции книжной графики Союза художников, и в среде проституток со Староневского. Проститутки в конце концов его и погубили: сдали сутенерам, патриотам и вообще – отличным парням без рефлексий по поводу прав человека, и те пришпилили нудного поляка. И ладанка с Лехом Валенсой не помогла, хотя, говорят, после смерти пшека замироточила.

– Ненормальный сукин сын… ненормальный.

– Заткнись!

Том послушно затыкается, никаких весомых аргументов против «Глока» у него нет.

– Сладенькая маленькая пуля из хорошенькой голубой пушки. Хочешь с ней познакомиться? Это совсем не то, что знакомиться с девушками в кафе…

– Ты…

– Я же сказал – заткнись!

– Я молчу, молчу…

– А теперь слушай меня внимательно.

– Я слушаю… слушаю…

Он слушает. Он действительно слушает. Он готов внимать каждому моему вздоху, каждому движению моего тела, в жизни у меня не было более благодарного слушателя, это не идет ни в какое сравнение с цыпочками, им понимание стилистики раннего Годара иначе, как между ног, не вобьешь. Это не идет ни в какое сравнение с тамагочи, они вечно путают Джармуша и Джармена и искренне убеждены в том, что Ангелопулос это:

национальное греческое блюдо с козьим сыром и оливками;

Апокалипсис в переводе на литовский;

настоящая фамилия Альберта Эйнштейна;

фасон шляпы;

разновидность пасьянса.

Мне тяжело удерживать на себе тушу Кожаного Тома, представляю, как мы смотримся со стороны, представляю, как это развеселило бы Лору, к тому же я еще не решил, что делать с Томом.

– Я слушаю. – Язык Тома так и норовит вывалиться изо рта, кожа на скулах натянулась, нос заострился.

– Сейчас ты…

– Я сделаю все, что ты захочешь…

Хотел бы я услышать то же самое совсем по другому поводу. И совсем от другого человека. От девушки. От Тина-тин.

– Не перебивай, мразь!

– Я молчу… молчу…

– Сейчас ты встанешь и тихо… спокойно… абсолютно спокойно… пойдешь к своей машине. У тебя ведь грузовик?

– Грузовик.

Грузовик. Я был прав.

– Ты сядешь в него, включишь радио… Радио в твоей колымаге есть?

– Есть…

– Так вот. Ты включишь радио и найдешь что-нибудь зажигательное… танцевальное… подходящее случаю. Ты включишь радио на полную громкость, так, чтобы я услышал. И чухнешь отсюда с максимально возможной скоростью. И по меньшей мере месяц будешь объезжать это место стороной. Ты меня понял?

– Понял… Понял…

– А теперь вставай.

Том кивает головой, раз, другой, третий. Он кивает и не может остановиться, он не в состоянии отклеиться от меня.

– Вставай, слышишь!

– Да…

– Поднимайся.

Я легонько надавливаю дулом «Глока» Тому на живот, и этого оказывается достаточно. Через мгновение я в который раз вижу его удаляющуюся спину, он не бежит, идет спокойно, абсолютно спокойно, он делает все, как надо, хороший мальчик.

Хороший мальчик, грязный румын.

Спина Тома – отличная мишень, идеальная мишень, мишень – лучше не придумаешь, в ней заключен целый мир, как славно было бы украсить ее вьюнком, галькой, перьями, вырезками из журнала «Cinema», бутылочными стеклышками, листьями медвежьего ушка, побегами калачиков, цветками лаванды, деталями давно исчезнувших невинных механизмов и о-о… сладенькими маленькими пулями, выложить их в форме… форме… подходящий узор вот так, спонтанно, в голову не придет, нужно хорошенько изучить пару сайтов по татуировкам, пирсингу и шрамированию, несколько дельных изображений обязательно найдется… Уж не сожаление ли я испытываю по поводу Томова ухода? Да, иначе, как сожалением, легкой грустью, это не назовешь.

«Ketchup Song», ла-ла-ла. Ла-ла.

Он делает все, как надо, он сделал все, как надо, он нашел станцию и нашел подходящую случаю танцевальную композицию, популярную года два назад, теперь же ее не заказывают даже ненавистному начальнику-андрогину в честь двадцатилетия профессиональной деятельности. Дебютная песня знойного испанского трио «Лас Кетчуп», ныне канувшего в небытие, Пи остался бы доволен.

Покрышки грузовика визжат, Том сделал все, как надо.

Легкая грусть, вот и все, что мне осталось.

Не очень-то она гармонирует с мусорными баками и дверью в стене, до того казавшейся мне совершенно глухой. Теперь же дверь видна абсолютно ясно, хорошо сработанная дубовая дверь, такие украшают внутренние покои особняков в английских мелодрамах по Диккенсу, десять минут назад ее не было, и я боюсь, как бы она не исчезла. Так же внезапно, как и появилась.

Но дверь и не думает исчезать.

Совсем напротив, она укрепляет свои позиции в стене, выпускает корни, большие, как у деревьев, и совсем маленькие, белесые, те самые, которые еще оставались у меня под ногтями после погребения Макса Ларина, но не только в корнях дело. Вьюнок, галька, бутылочные стеклышки, перья самых разных, самых удивительных расцветок, детали давно исчезнувших невинных механизмов (астролябии? компаса викингов? летательного аппарата да Винчи?) – все это лепится к корням. Есть и вырезки из журнала «Cinema», в основном фотографии довольно приличного качества, я легко могу разглядеть Депардье и Деваэра в майках и соломенных шляпах; Денев – совсем молоденькую, недавно ставшую блондинкой; Джеймса Дина в вечно-красной куртке; Дину Дурбин, Даниэль Дарье, Джонни Деппа: в гриме Эдварда – Руки-Ножницы он неотразим. Нет только Буча и Санденса. И Тинатин, я и не ждал увидеть ее здесь, среди всех этих вещей, которыми совсем недавно хотел украсить спину Кожаного Тома.

Отличную мишень, идеальную мишень, мишень – лучше не придумаешь.

Дверь меняет очертания прямо у меня на глазах. Корни ссыхаются и уходят вглубь стены, увлекая за собой милые безделушки, увлекая за собой Депардье и Денев, и Дину Дурбин, тесаки Джонни-Эдварда не в силах этому противостоять.

Барельефы – вот что теперь составляет суть двери, ее смысл.

Многофигурные композиции, некоторые из них мне смутно знакомы: Тайная вечеря, поставленная с размахом бродвейского мюзикла; сцена Благовещения, Денев для нее не годится, а вот Дина Дурбин бы подошла; бегство в Египет, ковбой Мальборо справился бы с ослом в два счета; Пьета, которую тамагочи вечно путают с пиццей, я и сам частенько путаю.

Уж не на исповедь ли меня приглашают, гы-гы?..

***

…Церковь и кухню совсем несложно отличить друг от Друга.

Хотя бы потому, что в церкви я бываю гораздо реже, чем на кухне, всего-то с десяток раз наберется, из них можно смело исключить три пасхальных вояжа в обществе Пи, который прибивается с православными куличами и яйцами то к мечети на Петроградской, то к синагоге на Лермонтовском, то к буддистскому храму на Савушкина. У мечети Пи оставил передний зуб, у синагоги – клок волос, в буддистском же храме все закончилось совместным распеванием мантр с монахами из Калмыкии и постукиванием в маленькие медные тарелочки. Тарелочки Пи унес в качестве сувенира.

То, что открывается мне, – безусловно, кухня.

Кухня, где готовят «Команданте и его гвардию», «Субкоманданте и его девушку» и все остальные блюда из меню «Че…лентано».

Ничего более удивительного, чем эта кухня, я в жизни своей не видел.

Но не стоит впадать в панику, безумный Макс, говорю я себе, черный кролик нравится мне больше всех остальных животных. Черный кролик был бы хорошим приятелем белому кролику. Моему Сонни-бою. Правда, выглядит он несколько странновато, как будто и не кролик вовсе. Вот если бы тот самый художник, который рисовал Че и Санта-Клауса, нарисовал бы кролика и тот по каким-то причинам ожил – он и оказался бы тем самым черным кроликом, его я и вижу перед собой. Здорового, веселого, бойкого, но это рисованный черный кролик.

Никакого сходства с мультяшными персонажами «Веселых мелодий», Баггз Банни идет нахх, туда же отправляется кролик Роджер, Черный же Кролик вполне реалистичен, но, мать его, он рисованный, рисованный! Почему меня не покидает это гребаное ощущение?.. Такими же рисованными выглядят

броненосец,

два скунса,

кошка,

еще одна кошка, лысая, похожая на инопланетянина, кажется, они называются сфинксами,

олененок (не Бэмби, не Бэмби, не Бэмби!),

животное, название которого мне неизвестно, что-то из разряда мелких сумчатых.

Вопрос: если здесь появится рисованный тигр, не наложу ли я в штаны? Мне не хочется встречаться с тигром, даже рисованным, но все будет зависеть от того, сколько патронов осталось в «Глоке». Двери, через которую я вошел сюда, больше не существует. Но нет и никакой другой двери, беглого взгляда на помещение достаточно, чтобы это понять. Огромная плита посередине, вытяжка прямо над ней, несколько разделочных столов, несколько шкафов, мойка (в ней сидит лысый сфинкс), проклятье, что здесь происходит?

От травы, которая растет у меня прямо под ногами и покрывает весь пол, ответа уж точно не дождешься.

Марго.

Марго чистит овощи, она совершенно обнажена, тело ее прекрасно, оно украсило бы любую рекламу, даже рекламу канцелярских скрепок, «ЖЖ»-феминистки перегрызлись бы за право обладания локоном с ее лобка, но я предпочел бы увидеть здесь здоровенного детину в мясницком фартуке, мнущего немытыми мослами капустный салат, – это, по крайней мере, было бы понятно.

Марго непонятна мне, неясна, прекрасная спорщица, и, кстати, куда подевались ее накрахмаленные испанские юбки?., черный бычок на желтом песке, красный плащ перед ним, у Хуаниты – роза в руке, Педро – непобедим, откуда это? детский стишок, никогда не знал его раньше; стишок проплывает перед моими глазами в режиме бегущей электронной строки, никакого облегчения он не приносит, проклятье, что здесь происходит, что?..

– Я, кажется, заблудился, – я пытаюсь придать своему голосу всю беспечность, на которую способен.

– Нет.

Марго не оборачивается, я вижу ее точеный неподвижный профиль, высокая грудь тоже не шелохнется, Марго закончила чистку овощей и переходит к их разделке. Нож появляется в ее руке совершенно ниоткуда (из воздуха? из складок кожи? из прядей волос?), что это за нож, о, Господи, сам Эдвард – Руки-Ножницы ему бы позавидовал!..

– Нет?

– В нашем заведении заблудиться невозможно.

– Мне так не показалось.

– Здесь не так уж много дверей.

Самая удачная шутка сезона, я позволяю себе издать короткий смешок.

– Это вы верно подметили, Марго.

– Как поживает ваш друг?

– Сонни-бой? Кролик?

– Да. Он остался доволен?

– Он остался доволен, Марго. Спасибо.

– Скажу вам по секрету, морковка – не самая лучшая пища для вашего кролика. Уж поверьте.

– Я верю. Что тогда? Капуста, салат?

– Не совсем так.

– Трава? Здесь у вас много травы.

– Разве?

Я смотрю себе под ноги, секунду назад ступни утопали в траве, ярко-зеленой, пружинящей, теперь от нее и следа не осталось. Зато появились другие следы, целые цепочки следов, возможно, они принадлежат животным; я понятия не имею, как выглядят следы броненосца, но следы кошки уж точно ни с чем не перепутаю. На желтом песке отпечатки смотрятся довольно эффектно, вот что теперь у меня под ногами:

песок.

Я стою по щиколотку в песке, не забыть бы вытряхнуть его из ботинок. Потом, когда все закончится. И найдется хоть какая-нибудь дверь.

Черный бычок на желтом песке, если сценарий дурацкого детского стишка верен, сейчас должен появиться и сам бычок, такой же рисованный, как и все остальные твари. Не из него ли Марго готовит стейк на гриле? Стейк я так и не попробовал, быть может, съешь я чертово че…лентаново мясо, это многое бы прояснило? Увлекается же Великий Гатри сластями с марихуаной, он пристрастился к ним еще в Бельгии, рогалики, пирожные, без наркодилера-сенегальца здесь не обошлось. В мясо тоже можно сунуть все, что угодно, беда только в том, что я не ел мяса.

Собирается ли Марго, голая Марго, внести ясность в ситуацию?

И видел ли я когда-нибудь столь совершенное тело? У каждой из цыпочек, с которыми я проводил ночи, обязательно находился хоть какой-то изъян: волоски вокруг сосков, уйма красных родинок, выпирающий наружу пупок; большие пальцы ног, кривые, как турецкие ятаганы; шрам от аппендицита, слабо выраженные мочки, низкие десны, щербинка между зубами, – ничего такого уж постыдного в этом нет, так – метки, индивидуальные особенности, личное клеймо господа Бога, его отеческий рассеянный поцелуй. Помнится, и у Марго было нечто подобное: темный пушок над губой, родинка на виске, ожог на запястье.

Сейчас ничего этого нет.

И если пушок можно свести в течение трех минут при помощи эпилятора или других варварских дамских ухищрений, то от ожога так просто не избавишься. И от родинки на виске – тоже.

Но факт остается фактом, от них и следа не осталось, кожа Марго – гладкая, чуть смуглая, но ровно настолько, чтобы определить ее этническую принадлежность было невозможно. И я вовсе неуверен, что именно о Лакадонской сельве мечтают ее черные глаза.

И… не такие уж они черные.

Темные – да, не пропускающие свет – да, но не черные.

Ровнехонький позвоночник, идеально подогнанные к коже лопатки, идеальной формы ягодицы (застрахованная на шесть миллионов жопа цветной сучки Дженнифер Лопес на их фоне показалась бы лоханью с грязным бельем), ноги… Господи, что это за ноги!..

И меня, кажется, пригласили провести несколько приятных минут в обществе этих ног.

В любое другое время я бы на говно изошел, истек слюнями, забрызгал бы спермой собственный подбородок, но сейчас ничего такого не происходит. Мне даже не хочется к ней прикоснуться.

Ну не то, чтобы совсем не хочется…

Медленно, очень осторожно, боясь вспугнуть, я кладу ладони на спину Марго, странное ощущение, очень странное, похожее на прикосновение к книжной странице, к альбомной странице – полиграфия высший класс, сафьяновый переплет, золотое тиснение, 50 000 экземпляров, отпечатано в Финляндии, модная книга, модный автор… Вот на что похожа Марго: на модную книгу, во всяком случае – со спины! Ты не горишь желанием ее прочесть, но прочесть нужно обязательно, иначе тебя заклеймят, как последнего лоха. Тебе еще могут простить потные подмышки и несвежую рубашку, но никогда не простят отсутствие этой книжонки у тебя в трусах (на рабочем столе, приборной панели тачки, в пакете с замороженными тигровыми креветками). Не один тамагочи на этом погорел, знавал я несчастных, от которых уходили девушки, – и только потому, что они вовремя не подзаправились гребаным Чаком Палаником и все тем же японским недоноском Харуки Мураками, не читать их равносильно вони изо рта. Срань какая!

На модную литературу у меня не стоит. И никогда не встанет, прости, Марго!

Марго смеется.

Несомненно, это она, я слышу смех: совсем близко, рядом, но спина, позвоночник, лопатки все еще неподвижны, они вообще хоть как-то, хоть когда-нибудь реагируют на происходящее?.. Вот черт, реагируют, и еще как! Между моими ладонями и спиной Марго что-то происходит, но меньше всего это связано со мной. Голой Марго нет, есть Марго одетая: белая жилетка из плотной ткани, приятная на ощупь, растительный орнамент на ней то ли вышит, то ли выбит, он украшен стразами, стекляшками, камешками, их название мне неизвестно. Широкий красный пояс под жилеткой, широкие рукава рубахи, перехваченные манжетами на запястьях, короткие белые штаны. Костюм матадора, JOT оно что! От роскошных волос Марго-почта ничего не осталось: их сменила короткая мужская стрижка, как же я это прощелкал?.. Последние приветы из Голливуда грешат именно такими спецэффектами, но лучше ничему не удивляться, а сосредоточиться на самой Марго. Она предлагает мне любовную корриду, что ли? Гы-гы.

– Вы здесь ни при чем. Это перец.

– Перец?

Если я до сих пор не спрыгнул с мозгов, то тихий смех Марго добьет меня, определенно. Стараясь сохранить остатки спокойствия, я заглядываю Марго через плечо: она и правда шинкует перцы – красные, желтые, она делает это изящно и страстно, она полностью этому отдается, Педро непобедим, ну а кто бы сомневался? Перцы ей интереснее, чем я. Никаких претензий, Марго, никаких претензий и никаких сожалений.

– Перцы так своенравны, – объясняет Марго. Да уж. Своенравны.

– Но вы всегда выходите победителем. Достаточно ли иронично это прозвучало?

– Как правило. Иначе посетителей нечем было бы кормить. И меня бы уволили.

Какое, блин, простодушие, ее бы уволили, надо же! Остается дождаться, когда с перцами будет покончено и Марго перейдет к какому-нибудь другому, не такому воинственному, не такому забыченному овощу. Не исключено, что меня ждут кадры, не вошедшие в окончательный вариант слабоумного фантастического лубка о мутантах «Люди X». Там тоже все, кто ни попадя, в одно мгновенье покрывались чешуей, аллергической сыпью, стальной арматурой и шлакоблоками; из сообщений, оставленных на сайте фанатов: «Пришил ослиный член в порядке генного эксперимента, подскажите, плиз, не отразятся ли подобные опыты на здоровье будущих детей?»

– Интересно, как это у вас получилось, Марго?

– Что именно?

– Сначала голая, потом одетая… Я и опомниться не успел.

– Вы умеете выпускать кольца дыма?

– Ну… да. Это несложно.

– Вот видите! А я не умею. И не смогла бы, сколько бы ни старалась…

– Глупо сравнивать!

– Почему же, каждому что-то дается, а что-то нет.

То, что проделала сейчас Марго, не удалось бы никому, легче запустить в небо стиральную машину, легче найти клавиши на виолончели, легче… гм… уговорить Лору расстаться с Jane В., есть, вот оно!., я кое-что выпил в треклятом «Че…лентано», – пятьдесят грамм водки, заказанных для Сонни-боя. Что, если сучий потрох бармен незаметно сыпанул в водку какого-нибудь злого зелья? порошок из грибов-галлюциногенов, к примеру. Или исходя из антуража заведения – мескалинчику, такого же смуглого, как и кожа красавца, которого я подстрелил на трассе, как и кожа самого бармена (кожа Марго в этом контексте не рассматривается). Вот только к чему была приурочена эта благотворительная акция, если она действительно состоялась? Потому что иначе, как галлюцинациями, все происходящее не назовешь – недорезанные кролики, сумасшедшие перцы, два подорванных скунса, прикид матадора и прочее дерьмище, гы-гы, бу-га-га, нахх!.. Как говорит в таких случаях Великий Гатри – «расслабляйся и отъезжай».

– Зато вы умеете… моментально переодеваться, Mapго. Копперфильд отдыхает. Вам нужно выступать с отдельным номером, а лучше – с целой программой. Можно было бы нарубить столько бабла… Подумать страшно.

– Вы это серьезно?

– Никогда не был таким серьезным, – меня разбирает смех. – Это фокус, да?

– Нет.

Марго больше не матадор, но и не та брюнетка, которая приносила мне стейк. Блондинка, достойная брюссельской крыши. Самая настоящая блондинка, но без порнографического налета, свойственного большинству блондинок (если, конечно, их не выкормила корова с эстонского хутора или не произвела на свет норвежская сельдь, залетевшая от датского шкипера. Такие раритеты встречаются еще разве что в земле Северный Рейн-Вестфалия, ноги и подмышки они не бреют, освежителем для полости рта не пользуются, риск подхватить от них трихомоноз сведен к минимуму).

Блондинка Марго кокетничаете головкой капусты брокколи.

Рыжая бестия Марго упивается своей властью над шпинатом. Пожалуй, рыжей Марго нравится мне больше всего, бледная ирландская кожа, насыщенная медь волос, количество юбок примерно такое же, как и в ее латиноамериканской ипостаси, но накрахмаленными они не выглядят. От рыжей бестии Марго веет терпким духом дворцовых переворотов, шпинатная фронда повержена и заключена под стражу, у шпината изначально не было никаких шансов. Никаких. Публичная казнь, развлечение для простолюдинов; черного кролика, двух скунсов, лысой кошки в мойке, не забыть бы расспросить Великого Гатри о природе мескалиновых галлюцинаций.

– Это не то, что вы думаете.

– С чего вы взяли, Марго? С чего вы взяли, что я о чем-то таком думаю?

Проницательность Марго мне неприятна, тем более что я не знаю, к чему она относится. Ощущение такое, что кухарка из «Че…лентано» хозяйничает у меня в голове, а я, как всегда, оказался не готов к приему гостей. Времени на то, чтобы рассовать по ящикам грязное белье и запихнуть под диван немытые тарелки, не остается.

– Помогите мне.

Марго кивает на металлическую бадью с овощами, всегда ли у нее находятся помощники? Всего-то и нужно, что перенести овощи на другой стол, по соседству с плитой, десяток шагов, не больше; я снова вижу обнаженную спину девушки, я покорно следую за ней. И не я один: черный кролик чуть впереди, два скунса по бокам, замыкает процессию броненосец, вот ведь уморительная скотина!.. Из раздумий о броненосце меня выводит легкий плеск.

Не песок, о котором я уже позабыл, – вода.

Вода лижет мои ботинки и полностью покрывает пол, держи ухо востро, безумный Макс, иначе столкнешься с пираньями, или с электрическими скатами, или еще с какой-нибудь хренью, почему бы и нет, ведь я так и не дочитал меню «Че…лентано» до конца; не забыть бы расспросить Великого Гатри о природе мескалиновых галлюцинаций.

– Это не то, что вы думаете.

– А вы читаете мысли?

– Читать мысли совсем нетрудно, – Марго улыбается.

Я готов поверить Марго, я почти верю ей; с именами, которые проносятся у меня в голове, лучше поступить так же, как и с немытыми тарелками, – засунуть их подальше под диван. Впрочем, это касается не только имен.

Максим Ларин, я сбил недотепу по имени Максим Ларин и хладнокровно зарыл его в неглубокой могиле, я присвоил его машину, его бабки, его пушку, его кролика, я вытряхнул его документы и телефон. Максим Ларин, Максим Ларин, Максим Ларин.

МАКСИМ. ЛАРИН.

Я убил человека, а потом еще двух, и то же самое хотел сделать еще с одним, я впервые открыто признаюсь в этом, пусть даже себе самому. Если Марго действительно читает мысли – она должна содрогнуться.

Но Марго совершенно спокойна, она улыбается, мои представления о ее телепатических способностях сильно преувеличены. Осознание этого добавляет мне уверенности и бесстыдства, теперь уже и я улыбаюсь Марго, не правда ли, я забойный чувак, крошка? Первая смерть была случайностью, но две другие случайностью не назовешь, кровь, которую я выпустил из этих мешков с дерьмом, теперь свободна, она что-то пыталась сказать мне, быть может – поблагодарить за полученную свободу, и я почти понял ее язык. Сутки назад все было совсем по-другому, продажных писак – тысячи, десятки тысяч, сотни, весь мир забит ими под завязку, весь сраный мир, их можно найти и в металлической бадье с салатом, если постараться. Я сам был таким – сутки назад: промежуточное эволюционное звено между тамагочи и деревянными болванами из «IKEA», между тамагочи и пенкой для бритья, между тамагочи и освежающим лосьоном, между тамагочи и Брэдом Питтом, кальянным табаком и постером к фильму «Криминальное чтиво». Теперь я и сам – криминальное чтиво, прочти меня, если сможешь, Марго!

Марго улыбается.

Имеет ли смысл увеличить шрифт, сделать его не таким затейливым? Что-нибудь простенькое, типа Palatino Linotype, который пользует Жан-Луи для своих верлибров в честь Мод, любимой женщины. У меня тоже есть любимая женщина, Марго, я видел ее лишь однажды, не так долго и не в тех ракурсах, в каких бы мне хотелось, но принципиального значения это не имеет.

Она есть, Марго.

Она есть, и зовут ее Тинатин.

ТИНАТИН.

Я – убийца и отчаянно влюблен, я – отчаянно влюбленный убийца, расставить правильные акценты невозможно, отделить одно от другого – невозможно, совсем недавно я мечтал самым кардинальным способом избавиться от своей подруги Лоры, совсем недавно я вырыл неглубокую могилу для неизвестного мне человека и похоронил его, забросал листьями и землей, и я совсем рядом, в каком-нибудь полуметре от тебя, Марго. В пяти миллиметрах, или сколько там составляет толщина черепа? Все мои убийственные мысли в пяти миллиметрах от тебя, за оградой из лобной кости, с их клыков капает слюна, прочти их, если сможешь, Марго!..

Марго улыбается.

Улыбкой цыганки из гадального салона, темный пушок снова занял свое место над верхней губой, родинка снова утвердилась на виске, вот только ожог разглядеть не удается: запястье скрыто под плотным слоем браслетов. Когда Марго приносила мне стейк, браслетов точно не было.

– На чем мы остановились?

– На том, что читать чужие мысли совсем нетрудно, – напоминает Марго.

– Удивите меня, Марго! Валяйте, удивите.

– Хотите, чтобы я рассказала вам, о чем вы думаете?

– Хочу.

– Хорошо. Вы думаете о девушке, в которую отчаянно влюблены.

Именно так Марго и говорит – «отчаянно». Именно так говорю себе и я, именно это я твержу себе последние сутки, на секунду мне становится страшно, но только на секунду. Все имеет свое рациональное объяснение, или галюциногенное объяснение, или мескалиновое, элэсдэшное объяснение, неважно.

– Мне продолжить?

– Не стоит, Марго.

– Но вы же…

– Не стоит. Я вам верю. Верю.

Я не клюнул на ее прелести, хотя мог, должен был, да и она была не против – вот и объяснение. Только отчаянно влюбленный в другую женщину мужчина не воспользовался бы подобной ситуацией – вот и объяснение. Все просто, следовательно, и беспокоиться не о чем.

Я и не беспокоюсь.

– Послушайте, Марго. – Меня осеняет новая идея. – Я и правда влюблен. Но не знаю, как добиться ее расположения. Или хотя бы симпатии. Вот если бы… Если бы вы…

– …шепнула вам, как завоевать ее?

– Да.

Не оскорбит ли мое простодушие Марго, ее обнаженную спину, лопатки, позвоночник? Какая разница, если речь идет о Тинатин, тем более что спина Марго не так уж обнажена и бедра вновь прикрыты успокаивающими латиноамериканскими юбками. Марго не отвечает, я опять пропустил момент, когда в ее руках возникает… нет, на этот раз не нож – колода карт. Цыганка из гадального салона, я был прав; Марго тасует карты с ловкостью, присущей лишь шулерам и преферансистам-авиаконструкторам, сделавшим впоследствии карьеру в политике. Карты ложатся на плиту – странно, что Марго выбрала для гадания плиту, она вполне могла бы обойтись одним из столов. Еще более странно выглядят сами карты:

черви – перцы, трефы – спаржа,

пики – брюссельская капуста,

бубны – шпинат,

маленькие перцы – шестерки, десятки. Дамы и валеты – перцы покрупнее, отменно прорисованные, красная мякоть, зеленые хвостики.

– Малыш, который во всем привык полагаться на кусок мела и грифельную доску. Я вижу это в прошлом, – тоном заговорщика сообщает мне Марго.

Это и есть прошлое, Марго, только без грифельной доски. Вместо грифельной доски была задняя стенка шкафа, писать на ней так же удобно, еще удобнее – стирать написанное, сколько названий написал и стер малыш? – триста, пятьсот? Больше, много больше, даже по моим скромным и не очень верным подсчетам выходит около полутора тысяч. Полторы тысячи названий, Буч и Санденс, Джоди, Дельфин – никогда малышом не виденные. Джоди и Дельфин в его воображении были похожи на мать (до того как она начала пить), Буч и Санденс никогда не были похожими на отца, в главной роли всегда выступал сам мальчик, а на названия… На названия, воспроизведенные при помощи мела и… черт с ней, грифельной доски, можно было положиться, тут Марго права. Названия многое объясняли. Иногда – помогали, иногда – предостерегали.

Никогда, всегда – такими категориями оперируют очень юные люди.

Иногда – самое подходящее слово для тех, кто вырос.

Случалось ли хоть с кем-нибудь то, что случилось со мной? Никогда, иногда, всегда.

«Это случилось однажды ночью» – фильма с таким названием не было в моем списке. Безумный Пьеро совсем не то же самое, что Безумный Макс. Две или три вещи, которые я знаю о ней, что я знаю о Тинатин, что мне было позволено узнать? Марго – не советчик, просто гадалка, ее и гадалкой не назовешь, стоит только взглянуть на ее карты: перцы, спаржа, шпинат, брюссельская капуста, курам на смех!.. Если кто и предсказывал – так это фильмы на задней стенке шкафа, еще одного гадальщика я знал лично: парень с библейским именем Давид, сочинявший бутерброды для линялой забегаловки на Третьей линии Васильевского острова. Татуировка на икре, сбитые щиколотки, вот и все, что я запомнил, ни одни брюки не прикрывали его щиколоток; Давид предсказал смерть принцессы Дианы, войну в Ираке, возвращение моды на обувь на платформе и поклялся матерью, что журнал «Плейбой» прикажет долго жить к концу 2013 года, после чего сразу же наступит конец света. Позднее его пригласили во вновь открывшееся кафе «Чай, кофе, потанцуем» на Пушкарской – сочинять десерты. Рассказывал ли я о нем Лоре? Рассказывал ли он мне о Тинатин, о том, что я влюблюсь так отчаянно?.. Марго, несомненно, гораздо худшая гадалка, чем Давид. Во всяком случае, мне хочется так думать. Несмотря на мел и грифельную доску.

– Это прошлое. Это всего лишь прошлое, Марго.

– Да. Оно никому не интересно, если о нем не рассказывать.

– Вы правы.

– А начнешь рассказывать – обязательно соврешь. Так что лучше молчать.

– Вы опять правы, Марго.

– Бедняжка.

«Бедняжка».

Слово, произнесенное Марго, повисает в воздухе. Я вижу его, именно – вижу: это не буквы, сбившиеся в кучу, как можно было бы предположить, – нечто, похожее на силуэт человека, силуэт заключен в прозрачную каплю, иногда такие фишки публикуют в «Полном дзэне» под шапкой «Персона месяца». Обычно это местечковый культовый дебил в куртке «Fishbone», ботинках «Доктор Мартине», штанах из «Индиго FM», перечень магазинов, где (возможно) отоваривается дебил, указан на соседней странице, сюда же включены точки, в которых можно нарыть дополнительные аксессуары: брелки, значки, пояса и поющие гандоны, самая популярная мелодия – «Yellow Submarine»… Относится ли это ко мне? не «персона месяца» – «бедняжка»? В силуэте я не признаю себя, но и никого другого тоже не признаю. Я плохо знаю Макса Ларина, еще хуже – застреленных кавказцев, я хорошо изучил лишь Лору, хотя это явно не Лора. Силуэт не женский – мужской. Несколько секунд мне кажется, что я близок к разгадке, еще, еще чуть-чуть, и мне откроется истина… Нет, ничего не происходит, не забыть бы расспросить Великого Гатри о природе мескалиновых галлюцинаций.

– Бедняжка? О ком вы, Марго? – Я жажду получить исчерпывающие сведения о силуэте.

– Вы и правда влюблены.

Марго издевается надо мной, водит меня за нос.

– Две или три вещи, которые вы знаете о ней. Или думаете, что знаете…

– Интересное кино, – только это и приходит мне на ум, когда в последний раз я произносил нечто подобное? в значении «ну ты даешь, крошка».

– Не слишком интересное. Название куда интереснее. – Улыбка Марго напоминает мне улыбку Моны Лизы, рабочие губы Джулии Роберте еще более отвратительны, чем рабочие губы Эммануэль Беар.

– Так обычно и бывает, Марго.

– Вам виднее. Так что вы знаете о ней?

– Две или три вещи, вы же сами сказали.

– Это плохо, – Марго больше не улыбается.

– Почему?

– Завоевать можно лишь того, кого по-настоящему не знаешь. Или думаешь, что не знаешь. Новизна провоцирует воображение, делает его необузданным, а любовь и есть воображение в чистом виде.

Чем необузданнее воображение – тем необузданнее любовь, мне нет дела до кухонной философии Марго, мне нужны конкретные указания: где? как? когда? при каких условиях я заполучу Тинатин, почему я так уверен, что Марго кое-что об этом известно? Плита выглядит раскаленной, она и вправду раскалена, она глубинно отсвечивает красным, но карты… Со странными картами ничего не происходит, как бы ни раскладывала их Марго: по три в ряд и одну поодаль, по четыре при двух – сверху и снизу, чаще всего роль карточных отщепенцев достается брюссельской капусте.

– Дела обстоят из рук вон. – Видно, что Марго нисколько не огорчена таким поворотом событий.

Если это относится к настоящему – я переживу.

– Совсем из рук вон?

– Ну… также, как у всех.

– У кого это у всех? – осторожно спрашиваю я.

– У всех, кто время от времени здесь появляется. И пристает ко мне с одним и тем же вопросом.

– Каким?

– Как завоевать ее.

– Мы… мы имеем в виду одну и ту же девушку?

Я еще более осторожен, чем полминуты назад, если бы редакционная политика г-жи Паникаровской была такой же осторожной, «Полный дзэн» давно бы накрылся медным тазом; если бы так же было осторожно человечество, оно никогда бы не изобрело порох, атомную бомбу и подтяжки для брюк. В любом случае осторожность не помешает, только она в состоянии оттянуть неприятный для меня ответ. Убийственный.

– Возможно.

«Возможно» – вовсе не решение проблемы, Марго увиливает, она не говорит ни «да», ни «нет», между ней и Жан-Луи нет ничего общего, кроме дурацкого нежелания говорить о Тинатин, но сейчас Марго кажется мне младшей сестрой Лу, или старшей сестрой Лу, или первой любовью Лу, о которой он напрочь позабыл, увлекшись целлулоидной Мод.

– Я вижу смерть, – торжественно объявляет мне Марго.

Какое откровение, надо же! Я тоже видел смерть, и не одну, с учетом вчерашнего происшествия на Крюковом – целых шесть, и ничего, аппетиту меня не пропал, совсем наоборот, к тому же открылась ничем не объяснимая любовь к кроликам.

– Даже несколько смертей. О-о… Очень, очень много смертей.

– Ну и что?

Марго вытягивает из колоды карты – три, пять, семь, в глаза мне бросается засилье красных перцев, слегка разбавленное шпинатом, возможно, это и есть «несколько смертей» по версии Марго. После всего, что уже произошло, красные перцы не могут испугать меня по определению.

– Боюсь, вы не понимаете всей серьезности ситуации.

– Бросьте, Марго.

– Эта девушка не доведет вас до добра.

Интонации Жан-Луи, только его не хватало!.. Но и Марго я не скажу того, чего не сказал Лу: в слове «доведет» нет ничего дурного, совсем напротив, мне нравится сам корень – «вести», именно его я вычленяю из всего сказанного; я повелся, я согласился на роль ведомого. Если случится чудо и Тинатин когда-нибудь возьмет меня за руку, мне все равно, куда она меня приведет.

– Не то. Я хотел бы услышать совсем не то.

– Я понимаю. Вы похожи на остальных…

– Плевать мне на остальных.

– Вам кажется, что вы поднимаетесь вверх, но на самом деле – спускаетесь вниз, в этом-то вы и похожи. Я вижу ступеньки, мокрые, склизкие, не самое приятное зрелище, поверьте.

– Я верю. Верю.

Я действительно верю Марго, тем более что ничего нового она мне не открыла. Ступеньки, лестницы, лестничные пролеты, – о чем-то подобном думал и я, когда смотрел на Тинатин: ступеньки, усеянные телами соискателей, внутренностями соискателей, требухой соискателей, неважно, как выглядят ступеньки, – что бы на них ни было, это легко смывается дождем. А дождь, как известно, всегда на стороне Тинатин.

– Вам кажется, что вас посетила великая любовь…

– Почему – «кажется»? Так оно и есть, Марго.

– Возможно.

«Возможно» – вовсе не решение проблемы. Проблема во мне. Я и представить не мог, что великая любовь развязывает языки не хуже китайской пытки водяными каплями, долбящими по темени. И двух суток не прошло, а я уже успел поделиться своей великой любовью со всеми, с кем можно было поделиться, с кем только представился случай: с Лорой, с Жан-Луи, с кроликом Сонни-боем и теперь вот с Марго. Даже мертвый Макс Ларин услышал от меня нечто, отдаленно напоминающее признание, я готов рассказать об этом всем – таксистам, монахиням, контролерам в метро, лодкам на канале Сен-Мартен, если я когда-нибудь доберусь до него; одноразовой пластиковой посуде, соуснице, салфетнице, соли в солонке, вчерашним газетам, собакам, кошкам, птицам. Великая любовь заставляет тебя публично раздеться до трусов, вот оно что! великая любовь подобна смотринам в морге, на ее анатомию может взглянуть любой желающий. Совершенно бесплатно.

Обсуди это в чате, прямо сейчас.

– Великая любовь заканчивается великим разочарованием, дорогой мой. Ничем иным.

– Это не тот случай, Марго.

– Все остальные тоже говорили именно так. И в этом вы похожи на остальных.

– Плевать мне на остальных.

– Великая любовь… знаете, что после нее остается?

– Не хочу знать.

– Волосы в сливном отверстии в ванной. Пучок волос.

– Не хочу знать.

– Не самое приятное зрелище, поверьте. Чтобы извлечь их оттуда потребуется гораздо больше времени, чем…

– …чем?

– Чем ушло на то, чтобы влюбиться.

– Я не хочу этого знать. Не хочу!..

Секунду спустя я обнаруживаю себя трясущим Марго за плечи. Я трясу ее самым немилосердным образом, я едва сдерживаюсь, чтобы не надавать ей по физиономии, странно – я не испытываю к Марго никакой ненависти, она нравится мне, сейчас даже больше, чем в момент нашего знакомства. Марго напоминает мне экзотическую музыкальную шкатулку, которую так и тянет разобрать до последнего винтика. Меня устраивает в этой шкатулке абсолютно все, кроме мотива. Кроме темы, которую она наигрывает. Быть может, если я основательно потрясу ее, переберу механизм, то и мотив поменяется?..

– Ваше право, дорогой мой. Ваше право.

Марго издает губами звук, что-то среднее между «П-фф» и «Уф-ф», после чего карты, лежащие на плите, загораются. Они горят недолго, несколько мгновений, коротким, но ослепительно ярким пламенем. Они не оставляют никаких следов, даже горстки пепла.

Облегчение, вот все, что я испытываю. Красные перцы и шпинат порядком надоели мне, слава богу, что все закончилось.

– Мне нужно готовить, – заявляет Марго. – На кухне так много дел, а я совсем одна…

– Я понимаю. Ваш хозяин мог бы увеличить штат работников.

– Это замечательная идея, но никто здесь больше десяти дней не задерживается.

– Почему?

– Откуда же мне знать?..

Теперь Марго поглощена заправкой салата. Оливковое масло, немного лимонного сока, какие-то специи из баночек с плотно притертыми крышками, Марго не просто заправляет салат, она священнодействует. Мысль, которая брезжит во мне и которая отделяется от меня, отпочковывается, расцветает, подобно бутону; я мог бы вставить бутон в петлицу, но я протягиваю его прекрасной пастушке, очаровательной кухарке, гадалке так себе:

– По-моему, вам нужно заняться приготовлением любовных снадобий, Марго. Если вы уж так хорошо разбираетесь в любви.

– Мне и без того не продохнуть, – снова начинает жаловаться Марго.

– Сочувствую.

– А вы хотели бы получить любовное снадобье?

– Я хотел бы завоевать девушку…

– Все остальные говорили так же.

– Плевать мне на остальных.

– …но ни у кого из них не было разных глаз.

В голосе Марго слышится одобрение, глаза разного цвета встречаются не так часто, как просто зеленые глаза или просто карие глаза, их можно отнести к разряду аномалий – таких же, как и сама Марго. Вернее, способность Марго менять масть в зависимости от обстоятельств, становиться другой, быть разной. Я оказался лишь случайным свидетелем, спаржа и брюссельская капуста видят это каждый день, черный кролик видит это каждый день, если он, конечно, не порождение моих собственных галлюцинаций. Что совершила бы Марго для человека, который понравился бы ей, которого бы она захотела – как женщина хочет мужчину, как женщина хочет быть с мужчиной, не разной – просто быть. Что совершила бы Марго для этого человека? Наверняка, не больше, чем она совершает для меня.

Через минуту.

В эту минуту укладывается ее оценивающий взгляд. Взгляд, полный симпатии и дружеского расположения. Я и вправду нравлюсь ей или всему виной мои разные глаза? В руках Марго снова возникает нож – ниоткуда, как и в предыдущий раз. И прежде, чем я успеваю что-либо сообразить, сказать хотя бы слово, – она разрезает ножом рубаху на моем плече, а заодно полосует и само плечо. Судя по усилию, которое прикладывает Марго, рана должна быть довольно глубокой. Но боли я не чувствую. Кровь должна была хлынуть фонтаном, но и ее нет. Происходящее видится мне в некоей последовательной смене кадров, каждый из которых намертво фиксируется в моем сознании.

Марго ссыпает на ладонь содержимое одной из банок.

Марго подносит ладонь к ране на моем плече, сдувает темный порошок внутрь.

Марго запускает пальцы в рану – ни одна крупица порошка не должна пропасть.

Марго вынимает иголку из стягивающего юбки пояса.

Марго выдергивает нитку из рукава своей блузки.

Марго вдевает нитку в иголку.

Марго зашивает мне рану легкими, невесомыми стежками.

Марго издает губами звук, что-то среднее между «П-фф» и «Уф-ф».

Только теперь я ощущаю едва заметное жжение, приятное покалывание; тепло, идущее от плеча, разливается по всему телу. Мне хочется спать, смежить веки на несколько минут – это было бы избавлением, исцелением: сон, вот что я имею в виду. Засни я прямо сейчас, мне привиделся бы самый прекрасный сон. Не те кошмары из-за задней дверцы платяного шкафа, которые время от времени терзают меня, нет – прекрасный сон, Тинатин, вот кто царствует в нем безраздельно. Решено: если он когда-нибудь мне приснится, я вряд ли покину его, вряд ли вернусь.

Слова Марго возвращают меня к реальности:

– Голодная трава очень опасна. Сытая трава очень сильна.

– О чем вы, Марго?

– Запомните это.

– Что это означает?

– Просто запомните: голодная трава очень опасна. Сытая трава очень сильна.

– Я не понимаю…

– Не нужно ничего понимать. Просто запомните. Вы ведь сами заговорили о любовных снадобьях. Это лучше, чем любое снадобье.

– Но…

– Повторите, что я сказала.

– Голодная… Голодная трава очень опасна, – бубню я вслед за Марго. – Сытая трава очень сильна. Так?

– Верно.

– И что теперь делать?

– Ничего. Трава сама вам подскажет. Когда возникнет необходимость. Когда придет срок.

– И когда возникнет необходимость? Когда придет срок?

– Мне нужно готовить.

Марго больше не обращает на меня внимания, все мои вопросы обречены остаться без ответов, увязнуть в салате, утонуть в сковородах с подливами, захлебнуться в винном уксусе; надо полагать, время, отпущенное мне на визит к прекрасной пастушке, подошло к концу. Но не могу же я уйти просто так!

– Вы должны объяснить мне, Марго…

– Я очень занята.

– Сегодня я убил троих. В одном случае имело место трагическое стечение обстоятельств. Но в двух других… В двух других случайности не было.

Безумец, зачем я говорю это Марго? Кто тянет меня за язык? Неужели все это ради того, чтобы доказать кухарке из придорожного кафе, что моя власть над людьми не менее сильна, чем ее власть над красными перцами?

Марго остается совершенно равнодушна к моим признаниям.

– Я убийца, Марго!

– Многие люди могли бы сказать о себе то же самое, – с детской рассудительностью замечает Марго.

– А если… если сейчас я возьму нож и убью вас?

– Здесь нет ножей. Во всяком случае, вы их не найдете.

Марго улыбается мне невинной улыбкой, на этот раз вовсе не улыбкой Моны Лизы. Однажды я уже видел такую улыбку, во франкфуртском аэропорту… Да, это было во франкфуртском аэропорту. Определенно. Кенийка, с которой я просидел всю ночь. К концу ночи, когда мы особенно сблизились, кенийка показала мне маленькую иконку со святым, его имя вылетело у меня из головы, как только рассвело. Я запомнил лишь то, что она называла его святым потерянных вещей.

Святой на иконке улыбался.

Точно так же улыбается сейчас Марго: улыбкой святого потерянных вещей.

– Ладно. Я пошутил, Марго. Забудьте все, о чем я вам сказал.

– Вам пора. Кроликов нельзя оставлять надолго. А ваш… он такой симпатичный…

– Да. Мне и самому нравится.

– Только не кормите его морковкой.

– Не буду.

Дверь в стене, через которую я вошел, снова на месте. К тому же у нее появилась подружка: такая же дверь, но в противоположном углу, обе они зеркально повторяют друг друга. Вот черт, от этого места можно ожидать чего угодно, лучше мне вернуться к Сонни-бою и Лоре (при условии, что она меня еще ждет) тем же путем, каким я пришел сюда. Я точно знаю, что увижу: задворки «Че…лентано», мусорные баки и чахлый лесок.

– Вам в другую сторону. Так ближе, – говорит Марго, стоит мне только сделать несколько шагов по направлению к выходу.

А я уж было решил, что Марго совсем потеряла ко мне интерес, увлекшись свиными отбивными: она отбивает мясо с удивительным проворством. Лора, вот кто оценил бы это наверняка.

– Прямо по коридору и направо. Попадете прямо в зал.

– Можно поцеловать вас?

– Я очень занята.

– Это просто дружеский поцелуй. Ничего больше. Вы мне понравились. Вы меня развлекли.

Ее щека благоухает овощной смесью из шпината и перцев и еще чем-то, черт его знает – восточными пряностями, что ли?..

– Еще найдутся люди, которые развлекут вас по-настоящему, – шепот Марго, обволакивающий мое ухо, на секунду становится зловещим.

Фраза, которой нашпигованы дебильные страшилки в стиле «Возвращения живых мертвецов», но что конкретно имеет в виду Марго? Неважно, я не ребенок и писаться в кровать от страха не собираюсь, ты не на того нарвалась, Марго!..

– Если они будут так же привлекательны, как вы, я согласен.

– Нет. Я совсем не думаю, что они будут так же привлекательны.

Означает ли это что-нибудь, кроме того, что Марго время от времени смотрится в зеркало? Или что там заменяет ей зеркало. Ведра с водой, к примеру.

– Тогда скажите, чего мне стоит опасаться?

– Разве человеку, который убил троих, стоит чего-то опасаться? Напротив, как раз его все должны опасаться.

– Это была шутка, Марго. Я пошутил.

– Я тоже.

– Насчет чего? – осторожно спрашиваю я.

– Насчет травы – все правда. Не забудьте: голодная – сытая.

– Я помню. Помню.

– И потом – двери. Опасайтесь дверей. Стоит войти не в ту дверь – и все изменится. Бесповоротно.

– Вы это серьезно?

– Но здесь вам нечего бояться. Прямо по коридору и направо. Прощайте.

Почему же так пессимистично, Марго? Мне у вас понравилось. Обслуживание, оригинальный дизайн и все такое. Мы обязательно увидимся еще. Как-нибудь.

– Все остальные говорили так же.

– И?..

– Ни один не вернулся. Ни один.

Означает ли это что-нибудь, кроме того, что Остальные, На Которых Мне Плевать, больше никогда не посещали затерянную на трассе кафешку «Че…лентано»? По причине того, что их собственная трасса пролегала в один конец; по причине того, что девушка, в которую они были влюблены, ответила им взаимностью. Или по какой-нибудь другой причине, их не так уж много, причин: даже на звенья самого тонкого, самого узкого браслета Марго не наберется.

– Должно быть, мой друг бывал у вас, – говорю я Марго.

Называть другом человека, которого я собственноручно зарыл в нескольких метрах от кювета, несколько самонадеянно с моей стороны. Но он был знаком с Тинатин, или хотел познакомиться с Тинатин, или искал с ней встречи, фотографии в мобильном просто так не появляются. Макс искал встречи с Тинатин, следовательно, и его можно отнести к Остальным. Ищущим.

– Мой друг бывал у вас наверняка.

– Разве у вас есть друзья?

Не слишком остроумное замечание, как часто гадалки от плиты позволяют отпускать подобное в адрес клиентов? Хотя… я ничего не заплатил Марго ни за упоминание о моем прошлом, ни за манипуляции с моим плечом, ни за туманные предостережения – так почему бы ей не проехаться по мне напоследок?

– А кролик? Вы забыли про кролика. Сами же назвали его моим другом.

Верно. Обычно я путаюсь в этих понятиях. Знаю только, что друзья дарят друг другу зажигалки, одалживают деньги и повторяют судьбу друг друга. Все остальное – не существенно.

Не существенно, вот как. Зажигалки – существенно, деньги в долг – существенно, я мог бы добавить сюда совместное распитие спиртных напитков, обмен ссылками по Интернету, негласные состязания «чей пенис длиннее», «чья телка сисястее» и «чья тачка круче», Марго же прозрачно намекает на то, что меня ждет нелепая смерть Максима Ларина. Еще один аргумент в пользу утверждения, что Марго – гадалка так себе, иначе она бы знала, что я и Макс никакие не друзья.

Последнее, что я вижу, прежде чем затворить дверь: черный кролик у стройных ног Марго, ни воды, ни песка больше нет, пол на кухне «Че…лентано» выложен каменными плитами неправильной формы. Ничего удивительного, неправильно здесь все, включая саму Марго, не забыть бы расспросить Великого Гатри о природе мескалиновых галлюцинаций.

…Коридор.

Марго не солгала – бояться мне действительно нечего, коридор похож на все коридоры в подобного рода заведениях. Длинная кишка, звукоизоляционные плиты грязно-белого цвета, несколько люминесцентных ламп под потолком, и, слава богу, ни одной двери. В спину мне не дышат черные кролики и оленята не-Бэмби, в спину мне не выпускают струю два вонючих скунса, а впереди не семенит броненосец, наваждение кончилось. Или почти кончилось, уже просматривается угол бильярдного стола и два столика у входа. Столики пусты, в ночное время в «Че…лентано» не так уж много посетителей, к тому же я успешно выкурил одного из них.

Интересно, где здесь сортир?..

Сортир благополучно находится еще до моего водворения в зале. Прежде чем в него забуриться, я машу рукой Лоре, со скучающим видом сидящей подле клетки с Сонни-боем, а заодно и бармену.

«Vespasiana» -

написано на табличке. Что-то безразмерно католическое, на ум приходит Бах с токкатой и фугой ре минор, фильм «Стигматы» в виртуозном исполнении колхозной кинопередвижки, да еще, пожалуй, собор в Кельне. Я поднимался на верхотуру собора три раза за два дня, занятие не для слабачков, выжить можно, только если следуешь наверх за какой-нибудь красоткой в мини: винтовая лестница дает потрясающий обзор девичьих прелестей.

Ясно, что здесь я особых прелестей не увижу: за табличкой «Vespasiana» скрываются две кабинки с разболтанными низкими дверцами, пара раковин, зеркало и автоматическая сушилка. Даже о жидком мыле не позаботились, сукадеи! Еще больше, чем разболтанные дверцы и отсутствие жидкого мыла, меня смущает надпись «Просьба к очаровательным посетительницам: вату и тампоны в унитаз не бросать!», феминистский сексизм налицо, хотя для того, чтобы смонтировать в сознании «очаровательные» и «вату и тампоны не бросать», нужно приложить некоторое усилие. Приписка на плакате, сделанная губной помадой:

«Пошли в жопу».

Это можно рассматривать как ответ очаровательных посетительниц на призыв администрации. «Пошли в жопу» – не единственное откровение, стены кабинок расписаны граффити, очевидно, сделанными в разное время, разными людьми и с разной степенью мастерства. Никакой связи между психоделическими посланиями, «афоризмами великих людей из перекидного календаря и геморройными воплями души на первый взгляд не просматривается, но только на первый взгляд. Рецепт приготовления бестселлера, вот что я вижу перед собой. Наглядное пособие по написанию модного постмодернистского текста, правок не требуется. Эй, Пи! здесь должен быть не я – ты.

«жизнь – дерьмо собачье»

«жизнь – роман»

«жизнь – портвейн»

«жизнь – босанова»

«зачем ты лапал мою девочку?»

«все это грустно»

«все это грустно, все это существует, все это – фаду»

«все это рок-н-ролл»

«все дельфины сошли с ума»

«ВСЕ МИКРОВОЛНОВКИ СОШЛИ С УМА»

«все женщины сошли с ума!»

«все женщины – шлюхи»

«сам ты шлюха!»

«иди подмойся!»

«иди отсоси/»

«идите и трахнитесь!»

«ИДИТЕ ВСЕ НА ХУЙ!»

«зачем ты лапал мою девочку?»

«ЭТО БЫЛ НЕ Я»

«я уже умер. А ты?»

«и я»

«пусть сдохнут все, кроме дельфинов»

«дельфин не утонет»

«дерьмо не утонет»

«ЖИЗНЬ – ДЕРЬМО СОБАЧЬЕ»

… … … … … … …

«дерьмо не кусается, даже собачье» «а меня укусило1.»

«сорок уколов против бешенства – то, что доктор про писал»

«ДОКТОР ПЕППЕР»

«не доктор Пеппер, а сержант Пеппер» «не сержант, а полковник» «полковнику никто не пишет» «пишут, но он не умеет читать» «я бы тоже укололся» «Я БЫ ТОЖЕ ШИРНУЛСЯ» «я бы тоже вмазался» «а я бы Ницше полистал» «самый умный что ли?» «А Я БЫ ВСТАВИЛ ТЕБЕ В АНУС» «а я бы вставил в анус Джорджу Бушу» «а я бы вставил итальянке» «а я бы вставил таитянке»

«а я бы вставил всем англичанкам старше 13 и младше 55»

«так и быть, остальных англичанок беру на себя»

«а я бы вставил Грейс Келли!»

«а я уже ей вставил»

«фью-ю, она сто лет как откинулась!»

«СТО ЛЕТ ОДИНОЧЕСТВА»

«какое нах одиночество, от вас и в сральне спасу нет!»

«некрофилам туалетной бумаги не выдавать!»

«Oh, shit!»

«ЧЕЛОВЕК ПОЯВЛЯЕТСЯ В ЭПОХУ ГАЛОЦЕНА»

«а когда она наступит?»

«когда ты перестанешь ссать мимо унитаза»

«дайте крэку!»

«заибацца какие скромные у тебя желания»

«Что лежит в сумочке Бетти Лу?»

«ГАНДОН»

«2 гандона»

«3 гандона и спираль»

«3 гандона, спираль и вазелин»

«вибратор»

«КУКЛА БАРБИ»

«ДОЗА»

«голова профессора Доуэля»

«твой член»

«ну заибись! А я его обыскался!»

«конспекты по термодинамике»

«книжка Коэльи»

«самый умный что ли?»

«он пошутил»

«Я ПОШУТИЛ!»

«шутки пьяного Мишутки, гонки пьяного Артемки»

«ГОНКИ – ЭТО ФОРМУЛА-1»

«я любил пилота Айртона Сенну… так любил… зачем ты умер, друг?»

«ВАЛИ ОТСЮДА, ПЕДЕРМОТ!»

«Ciao, bambino, sorry»

«Warum, weshalb und wieso?»

«КАК НАСЧЕТФОРМУЛЫ-2?»

«вмажь джанк и узнаешь»

«сожри шрумс и узнаешь»

«нюхни кокс и узнаешь»

«глотни меф и узнаешь»

«чего только бабы ни придумают, чтобы член не сосать!»

«Коэлья мой идеал»

«хуевый у тебя идеал!»

«да вы отцы конкретные!»

«а кто такая Бетти Лу?»

«хэзэ»

«шахидка-порносекси»

«транссексуал» (зачеркнуто) «ВАФЕЛЬНИЦА» (зачеркнуто) «твоя мамочка»

«лохнесское чудовище»

«мастер спорта по метанию молота»

«масон 16-й степени, ложа Хирама № 65»

«честная давалка» (зачеркнуто) «девушка на миллион долларов»

«любовница Арафата»

«сучка, она изменяет мне с арабом!»

«со мной тоже»

«И СО МНОЙ!»

«… ……….!»

«relazione amorosa» [30]

«самый умный что ли?»

«ХЕСБОЛЛАХ СЛЕДИТ ЗА ВАМИ! ВСЕМ СОСАТЬ, УРОДЫ!»

«с тобой не то что с арабом, с тостером изменишь»

«а почему не с евреем? Это было бы логичнее»

«как можно изменить с тостером? Хотя бы теоретически?»

«если факты противоречат теории – насри на факты!»

«сколько можно гадить? Бумаги на вас не напасешься!»

«Oh, shit!»

«я видел неопознанный летающий объект, факт!»

«и я!»

«ты же умер!»

«одно другому не мешает»

«флоту нужны такие парни, как ты!»

«мертвые?!»

«мертвый – не значит плохой»

«Я ВИДЕЛ БОГА!»

«И Я!»

«и я!»

«и я! Он хорошенький!»

«он таксист»

«он ди-джей»

«он санитар в психушке»

«он не слушает радио»

«он черномазый»

«он дельфин!»

«он опять не смыл за собой»

«ОН МЕРТВЫЙ»

«мертвый – не значит плохой»

«что такое фаду?»

«зачем ты лапал мою девочку?»

Я не знаю, что такое «фаду», все это грустно, все это существует, жизнь совсем не роман, все лапают чужих девочек рано или поздно – чтобы потом сочинить что-нибудь волнующее в стиле босановы, что-нибудь утонченное, в стиле джазовой импровизации. Чужие девочки вдохновляют: крошки, милашки, бутончики, baby-dolls[31], pussy-cat[32], маленькие, сладенькие; если бог – таксист, то какова вероятность, что он подвозил меня хоть когда-нибудь?

Справить нужду в дебрях постмодернистского романа представляется мне делом малопочтенным, слишком много соглядатаев, слишком велико искушение превратить очко в исповедальню. История, рассказанная Пи в прошлом году, – о скромняге-тренере по прыжкам на батуте, ему не удавалось отлить на протяжении четырех часов, после чего он набрел на кафе: кафе закрывалось, и в сортир его не пустили. Бедный тренер так отметелил хозяина, что тому вызвали неотложку, но еще до этого парень успел помочиться на потерявшего сознание владельца. Такое могло произойти только поздней неприкаянной осенью и только с тренером по прыжкам на батуте, представить в этой ситуации тренера по синхронному плаванью невозможно. Байка Пи выглядит менее впечатляющей, чем случай с несчастным Брэндоном, но, в сущности, они имеют одинаковые корни и мораль у них одна: никогда нельзя доводить человека до крайности.

В сумочке Бетти Лу лежал пистолет.

И она была подружкой гангстера, а никакой не любовницей Арафата, и все, что ей было нужно, – немного тепла. Всем нам нужно немного тепла, даже Сонни-бою.

Я здесь не один.

Это открытие не пугает меня: в конце концов, кабинок-то две, сюда может зайти кто угодно из посетителей, или бармен, или…

Заглядывает ли сюда Марго?

Никакого упоминания о ней на исписанных стенах я не нашел, что удивительно: Марго, несомненно, главная достопримечательность «Че…лентано», вряд ли я был единственным, кто отирался на кухне и кого она околпачила в течение жалких пятнадцати минут. Или кого она озадачила, осчастливила, обвела вокруг пальца, обделила любовью или, наоборот, – не обделила. Сравнения, подходящие Марго:

«девушка на миллион долларов»,

или

«неопознанный летающий объект»,

или… или…

«бог».

Учитывая способности Марго, ей легко прикинуться дельфином, черномазой или мертвой, а хорошенькой ей и прикидываться не надо; я здесь не один. Человек, который трется рядом со мной с сигаретой в руке, – кто-то из обслуги заведения. Защитный комбинезон с портупеей и дурацкая черная маска, скрывающая лицо. Не факт, что бармен, бармен заговорил бы со мной, этот – не заговаривает. Когда он появился? В то самое время, когда я изучал надписи на стенах? Я почти уверен, что минуту назад, полминуты никого здесь не было. Он курит не сигарету, самокрутку, – возможно, с травой, хотя явного запаха анаши я не чувствую, есть какой-то другой запах. Классифицировать его не удается.

Охранник, я вспомнил. Это охранник, он сидел на стуле у входа в «Че…лентано», никого другого в униформе, кроме бармена и охранника, я не видел. Я улыбаюсь ему, вполне по-дружески. Парню с лицом, зашторенным черным, лучше улыбаться по-дружески.

– Здесь у вас можно застрять надолго. В том смысле, что надписи… э-э… – Не слишком ли я заискиваю перед каким-то мурлом?

Охранник молчит.

Так же молча он гасит самокрутку о ладонь, зрелище не для слабонервных, я и выдохнуть не успеваю, как он делает это. И кладет окурок в нагрудный карман. После столь радикального эксперимента с собственной кожей должны остаться следы: ожог, волдырь или хотя бы легкое покраснение. Ничего подобного не происходит, насколько я могу судить. Здесь достаточно света, и мне хорошо видна его ладонь, жесткая, бледная, что-то с ней не так. Что именно «не так»?

Вмажь джанк и узнаешь.

Сожри шрумс и узнаешь.

Нюхни кокс и узнаешь.

Глотни меф и узнаешь.

Жесткая, бледная, как будто вырезанная из плотного картона, ни единой линии: силуэт ладони, а не сама ладонь. Вот что не так. Не плоть – пред-плоть или послеплоть, пока я раздумываю об этом, парень открывает кран и подставляет руки под струю воды: заученный, доведенный до меланхоличного автоматизма жест хирурга. Что-то подсказывает мне: вторая ладонь – такая же, как и первая, ни единой линии.

Его руки не выглядели грязными, бледными – да, но не грязными.

Тогда почему вода, которая стекает сейчас в воронку, – темно-серого цвета? И это только начало. На смену темно-серому приходит черный, затем появляются мелкие комья земли; травинки, соломинки, крошечные, смахивающие на червей, корешки, затем…

Это уже не корешки.

Это и есть черви.

Зрелище настолько отвратительно, что я едва справляюсь с подступившей к горлу тошнотой. Чего еще ожидать после червей, после десятков, может быть, сотен червей? Даже сильно бьющая струя не в состоянии уничтожить, утянуть в сток их всех.

Происходящее, похоже, не слишком волнует парня, он не смотрит вниз, он смотрит прямо перед собой, в зеркале над раковиной (и какой только идиот решил, что место зеркал – над раковиной?) отражается черная маска с прорезями для глаз и рта. Пасамантанья, кажется, так назвал ее бармен, я запомнил, надо же!.. По сравнению с маской и черви не кажутся мне такими уж страшными, это просто черви, безусловно черви, черви – без всяких сомнений, ничего инфернального, ничего сверхъестественного, если не брать во внимание их появление. А маска…

За маской может скрываться кто угодно, вот только кто?

Вмажь джанк и узнаешь.

Сожри шрумс и узнаешь.

Нюхни кокс и узнаешь.

Глотни меф и узнаешь.

Мне не хватает воздуха, единственное, чего я хочу, – выбраться отсюда. Дверь на месте, я вижу ее отражение в зеркале, до нее десять шагов, не больше, но я и шагу не могу ступить, ноги кажутся приросшими к полу. Закрыть глаза тоже не получается, и потому я смотрю и смотрю на черную маску, на черную воду, на сток, забитый червями. «Это не может продолжаться вечно, – мысль, которая поддерживает меня, – это когда-нибудь да кончится», – но пока приходится созерцать кошмар в первом ряду, почти на авансцене. «Созерцать» – самое подходящее слово, хотя я вечно путаю созерцательность с детальным изучением собственного члена после бурно проведенной ночи. Сейчас не тот случай, явно не тот. Все заканчивается, когда вода из черной превращается в бледно-розовую, а потом – в красную.

Я бы сказал, что это кровь, за последние сутки я изучил ее во всех оттенках, во всех проявлениях.

Ее так много, как если бы зарезали быка или нескольких быков, но откуда мне знать, что бывает с бычьей кровью, когда быкам перерезают горло, и способна ли она вытекать с такой готовностью, с таким напором?

Ничего, кровь тоже когда-нибудь да кончится.

Я бы ушел, но ноги приросли к полу, я бы закрыл глаза, но что-то удерживает веки от спасительного падения, я бы вытащил из-за пазухи пистолет, но… Имеет ли смысл стрелять, когда сталкиваешься с подобными вещами? Нет никаких гарантий, что пули достигнут цели, а не утонут в крови, не утонут в проруби глазниц, не утонут в ткани защитного цвета – чтобы потом всплыть: разбухшими, посиневшими, изъеденными моллюсками, изменившимися до неузнаваемости.

Не дай мне бог все это увидеть.

Но пока я вижу совсем другое. Внезапно потеряв интеpec к струе воды, парень полностью сосредотачивается на своем отражении в зеркале. Правая ладонь (та самая, о которую он тушил окурок) поднята как для присяги, вот только кому, чему?

Нюхни кокс и…

Где здесь торгуют кокаином?

Отпечаток руки на зеркале (вот для чего он поднимал ее – чтобы оставить отпечаток!): сплошной, с четким контуром, красного цвета, после этого я жду совсем уж невероятного – надписи-проклятья или надписи-предостережения, можно – латиницей, можно – на сленге французских морячков, можно – на сленге испанских архитекторов, можно – набором цифр, можно – цепочкой символов, чтобы, проведя нехитрые сакрально-арифметические операции, получить что-то вроде:

Everything You Always Wanted to Know About Sex But Were Afraid to Ask[33] -

нет:

ALL ABOUT MY MOTHER[34] -

нет:

Take the Money and Run[35] -

нет:

TIRER SUR LE PIANISTE[36] -

нет:

FATTO DI SANGUE FRA DUE UOMINI PER CAUSA DI UNA VEDOVA. SI SOSPETTANO MOVENTIPOLITICI[37]

о, нет! -

TOUCHE PAS A LA FEMME BLANCHE![38]

Не тронь! Не тронь!.. Поздно, уже ничто меня не остановит – ни предостережение, ни проклятье, если о чем и следует беспокоиться, так это о запахе: белая женщина так не пахнет, так не пахнет никакая женщина, у Тинатин вообще не было запаха, пластиковый стаканчик не в счет. Запах исходит от урода в маске, он такой густой, что при желании им можно было бы покрыть стены, замазать старые надписи и соорудить новые. Я знаю 666 вариантов исполнения песни «Девушка из Ипанемы», но вряд ли это убьет чертов запах.

Сейчас он снимет маску.

Осознание того, что урод снимет маску – сейчас, сию минуту! – приходит ко мне за несколько мгновений до того, как охранник касается руками головы. Его движения отчаянны, порывисты, как будто он хочет сорвать не только ткань, но и все, что под тканью: кожу, волосы, чтобы остался только череп, голый череп, а может, – не осталось бы и его. Из историй, рассказанных Великим Гатри об историях, рассказанных обдолбанным наркодилером-сенегальцем:

в черепе ослика (из тех, что впрягают в повозку с лентами, с кукурузными початками) живут термиты;

в черепе змеи живут осы;

в черепе мула живут ласточки;

в черепе вдов, чьи мужья погибли в море, живет мотивчик «Вернись в Сорренто»;

в черепе девушек, изучавших юриспруденцию, живут личинки шелкопряда;

в черепе танцора, исполнявшего фламенко, живут бабочку их хоботки время от времени .высовываются наружу, проскальзывают между зубами, в том месте, где выбит клык;

в черепе акулы-молота живут омары, вернее – один омар, омары, как и люди, предпочитают одиночество;

в черепе шлюхи живут открытки с Мерилин на вентиляционной решетке, пожелтевшие от времени;

в черепе умершего от СПИДа строительного подрядчика живет пара крыс, крысы, как и люди, ненавидят одиночество;

в черепе капрала Иностранного легиона живут клопы-солдатики;

в черепе быка, убившего когда-то норвежского туриста в Кордове, живут черепа сусликов, маленькие черепа, они перекатываются, как шары, внутри большого черепа, с легким звоном, дзынь-дзы-ынь, в жаркий полдень во время сиесты сквозь звон можно даже расслышать слово – felicidad[39].

Черномазые сказочки для идиотов.

И я подозреваю, что никакого отношения к Сенегалу они не имеют. Слово «felicidad» – испанское. В чем можно будет заподозрить мой собственный череп, когда я умру, если я умру? «Вернись в Сорренто» отпадает сразу, личинки шелкопряда, как и любые личинки, способны вызвать только тошноту, осы для меня, ужаленного поцелуем Тинатин, выглядят куда предпочтительнее, но захотят ли они поселиться в моем черепе? Мой череп (когда я умру, если я умру) станет кладбищем пластиковых стаканчиков.

Я слишком отвлекся.

Слишком – потому и не заметил, что парень у зеркала снял маску. Так обычно и случается: то, чего ты боишься больше всего, как правило, проходит незамеченным.

От того, что он снял маску, ничего ровным счетом не изменилось: если я и хотел увидеть ад, или что-то отдаленно напоминающее ад, – меня постиг полный облом.

Лицо у парня самое обычное.

Может быть, слишком бледное – но обычное.

Желваки на скулах, высокий лоб, намертво сцепленные губы, нос скорее греческий; смутное беспокойство, зародившееся в глубине души, нарастает. Где-то я видел этого парня, мельком, совсем недавно, у меня даже возникли ассоциации по поводу его лица, вот только какие?

Вмажь джанк и… нуда.

Где здесь торгуют опиатами?

Он улыбается – не мне, собственному отражению, слышен вздох облегчения, как будто он вовсе не ожидал, что собственное отражение обрадует его, и вот – поди ж ты! – свершилось. Он улыбается, все шире и шире, губы, до того намертво сцепленные, спаянные, легко раздвигаются… вот черт, левый клык у него выбит, и я вижу, вижу…

хоботок, свернутый в кольцо.

Хоботок распрямляется и снова сжимается, и это только начало. Клопы-солдатики, один, другой, третий – они выползают из уха парня и скрываются в волосах, термиты разгуливают по щекам, во всяком случае, именно так я всегда представлял термитов – твари с хитиновыми панцирями; слизь оставлена личинкой шелкопряда, ничем иным, я вижу ее голову (хвост?), застрявшую в ноздре. Осы кружат над его ресницами, пытаясь сесть, жужжание их крыльев перекрывается шелестом других – птичьих – крыльев, шумом из вентиляционной решетки, над которой задралось платье Мерилин; от тихого звона у меня закладывает уши -

felicidad. felicidad. felicidad.

Теперь я знаю, как выглядит счастье по-испански.

Раковин две, есть где проблеваться, на худой конец сойдет и унитаз, единственное, что меня останавливает: вдруг это заразно? Вдруг само это место пропитано заразой, и я успел заразиться, и из меня выйдут, выпадут, вырвутся личинки, клопы, осы, крысиный хвост – о невинном шпинате Марго, о задиристых красных перцах Марго можно лишь мечтать как о великой милости. И она мне тоже вряд ли обломится. Лицо парня кишит нечистью, на нем не осталось больше живого места; последнее, что я видел, прежде чем твари заполонили его, – цвет. Он изменился. Не бледный – синюшный с кое-где проступающей желтизной, кровоподтек над ухом, ссадина на щеке, содранный подбородок. Самый настоящий мертвец, но мертвый – не значит плохой.

Чтоб ты сдох! Чтоб вы все сдохли!.. Дрянь какая. Если парень попросит о помощи, а ему самое время попросить о помощи, я пошлю его подальше. Иди отсоси, дружок.

Но он не просит о помощи. Он ведет себя так, как будто меня и вовсе нет, как будто он здесь один со своими насекомыми, бедняга. Клопы-солдатики, бабочки, осы – все смешалось, он танцевал фламенко? изучал юриспруденцию? убил шведского туриста в Кордове, а потом все свалил на быка?., черномазые сказки лгут, как и любые сказки – вне зависимости от цвета кожи и разреза глаз. И всегда правдивы, ни один череп после смерти не будет пустовать. Этот парень… он мог изучать юриспруденцию и служить в Иностранном легионе, но – скорее всего – он просто мертв.

Мертвый – не значит плохой, не значит, я твержу это как заклинание: только для того, чтобы мой разум не помутился окончательно. Неизвестно, что твердит себе парень, ведь все эти насекомые неприятности происходят с ним: что-нибудь успокаивающее, «Вернись в Сорренто», к примеру. Наверняка там найдется какой-нибудь здравый рецепт для подобных случаев.

Ни хрена там нет, ни в строках, ни между строк.

Иначе парень не сделал бы то, что делает. Вместо того чтобы попытаться избавиться от всей этой мерзости, стряхнуть ее с лица, он снова натягивает на себя проклятую маску. Как будто это может успокоить тварей. Не может по определению: ткань не так чтоб уж очень плотная, к тому же прорези для глаз и рта никто не отменял, они вполне могут воспользоваться прорезями. И снова вылезут на поверхность, а я на все это буду глазеть, пригвожденный к полу Ну и ситуевина, уссаться можно, когда Великий Гатри вещал о галлюцинациях, иногда случающихся с любителями наркосинтетики, он, должно быть, имел в виду именно это. Вспомнить бы, как называется… Geezer trip.

«Херовый трип», нуда. Лажа, а не путешествие, отъезд хуже не придумаешь.

Все, что происходит со мной, – херовый трип, не больше.

И вот теперь в херовом трипе появляется просвет: вопреки законам жанра насекомые не выпрыгивают из-под маски, не лезут во все щели – они успокаиваются. Полное отсутствие движения под тканью, мы с парнем возвращаемся к начальной мизансцене, или почти к начальной. Разница в том, что парень не курит и на стекле остался отпечаток его ладони. И он больше не смотрит в зеркало. Я готов к тому, что он пройдет сквозь меня или растворится в воздухе, или сольется в сток вслед за червями (входит ли это в составляющие херового трипа?), но все заканчивается без наворотов и без копеечной мистики, все заканчивается в гиперреалистической манере позднего Ромера:

парень просто уходит, уходит не оглядываясь, не бросив прощальный взгляд на сортирный пейзаж, а я… я изначально не рассматривался как его деталь. Так-то, в следующий раз ты крепко задумаешься прежде, чем заглянуть в зеркало.

Прощай, самец!

Я снова один, если не считать струи, бьющей из-под крана, этот мутант забыл закрыть его. Я тоже не собираюсь закрывать, ничто не заставит меня прикоснуться к холодно поблескивающей стали: возможно, я и стал жертвой галлюцинаций, но стать еще и жертвой какой-нибудь заразы мне совсем не улыбается. Легкое позвякивание, вот что меня настораживает. За ним не следует сусликово «felicidad», что-то колотится в стоке, что-то вполне реальное, кой черт – и парень был реальным, а насекомые, обсевшие его физиономию, – и того реальнее. Я почти поверил в их существование, как до этого поверил в существование черного кролика и в то, что Марго меняет кожу гораздо быстрее, чем я меняю носки, херовый трип, этим все объясняется.

Все, да не все.

На решетке в раковине лежит кусочек металла, поначалу я принимаю его за зуб (у парня не было клыка, так почему куску металла не оказаться выпавшим клыком?), именно он, соприкасаясь с водой, и издает стук. Легкое позвякивание, нежное позвякивание без всяких там «felicidad». Было бы преувеличением сказать, что от него исходит сияние, но что-то такое… Что-то такое в нем есть. Желтизна металла наводит меня на мысль о золоте, удержаться невозможно, и я вытаскиваю странную фиговину из стока. Не сразу, соблюдя меры предосторожности. Они сводятся к выемке туалетной бумаги из лотка, висящего прямо под надписью «Самый умный, что ли?» (знаменательно, гы-гы, бу-га-га, нахх!). Для верности я наматываю на кулак сразу с полметра, и уже потом запускаю пальцы в раковину.

Есть!

Теперь обломок можно рассмотреть поближе, он полностью соответствует моим представлениям о золоте, не дутом турецком, не легкомысленном итальянском («relazione amorosa», блин!), не фальшивом албанском, – золото индейцев майя, на меньшее я не согласен. Тем более что это никакой не зуб. Крошечный брусок неправильной формы, по отбитому краю идут бороздки, бывшие когда-то частью единого целого. И сам обломок был когда-то частью единого целого, взглянуть бы на это целое хоть одним глазком. Вряд ли такой случай представится, но из «Че…лентано», так или иначе, я выйду с трофеем. Учитывая все то, что я пережил за последние полчаса, размер компенсации не так уж велик.

Завернув золото еще в один слой бумаги, я засовываю его в задний карман джинсов, единственное, что меня напрягает: оно принадлежало гниде в униформе, рассаднику инфекций, ходячему пособию по энтомологии. Может – принадлежало. А может и нет. Плевать, из обломка получится симпатичный медальон, почему бы мне не обзавестись медальоном?..

Вода течет и течет, обзаведись медальоном, безумный Макс, крутые парни вроде тебя и шагу не могли без них ступить, давай, обрастай антуражем, кролик у тебя уже есть, золотишко ты намыл, дело за дешевыми гостиницами, дешевыми закусочными, беспородным сексом, пустынным ночным шоссе, легко запоминающимися и легко забывающимися названиями композиций на дисках типа «illusion» или «meditation»; давай, Макс, будь свободным, как ветер. Будь свободным, как ветер, – тогда Она, быть может, оценит тебя…

Вода течет и течет.

И я делаю то, о чем даже не помышлял секунду назад. Я делаю то, что сделал парень. Много, очень много секунд назад. Я сую руку под струю. Смысл этого порыва неясен мне самому, к тому же ничего не происходит, вода остается чистой, никакой срани ко мне не пристало и никакой мерзости из меня не вышло. Что и требовалось доказать.

Следующий шаг.

Мне не составляет труда совершить его, сценарий был утвержден заранее – клопами-солдатиками, бабочками, осами, крысиными хвостами, задравшимся платьем Мерилин; рука на прохладной поверхности зеркала, теперь это моя рука. Место с правого края занято отпечатком его руки, остается левый – свободный – край, туда я и ставлю ладонь.

Физиономия в зеркале – моя, изученная до последней складки; безмятежная, как после траха или бритья только что купленной безопасной бритвой, или прослушивания растаманской «Metaluna Mutant», или младенческой дрочки под бдительным присмотром нянь из порножурнала «Рандеву», такие журналы сваливаются время от времени в салоны яппи-автолюбителей, совершенно бесплатно, они запакованы в целлофан. Респектабельная упаковка – яппи клюют на нее, как ненормальные; каким бы ни было содержание – весь смысл в упаковке. Физиономии телок из журнала взяты напрокат у звезд третьесортных американских сериалов, моя же физиономия по-прежнему безмятежна. Бессонная ночь никак на ней не сказалась, автографов трех трупов тоже не заметно.

Почему бы Ей не полюбить меня?

Она – конечно же, Тинатин. Ускользнувшая Тинатин, не давшаяся в руки Тинатин; Тинатин, которая никогда не скажет «с кем бы ты ни засыпал, все равно проснешься со мной», я не урод, так почему бы ей не полюбить меня? А разноцветные глаза… Разноцветные глаза скорее преимущество, чем недостаток. И потом, у меня есть пушка, я завалил уже троих. И прекрасно себя чувствую, прекрасно. Зеркало это подтверждает. Любое зеркало это бы подтвердило, не только сортирное; странные пятна на поверхности (я заметил их только сейчас) – его дефекты, не мои. Да к тому же еще несколько мелких трещин, они приходятся мне как раз на переносицу, скулу и подбородок; несколько мелких трещин и запотевшее стекло! Я все еще упираюсь в него ладонью, в зеркале отражается не только мое лицо, но и часть помещения, его как будто заволокло паром. Но в реальности вокруг меня ничего этого нет! Дешевый спецэффект из арсенала любительской киностудии, меня не проведешь, плевал я… Что там говорила Марго? Мне стоит бояться дверей. Дверей, никак не зеркал. Я и не боюсь, я улыбаюсь собственному отражению, как после траха или бритья только что купленной безопасной бритвой. Зубы – ровные, белые, без малейшего изъяна, о существовании трех пломб не подозревает никто, так почему бы ей не полюбить меня?.. Странные токи в теле, странное тепло, у этого тепла несколько источников, совершенно определенно я могу говорить о двух: в плече, которое зашивала Марго (господи, неужели и вправду зашивала?!); в руке, упирающейся в зеркало (мужественная кисть, энергичное запястье, пальцы длинные, хорошей формы, ни одного заусенца, ногти аккуратно пострижены, никакой грязи под ними, как будто я и не зарывал Макса Ларина, – так почему бы ей не полюбить меня?).

Тепло – меня это тревожит. Самую малость, но тревожит. Мне не нравится тайная жизнь моей руки, моего плеча. К тому же руку я не чувствую. Она онемела. Пальцы и запястье на месте, но рука онемела. Что будет, если я попытаюсь ее отнять?

Отпечаток.

Стоило мне убрать руку с поверхности зеркала, как я увидел его.

Отпечаток, оставленный моей собственной рукой. Он такой же сплошной и, что ужаснее, такой же красный, как и отпечаток руки того парня. Урода. Мутанта. Гниды в униформе, ходячего пособия по энтомологии. Теперь я вижу перед собой два отпечатка, зеркально отображающихся друг в друге, зеркально отображающих друг друга, но совершенно идентичных, совершенно. Даже мизинец был отставлен так же. Правая рука – левая рука, правая – левая, уже и не разберешь, где чья.

Беглого взгляда на ладонь достаточно, чтобы понять: с ней все в порядке, она чиста, как помыслы дурачка Пи о Хеге, Барикко и Уэльбеке; она чиста, как (волосок к волоску!) пробор тамагочи в понедельник утром, за десять минут до начала рабочего дня, линии нетронуты, фаланги не повреждены, тогда откуда взялся проклятый красный?..

Ничего не хочу об этом знать.

И думать об этом не хочу.

Вот так, безумный Макс, ни о чем не думай, улыбайся.

Это последнее, что я вижу в зеркале: свою улыбку. То, чего я не вижу, то, что предпочитаю не видеть: оба отпечатка перестают быть четкими, они теряют форму, крошатся, плавятся, стекают вниз, падают камнем, подобно мертвым птицам; распадаются на отдельные капли, подобно ртути, чтобы это ни было, лучше мне убраться отсюда, я и так подзадержался.

Лора и Сонни-бой, самое время о них вспомнить. Пятясь к двери, я прикрываюсь улыбкой, как щитом, вот что подошло бы для надписи на нем:

«Сантьяго Калатрава, международный человек-загадка».

Я слышал это имя от Лоры, я и понятия не имею, кто такой Сантьяго Калатрава, наверняка один из пятисот, мать их, выдающихся деятелей мировой культуры, а-а, да пошел ты!..

«IO, COMANDANTE DEL TEMPO»[40] -

реклама часов. И эта тоже:

«THETICK-TOCKYOU FEEL INSIDE».

Тик-ток, тик-так, ты чувствуешь снаружи, не изнутри; отличительная особенность тамагочи со стажем: они вечно путают «снаружи» и «изнутри», они вечно путают часы и… что там у них под нагрудным карманом?.. С этим никчемным органом, качающим кровь, – тик-ток! – еще можно расстаться. С часами – никогда, мужские и женские модели, золото и сталь, с бриллиантами и без, картинка умиляет меня: парусник у линии горизонта, мальчик на пирсе: его мечты о паруснике так же волнующи, как мечта менеджера из отдела согласования нормативных актов о часах «Baume&Mercier», with or without diamonds, лучше – «with». Тик. Ток. Я готов влезть в шкуру пацана, при условии что парусником будет Тинатин.

Почему бы ей не полюбить меня?..

Такого, открывающего дверь задом, она уж точно не полюбит. Видел ли мой трясущийся зад хоть кто-нибудь?

Вряд ли. Коридор пуст. Пуст и главный зал «Че…лентано». Лору и Сонни-боя я в расчет не беру, бармена – тоже. Насекомые, которых унес на себе бедняга парень, – вот что могло заполнить зал, но и их не видно: ни бедняги, ни насекомых.

Мне легчает. Определенно.

Наверное, я мог бы сыграть и в бильярд, и даже загнать в лузу пару шаров, при условии, что они не выкинут со мной фортель, какой выкинула Марго, какой выкинул бедняга-парень. Теперь-то я готов ко всему, но ничего не происходит.

Мне легчает. Легчает.

Я улыбаюсь – бильярдным шарам и бармену. Бармен машет мне рукой, что по идее тоже должно означать улыбку. Интересно, раздражает ли посетителей маска на лице бармена? Меня – нет, я отлично провел время.

– Я отлично провел время. Отлично. – Никто не сможет уличить меня во лжи, тем более что я не лгу. Почти.

– Я присматривал. За вашим другом и за вашей девушкой.

– А я присматривал за вашей.

Хорошая шутка, гы-гы, бу-га-ra, нахх. Вопрос в том, соответствует ли этой шутке бармен. Он наливает мне рюмку водки, в полном молчании, что (по идее) тоже должно означать улыбку. Или одобрение. Или особое расположение.

– Маленький подарок от нашего кафе.

– Мне?

– Да.

«Рюмка водки – не подарок» – такая мысль на секунду промелькнула в моей голове, но рюмка водки не может быть подарком, бармен кладет на стойку свернутый в рулон холст.

– Здорово. Я могу посмотреть?

– Конечно.

«Че загоняет живность в Ковчег».

Надпись на краю холста, который я успел отогнуть, картина написана совсем недавно, я чувствую свежий запах красок, из живности просматриваются черный кролик и броненосец, проклятье, точно такими я видел их совсем недавно. Когда они эскортировали Марго. А Марго флиртовала с овощами и меняла кожу, и меняла масть, и… И еще обсиженный насекомыми охранник, тяжкое воспоминание. Через пять, самое большее – десять минут я покину стены странной забегаловки – так стоит ли тянуть за собой мескалиновый бред, я почему-то убежден, что это именно мескалин, все из-за воинственной латиноамериканской маски бармена.

Я еще могу отказаться от подарка.

И лучше бы мне отказаться.

Чтобы никогда не вспоминать об охраннике. Марго – прекрасное воспоминание, бармен – забавное воспоминание, но только не охранник. Почему-то охранник пугает меня больше всего. Он пугает меня даже больше, чем застреленные мною кавказцы. Я почти уверен, что кавказцы тоже будут забавным воспоминанием, «прихлопнул тут сладкую парочку по дороге» – домашняя заготовка для поддержки члена в ответственную минуту эрекции; не факт что двойное убийство на трассе повысило мой ай кью, но самооценку уж точно повысило.

Я больше не журналистшико по найму.

***

«СНАЧАЛА ТЫ ЛЮБИШЬ СЛАДКОЕ.

ПОТОМ ТЫ ЛЮБИШЬ РОДИНУ.

ПОТОМ ТЫ ЛЮБИШЬ «БИТЛЗ» -

написано на плакате с битлами, никто из битлов еще не постарел, не умер, вполне оптимистический плакат, первое утреннее открытие: щетина у меня растет так же, как у Леннона.

…Московскую подругу Лоры зовут Август.

Затылок, бритый как у солдата-срочника, все остальное так же радикально: серьги (три в правом и пять в левом ухе), майка цвета заката над Борнео, штаны цвета хаки, еще одна серьга вдета в нижнюю губу, еще одна в бровь, сто против одного, что пупок у нее тоже проколот; в прихожей у Август стоят три пары одинаковых ботинок – высокая шнуровка, в каждой подошве лишних пять кило, носить такое дерьмо с шиком могут только «ЖЖ»-феминистки.

Август и есть «ЖЖ»-феминистка.

Их с Лорой поцелуй совсем не похож на Лорины воздушно-капельные поцелуйчики с г-жой Паникаровской, за ним просматривается история страсти, истончившейся, отставленной, но не вполне забытой.

– А это что за чмо? – спрашивает Август, презрительно отогнув окольцованную нижнюю губу.

– Это чмо – мой приятель, – Лора добродушно улыбается.

– Макс. Меня зовут Макс.

Я нахожу нужным подать голос, но больше всего мне хочется сейчас вытащить «Глок» и направить его ствол на просторный лоб Август. Нет, лучше сунуть дуло ей в рот, чтобы пистолетная сталь соприкоснулась с серебром высшей пробы, получится ли от этого соприкосновения то, что обычно случается с губами самой Август, когда они встречаются с губами Лоры или девок, подобных Лоре, -

felicidad.

Дурацкое слово застряло у меня в башке и перекатывается там, Лора – брюнетка, Август – блондинка, насколько я могу судить по ежику на макушке, в одной руке у меня клетка с Сонни-боем, в другой холст со стариной Че.

Здравствуйте, девочки.

– Любовник, что ли? – Август жаждет конкретики.

– Не валяй дурака, какой же это любовник? – Лора все еще улыбается. – Я устала как собака и хочу принять ванну.

– Ты могла хотя бы позвонить… Что, если бы меня не оказалось дома?

– Отправилась бы к Самолетовой.

– Самолетова – сука, ты же знаешь, как я ее ненавижу! И потом, ты бы видела ее язык!

– И что же у нее с языком?

– Он теперь раздвоен, как у змеи. Ты помнишь Сталкера? Ну того, у которого тату-салон на Менделеевской? Он делает такие примочки за пятьсот баксов.

– Режет языки?

– Да.

– Я бы отправила к нему большую часть своих знакомых. В принудительном порядке.

Август наматывает круги вокруг Лоры.

;– Самолетова рискнула. Получилось неубедительно.

– Не думаю, что меня это бы остановило. Ее раздвоенный язык… – Лора наматывает круги вокруг Август.

– Ты нарочно меня дразнишь! Ты ведь меня дразнишь, да?

– Конечно, милый!

– Я приготовлю ванну, принцесса.

– Будь добра…

– И ты расскажешь мне, что у тебя новенького. И как ты жила без меня.

– А как ты жила без меня?

– Скучала. А ты?

– И я.

Лора и Август стремительно сближаются, Лора ловит пальцами подбородок Август, Август ловит пальцами подбородок Лоры, жить друг без друга – этим искусством они овладели в совершенстве. Жить друг без друга – единственное искусство, которым можно овладеть. Август, несомненно, одна из составляющих жизни Лоры, о которой я ничего не знаю и не горю желанием узнать. И все же я спрашиваю о ней, как только мы остаемся одни, как раз в духе бритоголовой Август:

– А это что за чмо?

– Это чмо – один из лучших фотографов Москвы…

…и лучше бы тебе заткнуться, милый. Это там, в Питере, ты попсовый журналист, но твой статус ничего не значит здесь, в Москве, здесь ты – херня из-под ногтей, так что оставайся всего лишь моим приятелем, не самая худшая рекомендация, поверь.

– …и очень успешный. И очень высокооплачиваемый.

– Да. Я это понял.

Не по самой Август, в ее штанах, в ее дурацкой майчонке Август самое место на городской свалке, у морских контейнеров, где гниет рыбья требуха. Но у Август шикарное бунгало, или, как принято говорить, – студия. Метров сто, никак не меньше.

Плюс второй уровень, на который ведет винтовая лестница. Вряд ли я когда-нибудь попаду туда, вряд ли меня туда пригласят, но и то, что открывается взору сейчас, тоже впечатляет. Сплошная стеклянная стена вместо окон, остальные стены побелены в стиле греческой таверны, в нескольких местах из них проступают хорошо отшлифованные валуны размером и формой напоминающие голову сраного интеллектуала Пи; балки потолочных перекрытий как в каком-нибудь староанглийском доме, с них свисают две кованые лампы на цепях, сомневаюсь, чтобы Август ими пользовалась. Пробковый пол, масса экзотических безделушек, которые даже в Москве не купишь, мечта среднестатистического тамагочи – вот что такое жилище Август.

Есть еще несколько картин, несколько кресел, несколько кофров, сваленных в углу, диван, обтянутый белой кожей, громадный телевизор, куча дорогой техники, заставляющей вспомнить об интерьерах фильма «Судья Дрэдд», зачумленная икона «Всех скорбящих радость», полуистлевший гобелен «Триумф Креста Господня», два кальяна в человеческий рост, два бонсая в рост мыши, японская жаровня, китайская ширма, венесуэльский гамак – и фотографии, фотографии.

Фотографии чудо как хороши, но это не делает Август привлекательнее. Во всяком случае – в моих глазах.

– Не вздумай ничего здесь спереть, милый, – предупреждает меня Лора.

– Я и не собирался.

– Хотя она все равно ничего не заметит. Август – она такая…

В голосе Лоры нет и намека на симпатию, но, может, так и должна выглядеть истончившаяся страсть, почем я знаю?

– Август – вегетарианка, лепечет на пяти языках, разбирается в тачках, может просидеть под водой четыре минуты, чертовски хорошо трахается, выставлялась в Европе и терпеть не может разговоров об искусстве.

– А трусы она носит?

– Ну не болван ли? – обращается Лора к венесуэльскому гамаку, призывая его разделить вялое негодование по моему поводу.

– Мне показалось, ты хочешь ее под меня подложить…

– Ха-ха. Тебе показалось. Расслабься. Мужиков она тоже терпеть не может. Всех, кроме сумоистов.

– Значит, под сумоистами она уже побывала?

– Сумоисты ее вдохновляют.

– А ты?

– И я.

Лора снова говорит со мной в ее обычном стервозно-покровительственном тоне, от ночной растерянности и следа не осталось, ночную физиономию Лоры не воскресить, ну и вытянулась же у нее рожа, когда она увидела «Тойоту Лэнд Крузер»: точно такая же рожа была у Джесси Джеймса за секунду до того, как Боб Форд прихлопнул его выстрелом в спину.

jvayaun castigo![41]

Джесси и Боб – Грязные Подтяжки, два гангстера, два дружка-подонка, я узнал о них от Пи, Пи вечно коллекционирует истории о всякой падали; если я и не выгляжу гангстером в глазах Лоры, то уж подонком выгляжу наверняка.

Лора так и не спросила меня о происхождении «Тойоты Лэнд Крузер». Не решилась спросить. Даже когда мы вышли из «Че…лентано» и она увидела мою красавицу, даже когда мы поднимались в лифте на шестнадцатый этаж, в шикарное бунгало Август.

Лора не спросила и не спросит.

Хотя и она задает иногда странные вопросы, например, что было бы, если бы Япония во Второй мировой войне выступила на стороне Штатов, а не Германии? что было бы, если бы не изобрели платья для коктейля, гавайские рубашки и лак сильной фиксации? что было бы, если Бекхэм родился бы женщиной, или устрицей, или коалой? – альтернативная история увлекает Лору. А устрица, которая играет в футбол, и коала, которая рекламирует бритвенные станки и при этом играет в футбол, уж точно собирали бы полные стадионы.

Телефон в доме Август звонит не умолкая, на низеньком столике с прозрачной столешницей валяются еще два мобильника, они тоже периодически разрывают воздух звонками, говеная полифония, отправьте sms на номер NNN и получите понравившуюся вам мелодию. Август, как и положено «ЖЖ»-феминистке, отдает предпочтение кислотному варианту полета валькирий.

Непрекращающиеся телефонные звонки окончательно убеждают меня в том, что мы все-таки в Москве. Непрекращающиеся звонки – очень по-московски, любая ночь имеет свой конец, вот и эта кончилась, и уже сегодня, если повезет, я увижу Тинатин. До сих пор мне везло, и на въезде в Москву ни один мент не остановил меня. Черт знает, что я сделал бы, если бы остановили, мне и самому неясно. Чужая машина, лишняя пара документов на руках, пистолет и клетка с кроликом. Но меня не остановили, а альтернативной историей я, в отличие от Лоры, не увлекаюсь.

– Я только сегодня ночью прилетела из Лозанны!..

Голос Август прекрасно резонирует, она еще не вернулась из ванной, но голос уже здесь, отдаленный шум воды нисколько его не заглушает.

– И что Лозанна?

– Хороша, как всегда. Отсняла там кучу материала. Меня познакомили с прикольными арабами. Намекнули, что они террористы. Все прошло очень конспиративно, но как модели арабы неподражаемы.

– Кажется, в прошлый раз были баски?

– Баски были в позапрошлый, и не в Лозанне, а в Сан-Себастьяне. А в прошлый были ирландцы. А еще я выделила одного следователя по особо важным, умница, бабник, личность совершенно ренессансная. Немного похож на Жана Рено и согласился позировать мне голым. А еще я привезла роскошное белье…

– Покажешь?

– Только если ты наденешь его для меня.

Лора и Август – они говорят друг с другом так, как будто меня не существует, – здесь и сейчас, что соответствует реальности Август, в которой есть место только сумоистам, террористам и сентиментальной смене объективов, а Лора… Эта сука способна подыграть любой реальности. Утешает только то, что Август – вегетарианка, – значит, не все потеряно. Во всяком случае, для Сонни-боя.

– …Ванна готова!

– Уже иду, милый.

Прежде чем покинуть нас с Сонни-боем и Че, Лора треплет меня по щеке, затем ее рука скользит мне под рубашку. Жест, которым трудно пронять Сонни-боя, на меня он тоже не рассчитан, все дело в Август. Не исключено, что Август стоит за распахнутой настежь дверью и грызет ногти, мучимая приступом подростковой ревности.

– Ты помнишь, милый…

– …что в этом доме все вещи должны оставаться на своих местах. Я помню.

– Не скучай.

– Постараюсь.

Спустя секунду я остаюсь один, какое облегчение. Неизвестно, сколько продлится блаженное одиночество, в любой момент может вернуться Август.

Но она не вернется.

Или вернется вместе с Лорой, я слышу смех, приглушенный шепот, еще более приглушенный шепот и снова смех, потом все стихает. Означает ли это, что девушки решили вместе принять ванну? Электрический скат и пиранья в одном садке, гы-гы, бу-га-га, нахх.

Пи: она чумовая телка, жаль, что лесбиянка.

Великий Гатри: что ж, придется трахать лесбиянку.

Август работает в рекламе.

Осознание этого прискорбного факта вываливается на меня из первого же открытого наугад планшета. Я готов был увидеть сумоистов, террористов; я готов был увидеть кошек со спинами и хвостами, которых не существует в природе; я готов был увидеть раздвоенные языки гадов, раковины каури (ведь зачем-то же Август просиживает под водой целых четыре минуты!). Я готов был увидеть что-нибудь нестерпимо-романтическое, но вместо этого вижу запечатленные документально сны тамагочи. Сокровенные сны, вещие сны с четверга на пятницу. Для того чтобы они сбылись, приходится прилагать максимум усилий:

пойло,

кожаные кейсы с шифром,

кожаные органайзеры,

брючные ремни,

запонки с логотипами гольф-клубов,

носки с логотипами яхт-клубов, ключи от тачек с объемом двигателя не меньше четырех литров,

горнолыжные ботинки,

страховочные карабины для восхождения па Эверест,

снова пойло и утонувшая в нем оливка,

еще пойло и утонувшая в нем Надя Ауэрманн,

ручки «Паркер».

Отсутствие хотя бы одного компонента в перечне вопиет: ты лузер! Лузер, лузер, молодость – вот символ успеха, только запонки с логотипами гольф-клубов живут вечно, только горнолыжные ботинки никогда не старятся. Фотографии на стенах реабилитируют Август, мне они понравились с самого начала. Приходится признать: и в феминистическом навозе иногда можно нарыть жемчужину.

Инфернальные урбанистические пейзажи.

Сельские пейзажи, тоже инфернальные. Моря, слава богу, ни на одном из пейзажей нет.

Люди.

Люди, возможно даже лузеры, Сантьяго Калатравой и не пахнет.

Сплошные мужики. Вытаскивающие рыбу из сетей, копающиеся в моторах, сбивающие пламя, торгующие редькой, торгующие клетками для птиц; мужики с чашкой кофе, с расстегнутой кобурой, с замасленным клочком «Financial Times», с косяком марихуаны, с татуировкой на висках; мужики в робах, комбинезонах, летных куртках, пожарных куртках, куртках разносчиков пиццы и без всего; мужики в ч/б, в режиме ночной съемки, в сепии.

Сплошные мужики, все это никак не вяжется с образом Август, все это настораживает. Может быть, для того чтобы снимать женщин, Август слишком пристрастна? Может быть. Я нахожу позапрошлогодних басков и прошлогодних ирландцев, это, несомненно, баски и ирландцы, судя по сексапильно-террористическим физиономиям: эти рты исповедуют самую радикальную идеологию, эта щетина придерживается самых крайних взглядов, этими подбородками можно молотить тротиловые шашки, эти пальцы идеально спускают курок, patria о muerte.

Live the comments.

Заставка в компьютере Август: плавающие рыбки.

У меня – точно такие же. Выделенная интернет-линия, стоит мне набрать электронный адрес и… Я не буду этого делать. Не буду. Плеск воды, приглушенные голоса, скоро они здесь не появятся, Август и Лора, и все же я не буду этого делать.

Нет.

Логин: lost a girl

Пароль: *******

Добро пожаловать, lost a girl , заходи!

Комната, в которой стоит музыкальный автомат, изменилась. Она не могла не измениться, хотя стены по-прежнему обшиты деревом. И литографии, и чучела экзотических животных, и текст псалма под стеклом, но… Но стены заляпаны кровью, в потускневшей шерсти чучел копошатся термиты и личинки шелкопряда, стекла на литографиях расколоты (пробиты пулями?), стреляные гильзы на полу.

И трупы.

Три трупа у окна, света от музыкального автомата недостаточно, чтобы рассмотреть их, но я знаю, кто это.

Макс Ларин и два кавказца.

Чернота монитора не может меня обмануть, за чернотой все выглядит именно так.

lost a girl; .

lost a girl; ..

lost a girl; …

Давай, jukebox, заводи свою волынку!

jukebox: добро пожаловать в ад!

jukebox: забыл… :-):-):-)

lost a girl: хорошее начало

jukebox: это просто шутка. :-):-):-)

lost a girl: и какого только хрена я снова сюда влез!

jukebox: тебе виднее.

lostagirl: кто ты?

jukebox: набери в поисковике :-):-)

lost a girl: пошел ты… сегодня ночью кое-что случилось.

jukebox: расскажи.

lost a girl: а я думал, ты мне расскажешь. Если ты такой уж ясновидящий

jukebox: я не ясновидящий. Я даже не знаю, кролик с тобой или нет.

jukebox: :-):-)

Он знает о Сонни-бое. Он знает. А если он знает о Сонни-бое – он знает и обо всем остальном. О том, о чем не решилась спросить у меня Лора. О том, что не вызвало у меня никаких сожалений, никаких угрызений. Но сейчас эмоции захлестывают меня. Преобладающая – страх. Кой черт «преобладающая» – единственная. Страх сжирает меня, такой же инфернальный, как и урбанистические пейзажи Август. По лицу градом катится пот, рубашка прилипла к спине, сердце ухает, как филин, как сова, оно то перемещается в глотку, то падает в живот, чего я боюсь? Того, что он в курсе произошедшего? Или в курсе того, что еще не произошло?..

jukebox: так кролик с тобой?

lost a girl: да.

jukebox: так я и думал :-):-)

lost a girl: ты поганый сукин сын! Ты втянул меня в это.

jukebox: береги кролика :-):-) lost a girl; больше ничего не хочешь мне сказать?

jukebox; держи его при себе, но если попросят – отдай.

lost a girl; кто попросит?

jukebox; откуда же мне знать?

lost a girl; что еще?

jukebox; покопайся в вещах.

lost a girl; каких вещах?

jukebox; я и так сказал больше, чем нужно.

lost a girl; каких вещах?!

jukebox; ну ладно. Тех, которых у тебя не было до сегодняшней ночи.

lost a girl; что ты имеешь в виду?

jukebox; я и так сказал больше, чем нужно.

lost a girl; я увижу ее?

jukebox; девушку, которая не танцует сальсу?:-):-) если повезет.

lost a girl; а если нет?

jukebox; увидишь тех, кто видел ее.

lost a girl; и что я должен сделать?

jukebox; ты сам мне расскажешь. В следующий раз :-):-)

lost a girl; не будет никакого следующего раза, сукин сын.

Не будет. Единственное чувство, которое может выдавить страх, – ярость. Я скольжу по волнам ярости, фыркая и отплевываясь: окажись рядом jukebox, я бы утопил его. Но что, если волны, которые меня окружают, и есть jukebox?

Он везде.

Мысль об этом меня не покидает. И еще ярость. Та же всепоглощающая, неконтролируемая ярость, какую я испытал сегодня ночью к Кожаному Тому. Тогда мне удалось найти для нее выход, но теперь… не буду же я в хлам разносить мерцающий монитор, не стану же я угрожать пушкой системному блоку!.. Затихни, милый. Затихни и не пыжься, руки у тебя коротки.

lost a girl: he БУДЕТ НИКАКОГО СЛЕДУЮЩЕГО РАЗА!

jukebox: тебе виднее:-):-)

Его дурацкие смайлы сводят меня с ума.

lost a girl: прекрати ухмыляться.

jukebox: извини, у меня хорошее настроение :-):-) еще раз извини…

lost a girl: ублюдок.

jukebox: ты не сможешь его испортить по определению.

lost a girl: жаль.

jukebox: last temptation.

lost a girl: что?

jukebox: так называется папка, «last temptation». Найди ее.

lostagirl: какая папка? Где найти?

jukebox: ты же сейчас за компьютером? Найди в компьютере эту папку.

lost a girl: это не мой компьютер.

jukebox: учись пользоваться чужими вещами :-):-)

lost a girl: что это за папка?

jukebox: будет интересно, приятного полета:-):-):-)

lost a girl: эй, придурок!

jukebox покидает чат. Возвращайся, Jukebox!

Он eesde.

Его уход – всего лишь маневр, ничего не значащий. Уловка. Ловушка для дурачков. Он – везде.

Должно быть, сейчас я выгляжу не лучше, чем две сучки, плещущиеся в ванной, нет не так: я не суше. Рубашку можно запросто выжимать, волосы тоже, контрастный душ от jukebox, поздравляю, бэбик. Первое, что нужно сделать, – стереть адрес чата «J'embrassePas». Если компьютер Август постоянно включен и если я смог воспользоваться им, нет никаких гарантий, что кто-то другой не воспользуется. И не заглянет в журнал Интернет Эксплорер. Лишние свидетели мне ни к чему.

Лишних свидетелей нужно убирать.

Так всегда делает Чарльз Бронсон, иногда – Клинт Иствуд и никогда – Вуди Аллен. В этом случае я на стороне Чарльза Бронсона. Остается выяснить, на чьей стороне jukebox. Этого тебе никогда не понять, безумный Макс, и не пытайся.

– Поиск в локальных дисках (С:;Е: ) и во вложенных папках.

– искать в системных папках.

– искать в скрытых файлах и папках.

Есть!

«LASTTEMPTATION». Папка с файлами.

«Last temptation» – последнее искушение, почти «Последнее искушение Христа», гумозная итальянская харя Мартина Скорсезе мне всегда была не по нутру, и к чему это Август было называть папку именно так? Она не производит впечатления девушки, ушибленной киноромантизмом.

В самой папке содержится еще несколько папок, их названия гораздо менее символичны. И гораздо больше смахивают на Август.

«Илья. Письма».

«Илья. Работы».

«Илья. Выставка».

«Илья. Она».

Читать чужие письма не есть хорошо. Тезис, который никогда меня особенно не волновал. «Зачем ты лапал мою девочку?!» – к этому отчаянному воплю души я отношусь с большим пониманием.

Будет интересно.

Хренов музыкальный автомат, второй раз он ловит меня на одну и ту же наживку. О'кей, о'кей, приятель, считай, что я заглотнул ее. Только с чего начать? Письма. Работы. Выставка. Она.

Она.

Так я и думал. Так думал и я. Она («почему бы Ей не полюбить тебя?»), я снова ощущаю странные токи в плече, оно пульсирует, оно дышит.

Она. Пять файлов в формате bmp, рисунки или фотографии. Я почти уверен, что фотографии. Так и есть, фотографии. И на всех фотографиях – Тинатин. Экран монитора плывет у меня перед глазами: Тинатин, но как это снято! Фотографии нельзя назвать ни цветными, ни черно-белыми, самое подходящее определение – сепия, но и это не совсем то. Так действуют на впечатлительные души картины старых мастеров с их рассеянным внутренним светом. Тинатин обнажена, и тело ее мерцает, струится, это тело совсем юной женщины, тело, полное тайн и опасностей, к его берегам невозможно приблизиться, не потерпев кораблекрушения… Джан-Паоло может отправляться на покой, Жиль Бенсимон может отправляться на покой, ирландские губы и баскская щетина не идут ни в какое сравнение с этими фотографиями. Даже здесь, искаженные компьютерным разрешением, они – лучшее, что я видел. Из всего, что я вообще когда-нибудь видел. Они претендуют на абсолютную истину, они и есть абсолютная истина. Как будто последним искушением Христа был фотоаппарат – и он не устоял. Меня охватывает почти религиозный восторг, кажется, еще мгновение, и я пойму высший смысл человеческого существования.

Мне не хватает воздуха. Это не пугает, скорее – успокаивает, укутывает, как укутывает метель замерзающего путника. И я готов замерзнуть, провалиться в блаженное небытие, мне плевать, что будет потом, когда две сучки найдут меня, замерзшего…

Две сучки.

Мысль о них приводит меня в чувство.

И еще одна мысль, гораздо менее захватывающая. О человеке, сделавшем фотографии. Это не любительские потуги Макса Ларина в 27 килобайт. По странному совпадению тех телефонных снимков тоже пять, но сделаны они были крадучись, исподтишка. Здесь же совсем другое. Не то чтобы Тинатин откровенно позировала фотографу – она ему доверяла. Или делала вид, что доверяет, я бы согласился и на меньшую жертву с ее стороны. Конечно, видеть тело еще не означает обладать им, но ревность уже плющит меня, бьет в виски, наполняет рот горькой слюной.

И.М.

Надпись в правом нижнем углу каждой из фотографий. Скорее всего, это инициалы фотографа, авторский знак, ничего общего с инициалами Иисуса Христа.

«Илья. Письма».

Скачанные из электронного почтового ящика и сохраненные послания, если судить по ярлыкам: их не так много, десять-пятнадцать штук, наугад я открываю одно:

«Август, малыш, что-то потерялись мы в этой жизни. Получила ли ты мои последние снимки? Те, которые я отправил тебе из Самарканда? Что скажешь?..»

Не то, совсем не то!

«…видел твоих голожопых ковбоев на сайте у Джима. Растешь, мать. И здорово поработала со светом… Мои фильтры пригодились?..

…предложили отснять серию для путеводителя по Греции. Нужно что-нибудь нетривиальное. Ты ведь там была, может, подскажешь пару мест…

…есть возможность поучаствовать в одном симпатичном дублинском проекте, рабочее название «Русское ню», сообщи, свободен ли у тебя конец сентября текущего года. Или свяжись с Вадиком, он курирует это начинание с нашей стороны…

…И кстати, как твоя новая любовь? Уже затянула ее в койку?..»

Ничего, что подпадает под категорию «будет интересно». Ладно, третья попытка.

«Август, проявись, плиз!!! Ломился, как бесноватый, но опять тебя не застал. Маленькая дрянь, которая теперь сидит у тебя на телефоне, сказала, что ты отчалила в Европу. Ты нужна мне, нужна! Хотя бы изредка проверяй мыло, умоляю!..

…если бы я был уверен, что в твоем ящике никто не пасется… если бы я был уверен… нет, не так, все равно всего не напишешь. Нет, не так, НИ-ЧЕ-ГО не напишешь, ты мне нужна, ты мой друг, Август. Единственный. И как всякий единственный друг, ты всегда в зоне недосягаемости… Происходит что-то странное, страшное… я больше не справляюсь… и не могу остановиться. И не могу все это остановить. И вернуться тоже не могу. Но я ни о чем не жалею. Она – лучшее, что могло со мной произойти, но так и не произошло. А я все надеюсь, что произойдет… Один поцелуй считается, Август?..»

Эй, паренек, спроси об этом меня. Один поцелуй считается, еще как считается! Одного поцелуя вполне достаточно, чтобы полностью изменить жизнь, а ты не из храброго десятка, как я посмотрю. Переживаешь, скулишь, цепляешься за бритоголовых подружек, трясешь перед ними кальсонами. Хорошо, что мне некому писать такие дурацкие сопливые письма. Я в лучшем положении, чем ты, приятель.

«…Посылаю фотографии, они все объяснят. Теперь-то ты не будешь считать, что крыша у меня поехала? Они стоят того, что мне пришлось пережить, они все искупают, разве нет? Только сейчас мне пришло в голову, что я второй день в Альпах. Я даже этого не заметил, представляешь! Все сузилось до размеров объектива, и в нем я вижу только то, что хочу видеть. Или только то, что хочет она…»

Эй, паренек, мне тоже это знакомо. Это называется: ты влип, приятель. Вляпался, воткнулся. Японские сказочки в вольном изложении обрусевшего Хайяо заканчиваются одной фразой: «Желаю счастья, желаю счастья!» Похоже, это не твой случай.

Примерно так думаю я, вяло наблюдая, как ревность заплевывает монитор. Речь в письмах идет о Тинатин, ни о ком другом. Сначала Макс Ларин, теперь еще и этот фотограф, везде я нахожу следы девушки, в которую отчаянно влюблен. Письмо, только что прочитанное мной, – последнее. Последнее по времени из всех, находящихся в папке. Я никогда не был в Альпах, но что-то о них слыхал.

И совсем недавно.

Марго не упоминала об Альпах, с барменом в «Че..» мы говорили лишь о собаках, достоинствах меню и латиноамериканских выбрыках субкоманданте, что еще? «Че посещает публичный дом в Катманду, Непал», но Непал – это Гималаи, никак не Альпы. Совершенно машинально я щелкаю на папку «Илья. Работы».

«Стокгольм».

«Нормандия».

«Самарканд. Гур-Эмир».

«Суздаль. Ростов Великий».

«Микрокосмос».

Еще какая-то географическая срань, на которую не стоит тратить время. Что может поведать миру о Стокгольме фотограф с русским именем Илья? Несколько точек – на них топчутся все, кому не лень, несколько ракурсов, затертых до дыр объективами таких вот фотоподвижников.

Программа просмотра изображений и факсов.

Изображений, вот-вот, именно.

Неплохо, совсем неплохо. И даже чувственно. Труп на асфальте, под головой – растекшееся темное пятно, вполне интернациональное. И труп тоже интернациональный – белый мужчина без каких-либо отличительных особенностей, если не считать пятна. Оно бликует, в нем отражаются вечерние огни, два отморозка – вот что я вижу перед собой. Один отморозок не постеснялся прислать душещипательный снимок, вторая не постеснялась сохранить эту дрянь в своем компьютере. «Отморозки» в данном случае – лишь первое подвернувшееся слово, я не осуждаю ни Август, ни Фотографа, да и с чего мне их осуждать после всего случившегося со мной? С тем же успехом я мог назвать их папарацци, или любителями абсента, или любителями езды на оленях; остальные фотографии в папке «Стокгольм» – бросовая пейзажная лирика, они даже хуже, чем урбанистические экзерсисы Август, развешанные по стенам. Но для путеводителя сойдет.

Стоп.

Эту фотографию я уже видел. И тоже совсем недавно.

Фронтон какой-то лавки – то ли бакалейной, то ли чайной, вьющиеся растения в кадках, выставленные на улицу, на переднем плане – велосипед: краска на раме облупилась, сквозь нее проступает ржавчина.

Так и есть. Снимок в рамке, он стоял на каминной полке в квартире Жан-Луи. Я вспоминаю фотографию, а следом за ней и имя фотографа, о котором мы говорили с Лу и который был знаком с Тинатин. Илья. Илья Макаров.

И.М.

. Это его инициалы. Илья Макаров, никаких сомнений. Жан-Луи сказал мне тогда, что Илья Макаров погиб в Альпах, его накрыло лавиной или что-то в этом роде, «только сейчас мне пришло в голову, что я второй день в Альпах», на какой по счету день он погиб? – на третий, на четвертый? Скорее всего, последнее письмо в папке и вправду оказалось последним.

На то, чтобы просмотреть все, времени у меня не хватит, наяды рано или поздно выскользнут из ванной, и мне бы не хотелось, чтобы они меня застукали. Но и расставаться с папкой «Last temptation» тоже нет никакого желания. Задачка для первоклассника, справиться с ней не составит труда, нужно лишь найти подходящий носитель.

Чего только нет у Август в ящиках письменного стола!..

Несколько портсигаров, настоящая гаванская сигара в футляре, бумаги, снова бумаги, ворох авиабилетов, леденцы с налипшими на них табачными крошками, носки, пара шелковых трусиков, степлеры, детский крем в тюбике, канцелярские кнопки, карманная Библия, карманный Коран, брелки из магазинов дьюти-фри, бутылочки со спиртным, прихваченные из гостиничных номеров; индийские благовония, китайские благовония, нефритовые четки, нефритовая черепаха, рыбешка из оникса, прокладки, тампоны, фотопленка, уйма фотопленки; бензин для зажигалок «Zippo», табак для кальянов, несколько купюр – долларовых и евро, монеты: круглые, квадратные, монеты-многогранники и монеты с дыркой посередине, шахматные фигурки – ферзь и ладья, дорожная карта Европы, солнцезащитные очки со сломанной дужкой, еще одни – абсолютно целые, засушенный кленовый лист. Нефритовые четки наверняка были подарены Август в честь начала какого-нибудь очередного романа, а рыбешка из оникса – возвращена в честь его окончания. Что вообще думает Август о любви? На что похожа любовь в представлении Август? На карманную Библию или на пару шелковых трусиков? На дорожную карту Европы или на монету с дыркой посередине? Или на все содержимое ящиков письменного стола сразу? От любви можно избавиться, побрившись наголо, а то, что отрастет, – будет уже новой любовью…

Дискеты и диски.

Как раз то, что мне нужно. Их много, очень много, «как у дурака махорки», сказал бы Пи. «Как у сенегальца гашиша», сказал бы Великий Гатри. Если я одолжу у Август один из дисков, вряд ли она заметит это. Конечно, я обошелся бы и дискетой, но есть немаленькая вероятность, что «Last temptation» не влезет на одну дискету целиком.

Чистым оказывается третий по счету диск, и я перекачиваю на него все содержимое папки «последнее искушение».

Готово.

Теперь остается главное – пристроить диск, чтобы он не бросался в глаза. В заднем кармане джинсов он не поместится, в нагрудном кармане рубахи – тоже, к тому же все уже занято мелочевкой покойного Макса Ларина, остаются шмотки Лоры, но и здесь выбор невелик: легкая куртка, висящая в прихожей, и рюкзак, он стоит там же.

Я выбираю рюкзак.

Чтобы для него добраться, мне придется выйти в коридор.

…Дверь в ванную распахнута настежь – это первое, что я вижу. Второе: две проклятые эксгибиционистки, сидящие в джакузи друг против друга. Зрелище, которое заставляет трепетать мои ноздри, хотя все выглядит благопристойно и даже целомудренно, и Лора, и Август, кажутся моложе своих лет (и хрен их знает, сколько на самом деле им лет) – две школьницы в жаркий полдень на исходе лета или две сестры-близняшки. Но если бы у Лоры была кошка, она назвала бы ее пошлым именем Джейн. А если бы у Август была кошка, она назвала бы ее претенциозным именем Ван-Гог.

Вот и вся разница.

Они смотрят на меня одинаково прозрачными глазами. Их легко представить путешествующими вдвоем – летняя поездка к морю, зимняя поездка в горы, лишний повод, чтобы наврать о себе с три короба, о себе и о своих прошлых связях, и о будущих, которые легко выдать за прошлые. Лишний повод, чтобы совершить кучу глупостей, на пару совратить горничную в гостинице, украсть комплект простыней, подвернуть лодыжку и расстаться, чтобы никогда не встретиться вновь.

– Привет, – говорит Август.

– Присоединяйся, милый, – говорит Лора.

– Я, пожалуй, воздержусь, – говорю я. – Не будем превращать эротику в порнографию.

– А он не такое чмо, каким показался мне вначале, – смеется Август.

– Первое впечатление – самое верное, – смеется Лора.

Первое впечатление от Лоры и Август, наполовину скрытых бортиками джакузи: обе они брюнетки, хотя поначалу ежик на голове Август показался мне белесым. Как и у всех брюнеток, их ключицы выглядят целеустремленными, груди заносчивыми, а соски – амбициозными. Спать с брюнетками – сущее наказание, об этом я знаю из прошлого опыта, они не просто трахаются с тобой – они руководят процессом, они избегают слова «любовь», что роднит их с мужчинами, и упирают на междометия, что роднит их с портовыми докерами, впрочем, портовые докеры – тоже мужчины. Брюнетки даже во сне остаются сами собой, их сны реальны, как запах пота, и так же резки, никакой расплывчатости; воздушный змей не поднимет человека, никто не выиграет у однорукого бандита миллион, в револьвере шесть пуль, мать Иисуса звали Мария – брюнетки знают это наверняка. Совсем не то, что блондинки, особые разночтения вызывает у них имя матери Иисуса, тут возможны самые разные вариации – от Клеопатры до Катрин Денев.

Бесстыжие брюнетистые ангелы, подобные Лоре и Август, вечно занимают в кинотеатрах не свои места.

– У него забавное выражение лица. – Август откровенно разглядывает меня. – Немного дебильное, но все равно – забавное.

– Он думает, – откликается Лора.

– И ты даже знаешь о чем?

– Ну… Например, проколот у тебя клитор или нет.

– А может, что-то подобное он думает о твоем?

– Нет. Мой он уже…

Лора готова продолжить провокационную фразу, но Август кладет руку ей на губы:

– Я прошу… не нужно.

Только теперь я начинаю различать двух сестер-близняшек в ванной: нагота Лоры вооружена до зубов, а у Август… У Август есть бреши в обороне. Обе они в подробностях изучили страсть, но ничего не знают о любви, или нет, не так: о любви им рассказывали совсем разные люди и совсем разные вещи, отраженный свет преломился в них неодинаково. Исповеди, которые приходилось выслушивать Август, были не лишены романтизма, циничные откровения за пивом и рыбешкой из оникса достались Лоре. Обе они холодны, но Август на несколько градусов теплее, луковицы голландских тюльпанов в ее присутствии замерзнут, хотя и не сразу. Зато у кабачков цукини будет шанс выжить.

– По-моему, он влюблен, – высказывает предположение Август.

– Не исключено, – Лора все еще улыбается.

– А если и влюблен, то не в тебя, принцесса. – Август умеет наносить удар.

Лоре вовсе не нравится такой поворот, она плещет водой в лицо Август, будь у нее в руках револьвер с шестью пулями, Август получила бы их: по одной на каждый глаз, по одной на каждый сосок, еще одна влетела бы в рот, еще одна легла бы между бровей.

– Разве есть люди, не влюбленные в меня?

– Я знаю по крайней мере троих. Хорошо, что у Лоры нет револьвера.

– Но ты-то, ты-то… любишь меня? – Пальцы Лоры касаются пальцев Август.

– Конечно. – Пальцы Август касаются пальцев Лоры.

Их тела просвечивают, я вижу, что у них внутри, никакое это не откровение: если я вижу в темноте, то разглядеть, что спрятано у девушек под кожей, не составит труда. Плевое дело. Дырокол вместо сердца у Лоры (влияние Хайяо оказалось сильнее, чем я предполагал). С Август сложнее – мелкие, сцепленные друг с другом детали, но ничего такого, на что бы я не наткнулся в ее ящиках, ничего такого, что удивило бы меня: одна из шахматных фигурок (ферзь), леденец, покрытый табачными крошками, тюбик с детским кремом.

Я еще не научился по-настоящему обращаться со своим даром: видеть то, чего обычный человек не увидит, можно ли разработать его, отшлифовать, довести до совершенства? Сказать по правде, мне самому не хотелось бы этого, дырокол в Лориной груди выглядит удручающе. И слава богу, что видение заканчивается, едва начавшись.

– Твой приятель, он грустит. – Август по-прежнему говорит обо мне в третьем лице.

– Он и правда влюблен. – Лора наконец-то берет себя в руки.

– Не в тебя.

– Не в меня. Он влюблен, потому и приехал.

– 9Я9 Его девушка в Москве?

– Его девушка! – голос Лоры полон сарказма. – Его девушка еще не в курсе, что она – его девушка.

Лора, что ты задумала, Лора?..

– Но ради нее… Ради нее он уже угнал джип.

– Что ты говоришь? – теперь Август смотрит на меня с неподдельным интересом. – И какой?

– Черт его знает, – Лора, в отличие от Август, не слишком разбирается в тачках. – Впечатляющий. По-моему, такой же, какой ты продала Самолетовой в прошлом году.

– «Тойота»?

– «Тойота», да.

– Круто! Она должна это оценить. – Август простодушна. Даже слишком, даже для летных курток, пожарных курток и курток разносчиков пиццы.

– Она? Она этого не оценит, уж поверь мне.

Лицо Лоры. Все, что я вижу перед собой, – застывшее лицо Лоры. И не только лицо. Вода, доходящая до Лориных сосков, – она тоже застыла; корка льда, тонкая вначале, с каждой секундой становится все толще, все крепче, интересно, заметила ли это Август? Нет, конечно нет.

Резиновая уточка, плавающая рядом с Август, умиляет.

– Дай мне халат, – командует Лора.

Вросшая в лед, как она думает выбираться?

Никаких затруднений, от Лоры пахнет сладкими миндальными орехами, но даже этот запах не может перебить запах мокрого железа – того, что в груди у Лоры, дырокол-то был не пластиковым, железным!.. Я набрасываю халат ей на плечи.

Картинка почти идиллическая.

– Отлично. Отлично себя чувствую.

Лора лжет, она чувствует себя совсем не отлично, ванна не помогла, и Август не помогла, и пена с запахом миндальных орехов, и резиновая уточка, Лора страдает. Все то, что она сказала обо мне и Тинатин, относится и к ней.

– Твой приятель сварит нам кофе? – спрашивает Август.

– Я сама сварю нам кофе.

…Кофе по ресторанному критику из попсового журнала для легковерных тамагочи: много кофе, желательно разных сортов, чуть меньше корицы, еще меньше гвоздики, еще меньше имбиря. Кофе получается вполне сносным. Мы пьем его в разных углах: Август сидит на полу, сложив ноги по-турецки, Лора валяется на диване, я пристроился в одном из кресел.

– Днем я должна быть на Пречистенке. – Август лениво болтает ложечкой в чашке. – У меня съемки. А вечером можно забуриться в клубешник. Я знаю отличное местечко, ты там еще не была.

– Вечер у нас занят. А что ты забыла на Пречистенке?

– У меня съемки. – Август грустнеет, непонятно, с чем это связано: с ее делами на Пречистенке или с отказом Лоры.

– Концептуальные фото унитазов?

– Почти. Концептуальные фото модных писателей.

– Вот несчастье! У нас есть модные писатели?

– И даже больше, чем ты думаешь.

– Ненавижу модных писателей. – Лора вполне искренна.

– Их все ненавидят, но все читают, – философски замечает Август.

– Их никто не читает, но все о них говорят, – философски замечаю я.

– Он тоже журналист? – Август кивает в мою сторону.

Журналюга, – Лору веселит позднее прозрение Август. – Журналистишко. Продажный писака. Бумажная крыса. Иуда Искариот. Бесплатное приложение к каталогам нижнего белья. Можно было бы сразу догадаться по его дешевой физиономии.

– Тоже пишет о жратве?

– О кино.

– Я не смотрю кино, – Август с облегчением вздыхает. – А в кинотеатры хожу, только чтобы целоваться в последнем ряду.

– Ну что ты врешь, Август! – внезапно раздражается Лора. – Когда ты последний раз целовалась в кинотеатре?

– Поймала, поймала, – Август принимается хохотать. – Сдаюсь! Последний раз это было с тобой, и не в кинотеатре, а в клубе, на дне рождения Самолетовой.

– Точно. Ты тогда еще познакомилась с этой своей пассией… Как-то бишь ее звали?

– Билли. В честь Билли Холлидей, джазовой певицы.

– Точно! Что-то такое она ввернула, прежде чем свалиться под стол. Что-то такое… У меня даже под коленкой зачесалось…

– Любовь – странный фрукт, – Август почти декламирует с невесть откуда взявшимся американским акцентом. – Вот что она сказала.

– Глупее не придумаешь.

– Это цитата из Билли Холлидей.

– Как будто цитата не может быть дурацкой, – вполне резонно замечает Лора.

– Она теперь тоже модная писательница.

– Кто? Билли Холлидей?

– Сама Билли.

– Господи, – Лора кривит губы в неподражаемой гримасе. – Если мы будем продвигаться такими темпами, то скоро и навозные мухи начнут выдавать в месяц по бестселлеру. В соавторстве с навозными жуками.

– Ты не права. В том смысле, что навозная муха написала бы не в пример лучше.

– Кто бы сомневался, Август, кто бы сомневался! За то время, что я ее знала, она разродилась лишь одним помойным стишком. Ты помнишь, да?

– А-а… «Я выщипала брови. Видно зря.

Поперлась ты

Глазеть на стриптизерок». Он?

– Он.

– У меня есть авторский экземпляр ее книги. «Две девушки в тени, одна девушка на солнце».

– Это название? – запоздало пугается Лора. – Надо же, срань какая!

– Срань с дарственной надписью, заметь.

– Представляю, что она там тебе накарябала!

– Нет, ты даже не представляешь… – Август забавляется, как дитя. – «Пора выходить из тени, пупсик! Я уже на свету».

– Я и забыла, что ты когда-то откликалась на пупсика, бр-р! А это название…Кажется, я его уже слышала.

– Видела, – поправляет Лору Август. – В клубе, где мы отмечали самолетовскую днюху. В туалетной кабинке.

– Точно! По-моему, я сама его и написала! Красным маркером.

– Ну, положим, написала это Самолетова. И не красным, а черным, – говорит справедливая девушка Август. – Но и ты могла бы такое сочинить. После того количества пива, которое мы высосали.

История, часть которой я заприметил в «Че…», повторяется, вопрос лишь в том, хватит ли на всех, одержимых писательским зудом, туалетных кабинок.

– Такое мог сочинить кто угодно, но модной, как ты говоришь… м-м.. писательницей стала она. Билли.

– Ничего не поделаешь, – вздыхает Август. – У нее лицо модного писателя.

– А что, у модных писателей какие-то особенные лица? – наконец-то решаюсь вклиниться я.

Август снисходительно улыбается, Лора хмыкает, я кажусь себя жалким сосунком, случайно затесавшимся в ряды посвященных. Я мог бы написать капитальный труд о жизнедеятельности среднестатистического российского тамагочи, но подвид «модный писатель» мне не по зубам.

– Ну конечно! – Август корчит страшное лицо. – Они примерно такие!

(Зрачки Август скатываются к переносице.)

– И такие!..

(Брови Август лезут вверх.)

– И такие!..

(Август раздвигает пальцами рот и высовывает язык.)

– Да ладно тебе, – морщится Лора.

– Нет, серьезно!.. А если совсем серьезно… Тебя должна любить камера, ну или объектив на худой конец… И не просто любить… Сума по тебе сходить, хотеть тебя, как девка-нимфоманка. Если тебя любит камера, на все остальное можно положить с прибором.

– То, чего хочет камера, – хочет бог! – Лора наставительно поднимает палец.

– Тебя может ненавидеть собственная собака, тебя может ненавидеть кошка, которую ты нарисовал, но камера должна любить тебя обязательно.

– А если нет? – глупо спрашиваю я.

Если нет – карьера модного писателя тебе не светит. И неважно, какую пургу ты будешь нести. Можно ввернуть что-нибудь позабористее, типа «Иногда я чувствую себя скоросшивателем». Или: «иногда я чувствую себя машиной для перевозки трупов». Или сказать, что все написанное навеяно раком яичек второй стадии. А можешь вообще ничего не говорить или придумать самую банальную историю, где все чувства рифмуются со словом… – Август выжидательно смотрит на нас с Лорой.

– Со словом «блядь, твою мать», – высказывает предположение Лора.

– Со словом «секс», – высказываю предположение я.

– Секс подойдет, – Август кажется вдохновленной собственной речью. – С сексом все сталкиваются, рано или поздно, в той или иной форме. А люди – они такие… Они воспринимают только то, что уже знают. Или думают, что знают. Все остальное им до лампочки. А вообще-то они мудаки, эти писатели… Поздравьте меня, сегодня я буду снимать мудаков…

– Билли тоже в списке? – уточняет Лора.

– В списке один парень, который никогда не снимает бейсболку, еще один, который вытатуировал у себя на руке часы без стрелок, еще один, который общается с духом Торквемады, у него как раз рак яичек. И три бабы без макияжа и с обгрызенными ногтями.

– И Билли? – не унимается Лора.

– И Билли.

Две девушки в тени. Их роли вполне могли бы сыграть Август и Лора, их роли мог бы сыграть кто угодно, все равно тень падает на лица, и их не разглядеть. Одна девушка на солнце. Я так и вижу это, хотя солнце не привносит ничего нового в образ Тинатин, оно просто не в состоянии привнести – потому что Тинатин самодостаточна. Она была бы самодостаточной, даже если бы сидела за кассой в супермаркете. Тинатин за кассой – картинка впечатляет. У ее кассы всегда очередь, она упорно не желает рассасываться, любому клиенту Тинатин может втюхать все, что угодно, помимо того, что уже лежит в корзинках: монетки в один форинт, краденые автомагнитолы, винилы с фортепианными концертами Рахманинова, зубную нить, расфасованные части тел ее прежних воздыхателей. И пластиковые стаканчики.

Да. Пластиковые стаканчики – прежде всего.

Лора тоже думает о Тинатин. Ей не хотелось бы думать, но она думает.

В ее мыслях Тинатин не за кассой в супермаркете, и не на солнце. Она – в тени. Совсем не оскорбительно, тень предполагает наличие второй девушки, так почему бы второй девушке не оказаться самой Лорой? Две девушки в тени, две девушки в джакузи, две девушки в ресторане, две девушки за шахматной доской, две девушки, грабящие банк, и, как следствие, – две девушки в наручниках. Лора… Согласилась бы Лора на такое развитие событий?..

Я и не знал, что Лора отпечатала фотографию.

Ту самую, которая была прислана вместе с адресом клуба «Hangar 51-19».

Она всплывает в Лориных руках как рыба, поднятая с глубин. Рыба, тело которой обезображено чудовищным давлением; удильщик, я видел таких рыб в программах ВВС «Живая природа», ничего хорошего. Снимок явно проигрывает фотографиям в доме Август, всем этим мужикам, всем этим террористам, всем этим псевдоработягам, копающимся в моторах.

– Кто это? – спрашивает Август, разглядывая фото.

Ее лицо выражает страдание, не по поводу изображенной девушки, вовсе нет. Качество, вот что ранит сердце Август, профессионального фотографа.

– Девушка, которую… Которую ищет Макс, – слова даются Лоре с трудом.

– Как же бездарно снято! – сетует Август. – Хотите травы?

Трава – отвлекающий маневр. Август еще не решила для себя, вспомнить ли ей Тинатин или не вспоминать вовсе. Вспомнить Тинатин – означает вспомнить печальную историю с Ильей Макаровым, погибшим в Альпах под лавиной или что-то вроде того. Это означает вспомнить самого Илью. Илья назвал Август единственным другом, я сам читал его письмо. У единственных друзей всегда есть скучные обязательства, как говорила Марго? «Друзья дарят друг другу зажигалки, одалживают деньги и повторяют судьбу друг друга. Все остальное – не существенно». Повторяют судьбу – вот что должно волновать Август. Полную жизни и распоряжающуюся другими жизнями. Хотя бы и призрачными, запечатленными лишь на снимках. Август наверняка готова говорить о каждом из снимков, о каждой пуговице на летных и пожарных куртках, она готова развить дискуссию о модных писателях, о девичьих грезах, которые чужды ей так же, как эскимосу чуждо снаряжение для подводных съемок. Она готова говорить о чем угодно, но…

К Тинатин она не готова.

– Я бы пыхнула, – Лоре тоже нужна передышка.

– Я, пожалуй, воздержусь. – Вряд ли кто-то здесь слышит мой голос.

– Интересное лицо. – Август нужно что-то делать с фотографией, как-то реагировать на нее. – Но снято бездарно.

– Да брось ты… Мы ведь не о художественных достоинствах говорим…

– А о чем?

– Ты же сама сказала – интересное лицо.

– Я, знаешь ли, перевидала интересных лиц…

– Но не таких! – срывается Лора.

Вот ты себя и выдала, детка.

Все последующее происходит почти в гробовой тишине, все мы качаемся на ее волнах, все трое. Я даже начинаю переживать, как бы Август не намочила свежезабитый косячок, но Август – молодец, справляется. Она и делает первую затяжку, трава потрескивает, мы с Лорой не отрываясь смотрим на яркий кончик папиросы.

– Отличная трава. Я знала одного парня, который сочинял картинки из дыма, – Август передает косяк Лоре.

– Это как? – удивляется Лора.

– Ну выдувал картинки из дыма. Так, ничего особенного, но со стороны выглядело потрясающе. Раз – и картинка. Лучше всего у него получались сердца.

– Сердца?

– Обыкновенные сердца… Какими обычно их все изображают. – Август обеими руками рисует в воздухе сердце. – Вот такими! Он говорил, что это сердца его возлюбленных. Всех тех, кого он бросил. И которые бросили его.

– Что ты говоришь! А где теперь этот фокусник? Ты должна меня с ним познакомить. Непременно! – Лора вдруг проявляет необычайный интерес к рассказу Август.

– Ничего не получится, принцесса. Он теперь далеко, в Америке. То ли в Далласе, то ли в Денвере. Работает санитаром в доме престарелых. Написал мне письмо, что счастлив.

– Счастлив? – Трава уже берет свое, и Лора принимается хохотать. – В доме престарелых? Ну надо же! Ха-ха!

– Ха-ха, – подхватывает Август. – Представляешь это счастье?

– Ха-ха! Ха-ха-ха!

– Он бросил выдувать сердца и теперь выдувает логотип Nike! Берет за это деньги. Нет, ты представляешь, берет деньги за бутсу! По баксу с рыла. С одного старческого рыла! Ха-ха!

– Он их там всех разорит! Развалит все социальную систему!.. Ха-ха-ха!..

Август катается по полу, Лора корчится от смеха на диване, грустное зрелище.

– Я видела эту девушку, – сквозь смех говорит Август.

– Правда?

– Не лично, нет… И не на тусовке… Подожди… В каком-то из каталогов, уж не знаю чего. Она модель и, кажется, работает в рекламе.

– А ты можешь узнать точнее? – Лора вытирает взмокшее от смеха лицо. – Мы… То есть Макс… Макс будет тебе благодарен. Ведь так, милый?

– Да, – я киваю.

– Я поинтересуюсь… Не факт, что узнаю сегодня…

– Постарайся, – напирает Лора. – Это очень важно… Для Макса.

– Как ее зовут?

– Тинатин, – быстро отвечает Лора. Даже слишком быстро.

Август хмурится, у Август не остается никаких сомнений, Лора спрашивает не «для Макса», плевать ей на Макса и совсем не плевать на Тинатин. Губы Лоры, обычно жесткие, расцветают; да, теперь они похожи на чашечку цветка, в самой его сердцевине – беспечная пчела, мерцающие буквы на крыльях, мерцающие буквы на брюшке: Ти-на-тин.

– А у него разные глаза, – Август задумчиво смотрит на меня. – И как это я раньше не заметила…

***

…Лора спит на втором этаже, оправдывает свое звание принцессы.

Лора – нежная тварь, Лора совсем не такая двужильная, как Август. Музыкальный центр Август похож на приборный щиток космического корабля, все светится, все защищено тонким слоем стекла, колонки распиханы по всему дому, их никак не меньше десятка, новейшие хайтек-технологии, о которых я даже не подозревал.

Музыкальный центр Август поддерживает формат МРЗ, девять часов музыки на диске.

Девять часов еще не прошло, все это время мы слушаем джазовый вокал: уйма негров и белых, мужчин и женщин с глотками, устроенными совсем не так, как у меня, – все они толпятся и сменяют друг друга; лидируют саксофон и ударные, но иногда случаются скрипичные вкрапления, довольно удачные.

Джазовый вокал мне нравится, секс с Лорой – не очень.

Сексе Лорой.

О чем-то таком я подозревал, что-то подобное должно было произойти.

И происходит, стоит только Август закрыть за собой входную дверь.

Не сразу, для начала мы говорим с Лорой о самой Август, прелестное существо, не правда ли, милый? о карьере Август, она работает как проклятая, хватается за все и до сих пор отдает долги за квартиру, все те, с кем она спит, периодически ее обносят, но у Август легкий характер, ее любят все, кроме тех, с кем она спит, деньги тоже относятся к ней с симпатией, Август денежный человек? о, да! но за деньгами она бы могла смотреть получше; о работах Август, ну конечно же, она талантлива, милый, почти гениальна, ее поцеловал Бог, и это был единственный мужчина, кому она позволила себя поцеловать, ха-ха, хорошая шутка, не правда ли?., почему бы нам с тобой не сделать это? Первый опыт был не совсем удачным, но, может быть, сейчас все сложится? Я готова надеть для тебя белье, которое привезла Август…

Я не спрашиваю у Лоры – «зачем»?

Я хочу жрать.

Найдется ли у Август, прилетевшей сегодня ночью из Лозанны, что-нибудь пожрать? Вопрос застает Лору врасплох, ты мог бы быть почувствительнее, милый, не такой вонючей скотиной, какими вы все являетесь.

В холодильнике у Август обнаруживаются яйца, вакуумная упаковка сосисок, вакуумная упаковка ветчины, «морской коктейль» из мидий и креветок – тоже в вакуумной упаковке, кетчуп, майонез и открытая банка сгущенки. Я вываливаю морской коктейль в глубокую деревянную миску, туда же отправляются ветчина и сосиски, потом наступает очередь яиц, я поливаю ими полученную смесь и приправляю все кетчупом, майонезом и сгущенкой. Сгущенка не кажется мне перебором, я все сделал правильно. Я хочу жрать.

В жизни не испытывал такого зверского голода.

Все сожранное мной его не утоляет.

Я бесцельно брожу между колонок, кресел, бонсаев и венесуэльского гамака с пустой миской в руках, Лора бесцельно лежит на диване, халат она так и не переодела.

Полы халата распахнуты.

Я далек от мысли, что она соблазняет меня таким незатейливым образом, от голода сводит не живот, как это обычно бывает: сводит плечо. Плечо – мое самое уязвимое место на сегодняшний момент, что-то с ним неладно.

– Не мелькай, – говорит Лора надменным голосом. – Сядь, пожалуйста.

– Я тебя раздражаю?

– Нет. Просто сядь. Вот сюда.

Свесив руку с дивана, она похлопывает ею по полу, я должен подойти к Лоре, я должен приблизиться.

– Твоя затея с этой машиной…

– С «Тойотой Лэнд Крузер»?

– …да. Твоя затея не доведет тебя до добра. Я не хочу знать, о том, что произошло на трассе, но…

– Продолжай.

– Ты изменился, милый.

Нужно отдать должное Лоре: она действительно не стала расспрашивать меня о том, что произошло после того, как она оставила меня одного на шоссе, друзья так не поступают, но мы и не были друзьями, никогда. Она не стала расспрашивать меня, куда делся Кожаный Том, неожиданное появление на стоянке у «Че…лентано» моего нового джипа тоже не особенно ее поразило. Легкое пожатие плечами – вот и вся реакция, в Москву мы двинули на двух машинах: она впереди, я чуть сзади, дистанция пятьсот метров или около того, остаток пути я развлекался тем, что время от времени названивал ей по своему мобильнику (мобильник Макса Ларина все это время был у меня под рукой, но никто, никто не побеспокоил Макса):

прибавь газу, Лора, неужели это тот максимум, на который ты способна?

одинокая девушка ночью за рулем – волнующее зрелище.

не хочешь поставить песню «Si gapeut te consoler»[42]?

как насчет того, чтобы порулить моей тачкой, детка?

эй, а вот удрать не получится!..

– Ты изменился.

– Тебя это смущает?

– Сними рубашку.

Я подчиняюсь, снять рубаху совсем нетрудно, я снисходителен к прихотям Лоры, ей только кажется, что она хозяйка положения. На самом деле ситуацией управляю я, не она.

– Все не так. – Правая рука Лоры лениво скользит по моей груди. – Все неправильно, все не так. Зачем мы здесь? Что мы делаем здесь?

– Поздно об этом говорить, Лора. Мы уже здесь.

– Если бы я написала рассказ… Коротенький рассказ…

– Опомнись, Лора, – я улыбаюсь, к бредовым мыслям Лоры я тоже снисходителен. – Ты же никогда не писала рассказов. Максимум, что ты можешь состряпать, – меню для китайского ресторана.

– Если бы я написала рассказ… – Лора не слушает меня, не слышит. – О тебе, обо мне, о девушке, которая… которая нам нравится… Он остался бы без финала. Или финал оказался бы печальным. Давай вернемся.

– Что значит «вернемся», Лора?

– Просто вернемся в Питер. Забудем все. Мало ли кого можно встретить на вечеринке… У меня дурные предчувствия, милый.

– Что так? Ты не уверена в себе? В своей глобальной неотразимости?

Она и правда не уверена, или это трава так на нее подействовала? Как бы там ни было, передо мной – новая Лора, я видел ее разной, вернее – одинаковой: в сокрушительном чувстве превосходства, в тупой глянцевой самоуверенности. Теперь же Лора напоминает мне меня самого, двенадцатилетнего, сидящего за шкафом.

– Ты изменился, милый…

– Ты это уже говорила, Лора.

Она соскальзывает с дивана, садится мне на колени и обвивает шею руками.

– Это плохая идея, Лора.

– Это хорошая идея.

– Жембресс пасс.

– А я – совсем наоборот.

Несмотря на сказанное, коснуться моих губ она все же не решается, осваивает подступы, ближние и дальние, но ее поцелуи не волнуют меня, скорее – вызывают сострадание. С Лорой что-то происходит, определенно. Она вовсе не жаждет соблазнить меня (об этом я знал и раньше). То, что я знаю теперь, заласканный ее поцелуями: Лора ищет защиты.

Напрасный труд, детка, я не тот, кто может защитить тебя. Лучше бы тебе обратиться за этим к Август или к мужикам, которых снимает Август, любой из них набросил бы тебе на плечи свою куртку. Вот если бы на твоем месте сейчас была Тинатин…

Я прикрываю глаза.

Но представить Тинатин не получается, то есть я могу вызвать ее образ в любой момент, я помню все, до мельчайших подробностей, каждый волосок, каждую ресницу, я помню вырез ее платья, вырез ее ноздрей, я могу представить Тинатин где угодно, даже в объятиях Лоры (проклятье!), но только не в своих. Это сводит меня сума, хотя и не настолько, чтобы я потерял контроль над происходящим: Лора по-прежнему меня целует, теперь она добралась до плеча, которое так меня беспокоит. Она добралась до плеча и сконцентрировалась на нем.

– Откуда этот шрам? – спрашивает Лора.

– Упал в детстве с велосипеда.

– Он совсем свежий…

– Напоролся на гвоздь неделю назад.

– Он странный.

– Ты находишь?

– Мне кажется, он движется. Дышит.

– Тебе кажется.

– Нет, правда. Странный шрам, странное чувство.

– Поделись. – Не слишком ли я груб с Лорой? С беспомощной, ищущей защиты Лорой?

– Мне хочется заглянуть в него.

– Загляни.

Мне и самому хотелось бы, но это невозможно. У Лоры гораздо больше шансов увидеть, что же сделала с моим плечом Марго. Не так уж много времени прошло с тех пор, как мы расстались, а образ Марго уже потускнел, почти стерся, это открытие удивляет меня. Если так будет продолжаться и дальше, от него, кроме имени, ничего не останется.

– …Я испытывала нечто подобное только раз в жизни. – Губы Лоры кружат над моим плечом. – Когда была ребенком. Комната, в которой спали родители… Если они занимались любовью, то всегда запирали дверь на ключ, они были очень осмотрительны. А мне очень хотелось заглянуть туда. Когда они занимались любовью. У меня просто крыша от любопытства ехала. Вот и сейчас…

– Чего там точно нет, так это твоих родителей, – мне нужно как-то отвлечь Лору. – Кстати, ты можешь еще изучить родимое пятно у меня под лопаткой. Все, кто видел, говорят, что оно похоже на всадника на коне. И тоже движется.

Лору не интересует моя спина.

– Ты не думал о том, чтобы уволиться из нашего гребаного журнала? – спрашивает она.

Лора, Лора, ты как в воду смотришь: в «Полный дзэн» я больше не вернусь.

– Нет, а что?

– Нам всем пора оттуда линять.

Лора рассуждает вполне здраво, никто из нас уже давно не живет своей жизнью: ни я, ни Пи, ни Великий Гатри, ни сама Лора. Все мы – в одной упряжке, или скорее – в одной клетке, опущенной на глубину; давление в несколько атмосфер исказило наши лица, наши тела. Но кому интересны наши лица, наши тела? Тамагочи, акульей стаей кружащим вокруг нас, важно совсем другое: чтобы им вовремя кидали куски, побольше, пожирнее, посвежее, двойные CD с ланжем и трансом приветствуются с тем же энтузиазмом, что и фронтовые сводки из кегельбана. Дайте свежатинки! – вот главный лозунг тамагочи, Лора рассуждает вполне здраво. Так почему я не могу отделаться от ощущения, что она заговаривает мне зубы, подбирая отмычку к двери, за которой уж точно никто не занимается любовью.

– Трахни меня, – шепчет Лора. – Трахни меня!..

Пока я делаю это (без всякого удовольствия), рот у Лоры не закрывается, а ты знаешь, что Пи пишет порнорассказы, большей дряни я в жизни не читала, как же я его ненавижу – Пи, и остальных тоже, и тебя, милый, и тебя, и всех, кто моложе двадцати, и азиатов, Хайяо – японский дурачок, и Брэндон был дураком, только американским, американцы – еще один повод для ненависти, я ненавижу американцев, банджо ничуть не лучше балалайки, мои родители вовсе не были так осмотрительны, как я наплела тебе, трах был единственным их развлечением, так стали бы они обращать внимание на меня? машина сыплется, а денег на новую нет, я могла бы попросить денег у Август, она дала бы, но просить – последнее дело, иногда я жалею, что не подвернулась под руку Хайяо с его дыроколом, но тогда бы мне пришлось родиться японцем и мужиком, разве могла бы я жить с этим? мужики – подонки, и бабы не лучше, мне никогда не дарили цветов, кофе без кофеина такая же гадость, как и безалкогольное пиво, ты когда-нибудь пробовал выучить язык глухонемых? неделю назад я познакомилась с одним немцем, старый хрыч, торгует фильтрами для воды, так вот, я оказалась для него недостаточно молодой, знаешь, как называются такие хрычи? – юнгэгеблибенемэн, «юношески выглядящие мужчины 70 лет», из пасти у него воняло, а я при этом оказалась недостаточно молодой, он спросил, нет ли у меня младшей сестры, он готов жениться на ней, а я для него слишком стара, и платье у меня слишком ханжеское, потому что, когда я сижу, не видно трусиков; ненавижу немцев и никак не могу добраться до сберкассы, чтобы заплатить за коммуналку, ненавижу джаз, весь этот джаз, только не говори мне, что так называется фильм, у меня бессонница, и уже давно, но стоит мне заснуть, как я вижу себя старой среди рисовых полей, причем здесь рисовые поля – непонятно, старость – худшее, что может случиться, я так устала, милый, я так устала, в прошлом году сперла у Август одну вещицу, Август клялась мне, что она приносит счастье, ее подарил Август какой-то бутанец-экзот, кстати, Бутан – это где?., так вот, никакого счастья мне эта вещица не принесла, пришлось ее выбросить, чтобы не раздражала, счастье – оставаться молодой и сверкать трусиками из-под мини, и чтобы ни одна блядь не указывала тебе, что делать, и не гнала интервьюировать лошадей из цирка Зингаро, ненавижу лошадей, придешь в какой-нибудь кабак, а там сидят толстые бабы, ну знаешь, такие, каких вечно рисует Ботеро, а-а, ты и понятия не имеешь, кто такой Ботеро, и хрен с ним, ненавижу толстых баб, и Ботеро тоже ненавижу, это художник, неважно, я могла бы писать рассказы, я могла бы писать романы, я написала бы бестселлер о том, как стареет женщина, по абзацу на каждую морщину, по главе на каждый седой волос, по сноске на ороговение ногтей, но везет не мне, везет всяким ушлым сучкам типа Билли, стоит им только нацарапать фразу «я взяла в рот» – и их тут же начинают на руках носить, а их морды помещают не только на обложках, но и в разделе «фэн-шуй в вашем, блядь, доме», ненавижу фэн-шуй, эта мразь, наша с тобой начальница, предложила мне взяться за рубрику «Звезда раскрывает секреты», нет, ты только представь себе, я должна выслушивать откровения всех этих жертв подтяжек и липосакции, всю эту бодягу, всю эту ботву, всю эту срань про их мужей, любовников, детей, собак, ремонт на даче, говорят, в Ирландии очень красиво, камни, маяки, острова, есть много шикарных мест, но туда не попасть, есть много шикарных историй, но туда не попасть, все столики заняты, все мужчины заняты, я и в церковь не хожу, потому что бог вечно занят, мое единственное воспоминание о Тунисе – песок в ботинках, ну да, да… я не была в Тунисе – тогда откуда песок? я способна сопереживать лишь персонажам японских мультфильмов, мое единственное воспоминание об Испании – гипсовая мадонна в храме, она упала и раскололась на три части, и оттуда высыпались стручки фасоли, ну да, да… я не была в Испании, но мадонна все равно раскололась, как чашка, все так хрупко, милый, ненавижу бьющиеся предметы, любовь – это всего лишь слово из шести букв, ни в одном кроссворде его не встретишь, да и как его объяснить? то, чем ты хочешь обладать? то, что хочешь унести с собой? то, от чего легче всего отказаться? то, что потом вспоминаешь с ненавистью? неплохо быть официантом, если ты герой мелодрамы, неплохо быть мулатом среди голландцев, они так толерантны, они спят на ходу, их каналы так же вонючи, как пасть юнгэгеблибенемэна, их телки страдают плоскостопием, половина страны курит траву, вторая половина играет в лотереи, лотереи – их я тоже ненавижу, барабан крутится, и из него выскакивает шарик с номером – мерзость какая, у меня треснула кожа на пятке, в одном месте, вот блядство! я рыдала… когда твой единственный союзник – твое тело, и оно тебя предает… нет, тебе этого не понять, милый, тебе не понять, японская кухня – для снобов, полинезийская – для тех, кто верит, что Атлантида существовала, мексиканская – для любителей втихаря подрочить на монету в cinco centavos шестьдесят четвертого года, ненавижу национальные кухни, я вполне могла бы обойтись соком из шпината по рецепту Жака Деррида, а-а, ты и понятия не имеешь, кто такой Деррида, и хрен с ним, только он способен превратить мозги в сок из шпината, верить в теорию заговоров – последнее дело, кожа на пятке треснула, и ни один крем не помогает, мужикам легче, они могут трахаться и в носках, Деррида – сраный философ-интеллектуал, от таких одни неприятности, бабе легче: начни пользоваться эпилятором и уже прослывешь интеллектуалкои, мужикам эпилятор нужен лишь для подтверждения справедливости их постструктуралистских бредней, ненавижу интеллектуалов, да и сантехники не лучше, мое единственное воспоминание об Англии… ну да, да, я была в Англии, даже ты не можешь этого отрицать… вот черт, я ничего не помню об этой долбаной Англии… лучшее, что было со мной в жизни, – это то, что я придумала себе и о себе, ты когда-нибудь кончишь, милый?..

Бессмысленность происшедшего очевидна.

Из Лориных глаз течет влага, но я бы не стал называть ее слезами. Что-то подтачивает Лору изнутри, что-то сжирает ее, возможно, раньше секс с кем угодно и когда угодно и приносил облегчение, теперь нет и этого.

– Начни писать рассказы, – советую я, размазывая сперму по ее животу.

– Ну почему… почему, когда ты открываешь рот, мне хочется вмазать тебе по морде?

– Это тоже может служить темой рассказа.

– Выступай со своими проповедями в церкви, милый.

– Я не верю в бога.

«Бога нет. А в выходные и водопроводчика не доищешься».

– Таких идиотов, как ты, нужно еще поискать.

– А таких дур, как ты, сколько не ищи – все равно не найдешь.

– Я неправа. Ты не идиот. Ты даже не подонок, и жалким типом тебя не назовешь. Ты – ничто. Абсолютное ничто.

Слова Лоры нисколько меня не задевают, она и не стремится меня задеть, такой печальной я ее еще не видел.

– Тебе не кажется, что мы могли бы составить превосходную пару, принцесса?

Мы и вправду превосходная пара: покладистый член и двуличная вагина, набор шестеренок, без усилий притирающихся друг к другу, вкладывающихся друг в друга; стручки фасоли, которые вывалились из подола богородицы, две намертво слепленные страницы журнала, неизвестно, что послужило цементирующим составом: кетчуп, яичный белок, рисовый отвар, сопли тамагочи, упивающегося визуальным рядом фильма «Селина и Жюли совсем заврались».

Лоре не быть надеждой новой русской романистики. Никогда. Секс в ее исполнении… спросите что-нибудь полегче, выковыривать занозу из пальца – и то интереснее, сводить бородавки – и то увлекательнее, то же самое она думает обо мне. Я почти уверен в этом. Уверен.

– Ты надеешься сегодня увидеть ее? – Лора не выдерживает первая, я знал, что она не выдержит.

– Надеюсь. Так же, как и ты.

– Думаю, ей не очень бы понравилось, если бы она узнала, чем мы с тобой занимались.

– Думаю, ей на это совершенно наплевать.

– А что будет потом?

Так далеко я не заглядываю.

– Когда потом, Лора?

– Когда ты увидишь ее.

– Так далеко я не заглядываю. Сначала я должен увидеть ее…

Мой ответ не устраивает Лору: она закусывает губу, хмурит брови, запах сладких миндальных орехов улетучился, теперь от Лоры прет мокрой собачьей шерстью, несвежим телом, водорослями, тиной, гниющей рыбой и еще чем-то не менее отвратительным. Ревность в чистом виде. Такая же холодная, такая же концентрированная, как и все остальные чувства Лоры.

– Не слишком ли ты, милый, губу раскатал?

– Не слишком.

– Себе на беду.

– Мне все равно.

Мне хочется избавиться от Лоры. Не таким радикальным способом, каким я избавился от Макса Ларина и кавказцев, что-то подсказывает мне: с Лорой все будет проще. Для этого достаточно смять журнальную страницу.

«РЕЗНЯ БЕНЗОПИЛОЙ В ТЕХАСЕ»

***

…»А… «Autumn In New York ».

Магнитола в «Тойоте Лэнд Крузер» тоже поддерживает формат МРЗ, я прихватил с собой диск Август – с джазовым вокалом. Джаз меня расслабляет, голоса (два мужских и один женский) плавают по салону, осень в Нью-Йорке… Знаю ли я кого-нибудь, кто наблюдал осень в Нью-Йорке? Осень сама по себе не имеет никакой ценности, Нью-Йорк наверняка тоже, а субъективное, подслащенное синкопами мнение двух мужчин и одной женщины меня не интересует, жопе слова не давали, как сказал бы Великий Гатри. Но это все равно хорошо, чертовски хорошо!..

Я в отличном расположении духа, хотя немного трушу. Найти по карте, лежащей в бардачке, метро «Улица Скобелевская» не составляет труда, район называется Южное Бутово, это и есть юг Москвы, самый юг, клуб «Hangar 51-19» находится там, и у меня есть ровно полтора часа, чтобы туда добраться. Даже по московским меркам вполне достаточно.

Никто не сопровождает меня, кроме Сонни-боя, я выскользнул из квартиры Август, когда Лора еще спала. Я же совсем не хочу спать, хотя не смыкал глаз последние двое суток. Стоит ли отнести этот факт к вновь открывшимся возможностям моего организма? Я вижу в темноте идет пунктом номер один, я могу жрать все, что угодно, и в самых разных, совершенно не стыкующихся комбинациях – пункт номер два, я болтаю с кроликами – пункт номер три. И вот теперь: сон мне совершенно не нужен. И хотя прошла всего лишь пара суток, а не пара недель, я почему-то уверен в этом.

Еще одна, невесть откуда взявшаяся уверенность: ни один гаишник меня не остановит, я могу таранить своей «Тойотой» улицы Москвы совершенно безнаказанно, никому и в голову не придет меня остановить, никто не полезет в бардачок за «Глоком» и документами, принадлежащими Максу Ларину, никто не покусится на клетку с Сонни-боем.

Понравилась ли тебе Август, Сонни-бой?

Секс с Лорой – ты ведь меня за это не осуждаешь?..

Сонни-бой – плохой собеседник, но хороший слушатель.

Вытянуть из него хоть что-то о старых владельцах не представляется возможным, хотя я знаю по крайней мере о двух. Вернее, о трех: Максе Ларине и парочке из Штатов. Бонни и Клайд – не больше и не меньше. Их кролика тоже звали Сонни-бой (вряд ли это был ты, так долго ни один кролик не живет), он, единственный, остался в живых, после того как Бонни и Клайда изрешетили пулями у обочины дороги в Техасе, хозяйки – вот кого тебе не хватает, Сонни.

Хозяйки – да, да!

Тинатин могла бы стать отличной хозяйкой.

И мы разъезжали бы по дорогам, все втроем, почему нет? Никакой криминальщины, конечно, не будет, никаких налетов на банк, никаких больших ограблений поезда – в том случае, если этого не захочет сама Тинатин, а если захочет… Что ж, слово дамы – закон. А слово девушки, в которую я отчаянно влюблен, – закон в законе. Я способен на все, ради нее.

А ты, Сонни?..

Если сегодня я увижу Тинатин – обязательно спрошу у нее, как она относится к кроликам. Вряд ли это будет первый вопрос, который я ей задам, но в первой тройке вопрос о кроликах всплывет обязательно.

Есть ли у меня шанс?

Есть ли у меня шанс заинтересовать тебя? Пригласить тебя в кино или еще куда-нибудь, поболтать о милых, ничего не значащих пустяках, стать нужным тебе – вот о чем я спрошу Тинатин в первую очередь. А уже потом – о кроликах.

Я в отличном расположении духа. В отличном.

Даже Москва этого не портит, хотя Москва в состоянии испортить любую обедню. Из историй, рассказанных Пи: в Штатах, так жестко, так жестоко обошедшихся с Бонни и Клайдом, существуют города-призраки. Их немного, они сконцентрированы в Неваде и на прилегающих к Неваде территориях, брошенные дома, брошенные почтовые отделения, брошенные, вросшие в землю автомобили – колеса сняты, металл проржавел почти до прозрачности, сквозь сиденья пробивается трава. Зрелище, которое привлекает сусликов, туристов и раскаленные ветра из Аризоны, точно таким же городом мне всегда казалась Москва.

Вот и сейчас ничего не изменилось – город-призрак, никак иначе, я двигаюсь в потоке автомобилей со снятыми колесами, с бурыми от ржавчины рулевыми колонками, я глазею на провалы окон, шум толпы доносится до меня как отзвук далекого океанского прибоя, но самой толпы нет. Если ты ищешь одиночества, тотального одиночества, милый, отправляйся в Москву, говорит в таких случаях Лора.

Для того чтобы попасть в это чертово, в это благословенное Южное Бутово, мне нужно свернуть на МКАД – На кольцевой чувство одиночества усиливается, и к нему примешивается еще одно, его-то я и ждал: чувство конца пути. Как бы там ни было, через полтора часа (о-о, уже через сорок минут!) станет ясно, смогу ли я задать Тинатин все интересующие меня вопросы, в том числе и про Сонни-боя. Хочется верить, что смогу, иначе к чему было все это сентиментальное путешествие? Иначе к чему были все три жертвоприношения на трассе?..

Ни одна жертва не должна оставаться не отомщенной.

Я надеюсь увидеть Тинатин и надеюсь не увидеть Лору. А если она все-таки припрется сюда на своем раздолбанном «Галантце», что ж… Ты будешь второй, Лора. В списках на аудиенцию ты будешь второй.

…Южное Бутово оказывается недавно застроенным районом, похожим на питерскую Лахту, с той лишь разницей, что по нему курсирует легкое метро: эстакада проходит прямо между домами, по ней, на встречу друг другу, ползут два поезда. Я останавливаюсь у ближайшей станции с горящей красным неоном буквой «М».

«Улица Скобелевская».

Москва, метро «Улица Скобелевская», напротив.

Я на месте, теперь осталось отыскать «Hangar 51-19». Беглый осмотр ничего не дает: напротив метро расположились пиццерия, аптека, зал игровых автоматов, мелкотравчатое карликовое казино «Парадиз» с люминесцентной пальмой на фасаде, очевидно, призванное удовлетворять нужды ларечников и владельцев палаток с ближайшего рынка, никаких следов клуба. Я надеялся увидеть нечто феерическое, нечто, напоминающее по меньшей мере Мулен Руж или Голден Доллз на Невском. Ничего подобного.

Фиг.

Сдаваться я не намерен.

Опустив стекло, я жестом подзываю проходящего мимо тинейджера. Тинейджер – вот кто должен быть в курсе дела: грязная мешковатая куртка со множеством карманов, куда можно распихать героиновые дозы, широкие, потрепанные, держащиеся на честном слове штаны, грязные кроссовки.

– Мне нужен клуб «Ангар 51-19», – говорю я подростку.

– Чего? – У подростка агрессивно-бессмысленное выражение лица, выдающее пристрастие к клею «Момент», шаурме и демисезонной дрочке под Эминема.

– Клуб, – я повышаю голос. – «Ангар 51-19».

Тинейджер выдувает пузырь из жевательной резинки, а затем – соплю из носа.

– Могу показать.

– Валяй.

Надежда на то, что он долго и путано начнет объяснять мне дорогу, не оправдывается: через секунду сопливый тип оказывается в джипе, за моей спиной.

– Ну? – цежу я, думая лишь о том, как бы он не загадил салон своими соплями.

– Сейчас прямо.

Мы проезжаем метров сто и оказываемся за пиццерией.

– А теперь?

– Теперь вот сюда. Сюда.

– Направо? Налево?

– Сюда.

«Сюда». Исчерпывающее объяснение. Весь путь не занял и минуты, прямо передо мной высится темный куб какого-то заброшенного здания, никакой подсветки, ни единого указателя, рядом с этим сараем местечковое казино «Парадиз» кажется филиалом Лас-Вегаса.

– Это он. – В зеркало заднего вида я вижу, как тинейджер вытирает нос тыльной стороной ладони.

– Точно он? Ты ничего не путаешь?

– Точнее не бывает. А это у вас кролик?

– Кролик.

– Гы-гы.

– Что-то не верится, чтобы это заведение было средоточием культурной жизни.

– Чего? – Похоже, попсовый тинейджер впервые слышит словосочетание «культурная жизнь».

– Мрачновато тут, говорю.

– А-а! Так он закрыт давно…

Спрашивать у тинейджера о том, как давно закрыт клуб, бессмысленно: если уж не в ладах с «право» и «лево», то глобальное понятие времени ему и вовсе не по штанам.

– Ладно. Выметайся из машины, дитя пролетарских окраин.

– А денег дайте, сколько не жалко! Дитю окраин на хлебушек…

– На хлебушек или на клеюшек?

– Чего?

– На дозу, говорю, не хватает?

– Гы-гы! На автоматы! А классная у вас тачка…

– Вот и вали из нее по-скорому.

Проводив тинейджера взглядом, я вытаскиваю мобильник и смотрю на часы: без двадцати десять. Вряд ли за двадцать минут в окружающем пейзаже что-то кардинально изменится и зажжется вывеска на фасаде, и появится объявление:

вход для мужчин 300 руб., для девушек и курильщиков трубок – свободный.

Разочарование, вот и все, что я испытываю. Разочарование и опустошенность. Нужно быть полным кретином, чтобы повестись на подметное электронное письмо. Единственное, что хоть немного утешает: Лора, взбреди ей в голову приехать сюда, будет выглядеть такой же кретинкой. Теперь я почти жажду, чтобы Лора сюда приехала. Два идиота – не так скучно, как один.

Но Лоры все еще нет, иногда лучшее, что может с тобой случиться, – здоровый сон.

Без четырех десять я все еще сижу в машине, перед полностью затемненным ангаром, бывшим когда-то клубом «Hangar 51-19». Впрочем, не так уж он и затемнен. Где-то, в самых его недрах, возникает свечение. Нет, определение «свечение» слишком уж инфернально и больше подходит тяжеловесно-готическим обзорам Великого Гатри: «от музыки „Kraftwerk“ исходит потустороннее свечение, ее можно назвать даже искрящейся, что говорит не столько о концепции стиля, сколько о неисправности электропроводки», я бы давно переквалифицировал Гатри из специалиста по музыкальным направлениям в специалиста по грибам-галлюциногенам.

Не свечение, нет. Свет в глубине здания. Несколько приглушенный, но все же свет, и как я пропустил момент его появления?

Свет может означать только одно: внутри кто-то есть.

Меня не смущает то, что на площадке перед бывшим клубом нет ни одной машины, в конце концов, рядом с Тинатин, пришедшей с улицы и в улице же растворившейся, тоже не было ни одной машины. Лорин подержанный «Галантец» не в счет, хорошо, что она так и не приехала.

Я выскакиваю из «Тойоты», как бы там ни было, я должен попасть внутрь до десяти: контрольное время – десять, не-раньшеи-не-позже. И уже готов щелкнуть пультом сигнализации, когда вспоминаю:

«держи его при себе, но если попросят – отдай».

Указания jukebox насчет Сонни-боя. Я чуть было не забыл о них. Появиться в заброшенном клубе с кроличьей клеткой – верх экстравагантности, но лучше следовать указаниям jukebox. Кем бы ни был этот сукин сын, он до сих пор не подводил меня. И ни разу не прокололся.

Дверь в «Hangar 51-19» оказывается незапертой, и, открыв ее, я оказываюсь в полутемном холле, похожем на холл обычного кинотеатра. Несколько десятков сваленных друг на друга стульев, самой разной конфигурации: от пластиковых, которые стоят в летних кафе, до утонченных барных, даже обшивка на них не прохудилась. Плакаты на стенах; у меня нет никакого желания разглядывать, что же они обещают. Дверь в противоположном конце холла приоткрыта, оттуда и идет свет, который я заметил с улицы. На место романтического свидания окружающий меня ландшафт никак не тянет, да еще и чертова дверь…

«Опасайтесь дверей. Стоит войти не в ту дверь – и все изменится».

Указания Марго насчет дверей. Я чуть было не забыл о них, в отличие от Марго, которую забыл. Я все еще пытаюсь вспомнить ее, мой порыв добросовестен: кажется, у нее был низкий, но чистый лоб, вздернутый нос, пушок над верхней губой… и родинка на виске. Слова, проплывающие в моей голове, связки слов, их сочетания, не больше, самой Марго за ними не просматривается.

Я толкаю дверь.

Парень, на которого я сразу же натыкаюсь, похож на вышибалу. С той лишь разницей, что вышибалы обычно переминаются с ноги на ногу у дверей заведения – этот же сидит в пластиковом кресле, видимо, принесенном из холла. В руках у него надорванный пакет с солеными орешками, пола пиджака оттопырена, из-под нее выглядывает пистолетная кобура.

Я тут же начинаю жалеть, что оставил «Глок» в машине.

Вышибала осматривает меня с ног до головы, на несколько секунд сосредоточившись на клетке с Сонни-боем, затем бесстрастно дергает подбородком. Сонни-бой нисколько его не впечатлил, странно, я киваю головой в ответ вышибале, очевидно, нужно что-то сказать ему, но что?..

Объяснений парню не требуется, что тоже выглядит странным. Он поднимается и все тем же движением подбородка предлагает следовать за ним.

Я подчиняюсь, подавляя в себе желание вступить с парнем в разговор; кобура – вот что меня останавливает.

Парень идет чуть впереди, подсвечивая дорогу карманным фонариком, за то время, что мы блуждаем по клубу, он ни разу не оглянулся. А мы именно блуждаем, я и понятия не имел, что здание, простецкое с виду, имеет столь сложную начинку: коридоры, коридорчики, потайные комнаты, в которых случайно, в самый последний момент, обнаруживается дверь, уж не кругами ли он меня водит?.. И чем все это закончится? – мне остается только ждать.

Ожидание заканчивается в тот момент, когда он распахивает одну из потайных дверей в потайной комнате и мы оказываемся на площадке почти под самым потолком, отсюда хорошо просматривается зал, больше похожий на самолетный ангар. Что ж, название клуба было вовсе не лишено смысла. Зал и вправду кажется громадным, сходство с ангаром усиливают ажурные металлические колонны, я насчитал их не меньше десятка. На площадке нас ждет второй вышибала, такой же бесстрастный, как и первый, с той лишь разницей, что вместо соленых орешков он держит в руках чипсы. ;» – Это он, – говорит первый парень.

– Вижу, – отвечает второй.

Эй, Сонни-бой, ты что-нибудь понимаешь в происходящем?..

Для того чтобы попасть в зал с площадки, нам с чипсовым вышибалой приходится преодолеть три лестничных пролета: лестница – такая же легкая и ажурная, как колонны, и тоже кажется собранной из деталей детского конструктора. Наши шаги гулко отдаются в пространстве, но это – не единственный звук. Есть еще кое-что: кое-что, отдаленно напоминающее кошачье мяуканье, на него накладывается гнусавый, проглатывающий согласные голос – все вместе это похоже на синхронный перевод. По мере того, как мы спускаемся, голос становится все громче и гнусавее.

Возможно, когда-то «Hangar 51-19» и процветал, сейчас же здесь нет ничего, кроме следов запустения: обшарпанный, вздутый, с черными провалами линолеум танцпола, пыльные софиты, такая же пыльная барная стойка, единственное ее украшение – две полусмятых банки из-под энергетического напитка «Red Bulls» и пустая бутылка пива.

То, что не вяжется с общей удручающей картиной: телевизор.

Точно такие же стоят в футбольных кафе, но на экране вместо футбольного матча – японская мультяшка. Анимэ, как с придыханием рекомендует эту срань Лора, у анимэ масса поклонников, милый, ты же не будешь этого отрицать? Все – от геев до депутатов Госдумы и астраханских осетровых браконьеров – без ума от анимэ.

Если так – то я счастливое исключение из правил.

Хотя фильм, который сейчас демонстрируется по телевизору, мне знаком, я посвятил ему целую колонку в «3,14здатом кино» – «Нуар», кажется, так он называется, имя же режиссера тогда показалось мне слишком простым, чтобы его запомнить; все японские имена для меня, подобно матрешке, складываются в одно – Хайяо.

Телевизор с мультяшкой – вот откуда шло кошачье мяуканье, вот откуда шел голос синхронного переводчика. У мультяшки один-единственный зритель, наконец-то я заметил его – наконец-то! Он сидит метрах в пяти от телевизора, но не в пластиковом кресле, как можно было бы предположить, исходя из ветхого интерьера. Кресло вполне цивильное, почти такое же стоит в кабинете г-жи Паникаровской, в другое этот хлыщ и не подумал бы усадить свою задницу.

Хлыщ – первое, что приходит в голову.

Второе – Биг Босс.

Третье (исходя из чипсов, соленых орешков, тупых подбородков, бритых голов и кобуры) – крестный папаша.

Джонни-Зубочистка, Джонни-Замша и Джонни-Мнемоник в одном лице. Просмотр мультфильма по телевизору в заброшенном клубе выглядит несколько забавно, если не сказать – опереточно, о Биг Боссе такого не скажешь. Отдаленное сходство с capungo не может меня обмануть, это всего лишь отдаленное сходство. Тип, сидящий в кресле, не станет рефлексировать ни по какому поводу, настоящий кинематографический злодей.

Смутное ощущение нереальности происходящего, не оставлявшее меня последние десять минут, наконец-то стало ясным, полным и всеобъемлющим. Биг Босс одет с иголочки, костюм не морщит ни в плечах, ни в подмышках; в начищенные до блеска туфли можно смотреться, как в зеркало; галстук вывязан идеально, сам покойный Брэндон не вывязал бы лучше, перстень на мизинце довершает картину. Стоит ли мне приложиться к перстню или лучше все-таки повременить?

Гы-гы, бу-га-га, нахх!..

Я ищу глазами шляпу, мягкую фетровую шляпу, которыми наводнены нуаровские фильмы, но шляпы нет и в помине. Это несколько разрушает монолитный образ Биг Босса. При нем я насчитываю еще двоих, таких же бритых парней в костюмах чуть поплоше боссовского, в ногах одного из них стоит «дипломат». Биг Босс, четверо охранников (учитывая недавних проводников), телевизор, мультфильм по нему, стол, почти вплотную примыкающий к креслу, настольная лампа, отбрасывающая на поверхность круг света, – вот и вся мизансцена.

Мы с Сонни-боем выглядим лишней деталью, нарушающей ее равновесие. Мы выглядим полным дерьмом.

– Это он, – почтительно шепчет Биг Боссу мой провожатый.

– Вижу, – отвечает Биг Босс.

Что касается меня, то я всю компанию вижу впервые в жизни и, если бы не стерильная кинематографичность композиции, уже давно наложил бы в штаны.

Чего хотят от меня эти люди?..

– Простите… – начинаю я спич заплетающимся от волнения языком, но Биг Босс осаживает меня, едва прикрыв веки:

жопе слова не давали.

Биг Босс прикрывает веки во второй раз, и охранник с «дипломатом» начинает действовать: он ставит «дипломат» на стол и щелкает замками. Затем, все так же сохраняя молчание, отбирает у меня клетку с Сонни-боем – она занимает место рядом с дипломатом. Финал сцены не менее сюрреалистичен, чем ее начало; мой кролик (вернее, кролик Макса Ларина, которого я уже посчитал своим) оказывается с двойным дном.

В самом прямом смысле слова.

Охранник вытаскивает из клетки поддон: тот оказывается доверху забит пакетикам с белым порошком. Опыта Великого Гатри и его сенегальского братца мне явно не хватает, но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять – это наркотики.

Если сейчас охранник в полном соответствии с законами жанра вскроет один из пакетиков и попробует его содержимое на вкус – я рассмеюсь ему в лицо.

Кино и немцы, как говорит Пи.

Нет, они не немцы, у тех, кто раскрывал рот, я не заметил никакого акцента, да и синхронный перевод дегенеративного мульта «Нуар», на который вполглаза смотрит Биг Босс, тоже идет на русском. Они не немцы, хотя могли быть немцами. Они могли бы быть кем угодно, вряд ли я когда-нибудь узнаю об этом в точности. Я даже не знаю, что будет со мной, когда охранник закончит манипуляции с клеткой Сонни. Что будет со мной? – вот о чем бы стоило задуматься.

Интересно, на какую сумму потянет содержимое поддона и подозревал ли о нем Макс Ларин (а они принимают меня за покойного Макса, ничего другого мне в голову не приходит)? Не нужно быть ни Максом, ни даже Великим Гатри, чтобы понять – все это стоит бешеных денег.

Да и плевать, вот только что будет со мной?..

– Хорошая работа, – наконец-то снисходит Биг Босс.

«Хорошая работа» – это, очевидно, относится ко мне.

– Начало сотрудничества получилось удачным. Никаких проблем не возникло?

Три трупа на трассе – можно ли считать это проблемой? Я влюблен в девушку, до которой мне никак не добраться, – можно ли считать это проблемой? Я приперся к ней на свидание из Питера, но в условленном месте застал не ее, а несколько криминальных морд – можно ли считать это проблемой? Можно ли считать проблемой Лору, секс с Лорой, треп с Лорой, бессмысленное соперничество с Лорой? Кого волнует вся эта херня? Уж точно не Биг Босса.

– Нет. Никаких проблем.

– Отлично.

Я все еще никак не могу решить, на кого же похож этот ковбой би-бопа – на Гари Купера или на Хамфри Богарта, в любом случае оба они уже давно на небесах и никогда не стали бы пялить глаза на японскую рисованную пустышку.

Я ошущаю себя персонажем фильма нуар. Я – вписался.

Все остальные (вписавшиеся) выглядят не лучше, за исключением, пожалуй, ни о чем не подозревающего Сонни-боя. Сонни никак не монтируется с окружающей обстановкой (заброшенный ангар, классическая темнота в углах, зыбкие тени на лицах) – следовательно, от Сонни просто необходимо избавиться, чикнуть по нему ножницами, смыть с пленки; что поделаешь, я всегда выступал за чистоту жанра.

Ничего личного.

Биг Босс в очередной раз прикрывает глаза, и его подмастерье, ответственный за «дипломат», достает из внутреннего кармана пиджака пачку долларов. Пачка могла быть и потолще.

Судя по всему, она предназначена для меня, но охранник не торопится передавать ее мне в руки, просто бросает на стол.

– Завтра утром вы летите в Стокгольм.

Интересная киношка.

Пока я вылавливаю в памяти подходящее случаю название киношки, охранник перекладывает содержимое поддона в «дипломат».

– И… что я должен буду делать в Стокгольме? – осторожно спрашиваю я.

– Отвезете одну вещицу. Библиотечная улица, тринадцать. Вас будут ждать. Там же получите дальнейшие инструкции.

Из недр пиджака охранника, которые кажутся бездонными, на свет божий появляется еще одна пачка долларов, яркий прямоугольник билета со вложенным в него листком плотной бумаги и то, что продвинутый компьютерный юзер Пи называет «флешкой» – небольшой, размером с указательный палец носитель информации, заменивший дискеты.

– Эту вещицу? – Я беру флешку в руки.

– Да.

Разговор кажется исчерпанным, ситуация – тоже, если ничего экстраординарного не случится, то сейчас мы вполне мирно разойдемся и каждый останется при своем: я при мыслях о возможном утреннем полете в Стокгольм (ну кто бы отказался от полета в Стокгольм, другое дело – как это будет выглядеть на практике), Биг Босс – при своих охранниках и телевизоре.

Если ничего экстраординарного не случится.

Но я до сих пор не выпал из роли персонажа фильма нуар, и нет никаких гарантий, что сюжет не выкинет еще одно коленце. Так и происходит: легкое движение наверху, на площадке, с которой произошел мой стремительный спуск в объятья Биг Босса. Легкое движение принадлежит Лоре.

Она таки приехала, пусть и с 10– 15-минутным опозданием. Сучка.

Лора стоит, вцепившись руками в металлические поручни, во все глаза глядя на нас с Биг Боссом, на охранников, дипломат и клетку с Сонни-боем.

Мы с Биг Боссом замечаем ее почти одновременно.

– Проклятье, – цедит Биг Босс. В духе Гари Купера (Хамфри Богарта). – Это еще что? Разберитесь.

Через секунду из троих охранников, несущих вахту у тела патрона, остается один. Тот, кто выдавал мне деньги согласно прейскуранту. Остальных сдувает ветром, смывает волной, подбрасывает в воздух, нуар переходит в экшен. Классика жанра.

– «Нуар», – в моем голосе, неожиданно для меня самого, появляются подобострастные нотки. – Мне тоже нравится этот фильм.

Кино сближает одинокие сердца, кино делает людей романтиками, не устаю я поучать тамагочи в своей рубрике «3,14здатое кино». Пора бы наконец забыть о ней.

Что может сделать романтиком Биг Босса?

Труп конкурента с десятком пуль в голове и ножом в горле (да и есть ли у него конкуренты)? Чемодан, набитый долларовыми купюрами номиналом в $100 (или евро все-таки предпочтительнее)? Молодая любовница? Дети от первого брака? Собаки, лошади, коллекция монет Средиземноморья? Или такие вот тупорылые мульты?.. Романтиками нас делает не кино, а маленькие слабости, которым мы не в силах противостоять.

Глаза Биг Босса на секунду стекленеют, замерзают, покрываются тонкой корочкой льда, под ним дрожат и шевелят плавниками рыбешки биг-боссовых зрачков. Я не пробил брешь в заскорузлом сердце Биг Босса, но я сделал его взгляд сентиментальным.

– Прелестные девочки, – говорит Биг Босс.

«Прелестные девочки» – видимо, речь идет о героинях «Нуара», трех киллершах, трех грациях с пушками, с ногами, начинающимися у Кордильер и заканчивающимися у мыса Канаверал. Две из них сейчас на экране и в одной… вот черт!..

Я узнаю Тинатин.

Этого не может быть, но и всего остального не может быть. Не должно быть по определению. Рисованная Тинатин не столь эффектна, как настоящая, зато вполне узнаваема; так же выглядела живность на кухне у Марго.

Теперь мы с Биг Боссом не отрываясь смотрим на экран. Оба.

– Прелестные девочки. Шатенка особенно хороша, – Биг Босс поглаживает перстень на мизинце.

Шатенка и есть Тинатин. Те же прямые волосы, те же черные очки, из новых знаний о Тинатин: она говорит по-японски, и всегда найдется хоть кто-то, кто ответственен за синхронный перевод. Приходится признать: если это и есть свидание, ради которого мне пришлось покрыть расстояние в семьсот километров и ухлопать сразу троих, – шутка удалась.

Шутка удалась, Тинатин!..

Что, если и Биг Босс с его людьми – часть шутки? Непохоже. Или все-таки…

Пока я раздумываю над этим, появляются охранники. Теперь их не трое – четверо, все в сборе.

– Все в порядке, босс, – говорит тот, кто ел чипсы. – Конфликт улажен.

– Хорошо. Библиотечная улица, тринадцать, – это информация уже для меня.

– Я запомнил.

Биг Босс поднимается с места, одновременно щелкнув пультом (я и не заметил, что пульт все это время был у него в руке), – и экран телевизора гаснет. Тот, кто ел орешки, открывает дверцы стола и после секундной возни вынимает диск и кладет его в коробку от DVD.

– Удачи, – говорит Биг Босс.

И это тоже информация для меня, голос Биг Босса звучит по меньшей мере сочувственно и как-то слишком по-человечески, он не хотел говорить этого, но в итоге сказал: похоже, он симпатизирует мне (не тому, за кого меня принял, а именно мне), «Нуар» – вот в чем причина неожиданно возникшей симпатии. Он посчитал, что наши слабости абсолютно идентичны, – и сам расслабился.

Два накачанных холуя спереди, два сзади, посередке – Биг Босс: именно этой живописной группой они и покидают зал. Не тем путем, по которому вели меня; все пятеро направляются к боковой двери у барной стойки.

Сонни-бой.

Ах, ты черт, они забрали с собой Сонни, охранник с «дипломатом» несет и клетку с Сонни-боем. Кролик совершенно безучастен к происходящему, он и ухом не повел в мою сторону. Обидно, но можно пережить, что же тебя ждет, Сонни?

Рагу из крольчатины.

Прежде, чем усесться в кресло Биг Босса, я делаю то же самое, что делал один из охранников минуту назад: открываю дверцы канцелярского стола. Как и следовало ожидать, в столе стоит видеомагнитофон, рядом с ним – несколько DVD-дисков.

«Смысл жизни по Монти Питону»

«Мир по Гарпу»

«МирУэйна-2»

«Освальд – счастливый кролик»

У того, кто сунул диски в стол, вкус по меньшей мере странный; в память о Сонни я выбираю Освальда.

Опять мультяха, и очень старая, не в пример «Нуару», у Освальда физиономия президента Клинтона, только что пережившего слушания по поводу импичмента, назвать эту тварь счастливцем язык не повернется. Теперь можно заняться оставленными Биг Боссом подношениями.

В обеих пачках я насчитываю четыре тысячи долларов, что ж, неплохо, мне они совсем не помешают. Теперь флешка; засунув ее в задний карман джинсов, я вплотную приступаю к изучению авиабилета. Он выписан на имя Ларина Максима Леонидовича, рейс Москва – Стокгольм, отправление из «Шереметьево-2». К билету прилагается сложенная вдвое бумажка, скорее всего – приглашение. Я думаю, что приглашение, узнать его детали мне мешает полная неосведомленность в шведском. Без паспорта и визы это не более чем бесполезные бумажки, ими только задницу подтирать, ни на что другое они не годятся. В бардачке «Тойоты» все еще лежат паспорта Макса Ларина, общероссийский и заграничный, но вряд ли они смогут мне помочь.

Остается утешаться четырьмя тысячами баксов.

Это называется срубил бабло по-быстрому.

Я не прочь слетать в Стокгольм, интересно, что по этому поводу сказал бы сукин сын jukebox?..

Счастливый кролик Освальд, мельтешащий на экране, мне порядком надоел, я ушел бы прямо сейчас, единственное, что удерживает меня, – вдруг здесь появится Тинатин? Не рисованная, живая. К тому же Лора…

Кстати, куда запропастилась Лора?

…Бесплодное ожидание (не Лоры – Тинатин) длится еще минут тридцать, и только после этого я говорю себе: ловить здесь нечего.

Нужно возвращаться.

Подниматься наверх мне не хочется, выход один – уйти так же, как ушел Биг Босс и его люди: через дверь у барной стойки.

За дверью обнаруживается комната, в которой когда-то хранились запасы горючего для бара, к ней примыкает крохотная подсобка, оба помещения абсолютно пусты. Пройдя их, я оказываюсь в узком коридоре; настолько узком, что я лицом к лицу сталкиваюсь со своими мыслями по поводу происшедшего, встречи с ними не избежать. Случившееся со мной в последний час настолько же нереально, насколько реальны четыре тысячи долларов и авиабилет до Стокгольма. Люди, занимающиеся какими-то темными делишками, ждали Макса, а появился я. И они нисколько не удивились. Это означает только одно: Биг Босс никогда не видел Ларина Максима Леонидовича раньше («Начало сотрудничества получилось удачным»), а клетка со статистом Сонни-боем была не только тайником, а и опознавательным знаком. И если бы я повел себя как-нибудь по-другому, примерно как Лора, вцепившаяся в металлические поручни…

Лучше об этом не думать.

Моя голова вовсе не такая крепкая, какой мне всегда казалась. Она кругом идет, что было бы, не столкнись я с Максом на трассе Москва – Питер. Тогда сюда пришел бы он. Но и я сам – я сам! должен был прийти сюда, правда, совсем на другую встречу. А двоих, даже для такого впечатляющего зала, как зал клуба «Hangar 51-19», многовато.

При наличии двоих всегда есть выбор. И он пал на меня.

Коридор слишком узок, он жмет мне в плечах, особенно страдает плечо, зашитое Марго; я испытываю боль, определенно – так может болеть голова, так может тянуть сердце, так может резать желудок, но боль сконцентрировалась в плече, как долго это продлится?.. Боль совсем не резкая, иногда приятная, подслащенная, отдающая куском рафинада, к ней привыкаешь настолько, что перестаешь замечать, как перестаешь замечать морской прибой или пение цикад, выбор пал на меня. Но если это так… если это так, то тот, кто вчера отправил мне письмо, уже знал, что должно было произойти. Сценарий был написан заранее, эх, добраться бы до сценариста!..

Круг подозреваемых не слишком велик – Тинатин и сучий потрох jukebox, хотя и в этом случае… Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы предположить, что я рвану в Москву, на встречу с девушкой, в которую отчаянно влюблен. Но все остальное – лишь набор случайностей, случайных встреч, случайных совпадений, случайных событий. То, что невозможно предвидеть. То, что называют будущим.

Если будущее и вправду предопределено, если оно и вправду уже существует, если будущее – орешник, то кто сидит под орешником, покусывая свежесорванную веточку?..

Плохое кино. Как раз в стиле «Освальд – счастливый кролик».

Я все еще кажусь себе персонажем фильма, сейчас даже больше, чем когда-либо, окружающие меня стены – не более чем интерьер к сотне триллеров, двум сотням хорроров и трем сотням мелодрам, из рубрики «3,14здатое кино» мне не вырваться. Никогда.

Следуй за сценарием, безумный Макс. Ничего другого тебе не остается.

Дверь в конце коридора закрыта на английский замок. Я отпираю его и оказываюсь на улице. Прохладный вечерний воздух и коробки высотных домов, окружающих «Hangar 51-19», возвращают меня к действительности, все совсем не так плохо, в кармане у меня – четыре тысячи долларов.

Место, куда я вышел, – тылы клуба, его задний фасад: площадка перед ним посыпана гравием. Я заворачиваю за угол и иду вдоль глухой стены, украшенной доморощенными граффити, наиболее часто встречающиеся надписи:

CITY VANDALS CREW

РОССИЯ FOREVER

МОЯ ЖИЗНЬ – ЭТО ВОСПОМИНАНИЯ И РЭП

До сортирной психоделики «Че…лентано» всем этим прокламациям далеко.

«Галантец» Лоры.

Он припаркован рядом с моей «Тойотой», но самой Лоры нет. Уже убедившись в этом, я все равно кружу у ее машины, заглядываю в салон. Рюкзак Лоры стоит на переднем пассажирском сиденье (я забыл вытащить из него диск, проклятье!), куда могла подеваться Лора? Или она нашла то, чего не нашел я? Или она нашла ту, которую не нашел я?

Чертова ревность – она снова накрывает меня с головой и гонит обратно в клуб.

Свет, который привлек меня в первый раз, уже не горит; решающего значения это не имеет, я по-прежнему вижу в темноте. В холле все на своих местах – стулья, плакаты, нет только парня, встретившего меня. Его и не должно быть, все они уехали, – все пятеро и Сонни-бой.

А Лора осталась.

Я не такой дурак, чтобы предположить, что она отошла в пиццерию или в аптеку, или в зал игровых автоматов. Она где-то здесь.

Со свойственной всем ревнивцам методичностью я обхожу все комнаты, одну за другой, Лоры нигде не видно. Потайные комнаты, потайные дверцы. Лоры нет. Наконец, уже отчаявшись, я все-таки нахожу ее. Если бы зрение у меня было нормальным, я мог бы сказать, что это самая светлая комната из тех, что я видел. Все из-за аптечной вывески в торце дома напротив окна, как раз на противоположной стороне улицы, я заметил ее еще от метро:

24 КАПЛИ

Зеленый неон отбрасывает на пол и стены такие же зеленые блики, они кажутся похожими на молодые побеги бамбука, посреди этой бамбуковой рощи и лежит Лора.

Лора мертва.

Чудесная картина, достойная японской гравюры, наверняка украшающей ностальгические сны Хайяо. Чудесная картина, достойная рекламного разворота в «Полном дзэне»; это может быть рекламой краски для волос, рекламой пряжек для ремней, рекламой джинсов «Wrangler», рекламой экологически чистой обуви «SympaTex®», рекламой самой смерти. Такой же притягательной и лишенной изъянов, как и весь глянцевый мир «…дзэна», в котором нам с Лорой было отведено скромное место гастрономического и киношного мессий. Страница 25 – вот куда можно поместить чудесную картину Лориной смерти (на соседней – статейка «Остров месяца», обычно это кусок скалы в Эгейском или Ирландском море); страница 73 – вот куда можно поместить чудесную картину Лориной смерти (на соседней – статейка «Ресторан месяца», обычно это ресторан, в котором Лора со товарищи и со товарки столуется бесплатно, бонус – рецепт молочно-рыбного супа и правила виноделов); страница 111 – вот куда можно поместить чудесную картину Лориной смерти (на соседней – статейка «Выставка месяца», обычно это передвижной балаган гребаных инсталляций, после которого на нормального человека нападает приступ почечной колики). Страница может быть любой, но, как правило, нечетной, расположенной с правой стороны. Рекламная правая сторона ценится дороже, на нее сразу же падает алчущий взгляд любого тамагочи. Тонкий психологический расчет, знание законов восприятия – вот и все.

Лора мертва.

И при этом шикарно выглядит.

Гламурно.

Чувств во мне ровно столько же, сколько бывает после прочтения любого из опусов в «Полном дзэне». Впрочем, я уже давно ничего там не читаю, мои собственные тексты – не исключение. То же самое, наверное, испытала бы и сама Лора, окажись я сейчас на ее месте, в зарослях неонового бамбука, с простреленной башкой. Так что мы квиты.

Голова у Лоры прострелена, я вижу дырку посередине надменного Лориного лба, но крови нет, вот что странно. Не то что 24-х капель,– не видно и одной, а если исходить из диаметра дырки во лбу – ей должно было снести ползатылка. Хрен. Фиг. Все чистенько, аккуратно, гламурно.

Я присаживаюсь на корточки и принимаюсь внимательно разглядывать Лору. Внезапная смерть нисколько не изменила ее лицо, холеной стервой была – ею же и осталась. Внезапная смерть – дело рук одного из парней Биг Босса, в этом нет никаких сомнений, Лора слишком не вовремя появилась на танцполе «Hangar 51-19», слишком крепко сжимала металлические поручни, слишком откровенно пялилась на содержимое «дипломата», бывшее когда-то содержимым клетки Сонни. А люди, подобные Биг Боссу, недолюбливают свидетелей, это и ежу понятно. Теперь Лора мертва – и это лучшая иллюстрация фразы «Конфликт улажен». Конечно, конфликт мог быть улажен чуть раньше, задержи Лору парень на входе: чуть раньше и не с такими катастрофическими для Лоры последствиями («идите-ка отсюда, дамочка, клуб не работает, сегодня – частная вечеринка»), интересно, как ей удалось проскочить мимо охранника? Я никогда не узнаю. В любом случае – Лора мертва.

Хотя крови по-прежнему нет. По здравом размышлении это не должно меня удивлять, максимум, на что могла рассчитывать Лора при ее продажной профессии, – так это на то, что из ее башки вывалится смятая в комок журнальная страница.

Ничего другого там просто не может оказаться. По определению.

Быть рабом глянцевого журнала и при этом плодить таких же рабов – это не жизнь, Лора. Теперь ты и сама видишь.

Бедная Лора.

Кажется, я говорю это вслух, но «бедная Лора» не несет никакой эмоциональной окраски. Констатация факта смерти, ее сертификат, подозрительно смахивающий на сертификат по дайвингу. Лора всегда мне нравилась. Секс с ней не нравился, а сама Лора нравилась, это любой подтвердит. Бедная Лора, я по-прежнему ничего не чувствую.

Глупо сидеть здесь, терять время и ничего не чувствовать.

Я прикрываю глаза, я очень хочу что-то почувствовать. Хоть что-то.

Есть!..

Сладко ноющее плечо шепчет мне: это даже хорошо, что так получилось. От одного конкурента на пути к Тинатин ты избавился, разве не этого ты хотел?

Все правильно.

Я принимаюсь осторожно обшаривать карманы Лориной куртки: где-то должны быть ключи от «Галантца». Пусть она оставила в салоне рюкзак, но уж ключи-то точно взяла с собой.

Ключи находятся, никто на них не польстился: они (и пульт центрального замка) болтаются на брелке с крошечным плюшевым кенгуру. Прежде чем уйти, прежде чем покинуть Лору, я легонько касаюсь ее еще теплой кожи кончиками пальцев, вот и все, принцесса. Я бы поцеловал Лору на прощанье, но

«J’embrasse Pas».

…Вот уже полчаса я стою на обочине МКАД, включив аварийные огни. Паспорта Максима Ларина, вот что меня удивило. Вернее, фотографии в паспортах. На обеих фотографиях – цветной и черно-белой – Максим Ларин похож на меня. Вот почему его лицо показалось мне смутно знакомым, виденным когда-то давно, в пыльном зеркале; конечно, сходство не убийственное и двойниками нас не назовешь; подбородок Макса чуть тверже, рот – определеннее, брови – решительнее, если бы я каждый день отстреливал по кавказцу (румыну, поляку, японскому ритуальному убийце, американскому ресторанному критику) – то со временем сходство стало бы полным. Но и сейчас утверждать, что Максим Леонидович Ларин и я – не одно и то же лицо, вряд ли кто-то решится. Еще одна приятная неожиданность: у Макса Ларина открытая шенгенская виза на год. Гы-гы, бу-га-га, нахх! Получить шенген сейчас не легче, чем пробежать стометровку с олимпийским рекордом, не легче, чем переспать с принцессой Монако, не легче, чем сделать операцию по перемене пола; сытая политкорректная Европа нас недолюбливает, провались она пропадом. За какие заслуги перед родиной и Евросоюзом получил шенген Максим Ларин – неизвестно.

Я лечу в Стокгольм, накось, выкусите, г-жа Паникаровская!

В вашем сраном журналишке я больше не появлюсь. Пускай теперь младенцев-тамагочи поучает кто-нибудь другой. Самое время начать жить по-настоящему. Самое время.

В рюкзаке Лоры звонит мобильник.

Совершенно машинально я достаю его и несколько секунд смотрю на загоревшийся дисплей.

Avgyst sweetness

Август, сладенькая, сладчайшая, ну надо же, какие нежности! Пошла ты в жопу, Август!..

У Лоры шесть не принятых звонков, четыре из них (включая только что прозвучавший) – от Август, еще один – от уже упоминавшейся Самолетовой, еще один – от г-жи Паникаровской (я знаю ее номер), в латинской интерпретации Лоры это выглядит как «Soska», вспомни дурака, он и появится, как говорит Великий Гатри. Лора пользуется большой популярностью у жителей обеих столиц, надо же! за последние сутки мне не позвонил никто. Никто не поинтересовался, куда я слился, испарился, исчез, может быть, я вообще завернул боты на просмотре южнокорейского боевика «Спрятаться негде». Никого это не волнует. Да и пошли вы все в жопу вместе с Август!.. Удзаттэ!..

Я не вернусь.

Решено.

Лорин рюкзак выглядит капитально. Кожа хорошей выделки, хоть и слегка потертая; благородная расцветка, я всегда мимолетно завидовал ее рюкзаку. Теперь у меня появилась возможность полететь с ним в Стокгольм, так почему бы ей не воспользоваться?

Да.

Почему бы не воспользоваться рюкзаком Лоры?

Почему бы не воспользоваться документами Макса?

Остается только решить, что делать с моими собственными, их немного, всего-то жалкий паспортишко, даже удостоверение сотрудника «Полного дзэна» я с собой не взял; все-таки два комплекта документов – это слишком. Лишний геморр.

Я зарываю свой паспорт тут же, у обочины, предварительно завернув его в целлофановый пакет, который нашелся в рюкзаке у Лоры (не преследуя никакой цели, на всякий случай). В тот же пакет отправляется и Лорин паспорт, и еще какие-то ее бумажки, изучать их мне влом. И Лорин телефон, и мой собственный телефон, глупо цепляться за него, если по нему и так никто не звонит. Мобильник Макса, вот что я оставляю себе, фотографии Тинатин, пусть плохого качества, пусть небрежно сделанные; фотографии Тинатин будут греть мне сердце.

Могила получается такой же неглубокой, как и та, в которой я зарыл Макса Ларина, к тому же на то, чтобы вырыть ее, и тридцати секунд не понадобилось. Я уговариваю себя запомнить место (метрах в пятнадцати высится биллборд какой-то компании по производству хлебобулочных изделий), но тут же благополучно забываю его.

Стоит мне только снова сесть в « Тойоту» и ударить по газам.

Я не вернусь. Решено.

***

…Август дома не одна.

Удивительно, что она вообще дома: девушки, подобные Август, предпочитают проводить вечера вне домашних стен. Я заехал к ней наугад, без задней мысли, просто потому, что в огромной Москве мне некуда податься; у меня нет здесь друзей, настолько близких, чтобы остаться на ночь. А остаться на ночь в клубе «Hangar 51-19» – удовольствие сомнительное. Даже при наличии DVD-плейера и четырех дисков, включая сагу об Освальде – счастливом кролике. Даже при наличии мертвой Лоры. Ее рюкзак я оставил в машине, от греха подальше, вдруг Август его вспомнит. А лишних вопросов мне хотелось бы избежать.

– Привет, – говорю я, как только Август открывает дверь. – А Лора еще не появлялась?

– Нет. – Август с трудом вспоминает меня. С трудом и с неохотой.

– Странно.

Я мягко оттесняю Август от двери, мне нужно просочиться в квартиру, не станет же Август выгонять из дому приятеля своей подружки.

– Действительно, странно. Я ей звонила несколько раз. Телефон не отвечает. Уже можно начать беспокоиться или лучше повременить?

– Лучше повременить. – Я достаточно убедителен в своей лжи. – Лора, она такая… Любит исчезать в самый неподходящий момент.

– Да, – голос Август полон легкой грусти. – Исчезать в самый неподходящий момент – ее кредо.

– Я ее подожду, если ты не против.

– Конечно.

Август возвращается в зал с бонсаями, кальянами и венесуэльским гамаком, по ходу теряя остатки и так незначительного интереса ко мне. Я следую за ней.

За то время, что я отсутствовал, левый, ближний к окну, угол, Превратился в фотостудию: пять больших софитов, около десятка софитов поменьше, еще несколько осветительных приборов стоят прямо на полу. Стеклянной стены, выполнявшей роль окна, тоже не видно, она плотно зашторена. Август возится со светом: устанавливает фильтры, меняет углы освещения; все это – ради существа, восседающего на некоем подобии подиума.

Ярко-рыжие, с красным отливом вихры, торчащие в разные стороны, черно-белая арафатка, кольца на всех десяти пальцах; существо похоже на Лору и Август одновременно – и это ухудшенный вариант их обеих.

– Ты наконец-то снимешь меня с мундштуком, пупсик?..

– А ты можешь помолчать хотя бы минуту, Билли? Билли. Модная писательница. Я мог бы и сам догадаться.

– Я хочу, чтобы с мундштуком…

– Дался тебе этот мундштук!

– А может, мне раздеться? Писатель полностью раскрылся перед своим читателем, он безгранично ему доверяет… Как тебе такая идея, пупсик?

– По-моему, хреновая, – Август теребит себя за мочку уха.

– А по-моему, очень даже. Символично. Концептуально. Опять же – эпатажно.

– Это солидное издание, а не «Плейбой», солнце. Не стоит об этом забывать. И потом, где ты видела фотографии голых писательниц?

Билли морщит лоб и надувает губы.

– Все потому, что большинству писательниц нечего предъявить, кроме пудовых целлюлитных ляжек, растяжек на брюхе и доек пятого размера. А мне стыдится нечего, у меня с фигурой все пи-па-по.

Дурацкое «пи-па-по» (что, очевидно, означает более приземленные «нормалек» или «о'кей») Билли произносит в нос, на французский манер. Билли и похожа на француженку: не ту, конечно, что ездит на мотоцикле «Honda» и пьет аперитивы в парижском cafe Vavin (об этом кафе мне как-то рассказывал Великий Гатри), а ту, которая собирает устриц в Нормандии.

Профсоюзам на нее насрать.

– Нет, солнце. – Август тверда, как кремень. – Давай придумаем что-нибудь менее агрессивное, чем «ню».

– Тогда с мундштуком.

– С мундштуком – банально.

– Я могу оставить при себе арафатку и кольца, – Билли все еще не желает уступать. – А все остальное сниму. Или вот еще… Если бы у тебя была игуана, я могла бы сняться с игуаной.

– У меня нет игуаны.

Билли складывает ноги по-турецки и подпирает подбородок ладонью.

– А помнишь… Когда мы жили вместе, то завели собаку. Забыла, как ее звали…

Август морщится, непонятно, что вызвало у нее такую реакцию, – собака или воспоминание о том, что они с Билли когда-то жили вместе.

– Султан. Ее звали Султан.

– Точно! – Билли радуется, как ребенок. – Султан! Гребаный Сулька. Где он сейчас?..

Это у тебя надо спросить, где он. Я тогда уехала на месяц, а ты свалила из дома и оставила собаку без еды, питья и сортира. На целую неделю!

– На пять дней, пупсик, всего лишь на пять дней.

– Ну да, а когда я вернулась и открыла дверь, то он проскочил мимо меня – и с концами. К тому же он сгрыз все ботинки, пока ты была в загуле.

– Да ладно тебе, пупсик. Зато ты после него обновила гардероб… О! А это что за чмо? – Билли, наконец-то снисходит и до меня.

– Это – приятель Лоры, – Август снова напрягается, пытаясь вспомнить мое имя.

– Макс, – подсказываю я.

– Точно.

– Какой Лоры? – на лице Билли появляется неприязненное выражение. – Этой дешевки из Питера? Которая пишет всякую галиматью в какой-то их провинциальной стенгазете?

– Из Питера. Да.

– Могу дать ей интервью.

– Если она захочет. – Чувств к Лоре у Август несомненно больше, чем чувств к Билли.

– Ха-ха! Какой отстой! Если она захочет! Я, между прочим, уже отсняласьу Канделаки, и в «МК» статья вышла, так что мне на твою Лору начихать.

– Не заводись, солнце, – Август делает примирительный жест рукой. – А то на фото все вылезет.

– Что – «все»?

– Твой паскудный характер, вот что.

– А когда-то ты говорила, что я прелесть и кожа у меня пахнет базиликом.

– Правда? – изумляется Август. – В бреду я была, что ли?

Это называется любовная горячка, пупсик. Зов плоти, причуды либидо. А это чмо тоже журналист? – Билли посылает мне полный неприкрытого превосходства взгляд.

– Я не журналист.

«Я не журналист». Вот я и произнес это вслух. Узкая береговая полоска «Полного дзэна» стремительно отдаляется от меня, скоро она исчезнет в тумане. Но я был там, я провел уйму времени на берегу, усеянному обломками адаптированных текстов, краденых мыслей, взятых напрокат чувств. Я был там, и ничего хорошего там нет.

Теперь я знаю это наверняка.

– А Лора говорила, что ты журналист. Работаешь вместе с ней, – уличает меня Август.

– Лора ошибалась.

– Послушай, Макс… Вы ведь должны были этот вечер провести вместе… Должны были поехать в клуб… Как же он называется…

Я совсем не горю желанием помочь Август вспомнить название.

– «Ангар 51-19». Так, кажется?

Вот черт, Лора все разболтала!..

– Мы разминулись. Должны были встретиться в центре, но она не подъехала.

– О! А я знаю этот клуб, – подает голос Билли. – Попсовое заведение, правда, у хрена на рогах. К тому же оно уже год как не работает.

Август закусывает губу, а затем подбирает лежащий в гамаке мобильник и принимается щелкать кнопками; она набирает Лорин номер, чей же еще. Мне легко представить, как звонит телефон Лоры: музыкальная тема из «Розовой пантеры» и всплывающая на дисплее надпись:

Avgyst sweetness.

Мне легко представить, где он звонит: в пяти сантиметрах от поверхности земли, среди сгнивших листьев и мелкого песка. Через какое-то время кончится заряд и Август услышит в трубке: «Абонент недоступен или находится все зоны действия сети».

Вряд ли это ее успокоит.

Волнение Август мне не нравится, волнение Август мне совсем не по душе.

– А ты сам не поехал в этот клуб? – продолжает допрашивать меня она.

– У меня изменились планы.

– Изменились планы? Ты больше не ищешь ту девушку?

Я недооценил Август. Она не помнит, как меня зовут, но хорошо помнит, что я влюблен и ищу девушку, в которую влюблен, и только ради этого я здесь. Важен совсем не я, важно то, что я влюблен и ищу девушку. Я недооценил Август, относительно Август я ошибся, не только разные люди рассказывали ей о любви, она и сама может кое-чем поделиться. Август хорошо знает, что такое быть влюбленным и искать.

Август лучше, чем Лора, и намного лучше, чем припадочная Билли, у нее умные бесстрашные глаза; единственное, чего мне хочется, – чтобы она закрыла их на происходящее. В конце концов, ничего криминального не произошло, просто ее подруга Лора затерялась в Москве, она могла поехать куда угодно; Август ведь не единственная, кто ждет Лору, кто всегда рад ей.

Уж не завидую ли я покойнице, в самом деле (мудила jukebox поставил бы сразу три смайла)?

– …Так ты больше не ищешь ее?

– Я… – Умение Август заставать врасплох и щелкать камерой из-за угла просто удивительно, до этого она казалась мне только мастером постановки. Не более. – В общем, мы виделись.

– Что-то непохоже.

– Почему?

– Потому, что ты вернулся. И не выглядишь ни счастливым, ни несчастным.

– Неужели?

– Именно. И потом, есть еще одно обстоятельство.

– Какое же?

– Эта девушка сейчас не в России. Сегодня, сейчас – она точно не в России.

Фразы, стоящие того, чтобы выделить их из всего потока:

«Ты не выглядишь ни счастливым, ни несчастным» и про девушку, которая не в России. Август (ей и дела нет до Тинатин) – Август знает, где она. Я – нет. Это несправедливо, но чаще всего так и бывает.

– Откуда ты знаешь?

– Я наводила справки. Лора меня попросила – и я навела.

– Что же еще ты узнала? – Я стараюсь сохранять спокойствие.

– Иногда… не часто… она снимается в рекламе, но не зарабатывает этим. Делает это в свое удовольствие.

– Ив какой же рекламе она снялась?

– Никто не мог вспомнить. Никто из тех, с кем я говорила. Говорят – в самой разной.

– Она живет в Москве? Она москвичка?

– Спроси что-нибудь полегче, – Август разводит руками.

Жалкие крохи информации, даже из Жан-Луи я выудил больше. Август могла бы рассказать мне о своем друге, Илье Макарове, но она не делает этого. Да и кто я такой, чтобы она делилась воспоминаниям о своих друзьях?

– Кого это вы там перетираете? – голос Билли окрашен в плотные тона ревности. – Какую девушку?

Билли, скорее всего, пребывает в уверенности, что единственная девушка, о которой все должны говорить, – она сама.

– Никакую. Просто парень ищет девушку. Такое иногда случается, солнце, – отвечает Август.

– Да. Извращенцы все еще существуют.

– Давай-ка я сниму тебя с мундштуком.

Август снова углубляется в свои фильтры и софиты, разговор о Тинатин можно считать исчерпанным.

– Я вам не мешаю? – интересуюсь я. – Я тихонько посижу.

– Не мешаешь. Сиди.

Мундштук у Билли оказывается намного длиннее, чем марлен-дитриховский мундштук Лоры, наверное, это самый длинный мундштук в Российской Федерации. Для того чтобы покрыть весь путь от его начала до его конца, придется взять билет на электричку.

– Значит, ты уезжаешь на год? – Август хлопочет у лица Билли, фиксирует наклон головы, поправляет волосы.

– Ты спрашивала об этом трижды, пупсик.

– Просто хочу лишний раз убедиться, что целый год не увижу твою физиономию.

– А когда-то ты говорила, что я чудо и в моих глазах можно утонуть, как в озере, – Билли картинно разводит руками. – Ну почему люди так завидуют успехам других людей?

– Билли уезжает? – решаюсь я поддержать разговор.

– Ты обещал сидеть тихонько, – напоминает мне Август.

Билли рада моему вопросу, она выглядит польщенной.

– Меня пригласили бундеса, дорогуша. Творческая командировка на год, в Кельн. Полный пансион и полторы тысячи евро в месяц на поддержание таланта. Бундеса жаждут, чтобы я написала для них книгу о русском сексе.

– А что, русский секс чем-то отличается от немецкого?

Билли вставляет сигарету в мундштук. Для того чтобы подкурить ее, Билли приходится вытягивать руки на всю длину.

– Русский секс – штука лингвистическая, – изрекает она, сделав первую затяжку. – Русский секс вербален. В нем важен не сам процесс, а то, что ты думаешь по поводу процесса. И в состоянии ли ты его описать.

Подобная трактовка удивила бы меня еще сутки, двое суток назад, но после постельных монологов Лоры о юнгэгеблибенемэн, «юношески выглядящих мужчинах 70 лет», о стручках фасоли, о старости среди рисовых полей и треснувшей пятке… нет, пожалуй, теперь я не удивлюсь. Секс можно проассоциировать с чем угодно, и лучше бы это были высокохудожественные ассоциации – очевидно, в этом и заключается правда Билли.

Не женский и не мужской взгляд – взгляд «ЖЖ»-феминисток, мнящих себя писательницами, и примкнувших к ним импотентов.

Как это согласуется с утверждением Лоры о том, что у Билли лучше всего выходят фразы «я взяла в рот», непонятно.

– …Но и это еще не все. В русском сексе много политики и много идеи, и ненависти к прошлому, и страха перед будущим. Тупорылое мессианство – это тоже наше все. Русские вообще всегда такие, какими их хотят видеть. Мы слишком зависим от того, что о нас думают.

– Не грузи парня, – советует Билли Август.

– А кто его грузит, кто?

– Он влюблен. И у него есть своя богиня. Не думаю, что ему хотелось бы общаться с ней только вербально. Или мучить ее политикой.

Кстати, о богинях. – Билли из тех, кто любит перекатывать на языке отдающие лакрицей парадоксы. – Богини – самое уязвимое место, самое слабое звено, вот в чем проблема. Богине вечно не до тебя, за всеми ей не уследить, а еще макияж, а еще благословения… Значит, ты можешь допустить и некоторую вольность.

– Какую вольность?

– Вольность не быть верным. Этот парень – из тех, кто всегда отчаянно влюблен в одну, а спит с другими. Теми, кто дает. Или теми, кто хочет взять. Ведь так, Макс?..

Билли, в отличие от Август, с лету запомнила мое имя, к тому же она выпустила на свет божий «отчаянно влюблен», Билли не так проста, как ее огненно-рыжие вихры. А может быть, слишком проста. И то, и другое мне не нравится.

– Оставь свои штучки, Билли, – морщится Август. – Или хотя бы поменяй порядок слов в предложении.

– В смысле?

– Все это я уже слышала в твоем исполнении. По совершенно разным поводам.

На секунду Билли задумывается: обидеться ли ей или рассмеяться. Билли выбирает последнее; смех Билли – резкий, похожий на хлопанье птичьих крыльев. И маленькие металлические шарики, дробь, затесавшаяся в перья. Если один из шариков попадет в софит – софит взорвется.

– Ну вот, что и требовалось доказать. Если уж ты установил правила – не нарушай их.

– Какие правила? – осторожно спрашиваю я.

– Обычно я не встречаюсь с людьми больше одного раза…

Август хмыкает.

– …только так на них можно произвести должное впечатление. Люди ненавидят повторы, но что делать, если человек состоит из повторов и повторяется каждые пять минут? Выход один – свести количество встреч до минимума.

– Ну можно же говорить о разных вещах. – Я и не заметил, как втянулся в разговор. – О французском шансоне, о запчастях к БМВ, об Африке или о каком-нибудь писателе…

– Я не разбираюсь в запчастях к БМВ и никогда не была в Африке, – Билли поджимает губы.

– Ты рискуешь нажить себе врага, – предупреждает меня Август. – Не стоит в присутствии одного писателя говорить о другом. От этого у него может развиться герпес.

– А как же Август? – спрашиваю я. – Вы ведь довольно долгое время… были вместе.

– С Август мы говорим о сексе, – Билли бросила дуться и снисходительно улыбается мне. – И о том, где достать травы. И о том, какой ракурс подойдет. Ничего выдающегося.

Лоре, даже останься она в живых, не быть надеждой новой русской романистики. С Билли все сложнее. «Две девушки в тени, одна девушка на солнце». Билли смогла бы придать любой сортирной надписи товарный постмодернистский вид.

– Я вспомнила, – заявляет Билли. – Ты, наверное, имела в виду этого своего бедолагу-приятеля… Как же его звали?..

Август делает умоляющий жест рукой, как будто защищается от чего-то.

– Илья! Точно. Мы с ним говорили о чем-то подобном… И о богинях тоже.

– Причем здесь Илья? – Август недовольна, что Билли распустила язык. Август в ярости.

– При том, что Макс чем-то напоминает мне твоего Илью.

– Не говори глупостей!..

Илья. Очевидно, обе они имеют в виду одного человека – Илью Макарова. «Бедолага-приятель» – это как нельзя лучше характеризует гибель в австрийских Альпах. Вот он и всплыл, Илья Макаров, восстал из альпийских снегов. Один вид его искореженного смертью тела, одно лишь упоминание о нем пугают Август, от бесстрашия в глазах не остается и следа.

– Почему глупости, пупсик? Он ведь тоже по кому-то сох. Со страшной силой.

– До добра это его не довело, – Август хочет побыстрее закрыть тему, увести Билли от опасной черты. – Кстати, когда ты летишь?

– Завтра. Утренним рейсом.

– Я тоже завтра улетаю.

«Я тоже завтра улетаю». И снова я произнес это вслух. Узкая береговая полоска «Полного дзэна» исчезла окончательно. А завтра исчезнут и мысли о Лоре, завтра все будет совсем по-другому. После встречи с Тинатин ни один мой день не похож на другой, ни одна ночь не похожа на предыдущую. Кажется, я рад этому обстоятельству.

– Не в сторону Кельна, случайно? – важно спрашивает Билли, Кельн для нее – столица мира, все дороги ведут в Кельн.

– Нет. В Швецию.

– Лора ничего не говорила о том, что ты должен лететь в Швецию, – Август подозрительно смотрит на меня. – У вас были совсем другие планы.

– Лора мне не жена. Поэтому и планы у нас разные.

Билли прыскает, опосредованное лягание Лоры, «дешевки из Питера», доставляет ей удовольствие; неважно, что думает Билли, важно, что думает Август. Важно то, что именно Лора рассказала ей обо мне, пока они принимали ванну. Лора не знала и двух третей из того, что произошло, но эти две трети она могла придумать. Для человека, который еженедельно сочиняет философские трактаты на тему гастрономии, это не составило бы особого труда, лучшее, что было со мной в жизни, – это то, что я придумала себе и о себе, а о других… О других Лора могла бы придумать и худшее. Впрочем, работа в «Полном дзэне» – это и так худшее. Хуже не придумаешь.

– Мы можем вместе поехать в аэропорт. Ты на машине?..

– Он на машине. – Август отнимает у Билли мундштук. – У него джип.

– Джип? – Билли дергает себя за вихры, что должно означать крайнюю степень восхищения. – Никогда не ездила на джипе!..

– Это краденый джип. Он его угнал.

– Вот здорово! Значит, мы поедем в аэропорт на краденом джипе! Йоу!..

***

…Билли болтает.

Билли болтает без умолку, язык у нее без костей. А ты и вправду так сильно влюблен? спрашивает Билли, а я вот никогда не была влюблена, ни разу, тупое желание секса не в счет, писателю противопоказано влюбляться, писатель должен сохранять ясную голову, ясная голова – непременный атрибут воров-карманников, взломщиков сейфов и писателей, писатель ведь тоже подворовывает, таскает из сумок, таскает из сейфов: у жизни, у людей, у других писателей, это называется – черпать вдохновение, я не верю в такую фигню, как вдохновение, меня оно никогда и не посещало, – так же, как любовь: здесь совсем, совсем другое; когда я встречаю человека, который мне симпатичен, единственное, что мне хочется, – побыстрее с ним расстаться, только тогда я получаю его в полную собственность, только тогда я смогу делать с ним, что захочу, только тогда я смогу вылепить из него, что пожелаю, вот и сейчас мне хочется побыстрее расстаться с тобой, потому что ты нравишься мне, кто ты такой? ничего не говори, я сама все придумаю, но сначала ты мне расскажешь несколько историй про себя, но только тех, которые не кажутся тебе важными, важное – у всех одинаково, важное – неинтересно, ты не согласен?

Билли болтает без умолку.

Это не мешает мне вести машину, и к самой Билли я испытываю скорее симпатию. Не такую сильную, как к Август (успешному московскому фотографу и просто обаятельной девчонке удалось-таки понравится мне под занавес); жаль, что так получилось с Август, но…

не я первый начал.

Билли снимает квартиру в районе метро «Аэропорт», что само по себе дорогое удовольствие. Прежде чем отправиться в «Шереметьево», мы заезжаем к ней за шмотками. Ноутбук и дорожный саквояж внушительных размеров – вот и весь багаж Билли. Саквояж – главный во всей истории, он и вправду хорош, кожа антилопы, это вещь Август. Когда-то Август привезла его из Африки, в которой Билли никогда не была; когда-то Билли взяла саквояж напрокат, да так и замылила.

Билли бродит по своей однокомнатной халупе минут сорок, время от времени бросая в открытую пасть саквояжа какие-то тряпки: я насчитал три пары джинсов, одни бриджи, одни пляжные шорты, с десяток ковбоек, с дюжину футболок, трусы, носки, бейсболки, одну кроссовку «Reebok», один ботинок на шнуровке, две совершенно одинаковых брошюры «Доброе утро, Вьетнам» и соломенную шляпу – саквояж Билли – Август кажется бездонным. И при этом Билли болтает.

– Ты когда-нибудь был в Кельне?

– Да.

Билли недовольна моим ответом, Билли кажется, что она – единственный человек, который имеет право на Кельн, что она должна входить на рассвете в абсолютно вымерший город, который ждет только ее.

– Тебе понравится Кельн, Билли. Это город-симпатяга. Такой чистенький, такой игрушечный. Такой… такой хорошо вымытый.

– А что ты делал в Кельне?

– Ничего. Купил там пару альбомов. Скажем так: в творческую командировку меня бундеса не приглашали.

Билли кажется удовлетворенной, потому и позволяет себе крохотное откровение:

– Вообще-то, я их слегка наколола. Поначалу они пригласили другого, тоже типа писателя. Отстойный говнюк, не буду называть имя – делать этому гнусу рекламу, вот еще! А он возьми и откажись, рванул в Китай. И тогда уж я подсуетилась, настрочила бундесам письмо, что меня на родине преследует служба безопасности за мои политические, религиозные и сексуальные убеждения. Попутно еще и Рашку обхаяла, они любят, когда хаят Рашку. Враг Рашки – их друг. Это надо просекать. Ха-ха!

– Я бы их всех удавил, – вполне искренне замечаю я. – Тех, кто нас так ненавидит. И тех, кто этим пользуется.

– О! Да ты патриот Рашки! С другой стороны – за что нас любить?

– Но и ненавидеть не обязательно.

Я вот, к примеру, ненавижу всех писателей, кто еще жив. – Билли вытаскивает из-под подушки вторую кроссовку. – Не потому, что чую конкурентов, просто не люблю. Но, возможно, полюблю. Когда они откинутся. А ты?

– Я равнодушен к писателям. Но ненавижу правозащитников. И еще гребаных восточноевропейских интеллектуалов, которые осели в Штатах и поставили целью смешать нас с дерьмом.

– А еще я ненавижу все медийные лица. Все без исключения. Козлы! Недоноски!..

. – И все ебантропские ток-шоу, – подхватываю я.– И реалити-шоу, еще более ебантропские!

– И я тоже их терпеть не могу! И дебильную скрытую рекламу в фильмах! И еще… еще…

Список вещей, которые ненавидит Билли, не во всем совпадает со списком Лоры, но достоин Книги рекордов Гиннесса. Я иссяк на третьей минуте, а Билли болтает и болтает; ненависти в мире гораздо больше, чем любви, и она гораздо более продуктивна. Она свежа, мускулиста, яростна, не спать сутками для нее – плевое дело, не есть и не пить – легче легкого, никакой анемии, никакого застоя в крови, ее цвет – красный, ее камень – бриллиант, ее планета – Марс, ее знак зодиака – Лев, ее год – год Дракона. Ненависть правит миром.

– Ненависть правит миром, – Билли кажется измотанной своими откровениями. – Во всяком случае, в ней гораздо больше оттенков, чем в любви… О! Это надо записать.

– И так запомнишь, – говорю я.

– Ты классный парень, Макс! И ты мне нравишься. За тобой пара историй.

– За тобой тоже кое-что.

– Что именно?

– Расскажи мне о парне. О котором не захотела говорить Август.

– Об Илье?

– Да. Только с одним условием…

Я усаживаю Билли на диван (в комнате нет ни одного стула) и сам присаживаюсь рядом. Я крепко держу Билли за лживый детский подбородок: ей не вырваться.

– …с одним условием, Билли. Ты расскажешь не то, что придумала о нем, а то, что было на самом деле.

Билли куксится: то ли оттого, что я слишком сжал пальцы, то ли от того, что перспектива не врать совсем не кажется ей лучезарной.

– Начинай.

– Я почти ничего не знаю о нем. Видела один раз у Август. Он фотограф. Август говорила, что очень хороший…

– Дальше.

– Они о чем-то шушукались с Август, о какой-то девушке… Я не прислушивалась. Точно. Он был в поисках девушки. Он выглядел несчастным… Ты же знаешь, как это бывает: мечты о промокшей обуви, о чашке кофе, о первой сигарете утром, о дороге, которая не кончается, и чтобы она была рядом…

Я еще крепче сжимаю подбородок Билли: секунда – и он треснет, как фарфоровая чашка.

– Хорошо, хорошо… – Билли идет на попятную. – Несчастным он не выглядел, но выглядел одержимым…

– Продолжай.

– А нечего продолжать… Это почти финал. Он погиб где-то через месяц или около того. Темная история на фоне австрийских Альп. Август даже называла мне место, где все это произошло… Погоди… «Райская долина», что ли? Точно. Пансионат «Райская долина».

– Он разбился? Свалился в пропасть? Или его накрыло лавиной?

Типа… Только Август не верила в несчастный случай. Август вообще тяжело это пережила, она была нежно к нему привязана, у них было что-то вроде мужской дружбы… Ха-ха. Ты же знаешь, как это бывает: базары о девушках, пара гаванских сигар, обмен адресами, где можно достать хорошую технику, зависти в таких отношениях нет, все образцово-показательно радуются успехам друг друга… Август – она такая. Ей важны друзья, она для них в лепешку расшибется. Дурацкий романтизм.

Спорить с Билли, модной писательницей, а уж тем более – воспитывать ее, занятие бесполезное, но хватки я не ослабляю.

– Тогда, когда Илья погиб… Август сказала что-то вроде: есть отношения, которые не приводят ни к чему, кроме смерти… Я развила эту мысль.

– Ни секунды в этом не сомневаюсь.

– Есть отношения, которые не приводят ни к чему, кроме смерти. И это – лучшее в них. Человеческая смерть переносится гораздо легче, чем смерть отношений. Как тебе, а?

– Шикарно. Только не распыляйся, оставь хоть что-то и для бундесов.

– Не ссы, все будет пи-па-по! Для бундесов у меня уже припасено. – Билли раздувает жабры, она вот-вот лопнет от осознания собственной значимости. – Бундеса как дети – радуются всякой херне… А я напишу не херню! Я напишу та-акую книгу… Она так… так перданет!..

– А выражение «я взяла в рот» там будет?

Билли щурит глаза (ярко-зеленые, но не исключено, что она носит контактные линзы) и порывается почесать переносицу.

– Это намек? Или интересное предложение, от которого я не должна отказываться?

– Это просто вопрос.

Ну тогда… Кто тебе брякнул такую мерзость? Как стилистическая единица это выражение несостоятельно, но его можно заменить на другие, гораздо более впечатляющие…

– Ладно… Неважно, – я наконец-то отпускаю Билли.

– Если тебя что-то смущает… Лично я предпочитаю мужчин, я не Август. Я просто экспериментировала… Наблюдала.

– Подворовывала.

– Ты о саквояже?

– Я обо всем.

– Ты большой умник, – Билли покровительственно хлопает меня по щеке. – Я хочу подарить тебе свою книгу.

– «Две девушки в тени, одна девушка на солнце»?

– Йес!.. Ты и название знаешь?

– Конечно.

– Бундеса ее уже купили. А еще чехи с голландцами. И французы собираются. Америка пока держится, но они вообще никого не любят, кроме себя… Не любят, не читают, не слушают, не смотрят – зажравшиеся скоты, вот они кто!..

…Билли болтает и болтает.

Это не мешает мне вести машину и думать об Август. У меня куча мыслей в запасе, но я думаю об Август. Жаль, что все так получилось с Август, только не я первый начал.

Все могло сложиться по-другому, не будь Август так настойчива. Не заподозри она неладное. Я не давал никаких поводов, полночи я наблюдал, как Август возится со светлым образом Билли. Фотосессия затянулась, Август была полностью поглощена ей – так мне казалось. Но я ошибался.

Август не похожа на Лору, которая придумывала жизнь себе, Август не похожа на Билли, которая придумывает жизнь другим, реальность Август – объективная реальность. Это не касается работ Август, в ее террористах, ее позапрошлогодних басках и прошлогодних ирландцах – в них-то ничего настоящего нет; представить, как воспетый камерой красавец устанавливает детонатор, еще можно, все остальное – убитых, раненых, осколки и болты в человеческом мясе, горе, страдание, кровь – нет. Фотографии ничего не говорят об этом – и потому лгут. Следовательно – и Август лжет. Так же, как Лора, так же, как Билли, может быть – даже более изощренно.

– …Ужасно не то, что смерть существует. Ужасно то, что ее сделали фактом искусства. Ужасно то, что ничего интереснее смерти, как факта искусства, нет. И того, что люди обычно принимают за смерть.

Это Билли. Я вздрагиваю.

– Ты действительно так думаешь, Билли?

– Нет. Я как раз так не думаю. А это правда краденая машина?

– Это моя машина. Я ее не крал.

– Жаль… – Билли выглядит несколько разочарованной. – Жаль, что она не краденая.

– Ну ты, наверное, уже придумала историю?

Билли испытующе смотрит на меня и начинает смеяться; я снова слышу хлопанье птичьих крыльев, но какое-то глуховатое, смазанное: птицам в салоне «Тойоты» не развернуться.

– Почти. Если бы ты просто угнал ее – это было бы банально.

– Банально, да.

– Тогда… Ты мог избавиться от прошлого владельца и присвоить машину себе. Как тебе такой вариант?

– А подробнее? – в сердце у меня сразу же образуется пустота.

– Подробности я еще не придумала… А ты обещал рассказать мне что-нибудь.

– Хорошо, Билли. Однажды я встретил девушку…

– Ту самую, в которую ты потом влюбился?

– Нет, нет… Просто девушку. Она умела менять кожу. Она умела менять масть прямо на глазах. Она могла стать блондинкой, а потом – брюнеткой, и сразу же – рыжей. Примерно такой, как ты. И еще… она флиртовала с овощами.

Я не в состоянии описать Марго и все то, что она проделывала – с собой, со мной и с овощами. И еще с животными, там были животные, я едва про них не позабыл.

– Фи, – Билли морщится. – Типичный образчик магического реализма. Наркотическое опьянение еще и не такие глюки вызывает. Старо, как мир. А еще что-нибудь есть?

– Хорошо, Билли. Однажды я перевозил кролика в клетке… Меня попросили перевезти. А потом оказалось, что в поддоне клетки находился героин. Расфасованный в пакетики. Он потянул на лимон баксов, никак не меньше.

– Фи, – Билли морщится. – Типичный образчик саги о Коза Ностре!

– Хорошо, Билли. Однажды мне пришла ссылка на чат. А в чате оказался некто, кого я не знаю, никогда не видел и с кем теперь общаюсь, но только по Интернету. Так вот, этот «некто» всегда в курсе того, что должно произойти со мной. И это происходит. И он ни разу не ошибся, представь себе.

– Фи, – Билли морщится. – Типичный образчик сраного мистицизма с элементами хай-тека. Претенциозно и попахивает сожженной материнской платой!..

– Хорошо, Билли. Однажды забитый мальчик, которому только-только исполнилось двенадцать лет и который жил в закутке между стеной и платяным шкафом… так вот, этот мальчик придумал писать на задней стенке названия фильмов, которых никогда не видел…

– Чем писать?

– Мелом.

– И на фиг это ему было нужно?

– Это помогало ему… Это был мир, до которого нельзя было дотянуться, но который всегда можно было придумать. И он был несравненно лучше, чище, добрее, чем мир, в котором жил сам мальчик.

Некоторое время Билли молчит.

– Что скажешь, Билли?

– А родители мальчика, конечно же, были кончеными ублюдками?

– Неважно. Не имеет значения… Что скажешь?

– Типичный семейный роман, драма характера. Все это уже было…

– Да, – соглашаюсь я. – Все это старо, как мир. Старо, как мир. Билли права. Нет ничего, что принадлежало бы тебе одному, было бы только твоим. Все то, что ты чувствуешь, уже давно пережили другие и описали это с разной степенью достоверности, с разной степенью мастерства… Достать бы сейчас «Глок» и сунуть тебе в пасть, интересно, что бы ты тогда сказала, Билли? С чем бы сравнила холод стали во рту? Такое уже было и не в одном романе, но что ты скажешь, когда это коснется тебя самой?

Напрасный труд. Билли отвертится. Билли что-нибудь придумает. Что-нибудь такое… Попсово-постмодернистское.

Билли болтает и болтает.

А я снова думаю об Август. Сегодня ночью в ее объективной реальности не хватало Лоры, Август – она такая. Ей важны друзья, она для них в лепешку расшибется, сказала Билли. Я этого не знал, и потому не понял, зачем ей понадобилось срываться из дома под утро. Убедительности в голосе ей было не занимать: «Я пошла за сигаретами. Вам взять что-нибудь выпить?»

Билли заказала себе джин-тоник и устроилась в гамаке.

Я сослался на то, что утро проведу за рулем, тебе составить компанию, Август?

Нет, сказала она, магазинчик здесь рядом, в двух шагах, я быстро, ты даже не успеешь устать от Билли, пятнадцать минут – максимум.

И я не забеспокоился, я позволил себе отпустить ее одну. И Билли не доставила никаких хлопот, тут Август оказалась права: она просто заснула, а мне и в голову не пришло прикрыть ее пледом.

Пятнадцать минут – довольно большой срок.

За пятнадцать минут можно много чего успеть, Лору ухлопали за гораздо более короткое время, смерть вообще не занимает много времени, милый, – в отличие от ее последствий, которые приходится разгребать оставшимся в живых. Разгребать за Лорой я не собираюсь, jukebox – вот кого бы мне хотелось вытащить на свет.

Но пятнадцати минут мало, слишком мало. Придется отложить марш-бросок в чат «J’embrasse Pas» до лучших времен, наступят ли они когда-нибудь?..

Входная дверь хлопает не через пятнадцать – через двадцать минут. Проходит еще пять, а Август нет и нет, что она делает в коридоре? Я начинаю беспокоиться, хотя видимых причин для беспокойства нет. И все же… Лучше выйти и посмотреть.

Август сидит на корточках у стены с прижатыми к груди банками: джин-тоник для Билли, пиво для самой Август и кока-кола – должно быть, Август купила ее для меня. Очень трогательно.

– Что-нибудь случилось? – спрашиваю я.

– Сначала ты скажи мне – что-нибудь случилось?

– За то время, что ты отсутствовала?

– Нет. Раньше.

– Я не понимаю, о чем ты?

– А ты напрягись.

Последние пару суток я только то и делаю, что напрягаюсь. Мне бы хотелось отдохнуть, но разве чертова Август даст мне отдохнуть? Август кажется двужильной, семижильной, что еще ожидать от человека, который лепечет на пяти языках, разбирается в тачках, может просидеть под водой четыре минуты, чертовски хорошо трахается и выставлялся в Европе?..

Пять языков. Среди них вполне может оказаться шведский.

– Ты знаешь шведский, Август?

– Зачем тебе шведский? Ах, да… Ты летишь в Швецию.

– Именно, – я присаживаюсь рядом с Август и отбираю у нее банку с кокой. – У меня есть бумажка, ты не могла бы ее перевести?

– Мой шведский не настолько хорош… Впрочем, давай.

Хорошо, что я прихватил бумагу, которую мне вручил Биг Босс; я прихватил ее, а мог бы оставить в Лорином рюкзаке в машине. Я и забыл, что Август знает уйму языков, но бумагу все-таки прихватил. Я все делаю правильно.

Август по-детски шевелит губами, вчитываясь в строки; я впервые вижу Август так близко, я впервые вижу профиль Август так близко. Слишком тяжелый подбородок, слишком крутой лоб, слишком мужские скулы, слишком много сережек в мочке уха – любить такой профиль сложно. Восхищаться – да, отдавать должное – да. Но не любить. Хотя наверняка найдутся люди, которые думают по-другому.

Мне бы хотелось этого.

Мне нравится Август. Наконец-то!..

– И что там написано, Август?

– Похоже на частное приглашение. Какой-то Бьорн Хендриксен спит и видит, чтобы заполучить тебя. Он, твою мать, за тебя поручается. Если, конечно, ты – Максим Ларин.

– Я и есть Максим Ларин. Макс. Ты просто никак не можешь запомнить мое имя.

– Мне это ни к чему. И я бы за тебя не поручилась.

После этих слов я должен забиться в истерике и проклинать свою несчастливую карму всю оставшуюся жизнь. Гы-гы, бу-га-га, нахх!..

– Ты ко всем мужчинам так относишься, детка?

– Не задавай дурацких вопросов. И я тебе не детка. Я звонила Самолетовой. Лора у нее не объявлялась.

– Что с того? -»Лора, Лора, Лора», у меня начинает сводить скулы от бесконечного рефрена этой ночи. – Она может быть в любом другом месте. Москва – большой город.

– Москва – большой город, – легко соглашается Август. – И Лора может быть где угодно, хотя должна была приехать сюда. Вот только ее рюкзак у тебя.

– Рюкзак? – упоминание о рюкзаке застает меня врасплох.

– Да. Твой джип… он припаркован у дома.

– Как будто это единственный джип, который там припаркован!

– Не единственный. Но «Тойота Лэнд Крузер» одна. У тебя ведь « Тойота Лэнд Крузер», да?

– Допустим.

Август хорошо разбирается в тачках. Даже слишком хорошо.

– Так вот, в твоей машине на переднем сиденье лежит ее рюкзак. Я хорошо его знаю. И я права. Я права?

Допустим, – отпираться бесполезно. – Допустим, это ее рюкзак. И что с того? Она попросила меня прихватить его. Что в этом удивительного? Что тебя так возбудило?

– Она ведь могла прихватить его сама. Она ведь тоже на тачке. Как и ты.

«Как и ты», «как и ты», прямо перед собой я вижу глаза Август, и еще – серебряное колечко в брови, и еще – серебряное колечко в нижней губе, но главное – глаза. Они полны недоверия, грусти и еще чего-то такого, что мучает Август, но о чем она никогда не решится сказать. О том, что знаю я. «Как и ты» – всего лишь констатация того факта, что мы с Лорой одержимы одним человеком и это сделало нас почти близнецами. Истончившаяся, ушедшая страсть Август – проницательна, ничего другого ей не остается.

– И что с того, что она на тачке, Август?

– Зачем она отдала тебе рюкзак?

– Откуда же мне знать – зачем? Спроси у нее.

– Я не могу до нее дозвониться.

– Это паранойя, детка. – Я касаюсь плеча Август примирительным жестом.

– Может быть. Вот только твоя куртка…

Я и забыл, что Август – большой специалист по мужским курткам, теперь мы оба смотрим на мою куртку, висящую на вешалке.

– С моей курткой что-то не так?

Все не так. Кровь на рукаве, ткань на груди тоже забрызгана кровью, – почему я не заметил этого раньше? Яркие, свежие пятна, я должен, обязан был заметить их. Но я не заметил. Та же срань, что и с галстуком Брэндона, разница лишь в том, что эту кровь я вижу также, как видели ее все остальные. Эта кровь – объективная реальность, соответствующая объективной реальности Август. Где я мог посадить пятна? Только в заброшенном клубе «Hangar 51-19». В комнате с неоновой бамбуковой рощей, в которой я нашел Лору. Но ведь рана Лоры не кровоточила! Ни единой кровинки! Проклятье!..

– …На ней кровь.

– Ну и что, – я стараюсь говорить спокойным, даже беспечным тоном. – У меня шла носом кровь, такое иногда случается. У меня слабый нос. Только и всего.

Не очень-то она мне поверила.

– Похоже, ты влез в скверную историю, – после длительного молчания бросает Август. – А я знаю, чем заканчиваются такие истории, поверь.

– Ты хочешь меня предупредить? Очень мило.

– Мне наплевать на тебя. Хрен бы с тобой, но дело касается человека который мне дорог…

– Лоры?

Имя Лоры в моих устах звучит издевательски, а я совсем не хочу этого.

– Лоры, да. Если с ней что-то случилось…

– Что с ней могло случиться, господи?

– Если с ней что-то случилось, я достану тебя из-под земли. И я тебя урою.

Август не шутит. За ее спиной слышно дыхание позапрошлогодних басков и прошлогодних ирландцев, в глазах видны отблески альпийских снегов, похоронивших Илью Макарова. Я знаю, чем заканчиваются такие истории. Я знаю, чем заканчиваются такие отношения. Август вздумала угрожать мне, соплячка!.. На дне моей души валяются три трупа, а она вздумала мне угрожать! Мне становится весело. Так весело, что я смеюсь Август в лицо.

– Я тебя урою, слышишь! – голос Август дрожит от ярости.

– Я сам тебя урою.

– Вот и договорились.

Она распечатывает банку с пивом, я продолжаю тянуть колу. Разговор закончен.

– Нам уже пора, иначе опоздаем в аэропорт. Пойду-ка разбужу твою подругу.

…Наш с Билли уход из квартиры Август больше похож на бегство.

Билли спит на ходу, она спит в лифте, ухватившись руками за поручень под зеркалом. Лифт мягко скользит вниз, от этого у меня неприятно сосет под ложечкой. А еще от мыслей об Август. Не самые лучшие мысли, неудобные мысли, мысли, похожие на засохшие хлебные крошки в постели: они натирают голову. Мелочь, а ощущения самые гнусные.

Мы с Билли убрались, и теперь Август предоставлена сама себе. Что она предпримет? Август не из тех, кто будет названивать по молчащему телефону до посинения. Она начнет действовать. И наверняка попрется в чертов ангар, бешеной собаке сто верст не крюк.

Не крюк. Именно так.

Она может сделать это утром, а может и не дожидаться утра и поехать прямо сейчас. Если она сделает это сейчас – я пропал. Ночь и совсем раннее утро в Москве – время, когда нет пробок. Наверняка Август гоняет на машине как сумасшедшая, «гонять на тачке» – одна из фишек «ЖЖ»-феминисток, это дает им иллюзорное ощущение свободы. Иллюзорное ощущение власти – над машиной, над трассой, над скоростью. Власть – вот к чему стремятся все «ЖЖ»-феминистки, вряд ли Август – исключение.

Она отправится в клуб и первое, что увидит, – стоящий у клуба «Галантец» Лоры, слишком никчемный, чтобы на него польстились автоугонщики. И она ринется вовнутрь, и… Не нужно обладать особым воображением, чтобы представить, что будет дальше.

A y меня – особое воображение.

Я пересмотрел сотни фильмов, тысячи; полицейские – далеко не самые любимые среди них, но не исключено, что все последующее будет развиваться по сценарию именно полицейского фильма. У Август окажется достаточно времени, чтобы натравить на меня ментов, и тогда о Стокгольме придется позабыть. И о многом другом тоже, а это совсем не входит в мои планы. Я просто пытаюсь избавиться от старой жизни и не могу позволить, чтобы какая-нибудь тварь этому помешала.

Даже если ее зовут Август и она мне симпатична.

– …Bay! – Билли сонно приветствует «Тойоту Лэнд Крузер». – Это и есть твоя тачка?!

– Да. Садись. А я сейчас… – я перекладываю Лорин рюкзак с переднего сиденья на пол за ним. Один раз я прокололся, второго быть не должно.

– Мы разве не едем?

– Едем. Но мне нужно заскочить в магазин, кое-что купить…

– А этого нельзя сделать по дороге? – Билли не терпится ощутить мощь «Тойоты».

– Много времени это не займет. Поставить тебе музыку?

– Валяй.

– Джазовый вокал подойдет?

В магнитоле все еще стоит диск, который я прихватил у Август.

– Обожаю джазовый вокал!..

Билли и не могла ответить по-другому, модный писатель просто обязан любить джаз, этно и концерты для клавесина Жан-Батиста Люлли, до дешевой попсы он не опустится. Теперь Билли будет слушать, давиться и слушать, если джазовый вокал не усыпит ее окончательно.

Я очень на это надеюсь.

Модные писатели в состоянии выловить массу мелких блох в подшерстке жизни, но, как правило, просыпают самое важное.

Оставив Билли наедине с «Autumn In New York», я отправился в сторону магазинчика, расположенного метрах в пятистах от дома Август. С того места, где стоит «Тойота», вход в него не виден, и это мне на руку, вовсе не магазинчик мне нужен.

Мне нужно вернуться.

Я еще и сам не знал – зачем, хотя заранее побеспокоился о предлоге.

Куртка.

Я забыл ее специально, и боялся одного – чтобы сама Август не напомнила о ней. Она не напомнила.

На то, чтобы обежать дом, и минуты не ушло, я никого не встретил (даже для собачников слишком рано) – ни в вестибюле, ни в лифте; я снова поднимаюсь, отдышаться не удается.

Возьми себя в руки, безумный Макс, ты просто едешь поговорить.

Просто – поговорить.

Некоторое время я стою перед квартирой Август, она одна на площадке, я заметил это еще раньше. Также, как дверь, ведущую на балкон; или скорее лоджию, которая соединяет площадки с лифтом и черную лестницу. Я уже собираюсь нажать на кнопку звонка, когда слышу шорох, а затем – звук отпирающегося замка. Через секунду на пороге возникает Август.

Я почти готов к этому, Август явно не готова. Она вздрагивает и пытается защититься рукой, жест непроизвольный, но именно он сразу меня успокаивает.

– Черт! Ты меня напугал!..

– Прости.

– Зачем ты вернулся? Что-то случилось?

– Ничего. Просто я забыл свою куртку.

– А где Билли?

– Ждет в машине. Передашь мне куртку?

Август скрывается за дверью, тут-то я и вспоминаю: ключи от Лориного «Галантца» остались в кармане, твою мать… впрочем, Август не из тех, кто будет шарить по чужим карманам. Билли – та смогла бы, и Лора смогла, Август – нет.

Август появляется с курткой в руках, но вовсе не горит желанием сразу отдать ее мне. Странно.

– Значит, ты летишь в Стокгольм?

– Да.

– Утренним рейсом?

– Да, – мне совсем не нравится допрос, который учинила мне Август. – Тебе сообщить его номер?

– Не стоит. Я и так его знаю. Я была в Швеции.

Август и не думает мне угрожать, смешно угрожать взрослому сильному парню, стоя на площадке шестнадцатого этажа в полном одиночестве. Но в ее голосе все равно слышится угроза. Мне самому и той жизни, в которую я собираюсь лететь утренним стокгольмским рейсом.

– Вот как? – я пытаюсь притянуть куртку к себе. – Значит, у тебя там наверняка есть друзья.

– Знакомые.

– Я бы мог передать им что-нибудь от тебя.

– Передай им привет. – Август и не думает отпускать куртку.

– Обязательно.

Мы оба тянем куртку на себя, и далась ей эта гребаная куртка, проклятье!.. В какой-то момент мне удается сломить ползучее сопротивление Август, – я почти победил-, и именно в этот самый момент из кармана вываливаются ключи с дурацким кенгуру.

Ничего страшного не произошло, ключи и ключи, это могут быть мои ключи, или чьи угодно ключи, просто – ключи. Разве что пульт от центрального замка и сигнализации, он все гадит. Август оказывается проворней, она поднимает ключи первой.

– Ключи от машины, – констатирует она. – Твои?

– Чьи же еще.

– От «Тойоты»?

– Естественно.

– А как же Билли? Которая ждет тебя в машине? На лбу у меня выступает испарина. Биг Босс, любитель японских анимэ, был бы мной недоволен. А сучка Август, любительница мужских торсов, даже не дает мне опомниться.

– Это не твои ключи. Это ключи от Лориной машины.

– С чего ты взяла?

– Кенгуру. Я когда-то подарила ей этот брелок. А теперь мне хотелось бы узнать, где сама машина.

Я молчу.

– И где Лора, – продолжает напирать Август. – С ней все в порядке?

– Думаю, что да…

– Мне так не кажется.

– У тебя паранойя.

– Ты это уже говорил.

– Давай выйдем на воздух, – я делаю шаг к двери, ведущей в лоджию. -.Покурим и поговорим спокойно.

– О чем ты собираешься со мной говорить?

– Я и сам стал волноваться…

Я – хороший парень, морячок Папай с банкой шпината, флоту нужны такие парни, как я. И банка шпината пригодится, Август – вегетарианка, а я – хороший парень, именно в этом мне нужно убедить сейчас Август.

– Пойдем, поговорим.

Хороший парень спокоен и даже ласков, несмотря на то что Август так и не отдала ему куртку, бог с ней, с курткой, пойдем и поговорим, подышим свежим воздухом, Август.

Август наконец-то согласна.

Отсюда, с шестнадцатого этажа, Москва почти примиряет меня со своим существованием, теперь это просто огромный город, неспящий город: в море мерцающих огней легко затеряться, прожить целую жизнь с перерывом на обед, сон и секс, заиметь друзей – таких же циничных придурков, как и ты сам; заиметь знакомого бармена, похожего на Киану Ривза: он будет лихо сбивать коктейли для девушек, которых ты тоже заимеешь; заиметь знакомого стоматолога, похожего на Джонни Деппа, и знакомого фээсбэшника, похожего на Бена Аффлека; и любимую марку сигарет, и любимый боулинг, и любимый бильярд, и любимый стрип-клуб, и… мало ли еще радостей можно найти в этом море мерцающих огней, если хорошенько покопаться.

– О чем ты хотел поговорить со мной?

Море огней – там, на расстоянии вытянутой руки, здесь же, в окрестностях шестнадцатиэтажной бюргерской высотки, царит мрак и кладбищенская тишина. Пара фонарей, вот и все, что я насчитал. Пара фонарей, несколько деревьев под домом и детская площадка в отдалении. Вход в единственный подъезд – с другой стороны здания, там и припаркована моя «Тойота».

– О чем ты хотел поговорить?

– Я не сказал тебе всего… Ты о чем-то таком намекнула… Что я вляпался в дерьмо.

– Влез в скверную историю, – поправляет Август.

– Хрен редьки не слаще. Так вот, со мной все в порядке. Это у Лоры проблемы. И она просила меня…

– У Лоры проблемы?

Да. Возникли. И она просила меня передать тебе, что исчезает на время. А когда с ними разгребется – появится. Ты не должна переживать, да и проблемы не глобального характера.

– И ты вот так отпустил ее?

– Лора – девушка с сильным характером. И не любит вмешательства в свои дела.

Лора – девушка с сильным характером, а я – молодой человек с сильными руками, если я захочу сгрести хрупкую Август в охапку, она не сможет оказать мне достойного сопротивления.

– Ты врешь, – на лице у Август появляется горькая улыбка.

– В смысле?

– Лора ненавидит проблемы. И еще ни одной проблемы она не решила сама. Она просто перекладывает их на плечи других людей. Если бы у Лоры возникла проблема хоть ненамного серьезнее, чем заноза в пятке, она бы сказала об этом мне. Так было всегда. Ты соврал мне, парень. И лучше бы тебе придумать что-нибудь другое.

– Ничего в голову не лезет, – совершенно искренне говорю я.

– Жаль.

– Послушай…

– Нам больше не о чем разговаривать.

Август делает шаг в сторону двери, еще секунда – и она исчезнет, что ожидает ее с другой стороны двери? что ожидает меня?., насрать мне на басков и ирландцев, но у Август есть следователь по особо важным, личность совершенно ренессансная, бабник и что-то там еще, кажется, он согласился позировать Август голым. Завидная степень близости. Сто к одному, что Август решит ей воспользоваться.

Сука.

– Погоди… – я хватаю Август за локоть.

– Что еще?

– Ты играешь в бильярд?

Все «ЖЖ»-феминистки играют в бильярд. Сосут пиво и катают шары. Импульс, внезапно возникший во мне, подобен разряду молнии. И идет он от плеча, зашитого Марго, неужели трава проголодалась? надо же, я, оказывается, запомнил тот вудуистский бред, который нашептала мне Марго. Но, скорее всего, дело не в плече, дело во мне, я не могу позволить Август уйти.

Удар в солнечное сплетение настигает Август в тот самый момент, когда она раздумывает над ответом по поводу бильярда. Удар точен и сокрушителен, странно, до этого я ни разу в жизни не бил не то что женщину, я и собаку не ударил.

Август падает, как подкошенная. Кажется, она теряет сознание.

Долго это не продлится.

– Прости, детка, – шепчу я, склоняясь над Август. – Ничего в голову не лезет. Только это и пришло.

Август сама виновата во всем.

И, несмотря на кажущуюся хрупкость, она довольно тяжела. Для того чтобы перевалить ее тело через перила балкона, приходится напрячься; мгновение – и Август уже летит к земле. А я тупо слежу за ее последним полетом.

Не я первый начал. Не я первый начал. Не я первый начал.

Это даже хорошо, что Август в последние секунды своей жизни была без сознания. Иначе она стала бы кричать, что разбудило бы полдома.

Жаль, что так получилось, жаль, что финал оказался смазанным и вовсе не таким эффектным, как в фильме «Скалолаз», когда Сталлоне из последних сил удерживал на руке альпинистку-неумеху, альпинистку-неудачницу. В конце концов пальцы ее разжались и она ухнула в пропасть, а до этого твердила только одно: «Я не хочу умирать».

Сара.

Альпинистку звали Сара, имя самой актрисы так незначительно, что сейчас и не припомнить, указано ли оно в титрах.

Но ведь и Август – тоже эпизод, надо постараться побыстрее забыть о нем; глухой стук тела о землю, где-то далеко внизу: пусть это и будет последним напоминанием.

Я подбираю куртку, которую в самый последний момент выпустила из рук Август, и толкаю дверь носком ботинка: никто не найдет моих отпечатков на ручке двери, никто не найдет следов моего присутствия в доме, что касается Билли…

Билли на год уезжает в Кельн. Уже сегодня утром.

И вряд ли она вернется, даже если узнает, что Август погибла. Билли не из тех, кто будет в лепешку расшибаться ради друзей, и если Билли окажется молодцом – ей ничто не угрожает.

Мне очень хочется, чтобы Билли оказалась молодцом.

«Этот парень не производит впечатления хладнокровного убийцы. Может убить, если окажется в безвыходном положении, – но не ради денег и не женщину».

Никак не удается вспомнить фильм, в котором прозвучала фраза. А я отчаянно пытаюсь вспомнить, так отчаянно, как будто от этого зависит моя жизнь. Ничего не получается, утешает лишь то, что «этот парень» таки вышел сухим из воды и получил в награду девушку, которую любил. Что касается меня, то ради денег я не убивал, Август… м-м… Август – не вполне женщина, я просто оказался в безвыходном положении. Следовательно – нужно и правда забыть о происшедшем; хеппи-энд наступит только тогда, когда ты забудешь обо всем.

Да и кто будет грустить об Август, кто ей посочувствует? Хороших фотографов немало, среди них есть и суперуспешные; им можно предложить выгодный контракт, так что никто не заметит подмены. Баскам, ирландцам, кожаным органайзерам, брючным ремням и ручкам «паркер» совершенно наплевать, кто их снимает. Ценны они, никак не Август. Август – обслуга, хуже горничной, хуже официанта, хуже гостиничного портье. Ни один человек о ней не вспомнит. Ни один.

…Билли болтает и болтает.

***

ИЗВИНИТЕ МЕНЯ!

Я человек глухой.

Жить в мире звуков -

счастье.

У меня его нет.

Что такое музыка и

голоса родных, любимых, – я

не знаю.

У меня нет слуха, нет

голоса, нет речи.

Вы, благородный человек,

купите эту азбуку глухих

всего за 10 рублей.

БЛАГОДАРЮ ВАС!

Неважно отксеренная бумажка размером с ладонь. Она легко складывается вдвое: слева – послание, не менее страстное, чем послание к филистимлянам, справа – сама «ручная азбука». Тридцать две пиктограммы человеческой руки соответствуют тридцати двум буквам алфавита, отсутствует только «Е». Но и того, что есть, достаточно.

Вот уже десять минут я добросовестно пытаюсь сложить пальцы так, как нарисовано на пиктограммах. Лучше всего получаются:

«А» – Август,

«Л» – Лора,

«Б» – Билли;

чуть хуже:

«У» – убил, убийство, убийца, убиваю,

«Т» – мне бы хотелось добиться в ее изображении совершенства, но этого как раз не происходит: «Т» оказывается безбожно смазанной, разобрать, какая комбинация пальцев соответствует ей, практически невозможно.

Тинатин снова ускользнула.

И в этом виноват тип, который всучил мне ручную азбуку за десять рублей.

Он накрыл меня в кафе аэропорта, куда я отправился сразу после того, как проводил Билли.

Билли оказалась молодцом.

Она не задала ни одного вопроса об Август, она даже не спросила почему я так задержался в магазине; она не спала – я видел это; она не спала, но и расспрашивать меня не стала. Остаток пути в аэропорт и те полчаса, что мы провели в ожидании начала регистрации, она несла умилительную чушь о роли писателя в современном обществе и о том, что никогда не заведет ни певчих птиц, ни детей, и о том, что ей не встретился ни один мужчина, который бы удивил ее по-настоящему, и о том, что у нее проблемы с месячными (вечно они задерживаются!..), и о том, какой душка Милорад Павич и какой мудак Тони Блэр, и о том, что Америка – враг человечества, а друзей у человечества нет, и о том, что будущее за Китаем, и о том, что правая грудь у нее больше, чем левая, и из-за этого она рассталась с несколькими своими любовниками…

Билли – очаровашка.

– Ты обязательно станешь знаменитой, Билли, – говорю я ей на прощание.

– Ты думаешь?

– Я в этом уверен.

– Спасибо, дорогуша!..

Она целует меня в щеку: я редко удостаивался столь страстного поцелуя, а это именно страстный поцелуй. За одно лишь упоминание, за одно лишь предположение о том, что ее ждет гипотетическая слава, что физиономия ее когда-нибудь украсит обложку самого бросового журнала, Билли готова отдать все, что угодно. Билли, конечно, не тамагочи, скорее – покемон, покемон Пикатю, гы-гы, бу-га-га, нахх! дамочка, принадлежащая красе людей – кошек; но и у любого среднестатистического тамагочи, и у до одури эксклюзивной Билли задействованы одни и те же рецепторы. И внешние раздражители для них абсолютно одинаковы.

Слава.

Это не означает быть фигурой, равной Черчиллю, Христу или Гарри Поттеру, это означает – не прозябать в полной безвестности. Даже если ты разместил свой говеный рассказишко на сайте «Проза.ru» и его прочли сто человек, а пятнадцать оставили свои слюнявые комментарии – это уже кое-что.

Это – почти слава.

Нет ничего страшнее полной безвестности, вопиют рыжие вихры Билли; если простая бесхитростная жизнь настройщиков, стропилыциков и погонщиков овец – религия, то Билли – безусловно, атеист.

Воинствующий.

– …Дай мне книгу!

– Какую, Билли?

– Ту, которую я тебе подарила.

Я возвращаю Билли «Двух девушек…», и она размашисто пишет на первой странице:

Marsiliusstr.70

50937 Koln

– Это мой кельнский адрес, – поясняет Билли. – Понятия не имею, как произносится эта хренова штрассе… Если случайно окажешься в Кельне…

– Все может быть…

– Я была бы рада повидать тебя снова.

– Я тоже, Билли.

Теперь уже я целую Билли в вовремя подставленную щеку. А она на секунду задерживает губы у моего уха.

– У тебя в рюкзаке лежит пистолет. Настоящий. Забавно, только в самолет с ним не пустят.

– О чем ты?

– Ни о чем. Просто знай: ты мне нравишься, и я на твоей стороне. Что бы ни произошло… Бай-бай, дорогуша!..

Не успеваю я опомниться, как Билли отрывается от меня и растворяется в толпе ожидающих регистрации на дюссельдорфский рейс. Из Дюссельдорфа Билли отправится в Кельн, увижу ли я ее когда-нибудь еще?..

…У типа, который подошел ко мне в кафе, странное лицо: очень подвижные брови, живые глаза – и безвольный подбородок паралитика. Со ртом дела обстоят еще хуже: его как будто и вовсе не существует, тонкую, едва заметную полоску губ можно упразднить за ненадобностью. Все проясняется, когда он кладет передо мной небольшой листок.

РУЧНАЯ АЗБУКА

Я не единственный, кому он предлагает купить это счастье, атаке глухонемого подверглись почти все посетители кафе; но я – единственный, кто вытаскивает десятку. Фраза «Вы, благородный человек, купите эту азбуку глухих» сразила меня наповал.

В памяти глухонемого я останусь благородным человеком, а это уже немало.

Я бы отдал ему и свою куртку, она не в пример лучше жалкой ветровки, в которую одет глухонемой; меня останавливает лишь то, что она выпачкана кровью. Лучше избавиться от нее тихо, просто оставить где-нибудь вблизи урны или прямо здесь, в кафе.

Оставить и забыть о ней навсегда. И обо всем, что произошло, – тоже.

До начала регистрации на мой рейс остается пятнадцать минут, и этого вполне достаточно, чтобы решить судьбу «Глока», в самолет с ним не пустят, тут Билли права.

Я оставляю его в сливном бачке аэропортовского туалета, если его и найдут, то не так быстро, как тело Август; прощание с «Глоком» затягивается, мне жаль расставаться с такой игрушкой, мне искренне жаль, я едва не плачу.

Прежде чем опустить пистолет в бачок, я тщательно протираю его поверхность: ни одного отпечатка не должно остаться, ни одного упоминания о линиях на моей руке. Некоторое время я смотрю на тельце пистолета, опустившееся на дно: оно не всплывет, его не раздует, оно, как жемчужина, будет ждать своего часа – или своего нового хозяина.

Если бы здесь была Билли… О, Билли обязательно придумала бы зубодробительную историю о новом владельце и о том, что тот совершил бы при помощи «Глока». Насколько эта история будет отличаться от моей собственной истории?

Я не знаю.

Я слегка помахиваю «Глоку» пальцами: «Прощай, друг!»

А по выходе из кабинки меня ждет новый сюрприз: глухонемой из кафе. Он стоит напротив кабинок и в руках у него куртка, которую я оставил в кафе. Стоит мне появиться, как глухонемой начинает скалиться в улыбке: улыбаются глаза, разлетаются брови, только рот по-прежнему не задействован. Жестами глухонемой дает понять, что я, благородный человек, забыл куртку, а он, не менее благородный человек, заметил это и решил исправить мою оплошность.

Такими же жестами я предлагаю глухонемому оставить куртку себе. Аттракцион невиданной щедрости, который не очень понятен владельцу «Азбуки глухих», а может, он невнимательно осмотрел куртку и не заметил кровь?

Добавленные к куртке сто рублей убеждают его в искренности моих намерений, дело можно считать сделанным. И спокойно разойтись. Но спокойно разойтись мне мешает шариковая ручка, торчащая в кармане ветровки. Я без всяких предисловий вынимаю ее и пишу у себя на ладони:

ТИНАТИН

Глухонемой сразу же смекает, в чем дело: он должен объяснить мне, как произнести это не открывая рта, одними пальцами.

Я схватываю все на лету, я повторяю все движения, я неукоснительно следую всем изгибам, никогда еще мои пальцы не были такими красивыми, такими сильными, такими убедительными, почему бы Ей не полюбить меня?..

Я ЛЮБЛЮ ТИНАТИН

снова пишу я на ладони. Мои пальцы созданы, чтобы произносить это. Глухонемой поражен: он не ожидал такой прыти, такого успеха, он рисует в воздухе сердце (мое? Тинатин?) и легонько дует на него, наконец-то я увидел его губы в движении!.. Новое знание переполняет меня, новое откровение, исходящее из моих собственных пальцев, – вот черт,

я почти счастлив.

Я отпускаю глухонемого, дав ему напоследок еще стольник, ничто не может нарушить состояние сладостного покоя, угнездившееся во мне, – даже предстоящая регистрация.

…Она проходит совершенно безболезненно, у гранд-дамы на паспортном контроле, перед которой я добросовестно пучу глаза, нет никаких оснований не доверять документам Ларина Максима Леонидовича, заполнение таможенной декларации тоже не доставляет хлопот. Единственное, что может насторожить, – у меня нет никакого багажа, кроме рюкзака Лоры.

Почти пустого.

В нем лежат:

книга Билли,

диск с файлами из папки «Last Temptation»,

саламандра – брелок с ключами от «Тойоты Лэнд Крузер»,

плюшевый кенгуру – брелок с ключами от Лориного «Галантца»,

флешка, которую дал мне Биг Босс,

телефонная зарядка,

бумажник настоящего Макса Ларина,

мобильник настоящего Макса Ларина.

Кой черт – настоящего!., я и есть настоящий безумный Макс, нужно было раньше соображать, нужно было запастись хоть парой рубашек; человек, который отправляется в Швецию с пустым рюкзаком, не может не выглядеть подозрительно. Так думаю я.

Похоже, моего мнения никто не разделяет.

Но по-настоящему я успокаиваюсь лишь тогда, когда оказываюсь в самолетном кресле, рядом с престарелой шведкой. Шведка прижимает к себе охапку стеблей молодого бамбука, в самом верху каждый из стеблей сворачивается в спираль, – лишнее напоминание о Лоре, которую я тоже оставил в роще из бамбука – только неоновой, ненастоящей. Напоминание мне неприятно, тем более что шведка совсем не похожа на Лору. Она похожа на эмиссара по правам человека – из тех, что вечно шастают по миру и проводят хренов мониторинг в одной отдельно взятой стране. А потом строчат доносы в Европарламент – о том, как в одной отдельно взятой стране нарушаются эти самые хреновы права. И всегда найдутся лизоблюды, которые (в надежде на грант) подпоют старой европейской бляди и будут выслушивать все ее комментарии и поучения, вместо того чтобы наподдать ей под зад мешалкой или того похуже. И послать мадам со всеми ее выкладками далеко и надолго.

Я бы так и сделал.

Шведка улыбается мне мертвыми, ослепительно-белыми искусственными зубами, я тоже улыбаюсь ей в ответ.

– Евросоюз – это полная хуйня, – шепотом говорю я.

Шведка улыбается еще шире.

Либо дура, либо вообще ни в зуб ногой в русском, либо разделяет мои убеждения.

– Сбросить бы на вас атомную бомбу, – я никак не могу уняться. – Хотя нет, вы и сами рухнете. Албанцы вас уделают. Турки вас уделают. Черная Африка вас уделает. Наплачетесь еще кровавыми слезами.

Шведка улыбается. Представить ее плачущей кровавыми слезами я не в состоянии. «Все эти европейцы – они как дети. Дурилки картонные», – говаривал Великий Гатри. Не так уж он неправ.

Ну ладно, хватит балагана.

Последний раз я летал на самолете пару лет назад и сейчас с трудом могу вспомнить, боюсь я летать или нет. Скорее всего – просто пережидаю, впадаю в легкий анабиоз, при этом мысли в голову лезут самые возвышенные: о том, что надо бы пожертвовать хоть копейку на какой-нибудь строящийся храм (в жизни этого не делал); о том, что надо бы накормить и согреть хоть одного беспризорного ребенка (до этого бедные маленькие ублюдки получали от меня одни тумаки); о том, что надо бы жениться на простой честной женщине и прожить простую честную жизнь и о том, что надо бы наконец-то перестать дрочить на что ни попадя и завязать с порнорассказами… о, черт!., об этом во время каждого полета думаю не я – Пи. Он же в каждый полет берет с собой Библию, Коран и карманное издание «Дао Винни-Пуха».

Я отношусь к самолетам спокойно.

И хотя Библии у меня нет, зато есть «Две девушки в тени, одна девушка на солнце».

Чтобы скоротать время до взлета, я углубляюсь в «Девушек…»; я взяла в рот скромно поджидает меня на семнадцатой странице, именно семнадцатую страницу я и открыл. Беглого просмотра четверти книги хватает, чтобы понять: это, не что иное, как хроника сексуального становления юной шлюхи. Детское подражание «Эммануэль», обильно сдобренное колоритом рабочих окраин и прыщавыми рассуждениями о специфике русской ментальности. Связи Билли с мужчинами и женщинами нисколько меня не удивляют, вряд ли после многолетнего общения с Лорой меня хоть что-то может удивить. Но только мужчинами и женщинами связи не ограничиваются. Я даю себе труд прочесть пассаж об исповеди Билли какому-то отцу настоятелю: Билли грешна, и Билли кается – в том, что позволяла своему коту «э-э… орудовать языком у себя… э-э… там… ну вы же понимаете, святой отец? Десяти капель валерьянки вполне хватает… Это можно считать скотоложеством? Я не попаду за это в ад?»

Какая хрень!

И при этом не лишенная обаяния. И при этом очень похожая на саму Билли.

У Билли есть шанс стать надеждой новой русской романистики, если, конечно, она откажется от отцов-настоятелей, сексуально озабоченных котов и выражения «я взяла в рот». Или, наоборот, усилит их составляющую. У меня есть три готовых посвящения, сказала мне Билли еще в машине:

Лени Рифеншталь, которая на небесах.

Марлону Брандо, который на небесах.

Трем моим собакам, научившим меня верности, твердости духа и любви. Я всех их пережила, но верю, что они – на небесах.

После исповедальной истории с котом невольно задумаешься, о какой именно любви идет речь. Еще Билли озабочена тем, что будет делать в тот день, когда умрет актер Жан-Поль Бельмондо, дай бог ему долгих лет жизни, и что будут делать все остальные люди на земле – наверняка заниматься мелкими сиюминутными делишками. Теми же самыми, которыми занимались два тысячелетия назад, когда распяли Христа. Не все достойно на это отреагировали, и далеко не все узнали об этом, телевизоров тогда не было.

Бельмондо – не Христос.

Но за одно лишь участие в фильме «Ас из асов» место на небесах ему обеспечено.

Туда же отправится и Август, если еще не отправилась, Лоре же предстоит помаяться в чистилище; голова моя пухнет от собственных дурацких мыслей и от еще более дурацких мыслей Билли, ей удалось-таки насовать их мне в башку.

Отличительная черта модных писателей: от дури, которую они генерируют, трудно отвязаться.

– Russia is a wonderful country! Moscow is a fantastic city[43]! – говорит мне шведка.

Вряд ли это помешает ей настрочить донос в Европарламент о том, как у нас перекрывают кислород независимым СМИ.

– At Russians is shocking soul[44]!

Господи ты боже мой, не заткнули бы вы фонтан, мэм? Я перегибаюсь к шведке и доверительно смотрю ей в глаза:

– Да пошла ты в жопу со своими откровениями!

Шведка кивает головой и снова с готовностью улыбается мне. Русского она точно не знает, откуда только стебли бамбука, вся эта дешевая азиатчина? При такой любви ко всему русскому ей нужно было бы затариться матрешками, балалайками, гжелью, жостовскими подносами «Калина красная» и полароидными снимками Ново-Девичьего монастыря. Хотя не исключено, что все это добро лежит у нее в багаже.

Самолет идет на взлет. Наконец-то!..

В ту самую минуту, когда он отрывается от земли, шведка хватает меня за руку.

– I am afraid to fly. Each time I die from fear[45].

Проклятая мадам вцепилась в меня не на шутку. Ее рука холодна, как лед, ее пергаментные пересушенные пальцы режут мою кожу, как жесть, к тому же я насчитал с полдюжины крошечных пигментных пятен; Лора, Лора, ты должна быть счастлива, что не дожила до кромешного ужаса старения, что он обошел тебя стороной. Ты должна быть счастлива, принцесса!..

– Will not we fall down[46]?..

Шведка успокаивается, но ненадолго.

– You such likable young man!.. And these eyes of a different colour! Motley eyes must bring luck[47]!..

Фраз слишком много, чтобы их смысл дошел до меня полностью. Кажется, шведка со страху понаделывала мне комплиментов, я такой миляга и еще что-то про глаза. Разноцветные глаза приносят удачу. Или счастье. Или что-то в этом роде.

Я не против, я совсем не против, вот только гребаной еврокомиссарше не мешало бы перетереть это с Лорой. А лучше с Август, пришла ли в себя Август перед тем, как разбиться? За секунду до того?.. Лучше не думать об Август. Эй, прекрати думать, безумный Макс!..

Лучше вообще не думать ни о чем, положиться на будущее, положиться на орешник, в его корнях копошится jukebox; положиться на небо, в нем парит прямоволосая Тинатин – девушка, в которую я отчаянно влюблен. Да, лучше положиться на небо, с преисподней я связываться не хочу.

– You seem sad to me[48]…

Опять чертова шведка!

– Пойдешь ты в жопу или нет? – устало говорю я. – Вот задолбала!..

– Maybe you need the help? Friendly advice[49]?

Просто блядство какое-то!..

Собрав жалкие крохи разговорного английского, я выкладываю их перед алчущим шведским клювом: все в порядке, мэм, не стоит беспокоиться, мэм, это – мое обычное выражение лица, мэм, спасибо, мэм.

Великий Гатри прав: европейцы, если под хвост им попала шлея, могут быть навязчивыми, как торговцы на восточном рынке; липучими, как дервиши; несносными, как навозные мухи. Мне не повезло, я встретил именно такой экземпляр.

Мертвые шведские зубы восходят надо мной снова, подобно десятку бледных лун.

– Take it, please! – она протягивает мне один из бамбуковых побегов. – A little present from a mad Swede! Do you understand me[50]?

Еще как понимаю, провались ты пропадом со своим бамбуком!..

Я все-таки беру бамбук и тут же принимаюсь яростно скрести им скулу: это должно восприниматься шведкой как проявление сермяжной русской непосредственности, то же самое сделал бы и ручной медведь, чего она от меня хочет? И когда же наконец придет черед скандинавской сдержанности? Больше всего я боюсь, что из-за тонкого бамбукового стебля выглянет лицо мертвой Лоры (которое я видел), и оно потянет за собой лицо мертвой Август (которое я так и не успел увидеть); они вместе сидели в ванной, а теперь будут вместе ходить за мной, как два попугая-неразлучника.

Целую вас всех в глазки, аллилуйя, сестры!..

Удзаттэ!

– This is my first visit to Moscow . I am shocking. And do you fly to Stockholm for the first time[51]?

Я неопределенно трясу подбородком; старая карга вцепилась в меня не на шутку, не хватало еще, чтобы это продлилось до конца полета и продолжилось в Стокгольме, если ей вдруг взбредет в голову навязаться мне в качестве гида. В порнорассказах Пи не продохнуть от самых нелепых, самых удивительных персонажей, но кого там точно нет – таких вот старух; у Пи на этот счет своя точка зрения: старое мясо вязнет на зубах, его не прожуешь. Юнгэгеблибенемэн – называла подобных хрычей Лора, как это звучит в женском, еще более смехотворном варианте, я не знаю.

Третье место в нашем ряду кресел занимает девчонка лет пятнадцати (шведка сидит как раз между нами); она появилась едва ли не последней, с шумом плюхнулась в кресло, тут же выдула изо рта огромный пузырь жвачки и надвинула на уши наушники.

Земфира.

Даже сидя за кресло от нее, я слышу, что это – Земфира, никаких возражений; тем более меня не интересует состояние барабанных перепонок девахи, а они (по-хорошему) уже давно должны были лопнуть.

В какой-то момент деваха снимает наушники: все дело в шведке, теперь она насела на юное создание, стоило только ему бросить пару лихих фраз на английском. Я ошибся насчет еврокомиссарских притязаний: шведке абсолютно все равно, с кем болтать.

«Тойота Лэнд Крузер».

Я оставил ее на стоянке рядом с аэропортом, заплатив за это почти астрономическую сумму. Срок, который значится в квитанции, – десять дней, успею ли я вернуться?

И что будет, когда я вернусь? И вернусь ли я вообще?

Не нужно загадывать, но где-то внутри меня зреет ощущение: мою милашку я больше не увижу. Единственное воспоминание о ней – брелок с ключами, саламандра, так понравившаяся моим пальцам в самом начале знакомства. Я вытаскиваю брелок-саламандру из рюкзака, все на месте:

спирали, все шесть, расположенных попарно,

камешки, заменяющие саламандре глаза,

отбитый кончик саламандровой лапы.

Новая конечность не выросла, вопреки общеизвестному утверждению, что саламандры регенерируют отмирающие клетки едва ли не лучше всех в природе.

К моей это не относится.

Да, вот еще что: саламандры не горят в огне. Я впервые рассматриваю брелок так внимательно, на трассе мне было недосуг сделать это; и ощущение, что металл липнет к пальцам, – тогда оно испугало меня, теперь же меня вряд ли хоть что-то сможет испугать.

Чем дольше я смотрю на чертовы спирали, тем глубже они затягивают меня. Они начинают двигаться, проникать друг в друга; я почти готов впасть в транс, но что-то останавливает меня. Несовершенство конструкции. Золотая (если это золото!) фигурка животного была задумана как некий лишенный малейшего изъяна предмет, но изъян есть.

Покалеченная лапа, отбитый кончик, я сейчас зарыдаю!..

Я не преследую никакой цели, когда вынимаю из кармана рубашки кусок металла, который выудил в сортирной раковине «Че…лентано».

Просто вынимаю.

Просто провожу языком по разлому.

Просто составляю обе части: большую и маленькую.

Они подходят друг другу идеально, как паззлы в детском наборе. Они были частью единого целого. Они и сейчас – часть единого целого.

«А девочка созрела… Созрела-а… Созрела-аа-а-а!..» орут наушники соплячки через кресло от меня. Мысль, медленно созревающая в моей собственной голове:

Этого не может быть.

Для того чтобы смириться с фотографиями Тинатин в ларинском мобильнике, много времени мне не потребовалось. Для того чтобы осознать, что Тинатин и тот, другой, Макс были знакомы или – во всяком случае – видели друг друга, времени потребовалось еще меньше. Чушь, фигня, нет никакого другого Макса, я – единственный.

Но дело не в этом.

Дело в золотом осколке.

В типе, после которого он остался. Гнусном типе в униформе, ходячем пособии по энтомологии, одно лишь воспоминание о нем вызывает привкус кислятины у меня во рту. Каким образом отбитая саламандровая лапка могла оказаться у него?.. До того как я составил паззл, Ларин Максим Леонидович был случайной преградой, но при этом – совершенно самостоятельной фигурой, одиноким путником в ночи. Теперь же меня не покидает ощущение, что он – всего лишь фрагмент, звено, часть единого целого. Что это за целое – мне неизвестно.

Соплячка не сводит с меня глаз. Пялится и пялится.

Бамбук (шведка успела всучить бамбук и ей) тоже задействован. Соплячка высовывает кончик языка, острый и неприлично, вызывающе красный; проводит им по стеблю, сворачивает в трубочку, – все ее движения откровенны до омерзения.

Девочка созрела. М-да.

Она подмигивает мне!.. Маленькая сучка, пороть тебя некому! А если кто-то и решится (в чем я сильно сомневаюсь), то это будет воспринято как элемент садо-мазо-феерии в гостиничном номере, чистая постель за двадцать пять центов, Буч и Санденс всегда клевали именно на чистую постель.

Я не клюну, поищи других дурачков.

– Do you will allow[52]?..

Опять хренова шведка. Прежде чем я успеваю что-либо сообразить, она вынимает у меня из рук брелок с саламандрой и принимается вертеть его в руках, подносит к глазам, стучит размягченным ногтем по спинке, по глазам-камешкам. Она выглядит взволнованной. Она разражается тирадой, путая английские и, очевидно, шведские слова. Я ни черта не понимаю из ее спича. Ни черта.

– Что говорит эта старая курва? – спрашиваю я у соплячки.

Соплячка все еще не может справиться со своим языком, он вывалился изо рта почти наполовину.

– Что она говорит?..

Наконец-то применение языку найдено: соплячка облизывает им губы, что должно означать крайнюю степень сосредоточенности.

– Она – антиквар. Специализируется на… – Несколько коротких реплик в сторону шведской карги и такое же короткое уточнение: – На… артефактах… или что-то вроде… Из Латинской Америки. Артефакт – есть такое слово или нет?.. Та фигня, которую ты держал в руках, кажется ей очень ценной. Очень дорогая вещь и очень редкая. Очень, очень дорогая… Она может провести экспертизу в Стокгольме. Если ты захочешь. Она могла бы купить эту вещь, тебе нужно просто указать сумму.

– Ясно. Поблагодари старушку за меня.

– И все?

– Все.

Но это не все, далеко не все. Шведка никак не может успокоиться, мне с трудом удается вызволить саламандру из ее сразу ставших цепкими и хищными пальцев. Осознание того, что я являюсь владельцем ценной вещи («артефакта», как перевела соплячка), нисколько меня не греет. Единственное мое желание: как можно быстрее избавиться и от старой липучки, и от малолетней дряни, худших соседей придумать невозможно.

Шведка протягивает мне визитку.

– Call me, please[53]!..

***

…Визитка – не ключ.

Всего лишь – крошечный фрагмент, очередное звено в цепи, часть единого целого. После того как экзальтированная скандинавская мадам отдала мне кусочек картона (никаких излишеств, белый фон, черные буквы, ничем не примечательный шрифт), я сунул ее в бумажник Макса Ларина. В нем нет и не было ничего, кроме денег, – так мне казалось.

А о существовании потайного кармана я даже не подозревал. Я наткнулся на него случайно, а мог бы не наткнуться вовсе – если бы не шведская визитка. Ее нужно было куда-то сунуть, вот и нашелся потайной карман. Информации в кармане не больше, чем в ларинском мобильнике, но там обнаруживаются спички.

Стандартная плоская упаковка в десяток штук: такие спички обычно лежат в прозрачных емкостях на барных стойках или рядом со свечами на ресторанных столиках; обязательно – с названием заведения, его логотипом и его телефонами.

Миниатюрный синий лыжник, его шарф (почти такой же длины, как и сами лыжи) полощется на невидимом ветру. С готическим и не совсем понятным мне немецким названием я связываться не хочу, но имеется и его английский, гораздо более вменяемый вариант:

«Paradise valley».

«Райская долина».

Долго напрягать память не приходится. О «Райской долине» я слыхал от Билли. «Райская долина» – курорт в австрийских Альпах, где погиб Илья Макаров, приятель Август, приятель Жан-Луи. Он тоже знал Тинатин и тоже был отчаянно влюблен в нее. Как и я. Сведений об отношениях Тинатин и Макса Ларина у меня нет, но есть спички в его бумажнике -

«Paradise valley».

Означает ли это, что Макс (роль которого я сейчас, вероятно, исполняю) бывал там? И если бывал – то когда? Не в то ли самое время, когда погиб Илья Макаров?

Единой картины не выстраивается, никакой ясности нет. То, что я знаю на сегодняшний момент: все те, чья судьба так или иначе пересеклась с судьбой девушки по имени Тинатин, – мертвы. Да и плевать, ничего это не изменит.

Еще идя по длинному коридору в стокгольмском аэропорту, я вспоминаю и другое. То, что выудил в папке «Last temptation»: Илья Макаров приезжал в Стокгольм и отснял здесь целую серию фотографий. Немощная пейзажная лирика, но было и кое-что поинтереснее. Труп, вот что. Труп распластан на асфальте, под головой – темная лужа крови. И еще фотография какой-то лавки, точно такую же я видел на камине у Жан-Луи.

– …Эй! Погоди!..

Соплячка. А я уж подумал было, что избавился от нее навсегда.

– Ты русский? – Соплячка останавливается в шаге от меня.

– Папуас.

– Да ладно тебе… Первый раз здесь?

– Тебе-то какое дело?

– Просто интересуюсь. Меня Катя зовут.

– Поздравляю.

Ей и правда не больше пятнадцати, самый настоящий! уродец, лягушонок с моднючей прической: множество африканских косичек, дрэдов, отчего голова продвинутого! лягушонка имеет немалое сходство с осиным гнездом. Или с термитником. Все остальное укладывается в кислотный типаж, широко пропагандируемый «Полным дзэном»: футболка швами наружу, курточка из искусственного меха (рукава и воротник оторочены перьями ярко-зеленого цвета), расклешенные, украшенные стразами джинсы и голый живот.

На рюкзаке малолетки болтается плюшевая Масяня.

– Ты здесь один? – Малолетка снова проводит языком по губам, самолетные игры продолжаются.

– В каком смысле?

– Тебя встречает кто-нить? Меня вот уже год никто не встречает.

– Ты живешь здесь? – я невольно втягиваюсь в бессмысленный и совершенно ненужный мне разговор.

– Ну типа. Пожираю наслаждения… У меня папаша швед. А мамахен – русская. Мудаки оба. Хочешь перепихнуться?

И Лоре, и Билли до соплячки далеко.

Им далеко до глаз соплячки, абсолютно круглых, абсолютно бесстыдных, слепленных из какого-то уж совсем экзотического материала – подобно пуговицам на платьях из зимней коллекции Ж.-П. Готье. Им далеко до рта соплячки – энергичного лягушачьего рта, увешанного гроздьями подросткового герпеса. Им далеко до соплячкиных веснушек, не говоря уже о дрэдах. До ручек-спичек и ножек-палочек. До плюшевой Масяни им тоже не дотянуться. Но соплячка – логическое продолжение и Лоры, и Билли, если она и не читала «Лолиту», то киношку с одноименным названием видела наверняка. В очередной раз я жалею, что оказался именно в том месте, в котором должен был оказаться местечковый порнограф Пи.

– Так ты хочешь перепихнуться?

– Чего?

– Ну… Трахнуться. Заняться любовью.

– С кем?

– Не с ней же, – соплячка трясет плюшевой куклой. – Со мной.

– Хочу… Врезать тебе по морде. Вали-ка ты отсюда… пожирательница наслаждений. Может, тебе денег дать?

– Зачем?

– Купишь себе стакан молока. Охладишься.

Соплячка еще плотнее придвигается ко мне:

– Могу отсосать, – доверительно шепчет она, кладя руку на лямку моего рюкзака. – Бесплатно.

Несколько секунд я размышляю, как бы половчее двинуть соплячке, куда бы двинуть: мягкий подростковый череп подошел бы, лягушачий рот подошел бы, но тогда на костяшках пальцев могут остаться осколки ее зубов.

– Без глупостей, – лыбится соплячка. – Знаю, что ты задумал, но лучше тебе обойтись без глупостей.

– А то?..

– А то первый же коп тебя повяжет. Я скажу, что ты приставал ко мне. Хотел изнасиловать. А я – несовершеннолетняя. Нужны тебе эти проблемы?

Соплячкина рука и не думает отпускать мой рюкзак. Цыпки и кошачьи царапины – единственное ее украшение, если не считать простенького проволочного кольца.

– Правильно. Эти проблемы тебе не нужны.

– Чего ты хочешь? – И Лоре, и Билли до соплячки далеко.

– Будь моим дружком.

– Что-то я не понял…

– Будь моим дружком. Бойфрендом. На сегодняшний день. На сегодняшний вечер. Если не хочешь трахаться…

– Боюсь, что меня стошнит.

– …если не хочешь трахаться и не хочешь, чтобы я у тебя отсосала, будь моим дружком просто так.

– Зачем?

– Обещай ни о чем меня не спрашивать. Просто будь моим дружком.

– Я, пожалуй, староват для твоего дружка.

– Ты в самый раз. Не бойся, я и заплатить могу. У меня богатые предки, бабок дают немерено. Бабки тебя интересуют?

– Не настолько, чтобы быть твоим дружком.

– Тогда попробуй уйди!

– И уйду.

– И уйди! И первый же коп тебя повяжет. Я скажу, что приставал ко мне. Хотел изнасиловать. А я – несовершеннолетняя. И мои мудаки предки тебя по стенке размажут. Мой папаша – очень влиятельный мудак. Так тебя прижмет, что не обрадуешься!

– Хуйня какая-то, – в сердцах бросаю я.

– Еще какая! – весело соглашается соплячка. – У тебя нет выхода. Будь моим дружком. На сегодняшний день. На сегодняшний вечер. Много времени это не займет. Обещаю. Ну что, по рукам?

Узкая ладонь соплячки находит мою ладонь. Узкая ладонь соплячки горит. Я и сам горю. Синим пламенем. Поездка в Стокгольм, а вместе с ней и новая жизнь началась совсем не так, как я планировал. Но разве я вообще планировал ее? Плыви по течению, безумный Макс. Забрось руки за голову и плыви по течению. Ничего другого тебе не остается.

Вторую ладонь соплячки (такую же узкую, украшенную такими же цыпками и такими же кошачьими царапинами) я как-то выпустил из виду.

Зря.

Теперь в ней… о, черт!., теперь в ней зажаты мои документы. Или часть документов: я вижу свой заграничный паспорт. Этого вполне достаточно. Соплячка лыбится и лыбится. Как ей удалось вытащить паспорт – неизвестно.

«Beware pickpockets and lonely women».

«Остерегайтесь карманных воров и одиноких женщин», на женщину соплячка не тянет никак.

– Вот видишь! – торжествует соплячка. – У тебя нет выхода. Ну, пожалуйста!.. А я верну тебе паспорт. Обещаю. Как тебя зовут? А-а, неважно… Я буду звать тебя Дэном. Дэн. Дэн-Дэн-Дэн! По-моему, здорово, а?

«Дэн-Дэн-Дэн» в устах соплячки звучит как «Дон-Дон-Дон», или «Дин-Дин-Дин», или «Дзы-ынь-Дзынь-Дзынь», все это похоже на перезвон рождественских колокольчиков. Вместо жестяных языков у колокольчиков языки мертвой Лоры и мертвой Август, а под елку можно усадить плюшевую Билли. Она симпатичнее плюшевой Масяни. Гораздо симпатичнее.

– Дэн! Ты-Дэн. Хорошо запомнил?

– Почему Дэн?

– Это имя не нравится моей мамахен. Она его просто ненавидит.

«Просто» в устах соплячки звучит как «пр-р-р-р-ростоу», гроздья подросткового герпеса перезрели и вот-вот отвалятся, в уголках губ пенится слюна.

– Значит, твоя мамахен ненавидит имя Дэн, а ты… Ты ненавидишь свою мамахен. Так?

Йес! – Моя грошовая проницательность так радует соплячку, что она едва не хлопает в ладоши. – Ты прав! Ты прав! Дружок Дэн – умный парень! Я ненавижу свою мамахен, а она ненавидит имя Дэн. Всех злодеев в ее книгах зовут Дэнами. Всех маньяков.

– Твоя мать пишет книги?

– Ага. Она – сочинительница crimi. Она – писака!

– A crimi?..

– Crimi – это криминальные романы. Анна Брейнсдофер-Пайпер – автор криминальных романов. Никогда не слыхал?

– Нет.

– Ты не читаешь crimi?

– Нет.

– Может, все-таки перепихнемся?

– Нет.

– Брейнсдофер – фамилия ее первого мужа. Немца. Пайпер – фамилия ее второго мужа. Швейцарца. Оба уже умерли. И оба от сердечного приступа. Это она их угробила, я почти уверена. Угробила. Отравила.

– А Дэн?

– Я не знаю, кто такой Дэн. Но думаю, это тот, кого она когда-то любила. До немца и швейцарца. И до моего папаши-мудака. Предложение отсосать все еще в силе. Подумай как следует.

– Сколько тебе лет, прелестное дитя?

– Через полгода исполнится шестнадцать. А что? А как я выгляжу?

– Как мудачка.

– Ха-ха!..

Соплячка поднимается на цыпочки и целует меня в щеку, я же думаю лишь о том, как бы не подхватить герпес.

– Мы сейчас прыгнем в bus, который называется «Арланда Экспресс», и через двадцать минут тормознемся в центре. Потом ты немного побудешь моим дружком, а потом, если захочешь, я покажу тебе Стокгольм.

– Не захочу.

– Тогда я могу показать тебе свой трусняк. Розовый шелк, тонюсенький-тонюсенький, и кружавчики…

– Заткнешься ты или нет?

– Тебе что, не нравятся девичьи трусики? Может, ты гомик?

– Я не гомик, но боюсь, что именно твой трусняк удовольствия мне не доставит.

– Не будь таким скучным, Дэн! – тормошит меня соплячка. – А то я не верну тебе паспорт. И сдам тебя копам как педофила-извращенца.

– Чтоб ты сдохла! – вполне искренне говорю я.

– Вот и ты… Ты тоже мне нравишься!.. Оч-чень. Ты чумовой парень, Дэн!..

До автобуса с названием «Арланда Экспресс» нам с соплячкой добраться не суждено. Не сегодня. Не в этот раз. Не в этой жизни.

Все из-за Анны Брейнсдофер-Пайпер, сочинительницы crimi.

Она перехватывает нас у чисто вылизанной, почти стерильной платформы. Билли – вот кто проехался бы по сочинительнице, по ее роскошной груди; скатился бы на сноуборде, заложил бы вираж на роликовых коньках, взлетел бы на дельтаплане, как взлетают с холма – со свистом и гиканьем. Когда-то Анна Брейнсдофер-Пайпер была чертовски красива. Она и сейчас красива, большая грудь ее нисколько не портит. И ничего кровожадного в ее холеном печальном лице нет.

Анна Брейнсдофер-Пайпер похожа на кого угодно, но только не на отравительницу.

Впрочем, на сочинительницу crimi она тоже не похожа.

Анна Брейнсдофер-Пайпер могла бы ухаживать за лежачими больными, читать им Ремарка, поправлять подушки, перестилать простыни: увидеть перед смертью ангельское лицо Анны Брейнсдофер-Пайпер – дорогого стоит. Анна Брейнсдофер-Пайпер могла бы ухаживать за животными, не крупными – мелкими. За цыплятами. Да, цыплята определенно подойдут. Анна Брейнсдофер-Пайпер могла бы ухаживать за детьми, ставить в духовку печенье с марципанами, вырезать фигурки из бумаги, готовить омлет из шести яиц, готовить сотэ из баклажанов, готовить девочек к инициации, любая девочка мечтала бы о такой красивой, такой печальной, такой справедливой, такой всепонимающей наставнице.

Любая.

Кроме соплячки, дочери Анны Брейнсдофер-Пайпер.

– Какого хера? – орет соплячка, стоит Анне Брейнсдофер-Пайпер приблизиться к нам. – Какого хера ты сюда приперлась? Как ты узнала?

– Я звонила бабушке в Москву. Она сказала, что сегодня ты должна прилететь…

Анна Брейнсдофер-Пайпер выглядит виноватой, низкий глухой голос приятного тембра тоже полон вины. Мне хочется врезать соплячке так, чтобы мой собственный кулак застрял у нее в трахее, но вместо этого я покровительственно обнимаю мудаковатую дочь Анны Брейнсдофер-Пайпер за плечи. В глазах сочинительницы crimi все должно выглядеть интимно. Эротично. Недвусмысленно. Я на ее стороне, я переметнулся на ее сторону, как только увидел Анну Брейнсдофер-Пайпер, но мой паспорт… Он пока на стороне соплячки.

Сочинительница понижает и без того низкий голос до трагического шепота: это шведский шепот, насколько я могу судить.

– Говори на русском! – требует соплячка. – Дэн не знает шведского. И мне не хотелось бы, чтобы он думал, что моя мать обсирает моего дружка… Да, Дэн, познакомься. Это – моя мамахен. Анна Брейнсдофер-Пайпер, писака. А это – Дэн. Мой дружок. Я с ним сплю. И он замечательный.

– Катя! – большегрудая красавица морщится, как от зубной боли. – Ну что ты такое говоришь, деточка!..

– Ты на тачке?

– Господи, ну конечно…

– О'кей. Мы хотели добираться на автобусе, но раз уж ты приехала… Пожалуй, мы поедем с тобой.

– И он тоже? Этот твой… Дэн?

– У тебя есть возражения?

– Нет… Поедемте… дети.

Дети. Гы-гы, бу-га-га, нахх!.. На то, как с губ Анны Брейнсдофер-Пайпер слетает имя Дэн, стоит посмотреть. Еще не мешало бы продавать билеты на это зрелище, на этот аттракцион. Лягушонок не солгала мне: между именем Дэн и Анной Брейнсдофер-Пайпер существует незримая связь, многолетняя связь, покоящаяся сейчас под слоем губной помады. Стоило только соплячке произнести имя Дэн, как она (губная помада, а вовсе не Анна Брейнсдофер-Пайпер) моментально съежилась, сбилась в комочки и даже поменяла цвет: с темно-вишневого на телесный. Теперь мне легко представить сочинительницу crimi без макияжа, с молодой, а не просто холеной кожей. С губами, которых касались губы человека по имени Дэн; память об этих прикосновениях ни одной помадой не замажешь.

Мы идем к стоянке – Анна Брейнсдофер-Пайпер чуть впереди, я с Лягушонком – метрах в тридцати от нее. У Анны Брейнсдофер-Пайпер отличная фигура. У нее красивое лицо, роскошная грудь, блестящие волосы (темно-каштановые с легкой проседью), что ж, я могу понять ее первого мужа. Немца. И ее второго мужа. Швейцарца. И нынешнего – мудака шведа, отца Лягушонка. Именно он и метал икру, меланхолично думаю я, именно он и произвел Лягушонка на свет. Потому что представить, что между красавицей Анной и Лягушонком существует родственная связь, невозможно.

– Не пялься, – шипит соплячка. – Не пялься на мою мамахен.

– Я не пялюсь.

– Тем, кто пялится на нее, бывает очень плохо.

– Да неужели!

– Ага. Мой прошлый дружок… Прошлый Дэн… Попробовал подбить к ней клинья.

– И что?

– А то, что теперь он сидит в тюряге. И это я его туда запихнула. Я!..

Я снова обнимаю соплячку за плечи, я прижимаюсь к ней, я почти касаюсь губами ее уха, от которого едва слышно попахивает мокрым песком и разложившимися водорослями:

– Что, сдала его копам как педофила-извращенца? Наплела, что он хотел изнасиловать тебя? Склонял к оральному и анальному сексу?

– Ты как в воду смотришь, Дэн! – лыбится соплячка.

– И они поверили в это?

– Достаточно того, что мой папаша поверил. А мой папаша – очень влиятельный мудак. И он терпеть не может русских. Русских парней. А ты ведь русский парень. Я еще в самолете это поняла.

– Чтоб ты сдохла!..

– Хи-хи! Какой ты милый, Дэн!.. И твой паспорт у меня. И ты ни слова не знаешь по-шведски. Помни об этом.

…Исходя из прикида Анны Брейнсдофер-Пайпер, исходя из рассказов соплячки о влиятельном мудаке папаше, я ожидаю увидеть лимузин с личным шофером (негром, латиносом, на худой конец – китайцем). Но вместо лимузина моим глазам предстает компактный и вполне демократичный «Пежо», единственное отличие которого от всех других, виденных мною «Пежо», – стеклянная крыша. Ни одного негра, латиноса или китайца в радиусе ста метров не просматривается. Следовательно, роль личного шофера – моего и Лягушонка – будет исполнять сама Анна Брейнсдофер-Пайпер.

Так и происходит.

Сочинительница устраивается на шоферском сиденье, мы с соплячкой занимаем места сзади; моя правая рука занимает место на плечах соплячки; левая рука соплячки занимает место у меня в паху, – мизансцена почти классическая, с нее начинается большинство триллеров, ею же заканчивается большинство мелодрам. Прежде чем тронуться с места, Анна Брейнсдофер-Пайпер несколько секунд изучает нас в зеркале заднего вида. Я хотел бы ободряюще улыбнуться Анне, но… отвожу взгляд и тычусь губами в ухо соплячки. Запах мокрого песка, запах разложившихся водорослей никуда не делся, не ушел, и есть смутное подозрение, что выбивать этот песок изо рта и вытягивать эти водоросли из волос я буду еще очень долго.

– …Вы не возражаете?

Анна Брейнсдофер-Пайпер жмет на кнопку магнитолы, я ожидаю услышать что-нибудь умиротворяюще-классическое, что-нибудь для перестилания простыней, читки Ремарка, размышлений о душе, что-нибудь воняющее высокоморальным хосписом или экскурсией в костел – ничего подобного.

Стинг. «Святая Агнесса и горящий поезд», кажется, так называется вещь.

Тоже неплохо.

– Выключи это дерьмо! – морщится соплячка. – Вот ведь туфта! Правда, Дэн?..

Анна Брейнсдофер-Пайпер умоляюще смотрит на меня. В зеркало заднего вида.

– Правда, – подтверждаю я.

– Поставь лучше вот это.

Части тела соплячки существуют совершенно автономно. Только этим можно объяснить сосредоточенность ее левой руки на моем паху, сосредоточенность и полную неподвижность. Только этим можно объяснить проворство ее правой руки: правая рука расстегивает рюкзак, вынимает плейер, открывает его, вытягивает диск и передает Анне Брейнсдофер-Пайпер. Правая рука соплячки не в курсе, что делает ее левая рука. А если была бы в курсе, то… о черт!., непременно бы присоединилась, перспективы у моего паха не самые радужные.

– Седьмой трек, – командует соплячка.

Со стоянки мы выезжаем под Земфиру.

«А девочка… девочка созрела-а-а!..»

Мне больше не удается поймать взгляд Анны Брейнсдофер-Пайпер. В зеркале заднего вида. Зато нижняя часть ее лица просматривается очень хорошо. Скорбные ноздри, скорбный подбородок, скорбные губы, сложенные в скобку или в подкову: крошечную подкову, темно-вишневую подкову, когда-то ее потерял жеребец по кличке Дэн. Салон сотрясается от голоса Земфиры, салон ходит ходуном.

Голос Земфиры – такой же наглый, как соплячка.

Голос Земфиры – такой же печальный, как мать соплячки, Анна Брейнсдофер-Пайпер.

Даже голос Земфиры никогда не сможет примирить соплячку и Анну Брейнсдофер-Пайпер. Никто, ничто и никогда не примирит их.

– Сделай громче! – командует соплячка.

– Это максимум, детка.

– Херня, херня, херня!.. А почему у тебя такая кислая физиономия, мамахен? Тебе не нравится эта музыка?

– Почему же?..

– Тебе не нравится эта музыка, потому что она – русская?

Соплячка нарывается, определенно. Если бы не паспорт, я бы таки врезал Лягушонку. Если бы не паспорт…

– Нет. Мне нравится эта музыка.

– Знаю, что не нравится. Потому что она – русская. А все русское уже давно тебе не нравится! Ты ненавидишь все русское. Может, и Дэн тебе не нравится? Он ведь тоже русский. Ну скажи, скажи, что он тебе не нравится!

– Мне… мне нравится Дэн.

Я не просто не нравлюсь Анне Брейнсдофер-Пайпер. Если бы она могла – она закатала бы меня в асфальт, утопила бы в чайной ложке (да, чайной ложки бы хватило!), бросила бы на съеденье крокодилам, вогнала бы лошадиную дозу цианистого калия, плеснула бы в рожу серной кислотой. Об этом кричит ее подбородок, ее скулы (хорошо еще, что я не вижу глаз), и лишь рот… Лишь рот Анны Брейнсдофер-Пайпер сохраняет нейтралитет – и то благодаря реликтовому слою кожи под темно-вишневой помадой. Тому самому, который никак не может забыть одного – Дэн-Дэн-Дэн.

– Мне нравится твой парень.

– Не пизди, – соплячка все еще не оставляет надежды капитально поцапаться. – И вообще… Насрать мне, что ты о нем думаешь.

– Ну что за выражения, детка!

– Русский мат. Тебе не нравится русский мат? Корчишь из себя европейскую мадам?.. И вот что… Остановишься у аптеки. У первой же аптеки, слышишь!

– Зачем?

– Нам нужно купить презервативы. Правда, Дэн? Паспорт. Паспорт. Паспорт.

– Правда, – подтверждаю я.

Я связан чертовым паспортом по рукам и ногам, мне не вырваться из его клетки, цветная фотография в нем – фотография Макса Ларина – и та имеет больше прав. Но если я даже наплюю на паспорт, то нет никаких гарантий, что Лягушонок не приведет в исполнение вторую свою угрозу: и тогда уже мои права мне будет зачитывать ближайший к месту событий полицейский. У Анны Брейнсдофер-Пайпер гораздо большая свобода маневра, странно, что она ей не пользуется. Напротив, безвольно и совершенно сомнамбулически выполняет все вздорные, за гранью разума желания соплячки. И она действительно останавливается у ближайшей аптеки – сочинительница crimi Анна Брейнсдофер-Пайпер.

– Я быстро, – соплячка выпускает на свободу мой пах, наконец-то! – И без глупостей, пожалуйста!

Это относится не только ко мне, но и к Анне.

Некоторое – совсем недолгое – время я смотрю на небо: сквозь стеклянную крышу «Пежо» оно кажется почти таким же стерильным, как платформа, на которой нас перехватила сочинительница. И почти таким же серым, как небо ЭсПэБэ, бледно-розовые и бледно-зеленые художественные подтеки на нем – не в счет. А если закрыть глаза – исчезнут и подтеки. Если закрыть глаза – можно представить себя в «Галантце» Лоры, пахнущем нейлоновыми колготками Jane В. Или – в «Тойоте Лэнд Крузер», пахнущей чистенькой, гладко вылизанной шерстью Сонни-боя. Если закрыть глаза – можно представить все, что угодно.

– Вы кажетесь мне порядочным человеком, – прерывает молчание Анна Брейнсдофер-Пайпер. На чем основан ее вывод я ума не приложу.

– Вы тоже… очень симпатичная.

– Вы ведь… не сделаете плохо моей девочке?

Эту девочку нужно поставить раком и немилосердно драть ее ремнем. А лучше – пряжкой от ремня. Драть с оттягом, с утра до вечера и с вечера до утра. Может быть, подобная экзекуция хоть немного приведет ее в чувство.

– Она очень ранима, хотя и выглядит грубоватой.

«Грубоватой» – это еще мягко сказано. Психопатка – так было бы вернее.

– …и больше всего она нуждается в друге.

– В дружке, ага, – хмыкаю я.

– Не в дружке, – поправляет меня Анна. – В друге. Который бы помог. Который защитил. Я не смогла стать ей другом, я упустила время, когда могла бы стать ей другом. И этот чудовищный, этот кошмарный возраст…

Анна Брейнсдофер-Пайпер заблуждается. Заблуждение несчастной матери, которая никак не может поверить в то, что ее дочь – психопатка. И дело не в возрасте Лягушонка, которая уже сейчас со смаком исполняет роль вполне взрослой жабы-шантажистки. Дело в тебе, Анна. Слишком уж ты хороша и слишком уродлива Лягушонок. Она бы еще могла простить тебе твою красоту. Но свое уродство уж точно не простит.

– Мне уйти? – спрашиваю я у Анны, не делая и попытки сдвинуться с места.

– Нет, – пугается сочинительница crimi. – Это был бы не лучший выход, поверьте. И зачем вам уходить? Вам ведь нравится моя дочь?

Вот кого бы я пришпилил без всяких рефлексий. Без всяких сожалений, без всякого сострадания – и справедливый акт возмездия не вызвал бы у меня даже изжоги. Если бы Лягушонка звали Август – я отправил бы ее в полет с шестнадцатого этажа еще раз. И еще, и еще. Чтобы потом выбрать самый эффектный, самый запоминающийся дубль и пересматривать его в минуты душевных потрясений: лучшего средства от депрессии и придумать невозможно.

– Вам ведь нравится моя дочь?..

– Очень. Я просто очарован ей.

– Будьте добры к ней. Будьте снисходительны. Будьте терпеливы. Будьте терпимы. Но главное – будьте добры.

Причитания Анны Брейнсдофер-Пайпер, ее тихий, извиняющийся голос забиваются мне в ноздри, мешают дышать. После всего сказанного Анной я пребываю в недоумении: кто из двоих на самом деле психопат – мать или дочь? С Лягушонком все более или менее понятно, но Анна… Подкладывать свою пятнадцатилетнюю девочку под первого попавшегося мужика, и при этом взрослого мужика! Что, если у меня самые дурные намерения? Что, если я собираюсь обнести все их святое шведское семейство или того хуже? На месте Анны я не был бы столь доверчив.

Но я – на своем месте.

Месте порядочного человека.

Совсем недавно я получил в награду десятирублевый глухонемой титул благородного человека, теперь к нему прибавилась еще и порядочность.

Анна Брейнсдофер-Пайпер может не волноваться.

– Будьте добры к ней, – как заклинание повторяет Анна. – Будьте добры. Будьте добры.

– Не волнуйтесь. Ей ничего не угрожает.

– Вас и вправду зовут Дэн? Или это… Это ее очередная придумка?

– Нет. Меня и вправду зовут Дэн.

– Удивительно… Удивительно…

До этого я разговаривал лишь с затылком Анны и с темно-вишневой подковой ее губ в зеркале заднего вида; она обернулась ко мне только сейчас.

Поворот головы Анны Брейнсдофер-Пайпер.

Он исполнен непередаваемой грации, царственного величия. История помнит массу королев по имени Анна, жаль, что я недружен с историей, тут даже покойная Лора не смогла бы мне помочь. Пятьсот самых выдающихся деятелей мировой культуры – всегда пожалуйста, но с королевскими особами наверняка будет напряг. Никого и не вспомнить, за исключением вечно живой английской и перманентно впадающей в благотворительность испанской. Принцесса Диана так и умерла принцессой, к тому же в ней было что-то от попсовой дивы, милый, к тому же она была чересчур киногеничной, чересчур фотогеничной, она вызывала слишком земные и слишком запретные чувства – а такие вещи не прощаются. Бог не любит конкурентов.

– Удивительно!

– Что же в этом удивительного?

– Иногда мне кажется, что это имя преследует меня. Впрочем, неважно… Чем вы занимаетесь, Дэн?

Я мог бы многое порассказать Анне Брейнсдофер-Пайпер, особенно о событиях последних трех суток, несколько м-м-м… э-э-э… изменивших течение моей обычно размеренной жизни. Анна – не мать соплячки, а сочинительница crimi, – оценила бы их по достоинству. Я мог бы придумать несуществующему Дэну, дружку соплячки, любую профессию, и сенегальское наркодилерство оказалось бы не последним в списке. Но я, благородный и порядочный человек, предпочитаю не врать.

– Журналистикой. Я – журналист.

– Да что вы! – преувеличенно радуется Анна. – Мы почти коллеги. Я…

– Вы пишете криминальные романы. Я в курсе.

– Говорят, у вас в России большие проблемы со свободой слова.

Теперь, не к месту упомянув о хреновой свободе слова, Анна Брейнсдофер-Пайпер выглядит как типичная среднеевропейская мудачка, Лягушонок была не так уж далека от истины.

– Говорят. Но ту сферу журналистики, в которой я работаю, это не затрагивает.

Анне явно нравится слово «сфера» и то, как я построил предложение. Анна улыбается мне – с облегчением и вполне по-дружески, я буду добр, снисходителен, терпелив и терпим, и я не сделаю плохо ее девочке.

Отлучившейся за презервативами.

– Вот как?

– Я пишу о кино.

Я больше никогда не напишу о кино. Ни одной строчки. Ни единой.

– Это замечательно! Это просто замечательно! Я так люблю кино…

Развить тему о кино не удается: вернулась соплячка. Теперь ее физиономия отягощена не только гроздьями подросткового герпеса, но и новым знанием обо мне. Наверняка она использовала поход в аптеку не только для того, чтобы затариться гандонами. Изучение моего паспорта – чем не забавное времяпровождение?

– Ты не очень-то похож на свою фотку, – шепчет мне Лягушонок, угнездившись на сиденье рядом со мной. – Во-первых, в жизни у тебя разные глаза…

– А во-вторых, я время от времени ношу контактные линзы, – таким же шепотом отвечаю я.

– Вы не скучали? – вопрос относится не только ко мне, но и к Анне.

– Ну что ты, детка! Мы разговаривали. Очень хорошо разговаривали. Правда… Дэн?

– Правда, – подтверждаю я.

– О чем? – Малолетней провокаторше не терпится узнать, о чем же таком разговаривали мы с Анной.

– О кино. О тебе.

– Даже обо мне? Ну и?

– Что – и?

– К какому выводу вы пришли?

– Мы оба о тебе беспокоимся. Переживаем. Мы оба любим тебя и хотим тебе добра. Ведь правда, Дэн?

– Правда, – подтверждаю я.

– Особенно ты, – соплячка показывает язык Анне, острый, красный, он должен быть хорошо заметен. В зеркало заднего вида.– Не пизди. Это только Дэн любит меня. Он – мой любимый дружок. Правда, Дэн?

– Правда, – подтверждаю я.

Герпесные губы Лягушонка тянутся ко мне. Никогда в жизни я добровольно не прикоснулся бы к таким губам. Прикасаться к ним – все равно что припадать к язве, к открытому гнойнику, но… Паспорт, паспорт, паспорт!..

***

…Всю жизнь мечтал поваляться в джакузи.

Август и Лора продинамили меня, сами нежились под вибрирующими струями, обдавали друг друга теплыми брызгами и к тому же… к тому же обсуждали мою скромную персону. «Чмо» – таков был вердикт, ничего большего я не заслужил. Чмошный парень, никчемный мужичонка – полная противоположность им самим, высоколобым, преуспевающим, гламурным.

И Лора, и Август теперь мертвы.

Так вам и надо, сучки.

Впервые за последние несколько часов я думаю о Лоре и Август без всякого сожаления. И дело не в том, что не я первый начал. Дело в том, что именно такой участи они и заслуживали. Август чуть меньше, Лора чуть больше, в любом случае – их смерть ничто по сравнению с рекламой часов и кожаных органайзеров на правой журнальной странице. От того, что откинулись две стриженые идиотки, никто не прекратит выпуск кожаных органайзеров и часов, даже производство шнурков для кроссовок не остановится. Вот если бы разом запропали, завернули боты, двинули кони, почтительно предстали перед Всевышним все часы и кожаные органайзеры – это да, это была бы трагедия. Тоже самое касается шнурков и прочего дерьма, и галстуки входят в список. Галстук Брэндона – вот единственное, что я бы прихватил, не в память о Лоре. В память о знакомстве с Тинатин. Галстук Брэндона – с него-то все и началось.

Не будь этого галстука – еще неизвестно, обратила бы на меня внимание Тинатин.

Не будь этого галстука – еще неизвестно, валялся бы я сейчас в джакузи. В шведском доме соплячки и Анны Брейнсдофер-Пайпер. Их дом не очень-то понравился мне, каждая комната в нем похожа на часть экспозиции выставки «Современный дизайн», на отдел сраного магазина «IKEA». Все свечи в доме Анны самодостаточны, все вазы исполнены снобизма, все рамки для фотографий непомерно раздулись от чувства собственного превосходства. Дом Анны, так же, как и дом Август, похож на мечту, на сон среднестатистического тамагочи о долгой счастливой жизни в пампасах общества потребления. На еще одну вариацию сна и мечты. Для отстрела банковских кредитов используются разрывные пули.

Комната соплячки – одно из немногих мест в доме, которое по-настоящему утешило меня. Свечей в ней нет, нет и рамок для фотографий. Вместо них – постеры с Земфирой, кое-как прикрепленные к стенам обыкновенными канцелярскими кнопками. Я насчитал целый десяток постеров, на трех из них Земфира похожа на Август, на двух – на Лору, и ни на одном – на Билли. Диван, музыкальный центр, телевизор, письменный стол с компьютером, встроенные шкафы со шмотками, два стула и кресло – вот и вся обстановка.

В комнате соплячки царит чудовищное запустение, настоящее болото, в котором и призван жить лягушонок. Ничего удивительного. Стол, диван и подлокотники кресла заставлены грязной заплесневевшей посудой, едва ли не в ней валяются трусы, носки, рваные банданы, выдавленные тюбики из-под зубной пасты, выпотрошенные пачки из-под прокладок. Вещи посолиднее сброшены прямо на пол, мне с трудом удается протиснуться между грудами джинсов, блузок, свитеров и футболок; ни одной юбки, очевидно, юбки соплячка не признает.

– Располагайся, Дэн, – говорит соплячка.

– Ничего, я постою.

– Да ладно тебе. Сейчас приберем местечко.

– А блохи на меня не попрыгают? – осторожно интересуюсь я.

– Ха-ха! Ты смешной, Дэн!

– Когда ты вернешь мне паспорт?

– Я верну, верну… Только позже. Ты ведь еще не побыл моим дружком… по-настоящему.

Неизвестно, какой именно смысл в выражение «побыть дружком по-настоящему» вкладывает соплячка. Скорее всего – «отсосать бесплатно» или «перепихнуться», желательно на глазах у Анны Брейнсдофер-Пайпер, желательно – поблизости от губ Анны Брейнсдофер-Пайпер. И желательно взять губы Анны тепленькими, сонными; и желательно – застать их врасплох, когда они лишены защитного слоя темно-вишневой помады. Я очень надеюсь, что до этого дело не дойдет.

Соплячка врубает музыкальный центр на полную мощность. Земфира, кто же еще!..

– Тебе нравится Земфира? – спрашивает она.

– Ну… Если честно, я мог бы обойтись и без Земфиры.

– А я – нет.

– А я – мог бы.

– А я – нет! Обожаю Земфиру. Обожаю все русское!

– И русский мат.

– Русский мат – особенно.

Соплячка тут же разражается пятиминутной тирадой, сплошь состоящей из матерных выражений. Они идут потоком, и поток этот так плотен, что и иголку не всунешь. Герпесные губы соплячки кажутся созданными для подобной грязи, так же, как губы Анны Брейнсдофер-Пайпер кажутся созданными для темно-вишневой помады. Матерный слой покрывает рот соплячки без всяких комков, и его тоже можно считать своеобразной защитой. И я готов рукоплескать ему.

– Ну как? Здорово получилось? – она с трудом переводит дух.

– Потрясающе.

– Вот и меня впирает. О-о, как меня впирает!.. Расскажи мне о себе, Дэн.

– Сначала ты расскажи.

Лягушонок с размаху плюхается на джинсово-футболочную кучу, попутно вынимая из-под тощего зада ботинок. Лягушонок яростно скребет темя и прищуривает глаза. Рассказ о Лягушонке не занял бы и абзаца, и строки в путеводителе по достопримечательностям пятнадцатилетних. Лягушонок и сама знает это и потому – хитрит. Рассказ Лягушонка веревочкой вьется вокруг Анны Брейнсдофер-Пайпер: веревочкой, петелькой, она вот-вот захлестнется на лебединой шее сочинительницы crimi.

Лягушонок ненавидит свою мать, эту … суку, эту … …….тоже мне, еще одна великая писака………………..корнит из себя добренькую, корчит из себя идеальную мамашу, в нашей……….семейке должна быть та степень свободы и та степень доверия, которая позволит каждому быть счастливым или хотя бы надеяться на счастье, каждому, включая кота. Счастье……….кота тоже ее заботит, это оке повесицца можно, повесицца-а-а-а-а… … … о своих немце и швейцарце она никогда не вспоминает, никогда, вот бы вырыть их из могилы и спросить – были ли они счастливы с ней, прежде чем подохнуть … … ненавижу ее, ее… … …глаза, ее … волосы, ее … … английский, она ведь пишет на английском… … … сука, она пишет на английском, а может писать еще и на немецком, шведский дается ей хуже, но все равно – все лижут ей жопу, так и норовят пробраться языком в самую дырку, и ей нравится, когда ей лижут жопу, это ее вдохновляет … … … когда она в центре внимания счастлива, ей нужно, чтобы все ее любили, все, и чтобы все обращались к ней, когда им зашибись или когда херово, и она бы всех утешала или за всех радовалась …, а я никогда не буду лизать ей ее вонючую жопу, как все остальные жополизы и как мой мудак папаша, никогда, никогда, так-то! не дождется!……….пошла она………….. ……………………….. !!!!!!!!!!

Ненависть Лягушонка, зеленая, в пупырышках ненависть вовсе не так изощренна, не так разветвлена и не так впечатляюща, как ненависть Лоры или ненависть Билли, но я делаю скидку на возраст. Каждому возрасту – своя ненависть.

– Замечательно, – говорю я соплячке.

– Правда? – она смотрит на меня с недоверием.

– Правда. Только я просил рассказать не о твоей матери. А о тебе. Вот так. А то получается, что твоя мать – центровая. Она центровая, а ты – никто.

Мое замечание застает соплячку врасплох, она морщит нос, она кусает губы, она готова разрыдаться.

– Никто? – переспрашивает она плаксивым голосом.

– Никто, – подтверждаю я.

– Я могу отсосать, – переходит Лягушонок на шепот. – Бесплатно.

– Не канает.

– Могу… могу позволить тебе… трахнуть меня в зад, – выкладывает Лягушонок свой последний козырь.

– Не-а. Если мне когда-нибудь и понадобится чей-то зад, наверняка это будет не твой зад.

– Ты сам мудак! – не выдерживает соплячка.

– Верни мне паспорт.

– Даже если я верну тебе паспорт… Я все равно уже знаю, кто ты такой и как тебя зовут. Ты русский-русский-русский! А русских здесь не очень любят и всегда с радостью насрут им на голову. Никто не упустит случая насрать, поверь. Ты попался, Дэн! Хи-хи-хи!..

– Ну тогда можешь оставить паспорт себе.

Сказав это, я принимаюсь насвистывать незатейливую мелодию: одну из тех незатейливых мелодий, которые практикует Jane В. Это идет вразрез с музыкальными вкусами и предпочтениями соплячки, это так же далеко от гребаной Земфиры, как далеки герпесные губы соплячки от роскошно-печального рта Анны Брейнсдофер-Пайпер. И соплячка не выдерживает.

– Ладно, Дэн. Давай не будем ссориться, а? Ты мне очень, очень нравишься.

– Ты вернешь паспорт?

– Конечно. Я верну, верну. Зачем мне твой паспорт? Не волнуйся. Побудь со мной еще немножко, и я верну его.

– Хорошо, – я сдаюсь. – А как зовут кота?

– Какого кота? – удивляется соплячка.

– Того самого, о счастье которого так печется твоя мамахен. Вашего кота.

– А-а…Муки, – она делает ударение на первом слоге. – Его зовут Муки. Муки-Муки-Муки! Зачем тебе кот?

– Хочу посмотреть на счастливого кота. В жизни не видел счастливых котов.

– А чтобы я рассказывала о себе? Ты больше не хочешь?.. Ване апон э тайм[54] мне приснилось небо Лондона. В нем приснился долгий поцелуй…

– Да что ты!

– Да. Все именно так и было. Мы летели, вовсе не держась, кто же из нас первым упадет? – частит соплячка. – Мне кажется, мы крепко влипли, мне кажется, потухло солнце, прости меня, моя любовь, домой – слишком рано и пусто, с тобой – слишком поздно и грустно, я разошлю открытки светлым мне знакомым, я их по запахам узнаю по влюбленным, катились звезды, прожигая в небе дыры, с ума сходили перекрестки, не бери себе в голову, Катюха, не бери, прогоняй ностальгию мимо дыма в потолок, кроме счастья есть зима, простуды, просто невезенье, в воскресенье ты же будешь улыбаться и казаться, между прочим, лучше всех…

Но уж никак не лучше Анны Брейнсдофер-Пайпер, гы-гы, бу-га-га, нахх!..

– …выбирай себе же сны и настроенья, ты говоришь, что страшно, – я смеюсь, есть у меня один секрет, покатаемся по городу, отвези меня, пожалуйста, к мосту, – ближе, ближе, здесь я дышу, давай выпьем, прямо здесь и сейчас, мое сознанье несется ракетой в сторону солнца, меня не стоит бояться, в меня не стоит влюбляться, ты очень милый парень, но таких, как я, больше нету, давай договоримся – будь со мной, смотри, я тебе покажу чудеса, какая безумная пара, будь со мной, ТВОЙ АНАЛИТИК ПРОСТО БЛЯДЬ!..

Ла-ла-ла. Ла-ла.

Я попался. Откровения соплячки не стоят и выеденного яйца, но я попался. К.тому же это чужие откровения, и я даже знаю чьи. Той, физиономия которой глазеет на меня со всех постеров. Чем была бы заполнена жизнь соплячки, не существуй в природе этих откровений? Чтобы пристроиться им в хвост – много ума не надо. Чтобы свистнуть чужой паспорт, нужна известная ловкость, но никак не ум. Ненависть к Анне – другое дело, она совсем не такая плоская, как лоб Лягушонка, как ее грудь. Ненавидеть мать только потому, что она лучше, что она красивее? только потому, что твои губы безнадежно проигрывают ее губам и что все окружающие лижут ей жопу? Лизать же тощий соплячкин зад никому и в голову не придет, даже «ЖЖ»-феминистки под этим не подпишутся. Так думаю я. Но не исключено, что я ошибаюсь, эй-эй, безумный Макс, твой аналитик просто блядь!..

– Я впечатлен, – говорю я соплячке.

– Что, в натуре?

– Ага. По самые помидоры. Я могу воспользоваться ванной?..

…Всю жизнь мечтал поваляться в джакузи.

Ванная в доме соплячки и Анны Брейнсдофер-Пайпер занимает гораздо большую площадь, чем ванная в доме Август, но всяких примочек, притирок, гелей для душа, пенок и шампуней примерно столько же. На вешалке (притараненной прямиком из «IKEA», откуда же еще!) висят два махровых халата, белый мужской и розовый женский: белый – с вышитыми якорями, розовый – с вышитыми гиацинтами, стерильно-мудаковатый прикид взрослых. Есть и еще нечто, напоминающее хламиду, – неопределенного цвета. Это, надо полагать, банные радости соплячки. Конфликт поколений налицо, вот только непонятно, почему родители терпят вопиющую неаккуратность соплячки.

Она – настоящая неряха. Неподдельная грязнуля.

Вода в джакузи приобрела красноватый оттенок, но я не особо заморачиваюсь этим: должно быть, именно так отсвечивает плитка. Ванная выложена темно-красной плиткой, пол в ванной – темно-красным мрамором, интересно, фигурирует ли эта ванная в crimi-историях Анны? По мне так самое подходящее место для какого-нибудь завораживающего, многослойного, многостраничного преступления. Жертва принимает ванну, релаксирует в пахнущей камелиями воде, и в это время тихонько скрипит дверь…

Дверь и вправду скрипнула.

Я вздрагиваю.

Кот. Абсолютно лысый, ни единой шерстинки. Совсем недавно я видел точно такого же, на кухне у Марго. Но этот, в отличие от того кота, не мультяшный, не рисованный – самый настоящий. Кажется, кота зовут Муки.

– Муки! – окликаю я. – Муки-Муки-Муки!..

В гробу он меня видел.

Муки обнюхивает мою одежду, сваленную на пол, подтягивает ее лапой, пытается разрыть ткань.

– Эй, приятель! Если вздумаешь обоссать мне штаны, я тебя удавлю!..

Кот и ухом не ведет.

А спустя секунду, оставив в покое мои шмотки, вспрыгивает на край ванной, садится в дальнем углу, между гелем и шампунем, как раз напротив меня. Муки, несомненно, кот, – так же, как Сонни-бой, несомненно, был кроликом. О Сонни у меня остались самые приятные воспоминания, что за тварь Муки, мне еще предстоит узнать.

– …Вы спуститесь пообедать? – слышу я голос Анны, доносящийся с первого этажа.

– Я возьму жратву наверх, – голос соплячки гораздо ближе ко мне, чем голос Анны. Мне это не нравится.

– Пообедайте нормально, за столом. В твоем хлеву даже сесть негде.

Впервые Анна употребила в контексте соплячки такое крепкое словцо, как «хлев».

– Тебе должно быть стыдно перед… перед Дэном.

– Да ладно тебе, писака! Он кидал мне палки и не в таких местах!

«Кидал палки». Я кидал ей палки. Вот как. Соплячка совсем оборзела, и приструнить ее некому. Да и хрен с ней. Даже забавно.

Соплячка просачивается в ванную минуты через три после прихода Муки. С самым отстойным гамбургером в руках. Так же жуя чертов гамбургер, она опускает крышку унитаза и устраивается на ней. И принимается смотреть на меня.

– Есть хочешь? – спрашивает она.

– Пока не умираю.

– Я могу принести.

– Не стоит.

– Писака приглашает нас на обед.

– Ты уже дала согласие?

– Еще думаю.

– Но вряд ли согласишься.

– Ну-у… Скорее нет, чем да.

– Прикольный у тебя кот.

– Не у меня. У мамахен.

Соплячка вращает глазами, уследить за ее взглядом трудно, – кажется, он перемещается с гамбургера на кроссовки. Очевидно, нужно чем-то пожертвовать для неведомого мне сакрального акта: гамбургером? кроссовками?..

Она выбирает кроссовки. Вернее, одну кроссовку.

Быстро снимает ее с ноги и запускает в кота. Бросок приходится точно в цель, шампунь и гель для душа не задеты, но Муки!.. Падение Муки недалеко ушло от падения Египта, души юных фараонов, заключенные в безволосом кошачьем теле, вопят, визжат, орут. Их точеные профили распадаются на части, отбитые известняковые носы летят в сторону, спеленатые диафрагмы взрываются; геометрия ступней и ладоней нарушена бесповоротно. Голос у Муки оказывается слишком высоким, слишком резким; фальцет, да, – его можно сравнить с фальцетом.

Муки орет.

Сонни-бой был молчуном, а Муки, судя по всему, любит поорать, вряд ли он сгодится на роль слушателя. Но даже такой – орущий – кот вызывает во мне больше симпатии, чем соплячка.

– Пшел вон! – припечатывает Лягушонок.

– Кот-то чем виноват?

– Он тоже лижет ей жопу. Ей. Писаке.

Билли не все знает о котах. Или – у разных писак и коты разные? Скорее всего.

– Знаешь, милая… Ты, похоже, психопатка.

– Психопатка, – весело соглашается Лягушонок. – Но и это еще не все.

– Что еще?

– Я клептоманка. Извращенка. Бо-ольшая любительница групповухи. Обожаю припизднуть от случая к случаю.

– Я сразу понял.

– Но самое главное… Самое главное – я настоящая русская. Скажешь нет?

Русская.

Лягушонок, эта зачумленная полукровка, так хочет быть русской, что готова выпрыгнуть из штанов, из кроссовок, из дома, из города, из страны; для того чтобы стать русской, все средства хороши. Своруй паспорт, засади в каталажку первого попавшегося лоха, издевайся над матерью, издевайся над котом, обзывай папашу мудаком (большего он, карликовый швед, не заслуживает), не мойся сутками, устрой в комнате бомжатник, слушай до одури рок-див из провинциальной Уфы, втирай очки про групповуху, приставай ко взрослым мужикам с непристойными предложениями – и тогда тебе обломится великое счастье: быть русской. Лягушонок еще хуже, чем все румыны и поляки, чем бундеса, пригревшие Билли, чем антикварная грымза из самолета. Быть русской означает – быть психопаткой, так написано на евангельских скрижалях Лягушонка. Да и плевать, переписывать скрижали, перелопачивать навоз в голове соплячки я не собираюсь. Себе дороже.

– …Скажешь нет, Дэн?

– А ты, случаем, героин не потребляешь?

– Могу и героин. За компанию.

– Лихо!

– Что, правда? – Лягушонок едва не лопается от гордости.

– Ты настоящая русская.

– Дэн… Дэн…Ты потрясный!

Даже если бы я предложил ей перепихнуться или обнести супермаркет – даже это не вызвало бы у Лягушонка большего прилива чувств. Она уже не жмется к крышке унитаза, она садится на край ванны, ровно в том самом месте, где еще несколько минут назад сидел Муки: шампуню и душу для геля по-прежнему ничего не угрожает.

В Лягушонке нет ничего египетского, разве что ступня (та, что без кроссовки), разве что – пятка: голая, чистая, розовая шведская пятка.

– Помыть тебе голову? – спрашивает Лягушонок.

– Не стоит.

– А спинку потереть?

– Не стоит.

– А если… если я к тебе присоединюсь?

– Я тебя утоплю.

– Смешно. Ха-ха.

Надо бы было напустить в ванну побольше пены, запоздало думаю я. С места, где сидит Лягушонок, должно хорошо просматриваться мое тело. Все его анатомические подробности, Лягушонок пожирает их глазами. Во взгляде Лягушонка застыли любопытство и восторг первооткрывателя, исследователя саванн, горных массивов, флоры и фауны Патагонии, циклонов, торнадо. Никого у нее не было, никогда; презервативы, купленные в аптеке, – всего лишь деталь имиджа, не больше, функциональной нагрузки они не несут.

Анна Брейнсдофер-Пайпер может быть абсолютно спокойна за свою дочь.

– Какой ты красивый, Дэн!

– Ты находишь?

– В жизни не видела таких красивый парней. С таким красивым…

Я жду от соплячки самых циничных и наглых оценок: гораздо более циничных и наглых, чем реклама пива «Стелла Артуа», чем реклама кроссовок «Reebok», чем реклама косметики «MaxFactor» – ведь до сих пор в выражениях она не стеснялась. Но, как ни странно, соплячка проявляет недюжинное монашеское целомудрие, даже слово «член» ей не пропихнуть, не говоря уже о выражениях позабористее.

– Красивым чем?..

– Ну… Ты же сам понимаешь.

Нуда. Я – понимаю. Во мне и правда нет никаких видимых изъянов; пусть я не модель, но назвать меня уродом язык не повернется. Так почему бы Ей не полюбить меня, не соплячке -

Ти-на-тин?..

– Значит, я тебе нравлюсь?

– Очень.

От легкого смущения, если оно и было, не осталось следа. Да и чего бы мне стесняться? Кого? Кому придет в голову краснеть и прикрывать пах при виде лилий, кувшинок, болотной осоки, растрескавшихся от зноя камней, речного ила, водомерок, стрекоз, почти касающихся крыльями воды; при виде лягушонка.

Деталь пейзажа – Лягушонок не более чем деталь пейзажа. К тому же не самая симпатичная.

– У тебя есть девушка? – спрашивает Лягушонок.

– Есть.

– А как ее зовут?

– Тинатин.

Лягушонка едва не плющит от приступа свежеиспеченной ревности. И все же она находит в себе силы спросить:

– Странное имя. Твоя девушка – русская?

– Русская? Да, пожалуй.

Я и понятия не имею, русская ли Тинатин. Со мной она разговаривала без всякого акцента, но я не удивился бы, встретив ее во франкфуртском аэропорту, у стойки регистрации на транзитный рейс «Абердин – Макао». Совсем бы не удивился. Хотя русские видны всегда. О Тинатин этого не скажешь, она могла быть парижанкой, живущей в Сан-Франциско, или новозеландкой, путешествующей по Индонезии, или гречанкой, спускающей деньги в монакских казино. Она могла быть кем угодно, но больше всего похожа… похожа… на рекламный плакат. Эта мысль посещает меня только сейчас – рекламный плакат. Обычные товары и услуги слишком мелки для Тинатин, слишком прозаичны, но ЖИЗНЬ КАК ТОВАР – это бы подошло. Жизнь – роман, жизнь – дерьмо, жизнь – босанова, почему нет? Жизнь как вдох, жизнь как выдох, как езда на бешеной скорости, как покусывание веточки орешника; жизнь – как жизнь, жизнь – как смерть, да мало ли что еще можно придумать о жизни? Есть еще странное слово фаду, его значения я не знаю, и потому оно подходит Тинатин больше всего.

– …Только она не психопатка. Не извращенка и не любительница группового секса.

– И не клептоманка?

– Нет.

Я не могу поручиться ни за одно из своих высказываний.

– А как она относится к Земфире?

– Никак.

– И… И ты ее любишь?

– Очень. Безумно. Страшно. До потери пульса. С ума по ней схожу.

Лягушонок запускает в меня гелем для душа. Тренировки на Муки напрасно не прошли, и мне пришлось бы туго, но реакция меня не подводит. Я, как заправский ватерполист, наполовину выскакиваю из воды, перехватываю летящий прямо мне в голову гель и отправляю его обратно.

Есть!

Тяжелый пластик попадает Лягушонку прямо в физиономию, из носа фонтаном брызжет кровь, картина не из приятных. Кровь действует на соплячку отрезвляюще. Она не визжит, подобно Муки, она переносит боль молча.

– Твоя девушка красивая? – спрашивает Лягушонок окровавленным ртом.

– Очень.

– А я?

Стоит ли мне отвечать на провокационные вопросы? Тем более что и я, и Лягушонок знаем ответ: нет ничего, что могло бы привлечь в соплячке, – даже ее вызывающая некрасивость. Некрасивость без изюминки, не облагороженная сочинительством crimi, исполнением джазовых импровизаций, вождением вертолета и легких самолетов, даже сноуборд ей не по зубам.

– Ты? Ну… Ты русская. Этого мало?

– Этого достаточно.

До сих пор соплячка лыбилась. Теперь она улыбается. Ее улыбка похожа на улыбку Билли, когда я сообщил Билли, что верю в ее будущую славу. Это улыбка благодарности. У Билли – ничем не замутненная, у соплячки – приправленная ярко-алой детской кровью.

– Я бы хотела написать книгу, но не буду, – сообщает соплячка.

– Почему?

– Потому что мамахен их пишет.

– А ты их читаешь?

– Еще чего. Я их и в руки не беру!..

– Надо бы смыть кровь, – советую я соплячке. – Не очень больно?

– Не очень. Даже приятно.

Соплячка наклоняется к воде, зачерпывает ее горстью и ополаскивает лицо, при этом несколько красных капель падают на поверхность, ничего нового к цвету воды (по-прежнему розоватой) они не прибавляют. Хотя…

Они и не расплываются.

Не исчезают. С соплячкиной кровью происходит то же самое, что и с кровью всех остальных: она живет своей тайной жизнью.

Она оставляет знаки.

Вот и сейчас капли, упавшие в воду, сбиваются в стайку, вытягиваются стрункой, извиваются змейкой. Болотной гадюкой, так будет вернее. Я как будто бы вижу ее голову, приподнявшуюся над водой. Поблизости нет камышей, поблизости только я, вот гадюка и устремляется ко мне. Интересно, видит ли это соплячка?.. Если бы я был один, я бы уже давно выскочил, перемахнул через бортик ванной. Но делать это в присутствии Лягушонка – хуже не придумаешь. Не хватало еще быть осмеянным соплячкой за излишнюю мнительность.

– Ас папашей у тебя такие же теплые отношения?

– Ну-у… – Лягушонок морщит лоб. – Он швед, а я русская. Какие у нас могут быть отношения?

– Но ведь ты тоже наполовину шведка.

– Ха-ха. Это худшая моя половина, и я предпочитаю о ней не вспоминать.

Пока я заговариваю Лягушонку зубы, болотная гадюка приблизилась ко мне вплотную. То ли кровь соплячки, из которой она состоит, чем-то кардинально отличается от той, что я уже видел, то ли воображение мое разыгралось не на шутку, но теперь это и правда гадюка. Без всяких скидок на фантасмогоричность происходящего. Она реальна, реально ее тело, слегка погруженное в воду, переливающееся всеми оттенками красного… Как называлась картина, подаренная мне барменом «Че…лентано»?

«Че загоняет живность в Ковчег». Вот как.

Я оставил ее в багажнике «Тойоты Лэнд Крузер», брать ее с собой в Стокгольм было бы недальновидно, ведь я летел в Швецию по документам Макса Ларина, к чему усугублять свое положение проблемами с таможней? Вывоз незадекларированных и не оформленных документально культурных ценностей – я мог бы нарваться и на такое.

«Че загоняет живность в Ковчег», снести бы со стен все постеры Земфиры и повесить Че!.. Никто бы и не заметил разницы, Че такое же медийное лицо, как и Земфира, а есть еще Элвис, а есть еще Иисус. Такие же продукты общества массового потребления, от них время от времени случается изжога, я знаю по меньшей мере одного человека, у кого случается изжога:

Билли.

Билли и сама мечтает стать медийным лицом и потому ненавидит все остальные медийные лица как потенциальных конкурентов.

«Че загоняет живность в Ковчег», болотная гадюка – одна из тварей, предназначенных для ковчега, даже такая: переливающаяся всеми оттенками красного, наскоро состряпанная из случайных капель. Королева змей. Я наблюдаю за ней в полном оцепенении, в полной прострации. Гадюка делает круг почета вокруг моей руки, вокруг моего плеча (того, что со шрамом) – и…

И исчезает.

Просачивается в шрам, тут и думать нечего. Я снова ощущаю легкое покалывание в плече, по телу разливается тепло, «голодная трава очень опасна, сытая трава очень сильна». Я еще не разобрался, что означает сытость в понимании травы и что означает голод. Но сейчас мне хорошо. Весело. Покойно. И соплячка больше не раздражает меня. И не так уж она некрасива, она просто еще очень юна. Очень-очень юна. Для сочинительства crimi, для джазовых импровизаций, для управления вертолетом и легкими самолетами; даже сноуборд слишком опасен для ее очень-очень юных костей.

Я желаю соплячке лишь добра. И в этом я солидарен с Анной Брейнсдофер-Пайпер.

– Прекрати дурить.

– В каком смысле? – спрашивает Лягушонок.

– Прекрати третировать мать. Она ведь любит тебя.

– У нас с ней разные понятия о любви. «Перепихнуться», «отсосать», плюс «групповуха», плюс «могу позволить тебе трахнуть меня в зад» – я как-то выпустил это из виду. Да-а…

– Не будь скучным, Дэн! Не будь таким правильным! Иначе ты сразу мне разонравишься.

– И?

– Лучше до этого не доводить.

…Мне предложен халат мудака папаши (белый с вышитыми якорями), мне предложена жратва (смехотворные бутерброды с тунцом и зеленью), мне предложено несколько московских историй соплячки, они вертятся вокруг ее любовных похождений, и в них нет ни слова правды. Единственное, что заслуживает внимания, – отчет Лягушонка о посещении секс-театрика. Это уже не Москва, это – Амстердам. Лягушонок нашла адрес театрика в Интернете, она вообще большой любитель подобного рода развлечений и подобного рода сайтов, «у меня целая коллекция фоток с членами, 1214 штук, хочешь посмотреть»?

Не надо мне такой радости.

Что касается амстердамского секс-театрика в квартале Красных Фонарей, то он поразил воображение Лягушонка гораздо больше, чем любой другой театр. «А уж этого говна я перевидала, поверь, Дэн, мои мудаки родители те еще театралы, и недели не проходит, чтобы они кому-нибудь не жали грабли за кулисами, вы были очаровательны, выбыли неотразимы, ну не мура ли, Дэн?» Секс-театрик – дело другое, там все по правде, никаких условностей, и секс самый что ни на есть взаправдашний. Настоящий, хотя и костюмированный секс. Миниатюры, репризы, вставные (в самом прикладном смысле) номера – все только вокруг него и вертится. Все на свете вертится вокруг секса – еще одна надпись на евангельских скрижалях Лягушонка. Да и плевать, переписывать скрижали, перелопачивать навоз в голове соплячки я не собираюсь.

Себе дороже.

– Я бы хотела там работать.

– Где?

– В этом театре, Дэн. Быть артисткой. Заниматься сексом прямо на сцене, и чтобы все на тебя смотрели. И пускали слюни. И кончали, не снимая штанов. Разве не здорово?

– Потрясающе.

– Ага. И первое, что я сделаю, – пошлю приглашение мамахен. Пусть на меня посмотрит, чертова писака!

Безусловно, именно ради этого все и затевается.

– А зачем ты прилетел в Стокгольм, Дэн? – наконец-то Лягушонок удосужилась спросить об этом – впервые за время нашего знакомства.

– У меня дела в Стокгольме.

– Да? А ты не похож на человека, у которого есть какие-то дела.

– А на кого я похож?

Лягушонок задумывается. «Задумываться» по Лягушонку означает: морщить лоб, грызть ногти, чесать подмышки, дергать себя за ухо – именно это Лягушонок и проделывает.

– Ну я не знаю… Ты похож… похож… на парня, который торгует героином, – Лягушонок с надеждой смотрит на меня.

– Я не торгую героином.

– На парня, который торгует оружием.

– Я не торгую оружием.

– Жаль. Очень жаль.

Разочарование Лягушонка сродни разочарованию Билли. Это киношное разочарование. Таким же киношным является ее преклонение перед плохими парнями. Перед парнями-изгоями в угнанных тачках. Перед одинокими боксерами, одинокими киллерами, печальными любовниками, печальными ворами, печальными налетчиками на банки; в их карманах не сыщется и сотни баксов, в их тощих холщовых сумках не сыщется и бритвенного станка, но они владеют приемами любого из восточных единоборств, кодами к «Энигме», шифрами к «Книге Мертвых», доступом к ядерным боеголовкам, ключами к царствию небесному; они беспечно сплевывают вишневые косточки за секунду до того, как их должны пристрелить, – и они всегда добиваются своего. На этом стоит весь Голливуд, вот уже много лет засирающий мозги людишкам, подобным Лягушонку-недоноску. А таких не один миллиард наберется.

– …Тогда не говори мне, чем ты занимаешься. Совсем не говори.

– Не буду. Ты вернешь мне паспорт?

– Конечно.

– Я бы хотел получить его сейчас.

– Я верну, верну… Останься еще на немного.

– Я и так засиделся. И потом… Я исполнил свою часть договоренности, побыл твоим дружком. Теперь и ты исполни свою.

В который уже раз просьба о возвращении паспорта вызывает у Лягушонка неадекватную реакцию. Она кажется недовольной, она почти в ярости. Капризная девчонка, вот кто такая Лягушонок. Капризная девчонка, все прихоти которой должны удовлетворяться, не мытьем, так катаньем.

– Останься, Дэн.

– Нет. Мне пора. Пошутили и хватит.

– А знаешь что? – Лягушонок хихикает. – Я не отпущу тебя.

– Интересно, каким образом?

– А вот каким!..

Она копается в куче вещей, на которой сидит. Она может достать оттуда все, что угодно, вплоть до полицейского при исполнении, но почему-то вынимает пистолет. Не «Глок», другой, но от этого он не перестает быть пистолетом. Признаться, я не ожидал от нее такой прыти, к тому же пушка явно тяжела для Лягушонка, это – не ее пушка, наверняка где-то украденная; если она украла паспорт, то почему бы не украсть и пушку?

– И что дальше? – устало спрашиваю я.

– Посмотрим.

Посмотрим. Посмотрим вместе, как какое-нибудь заштатное кинцо.

«Мизери», вот что приходит мне на ум.

Пистолетное дуло слишком близко, чтобы вот так, навскидку, я вспомнил имя режиссера, но книжный первоисточник не забудешь ни при каком раскладе: Стивен Кинг, кто же еще, расхожий сюжет о талантах и поклонниках в подарочной упаковке забойного триллера. Поклонники не всегда благо, об эту дармовую шоколадку можно обломать не только зубы, этой мышеловке случается так защемить хвост, что не обрадуешься.

– Он настоящий.

– Да что ты говоришь! И откуда же ты его взяла?

– Я еще не сказала тебе? Мой мудак папашка – полицейский комиссар. Как тебе такой поворот событий?

– Хреновый поворот.

Это и правда хреновый поворот, самый хреновый из всех хреновых. Оказаться в чужой стране, с сомнительными документами, да еще под дулом пистолета, который держит в руках пятнадцатилетняя психопатка. И я вовсе не уверен, что она им не воспользуется.

– …Вот и я думаю, что хреновый. Для тебя, во всяком случае.

– Неужели выстрелишь? – с сомнением спрашиваю я.

– Выстрелю. Если ты не прекратишь нудить и не будешь паинькой.

– А если я не прекращу нудить? И не буду паинькой?

– Тогда я выстрелю. Пау-пау-пау, – соплячка округляет рот. – И ты превращаешься в труп.

– И как же ты объяснишь все матери?

– Писаке? А ничего не буду объяснять.

– А мудаку папаше?

– С ним проблем не будет. Скажу, что применила оружие в целях самообороны. Что ты грязно приставал ко мне. Что я только защищалась.

– И он поверит?

– Даже если не поверит, то сделает вид, что поверил. Не станет же он заводить дело на свою родную дочь!

– Значит, у меня нет выхода?

– Выход только один: будь паинькой, Дэн. Будь моим сладким дружком.

– И когда же я смогу уйти?

– Когда я захочу.

На щеках соплячки играет румянец, виски покрыты мелкими бисеринками пота, волосы увлажнились, веки потяжелели, даже губы очистились от герпеса. Вся фигура ее укрупняется, становится почти монументальной. Подобные ракурсы я не раз описывал в своей рубрике «3,14здатое кино», а на смену плохим парням иногда приходят плохие девчонки. Этот вариант я как-то не учел.

– Знаешь, что я тебе скажу, соплячка?

– Валяй, говори.

– Пошла ты!..

«Пошла ты» на фоне белого с вышитыми якорями халата смотрится нелепо, почти водевильно, я мог бы переодеться в свои шмотки сразу, еще в ванной, почему я не сделал этого? Соплячка со своими россказнями об амстердамском секс-театрике – она во всем виновата, она подействовала на меня расслабляюще.

– Я собираюсь уйти. Прямо сейчас.

– Никуда ты не уйдешь.

– Уйду.

– Нет.

– Уйду, и ты меня не остановишь.

– Не нарывайся, Дэн. Ты не знаешь меня.

– Но и ты меня не знаешь.

Нас разделяет метра полтора, не больше, все из-за хлама, которым забита комната Лягушонка, свободного пространства здесь маловато.

– Ты не знаешь меня еще больше, Дэн. И моего мудака папашу. Он злой полицейский. Очень злой. Воткнуть кому-то челюсть в затылок для него не фиг делать. Он ни с кем не миндальничает, ни с кем не церемонится. Писака с ее предыдущими мужьями… Теми, которых она отправила на тот свет… Писака по сравнению с ним просто ангел.

– Значит, ты не единственная психопатка в семье? – Смотреть на Лягушонка не получается, получается смотреть лишь в зрачок пистолетного дула.

– Бинго! – веселится соплячка. – Я – не единственная. Хотя и самая крутая.

– Сейчас проверим твою крутизну, – я придвигаюсь к соплячке сантиметров на десять.

– И проверь!

– И проверю.

– И проверь!..

Все происходит почти мгновенно и уж точно синхронно: я бросаюсь на соплячку, а соплячка спускает курок. Я слышу сухой одинокий щелчок, за которым, впрочем, не следует выстрела. Пистолет дал осечку, если вообще был заряжен. Но теперь уже неважно, заряжен он или нет – соплячка прямо подо мной, прижать ее тщедушное тельце к куче барахла оказалось делом секунды. И… я не знаю, что делать дальше. Мы слишком далеко зашли, чтобы обратить все в шутку. Я слишком далеко зашел. И до сих пор иду. По мелководью, по мокрому песку, проваливаясь по щиколотку в разложившиеся водоросли, до чего же отвратителен запах, идущий от Лягушонка!.. И сама Лягушонок – редкостная мразь, склизкое, пакостное существо, приносящее окружающим лишнюю боль и хлопоты. Анна Брейнсдофер-Пайпер – чудесная женщина, ангел небесный, но вынуждена страдать из-за этой твари. Каждый день рядом с Лягушонком приносит ей страдания, я почти уверен в этом.

– Отпусти меня, – полузадушенным голосом говорит Лягушонок.

– И не подумаю.

– Отпусти! Иначе тебе не поздоровится.

– Ты угрожаешь мне? – я наваливаюсь на лягушонка с еще большей силой. – Мне? Своему сладкому дружку? Своему Дэну?

– Никакой ты не Дэн. Я пошутила. Это была шутка. Пусти.

– Шутки кончились. Знаешь, что я сейчас сделаю?

– Что? – Она находит в себе силы задать вопрос. Лучше бы она промолчала.

– Я убью тебя. Вот что.

Стоит мне произнести это… Стоит только произнести, как завалы из гниющих водорослей отступают, остается лишь песок. Не мокрый – ослепительно белый: каждая песчинка совершенна, абсолютна, она изящно просачивается сквозь пальцы вместе с миллионом других песчинок – море совсем рядом. Первобытное, величественное, в мире не существует ничего, кроме моря и песка. Они вечны, и так же вечна их красота. В лицо мне дует восхитительный свежий бриз, и это я вызвал его, всего лишь тремя словами: я убью тебя.

Я убью тебя – в этих словах заключена настоящая музыка.

Самая настоящая, ничего общего с ломкими непричесанными рок-пассажами Земфиры, даже «Святая Агнесса и горящий поезд» здесь неуместны. Я убью тебя – лучше любого саундтрека. Я убью тебя избавляет от многих проблем: меня – от дурацкого имени Дэн, Анну Брейнсдофер-Пайпер – от ежедневных издевательств, шведского мудака папашу – от искушения засунуть за решетку ни в чем не повинных парней с русскими фамилиями и русскими паспортами, да мало ли еще сколько выгод могут принести три коротких слова – «Я убью тебя»!..

– Ты психопат, – шепчет Лягушонок.

– Нет, милая. Психопатка у нас ты. Полдня ты вколачивала мне в башку эту куцую мыслишку. А знаешь, что случается с психопатами?

Лягушонок затравленно смотрит на меня.

– Психопаты всегда получают по заслугам. Обязательно найдется человек, который выведет психопата на чистую воду. На твоего папашу надежды никакой, он много лет терпел тебя… Потакал тебе… Ну ты и сама знаешь. Но обязательно найдется человек, который остановит психопата. Я. Я – этот человек. У тебя нет возражений?

– Ха-ха.

Лягушонок произносит свое «ха-ха» очень четко, каждая буква ее «ха-ха» отстоит отдельно от другой, они никак между собой не связаны, они – словно старики, сидящие в плетеных креслах у моря – первобытного, величественного. Эмоции больше недоступны им, осталась лишь память об эмоциях. Пустая оболочка. «Ха-ха» может означать все, что угодно, имитацию смеха, шкурку от смеха, но только не сам смех. Что и требовалось доказать – Лягушонок больше не веселится.

Ха-ха.

Лягушонок больше не веселится, но все еще хочет поиграть. Или в глубине души надеется, что я – играю. С самого начала все было игрой: кража паспорта в аэропорту, дурацкие разговоры про секс, поездка в машине Анны, посиделки в ванной, исход Муки. Сила Лягушонка заключалась в том, что никто не играл по ее вероломным правилам, не хотел играть. Что ж, я буду первым, ты получишь достойный ответ, Лягушонок, достойный отпор.

На фоне неба, моря и бриза, вызванного всего лишь тремя словами: «Я убью тебя».

Небо – ослепительно синее, море – ослепительно бирюзовое, бриз прохладен и свеж, мне не хотелось бы употреблять слово «пляж», пляж создан для игр (волейбол, бадминтон, подкидной дурак, замки из песка у кромки прибоя, забавы с ручной обезьянкой) – а именно этого сейчас хочет Лягушонок: игры. Игра – значит, все не по правде, не по-настоящему.

Но все по правде. Все по-настоящему.

Пистолет лежит совсем рядом, на джинсовой куртке: когда я подмял под себя соплячку, она выпустила его из рук. Поднять его не составит труда, но мне не хочется заморачиваться с пистолетом, к тому же звук выстрела может услышать Анна. Что придет в голову Анне – неизвестно. Ясно, что она взволнуется, сердце в роскошной груди забьется быстрее, она поднимется сюда и… Нет, этого нельзя допустить, никак нельзя. Я не хочу волновать Анну ни одной секунды, она и так достаточно настрадалась. Я не хочу, вот и все.

Я – порядочный человек.

Как в моей руке, руке порядочного человека, оказался бамбуковый стебель?..

Идентичный моему собственному бамбуковому стеблю, самолетная шведка никого не оставила без подарков. Все это время он торчал из рюкзака соплячки, но я заметил его только сейчас. И все это время рюкзак стоял в поле моего зрения, в зоне досягаемости: сейчас это особенно важно.

Как в моей руке оказался бамбуковый стебель?..

Я просто вытащил его, вот и все.

– Не вздумай орать! – говорю я Лягушонку.

– Я не ору.

– Не будешь нудить?

– Нет.

– И будешь паинькой?

– Да.

Она все еще думает, что это игра.

Но лишь до того момента, как я запихиваю ей в рот рукав джинсовой куртки. Теперь Лягушонок не сможет издать ни звука. Даже если очень захочет. Что ж, я сделал главное – обезопасил себя от несанкционированных воплей соплячки. Себя и Анну. Отдельный респект все еще поющей, поставленной на кольцо Земфире. Она меня прикроет. Мое сознанье несется ракетой в сторону солнца, меня не стоит бояться, в меня не стоит влюбляться, ты очень милый парень, но таких, как я, больше нету, давай договоримся – будь со мной, смотри, я тебе покажу чудеса.

Я ТЕБЕ ПОКАЖУ ЧУДЕСА.

Сейчас.

Много времени это не займет.

Перевернуть соплячку, ставшую вдруг подозрительно похожей на тряпичную куклу, на спину, просунуть под шею бамбук, упереться коленом в позвоночный столб, что-то я забыл…

Но что?

Я наклоняюсь к смердящему уху лягушонка и шепчу ей, почти интимно, почти нежно:

– Никогда не заговаривай с незнакомцами!..

Все. Теперь – все.

Познания, которые ни за что не приобретешь, будучи штатным кинокритиком журнала «Полный дзэн»: бамбуковый стебель – вещь универсальная. Он эластичен, в меру жесток и в меру податлив, он мог быть украшением прилизанной гостиной Анны Брейнсдофер-Пайпер, но стал удавкой для ее дочери. Все происходит легко, даже слишком легко. Я давлю на спину Лягушонка и одновременно тяну на себя оба конца стебля, некоторое (недолгое) время Лягушонок сучит руками, пытаясь освободится, бьется в конвульсиях, потом по ее телу пробегает дрожь, потом оно выгибается дугой и опадает.

Я давлю и давлю.

Я должен быть уверен, абсолютно уверен в том, что страдания Анны Брейнсдофер-Пайпер наконец-то закончились.

Мое сердце бьется ровно, я нисколько не взволнован происшедшим. Единственное, что вызывает сожаление, так это то, что я не увидел лица соплячки в тот момент, когда она расставалась с жизнью. Так же, как я не видел лица Август.

Лягушонок не дышит.

Но стоит ли ей доверять, сраной мистификаторше?

Я отпускаю бамбуковый стебель, но все еще держу колено на позвоночнике. Лягушонок не двигается и не дышит. Легкий шорох – ив поле моего зрения попадает Муки, лысый кот Анны. Оказывается, все это время он находился здесь, должно быть, прятался в завалах вещей. Муки смотрит на меня желтыми в крапинку глазами, без любопытства, без осуждения, без одобрения, – просто смотрит.

– Не я первый начал, – говорю я Муки. – Не я – она. Если бы она не была такой конченой идиоткой, ничего бы не произошло.

Муки принимается вылизывать переднюю лапу, мои откровения никак его не тронули.

– Ты ведь ее тоже не любил, приятель! Ведь так? Вспомни, как она запустила в тебя кроссовкой. Наверняка это было не впервые. Наверняка она отравляла тебе жизнь своими выходками. Но теперь все в порядке, никто тебя больше не обидит.

Я протягиваю руку к коту, я хочу погладить его, убедить в том, что отныне его будут окружать только любящие люди. Кот, в отличие от соплячки, ведет себя просто великолепно: не щерится, не фыркает, не шипит, не выпускает когти, он позволяет себя погладить, он снисходит до меня. Неожиданно я ловлю себя на том, что мне нужна поддержка Муки, что я бы сильно расстроился, если бы кот отверг мою ласку. Слава богу, этого не происходит.

– Муки-Муки-Муки! Может быть, ты знаешь, куда маленькая дрянь сунула мой паспорт? Что, если посмотреть в ее рюкзаке? Как ты думаешь?..

Я притягиваю к себе рюкзак соплячки. Отличный рюкзак из свиной кожи. Билли, не будь у нее саквояжа Август, наверняка бы им заинтересовалась. Перевернув рюкзак, я высыпаю на пол его содержимое: три диска Земфиры, плейер, скомканные трусы, мобильник, зарядка для мобильника, записная книжка с тремя котятами на обложке, конфетные фантики, шоколадка, плюшевый медвежонок в пару к плюшевой же Масяне, шнурок с подвеской в виде египетского креста, напульсник, гигиеническая помада, средство от угревой сыпи, измочаленный номер журнала «Молоток», схема Московского метро, еще одни скомканные трусы, паспорт…

Мой паспорт.

Отлично, просто отлично!

Среди вещей Лягушонка я нахожу и то, что никогда ей не принадлежало. Не могло принадлежать. Брелок с саламандрой. С моей саламандрой, к которой я так привык, и которой так заинтересовалась мумифицированная шведка. Вместе с паспортом соплячка выкрала еще и брелок, вот дрянь!..

– Вот видишь, Муки, она еще и воровка. Стибрила дорогущий артефакт и наивно полагала, что это сойдет ей с рук. А не сошло. Так стоит ли жалеть о ней, приятель?..

Муки приоткрывает пасть, но мяуканья я не слышу.

– Не стоит, так-то. Я все сделал правильно. К тому же не я первый начал.

Что именно я сделал, выясняется через минуту, когда я, наконец, решаюсь перевернуть Лягушонка. Ее тело неожиданно оказывается тяжелым, гораздо более тяжелым, чем было при жизни. Чем это вызвано – я не знаю и, более того, не хочу знать.

Зрелище мертвой соплячки омерзительно.

Возможно, если бы я пустил ей кровь, она не казалась бы такой отталкивающей. Из мыслей, которые все чаще посещают меня: кровь, вырвавшаяся на свободу, не лишена шарма, она завораживает. Но вид соплячки способен вызвать лишь содрогание: посиневшее лицо, быстро набухающий фиолетовый рубец на шее, глаза остекленели и в них застыло смешанное выражение ужаса и безмерного удивления. Оказывается, у нее были серо-голубые глаза.

И длинные ресницы.

Не такие длинные, не такие впечатляющие, как у Тинатин, но три спички смело на них поместятся. Мне хочется проверить свою догадку. Немедленно. Спички у меня есть (плоская картонка с лыжником – «Paradise valley»), я достаю картонку и отрываю от основания ровно три спички. И пристраиваю их на ресницах Лягушонка. Они легко укладываются, они лежат не шелохнувшись: еще одно доказательство того, что проклятая Лягушонок мертва.

Мертва.

К добру ли, к худу, но я запомнил еще две буквы из «Азбуки глухих»: «М» и «С».

«М» – мертвый.

«С» – смерть.

Я демонстрирую их Муки, и Муки тотчас же отворачивает свою лысую вытянутую морду, к трем складкам на его шее добавляется еще одна. Муки – жизнелюбивый кот, и можно ли винить кота в животном жизнелюбии? Подобное жизнелюбие я могу только приветствовать.

Жизнелюбие. Мне всегда его не хватало. Мне не хватало ощущения наполненности жизни, сначала были плоские надписи на задней стенке платяного шкафа, затем – плоские фигуры на целлулоидной пленке, они занимали все мое время, все воображение. Я всегда сопереживал им, дурачок. И заставлял сопереживать сбившихся в стада тамагочи, я внушал им, что все, когда-либо появившееся на страницах «Полного дзэна» (включая рекламные развороты), – и есть настоящая жизнь. Теперь я знаю, что это не так. Фиолетовый рубец на шее соплячки – вот настоящая жизнь, полная новых красок и совершенно новых впечатлений, Тинатин знала это. Предвидела.

«А люди, погибшие насильственной смертью, не интересуют вас совсем?»

Интересуют, и еще как!..

Я вообще нахожу свое нынешнее состояние чрезвычайно интересным, а мир, окружающий меня, – многоцветным, выпуклым, объемным, наполненным новыми звуками, новыми запахами, новым смыслом. Меня смущает лишь его отдаленное сходство с сюжетом множества малобюджетных человеконенавистнических фильмов, обычно они занимают нишу «артхаусное кино». Да и насрать, это всего лишь издержки моего славного журналистского прошлого, привычка смотреть все подряд и сутками переваривать просмотренное, как говорит Великий Гатри: человека в его нынешнем виде агрессивного примата создал не бог, а братья Люмьеры.

Вопрос: что делать с телом Лягушонка?

После недолгих размышлений я решаю забросать его тряпьем, благо вокруг целые горы тряпья. Когда-то это были дорогие шмотки (Анна Брейнсдофер-Пайпер, как могла, ублажала дочь), но Лягушонок обладает редким качеством: превращать в нечистоты все, к чему бы ни прикасалась. Чтобы скрыть фиолетовый рубец на шее, достаточно летнего топика, затем в ход идут две попсовые джинсовые куртки от Прадо, клетчатая юбка от Ямамото, клетчатый комбинезон от Версаче, свитер от Джанфранко Ферре, спортивный костюм «Puma» и блеклая линялая толстовка, купленная, очевидно, на Черкизовском рынке. Толстовка – единственный прокол Лягушонка, но мне она как раз нравится больше всего. К тому же из кармана толстовки выскакивают маленькие маникюрные ножницы.

Назвать ножницы знаком свыше нельзя, но и им я нахожу применение. Прежде чем Лягушонок будет погребена окончательно, я должен отхватить хоть что-то в память о ней. Это «что-то» – ее африканская косичка, дрэд, она легко срезается и так же легко перекочевывает в мой бумажник. Остается сожалеть, что в память об Августу меня не осталось ничего, в следующий раз…

Муки издает короткий писк, мало похожий на обычное кошачье мяуканье, о каком следующем разе идет речь?..

Стоит ли заморачиваться этим, когда я полон сил, энергии, оптимизма, когда я готов жрать открывшуюся мне жизнь целыми пригоршнями?.. Трава должна быть сытой и будет сытой, кажется, я произнес вслух:

трава должна быть сытой и будет сытой.

Марго знала это. Предвидела.

Марка пистолета, которым Лягушонок пыталась угрожать, мне незнакома. Но обойма заполнена блестящими желтоватыми патронами. Пистолет таки дал осечку. А если бы не дал?.. Еще один довод в пользу фиолетовой смерти Лягушонка, не я первый начал.

– Тебе не надоело здесь сидеть, приятель? – интересуюсь я у Муки. – Мне так точно надоело. Может, прогуляемся? Спустимся вниз? Навестим добрую хозяйку? Кот внимательно смотрит на меня.

– Иди-ка сюда, Муки. Иди, красавец!.. Кис-кис-кис.

Я не знаю, знакомо ли шведскому коту русское «кис-кис-кис» и потому еще и тихонько постукиваю пальцами по полу.

– Иди сюда!..

Муки подчиняется. Он обнюхивает мою руку – руку порядочного, благородного человека. Руку друга, избавившего его от страданий; он трется о ребро ладони и, – о, апофеоз доверчивости! – вскакивает ко мне на колени. Тело кота кажется смазанным жиром, от него исходит странный запах, что-то он мне напоминает.

Запах пластикового стаканчика, вот что.

Я и представить себе не мог, куда приведут меня поиски Тинатин, во что втравят.

– Ты тоже знал Тинатин? – я глажу кота, почесываю у него за ухом. – В одной из своих прошлых кошачьих жизней? Она тоже тебя поцеловала?

Муки молчит. Муки плохой собеседник, но хороший слушатель. Таким же был Сонни-бой.

– Пойдем, Муки.

Я поднимаюсь вместе с котом, карман белого махрового халата слишком широк, слишком глубок, на нем вышит синий якорь, в него же я кладу пистолет. Нужно вернуть его, если не Лягушачьему мудаку папаше, злому полицейскому, то, во всяком случае, – самой Анне. Это убедит ее в том, что беспределу соплячки положен конец.

Я мог бы переодеться в свои вещи, но предстать перед сочинительницей crimi в халате вовсе не зазорно, напротив – это жест доверия, моего доверия к семье Лягушонка и доверия Анны Брейнсдофер-Пайпер ко мне самому, тактичному старшему другу, который никогда не сделает плохо ее дочери. Я и сейчас уверен: ничего дурного не произошло, совершенное мной – благо. Не знаю, как насчет Лягушонка, для Анны же оно несомненно.

***

…Я не сразу нахожу ее.

Дом слишком велик. Муки пригрелся у меня на руках, вместе с ним мы спускаемся вниз, по широкой лестнице из светлого бука (ни одна половица во время нашего спуска не скрипнула), стены лестницы украшены фотографиями в рамках под стеклом. Сплошь умиротворяющие морские пейзажи, дюны, галька, раковины – и ничего общего с тем морем, которое пригрезилось мне. Разница между ними – как между мертвой Лягушонком и потрясающе живой Тинатин.

Гостиная пуста, но я не отчаиваюсь, у сочинительницы crimi, тем более преуспевающей, должен быть свой собственный рабочий кабинет. Он обнаруживается рядом с гостиной, дверь в него приоткрыта, что можно считать приглашением. В узкую щель я вижу Анну, сидящую за компьютером, пальцы так и летают по клавиатуре. Сидящая за компьютером Анна еще более привлекательна, чем Анна, ведущая «Пежо».

Я деликатно стучу по двери костяшками пальцев, Анна отрывается от монитора и поднимает голову.

– Кирстен? – спрашивает она.

Что это еще за Кирстен? что такое – Кирстен?

– Это я, Анна. Я – Дэн. Можно войти?

– Конечно, входите! – после секундного замешательства говорит Анна. – Я подумала, что это наша кухарка… Рада вас видеть, Дэн.

– Значит, у вас есть кухарка? – такой поворот событий не очень нравится мне, наличие в доме еще и кухарки неприятно меня поражает.

– Да. Кирстен. Она же домработница, она же горничная, она же богиня домашнего очага, – почему-то начинает оправдываться Анна. – Мне одной тяжело вести хозяйство, без нее мы бы совсем пропали.

– И потом – ваша работа, – поддакиваю я. – Она, наверное, отнимает слишком много времени.

– Слишком. Я принадлежу своей работе, я – ее раб. Не думайте, я не жалуюсь, я очень люблю свою работу. Очень.

– Я понимаю. Вы, наверное, очень популярная писательница.

– У меня приличные тиражи, – скромничает Анна.

– Катя… Катя сказала мне, что вы – звезда криминального жанра.

– Правда? – Щеки Анны вспыхивают румянцем, она явно взволнована. – Она так и сказала?

– Да.

– Моя девочка… А мне казалось, она… она терпеть не может. Меня и все то, что я делаю.

– Вам казалось. – Я все еще поглаживаю Муки, приклеившегося к моим рукам.

– Это ведь всего лишь странный, губительный подростковый возраст, да?

– Да.

– Это ведь из-за свойственного всем подросткам чувства противоречия, да?

– Да.

– А на самом деле она добрая девочка, да?

– Да.

– Добрая, трепетная и ранимая.

– Да. Я называю ее Лягушонком – иногда…

– Лягушонком? – Анна удивленно приподнимает брови: сначала левую, потом – правую.

– Это всего лишь проявление ласки. Проявление любви.

Я ловлю себя на том, что разговариваю с Анной, как разговаривают с неразумными, не понимающими русского иностранцами, которые, как известно, – как дети. Снисходительность, четкая артикуляция и использование странных логических и стилистических конструкций. «Проявление ласки. Проявление любви» – гы-гы, бу-га-га, нахх! Мне не стоит забывать, что Анна – русская. Это только пишет она по-английски и по-немецки и живет в Швеции и со шведом. Но на самом деле – она русская. Относится ли этот факт к числу тех, которые обычно замалчивают авторы монографий о популярных сочинительницах crimi?..

– Лягушонок… Как удивительно!

– А по-моему – нежно. А как вы называете ее? Анна задумывается.

– Детка. Девочка. Доченька. Малыш. Не слишком оригинально, правда?

– Не слишком. – Я беспощаден, но именно таким и должен быть старший, всепонимающий, терпеливый и терпимый друг несносной Лягушонка.

– Зайчонок. Мышка. Рыбка. Птичка. Когда ей было восемь, ей особенно нравилась именно птичка. Птичка моя.

– Отдает передвижным зоопарком, посетившим провинцию.

– Да-да, я понимаю. Я была не очень хорошей матерью. Работа отнимала слишком много времени. Русский может утвердиться на Западе только при одном условии…

– При каком же?

– Если будет работать на износ. И если забудет, что он – русский.

– И вы забыли?

– Увы, – Анна разводит руками. – Лягушонок…

Лягушонок не дает мне забыть. Она очень русская. И очень хочет быть русской. И чтобы все остальные были русскими. Все. Весь мир.

– Это-то мне в ней и нравится, – я дружески улыбаюсь Анне, мне хочется сделать что-нибудь приятное для нее. А сделать приятное – означает похвалить ее малолетнюю сучку дочь.

– Только это? – Анны улыбается мне еще более дружески.

– Не только.

– Мы можем быть откровенны?..

– Конечно.

– Ваши отношения… – Анна – сочинительница crimi, а не сочинительница порнороманов, именно поэтому вопросы ее полны многоточий, полны умолчаний.

– В наших отношениях нет ни капли грязи. Они чисты, Анна. Мне очень нравится ваша дочь. И я никогда ее не обижу. Никогда.

– Кстати, где она, Дэн? Где наша… Лягушонок?..

В кабинете Анны есть на что посмотреть. Это довольно большая комната с широким окном, выходящим в крошечный садик, с камином, со стенами, обшитыми искусно состаренным деревом, ничего от безликого дизайнерского хайтека всего остального дома. Множество самых невероятных географических карт и литографий. Множество книг, среди них, судя по корешкам, есть настоящие раритеты. Пол выстлан ковром с коротким ворсом, расцветка и причудливо переплетающиеся экзотические фигуры на нем заставляют меня вспомнить кенийку из франкфуртского аэропорта. В глубоких нишах, разделяющих книжные стеллажи, стоят:

старинная ваза (то ли японская, то ли китайская);

ручная мельница для кофе, тоже старинная;

старинная же музыкальная шкатулка; копье, украшенное перьями, кожей и бусинами, еще более старинное;

скульптура какого-то (то л и нубийского, то ли нигерийского) божества.

Есть еще головы животных, прикрепленные к щитам из того же дерева, каким обшиты стены: лев, зебра и антилопа, не та ли это антилопа из которой был скроен саквояж Август – Билли? Все может быть. Обстановка кабинета с головой выдает Анну – любительницу путешествий, Анну – собирательницу древностей, Анну – бесстрашную охотницу. Вопрос лишь в том, насколько это соответствует действительности.

– …Лягушонок? Она заснула, Анна.

Вечным сном. Гы-гы, бу-га-га, нахх!.. Но сообщать об этом Анне я не собираюсь, по крайней мере – сейчас.

– Заснула?

– Нуда. Взяла и вырубилась. Это свойственно юным девушкам, совсем юным, они не так выносливы, как мы с вами. Ведь так?

– Возможно, – в голосе Анны сквозит легкое недоверие, я же хочу, чтобы она доверяла мне полностью, чтобы она положилась на меня.

– Она просто сутки не спала, вот и все. Всю предыдущую ночь мы гуляли. Я показывал ей Москву.

– Она неплохо знает Москву. Она бывает там довольно часто.

– Я показывал ей свою Москву, – еще никогда я не улыбался так открыто, с таким чувством приязни и симпатии.

– Это меняет дело, Дэн. У вас замечательная улыбка.

– Спасибо.

– И Муки… Я смотрю, он к вам привязался, отнесся как к родному. Обычно он избегает чужих людей в доме.

– Я не чужой. Я – друг вашей дочери.

– Дружок? – мило иронизирует Анна.

– Друг.

– Это меняет дело.

– Вы работали. Я вам не помешал?

– Что вы!.. Мне приятно поговорить с другом моей дочери. До сих пор все парни, которых она приводила в дом, были… э-э…

– …настоящим барахлом?

– Да!

Анна смеется. Ее смех легок, нежен, серебрист, переливчат, у обладательницы такого смеха должны быть соловьиное горлышко и голубиная душа. Душа ангела.

– Да, настоящим барахлом. Я уж и позабыла, что русский язык так выразителен.

– Почему же вы не пишете на русском?

– Я уже давно ничего не делаю на русском, Дэн. К.счастью ли, к сожалению – не знаю.

– Быть может, вернись вы к русскому хоть в чем-нибудь… Это намного бы улучшило отношения с дочерью. Как вы думаете, Анна?

– Вы – мудрый человек, Дэн. Мудрый молодой человек. Сколько вам лет?

– Двадцать девять.

Я не могу вспомнить, относится ли «двадцать девять» к моему собственному возрасту или к возрасту настоящего Макса Ларина, грань между нами стерлась окончательно.

– Я кажусь вам слишком старым для вашей дочери?

– Нет. Вы кажетесь мне очень мудрым. Открытым, симпатичным, порядочным, – Анна льстит мне напропалую. – И вы не кажетесь мне барахлом.

– Спасибо.

Теперь уже смеемся мы оба.

– Лягушонок больше не будет вас терроризировать, – ободренный ее нежным смехом, я готов пообещать Анне все, что угодно. – Мы говорили об этом прежде, чем она заснула. И вы правы – она очень ранима. И всегда страдала от того, что не находила с вами общий язык…

– Мы тоже говорили об этом. Много, долго и основательно. С моим психоаналитиком.

Твой аналитик просто блядь, Анна. Представляю, сколько бабла он из тебя выкачал!..

– Я хотела, чтобы он поговорил и с самой… Лягушонком. Но она отказалась наотрез. Она устроила такой скандал! Обвинила меня в том, что я считаю ее психопаткой, в то время как психопатка я, причем циничная. И что все аналитики – это насосы по перекачке денег, причем циничные. Она неделю не могла успокоиться.

– Это очень по-русски. И очень недалеко от истины.

– Вы так думаете?

– Я думаю, что ни один аналитик не сделает для человека того, что могут сделать близкие люди.

– А я думаю… ей очень повезло с вами. Спросить бы об этом Лягушонка, бездыханную, похороненную под грудой тряпья, с фиолетовой полосой на шее.

– Мне нравится ваша дочь, Анна. Она удивительная.

Удивительная сука, запредельная сволочь, потрясающая дрянь, я все сделал правильно, даже Муки меня не осудил.

– Вы пишете новый роман?

– Да. Недавно начала.

– Леденящий душу детектив?

– Скорее – криминальный триллер. Я специализируюсь на криминальных триллерах.

– Маньяки и все такое?– проницательно замечаю я.

– Да. Маньяки и все такое. Людям нравится читать про маньяков. Инфернальное зло всегда притягивает. И знаете, я кое-что украла у вас. Для своего нового романа.

– Имя?

– Нет. – Щеки Анны на секунду становятся пунцовыми, как будто я уличил ее в чем-то непристойном. В написании любовного романа, например. – Нет, не имя. Глаза.

– А что мои глаза?

– Они разного цвета. Самая симпатичная из всех человеческих аномалий. Самая приятная, – говорит Анна и тут же спохватывается. – То есть, конечно, я не считаю это аномалией. Простите…

– Ничего. И кому же будут принадлежать мои глаза?

– Я еще не решила. Возможно, главному герою.

– Злодею или охотнику за злодеями?

– Не знаю, – честно признается Анна. – Иногда эти две фигуры так близки друг другу, что и не различишь, кто где. А иногда они и вовсе совмещаются…

– Ваш муж – классический тому пример.

– Свен? – сочинительница crimi выглядит взволнованной. – Почему Свен? Что вы имеете против Свена?

– Лично я – ничего. Но Лягушонок рассказывала мне всякие байки о том, какой злой полицейский ее папа. Гроза криминального мира. Костолом, не очень разборчивый в средствах.

– Да что вы! Ее фантазии можно смело делить на сто.

– Значит, папа – не полицейский комиссар? – Я несколько разочарован.

– Комиссар, – успокаивает меня Анна. – И без него сочинять свои истории мне было бы несколько затруднительно, он очень помогает мне, очень. Но он совсем не злой. Он суров – это правда. Он бывает резким – и это тоже правда. Специфика работы, знаете ли. Но он не злой.

– А Лягушонок утверждала, что он – настоящий монстр.

Враки!.. – снова смеется Анна. – Враки – еще одно замечательное русское слово! С вами я, пожалуй, вспомню язык. Свен – добрейшее существо, он предан мне и дочери. Возможно, он покажется вам мрачным, но… В этом доме все вовсе не такие, какими кажутся.

– Все? – переспрашиваю я.

– Абсолютно.

– И Кирстен, богиня домашнего очага? Почему-то эта чертова Кирстен волнует меня больше всего. Когда мы приехали – дом казался пустынным, и вот, пожалуйста, какая-то Кирстен. На правах богини она может легко перемещаться по комнатам, на правах горничной – легко открывать любую дверь. И если ей взбредет в голову подняться наверх и толкнуть дверь комнаты соплячки, то…

Ничего не произойдет.

Ничего не произойдет, гы-гы, бу-га-га, нахх!.. Я обезопасил себя, я закрыл дверь в комнату соплячки на ключ (он торчал в замочной скважине со стороны комнаты), но нет ли у неведомой мне Кирстен дубликата? Успокаивает лишь хаос в логове Лягушонка; судя по завалам из вещей, туда никто не суется без ее согласия. Ключ и сейчас лежит в кармане халата, не в том, в котором лежит пистолет, я не такой кретин! Итак:

ключ от комнаты Лягушонка – в левом кармане с якорем.

Пистолет – в правом кармане с якорем.

Не перепутать!..

– …Кирстен? Кирстен – уж точно не та, за кого себя выдает.

– Что вы говорите!

– Она строгая, и мы все ее немного побаиваемся. Особенно Свен.

– А Лягушонок?

В свете происшедшего отношения Кирстен и Лягушонка мне особенно важны.

– Они ссорятся, но в конечном итоге всегда мирятся. Иногда я завидую Кирстен. Она знает такие слова, которых мне вовек не подобрать.

– Русские?

– Почему – русские? Она не в ладах с русским. Она родом из Нигерии.

Скульптура божества, стоящая в нише, безусловно, нигерийская. И именно в нее переселится душа Кирстен, когда Кирстен умрет. Хотя зачем Кирстен умирать, с чего бы?..

– Тогда какие слова?

– Не знаю. Гортанные. Тягучие. Европейцу сложно их воспроизвести, но они действуют на… Лягушонка самым магическим образом.

Враки, как совсем недавно выразилась сама Анна. Если бы африканская задница Кирстен действовала на соплячку магическим образом, то в ее комнате царил бы образцовый порядок.

– Здорово! Мне у вас нравится. И вы мне нравитесь, Анна.

– Вы тоже нравитесь мне, Дэн.

Анна вкладывает в эту фразу чуть больше чувства, чем следовало бы. Не стоит придавать этому значения, все дело в имени, которое подобрала мне Лягушонок. Имя – вот что заставляет Анну быть немного неадекватной и не замечать вполне очевидных вещей.

Пистолета в кармане, например.

Не именно пистолета, а того, что под вышитым якорем покоится что-то тяжелое. И проступает сквозь ткань.

– Значит, вам двадцать девять и вы пишете о кино.

– Да. Работаю в одном русском журнале. Он достаточно популярен.

– Мне бы хотелось почитать то, что вы пишете.

– Я не захватил ни одного номера.

– А… как называется журнал?

По моей спине пробегает холодок. До этого момента персонаж по имени Дэн был довольно абстрактным, глаза разного цвета можно считать лишь косвенной уликой, но стоит мне упомянуть название журнала…

– «Полный дзэн».

– Забавно. И вам нравится ваша работа?

– Я люблю кино.

– И я люблю кино. Очень люблю. У нас в доме есть даже просмотровый зал. Совсем крошечный, но с настоящим кинопроектором. Я – большая фанатка кино.

– Правда?

– Не без корысти, конечно. Не без дальнего умысла. Иногда в некоторых не самых известных фильмах случаются сюжетные повороты, которые просто грех не использовать. Видоизменив предварительно до неузнаваемости. Повороты, характеры, детали…

– Кажется, это называется плагиатом, – улыбаюсь я.

– Нет, нет! Я говорю о посыле, а не о точном копировании! – с жаром принимается оправдываться Анна. – Важен угол зрения. Твой собственный, отличный от всех других.

– И я могу с ним ознакомиться?

– Мои книги не переведены на русский, увы…

– Это ничего. Я немного знаю английский. Да и Лягушонок всегда сможет мне помочь. Сколько же вы их написали?

– Пятнадцать. Уже пятнадцать.

– Солидно.

– Вчера я как раз получила авторские экземпляры последней. Хотите взглянуть?

То, что Анна называет авторскими экземплярами: три стопки в плотной оберточной бумаге, стоящие друг на друге, странно, что я не заметил их раньше. Верхняя стопка распакована, бумага не аккуратно разрезана, а разорвана, как будто Анне не терпелось взглянуть на готовый полиграфический продукт, в котором воплотились все ее фантазии.

– «Ужин с убийцей», не слишком захватывающее название. Первоначально книга называлась совсем по-другому, но издатели предпочли именно его…

Ужин с убийцей. Ужин, конечно, приготовлен Кирстен, я буду сидеть по левую руку от Анны, потому что справа расположится муж. А место Лягушонка так и останется вакантным. Впрочем, неважно, как называется книга, написанная Анной Брейнсдофер-Пайпер. Важна ее обложка.

Украшенная фотографией Тинатин.

Нельзя сказать, что я поражен. Немного удивлен, немного взволнован – да. Но не поражен. Да и фотография выглядит несколько ущербной, прошедшей через руки не одного дизайнера, не одного художника. Собственно фотографическим, документальным, можно назвать лишь изображение правой половины лица Тинатин, именно такой я помнил ее вчера и позавчера, именно такой буду помнить завтра и послезавтра, и много лет спустя. Прямые волосы, прямой нос, очки, вросшие в кожу. Губы прихотливо изогнуты, правая их часть. Левая…

Левая половина губ, как и левая половина лица, – затемненная, нереальная, почти не прочитываемая – о ней стоит сказать особо. Левая половина губ – стебель дикого шиповника, усеянный мелкими колючками, его одинокий цветок так же мелок. И он не розовый, каким бывает в природе, – темно-красный. Там, где должна быть левая бровь, – целый клубок пауков, их никак не меньше трех, я признаю в них пауков-сенокосцев; лапки насекомых блестят от дождевых капель.

Капли учету не поддаются.

Все это соответствует моим первым, самым первым представлениям о Тинатин, бесплотным мечтам о ней, не хватает лишь пластикового стаканчика. Но и его силуэт обнаруживается там, где должна быть щека, где должна быть скула; матовые, сливающиеся с основным цветом обложки стенки прожжены в нескольких местах. И за ними – чернота, пустота.

Ночь.

Мне становится не по себе.

Неизвестный мне художник (дизайнер) увидел в Тинатин то же, что увидел в ней я. И – что еще важнее – он увидел то, чего я увидеть не смог. Или не захотел. Но даже такая, с разрубленным надвое лицом, Тинатин желанна, она необходима мне, как воздух. И я влюблен в нее еще отчаяннее, чем когда-либо.

Чтобы завладеть Тинатин полностью, я наконец-то спускаю с рук Муки.

– Хотите, подарю вам эту книгу? – голос Анны доносится до меня как сквозь вату. Войлок. Слой воды.

– Хочу.

– Наверное, нужно что-то написать…

– Да. Желательно. Хотелось бы получить автограф от знаменитой писательницы.

Сочинительница crimi краснеет, как старшеклассница, которую застали за курением в школьном туалете.

– Признайтесь, вы только сегодня узнали о моем существовании.

– Нет. Я знаю об этом уже довольно продолжительное время. «Моя мать – писательница». Это было первым, о чем мне сообщила Лягушонок.

– Правда?

– Да.

Анна раскрывает книгу и что-то пишет на первой странице. А затем передает ее мне.

– Возьмите, Дэн. Мне очень приятно, что книга останется у вас. В память о нашем знакомстве…

– Эй, Анна! – Теперь, когда Тинатин окончательно утвердилась в моих руках, мне все нипочем. – Не знаю, как вы, а я не собираюсь становится воспоминанием…

Анна Брейнсдофер-Пайпер грустнеет, изменения в ее лице так неуловимы и исполнены такой светлой печали, что сердце мое на секунду останавливается.

– Знаете, Дэн… Однажды один человек уже говорил мне это. Давно, очень давно. Так давно, что я помню мельчайшие подробности, я даже помню, что пальцы его были выпачканы цветочной пыльцой…

– И что же случилось с этим человеком потом?

– Холодно, – Анна неожиданно обнимает себя руками за плечи. – Вам не кажется, что похолодало?

В кабинете и правда становится прохладно. Все из-за полуоткрытого окна в сад. На окне нет ни занавесок, ни жалюзи, и сад лежит передо мной, как на ладони. Несколько аккуратно постриженных кустов, несколько декоративных деревьев с японскими бумажными фонариками на ветках, дорожка, выложенная хорошо отшлифованными каменными плитами, пара каменных драконов и небольшой прудик в обрамлении густой и высокой остролистой травы. Вода в прудике – черного цвета. Сад, несмотря на болезненную ухоженность, кажется несколько мрачноватым.

И оглушительно свежим, несмотря ни на что.

– Может быть, зажечь камин? – спрашиваю я у Анны.

– Вообще-то еще не сезон.

– А мы возьмем и зажжем.

– Позвать Кирстен? – сдается Анна. – Обычно камины разжигает она.

– Мы не будем звать Кирстен. Я справлюсь сам.

Я справлюсь. Тем более что все необходимое для этого есть: небольшая аккуратная поленница (поленьев из пяти, на светлой сосновой древесине застыли капли высохшей смолы) и длинные каминные спички на ней. Длинные толстые спички, ресницам Лягушонка их не удержать. Я кладу книгу Анны рядом с собой и принимаюсь возиться с камином.

– Эти животные… Это ваши трофеи, Анна? – Я перевожу взгляд на головы льва, зебры и антилопы.

Меня ждет банальный ответ. Самый банальный из всех возможных:

– Нет. Я бы не смогла убить ни одно живое существо.

– Конечно. Убивать людей гораздо проще. Хотя бы и в книгах.

– А вам нельзя класть палец в рот, Дэн. – Я все еще не могу привыкнуть к прозрачному смеху Анны. – Так ведь, кажется, говорится по-русски?

– Да.

– Мои книги не больше, чем условность, Дэн. Это просто игра. Игра воображения, игра с читателем, да назовите как угодно…

– У этой вашей книги… у нее очень любопытная обложка, Анна.

– Мне и самой она нравится.

– А кто эта девушка?

– В каком смысле? – настораживается Анна.

– Преступник или жертва?

Мне совершенно наплевать, кем на самом деле является Тинатин – преступником, жертвой, ловцом акул, ловцом снов, капканом, ловушкой, цветочной пыльцой на пальцах человека, именем которого я так беззастенчиво воспользовался; девушкой, снимающейся в рекламе не из-за денег, а только из собственного удовольствия, а даже если бы за деньги – ничего предосудительного в этом нет. Мне совершенно наплевать, но так же совершенно необходимо подобраться к единственному важному для меня знанию: как Тинатин оказалась на обложке чертовой книги, да еще с двумя лицами, какое из них настоящее – неизвестно. То, что слева? Или то, что справа, в том самом месте, где должна быть реклама очередного спонсора?

– В каком смысле? – Глупо переспрашивать во второй раз, но Анна переспрашивает. Я начинаю раздражаться.

– Это ваша героиня? Книга о ней?

– Нет. Конечно же, нет. Это просто обложка. Довольно завлекательная, мимо нее не пройдешь, правда?

– Да уж.

– С содержанием она никак не соотносится. Во всяком случае, напрямую.

– А если не напрямую? – я проявляю удивительную настойчивость.

– Мне было предложено несколько вариантов оформления. Этот понравился мне больше всего.

– Не сомневаюсь, что он был самым лучшим.

– Завораживает, не правда ли? – Теперь мы любуемся обложкой вдвоем.

– Да.

– Мне кажется, что именно так выглядит суть. Ценная мысль, хотя и несколько расплывчатая.

– Суть чего, Анна?

– Суть всего. Любви, смерти, преступления, наказания, суть человеческой природы, ее двойственности. Добра, в котором заключено зло. Зла, в котором заключено добро…

– Хотелось бы еще узнать имя оформителя. – Не слишком ли бесцеремонно я прерываю Анну? – Может быть, это Иисус? Может быть – Сатана?

– Это легко сделать, Дэн. Художник должен быть указан в выходных данных. Дайте-ка я посмотрю.

Анна принимается изучать книгу.

– Ага, вот. Нулла. Буби Нулла.

– Странное имя.

– Похоже, что он итальянец. Или испанец. Хотя само имя скорее немецкое.

Анне, чей первый муж был немцем, умершим от сердечного приступа, виднее.

– Вы знаете его?

– Нет. Никогда раньше он не оформлял мои книги.

– Ну бог с ним. – Мне стыдно, что я напряг Анну, мне хочется сменить тему. – Так ваша книга о добре, в котором заключено зло? Или о зле, в котором заключено добро?

– Моя книга? Наверное, о том, что жертве по большому счету все равно, кто полоснет ножом ей по горлу: последний бродяга или вполне респектабельный человек с обезоруживающей улыбкой, любитель устриц и Вагнера.

Еще одна ценная мысль, лишь в одном Анна ошибается: ни устриц, ни Вагнера я не люблю.

– …о том, что смерть многолика и опасность может прийти с любой, иногда самой неожиданной стороны…

– Мне бы очень хотелось ее прочесть. Очень.

Херня. Мне совсем не хочется читать книгу Анны Брейнсдофер-Пайпер. Такую книгу я мог бы написать и сам, если бы захотел. В ней не было бы философского нытья о добре и зле и многостраничных пассажей о знаках и посланиях, которые иногда оставляют убийцы, они просто не могут от этого удержаться. Но в описание крови, которую я пустил нескольким второстепенным персонажам… В описание крови я бы вложил всю душу.

– Мне бы тоже хотелось, чтобы вы ее прочли.

– Как-нибудь прочту.

– Как-нибудь, Дэн.

Поленья в камине (он наконец-то разгорелся) весело потрескивают. Огонь слишком, неестественно, ярок. Столь же неестественна тьма, сгустившаяся над садом. Сейчас никак не позднее трех-четырех часов дня, но ощущение такое, что наступили сумерки. В сумерках Анна выглядит еще более привлекательной, она даже помолодела, уж не разговоры о преступнике и жертве так завели ее?.. Теперь она полностью соответствует роли бесстрашной охотницы, которую никогда не исполняла.

– …кто же тогда их пристрелил?

– Кого?

– Всех этих животных, Анна.

– Свен. Свен обожает сафари и раз в год обязательно выбирается в Кению.

Сафари. Самое подходящее занятие для полицейского комиссара, который одним ударом кулачища загоняет чужую преступную челюсть в чужой же преступный затылок. И черномазая Кирстен… Она наверняка внедрилась в дом по его протекции.

– У вас просто удивительная семья!

Та еще семейка, гы-гы, бу-га-га, нахх!.. Дочурка-психопатка, папашка – охотник за головами (он и в отпуске не может обойтись без стрельбы) и мамахен, сочиняющая истории про маньяков. Стоп. Ничего плохого об Анне я сказать не хочу.

– Надеюсь, мне удастся познакомиться с вашим мужем.

– Я тоже надеюсь. Но обычно он приходит очень поздно. У него ненормированный рабочий день.

– Даже сегодня он не сделает исключения?

– Боюсь, что нет.

– Преступность растет?

– Боюсь, что да, – Анна поворачивается к окну. Она все так же обнимает себя за плечи. Она все так же смотрит в сад. – Странно… В саду становится темно.

– Должно быть, собирается дождь.

– Должно быть, вы правы.

На фоне окна, на фоне сумерек, на фоне постриженных кустов и бумажных фонариков Анна кажется мне особенно беззащитной, особенно хрупкой, мне хочется обнять ее. Мне хочется, чтобы она относилась ко мне с симпатией, это важно. Чтобы она считала меня своим другом, чтобы во всем могла положиться на меня. То, чего я не хочу ни при какой погоде, даже если сумерки будут вечными, даже если пойдет дождь:

– чтобы она возненавидела меня;

– чтобы одна мысль обо мне, убийце ее дочери, вызывала в ней негодование, ярость и ужас;

– чтобы она прокляла меня.

И еще одно: я не хочу становиться воспоминанием.

– Я не хочу становиться воспоминанием, Анна.

Анна Брейнсдофер-Пайпер не оборачивается. Она всего лишь распускает волосы, собранные до этого в хвост. Она распускает свои шикарные, каштановые, с легкой проседью волосы. Настоящий водопад из волос падает ей на плечи, настоящий водопад.

Водопад.

Вот чего не хватало сумеречному саду, бумажным фонарикам, черной глади пруда – каштаново-серебристых струй, льющихся и льющихся. До этого сад казался мне мрачным, запущенным. Теперь же он – настоящее произведение искусства. Каким бы сильным ни был морской бриз – ни один листик, ни одна травинка не шелохнутся. Каким бы белым ни был песок – он не белее отшлифованных камней садовой дорожки.

Анна Брейнсдофер-Пайпер прекрасна.

Она – лучшее украшение этого дома, этого сада, она – его дух. Ангел-хранитель. Я всегда знал, что Анна – ангел.

– Подойдите, Дэн, – шепчет мне Анна. Ее шепот обволакивает.

Я смотрю на обложку с фотографией Тинатин, я смотрю на обрывок ее лица. Я старательно повторяю движения, которым обучил меня глухонемой в аэропорту, я старательно складываю и разжимаю пальцы.

Я ЛЮБЛЮ ТИНАТИН.

Я люблю Тинатин, и мне нужно двигаться дальше. Роадмуви, расхожий сюжет. Мне из него не вырваться. Я не могу оставаться надолго где бы то ни было, но и становиться воспоминанием тоже не хочу, я не хочу, чтобы Анна страдала. А она будет страдать, когда узнает о смерти Лягушонка; я как будто сам погружаюсь в водопад, и каштаново-серебристые струи обмывают меня.

Прочищают мозги, так будет вернее.

И о чем я только думал, когда сжимал бамбуковыми тисками тоненькую шею соплячки? Да черт возьми, это была самозащита, не я первый начал.

Но я не хочу, чтобы Анна страдала. Я хочу, чтобы она была такой всегда: с юными плечами, с юной прямой спиной, успешной сочинительницей crimi. Чтобы ни одна тварь никогда не бросила камень в ее юную прямую спину: ты исписалась, Анна Брейнсдофер-Пайпер! – а ведь такое случается сплошь и рядом.

Я просто не могу этого допустить.

– …Подойдите сюда, милый мой.

Я приближаюсь к Анне, наверное, она слышит мое дыхание: учащенное, слегка прерывистое, из-за ее спины мне видны каменные драконы в саду, и прудик, воздух насыщен озоном. Он дрожит. Плечи Анны тоже дрожат.

– Не показывайте Лягушонку мой автограф, – говорит Анна.

– Не волнуйтесь. Никто его не увидит. – Я и сам еще его не видел.

– Я давно не чувствовала себя так хорошо, Дэн, – она по-прежнему не оборачивается. – Как будто и не было этих лет. Этих двадцати лет.

– Я не хочу становиться воспоминанием, Анна.

– Ты и не был воспоминанием. Никогда.

Дорого бы я дал, чтобы мои пальцы были покрыты сейчас цветочной пыльцой. Но они не покрыты пыльцой.

Они сжимают каминную кочергу.

Выбор был не очень велик: каминные щипцы, каминная лопатка и каминная кочерга. Я остановился на кочерге, она сделана из латуни, она тяжела – гораздо тяжелее щипцов и лопатки, тоже латунных. Отполированная рукоять украшена головой дракона, младшего братца садовых драконов.

У Анны Брейнсдофер-Пайпер нет никаких шансов.

Удар получается сокрушительным, кочерга входит в темя Анны, как нож в масло, все это сопровождается глухим стуком, за которым следует еще один стук: Анна валится на пол с проломленным черепом. Зрелище не из приятных, эстетикой здесь и не пахнет. При других обстоятельствах я предпочел бы пистолет Лягушонка, но присутствие в доме кухарки Кирстен связало меня по рукам и ногам.

Лишний шум ни к чему.

Как бы то ни было, я добился своего: Анна ни секунды не страдала из-за смерти дочери, она не успела возненавидеть меня, не успела проклясть, а сам я не успел стать воспоминанием. Жертве по большому счету все равно, кто полоснет ножом ей по горлу: последний бродяга или вполне респектабельный человек с обезоруживающей улыбкой, любитель устриц и Вагнера.

Я присаживаюсь на корточки перед Анной Брейнсдофер-Пайпер, я стараюсь не смотреть на страшную рану на ее затылке.

– Ни устриц, ни Вагнера я не люблю, Анна, – тихонько говорю я, осторожно поглаживая ее по щеке. – И я не Дэн.

И я не мог поступить иначе. И не только из соображений гуманности. Лягушонок, вот кто во всем виновата. Твоя психопатка дочь, Анна. Это она втравила тебя в такую скверную историю. Она, никак не я. Я был бы только рад, если бы все сложилось по-другому. Но все сложилось именно так, а лишние свидетели мне ни к чему.

Ничего личного.

И пора наконец заняться черномазой Кирстен.

***

«HELLO!

I AM A BITCH!»[55] -

написано на ярко-желтой футболке Кирстен. Ярко-зелеными буквами. Кто надоумил толстуху облачиться в трикотаж с такой экстравагантной надписью, неизвестно. Она бы больше подошла Лягушонку, но Лягушонок была худенькой, так что в футболке Кирстен просто-напросто утонула бы. Расплывшееся кровавое пятно задевает вторую строчку надписи и делает футболку Кирстен еще экстравагантнее.

Никаких эмоций эбонитовая африканская туша у меня не вызывает, кроме, пожалуй, одной: я откровенно злюсь. Приходится признать, что мир устроен довольно несправедливо. Анна, которой я симпатизировал, на стороне которой был изначально, приняла от меня не самую лучшую смерть, в то время как неизвестная мне малопочтенная нигерийка отделалась четырьмя выстрелами, аккуратными, нежными, почти безболезненными.

Я обнаружил ее там, где и должен был обнаружить, – на кухне. И тотчас же пожалел о каминной кочерге. На и без того массивной, переходящей в грудь голове Кирстен были водружены такие же массивные наушники: бегемот умудряется слушать музыку, кто бы мог подумать! И еще двигаться ей в такт, дергать колыхающимся жирным животом. Даже если бы я выстрелил, она бы ничего не услышала! В одной руке у Кирстен зажат разделочный нож, в другой – огромных размеров салатный перец. Пожалуй, им можно было бы накормить средней величины африканскую деревню.

Салатный перец напоминает мне о той ночи, когда я познакомился с Марго. Кажется, это была предыдущая ночь. Но за это время столько всего произошло, что она отдалилась на какое-то уж совсем запредельное расстояние, стала в ряд других ночей, которые случались со мной и год, и два, и десять лет назад. «Ночь, которая случилась со мной», – неплохо сказано, совсем неплохо, ее можно считать парафразом еще одной ночи – Ночи с Мод, даже Анна Брейнсдофер-Пайпер не отказалась бы от такой фразы. Во всяком случае, она оценила бы ее по достоинству. Бедная Анна, я сожалею, что так произошло, я чертовски сожалею. И мне горько, что из-за одного сраного Лягушонка пришлось разрушить жизнь целой семьи. Но и меня можно понять:

не я первый начал.

Конечно, будь я персонажем триллера Анны Брейнсдофер-Пайпер, она придумала бы для меня гораздо больше убедительных слов, и – что важно – гораздо больше убедительных мотивов, она бы хладнокровно препарировала бы все мои чувства, а заодно и меня самого. Я был бы распластан на страницах ее книги подобно лягушке, и она первая провела бы по-моему брюху острым лезвием скальпеля. Ничего этого теперь не будет. К тому же персонаж по имени Лягушонок уже существует. И он лежит наверху, в своей загаженной комнате, с фиолетовой полосой на шее.

Он – наверху, Анна – внизу, в своем кабинете, в живых осталась только черная толстая задница Кирстен. Но и она скоро перестанет дышать. Конечно, Кирстен не сделала мне ничего плохого (и Анна не сделала ничего плохого!), вряд ли она вообще видела меня. Но… Убить красавицу Анну и пройти мимо толстухи Кирстен – это было бы верхом несправедливости!..

Кирстен меня не видит, она стоит лицом к окну, такому же широкому, как и окно в кабинете Анны, и в нем так же застыл сумеречный сад. Только ракурс немного изменился, драконы – чуть левее, левее и прудик с черной водой, добавилась пара кустов и с десяток бумажных фонариков. Каменные драконы видели убийство Анны, и вода в пруду в видела, но они не смогут предупредить Кирстен, не смогут ей помочь.

В кухне царит образцовый порядок.

Открытие последней минуты: и безалаберные уроженцы Африки могут поддерживать унылую шведскую чистоту. Все предметы, заполняющие кухню, выдраены до блеска, все поверхности сверкают, и я не собираюсь ничего нарушать в стерильном укладе кухни. Я просто уберу из нее одну-единственную, не очень-то вписывающуюся в пейзаж, деталь.

– Привет, я Дэн. Друг Анны, – говорю я. Быть другом Анны мне гораздо приятнее, чем быть дружком Лягушонка.

Не громко, но и не особенно тихо, при желании толстуха могла бы услышать меня. Она не слышит. Так, невидимый, неслышимый, я делаю несколько осторожных шагов, я приближаюсь к Кирстен. Тут-то и становится различимой надпись:

«HELLO!

I AM A BITCH!»

Гы-гы, бу-га-га, нахх!.. Напряжение, до сих пор сковывавшее меня, отпускает, мне даже становится весело. Если ты сука, милая моя, то сам бог велел поступить с тобой по-сучьи, уж извини. Ярко-желтая футболка обтягивает бока Кирстен, жир так и выпирает из нее, чуть не лопается, стекает вниз. Еще одна разновидность водопада, и я не потратил бы ни одного кадра, чтобы заснять его. Быть может, колоритная фигура нигерийской домработницы заинтересовала бы Август, даже скорее всего – заинтересовала, но Август мертва.

И Кирстен в самые ближайшие мгновения присоединится к ней.

– Привет, Кирстен!..

Никакой реакции. Да и хрен с тобой, Кирстен.

Я вынимаю из кармана халата пистолет, снимаю его с предохранителя и взвожу курок. Выстрелы следуют один за другим, первый, второй, третий, четвертый, пау-пау-пау, как сказала бы соплячка. Разница лишь в том, что ее пау-пау-пау было совершенно безобидным, а после моего… После моего на ярко-желтой футболке Кирстен расплывается ярко-красное пятно. Я ожидал увидеть нечто другое, например – черное пятно или темно-бордовое пятно, что больше приличествовало бы черному телу Кирстен, как бы не так! В этом доме все вовсе не такие, какими кажутся. Туша кухарки сползает на пол, разделочный нож и салатный перец выпадают из ее разжавшихся пальцев – эффект как от землетрясения, я всерьез обеспокоен тем, как бы этот грохот не услышали в соседних домах.

И еще. Мне очень хочется жрать.

Я лезу в холодильник не сразу, несколько минут я изучаю удивленное лицо Кирстен, определить, сколько ей лет, – невозможно. Все из-за черной физиономии, маскирующей любые морщины. У Кирстен толстый нос, толстые губы и глаза навыкате, шеи нет, ее с успехом заменяют два или три подбородка, после чего следует необъятная грудь, стать украшением фотоальбома «Блондинки» ей не дано. Во-первых, потому что она не блондинка и даже не белая, во-вторых – потому что она толстая. Кто станет переживать о судьбе толстухи?

Никто.

Эх, Кирстен, лучше бы тебе было оставаться в своей Нигерии, вставлять палки в нос и железо в уши, носить тыквы на голове и играть на своих тупорылых тамтамах!..

Я мог бы еще долго рассуждать о нелепом шведском конце африканки и о том, что на стройную худощавую Анну не пришлось бы тратить четырех пуль, хватило бы и одной, но тут мой взор падает на резиновые перчатки, свисающие с края стола. Перчатки тотчас же направляют мои мысли по новому, лишенному сантиментов руслу: надо бы позаботиться о том, чтобы замести следы.

По возможности.

По возможности, потому что я вовсе не уверен что все следы удастся уничтожить. Ведь я пришел в этот дом как друг, как дружок, как сладкий Дэн, я и думать не думал об отпечатках, я с самого начала был настроен миролюбиво, и не моя вина в том, что все так обернулось. Виновата Лягушонок, которая хотела меня убить, а пистолет (с боевыми, между прочим, и уже проверенными мною патронами) дал осечку. А если бы не дал?

Я все сделал правильно.

И трем трофеям полицейского комиссара, висящим в кабинете Анны Брейнсдофер-Пайпер (лев, зебра, антилопа) я могу противопоставить теперь свои собственные трофеи.

Лягушонок.

Кирстен.

Анна.

На инкрустированных щитах из дерева они смотрелись бы нелепо, бр-р-р, гадость, срань Господня, где я умудрился наследить? Ванная, комната Лягушонка, кабинет Анны, перила лестницы, несколько дверных ручек, за которые я хватался, еще будучи сладким Дэном, каминные причиндалы из латуни. Так что работы непочатый край, и мне нужно энергичней пошевеливать задницей.

Но сначала – жратва.

Прежде чем ломануться в холодильник, я надеваю резиновые перчатки: тонкие, белые, должно быть, Кирстен использовала их для мытья посуды. Исходя из этого, перчатки должны быть мокрыми, по меньшей мере – влажными, но они восхитительно сухи. Что ж, ветер трех смертей трех женщин, дующий мне в лицо, чудесный морской бриз, можно назвать попутным. Облачившись в перчатки, я открываю холодильник и обнаруживаю в нем тот же образцовый порядок. Самые разнообразные продукты аккуратно уложены на полках, сыры вверху, овощи – внизу, между ними – несколько неглубоких кастрюль и сотейник, упаковка пива, упаковка баночной пепси-колы, коробка с пиццей, на ней я и останавливаюсь.

На ней и на пиве.

Пока пицца разогревается в микроволновке, я потягиваю пивко и изучаю кровь, вытекшую из туши Кирстен. Она не так затейлива, как кровь Макса Ларина и та первая кровь, которую я видел у Крюкова канала, стоит ли ожидать другого от нецивилизованной уроженки Африки, такой же примитивной, как мебель из «IKEA»? Но и кровь Кирстен способна на выбрыки, способна на сюрпризы: она движется примерно в том самом ритме, в котором двигалась сама кухарка, она складывается в узор, который я уже видел. На ковре в кабинете Анны – такие же экзотические переплетающиеся фигуры. Неэвклидова геометрия. Спустя некоторое время кровь достигает наушников, валяющихся на полу, они соскочили с головы Кирстен в тот самый момент, когда кухарка рухнула и едва не проломила пол. Теперь и я имею возможность послушать музыку, которую слушала Кирстен.

Кажется, это Боб Марли.

Покойный наркуша и растаман, такой же черномазый, как и Кирстен. Будь здесь Великий Гатри, он мог сказать точнее, он мог даже выдать название композиции, но Великого Гатри здесь нет. Зато есть Муки, Муки-Муки-Муки, Муки-приятель, Муки-красавец. Муки пришел следом за мной, и он не выказывает никакого беспокойства.

Коты все-таки замечательные существа.

– Здоров, бродяга! – говорю я Муки. – Тоже проголодался?

Муки беззвучно открывает пасть.

Обнаружить кошачьи миски не составляет труда: они стоят неподалеку от мойки, в укромном уголке между модерновым кухонным шкафом и столом со стеклянной столешницей. Я снова лезу в холодильник, теперь уже за молоком, которое я приметил на средней полке, и распечатанной банкой кошачьих консервов, она стоит там же.

Пока я вываливаю в миски корм и наливаю молоко, Муки вертится рядом со мной, ластится, всем телом трется о мои колени. Муки очень деликатен в еде, он вообще очень деликатен, и в этом он похож на Анну. Мне будет жалко расставаться с Муки, плохим собеседником, но хорошим слушателем. Он бы никогда не стал свидетельствовать против меня, я знаю это точно.

…Начать лучше всего с ванной, там я оставил уйму отпечатков. На краю джакузи, на шампуне и геле для душа, на механизме сливного бачка, на раковине, на дверной ручке. Минут десять уходит на то, чтобы протереть все сомнительные поверхности, еще столько же я рассматриваю себя в зеркале над полкой с зубной пастой и щетками.

Мое лицо нисколько не изменилось, оно все так же открыто, все так же симпатично, почему бы Ей не полюбить такого парня, как я?

Ей, Тинатин?

Я щерю зубы, белые, ровные, я постукиваю по ним кончиками пальцев, вот черт, правый клык!.. Мне кажется, что он шатается!

Нет, только кажется. Все в порядке, все в полном порядке.

Одна темнокрылая бабочка и одна ящерица цвета морской волны – это и есть мои разноцветные глаза, которые так понравились Анне Брейнсдофер-Пайпер. Понравились настолько, что она готова была презентовать их главному герою или главному злодею. Маньяку, извращенцу, человеку, склонному к насилию и патологической жестокости, я под это определение не подпадаю. И никакой я не злодей, хотя и жертвой обстоятельств меня не назовешь. Я – типичный плохой парень, парень-изгой в угнанной тачке, одинокий печальный любовник. Герой уймы фильмов, герой массы книг, заставляющий любого законопослушного тамагочи уныло дрочить под одеялом. Я являюсь им в снах вместе с органайзерами, пентхаузами, телевизорами на жидких кристаллах, я являюсь в снах их девушкам, таким же законопослушным. Любой другой персонаж на моем фоне выглядит пресным, плоским, лишенным страстей и жизненных сил. Вы только и ждете, чтобы вас развлекли, хотя бы ненадолго вырвали из унылых будней, пригласили бы на барбекю со смертельным исходом и чтобы не надо было платить за вход?.. Что ж, получайте, получайте!.. Я мог бы стать фигурой не менее культовой, чем любая из безмозглых певичек или актрисок, или топ-моделей, чем любой из доморощенных секс-символов, я ничуть не более опасен, чем они. Во всяком случае, я никому не засираю мозги. И не заталкиваю в глотку туалетную воду «Хьюго Босс», и не призываю поджечь универмаг «Паттерсон» зажигалкой «Zippo», и не предлагаю напялить на себя прикид от Келвина Кдяйна, и не утверждаю, что отсутствие этого прикида делает кого-то лохом, мудаком и козлиной, отставшей от жизни. Если бы с моих губ слетело что-то вроде «Ты – это то, что ты носишь», я зашил бы себе рот суровыми нитками. Я стою целой колонки в своей собственной рубрике «3,14здатое кино», кой черт, я посвятил бы себе отдельный номер «Полного дзэна».

И ни одного рекламного разворота. Ни единого.

Уфф!..

Темнокрылая бабочка и ящерица цвета морской волны, я так и никогда и не узнаю, на чью ладонь решилась бы посадить их Анна Брейнсдофер-Пайпер – героя или злодея. И она никогда не станет автором шестнадцатого романа. С другой стороны, не исключено, что резко подскочат продажи остальных пятнадцати и придется допечатывать тиражи. И светлый ореол сочинительницы crimi так и останется светлым, ничем не замутненным. Иногда и смерть можно отнести к профессиональным достижениям. Эта счастливая, подозрительно смахивающая на афоризм мысль почти примиряет меня с мученической гибелью Анны.

А вот полицейский комиссар по имени Свен… Вряд ли он так уж быстро с этим примирится, мне нужно усилить темпы зачистки, мне нужно энергичнее пошевеливать задницей.

Я путешествую по дому с хлопчатобумажными салфетками в руках (салфетки я изъял из кухонного шкафа), уже обработаны дверные ручки, перила лестницы, комната лягушонка, где я переоделся в свои шмотки и откуда забрал свой рюкзак. Халат с якорями занял свое место в ванной. Я тяну лишь с кабинетом Анны. Вместо того чтобы отправиться туда, я спускаюсь в гараж.

Просторный, на две машины, сейчас там стоит лишь «Пежо» Анны.

«Пежо».

Вот где полно моих отпечатков, хорошо, что я вспомнил об этом! Методично протерев дверцы и ручки (снаружи и изнутри), протерев сиденья, я задерживаюсь взглядом еще на двух транспортных средствах, стоящих в гараже. Велосипеды. Мужской с рамой и женский без рамы, мне легко представить себе Анну и полицейского комиссара, выезжающих на пикник в конце мая, Лягушонок никогда их не сопровождала. Мне легко представить и сам пикник: бесполое, немощное шведское солнце освещает волосы Анны, льется ей на плечи, она щебечет об очередном маньяке, она хочет обсудить с мужем поворот сюжета, который кажется ей зашибись каким оригинальным. Комиссар хмурится, грызет веточку петрушки, бесконечное перетирание одного и того же затрахало его до невозможности:

он мечтает о Кении,

где можно отстреливать львов, зебр и антилоп, и они не будут требовать присутствия адвоката, и им не нужно будет зачитывать их права.

Покинув гараж, я не отказываю себе в удовольствии заглянуть в маленький просмотровый зал, о котором мне говорила Анна. Симпатичное местечко, Жан-Луи, вот кто оценил бы его по достоинству. Комната метров в двадцать, без окон, стены обиты мягкой, поглощающей звуки тканью неопределенного цвета – то ли черного, то ли темно-синего. В дальнем углу стоит кинопроектор, перед ним – широкий диван, на нем могли вместе устроиться полицейский комиссар и Анна Брейнсдофер-Пайпер. В него могла втиснуть черную задницу Кирстен. На нем могла разлечься Лягушонок с недоеденным гамбургером в руках. Ничего этого уже не случится. А если и случится, то составить компанию полицейскому комиссару будет некому.

Коробки с фильмами.

Они стоят друг на друге, по пятнадцать, а то и по двадцать жестяных коробок в ряду, ими заставлена целая стена, надписи на ребрах сплошь на английском, ни одного русского слова, а шведских слов я не знаю. Триллеры, детективы, ужастики – судя по всему, коллекция собиралась самой Анной, отсюда же она черпает сюжеты, чтобы потом переделать их до неузнаваемости. Я вовремя раскроил ей череп, иначе рано или поздно какой-нибудь ушлый доходяга-киноман схватил бы ее за руку, припер бы к стене, уличил бы в плагиате. Подметные статейки, шепоток за спиной, презрение и без того не жалующих низкий жанр волчар-критиков – кому это нужно? Анна Брейнсдофер-Пайпер непременно бы расстроилась, она была бы раздавлена. Теперь же благодаря мне она счастливо избежала этого. Теперь она находится под юрисдикцией смерти, а уж смерть сможет защитить ее от любых нападок.

Я бы с удовольствием посмотрел какую-нибудь киношку, не особенно забористую. Я соскучился по киношке.

Но времени у меня нет.

Мне еще нужно почистить кабинет Анны.

Я возвращаюсь туда неохотно, сердце саднит и ноет, жалость к Анне разъедает его, как ржавчина, как кислота, все вышло глупо, по-дурацки, но:

не я первый начал.

Анна лежит там же, где я оставил ее; там, где ее настигла каминная кочерга – в узком пространстве, ограниченном рабочим столом и подоконником. Поленья в камине почти прогорели, я протираю каминные щипцы и каминную лопатку, – все, чего касался, брать же в руки кочергу мне неприятно: к тому месту, которое вошло в череп Анны, прилипло несколько волос, несколько мелких кусочков кости, оно и само липкое от крови. Нет, я не испытываю ни тошноты, ни головокружения, мне просто неприятно, да ты эстет, милый, сказала бы Лора.

Я ограничиваюсь тем, что тщательно стираю отпечатки с рукояти, после чего вешаю кочергу на место. Кажется, все. Осталось забрать книгу, подаренную мне Анной, и приключение можно считать законченным.

Но что-то удерживает меня.

Все еще работающий компьютер Анны Брейнсдофер-Пайпер.

Неведомая сила заставляет приблизиться к нему, я и сам не могу объяснить, что это за сила. И какое мне дело до начинки писательского компьютера? К тому же Анна никогда не писала на русском, она постаралась избавиться от русского и всего, что связано с русским, мне придется переступить через ее забывшее русский тело.

В этом есть и положительные стороны.

Я все еще босиком, мои ботинки вместе с рюкзаком стоят у лестницы, и прежде, чем усесться за компьютер, я окунаю ступни в серебристо-каштановый водопад. Все выходит очень естественно, волосы Анны оказались услужливо разметанными, сидеть за компом и пятками ощущать их прохладу – настоящее блаженство. И я не удивлюсь, если найду в них мелких рыбешек, крошечных улиток, гальку и лепестки цветов, лепестки и семена – все то, что составляет суть проточной воды на исходе жаркого августовского полдня. До воды и до полдня можно легко добраться на велосипедах: Буча и Санденса, Анны и полицейского комиссара, неважно. Важно, что я получил от Анны последний подарок – проточную воду ее волос. Анна Брейнсдофер-Пайпер не сердится на меня, она и в смерти нежна со мной так же, как была нежна при жизни.

И она позаботилась обо мне.

Ничем другим объяснить наличие русской раскладки на клавиатуре нельзя. Ничем другим не объяснишь и запущенный Интернет, очевидно, Анна качает из него справочные материалы, одним посещением кинотеатрика на дому дело не ограничивается. Убив несколько секунд на то, чтобы приспособиться печатать в резиновых перчатках, я залезаю в свой почтовый ящик. Монитор в нескольких местах забрызган кровью, но это не мешает мне. А в почтовом ящике обнаруживаются сразу два послания от Rubabeztrusov: задрыга Пи наконец-то вспомнил о моем существовании.

«Макс, сучара, ты куда запропал? Главная рвет и мечет, вся наша пиздобратия ей подскуливает, выгибает члены колесом, вчера обнаружил у себя мандавошек, ну не сучизм ли?.. «

И правда, сучизм. Пошел ты на хрен, Пи!..

Второе письмо гораздо лаконичнее, чем первое, так и не прочитанное мною до конца.

«Приколись, лишенец!»

Далее следует ссылка на один из сайтов, Пи и забыл, что уже присылал ее мне, фотографии, имитирующие злобную групповуху, в качестве моделей используются две куклы Барби и примкнувший к ним Кен; развлечение для детишек, дергающих себя за пипиську на уроке природоведения, окопный юмору как выразилась бы Лора.

Пошел ты на хрен, Пи! На хрен, на хрен, на хрен!..

Грохнуть ящик kinojgovno@yandex.ru не составляет особого труда. Никто и никогда больше не опустит в него ни одного письма, все они вернутся адресатам, сам же ящик… Я так и вижу его, заржавевший, со сломанной дверцей, по стенкам ползают слизни, в углах повисла паутина, выцветшее приглашение на прошлогоднюю вечеринку «MEGADANCE PARTY, специальные гости – Паола и Чиара»валяется на самом дне и загажено птичьим пометом. Когда-то этот ящик был молодцом, был ничего себе, когда-то он был настоящим ковбоем, настоящим мачо: крепко сбитый, крепко спаянный, на совесть проклепанный, востребованный, воинственный, желанный, и с юмором у него все было в порядке, и верхняя часть его была неотразимо закругленной. Почти как у музыкального автомата.

Черный Оникс, ностальгический jukebox.

Логин: lost a girl

Пароль: *******

Добро пожаловать, lost a girl , заходи!

Это ты заходи, jukebox. Места в проточной воде волос Анны Брейнсдофер-Пайпер на двоих вполне достаточно. Приятеля, вот кого не хватает мне в жаркий августовский полдень. Приятеля, который может предсказывать будущее по плавникам мелких рыбешек, по панцирям крошечных улиток, по линиям на гальке, по лепесткам цветов. Эй, jukebox, добро пожаловать, один из двух велосипедов ты всегда можешь оставить при себе.

lost a girl; .

lost a girl; ..

lost a girl; …

lost a girl; :-):-):-)

lost a girl; есть кто живой?..

jukebox; привет!

Вот и он, наконец-то! Оказывается, я рад ему, я чертовски рад, я почти счастлив, солнце бьет мне в глаза, не шведское (бесполое), а то самое, нестерпимо августовское. Я чертовски рад, хотя и не могу хорошо разглядеть juk'a, все из-за солнца, бьющего в глаза. Кажется, он что-то несет на плече, кажется – велосипед; когда мне было двенадцать, одиночество сжирало меня. Друг – вот о чем я мечтал тогда. Мел и задняя стенка платяного шкафа – не друзья, Буч и Санденс – не друзья, у Джоди и Дельфин и без меня хлопот полон рот; друг, мне нужен был друг, такой же парнишка, как и я. Но только теперь все стало на свои места, только теперь мы встретились, нас разделяет лишь солнце, нестерпимо августовское. И проточная вода, в которую я вошел.

Я вошел, а он еще нет.

lost a girl; вечно тебя приходится ждать!

jukebox: :-):-):-)

Его улыбка больше не раздражает меня, я нахожу ее приветливой, дружеской.

jukebox: мелкие неприятности.

lost a girl: какого рода?

jukebox: ничего серьезного, спустило колесо на велосипеде, пришлось подкачивать шину.

lost a girl: ты куда-то собираешься отправиться на велосипеде?:-):-)

jukebox: не я – ты :-):-):-)

lost a girl: с чего это ты решил, что мне понадобится велосипед?

jukebox: разве есть другой способ выбраться оттуда, где ты находишься сейчас?:-):-):-)

Jukebox-провидец,jukebox-всезнайка, от этого уже можно было бы спятить, если бы… Если бы крыша у меня не поехала гораздо раньше. Если бы я не был тем, кем я есть на самом деле, – безумным Максом.

lost a girl: я могу воспользоваться машиной.

jukebox: и будешь болтаться в ней, как рыба в аквариуме?J Не очень хорошая идея.

Как рыба в аквариуме, вот как. Сукин сын jukebox намекает на стеклянную крышу «Пежо», демонстрирует свою власть надо мной, а заодно – и над будущим, он – единственный, кто прочел сценарий до конца и сделал необходимые пометки. Да и пошел ты, juke, теперь меня этим не прошибешь!..

lost a girl; я могу уйти пешкой. Просто свалить.

jukebox; да неужели?:-):-) тогда попробуй это сделать. Прямо сейчас.

lost a girl; сейчас?

jukebox: сейчас. Сию минуту.

Он – единственный, кто прочел сценарий до конца и сделал необходимые пометки. И теперь он подначивает меня. То, что происходит с моими ступнями, с моими щиколотками подпадает под определение спецэффекты. Наши отношения с Анной Брейнсдофер-Пайпер не так благостны, как мне поначалу показалось, не так однозначны. Ступни, щиколотки – все опутано ее волосами, я стреножен, я не могу сдвинуться с места, я в западне. Что в таких случаях делал Чарльз Бронсон? А Клинт Иствуд? А Буди Аллен?

Вмажь джанк и узнаешь.

Сожри шрумс и узнаешь.

Нюхни кокс и узнаешь.

Плотни меф и узнаешь.

Спецэффекты – не всегда индустрия, иногда и поганого гриба-галлюциногена достаточно. Поганый гриб jukebox действует на меня, как наркотик. Я пытаюсь избавиться от волос Анны, неожиданно ставших силками, но запутываюсь в них еще больше.

jukebox: ну как?:-):-)

lost a girl: ok, велосипед и правда подойдет.

jukebox: ok:-):-) вообще-то ты не очень аккуратен.

Что он имеет в виду? Что я недостаточно хорошо подчистил за собой? Здесь, в доме Анны, или еще раньше – в доме Август, или на трассе, когда зарывал Макса Ларина? Но если я и прокололся хоть где-то – об этом мне сообщат, только когда наденут браслеты на запястья. Не раньше. Я не буду первым, такое всегда случается с Чарльзом Бронсоном, иногда – с Клинтом Иствудом и никогда – с Вуди Алленом, проклятые киномандавошки, они еще хуже, чем мандавошки, которых подцепил Пи. От простых лобковых вшей еще можно избавиться, от киношных не избавишься никогда, в башке у любого человека можно найти крошечный просмотровый зальчик, его стены обиты темной тканью, а вдоль стен выстроились коробки с пленкой. И любой человек делает то же самое, что обычно делала Анна, – тырит сюжеты из коробок и меняет их до неузнаваемости. И объявляет их своей жизнью. И украшает ими свои гребаные сны, гребаные мечты, гребаную дрочку под одеялом.

Ни на один фильм я больше не взгляну. Заметано, безумный Макс.

lost a girl; не очень аккуратен?

jukebox; ты загадил монитор.

Кровь Анны Брейнсдофер-Пайпер, до сих пор она мне не мешала. Несколько капель, брызг, так и не сложившихся в узор. Они исчезают прямо у меня на глазах, как будто кто-то невидимый (я знаю – кто) заботливо протирает экран, очищает его – от грязи, от скверны, от дурных воспоминаний.

jukebox; так лучше?

lost a girl; намного.

jukebox; как ты себя чувствуешь?

Как я могу чувствовать себя в чужой стране, в чужом городе, в чужом доме, среди трех смертей трех женщин?..

lost a girl; отлично. Я отлично себя чувствую. Просто отлично.

jukebox: так ты видел девушку? Которая танцует сальсу?:-):-)

lost a girl; нет. Зато я видел тех, кто видел ее. Ты оказался прав, сукин сын.

jukebox; :-):-)

lost a girl; правда, я увидел не всех… И хотел бы узнать…

jukebox; тебя интересует кто-то конкретно?

lost a girl; Да. Нулла. Буби Нулла.

jukebox; Имя скорее немецкое :-):-)

lost a girl; знаю и без тебя. Как его найти?

jukebox; посмотри в поисковике :-):-)

Поисковик ничего не дает, зато я обнаруживаю в нем слово, знакомое еще по надписям в сортире:

Фаду.

«Мягкая, спокойная, мелодичная музыка», на которой зациклены микроскопические португальцы, они носятся с ней так же, как испанцы со своим фламенко; они готовы пропустить ужин ради чертового фаду, они приучают к нему детей, они пропихивают его в пасть зазевавшимся туристам (можно ли считать это отсосом?), коллективное помешательство маленькой нации, вот что такое фаду, один из вариантов «бесконтактной ебли».

«Наиболее употребляемое в текстах песен слово – это saudade – трудно переводимое понятие, обозначающее одновременно одиночество, меланхолию, беспредметную грусть», гы-гы, бу-га-га, нахх!.. мне это не грозит. Уже не грозит. Пока не грозит.

«Джейн Биркин до сих пор в восторге от Сержа Гинсбура»-.

«Британские ученые выяснили, что собаки по запаху определяют раковую опухоль у человека».

«Айсберги тают и меняют цвет».

«Полная переделка тела вплоть до кастрации».

«Самарские чеченцы написали письмо Путину».

«Kenzo, фрики и сумасшедшие дизайнеры».

«Оппозиция пошла от обезьян».

«Новый, совершенно неотразимый Givenchy».

«В гардеробе светской девушки должно быть хоть одно розовое платье».

«ЛЕГАЛИЗОВАТЬ МАРИХУАНУ!» – общественная петиция к правительству РФ:

отправь ссылку на нас своему другу;

отправь ссылку на нас своему другу;

отправь ссылку на нас;

своему другу.

Отправь, отправь, отправь.

Ссылку на нас, ссылку на нас, ссылку на нас.

Своему другу, своему другу, своему другу.

А не пошли бы вы нахх? Все. Все до единого. Британские ученые, собаки, раковые опухоли, айсберги-кастраты, обезьяны-оппозиционеры, светские девушки в розовых платьях, Givenchy и Kenzo, -

нахх, нахх, нахх!..

lost a girl: в твоем долбаном поисковике ничего нет.

jukebox: ты говоришь – Нулла?

lost a girl: да.

jukebox: пишется как Nulla?

lost a girl: возможно. Да.

jukebox: ABBYY Lingvo. Посмотри там

ABBYY Lingvo, электронный словарь, поддерживающий Как минимум пять основных языков, я вовсе не уверен, что эта программа забита в компьютер Анны. Впрочем, ностальгическому jukebox виднее.

Эта программа забита.

И я нахожу то, что искал.

Nulla 1. ничего, ничто

поп ho paura di nulla – я ничего не боюсь

поп sa nulla – он ничего не знает

поп fa nulla – (это) ничего, неважно, нестрашно

2. небытие, ничто

creare dal nulla – создать из ничего

la faccenda e flnita nel nulla – дело так ничем и не кончилось

НИЧЕГО, НИЧТО

Лучшего подарка не придумаешь, – лучшего подарка, лучшего ответа. Присобаченное к нему имя Буби – ложный след, филькина грамота, утешение для дурачков, вместо Буби могло фигурировать любое другое имя, показательно лишь его окончание:

nulla – ничто.

Ничто, создавшее Тинатин. Небытие, из которого она появилась.

Но, твою мать, ничего это не меняет.

Я ничего не боюсь, это неважно, нестрашно; все произошедшее было страшным для других, не для меня, так, должно быть, думали и все остальные – Макс, Илья (я знаю лишь о двоих, но наверняка их было больше, гораздо больше), и все равно -

дело так ничем и не кончилось.

Но, твою мать, ничего это не меняет.

jukebox: ты удовлетворен?:-):-)

lost a girl: вполне.

jukebox: чем думаешь заняться?

Ты и сам знаешь, хочется ответить мне. Стоя в проточной воде, под полуденным августовским солнцем, в ожидании приятеля, застрявшего где-то из-за спущенной велосипедной шины.

lost a girl: еще не решил.

jukebox: позаботься о коте.

lost a girl: не переживай, я его не оставлю.

jukebox: тебе ведь не было страшно?

О чем идет речь? О бойне, которую я устроил в добропорядочном шведском доме? Non fa nulla. Мудак папаша, полицейский комиссар Свен, будет сильно удивлен, увидев ее последствия. Он будет сильно озадачен. Три смерти трех женщин, три совершенно разные смерти, и ни одна из женщин не была к ней готова, ни одна. Меня можно назвать изобретательным ублюдком, ушлым сучарой (это определение особенно понравилось бы Пи), отморозком с фантазией. Причиной смертей стали три совершенно разных предмета:

бамбуковый стебель;

каминная кочерга;

пистолет.

Задачка не только для полицейского комиссара, но и для шоблы его экспертов. Психологов. Специалистов по серийным убийцам. Про добровольных помощников, обладающих экстрасенсорными способностями, тоже не стоит забывать. Я проглотил и выплюнул по меньшей мере сотню фильмов, где эти говнюки выступают в главных ролях, я хорошо изучил их. Вместо нормальной жратвы они довольствуются фаст-фудом, редко бреются и редко меняют носки, пересыпают обычные производственные базары кусками из Джойса, а на вскрытиях цитируют гомеровскую Илиаду. Они – бо-ольшие доки в слывущих интеллектуальными настольных играх, они знают парочку мертвых языков, они еще в нежном возрасте доказали недоказуемую теорему Ферма, они не чужды джазовых импровизаций на фортепиано (как вариант – на саксофоне), их кофе – всегда остывший.

И всегда – в пластиковых стаканчиках.

И еще одно, самое важное. Между ними и теми, кого они ловят, существуют «relazione amorosa», как было написано на сортирной стене.

Любовные отношения, так-то.

Иначе к чему все те послания, которые им обычно оставляют серийные убийцы? Визитные карточки в виде красного круга, перечеркнутого красной же чертой, пентаграммы или расколотой надвое граммофонной пластинки Зары Леандер «Разве любовь может быть грешной?»

Li-Li-Li-Li-Liebe

Забавная песнюшка, немец, первый муж Анны Брейнсдофер-Пайпер, оценил бы ее по достоинству. Надписи губной помадой (как вариант – кровью)жертв на зеркалах и кафеле в ванной:

иди за мной

взгляни на меня

я вижу то, чего не видишь ты.

«Consequitur quodcunque petit»[56].

Е = тс2

Надписи тоже можно считать визитками. Я же не оставлю ни одной, я не собираюсь вступать в релационе амароза с полицейской камарильей, а между пушкой, бамбуковым стеблем и каминной кочергой не существует никакой связи. Никакой. И мотивы преступления так и останутся непроясненными.

jukebox; тебе ведь не было страшно?

lost a girl: было забавно, а страшно не было. Да, было забавно. Ты удивлен?

jukebox: нет. Она знала, кого выбрать.

lost a girl: она?

jukebox: она. Девушка, которая танцует сальсу. Ты сам ее так назвал.

lost a girl: я так ее не называл. Это была твоя идея?

jukebox: нет.

lost a girl: я вспомнил. Это Лора. Лора – моя подруга, она умерла.

jukebox: сочувствую.

lost a girl: ей? Ей уже все равно. Мне тоже, хотя Лора была забавной.

jukebox: она первая назвала твою подругу забавной.

lost a girl: ты прекрасно осведомлен, я давно это понял, так что не напрягайся. Что будет дальше?

jukebox: откуда же мне знать?:-):-) но на твоем месте я бы поскорее убрался.

lost a girl: там, где я сейчас, – опасно оставаться?

jukebox: а как ты думаешь?:-):-) и позаботься о коте.

lost a girl: не переживай, кота я не оставлю. Я увижу ее?

jukebox: ты ведь уже видел ее :-):-):-)

lost a girl: пошел ты!

jukebox покидает чат. Возвращайся, jukebox!

Сукин сын, кто бы мог подумать, что он воспримет мою последнюю реплику так буквально. Но кем бы ни был этот сукин сын, мне не мешало бы последовать за ним. Мне не мешало бы поторопиться. Я удаляю сообщения в журнале, ссылки на те места в Интернете, которые посетил за последние пятнадцать минут, ничто не должно свидетельствовать о том, что в компьютере Анны Брейнсдофер-Пайпер, писаки, кто-то рылся.

Волосы Анны.

Я боюсь, что приключится та же жопа, которая уже приключилась: они не отпустят меня, обовьют не только щиколотки, а и колени, и торс, и шею, – но все обходится самым благоприятным для меня образом.

Волосы больше не западня, не силки. И проточной водой их не назовешь. Обыкновенные волосы обыкновенной женщины, лежащей на полу с проломленным затылком. Я стараюсь не касаться их, я переступаю через каштаново-серебристые пряди босыми пятками, еще никогда я не был так грациозен. Так аккуратен. Исполнен такого почтения. Даже сейчас, шваркнув кочергой по черепу Анны, я остаюсь при мнении, что она была самым симпатичным человеком, который встретился на моем пути за последние несколько лет.

Прощай, Анна.

Жаль, что я не могу сказать – До свидания, до завтра!

Ты обязательно попадешь на небеса, а уж там о тебе должным образом позаботятся.

…Муки ждет меня у рюкзака, в рюкзаке уложены:

книга Билли,

диск с файлами из папки «Last Temptation»,

саламандра – брелок с ключами от «Тойоты Лэнд Крузер»,

плюшевый кенгуру – брелок с ключами от Лориного «Галантца»,

флешка, которую дал мне Биг Босс,

телефонная зарядка,

бумажник настоящего Макса Ларина,

мобильник настоящего Макса Ларина

плюс:

книга Анны с дарственной надписью, которую я так и не прочел,

плюс:

брошюрка «Стокгольм, путеводитель по городу», издано в России и на русском, я нашел брошюрку на книжной полке, среди таких же, посвященных разным городам и странам, Анне вовсе не нужно было покидать свой кабинет, чтобы прослыть любительницей путешествий. При помощи брошюрки «Стокгольм, путеводитель по городу» я надеюсь определить местоположение Библиотечной улицы, прибегать к помощи кого-то из аборигенов мне не хочется. К тому же я не знаю шведского, а мой английский вовсе не так хорош, как мне хотелось бы.

Я покидаю дом Анны Брейнсдофер-Пайпер на велосипеде ее мужа.

За моей спиной болтается рюкзак, а к багажнику прикреплена корзинка с Муки. Jukebox может не волноваться, и сам Муки может не волноваться – я позабочусь о коте.

Я покидаю дом Анны и оказываюсь на пустынной улице, дом Анны – всего лишь один из множества домов на этой улице, но я знаю точно, что буду вспоминать его с теплотой. Дурные воспоминания о Лягушонке уйдут, останутся лишь хорошие – об Анне, а о нигерийке Кирстен и помнить нечего. Анна. Да, Анна, хорошие воспоминания об Анне, они будут вызывать во мне чувство беспредметной грусти, меланхолии, одиночества, всего того, что определяется словом

saudade.

***

…Biblioteksgatan и есть Библиотечная улица, если я правильно понял Биг Босса. Но даже если я понял его неправильно и Biblioteksgatan переводится совсем не как Библиотечная улица, я прибыл по адресу.

Я уже видел это место.

На фотографии, стоявшей на камине Жан-Луи:

фронтон какой-то лавки – то ли бакалейной, то ли чайной, вьющиеся растения в кадках, выставленные на улицу. Лавка перекочевала сюда, в стокгольмскую реальность, прямиком с фотографии, двух мнений тут быть не может.

Biblioteksgatan, 13.

Я останавливаюсь на противоположной стороне улицы и несколько минут изучаю окрестности: либо фотография была не совсем точной, либо за время, прошедшее с фотосъемки, изменилась сама стокгольмская реальность: какой-то детали не хватает.

Какой-то очень важной детали.

На то, чтобы найти чертову Biblioteksgatan, мне потребовался час. С путеводителем все было в порядке, на шведскую архитектуру я не заглядывался (плевать мне на нее), Муки не донимал меня, сидел тихонько в своей корзинке, – все дело во мне, в тихой, сводящей с ума музыке, которая все это время звучит в моей башке.

Я подозреваю, что это фаду.

Убил, убийство, убийца, убиваю – шепчут мне невидимые гитарные струны.

Убил, убийство, убийца, убиваю – аккорд следует за аккордом, подобно волнам, накатывающимся одна задругой; волны лижут берег, они заметны лишь у кромки, а на море – первобытном, величественном – царит полный штиль. Освежающего бриза, вот чего ему не хватает.

И только я знаю, как его вызвать.

Убил, убийство, убийца, убиваю.

Ни одно из этих слов не пугает меня (поп fa nulla), ни одно из этих слов не заставит меня даже почесаться, разве что воспоминания об Анне – они уже сейчас будят во мне чувство беспредметной грусти, меланхолии, одиночества, всего того, что определяется как

saudade.

Я думал, что это случится позже, гораздо позже.

Но выбирать не приходится и, чтобы заглушить дурацкую музыку в башке, дурацкую беспредметную грусть, я пялюсь и пялюсь на лавчонку. Biblioteksgatan полна других лавок и маленьких магазинчиков, в их витринах выставлены бесполезные, но милые вещицы, их хочется купить, хотя практического применения вещицам не найдешь никогда. Карманные магазинчики и похожи на карманников: они призваны элегантно выкачивать деньги, если бы в витринах стояли «однорукие бандиты» – это было бы не в пример честнее. Моя лавка не такая, она не флиртует с прохожими и не строит глазок туристам, она не потрясает кольцами для салфеток (в качестве фаллоимитатора) и не завлекает напольными светильниками (в качестве сбруи для экстремального секса с соседским волкодавом). За то время, что смотрю на нее, ни один человек не вошел внутрь и ни один не вышел, очевидно, моя лавка бешеной популярностью не пользуется. Что ж, придется нарушить ее сонный покой.

Я перебираюсь под сень вьющихся растений в кадках и спрыгиваю с велосипеда. И приставляю его к стене. И снимаю с багажника корзинку с котом. И отхожу на несколько шагов. Вот она – важная деталь! На снимке с каминной полки фигурировал велосипед и картинка выглядела именно так: фронтон какой-то лавки – то ли бакалейной, то ли чайной, вьющиеся растения в кадках, выставленные на улицу, на переднем плане – велосипед: краска на раме облупилась, сквозь нее проступает ржавчина, разница лишь в том, что велосипед полицейского комиссара, на котором я приехал сюда, – почти новехонький. Не успеваю я подумать об этом, как краска на раме начинает лупиться и то, что проглядывает сквозь нее, – ржавчина.

Так выглядит старость, именно ее боялась Лора. Старость, а в перспективе и смерть.

Я не собираюсь быть свидетелем смерти сраного велосипеда и, подхватив на руки корзинку с Муки, толкаю дверь в лавчонку.

Она и вправду оказывается чайной лавчонкой, или чайным домиком: три стены из четырех заняты стеллажами, на которых стоят банки с чаем и товары, сопутствующие чайной церемонии где бы то ни было: китайские фарфоровые чашки, заварники из необожженной глины, подставки, покрытые черным лаком, фигурки неизвестных мне божков; калебасы с бомбильями для лакания матэ и рассеянных мыслей о судьбах латиноамериканской культуры, я и готов увидеть какого-нибудь экзотического перуанца в пончо, приставленного к бомбильям.

Хрен тебе, безумный Макс.

В чайном домике никого нет, но есть четвертая стена с прилавком и небольшим стеклянным стендом. На нем выставлены фотоаппараты, рамки для фотографий, мини-кофры и прочая фигня: тонкий намек на то, что здесь можно затариться не только завернутым в рисовую бумагу чаем пу-эр, но и проявить пленку. Или приобрести мыльницу для оголтелого щелканья стокгольмских достопримечательностей. Сфотографированные достопримечательности можно лицезреть здесь же, на пробковой доске: несколько десятков снимков, людей на них гораздо меньше, чем зданий, памятников и машин, я льщу себя надеждой, что среди них может обнаружиться фото мужчины с пробитой головой, один из психоделических шедевров Ильи Макарова, но… вместо этого нахожу себя самого.

Нет, голова у меня не пробита, и я не лежу в луже крови, и ночные огни не бликуют на моем мертвом лице. Фото вполне нейтральное, если не сказать – благостное:

Я и Муки.

Я держу кота на руках и улыбаюсь, как улыбался бы Анне на фоне сумеречного сада, как улыбался бы Август на исходе ночи, как улыбался бы Лоре, только что осчастливившей меня галстуком Брэндона; моя улыбка так и говорит: я – отличный парень, чуть-чуть простоватый, но способный просочиться в любой клуб, где приторговывают экстази, на любую вечеринку, где приторговывают эскорт-бабцом, на фотосессию любой звезды, на съемку любого порнофильма. Я выгляжу довольным жизнью, и ничто не мучает меня.

Где был сделан этот снимок? И главное – когда? Или это был не я, а Макс Ларин – тот, настоящий?

Хрен тебе, безумный Макс.

Я и есть настоящий: одна темнокрылая бабочка подрагивает крыльями, одна ящерица цвета морской волны подрагивает хвостом. У парня на фотографии – разные глаза. Значит, это я – никто иной. Не отрывая взгляда от фотографии, я жму на кнопку звонка, вмонтированную в прилавок. Где-то в недрах лавчонки возникает легкая нежная трель, она-то и вызывает к жизни владельца «никонов» и «кэннонов», знатока чайных церемоний.

Это не экзотический перуанец в пончо, на которого я рассчитывал, но тип, достойный пристального изучения. Молодой азиат (ему не больше двадцати пяти), из тех, кого так любят снимать Ким Ки-Дук и Ли Минг-Се. Крашеные в радикальный блонд волосы, серьга в ухе, физиономия, заставляющая вспомнить о существовании продажных полицейских, сутенеров с садомазохистскими комплексами и бродяг на краденых мопедах. Если он китаец – то наверняка отирается поблизости от Триады, если японец – то наверняка присосался к брюху Якудзы. Рыба-прилипала, настоящий подонок, а с преступными сообществами Вьетнама и Кореи у меня всегда были сложности. Некоторое время мы разглядываем друг друга, лицо азиата непроницаемо, надеюсь, что и мое выглядит точно так же.

– Я прилетел из Москвы, – говорю я крашеному азиату. – Москва. Москоу.

Он кивает подсушенной, похожей на тыкву-горлянку головой.

– Я должен кое-что передать вам.

– Говорите по-английски, – азиат и сам произносит это по-английски.

– Хорошо. Я попробую.

Мой английский совсем не так плох, как мне казалось раньше, напротив, он неожиданно хорош, Анна Брейнсдофер-Пайпер гордилась бы мной. В голове моей толкутся самые разные слова, и я понимаю их до последней буквы, состряпать фразу «Could you place me at a small table, not too near the side and with some pleasant fellow passengers?»[57] для меня теперь говно-вопрос, я мог бы заняться вышедшим из моды синхронным переводом, я мог бы покупать голливудскую срань на языке оригинала, я мог бы с утра до ночи слушать, о чем лепечут далай-лама с Ричардом Гиром, но мне положить – и на далай-ламу, и на Ричарда Гира.

И ни на один фильм я больше не взгляну.

– Я должен кое-что передать вам. Небольшую вещицу.

– Похожую на эту? – Азиат вытаскивает из нагрудного кармана рубахи флешку и кладет ее на прилавок.

– Очень похожую.

Я все еще озабочен своим безупречным English, откуда я могу знать его? Все дело в Максе Ларине? – но он был мертв, когда мы встретились к ним лицом к лицу. Мертв – а потому нем. Все дело в Анне? – уж не ее ли волосы нашептали мне стальные конструкции паст и перфект? Или все дело в фотографии на пробковой доске за спиной азиата?

Вмажь джанк и узнаешь.

Сожри шрумс и узнаешь.

Нюхни кокс и узнаешь.

Глотни меф и узнаешь.

Ты взял чужое имя, а значит, – принял в себя чужую жизнь, так что будь готов ко всему, безумный Макс. Я готов.

– Возьмите.

Флешка Биг Босса перекочевывает из моего рюкзака прямиком в руки азиата. Что делать дальше, я не знаю. Но, возможно, знает кто-то другой, возможно – сам крашеный азиат. Так фильмы не заканчиваются, так они только начинаются. Все сценарии пишутся в расчете на то, что плохие парни будут жить долго, будут жить вечно.

– Я и раньше выполнял… м-м… деликатные поручения…

Никакой реакции.

– У меня был приятель, – захожу я с другой стороны. – Тоже азиат. Один забавный японец по имени Хайяо…

Зубодробительную историю про дырокол, бегство из Японии и последующую натурализацию в массажном салоне я проговариваю в полной тишине, никаких трудностей с дыроколом (punch press и как синоним – bear) не возникает, массаж ступней (foot massage и как синоним – sole) тоже дается мне легко, но… История совсем не греет рыбу-прилипалу, настоящего подонка. Для заварников и фарфоровых чашек она бы сошла, а для члена Якудзы (Триады) – выглядит чересчур мелкотравчатой. Я понимаю это, лишь когда заканчиваю спич. Отрубленный мизинец – вот что мне грозит за подобные вольности. За несанкционированные анекдоты.

– Ладно. Не обращайте внимания…

Азиат останавливает меня одним движением: даже не руки – век. Тяжелых, как у Будды, припухших, как у старика-каллиграфа: заткнись и слушай, придурок.

– Паром Стокгольм – Киль, – говорит он. – Отправление сегодня вечером, в билете все указано.

– Билет на мое имя?

Япошка (или китаеза), очевидно, считает какие-либо объяснения ниже своего самурайского (конфуцианского) достоинства. Он просто выкладывает на прилавок стопку документов. Наличие среди них ветеринарного паспорта поражает меня в самое сердце. Не я один решил позаботиться о Муки, гы-гы, бу-га-га, нахх!..

– И что мне делать в Киле?

– Ячейка в камере хранения на железнодорожном вокзале.

На том месте, где секунду назад красовалась моя открытая улыбка и торчала морда Муки, образуется пустота: азиат снимает фотографию, переворачивает ее и что-то быстро пишет на обратной стороне.

– Вот ее номер. Там же – дальнейшие инструкции.

– А… Как вы узнали про кота? – я просто не могу не задать этот вопрос.

И снова он не снисходит до объяснений – проклятый япошка, зачумленный китаеза, корейский выкормыш, вьетнамское пугало. Хотя и постукивание пальцами по снимку тоже можно считать объяснением.

– Когда только меня успели щелкнуть?

– Вам виднее. Я получил фото в готовом виде и не имею отношения к его проявке.

– И что мне делать с этой фотографией потом?

– Что хотите. Можете съесть сами. Можете скормить коту. Но не раньше, чем запомните порядок цифр на обороте.

– Я уже запомнил.

Я не имею ни малейшего понятия о том, как разыскать паром, идущий в Киль. Хотя наверняка могу добраться до него на велосипеде, руководствуясь указаниями из брошюрки «Стокгольм, путеводитель по городу». Поездка на велосипеде окутана легким флером, поэтична, немного грустна и заставляет вспомнить о том, что существовали времена, когда о компьютерных эффектах никто и слыхом не слыхивал, а кинематограф был немым. В поездке на велосипеде есть масса преимуществ, но мне не хочется нарушать идиллическую картинку фронтона чайной лавки. Велосипед, прислоненный к стене, – самая важная ее деталь. Все останется именно таким, каким виделось мне на фотографии, уже тогда все было предопределено и если кому-то дано изменить пути звезд, орбиты планет, течение судьбы – пусть это буду не я.

У меня хватит дел и без этого.

– Как мне добраться до парома?

– Я отвезу вас.

…Неожиданное предложение. Почти непристойное предложение. Предложение на миллион долларов. Азиатов подсознательно тянет ко всему европейскому, отсюда – выбеленные волосы, отсюда – поджарый SAAB, за рулем которого он сейчас устраивается. Я занимаю место на пассажирском сиденье, корзинка с котом по-прежнему со мной. Профиль Муки вытянут так же, как морда священного быка Аписа, профиль азиата приплюснут, как и любой азиатский профиль. На контрасте оба профиля смотрятся весьма забавно, Чужой против Хищника, гы-гы, бу-га-га, нахх!.. Я с трудом подавляю улыбку и принимаюсь думать о том, что не мешало бы прикупить Муки ошейник, примерно такой же, какой был у Сонни-боя. Я знаю, что сделаю после этого -

напишу на ошейнике имя кота.

Я использую для надписи не слишком популярный шрифт Palatino Linotype, но как она будет выглядеть, надпись?

«Муки».

«Muki», – пожалуй, английский вариант – предпочтительнее. Тот, кому Муки достанется впоследствии…

Стоп.

Почему Муки должен кому-то достаться? Ведь теперь это мой кот. Мой – и все тут. И расставаться с ним я не собираюсь.

На лобовое стекло падает слегка пожелтевший лист (кадр, украденный жизнью у Ли Минг-Се).

На лобовое стекло падает первая капля дождя (кадр, украденный жизнью у Ким Ки-Дука).

Азиат может гордиться своими соотечественниками, в его силах продлить недолгое очарование замерших на стекле листа и капли, но вместо этого он включает дворники.

Кадр, украденный жизнью из десятков тысяч проходных фильмов, напрочь лишенных поэзии.

Следующее движение моего спутника тоже лишено поэзии: он вытаскивает из бардачка SAAB половинку фотографии.

– Отдадите это человеку, с которым встретитесь в Киле.

– На железнодорожном вокзале? У ячейки камеры хранения? – позволяю я себе маленькую вольность.

– Думаю, это случится позже.

– Когда?

– Когда вы получите инструкции. Способом, о котором я вам уже сказал.

Это лишено смысла. Все происходящее лишено смысла. Или, скажем, его не больше, чем в любом шпионском боевике. Главное – движение. В подобном контексте движение можно рассматривать как самоцель.

За кого они меня принимают?

Это – главный вопрос, и на него у меня нет ответа. Ведь сценария я не читал.

Половинка фотографии когда-то являлась частью единого целого, изображенное на ней нисколько меня не удивляет, и этот снимок я уже видел:

близкая перспектива улицы: беленые стены домов, синие двери, синие ставни, открытые террасы вторых этажей, каменные плиты мостовой тоже кажутся побеленными – все это напоминает Средиземноморье, но я не совсем уверен. В глубине кадра – там, где крылья улицы почти смыкаются, – силуэт человеческой фигуры.

Сейчас я держу в руках лишь часть улицы (правую) и часть силуэта.

Но думаю совсем не о них, а о предстоящем морском путешествии. Его предчувствие заставляет сладко сжиматься сердце. Я так и представляю соленые брызги на лице, удаляющийся берег, влажные поручни, крутые борта, крутые ступени, обшивку каюты, эй, стюард, постарайтесь найти мне место за маленьким столом, не слишком в стороне и в обществе приятных спутников. Пара-тройка приятных спутников обязательно отыщется, и, если они не будут такими отморозками, как Лягушонок, – ничего им не грозит. Но что-то подсказывает мне: отморозки существуют везде и всегда.

Да и хрен с ними, на них всегда можно накинуть петлю. Я ведь прав, Муки?..

***

…Сегодня я расстался с Муки.

Я мог бы расстаться с ним еще в Киле. Или позже – в Амстердаме. Или – еще позже – в Брюсселе, Берне, Флоренции, Загребе, Тиране, Сараеве. Но я расстался с ним только сейчас, когда понял, что наличие кота делает меня персонажем, которому так и тянет посочувствовать. У Леона-киллера был нелепый цветочек в горшке: дымовая завеса – за ней скрывались все неблаговидные делишки Леона; туман – за ним реки пролитой Леоном крови были едва видны. А у меня имелся в наличии Муки – та же дымовая завеса, тот же туман. Муки никогда не стал бы свидетельствовать против меня, напротив, десять из двенадцати присяжных меня бы оправдали, и все благодаря его потешной физиономии. Присутствие Муки было моей маленькой человеческой слабостью, а единственное, что ценится в мире, – это маленькие человеческие слабости. Они все оправдывают и заставляют все понимать. Так кажется тем, кто смотрит гребаное хреново кино, а кино смотрят все.

Только я больше не смотрю кино.

И больше не думаю о нем. С тех пор, как расстался с Муки.

Нет, я не свернул ему шею, его не постигла участь всех тех, кого я угробил:

парня на пароме с маленькой спортивной сумкой «UFO people», позволившего себе кривую ухмылку в нашу с Муки сторону, на приятного спутника он не тянул;

шлюхи, прицепившейся ко мне на вокзале в Киле, ее широкую заколку с панорамой площади Согласия я оставил себе на память, чтобы позже решить, соответствует ли панорама действительности;

гнойного педрилы, попытавшегося подснять меня в занюханной амстердамской кофейне на Вармусстрат;

португальца из Синтры, настоящего эксперта по фаду, с гитарой он не расставался и потому наиграл мне парочку вещей, прежде чем я саданул ему по башке обломком свинцовой трубы;

двух немытых албанцев, решивших, что им сойдет с рук кража моего бумажника.

Были и другие, их смерть не оставила после себя никаких заметных воспоминаний, теперь я стал настоящим экспертом по смерти, так же, как португалец из Синтры был экспертом по фаду. Я не могу сказать, что знаю о ней все, но кое-что знаю. Вряд ли эти знания так уж сильно отличаются от знаний Анны Брейнсдофер-Пайпер, писаки. Но они явно лишены философичности и ореола романтизма. В конце концов, Анна просто писака», а я – человек, который просто убивает. Я не оставляю никаких следов, я все тщательно подтираю за собой, по другому это называется – «методично», резиновые перчатки тоже никуда не делись, я сменил уже третью пару. И я не оставляю автографов на телах жертв, хотя желающих их прочесть наверняка нашлось бы немало. А единственный автограф, который был оставлен для меня, – автограф Анны – так и остался непрочитанным. Может быть, я прочту его когда-нибудь, и тогда моя жизнь изменится. А я не хочу, чтобы она менялась. Во всяком случае – сейчас.

Эксперт по смерти – не основная моя специальность.

Все это время я перевозил наркотики, полгода назад к наркотикам прибавилось оружие, я почти всегда работаю в одиночку и слыву обезбашенным и изобретательным дилером (эй, Лягушонок, ты гордилась бы мной, своим дружком, своим сладким Дэном, у него нет других дел, кроме перевозки крэка). Быть дилером совсем нетрудно, учитывая то количество фильмов, которыми я пичкал себя последние десять лет. Поэтому мне легко подобрать подходящую схему и так же легко претворить ее в жизнь.

Жизнь, которая почти как кино.

Только я больше не смотрю кино.

И обхожу чат «J’embrasse Pas» десятой дорогой, если будущее – орешник, то пусть он зеленеет без меня. Если будущее – музыкальный автомат, Черный Оникс, ностальгический jukebox, то диск моей жизни, который он время от времени проигрывает, выглядит самым запиленным. И его давно пора сменить.

Сегодня я расстался с Муки.

Я мог бы сделать это и раньше – когда купил ему ошейник. И еще помнил, что мой родной язык – русский. Я помнил это в Стокгольме, и в Киле, и – чуть позже – в Амстердаме, в Брюсселе, в Берне, под крытыми галереями улиц (ты можешь идти под проливным дождем, и ни одна капля на тебя не упадет). Во Флоренции я уже не был уверен в этом на сто процентов, а Тирана, Загреб и Сараево окончательно выбили русский из головы. Сколько паспортов я сменил, сколько фамилий? Может быть – две, может быть – три. Единственное, что оставалось неизменным, – имя Макс. И Муки в своей наивной, трогательной, способной растопить любое сердце корзинке.

Но и с Муки пришлось расстаться.

Я оставил его у консьержа, в гостинице, в которой жил. Просто потому, что на стене за спиной консьержа висел плакат с Тинатин. Девушки, которая изредка снимается в рекламе, не из-за денег, а так, из собственного удовольствия (понять из плаката, что именно рекламирует Тинатин на этот раз, – как всегда невозможно). Девушки, в которую я был отчаянно влюблен.

Я и сейчас влюблен.

Вот только ее поиски ни к чему не привели. Нельзя сказать, что мы совсем не видимся: в сумочке у шлюхи, которую я пришпилил на задворках железнодорожного вокзала в Киле, нашлись купоны в супермаркет, украшенные точеным профилем Тинатин; у парня на пароме – вкладыши от дисков с ее изображением: Тинатин сидящая и полуобнаженная, божественные колени касаются божественного подбородка, в таком ракурсе я ее еще не лицезрел. Наверняка ее силуэт можно встретить и на экране телевизора, но телевизор я тоже не смотрю.

И запах пластикового стаканчика – он преследует меня.

Так же, как и тихие смерти, творцом которых я являюсь. Они никогда не станут сенсацией. А если и станут – я об этом не узнаю. Или узнаю лишь тогда, когда на моих запястьях защелкнутся наручники. Не раньше. Но пока этого не происходит.

Пока со мной произошла единственная неприятность: у меня наконец-то выпал правый клык. Я обнаружил это сегодня утром, стоя перед зеркалом в ванной гостиничного номера. Клык шатался и до этого, но верить глазам и собственному языку я, урод, отказывался. Я слишком хорошо помнил, какая срань может выползти из пустоты в правой части десны, – слишком. И вот, пожалуйста, – дыра, даже две спички в ней не удержатся.

Две спички из картонки с надписью «Paradise valley».

Райская долина, горнолыжный курорт, место, где закончил свою жизнь Илья Макаров. Место, в котором побывал Макс Ларин. Не он ли послужил причиной смерти Ильи, так же, как я послужил причиной смерти настоящего Макса? Лапка, выпавшая из недр энтомологического урода, была не только частью брелка, она была предостережением: в этом мире, как и в любом кино, все взаимосвязано, все сюжетные повороты учтены и смерть лишь прикидывается случайностью. Но даже если смерть и случайна – она не перестает быть смертью. Наверняка Анна Брейнсдофер-Пайпер разрабатывала эту тему в одном из своих психопатических триллеров. Знать бы только, в каком по счету.

Даже если смерть случайна – она не перестает быть смертью.

Означает ли это, что и меня ждет случайная или того похуже – нелепая смерть? Может быть, даже скорее всего. И вопрос лишь в том, кого настиг очередной поцелуй Тинатин. Кинопоцелуй Тинатин, интернет-поцелуй Тинатин, гламур-поцелуй Тинатин. Поцелуй, который она подарила в целях рекламы, не из-за денег, а так, из собственного удовольствия. Тот, кого он настиг, – и будет виновником моей смерти. Может быть, даже скорее всего. Мне совершенно наплевать, кто именно убьет меня, я все равно не увижу его лица, а если и увижу, то ничего не смогу сделать, как ничего не смогли сделать Август, Кирстен, Анна, португалец из Синтры, два немытых албанца etc.

Мне совершенно наплевать, кто именно убьет меня, но это произойдет, рано или поздно, – от Тинатин так просто не отделаешься. Гипотетическая смерть не вызывает у меня никаких эмоций, равно как и смерти всех остальных, тихие, ничем не примечательные. Они никогда не будут экранизированы – и в этом весь их ужас, вся безысходность.

Мне хочется увидеть Жан-Луи.

Поболтать с ним о его Мод, такой же целлулоидной, такой же ненастоящей, как и Тинатин. Но способной вызвать самые неподдельные чувства. Такое случается сплошь N рядом, с миллионами людей, так что ни я, ни Жан-Луи не являемся исключениями из общего унылого правила. Разница между Мод и Тинатин заключается в том, что Мод была (и есть) не в пример добрее. И люди, погибшие насильственной смертью, не интересуют ее совсем. Да, Мод вовсе не так кровожадна, как Тинатин. И в этом спасение Жан-Луи. Спасение, которое уж точно не светит мне.

Мне хочется увидеть Билли.

Поболтать с ней о ее грядущей славе и, может быть, продать свою жизнь как сюжет для забойного постмодернистского романа. И если Билли будет умницей – ей ничего не угрожает. Все будет пи-па-по. Но добраться до Кельна не представляется возможным, во всяком случае – сейчас, когда мне нужно ехать на границу Испании и Португалии с очередной партией наркоты. В Испании я точно не задержусь, но с удовольствием останусь в Португалии, всего лишь на пару дней, чтобы в спокойной, располагающей к размышлениям о мимолетности жизни обстановке, послушать фаду. И снова пережить чувство беспредметной грусти, меланхолии, одиночества, всего того, что определяется нежным, как смерть, словом – saudade.

Приложение

ГЛОССАРИЙ «3,14ЗДАТОГО КИНО»

«МОЯ НОЧЬ С МОД» – одна из немногих ночей под Рождество, когда между мужчиной и женщиной ничего не происходит. Он – католик и любит другую, она – богемная дамочка и не любит никого. Зов плоти капитулирует перед интеллектуальным базаром о Паскале, свободе выбора и животрепещущей темой о сохранении целомудрия, блин, до брака. Так и не переспали, хотя могли бы оттянуться по полной… Ну не дебилы ли?

«РЕЗНЯ БЕНЗОПИЛОЙ В ТЕХАСЕ» – резня бензопилой, как она есть. Пособие для рубщиков мяса и начинающих маньяков. Принимаются заказы на вырезку, стейк и голяшку.

«СЛУЧАЙНО, БАЛЬТАЗАР» – скромная пейзанская сага об осле Бальтазаре, подобно шлюхе переходящем из одних рук в другие. Мысль, заключенная в фильме, еще скромнее: мы (вы, они) так же беспомощны перед жестокостью мира, как и несчастное непарнокопытное.

«ЛЮБОВНОЕ НАСТРОЕНИЕ» – каммершпиле по-гонконгски. Драма невысказанное™ и недосказанности, разворачивающаяся на глазах у китайских ширм, китайских зонтов и соседей по меблирашке. Хочется, чтобы все закончилось хеппи-эндом или хотя бы постельной сценой, чтобы закончилось хоть чем-то, но заканчивается никак. Словом, самое настоящее, глубокое, всепоглощающее чувство. Аминь!..

«БУЧ КЭССИДИ И САНДЕНС КИД» – ретро-элегия о жизни осколков банды «Дырка в стене». Как водится в подобного рода фильмах, патронов в барабане гораздо больше, чем положено. Четыре «Оскара» за эффектную смерть.

«НОЧЬ И ГОРОД» – типичный «фильм нуар» с типичными стилеобразующими причиндалами: количество неоновых вывесок зашкаливает, количество выпитого виски – зашкаливает. Женщины красивы, вероломны и могут дать подержаться за сиську любому желающему, мужчины – оппортунистически циничны, несмотря на проблемы с эрекцией, трупы – высокохудожественны, диалоги – высокохудожественны не менее: «Ты как был шестеркой, так и остался. И не пытайся стать тузом. Ты и понятия не имеешь, как это делается». Никого не жалко, кроме денег, которые лично вам не достанутся ни при какой погоде.

«DEEP GULLET» («Глубокая глотка») – чувственно и экзистенциально. Порноландшафты сделали бы честь любому из фильмов серии «National Geographic».

«КОГДА ГАРРИ ВСТРЕТИЛ САЛЛИ» – если на бейдже официантки, подозрительно похожей на Мег Райан, вы увидите имя «Салли» – заказа вам уж точно не дождаться. Сплошная говорильня и размазывание американских ценностей по противню с пиццей. Срочно требуйте сменить официанта. Но только не на Гарри.

«ПАРИЖ, ТЕХАС» – фильм Вима Вендерса, аффторское кинцо в голиафов рост. Американские пейзажи намного убедительнее, чем Настасья Кински. Впрочем, жены (в отличие от любовниц) никого, никогда и ни в чем не убеждали.

«НЕБО НАД БЕРЛИНОМ» – еще одно культовое сооружение имени Вима Вендерса. Два рефлексирующих ангела, циркачка, Ник Кейв в роли рокера и лейтенант Коломбо в роли Питера Фалька. И много-много диких обез… тьфу ты, простых смертных, рефлексирующих покруче ангелов.

Человеческое шапито в разрезе, Феллини просьба не беспокоить.

«ПРЕКРАСНЫЙ ЖИГОЛО – НЕСЧАСТНЫЙ ЖИГОЛО» – последний (слава тебе, Господи) фильм Марлен Дитрих-певицы. С возрастом лучше петь не стала.

«АЙДАХО ДЛЯ МЕНЯ ОДНОГО» («Мой собственный штат Айдахо») – все это могло случиться с Брандо и Дином, но случилось с Ривзом и Финиксом. Шикарный европейский гомодекаданс на фоне американских хайвэев, ковыля и бесхитростных пейзажей Айдахо. Со знанием дела свистнутые у Шекспира диалоги, нарколепсия как образ жизни, бродяжничество как брэнд и собственные жопы как способ срубить бабло по-быстрому. Рискните и вы – на пару-тройку косячков заработаете точно.

«КИТАЯНКА» – слабо контролируемый общественно-политический бред, в который время от времени впадает Жан-Люк Годар, жаждущий быть умнее паровоза и прогрессивнее зубочистки. Энциклопедия левого движения во Франции конца 60-х для детей с задержкой умственного развития. Вопрос «смотрел ли эту хрень Мао Цзэ-дун, о котором все говорят, но никто живьем не видел», остается открытым.

«ЦЕЛЬНОМЕТАЛЛИЧЕСКАЯ ОБОЛОЧКА» («Бронежилет») – еще одна версия Апокалипсиса, под которым наивные американцы, как водится, подразумевают вьетнамскую войну. «Рожден убивать» написано на касках морских пехотинцев, тот еще прикол, ха-ха, то еще откровение! Нечто подобное могла бы сказать о себе добрая половина человечества – от автогонщиков до домохозяек. Отчаявшихся получить заветную каску спешим утешить: косить обидчиков можно и без головного убора, да и локальных апокалипсисов на ваш век хватит с лихвой.

«НЕГЛУБОКАЯ МОГИЛА» – и впрямь неглубока, в нее с трудом удалось запихнуть Хичкока и Тарантино, причем пузо старины Хича то и дело оказывается на поверхности.

Но уж такие они, британцы, дня прожить не могут без цитаток, цитат и цитатищ. Дэвид, Алекс и Джульетта, живущие интеллигентной коммуной, ищут себе четвертого компаньона и находят его в лице писателя Хьюго. Утром, которое последовало после торжественного вселения, они находят его во второй раз – теперь уже в качестве трупа. При трупе обнаруживается чемодан с офигительной суммой денег, и Дэвид – Алекс – Джульетта поступают так же, как поступил бы каждый советский пионер: они решают все эти денюжки присвоить. Последующий ход событий характеризуется стойким идиоматическим выражением «кровавая баня», причем Дэвид – Алекс – Джульетта выдают шайки и веники с чисто английской невозмутимостью. Ма-лад-ца, что и говорить!..

«КТО УБИЛ БЭМБИ?» – а никто не убивал, а если и убивал, то вовсе не Ее, и зовут Ее не Бэмби, а Изабель, и работает она медсестрой в больнице, где пропадают пациентки. Подозреваемый номер раз – добрый доктор Филипп, ведущий с Бэмби-Изабель странную игру. Ее можно назвать игрой разума или игрой на выбывание, все зависит от воображения Бэмби и воображения зрителя, если, конечно, последний не заснет к концу второго часа повествования. Лучше уж играть в монопольку, все веселее.

«БЕЗУМНЫЙ МАКС» – футуристический антиутопический нон-стоп экшен о борьбе сумасшедшего копа с еще более сумасшедшими дорожными бандами, передвигающимися на всех видах транспорта. События раскручиваются, как дерьмо в миксере, так что времени на «сходить поссать» и слопать сардельку не остается. За «Безумным Максом» последовали «Безумный Макс – 2 и 3», после чего Мел Гибсон заметно подустал и переключился на менее опасные для зубных имплантатов исторические хроники.

«Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ДЕЛАЛИ ПРОШЛЫМ ЛЕТОМ» – ужастик для любителей помериться пиписьками в школьных туалетах. Четверо молодых олигофренов обоих полов сбивают на пустынном шоссе человечка, а сбив, решают это дело скрыть. Вполне естественное желание для тех, кто не хочет провести лучшие годы за решеткой. Но кое-кто с такой постановкой вопроса не согласен, и у этого кое-кого есть весомый аргумент в поддержку своей позиции – огромный рыболовный крюк, которым он и мочит молодых олигофренов в порядке живой очереди, невзирая на пол, политические пристрастия и отношение к межрасовым бракам. После просмотра столь зубодробительного фильма далеко не каждый попадет струей в унитаз, так что сиденье лучше все-таки приподнять.

«ДУЭЛЬ» – одно из ранних творений Стивена Спилберга, лишенное пафоса «Списка Шиндлера», занимательности «Индианы Джонса» и леденцовой приторности «Инопланетянина». Словом, в «Дуэли» нет ничего, кроме грузовика, преследующего авто главного героя в надежде подмять его под себя. Противостояние человека и машины, искусственного и естественного, воспроизведено здесь с чисто американской тупоголовой прямолинейностью, философии – кот наплакал, чувственности – комар начихал. Единственный вывод, который следует из фильма: самое безопасное средство передвижения – лошадь-качалка. Кстати, лошадь можно оторвать на рождественской распродаже. Следите за рекламой супермаркетов.

«ЛЕОН» – история сентиментального киллера, киллерова цветочка и киллеровой подружки-малолетки, рассказанная с шармом, который принято называть французским. Смысла не больше, чем в эстрадном опусе Далиды «Oh, бикини», но впирает не по-деццки, особенно сцены, когда Леон мочит плохих парней, а плохие парни мочат его самого. Переходящий приз в виде цветочка достается выжившей подружке-малолетке, из чего простодушному зрителю становится понятно: дело киллера живет и побеждает и победит еще не раз, пока оборонная промышленность не перейдет с производства оружия на производство высокохудожественных кашпо.

«ПРЕКРАСНАЯ СПОРЩИЦА» – взаимоотношения художника и натурщицы всегда занимательны, еще более занимательны взаимоотношения художника и двух натурщиц – бывшей и настоящей. Обе они послужили сюжетом для нетленного полотна «Прекрасная спорщица», над которым наш, блядь, престарелый Рафаэль парился с десяток лет. В результате вырисовалось нечто без головы (что неудивительно, поскольку героиня нетленки женщина) – но на жизнеутверждающем голубом фоне. Четырехчасовая хроника битвы между творцом и моделью получила Гран-при на МКФ в Каннах, если кого-то это еще волнует. А вот прелести Эммануэль Беар и ракурсы Джейн Биркин взволнуют наверняка. Запасайтесь поп-корном, спальными мешками и бритвенными принадлежностями – история-то долгая.

«ЭДВАРД РУКИ-НОЖНИЦЫ» – хреново, если ты не такой, как все. Хреново, если вместо рук у тебя колющие и режущие предметы. Хреново, если ты вообще не человек, а нечто вроде карманного Франкенштейна. Другой бы впал в депру и принялся резать окружающих, как кур, но Эдди не такой, он белый и пушистый, он стрижет собак, соседок и газоны. Это спасает, но ненадолго. Неблагодарные соотечественники травят несчастного, и даже любимая девушка (и у Франкенштейнов бывают любимые девушки!) не в силах его защитить. Сентиментальная история для тех, кто в детстве обливался слезами над книжкой «Три поросенка».

«БЕЗУМНЫЙ ПЬЕРО» – pulp thriller неуемного авангардиста Годара, самая кассовая из его картин. История добропорядочного интеллектуала Фердинанда, которого так достала его интеллектуальность и добропорядочность, что он бежит из Парижа вместе с Марианной, подружкой его юности и няней его дочери. Марианна оказывается дамочкой с душком, в связи с чем парочку преследует банда гангстеров. Безумный побег заканчивается такой же безумной смертью, что придает жизни новоявленных Пьеро и Коломбины смысл и законченность. Всем остальным стоит задуматься: нужно ли искать на жопу приключений? Если нужно – то будьте готовы к экзистенциальной кончине, которую вряд ли кто оценит, кроме дежурного патологоанатома.

«ДВЕ ИЛИ ТРИ ВЕЩИ. КОТОРЫЕ Я ЗНАЮ О НЕЙ» – она много курит, много 3,14здит, и она шлюха. Достаточно?..

«УЛЫБКА МОНЫ ЛИЗЫ» – в одном симпатичном колледже жили-были девочки, которые готовились стать среднестатистическими американскими женами и матерями и прилагали максимум усилий для достижения столь благородной цели. Но на их беду в тот же колледж была принята на должность препода недорезанная феминистка. И эта самая феминистка принялась мутить воду в тщетной надежде сварганить из безмозглых кура-ачек чет-та типа личностей. Симбиоз из поваренной книги, стираных трусов и поэзии Элиота получился не бог весть каким, тем более что пропускная способность рта Джулии Роберте как всегда зашкаливает. Посему два первых ряда в кинотеатре лучше не занимать, они уже заняты безразмерными губами самой высокооплачиваемой статистки Голливуда.

«ПИСТОЛЕТ В СУМОЧКЕ БЕТТИ ЛУ» – если тебе не хрен делать, кроме как пилить ногти и красить рабочие губешки, если тебя загрызли комплексы, если муж у тебя шериф и ему давно на тебя насрать, если, наконец, тебя зовут Бетти Лу – сунь в сумочку пистолет убийцы и сЗ,14изди что-нибудь об этом пистолете – тогда и увидишь, что получится из всей этой хреновины. Веселье уж точно тебе обломится.

«ВСЕ, ЧТО ВЫ ВСЕГДА ХОТЕЛИ ЗНАТЬ О СЕКСЕ. НО БОЯЛИСЬ СПРОСИТЬ» – все что вы всегда хотели знать о сексе – вы не узнаете из этого творения Вуди Аллена стопудово. Для более детального ознакомления с таким трудноуловимым предметом, как секс, лучше воспользоваться порнушкой из ближайшего видеопроката.

«КРОВАВАЯ СТЫЧКА ДВУХ МУЖЧИН ИЗ-ЗА ОДНОЙ ВДОВЫ, ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ПО ПОЛИТИЧЕСКИМ МОТИВАМ» – социальная сатира итальянской режиссисы Лины Вертмюллер (настоящее имя – Арканджела Феличе Ассунта Вертмюллер фон Элгг. Блин!) Длиной имени, возможно, и объясняется ее патологическая страсть к длинным названиям собственных киноопусов. Еще будучи относительно юной, Арканджела … … … … … фон Элгг успела поработать ассистентом Феллини на съемках фильмов «Сладкая жизнь» и «Восемь с половиной», но корм в коня не пошел. И если продолжить зоологические аналогии – курица не птица, баба – не режиссер.

«ПРОЩАЙ, САМЕЦ!» – если вы думаете, что работать электриком в захудалом феминистском театришке зашибись какой писец, то вы глубоко ошибаетесь. Тут и у самого крутого мачо мозги расплавятся, что уж говорить о просто примачованных типа Лафайета, главного героя картины. Этот рефлексирующий гандон не нашел лучшего места для работы, а подвал, в котором он живет и в котором водятся огромные крысы, видимо, вполне его устраивает. Свободное от электропроводки время Лафайет коротает в антропологическом музее, помогая приятелю, что тоже не способствует крепости мозгов. Предоставленный сам себе и вечно рыскающий в поисках странных приключений, Лафайет находит детеныша шимпанзе и не по-деццки к нему привязывается. Не по-деццки и так сильно, что пребывающая на сносях подружка (как, впрочем, и все остальные женщины) перестает его интересовать. За что бедолага электрик и получает от судьбы по рогам: его приятель, импотент влетах, кончает жизнь самоубийством, обезьянку загрызают крысы, а сам Лафайет гибнет при пожаре в антропологическом музее (лучше бы погорел долбаный феминистский театр). Еще одна забубённая притча о близком конце света, с которой примиряет только то, что все дело происходит в Америке. Америка и есть предвестник Апокалипсиса, она – суть сама Апокалипсис, ее-то первую и накроет в случае божественной катастрофы. Так что бен Ладен может спать спокойно: Америке обязательно воздастся по грехам ее.

«МИР ПО ГАРПУ» – Гарп мог бы стать большим писателем, но не стал. Гарп мог бы стать сексуальным маньяком, но и здесь ему не обломилось, так что пришлось на ходу переквалифицироваться в добропорядочного отца семейства. Мать Гарпа Дженни никогда не грешила и о писательстве не помышляла, но сочинила книжку о своей горестной и целомудренной судьбе и сразу же стала кумиром домохозяек. Жизнь всегда поворачивается к нам совсем не тем местом, которое мы ожидаем увидеть, но именно таков он -мир по Гарпу. Еще одна вариация на тему «война – херня, главное – маневры».

«СМЫСЛ ЖИЗНИ ПО МОНТИ ПИТОНУ» – оч прикольная киношка о бессмысленности и сюрреалистичности человеческой жизни, увиденной глазами аквариумных рыбок. Перед запуском видеокассеты рекомендуется ширнуться, и тогда кайф от просмотра будет полным.

Примечания

1

Франсуаз Фабиан – французская киноактриса. (Здесь и далее примечания автора.)

2

«Спаси меня, следуй за мной, будь голой, детка» (англ.).

3

Санкт-Петербург.

4

Ритуальный убийца (англ.).

5

Фильм Отара Иоселиани.

6

Мистер жеребец (англ.).

7

Культовая англо-французская актриса 70-х.

8

Фильмы Педро Альмодовара.

9

Возгласы поощрения во фламенко.

10

Правая и левая кастаньеты.

11

«Отсоси и двинем» (англ.).

12

«Live Journal» – в русской версии «Живой журнал» (ЖЖ).

13

Космический дизайн.

14

«Мысли кошки» – молдавская рок-этно группа.

15

«Пригородный зоопарк» (ит.).

16

Остерегайтесь карманных воров и одиноких женщин» (англ.).

17

«Я тебя люблю, и я тебя тоже нет» (фр.).

18

Оставьте комментарии (англ.).

19

«Глубокая глотка» (англ.).

20

Независимые.

21

Мучители Дженни (англ.).

22

Стиль жизни (англ.).

23

«Руки вверх, детка, руки верх! Отдай мне твое сердце!» (англ.)

24

«Я буду любить тебя всегда!» (англ.). Песня Уитни Хьюстон.

25

Врезался в ад, негодяй! (англ.).

26

Однажды(фр.).

27

У меня болит сердце (фр.).

28

Да, товарищ по оружию! (исп.).

29

Верно!(исл.).

30

Любовные отношения (ucn.).

31

Пупсики (англ.).

32

Кошечки (англ.).

33

Все, что вы всегда хотели знать о сексе, но боялись спросить (англ.).

34

Все о моей матери (англ.).

35

Хватай деньги и беги (англ.).

36

Стреляйте в пианиста (фр.).

37

Кровавая стычка двух мужчин из-за одной вдовы. Предположительно, по политическим мотивам (ит.).

38

Не тронь белую женщину! (фр.).

39

Счастье (исп.).

40

«Ио, капитан времени» (ит.).

41

Что за наказание! (исп.).

42

«Если бы это могло утешить» (фр.).

43

Россия удивительная страна! Москва фантастический город! (англ.)

44

У русских – потрясающая душа (англ.).

45

Я боюсь летать. Каждый раз обмираю от страха (англ.).

46

Мы ведь не упадем? (англ.) – Кто его знает. Может, и навернемся с высоты десять тысяч метров, – я успокаивающе поглаживаю лягушачью лапку. Или что там водится в шведских болотах? Есть же у них болота!..

47

Вы такой симпатичный молодой человек! И эти глаза разного Цвета! Разноцветные глаза приносят удачу!., (англ.)

48

Вы кажетесь мне грустным (англ.).

49

Может быть, вам нужна помощь? Дружеский совет? (англ.)

50

Возьмите! Маленький презент от сумасшедшей шведки. Вы понимаете меня? (англ.)

51

Это мой первый визит в Москву. Я потрясена. А вы впервые летите в Стокгольм? (англ.)

52

Вы позволите? (англ.)

53

Позвоните мне, пожалуйста! (англ.)

54

Однажды (англ.).

55

«Привет, я – сука!» (англ.)

56

«Что бы он ни преследовал – он это настигнет» (лат.).

57

«Постарайтесь найти мне место за маленьким столом, не слишком в стороне и в обществе приятных спутников» (англ.).

Content

Виктория Платова
Ужасные невинные

«МОЯ НОЧЬ С МОД»

«СЛУЧАЙНО, БАЛЬТАЗАР»

«РЕЗНЯ БЕНЗОПИЛОЙ В ТЕХАСЕ»

Приложение ГЛОССАРИЙ «3,14ЗДАТОГО КИНО»

Примечания