Маргарет Пембертон

Богиня

Майку, как всегда

Глава 1

– Мне она ни к чему, и будь я проклята, если заберу ее домой! – заявила девушка, злобно швыряя вопящий сверток в руки испуганной молодой монахини.

Сестра Франческа уставилась на нее словно громом пораженная.

– Но вы не можете оставить ее здесь, – в ужасе запротестовала она. – Это сиротский приют. Мы принимаем только детей, у которых нет родителей. Существуют правила… предписания…

– К чертям правила, – фыркнула девушка без всякого почтения к монашескому сану собеседницы. – Не нужна она мне, и нечего уговаривать! Я отдаю ее вам, и вся недолга!

– Ну же, Лу, что ты там торчишь? – нетерпеливо окликнул молодой человек, сидевший в потрепанном «Форде-Т», припаркованном неподалеку от приюта. Мотор громко взревел.

Франческа лихорадочно оглядывалась в поисках помощи. Сегодня утром она, как обычно, направлялась в монастырский курятник собирать яйца, но мчавшийся по пыльной дороге автомобиль неожиданно преградил ей путь. Монастырь стоял в нескольких сотнях ярдов от Тихого океана, и его высокие белые стены неприступно сверкали на солнце. Никого. Ни единого человека вокруг. Дети в классе. Остальные монахини заняты ежедневным монотонным трудом. Маленькое тельце, туго завернутое в шаль, извивалось, пытаясь высвободиться.

– Мне пора, – пробормотала девушка, разглаживая воображаемую морщинку на юбке из дешевой блестящей ткани, и шагнула прочь, покачиваясь на убийственно высоких каблуках.

– Нет! – в смятении выпалила сестра Франческа.

Девушка выглядела не старше ее самой. Восемнадцать-девятнадцать, не больше. Волосы неумело обесцвечены и мелко завиты. Сестра Франческа совершенно не к месту подумала, что под темной помадой и толстым слоем косметики лицо незнакомки необычайно хорошенькое.

Девушка открыла дверцу «форда» и скользнула внутрь. Сестра Франческа побежала за ней, путаясь в длинном монашеском платье.

– Нет! Подождите! Вы не можете бросить свое дитя просто так! Я не знаю вашего имени… адреса…

Девушка повернула голову, задумчиво глядя на монахиню, пока машина вновь выезжала на проселочную дорогу.

– Мое имя значения не имеет. Ее… – она равнодушно кивнула в сторону ребенка, – …ее зовут Дейзи.

Незнакомка откинулась на сиденье, обтянутое потрескавшимся винилом, и закрыла глаза, словно усталость наконец одолела ее. «Форд» рванулся вперед, быстро набирая скорость. Сестра Франческа в отчаянии метнулась следом.

– Остановитесь! Остановитесь, пожалуйста!

Но никто ее не слышал. Никто не обращал внимания. Она бежала, пока не выбилась из сил, пока автомобиль не превратился в крошечную черную точку, несущуюся к шоссе Санта-Ана. Только тогда монахиня, споткнувшись, замерла и крепко прижала к себе младенца.

«Форд» исчез. Почти над самой головой пролетела птица. Невдалеке фермер окапывал апельсиновые деревца в саду. Монахиня присмотрелась к ребенку. Он по-прежнему кричал, крепко стиснув кулачки, яростно сверкая глазами. Совсем маленький, всего несколько дней как родился.

Сестра Франческа вздохнула и, по-матерински укачивая малышку, бормоча нежные слова, повернулась и направилась к монастырю.

Жемчужно-серый свет первых солнечных лучей пробился через щели в ставнях. Дейзи проснулась с ощущением необыкновенной радости. Сегодня праздник Святого Иосифа. Особенный день. Во время заутрени будут читаться дополнительные молитвы, посвященные покровителю крошечного калифорнийского городишки Сан-Хуан-Капистрано.

Однако сердце восьмилетней Дейзи сжималось от нетерпеливо-радостного ожидания не только в предвкушении праздника. Дело в том, что именно день Святого Иосифа стал невероятно дорогим для нее. Сегодня в Капистрано возвращались ласточки.

Девочка не помнила, когда впервые она увидела тучи птиц, стремившихся на сушу со стороны Тихого океана. Казалось, они заслоняли собой солнце и наполняли воздух шумом крыльев. Сейчас Дейзи помнила лишь благоговейный восторг. Светлую радость и невыразимое счастье.

Они были так прекрасны, так грациозны, и… и так свободны! И Дейзи поняла, что чудеса действительно бывают. Сестра Доминика, старая и ужасно строгая, на чьем попечении находилась Дейзи вместе с остальными двадцатью питомицами, не раз твердила им это. Чудом было появление Девы Марии перед Святой Бернадеттой. Чудом было превращение Спасителем воды в вино. Но это чудо было первым, которое предстало глазам Дейзи, – стаи щебечущих ласточек, возвращавшихся каждый год в один и тот же день и почти в тот же час.

Но было еще слишком рано – половина шестого. Маленькие, свернувшиеся клубочком девочки мирно спали в постелях, расставленных в скудно обставленном дортуаре[1].

Пройдет еще не меньше получаса, прежде чем колокольчик сестры Доминики вырвет их из блаженного сна.

Дейзи спустила ноги на натертый деревянный пол. Сестра Доминика станет ругать ее за то, что она нарушила раз и навсегда установленный распорядок, но девочке было все равно. Конечно, сестра наложит на нее покаяние и придется с полчаса читать молитвы, перебирая четки, или идти на исповедь. Какое ничтожное наказание за радость видеть появление первых ласточек на горизонте!

Девочка натянула форменное платьице из грубого синего полотна и потихоньку вышла в умывальную. Холодная вода обожгла щеки. Дейзи насухо вытерла лицо, причесалась и заплела косы, как ее учили. К тому времени, когда она закончила туалет, руки ныли, и сама она с отчаянием понимала, что результат отнюдь не удовлетворит неумолимую сестру Доминику.

Она остановилась и долго смотрелась в потрескавшееся зеркало над раковиной. На нее глядели огромные глаза, сиявшие с маленького заостренного личика. Волосы Джесси Салливан завивались в крутые локоны, независимо от того, как бы туго ни были заплетены, и сестра Доминика никогда не читала ей нотаций. Сестра Доминика любила Джесси, но та и впрямь была очень хорошенькой – розовые щечки и голубые глаза, того же цвета, как на образе Святой Девы в монастырской часовне. Интересно, знает ли сестра Доминика, что Джесси вечно врет, и дважды умудрилась спрятать мел, так что приходилось задерживать уроки, пока не принесут новый из кладовой.

Весь класс пострадал из-за трусливого молчания Джесси, когда сестра Доминика сурово потребовала, чтобы злоумышленница встала и выступила вперед. В этот вечер все отправились спать без ужина, но Джесси исчезла на четверть часа между вечерними молитвами и сном, и Дейзи совершенно не по-христиански задавалась вопросом, уж не провела ли Джесси эти пятнадцать минут с сестрой Доминикой и не была ли, вернувшись в дортуар, куда менее голодна, чем остальные.

Девочка, пожав плечами, выбросила из головы и Джесси Салливан, и сестру Доминику. Ее занимали вещи гораздо важнее: откуда прилетают ласточки и куда улетают.

Промчавшись по пустому коридору, она буквально слетела с невысокой лестницы, ведущей в классные комнаты и трапезную, прошла мимо, с трудом открыла тяжелую дубовую дверь и поежилась от прохладного утреннего воздуха.

Монастырь первоначально был испанской миссией и почти не изменился с тех пор, как францисканские монахи основали его в конце восемнадцатого века. Крытая галерея, перемежавшаяся изящными арками, окружала центральный двор. Толстые глинобитные стены поддерживали розовую черепичную крышу и защищали обитателей монастыря от вторжения внешнего мира. За восемь лет жизни Дейзи никогда не выходила за гигантские железные ворота. Только девочкам, которых отдавали на удочерение, выпадало такое счастье.

Дейзи всегда с завистью наблюдала за ними. Удочерение означало настоящий дом. Избавление от необходимости день за днем носить одно и то же платье. Освобождение от сестры Доминики. Когда-нибудь ее тоже удочерят. Она будет скучать по сестре Франческе, секретарю преподобной матушки, которая была неизменно добра к ней. Но сестра Франческа непременно напишет, а может быть, даже навестит Дейзи.

Поеживаясь от холода, девочка пересекла двор и остановилась перед высокими неприступными воротами. Там, на воле, течет совершенно иная жизнь. Интересная. Волнующая.

Дейзи провела пальцем по затейливым завиткам. Где-то вдалеке слышалось урчание грузовика, спешившего на север по шоссе Санта-Ана. Пальцы девочки сжали холодное железо. Сестра Франческа как-то ездила туда, в город, называемый Лос-Анджелес, по делам монастыря и провела там целую неделю. Когда она вернулась, Дейзи набросилась на нее с расспросами о Лос-Анджелесе и заметила, что хорошенькое личико сестры Франчески слегка порозовело. Та объяснила девочке, что это настоящий Вавилон и слишком греховен, чтобы даже упоминать о нем. Однако Дейзи, окончательно заинтригованная, поинтересовалась, почему в таком случае преподобная матушка послала туда сестру Франческу.

– Церковная канцелярия находится в Лос-Анджелесе, – терпеливо пояснила сестра Франческа. – Иногда возникают проблемы, которые нельзя решить перепиской, и я, как представительница преподобной матушки, еду туда, чтобы все уладить.

Дейзи немного помолчала. Если Лос-Анджелес – нечто вроде Вавилона из Старого Завета, можно понять, почему преподобная матушка не желает там бывать, но казалось несправедливым посылать хорошую и добрую сестру Франческу в столь нечестивое место.

– Почему церковная канцелярия должна находиться в городе порока?

– Он не всегда был таким, Дейзи. Только после того, как там стали снимать живые картины.

Они как раз шли по крытой аркаде, и Дейзи, остановившись, изумленно уставилась на монахиню.

– Живые картины? – переспросила она, широко раскрывая глаза.

Сестра Франческа улыбнулась девочке, так напоминавшей ей младших сестер:

– Да, Дейзи. Их показывают на большом белом экране, и ты можешь видеть, как люди ходят, машут руками и даже улыбаются. Это называется кино.

Дейзи недоверчиво покачала головой:

– А вы видели живые картины, сестра Франческа?

– Нет, – с легким сожалением ответила та. – Это не подобает монахиням, Дейзи.

С тех пор, когда бы сестра Франческа ни отправлялась в Лос-Анджелес по делам, Дейзи всегда с нетерпением дожидалась ее возвращения и жадно расспрашивала о последних новостях кино. Сестра Франческа рассказала ей о фильме «Камо грядеши», где снимались не только люди, но и львы, и Дейзи поняла, что монахиня хотела увидеть его так же страстно, как и она сама.

– Откуда вы столько знаете о кино, если сами ни разу там не были?

На щеках сестры Франчески вспыхнули два ярких пятна.

– В городе продают журналы, где рассказывается о новых фильмах и людях, которые в них играют, – тихо пробормотала она.

– О, сестра Франческа, нельзя ли мне их посмотреть? Пожалуйста!

Сестра взглянула в умоляющие глаза малышки, и жалость возобладала над здравым смыслом.

– Конечно, – кивнула она и тотчас была вознаграждена крепкими объятиями детских ручонок.

– Но это должно стать нашей тайной, Дейзи. Надеюсь, ты понимаешь?

– О да, – пылко заверила девочка. – Я никому не скажу, сестра Франческа, обещаю.

Журналы поразили ее воображение, став пищей для ума. В мире живых картин возможно все. Кино – волшебная страна, где нищенка способна за одну ночь превратиться в принцессу.

Она свято хранила тайну и сдержала слово, не заикнувшись о кино ни одной живой душе. Джесси жестоко торговалась с остальными девочками, выменивая у них жалкие детские сокровища на вырезки с портретами кинозвезд Лилиан Гиш и Барбары Ламарр, присланные теткой, но Дейзи даже не испытывала соблазна последовать ее примеру. Лос-анджелесские киножурналы стали общим секретом ее и сестры Франчески, и девочка готова была скорее умереть, чем выдать его.

Девочка шаркнула носком туфли по земле, с возрастающим беспокойством ожидая появления первой крошечной точки на горизонте. Ласточки должны прилететь. Они – ее талисман и надежда на будущее. Дейзи почему-то твердо знала, что само ее существование таинственным образом связано с этими птицами.

– Пожалуйста, – прошептала девочка, прищурив слезящиеся от напряжения глаза. – О, пожалуйста, прилетайте!

И словно в ответ на ее мольбу появился один маленький летящий силуэт, за ним второй… третий… Дейзи вне себя от счастья стиснула руки. Они летят! Летят!!! Пока их всего несколько, но скоро небо потемнеет от десятков сотен птиц, несущих отблески солнца на своих сияющих черных крыльях.

– Хотела бы я родиться ласточкой, – шепнула Дейзи едва слышно, хотя, кроме нее, во дворе не было никого. – Я бы поднималась все выше и выше, пока не коснулась солнца!

Голубое, прошитое золотом небо теперь испещрили темные штрихи – передовые отряды огромной армии. Они накатывались волна за волной, ведомые слепым примитивным инстинктом, гнавшим их к Капистрано и залитым солнечным сиянием холмам. Сердце Дейзи наполнилось радостью. Когда-нибудь она станет такой же свободной, как птицы, неукротимо стремившиеся к плодородным землям на севере. Когда-нибудь гигантские железные ворота откроются и она ступит за пределы монастыря, совсем как сестра Франческа. Только, в отличие от нее, никогда не вернется.

Блаженную тишину разорвал резкий звон колокольчика сестры Доминики. Отчаяние охватило Дейзи. Ее отсутствие непременно обнаружат! Пора возвращаться. Ее ждут молитвы, завтрак, а потом и уроки. И все это время будут пролетать ласточки, а Дейзи лишь украдкой сумеет полюбоваться на них в высокие узкие окна. Почему, ну почему ее не оставят в покое сегодня, хотя бы на час?!

Послышался визгливый голос сестры Доминики. Девочка вздохнула, зная с точностью до секунды, сколько времени потребуется монахине, чтобы устремиться вниз по лестнице и грубо разрушить непередаваемую красоту утра.

За все проведенные в монастыре годы Дейзи ни разу не плакала, но при звуке захлопнувшейся двери сейчас у нее перехватило дыхание. Рассерженная монахиня шагнула к девочке:

– Дейзи Форд, немедленно вернись в дортуар! Я доложу о твоем поведении преподобной матушке-настоятельнице!

В жизни не встречала такого непослушного и упрямого ребенка!

Костлявая рука стиснула плечо Дейзи и с силой подтолкнула девочку к входу. Дейзи подняла голову, чтобы в последний бесценный миг взглянуть на ласточек, но дверь снова закрылась, отсекая ее от неба, солнца и птиц. Там – свобода, счастье и свет, а она – пленница, заключенная, узница.

Охваченная мучительной тоской, девочка последовала за сестрой Доминикой по бесконечным выбеленным коридорам в часовню.

– Джесси Салливан собираются удочерить!

Волшебные слова взволнованно облетели спальню, где девочки со сноровкой бывалых солдат застилали постели.

Дейзи молча уставилась на них. Прошло довольно много времени с тех пор, как кто-то из дортуара покидал монастырь с маленьким фибровым чемоданчиком, содержавшим, по мнению сестер, самое необходимое для новой жизни – обязательный комплект нижнего белья из грубой ткани. Им с Джесси исполнилось по одиннадцать лет. Приемные родители предпочитают детей помладше. Со временем всех девочек, деливших с ней спальню, вызывали к преподобной матушке. Оттуда они возвращались счастливые, возбужденные и вскоре исчезали навсегда. Остались лишь она и Джесси. Все остальные девочки, осиротевшие в девять-десять лет, прибыли сюда сравнительно недавно. Они горько плакали по ночам, когда выключали свет и надвигались тьма и одиночество.

– Вот еще! Да меня бы сто лет назад удочерили, – объявила Джесси, обводя пренебрежительным взглядом собравшихся у ее кровати воспитанниц. – Только мой дядя был жив и не хотел давать разрешения. Теперь-то он уже умер, – добавила она с нескрываемым самодовольством.

Дейзи, слегка хмурясь, завернула простыню на десять дюймов над краем одеяла, как предписывалось правилами.

– Вы тоже скоро уйдете, – весело утешила Джесси. – Рано или поздно всех удочерят!

– Кроме меня, – заметила Дейзи, подворачивая край одеяла с аккуратностью сиделки у постели больного.

Джесси плюхнулась на постель, болтая ногами; ее глаза злорадно блеснули.

– Ну конечно, нет! Только сироты могут стать приемышами!

Дейзи, забыв обо всем, выпрямилась.

– Все мы сироты. Иначе не жили бы здесь.

Джесси улыбнулась. Улыбка почему-то показалась Дейзи неприятной, и она ощутила странную неловкость.

– Не все, – продолжала Джесси и, положив в рот карамельку, принялась медленно и громко сосать. В комнате воцарилась тишина, и девочки, окружившие Джесси, начали с неприкрытым любопытством поглядывать на Дейзи. Та, не обращая ни на кого внимания, всмотрелась в хитрые, что-то таившие глаза Джесси и неожиданно похолодела.

– Монастырь Сердца Господня – сиротский приют, – напряженно заметила Дейзи, незаметно для себя сжимая кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– В таком случае, – кивнула Джесси, – ты должна считать себя счастливицей, потому что сюда попала.

Взгляды девочек встретились. Дейзи никогда не любила Джесси и прекрасно сознавала, что неприязнь была взаимной. Джесси – смутьянка, скандалистка и лгунья. Самым разумным для Дейзи будет не обращать внимания на глупые реплики и попросту выйти из комнаты. Однако что-то в тоне Джесси словно подзуживало пойти дальше.

Дейзи медленно направилась к кровати соперницы. Остальные воспитанницы, столпившиеся рядом, инстинктивно отступили.

– Что, спрашивается, ты хочешь этим сказать, Джесси Салливан?

Джесси рассмеялась, обнажив очень белые и маленькие зубки.

– Только то, что ты не сирота и не должна была остаться здесь. Тебе следовало жить в доме для детей, от которых отказались матери.

Дейзи приблизилась так быстро, что у Джесси не хватило времени опомниться. Сильные руки сомкнулись у нее на запястьях, глаза бешено сверкнули, резанув мгновенно побелевшее лицо Джесси.

– Моя мать не отказывалась от меня, она умерла!

– Вовсе нет! – торжествующе бросила Джесси. – Она принесла тебя сюда! Сестра Доминика сказала мне! Она принесла тебя сюда и бросила! Сестра Доминика говорила, что тебя должны были отправить в приют для брошенных детей, но преподобная матушка решила сделать для тебя исключение! Наверное, посчитала, что если ты останешься, твоя мамаша когда-нибудь передумает и вернется!

И воспользовавшись тем, что Дейзи ошеломленно застыла, постаралась поскорее вырваться. Сердце Дейзи, казалось, вот-вот разорвется. Она никак не могла вдохнуть.

– Ты лжешь!

– Нет, – заверила Джесси, проворно перебираясь на другую сторону кровати, подальше от разъяренного врага. – Спроси преподобную матушку! Спроси сестру Доминику! Кого хочешь спроси!

Лицо Джесси внезапно расплылось перед глазами. Дейзи попыталась вытянуть руку и схватиться за что-нибудь, чтобы удержаться от падения, но, кроме кровати и стайки выжидательно наблюдающих девочек, ничего не обнаружила. Кровь стучала у нее в голове, в ушах звенело.

– Я немедленно иду к преподобной матушке! И всем станет ясно, какая ты лгунья, Джесси Салливан!

Джесси, откинувшись на подушки, издевательски блеснула голубыми глазками.

– Сумеешь только доказать всем, что ты ублюдок и не должна быть среди нас. Сестра Доминика сказала…

Она так и не успела докончить. Дейзи метнулась к кровати, схватила Джесси за косички и с силой дернула. Джесси начала громко вопить, безуспешно пытаясь ударить Дейзи ногой, царапая ее лицо ногтями.

Дейзи двинула коленом в живот Джесси, и та задохнулась. Дейзи молниеносно уселась на нее верхом, отпустила косички и подняла ей руки над головой:

– Извинись за все, что наболтала здесь, Джесси Салливан! Проси прощения или выцарапаю твои гляделки!

– Нет! – всхлипнула Джесси, пытаясь вырваться. – Нет, это правда! Твоя мать бросила тебя, потому что ты была рождена в грехе. Так говорит сестра Доминика. Она говорит…

Ногти Дейзи так глубоко впились в кожу Джесси, что из-под них выступила кровь.

– Ты врешь! Признайся, что врешь.

– Никогда. Ты ублюдок! Ублю…

Дейзи, охнув, ударила Джесси по губам.

– Лгунья!

– Ублюдок!

Джесси попыталась освободиться, и обе девочки свалились на пол, брыкаясь, царапаясь и крича. Пораженные ужасом зрители пытались опомниться. Некоторые, наиболее сообразительные, побежали за помощью. Но никто не осмелился растащить дерущихся. Кровь лилась из разбитых губ Джесси, Дейзи была вся в царапинах. Вмешаться – означало подвергнуться серьезной опасности быть изуродованной на всю жизнь.

Однако помощь подоспела вовремя. Сестра Доминика, побагровев от гнева, уже шагала к дортуару, где крики и всхлипывания перерастали в дикий визг.

– Это Дейзи Форд, сестра! Она хочет убить Джесси…

– Неправда! Джесси говорит, что…

– Там весь пол в крови, сестра Доминика…

Монахиня пробилась сквозь толпу воспитанниц с такой непривычной для себя скоростью, что распятие на черном платье то и дело взлетало в воздух. У открытой двери дортуара она, однако, замерла, окаменев от негодования. Тумбочки перевернуты, содержимое рассыпано по всей комнате. Девочки продолжали бороться: то одна, то другая оказывались сверху.

– Прекратить! Немедленно прекратить!

Ни та ни другая не повиновались и, казалось, даже не слышали наставницу. Под извивающимися телами зловеще захрустело стекло от разбившейся рамки для фото. Лицо Джесси было перепачкано кровью. Лицо Дейзи искажено ненавистью и яростью.

Сестра Доминика, выступив вперед, схватила Дейзи за плечи и с неизвестно откуда взявшейся силой отшвырнула от сопротивляющейся жертвы. Обрадованные появлением наставницы, девочки поспешили помочь истерически рыдающей Джесси встать.

– Как посмела ты… опозорить монастырь подобным образом?! – зашипела сестра Доминика. – Ты, злобная, порочная, испорченная, неблагодарная…

– Пустите меня!

Дсйзи развернулась с такой силой, что едва не сбила монахиню с ног. Грудь ныла от ударов, голова кружилась.

– Это вы порочны, сестра Доминика! Наговорили обо мне столько лжи Джесси Салливан! Врали, что я рождена в грехе! Что мать отказалась от меня!

Кровь отхлынула от лица сестры Доминики. Джесси безвольным клубочком лежала на полу, жалобно всхлипывая, окруженная сочувствующими подружками.

– Ты немедленно отправишься в часовню, – приказала монахиня, стискивая трясущиеся руки. – И двенадцать раз прочтешь Розарий[2]. Ты…

– Я ничего подобного делать не собираюсь, – перебила Дейзи, сверкнув глазами. – Я иду к преподобной матушке. И все расскажу ей о вашей лжи… и порочности.

– Ты будешь делать, как тебе сказано, Дейзи Форд, иначе тебя ждет наказание, которого ты не забудешь до конца жизни!

Дейзи перевела наконец дыхание и непримиримо уставилась на наставницу.

– Я иду к преподобной матушке, – повторила она и под взглядами десятков перепуганных и восхищенных воспитанниц направилась к двери.

Ладони сестры Доминики взмокли от пота. Настоятельница монастыря редко выходила из себя, но в этих нечастых случаях гнев ее был ужасен. И сейчас будет направлен на нее.

Монахиня быстро пошла за Дейзи.

– Ты только себе сделаешь хуже, – произнесла она, пытаясь говорить как можно убедительнее. – Испортила вещи других воспитанниц, избила подругу. Джесси наверняка понадобится врач. Глупо и неразумно докладывать сейчас обо всем преподобной матушке.

Однако Дейзи по-прежнему молча шагала по выбеленному коридору. Сестре Доминике пришлось почти бежать, чтобы не отстать от нее.

– Джесси поступила нехорошо, вбивая тебе в голову подобные истории, и я позабочусь о т.ом, чтобы это больше не повторилось.

Но Дейзи уже было не остановить. Еще несколько шагов, и она окажется у двери кабинета настоятельницы.

– Дейзи Форд, я запрещаю тебе беспокоить преподобную матушку из-за таких пустяков.

Дейзи остановилась.

– Мое происхождение не пустяк, сестра Доминика, – сухо сообщила она, и впервые в жизни монахиня поняла, что столкнулась с ребенком, которого невозможно ни унизить, ни запугать.

Она со свистом вдохнула, подавляя желание отвесить Дейзи хорошую затрещину. Девочка постучала в сосновую дверь, и преподобная матушка пригласила ее войти.

Настоятельница, сидя за большим дубовым письменным столом, о чем-то совещалась с сестрой Франческой. Подняв голову, она изумленно уставилась на Дейзи, решительно вставшую посреди комнаты. Воспитанницы обычно появлялись здесь только по вызову. Глаза ее расширились еще больше при виде исцарапанного, покрытого запекшейся кровью лица Дейзи и синяков, украшавших ее лоб и шею.

– Да, Дейзи? – спросила настоятельница, откладывая листок бумаги, который держала в руке. – Могу я помочь тебе?

Дейзи глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

– Джесси Салливан сказала мне, что я не сирота. Якобы мать принесла меня в монастырь и бросила, и что я незаконнорожденная. Она говорила это в присутствии всех девочек, и теперь они верят ей. Я очень прошу вас объяснить им, что она лжет.

Сестра Франческа тихо охнула. Письмо, которое она держала, кружась, легло на яркий связанный крючком коврик.

Настоятельница перевела взгляд с белого осунувшегося лица девочки на настороженно стоявшую у порога сестру Доминику. В глазах монахини блеснули искорки тщательно подавляемого страха. Настоятельница очень медленно отодвинула стопку документов.

– Оставьте нас, сестра Доминика, – властно произнесла она.

– Я… но…

При виде выражения лица преподобной матушки сестра Доминика осеклась и неохотно, но все же повиновалась. В комнате воцарилась тишина.

Преподобной матушке не было необходимости спрашивать, откуда Джесси Салливан обо всем узнала. Позже она разделается с сестрой Доминикой.

Настоятельница мягко улыбнулась девочке.

– Пожалуйста, садись, Дейзи.

– Нет, спасибо, преподобная матушка, – пробормотала Дейзи, облизывая пересохшие губы. – Мне только нужно, чтобы вы сказали девочкам, что Джесси лгунья.

Настоятельница подняла пресс-папье и вновь поставила его на место. У Дейзи оглушительно колотилось сердце. Почему преподобная матушка не сердится? Почему не поведет ее обратно в дортуар, чтобы обличить Джесси?

Девочка взглянула на сестру Франческу, и страх стиснул ее душу неумолимой рукой, а горло заболело так, что говорить почти не было сил.

– Джесси соврала, правда, преподобная матушка?

Настоятельница встала и, медленно обойдя громадный стол, ласково положила руки на плечи Дейзи.

– Нет, Дейзи, – тихо ответила она. – Джесси не лгала. Ты попала в приют не как другие дети. Я хотела рассказать тебе об этом сама, когда ты немного подрастешь.

– Но я сирота! Моя мать никогда бы меня не бросила! Это невозможно…

Огромные глаза на маленьком личике пылали страхом и болью. Девочка с мучительным отчаянием ожидала подтверждения своих слов.

– Твоя мать была очень молода тогда, сама немногим старше ребенка. Она, без всякого сомнения, считала, что самым лучшим для дочери будет поручить ее нашим заботам.

Дейзи показалось, словно она падает, падает в бесконечный водоворот цветных вихрей и черных зловещих облаков. Она в ужасе переводила взгляд с настоятельницы на сестру Франческу.

– Тогда я не должна быть здесь! Ведь моя мать жива! Какая кошмарная ошибка!

– Твоя мать оставила тебя здесь и не вернулась, – твердо объявила преподобная матушка. – Следовательно, ты такая же сирота, как и все остальные.

– Нет! – Дейзи отпрянула, будто затравленный зверек, пытаясь нашарить опору – спинку стула, стену, дверь. – Нет! – Ее тихий нечленораздельный крик прозвучал так, словно шел из самой глубины сердца. – Она думает, что меня удочерили! Ищет меня! Я знаю, знаю! И хочу найти ее. Я не сирота! Не сирота!!!

Дейзи смутно сознавала, что сестра Франческа рванулась к ней, но тут цветные вихри засосали ее, втягивая все глубже, пока не осталась лишь тьма, и девочка повалилась ничком на ковер маленьким бесчувственным клубочком.

Дейзи почти равнодушно созерцала очередной прилет ласточек. Сестра Доминика больше не была ее наставницей, и девочка уже не жила по звонку колокольчика. Сестра Франческа знала, что день Святого Иосифа самый важный в жизни девочки и, как всегда, отнеслась к ней с пониманием.

Дейзи сидела на перилах крытой галереи, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками, прислонясь к нагретому камню арки. Близился полдень, и она вот уже несколько часов наблюдала за птицами. На этот раз радости в сердце не было. Только горечь и зависть.

Джесси Салливан уже давно покинула монастырь. Воспитанницы, жившие вместе с Дейзи в одном дортуаре, никогда не заговаривали о злобных обвинениях Джесси. Но с того дня она стала парией. Подруги боялись ее бешеной вспыльчивости.

Остальные девочки были сиротами. Все, кроме нее. Где-то там, за высокими белыми стенами, ожидая ее, живет и работает ее мать.

Девочка подняла камешек и лениво перебросила через залитый солнцем двор.

Но мать не пришла за ней. Ее соседки по дортуару во всем полагались на сестер и радовались любым проявлениям симпатии, любым знакам внимания. Но они испытали любовь, настоящую родительскую любовь, до того как попали в монастырь. Дейзи же знала лишь повседневную рутину, правила, однообразие жизни в приюте, где железной рукой управляла сестра Доминика.

Ласточка спустилась ниже и сделала круг над головой Дейзи, словно призывая девочку полететь следом. До той отвратительной сцены в дортуаре девочка считала себя счастливой. Теперь же, понимая, что она не такая, как все, ощущала лишь глубокую непрекращающуюся боль.

Сестра Франческа тихо выступила из тени и встала рядом.

– Ты вот уже час должна повторять латынь, Дейзи.

– Знаю.

Дейзи искренне раскаивалась. Сестра Франческа прекрасна, добра и мила! Она не заслуживает такого отношения, особенно со стороны воспитанницы, которую вовсе не обязана учить и наставлять.

Монахиня подняла глаза к небу.

– Они так красивы, правда?

Дейзи кивнула, стараясь не дать воли переполнявшим глаза слезам. Сестра Франческа уселась рядом в позе, которая перепугала бы преподобную матушку и возмутила бы сестру Доминику.

– Тебе по-прежнему очень больно, Дейзи? Ведь прошел уже почти год.

Дейзи избегала сочувственного взгляда сестры Франчески, боясь, что слезы, которые она так храбро пыталась сдержать, хлынут по щекам.

– Да, – шепнула она, вжимаясь лицом в поднятые колени.

Сестра Франческа ничего не ответила. Очнувшись в кабинете преподобной матушки, девочка словно спряталась за непроницаемой броней, ушла в свой мир, куда никто не мог проникнуть. Ни вопросов. Ни истерик. Она превратилась в совершенно другого человека. Молчаливого и напряженного, отвергавшего все попытки подружиться, предпочитавшего одиночество. Единственным утешением оставались журналы о кино, так редко и нерегулярно привозимые сестрой Франческой из Лос-Анджелеса.

Дейзи, начертив пальцем в пыли нечто непонятное, нерешительно спросила:

– Вы когда-нибудь видели мою маму, сестра Франческа?

Смелая ласточка оторвалась от стаи и, пролетев над самыми стенами монастыря, села на замшелый бортик фонтана.

– Именно мне твоя мать тебя отдала.

Дейзи охнула, чувствуя, как кровь отливает от щек. Поняв, как расстроена девочка, сестра Франческа ободряюще сжала ее руку.

– Я шла в курятник собирать яйца, когда на дороге остановился «Форд-Т». В нем сидели молодые люди – девушка и мужчина. – Сестра Франческа увидела, как внезапно дернулась Дейзи, однако упрямо продолжала: – Молодая… леди вышла из автомобиля. В руках она несла тебя.

Монахиня поколебалась, вспоминая замкнутое, хорошенькое, покрытое слоем косметики лицо.

– Она отдала мне ребенка и попросила, чтобы о нем заботились.

– Какая она была? – настойчиво допрашивала девочка. – Темноволосая, как я?

Сестра Франческа нерешительно покачала головой.

– Нет, Дейзи. Она была блондинкой.

Дейзи недоверчиво уставилась на монахиню. Все эти годы она мысленно рисовала себе мать, но никогда не представляла отчетливо ее лицо. Теперь же, как ни странно, образ ее стал более определенным. Мать была блондинкой. И бросила свою дочь. Сердце девочки сжалось с такой силой, что у нее чуть не перехватило дыхание.

– Она плакала? – наконец выдавила Дейзи.

– Нет, Дейзи, не плакала.

Наставница крепче сжала руку девочки. Кровь стучала в голове Дейзи с такой силой, что она боялась вновь потерять сознание. Ужасная мысль не давала ей покоя: неужели мать распрощалась с ней без единой слезы?!

– Она была хорошенькой? – прошептала девочка, опять уткнувшись головой в колени.

– Очень.

Монахиня не добавила, что красоту нелегко было разглядеть под толстым слоем «штукатурки», а капризно надутые губы и вовсе делали ее почти неразличимой. Но она видела, что Дейзи пытается набраться мужества и задать еще один вопрос. Самый главный. И сестра Франческа терпеливо выжидала. Для занятий латынью сегодня все равно уже слишком поздно, и, кроме того, латынь далеко не так важна для душевного спокойствия двенадцатилетней девочки.

– Вы сказали, что в «форде», кроме матери, был кто-то еще…

Сестра, чуть заметно поколебавшись, кивнула.

– Молодой человек за рулем.

– Мой отец?

Шепот был едва слышен.

– Не знаю, – честно ответила сестра Франческа.

– Должно быть, именно он! – вскинулась Дейзи, лихорадочно блестя глазами. – Они были бедны и хотели лучшей судьбы для меня! Поэтому и привезли сюда, а когда вернулись, им было сказано, что меня удочерили! – Девочка встрепенулась и вскочила: – Как вы не понимаете, сестра Франческа? Мне остается лишь отыскать их, и мы снова станем одной семьей!

– Дейзи…

Сестра Франческа, мучаясь угрызениями совести, тоже поднялась и снова сжала руку девочки. Она рассказала воспитаннице лишь ту часть правды, которую считала безопасной и удобоваримой, свято веря, что делает это в интересах ребенка. Теперь же она отнюдь не была столь уверена в собственной правоте.

– Как звали моего отца?

– Не знаю, Дейзи…

– А мать? Имя моей матери?

– Молодой человек называл ее Лу, но, Дейзи…

Дейзи вырвала руку, лицо ее мгновенно просияло:

– Лу. Скорее всего сокращенное от Луизы или Луэллы. О, сестра Франческа, теперь-то мы, конечно, сумеем ее найти! Мое рождение, несомненно, зарегистрировано. Наверняка существует такое место, где хранятся все метрические свидетельства. Если бы вы согласились поехать туда… отыскать его для меня… И, возможно, даже найти брачное свидетельство моих родителей! На нем есть адреса! Они, видимо, живут недалеко отсюда, а может быть, и в Капистрано!

Девочка в упоении закружилась, а сестра Франческа, охваченная отчаянием, молча наблюдала за ней, понимая, какую ужасную ошибку совершила, посчитав, что может открыть часть истины и утаить целое.

Воспитанница замерла, протянула руки и бросилась к ней. Монахиня обняла Дейзи, спрашивая себя, станет ли девочка с этой минуты относиться к ней с прежней любовью.

– Дейзи, – начала она, осторожно отстранив ребенка. – Дейзи, ты никогда не сможешь найти мать!

– Но почему? – недоуменно охнула девочка.

– Вряд ли она была замужем, – пояснила монахиня как можно мягче. – Я не заметила обручального кольца.

Дейзи словно окаменела, и монахине на секунду показалось, что та перестала дышать. Но девочка тут же взяла себя в руки и продолжала расспросы так мужественно, что сердце сестры Франчески разрывалось от жалости.

– Это ничего не значит. Ведь теперь мне известно ее имя.

Сестра Франческа неожиданно осознала, что последняя ласточка пролетела над Капистрано. В небе не осталось ни единой птицы. Жаркое марево повисло над вымощенным камнем двором. Сестра Франческа взмокла от пота. Она не позволит Дейзи питать пустые надежды. Тратить жизнь на поиски женщины, которую девочка никогда не найдет.

– Мы не знаем фамилии твоей матери, Дейзи. Она отказалась назваться. Нам известно только, что спутник обращался к ней как к Лу и что тебя звали Дейзи.

Дейзи, сбитая с толку, уставилась на монахиню.

– Но меня зовут Дейзи Форд. И всегда так звали. Значит, фамилия матери тоже должна быть Форд.

Сестра Франческа изо всех сил старалась говорить как можно спокойнее:

– Иногда, если у детей нет фамилии, кто-нибудь из монахинь ее просто придумывает. Как-то в Рождество на ступеньках лос-анджелесской миссии оставили маленькую девочку, и монахини нарекли ее Холли[3].

Дейзи начала медленно отступать. Кровь отлила от ее лица.

– Именно так и случилось со мной? Это ВЫ назвали меня Дейзи? Или преподобная матушка? – В голосе звенели истерические слезы. – А может, сестра Доминика?

– Нет, Дейзи. Твоя мать.

Девочка мгновенно застыла. Дыхание вырывалось у нее из груди короткими хриплыми стонами.

– А Форд? Кто дал мне фамилию Форд?

– Это… это было общим решением, – с трудом выдавила из себя сестра Франческа.

– Но почему?..

Девочка задохнулась, внезапно все поняв, Ее глаза потемнели от ужаса.

– Это из-за автомобиля, в котором меня сюда привезли?

Сестра Франческа потянулась к девочке, пытаясь утешить, но та слепо отмахнулась, отступила, споткнулась и прижала кулачок к губам, чтобы заглушить рвущийся из горла крик. На бледном личике сверкали огромные бездонные глаза.

– Вы дали мне имя автомобиля! Ненавижу вас/ Ненавижу вас всех! И не потерплю, чтобы меня так звали! Не потерплю! Никогда не буду больше Дейзи Форд!

Она рванулась к огромным воротам, вцепилась в холодное железо, и вопль боли, все-таки слетевший с губ, был так пронзителен, что охотник, искавший добычу высоко в холмах, посчитал его предсмертной агонией дикого зверька.

Прошло четыре часа, прежде чем рыдающая сестра Франческа с помощью настоятельницы смогла оторвать онемевшие пальцы Дейзи от изящных завитков и внести ее внутрь.

И только через шесть лет Дейзи исполнила свою клятву и покинула монастырь Сердца Господня, с тем, чтобы никогда больше не вернуться. Ее фибровый чемоданчик был почти пуст. В руке она сжимала листок с именем и адресом дамы, к которой преподобная матушка устроила Дейзи горничной. Миссис Хелен Морли, Сан-Диего, Келсидени-стрит. На шоссе Санта-Ана, в ожидании идущего на юг автобуса, девушка порвала на мелкие кусочки рекомендательное письмо и карточку с адресом миссис Морли. Дейзи Форд не едет в Сан-Диего. Дейзи Форд больше не существует. Она не позволит, чтобы ее звали по имени, данном предательницей-матерью, бросившей свою дочь. Она не позволит, чтобы ее звали по фамилии, наспех придуманной монахинями. И она никогда, никогда не будет никому прислуживать.

Девушка перешла шоссе и направилась на север; изящная тонкая фигурка, грациозная, несмотря на неуклюжие монастырские туфли, и элегантная, невзирая на убогий чемоданчик.

Боб Келли не часто предлагал подвезти кого-либо, но в одинокой девушке, шагавшей по обочине шоссе, было нечто до такой степени трогательное, что он против воли надавил на тормоза. Фургон остановился, подняв облако пыли.

– Подвезти? – сочувственно спросил Боб. Куда бы ни спешила девушка, впереди долгий путь, а при ближайшем рассмотрении выглядела она так, что казалось, малейший порыв ветра – и ее унесет.

Дейзи вгляделась в добродушное приятное лицо с голубыми, весело прищуренными глазами и улыбчивым ртом.

– Да, пожалуйста, – с благодарностью выдохнула она.

– Куда вы собрались?

Девушка заколебалась:

– А куда вы едете?

– В Лос-Анджелес. – И кивнул на надпись по бортам фургона: «„Уорлдуайд пикчерз“, Лос-Анджелес».

У Дейзи перехватило дыхание. Вся предыдущая жизнь сосредоточилась в едином моменте, будто она много лет шла к этой встрече.

– Вы кинозвезда? – спросила она, едва смея дышать, когда водитель поднял ее и усадил на сиденье рядом с собой. Тот рассмеялся и, нажав на газ, прибавил скорость. Его волосы были густыми и светлыми, выгоревшими на солнце. Сильные надежные руки спокойно лежали на баранке, и нервное напряжение, в котором все утро находилась девушка, неожиданно исчезло. Она инстинктивно поняла, что этого человека нечего бояться.

– Нет, не кинозвезда, – с веселым удивлением ответил он. – Перевожу грузы – декорации, осветительные приборы. Вчера снимали сцену в Дель Коронадо. Сегодня приходится все доставлять обратно.

Бурная радость охватила девушку. Она знала вес о декорациях и осветительных приборах! Все о мире, частью которого был незнакомец. Она улыбнулась Бобу, и тот затаил дыхание. Он думал, что подобрал на дороге девчонку с косичками. Теперь же увидел, что отыскал нечто гораздо более ценное. Сокровище!

– Как вас зовут? – поинтересовался он, пытаясь взять себя в руки.

По всей кабине были наклеены фотографии с автографами. Марлен Дитрих, Грета Гарбо, Глория Свенсон, Рудольф Валентино. Горящие глаза трагически ушедшего символа голливудской мечты, казалось, смотрели ей прямо в душу, и девушка поняла, какое имя она назовет. Каким оно должно было быть с самого начала.

– Валентина, – промолвила она, отчетливо осознав, что прошлое теперь позади.

Они приближались к предместьям Лос-Анджелеса.

Глава 2

– Куда вас лучше подвезти? – спросил он, когда фургон въехал в деловую часть города.

Девушка растерянно оглядывалась по сторонам среди непонятных зданий.

– Я… куда хотите, – ответила она, слегка нахмурясь.

Куда она пойдет? Что будет делать? Преподобная матушка дала ей имя и адрес той дамы в Сан-Диего, которой нужна горничная, но Дейзи разорвала карточку, исполненная решимости никогда не быть ничьей служанкой. Но теперь девушка усомнилась в правильности столь поспешного поступка и резко отвернулась, избегая чересчур проницательного взгляда Боба. Не стоило ей выбрасывать адрес! Какое имя стояло на карточке? Морган? Менли?

Бесполезно. Она едва скользнула глазами по бумажному листку и теперь не могла вспомнить ни единого слова.

Боб, не отпуская баранки, потянулся за новой пластинкой жевательной резинки.

– Лос-Анджелес – большой город, – лаконично заметил он, бросая серебряную обертку на и без того грязный пол. Скажите, где живут ваши родственники, и я постараюсь подвезти вас поближе. Время у меня есть.

Он начал энергично жевать, не спуская глаз с дороги.

Дейзи нервно откашлялась. Она просто не может солгать, как бы ни пыталась. Не может сказать, что сойдет прямо здесь. Что родные живут в нескольких минутах ходьбы от этого огромного дома на правой стороне тротуара, заслонившего небо, или чуть дальше. Она впервые в Лос-Анджелесе и не знает здесь ничего, кроме Голливуда. И поскольку Боб едет именно туда, то, вероятно, настоит на том, чтобы высадить ее у порога указанного ею дома, куда она просто не осмелится постучаться.

– Я… можно здесь, – храбро объявила она, внезапно став совсем беззащитной и юной.

Боб Келли на мгновение оторвал взгляд от мостовой и задумчиво посмотрел на незнакомку. Она выглядела почти неземной. И уж конечно, не просто хорошенькой. Такую красоту не часто встретишь.

– Конечно, вы не упоминали ни о каких родственниках в Лос-Анджелесе, – заметил он, стараясь говорить как можно равнодушнее. – Вероятно, я ошибся. Просто думал, что после монастыря вам первым делом захочется побывать дома.

Проезжавший мимо фургон громко засигналил. На борту красовалась гигантская афиша с изображением Марлен Дитрих и Клайва Брука. Фильм назывался «Шанхайский экспресс». Интересно, возил ли Боб декорации и для него?

Боб заметно сбавил скорость, желая дать ей и себе время все обдумать. Горло Дейзи сжала спазма. Она в жизни не представляла, что попадет в этот кипящий котел, и боялась покинуть относительную безопасность фургона.

– У меня никого нет, – призналась она наконец, не сводя глаз со снимка томно улыбающейся Глории Свенсон.

Боб перекатил комок жвачки за другую щеку и попытался принять беззаботный вид, смертельно боясь, что девушка в любую минуту откроет дверцу и сбежит.

Двухместный «плимут» с открытым верхом выскочил прямо перед фургоном, и Боб резко нажал на тормоза. Одно он знал точно: если высадить Дейзи на тротуаре, она не продержится ни минуты, невзирая на уродливую одежду. Лос-Анджелес – город хищников, а ее чувственное очарование заметно всем и каждому, несмотря на грубое ситцевое платье и толстые чулки.

На лбу Боба выступили крупные капли пота. За двадцать восемь лет жизни он никогда не встречал ей подобных. Неизвестно, понимает ли она, что нуждается в защите! И до Боба начало постепенно доходить, что ее некому оберегать, если только он сам не возьмет на себя эту задачу.

Боб тряхнул головой, словно пытаясь привести мысли в порядок, и тихо выругался. Девчонка сказала, что собирается в Лос-Анджелес. Он отвез ее в Лос-Анджелес. Теперь пора распроститься. Ему нравится жизнь, которую он ведет. Никаких обязанностей. Никаких неприятностей. «Не спрашивай, – велел он себе. – Ради Господа Бога, не спрашивай».

– Так у кого же вы собирались остановиться? – мрачно осведомился он.

– Ни у кого, – стараясь говорить как можно небрежнее, ответила девушка.

Боб резко повернул голову, и Дейзи поспешно заверила:

– Ничего страшного. Придется поискать работу с жильем. Горничной. Из меня выйдет прекрасная горничная.

Боб стиснул зубы, и Дейзи с горечью отметила, что быстро отступилась от своего обета никогда никому не прислуживать.

– Из вас выйдет чудовищно плохая горничная, – процедил Боб, и когда затянувшееся молчание стало невыносимым, поинтересовался: – Знаете какие-нибудь агентства?

– Агентства? – недоуменно повторила Дейзи.

При виде столь откровенной наивности Боб наконец взорвался:

– Вот именно, агентства? Здесь что, по-вашему, волшебное царство? Какого черта думали все эти монахини в Капистрано, посылая вас сюда? Неужели они обычно выбрасывают детей на улицы, не подыскав им ни работы, ни квартиры?

Боб раздраженно пригладил густую шевелюру.

– Знаете, что мне следовало бы сделать? – рассерженно продолжал он, не обращая внимания на то, что Дейзи вжалась в угол сиденья. – Нужно бы развернуть этот чертов фургон и доставить вас прямо в монастырь!

Сердце девушки забилось так сильно, что казалось, она вот-вот потеряет сознание.

– Нет! Вы не сделаете этого! Я не поеду, а кроме того, они просто не возьмут меня обратно!

– Им придется сделать это, – угрюмо проворчал Боб, увертываясь от междугородного автобуса. – Вместо того чтобы найти вам место, дать адрес… Да это не просто небрежность, а самая настоящая глупость! И к тому же преступная!

– Они дали мне адрес, – тихо призналась девушка. – Одной дамы в Сан-Диего. Она искала горничную.

Боб, вздохнув, выплюнул жвачку в открытое окно. Ему никак не удастся повернуть обратно и проделать стодвадцатимильное путешествие в Сан-Диего. Декорации срочно нужны на студии. Он и так уже слишком задерживается. Завтра он закончит работу пораньше, тогда сможет отвезти девушку в Сан-Диего. Ночь ей придется провести на диване в его комнате, но через двадцать четыре часа нежеланная роль отца и защитника будет доиграна до конца.

– Завтра, – решил вслух Боб. – Завтра я вас туда отвезу.

Дейзи нервно вздрогнула.

– Невозможно, – пояснила она, не сводя глаз с профиля Боба, с его поджатых губ и упрямого подбородка. – Я выбросила бумажку с адресом и рекомендательное письмо и не помню имени этой женщины.

– Иисусе милостивый! Хотите сказать, что вам некуда идти? Негде остановиться?

– Ничего, справлюсь, – бросила она вызывающе, хотя голос ее срывался. – Если, конечно, вы остановите фургон и дадите мне выйти.

– Только через мой труп! – бросил Боб, упрямо сверкнув глазами. – Вы так же приспособлены для жизни в этом городе, как я – для роли Золушки!

Губы девушки тронула слабая улыбка.

– В таком случае что же вы собираетесь сделать со мной?

– Приглядывать за вами, пока вы не освоитесь. Сначала мы отвезем этот груз на студию. Ну а потом избавимся от проклятого фибрового чемоданчика!

– Что вы! – слабо запротестовала она, ошеломленная внезапным ощущением покоя и безопасности. – Там вся моя одежда.

– Можно представить, на что она похожа, – хмыкнул Боб. – Завтра купим вам несколько платьев и туфли.

– Но у меня нет денег.

Рот Боба дернулся в гримасе, подозрительно напоминавшей ухмылку.

– Я почему-то так и думал.

Деловые районы остались позади. Они поднимались по крутому серпантину в горы Сан-Габриель, и Дейзи начала с интересом осматриваться. Повсюду росли фуксии, и вместо бензиновых паров воздух был напоен тяжелым ароматом мимозы и жимолости.

– Мне так здесь нравится, – обезоруживающе заявила девушка.

Боб скользнул по ней взглядом, поражаясь спокойствию, с которым она приняла его покровительство, невероятной невинности и доверчивости.

– Не хотите узнать, благородны ли мои намерения? – с любопытством спросил он.

Девушка недоуменно свела брови.

– А они благородны? – поинтересовалась она, превращаясь на какое-то мгновение в испуганную маленькую девочку, и Боб тотчас пожалел о своем вопросе. Выражение его лица смягчилось.

– Черт возьми, конечно. Вы ляжете на кровати, а я – на диване.

– По-моему, все должно быть наоборот, – возразила она, разглядывая показавшееся на горизонте скопление приземистых, похожих на ангары строений, спрятанных за высокими железными воротами.

– Должно, – сухо согласился Боб. – Просто я в душе старомоден. Как всякий истинный джентльмен.

Они дружно засмеялись. Фургон остановился у самых ворот, и коренастый, крепко сбитый мужчина открыл створки, чтобы грузовик смог проехать.

Боб успел заметить неодобрительный взгляд привратника. Правилами компании запрещалось подвозить пассажиров, не говоря уже о том, чтобы пропускать постороннего человека на съемочную площадку. Однако Бобу было в высшей степени наплевать. Он прекрасно справлялся с работой, никогда не опаздывал и впервые в жизни нарушил запрет.

Сердце Дейзи забилось громко и тревожно.

– Это и есть киностудия?

Боб кивнул, проезжая мимо гигантских ангаров, двери которых как назло были закрыты. За ними Дейзи разглядела целую улицу, выглядевшую так, словно только сейчас ее перенесли с Дикого Запада. Невдалеке возвышался замок с зубчатыми башнями… промелькнул кусочек джунглей Амазонки с лианами и зелеными пальмами. Дейзи хотелось попросить Боба замедлить скорость, остановиться, чтобы все получше разглядеть, но она почему-то понимала, что тот и не подумает послушаться.

Повсюду мелькали люди. Невероятно худые, почти бесплотные девицы в узких юбках, целеустремленно выходившие и входившие в офисы из стекла и бетона, мускулистые мужчины, тащившие тяжелые змеи кабеля, юные девочки в пачках и балетных туфлях. Молодые люди со стопками бумаг под мышкой. И всех их так распирало от собственной значимости, что они распространяли вокруг себя волнующую атмосферу таинственности. Все они словно были посвящены в восхитительный секрет, и Дейзи и страстно захотелось стать одной из них. Иметь цель, к которой можно стремиться. Задачу, которую необходимо выполнить.

Откуда-то неожиданно раздалась команда, и Дейзи ахнула при виде десятков воинов в медных доспехах, бросившихся на штурм замка. Прежде чем она смогла отдышаться, Боб въехал в такое огромное строение, что конца ему не было видно, заглушил мотор, открыл дверцу и спрыгнул на землю.

– Оставайся здесь, – велел он, – я буду минут через двадцать, в крайнем случае через полчаса.

Глаза Дейзи привыкли к полумраку. По обеим сторонам фургона лежали груды того, что она посчитала реквизитом. Чей-то голос вторил словам Боба. Потом задние дверцы фургона открылись, и содержимое было выгружено, проверено и присоединено к уже лежавшей на полу гигантской куче непонятного хлама.

Загадочная киношная битва происходила всего ярдах в двадцати от входа в ангар. Дейзи выглянула из машины. Боб таскал тяжелые декорации – мощные мускулистые руки блестели от пота. Девушка помедлила еще немного и легко спрыгнула вниз. Никто не заметил, как она, почти не касаясь земли, выбежала из полутемного ангара навстречу ослепительному солнечному сиянию.

Сражение было в самом разгаре, – Умрем, но не сдадимся! – закричал высокий воин с большим черным крестом на серебряных доспехах, отражая очередную атаку врагов.

– Стоп! Выключить камеру, черт побери!

Низкий голос, словно удар хлыста, мгновенно заставил всех замолчать, и суматоха как по волшебству прекратилась.

– Врагов нужно отбросить, Тенант! А их так много, что на стенах не видно ни одного рыцаря!

Мужчины, ворча и стеная, неохотно вернулись к лестницам и улеглись под стенами замка в позах погибших. Дейзи, совершенно зачарованная, подобралась поближе. Резкий голос, так решительно остановивший съемки, принадлежал широкоплечему, мускулистому мужчине, сидевшему в холщовом шезлонге спиной к ней. Волосы, такие же темные, как у нее, непокорными локонами спадали на воротник сорочки. Пальцы, нетерпеливо барабанившие по деревянной ручке, казались почти оливковыми. Все в нем – властный голос, разворот плеч, гордая посадка головы – указывало на право командовать и распоряжаться.

Какой-то человек осмелился приблизиться к нему, но тут же удалился, повинуясь небрежному взмаху руки. Осветители и операторы окружили подножие замка. Теперь Дейзи заметила, что все сооружение было просто фасадом из фанеры, выкрашенной в серый цвет. На обратной стороне были сколочены платформы, на которых могли стоять рыцари.

– Ладно, давайте снова и на этот раз думайте головой, а не другим местом.

В голосе звучали какие-то непонятные, интригующие нотки. И акцент был странным, никогда ранее не слышанным. Он говорит не как американец!

– Тишина на площадке! – объявил один из мужчин, стоявших рядом с операторами. – Тенант. «Черные рыцари». Сцена шестнадцать. Мотор!

Воздух снова наполнился звуками жестокой битвы. Осаждавшие пошли на приступ, но на сей раз рыцарям удалось отразить нападение.

Внезапно перед глазами Дейзи выросла внушительная фигура – мужчина поднялся с кресла, и девушка затаила дыхание, мысленно умоляя его обернуться.

Дверь в нескольких ярдах от девушки открылась, и смутно знакомая по журналам сестры Франчески женщина выступила на свет.

– Если меня сейчас же не позовут на площадку, – капризно бросила она почтительной свите, – придется снова накладывать грим!

Дейзи потрясенно уставилась на женщину. Волосы окружали ее голову золотистым нимбом, глаза голубые и огромные, блестящие от краски губы формой напоминали лук купидона. Голову венчала шифоновая мантилья, к плетеный серебряный пояс соблазнительно обхватывал бедра, ниспадая двумя сверкающими потоками до самого подола облегающего белого платья.

– Всего несколько минут, мисс де Сайта, – отозвалась поспешно шагавшая за ней девушка.

– Стакан воды, мисс де Санта? – почтительно предложила другая.

Стакан воды со льдом появился, словно по мановению волшебной палочки. Мисс де Санта изящно поднесла его к губам и тут же, окруженная толпой приспешников, царственной походкой богини подплыла к черноволосому мужчине, сосредоточенно наблюдавшему за разворачивавшейся перед ним сценой штурма.

– Дорогой, нельзя ли все поскорее снять и покончить с этим? Я сейчас сознание потеряю!

Широкоплечий незнакомец, нетерпеливо ругнувшись, обернулся, и сердце Дейзи замерло.

Черные раскосые глаза под разлетающимися бровями. Загорелая кожа, резкие черты лица, высокие скулы, орлиный нос и чуть выступающая челюсть. Лицо человека, привыкшего к беспрекословному повиновению. Жесткого и бескомпромиссного. Лицо, которое, увидев однажды, невозможно забыть. Его волосы, спадавшие на лоб густыми прядями, на солнце отливали синевой. Ворот рубашки был распахнут, и Дейзи заметила бугрившиеся под оливковой кожей мускулы и почувствовала ауру едва сдерживаемой мощи. В нем ощущалось нечто дикое, примитивное, отчего у девушки побежали мурашки по спине. Мужчина свирепо нахмурился, однако мисс де Санта, дотронувшись до его руки, бестрепетно объявила:

– Такая ужасная жара, дорогой, и…

Дейзи услышала за спиной шум мотора и неохотно обернулась. Чьи-то черные глаза пронзили ее взглядом.

– Кто вы, черт побери?

Девушка немедленно замерла, попыталась сказать что-то, но слова не шли с языка. Колени подкосились, и она поспешно прислонилась к стене ангара.

Мужчина, в свою очередь онемев, задохнулся. Господи Боже, откуда она взялась? Сначала он заметил лишь дешевое платье, уродливые чулки и грубые туфли, но когда она вскинула голову, испуганная и дрожащая, он увидел это лицо.

Он провел в Голливуде два года, а пятью годами раньше снимал фильмы на родине, в Венгрии, но никогда не встречал такого изысканно-фотогеничного лица с тонкими чертами, словно состоявшего из игры теней и света: впадины на щеках идеально уравновешивали полные чувственные губы. Но глаза притягивали неотступно – миндалевидные, с густыми ресницами, цвета дымчатого кристалла. Светящиеся, огромные глаза, словно просившиеся на экран. Глаза женщины, храбро перенесшей боль и одиночество. Так же мужественно она сейчас бросала ему вызов.

Он направился к ней, не обращая внимания на притихших актеров, любопытные взгляды съемочной бригады. Бесформенное платье не могло скрыть точеной, непередаваемо грациозной фигуры. От этой ослепительной красоты захватывало дух. Девушка словно светилась внутренним светом, и ему страстно захотелось снимать ее.

Он остановился в двух шагах от незнакомки.

– Кто вы и что здесь делаете?

Голос потерял былую резкость. Этот человек, казалось, лишился способности рычать. И смотрел на Дейзи с таким странным выражением, что она невольно задалась вопросом, уж не безумец ли перед ней.

– Я попала сюда случайно, – объяснила она, переведя дыхание.

Видал Ракоши поглядел сверху вниз на облако темных волос и храбро поднятый подбородок.

– Будь я проклят, – мягко произнес он, и, глядя в это темное дьявольское лицо, Дейзи почти ему поверила.

На несколько долгих мгновений взгляды их скрестились. Время, медленно текущее под беспощадными лучами солнца, казалось, остановилось. Смолк даже шум мотора. Дейзи словно разом лишилась всех чувств, так заворожила ее властная мужественность этого человека.

– Как вас зовут? – повторил он.

– Валентина.

Губы девушки еле заметно задрожали, и странное, физически ощутимое сочетание чувственности и невинной чистоты всколыхнуло его огрубевшую душу. Однако Видал беспощадно задушил порыв желания и напомнил себе об уродстве ее одежды.

– Сколько вам лет?

Он был так близко, что ее разметавшиеся волосы задели его руку.

– Семнадцать.

Видал задумчиво прищурился, и крохотные белые морщинки появились в уголках рта. Она выглядела пятнадцатилетней, и если так оно и есть, администрация «Уорлдуайд» никогда не разрешит снимать ее. Во всяком случае, не в ролях, предназначенных для этой девушки.

– Вас привела мать?

Обычно так и бывало. Неотвязные мамаши часами вели осаду кабинета директора студии.

– Нет… я…

Видал пожирал ее глазами. Девушка чувствовала, что теряет сознание. Он протянул руку, чтобы поддержать ее, и Дейзи покачнулась, словно цветок на ветру.

– Валентина! – громко, настойчиво позвал Боб. Она непонимающе обернулась. Боб высунулся из фургона и уставился на нее убийственным взглядом.

Нужно было пошевельнуться, предотвратить неминуемую стычку между ним и этим могущественным человеком.

– Иду, Боб, – выдохнула она, заставляя себя вырваться, и спотыкаясь помчалась к фургону. – Прости, пожалуйста, я сейчас.

Она ухватилась за ручку дверцы, и Боб, свирепо сжав ее руку, усадил на место пассажира, включил зажигание и умчался прочь, даже не удостоив Ракоши взглядом.

С лицом, похожим на страшную маску, он промчался мимо ангаров и направился к студийной стоянке машин. В эту секунду Боб не знал, чего хочет больше всего – задать трепку Валентине, глупо и легкомысленно покинувшей безопасное убежище, или выбить дух из Ракоши, который превратил девчонку в трясущееся от страха подобие человека.

Пронзительно завизжали тормоза, и Боб остановил фургон.

– Выходи, – процедил он сквозь зубы, чувствуя, как на щеке бешено бьется жилка.

Дейзи повиновалась, неслышно всхлипывая при воспоминании о зловещем голосе, окликнувшем ее, когда она освободилась от магии взгляда режиссера и метнулась прочь. Он позвал ее, но она, сопротивляясь инстинктивному порыву, зовущему, подталкивающему к нему, продолжала бежать.

Боб устремился к «бьюику» и распахнул дверцу:

– Влезай, и убираемся отсюда ко всем чертям!

Дейзи рухнула на сиденье рядом с ним.

– Я… кто это был? – выдохнула она, когда они вылетели из ворот студии и устремились к первому из бесчисленных поворотов длинной, спускавшейся вниз дороги.

– Видал Ракоши! – с ядовитым сарказмом бросил Боб. – Подумать только, из всех, с кем можно связаться, ты выбрала самого сволочного! Иисусе! Никто, кроме членов команды Ракоши, не смеет появляться на съемочной площадке! Еще чудо, что он не приказал попросту выставить тебя за ворота студии!

Кровь закипела у него в жилах. Лицо пылало.

– Он оскорбил тебя? Сквернословил? – напряженно осведомился Боб. Если окажется, что так и было, он превратит этого типа в бифштекс!

Дейзи в изумлении уставилась на него.

– Нет… он был… добр…

– Добр?

Дейзи показалось, что Боб сейчас взорвется.

– Да Ракоши в жизни не был ни к кому добр! Он доводил до слез самых знаменитых кинозвезд и остался единственным режиссером, который то и дело оскорбляет студийных боссов, наступает им на любимую мозоль, ад и при этом ему все сходит с рук! Его недаром зовут венгерским дьяволом, и он вполне оправдывает свою репутацию.

Дейзи пристально уставилась на свою руку, которой мимолетно коснулся Ракоши. Она горела, будто опаленная невидимым клеймом.

Боб потрясенно поднял брови:

– Он не велел тебе убираться с площадки, не спросил, как ты сюда попала?

– Нет, – покачала головой Дейзи, и солнечные лучи на мгновение словно запутались в ее волосах. – Спросил, сколько мне лет. Вот и все.

Голубые глаза Боба сузились.

– Сукин сын, – прошипел он, сворачивая на шоссе Ван Несс без всякого почтения к правилам дорожного движения. Странно, какое Ракоши дело, совершеннолетняя она или нет?

– Эта леди… она Романа де Санта, верно?

Ярость Боба постепенно угасла. Он даже подавил улыбку. Господи, ну кто еще мог назвать Роману леди!

– Да, последнее приобретение «Уорлдуайд». Боссы твердо намерены превратить ее в соперницу Глории Свенсон.

– Она очень красива. Совсем как сказочная принцесса.

Дейзи вспомнила, как мисс де Санта с видом собственницы называла Ракоши «дорогим» и поежилась от леденящего озноба.

Боб ухмыльнулся. Романа де Санта – немногим лучше течной сучки, которая зубами и когтями пробивала дорогу наверх, шла по трупам, торгуя своим телом, отдаваясь за роль, за место под солнцем, за титул кинозвезды.

– Романа – испанское имя? – задумчиво спросила Дейзи. – Она не похожа на испанку.

Боб свернул к Санта-Монике.

– Она в жизни не была в Испании. Урожденная Долли Мюнф, из Калико-Спрингс, штат Айдахо. Надеюсь, это развеет твои волшебные грезы?

Дейзи потрясенно уставилась на него. – Многие актеры в Голливуде берут псевдонимы?

– Девяносто девять процентов. Боссам нравится видеть на афишах шикарные имена. Публика валом повалит на последний исторический фильм с Романой де Санта. Никто не будет вставать в очередь, чтобы посмотреть на Долли Мюнф.

Внутри Дейзи все замерло. В журнальных статьях ниг когда не упоминалось о том, что кинозвезды имеют от рождения совершенно не те имена, под которыми были известны. Долли Мюнф сменила имя на Роману де Санта, точно так же как она сама сегодня стала Валентиной, а ведь Романа де Санта – знаменитость, яркая звезда на голливудском небосклоне. Более того, Романа де Санта была женщиной, получившей право называть Видала Ракоши дорогим.

– Валентина – тоже не мое настоящее имя, – нерешительно пробормотала девушка.

Боб подавил невольное желание рассмеяться.

– Я так и думал, солнышко.

– И ты не хочешь узнать, как меня на самом деле зовут?

– Нет. В этом городе ты можешь быть всем, чем угодно. Желаешь называться Валентиной, прекрасно.

– А если я хочу стать актрисой, как Романа де Санта?

– Тогда это мне не нравится, – бросил Боб, настроение которого резко изменилось. – На каждую Роману приходятся тысячи других, которым не удалось ничего добиться, и это разбило их сердца.

Но Дейзи не было дела до тех, кто не сумел взобраться на вершину. Она не из их числа. Всю свою жизнь она привыкла полагаться на собственные духовные силы. На мир своего воображения. Тот мир, который помог скрасить унылые одинокие годы ее детства. Девушка знала, как легко принять облик другого человека, стать иной личностью. Когда сестра Франческа дала ей читать «Грозовой перевал» Эмилии Бронте, она превратилась в Кэти. И хотя никогда не бывала на вересковых пустошах, ощущала дуновение северных ветров, рвущих волосы и румянивших щеки. Это она, а не та, книжная Кэти, рыдала над Хитклифом так, что резало глаза и ныла грудь. Дейзи жила, страдала и наслаждалась каждым мгновением. На уроках закона Божьего Дейзи становилась Рахилью, оплакивающей своих детей; Ребеккой, нашедшей свою судьбу в тот день у колодца, когда дала напиться слуге Авраама; дочерью фараона, поднимающей младенца Моисея с тростникового ложа.

Дейзи победила одиночество, оживляя героев книг и людей, населявших ее воображение. Они становились ее друзьями. И теперь с ошеломительной ясностью девушка поняла, что обнаружила не только панацею, могущую исцелить все ее несчастья. Способность к перевоплощению – это ее суть, источник жизненной силы, энергии и света. Часть души. И здесь, в Голливуде, все мечты станут явью.

Она сможет быть всем, кем захочет! Несчастной девушкой, которую спасает Черный Рыцарь, подружкой ковбоя в сценах о Диком Западе, искательницей приключений, затерянной в сельве Амазонки, среди искусственных лиан. Она не хотела быть актрисой. Она уже была ею. Для того чтобы стать звездой, необходимо лишь хранить верность своим идеалам.

Видя выражение лица Дейзи, Боб раздраженно пригладил волосы. Уж не спятил ли он? За эти несколько часов он стал кем-то вроде приемного отца девушки такой ослепительной красоты, что даже Ракоши заметил ее. И сейчас Боб везет ее к себе домой, но не для того, чтобы затащить в постель. Ни один человек на свете не поверит такому! Да и сам он не очень-то верил происходящему.

«Бьюик», взвизгивая шинами, остановился перед деревянным домиком, облупившуюся краску которого скрывали буйные заросли жасмина и жимолости.

– Вот мы и дома, – сообщил Боб, смятенно сознавая, что его чувства к девушке совсем не похожи на отцовские и никогда таковыми не будут.

Глава 3

Голос Боба вернул Дейзи к реальности. Дом… Этого слова она никогда раньше не слышала. Тихая радость наполнила ее при виде скромного бунгало.

– Как прекрасно! – воскликнула она.

Боб сочувственно поглядел на девушку. Если эта лачуга прекрасна – значит, в монастыре ей и в самом деле приходилось несладко.

– Входи, – мягко сказал он, поднимая чемоданчик, и первым направился по узкой тропинке, обсаженной кустами самшита. Дверь скрипнула на несмазанных петлях, и Боб поморщился, вспомнив о горе немытой посуды в раковине и толстом слое пыли на мебели.

Однако Дейзи в блаженном неведении обо всех этих ужасных, по мнению Боба, изъянах видела лишь уютную маленькую комнату, с книгами, картинами и разбросанными повсюду яркими ковриками. Она привыкла обходиться самым малым количеством вещей, и жилище Боба казалось ей переполненным сокровищами.

Потрясенная девушка медленно обошла комнату и остановилась у открытой двери, ведущей в крошечную кухоньку. На холодильнике стояло несколько бутылок пива, которые явно забыли спрятать. В окно, весело кланяясь, заглядывало эвкалиптовое деревце.

Боб стоял посреди комнаты, наблюдая, как Валентина медленно приближается еще к одной, на этот раз закрытой двери. Девушка оглянулась, словно спрашивая разрешения, и Боб кивнул, с облегчением вспомнив, что по крайней мере успел застелить постель.

Дейзи встала на пороге, рассматривая старомодную кровать с медными спинками и вязанным вручную покрывалом. Кроме этого, в комнатушке умещались лишь маленький туалетный столик, зеркало, несколько фотографий с автографами и груда старой одежды, увенчанная потрепанной теннисной ракеткой.

– Теперь эта комната твоя, – объявил Боб, собирая грязное белье.

– Правда?!

Она никогда еще не спала в отдельной комнате!

– Конечно, – кивнул Боб, ставя чемодан на кровать. – Ну а теперь давай поедим. Есть бифштекс, помидоры и грибы. Если хочешь принять душ – ванная рядом с кухней.

Он кивком указал на стеклянную дверь. Дейзи во все глаза смотрела на него, на смешливые морщинки в уголках рта и глаз, потрясенная таким бескорыстием и добротой.

– Спасибо, – просто ответила она.

– Не стоит благодарности, – бросил он, направляясь в кухню. – Только время от времени проводи тряпкой по мебели, этого будет вполне достаточно.

Позже, когда музыка из проигрывателя наполнила комнату и Дейзи сидела на полу, прислонившись к дивану, а Боб пил пиво, она мечтательно пробормотала:

– Я никогда еще не была такой счастливой.

Боб осторожно отставил стакан с пивом. Темноволосая головка была всего в нескольких дюймах от него, и он старался подавить желание придвинуться ближе, протянуть руку и коснуться шелковистых мягких локонов.

– Должно быть, этот твой монастырь довольно мрачное место.

Взгляд девушки затуманился.

– Нет, не очень… скорее одинокое.

– Но там наверняка было множество других детей. Дейзи подтянула колени к подбородку и обхватила их руками.

– Иногда двадцать, иногда тридцать.

– Почему же ты была одинока? – недоуменно нахмурился Боб.

– Они все сироты, не то, что я.

– Ты не сирота?

– Нет…

Лампа заливала комнату рассеянным светом. Через открытое окно доносился далекий вой койота.

– Моя мать оставила меня в монастыре, когда я была совсем маленькой. Поэтому монахини не позволили удочерить меня, на случай, если она вернется.

– Только она так и не вернулась?

– Нет.

– О, дьявол!

На этот раз Боб все-таки протянул руку и нежно сжал ее плечо. Посмотрев на часы, он увидел, что уже почти полночь. Сегодняшний день выдался тяжелым для них обоих.

– Пора спать, солнышко, – объявил Боб, поднимаясь. – Мне завтра рано вставать.

Его подушка и одеяло, аккуратно сложенное, уже лежали на диване. Девушка встала, неожиданно смутившись.

– Что мне делать? Я имею в виду насчет работы.

– Не волнуйся, я скоро что-нибудь придумаю, – успокоил Боб, но когда дверь спальни закрылась, решил, что спешить не стоит. Она слишком необыкновенная, чтобы идти официанткой в закусочную.

Боб вытянулся на диване и прикрыл ладонью глаза. Она верит ему, и он не может обмануть ее доверие или позволить сделать это другим.

Непримиримо сжав губы, он вспомнил Видала Ракоши и его устремленный на девушку взгляд. Больше такого не повторится, как бы венгр ни старался на него надавить!

На следующее утро, когда Боб припарковал «бьюик» на стоянке, Видал уже ждал его.

– Кто она? – процедил венгр, сузив глаза, прежде чем Боб успел выйти из машины.

Боб, не отвечая, ступил на землю и выпрямился.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, – сухо пробормотал он наконец, направляясь к грузовику.

Однако Ракоши загородил ему дорогу.

– Ты чертовски хорошо все понимаешь, Келли, – вкрадчиво произнес он.

Боб ощутил, как гнев, который он изо всех сил пытался сдержать, воспламенил кровь. Ракоши не терпится выяснить имя девушки. И он, без всякого сомнения, поспешит доложить боссу, что Боб привел постороннего человека на съемочную площадку.

– Я уже сказал, что не знаю, о чем вы говорите, – процедил он сквозь зубы.

Ракоши с самого рассвета мчался галопом по холмам. Хлыст, который он по-прежнему держал в руке, со зловещим свистом опустился на высокий кожаный сапог. Черные глаза угрожающе сверкнули.

– Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю, – повторил он. – О той девушке, что ты привел вчера. Я хочу знать, как ее зовут. И где она живет.

Боб невольно медленно сжал кулаки.

– Она моя сестра и вчера вечером вернулась домой в Орегон. Она не интересуется ни кино, ни съемками.

Он говорил с режиссером. И должен был обращаться к нему «мистер Ракоши», а заканчивать предложения почтительным «сэр». Но Боб не сделал ни того, ни другого. Он инстинктивно сознавал: перед ним соперник, который воспользуется любым поводом, чтобы отнять Валентину.

Ракоши, мрачный как туча, надвинулся на него.

– Ты лжешь!

Но Боб твердо стоял на своем. Глаза горели злобой, не уступающей гневу венгра.

– Вовсе нет. Вчера вы напугали ее до полусмерти. Она не городская девушка. И вернулась туда, где ее место.

– Ее место на съемочной площадке! – прорычал Ракоши, едва не изрыгая пламя, подобно сказочному дракону.

– Ничего подобного. Ее место рядом с человеком, за которого она собирается выйти замуж. Ну а теперь прошу простить – у меня работа.

Видал шумно выдохнул, но безмолвно отступил, и Боб запрыгнул в кабину фургона. Кажется, водитель не лукавил, а Видал не привык понапрасну тратить время и энергию. Он выяснит, из какого района Орегона Келли родом. И если даже придется обыскать весь проклятый штат, он найдет ее. И снимет в главной роли.

Боб позволил себе торжествующую улыбку не раньше, чем заработал мотор и фургон медленно покатился прочь от разъяренного венгра. Он не завидовал ни актерам, ни съемочной бригаде «Черных рыцарей». Легендарная вспыльчивость Ракоши ничто по сравнению с тем, что их сегодня ожидает.

По возвращении Боба встретили сверкающий чистотой домик и ваза на обеденном столе, полная маков и желтых ромашек. Дразнящие ароматы доносились с кухни. Дейзи сняла с него куртку и подвела к креслу. Боб широко улыбнулся:

– Хорошо провела время, солнышко?

Девушка кивнула, беспокойно сверкнув глазами, боясь, что не угодила ему:

– Тебе нравится чили? А тако?[4]

– Обожаю! – заверил Боб, садясь и сознавая, что в его меню отныне не значатся гамбургеры и сосиски. Надолго ли?

– Я… интересно, ты видел сегодня мистера Ракоши? – нерешительно пролепетала Дейзи.

– Нет, – спокойно ответил Боб, начиняя лепешку тако огненным чили. – Он режиссер. Я водитель. Наши дороги не пересекаются.

Он вел себя как обычно, но Дейзи каким-то странным образом почувствовала, что Боб ушел в себя, и поняла, что продолжать – означает лишь увеличить пропасть между ними, но не спросить не могла.

– А мне нельзя поехать с тобой завтра? На студию… Может, я сумела бы получить там работу.

– Нет!

Теперь безошибочно распознала в его голосе нотки стальной решимости.

– Я уже говорил, «Уорлдуайд» не место для тебя. Скопище негодяев, продажных и подлых, и тебе лучше держаться от них подальше!

У девушки словно ком застрял в горле. Аппетит неожиданно пропал. Машинально прожевав кусочек тако, она попыталась настоять на своем.

– На сей раз я никому не помешаю, Боб. Думаю, я смогла бы получить работу в одном из офисов. Сестра Франческа научила меня печатать, вести счета и…

– Нет!

Взгляды их встретились, застыли, и Боб осознал, что был прав, отказывая девушке в просьбе. В ней было нечто. Нечто неопределенное, невыразимое, что он не мог назвать, но парни из актерского отдела киностудии в два счета все заметят, как только увидят ее.

Дейэи опустила глаза и смахнула жгучие слезы. Боб не уступит. Ни за что. Он сказал «нет» и никогда не смягчится. Но если она не вернется на студию, как она сможет снова увидеть Видала Ракоши?

Плечи девушки разочарованно поникли, и Боб отодвинул тарелку.

– Хочешь, пойдем сегодня в кино? – спросил он, торопясь поскорее помириться.

Девушка охнула, чувствуя, как от лица отливает краска. Кино! Как ни странно, она ни разу не видела ни одной картины! Почти все девочки в монастыре ходили в кино с родственниками, которые иногда приезжали их навестить, и даже брали к себе на Рождество или Пасху. Но ее никогда никто не посещал. Дейзи смирилась с этим и настолько ушла в себя, что щемящая боль одиночества с тех пор притупилась. Но теперь наконец после стольких лет она собирается впервые посмотреть фильм! Трудно поверить в такое!

– Конечно, Боб! – воскликнула она, сияя глазами.

Ощущая себя королем, способным так легко осчастливить кого-то, Боб поспешил к машине. Последнюю неделю все только и говорили о фильме Иозефа фон Штернберга «Шанхайский экспресс».

– Любишь Марлен Дитрих? – спросил он по пути в город.

– Ода!

Она видела рекламные кадры из картины «Голубой ангел» с Марлен Дитрих и с жадностью прочла краткое содержание ее следующего фильма, «Марокко». Когда урок сестры Доминики, преподававшей латынь для старших девочек, оказывался невыносимо скучным, Дейзи опускала голову на сложенные руки и мыслями уносилась далеко-далеко. Следовала за Гари Купером в пустыню на высоченных каблуках, совсем как Марлен Дитрих. И вот теперь, после стольких лет, увидит ее на экране.

Когда они вошли в здание кинотеатра, девушку на мгновение охватила паника. Что, если ее мечты куда ярче любого фильма? А волшебный мир, так долго бывший в ее жизни самым главным, на поверку окажется скучным и обыденным?

Девушка глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, и с бешено бьющимся сердцем ступила в темный зал.

Это было великолепно. Потрясающе. Настолько прекрасно, что она запомнит сегодняшний вечер на всю жизнь. Марлен играла Шанхай Лили, падшую женщину с сердцем из чистого золота. Одетая в черные перья, как некая экзотическая птица, она напоминала Дейзи своей грацией и изяществом гравюры эпохи Возрождения. Клайв Брук играл безжалостного бывшего любовника, сомневавшегося в ее верности, этакого зануду англичанина, которого сама Дейзи никогда бы не полюбила. Чтобы спасти его жизнь, Марлен отдается предводителю мятежников, и Дейзи вздрогнула, словно та же участь ждала и ее. Наконец-то после долгих унылых лет послушничества она входит в сверкающий, причудливый, магический мир кино.

С тех пор она не упускала ни единой возможности, чтобы посмотреть очередную картину. Боб не хотел, чтобы она работала, но девушка настояла, угрожая в противном случае покинуть его дом и поселиться в пансионе. Вызывающий блеск в глазах, и упрямо вздернутый подбородок заставили Боба сдаться. Пусть идет работать. Только не на студию. В этом он был тверд как скала, и Дейзи, скрыв горькое разочарование, устроилась официанткой в закусочную Гарнетта.

Работа была тяжелой, смены долгими, но она не жаловалась. Ей нравилось встречаться с новыми людьми, болтать с официантками, обмениваться шутливыми колкостями с посетителями. Дейзи – Валентина вырвалась из монастыря и радовалась каждой минуте жизни.

Теперь у нее был дом. Впервые за столько лет. И новизна этого чувства так и не притупилась. Девушка содержала комнаты в безукоризненной чистоте, а по вечерам они ходили в кино, на пляж, в местный теннисный клуб, где она вскоре научилась играть не хуже Боба. Они выбросили грубые ситцевые платья, уродливые туфли и темные чулки, и теперь Дейзи ходила в босоножках и ярких летних нарядах.

Ее выходные приходились обычно на середину недели, когда Боб работал, и в такие дни Дейзи отправлялась в долгие чудесные прогулки по холмам, а иногда загорала на пляже. В марте, когда выходной совпал с днем Святого Иосифа, она уже знала, где его проведет. Этот праздник принадлежит ей одной, и оставаться в Лос-Анджелесе нельзя.

Дейзи написала Бобу записку, в которой объясняла, куда поедет, на случай, если он вернется раньше и будет волноваться, положила завтрак в корзинку и села на первый автобус, идущий в южном направлении.

Как странно возвращаться… Непонятная грусть сжала сердце. В автобусе было полно туристов с биноклями на шеях. Девушка слегка улыбнулась. Ни для кого из них возвращение ласточек не значит так много, как для нее.

Когда автобус остановился в Капистрано, Дейзи отошла от собравшихся зевак и быстро зашагала прочь из города, к монастырю. Казалось, здесь ничто не изменилось. Время словно повернуло вспять. Те же высокие железные ворота и белые стены. Перед глазами возникли внутренний двор, крытая галерея, увитая бугенвиллеей, яркое пламя гераней, тихо журчащая струйка воды в фонтане. Но во дворе уже не стояла маленькая девочка, подняв к небу лицо, со сжавшимся сердцем ожидая появления первой черной точки на горизонте.

Девушка резко отвернулась, сгибаясь от тяжести пережитого, и начала пробираться через высокую густую траву, пока не достигла вершины холма.

В небе виднелось всего лишь несколько птиц с раздвоенными хвостами, блестящим черным оперением. Они то камнем падали вниз, то снова взмывали к солнцу. Некоторые уселись на старые монастырские карнизы. Девушка опустилась на траву и приняла любимую позу, подтянув колени к подбородку.

Столько всего случилось с тех пор, как она в последний раз наблюдала их возвращение. Ее жизнь с Бобом вошла в привычную колею, и Дейзи беспрекословно подчинялась заведенным правилам. Теперь она понимала, что всему причиной ее собственная наивность. Вначале Бобу удавалось уберечь ее от острот и насмешек друзей, но долго так продолжаться не могло. К своему удивлению, Дейзи обнаружила, что все вокруг – друзья и соседи считают их любовниками. Боб, краснея, велел ей не обращать внимания на сплетни, и она так и делала.

Над головой пролетела ласточка, и Дейзи обеспокоенно вгляделась в смелую птицу. Она уже не такая простушка, как раньше. И знает, что Боб в нее влюблен. Нужно на что-то решаться. Либо их отношения изменятся и станут глубже, либо придут к мучительному для обоих концу.

Ласточка упорхнула, и Дейзи покачала головой, расстроенная терзавшей ее неотступной тревогой. Если бы только она сумела получить работу на студии, все могло быть иначе, но Боб, обычно такой добрый и снисходительный, и слышать об этом не желал. Ноги ее не будет на студии! Ни в каком качестве!

Дейзи пыталась смириться, но чувствовала себя так, словно он лишает ее принадлежащего по праву наследства.

Ласточки летели стая за стаей, волна за волной, и воздух наполнился громким шелестом крыльев и резкими криками.

Дейзи надменно вздернула подбородок. Она снова попросит Боба. Попытается объяснить, что без кино не мыслит своей жизни. Она очень его любит и не хочет причинять боль, но должна стать собой. Стать Валентиной.

Дейзи вернулась домой до приезда Боба, порвала записку и занялась обедом, прикидывая, каким образом лучше вновь заговорить об «Уорлдуайд».

Когда в дверях появился Боб, Дейзи обернулась к нему, чтобы все немедленно выяснить, но он опередил ее.

– Мы приглашены на вечеринку, – объявил Боб, входя в кухню и обнимая Дейзи.

– К кому? – спросила она, на мгновение позабыв обо всем.

– К Лили Райнер. Когда-то она была знаменитостью, ее имя гремело. Ее сын Джефф Клейборн работает осветителем на «Уорлдуайд».

– Прекрасно, – кивнула Дейзи, ставя на стол мясо в горшочках. – Но, Боб, не можем ли мы поговорить о «Уорлдуайд»? Я просто места себе не нахожу и уверена, что если только…

– Нет, – быстро перебил Боб. Улыбка его мгновенно погасла, губы плотно сжались. – Я наотрез отказываюсь обсуждать эту тему, Валентина.

– Но это так много значит для меня! Пожалуйста, выслушай и постарайся понять.

– Нет, – повторил Боб, избегая ее взгляда. – Тебе понадобится вечернее платье. Хочешь, чтобы я его сам купил?

Девушка расстроенно покачала головой.

– Не стоит, – отказалась она, вынимая из холодильника кувшин воды со льдом и ставя его на стол. – Я сама сошью, Боб.

– Но у тебя даже выкроек нет!

– Ничего, я хорошо представляю, каким оно должно быть, – ответила Дейзи, зная, что он все равно ее не поймет.

Она купила отрез фиолетового атласа, скроила и сшила платье такой потрясающей простоты, что Боб, увидев его, лишь изумленно присвистнул:

– Вот это платье, солнышко!

Дейзи улыбнулась, на мгновение позабыв о размолвке.

– Тебе нравится, Боб? Правда?

Его взгляд сказал ей, что так оно и есть. Платье соблазнительно облегало грудь и бедра, вилось вокруг колен. Волосы казались темным грозовым облаком, обрамлявшим точеные черты лица, подчеркивая его благородство и красоту глаз.

– Выглядишь на миллион долларов, солнышко, – проворчал Боб, неуклюже пытаясь скрыть свои чувства. Дейзи захлестнула неуемная радость. Она так хотела, чтобы Боб ею гордился!

Взяв его под руку, девушка вышла в теплые сумерки.

Они направились в гору, туда, где она никогда раньше не бывала. Дома были большими, но низкими, отстоявшими довольно далеко от дороги, с ухоженными деревьями и газонами. Наконец Боб свернул на длинную извилистую подъездную аллею. Машина остановилась, и Боб открыл для Дейзи дверцу. Послышались смех, звяканье стаканов. Нервное возбуждение охватило девушку, такое сильное, что она на секунду задохнулась. С сияющими глазами Дейзи последовала за Бобом в шум и веселье вечеринки.

– Выпейте, пожалуйста, – попросила голубоглазая девушка, дружески улыбаясь. – Лили приготовила просто волшебные коктейли с розовыми лепестками.

– Лили хочет поговорить с ней, – возразила другая девица, схватив Дейзи за руку и вытягивая ее из толпы. – Привет. Я Пэтси Смайт. Потрясная вечеринка, правда? Вы раньше встречались с Лили?

– Нет, – покачала головой Дейзи, ловко увертываясь от незнакомого мужчины, пытавшегося остановить ее.

– В таком случае обращайтесь с ней почтительно, как с царицей Савской, и все будет в порядке. Черт! Кто-то пролил ром мне на юбку. Чем вы выводите ромовые пятна с шифона?

Дейзи понятия не имела о таких вещах. В этот миг она встретилась взглядом с Лили Райнер. Глаза напоминали маленькие черные изюминки, блестевшие на покрытом толстым слоем пудры лице. Она громко вещала о чем-то, подчеркивая каждое слово взмахами длинного нефритового мундштука. Внезапно Лили замерла, забыв об очередном анекдоте. Лили жила и дышала кино. Но звуковые фильмы сломали ее карьеру. Она так и не сумела избавиться от гортанного акцента своей родной Германии, и никакие уроки дикции не смогли ей помочь. Актриса ушла со сцены в расцвете славы, и никто не узнал о разбившем ее сердце поражении.

Увидев Дейзи, она величественно поднялась. Ни одна звезда, ни одна старлетка из «Уорлдуайд» не была приглашена на вечеринку. Лили не выносила, когда ее затмевали, а рядом с этой гибкой грациозной девушкой она казалась старухой. Взоры всех устремились на незнакомку, которую вела за руку Пэтси Смайт.

Лили недовольно поджала карминово-красные губы.

– Это не студийная вечеринка, – ледяным тоном сообщила она. – Вход только по приглашениям.

Дейзи улыбнулась.

– Я приглашена, – вежливо сообщила она. – Мы пришли с Бобом Келли.

Лили медленно опустилась на стул и жестом отослала свою свиту. Платье из аметистового атласа, трогательно дешевое, выглядело, однако, на девушке творением известного модельера. Ревность, на мгновение сжавшая сердце Лили, тут же улетучилась. Она не выносила только людей второго сорта. А девушка, стоявшая перед ней, несомненно, не подпадала под эту категорию.

– Вы работаете в «Уорлдуайд»? – резко спросила старая актриса.

– Нет.

– Значит, следует начать, и как можно скорее, – сухо объявила Лили. – Это первоклассная студия, с одним из лучших режиссеров в городе.

Она глубоко затянулась сигаретой.

– Где Боб собирается показать вас? В «Уорнер Бразерс»? «Юниверсл»?

– Нигде, – сдержанно объяснила Дейзи, – Боб не хочет, чтобы я работала на студии.

Лили выпустила кольцо дыма и пристально вгляделась в девушку.

– В таком случае он просто дурак, – язвительно заметила она. – Ваше место перед камерой оператора! Даже слепому это видно!

Шум вокруг вздымался и опадал точно волны, но женщины ничего не слышали.

– Знаю, – кивнула Дейзи с обезоруживающей искренностью. – Но Боб не понимает. Пока.

Лили яростно раздавила сигарету в пепельнице.

– И сколько вы собираетесь ждать, пока он наконец прозреет? Чьей жизнью вы живете? Его или своей? – Она наклонилась вперед и, сверкая глазами, вцепилась в запястье девушки. – Существует очень мало людей, дитя мое, ничтожно мало тех, кого «любит» камера. Это качество нельзя приобрести. С ним можно только родиться. Оно здесь… – Лили постучала по виску лакированным ноготком, – …и здесь. – Она хлопнула себя рукой по животу. – Внутри тебя. Это не жесты, не слова и не игра. Это нечто присущее лишь тебе, и никому иному. – Разжав пальцы, она откинулась на спинку кресла. – И у тебя это есть.

Сердце девушки учащенно забилось. Лили говорила о том, что ей было уже известно, и знание это оказалось почти невыносимым.

– А я гадал, куда ты запропастилась, – окликнул Боб, подходя к ним вместе с Джеффом Клейборном.

– Вижу, уже поздно вас знакомить! – весело объявил Джефф, целуя мать в густо напудренную щеку.

Боб что-то говорил, но Дейзи не понимала ни единого слова. В руку ей сунули высокий стакан, и она тупо приняла его. Боб болтал с Джеффом. Пэтси Смайт восхищалась ее платьем, и Лили Райнер смотрела на нее так, словно заглядывала в душу.

Нужно уходить отсюда. Куда угодно. Туда, где тихо и спокойно и она могла бы все обдумать. Подавить непрошеный взрыв эмоций, так бесцеремонно взбудораженных словами Лили.

Она протолкалась сквозь толпу в аляповато обставленный холл. Над головой сверкала хрустальная люстра, пол был устлан винно-красным ковром, стены обтянуты шелком. В углу стояли мраморная подставка для телефона и стул. Девушка села, чувствуя, как трясутся поджилки, словно она находится на краю пропасти. Кто-то оставил на подставке пачку сигарет и зажигалку. Она неуклюже раскрыла пачку, так, что вывалились все сигареты, и начала неумело возиться с зажигалкой.

– Позвольте мне, – раздался за спиной глубокий низкий голос.

Зажигалка с грохотом покатилась по столу, сигарета выпала из безвольных пальцев. Девушка едва нашла в себе силы повернуть голову.

Он сидел на ступеньках лестницы, в тени, куда не проникал свет люстры. Наконец он шевельнулся, поднялся на ноги и шагнул к ней с грацией и чувственной небрежностью настоящего хищника.

Девушка не могла говорить, не могла двинуться. Он достал черную сигарету из золотого портсигара, зажег, глубоко затянулся, а потом вынул ее изо рта и осторожно сунул в полураскрытые губы девушки.

Она тряслась как от озноба. Девушка сделала последний шаг и теперь летит… летит… вниз… в черную неизвестность… во мрак… и слышит откуда-то издалека тихий голос Видала Ракоши:

– Трудно поверить, что вы когда-либо бывали в Орегоне.

Глава 4

В соседних комнатах по-прежнему стоял шум, оттуда доносились смех и музыка, но Дейзи уже ни на что не обращала внимания, кроме темной, невероятно привлекательной головы, склоненной к ней. Эти бездонные глаза пригвоздили ее к месту, будто хотели вобрать в себя, беспощадно сжигая, как лесной пожар. Она пыталась встать, сохранить хоть какое-то подобие достоинства, но ни сил, ни воли не осталось. Темно-красные стены и пол закружились перед ней в гротескном водовороте света и красок, а в самом центре, притягивая ее, словно мошку к пламени, сверкали горящие глаза Видала Ракоши. Она задыхалась. Сигарета, выпавшая изо рта, прожгла дыру в фиолетово-аметистовом атласе. Видал молниеносно сбросил сигарету на пол и раздавил каблуком.

– Вам больно?

В этом низком баритоне прозвучала такая неподдельная тревога, что девушка мгновенно очнулась.

– Н-нет…

Она, пошатываясь, встала. Но Ракоши даже не отодвинулся, чтобы позволить ей пройти. Он был так близко, что она чувствовала его теплое дыхание, ощутила почти неуловимый запах его мужественности.

– Простите, – пробормотала она, оглушенная безумным стуком собственного сердца.

– Нет.

Венгр как будто почуял, что получил над ней неограниченную власть. Глаза его сузились, и взгляд, дерзкий, пронизывающий и решительный, приковал девушку к месту.

– Теперь, когда я снова нашел вас, никогда не потеряю. Никогда не позволю покинуть меня.

Девушка, понимая, что вот-вот потеряет сознание, покачнулась, и тотчас теплая рука легла на ее плечо.

– Пойдем туда, где мы можем поговорить.

– Нет, – прошептала Дейзи. Сейчас, когда ее мечты соприкоснулись с реальностью, девушку внезапно охватил ужас. Она попыталась отстраниться, но Ракоши легко удержал ее.

– Почему нет?

Темные брови вопросительно поднялись.

Его прикосновение обжигало кожу. Она никуда не пойдет с ним. Пойти с этим человеком означает бросить Боба, а такое немыслимо. Он не заслужил подобного обращения. Боб был так добр к ней. Добрее, чем кто бы то было на свете.

Рыдания душили девушку. Она любила Боба, но вовсе не такой любовью, которая была ему необходима. Недалек день, когда ей придется выложить ему все начистоту, но этот день еще не пришел, и она не может просто повернуться и уйти с Ракоши. Не может!

– Нет, – снова пробормотала она пересохшими губами. – Пожалуйста, пустите меня.

Сильные оливково-смуглые пальцы лишь крепче сжали ее руку, и Дейзи почудилось, будто почва ушла у нее из-под ног. Ей показалось, словно все ее жизненные принципы трещат и рушатся, и выхода нет. В сознании эхом отдавались слова Лили. Для чего она живет? Ради Боба или себя самой?

Боль пронзила Дейзи, и она с отчаянием осознала, что никогда не сможет полностью принадлежать Бобу. Он любил ее, но никак не хотел понимать. И чутье ей подсказывало, что стоявший рядом человек прекрасно ее понимает. Дейзи предприняла последнюю бесплодную попытку ухватиться за мирок, ставший ее убежищем.

– Я приехала с Бобом Келли, – объяснила она, уже зная, что сражение проиграно. – Он будет меня искать.

Легкая улыбка тронула губы Ракоши.

– Но не найдет, – ответил он и уверенно взял Дейзи за руку.

Девушка поняла, что с этой минуты ее жизнь круто изменилась.

Дейзи не помнила, как вышла из дома. Видал Ракоши крепко сжимал ее ладонь. Она почти бежала, пытаясь попасть в такт его широким шагам. Они пересекли мокрый от росы газон, остановились на подъездной аллее, посыпанной гравием, и Видал открыл дверцу светло-голубого «дузенберга». Дейзи не спрашивала, куда они едут. Ей было все равно. Теперь она с ним, и этого достаточно.

В отличие от Боба он вел машину с раскованной небрежностью, поразительной беспечностью и равнодушием к опасности, минуя повороты с убийственной скоростью, ни на мгновение не выпуская руля. Выхваченные светом фар мелькали дома, деревья, фонари и исчезали, проглоченные го тьмой.

Девушка сидела молча, боясь шевельнуться. Отныне мир и покой покинули ее навсегда. Что-то так долго дремлющее в душе теперь проснулось. Вкус к жизни, энергия, дерзость, воспламенявшие кровь и заставлявшие нервы напряженно вибрировать. Она знала это инстинктивно, с того дня, как впервые появилась на съемочной площадке. Отныне обратной дороги нет. Ее судьба неразрывно связана с этим человеком.

Ракоши объехал бульвар Сьенега и направился к побережью.

– Сигарету? – спросил он, прерывая молчание. Дейзи кивнула, и он, убрав руку с руля, щелчком открыл портсигар. В неярком свете девушка заметила герб, выгравированный вместо инициалов в одном углу и украшенный большим бриллиантом.

Огонек зажигалки осветил его лицо, красивые, почти сатанинские черты, и Дейзи поняла, почему его называют дьяволом. Черный галстук-бабочка давно исчез, и ворот простой белой вечерней сорочки был распахнут. Услышав ее громкий вздох, он повернул голову и посмотрел ей в глаза. Нестерпимый жар опалил Дейзи. Но его белые зубы блеснули в чарующей улыбке, и она невольно спросила:

– Почему вы считаете, что я приехала из Орегона?

Ракоши рассмеялся, и ее смущение и благоговейный страх перед ним мгновенно улетучились. Он – родственная душа, вторая половина, духовно близкий человек, встречи с которым она ждала всю жизнь.

– Ваш брат сказал, что вы уехали из Калифорнии и вернулись в Орегон.

– У меня нет брата.

Ракоши свернул с шоссе, и «дузенберг», рыча мотором, понесся по грязной дороге туда, где гигантские волны непрерывно накатывали на пустынный берег.

– Я знаю. Прекрасная игра… для человека, не имеющего никакого отношения к актерскому ремеслу.

Девушка не уточнила, что он имеет в виду. Она и без того все поняла.

Машина въехала на дюну, и Видал нажал на тормоза. В лунном свете поверхность океана представлялась черным шелком, и набухающие волны разбивались кружевной пеной о мелкий белый песок. Ночной бриз нес запах соли и прохладу. Ракоши снял смокинг и накинул на плечи девушки, пока они шли, спотыкаясь и скользя к самому берегу. Дейзи скинула босоножки на высоких каблуках и подставила лицо ветру.

– Здесь очень красиво и очень одиноко.

– Поэтому я и приехал сюда.

Порывом ветра платье прижало к телу: скользкий атлас льнул к коже, облепив груди и бедра, а подол рвался и трепетал фиолетовым флагом. Видал оценивающе прищурился. Она казалась одновременно воплощением невинности и дикой языческой богиней. Той, которая затмит Грету Гарбо на экране. Некоторое время оба молчали. Белая ажурная пена ложилась к ногам.

– Вы знаете, что мне нужно от вас, не так ли? – спросил он наконец, и по спине Дейзи побежали мурашки. Что бы он ни имел в виду, она отдаст это по доброй воле и никогда не пожалеет.

– Я хочу снимать вас. Мне нужно убедиться, что тот внутренний свет, которым вы обладаете, не пропадет на экране.

В эту минуту луна освободилась из плена облаков. Ракоши ожидал горячей благодарности, клятв в вечной преданности, глупого потока бессмысленных заверений в том, что она всегда мечтала быть кинозвездой. Но девушка молчала, оставаясь при этом странно безмятежной. На нее снизошло какое-то необычайное спокойствие, сродни хладнокровию, и Ракоши облегченно вздохнул – она действительно не похожа на остальных.

Он поднял камешек и далеко запустил в темную воду.

– Я человек, повинующийся инстинктам, – объявил он, констатируя факт, который никто из близких его друзей не осмелился бы отрицать. – По моему мнению, у вас редкий дар, Валентина.

Их руки мимолетно соприкоснулись, и девушка затрепетала.

– Но ожидаю от вас абсолютного повиновения. Железной дисциплины.

Темные брови мрачно сошлись. Сейчас он удивительно напоминал римского императора, привыкшего к беспрекословному послушанию и покорности своих подданных.

Видал остановился, глядя на нее сверху вниз.

– Надеюсь, вы поняли?

Она едва доходила ему до плеча. Девушка повернула голову; ветер разметал по плечам длинные волосы. Лунный свет подчеркивал трогательную чистоту девичьего профиля, и режиссер, никогда не засыпавший в Ракоши, немедленно начал прикидывать, удастся ли старшему осветителю Дону Саймонсу воспроизвести этот эффект.

– Хорошо, – сдержанно согласилась она, и Видал, пораженный таким самообладанием, удивленно покосился на нее.

– Откуда вы взялись, черт возьми? – поинтересовался он, чуть улыбаясь.

Сверкнув в темноте глазами, она сказала со стальной решимостью:

– Это не важно. Я все равно не вернусь назад.

Видал засмеялся, и в эту минуту она, споткнувшись, упала на него. Он подхватил девушку, и они ненадолго замерли, а потом смех в его глазах растаял. Видал наклонился и властно завладел ее губами.

Дейзи была не готова к поцелую. Ее губы покорно раскрылись навстречу Видалу. Мгновенное потрясение тотчас сменилось жгучим наслаждением, когда его язык проник ей в Рот, пробудив в девушке доселе неведомые ощущения. Она была почти раздавлена, прижата сильными руками к твердым чреслам. Дейзи задыхалась. Она принадлежит ему, только ему… навсегда…

Но тут он отстранился, так же внезапно, как сжал ее в объятиях.

– Пойдем, – зло бросил Видал, мрачно хмурясь, и, круто повернувшись, направился прочь так быстро, что она едва поспевала за ним. – Завтра трудный день. Я пришлю за вами студийный лимузин.

– Но куда? Где я буду жить? – осмелилась она спросить, стараясь не замечать, как гулко стучит ее сердце.

Видал слегка пожал плечами.

– Там, где жили до сих пор.

– Я жила с Бобом, – пояснила она и поморщилась от внезапной боли, пронзившей ее при упоминании этого имени. – И не смогу вернуться. Никогда.

Это было правдой. Дейзи осознала это, едва ступив в залитый светом холл Лили Райнер. Ее жизнь необратимо изменилась, и ради Боба, только ради Боба разрыв с прошлым должен быть быстрым и окончательным. Как разрез хирургического скальпеля.

Девушка вздрогнула. Неужели именно это испытала мать, когда подъехала в потрепанном «форде» к монастырским стенам? Может, она тоже любила дочь, но понимала, что у них нет общего будущего?

Буруны, увенчанные белыми шапками, оглушительно ревели, разбиваясь о берег, лизали ее ноги и кололи щеки брызгами пены.

Боб будет чувствовать себя таким же покинутым, как она сама. И, подобно ей, тоже не сможет понять.

Слезы блеснули на длинных темных ресницах. Дейзи внезапно показалась себе очень старой, почти дряхлой. Остаться с Бобом означает обмануть его. Он заслуживает от женщины своей жизни гораздо большего, чем Дейзи могла дать ему. Благодарность не заменит любви, и постепенно когда-нибудь он поймет и простит ее, как она в свое время поняла и простила мать.

Их взгляды встретились, и она подняла подбородок чуть выше.

– Куда лимузин заедет за мной? – снова спросила она. Лицо Видала стало жестким. Всего несколько часов знакомства, а от нее, как от всякой женщины, сплошные неприятности!

Он мысленно выругался. Никто и никогда не приезжал с ним в Вилладу. Это установленное им самим непреложное правило еще ни разу не было нарушено.

Видал рассерженно вдохнул. Сегодня придется сделать исключение. Завтра он поселит ее в «Беверли-Хиллз» или «Беверли-Уилшир».

– В таком случае вам лучше поехать со мной, – сухо объявил он, открывая дверцу машины. Едва дождавшись, пока она сядет рядом, он включил зажигание, развернул автомобиль и вновь направил его к шоссе.

Дейзи сознавала, что здравомыслие и рассудительность покинули ее. Он сказал, что никогда не позволит ей снова сбежать. Целовал со свирепой страстью. Почему же теперь молчит, превратившись в незнакомца, снедаемого непонятным гневом, причины которого она не понимала.

Только когда шоссе осталось позади и машина начала взбираться вверх по крутому и непроницаемо-темному каньону, она нашла в себе мужество нерешительно спросить:

– Вы в самом деле хотите, чтобы я приехала завтра на студию?

– Да, – резко бросил он. – Мне нужна чертовски хорошая кинопроба, чтобы убедить руководство «Уорлду-аид» заключить с вами контракт и позволить снимать в фильме, который я уже представляю себе.

– Каком? – с любопытством спросила девушка. Они круто повернули, и глаза Ракоши злобно блеснули.

– Фильм, который директора студии вовсе не намереваются запустить в производство… пока.

– И вы сумеете заставить их изменить решение?

– Если они не согласятся, я пригрожу обратиться к Сесилу де Миллу в студию «Лески».

– И вы можете это сделать?

– Я делаю все, что хочу, – процедил он, вновь помрачнев.

У Дейзи перехватило дыхание. Как ей хотелось быть похожей на него! Быть такой же бесстрашной, дерзкой, отчаянной, не бояться жизни! Смотреть миру в лицо – неукротимо, твердо, с беспечным вызовом. Делать то, чего хочет она. Стать Валентиной. Личностью, созданной ей самой.

Девушка закрыла глаза и поклялась, что отныне никогда не будет думать о себе как о Дейзи. Дейзи Форд умерла. Осталась лишь Валентина.

Холмы зловеще нависали над ними – темные силуэты во мраке ночи. Наконец, когда они добрались до самой голой, бесплодной вершины, Видал свернул с узкой дороги и остановил автомобиль у большой уединенной виллы.

Слуга-филиппинец поспешил навстречу, удивленно подняв брови при виде Валентины.

– Хотите выпить? – спросил Видал, беря с серебряного подноса, принесенного Чеем, традиционный высокий стакан бренди и содовой.

– Нет, спасибо.

Валентина в изумлении осматривалась. Никогда не видела она ничего подобного. Одна стена была целиком из стекла, и видневшиеся вдалеке огни свидетельствовали о том, что где-то, в другом доме, веселились запоздалые гости. Ковер был белым и таким пушистым, что ноги утопали в нем по щиколотку, стены обтянуты черной кожей; очень много картин и книг. Девушка внезапно застеснялась своих босых ног и растрепанных волос и залилась краской смущения. Что подумает о ней молодой человек, слуга Видала?

Но выражение лица филиппинца оставалось непроницаемым. Он лишь бесстрастно поклонился, когда хозяин приказал:

– Пожалуйста, проводите мою гостью в испано-мавританскую комнату. Завтра нам обоим нужно с утра ехать на студию.

– Да, сэр.

Видал шагнул к лестнице, но тут же остановился, не сводя с девушки глаз. Темные глубины оставались таинственно непроглядными, как ни пыталась понять Валентина, о чем он думает.

– Доброй ночи, – пожелал он и, не оглядываясь, поднялся по ступенькам в свою спальню. Несколько мгновений спустя раздался громкий стук захлопнувшейся двери.

Чей тотчас же оказался рядом.

– Сюда, пожалуйста. Испано-мавританская комната на первом этаже. Там очень красиво.

Девушка считала, что, покинув монастырь, навеки распрощалась с одиночеством. Теперь же ей стало ясно, как она ошибалась. Одиночество терзало ее как никогда раньше. Валентина неохотно последовала за Чеем в комнату для гостей и, конфузливым шепотом пожелав слуге спокойной ночи, выскользнула из платья, оставив фиолетовый атлас лежать на полу сверкающей лужицей.

Она в доме Видала Ракоши. Он проведет ночь всего в нескольких шагах от нее. Не об этом ли она мечтала? Грезила?

Валентина вздохнула и легла в постель, зная, что должна довольствоваться достигнутым, впрочем, она отчетливо понимала также, что не найдет мира и покоя, пока не разделит с ним не только кров, но и ложе, не завладеет его сердцем, душой и телом.

Девушка закрыла глаза, но сон не шел. Завтра ей придется встретиться с Бобом и все ему объяснить. Но даже эта мысль не могла вытравить воспоминание о горящих губах Видала Ракоши.

Ею двигала железная решимость, как в тот день, когда она выходила из ворот монастыря. Она заставит Видала Ракоши влюбиться в нее.

Валентина притронулась кончиками пальцев к вспухшим губам и с легкой улыбкой заснула.

Утром ее разбудил Чей и попотчевал свежим кофе, горячими булочками и ледяным апельсиновым соком. Она поспешно оделась, представляя, как неуместно выглядит вечернее платье ранним утром.

Закрыв за собой дверь комнаты, Валентина обернулась и увидела Ракоши, ожидавшего в холле. Он уже успел прокатиться верхом. Сапоги были покрыты тонким слоем пыли, а ворот рубашки по обыкновению распахнут.

– Вы позавтракали? – спросил он, словно намекая, что она причинит ему кучу неудобств своей медлительностью, если еще не успела поесть и умыться.

– Да. – Валентина нерешительно шагнула к нему. – Что делать с моей одеждой? Как я появлюсь на студии утром в вечернем платье?

Видал с трудом сдержал улыбку.

– Не волнуйтесь. Не вы первая. Совершенно не важно, в чем вы появитесь. Студийная костюмерная обо всем позаботится.

Он решительно повернулся, и она последовала за ним в прохладу и свежесть рассвета. У ворот ожидал водитель в «роллс-ройсе», чтобы везти их на студию.

– Начальник актерского отдела на киностудии ни черта о вас не знает, – заметил он, как только машина сделала первый поворот и перед ними открылась долина Кахуэнга. – Если даже разверзнется преисподняя и начнется светопреставление, мило улыбайтесь и не говорите ни слова. Я сам все улажу.

Хотя оба сидели на заднем сиденье, расстояние между ними казалось непреодолимым. Словно он никогда не дотрагивался до нее. Не целовал. Валентина крепко стиснула лежавшие на коленях руки.

– Откуда вы знаете, что я смогу играть? – с любопытством поинтересовалась она.

– Потому что я – Ракоши, – ответил он, и сердце Валентины лихорадочно забилось. Она начала нервно ломать пальцы, и он, видя, как девушка волнуется, сказал уже мягче: – Не тревожьтесь о том, способны ли вы сыграть роль. Это придет само собой. Не только драматический талант делает актера кинозвездой. Внешность, движения, мимика, голос… все это важно, но недостаточно, иначе тысячи людей могли бы стать знаменитостями.

– Но что же тогда главное? – спросила наконец девушка, когда горы Санта – Моника залил розовый свет, а лимонные и апельсиновые рощи стали отчетливо видны в первых лучах солнца.

– Индивидуальность. То самое качество, которым вы наделены в избытке. Это привлекает и удерживает внимание, заставляет пытаться еще и еще раз увидеть вас.

– И у меня она есть?

– Несомненно, – резко бросил Ракоши, наклоняясь вперед и нажимая незаметную кнопку, открывающую бар красного дерева. Внутри оказались стаканы и серебряные фляжки. Еще не было и шести часов утра.

Валентина пыталась оторвать взгляд от Видала и не могла. Какие у него сильные руки! Так и хочется до них осторожно дотронуться. Зарыться пальцами в жесткие иссиня-черные волосы.

– Что произойдет, когда мы приедем на студию? – спросила она.

– Сначала я отведу вас к гримеру, потом к парикмахеру, а уж потом в костюмерную.

– И я сыграю сцену из фильма?

– Да, – кивнул Видал и, поколебавшись, добавил: – Вот уже много лет я хочу снять фильм о войне Алой и Белой розы, между домами Ланкастера и Иорка за английский трон. XV век.

– Нечто вроде «Черных рыцарей»?

Губы Видала дернулись в улыбке.

– Ничего общего. Эту картину мог бы снять слепой, глухой и немой. Я хочу создать фильм, который люди будут стремиться увидеть и через пятьдесят лет. Классику. Было время, когда я считал, что главную роль сможет сыграть лишь Гарбо. Но ваше появление на съемочной площадке все изменило. Я стал думать по-другому, стал иным, нежным и задумчивым.

Однако Валентина встревоженно уставилась на венгра.

– Мои познания в истории Англии исчерпываются сведениями, что Вильгельм Завоеватель покорил ее в 1066 году и что сын теперешнего короля очень красив.

Видал невольно сдвинул брови. Светловолосый, учтивый принц Уэльский славился прекрасными манерами и был полной противоположностью ему.

– Придется учиться, – сухо заметил он. – Я хочу, чтобы вы не просто играли роль Маргариты Анжуйской, а стали ей.

– Кто эта Маргарита? – без обиняков осведомилась девушка.

Видал усмехнулся. Любая другая женщина скорее всего притворилась бы, что знает все о Маргарите, нежели призналась в собственном невежестве.

– Маргарита Анжуйская была настоящей тигрицей. Вспыльчивая, неукротимая, мужественная и страстная. Урожденная француженка и жена Генриха VI Английского. – Глаза его лукаво блеснули. – Не очень-то они подходили друг другу. Генрих был настоящим ханжой и постоянно предавался молитвам и покаянию. Когда родился их сын, августейший отец объявил, что он, вероятно, был зачат Святым Духом.

Девушке на какое-то мгновение показалось, что выросший между ними барьер вот-вот разрушится, но они уже въезжали в ворота студии, и Видал смолк. У забора толпились люди, ожидающие набора в массовку. Пожилой человек, так откровенно косившийся на Боба в тот раз, когда он привез Валентину, теперь браво взял под козырек и пожелал мистеру Ракоши доброго дня.

Они миновали офис отдела по набору актеров и оказались на съемочной площадке. Декорации для «Черных рыцарей» давно уже были демонтированы. На их месте возвышался вокзал с паровозом и вагонами. Девушка вспомнила, как неотразимо красива была Романа де Сайта в костюме средневековой принцессы, и неожиданно засомневалась в своих силах. Именно Романе следует дать роль Маргариты Анжуйской! Романе, с се золотыми волосами и фарфорово-голубыми глазами.

«Роллс-ройс» остановился, и водитель открыл дверцы.

– Послушайте, что бы со мной ни делали в гримерной, я все равно никогда не буду похожа на Роману де Сайта, – пробормотала она в панике.

– Упаси Господь, – охнул Видал, поднимая с сиденья папку. – В одной этой студии не меньше сотни Роман, а по-моему, ее одной уже более чем достаточно!

Шофер по-прежнему стоял у дверцы. Чуть поколебавшись, Валентина ступила на землю. Головы всех присутствующих начали поворачиваться в ее сторону. Каждый появившийся в обществе Видала Ракоши мгновенно привлекал внимание окружающих, и несколько спешивших куда-то администраторов немедленно остановились, чтобы посмотреть вслед девушке, которая поднималась вместе с режиссером по деревянной лестнице, ведущей в гримерную.

– Доброе утро, мистер Ракоши, – приветствовал венгра Уолли Баррен, немедленно оставляя попытки превратить явно скучавшего актера в испанского конкистадора. Визит enfant terrible[5] «Уорлдуайд» был крайне редким и оттого еще более значимым событием.

– Доброе утро, Уолли. Позвольте познакомить вас с Валентиной.

Уолли встревоженно заглянул в свои записи на пюпитре.

– Здесь нет ее имени, мистер Ракоши. Она пробуется для «Тревожного рассвета»?

– Она пробуется не для «Тревожного рассвета» и ни для какого другого фильма, Уолли.

– Но актерский отдел всегда указывает роли, на которые пробуются актрисы, мистер Ракоши.

– Ее прислал не актерский отдел.

– Вот как…

Уолли судорожно перевел дыхание.

– Понимаю. Что же вы хотите от меня, мистер Ракоши?

– Прежде всего я не хочу, чтобы вы превратили ее в копию всех этих роскошных девиц, претендующих на звание кинозвезд.

– Конечно, мистер Ракоши, – кивнул Уолли, подавляя улыбку. – А мистер Гамбетта знает о… пробе мисс Валентины?

– Это не его дело… пока.

Уолли весело ухмыльнулся и, усадив Валентину, набросил ей на плечи пеньюар, пока его помощники занимались конкистадором.

Теодор Гамбетта был самозваным императором «Уорлдуайд». Родившись в одной из многочисленных лачуг на бесплодной выжженной солнцем земле, он создал «Уорлдуайд» и превратил ее в одну из самых больших и известных студий мира. Вавилон сиял во славе и рушился в позоре на площадках «Уорлдуайд», Моисей спускался с горы Синай. Красное море расступалось. Гражданская война начиналась и заканчивалась победой Севера. До появления Ракоши никто и не думал претендовать на то, что фильмы «Уорлдуайд» имеют какое-то отношение к настоящему искусству, зато ни один человек не оспаривал, что по части кассовых произведений она оставила далеко позади своих конкурентов.

Валентина села перед огромным, ярко освещенным зеркалом, а Видал, открыв папку, подошел к Уолли.

– Это эскизы к костюмам, Уолли. Эпоха – середина XV века, но женщина не тоскующая принцесса, запертая в башне из слоновой кости. Она настоящий воин. Женщина, которая вела мужчин в битву, потому что ее муж оказался слишком слабым и ничтожным.

Уолли приподнял подбородок Валентины и, склонив голову набок, задумчиво уставился на девушку.

– Думаю, в центре внимания должны быть глаза. В жизни не встречал таких чертовски выразительных глаз. А линия подбородка? Идеальна, абсолютно идеальна.

Валентина не шевелилась. Они обсуждали ее, словно неодушевленный предмет.

– Я вернусь, чтобы отвести ее к парикмахеру, Уолли.

Если кто-то начнет задавать вопросы, ссылайтесь на меня.

– Будет сделано, мистер Ракоши.

Вспыльчивый венгр уже успел нажить немало врагов на студии, но Уолли к ним, не относился. Все, чего добивался режиссер – неукоснительной точности и профессионализма, этого требовал от себя и гример. И если не получал требуемого, разражалась гроза. Уолли слыл настоящим мастером своего дела.

Он вновь пригляделся к Валентине. За два года работы в «Уорлдуайд» Видал никогда никого не провожал в гримерную – ни звезд, ни стардеток. Кроме того, мистер Гамбетта не знает о ее существовании. Интересная история!

Уолли покачал головой, но тут же забыл обо всем, погрузившись в работу. Это было истинной радостью. Девушка оказалась совершенством. Ни одного недостатка, который необходимо спрятать, никаких изъянов, которые требуется скрыть от беспощадных осветительных приборов.

– Вы давно знаете мистера Ракоши? – спросила Валентина Уолли, находя необъяснимое наслаждение в звуках этого имени.

– Два года, – ответил Уолли, отбрасывая одну кисть и беря другую. – С тех пор как мистер Гамбетта привез его в «Уорлдуайд». Вы даже не представляете, какая суматоха поднялась! Такого волнения я не видел за все двадцать лет, что работаю на студии.

Он осторожно подчеркнул впадины под скулами.

– Никто никогда о нем до этого не слыхал. Мистер Гамбетта был в Европе, увидел там его фильмы и посчитал, что он гений. Дескать, Видал придаст престиж «Уорлдуайд» как никто иной.

Гример отступил, чтобы полюбоваться своей работой. – Конечно, мистер Ракоши не собирается мириться с тем дерьмом, что другие режиссеры. С мистером Гамбетой… – Уолли заговорщически понизил голос, – …не так-то легко сработаться.

– Как, вероятно, и с мистером Ракоши, – улыбнулась Валентина.

– Тут вы совершенно правы, – хмыкнул Уолли. – Когда мистер Гамбетта и мистер Ракоши сталкиваются лбами, искры летят, а шум стоит такой, что все! разбегаются! – Он начал накладывать тени на веки. – В Забавнее всего, что мистер Гамбетта неизменно уступает, мистер Ракоши еще ни разу не ошибся. Все студии в городе мечтают заполучить его. Мейер и Талберг из «Метро-Голдвин-Мейер» предложили ему такие деньги, что Свенсон, услышав об этом, тут же потеряла сознание.

– Глория Свенсон?

– Да. Сама она получала в «Парамаунт» девятьсот тысяч долларов в год. Только счет за одежду составлял восемьдесят тысяч!

Валентина в изумлении моргнула. Она знала, что кинозвезды зарабатывают огромные деньги, но девятьсот тысяч, долларов это было выше ее понимания.

– Если мистер Ракоши станет вас снимать, ваш доход будет не меньше, – ободряюще заметил Уолли.

– Я бы просто не знала, что делать с такими деньгами.

– Тратить их, детка. Тратить, – объяснил Уолли, меняя кисть на пуховку.

Ему нравилась последняя находка мистера Ракоши. В этой девушке чувствовались безыскусная прямота и искренность, так непохожие на манерность и притворство большинства старлеток «Уорлдуайд».

– Скажу по секрету, что вы единственная, которую самолично привел режиссер. Обычно актеров, претендующих на заключение контракта, присылает актерский отдел. Думаю, мистер Ракоши замыслил для вас нечто совершенно особенное. – Уолли осторожно обвел линию губ карандашом. – Все, чего ни коснется мистер Ракоши, превращается в золото. Если он выделил вас, можете ставить последний доллар на то, что вы на пути к самой вершине.

Он принялся смешивать на дощечке два различных цвета, чтобы добиться необходимого оттенка губной помады, который не казался бы слишком резким в свете юпитеров.

– Только учтите, вам придется трудиться до упаду. Он не щадит ни себя, ни других. Если ваша проба удасготовьтесь работать по восемнадцать часов, пока фильм не будет отснят. Когда последняя часть «Черных рыцарей» благополучно оказалась в яуфе[6], Романа де Санта немедленно отправилась в санаторий, объявив, что страдает переутомлением и что мистер Ракоши подвергал ее морально жестокому обращению, несомненно, послужившему бы основанием для развода, будь они женаты.

– Мистер Ракоши и мисс де Санта были очень близки? – нерешительно осведомилась Валентина, вспомнив, как по-хозяйски брала его под руку Романа.

– Нет, что вы! – удивился Уолли. – Верность и преданность мистера Ракоши жене поистине легендарны.

Валентина смотрела в зеркало, как Уолли, закончив хлопотать над ее губами, опять занялся глазами. Несколько мгновений она ничего не ощущала. Сердце, казалось, вообще перестало биться.

Уолли стер кольдкремом тщательно наведенную карандашом бровь и все начал заново. Валентина судорожно вцепилась в подлокотники кресла.

– Вы сказали, что мистер Ракоши женат?

Голос звучал странно даже для нее самой, словно говорил кто-то другой, а она наблюдала за происходящим с огромного расстояния.

– Они сыграли самую пышную свадьбу, которую когда-либо видел этот город, – подтвердил Уолли. – Миссис Ракоши происходит из древнего новоанглийского семейства. Если верить тому, что говорят, ее предки прибыли сюда на «Мейфлауэре»[7].

Собственное отражение поплыло перед глазами девушки. Не сиди она в кресле, наверняка упала бы. Валентина будто опять очутилась в кабинете настоятельницы лицом к лицу с ужасающе горькой правдой, такой мучительной, что все связные мысли мгновенно вылетели из головы. Ей показалось, что она умирает. Невозможно жить с такой болью. Немыслимо.

– Она много времени проводите Европе. Сейчас уехала в Швейцарию, – объяснил Уолли, но в этот миг на лестнице послышались шаги Видала, и Валентина умудрилась наконец перевести дыхание, когда дверь открылась.

Глава 5

Ракоши вошел в комнату и оценивающе оглядел девушку.

– Хорошая работа, Уолли.

– Спасибо, мистер Ракоши.

Он стоял всего в нескольких дюймах от нее. Валентина остро ощущала запах его одеколона.

– Парикмахер ждет, – сообщил Видал, и она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Уолли нахмурился, глядя им вслед. От него не укрылась реакция девушки на упоминание о женитьбе мистера Ракоши. На мгновение ему стало жаль ее. Милая девушка, но ей придется научиться сдерживать себя, притворяться, умело носить маску, если она хочет выжить в джунглях Голливуда.

Гример в отчаянии покачал головой и сосредоточился на актрисе, ожидавшей превращения в красавицу с Юга. Он давно уже перестал давать непрошеные советы звездам и старлеткам, ежедневно проходившим через его руки.

Оказавшись у парикмахера, Валентина избегала взгляда и прикосновений Видала. Словно осколок льда вонзился в ее сердце, остудив кровь до такой степени, что никакое летнее солнце не могло бы его согреть. Если Видал и заметил ее молчание, то ничем не дал понять это. Только когда они шли в костюмерную, он заговорил сам:

– Я не собираюсь делать обычную пробу. Мне нужно показать Гамбетте нечто гораздо большее. – Он вручил Валентине несколько страничек сценария. – Это первая сцена, где пятнадцатилетняя Маргарита Анжуйская узнает от дяди, Карла VII, что она должна выйти замуж за короля Генриха Английского, дабы укрепить мир между двумя государствами.

В горле у Валентины мгновенно пересохло, а сердце колотилось так, что лишь с большим трудом ей удалось выговорить:

– Англия и Франция тогда воевали?

Видал улыбнулся, и она быстро отвернулась, чтобы он не заметил, сколько боли стынет в глазах.

– Чему, спрашивается, вас учили в школе? В начале XV века едва ли не половина Франции принадлежала Англии, и только после гибельного правления Генриха во владениях англичан остался лишь Кале.

– Не пойму, почему я должна знать историю Англии? – вскинулась девушка.

– Возможно, вы правы, но через несколько недель вам придется выучить ее назубок. Во второй сцене Маргарита, отчаявшись расшевелить своего мужа-мямлю, решает поднять и повести армию сама, чтобы сохранить английскую корону для супруга и сына.

Его близость становилась невыносимой.

– Кто будет играть роли Карла VII и Генриха? – спросила она, не поднимая глаз.

– Пока неизвестно. Прочтите сценарий и постарайтесь запомнить, сколько сможете. Не важно, пусть даже придется читать его. Главное, как вы держитесь перед камерой.

Они вошли в костюмерную, и Валентина встала от него как можно дальше, гадая, выдержит ли его присутствие в тесном пространстве съемочной площадки.

– Все готово? – спросил он у крохотной энергичной седовласой дамы в пенсне.

– Как вы требовали, мистер Ракоши. Костюм нашли.

– Прекрасно, – кивнул он и, повернувшись, вышел из комнаты.

Костюмерша попросила Валентину раздеться в маленькой гардеробной, а сама сняла с вешалки роскошный бархатный наряд и последовала за девушкой. Широкая юбка с длинным шлейфом была оторочена мехом горностая. Женщина натянула костюм на Валентину и повела ее в примерочную. Пока платье закалывали и подшивали, девушка медленно читала сценарий, постепенно обретая уверенность. От нее требуется то же, что и всегда – заставить звучать написанные на бумаге слова. В восемь лет она выучила наизусть поэму Теннисона «Леди Шалотт» и каждый раз плакала, читая последние грустные строфы. «Песнь о Гайавате» Генри Лонгфелло она запомнила с удивительной, жадной легкостью. По мере взросления тексты становились все сложнее: любимые места из Писания, целые страницы учебника истории Америки. Прекрасная память помогала девочке скрасить скуку и одиночество в лишенном книг дортуаре. Теперь эта способность станет неотъемлемой частью ее жизни.

Валентина, наконец отложила сценарий и погляделась в зеркало. Глаза ее широко раскрылись, с губ сорвался радостный возглас. Тяжелое средневековое платье преобразило ее. Она стала Маргаритой Анжуйской – пятнадцатилетней девочкой, послушно, но непокорно внимавшей дяде, самому могущественному королю в Европе. Волосы распущены по плечам и увенчаны золотой диадемой, украшенной поддельным жемчугом и стразами.

Вернулся Видал.

– Готова? – спросил он и неожиданно для себя осекся. Много лет Маргарита Анжуйская жила лишь в его воображении. Теперь он увидел ее воочию, из плоти и крови.

– Да.

Маргарита Анжуйская не влюблена в женатого мужчину. Маргарита Анжуйская – хозяйка своего сердца. Ей не придется страдать. Трепетать от одного вида стоящего рядом мужчины. Сознание этого давало ей внутреннюю свободу, о которой она, казалось, не могла помыслить. Высоко подняв голову, девушка бесстрашно встретила его взгляд и вышла из комнаты так величественно, словно была окружена фрейлинами.

Видал улыбнулся. Теодор Гамбетта еще не знает, что он нашел величайшую звезду, никогда в жизни не стоявшую перед камерой. Он отдал приказ никого не пропускать на площадку. Не стоит, чтобы новость раньше времени достигла ушей Гамбетты.

Теперь людей на студии прибавилось. Было уже почти девять утра, и через главные ворота вливался поток администраторов и служащих, идущих в офисы.

Прилавок закусочной осаждали сценаристы, ассистенты режиссеров, рабочие. Они наспех глотали черный кофе, готовясь к очередному суматошному дню. Актеры массовки спешили получить костюмы и последние наставления.

В магазинчиках, торговавших гримом и театральными принадлежностями, царила суматоха. В парикмахерскую и к чистильщику обуви выстроились длинные очереди.

Видал, оберегая Валентину от толчков, пробирался через толпы подданных Теодора Гамбетты и чувствовал, как в душе нарастает возбуждение. Он непременно поймет, был ли прав, еще до того, как увидит отснятый материал. Поймет в то мгновение, как она встанет перед камерой.

Дверь закрылась, и они оказались в темноте. Валентина заморгала, пытаясь привыкнуть к полумраку маленького павильона.

– Доброе утро, мистер Ракоши.

– Доброе утро, Гаррис. Дайте мне поближе осмотреть эту площадку.

– Мы работали не покладая рук, с тех пор как вы отдали приказ, но три часа – слишком мало времени. Знай мы вчера вечером…

Но Видал уже не слушал. Переступая через змеившиеся по полу кабели, он направился к наскоро сооруженной площадке. Задник представлял собой нарисованный яркими красками интерьер средневекового замка. Перед ним стояли стол темного дуба и стул с высокой спинкой, украшенный искусной резьбой.

Валентина оставалась на месте, боясь пошевелиться. В павильоне было еще человек шестнадцать – операторы, осветители, электрики, рабочие. Никто не обращал на нее внимания. Взгляды присутствующих были неотрывно устремлены на напряженную гибкую фигуру Видала Ракоши.

– Я подумал, не усыпать ли соломой пол, – начал человек по имени Гаррис.

– Нет, – решительно отказался Видал. – Я хочу, чтобы, когда она направится к камере, юбки подметали каменные плиты и при этом громко шелестели. Не желаю никаких других звуков. Ни одного. Только шаги девушки, идущей вперед, пока она не окажется лицом к лицу с дядей и не посмотрит прямо в объектив.

– Будет сделано, мистер Ракоши.

Видал в последний раз оглядел площадку и обернулся к съемочной бригаде.

– Шевелитесь побыстрее. Попробуйте передвинуть юпитер влево.

Валентина молча стояла в тени, пока рабочие располагали по-новому осветительные приборы. Видал хотел снять в первой сцене пятнадцатилетнюю принцессу, вырванную из относительного уединения спокойной жизни, ожидавшую аудиенции у дяди – короля. Что чувствовала эта девочка, когда ей приказали стать женой человека, которого она никогда не видела? Мужчины, который не любил ее, но хотел жениться, чтобы укрепить свое положение на английском троне?

Видал не отходил от Валентины, прожигая ее тревожно-напряженным взглядом.

– Прежде всего мне нужны снимки левого и правого профиля. Потом вам необходимо встать в глубине площадки. По моей команде вы пойдете вперед – очень медленно. Помните, вам предстоит встреча с королем. Королем Франции. Пусть даже он ваш дядя, но обладает абсолютной властью, и ваша жизнь в его руках. Вы не имеете ни малейшего представления, с какой целью устроена ваша встреча. Я хочу почувствовать вашу нерешительность. Англичане желают видеть вас своей королевой, чтобы спасти хотя бы остатки былого величия и английские владения во Франции. Когда Карл XV объявляет вам о предстоящей свадьбе с Генрихом, вы оба прекрасно понимаете причины. Карл считает, что вы обретете влияние на мужа и сумеете использовать его на благо родной страны. Вы же, по его мнению, всего-навсего покорная, уступчивая и безропотная. Он, естественно, ожидает, что, даже выйдя замуж за Генриха, вы останетесь верны интересам Франции.

Видал стоял так близко к Валентине, что она невольно затрепетала и стиснула руки. Нужно забыть о собственном существовании и о Видале Ракоши, человеке, которого она любила. В этот миг остались только Маргарита Анжуйская и строгий режиссер. Так должно быть и впредь, если ей позволят жить и дышать на экране.

– Все готово, мистер Ракоши, – произнес кто-то. Видал поспешно обернулся. Казалось, он осунулся прямо на глазах.

– Спасибо, Гаррис. Валентина, встаньте рядом с креслом. Сначала просто сделаем снимки, а потом будем следовать сценарию.

Они ждали ее. Нужно забыть о невыносимой боли в сердце и превратиться в Маргариту Анжуйскую.

Валентина неуверенно шагнула вперед и остановилась, слегка опираясь о резную спинку кресла. Ее внимание на секунду привлекли рабочие, осветители и операторы. Она не знала, что окажется в нескольких шагах от них. Но представив, что перед ней сестра Доминика, девушка отрешилась от окружающего, и люди словно враз исчезли.

После того как было сделано несколько обязательных снимков, Валентина ушла вглубь площадки, где встала лицом к ослепительно-беспощадному сверканию юпитеров. Видал резко вдохнул, заметив, что ее экземпляра сценария нигде не видно, но тут она направилась к нему, и он понял, что все остальное не имеет значения. Увидев ее впервые, он испытал на себе магическое очарование этого прекрасного лица, и когда раздалось жужжание камер, застыл словно громом пораженный. Волшебство никуда не делось, а между ней и линзами камер, казалось, проскакивали электрические разряды.

– Иисусе, – благоговейно прошептал Гаррис. – Видал, эта дама явилась к нам прямо из другой эпохи.

Валентина остановилась на меловой отметке, перед камерой и несуществующим королем Франции.

– Мой повелитель, – вымолвила она, старательно приседая, и гортанные нотки низкого голоса заворожили съемочную площадку. – Вы хотели поговорить со мной?

Улыбка была неуловимой и нерешительной, улыбкой девушки, не знающей, что ей предстоит. Но тут она подняла голову, и взгляд оказался на удивление дерзким… взгляд женщины, с которой пока еще не пришло в голову считаться ни одному мужчине.

После этой сцены Видал, скрывая свое возбуждение, вкрадчиво предложил:

– А теперь речь королевы-воительницы, Валентина. Снимите венец и отойдите на два шага влево.

Девушка немедленно повиновалась, на несколько мгновений став спиной к нему и съемочной бригаде, а когда повернулась, больше уже не была молодой и беззащитной. Она превратилась в королеву разделенной гражданской войной страны и старалась бороться за сохранение трона для мужа и сына.

– Готово, – произнес кто-то издалека. – Раз, два, три. Мотор!

Валентина резко развернулась, так, что всколыхнулись юбки. Сейчас она стала олицетворением молний и пламени, и сам воздух, казалось, раскалился, когда она призывала войска отразить атаку приближающейся армии, которой было приказано взять ее в плен.

Наконец съемки завершились. Валентина стояла, растерянно оглядываясь на операторов и осветителей, но тут, к своему полнейшему изумлению, услышала дружные аплодисменты.

Видал устремился вперед и схватил ее за руки так крепко, что запястья едва не хрустнули.

– Вы были просто великолепны! Как только Гамбетта увидит материал, мы уже через несколько месяцев начнем съемки « Королевы – воительницы »! Гаррис дружески хлопнул ее по плечу:

– Вот это да! Просто глазам не верю. Не сомневайтесь, леди, вас ждет большое будущее!

Дон Саймонс, главный осветитель, зачарованно уставился на девушку. На его глазах творилась история Голливуда, и он был к ней причастен.

Остальные члены бригады сгрудились вокруг Валентины, выкрикивая поздравления.

– Пойдем, – нетерпеливо бросил Видал и потащил ее за собой. – Я хочу немедленно увезти вас со студии, пока не распространились слухи о появлении новой звезды.

– Куда мы идем?

Его прикосновение сжигало, и Валентина испуганно отпрянула.

– Отель «Беверли-Хиллз», – объяснил он, направляясь к костюмерной. – Даю вам две минуты на переодевание. Ясно?

– Да, – охнула девушка, убежденная, что он лично сорвет с нее костюм, если она не подчинится.

Костюмерша, нагруженная одеждой, едва не столкнулась с ними, но вовремя успела отскочить.

– Две минуты, – прорычал он, швыряя Валентине смятое фиолетовое платье.

Ловкие руки немедленно пришли ей на помощь. Булавки были споро отколоты, крючки отстегнуты, тяжелый парчовый наряд почтительно снят и унесен. Аметистовый атлас казался по сравнению с ним жалким и выцветшим. Валентина поспешно натянула его слегка дрожащими руками. Совершенно неподходящая для этого времени суток одежда!

– Я не могу ехать в отель, – пробормотала она, выходя из костюмерной и чувствуя, как запястье тотчас сжали стальной хваткой. – У меня нет ни денег, ни вещей.

«Роллс-ройс» уже ожидал у выхода, и Видал грубо втолкнул ее на роскошное, обтянутое кожей сиденье.

– У вас будет столько денег, что пересчитать не сможете, – пообещал он, как только машина выехала из ворот. – Увидев сегодняшние пробы, Гамбетта не позволит такой актрисе ускользнуть от «Уорлдуайд».

Девушка безуспешно пыталась отдышаться.

– Я действительно так хорошо играла?

– Да. – Его улыбка была внезапной и чарующей. – Вы действительно играли очень хорошо.

Валентина быстро отвернулась. Он улыбается не ей, просто доволен собой. Потому что вновь оказался прав. Потому что сможет, наконец осуществить свою давнюю мечту.

Валентина обняла себя за плечи, словно пытаясь бороться с душевным смятением. Превратившись в Маргариту Анжуйскую, она на миг забыла о тоске и боли. Теперь же боль подступила с новой силой. Ракоши женат. Он не любит ее, никогда не притворялся, что любит. И никогда не полюбит. Машина скользнула в открытые ворота отеля, и пальцы Валентины судорожно сжались.

Водитель открыл дверцу. Пришлось последовать за Видалом мимо посыльных в ливреях к стойке портье.

– Бунгало для леди, – коротко велел Ракоши.

– Как прикажете, мистер Ракоши.

– Багаж мадам скоро прибудет.

– Конечно, сэр. Сюда, сэр.

Валентина мельком отметила рисунок из розовых и зеленых банановых листьев на стенах, пламя, полыхающее в камине вестибюля, несмотря на летнюю жару, но тут они вышли в сад. Крошечные колибри порхали в ветвях; бирюзовые и золотистые перья переливались на солнце. Повсюду на ухоженных лужайках росли пышные тропические цветы.

Посыльный вставил ключ в замочную скважину. Валентина заметила, как Видал сунул ему в ладонь банкноту, и тут дверь распахнулась, и девушка вступила в прохладу белых кружевных драпировок и розовых ковров.

– Это будет вашим домом, пока я не отыщу что-нибудь более приличное.

Он протянул ей ключ, и пальцы девушки сомкнулись на холодном металле.

– Прошу вас не выходить из комнаты, пока Гамбетта не увидит отснятые сцены, ясно?

– Да, – кивнула она, не сводя с него глаз, – но я должна объясниться с Бобом.

Видал нахмурился. Он уже успел забыть про Боба Келли и почувствовал странное раздражение оттого, что она не последовала его примеру. Глаза его подозрительно сузились.

– Келли – водитель грузовика, – холодно сообщил режиссер. – Вам незачем встречаться с ним.

Глаза девушки опасно сверкнули.

– Он был добр ко мне, – вызывающе бросила она.

– Позвоните ему, если уж так необходимо, – пожал плечами Ракоши, – но не покидайте бунгало.

Он говорил намеренно жестко, не пытаясь скрыть пренебрежения к Келли.

– Когда Гамбетта хочет кого-то видеть, он не станет дожидаться. – Видал остановился у порога, бессознательно уставясь, словно притянутый магнитом, на соблазнительный чувственный рот, и грубо добавил, ненавидя себя за слабость: – Впрочем, и я тоже.

Он резко повернулся и выбежал в залитый солнцем сад, оставив дверь широко открытой. Валентина стояла не шевелясь, пока он не скрылся из виду и звук удаляющихся шагов не замер вдалеке. Потом очень медленно закрыла дверь и прислонилась к ней.

Из скорбного оцепенения ее вырвал посыльный, принесший букет цветов и корзину фруктов, присланные в знак почтения руководством отеля. Она ошеломленно приняла дары, а потом, дрожащей рукой подняв трубку, попросила телефонистку соединить ее со студией.

– Мне нужен гараж, сэр, – попросила она, когда ей ответили.

– Прошу прощения, никаких личных звонков, – проскрежетал металлический голос.

– Это очень важно… семейные проблемы… несчастный случай, – солгала девушка.

На другом конце послышался скучающий вздох:

– Ладно, с кем хотите говорить?

– С Бобом Келли.

– Попытаюсь, но сомнительно, чтобы он был здесь в это время. Надеюсь, вы понимаете, леди, какое одолжение я вам делаю.

– О да, конечно.

Нервно поеживаясь, девушка сжимала трубку, пока не услыхала наконец знакомый голос:

– Я подошел, Гледис. – И Боб совсем другим, холодно-деловым тоном осведомился: – Кто говорит?

– Валентина, – тихо ответила девушка.

– Где, черт возьми, тебя носит?! – завопил он. – Я думал, что ты уже мертва или ранена!

– Я в отеле «Беверли-Хиллз».

– Где?! Ты с ума сошла! Может, тебя наркотиками накачали? Говори, где ты сейчас, и я немедленно приеду!

– Я в отеле «Беверли-Хиллз», – повторила Валентина, глядя на ключ, который по-прежнему сжимала в руке. – Восьмое бунгало.

– Еду!

Раздался треск, словно телефонную трубку с размаху швырнули на рычаг. Валентина осторожно водрузила на место свою трубку, гадая, что она скажет Бобу, когда тот явится.

Солнечный свет струился в окна, и Валентина, поднявшись, наполовину прикрыла жалюзи. Какие бы доводы ни приводил Боб, она не вернется. Судьба Валентины не была заранее предопределена. У нее имелся выбор: идти за Видалом или остаться. Околдованная сказочным миром, она навеки простилась с собственной безликостью и безымянностью и домом Боба Келли. Это выдуманное королевство было единственным местом, где она могла жить. И даже сейчас, зная, что впереди ждут тоска и одиночество, она не представляла иной жизни.

Боб, ворвавшись в отель, не ожидал увидеть такую роскошь, а когда посыльный провел его через идеально ухоженные сады к бунгало, которое, должно быть, стоило не менее двухсот долларов в день, его тревога постепенно сменилась недоумением.

– Ради Господа Бога, что ты здесь делаешь? Парень у стойки, оказывается, прекрасно знает, где тебя искать. Но кто может платить за такое…

Валентина взяла его за руку, ввела в комнату и плотно прикрыла дверь.

– Пожалуйста, не волнуйся, Боб.

Боб, сузив глаза, с подозрением уставился на девушку.

– Ты, кажется, выкинула какую-то чертовски глупую штуку, верно?

– Да, – кивнула она. – Скорее всего ты прав, Боб.

Боб медленно опустился на стул.

– Говори, – мрачно велел он.

– Прошлой ночью, у Лили, я встретила Видала Ракоши.

Боб резко вскинул голову.

– Он спросил, не хочу ли я пройти пробы, – продолжала Валентина, встав на колени рядом со стулом. – Прости, Боб, мне правда очень жаль, но я должна была рискнуть. Пожалуйста, попытайся меня понять.

В голосе девушки звучало столько решимости, что Боб понял: ничто на свете не заставит ее передумать. И внезапно он почувствовал себя ужасно старым. Все кончено. Впервые он по-настоящему осознал, как сильно любил ее. Любил и потерял. Несколько минут Боб не шевелился, стараясь оправиться от удара, принять неизбежное. Наконец он криво улыбнулся.

– Если ты собираешься стать звездой, Валентина, будь по крайней мере самой знаменитой. И самой лучшей.

Глаза девушки ярко блеснули непролитыми слезами.

– Буду, Боб. Обещаю.

Боб поднялся.

– А здорово все было, правда? – выдавил он. – Никто не готовит лучшие чили и тако.

Тонкие пальцы девушки ободряюще сжали его ладонь.

– Я в любую минуту снова смогу приготовить их для тебя, Боб.

– Да, – кивнул он, осторожно высвобождая руку и направляясь к двери. – Конечно, солнышко.

Но оба знали, что прошлого уже не вернуть. Дверь тихо закрылась, и Валентина просидела неподвижно до тех пор, пока солнечный свет не начал меркнуть и не зазвонил телефон.

Портье уведомил девушку, что мистер Ракоши приедет за ней через полчаса.

Глава 6

Но его опередила процессия посыльных, вносивших сундуки и кофры, на которых было выведено золотом «Валентина». Горы шляпных коробок. Косметички. Роскошные меха. Она успела заметить соболье манто, норку, леопарда. И все это нагромождалось в центре розового ковра.

Валентина поблагодарила и отпустила посыльных, а сама, невольно хмурясь, покачала головой. В этих кофрах наверняка полно самых модных и шикарных нарядов.

Она бережно коснулась дешевой ткани своего платья. Казалось, целая вечность прошла с тех пор, как она надевала его в маленькой спальне убогого домишки. Выбросив его, она окончательно разделается с прошлым. Ничто уже не будет как прежде.

Валентина медленно провела пальцем по золотым буквам своего имени, вспоминая те мгновения на пляже, когда она еще не знала, что Видал Ракоши женат. Один поцелуй, и девушка поверила, что он ее любит. Что хочет привести в свой дом. Что они будут отныне навеки вместе.

Тишину нарушил звук быстро приближавшихся шагов. Валентина испуганно встрепенулась, и в дверях немедленно вырос Ракоши, словно наполнив комнату своим присутствием.

– Какого черта вы бездельничаете? – рявкнул он. – Я же велел вам быть готовой к моему приходу!

Он рывком выдвинул один из сундуков и откинул крышку. Оттуда вывалилась папиросная бумага вместе с шелками и шифонами.

– Вот, берите, – протянул он ей что-то необыкновенно сказочное из белого атласа. – Наденьте, да побыстрее.

Он кинул Валентине платье, и та поспешно бросилась в ванную. Включив душ, она услышала приглушенное, нетерпеливо брошенное проклятие и слегка улыбнулась. Мистеру Видалу Ракоши придется немного подождать.

Вытершись насухо и надушившись, Валентина ощутила чувственное прикосновение шелковистой ткани платья, столь безупречно выбранного Видалом. Оно оказалось длинным и облегающим, украшенным хрустальным бисером. Ворот лифа – тонкая серебряная полоска, застегивающаяся на шее, – не скрывал спину и плечи.

– Если вы немедленно не оденетесь, придется мне помочь, – разъяренно пригрозил Видал из другой комнаты.

Валентина наспех причесалась, свернув волосы узлом на затылке и закрепив их орхидеей. И, взглянув в зеркало, не узнала себя. Неужто эта прекрасная незнакомка – та самая девочка из монастыря Сердца Господня! Неужто она столь прекрасна! Платье подхватывало грудь, и вырез спереди был почти таким же низким, как и на спине, и девушка чувствовала себя обнаженной.

– Дьявол! – выругался Видал, распахивая дверь в лихорадочном нетерпении. И замер на месте. Даже без всякой косметики она смотрелась богиней. На мгновение Видалу стало неловко. – Идемте же! Неужели вы не понимаете, что вы единственная, кто заставляет Гамбетту ждать? – завопил он, стискивая ее запястье.

Платье было таким узким, что ей пришлось семенить крошечными шажками, чтобы не отстать. Он почти тащил Валентину за собой к ожидавшему их «роллс-ройсу».

– Вы делаете мне больно, – задыхаясь, пролепетала она, но Видал не ослабил хватки.

– Если Гамбетта остынет и передумает из-за ваших фокусов, не ждите пощады. Изобью до полусмерти, – пригрозил Видал, бесцеремонно вталкивая ее в машину.

Мотор взревел, и девушка, потирая ноющие запястья, робко спросила:

– Мистер Гамбетта доволен пробами?

– Мистер Гамбетта на седьмом небе, – с мрачным удовлетворением сообщил Видал. – Он велел немедленно начинать съемки «Королевы-воительницы».

– Со мной в роли Маргариты Анжуйской? – Белые зубы блеснули в улыбке.

– С вами в роли Маргариты Анжуйской, – подтвердил он.

– Не могу поверить, – ошеломленно выдохнула Валентина.

– Зря. С этого дня вам придется работать, работать и работать.

– А кто будет играть роль Генриха?

– Десмонд Брукс или Реймунд Милтон. Придется подбирать актера с особой тщательностью. Гамбетта, естественно, видит в этой роли мужественного рыцаря, но так не пойдет. Генрих – настоящий мямля, нерешительный, слабый и недальновидный, неспособный править королевством. Подлинный герой – граф Суффолк, аристократ, который сражается на стороне королевы. Человек, который поведет в бой ее войска. И будет сражаться рядом с ней. Человек, который любит и умирает за Маргариту. Для этой роли нужен Роган Тенант, и я так и сказал Гамбетте.

– Но разве не Тенант играл главную роль в «Черных рыцарях»? – изумленно охнула Валентина.

Видал кивнул.

– Не будь его, я бы давно прекратил съемки. Он играл свою роль с чисто сексуальным обаянием. Я хочу, чтобы экран взрывался от эмоций, а вы двое вместе будете настоящим динамитом! Сенсацией!

Валентина почувствовала, как в крови закипает пьянящее возбуждение. Видал Ракоши, величайший голливудский режиссер, объявляет, что она будет играть героиню в самом знаменитом его фильме! И к тому же вместе с Роганом Тенантом, кумиром и идолом миллионов зрителей.

– Но что, если я не понравлюсь мистеру Гамбетте? – неожиданно вырвалось у девушки.

– Ему нравится лишь то, что он видит на экране. Остальное для него значения не имеет.

Они уже подъезжали по прихотливо вьющейся дорожке к огромному особняку в колониальном стиле.

– Вам придется подписать контракт на семь лет. Я лично ненавижу чертовы бумажки, но пока другого выхода нет.

– И что означает этот контракт? Я должна буду работать только для «Уорлдуайд»?

– Да. Но если они сочтут, что ваша работа на другой студии принесет им прибыль, вам позволят там временно сниматься. Туда же включен пункт о пролонгации договора, но пока вам не стоит обращать на это внимание. Зато вам гарантировано жалованье.

– Какое именно?

Он одарил девушку ленивой улыбкой, от которой краска бросилась ей в лицо.

– Для начала мы платим от двухсот пятидесяти до пятисот долларов в неделю, в зависимости от того, насколько необходима студии та или иная актриса.

Глаза Валентины широко раскрылись.

– Оказывается, я зарабатывала сущие пустяки. После того как я покинула монастырь, Боб заботился обо мне и нашел работу, только она не слишком хорошо оплачивалась.

Видал, прищурившись, оглядел девушку. Монастырь. Так вот откуда она явилась! Этим многое объясняется. Ее беззащитность. Уязвимость. Необычайная наивность.

– Вам придется ко многому привыкнуть, – сухо пояснил он. – Ни одна звезда, работая у Ракоши, не бедствует. Вам будут платить две тысячи в неделю во время съемок, а потом мы сможем выторговать и больше!

– Две тысячи!

На мгновение ей показалось, что он подшучивает над ней, но тут же стало ясно: Ракоши совершенно серьезен. Он весело рассмеялся при виде ошеломленного лица девушки, и водитель поднял брови. На его памяти мистер Ракоши не часто смеялся.

– Приехали.

«Роллс-ройс» подкатил к ярко освещенному крыльцу.

– Главное – будьте собой, вот и все, что от вас требуется. Вы оригинальны и необычны, а Гамбетта больше всего на свете любит таких людей.

Он явно смеялся над ней, и глаза Валентины блеснули. Она хотела, чтобы Видал Принимал ее всерьез. Восхищался и уважал.

Гамбетта сам открыл дверь, сжал Видала в медвежьих объятиях и, отступив, начал без стеснения рассматривать Валентину.

Он оказался невысоким мускулистым крепышом с острым, пронзительным взглядом голубых глаз. Увидев, кого привел Ракоши, он невольно затаил дыхание. Наряд и тело блудницы. Лицо ангела. Открытые огромные глаза без тени кокетства глядели на него. Почти осязаемая искренность и естественность.

Он взял ее руку и почтительно поцеловал.

– Добро пожаловать в «Уорлдуайд», дорогая. Уверен, что у нас сложатся взаимовыгодные отношения.

Он проводил их в огромную гостиную с киноэкраном в дальнем конце.

– Ракоши сказал, что вы еще не видели отснятых проб.

– Не видела.

– Потрясающие, просто потрясающие. Джефферс, – позвал он слугу, – принесите нам что-нибудь выпить. Что хотите, дорогая? «Маргариту»?[8] Сухой мартини? Скотч со льдом?

Видал скрыл улыбку, гадая, каким образом девушка выйдет из положения. Он нисколько не сомневался, что в ее жизни с Бобом Келли не было места ни коктейлям, ни виски.

Немного поколебавшись, она честно призналась:

– Я пью только вино, мистер Гамбетта.

– Тогда откроем бутылку шампанского, чтобы отпраздновать событие. Джефферс! Откупорьте бутылку «Гранд Дам»!

Слуга тотчас же вышел, и Гамбетта усадил Валентину в глубокое кресло напротив камина работы Адамса. Видал мысленно дал ей десять очков из десяти. Если у нее найдется хоть крупица здравого смысла, лучше пусть по-прежнему придерживается своей привычки пить вино и забудет об экзотических коктейлях.

Пробка взлетела вверх, и Джефферс налил пенящийся напиток в хрустальные бокалы.

– За новую и самую яркую звезду «Уорлдуайд»! – провозгласил Теодор Гамбетта, высоко поднимая бокал. Он лучился счастьем при мысли о долларах, которые потоком польются в сейфы студии, как только на экраны выйдет новый шедевр Видала.

– За Валентину, – добавил Видал, и девушка вновь почувствовала, как порозовели ее щеки.

– Ну а теперь за пробы, – предложил Гамбетта, самодовольно откидываясь на спинку кресла. – Свет, Джефферс.

Лакей нажал на кнопку выключателя; позади раздалось жужжание проектора. Валентина охнула при виде своего появившегося на экране изображения и пролила шампанское на платье.

Какая же она огромная! Никогда еще Валентина не видела себя со стороны! Такой, какой она предстала перед Ракоши в тот роковой день. После первых, самых обычных кадров анфас и в профиль она появилась в образе Маргариты Анжуйской.

Валентина медленно опустила бокал и потрясенно уставилась на экран. Теперь она поняла, почему съемочная бригада ей аплодировала. Почему так доволен Видал и почему Гамбетта пригласил ее к себе. Казалось, она излучала сияние, подобно огромному бриллианту, все грани которого отбрасывают снопы огней.

Радость захлестнула Валентину. Радость и растущая уверенность в себе. Она видела много фильмов в компании Боба, но никогда еще экран с такой силой не притягивал ее. И не потому, что Валентина лицезрела себя. Просто актриса на экране приковывала взгляды.

Но слишком скоро все закончилось.

«За Сент-Олбанс и победу!» – вскричала Маргарита Анжуйская, и изображение померкло, а просторную комнату снова залил свет.

Несколько мгновений все молчали, и наконец Гамбетта с чувством объявил:

– Господь, создавая эту девочку, предназначал ее для камеры.

– Эффект подлинности, – пояснил Видал, подставляя бокал Джефферсу. – Ее изображение на экране выглядит настоящей женщиной, из плоти и крови. В этом весь секрет. И не важно, кто окажется на экране рядом с ней, именно на Валентину будут смотреть зрители.

– Она так же неотразима, как Гарбо, – кивнул Гамбетта, зажигая сигару, – а в данный момент в Голливуде не найдется другой такой. – Он выпустил облако голубого дыма. – Впрочем, в ней есть что-то неизмеримо большее, чем в Гарбо. Необыкновенная женственность. Клянусь, любой мужчина, лишь взглянув на нее, чувствует неодолимую потребность защищать, оберегать это неземное создание.

Видал снова ощутил странную неловкость и вздрогнул. Гамбетта прав, и она пробуждает подобные эмоции не только на экране.

Он снова проклял себя за мгновенную потерю самообладания в тот вечер на пляже. Совершенно неожиданную для себя. костяшки пальцев Видала побелели от напряжения. Поднявшись, он подошел к тележке с напитками. Кариана отсутствовала целыми месяцами, и его частная жизнь никого не касается. Однако Видал много лет назад выработал собственный кодекс поведения, запрещающий вступать в интимные отношения со звездами, которых он снимал, потому что подобные романы приводили к непредвиденным сложностям… а его существование и без того было нелегким.

Видал налил себе большую порцию водки и добавил синий кюрасо и содовую. Валентина наблюдала за ним, снова чувствуя себя выставленной на продажу вещью – они говорили о ней так, словно ее в комнате не было.

– Такого выразительного лица я никогда раньше не видел, – заметил Ракоши Гамбетте, снова возвращаясь к столу. Гамбетта радостно потер руки.

– Мейер и Талберг лопнут от злости, когда увидят ее на экране. Джефферс! Принесите контракт, пожалуйста.

– Да, сэр.

Невозмутимый лакей покинул комнату, но тут же вернулся с пространным документом, который Теодор Гамбетта положил перед девушкой.

– Подпишите свое имя внизу, где карандашом поставлена галочка, и на всех остальных экземплярах тоже.

– Но разве мне не следует сначала прочитать его?

При виде потрясенного лица Гамбетты в темных глазах режиссера загорелись веселые искорки.

– Юридический жаргон не так-то легко понять, – нетерпеливо бросил Теодор. – Понимаю, у вас нет агента, но вам он совершенно не нужен. Поверьте моему слову, этот документ даст вам все, о чем вы мечтали.

– А сумма моего жалованья проставлена здесь? – рассудительно осведомилась девушка.

Гамбетта ткнул пальцем в соответствующую строчку. Его последнее приобретение выказывает некоторые признаки разума, а подобное он не привык встречать в старлетках, которых ангажировал. Обычно они были так благодарны, сумев получить контракт в «Уорлдуайд», что не задумываясь продавались за бесценок, если это сулило возможность появиться на серебряном экране.

Восхищение Видала все росло. В требовании Валентины не было ничего корыстного. Только искренняя любознательность. Будет интересно наблюдать, какие деловые качества разовьются в ней за предстоящие семь лет.

Он ни секунды не сомневался, что у нее светлая голова и прекрасная хватка.

Валентина подписала документ, связавший ее со студией на семь лет и официально дающий профессию актрисы. Гамбетта облегченно вздохнул и быстро спрятал контракт в карман, прежде чем девушка начнет задавать новые вопросы.

– Ну а теперь, – объявил он, самодовольно откидываясь в кресле и закуривая очередную «гавану», – какое имя мы дадим вам? Что-нибудь редкостное и экзотическое? Наверно, стоит выдать ее за принцессу из какой-нибудь ветви свергнутой европейской монархии. Уже через несколько дней мы сможем напечатать вашу родословную во всех газетах. Как насчет испанской династии? Волосы и глаза у вас достаточно темные, чтобы подтвердить наличие испанской крови. Здесь, в Америке, живет множество таких аристократов, с тех пор как республиканцы в Испании пришли к власти. Напишем, что вы сбежали оттуда в Америку, страну свободы. Публике это понравится. Получится потрясающая история. Мы скажем, что в интересах принявшей вас страны вы не желаете, чтобы к вам обращались как к титулованной особе, но приложим все усилия, чтобы вас величали принцессой. А ради безопасности семьи, оставшейся на родине, мы не будем упоминать о деталях, которые какой-нибудь умник сумеет опровергнуть.

Он расплылся в улыбке и выпустил колечко дыма.

– Ну, так как же вас будут звать? Карлотта де Валлелано? Лучия де Пелайо? Изабелла де Саламанка? Что вам больше всего нравится, принцесса?

– Я не принцесса, мистер Гамбетта, – твердо ответила Валентина. – И не имею ни малейшего желания обманывать людей, которые поверят в мое знатное происхождение.

Гамбетта недоуменно уставился на девушку. Его вопрос был чисто риторическим. Если он сказал, что новая звезда в студии – принцесса в изгнании, значит, так оно и есть. Ему и в голову не приходило, что актриса может возразить.

– У меня уже есть имя, – спокойно продолжала она. – Валентина. Именно так я подписала контракт и желаю, чтобы меня знали под этим именем.

Теодор Гамбетта с трудом протащил сигару сквозь стиснутые зубы.

– Понимаю, что все это слишком ново для вас, малышка. Позвольте заверить, мы знаем, как лучше поступить. Он взмахом руки показал на стоявшего поодаль Видала. – Решено. Вы испанка. Принцесса. Так как же вы хотите зваться? Изабелла, Лучия или Карлотта?

– Думаю, – вмешался Видал, блеснув глазами, – Валентина права. Ее имя подходит куда больше. Испанское происхождение – идея неплохая, но для кого-то другого.

Гамбетта нахмурился и велел Джефферсу налить ему двойное виски со льдом.

– Валентина, – осторожно начал он. – Действительно, гораздо лучше тех чертовых кличек, с которыми являются сюда все эти девицы. Но что насчет фамилии? Ее так или иначе нужно изменить.

– У меня нет фамилии, – спокойно объявила Валентина.

Гамбетта вновь воззрился на нее и, выхватив контракт, вгляделся в последнюю строчку.

– Я просил подписать, – процедил он, рассерженно багровея. – Это означает имя и фамилию. – Он швырнул документ на маленький столик. – А без этого он недействителен!

Но Валентина осталась невозмутимой; на губах играла легкая улыбка.

– Сожалею, мистер Гамбетта, но у меня нет фамилии.

– Черт возьми! У всех есть фамилии! – взорвался Гамбетта, проглотив виски и протянув лакею пустой стакан.

– Я сирота, мистер Гамбетта, – без страха выдерживая его взгляд, пояснила девушка. – Поэтому у меня всего лишь имя. Вам придется удовлетвориться моим ответом.

Гамбетта поднял брови. Она говорит серьезно! И не думает его дурачить!

– Черт возьми, да это настоящая сенсация! – Его гнев мгновенно испарился. – Одинокое, измученное дитя. Душераздирающие поиски любви и нежности…

Он вскочил и взволнованно заметался по комнате. В глазах Валентины было столько боли, что Видал поспешно сказал:

– Лучшая реклама для нее, Теодор, – это покрывало абсолютной тайны. Никакого прошлого. Пусть все гадают, откуда она. Но ничего не говорите.

Гамбетта помолчал, задумчиво покрутил стакан и сделал огромный глоток. Он не привык оставаться в дураках. Никто не может похвастать, что перехитрил Теодора Гамбетту!

Глубокие морщины прорезали его лоб. Это должно сработать! Такой гениальный замысел еще никогда не приходил в голову директору студии, и, кроме того, в девушке, сидевшей напротив, было нечто неразгаданное, таинственно-ускользающее, непонятное, скрытное…

Наконец он взмахнул сигарой в знак одобрения.

– Ладно, ладно. Наверно, ты прав, Видал. Никаких душещипательных историй о детстве и юности. Никакой яркой упаковки. Пускай лучше все в этом проклятом городишке ломают голову сколько влезет. Таким образом разговоров будет еще больше.

Он оценивающе пригляделся к Валентине сквозь полуприкрытые веки.

– Но все же придется снабдить ее запоминающейся фамилией. Валентина Веронезе… Валентина Веда… Валентина Вайла…

Он медленно произносил вслух каждый псевдоним, прислушиваясь к звучанию, и отрицательно качал головой – очевидно, ни один не пришелся ему по вкусу.

– Я не нуждаюсь в фамилии, – сообщила Валентина, упрямо подняв подбородок, и на сей раз в низком голосе послышались стальные нотки.

Терпение Гамбетты иссякало с каждой минутой все больше.

– Но послушайте… – начал он угрожающе. Видал решил, что настало время вмешаться.

– Ей в самом деле не нужна фамилия, Теодор, – вкрадчиво промолвил он. – Прославленных актрис всегда называли либо по имени, либо по фамилии: Дузе, Бернар. Богиням ни к чему два имени, их и так узнают. И для величайшей звезды «Уорлдуайд» вполне достаточно зваться Валентиной.

– Ты действительно считаешь, что она станет такой уж великой? – проворчал Гамбетта, не собираясь столь легко сдаваться.

– Ты сам видел ее на экране, – заметил Видал, поднимаясь и наливая себе еще виски. – Ни одна звезда из «Большой пятерки» ей в подметки не годится.

– Что такое «Большая пятерка»? – осведомилась Валентина, не подозревая, что только что вступила в борьбу с одним из самых упорных и жестких людей в Голливуде и выиграла все три раунда.

– «Метро-Голдвин-Мейер», «Уорнер Бразерс», «Па-рамаунт» и РКО, – пояснил Видал, возвращаясь на свое место. – Студии поменьше – «Коламбиа», «Юниверсл», и «Юнайтед артисте».

– А «Уорлдуайд»?

Видал улыбнулся:

– «Уорлдуайд» отказывается входить в «Большую пятерку», но она так же могущественна, а возможно, и во многом их превосходит.

– «Уорлдуайд», – добавил Теодор, к которому постепенно вернулось хорошее настроение, – лучшая студия в городе.

– И я пью за нее, – лукаво объявила Валентина, поднимая бокал.

Гамбетта хмыкнул. Несмотря на упрямство девчонки, ему нравилось новое приобретение. У нее есть характер, а именно этим качеством он всегда восхищался.

Гамбетта направился к тележке с напитками, жестом отпустив по пути Джефферса.

– Когда Кариана возвращается из Европы? – осведомился он, щедрой рукой наливая себе виски.

– Пока не знаю. Возможно, в конце месяца.

Голоса обоих мужчин неуловимо изменились, и Валентина, переведя взгляд с одного на другого, поняла, что они говорят о жене Видала. Последовало долгое молчание, и наконец Гамбетта пробормотал, отводя глаза:

– Мы должны устроить вечеринку в честь ее возвращения.

Видал с силой стиснул стакан.

– Не стоит, Тео, – покачал он головой, – Кариана не любит сборищ.

Вновь возникла неловкая пауза.

– Кстати, о «Королеве-воительнице», – начал Видал. – Я не желаю никакого вмешательства администрации.

Гамбетта, всплеснув руками, обратился к Валентине:

– Как вам нравится этот тип? Я позволяю ему набирать актеров в любых количествах, предоставляю миллионный бюджет, а он еще и недоволен!

Он хохотнул, но на сей раз никто не разделил его веселья. Тонкие белые морщинки появились в уголках рта Видала. Невероятно, но он за весь вечер ни разу не вспомнил о Кариане! Теперь его вынудили подумать о ней, и тяжкое бремя вновь легло на его плечи.

Валентина потрясенно застыла. Кариана. Его жену зовут Кариана. Красивое имя, и вскоре она сама вернется и займет свое законное место рядом с Видалом, в счастливом неведении о девушке, которая провела ночь в комнате для гостей и безнадежно влюбилась в ее мужа.

– Тенанту дали роль в «Короле пиратов». Ему вряд ли понравится, если в последнюю минуту его снимут с картины, – заметил Тео.

Видал заставил себя вновь вернуться к разговору.

– Я поговорю с ним, – пообещал он, прекрасно понимая, что беседа будет чистой формальностью. Если Гамбетта согласился, чтобы Роган играл в «Королеве-воительнице», любые возражения актера значения не имеют.

Однако Валентина далеко унеслась мыслями от «Королевы-воительницы» и испуганно встрепенулась, когда Видал во второй раз спросил:

– Вы готовы, Валентина?

Он уже стоял, протягивая ей руку. Девушка, вздрогнув, вложила в его ладонь свою и поднялась.

– Вам нужно что-нибудь накинуть поверх платья, – объявил Гамбетта, заметив, как девушку передернуло от озноба, но неверно истолковав его причину.

– Нет, спасибо. На улице тепло.

Видал выпустил ее руку. Дрожь немного унялась.

– Вздор! – великодушно воскликнул Гамбетта. – Какие счеты между друзьями? Норкой больше, норкой меньше… Джефферс! Принесите даме палантин!

На обнаженные плечи девушки немедленно лег белый норковый палантин. Как ни странно, тепло подействовало на Валентину самым успокаивающим образом.

– Спасибо, – повторила она, пытаясь улыбнуться. – Обещаю вернуть его завтра же.

Теодор Гамбетта оглушительно расхохотался.

– Знаете, я действительно верю, что вы так и сделаете, – выговорил он наконец, вытирая платком слезы. – Он ваш, малышка. И это только начало.

Джефферс проводил гостей к выходу, и даже на крыльце до них все еще доносились взрывы смеха.

– Говорил же, что вы ему понравитесь, – сухо заметил Видал, как только водитель открыл заднюю дверцу «роллс-ройса» и Валентина скользнула внутрь.

Прошло несколько минут, прежде чем она смогла спокойно говорить.

– Сколько времени пройдет? – поинтересовалась она.

– Как правило, на подготовку уходит от шести месяцев до года, – сообщил Видал и рассмеялся, заметив выражение ужаса на лице Валентины. – Не волнуйтесь. В данном случае слово «как правило» неприменимо. Сценарий написан, бюджет утвержден. Месяца через полтора примемся за работу.

Валентина, немного помолчав, спросила:

– Но чем я буду заниматься все это время?

– Прежде всего учить сценарий. Завтра я велю вам его прислать. Но если дело пойдет, как сегодня утром, у вас не будет никаких проблем, – улыбнулся Видал, и в этот миг в нем что-то болезненно сжалось при виде нежного овала доверчиво поднятого к нему лица. Волна странного непонятного желания подхватила его. Как Видал ни старался, все же не сумел полностью отрешиться от присутствия этой загадочной девушки. Он снова жаждал припасть к ее губам и ничего, ничего не мог поделать с собой.

Видал раздраженно сжал губы. Он не позволит себе разделить с кем-то из своей личной жизни, и меньше всего – с невинной молодой девушкой. И утешение, к которому он так стремится, будет получено из других источников. Бессмысленное, эфемерное, но все же утешение.

Валентина почувствовала, как он сейчас далек от нее, и зажмурила глаза, пытаясь оставаться спокойной. Почему он то улыбается, то мрачно хмурится?

Слезы гнева и бессильного отчаяния жгли глаза, но она молча глотала их. Лучше, если он будет с ней холоден и сух. Резкость легче перенести, чем доброту. Когда он приветлив и весел, ей открываются необозримые горизонты счастья, которого ей никогда не испытать.

Как только машина остановилась у отеля, девушка не стала ждать, пока он проводит ее к бунгало.

– Спокойной ночи, мистер Ракоши, – прошептала она, плотнее закутываясь в палантин.

– Доброй ночи, Валентина.

На миг их глаза встретились – его, темные, непроницаемые, и ее, измученные и несчастные. Водитель открыл дверцу. Валентина вышла и быстро прошмыгнула мимо швейцара в золотых галунах. Она не останавливалась, пока не очутилась в безопасности своего бунгало и не повернула ключ в замочной скважине.

Глава 7

Проснувшись на следующее утро, Валентина с удивлением обнаружила, что лежит обнаженная между шелковых простыней. Девушка недоуменно огляделась, на несколько мгновений сбитая с толку, но воспоминания тотчас нахлынули на нее. Видал. Видал женат, а она скоро станет кинозвездой.

Чувствуя странную тяжесть в ногах, Валентина ступила на пушистый ковер. Со старой жизнью покончено. Придется привыкать к новой.

Оглядев кофры, она осторожно открыла крышку первого. Наверху оказалось манто из соболя, переложенное папиросной бумагой. Мех непривычно скользил и казался чем-то чужеродным, однако Валентина достала манто. Под ним лежали две чернобурки, вечернее платье из белого атласа с таким же жакетом, отделанным горностаем, и длинный струящийся наряд изумрудно-зеленого шифона.

Валентина покачала головой, не на шутку опасаясь, что придется остаток жизни провести в причудливых, экстравагантных туалетах. Она с тревогой заглянула в другой сундук и облегченно вздохнула. Купальные костюмы и широкие брюки, введенные в моду Марлен Дитрих. Дневные платья от Люсьена Лелонга, крепдешиновая пижама и роскошные халаты из чесучи. Валентина выбрала длинное платье-кафтан[9], отделанное у выреза и подола золотой тесьмой, накинула на себя, прежде чем продолжать разбирать вещи.

В третьем кофре лежали туфли – без пяток, вечерние, на высоких каблуках, с открытым носком. Валентина обула босоножки из позолоченной кожи и удивленно уставилась на них. Ничуть не жмут! Платья тоже пришлись впору.

Девушка рассмеялась, забыв на секунду обо всех своих бедах. Ну конечно, костюмеры сообщили ему размеры ее одежды и обуви. Не стоило и трудиться примерять белье, чтобы понять – оно сшито словно для нее.

В круглых коробках хранились шляпы: широкополые, крохотные, тюрбаны, украшенные перьями или вуалью. Она только собралась получше рассмотреть вечернее платье из серебристых кружев, как послышался скрип колес сервировочного столика, и в дверь постучали. Вошла горничная с подносом.

– Но я не заказывала завтрак! – встревожилась Валентина, со страхом подумав о том, какой огромный счет ей предъявят.

Горничная улыбнулась. Молодые девушки частенько забывали о завтраке. Но он был заказан, и горничная прекрасно знала кем.

После ее ухода Валентина недоверчиво воззрилась на поднос. Только что выжатый апельсиновый сок, инжир, омлет с копченой лососиной под белым соусом, чай и узкая ваза с единственной невыразимо прекрасной розой.

Валентина принялась за еду и лишь потом с подозрением оглядела шкатулки с драгоценностями. Если их содержимое столь же роскошное и дорогое, как платья, необходимо все вернуть. Впрочем, и вещи тоже.

Она уже собралась удовлетворить свое любопытство, но в этот миг посыльный принес сценарий «Королевы-воительницы». Не обращая больше никакого внимания на драгоценности, Валентина устроилась на постели и начала читать. Уже через несколько минут она с головой ушла в написанное. Видал предварил текст двумя эпиграфами из Шекспира и историческим очерком о событиях, приведших к войне Роз. Валентина никогда не читала Шекспира, поэтому не сразу поняла, на каком языке были написаны знаменитые строчки[10].

Чем больше она читала, тем яснее понимала, почему личность Маргариты так привлекает Видала. Эта женщина достойна быть героиней греческой мифологии. Женщина, вызывающая либо страстную любовь, либо безграничную ненависть. Женщина, чья красота была легендарной. Роковая женщина, предводительница целой армии, глава государства, героиня и палач. Соблазнительница, чарующая поэтов и принцев, но все же так и не покинувшая своего недостойного мужа. Ее жизнь повлияла на судьбы Англии и Франции, и она, Валентина, возродит ее на экране!

Девушка отложила сценарий, впервые осознав, какая огромная задача перед ней стоит.

В дверь громко постучали, и прежде чем Валентина успела отозваться или хотя бы встать, на пороге появился Видал. Она принялась смущенно подбирать разбросанные страницы.

– Не ожидала встретиться с вами так скоро, – призналась она, краснея.

– Необходимо, чтобы вас видели в нужных местах, – коротко пояснил он. – Мы обедаем в «Браун дерби». Смените это платье на что-нибудь более подходящее.

Однако он отчетливо сознавал, что в переливающемся золотом платье-кафтане она выглядела настоящей принцессой.

– Да, конечно.

Девушка соскользнула с кровати и уперлась босыми ступнями в пол, недоумевая, почему он смотрит на нее с таким странным выражением.

– В гостиной есть бар. Может, хотите выпить? – неловко пробормотала она.

Видал с легким удивлением понял, что она ждет, пока он выйдет из спальни. Нетерпеливо пожав плечами, он повернулся и вышел в соседнюю комнату, где налил себе почти полный стакан водки.

Валентина раздвинула скользящие зеркальные дверцы гардероба и сняла с вешалки белое шелковое платье. К нему полагались туфли из телячьей кожи на высоких каблуках. Одевшись, девушка забрала волосы в узел, эта прическа очень шла ей.

Когда она вышла, глаза Видала оценивающе блеснули. Чтобы достичь такого ошеломляющего эффекта, у нее ушло несколько минут. Другим женщинам потребовался бы не один час. Любимый белый цвет идеально оттенял темные волосы и правильные черты лица.

– С этим платьем будут прекрасно гармонировать золотые браслеты, – заметил он, стараясь не выдать восхищения.

Валентина окинула взглядом так и не открытые шкатулки.

– Вы правы. В какой шкатулке? – нерешительно спросила она, подходя ближе.

На этот раз наступила его очередь недоуменно поднять брови.

– Вы их до сих пор не открывали?

– Нет. Я увлеклась вашим сценарием.

– Золотые браслеты – в красном бархатном футляре, – объяснил Видал, гадая, какая другая актриса посчитала бы, что сценарий куда важнее любых украшений.

Валентина подняла крышку, вынула широкий браслет чеканного золота и застегнула на запястье.

– Сюда нужно что-нибудь еще? – пробормотала она, вынуждая себя встретить его взгляд.

– Нет, – на удивление мягко ответил Видал. – Вы превосходно выглядите.

Он повел ее к выходу.

– Роган Тенант будет обедать с нами. Ему не терпится увидеть вас.

– Роган Тенант хочет познакомиться со мной? – улыбнулась девушка неосознанно чувственной улыбкой.

– Сгорает от любопытства поскорее узнать, почему Гамбетта отдал главную роль совершенно неизвестной актрисе.

– Вероятно, думает, что я его подведу.

– Скорее, что вы украдете у него славу и успех, – засмеялся Видал.

Валентина непонимающе взглянула на него. Смех разительно преображал мужчину. Девушка страстно жаждала быть с ним вместе до конца дней своих.

От бассейна отеля донеслись обрывки разговоров и веселые голоса. Пересмешник и синяя сойка пролетели над их головами и с шелестом скрылись в зарослях. Она обедает с Видалом Ракоши! И, наконец познакомится с Роганом Тенантом, кумиром миллионов зрителей! А вчера она подписала контракт на семь лет с «Уорлдуайд пикчерз»!

Невыразимое счастье медленно наполняло девушку, вытесняя боль и тоску. Она не позволит неотвязным мыслям о Видале Ракоши испортить волшебство происходящего. Кариана еще успеет омрачить ее радость. Но сейчас она будет играть, словно находясь перед камерой. Притворится, что Карианы Ракоши не существует и Видал свободен.

Валентина улыбнулась водителю, открывшему дверь «роллс-ройса». Быстро же она привыкла к подобному вниманию и роскоши!

– Как вам сценарий? – спросил Видал по пути в ресторан.

– Я успела просмотреть только эпиграфы и исторический очерк.

– Что вы думаете о Шекспире? – осведомился он, внезапно поняв, как много значит для него ее ответ.

– Я знаю, почему вы выбрали именно шекспировское описание героини. Он жил в ту эпоху, когда воспоминания о Маргарите Анжуйской еще были свежи.

Видал кивнул. Он не ошибся. Она действительно умна.

– Мне пришлось прочесть эту страницу несколько раз, чтобы понять, но потом все стало ясно. Особенно когда произнесешь вслух.

– Я бы тоже хотел услышать.

Валентина с сомнением взглянула на Видала, опасаясь, что тот смеется над ней, но бронзовое от загара лицо было совершенно серьезным, и она с возрастающей уверенностью продолжала рассуждать о Шекспире и исторических событиях.

Любопытствующие зеваки с жадностью наблюдали, как красивая пара входит в ресторан. Валентина нашла обстановку неофициальной и приятной. Здесь все могли видеть друг друга, поскольку у столов были расставлены полукруглые банкетки, обитые коричневой кожей. Официант почтительно обратился к Видалу по фамилии и провел их к тому столику, за которым сидел белокурый красавец Роган Тенант, задумчиво вертя в руках стакан бурбона со льдом. Заметив их, он немедленно поднялся и протянул руку.

– Валентина, это Роган Тенант, которого вы, несомненно, уже много раз видели на экране. Роган, это Валентина, ваша новая партнерша.

Видал с удовлетворением отметил, каким ошеломленным взглядом окинул Роган девушку и еще долго не сводил с нее глаз. Он знал, что хотел увидеть актер – яркую, эффектную, сногсшибательную очередную Роману де Сайта. Он никак не представлял, что столкнется с самим воплощением аристократизма и подлинного стиля.

Видалу принесли его обычную смесь водки, синего кюрасо и содовой, и он заказал бутылку «Пайпер Хайдстик», пояснив, что Валентина пьет только вино. Ракоши неожиданно улыбнулся, и Роган Тенант обомлел от изумления. Он работал с венгром в трех фильмах, восхищался им и уважал, но не любил. За все это время он впервые видел Ракоши в таком хорошем настроении.

– Валентина получила сценарий и знает, что от нее требуется, – продолжал Видал, не обращая внимания на меню. – Как я слышал от Гамбетты, вы недовольны тем, что не будете сниматься в «Короле пиратов».

Красивое лицо Рогана Тенанта омрачилось.

– Дело не в «Короле пиратов», а в том, что мне дали вторую роль! Если я буду сниматься в этом фильме, то лишь в главной роли.

– Но вы и будете ведущим исполнителем, – спокойно заверил Видал.

– Ничего подобного, – пробормотал Роган с видом капризного ребенка. – И все подумают, что я схожу со сцены! Я лучший актер «Уорлдуайд» и должен получить главную роль.

– Но вы ее уже получили, – заверила его Валентина, чем немедленно привлекла внимание обоих мужчин.

– Вовсе нет, – покачал головой Роган. – Главный герой – король. И пока мне не дадут эту роль, я не буду играть!

– И погубите свою репутацию.

Роган уставился на девушку. Он никогда еще не видел таких поразительных глаз.

Актер попытался сосредоточиться на разговоре. Ракоши и Гамбетта вознамерились провести его, а этого допустить нельзя. Он звезда. Первой величины. И не собирается сдавать своих позиций.

– В этом фильме есть король и королева. Вы играете королеву. Каким образом роль короля может погубить мою репутацию? Да меня просто будут презирать, если я соглашусь изображать какого-то графа!

– Вы не понимаете, – терпеливо объясняла Валентина, слегка наклоняясь вперед, так что в вырезе платья открылись молочно-белые груди. – Король совершенно не важен. Он слабак. Поэтому название картины «Королева-воительница». Именно его жена ведет в бой армию.

Слегка наклонив голову набок, девушка рассматривала неприлично красивого актера, пожирателя сердец и неотразимого экранного любовника.

– Когда молодая дама пыталась соблазнить короля, он изгнал ее из дворца.

Роган в ужасе воззрился на Валентину.

– Вы хотите сказать, что этот тип был гомиком?

Девушка весьма смутно представляла то, что имел в виду Роган, однако покачала головой.

– Не думаю. Не думаю. Скорее он был святошей. Любил книги и науки. Не мог постоять даже за себя. И вообще не был мужчиной. Порой судьба распоряжается так несправедливо! Ему следовало бы родиться монахом.

– Хотите играть роль бесполого монаха? – весело осведомился Видал. – Я могу это устроить.

– Нет! – взволнованно выкрикнул Роган. – А что это за парень, Суффолк?

– Он, – с легким нетерпением пояснил Видал, – главный герой. Воин. Любовник.

– Чей именно?

– Мой, – улыбнулась Валентина.

Плоть Рогана поднялась и набухла, на лбу выступили капли пота.

– Вы не пытаетесь надуть меня, Ракоши?

Глаза Видала зловеще сузились.

– Нет. Я предлагаю вам лучшую роль в вашей карьере. И даю шанс показать, что вы можете играть по-настоящему. Конечно, если вы откажетесь, другие актеры с радостью ухватятся за это предложение.

Роган Тенант перевел взгляд с Видала на Валентину и обратно на Видала.

– Картина действительно будет иметь успех?

– Этот фильм, – объявил Видал, подзывая официанта, – станет знаменитым на все времена.

Роган судорожно перевел дыхание. Он всю жизнь свято верил, что все короли – герои. Трудно смириться с тем, что роль простого графа может быть главной. Но если он настоит на том, чтобы играть короля и окажется в дураках…

– Этот король… он в самом деле был таким ничтожеством?

– Ужасным, – заверила Валентина.

Улыбка Видала стала еще шире, и Роган, криво ухмыльнувшись, кивнул:

– Ладно, считайте, я за.

На столе появились бифштексы с гарниром из грибов и брокколи и бутылка шампанского.

– Так о чем идет речь? – осведомился Роган, накалывая вилкой гриб.

– Англия, пятнадцатый век, – коротко ответил Видал. – Война Роз.

– Звучит очень мило, – кивнул Роган, удивляясь, с какой радости Ракоши вдруг вдохновился войной цветов.

Валентина ждала, что Видал объяснит подробнее, но, поняв, что он не собирается делать этого, отложила вилку и с горячностью произнесла:

– Ничего милого в этом не было! И называется это войной Роз, потому что в гербе короля Генриха была алая роза, а в гербе аристократов, пытавшихся отобрать у него трон, – белая.

– Понятно, – промямлил Роган, боясь, что ему придется идти в битву с цветком на шлеме, и мысленно клянясь, что никто на свете не сподвигнет его на это. Даже Видал Ракоши.

– Маргарита была юной и прекрасной, и все же ее прозвали Кровавая Роза, из-за того, что она вышла замуж за Генриха. Она была…

Валентина пыталась найти нужные слова, чтобы убедить Рогана в значительности событий, которые им предстоит изображать на экране. На помощь пришло религиозное воспитание.

– Она словно сошла со страниц Апокалипсиса.

Мужчины потрясенно уставились на нее. Роган – потому что никогда не встречал столь ослепительно красивого и страстного создания. Видал – потому что она не переставала изумлять его. Двадцать четыре часа назад она не слыхала о Маргарите Анжуйской, теперь же описывает ее словами, воспламеняющими даже его воображение.

Девушка запнулась, заметив, что собеседники пристально смотрят на нее.

– Продолжайте, – ободряюще попросил Видал.

– Я пока не слишком много знаю о ней, но чувствую, что веселого тут мало. Тридцать лет подряд англичане проливали кровь друг друга в отвратительной борьбе за трон. Тысячи людей были уничтожены, и вся история Европы претерпела необратимые изменения.

Роган моргнул. Он сам иногда вел немного странные беседы в «Браун дерби», но ничего подобного ему не приходилось слышать.

– Думаю, теперь все ясно, – заключил Видал, с широкой улыбкой рассматривая сбитого с толку Рогана.

– По-видимому, – овладев собой, кивнул Роган важно. – Вы, наверное, были учительницей, прежде чем приехали сюда?

– Нет, – хихикнула Валентина. – Прежде чем приехать сюда, я нигде не работала.

– О Господи, к нам идет Лукреция Борджа! – неожиданно прошептал Роган, деланно улыбаясь кому-то за спиной Валентины.

Оглянувшись, Валентина заметила миниатюрную женщину, энергично приближавшуюся к ним. Ее маленькие глазки сверкали почти нездоровым любопытством.

– Дорогой, ходят слухи, что на «Уорлдуайд» затевается нечто необычное, – сказала она, как только Видал взял ее руку. – Полагаю, будет взаимовыгодно для нас, если я приеду в Вилладу и все выясню подробно.

– Значит ли это, что если я сам расскажу все, что вам так хочется услышать, вы больше не станете печатать беззастенчивую ложь о моей личной жизни? – сухо осведомился Видал.

Но на крошечную, похожую на птичку женщину его явная неприязнь, кажется, не произвела никакого впечатления.

– Что-то в этом роде, дорогой, – кивнула она, устремив взгляд на Валентину.

– Луэлла, позвольте представить вам Валентину, – вздохнул Видал, опасаясь, что девушка не сумеет справиться с грозой актеров – самым известным репортером в Голливуде, обозревательницей светской хроники Луэллой Парсонс. – Валентина, это мисс Луэлла Парсонс, репортер херстовской прессы.

– Это и есть ваша новая звезда? – заинтересовалась Луэлла, оглядывая Валентину, словно перед ней был красивый и, возможно, ценный товар, выставленный на продажу.

– Совершенно верно.

Валентина встретила взгляд мисс Парсонс спокойно, без следа той нервозной застенчивости и подобострастия, к которому привыкла дама-репортер. Глаза Луэллы блеснули. Перед ней была не обычная заурядная девица, получившая шанс показать, на что она способна, или с позором вернуться туда, откуда приехала. В этой девушке чувствовалось нечто особенное, и доказательством служил тот факт, что сам Видал Ракоши обедает с ней. Вот уже целый год Луэлла безуспешно пыталась выведать подробности о его жизни и состряпать очередную сенсацию. Теперь же он впервые появился на людях с женщиной, не бывшей его женой. Все это крайне занимательно.

– Откуда вы родом? – со своей обычной прямотой спросила она Валентину.

– Отсюда, – невозмутимо объяснила та.

– Будь это так, вас уже давным-давно заметили бы, – покачала головой Луэлла. – Я хочу все знать о вашем прошлом. Кто вы… откуда… как мистер Ракоши вас нашел.

Валентина приветливо улыбнулась и сделала почти невозможное – очаровала Луэллу Парсонс через три минуты после первой же встречи.

– У меня нет прошлого, – невозмутимо объяснила она, не повышая голоса. – Только будущее.

Луэлла одобрительно закудахтала:

– Если бы существовал актерский тотализатор, я бы сделала самую высокую ставку на эту вот даму. Мы еще увидимся, мисс…

– Валентина.

– Никакой фамилии?

Глаза Валентины лукаво сверкнули.

– Экранные богини не нуждаются в фамилиях, мисс Парсонс.

– Вы и тут правы, – весело кивнула журналистка. Она отменит назначенное за обедом интервью и немедленно даст в газету соответствующим образом обработанное содержание этого разговора. – До свидания, Валентина. Уверена, мы еще не раз встретимся.

Луэлла послала Рогану воздушный поцелуй, прекрасно понимая, что ведущий актер «Уорлдуайд», не привыкший, чтобы его столь бесцеремонно игнорировали, кипит от ярости, и поспешила к своей пишущей машинке.

– Стерва, – прошипел Роган Тенант, когда Луэлла отошла на достаточное расстояние.

– А я думал, что после ее очередной заметки, посвященной тебе, ты должен быть благодарен, глядя, как она охотится на новую жертву, – сухо заметил Видал.

Роган пожал плечами и, вспомнив о присутствии Валентины, деланно засмеялся.

– Она меня меньше всего волнует, – солгал он, как и все остальные звезды прекрасно сознавая, насколько важно регулярно появляться на страницах светской хроники Луэллы Парсонс.

– А мне она показалась приятной, – объявила Валентина, гадая, кто эти люди за соседними столиками и почему они так интересуются ими.

– Еще успеете узнать, на что она способна, – мрачно предсказал Роган, наливая себе шампанского.

Отобедав, они оставили Рогана допивать бренди и вышли, провожаемые любопытными взглядами.

– А я думал, эта дама Тенанта, – донесся мужской голос и добавил уже потише: – Черт возьми, нет! Она приехала с Ракоши!

– Ракоши? Интересно…

– Хотели бы вы прочитать пьесы, откуда взяты эпиграфы? – спросил Видал, когда они уселись в машину и выкрашенное в коричневый цвет здание ресторана осталось позади.

Глаза Валентины просияли.

– О, да!

– Я завезу их вам. И другие книги. Вы читали Диккенса? Джейн Остин? Толстого?

Валентина покачала головой, и в ее темных волосах заплясали отблески солнечных лучей.

– Вам необходимо прочитать все это. Маргарита была страстной женщиной, идеальной возлюбленной и великим воином. Вы должны знать обо всех выдающихся любовниках в истории литературы: Абеляре и Элоизе, Рочестере и Джейн Эйр, Эмме и мистере Найтли, Анне Карениной и графе Вронском. Попытайтесь понять Пруста. Флобера. Генри Джеймса.

Они остановились у отеля «Беверли-Хиллз».

– Мне очень хотелось бы. Спасибо за обед и за книги. – Она мучительно сопротивлялась почти непреодолимому желанию коснуться его. – До свидания, мистер Ракоши.

В глубине его темных глаз сверкнуло пламя.

– Вне съемочной площадки меня все зовут Видал.

Девушка невольно стиснула кулаки и повторила:

– Да, мистер Ракоши… Видал.

Водитель поспешно вышел и широко распахнул перед ней дверцу.

– До свидания, – снова пробормотала она и быстро вошла в отель.

Острое ощущение потери пронзило его. Солнце мгновенно померкло. Небо стало серым.

Видал витиевато выругался по-венгерски, не обращая внимания на водителя. Два года он никого близко к себе не подпускал. Ни мужчину, ни женщину. Жил без радости, все глубже погружаясь в море отчаяния, вкладывая всю душу в работу. Теперь же то, чего он всегда так страшился, становится реальностью. Он снова обретает способность чувствовать, смеяться, открыть сердце другому человеческому существу. Нет, не какому-то безымянному созданию. Ей. Валентине. А меньше чем через месяц Кариана вернется домой.

Глава 8

Последующие две недели Ракоши работал по двадцать часов в сутки и наконец не выдержал. Мрачный как туча, он сел за руль «дузенберга» и с головокружительной скоростью помчался к отелю «Беверли-Хиллз».

Она была в номере, как Видал и ожидал. Он велел ей не покидать бунгало и изучать сценарий, пока она не будет знать его назубок, и Валентина не подумала ослушаться. Видал каждый день звонил портье. Леди, занимающая восьмое бунгало, хорошо ела, усердно трудилась, иногда играла в теннис и знакомилась с другими постояльцами.

Незнакомая доселе бешеная ревность охватила Видала при этом сообщении, голос мгновенно стал резким. Какие постояльцы? Что за странные знакомства?

Портье, хорошо изучивший нравы подозрительных любовников, заверил непредсказуемого режиссера, что знакомыми мисс Валентины были всего-навсего жильцы, которых она встречала на корте, обмениваясь вежливыми приветствиями.

– С кем, – взорвался Видал, – она играет в теннис?

– С тренером отеля, – спокойно пояснил портье.

– А бассейн? – с вновь родившимися сомнениями допрашивал Видал.

Его заверили, что Валентина ни разу не присоединилась к компании беспечных отдыхающих у бассейна, хотя она любила плавать поздно ночью, если в бассейне никого не было.

Ревность по-прежнему снедала Видала. Даже в разгар работы он то и дело ловил себя на том, что думает о ней. Гадает, что она делает сейчас. Улыбается ли своей обворожительно-чувственной улыбкой, и если да, то кому?

Он открыл дверь запасным ключом, которым предусмотрительно снабдил его служащий отеля. Валентина не сразу услышала шаги. Она легко запоминала целые фразы из сценария и почти все успела выучить, хотя технические пометки пока еще оставались для нее тайной. В утешение она часто обращалась к шекспировским строкам, предваряющим сценарий Видала. Старые английские слова больше не были для нее загадкой. Ей нравилось их таинственно-поэтическое звучание.

Валентина читала вслух длинную сцену между Маргаритой и графом Суффолком. В ответ на дерзкий, надменный вопрос графа о ее происхождении принцесса подняла голову и гордо воскликнула:

– Имя мое – Маргарита. И я дочь короля. Короля Неаполя, незнакомец, кто бы ты ни был.

– Я граф, – раздался бархатный баритон Видала. – И называюсь Суффолк. Прошу, не прими мои слова за оскорбление, о чудо природы. Ты предназначена судьбой лишь для меня…

У Валентины перехватило дыхание. Ей казалось, что в целом мире остались только они двое. В этом месте Маргарита с притворным презрением, хотя и заинтригованная, поспешно отворачивается от Суффолка. Валентина резко повернулась, и Видал заметил, как вздымается ее грудь под свободным халатом, как чувственно льнет к бедрам тонкая ткань.

– Я добивался бы ее в честной борьбе, но не смею заговорить, – продолжал он дрожащим от напряжения голосом. Слова предназначались не Маргарите, а ей, Валентине.

Взгляды снова встретились, и на сей раз их разделяло всего несколько дюймов.

– Скажи, граф Суффолк, – повторяла она, выталкивая слова из пересохшей гортани, – если тебя действительно так зовут, – какой выкуп должна я заплатить, прежде чем мне позволят пройти? – Голос ее сорвался: – Ведь я твоя пленница, не так ли?

Девушка ощущала запах его кожи. И если она протянет руки, то почувствует, как бьется его сердце. Глядя на девушку сверху вниз, он медленно развязал ленту, стягивающую ее волосы, и темное облако окутало ее плечи. Она девственница. Видал инстинктивно понял это в ту ночь, когда они гуляли по берегу, и был немало этим удивлен. Она жила с Келли, а тот, как известно, слыл сердцеедом и ловеласом. Он не пропускал ни одной юбки. Пока не встретил Валентину.

Где и когда это было? Внезапно ему с отчаянной силой захотелось узнать о ней все. Что придало ее улыбке столь интригующий оттенок неизменной печали? Почему под внешней хрупкостью и нежностью кроется закаленная сталь? Он хотел ее. Ни для роли королевы-воительницы. Ни для любой Другой роли. Для себя. Видал слишком хорошо понимал, почему Боб Келли прятал девушку в маленьком домике неподалеку от шоссе. Почему не соблазнил ее мимоходом. Почему она так много значила для него?

Он стоял на краю пропасти и осознавал это. Крохотные мгновения сливались, перетекали друг в друга, превращаясь в секунды и минуты, и тут он так внезапно отвернулся от нее, что девушка едва не упала.

– Вы уже успели прочесть отрывки из Шекспира, – едва выговорил он и, мрачно нахмурившись, подошел к книгам, которые принес с собой. – Вот пьеса, из которой взят эпиграф. – Видал швырнул тонкий томик в кожаном переплете на ближайший стол. – А это Джейн Остин.

Мужчина собрал книги в охапку и высыпал на белое кружевное покрывало.

– Тут Толстой, как я обещал. И Флобер, и это устрашающее английское трио талантов – Анна, Эмили и Шарлотта Бронте! Кстати о патриотизме – не стоит забывать и о нашем Генри Джеймсе. – Видал говорил быстро, избегая встретиться с ней глазами. – Тут и Пруст, и Тургенев.

– Я в жизни не одолею столько книг, – с трудом пробормотала она.

– Тогда прочтите то, что вас заинтересует.

Он обвел воспаленным взглядом комнату, но видел лишь девственную белизну огромной кровати.

– А что вам нравится больше всего?

Его волосы завивались на самых концах, у шеи, угольно-черные, упругие, непокорные. Плечи напряжены, мускулы под летним жакетом безупречного покроя натянуты как струны.

Наконец, Видал справился с собой, выиграв бушующую в душе битву.

– Начните с «Элоизы и Абеляра». – Это казалось самой подходящей сейчас темой. Видал с каждым днем все сильнее ощущал себя кастрированным Абеляром. – Я помогу вам. Вы не можете войти в голливудское общество без каких-то начатков образования.

Видал осознанно пошел на эту святую ложь. Будь знание классики необходимым условием появления в голливудском обществе, это самое общество перестало бы существовать за одну ночь.

– Благодарю вас.

Жесткая линия плотно сомкнутых губ слегка смягчилась. Видал выбрал книгу и уселся на пол, по-индейски скрестив ноги.

– Абеляр и Элоиза, – сухо начал он. – Любовники, достойные голливудской киноэпопеи.

Шелковая рубашка с распахнутым воротом. Раскосые глаза над широкими мадьярскими скулами. Лицо, словно предназначенное для журнальных снимков. Портретов. Лицо любимого.

Валентина устроилась на ковре, подальше от него, и, прислонясь к стене, слушала голос Видала, впитывая древние слова любви. Она была его протеже и должна стать тем, кем хочет он. А он прочил ей большое будущее.

– Ходят слухи, что вы едва не вышибли дух из тренера по теннису. Не возражаете, если я приеду? Сыграем партию и проверим, действительно ли голливудские сплетники иногда говорят правду? – спросил Роган Тенант. Он с нетерпением, правда, напрасным, ожидал встретить Валентину на бесчисленных голливудских вечеринках. Несколько раз поднимал трубку телефона и тут же бросал. Никто ничего о ней не знал, кроме того, что она – последнее открытие Видала Ракоши. И подобно Ракоши, не любила шумных сборищ. Это могло означать только одно – либо девушка необщительна и застенчива, либо все время проводит с венгром.

– Это совершеннейшая неправда, – улыбнулась она.

– Но могу ли я все-таки явиться, чтобы удостовериться самому?

Какую-то долю секунды Валентина колебалась. Роган Тенант будет ее партнером. Видал, конечно, захочет, чтобы между ними завязались дружеские отношения, и, кроме того, интересно узнать, как он находит образы Маргариты и Суффолка в трактовке Видала.

– Да, пожалуйста, буду очень рада. Портье объяснит, где меня найти.

Если Роган надеялся оказаться в ее бунгало, его ждало разочарование. Валентина была на корте, поглощенная игрой: темные волосы придерживает алая головная повязка, вызывающе короткая белая теннисная юбка открывает идеально стройные ноги. Увидев его, она на миг отвлеклась и весело взмахнула ракеткой.

– Привет. Хотите сразу начать партию или сначала выпьете что-нибудь?

– Выпью, – согласился Роган, потрясенно сознавая, что впервые в жизни его поймали на слове. – «Маргарита», – заказал он официанту, мгновенно появившемуся неизвестно откуда, как только они уселись за столик под зонтиком в веселенькую полоску, и вопросительно посмотрел на Валентину.

– Лимонад, пожалуйста, – обезоруживающе улыбаясь, попросила она. – Здесь ужасно жарко, Роган. Хорошо, что вы не захотели играть.

– Все в порядке, сыграем как-нибудь в другой раз, – великодушно объявил Роган. – Знаете, здесь лучшие корты в Голливуде.

– Они, несомненно, очень отличаются от тех, к которым я привыкла, – кивнула Валентина с еле слышными тоскливыми нотками в голосе.

– Где же это было?

Как и весь город, Роган был заинтригован загадкой Валентины, готов на все, чтобы узнать хоть что-нибудь о таинственной красавице, взятой Ракоши на главную роль в фильме, которому, как все были уверены, суждено стать величайшим в истории Голливуда.

– О, нигде.

Она вновь постаралась забыть о прошлом и с неподдельным интересом осведомилась:

– Как вы справляетесь со сценарием?

– С трудом, – засмеялся Роган. – Трачу кучу времени на утомительную зубрежку.

На самом деле он обладал прекрасной зрительной памятью, и строчки легко заучивались наизусть. Но он не питал к ним никакого интереса. Единственными словами, волнующими артиста, были те, что записаны в его контракте.

Валентина, слегка шокированная, подняла брови. Она жила и дышала «Королевой-воительницей», и ей в голову не приходило, что партнер может испытывать иные чувства.

Тряхнув тщательно причесанной белокурой головой, Роган небрежно спросил:

– Вы часто виделись с Ракоши в последнее время? Говорят, он работает по двадцать часов, чтобы подготовить проклятый фильм к съемкам.

– Нет.

Если Видал так много трудится, похоже, Валентине не стоит говорить, что ежедневно он тратит два часа на ее образование.

Эти два часа стали главными в ее жизни. Она только и ждала появления Видала. Он приезжал каждый вечер между семью и девятью. Иногда он даже не смотрел на нее, а бросив короткое приветствие, садился, как в первый раз, на пол, скрестив ноги, она же устраивалась на розовом ковре в дальнем углу комнаты.

Дочитав «Элоизу и Абеляра», Видал сказал, что дарит ей эту книгу, и Валентина дорожила ею больше, чем драгоценностями, платьями и мехами. Они уже закончили «Мадам Бовари» Флобера и теперь погрузились в мучительные переживания Анны Карениной.

Со слов Рогана она поняла, как безжалостно подгоняет себя Видал. Этот фильм для него – все. Целые годы ушли на подготовку, и теперь он охвачен лихорадочным нетерпением поскорее начать съемки. Однако все же выкраивал для нее время.

Глаза Валентины затуманились, и Роган тотчас отметил это. Девушка ничем не выдала себя при упоминании о Ракоши. Ни улыбки, ни румянца на щеках.

– С этим человеком чертовски тяжело работать. Хотя если вы в близких отношениях с ним, это меняет дело. Наверно, вам не приходится страдать от его невыносимого характера так же часто, как нам.

– Мне? Но почему?

Ее недоумение прозвучало искренне, и Роган, неожиданно почувствовав нестерпимый жар внизу живота, заметил, что ее необычного цвета глаза обрамлены мохнатыми ресницами. Женщины красивее он еще не встречал и прекрасно понимал, почему Теодор Гамбетта шел на такой риск. Она не была еще одной копией очередной звезды, второй Гарбо или Свенсон. Такой, как она, просто не существовало на свете. И эта женщина принесет «Уорлдуайд» целое состояние.

Роган пожал плечами и улыбнулся:

– Вы двое быстро нашли общий язык, верно?

Валентина нахмурилась, и Рогану стало ясно – она просто не понимает, что он имеет в виду и что ответ на его вопрос будет явно отрицательным. Придя в хорошее настроение, он жестом подозвал официанта.

– Еще одну «Маргариту» и лимонад со льдом, пожалуйста, – велел он и снова обернулся к Валентине. – Прошу прощения. Это чисто голливудское выражение. Просто я подумал, что вы давние приятели. Торквемада относится к вам намного лучше, чем к другим звездам.

– Торквемада? Вы дали это прозвище мистеру Ракоши?

– Так зовут его все, кто с ним работал. – Зубы Рогана блеснули в улыбке, заставляющей трепетать все женские сердца от Аризоны до Мэна.

– Но почему, – полюбопытствовала девушка. – Это венгерское слово? Что оно означает?

– Томас Торквемада был испанским монахом-доминиканцем и безжалостным инквизитором, известным своей жестокостью и бесчеловечностью.

Валентина подняла брови. Кажется, Роган недолюбливает Видала.

– Давно вы знаете мистера Ракоши? – спросила она, позвякивая ледяными кубиками в стакане.

– Он сделал больше фильмов со мной, чем с кем-либо, – с заученной небрежностью кивнул Роган.

Валентина, немного поколебавшись, осмелилась продолжать:

– Вы и миссис Ракоши знаете?

– Кариана Ракоши – одна из самых прелестных женщин в Голливуде, – сообщил Роган с таким видом, будто он состоял в интимных отношениях с Карианой. Однако на секунду все же задумался над непостижимым явлением, имя которому было Кариана Ракоши. Она редко появлялась на людях, а когда все же решала почтить своим присутствием какое-нибудь голливудское торжество, в Видале чувствовалось ощутимое напряжение, скорее походившее на страх.

Роган усмехнулся. Невозможно представить, что Видал Ракоши способен бояться! Просто ревнует. Женился на женщине куда выше его по положению в обществе и готов на все, лишь бы не потерять ее.

Сердце Валентины неумолимо стискивали ледяные пальцы.

– Хотите партию в теннис? – спросила она, показывая на пустой корт и скрывая под улыбкой отчаяние.

– Нет, – покачал головой Роган, – предпочитаю сидеть здесь и смотреть на вас. Каким образом удается Видалу удерживать Лукрецию Борджа на расстоянии? Должно быть, туго ему приходится.

– Кто такая Лукреция Борджа? – невольно рассмеялась девушка.

– Как кто, Луэлла Парсонс, конечно. Можете прозакладывать собственную прелестную головку, она днем и ночью осаждает портье отеля. Вы – последняя сенсация, Валентина. Появились из ниоткуда, и сразу такой бешеный успех! Гамбетта заключает с вами контракт на фантастическую сумму, притом что никто еще не видел вас на экране.

– Кроме мистера Гамбетты.

– Не иначе, вы произвели на него огромное впечатление. Гамбетта не привык сорить деньгами и делает ставку только на фаворита. Нужно отпраздновать это событие. Забудем обо всех лимонадах на свете и закажем бутылку шампанского. – Роган подозвал официанта и сделал заказ.

– Весь город нам завидует, Валентина. Все фильмы Ракоши до сих пор встречали на ура, а этот, говорят, нечто особенное. И кроме того, мы звезды. Нам не приходится драться за роли.

– Мистер Ракоши с самого начала хотел, чтобы вы играли, – кивнула Валентина, наблюдая за взлетевшей пробкой.

– Это из-за «Черных рыцарей», – уверенно заявил Роган. – Самый кассовый фильм года!

Валентина благоразумно промолчала о том, как Видал отзывался о «Черных рыцарях», лукаво сверкнув глазами.

– Мистер Ракоши утверждает, что ваша чувственность поистине неотразима.

– Ракоши говорил это? – удивился Роган, едва не лопаясь от самодовольства. За время съемок ему пришлось наслушаться от режиссера весьма нелестных характеристик. – Скажите, вы все время проводите здесь? Вам следовало бы побольше показываться в обществе. Как насчет того, чтобы сегодня поужинать со мной у «Сайро»? Это именно то место, где вас должны увидеть, и, кроме того, там ужасно весело.

Но девушка покачала головой:

– Мистер Ракоши не любит, когда я покидаю отель.

– Так он держит вас здесь в заключении? – вмиг вскинулся Роган, забыв о выдержке и элементарном такте.

Улыбка Валентины стала еще ослепительнее.

– Нет, просто он хочет, чтобы к началу съемок я знала сценарий наизусть, поэтому я почти все время провожу за зубрежкой.

– Черт возьми! Он уже начал изводить вас! – негодующе воскликнул Роган. – Этот человек настоящий тиран, и давно пора бы кому-нибудь высказать ему это в лицо!

– Почему бы не вам, Тенант? – раздался голос Видала, резкий, словно удар хлыста.

Роган мгновенно повернулся, чувствуя, как кровь отливает от лица. В трех шагах от их столика стоял Видал.

– Я жду, Тенант.

У Рогана затряслись поджилки, и тошнота подкатила к горлу.

– Я всего лишь дружески предупреждал Валентину, что ваше обращение с актерами можно легко принять за издевательство и кто-то должен вам это объяснить.

Глаза Видала гневно сверкнули.

– Только не вам об этом судить ясно, Тенант? И я не желаю больше видеть вас здесь. А теперь уходите.

Роган поднялся, дрожа от бессильной ярости. Возразить скорее всего означало потерять лучшую и самую значительную роль в своей карьере. Несвязно пробормотав несколько прощальных слов Валентине, актер устремился к выходу.

– Ублюдок, – злобно прошипел он сквозь стиснутые зубы, уже очутившись на тротуаре. – Проклятый сукин сын!

Позорное бегство Рогана не осталось незамеченным окружающими. Валентина поднялась с плетеного кресла, и Видал, глядевший вслед Рогану, немедленно набросился на нее.

– Я велел вам ни с кем не встречаться! Ни с кем! – выдохнул он.

Сидящие рядом начали оборачиваться в их сторону, но Видалу уже было все равно. Он с размаху швырнул книгу на стол.

– С сегодняшнего дня я буду слишком занят, чтобы беседовать о литературе с пустоголовой потаскушкой, которая не может дождаться, когда наконец затащит партнера в постель!

Валентина тихо охнула и изо всех сил ударила его по лицу.

– Как вы смеете говорить со мной в подобном тоне? – прошипела она, побелев от ярости.

Видал, безжалостно сжав ее запястье, лишь сверкнул глазами.

– Я смею все! – процедил он. – И никогда не забывайте этого! Отныне я запрещаю вам видеть Рогана! Понятно?

– Нет! – вспыхнула Валентина, вырывая руку. – Я не ваша собственность! И могу ездить куда захочу и встречаться с кем угодно!

Видал покачал головой, и, встретившись с ним взглядом, девушка невольно съежилась.

– Никогда! Вы будете делать только то, что говорю вам Я!

Он повернулся и быстро вышел из сада, оставив ее одну среди цветов.

В груди заныло так, что Валентина едва могла дышать. Словно стальная лента обвила ее, сжимая с каждой минутой все сильнее.

Их ссора вызвала живейший интерес окружающих, и Валентина сознавала, что десятки глаз устремлены на нее, однако лишь выше приподняла подбородок и направилась к своему бунгало. Всего за несколько ужасных секунд ее мир снова рухнул. Голова раскалывалась от боли, и, прижав пальцы к вискам, девушка заметила уродливые синяки, выступившие на запястье. Отчаяние терзало ее при мысли о том, что он больше не придет и не станет ей читать. Она, сама того не желая, возбудила его гнев, и ждать прощения бесполезно.

Девушка ступила в прохладу бунгало, и слезы, которые теперь уже не было необходимости сдерживать, повисли на ресницах. Она всего-навсего сидела со своим партнером на людях, собираясь обсудить роли, и за это ее назвали потаскухой!

Боль в висках усилилась. Она не понимала Ракоши. Какой дьявол вселился в него и почему она не находит в себе сил освободиться от рабства?

Валентина с тяжелым сердцем опустила жалюзи в обеих комнатах, и бунгало погрузилось в полумрак. Она всего лишь хотела угодить ему, но это оказалось невозможным.

Девушка сняла теннисные туфли и улеглась на постель. Последние несколько недель прошли в водовороте новых впечатлений, встреч и ситуаций. Она едва успевала осмыслить одно, как тут же наплывало другое.

Солнечный свет просачивался сквозь жалюзи, и пылинки танцевали в его лучах. Она способна сделать то, чего требовал Видал, – стать Маргаритой Анжуйской. Талант перевоплощения был у нее в крови, и вовсе не предчувствие изнурительной работы тревожило ее и наполняло неосознанным страхом. Видал. Его непредсказуемый характер, постоянные внезапные перемены настроения… Трудно поверить, что голос, который может звучать так нежно, мгновенно становится резким и грубым.

Валентина невидяще уставилась в потолок. А Кариана? Та самая, которую Роган считал одной из самых прелестных в Голливуде? Сможет ли она примириться с тем, что Кариана – единственная женщина в жизни Видала? Возможно, повстречай Валентина Кариану хоть однажды, и та стала бы более реальной? Тогда сердце подчинилось бы разуму и Валентина разлюбила бы Видала.

Она сжала кулаки. Легче перестать дышать. Выхода нет, и в глубине души Валентина признавалась, что не хочет его искать.

Больше Видал не приходил. Ни телефонных звонков, ни записок. Теперь она читала самостоятельно. Изучала сценарий. Иногда играла в теннис с тренером отеля и плавала в бассейне, когда думала, что за ней не наблюдают. Девушку не интересовали «Лос-Анджелес таймс» или «Игземинер», и поэтому она пребывала в неведении о том, что миллионы любителей кино знают теперь ее имя. Скрываясь от известности, она приобретала все большую популярность. Всему Голливуду и фанатичным поклонникам кинозвезд постоянно твердили, будто Видал Ракоши, непредсказуемый режиссер – венгр, много лет искал актрису на главную роль в фильме, который должен стать апофеозом его творчества. И что он нашел девушку, которой прочили большое будущее, и вывел ее из безвестности под лучи прожекторов. И что Валентина – имя, которое когда-нибудь станет в один ряд с именем ее тезки – Рудольфа Валентино.

Однако Видал нетерпеливо отмахивался от расспросов и восхвалений. У него не оставалось времени ни на отдел рекламы, ни на репортеров светской хроники. Он поселил в соседнем бунгало здоровенного парня с наказом не допускать к Валентине никого из прессы и не позволять никаких интервью. Кроме того, взял на себя труд снять бунгало напротив, в попытке обеспечить будущей актрисе полное уединение.

Всему штату «Беверли-Хиллз» было велено отрицать, что Валентина живет в отеле, а количество телефонных звонков Видала портье увеличивалось с каждым днем.

Валентина знать не знала о том, что находится под неусыпным наблюдением двадцать четыре часа в сутки. Видал с облегчением понял, что Роган Тенант оказался не настолько глуп, чтобы вновь пытаться увидеть девушку. Когда ярость Ракоши немного улеглась, он начал терзаться, что подверг Валентину полной изоляции. Она никого не знала в Голливуде, кроме его самого, Тенанта и Боба Келли. Ему уже доложили, что девушка не звонила и не встречалась с Келли. Она жила затворницей.

Он старался заглушить угрызения совести работой. Безуспешно. Валентина постоянно присутствовала в его мыслях. Чем дольше он не видел ее, тем отчаяннее мечтал снова приехать, посмотреть в бездонные глаза, вернуть те магические часы, когда мог разделить с ней свою любовь к литературе. И поскольку больше не доверял своему самообладанию, стал искать забытья единственными известными ему способами – каждый вечер гонял машину по узким дорогам с головокружительной скоростью. Мерил шагами пляж, терзая себя мрачными вымыслами. Боролся с желанием, которое могло привести лишь к беде и несчастью.

Первого июля посыльный принес Валентине отпечатанное на машинке письмо, в котором сообщалось, что она должна быть готова к съемкам завтра, в пять утра, и что студийный лимузин отвезет ее в «Уорлдуайд».

Валентина плохо спала, больше волнуясь при мысли о встрече с Видалом, чем от сознания предстоящей тяжелой работы.

На следующее утро девушка долго выбирала платье, и водитель восхищенно уставился на нее. Слухи, бурлившие на студии, оказались не столь преувеличены. Она действительно отличалась от всех остальных звезд «Уорлдуайд», и водитель преисполнился твердой решимости потребовать, чтобы его прикрепили к ее персональной машине.

Когда они въехали в каньон, ведущий к студии, сердце девушки медленно, глухо забилось. На этот раз привратник почтительно поклонился ей. Она холодно кивнула, вспомнив, как он разговаривал с Бобом. Где сейчас Боб? Сумеет ли она улучить минуту и поговорить с ним?

Машина остановилась, и Видал устремился ей навстречу. Он не переодел бриджей для верховой езды и сапог; на сорочке расплывались темные пятна пота. Видал поднялся еще раньше, чем Валентина, чтобы вихрем пронестись по холмам, словно физическим напряжением можно было облегчить невыносимую пытку. Однако все усилия оказались напрасны.

– Уолли ждет вас в гримерной, – хмуро сообщил он и отошел, раздавая приказы своим подчиненным.

Уолли был искренне рад видеть девушку. Его дружелюбие помогло унять смятение, бушевавшее под ее маской невозмутимости.

Молодой человек, не сводивший с нее глаз, горевших благоговением и любопытством, повел Валентину к парикмахеру, а потом в костюмерную. И везде ее встречали с почтением и восхищением. Вся студия знала, кто она. Впервые Валентина по-настоящему поняла, на какой огромный риск пошли Видал и Теодор Гамбетта, и поклялась ни за что не подвести их, какие бы отношения ни сложились между ней и Видалом.

Стоило ей появиться на площадке, как воцарилась мертвая тишина. Валентина заметила Рогана. Тот немедленно подошел к ней и помог освоиться, тихо объяснив, чем занимаются сейчас электрики и осветители. Он был добр к ней, а она так нуждалась в человеческой доброте!

Видал по-прежнему игнорировал ее, лишь изредка бросая резкие реплики. День прошел как в тумане, и позднее она не могла вспомнить подробностей.

Фразы, которые необходимо повторить. Бесчисленные репетиции. Изменения. Валентине пришлось привыкнуть к меткам на полу и понять, что имел в виду Ракоши, когда требовал попасть в них. В первый раз она недоуменно уставилась на режиссера, но Роган потихоньку подошел к ней и объяснил:

– Видите эти линии мелом на полу? Их провел ассистент оператора, и именно здесь мы должны стоять при съемке очередного дубля. Если сойти с них, оператор снимет ваше лицо не в фокусе, и изображение получится расплывчатым.

– Теперь понятно. Спасибо.

– Вам еще не надоело разыгрывать из себя няньку, Тенант? – рявкнул Видал. – Приступим. Один, два, три! Метки! Следите за освещением, Тенант! Иисусе! Да ведь вы по роли граф! Хотя бы немного аристократического достоинства, если это возможно, конечно!

Члены съемочной бригады выразительно переглянулись, поднимая брови. Хорошенькое начало! Страшно представить, что их ждет впереди!

Пока Видал направлялся к кипящему гневом Рогану, Валентина внимательно изучала отметки на полу. Всего их было три-четыре, и стоило ей раз взглянуть на линии, как стало ясно: больше ей не придется глядеть себе под ноги – она никогда не переступит метку.

– Хорошо, давайте еще раз! И ради Бога, начинайте же играть, Тенант! Голову выше, Валентина! Вы выглядите скорее судомойкой, чем принцессой! Тишина! Мотор! Стоп! Дубль шестой! Мотор! Начали!

И снова, и снова, и снова.

– Улыбайтесь, Валентина, но не опускайте подбородок. Не двигайтесь! Она опять потеет! Грим!

Валентина терпеливо стояла под невыносимо жаркими прожекторами, пока ей пудрили лицо.

– Готово. Последний дубль. Тишина, пожалуйста! Начали! Дубль седьмой!

Маргарита Анжуйская в седьмой раз приветствовала Суффолка, который впоследствии займет такое важное место в ее жизни – устроит свадьбу, станет союзником, другом, защитником, а потом и любовником.

Невыразимое облегчение охватило Валентину, когда Видал хрипло пробормотал:

– Снято.

Операторы, очевидно, тоже были вне себя от радости. Прошел не один час, прежде чем Валентина осмелилась спросить Рогана:

– Сколько времени займет эта сцена на экране?

– Три минуты, если повезет, – сухо уведомил Роган. Ракоши ведет себя с Валентиной точно так же, как и со всеми остальными, то есть хуже последнего ублюдка. Он, несомненно, не питает к ней никаких романтических чувств. – Давайте поужинаем сегодня вместе и все обсудим.

– Я очень устала, Роган.

– Я тоже, но чем скорее вы поймете все тонкости съемок, тем легче вам будет. Я заеду за вами через час после того, как мы освободимся.

– Вам платят за то, чтобы вы играли, Тенант, – холодно заметил Видал. – Не будете ли вы так любезны отвлечься от столь важной беседы и заняться тем, ради чего мы тут собрались?

Он даже не взглянул в ее сторону.

Длинный тяжелый день наконец подошел к концу. И за все это время она не услышала от Видала ни слова похвалы или одобрения. Когда она покидала площадку, прямая, гордая, ничем не выказавшая мучительной боли, что он так жестоко причинил ей, Дон Саймонс, главный осветитель, заметил:

– Как только камера начинает работать, эта девушка преображается словно по мановению волшебной палочки! Просто глазам невозможно поверить!

– Да, – согласился Видал, отводя потухший взгляд. – Невозможно.

Валентина медленно вошла в бунгало и села на край кровати. Так вот как будет отныне проходить ее жизнь. Неудивительно, что Роган прозвал Видала Торквемадой. Он был мил и вежлив, пока не получил, что хотел. Подписанный ею контракт. Согласие Гамбетты на то, чтобы она играла главную роль в фильме.

Теперь нет смысла безвылазно сидеть в номере. Видал больше не придет, не принесет очередную стопку книг, не станет оживленно обсуждать картину. Она знает сценарий наизусть. Никто не мешает ей принять приглашение Рогана.

Валентина встала под душ, затем переоделась в вечернее платье с открытой спиной, расшитое речным жемчугом. Роган по крайней мере добр к ней.

Он появился ровно через час и окинул девушку оценивающим взглядом. Они отправились к «Сайро», и Валентина ела энчилады, блинчики с острой мясной начинкой и салат из сердцевин кукурузных початков, зачарованно наблюдая, как Роган приветствует бесчисленных знакомых. После ужина они танцевали, а потом Роган водил ее от столика к столику, знакомя с кинозвездами, которых она раньше и не мечтала увидеть во плоти и которые сейчас, казалось, страстно стремились узнать ее поближе.

Наконец они вернулись к своему столику, и Роган заказал скотч.

– Давайте отпразднуем по-настоящему, – предложил он, взяв ее за руку. – Вы когда-нибудь играли?

Легкая улыбка тронула ее губы.

– Нет, но у меня ужасное предчувствие, что это мне понравится.

– Едем в «Кловер-клаб». Лучший игорный дом во всем городе. Рулетка, шмен де фер[11], блекджек[12]. Только назовите – там есть все на свете.

Когда они уже сидели в машине, уносящей их в «Кловер-клаб», его рука скользнула было по ее плечу, и девушка вздрогнула, словно подавляя порыв поскорее отстраниться. Роган заметил это, и его желание лишь усилилось. Она вовсе не легкодоступна, но именно поэтому он не жалел усилий. Слишком много времени прошло с тех пор, когда ему приходилось трудиться, чтобы завоевать понравившуюся женщину.

В клубе он усадил Валентину за рулетку, положил перед ней стопку фишек и наскоро объяснил правила игры.

– Не может быть! – удивилась она. – Неужели это настолько легко?

– Совершенно верно, – рассмеялся Роган.

Вращающееся колесо и стук шарика заворожили ее. Выиграв, Валентина радовалась как ребенок, проиграв, трогательно огорчалась.

– Правда, весело? – спросил Роган, касаясь ее колена своим.

Валентина увлеченно кивнула.

– Да, – призналась она, но улыбка на ее лице тут же застыла. У дальней стены стоял Видал; каждая мышца напряжена, словно у пантеры, готовящейся к прыжку. Рука ее замерла над фишками, которые пододвигал Роган. Взгляды их скрестились, и она не смогла отвернуться. В его глазах полыхала демоническая ярость.

– Ну же, Валентина, ставьте на красное, – ободряюще вмешался Роган.

Она машинально повиновалась, не глядя на стол. Знакомая безжалостная стальная полоса вновь сдавила грудь. Чем она так сильно прогневала Ракоши? Не может же он ожидать, чтобы она оставалась вечной узницей? Она делала все, что он требовал. Что же ему еще нужно?

Ответ пришел мгновенно. Он хочет управлять ею, как Свенгали Трильби[13] в одной из тех книг, которые они читали вместе. Он видит в ней не личность, а вещь, сродни одной из его бесценных камер или дорогому осветительному оборудованию. И хочет, чтобы она тоже оставалась под замком, пока не понадобится.

Глаза девушки разъяренно блеснули. Ракоши ей не муж. Не любовник. Даже не друг. И не имеет права распоряжаться ее жизнью.

Валентина заметила потрясение, отразившееся в его взгляде. Он явно не ожидал столь дерзкого отпора. На какое-то мгновение ей показалось, что она видит и мучительную боль, но тут Ракоши резко отвернулся и широкими шагами устремился к выходу, не обращая внимания на приветствия и удивленные лица.

Ей неожиданно безумно захотелось покинуть Рогана и побежать за Видалом. Спросить, чем вызвана его неприязнь. Что возбудило его гнев. Увидеть, как он снова улыбнется, став тем человеком, которого знала лишь она. Как темные пряди падают на лоб. Как глаза наполняются радостью. Слышать, как голос теряет резкость и становится глубоким, мягким и бархатистым.

Но разум взял верх, и она вновь повернулась к колесу, принужденно улыбаясь Рогану, который из кожи вон лез, чтобы развлечь ее. Но ни шутки, ни остроумные анекдоты, ни случаи из жизни кинозвезд, играющих за другими столами, не производили на нее ни малейшего впечатления.

Видал бросился на сиденье «дузенберга» и с силой захлопнул дверцу. Мотор бешено взревел, и машина выскочила на шоссе. Голова разрывалась от боли. На шее бешено пульсировала жилка.

Видал направился к побережью. Впервые в жизни он не мог принять решения. В отчаянии он пригладил волосы. Голливудские браки постоянно кончались разводами, и никто не видел в этом ничего необычного. Но другие голливудские браки ничуть не походили на его семейную жизнь. Никакие алименты не возместят Кариане его ухода.

Он сильнее нажал на педаль акселератора, и стрелка перескочила с восьмидесяти до восьмидесяти пяти миль в час. Лента шоссе простиралась перед ним – голая и пустая, слева призрачно-белые волны разбивались о берег, справа, чуть заметные, маячили силуэты гор. Постоянный кошмар, в котором пребывала Кариана, окутывал его так же неотвязно, как ее. И выхода нет. Ни сейчас. Никогда.

– Боже милосердный! – вскрикнул он, ударяя по рулевому колесу кулаками. – Что мне делать?!

Машина, скрежеща тормозами, остановилась в облаке пыли, окутанная едким дымом горящих шин. Видал уронил голову на руки и зарыдал.

Глава 9

Валентина безуспешно пыталась сосредоточиться на игре.

– Простите, – пробормотала она, делая все ту же глупую ошибку в третий раз. – У меня голова болит, Роган. Пожалуйста, отвезите меня в отель.

– Конечно, золотко.

Взяв ее под руку, он попрощался со знакомыми и повел Валентину к выходу. Завтра по всему Голливуду разнесутся слухи, что Роган Тенант оправдывает свою репутацию неутомимого жеребца и лучшего любовника «Уорлдуайд», как на экране, так и в жизни!

По дороге к отелю он восторженно болтал о том, какой фурор она произвела в «Сайро» и «Кловер-клаб», однако девушка почти не слушала. Конечно, Роган был очень добр, что пригласил ее, но появление Видала испортило весь вечер. Его присутствие терзало и мучило ее.

В отличие от Видала, Роган попытался выйти из машины и проводить Валентину до бунгало. Но она решительно коснулась его руки.

– Здесь совсем недалеко, Роган. Спасибо за вечер.

Кажется, Роган обещал рассказать ей побольше о том, что происходит на площадке, однако разговор о фильме так и не зашел. Девушка чувствовала себя виноватой. Неинтересная она собеседница – едва отвечала на вопросы на обратном пути, да и мысли блуждали где-то далеко.

Роган откинулся на спинку сиденья и обнял ее за плечи.

– Вы настоящая кокетка, Валентина, – тихо заметил он. – Не проехать ли нам немного вперед и поискать уединенное местечко?

Валентина покачала головой, и волосы ее скользнули по его руке. Роган рассмеялся и приподнял пальцем ее подбородок.

– Вряд ли можно как следует попрощаться при свете всех этих фонарей, не так ли?

– Боюсь, придется, – мягко произнесла она, сознавая, что понапрасну обнадеживает его.

Запах одеколона был одуряюще сладким. Его пальцы ласкали ее обнаженное плечо.

– Я хочу тебя, Валентина, – пробормотал он, осторожно прикусив мочку ее уха. – И хочу с самой первой встречи.

Он сжал ее грудь, и Валентина поспешно отстранилась.

– Доброй ночи, Роган, – твердо сказала она, но в это мгновение он заглушил ее слова поцелуем.

Валентина пыталась вырваться, но не смогла, лишь беспомощно упиралась руками ему в грудь. Неужели она сошла с ума?! Она в объятиях мужчины, похожего на героя греческих мифов; мужчины, о котором мечтают миллионы женщин. И пытается всеми силами освободиться!

– Ты ведьма, Валентина. Прекрасная, равнодушная, ослепительная колдунья, и я хочу тебя так страстно, что весь горю.

Он осыпал поцелуями ее шею, плечи, упругую грудь. Девушка, прерывисто вздохнув, оттолкнула его.

– Прекратите, Роган! Я не желаю, чтобы меня целовали! И прикасались!

В голосе ее прозвучало столько злобы, что он потрясение отстранился. Впервые в жизни женщина отвергала его.

– Вы «розовая»? – ошеломленно охнул он.

– Что?!!

– Предпочитаете девушек?

Это было единственным сколько-нибудь подходящим объяснением того, что произошло.

Валентина приложила руку к потяжелевшей голове.

– Прошу прощения, Роган. Я вас не понимаю. У меня раскалывается голова, и я очень устала. Сегодня был тяжелый день. – Она выдавила из себя улыбку. – Сожалею, если вела себя слишком эмоционально. Я… я не привыкла, чтобы со мной так обращались. – Валентина придвинулась к краю сиденья и взялась за ручку дверцы. – Спокойной ночи, Роган. Вечер был чудесным. Простите, если я его испортила.

Дверь отеля закрылась за ней. Из вестибюля донесся торопливый перестук каблучков.

Роган покачал головой, словно пытаясь избавиться от наваждения, и потянулся за сигаретами. Рука его дрожала. Он во все глаза уставился на трясущиеся пальцы. Лучше ему быть поосторожнее, если он не хочет попасть в беду. Влюбился как мальчишка! Неудовлетворенное желание омывало его подобно приливу! Такое с ним впервые.

Смяв только что зажженную сигарету, Роган завел мотор, и автомобиль на огромной скорости помчался к дому, где мужчину ждал куда более теплый прием.

Валентина повесила на плечики вечернее платье и машинально натянула отделанную кружевом ночную рубашку. Она в Голливуде, а не в монастыре Сердца Господня, и ей следовало быть готовой к поцелую Рогана! Не терять головы и выйти из неловкой ситуации с большим умением и хладнокровием!

Она приняла две таблетки аспирина и легла в темноте, надеясь, что мужское достоинство Рогана не пострадало и он не изменит своего отношения к ней на съемочной площадке. Если же это произойдет, она останется совсем без друзей. Электрики и осветители добры к ней, но она знала, что никто не осмелится отнимать у Видала время разговорами и навлекать на себя его гнев.

Видал. Почему она не может думать ни о ком, кроме Видала? Его лицо было словно выжжено у нее в мозгу. Чувственное, ироничное, уверенное… А сегодня разъяренное. Но почему?

Валентина ворочалась с боку на бок, не в силах уснуть, не находя ответов. Наконец она поднялась, подошла к окну и уставилась во мрак. Неужели Валентина действительно увидела боль в темном сверкании его глаз? И если так, чем она вызвана?

Девушка прислонилась щекой к холодной раме. Неужели потому, что проводит так много времени в разлуке со своей любимой? Будь она, Валентина, его женой, она не покинула бы Видала ни на секунду. Ни на мгновение.

Валентина сморгнула слезы. Но она не его жена. А посему не может облегчить его боль, не может утешить. Все, что она может, – это играть в его фильме. Стать Маргаритой Анжуйской.

Валентина с тяжелым сердцем вернулась к кровати, мучительно гадая, сколько времени понадобится, чтобы любовь к нему угасла и умерла. С той минуты, как девушка узнала, что Видал женат, она старалась убить любовь к нему. Но оказалось слишком поздно – эта болезнь поглотила ее без остатка. И теперь, как она ни старалась, не могла избавиться от неутолимой потребности быть рядом, видеть его, говорить с ним.

Валентина закрыла глаза. Она должна заснуть. К шести нужно быть на студии, а впереди еще один долгий, очень тяжкий и безрадостный день.

Утром Видал стал еще невыносимее, чем вчера. Расставив ноги и упершись кулаками в бедра, он долго наблюдал, как плотники отделывают огромную уборную Рогана, и наконец резко приказал всей съемочной группе собраться перед началом работы в его кабинете.

Среди актеров и членов съемочной бригады послышался недовольный ропот, но все послушной толпой потянулись к белому оштукатуренному бунгало Видала.

– Этот тип просто маньяк! – заявил Саттон Хайд, играющий роль короля Генриха.

– Во всяком случае, самый несговорчивый и упрямый режиссер в городе, – немного мягче вторила ему Лейла Крейн, получившая роль горничной Маргариты.

– Настоящее дерьмо, – буркнул Роган Тенант, злобно хмурясь. Выглядел он так, словно глаз не сомкнул этой ночью.

Дон Саймонс, главный осветитель, выплюнул жвачку и коротко сказал:

– Этот парень гений и волшебник, и тебе чертовски повезло, что ты работаешь у него, а не в каком-нибудь третьесортном порнофильме!

Вокруг слышались стоны и проклятия, но у порога бунгало все сразу замолкли.

Валентина заинтересованно оглядывалась. Большую комнату почти целиком занимал массивный письменный стол, заваленный эскизами костюмов и страницами сценария, в который Видал, судя по всему, начал вносить изменения. На стенах висели графики съемок и рисунки декораций, уже воздвигнутых и только что привезенных на площадку.

Видал разъяренно уставился на вошедших.

– Вчерашний материал пошел в мусорную корзинку! – угрюмо объявил он. – Я собрал вас здесь, чтобы в последний раз объяснить: мы снимаем не какую-нибудь голливудскую эпопею! Этот фильм войдет в историю кинематографа!

Он подошел к столу и круто обернулся.

– Никто из вас не выкладывается до конца! Ни так называемый герой… – Он бросил уничтожающий взгляд на Рогана. – …ни бригада. Я хочу получить от вас все! Шестнадцать часов работы до упаду! И вы должны вести монашескую жизнь, пока последний ролик пленки не окажется в яуфе! Ни ночных бдений, ни вечеринок, ни выпивки, ни наркотиков. Ничего, кроме фильма, понятно вам?

Валентина ждала протестующих возгласов. Тишина. Никому не понравилось заявление Видала, но ни одному человеку не улыбалось быть выкинутым с площадки.

– Все будет так, как вы сказали, мистер Ракоши, – раздался чей-то голос с порога. Остальные тоже пробормотали нечто вроде согласия.

Глаза Видала превратились в узкие щелки.

– Я имею в виду всех – от осветителя до помощника режиссера. Ясно?

– Да, мистер Ракоши, – хором ответили все. Наконец его глаза остановились на Валентине.

– Для меня незаменимых людей нет, – безжалостно продолжал он, – и помните об этом.

Но Валентина невозмутимо встретила его взгляд, очевидно, не испугавшись угроз.

– Да, мистер Ракоши, – кивнула она спокойно, хотя внутри у нее все тряслось от страха и отчаяния.

На щеке Ракоши дернулась жилка. Он оказался прав: под внешне хрупкой красотой кроется стальная воля. Ракоши сжал кулаки.

– Всем быть на площадке через четверть часа.

Собравшиеся с облегчением разошлись, а Роган, уже в костюме, подошел к Валентине.

– Валентина, вы не сердитесь за вчерашнее?

– Ничуть, Роган, – улыбнулась она.

Старинный наряд очень шел ему. Сапоги с отворотами из мягкой желтой кожи были отделаны кружевом. Воротник и манжеты тоже кружевные. Короткий бархатный плащ щегольски свисал с одного плеча, открывая изящную шпагу и придавая Тенанту воинственный вид. Если настоящий граф Суффолк был столь же красив, Валентина прекрасно понимала, почему Маргариту Анжуйскую так к нему влекло. Если бы не Видал, она, возможно, сама влюбилась бы в своего неотразимого партнера.

– В таком случае позвольте мне загладить свою вину, – попросил Роган, взволнованно глядя на нее. – Как насчет ужина сегодня в каком-нибудь уютном местечке, где мы могли бы поговорить и получше узнать друг друга.

– Я не привыкла поздно ложиться и рано вставать, – покачала головой девушка. – Мне нужно высыпаться, иначе я просто не вынесу столь жесткого режима.

Роган ощутил что-то вроде паники. То, что началось как невинное развлечение, становилось теперь важнее всего на свете. Ни одна женщина не отвергала его. Никогда. А в этой было нечто особенное. То, что не так легко забывается.

– А воскресенье? – в отчаянии настаивал он. – Мы могли бы встретиться в воскресенье. Отправиться на пикник. Отдохнуть на пляже.

При упоминании о пляже глаза девушки потемнели.

– Нет, Роган. Мне кажется, мистер Ракоши захочет работать и по воскресеньям.

В эту минуту помощник режиссера направился к ним, и Валентина обернулась, оставив Рогана в одиночестве.

Утро тянулось бесконечно, и Видал с каждым часом становился все беспощаднее. От его злого языка доставалось всем. Они переделали вчерашнюю работу, и жара была настолько нестерпимой, что актеры чуть не падали с ног в своих тяжелых средневековых нарядах. Валентина едва не рухнула на пол от облегчения, услышав короткий приказ Видала:

– Ладно, перерыв на час.

Пока остальные, благодарно вздыхая, повалили в столовую, Роган молча ушел в гардеробную, а Валентина направилась в гараж. Хотя причудливыми костюмами вряд ли кого-то можно было удивить на студии, Валентина сознавала, что люди останавливаются и глазеют на нее. Все слышали о девушке, которая, по словам Теодора Гамбетты, обещает быть величайшей звездой «Уорлдуайд», и многие впервые получили шанс увидеть ее с близкого расстояния.

Ей не пришлось искать Боба. Он стоял у грузовика с чашкой кофе в руке. У Валентины защемило сердце. Он выглядел таким родным, таким близким. Надежным и верным. Она вспомнила маленький, утопающий в цветах домик. Тихие спокойные вечера, проведенные в теннисном клубе или кинотеатре. Между ее двумя мирами пролегла пропасть. И та навеки утерянная жизнь казалась далекой, но светлой и радостной.

Тень Валентины упала на него, и Боб поднял голову. Она застала его врасплох, и в глазах Боба появилась неприкрытая мучительная боль потери. Но он тут же взял себя в руки и, широко улыбнувшись, спросил с напускной беспечностью:

– Привет. Что ты здесь делаешь? Заблудилась?

У Валентины перехватило дыхание.

– Нет, – выдохнула она, страстно желая, чтобы он снова назвал ее солнышком, и одновременно понимая, что теперь они слишком далеки друг от друга и прошлое никогда не вернется.

– Просто я хотела узнать, как ты живешь.

Что-то блеснуло в его взгляде, и Боб, на мгновение отвернувшись, спокойно ответил:

– Я в порядке. – Прежняя ухмылка вновь появилась у него на лице. – Я слышал, ты всех их в нокаут послала своей игрой!

– Стараюсь, – скромно ответила она, чувствуя, что никак не может преодолеть холодноватую скованность Боба, и страдая от этого. – Но это куда труднее, чем обслуживать столики.

Боб рассмеялся, однако смех в его глазах тут же погас, и он неловко пожал плечами.

– Во всяком случае, интереснее.

Они нагромождали ненужные слова, скрывая за ними подлинные чувства. Главное так и осталось несказанным, и девушка с отчаянием признала, что ничего не в силах изменить.

– Я играю роль принцессы, – пробормотала она, борясь со слезами. Все кончено – они никогда не смогут быть друзьями.

Боб вновь чересчур жизнерадостно улыбнулся.

– Понятно.

Молчание сковало их, молчание, которое, однако, говорило куда больше фальшиво-небрежных фраз. Боб протянул руку и нежно сжал ее ладонь.

– Ты счастлива, Валентина? – прошептал он, забыв, что должен улыбаться. – И все сложилось, как ты хотела?

Ей не терпелось броситься ему на шею и крепко обнять.

– Да, – солгала она, вспоминая напряженную атмосферу на съемочной площадке, – Все в порядке, Боб.

– Вот и хорошо, – хрипло обронил он. – Если когда-нибудь тебе понадобится помощь, ты знаешь, где меня искать.

Их пальцы переплелись, сжались, и Боб неловко откашлялся. – Мне пора. В Ла-Джолле ждут груз.

Он отпустил ее руку и прыгнул в кабину грузовика, глядя на девушку с кривой ухмылкой.

– Прощай, Валентина.

Взгляды их встретились, и девушка поняла, что они больше не увидятся.

– Прощай, Боб, – выдохнула она, посылая ему воздушный поцелуй. – И спасибо. Я никогда тебя не забуду.

– Где, черт возьми, вас носило? Вы опоздали! – взорвался Видал. Глаза под сведенными черными бровями сверкали мрачным огнем. Однако девушка лишь вызывающе вздернула подбородок.

– Я не опоздала. До окончания перерыва еще пять минут.

– Но вас не было в столовой, – тоном судебного обвинителя провозгласил он.

– Я хотела повидаться с другом.

– То есть с Бобом Келли! – уточнил он, теряя голову от ревности. – Отныне я запрещаю вам встречаться с ним. Вы звезда, а он всего-навсего водитель грузовика.

Но Валентина по-прежнему оставалась невозмутимой.

– Помните, я уже как-то объясняла вам, мистер Ракоши, что Боб Келли мой друг. И если я захочу увидеть его, никто не вправе мне это запретить.

Видал одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние.

– Только не во время съемок! – прошипел он, стискивая ее плечи большими сильными руками. И тотчас обоих будто пронзило электрическим током. Валентина охнула, и Видал молниеносно отдернул руки. – Будь оно все проклято! – проскрежетал он, устремляясь к площадке.

Валентина несколько минут стояла неподвижно, пытаясь унять сумасшедший стук сердца и дышать ровнее, а затем последовала за Ракоши. Если кто-то и наблюдал эту сцену, то благоразумно не обмолвился ни единым словом. Чем жестче становились требования Видала, тем добрее относились к Валентине актеры и съемочная бригада. И несмотря на невыносимо тяжкий процесс перевоплощения в Маргариту Анжуйскую, Валентина обнаружила, что испытывает нечто вроде счастья.

Она уже могла отличить удачный дубль от неудачного, и от этого светлело на душе. Возбуждение вытесняло усталость, и Валентина почувствовала только разочарование, когда Видал наконец сказал:

– Все свободны. Надеюсь, ради общего благополучия, что отснятый материал сегодня лучше, чем вчера.

– Деспот, – пробормотал себе под нос мокрый от пота Саттон Хайд.

– Говорят, его имя в контракте записано огненными буквами, – усмехнулась Лейла.

– Меня это не удивило бы, – мрачно заметил Хайд. – Он распоряжается так, словно избран самим Господом Богом.

– Так оно и есть, Саттон, так оно и есть, – сухо бросил Видал, проходя мимо и даже не глядя в сторону Валентины. Он уже успел взять себя в руки и ощущал небывалый душевный подъем. Попытки запугать Рогана Тенанта принесли прекрасные плоды. Впервые в жизни экранный идол из кожи вон лез и вкладывал в игру всю душу. А Валентина была великолепна. Валентина…

В висках снова запульсировало. Ему не следовало дотрагиваться до нее. Невинное прикосновение вновь воспламенило его чувства.

Видал вошел в бунгало и налил себе стакан водки с синим кюрасо, а потом позвонил в отель и попросил портье уведомить его, если Валентина покинет сегодня номер. Он проглотил адскую смесь и поморщился, рассеянно барабаня пальцами по обтянутой кожей столешнице. Валентине вовсе не обязательно выйти через главный вестибюль. Бунгало были построены специально для гостей, не желавших афишировать свою личную жизнь, и весь сад пересекали узкие вьющиеся тропинки, ведущие прямо на улицу.

Видал снова поднял трубку и на сей раз позвонил служащему, которого поселил в соседнем бунгало.

– Если она выйдет, Бейнс, я хочу знать с кем.

– Да, сэр, – послушно отозвался заинтригованный Бейнс. Ракоши вел себя, как ревнивый любовник. Соглядатай устроился поудобнее, так, чтобы с того места, где он сидел, можно было отчетливо видеть дверь номера Валентины, и налил себе виски.

Просмотрев отснятый материал, Ракоши понял, что день удался. И кроме того, он с мрачным удовлетворением узнал, что Валентина весь вечер провела дома.

На следующее утро он пригласил Рогана, Валентину, Саттона и Лейлу взглянуть на результаты вчерашних съемок.

– Нет, спасибо, мистер Ракоши, – нервно отказалась Лейла. – Я ненавижу эти просмотры. Моя игра кажется мне ужасной, я стесняюсь, и потом у меня все из рук валится.

Видал кивнул. Он знавал многих актеров и актрис, которые вели себя точно так же.

– Хорошо получилось? – осведомился Роган.

– Неплохо, – буркнул Видал, ощущая каждой клеточкой присутствие Валентины, шагавшей рядом.

– Я всегда просматриваю отснятый накануне материал, – заявил Роган Саттону. – Мне нравится высказывать собственное мнение о том, какой выбрать дубль.

Саттон улыбнулся в полумраке проекционной комнаты. Сомнительно, чтобы Ракоши стал советоваться с Роганом. Не прошло и нескольких минут, как Тенант застонал:

– Ради Бога, почему им понадобилось снимать только мой левый профиль? О, черт, а в этом дубле я выгляжу ужасно! Ну, хоть здесь немного получше! – Он взволнованно наклонился вперед. – А тут совсем хорошо!

Замечания Саттона тоже были связаны исключительно с собственным появлением на экране. Видал еще не встречал актера, которого бы интересовали партнеры. Только ИХ игра, ИХ внешность были самым главным. Он с нетерпением ждал, что скажет Валентина, и она его не разочаровала.

– Она здесь выглядит слишком уверенной, – сказала девушка о сцене, где Маргарите приказывают предстать перед королем Франции. – Казалось бы, ей следовало насторожиться, не так ли? А вот здесь лучше. Заметна ее нерешительность и даже страх.

Видал одобрительно кивнул. Валентина видит на экране не себя, а Маргариту Анжуйскую. Для нее имеет значение только правдоподобие образа героини. И ей все равно, как она сама при этом выглядит.

Следующей шла сцена между Роганом и Саттоном. В мерцающем свете маленькой просмотровой кабины Валентина с нарастающей неловкостью ощущала близость Видала. Девушка медленно скользнула взглядом в ту сторону, где он сидел, и ее сердце, казалось, остановилось.

На какое-то безумное мгновение ей почудилось, что в его взгляде загорелось желание, но стоило ей недоуменно моргнуть, как все стало на свои места. Его глаза были холодны, темны и непроницаемы, как обсидиан, и Валентина поспешно отвернулась, стараясь сосредоточиться на экране.

Роган и Саттон долго и цветисто восхваляли игру друг друга, и наконец в комнате вновь зажегся свет.

– Какой дубль вы решили взять для сцены между Саттоном и мной? – осведомился Роган.

– Восемнадцатый.

– Трудно спорить с этим, – дружелюбно кивнул Саттон. – Все настолько чертовски хороши, что непонятно, зачем понадобилось снимать так много.

– Потому что мистер Ракоши всегда стремится к совершенству, – пояснил Дон Саймонс, как только они вышли из комнаты на улицу.

Роган, чрезвычайно довольный собой, шел рядом с Валентиной. Конечно, работать с Ракоши невозможно – настоящий ублюдок, зато поистине гениальный режиссер.

– Вы были сенсационны, Валентина. Потрясающая игра.

– Спасибо, Роган.

Роган с опаской оглядел девушку. Она действительно потрясающая актриса. На экране от нее исходило некое сияние. Именно она немедленно приковывала внимание зрителей, и это означало, что все лавры достанутся ей, а о Рогане будут вспоминать лишь между прочим.

– Надеюсь, вы передумали насчет воскресенья.

– Нет. Если съемки отменят, я буду учить роль.

– Я не просто пытаюсь проявить дружеские чувства, – с нотками отчаяния в голосе молил Роган. – Вы сводите меня с ума, Валентина. Я не сплю, не ем и думаю лишь о вас…

– Все по местам! – велел Ракоши, не давая себе труда скрыть владевший им гнев. Он видел только светлую голову Тенанта, неприлично близко склоненную к Валентине, и понимал, что актер говорит вовсе не о сцене, которую им сейчас предстоит сыграть.

Гаррис, помощник режиссера, удивленно приподнял брови. Материал, отснятый накануне, великолепен. Актеры прекрасно сработались. Однако Видал прямо-таки пылает от ярости. Но почему? В чем причина?

– Свет! – крикнул Гаррис. – Внимание! Мотор!

Этот день стал одним из многих в череде столь же тяжелых, бесконечных, изматывающих дней. Работа поглощала их целиком, и вскоре вся студия знала, что на съемочной площадке номер четырнадцать происходит нечто экстраординарное.

Видал по-прежнему всячески унижал и оскорблял Рогана, стремясь заставить того выложиться до конца. Обычно лень мешала актеру играть в полную силу. Режиссер заговаривал с Валентиной только в случае крайней необходимости, и такие минуты выпадали все реже. Она, казалось, знала, чего хочет от нее Ракоши еще до того, как ему удавалось облечь мысли в слова. По мере того как шли недели, между ними установилось полное и абсолютное взаимопонимание, сродни совершенству. Валентина стремилась оправдать его веру в нее, глубокую убежденность в том, что она сыграет роль Маргариты, как никто иной. Подлинная магия, непередаваемое волшебство оживляли каждое се движение. Ни остальные актеры, ни съемочная бригада никогда не видели ничего подобного.

Роган умолял ее о свидании, но Валентина неизменно отказывалась, и актер впервые в жизни понял, что питает искреннее чувство к кому-то другому, кроме себя самого. Он пытался искать утешения у других женщин, но хотел только Валентину. Жаждал получить всеми фибрами души. После съемок она каждый раз возвращалась в отель, избегая появляться в вестибюле, и устало бродила по дорожкам среди пальм и эвкалиптов в одиночестве. В такие минуты она мечтала лишь о том, чтобы поскорее наступило утро, когда вновь можно будет оказаться рядом с Видалом.

– Поверьте, скоро график станет не таким строгим. Ракоши будет не до нас, – предсказал однажды Роган, наблюдая, как их дублеры располагаются в центре декораций, изображающих поле битвы, а операторы устанавливают камеры, повинуясь требованиям Видала.

– О чем вы? Мы и четверти картины не сняли.

– Кариана Ракоши возвращается домой. Завершила свое путешествие по Европе и сейчас гостит у родственников в Новой Англии. Через несколько дней она сядет в поезд и появится в Лос-Анджелесе.

Валентина слегка покачнулась, и Роган схватил ее за руку.

– Будьте благодарны за то, что не нам приходится сейчас стоять там часами, пока Ракоши проверяет каждую камеру! Слышали, как он перед этим разорялся насчет исторических реалий? Кажется, у одного из солдат Генриха оказались на руке часы! Ракоши поклялся, что бедняга больше никогда не получит у него работу, и довел девчонку-ассистента до истерики.

Роган хмыкнул, не замечая, как краска сбегает с лица Валентины.

Жена Видала. Эта женщина отсутствовала так долго, что Валентине почти удалось убедить себя, будто Карианы Ракоши на самом деле не существует.

Видал устремился в глубину опустевшего поля, где только что закончилось сражение. Остались лишь обагренная кровью земля, трупы и королева Маргарита с графом Суффолком, измученные, но торжествующие. Видал сыпал приказаниями, и, повинуясь каждому его слову, сотни актеров массовки укладывались на землю в позах павших воинов. Валентина заметила, как напрягаются мышцы его загорелого тела под легкой шелковой сорочкой.

Два рысака – вороной и белый, нетерпеливо рыли землю копытами. Вскоре, когда сцена станет в точности такой, какую требует Видал, Валентина и Роган заменят дублеров, которые больше часа провели в седле.

Видал обернулся, что-то объяснил Дону Саймонсу. Лицо его было мрачным. Сейчас он совсем не походил на человека, которого ждет встреча с любимой женой. Возможно, он еще не знал, что она собирается домой. Сплетни – самое обычное дело на студии, и часто объект слухов узнавал последним, что его семейная жизнь вот-вот разрушится, что у него отняли главную роль в широко разрекламированном фильме или, как в случае с Видалом, что его жена возвращается домой.

Ракоши направлялся к ним. Все готово – камеры, осветительные приборы, массовка. Роган вздохнул.

– Идем. Снова в седло! Как я ненавижу эту чертову лошадь!

Видал остановился всего в футе от них. Валентина ощутила запах его пота, жар тела, которого не смела коснуться.

– Я хочу, чтобы вы повторили вчерашнюю сцену – кони сходятся, и вы оказываетесь лицом друг к другу.

Его белая сорочка была расстегнута до пояса, и Валентина отвела глаза, чтобы не видеть темной поросли жестких волос на груди.

– Вы измучены, забрызганы грязью и, тем не менее торжествуете. Это первое решающее сражение против сторонников Иорков, сражение, из которого вы вышли победителями. Поэтому мне нужны усталость, воодушевление и невысказанная страсть между людьми, еще не ставшими любовниками. В чем дело, Валентина? – с холодным раздражением осведомился он.

Она избегала его взгляда. Последнее время Видал был вежлив и удивительно мягок, особенно когда ей впервые пришлось сесть верхом на белого скакуна для съемок крупным планом.

– Все в порядке, – солгала она.

– Прекрасно. Смените дублеров, и попробуем сделать как можно меньше дублей.

Валентина вместе с Роганом пересекла сожженное накануне поле.

– Клянусь Богом, он просто ждет не дождется, пока эта лошадь понесет меня, – разъяренно пробормотал Тенант. – Видели ли вы когда-нибудь такое злобное животное? Чудо еще, что она не сбросила меня и я не сломал себе шею.

Валентина не ответила, гадая, разделяет ли Кариана любовь своего мужа к верховой езде. Пускается ли с ним каждое утро в безумные скачки по холмам, когда бывает дома?

Девушка прижала руки к глазам, пытаясь прогнать терзающие ее картины. Роган подхватил ее под локоть.

– Вы неважно себя чувствуете? Если вы заболели, необязательно сегодня снимать крупный план. Снимут дублеров.

– Нет. – Валентина опустила руки и умудрилась выдавить из себя улыбку. – Все хорошо, Роган, честное слово.

Она погладила жеребца по бархатистой морде. Влажные карие глаза сочувственно глядели на нее, словно животное знало о ее страданиях и пыталось подбодрить. Коня звали Сапфир, и девушка невольно задалась вопросом, осмелится ли она спросить у Видала, откуда взялся конь. Кто его хозяин? И согласится ли он продать жеребца?

Она вскочила в седло. Костюмер расположил ее одеяние живописными складками. Гример поправил грим.

– Хорошо. Первая камера, готова? Вторая…

Прозвучали знакомые указания. Валентина усилием воли выбросила из головы все мысли о Кариане Ракоши. Она Маргарита, королева Англии, тигрица, которая никогда не смиряется с поражением.

Глава 10

—Благодарение Господу, закончили, – с искренним чувством пробормотал Роган, когда наконец смог спешиться и сегодняшние съемки были завершены. – Если я не выпью чего-нибудь, просто умру. Может, встретимся в баре через час?

Валентина слабо улыбнулась и покачала головой. Роган в отчаянии простонал:

– Вы превращаетесь в настоящую отшельницу, Валентина. Это не только вредно для здоровья, но и ненормально к тому же!

– Я устала. Завтра съемки на студии, и я должна выучить наизусть текст.

– Вы все время ускользаете от меня под этим предлогом, и я больше вам не верю. Не было случая, чтобы вы не знали свою роль.

– Это потому, что я никуда не выхожу и рано ложусь спать, – возразила она, улыбаясь одними губами.

Роган впервые заметил, что под толстым слоем грима ее лицо было бледнее обычного. Возможно, Валентина действительно нуждается в отдыхе. Ракоши безжалостно подгонял их, словно настоящий рабовладелец.

– Хорошо, – кивнул он, сдаваясь. – Но больше я не приму отказов. Скоро начнут снимать сцены короля Генриха с графом Уорвиком, и мы получим несколько дней отдыха. Тогда вы не сможете ссылаться на усталость.

Валентина вздрогнула. Казалось невероятным, что она больше не понадобится на площадке.

Отбросив все тревожные мысли, девушка устало направилась к роскошному бунгало, отведенному ей Гамбеттой в качестве гардеробной. Элли, горничная из отеля «Беверли-Хиллз», ставшая теперь ее личной горничной, помогла Валентине снять грим и бархатный, забрызганный грязью костюм.

Переодевшись в бежевую шелковую блузку и облегающие брюки, Валентина сказала:

– Не ждите меня сегодня, Элли. Я еще немного побуду на студии. Попросите водителя отвезти вас, а потом вернуться за мной.

– Хорошо, – с сомнением пробормотала Элли, – если вы уверены…

Подобное никогда не случалось раньше. Каждый день после работы Валентина немедленно возвращалась в отель.

После ухода девушки Валентина начала бесцельно бродить по бунгало, стараясь оттянуть момент возвращения домой. Захватив с собой свитер, она направилась по обсаженной кустами дорожке, которая создавала бунгало иллюзию уединенности. Вдалеке раздавался стук молотков – там готовили декорации для съемок очередного фильма. Девушка так и шла, сама не зная куда – мимо звуковых и фотостудий, монтажных. Остановившись у проекционной, она принялась гадать, в какое время Видал просматривает отснятый за день материал. Немного помедлив, девушка пошла дальше и миновала сценарный и рекламный отделы. Эта фабрика грез принадлежала Теодору Гамбетте, и только здесь девушке хотелось быть. Сейчас и всегда.

Валентина так же живо интересовалась работой декораторов, как и своей. Все восхищало ее и возбуждало любопытство. Ей хотелось знать как можно больше обо всем и обо всех.

Сцена, которую будут снимать завтра, – одна из самых главных. Кто-то из съемочной бригады, несомненно, до сих пор трудится на площадке. Они не будут возражать, если Валентина немного побродит там и познакомится с обстановкой.

Несколько мгновений она ничего не видела, окутанная кромешной тьмой. Слабый свет пробивался только на дальнем конце площадки, где все еще работали плотники. Валентина перешагнула через кабель и села. Меловые метки еще не были проведены. Валентине показалось, что она знает, где Видал прикажет нанести их.

Пробормотав первые строчки роли, она замолчала. В опустевшем кинопавильоне было нечто таинственное. Девушка уже поднялась, чтобы уйти, но замерла, услышав голос Видала.

– Они будут работать здесь всю ночь. График у нас очень напряженный.

– Это дворец? Выглядит великолепно, – промурлыкала женщина.

У Валентины бешено забилось сердце, и она попыталась встать, но не смогла.

– Потолки должны быть сводчатыми, – пояснил Видал.

Они наконец вышли на свет.

Сплетни, принесенные Роганом, безнадежно устарели. Кариана Ракоши не собиралась возвращаться в Голливуд из Новой Англии. Она уже вернулась. Все в ней казалось неземным и романтичным. Платье из струящегося шифона, прозрачное и летящее. Золотистые волосы, с изысканной простотой обрамлявшие лицо. Видал, обняв жену за плечи, посмотрел на нее с выражением, несказанно удивившим Валентину. В его глазах светилась нежность.

На сей раз Валентине удалось сделать шаг, потом второй. Спотыкаясь, она выбралась в вечернюю прохладу. Робкие мечты, так упорно расцветавшие день за днем, теперь увяли, умерли, погибли.

Ракоши вовсе не собирались разводиться. И никакой надежды на то, что Видал полюбит ее, как она – его.

Валентина подбежала к ожидавшему ее «кадиллаку», бросилась на заднее сиденье, конвульсивно вздрагивая, не зная, как прожить следующую минуту. Следующий день.

Водитель встревоженно рассматривал ее в зеркальце заднего обзора. Не спрашивая указаний, он повел машину к бульвару Сансет.

Он заглушил мотор у подъезда отеля как раз в тот миг, когда Роган садился в свой лимузин. Актер все это время провел в баре отеля и теперь собирался в «Сайро». Завидев Валентину, он остановился.

– Привет, – сказал он, как только водитель открыл Валентине дверцу. – Хотите что-нибудь выпить?

Несколько мгновений девушка непонимающе смотрела на него.

– Спасибо, – пробормотала она наконец с какими-то странными интонациями, – мне действительно не помешало бы выпить.

Темный уютный бар был уже полон. Сначала их появление осталось почти незамеченным. Все знали Рогана, а он уже успел обменяться приветствиями с друзьями и знакомыми. Но постепенно раздались перешептывания. Скромно одетая девушка рядом с Роганом оказалась таинственной звездой нового фильма Ракоши.

И тотчас же самые известные люди гордо потянулись к их столику. Они как бы случайно проходили мимо, перебрасывались несколькими словами с Роганом и просили его представить их Валентине. Фотограф успел снять девушку и Рогана вместе с ведущим актером студии «Парамаунт» – стаканы подняты высоко в воздух, на лицах улыбки. Сияющая Валентина стоит между мужчинами. На следующий день «Игземинер» напечатал фото с подписью:

«Загадочная звезда» наконец восходит на небосклоне».

Утром Видал появился на площадке с побелевшим от ярости лицом. В течение шести месяцев Валентина чуралась сверкающего мира, в который могла вступить в любую минуту, и теперь оказалось, что она не собирается больше избегать общества. И человек, которого она выбрала своим спутником, не кто иной, как Тенант!

Видал едва сдерживался, однако все же сумел осмотреть приготовленную к съемкам площадку и обсудить освещение с Доном Саймонсом. Необходимо честно признать, что он ничего не может сделать. Тенант недавно разошелся с очередной женой, а Валентина не замужем. Отдел рекламы будет на седьмом небе.

Он обошел площадку, отдавая приказания операторам. Когда съемки наконец начались, и актеры, и съемочная бригада превосходно понимали: впереди нелегкий день.

– Подбородок влево, Тенант! Черт! Вы же английский граф! Будьте гордым! Надменным! – Видал рухнул в режиссерское кресло. – Первая камера! Вторая… третья… звук… в порядке? Начали!

Все это время Валентина старательно отводила от него взгляд. Это было первым правилом, которое она установила себе за долгую бессонную ночь. Она влюбилась в Видала с первой встречи. Задушить любовь сразу невозможно – это долгий мучительный процесс. Но она выбросит его из сердца и полюбит кого-нибудь другого. Возможно, Рогана. Кого угодно, но только не Видала Ракоши.

Валентина, как всегда, безоговорочно подчинялась его командам, но что-то изменилось в их отношениях, и это заметили все присутствующие. Когда Ракоши заговаривал с Валентиной, она больше не пожирала его глазами с лихорадочной напряженностью, а он так жестко цедил слова, что даже Гаррис и Дон Саймонс невольно ежились.

– Какой дьявол вселился сегодня в Ракоши? – шепотом спросил Саттон Лейлу Крейн.

Та пожала плечами:

– Наверное, ему не нравится, что две его звезды слишком уж подружились.

– И когда же сие событие произошло? – поднял брови Саттон.

– Не знаю, но в этом нет ни малейшего сомнения.

Она кивнула в сторону Рогана и Валентины, стоявших рядом на дальнем конце площадки в ожидании, пока установят освещение для следующей сцены. Оба пили кока-колу, и в их позах было что-то дружески-интимное. Непонятная близость.

Но тут Роган отставил стакан и слегка сжал руку Валентины.

– Так значит, молодая дама не столь уж необыкновенная, как я посчитал, – разочарованно заметил Саттон. – Жаль, но это еще не причина, чтобы Ракоши вел себя как средневековый злодей. К тому же он, похоже, вовсе не заинтересованная сторона, иначе все уже знали бы об этом.

– Да… – с сомнением протянула Лейла. – Однако когда они стоят рядом и он дает ей указания, возникает такое чувство… – Она выразительно вздрогнула. – Словно между ними электрические искры проскакивают.

– Он великий режиссер, – просто объяснил Саттон. – И наконец нашел звезду, достойную своего таланта.

– Она действительно так великолепна?

– Невероятно, – кивнул Саттон.

Он уже больше десяти лет работал в кино и оставался одним из немногих, чью карьеру не уничтожили звуковые фильмы. Лейла слушалась его и верила ему.

– А в жизни она такая спокойная, такая сдержанная.

– Хорошенько взгляни в ее глаза, и ты поймешь, что это совсем не так, – сухо заметил Саттон. – Они полыхают безудержной страстью. Ради самого же Рогана, надеюсь, что он не станет предметом этой страсти. Он не способен ответить на этот огонь таким же пылом. Самый прославленный герой-любовник «Уорлдуайд» обладает мелкой душонкой.

Голос Гарриса заставил их замолчать.

– Тишина. Все по местам. Начали.

Королева Маргарита покидала возлюбленного, чтобы вернуться к своему безвольному мужу. Одна из главных сцен в фильме бесчисленное множество раз репетировалась Роганом и Валентиной. Даже будь Ракоши в хорошем настроении, работы предстояло много. Но теперь при виде режиссера все присутствующие сжимались от ужаса, мысленно готовя себя к тяжким испытаниям.

– Вы готовы? – рявкнул Видал.

Валентина почти физически ощущала, как этот зловещий взгляд вонзается в нее. Однако она кивнула, по-прежнему глядя в сторону.

– Прекрасно, – процедил он. – Мне нужна полная самоотдача.

На площадке воцарилась напряженная тишина.

– Мотор! Пошли!

Лейла, Саттон и незанятая в сцене массовка затаили дыхание. Дон Саймонс скрестил пальцы. Съемки этой сцены могут занять несколько дней или даже недель.

Валентина подняла голову. Огромные, невыразимо прекрасные глаза блестели от непролитых слез.

– Мой долг находиться рядом с мужем, – горестно начала она, и Видал ощутил, как у него закипела кровь.

Игра Валентины была безупречной, и она в своем увлечении ролью поднимала Рогана до высот собственного таланта, открывая в нем такие глубины эмоциональности, на которую никто в студии не считал его способным.

– Ты моя жизнь. Тебе принадлежит мое сердце, тело, душа. – Рука графа Суффолка была прижата к ее щеке.

Девушка в этот миг казалась столь ранимой и трогательной, что у Видала защемило сердце. Нескрываемые боль и отчаяние этой гордой женщины затмевали все, что когда-либо ему приходилось видеть.

Когда прозвучали последние слова, ни один человек не шевельнулся и не произнес ни единого звука. Наконец Видал резко объявил:

– Закончили. Снято.

Ключевая, самая трудная сцена фильма была снята с первого раза.

Валентина испытала невероятное облегчение. Она боялась, что собственное несчастье и терзавшие ее муки повлияют на ее способность играть, но вместо этого они лишь придали ей сил. Наконец девушка, с трудом ворочая языком, пробормотала взмокшему Рогану:

– Я бы хотела выпить кофе.

– Вы заслуживаете шампанского, – возразил он, прекрасно сознавая, что лишь благодаря ей блестяще сыграл самую главную сцену в своей сценической карьере.

Валентина засмеялась, внезапно ощутив небывалую радость. Она находилась в том состоянии, когда можешь все на свете. Несколько минут назад она доказала себе нечто и понимала, что никогда уже не будет прежней. Неуверенность исчезла. Теперь она знала себе цену. В детстве Валентине пришлось существовать в выдуманном мире своих фантазий, чтобы выжить, и сейчас этот опыт пришел ей на помощь, не давая угаснуть надеждам.

Тень Видала упала на нее.

– Вы хорошо играли, – нехотя признал он.

Весь день девушка старалась не встречаться с ним взглядом. Теперь же она подняла голову.

– Да, – вызывающе бросила Валентина, – совершенно верно.

Всю жизнь Видал гордился своим самообладанием. Он никогда не нарушал данное себе слово. И поклялся ни в коем случае не выказывать чувств, которые испытывал к женщине с дымчатыми глазами; той, что вошла в его жизнь, одетая в грубое полотняное платье и толстые уродливые чулки.

– Мне хотелось бы встретиться с вами сегодня, – произнес он, и при звуках этого властного глубокого голоса она замерла. – Почему бы нам не поужинать вместе?

Сердце девушки забилось чуть ровнее. В его глазах плясали золотистые искорки. До нее донесся слабый запах одеколона. Желание пронзило ее, и Валентина безжалостно его подавила.

– Сегодня я ужинаю с мистером Тенантом, – холодно ответила она.

Губы Видала плотно сжались.

– В таком случае скажете ему, что у вас свидание с другим.

Гордость придала ей силы. Если он хочет обсудить с ней фильм, то отчего бы ему не сделать это, когда ей будет удобно. Днем, на площадке.

– Нет, – покачала девушка головой, и демон ревности побудил ее опрометчиво добавить: – Хотя я могу спросить его и уверена, что он не будет возражать, если вы и миссис Ракоши присоединитесь к нам.

Кровь отлила от его мгновенно осунувшегося лица. В хищно блеснувших глазах промелькнула такая жгучая боль, что девушка отпрянула, но все тут же исчезло, и теперь перед ней был замкнутый, бесстрастный человек.

– Благодарю вас, – ответил он таким ледяным тоном, что у девушки подкосились ноги. – Но это невозможно.

Валентина пыталась вежливо улыбнуться, придумать какую-нибудь остроумную реплику, но лишь беспомощно шарила руками за спиной в поисках какой-нибудь опоры. Видал еще несколько долгих мгновений глядел на нее сверху вниз и, пренебрежительно пожав широкими плечами, повернулся и отошел.

Валентина боролась с угрожающими хлынуть слезами, понимая, что былая дружба, а вместе с ней и надежды на любовь мертвы навсегда.

– Чего требовал наш хозяин и повелитель? – осведомился Роган, вручая ей чашку кофе. Голубые глаза актера радостно блеснули. Приятно сознавать, что его отношения с Валентиной вызвали такой гнев венгра.

– Ничего.

Видал беседовал с Гаррисом, и Валентина с трудом оторвала взгляд от стройной фигуры и подняла глаза на Рогана.

– Но ему, похоже, все-таки нужно было что-то, – настаивал Роган, вздернув тонкие светлые брови. Уголки его губ приподнялись в веселой усмешке.

Валентина осторожно пригубила дымящийся кофе.

– Он хотел еще раз поговорить о «Королеве-воительнице».

– Кажется, ему не слишком понравились ваши замечания. Он был мрачным, как сам дьявол, когда отходил от вас.

– Правда? – попыталась улыбнуться Валентина. – Не уделяйте слишком много внимания сменам настроения мистера Ракоши, Роган. У него непредсказуемый темперамент типичного среднеевропейского жителя.

– Неужели? А мне казалось, что это всего-навсего обыкновенная грубость.

– На сегодня все, – объявил Гаррис, направляясь к ним. – Я бы на вашем месте воспользовался этим и отправился на пляж. Похоже, мы проторчим здесь до полуночи. Ракоши велел снимать сцены Генриха и Уорвика.

Роган отставил свою пустую чашку.

– Ну же, королева Маргарита, сбежим поскорее, пока Торквемада не передумал.

Валентина беспомощно огляделась, но Роган схватил ее за руку и потащил с площадки. Ей не хотелось уходить. Сцены, в которых она не участвовала, были для нее так же важны, как те, в которых она играла. Вне площадки она постоянно ощущала раздражение и неловкость, словно была не на своем месте.

– Пойдем же, – нетерпеливо повторил Роган. – Наконец-то можно спокойно отдохнуть. Лучше смыться, пока все идет хорошо.

Валентина неохотно последовала за ним. Ракоши не хочет видеть ее на площадке в тех случаях, когда ее присутствие необязательно. Он, без сомнения, специально дал указания Гаррису сделать так, чтобы она и Роган покинули «Уорлдуайд», как только съемки с их участием будут закончены.

От этой мысли девушка пришла в тоскливое отчаяние. Она вспомнила, как в первые дни он подолгу и увлеченно делился с ней своими замыслами относительно фильма. Тогда Валентина чувствовала себя частью этих замыслов. Теперь же она для него не более чем кукла, которой можно помыкать как хочешь.

Роган пылко поцеловал ее и поспешил в трейлер – принять душ и переодеться. Валентина уныло побрела в свою гардеробную. Теперь Кариана выслушивает все планы Видала. Именно она, возможно, просматривает вместе с ним отснятый за день материал и выбирает, какие дубли войдут в картину. Каждый раз, когда остальные смотрели отснятое накануне, оказывалось, что Видал сделал свой выбор и лишь из вежливости позволяет Саттону и Рогану считать, будто их мнение что-то значит.

Валентина сжала кулаки. Всего несколько часов назад она была полна решимости выбросить его из сердца и вот опять понапрасну терзает себя, представляя его рядом с женой.

– Я хочу пить, Элли, – пробормотала она, входя в прохладное бунгало.

Элли отложила атласное придворное платье, которое в эту минуту подшивала.

– Конечно. Хотите кока-колу или минеральную воду?

– Ни то, ни другое, – устало пробормотала Валентина, расстегивая тяжелый от нашитых стразов корсаж. – Белого вина. В холодильнике стоит бутылка мозельского.

Она наконец избавилась от бремени средневекового наряда и накинула махровый халат.

– Съемки прошли хорошо, Элли, сделали всего один дубль.

– Потрясающе!

Глаза Элли засияли. Любой триумф Валентины был и ее триумфом.

– Мистер Ракоши, наверное, очень доволен.

– Он старается не выдавать своих чувств, – сухо улыбнулась Валентина.

Элли вручила ей стакан с охлажденным вином, вновь встревоженная печалью, застывшей в дымчато-серых глазах Валентины. Эта странная грусть никогда не исчезала, даже если Валентина смеялась. Наверное, кто-то давным-давно глубоко ранил девушку, и даже ее теперешнее высокое положение на студии и внезапно пришедшая слава не смогли прогнать боль.

Не успела Валентина допить вино, как в дверь громко постучали.

– Это, должно быть, мистер Тенант, – спохватилась она, вставая. – Скажите ему, что я принимаю душ, Элли. И буду готова через десять минут.

Она исчезла в спальне, к которой примыкала ванная, и Рогану пришлось нетерпеливо ждать. Приканчивая бутылку мозельского, он прикидывал, какое место окажется самым подходящим для первой ночи любви.

Они могли отправиться на пляж, где Рогану, конечно, удастся заполучить ключи от пляжного домика Саттона. Или остаться здесь. Неплохо также поужинать у «Сайро», и потом он отвезет ее в свой огромный особняк.

Возбуждение все нарастало, и под конец Роган едва сдерживался. Черт бы все это побрал! Он не хотел заводиться с ресторанами или пляжными домиками. Самым лучшим было бы уединиться с ней в ее бунгало, в отеле «Беверли-Хиллз», и там трахать до потери сознания.

Роган самодовольно усмехнулся. Немало времени пройдет, пока он устанет сам. Недаром на студии он приобрел репутацию настоящего жеребца. Они могут послать за едой и шампанским и провести в постели несколько дней.

Почувствовав, как восстала и запульсировала его плоть, Роган вылил в стакан остаток вина. Никогда еще он с такой силой не хотел женщину. Голова немного кружилась от предвкушения волшебной ночи. Неудивительно, что даже Ракоши ревнует!

Вышла Валентина, в простом белом платье и лодочках на низких каблуках. Он оценивающе оглядел ее.

– Выглядите на миллион долларов!

Элли снова взялась за шитье. Так вот оно что! Она никогда не замечала, чтобы ее молодая хозяйка была так же сильно увлечена мистером Тенантом, как большая часть женщин страны. Однако тут нет ничего удивительного.

Элли откусила нитку и принялась прикреплять пуговицу. Когда мисс Парсонс унюхает правду об очередном романе, к бесчисленным сплетням о Валентине в светской хронике добавится немало новых.

Горничная удовлетворенно вздохнула. Ее коробка с вырезками почти полна. Скоро придется заводить другую.

Роган отпрянул от Валентины, разглядывая ее с нескрываемым изумлением. Он ужасно обрадовался, когда девушка не захотела поехать на пляж и согласилась вместо этого отправиться к нему домой, на Малхоланд-драйв.

Валентина решительно отказалась от предлагаемых ей коктейлей с экзотическими названиями, но выпила не один бокал шампанского. Показывая свой великолепно обставленный особняк, Роган приберег спальню напоследок, с твердым намерением вообще не выходить оттуда, по крайней мере в ближайшие дни.

– Не уверена, что мне нравятся африканские маски, – смущенно улыбнулась она, заметив зеркальные потолок и стену.

Роган, очевидно, всерьез воспринимал свой титул великого экранного любовника.

– Они очень редкие, – пояснил Роган. – Куплены в специальном магазине, торгующем произведениями африканского искусства. – Он обнял ее и нежно поцеловал в затылок: – Они так же бесценны, как ты, Валентина.

Валентина ожидала, что ее охватит желание, желание, подобное тому, что сжигало пламенем при малейшем прикосновении Видала, при одном его взгляде. Но чувствовала лишь приятное тепло, не более. Утешение от сознания того, что ты кому-то дорога и есть человек, с кем можно разделить боль и обиду. Все то, чего она была лишена в детстве.

– Ты чуть не свела меня с ума в сегодняшней любовной сцене, – хрипло прошептал Роган, разворачивая ее к себе лицом. Его руки скользнули по ее спине, лаская бедра, прижимая девушку к разгоряченному мужскому телу. – Ты настоящая кокетка, Валентина. Дразнишь меня, издеваешься… я не могу ни есть, ни спать и думаю только о тебе.

Он впился в ее губы жарким требовательным поцелуем и, сделав шаг вперед, увлек ее за собой на постель.

И лишь через полминуты Роган сообразил, что на его ласки не отвечают.

– В чем дело? – пропыхтел он, закинув на нее ногу, прижимая к постели всем телом. – Здесь никого нет. Нас не потревожат.

Его рука прокралась в вырез платья и сжала грудь. Валентина выгнула спину, пытаясь сбросить его с себя.

– Мне все равно, войдет кто-нибудь или нет! Я пришла сюда не затем, чтобы валяться с тобой в постели!

Только тут он откатился от Валентины и, не веря собственным ушам, уставился на нее.

– А для чего же еще? Черт! Зачем, по-твоему, мы здесь оказались? – Он погладил ее сосок кончиками пальцев и улыбнулся, вновь обретя уверенность в себе. – У нас впереди весь вечер. Вся ночь. И если Ракоши снимает сцены Генриха и Уорвика, вероятно, вся следующая неделя тоже наша.

Его губы заглушили протесты Валентины. Нога грубо раздвинула бедра. Девушка с невесть откуда взявшейся силой уперлась в его плечи, уворачиваясь от поцелуев.

– Прекрати, Роган! Моя вина в том, что ты не так меня понял! А сейчас отпусти меня, пожалуйста!

– Тебе именно это нравится? – Его рука поползла по ее обнаженной ноге, задирая платье. – Любишь сопротивляться? Когда тебя берут силой?

Валентина вцепилась в прилизанные светлые волосы обеими руками и, не обращая внимания на вопль, резко дернула.

– Нет, – охнула она, оттолкнув наконец Рогана. – Мне это совсем не нравится! Я даже не понимаю, что ты хочешь этим сказать, потому что в жизни не была ни с одним мужчиной!

– Иисусе! – взвыл Роган, схватившись за голову. – Да ты едва меня не оскальпировала!

Валентина села и одернула юбку, прикрывая голые бедра.

– Ты это заслужил, – мрачно заметила она, спуская ноги с постели.

Роган с трудом поднял гудящую голову.

– Пытаешься уверить меня в том, что ты девственница? – недоверчиво хмыкнул он.

– Совершенно верно.

Гнев ее немного улегся. Недоумение Рогана было почти комическим.

– Но это Голливуд. Здесь просто не осталось девственниц!

– Значит, остались.

Роган, спотыкаясь и все еще держась за голову, побрел к ближайшей бутылке виски.

– Черт, – повторил он. – Я думал, единственные девственницы – те, кого Сесил де Милл приносит в жертву в своих занудных библейских картинах!

– Мне очень жаль.

Она подошла к роскошному бару в дальнем углу спальни.

– Не возражаешь, если я тоже что-нибудь выпью? Я не привыкла защищать свою добродетель.

Тенант залпом осушил стакан и налил себе еще.

– Ты не сердишься? – спросил он.

– Нет, – улыбнулась Валентина.

Немного помолчав, он, по-видимому, неожиданно для себя ошеломленно выпалил:

– Валентина, ты выйдешь за меня замуж?

Глава 11

Видал никак не мог сосредоточиться и прекрасно сознавал это. Сцена встречи Генриха и Уорвика не вытанцовывалась. Режиссер раздраженно запустил пальцы в шевелюру и направился к актерам.

– Генрих не должен выказывать ни грана высокомерия. Он знает, что Уорвик – его враг. Но Генрих – человек, который прощает врагов. Человек, совершенно оторванный от того времени, в котором родился, мягкий и кроткий. И воинственный, надменный Уорвик не находит в этих качествах ничего достойного восхищения, в отличие от нас. Давайте попробуем снова.

Он вернулся в кресло, с возрастающим отчаянием наблюдая, как Саттону снова не удается донести до зрителей смирение Генриха, присущую ему чистоту души, ставшую причиной его падения.

Видал неохотно объявил о конце съемок. И актеры, и съемочная бригада облегченно вздохнули и поспешно разбежались. Лишь Дон Саймоне задержался.

– Говорят, миссис Ракоши вернулась.

Видал почти неуловимо напрягся.

– Да, Дон. Вчера.

– Хорошо провела время?

Дон расспрашивал чисто по-дружески, без всякой задней мысли, и Ракоши ухитрился выдавить из себя улыбку.

– Да, спасибо, Дон.

Осветитель повернулся и оглядел опустевшую площадку.

– Завтра придется начать все сначала.

– Надеюсь, с большим успехом, – пробурчал Ракоши.

– Не всегда бывают чудеса, как сегодня утром, – улыбнулся Дон, но в глазах Видала по-прежнему светилась безысходная грусть.

– Ты прав, Дон. Доброй ночи.

Он кивнул и направился к ожидавшему «роллс-ройсу». Видал знал, что у Дона прелестная жизнерадостная жена и трое маленьких дочек, которые, конечно, встретят возвратившегося отца восторженными воплями.

Видал устало налил себе водки. Зависть – чувство неприятное, и он весьма редко ему поддавался.

Машина сделала первый поворот на крутой, спускавшейся вниз по каньону дороге, и Видал снова откинулся на спинку кожаного сиденья, невидящими глазами уставясь на поросшие кустами холмы. Его не будут радостно приветствовать детские голоса. Те чудесные, но мимолетные отношения, которыми наслаждались он и Кариана в первые месяцы после свадьбы, никогда больше не вернутся. Его любовь к ней превратилась в стремление защищать и опекать. И он не мог ее покинуть. Это значило бы уничтожить Кариану. Без его покровительства пресса вскоре обнаружит истинную причину ее столь редких появлений на людях. Словечко «странная» сменится более резким определением «неврастеничка», а потом и уродливым «сумасшедшая». Именно об этом начнут шептаться за ее спиной на приемах и ужинах. Мягкость и кротость Карианы не защитят ее от злобных нападок. Все забудут о застенчивой немногословной Кариане Ракоши и увидят лишь ту Кариану, какой она становится в периоды обострения.

Автомобиль на полной скорости еще раз повернул, и Видал крепко сжал губы. Дансарты не будут ждать, пока тайное станет явным. Они призовут Кариану в лоно семьи и без шума упекут ее в дорогое заведение для душевнобольных. Она умоляла Видала никогда ее не покидать, и, хорошо зная последствия своего ухода, он дал слово.

До сих пор клятва не тяготила Видала. Он исступленно отдавался работе. Он закрыл душу для людей и был уверен, что это навсегда. Но в один прекрасный день плохо одетая девчонка появилась на площадке, и с таким трудом возведенный барьер рухнул. Мучительное желание одолевало его, и в какой-то ошеломляюще ясный миг он понял, что больше ему не знать покоя.

Видал пытался вспомнить, что он почувствовал, впервые встретив Кариану. Он явился на вечеринку, которую устроили друзья в честь его приезда в Америку. Девушка показалась ему изысканно-изящной. Все в Кариане было хрупким, утонченным, деликатным – точеное лицо, грациозные движения, бледно-лиловые, сиреневые и серые шифоновые платья, которые ей так нравилось носить.

Приятели твердили Видалу, что он просто осел. Дансарты принадлежали к американской аристократии и так же ревностно относились к чистоте своей родословной, как любая семья, занесенная в «Готский альманах»[14].

Если он хочет жениться на Кариане, значит придется попросту сбежать. Дансарты ни за что не примут в свою семью венгра, пусть и именитого режиссера. Но Дансарты, как ни странно, не протестовали.

Вскоре, однако, вскрылась истинная причина. Поведение Карианы уже было предметом самого глубокого беспокойства. Покой дома Дансартов нарушали отвратительные сцены. Нервные срывы, которые семейный доктор посчитал истерией. Необъяснимые припадки вспыльчивости, оставлявшие ее странно погруженной в себя, словно на какое-то время разум покидал девушку.

В восемнадцать лет она обручилась с сыном друга семьи, но помолвка оказалась неприлично короткой, и молодые люди разошлись, якобы по взаимному согласию. Потом она встретила Видала, и тот лишь мог представить себе облегчение, испытанное Дансартами. С этой минуты все странности Карианы можно было списать на мезальянс и неупорядоченную жизнь богемы.

Медовый месяц они провели в Европе, рука об руку посещали Реймский собор, римские развалины в Арле, Сикстинскую капеллу в Риме. Какой-то невероятно краткий миг он был по-настоящему счастлив.

Несчастье произошло за день до того, как они должны были выехать из Парижа в Булонь, где собирались сесть на пароход. Видал до сих пор терялся в догадках, что послужило отправной точкой, и так никогда и не разобрался в тех кошмарах, которые за этим последовали. Мгновение назад она была прекрасной, нежной и кроткой, как всегда, и вот уже превратилась в разъяренную ведьму, выкрикивающую непристойности.

Видал, спотыкаясь, кое-как выбрался из номера, не в силах поверить тому, что видит и слышит, а вернувшись, обнаружил, что жена исчезла. Карианы не было три дня. На четвертый она появилась, растрепанная, грязная, с пустым взглядом. От одежды и тела разило застарелым сексом. Он так и не узнал, где и с кем она провела это время, и с тех пор его постоянным спутником стал страх.

Это могло случиться в любую минуту и в любом месте, и весь ужас заключался в том, что Кариана ничего не помнила. В Лондоне он оставил ее в универмаге «Харродз», а сам отправился на обед со старым другом – земляком Алексом Кордой. Они с аппетитом ели, много пили и громогласно спорили. В самом превосходном настроении вернулся Видал в отель и обнаружил Кариану в постели с таксистом.

Ее недоумение при виде разъяренного мужа было поистине трогательным. Она ничего не сделала – всего-навсего приехала домой пораньше, потому что у нее болела голова. Пришлось лечь, чтобы во сне боль прошла. Его обвинения ужасны и несправедливы.

Кариана рыдала и отныне стала ложиться в постель рано и поздно вставать.

На пароходе по пути домой Видал часами простаивал у поручней, вглядываясь в омерзительно-зеленые бесконечные волны и от души желая себе смерти. Он сумел бы справиться с ее развращенностью, будь она открытой и вызывающей – избил бы Кариану, брал бы ее, пока та не обессилеет, запер бы в спальне. Но никак не мог свыкнуться со страшной истиной – целые дни и недели начисто выпадают у нее из памяти. Дни, которые она решительно отказывалась обсуждать.

Ее брезгливость в то время, которое он привык считать периодами просветления, все усиливалась. Роскошное белье надевалось всего лишь раз, а потом выбрасывалось, как, впрочем, и перчатки, которые она швыряла в мусорное ведро, едва успевала снять. Бывали минуты, когда Видал тонул в сотнях пар запакованных в целлофан перчаток, грудах лифчиков, трусиков и комбинаций.

В Нью-Йорке Кариана трогательно пыталась угодить мужу и, несмотря на холод, долго гуляла с ним по заснеженным улицам. Его напряжение и страх немного утихли. Они играли в снежки в Центральном парке, посещали картинные галереи, смотрели фильмы, смеялись, беседовали, занимались любовью. И вдруг неустойчивое равновесие и искусственно созданный призрачный мирок покоя и тихого счастья разлетелись. На этот раз любовником Карианы стал официант отеля.

Кровь вскипела в жилах Видала. Он знал, что если дотронется до жены, то непременно убьет ее. И потому выбежал из отеля и всю ночь бродил по городу. На рассвете он, замерзший и измученный, обнаружил, что стоит на пристани реки Гудзон. На угольно-черной поверхности плавали радужные пятна бензина и мусор, и Видал долго смотрел вниз, Испытывая огромное искушение броситься в холодные глубины и разом покончить со всем. Но вместо этого он поехал к родным Карианы.

Дансарты приняли его с ледяной вежливостью. Когда же Видал попытался рассказать о провалах памяти, случавшихся у жены все чаще, атмосфера стала по-настоящему враждебной. Дансарты наотрез отказались позволить ему поговорить с семейным врачом и без обиняков дали понять, что будет лучше, если Кариана вернется домой. Они позаботятся, чтобы она не опозорила честь семьи, и единственный способ сделать это – отправить ее в лечебницу.

Вне себя от ярости и отвращения, Видал вернулся домой и продолжал в одиночку оберегать и укрывать жену. Это оказалось не такой неблагодарной задачей. Большую часть времени Кариана была очаровательно застенчивой и милой. И Видал был ей даже признателен за это, поскольку ее нелюбовь к шумному обществу означала, что можно избежать многих несчастий. Разительные перемены в ее настроении обычно случались дома, и Видал оставался единственным свидетелем приступов буйства.

Он начал ощущать себя скорее врачом, чем режиссером: постоянно наблюдал за ней, пытаясь понять, что спровоцирует очередной срыв. Несколько недель он питал надежду, что всему виной алкоголь. Кариана вообще пила очень мало, не разделяла его пристрастия к водке и чаще всего ограничивалась сухим вином за обедом. Чтобы доставить удовольствие мужу, она все это время пила лишь минеральную воду. И как только Видалу показалось, что он нашел панацею, Кариана на целую неделю соскользнула в пропасть депрессии. Это закончилось дикой истерикой с воплями и гнусными оскорблениями.

Окончательно отчаявшись, Видал попытался прибегнуть к помощи профессионала. На званом обеде в Нью-Йорке он познакомился с доктором Альбертом Гроссманом, известным психиатром, имевшим собственную клинику в Берне, и попросил разрешения поговорить с ним с глазу на глаз. Они встретились на следующий день, и Видал откровенно рассказал о поведении Карианы во время приступов, испытав при этом невероятное облегчение. Правда, вскоре он осознал, какое бремя легло на его плечи.

Доктор Гроссман внимательно выслушал Ракоши и принял приглашение на обед. Несколько раз после этого он видел Кариану в обществе и пришел к выводу, что у нее врожденная шизофрения.

Видал не отрывал взгляда от пролетающих за окном машины холмов. Когда доктор Гроссман впервые дал определение душевному состоянию Карианы, в Ракоши затеплилась надежда. Ей необходимо лечение. А вместе с лечением придет исцеление.

Однако все было напрасно. Кариана не желала признавать, что больна, и отказывалась от консультаций с доктором Гроссманом. В следующем году провалы в памяти участились, Кариана становилась все более неуверенной и все сильнее боялась безымянного мрака, в котором ей приходилось жить. Наконец она неохотно согласилась уехать в Швейцарию, в клинику доктора Гроссмана.

Кариана пробыла там месяц, и в один из спокойных периодов, неизменно сменявших депрессию и истерию, выписалась. По пути в Саутгемптон, где она должна была сесть на пароход «Мавритания», чтобы вернуться домой, она остановилась в Лондоне и на пять дней исчезла из отеля, не взяв с собой ни денег, ни одежды. Встревоженный управляющий уведомил полицию и телеграфировал Видалу. Тот немедленно ринулся в Лондон и был встречен новостями о том, что его жену обнаружили, когда та бродила по набережной Темзы в вечернем платье и босая. Температура в эти дни была ниже нулевой.

Англичане вели себя безупречно. Пресса сообщила только, что миссис Ракоши заболела во время визита в Лондон и в результате перенесла амнезию. Газеты напечатали фото смеющейся счастливой пары, поднимавшейся по сходням «Мавритании». Несчастье едва удалось предотвратить. Швейцария была слишком далеко, чтобы позволить Кариане одной отправиться в такое путешествие. Пришлось обратиться к американским докторам.

Видал консультировался со всеми известными психиатрами западного и восточного побережья. Прогнозы были неутешительными. Кариана доверяла лишь доктору Гроссману и никому не позволяла ей помочь. Наконец Видал объявил Теодору Гамбетте, что ему придется покинуть студию на полгода. Гамбетта рвал и метал, но Видал не сдавался. Фильм, над которым он работал, был передан другому режиссеру. Начало съемок следующего временно отложили. По Голливуду поползли слухи о том, что Ракоши возвращается в Венгрию. Видал ничего не желал опровергать. Он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что ему пришлось сопровождать жену в Швейцарию.

Пребывание в клинике, казалось, благотворно подействовало на Кариану. После их возвращения она выглядела отдохнувшей, куда менее раздраженной и капризной. Когда она попросила взять ее на премьеру фильма в кинотеатре Кана «Персиан Пикчер Пелис», Видал, поколебавшись, согласился.

Но в ту минуту, когда они выходили из автомобиля, он понял, что сделал непоправимую ошибку. Лос-анджелесская полиция едва удерживала толпы орущих, воющих фанатов. Репортер сунул ему в лицо микрофон, требуя комментариев по поводу предстоящего показа.

Всеобщая истерия сначала смутила Кариану, а потом наполнила детским возбуждением. К тому времени, когда они добрались до устланного красным ковром фойе, глаза ее сияли, щеки пылали. Теодор, благодарный за то, что Видал наконец привел свою жену на премьеру фильма «Уорлду-айд», рассыпался перед ней в комплиментах.

Луэлла Парсонс заметила их, и, не желая подвергать Кариану пристрастному допросу, Видал оставил ее с Теодором, а сам пробрался сквозь толпу, чтобы поговорить с журналисткой. Когда он вернулся, Кариана и Теодор исчезли.

Смятение и ужас охватили Видала. Никто не знал, где находится сейчас глава студии. Во время демонстрации фильма почетное, место оказалось пустым, терзаясь тревогой, Видал бросился прочь из кинотеатра и поехал в дом Гамбетты. Мистер Гамбетта еще не возвращался. Ракоши на головокружительной скорости объехал Беверли-Хиллз в поисках бросающегося в глаза «пирс-эрроу» Гамбетты. Машины нигде не было видно. Наконец он добрался до Вилладьг и заметался по комнатам, накачиваясь водкой, в страхе ожидая звонка.

Но так и не дождался. В три часа утра под окнами раздался скрежет шин. Видал подбежал к двери, распахнул ее настежь. В комнату ввалился Гамбетта с расцарапанным лицом. Кровь капала на безупречно белую вечернюю сорочку, галстук-бабочка был оторван, а воротничок сбился, несколько пуговиц сорочки отсутствовали.

– Простите, – невнятно пробормотал он, едва не падая на Видала. – Я не знал… не представлял…

– Что случилось? Где Кариана? – хриплым от ужаса голосом спросил Видал.

– Не знаю. Мне очень жаль, Ракоши, я…

– Где она?! – прогремел Видал, поднимая Гамбетту с пола за лацканы смокинга и начиная с силой трясти.

– Не знаю, – беспомощно повторил Гамбетта. – Я всю ночь ее искал! Кариана почувствовала себя плохо. Я отвел ее подальше от давки. Она сказала, что толпа пугает ее. Потом захотела немного прокатиться.

– И? – допытывался Видал, сверкая глазами.

– Я подумал, что это неплохая идея. Конечно, я понимаю, как это может выглядеть, Ракоши, но я не намеревался…

– К дьяволу все ваши намерения! – Видал отшвырнул Гамбетту и, сжав кулаки, процедил: – Что случилось, мать твою?

– Я… мы отправились в холмы.

Гамбетта вытер струйку крови, сочившуюся из уголка рта.

– Мы поцеловались несколько раз. Но все это невинно, совершенно невинно, поверьте… и потом когда я предложил, чтобы мы вернулись в кинотеатр, она… – Он тряхнул головой. – Она словно обезумела. Начала орать на меня. Выкрикивала такие непристойности… поверить невозможно. Я просто остолбенел. Не знаю, что с ней стряслось. Поэтому я и решил, что лучшим выходом будет привезти ее сюда.

– И? – спросил побелевший Видал.

Теодор съежился и, казалось, стал меньше ростом.

– Она продолжала вопить. Сказала, что не желает возвращаться. Принялась… рвать на себе одежду, пока… пока не осталась совсем голой. Я ехал со скоростью около сорока миль, и она попыталась выскочить из машины на полном ходу. Мне пришлось удерживать и ее, и руль. Автомобиль бросало из стороны в сторону, но Кариане, казалось, было все равно. Я изо всех сил нажал на тормоза и хотел схватить ее покрепче, но она вывернулась как змея.

– Где вы были, когда она выпрыгнула?

– Неподалеку от дома Беллоу. К тому времени как мне удалось выровнять машину и развернуться, она уже успела скрыться в зарослях. Я спустился с холма и облазил всю округу, но так и не нашел ее. – Что-то похожее на рыдание вырвалось у Гамбетты: – Дьявол побери, Ракоши! Я понятия не имел, что делать! Как я мог заявиться и сообщить, что ваша жена бегает по городу в чем мать родила?

– Вы отправились за помощью? Рассказали кому-нибудь?

Гамбетта покачал головой, и Видал ринулся во двор, где стоял «дузенберг».

– Куда вы, Ракоши? В полицию?

– Нет, – крикнул на бегу Видал, захлопывая дверцу. – Попытаюсь отыскать жену, да поможет мне Бог.

Гамбетта подбежал к машине.

– Возьмите меня с собой! Позвольте вам помочь! Видал развернул автомобиль и открыл противоположную дверцу. Гамбетта рухнул на сиденье.

– Мне жаль, Ракоши. Чертовски жаль!

Видал не ответил, сосредоточившись на темной дороге и склоне холма, где Гамбетта в последний раз видел Кариану. Если проезжающий водитель подберет ее голую, скандала не миновать. По спине Видала ползли струйки пота. Обычно тяжелые приступы случались вдалеке от Голливуда, в Лондоне или Париже. Там ее не знали, и огласки можно было избежать. Ранее, когда Кариана в очередном припадке буйства сбегала из Виллады, она всегда направлялась в Лос-Анджелес, где так легко затеряться, словно, несмотря на безумие, в ней еще теплилась искорка инстинкта самосохранения.

Но если Кариану найдут в Беверли-Хиллз, почти нет шансов, что она останется неузнанной. А когда к ней вернется рассудок, ей придется столкнуться с газетными заметками, грязными намеками, смешками и сплетнями. Ему необходимо отыскать ее и защитить. При одной мысли о том, что сделает с Карианой пресса, если история выплывет наружу, у него холодела кровь.

На поиски ушла вся ночь. Они обнаружили Кариану у подножия холма, где она сидела, словно нимфа, под гигантской елью. Кариана растянула ногу и, не в силах больше бежать, прикорнула на земле.

Заслышав шаги, Кариана повернула голову и непонимающе уставилась на мужчин подернутыми мутной пеленой глазами. Видал осторожно накинул смокинг на ее обнаженные плечи и поднял жену на руки. Страх и гнев куда-то испарились. Он ощущал лишь невероятную усталость. Скоро Кариана уснет, а потом, как эпилептик после припадка, не сумеет вспомнить, что произошло. Она в каком-то отношении счастливее его. Сам Видал не забудет ни мельчайшей детали. Ему придется выносить жалость Гамбетты. И написать доктору Гроссману, что состояние Карианы ухудшается.

Они наконец вернулись в Вилладу, и, дождавшись, пока Видал уложит жену в постель, Теодор, неловко переминаясь, спросил:

– Как часто это происходит, Видал?

Видал на глазах осунулся.

– Трудно сказать. Иногда раз в месяц. Иногда через полгода.

– Неужели ничего нельзя сделать? Она советовалась с докторами? С психиатрами?

– С кем только можно было. Единственный, кто немного помогает ей – швейцарец, имеющий клинику в Берне.

Гамбетта налил виски себе и водки Видалу.

– Ясно. Теперь я понимаю, почему ты отказался делать те фильмы и уехал в Европу.

Видал взял протянутый стакан и откинулся на спинку дивана. Плечи его устало поникли.

– Я думал, это поможет покончить с проклятым кошмаром.

– У всего существует конец, – философски заметил Гамбетта. – Другое дело, что мы не всегда знаем, каким он будет. – И, осторожно коснувшись руки Видала, добавил: – Что касается меня, то я уехал с премьеры, потому что неважно себя почувствовал. И отправился домой, спать. Это все, что я скажу остальным. А больше ничего не помню.

Дверь тихо закрылась за ним, а Ракоши еще долго сидел внизу, невидяще глядя в широкое окно, как кроваво-красное солнце поднимается над голливудскими холмами, окрашивая небо багрянцем.

После этого случая что-то изменилось в Кариане, словно миазмы мерзких воспоминаний по-прежнему льнули к ней, отказываясь выветриться. Ее зависимость от мужа стала полной и удручающе-абсолютной. Только сейчас Видал в полной мере осознал, на что обрек себя. Ежедневные истерические телефонные звонки заставляли его бросать все дела и ехать в Вилладу. Окончательно отчаявшись, он предложил жене взять в дом компаньонку. Хейзл Ренко, двадцатишестилетняя медсестра, имевшая опыт работы в психиатрии, к невероятному облегчению Видала, мгновенно подружилась со своей пациенткой.

Теперь он по крайней мере мог работать. Они с женой даже выезжали по вечерам и иногда принимали гостей. Провели уик-энд в горах Эрроухед и еще один на скачках в Санта-Аните. В душе Видала снова пробудились слабые ростки надежды.

Позвонили, когда Видал уехал на натурные съемки в Неваду. Жара была невыносимой, и он, мокрый от пота и донельзя раздраженный, подошел к телефону. Это оказалась Хейзл. В его отсутствие Кариану вновь поглотила пропасть амнезии, а припадки были настолько сильными, что ни Хейзл, ни Чей не могли с ней справиться.

Видал немедленно вернулся в Вилладу. Целую неделю он почти не спал и не ел. Вместе с Хейзл они не дали Кариане исчезнуть из дома. Она так буйствовала, сыпала такими оскорблениями, что потрясла даже его. В доме не осталось ни одного целого зеркала, ни одной неразбитой вазы.

Наконец все кончилось так же внезапно, как началось. Вымотанная и измученная, Кариана пришла в себя, ошеломленно моргая, как человек, выступивший из мрака на яркий свет. Муж уложил ее в постель и позвонил доктору Гроссману.

Тот предложил Кариане вернуться в клинику, на сей раз на более продолжительное время. Он был настроен оптимистично и не видел причин, почему состояние Карианы не должно стабилизироваться, особенно теперь, когда она наконец осознала, как больна.

Они договорились, что отправятся в Швейцарию при первой же возможности. Видал объявил Гамбетте, что в этом году больше не снимет ни одного фильма, и тот принял новость молча и безропотно.

Именно тогда Видал впервые почувствовал к Кариане нечто вроде ненависти. Он не хотел покидать Голливуд. Не желал на полгода, а может, и на год отказываться от своей профессии и сопровождать ее в Швейцарию.

За два дня до отъезда Хейзл Ренко предложила ему остаться, уверяя, что прекрасно справится сама, и Видал долго стыдился облегчения, которое ощутил в этот момент.

Луна вышла из-за темных облаков, и «роллс-ройс» бесшумно остановился у дверей.

Кариана провела в клинике шесть месяцев, а по пути домой навестила родных в Бостоне. Хейзл позвонила Видалу и сообщила, что нет нужды тревожиться. Кариана спокойна и не выказывает признаков ухудшения. Через три дня они сядут в экспресс, следующий в Лос-Анджелес.

У Видала было такое чувство, словно стены смыкаются вокруг него. Он не желал возвращения Карианы. Не желал снова жить в страхе, когда каждый нерв напряжен до предела, не желал возвращаться вечером со студии, не зная, что его ожидает. Однако иного выхода не было. Нельзя развестись и бросить Кариану. Что станет с ней без его поддержки?

Видал угрюмо ожидал на перроне прибытия поезда. Кариана вышла из вагона. Она выглядела изумительно. Светлые волосы сверкали золотом в солнечных лучах, норковый жакет красиво оттенял белизну лица. Прежний инстинкт защитника взял верх, и Видал обнял жену. Но любовью это назвать было нельзя. Теперь он просто не мог позволить себе подобных эмоций ни по отношению к Кариане, ни к любой другой женщине.

На мгновение воспоминания о Валентине вытеснили все остальные мысли. С ней он мог забыть безнадежность, в которую теперь превратилось его существование. Видал перебирал в памяти часы мира и покоя, проведенные в устланном розовым ковром номере, когда он читал ей Шекспира.

Но тут в мозгу Видала ярко вспыхнула картина: Валентина вместе с Роганом Тенантом, – и он сжал кулаки в бессильной ревности.

– Доброго вам вечера, мистер Ракоши, – пожелал водитель, открывая ему заднюю дверцу.

– Спасибо.

Если в его голосе и звучала ирония, то водитель этого не заметил.

Видал ступил на посыпанную гравием дорожку и, вместо того чтобы войти в дом, медленно побрел к вершине холма. Земля уплывала из-под ног, звезды нависали низко над головой, ночной воздух был напоен ароматами бугенвиллеи и гибиска. Он стоял, высокий, стройный, глядя в темноту долины Кахуэнга.

Только когда водитель поднялся в свою комнату над гаражом и лег спать, Видал повернулся и, полуприкрыв стынущие безысходной тоской глаза, медленно направился к дому.

Атмосфера на площадке утром следующего дня оказалась невыносимой. Валентина была чем-то поглощена, притом отнюдь не своей ролью. Дважды она переступала метки, и Гаррису приходилось повторять ей наставления.

Видал скорчился в кресле, угрюмый, хмурый, и его молчание выводило из себя присутствующих куда сильнее взрывов ярости.

Только Роган, похоже, не замечал царившей напряженности. Он постоянно делал язвительные замечания Саттону и Лейле. Отпускал реплики, откровенно не заботясь о смысле и о бесчисленных дублях, которые приходилось переснимать по его вине. Дон Саймонс и Гаррис исподтишка поглядывали на режиссера, но мысли Видала явно блуждали где-то далеко. Он почти не обращал внимания на происходящее.

– Что это с ним? Кто-нибудь умер? – шепнул Гаррис Дону, когда Роган пропустил строчку, а Видал и глазом не моргнул.

– Хоть убей, не знаю, – пожал плечами сбитый с толку Дон. – Я впервые в жизни вижу его в таком состоянии. Сколько дерьма мы сегодня наснимали, а ему все равно.

– Ничего, опомнится, когда увидит отснятый материал, – мрачно предсказал Гаррис. – Хотел бы я знать, черт возьми, какого дьявола Роган так доволен собой. На его месте я бы рыдал от такой игры, а не ухмылялся во весь рот!

К Видалу с опаской приблизилась его секретарь.

– Вас к телефону, мистер Ракоши.

Но Видал пристально смотрел на Валентину, сжав губы в тонкую плотную линию.

Секретарь смущенно откашлялась и еще раз окликнула Ракоши. Видал оторвал взгляд от Валентины и поднял голову.

– Да? В чем дело?

– Ваша жена звонит, мистер Ракоши.

Видал немедленно встал.

– Дубль пятый, – отрывисто велел он. – И когда я вернусь, надеюсь все-таки увидеть хоть какое-то подобие игры. Ваше кривлянье не сделало бы чести даже ресторанным шутам.

Роган покраснел до корней волос и, отвернувшись от режиссера, припал к плоской серебряной фляжке. Глаза Видала сузились. После следующего же дубля Роган обнаружит, что его источник бодрости вылит в унитаз.

Глядя в спину уходящему режиссеру, Роган злобно прошептал Валентине:

– Настоящий варвар! Тридцать лет назад он не пробрался бы дальше Эллис-Айленда[15].

Валентина не ответила. Голову обручем сдавила тупая боль. Все утро она мучилась необходимостью принять решение. Стоит ли ей выходить замуж за Рогана или идти по жизни в одиночку?

– Я нужен дома, – объявил Видал Гаррису. – Не отпускайте Тенанта, пройдите сцену еще несколько раз, но не снимайте ничего до моего возвращения.

– Будет сделано, мистер Ракоши, – с несчастным видом пробормотал Гаррис. – Как скажете.

Видал схватил пиджак и без единого слова, ни на кого не глядя, ушел с площадки.

– Что все-таки происходит? – повторил Дон, выходя из-за прожекторов и направляясь к Гаррису.

– Будь я проклят, если хоть что-то понимаю. На следующей неделе должны начаться натурные съемки, а мы безнадежно отстали с дворцовыми сценами. Скоро мы окончательно выйдем из бюджета, и Теодор начнет изрыгать огонь и дым, как сказочный дракон!

– Успокойтесь, джентльмены, – невозмутимо вмешался Саттон, закуривая сигару и устраиваясь поудобнее. – Когда божественная Кариана возвращается домой, наш режиссер то и дело отвлекается. Такое постоянно случалось на съемках «Безумного лета». Посредине самой главной сцены фильма раздается звонок от возлюбленной, и – р-раз! Все мгновенно замирает, пока Ракоши не ответит на зов любви.

– По-твоему, он оставил нас умирать от жары в этих тряпках, чтобы поехать домой и срочно заняться с женой любовью? – рявкнул Роган.

Саттон с деланным неодобрением покачал головой.

– Какая невоспитанность, Тенант! Проще сказать, что хотя мы находим нашего режиссера не слишком приятным человеком, его половина не разделяет нашего мнения. Вспомни, ты видел когда-нибудь, чтобы она выезжала без него?

– Нет, но это не значит, что будь у нее возможность, она не вырвалась бы на волю, – злобно прошипел Роган. – Если она так чертовски предана ему, то почему столько времени проводит в Европе?

– Культура, дорогой мальчик. Культура, – пояснил Саттон, расплывшись в сияющей улыбке. – Кариана Ракоши родом из восточных штатов и к тому же хорошо воспитана. Как бы это ни казалось тебе поразительно, однако Голливуд отнюдь не считается интеллектуальной столицей мира. Не удивлюсь, если окажется, что леди, подобная Кариане Ракоши, находит его попросту вульгарным.

– А прыгать в постель в одиннадцать утра, по-твоему, признак утонченности? – язвительно осведомился Роган. – Особенно когда семьдесят-восемьдесят человек бьют баклуши в ожидании, пока она еще раз докажет супружеские права на мужа!

Среди операторор послышались ехидные смешки, и Валентина почувствовала, как загорелись ее щеки.

– Ну а сейчас кончайте бездельничать и за работу! – уничтожающе бросил Гаррис. – Будем репетировать эту сцену, пока не доведем ее до совершенства. Когда мистер Ракоши вернется, обязательно потребует, чтобы мы сняли ее за один дубль.

– Иисусе, я могу прочесть эту чертову сцену даже задом наперед! Если Ракоши может позволить себе прерваться в середине дня, то почему нам нельзя?

– Потому что ты актер, а актера легко заменить, Тенант.

– Черта с два, – без особого убеждения пробормотал Роган. – Да этот фильм развалится без меня как карточный домик!

– Если ты будешь играть, как сегодня, он развалится из-за тебя, – мрачно пообещал Гаррис. – А сейчас все по местам. Попробуем еще раз.

– Слушай, ты не находишь, что эта Кариана – счастливица? – шепнула Лейла Крейн Валентине, пока обе шли на площадку. – Представляешь, как только у нее засвербит в одном месте, стоит лишь поднять трубку, и такой парень, как Ракоши, к твоим услугам.

– Он с ума по ней сходит, – заметил Дон Саймонс. – Когда они вместе, глаз с нее не спускает.

– А мне не везет, – вздохнула Лейла. – Откуда только такие мужья берутся? У меня их трое было, и все, ублюдки, на один лад – бегали за каждой юбкой.

– Я слышал, что последний, кроме этого, питал слабость и к брюкам, – ухмыльнулся Роган.

Лейла ущипнула его за плечо и рассмеялась.

– Можешь биться об заклад, так оно и было. Ну почему с древа жизни мне достаются одни лимоны? Надеюсь, в следующий раз я окажусь удачливей!

– Тишина! – рявкнул Гаррис. – Я хочу, чтобы к приезду мистера Ракоши сцена была отшлифована на все сто! Начнем с твоего появления перед Маргаритой и Генрихом, Тенант, и на этот раз перестань заниматься ерундой и думай головой, а не другим местом!

Валентина, гордо выпрямившись, сидела на троне рядом с Саттоном. Ее одеяние было тщательно расправлено, и Дон в последнюю минуту внес изменения в расположение юпитеров. Но Валентина думала лишь о том, что Видал работал над фильмом по восемнадцать часов в сутки и ничто не могло его отвлечь. Однако сегодня произошло невероятное: он ушел с площадки в самый разгар съемок, только из-за того, что его жене стало тоскливо и она захотела видеть мужа.

Едва ворочая одеревеневшим языком, она произносила роль. Какая пустота внутри! Мертвенный холод и невыносимое одиночество.

– Владетельные лорды собирают армии, мой повелитель, – начал Роган, опускаясь на колено перед Саттоном. – Невилли, Бичампы, Клиффорды – все готовы восстать против короля.

Короткий плащ был небрежно наброшен на плечо. Длинные светлые волосы разметались по высокому вороту камзола. Валентине показалось, что мужчины красивее его она не встречала. Кроме того, он любит ее и хочет на ней жениться.

– В таком случае мы должны успокоить их, мой добрый Суффолк, – произнес Саттон с кротостью святого. – Наш долг любить подданных и прощать им опрометчивые поступки.

В этом месте от Валентины и Рогана требовалось обменяться взглядами полными отчаяния и раздражения: наконец-то отсутствие воинственного духа в Генрихе стало печально и окончательно очевидным. Девушка посмотрела в глаза Рогана, и вихрь горького безрассудства подхватил ее.

– Да, – сказала она, как только Гаррис потребовал пройти сцену с самого начала, – я выйду за тебя, Роган.

Несколько мгновений тот, не веря своим ушам, глазел на нее и наконец, сообразив в чем дело, издал оглушительный торжествующий вопль и, подхватив Валентину, весело закружил.

– Какого дьявола? – взвился Гаррис. – К твоему сведению, я пытаюсь чего-то добиться, Тенант, а ты ведешь себя как мальчишка и только все портишь!

– И буду по-прежнему портить! – объявил Роган, подходя ко второму режиссеру и обнимая Валентину за талию. – Я не собираюсь пережевывать эту проклятую сцену снова и снова. Сейчас я немедленно пошлю за шампанским, и мы отпразднуем мое предстоящее бракосочетание.

– Твое что? – устало осведомился Гаррис, вытирая лоб и шею шелковым платком.

– Бракосочетание. Именно так принято говорить в приличном обществе, – расплылся в улыбке Роган. – Меня поймали, стреножили, повязали. Же-ню-сь. Понятно?

– Ты это серьезно? – уставился на него Гаррис.

– В жизни не был серьезнее. Позвольте представить вам мою будущую супругу.

Он церемонно, все еще не выходя из образа графа Суффолка, склонился в низком поклоне перед Валентиной. На площадке раздались дружные ахи и охи. Гаррис почувствовал, что бледнеет. Вряд ли Гамбетте придется по душе, если его самая яркая звезда превратится в милую хозяюшку Рогана Тенанта.

– Ну, Гаррис, я жду поздравлений.

В голосе Рогана зазвенела сталь. Он знал, что не нравится Гаррису, но тот по крайней мере мог бы проявить элементарную вежливость!

– А мистер Ракоши знает о твоих планах?

Валентина чуть заметно вздрогнула, и Роган наконец потерял терпение.

– Нет, не знает! – вспыхнул он. – И это не его чертово дело! Иисусе, ты так перед ним пресмыкаешься, что можно подумать, этот человек – сам Господь Всемогущий! Удивительно, и как еще ты в туалет ходишь без его разрешения!

На шее Гарриса вздулись жилы, он невольно сжал кулаки.

– С меня довольно, Тенант! Не забывайся! Мистер Ракоши дал тебе единственный шанс, который только может выпасть на долю актера, а ты при каждом удобном случае тявкаешь на него исподтишка!

Роган отпустил Валентину и угрожающе шагнул к Гаррису.

– Я не нуждаюсь в таких шансах! Ни от Ракоши, ни от самого де Милла, ни от кого на свете! Я звезда, Гаррис. Самая знаменитая на этой студии!

– Но не в моих глазах! – с бешенством бросил Гаррис. – Ты самодовольный, высокомерный, самовлюбленный кусок дерьма, без которого этот фильм прекрасно обойдется!

Кулак Рогана с неумолимой силой врезался в челюсть Гарриса. Тот пошатнулся, но удержался на ногах и с яростным ревом бросился на Рогана. Операторы, рабочие и электрики ринулись к дерущимся, пытаясь удержать Гарриса, пока Роган, побелев, начал благоразумно отступать. Гаррис был настоящий гигант и здоров как бык, и Роган едва не свалил его лишь потому, что застал врасплох. Если второй режиссер вырвется, скорее всего попросту убьет обидчика и, уж конечно, попортит ему физиономию, чего Роган никак не мог позволить – лицо было его состоянием.

– Успокойся, – посоветовал Гаррису Дон. – Он того не стоит. Впереди месяцы работы, и мы ни на шаг не продвинемся, если Тенант окажется в больнице со сломанной челюстью.

Гаррис стряхнул с себя чужие руки и выпрямился.

– В таком случае пусть впредь держит свое мнение при себе, иначе худо ему придется.

Прежде чем Роган успел бросить очередную ехидную реплику и еще больше обозлить Гарриса, Саттон выступил вперед и дружелюбно сказал:

– Позволь первым принести свои поздравления, Тенант! Тебе можно только позавидовать. – Потом поцеловал руку Валентины. – А вы, моя дорогая, будете самой очаровательной невестой в этом городе.

– Поздравляю, – присоединилась Лейла, с искренним чувством целуя Валентину в обе щеки. – Надеюсь, вы будете очень счастливы.

Дон Саймонс сжал руки девушки в своих.

– Настоящая темная лошадка, – нежно заметил он. – Ухитрилась держать все в секрете!

Невесту и жениха окружили, затормошили, осыпали добрыми пожеланиями, и даже Гаррис протиснулся вперед и, подчеркнуто игнорируя Рогана, пожал руку Валентины.

– Мне очень жаль, что так вышло с Роганом, – пробормотал он. – Надеюсь, я не испортил великую минуту в вашей жизни.

Валентина сумела выдарить из себя улыбку, хотя была потрясена внезапным взрывом насилия.

– Нет, Гаррис. Вы не виноваты. По-моему, Роган немного нервничает. Не каждый день он обручается.

Гарриса так и подмывало заметить, что у Тенанта в этом деле есть немалый опыт, поскольку тот уже был женат трижды. Однако он сдержался. Гаррису нравилась Валентина. Она была красива, умна и талантлива. Непонятно, зачем ей понадобилось выходить замуж за такое ничтожество вроде Тенанта.

– А вот и шампанское! – объявил помощник режиссера, увидев рабочего, тащившего ящик с «Пайпер Хайдстик».

– Где, черт возьми, ты умудрился достать это? – поинтересовался Дон, вытаскивая бутылку, и удивленно поднял брови при виде даты на этикетке.

– Хороший рабочий знает, где и чем можно разжиться по первому слову.

– А не слабо ли тебе привезти мне симпатичную рыженькую дамочку со всеми женскими причиндалами, скажем, сегодня, к половине пятого? – мечтательно спросил Саттон.

– Нет ничего проще, – ухмыльнулся рабочий и открыл бутылку, облив шампанским смеющегося Рогана и Валентину. Саттон громко вздохнул в очевидном предвкушении ожидающих его радостей.

– Хватит, Гаррис, пора оттаять и хорошенько повеселиться. Все равно пока мистер Ракоши не вернется, работы не жди, – уговаривала Лейла, протягивая Гаррису стакан с шампанским. Тот, поморщившись, принял стакан.

– А вам не кажется, что мистер Ракоши будет не слишком доволен, услышав новости?

– Тут вы ошибаетесь. Между ними ничего нет. Сначала я сама так думала, но их отношения ограничиваются съемочной площадкой.

– Я никогда не считал иначе, – сухо буркнул Гаррис. – Но если она выйдет за Тенанта, тот начнет на нее влиять. Указывать, каких ролей следует добиваться, а от каких отказываться. Кроме того, она протеже мистера Ракоши. – Он задумчиво пригубил шампанского и добавил: – Нутром чувствую, Лейла, мистеру Ракоши все это придется не по сердцу.

Видал ворвался в дом. Внутри у него все сжалось в знакомый комок дурных предчувствий и страха. Кариана рыдала в телефонную трубку и всхлипывала так, что слов почти нельзя было разобрать. Хейзл уехала в город к дантисту. Кран в ванной потек, и Чей помчался в Беверли-Хиллз, чтобы купить новую прокладку. Она осталась одна и ужасно боится.

– Видал! Это ты? О, слава Богу! – Кариана с измученным видом бежала ему навстречу. – Почему все покинули меня? Они знают… что я ненавижу одиночество! Это несправедливо…

Она разразилась слезами, и Видал, обняв жену за плечи, осторожно повел в глубь дома.

– У Хейзл невыносимо разболелся зуб, Кариана. Ей волей-неволей пришлось ехать к дантисту. Она не задержится. Всего час-полтора, не больше.

Кариана уселась на диван и принялась судорожными движениями рвать обшитый кружевом носовой платочек. Видал распознал знакомые признаки и приготовился к худшему. На нее снова накатывало одно из тех непредсказуемых настроений, превращавших жену в совершенно незнакомого, чужого человека.

– Она нарочно убежала, я знаю! Она больше меня не любит, Видал. И специально открыла краны, чтобы расстроить меня!

– Хейзл обожает тебя, – возразил Видал, пытаясь не сорваться. – Позволь, я сварю тебе кофе. К тому времени как ты его допьешь, Хейзл вернется.

Если повезет, истерика окончится потоком слез. Если же нет, Кариана погрузится во тьму, где царят насилие и ярость.

– А потом ты меня оставишь! – злобно взвизгнула жена. – Тебе тоже на меня плевать!

– Это не так, Кариана, – искренне ответил Видал. – Я тебя очень люблю, и мне больно видеть, как ты себя изводишь. Почему бы тебе не прилечь? Поспи немного.

Он обнял Кариану за плечи, но она взметнулась с дивана, едва не сбив его с ног. Хорошенькое личико мгновенно заострилось и стало хищным.

– Меня от тебя тошнит! Вечно ползаешь передо мной из-за денег! Украл у меня сотни тысяч! Воруешь мои идеи для своих фильмов!

Ледяное отчаяние захлестнуло Видала. Не впервые он выслушивал несправедливые упреки. Кариана не могла унаследовать часть огромного состояния деда до тридцати лет, но Видал никогда и не рассчитывал на ее деньги, не взял из них ни цента. Однако его раздражало, когда она заявляла, что он украл ее идеи. Кариана в жизни не проявляла ни малейшей склонности к творчеству, и разговоры о делах студии вызывали у нее лишь скуку. Немного послушав, она обычно меняла тему. Видал показывал ей декорации к «Королеве-воительнице», и Кариана восхищалась интерьером средневекового дворца, но особого интереса не выказывала. Если он пытался поделиться с ней своими мыслями о фильме, она просто отходила и включала проигрыватель, наполнявший дом звуками музыки Моцарта или Шопена.

Подумав, что музыка может успокоить жену, Видал поставил на проигрыватель пластинку с записью увертюры к «Сороке-воровке» Россини.

– Выключи этот чертов вой! – закричала Кариана. – Не могу его вынести! Все, что я слышу – шум! Шум! Шум!

Она прижала ладони к ушам, конвульсивно мотая головой из стороны в сторону, словно ища спасения от кошмара, терзавшего разум.

Видал остановил пластинку и отправился на кухню, чтобы сварить кофе. Было время, когда он считал, что подобные сцены можно прекратить, обращаясь с Карианой как с напуганным ребенком. Но все его попытки пропадали втуне. Так просто она из этого состояния выйти не могла.

Он снял с полки пузырек, вытряхнул на ладонь три таблетки снотворного и растер их ложкой в порошок. Как только кофе сварился, он налил себе и Кариане, добавил в ее чашку сахар, сливки и растертые таблетки.

Помнится, когда Хейзл предложила ему такой способ подавлять приступы Карианы, Видал отказался, находя это отвратительным, но в конце концов понял, что так лучше для самой Карианы.

Она принимала снотворное по доброй воле лишь в очень редких случаях. Обычно флакончики с лекарством летели ему в голову или в окна. Однажды Кариана со слезами заявила, что если она, по его мнению, нуждается в таблетках, значит, выпьет сразу все. И прежде чем Видал успел остановить жену, та промчалась мимо него с полным пузырьком таблеток в руке и заперлась в ванной. Не долго думая, он вышиб дверь и нашел Кариану скорчившейся на полу. Повсюду были разбросаны таблетки. Она успела проглотить всего несколько штук, но Видал хорошо запомнил тот случай.

Он вернулся в комнату и поставил чашки на стол.

– Садись, Кариана, и постарайся расслабиться, – мягко попросил он.

Но жена резко повернулась к нему, сверкая глазами.

– Садись, Кариана, будь хорошей девочкой, Кариана, – передразнила она, нервно шагая по пушистому ковру. – Почему ты не оставишь меня в покое? Вечно следишь за мной! Шпионишь!

Видал вздохнул. Бесполезно объяснять, что он приехал, потому что Кариана умоляла его побыть с ней. Что из-за нее он, как это было неоднократно в прошлом, совершил непростительную для режиссера вещь – ушел с площадки в разгар съемок. В его отсутствие актеры и съемочная бригада начнут нервничать и раздражаться. Вспыхнут ссоры. Снова поползут слухи, и тогда неприятностей не оберешься.

Видал взглянул на часы. Полдень. И ни малейших признаков слез, которые обычно выматывают Кариану до изнеможения. Сегодняшний день добром не кончится – впереди долгое, бесконечно мучительное испытание. Скоро она примется сыпать непристойностями, потом впадет в буйство. Ни он, ни Хейзл не смогут покинуть дом, боясь, что она ускользнет и доберется до «роллс-ройса» или «дузенберга».

– Я здесь потому, что забочусь о тебе, Кариана, – устало пробормотал он. – Если ты ненадолго ляжешь, почувствуешь себя…

– Я не больна! Зачем мне ложиться?

Клочки разорванного платка разлетелись по полу, и Кариана нетерпеливо вцепилась ногтями себе в руки, оставляя длинные кровавые борозды.

– Почему я должна делать то, что приказываешь ты? Грязный поляк, итальяшка, еврей! Ненавижу! От тебя воняет!

Она истерически расхохоталась, и Видал отвел глаза. Невозможно поверить, что нежная, добрая женщина, с которой он расстался всего несколько часов назад, превращается в уродливую злобную ведьму. На свете словно существовало две Карианы. Одна – воспитанная, утонченная; другая – мерзкая, грубая тварь. Теперь ее нипочем не уговорить, никакими словами. И сделать ничего невозможно. Приступ развивается по своим законам, и единственный выход – перетерпеть все от начала до конца.

Кариана подняла руку и с торжествующим видом смела с каминной полки его бесценную коллекцию статуэток из нефрита и слоновой кости. Фигурки с грохотом разлетелись по полу.

Видал с поразительным самообладанием повернулся к ней спиной и налил в стакан водки. Доктор Гроссман не раз говорил, будто худшее, что он может сделать – грубо охватить ее, тряхнуть или ударить. Вынуждая себя не шевелиться и не обращать внимания па разбросанные осколки, он проглотил водку.

– Ублюдок! – завизжала Кариана, бросаясь на него, растопырив пальцы с острыми ногтями. – Ублюдок! Ублюдок! Ублюдок!

Глава 12

– Я никак не мог заставить актеров работать, – извиняющимся тоном объяснил Гаррис, когда уже на закате Видал с осунувшимся, смертельно-бледным лицом появился на площадке. – Делал все, что в моих силах. Правда, мы прошли один раз сцену, и Дон отладил освещение.

Видал оглядел площадку. Кариана, измученная и обессиленная, спала. Хейзл дежурила у ее постели. Завтра жена ничего не будет помнить о том, что натворила сегодня. Чей вымел осколки слоновой кости, и она с трогательно-жалким любопытством примется расспрашивать, куда девались статуэтки.

– Давай еще раз посмотрим график съемок, – предложил Видал Гаррису, – похоже, у нас проблемы с декорациями поля битвы при Сент-Олбанс.

Гаррис, кивнув, поспешил за режиссером. Когда они вышли из студии, он заметил царапины на его лице и уже хотел спросить что-то, но предпочел воздержаться. Личная жизнь мистера Ракоши никого не касается.

– В той местности слишком мало зелени, – говорил Видал, раскладывая на столе эскизы декораций. – Это Англия. На заднем плане нужны леса. Лужайки.

– Но там уже выложено торфа на несколько тысяч долларов.

– И выглядит в точности как торф, – резко бросил Видал. – Обычными мерами не превратишь долину Сан-Фернандо в зеленые просторы Англии. Мне нужна поэтическая сельская местность, поруганная и истоптанная копытами сотен лошадей.

– Но так всегда делалось раньше, – с сомнением заметил Гаррис. – У нас лучший оформитель в городе!

– Вызови его. Сегодня же. Если он не добьется того, чего я требую, мне придется перенести съемки в Новую Англию.

При мысли о том, что потребуется везти на восточное побережье декорации, костюмы и осветительные приборы, Гаррис побелел. Это невозможно. Размещать и кормить десятки людей, не говоря уже о лошадях и гардеробных?! А бесконечные капризы артистов чего стоят! У Гарриса закружилась голова.

– Сейчас же позвоню ему, – пробормотал он. – И своей жене тоже. Надо предупредить, что я буду дома поздно.

– Лучше объясни, что ты проторчишь здесь всю ночь, – перебил его Видал. – Мы вышли из бюджета, и я хочу точно подсчитать, сколько еще предстоит потратить. Нужно быть готовым, когда Гамбетта впадет в панику и попытается свернуть съемки.

Гаррис судорожно сглотнул. Если они уже сейчас превысили бюджет, во сколько же обойдется путешествие на восточное побережье?! Набрав номер, он после короткой паузы сухо бросил в трубку:

– Немедленно приезжайте. У нас возникли проблемы.

Они работали всю ночь, и на рассвете, когда Видал наконец отодвинул кресло и встал, оказалось, что план долины Сан-Фернандо принял совершенно иной вид. Гаррис, декоратор и специалист по трюковым эффектам, шатаясь, вышли, чтобы отправиться домой и хотя бы немного поспать, однако Видал остался в офисе, с ужасом думая о возвращении в Вилладу. Он растянулся на длинном кожаном диване и уставился во тьму. Недавно Луэлла Парсонс в одной из своих заметок назвала его человеком, у которого есть все.

Губы Видала скривились в горькой усмешке. Луэлла жестоко ошибалась. Он навсегда лишен истинных ценностей, и с этим ничего не поделаешь.

Утром Гаррис, усталый и невыспавшийся, нервно оглядываясь, подошел к нему.

– Рогана Тенанта и Валентины нигде нет. Они не появлялись ни в костюмерной, ни в гримерной.

Видал, сжав челюсти, взглянул на часы.

– Значит, они у парикмахера или в столовой.

– Нет, мистер Ракоши, их нет на студии.

– А студийные машины, посланные за ними, вернулись?

– Только машина Тенанта, – неловко переминаясь, объяснил Гаррис. – Где автомобиль Валентины – неизвестно.

– Сейчас поговорю с водителем Тенанта. Пусть Роган хоть умирает, все равно должен немедленно быть на студии.

Дон Саймоне, слышавший разговор, нерешительно пробормотал:

– Вряд ли он болен, мистер Ракоши. Вчера на площадке произошло небольшое недоразумение. Тенант обозлился и ударил Гарриса.

Видал смачно выругался по-венгерски. Это должно было случиться. Съемочная бригада и актерский состав проводили вместе целые дни, и площадка превращалась в настоящий рассадник раздоров. Люди, которые в обычных обстоятельствах даже не поздоровались бы друг с другом, были вынуждены работать бок о бок, в тесном контакте. В результате постоянно возникали ссоры и скандалы. Этим, вероятно, объяснялось отсутствие Валентины.

– Она, похоже, сильно расстроилась? – резко спросил Видал.

Гаррис непонимающе заморгал, и Видал ощутил почти непреодолимое желание последовать примеру Рогана.

– Валентина, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Она казалась расстроенной из-за сцены между вами и Тенантом?

– Немного разнервничалась, – кивнул Дон.

– Должно быть, не так уж немного, если предпочла остаться дома, чем видеть ваши физиономии сегодня утром, – разъяренно прошипел Видал, поворачиваясь к выходу. – Я сейчас позвоню в «Беверли-Хиллз». Передайте Тенанту, что если он не поднимет задницу и не окажется на площадке через полчаса, я снимаю его с роли.

Дон и Гаррис переглянулись, прекрасно сознавая, что где бы ни находились сейчас Тенант я Валентина, они были вместе.

– Возьмите запасной ключ! – прогремел Видал в трубку. – Если она не отвечает, значит, заболела.

Он мгновенно осунулся, на лице выступили скулы. Непонятно, почему разногласия между Гаррисом и Тенантом подействовали на Валентину так сильно, что она позволила себе сорвать съемки! Возможно, просто не смогла уснуть и выпила снотворное. Она не привыкла к таблеткам. А что, если девушка нечаянно приняла слишком большую дозу?

Видал сжимал трубку так, что побелели костяшки пальцев, а на лбу выступили крупные капли пота.

– Дама из восьмого бунгало настоятельно просила не беспокоить ее, сэр, – почтительно откликнулся портье на другом конце.

– Это Ракоши! – взорвался Видал. – Немедленно идите в номер и узнайте, что там творится, ясно?

Повисла неловкая пауза, и портье извиняющимся голосом пролепетал:

– По-моему, у дамы… э-э-э, гости, сэр.

Видал застыл, прекрасно поняв, что означает вежливый эвфемизм[16]. На какое-то мгновение показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Очень медленно он положил трубку на рычаг.

Дон смущенно откашлялся. Портье говорил достаточно громко, чтобы услышали окружающие.

– Наверное, они праздновали вчерашнее событие и проспали. Я немедленно пошлю туда кого-нибудь.

– Кого, спрашивается, ты подразумеваешь под словом «они», и что именно эти «они» празднуют? – поинтересовался Видал, оборачиваясь с таким потемневшим от злобы лицом, что Дон машинально отступил.

– Роган Тенант и Валентина. Именно из-за них вчера все и началось. Роган пытался устроить импровизированную вечеринку в честь их помолвки.

– Господи Иисусе, – мягко выговорил Видал, смертельно побледнев.

Дон и Гаррис смущенно отвели глаза. Они ошибались в своих предположениях. Между Ракоши и Валентиной действительно было что-то, только окружающие оказались слепы и ничего не поняли.

Никто не произнес ни слова. Мгновение, казалось, тянулось бесконечно. Наконец Видал вынудил себя шевельнуться. Неукротимый дикий зверь, обычно едва скрытый тонким налетом цивилизованности, сейчас вырвался наружу. В эту минуту Ракоши готов был на любое преступление, вплоть до убийства. Его глаза сверкали неистовой яростью. Выбежав из-за стола, он ринулся из комнаты.

– Мистер Ракоши, – окликнул его Гаррис, но тот уже открывал дверцу «роллс-ройса».

Испуганный водитель включил зажигание, и машина рванулась к воротам студии без всякого почтения к правилам, требующим обязательной скорости пять миль в час.

Когда облако пыли рассеялось, Гаррис побрел в офис Видала и рухнул на стул.

– Первый раз в жизни мне искренне жаль этого подонка Тенанта, – покачал он головой, нашаривая в кармане сигареты. – Ракоши сделает из него отбивную!

Дон мудро промолчал. Если гнев Ракоши не остынет по дороге от студии до отеля, Рогану Тенанту грозит не только жестокая трепка. Видал просто отправит его к праотцам, а сам сядет на скамью подсудимых за убийство.

Дон тихо вышел из комнаты, одолеваемый самыми дурными предчувствиями.

Глава 13

Впервые за долгие годы Ракоши был не в состоянии логично мыслить или строить планы. Он сознавал лишь, что видеть Валентину женой Рогана Тенанта будет жесточайшей мукой, пыткой, вынести которую он не сможет. Кровь шумела в ушах, голова кружилась. Он не заметил, как машина вылетела из пыльного каньона на широкий, обсаженный эвкалиптами бульвар.

Наконец показались розовые, словно сошедшие со страниц волшебной сказки, купола отеля «Беверли-Хиллз», и прежде чем «роллс-ройс» успел остановиться, Видал открыл заднюю дверцу и выскочил на ходу. Водитель, ошеломленно посмотрев ему вслед, отогнал машину от главного входа.

Видал, не обращая ни на что внимания, пробежал через идеально ухоженный сад к бунгало под красной черепичной крышей. У него не было запасного ключа, однако Видал вовсе не намеревался появляться в вестибюле и требовать его у портье. Тенант откроет дверь, или больше ноги его не будет на площадке. jqj

К горлу подступала тошнота. Если Тенант действительно находится в номере, значит, он и Валентина уже стали любовниками.

Занавеси на окнах были спущены, и Видал, ударив плечом в дверь, заорал:

– Открой, Тенант, черт бы тебя побрал!

Официант, везущий тележку с завтраком в какое-то из бунгало, оставил серебро без присмотра и поспешил уведомить службу безопасности, что возле восьмого номера происходят какие-то беспорядки.

Роган, полуодетый, с опухшими глазами, спотыкаясь, выбрался из постели. Вчера вечером он слишком много выпил и теперь смутно припоминал, как весело резвился в фонтане перед отелем и как пьяные спутники всю дорогу поздравляли его и вели к бунгало.

Ошеломленно поискав глазами Валентину, он заметил подушку, одеяла и смятые простыни на диване.

– Какого дьявола… – пробормотал он, уставясь на дверь, откуда доносились оглушительный стук и поток венгерских проклятий.

– Это Видал, – прошептала побледневшая Валентина, выходя из гостиной. Из-под туго подпоясанного розового пеньюара выглядывали босые ступни. – Я велела портье, чтобы нас не беспокоили. Они, должно быть, посчитали, что я имела в виду не вчерашнюю ночь, а сегодняшнее утро. Даже не соединили со студией, а ведь те наверняка звонили.

– Но какого хрена случилось вчера ночью? – удивился Роган.

Дверь затрещала, и на лбу актера выступил пот. Валентина боязливо посмотрела в сторону входа.

– Мы были на праздничном ужине, – запинаясь, пояснила она, – а потом пошли выпить в бар, где оказался Саттон. Он заказал шампанское. Поэтому остальные узнали о помолвке, и тут все пошло наперекосяк. Саттон сказал, что вечерние газеты тотчас же обо всем раззвонят и мне лучше предупредить портье, чтобы нас не беспокоили.

– Господи, – с отчаянием пробормотал Роган, видя, что дверь вот-вот поддастся. – Зато теперь нас беспокоят, да еще как!

Видал ворвался в комнату, подобно торнадо. Одного взгляда было достаточно, чтобы заметить смятую постель, пустую бутылку из-под шампанского, стаканы, Рогана, лихорадочно пытавшегося натянуть сорочку и пиджак, и Валентину, спокойную, сдержанную, ничуть не утратившую самообладания. И невероятно красивую.

Вся страсть, ревность, собственнические инстинкты, которые он так долго держал в себе, вырвались на свободу. Он хотел Валентину с самой первой встречи и старательно обманывал себя уверениями, что желает лишь снимать ее. Однако вот уже несколько недель, как горькая правда открылась Видалу и он как мог боролся с ней. Но сил больше не осталось.

С быстротой и проворством разъяренного тигра он схватил все еще полуобнаженного Рогана и выбросил его за порог, прямо на усыпанную гравием дорожку. А потом захлопнул ногой разбитую дверь и шагнул к Валентине, тяжело дыша, сверкая глазами, ставшими темнее, чем адские угли.

– Это… я виновата… – с трудом вымолвила Валентина. Слова застревали у нее в горле; девушка не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть. – Вчера я попросила портье не беспокоить нас, – произнесла она наконец. – Он меня неправильно понял и поэтому не соединил, когда звонили со студии.

– Ты была в постели с Тенантом, – разъяренно прошипел Видал, стискивая ее запястье стальными пальцами.

Валентина непонимающе уставилась на него. Ракоши, конечно, вне себя оттого, что она опоздала на съемки. Но при чем здесь Роган?

– Вчера мы обручились, – пояснила она, начиная дрожать.

– Черта с два!

Жар его прикосновения сжигал Валентину. Он так сильно сжимал ее руку, что девушка едва не теряла сознание от боли. В углах рта залегли тонкие морщинки, и ноздри раздувались от злобы.

– Вы делаете мне больно!

Но Видала уже ничто не могло остановить.

– Из всех мужчин в мире ты отдала девственность безмозглому тщеславному кретину Тенанту!

– И какое вам дело до этого? – вскинулась девушка. Первоначальное потрясение сменилось яростью. – Я не ваша собственность! И имею право жить как хочу! Остальное вас не касается!

– Ошибаешься! – проревел Видал. – Касается!

Он схватил Валентину за плечи, привлек к себе, целуя с исступлением умирающего от жажды человека.

На кратчайшее мгновение она оставалась застывшей и неподатливой в его объятиях и, неожиданно всхлипнув, обвила руками его шею, а ее губы сами раскрылись в ответ на его поцелуй.

Видал сгорал от ощущений, которым доселе не давал воли. И припав к этим похожим на лепестки губам, внезапно понял, что его посетила не просто страсть, а та всепоглощающая любовь, что приходит лишь к избранным.

Застонав, он подхватил девушку на руки и понес к постели. Тонкие шелковистые волосы разметались по его груди. Видал подмял ее под себя, и полы тонкого халатика разошлись. Он осыпал поцелуями ее лицо, шею, плечи; рука быстро скользнула вниз, властная и диктующая. Валентина тихо охнула и тут же забыла обо всем, тело же вообще больше ей не принадлежало.

– Я люблю тебя, – горячо прошептал он, и в висках Валентины громом отдались удары сердца. – Мне нет без тебя ни жизни, ни покоя.

Видал мощным рывком вошел в нее, и Валентина, презрев боль, вскоре утонула в блаженстве, безрассудном и остром. В наслаждении любить и быть любимой. Ее тело, словно иссушенная засухой земля, жадно впитывало сладостный, благодатный дождь.

– Я люблю тебя, – выдохнула она в ответ, выгибаясь навстречу его толчкам, запустив пальцы в густую смоляную шевелюру. – Люблю тебя! Люблю!

Потом они долго лежали не двигаясь. Валентина обнимала его так крепко, словно ни за что не хотела отпустить. За окном трещали птицы, утренние лучи пробивались сквозь неплотно прикрытые занавески, заливая Валентину и Видала золотым светом. Видал очень медленно приподнялся на локте и, взглянув на Валентину, нежно отвел прядь волос с влажного лба.

– Ты никогда не спала с Тенантом, верно?

Валентина улыбнулась нежной пьянящей улыбкой истинной женщины.

– Нет, – покачала она головой, коснувшись его плеча губами. – Никогда.

Он долго, пылко целовал ее, и когда приподнял голову, Валентина вздохнула. Все ее существо трепетало от ослепительной, невыразимой радости.

– Мне следовало бы взять тебя в ту ночь на пляже, – шепнул он, лукаво блеснув глазами.

– Да, – согласилась Валентина, едва прикасаясь к нему, гладя теперь уже знакомое тело.

Как долго он ждал этих ласк!

Потом они снова любили друг друга, на этот раз неспешно, наслаждаясь каждым мгновением. Тела двигались в полной гармонии, и все происходящее с ними напоминало волшебный сон.

Солнце уже стояло высоко в небе, когда Валентина потянулась к телефону и заказала завтрак на двоих.

– И бутылку шампанского, – подсказал Видал, обводя кончиком пальца восхитительные изгибы ее тела.

– И бутылку шампанского, – повторила она, смеясь. – И черную икру, и море черного кофе, и яичницу-глазунью.

– Дьявол, – простонал Видал, – ну и смесь!

Валентина улеглась рядом, осторожно дотрагиваясь своих горящих распухших губ.

– После завтрака нужно возвращаться на студию? Видал поморщился. – Вот уже два дня не снято ни единого кадра. Должно быть, сейчас Гамбетта мечется по площадке, как бешеный бык.

– Сомневаюсь, что Тенант посмеет сунуться на площадку, но нам лучше быть там. Наверное, все уже гадают, что происходит.

Валентина, восторженно засмеявшись, прижалась к нему обнаженным телом.

– И ты им скажешь?

В глазах Видала загорелось пламя.

– Ах ты бессовестная распутница, – пробормотал он и притянул ее к себе, лаская точеные бедра и ягодицы.

– Не настолько бесстыдная, чтобы забыть о завтраке, – по-прежнему смеясь, объявила Валентина и, прикусив мочку его уха, соскользнула с постели, натянула смятый пеньюар как раз в ту минуту, когда постучал официант.

Видал сел на постели, скрестив ноги, а Валентина встала рядом на колени. Пробка от шампанского взлетела к потолку. Вино было ледяным и невероятно вкусным, совсем не выдохшимся, каким казалось вчера вечером.

– Думаю, – решила Валентина, откусывая кусочек тоста с икрой, – мне все-таки придется разорвать помолвку.

– И побыстрее, – кивнул он, слизывая золотистые капельки с ее груди.

– А ты? – спросила она, кладя голову ему на плечо. – Сколько времени тебе понадобится, чтобы вновь стать холостым?

Бокал Видала замер в воздухе. После долгого молчания он чуть резче, чем следовало, ответил:

– Я не собираюсь разводиться, Валентина. Радость в глазах девушки померкла.

– Но ты любишь меня! Я знаю это! Ты легко можешь получить развод!

– Нет!

Бронзовое от загара лицо внезапно окаменело и стало жестким.

– Я безумно люблю тебя, но не стану разводиться. – И с неподдельной мукой в голосе добавил, ставя бокал на стол и сжимая руку девушки: – Я никогда не смогу жениться на тебе, Валентина.

В первое мгновение она просто не поверила Видалу, но наконец чудовищный смысл его слов дошел до нее, и Валентина отпрянула, судорожно вздрагивая.

– Не понимаю… Мы любим друг друга. И должны быть вместе…

Видал не пошевелился, не протянул ей руку.

– Я женат, Валентина. У меня обязанности по отношению к жене. Она во мне нуждается.

Горькая обида и разочарование обожгли душу девушки, словно кислотой.

– Ты нужен мне! – с тоской вскрикнула она, не сдержавшись. – Я люблю тебя! Всегда любила! И всегда буду любить. Но я не смогу быть твоей любовницей, если ты останешься с женой!

Видал медленно встал и потянулся за рубашкой.

– Моя жена больна, – тихо, отчетливо ответил он. – Я не могу ее покинуть, Валентина. Пожалуйста, не требуй этого от меня.

– Но ей станет лучше!

Валентина бросилась перед ним на колени. Взгляд девушки на миг загорелся безумной надеждой. Значит, дело не в том, что он недостаточно любит ее! Несмотря на внешнее равнодушие, холодность и временами даже жестокость, Видал – человек чести.

– И тогда мы сможем пожениться! О, пожалуйста, Видал! Я не смогу жить, зная, что нам никогда не удастся быть вместе!

Солнечный луч падал на пол за спиной девушки, окружая золотистым нимбом темные волосы. Видал осторожно приподнял ее подбородок.

– Как бы нам ни приходилось худо, Валентина, вместе мы сумеем все вынести.

Надежду постепенно вытеснял страх, которому Валентина не могла пока подобрать названия. Впервые она поняла, что глубокие морщины в уголках рта Видала прорезаны годами страданий.

– Все настолько плохо? – прошептала она, умоляя взглядом ободрить ее и утешить. Возродить надежду. Сделать так, чтобы все было как раньше. Но Видал за эти мгновения, казалось, состарился на несколько лет.

– Да, – тихо выдохнул он. – Настолько.

Их взгляды встретились, и Валентина поняла, что о принятии каких-то окончательных решений не может быть и речи. Все уже решено давным-давно, когда она появилась на съемках «Черных рыцарей» и даже не знала его имени.

– Тогда мы больше не станем говорить об этом, – с разрывающей сердце простотой сказала она. – Только будем любить друг друга, пока живы.

Видал поднял ее на ноги, притянул к себе, прильнул к губам исступленным поцелуем, твердо зная, что отныне найдет поддержку и опору в том неиссякаемом источнике внутренней силы, которым обладала Валентина. По отношению к Кариане Видал не испытывал ни малейших угрызений совести – он ни в чем не виноват. Их интимной жизни давно не существует. Кариана потребовала, чтобы муж остался с ней, оберегал и защищал, и Видал сдержит слово.

Валентина наконец немного отстранилась, и оба взглянули друг на друга, отчетливо сознавая, что связаны не мимолетным романом, а обетом пожизненной верности. Всего за одно ясное, солнечное утро Валентина превратилась из девушки в женщину. Любящую и любимую.

– Студия! – внезапно вспомнила она, смеясь. – Еще есть время не дать Рогану напиться до бесчувствия! Мы могли бы, по крайней мере сегодня, закончить сцену между Генрихом и Суффолком!

Видал посмотрел на часы и бросился одеваться. Остается надеяться, что Гаррису удастся все держать под контролем. Если поторопиться, они еще успеют сегодня inn немало отснять!

Поспешно выбирая белье, платье и туфли, Валентина наблюдала, как перекатываются бугры мышц под загорелой кожей Видала, натягивавшего сорочку. Брюки облегают мощные бедра, пояс подхватывает тонкую талию.

– Готова? – спросил он, лишь только Валентина расчесала спутавшиеся волосы.

Она кивнула.

– Прекрасно. Посмотрим, сумеем ли мы с такой скоростью выгнать Тенанта на площадку.

Он поднял трубку, попросил соединить его с городом и быстро набрал номер особняка Рогана.

Валентина, естественно, не могла слышать, что отвечает актер, но представляла, какой ужас охватил его при резких словах Видала:

– Я немедленно уезжаю на студию и ожидаю, что вы встретите меня на площадке, иначе больше в этом фильме вам не сниматься.

И не вслушиваясь в пространные объяснения, Видал бросил трубку.

– Не меньше десяти минут у него есть, – кивнул он, сжав руку Валентины. – Думаешь, он успеет?

– Надеюсь! – прокричала она на ходу, стараясь не отстать от бегущего Видала. – Он на все способен, если захочет.

– Но сегодня на него свалилось сразу все – жестокое похмелье, разрыв помолвки и тумаки, которыми я его наградил, когда выбрасывал за дверь, – сухо напомнил Видал, усаживая Валентину на заднее сиденье «роллс-ройса».

– Считаешь, он тяжело воспримет это? – с тревогой спросила Валентина, когда автомобиль выехал с обсаженной рододендронами аллеи на бульвар Сансет.

– Единственное, что тяжело воспринимает Роган, – это уничтожающие рецензии в прессе, – ухмыльнулся Видал. – Не волнуйся за нашего неотразимого красавчика. Он выживет.

Очутившись на студии, Валентина постаралась как можно быстрее загримироваться и побывать у парикмахера и костюмера. На площадке ее встретили любопытными взглядами и тихим перешептыванием. Девушка улыбнулась. Пусть думают что хотят. Все, чего она ждала, о чем мечтала, сбылось. Видал любит ее. Они никогда не расстанутся, никогда не разлучатся, ни духовно, ни физически.

Гримеру удалось искусно скрыть уродливый синяк на лбу Рогана.

– Придется снимать его с левой стороны, – вздохнул Дон. – Сегодня это несущественно, но завтра, в сцене с придворными могут возникнуть сложности.

– Будем снимать его в профиль, пока синяк не исчезнет, – решил Видал, не обращая внимания на злобный взгляд Рогана.

– Варвар, – прошипел тот Лейле сквозь стиснутые зубы. – Прекрасно знает, что справа я куда фотогеничнее.

– Что это с тобой? – полюбопытствовала Лейла.

Роган поморщился. Голова невыносимо болела, а на теле не было живого места, словно его переехал грузовик.

– Дьяволу одному известно, – с горечью вздохнул он.

– По местам, – коротко велел Видал. – Мне нужен единственный, но безупречный прогон.

Роган, вопросительно подняв брови, пытался встретиться глазами с Валентиной. Им не удалось обменяться ни единым словом, однако Тенант хотел знать, что произошло между ней и Ракоши.

После унизительной сцены он уехал домой и прикончил чуть не целую бутылку бренди, корчась от ужаса при мысли о том, что Ракоши собирается потребовать замены их обоих. Но тут раздался телефонный звонок, и Тенант облегченно вздохнул. Ракоши, очевидно, понял, что от него не так легко избавиться! Его имя кое-что значит в «Уорлдуайд»! Гамбетта не вложил бы столько денег в этот фильм, не согласись такая звезда, как Роган Тенант, играть главную роль! Но Валентина не настолько известна! Если ее снимут с роли, потребуются недели повторных съемок! Господи! Один лишний день в обществе Ракоши уже чересчур много для нормального человека!

Валентина, понимая причину его беспокойства, ободряюще улыбнулась Рогану, сидя на троне рядом с Саттоном. Ей придется поговорить с бывшим женихом, но не здесь, не на студии, где сотни ушей так и ловят каждое слово.

Тревога в глазах Рогана растаяла. Ракоши, очевидно, не удалось растоптать и запугать Валентину! А сегодняшняя ночь будет совсем иной, чем предыдущая! Никакой выпивки! Он и капли в рот не возьмет! Хочет запомнить каждую восхитительную подробность!

Роган одарил невесту взглядом, исполненным жгучей страсти, за который дамы от Цинциннати до Чаттануги отдали бы все на свете, и упал на одно колено перед Саттоном.

Гример поспешила запудрить блестевшие от пота лоб и нос Саттона. На площадке воцарилась напряженная тишина.

– По местам, – приказал режиссер, мельком оценивая все – от короткого плаща на плече Рогана до картинно раскинутой юбки Валентины. – Мотор! Начали!

– Сцена седьмая, дубль первый, – объявил помощник режиссера.

Эпизод был отснят за два дубля, и присутствующие облегченно вздохнули. Наконец-то день вошел в свою колею! Слухи о том, как безжалостно Ракоши избил самого высокооплачиваемого актера студии, будут смаковаться позже, за ресторанными столиками и стойками бара.

– Хорошо, – кивнул вскоре Видал, удовлетворенный сделанным. – На сегодня все.

– Слава Богу, – сказал Роган Валентине, стараясь, чтобы Видал их не услышал. – Я зайду за тобой в гардеробную, после того как приму душ и переоденусь.

Валентина кивнула. Именно в гардеробной, подальше от посторонних, она объявит Рогану неприятную новость. Видал сочувственно смотрел на Валентину, понимая, что именно собирается она сообщить Рогану. Нелегко ей придется!

Однако девушка улыбнулась, и его волнение улеглось. Она сумеет сделать так, что Тенанту покажется, будто разрыв помолвки – его собственная идея!

Видал перевел многозначительный взгляд на губы Валентины, и она почувствовала, что краснеет. Он берет ее на глазах у всех, берет без слов и прикосновений. Желание, жаркое и неотвязное, запылало в крови. Он подождет, пока она не закончит выяснять отношения с Роганом, и тогда они смогут разговаривать, смеяться и любить друг друга. Возможно, им даже удастся просмотреть отснятый материал!

– Ну и ну, – с любопытством протянул Саттон, глядя вслед девушке, спешившей в гардеробную с сияющим лицом и блестящими глазами. – В жизни не подумал бы, что наш драгоценный Роган может пробудить подобные эмоции. Кажется, я совершил огромную ошибку, недооценив его!

– Много бы я дал, чтобы узнать, кто наставил ему синяков, – вмешался Дон Саймонс, натягивая куртку.

– Ракоши, конечно, – невозмутимо пожал плечами Саттон, ничуть не взволнованный мыслью о том, что режиссер способен ни с того ни с сего задать трепку ведущему актеру.

Дон покачал головой.

– Такое не в характере мистера Ракоши. Он может уничтожить Тенанта словами, не прибегая к насилию.

– Да, это уже слишком, – согласился Саттон. – Однако сам я постараюсь так сильно не проштрафиться. Столь жестокое наказание всего лишь за опоздание на съемки означает, что мне придется искать средства к существованию где-нибудь в другом месте.

– Если преступление заключалось только в этом, – сухо буркнул Саймонс.

Саттон поднял брови:

– Но, дорогой мой, в чем же еще?

– Понятия не имею, – пожал плечами Дон, – но мы, вне всякого сомнения, скоро все узнаем. Тенант не умеет держать язык за зубами.

– Мистер Тенант придет через несколько минут, – сказала Валентина, пока Элли отстегивала бесчисленные крючки и кнопки на тяжелом средневековом наряде. – Не возражаете, если я попрошу вас оставить нас наедине. Мне нужно поговорить с ним с глазу на глаз.

– Я понадоблюсь вам позже? – спросила горничная, вручая Валентине крем для снятия грима и салфетки.

– Нет, вы свободны на весь вечер, Элли.

Элли зашла в ванную, включила душ, проверила температуру воды и, поставив поближе лосьон для тела и душистый тальк, вышла в комнату.

Валентина и Роган Тенант объявили о намерении пожениться лишь накануне и поэтому, естественно, при каждой возможности хотели остаться одни. Но горничная почему-то чувствовала, что дело не в желании Валентины улучить минутку и насладиться любовным свиданием. Снимая грим, актриса мрачно хмурилась. Элли почему-то стало неприятно. Неужели между влюбленными уже начался разлад?

– Какое платье вы наденете? – спросила горничная, когда Валентина встала под душ.

– Белое шелковое с золотым поясом, – откликнулась та, перекрывая шум льющейся воды.

Горничная вынула из гардероба платье от Люсьена Ле-лонга и к нему белые лодочки. Она уже собиралась открыть шкатулку с драгоценностями и взять оттуда любимые серьги актрисы, но в этот миг в дверь громко постучали.

– Это, должно быть, мистер Тенант, – сказала Валентина, накидывая махровый халат с атласными отворотами. – Впустите его, пожалуйста.

Элли открыла дверь, и на пороге появился Тенант, с приглаженными, блестящими от воды волосами, распространяя аромат дорогого одеколона.

– Доброй ночи, мадам, – пожелала Элли. Валентина подошла к тележке с напитками и налила Рогану шотландского виски. Не успела горничная выйти, как Роган обнял Валентину и поцеловал ее в затылок.

– Иисусе, беби, ну и денек! Ракоши только что был у меня, извинялся за свое поведение и умолял не говорить Гамбетте.

Валентина, понимая, что Роган лжет, молча обернулась и вручила ему стакан с виски.

– Конечно, я не проболтаюсь, – продолжал Роган, – но этому ублюдку не сказал ничего. Пусть немного помучается! Не будь тебя, я бы намял ему бока! Самым трудным оказалось сдержаться и спокойно выйти.

Валентина поджала губы, чтобы скрыть улыбку. Роган не ушел. Он выкатился, спотыкаясь, не зная, как поскорее скрыться от ярости Ракоши.

Роган сел и притянул ее к себе на колени.

– Тебе тяжело с ним пришлось? Он устроил тебе сцену?

– Нет, – мягко ответила она, – нет, Роган.

Роган обескураженно поднял брови.

– Он просто лопался от злости! Я все утро сходил с ума от тревоги за тебя!

Валентина поспешно опустила глаза. Если он в самом деле беспокоился, почему не остался? Но это лишь поможет все ему объяснить.

– Роган, я хочу поговорить с тобой о том, что случилось вчера.

Вспомнив вчерашний дебош, Роган побагровел от неловкости. Он деланно рассмеялся и глотнул виски.

– Прости, если разочаровал тебя, ангел мой. Слишком много поздравлений и тостов! – И многозначительно ухмыльнувшись, добавил: – Сегодня это не повторится, обещаю.

– Ничего сегодня не будет, Роган, – твердо заявила Валентина, перехватывая его руку, крадущуюся под халат. – Я сделала ошибку, решив, что смогу выйти за тебя. У нас с тобой ничего не получится. Я принесу тебе одни несчастья.

Роган замер, не в силах понять, правильно ли он расслышал.

– Прости, ты был так добр ко мне, – продолжала Валентина, мечтая, чтобы он произнес что-то и не таращился на нее с таким ошарашенным видом.

– Кто сказал, что ты испортишь мне жизнь? – выговорил наконец Роган. – Романа? Солнышко, эта баба настоящая отрава. Не верь ни слову из ее гнусной болтовне!

Валентина даже не знала, что у Рогана был роман с кинозвездой. Новость заинтересовала, но не расстроила ее.

– Это не Романа, Роган. Вчера я совершила ошибку и теперь сожалею.

– Тогда кто, черт возьми? – раздраженно вскинулся Роган, вырвав руку.

– Никто.

– Не может быть! – завопил он, устремляясь к бару и наливая себе новую порцию виски. – Дьявол, ты не стала бы разыгрывать из себя мученицу, если бы кто-то тебе не сболтнул, что ты должна разорвать помолвку!

Валентина уставилась на него со смешанным чувством жалости и симпатии.

– Никто не утверждал, что я принесу тебе несчастье, если стану твоей женой. Я сама пришла к этому заключению.

Роган осушил стакан и поставил его на стол. День выдался длинным и гнусным, и он вполне мог обойтись без внезапных приступов комплекса неполноценности у Валентины.

– Послушай, кошечка, – терпеливо пояснил он, – я звезда, а ты еще только начинаешь карьеру. Конечно, люди начнут злословить и утверждать, будто некоторые роли ты получила лишь потому, что вышла за меня замуж. Мне все это совершенно безразлично, так почему это должно волновать тебя?

– Я не стану твоей женой, Роган, – вздохнула Валентина, – потому что не желаю.

Роган уставился на нее как на сумасшедшую. Валентина встала, жалея, что он вынуждает ее говорить откровенно и не пытаться смягчить удар.

– Я не люблю тебя, Роган, и никогда не любила. Ты мне очень, очень нравишься, и я посчитала, что со временем смогу полюбить тебя, но теперь поняла, как ошибалась.

– Ты рехнулась! – прошипел Роган, однако в его голосе не было убежденности, а красивое лицо побледнело. – Это Ракоши тебя заставил? Уверял, что в твоем контракте есть пункт, запрещающий выходить замуж?

– Я сама все решила, – повторила она, не зная, как заставить Рогана поверить ей.

Роган тупо глазел на нее. Никто, никто не бросал до сих пор Рогана Тенанта. Да это просто неслыханно!

– Мы сообщили всей чертовой съемочной группе! – Его голос сорвался на визг. – Сегодня все будет в газетах! Луэлла уже успела пронюхать! Весь город гудит!

– Скажи Луэлле, что это рекламный трюк, придуманный студийным отделом рекламы, и ты понял, что не можешь больше лгать.

– Будь уверена, я так и сделаю! – взорвался Роган. – А как насчет остальных? Они-то знают, что это не какой-то дурацкий розыгрыш!

– Я объясню Саттону и Лейле, что ты передумал, – предложила Валентина. – И что больше не хочешь на мне жениться. Они тут же разнесут новость по всей студии.

– Тебе лучше поторопиться, дьявол бы все это побрал! – прерывающимся от ярости и унижения голосом пробормотал Роган. – Я и шагу отсюда не сделаю, пока ты не исправишь то, что натворила, и не скажешь людям правду.

– О том, что ты передумал на мне жениться? – успокаивающе спросила Валентина.

– Чертовски верно.

Валентина, подавив улыбку, подняла трубку и набрала домашний номер Саттона.

– Саттон, это ты? – Голос Валентины слегка задрожал, словно она едва сдерживала слезы. – Саттон, случилось ужасное! Роган меня бросил! Не хочет жениться. И даже видеть меня больше не желает!

К счастью, Роган стоял слишком далеко и потому не слышал ответных слов Саттона, сочувственно объяснявшего Валентине, как ей повезло избавиться от этого самовлюбленного осла. Закончив разговор, Валентина позвонила Лейле и выслушала пространные утешения.

Наконец она положила трубку на рычаг.

– К завтрашнему утру все уже узнают, – успокоила она разъяренного Рогана.

– Надеюсь!

Актер уже схватился за ручку двери, но, помедлив, вздохнул:

– Мне очень жаль, Валентина, – официальным тоном объявил он, – но из этого просто ничего не вышло бы.

Глаза Валентины широко распахнулись, но не успела за Роганом закрыться дверь, как лицо девушки озарилось довольной улыбкой. Роган уже успел поверить, что именно он был инициатором разрыва! Через несколько часов он окончательно забудет, что это она его бросила.

Валентина сняла халат и начала одеваться. Видал, должно быть, ждет ее в офисе. Они обсудят сегодняшние съемки, поговорят о себе и обо всем на свете!

Девушка сунула ноги в туфли, захлопнула за собой дверь и побежала к бунгало под черепичной крышей, где ее дожидался человек, которого она любила всем сердцем.

Видал сидел за столом, разложив перед собой десятки эскизов с изображением поля битвы при Сент-Олбанс. Заслышав шаги, он поднял голову, и, увидев выражение этих черных глаз, Валентина затаила дыхание.

– Иди сюда, – велел он таким тихим, низким, глубоким голосом, что по ее спине поползли мурашки. – Я восемь часов ждал, пока смогу наконец любить тебя, и больше не намерен терять ни минуты.

Видал поднялся и, подбежав к ней, схватил в объятия, впился в губы и осторожно опустил девушку на покрытый пушистым ковром пол.

Глава 14

Валентина с удовольствием вытянулась на атласных простынях, наблюдая, как Элли вносит поднос с завтраком.

– О сегодняшней премьере прямо-таки кричат первые полосы «Игземинер» и «Тайме», – сообщила горничная, вручая ей газеты, прежде чем поставить поднос. Но Валентина отодвинула его.

– Простите, Элли, я в рот ничего не могу взять. Слишком нервничаю. Выпью только кофе.

Элли неодобрительно покачала головой, однако промолчала, прекрасно сознавая, что не стоит тратить время на споры. Налив Валентине крепкого черного кофе, она подошла к стене из бесконечных зеркальных шкафов, а Валентина с жадностью принялась читать заголовки.

«Сегодня в кинотеатре Громена состоится премьера эпопеи Теодора Гамбетты, съемки которой обошлись в миллион долларов! – писала Луэлла Парсонс. – Валентина, звезда, которой предстоит затмить Гарбо и Свенсон, в эти минуты, должно быть, не находит себе места от волнения».

– Чертовски верно, – заметила Валентина, разворачивая «Лос-Анджелес таймс».

«Королева-воительница» сегодня вечером покорит Голливуд…»

Валентина пригубила кофе.

«…Элита мирового кино наконец-то рассудит, окупится ли миллионная ставка Теодора Гамбетты. Осведомленные люди утверждают, что непредсказуемый венгерский режиссер Видал Ракоши создал настоящий шедевр».

Еще одна заметка, посвященная Валентине, была озаглавлена: «Валентина. Лицо века».

Валентина взглянула на снимок и отбросила газеты. Не важно, что они пишут нынче. Главное – что скажут завтра.

Телефон зазвонил, и девушка вскочила, зная, что это, должно быть, Видал.

– О, дорогой, я так волнуюсь, что не могу дышать.

– Спокойно, – смеющимся голосом ответил Видал. – Сегодняшний вечер – величайший в твоей жизни.

– Но что, если им не понравится? Что, если…

– Сходи на пляж, поплавай. Сыграй партию в теннис. Постарайся расслабиться, иначе ты через несколько часов просто свалишься. Увидимся позже.

– Но ты заедешь за мной, правда? – встревоженно спросила она. – Мы поедем в кинотеатр вместе?

Они совершили невозможное. В течение всего года оба умудрились ничем не выдать своих отношений и не возбудить никаких слухов в самом жадном до сплетен городе мира. Показаться на людях вместе, перед камерами и микрофонами прессы означало дать пищу толкам, которых они до сих пор старательно избегали. Однако Видал не мог повести на премьеру жену, потому что Кариана подсознательно избегала Теодора Гамбетту.

– Да, – мягко сказал он, гадая, сколько еще времени они смогут поддерживать неустойчивое равновесие этих нескольких месяцев. – Мы поедем вместе, Валентина.

– Я люблю тебя, – горячо прошептала она. – О Господи, почему мы не можем провести хотя бы один день друг с другом? До вечера целая вечность.

– Я обедаю с Тео. Он носится с какой-то идиотской идеей «одолжить» тебя «Метро-Голдвин-Мейер» только потому, что Мейер предложил за тебя неприлично огромную сумму. Если он начнет играть в подобные игры, ты скоро станешь звездой второсортных фильмов.

– Но почему он собирается перевести меня на другую студию? – охнула Валентина, с силой сжимая трубку. – Я думала, он в восторге от «Гефсиманских врат», а съемки «Женщины в алом» идут как по маслу.

– «Гефсиманские врата» выйдут на экран только через полгода, и я отверг все предложенные Тео сценарии. Он просто пытается надавить на меня. Не паникуй! У меня есть пьеса, словно созданная для тебя. Стоит Тео ее увидеть, и он оставит все эти глупости насчет твоего перехода на другую студию.

Тео был немедленно забыт.

– А что это? Историческая драма? Хорошая роль?

– Комедия, – пояснил Видал и, услышав ошеломленный возглас, широко улыбнулся. – Не волнуйся. Ты вполне справишься с ролью. Пора расправить крылышки и попробовать свои силы в другом амплуа.

– Тео никогда не согласится, – в отчаянии пробормотала она. – Он видит во мне только роковую женщину, а не комедийную актрису.

– Ты настоящая актриса, – резко возразил Видал. – И можешь стать такой, какой пожелаешь.

– Я хочу лишь быть с тобой.

– И будешь, через несколько часов.

– Но я хочу быть с тобой всегда, – с внезапной грустью шепнула она, страстно пытаясь объяснить, что больше всего на свете мечтает быть его женой.

– Я люблю тебя, – сказал Видал, зная, что не смеет задать Валентине вопрос, который она так жаждала слышать. – Приготовься столкнуться с огромной толпой. На премьеру соберется весь мир, и все будут стремиться увидеть только тебя.

Валентина медленно положила трубку. Помнится, она свято верила, что никогда не попросит большего, чем может дать Видал. Но сейчас, когда их взаимная любовь росла и крепла с каждым днем, казалось просто невероятным, что он все еще женат на ком-то другом. На женщине, которую он не любит, которая не разделяет его страсти к работе. На женщине, о которой он никогда не упоминал.

Девушка начала одеваться. Сегодня она обедала с Лейлой в ресторане отеля «Беверли-Хиллз». Она уже давно выехала из отеля и теперь жила в длинном одноэтажном доме с пологой крышей, вдали от нагромождения фешенебельных особняков. Она любила уединение и не имела ни малейшего желания быть частью модной компании и посещать бесконечные вечеринки и сборища. Кроме того, удаленность дома позволяла сравнительно легко встречаться с Видалом без лишних свидетелей.

Однако сегодня отель был явно неподходящим местом для обеда, поскольку все только и говорили о ее дебюте. Они ушли рано, и Лейла, измученная теми же сомнениями и страхами, что терзали Валентину, с радостью согласилась поехать с ней на побережье и немного посидеть на пустынном пляже.

– Ты, случайно, не знаешь, что стряслось с миссис Ракоши, Лейла? – спросила она, подтянув к подбородку колени и наблюдая, как огромные буруны с шумом накатывают на мокрый песок, оставляя клочья белой пены.

Лейла пожала плечами.

– Ничего стоящего внимания, – ответила она, ловко запуская в море камешек.

– Она больна, Лейла, – нахмурившись, объяснила Валентина. – И уже давно. Поэтому и проводит столько времени вдали от Голливуда.

– Может быть, у нее туберкулез? – задумчиво протянула Лейла. – Насколько я знаю, это единственная болезнь, при которой люди вынуждены подолгу жить в Швейцарии. Именно туда так часто ездит миссис Ракоши, не правда ли?

– Да, кажется. Впрочем, я не уверена.

Валентина подхватила горсть песка и начала медленно пропускать его сквозь пальцы. Если у Карианы действительно туберкулез, это вполне объясняет нежелание Видала говорить о ее болезни. Однако туберкулез излечим. И когда Кариана поправится, Видал попросит развода и им не придется скрываться, постоянно опасаясь разоблачения.

Чем дольше она размышляла над этим, тем больше убеждалась в правоте Лейлы. Многие люди по-прежнему считали туберкулез постыдной болезнью, и если бы Кариана решила лечиться в американском горном санатории, это немедленно стало бы общим достоянием. Швейцария же, помимо лучших докторов в мире, гарантирует еще и полную секретность.

Лейла сочувственно смотрела на подругу. Со времени съемок «Королевы-воительницы» они оставались добрыми друзьями, и Лейла была единственной, кто знал об истинных отношениях между Видалом и Валентиной.

– Видал намеревается подать на развод? – нерешительно спросила она.

Валентина судорожно стиснула колени руками.

– Нет.

Лейла прикусила губу, прекрасно сознавая проблемы, о которых Валентина, очевидно, пока не успела подумать.

– Так больше продолжаться не может, – тихо сказала она. – Конечно, адюльтер в этом городе не редкость, но все сходит с рук до тех пор, пока не станет известным публике. Тогда наступает конец любой карьере. Даже такой блестящей, как у Видала.

Валентина почувствовала укол тревоги. Если бы любовь к Видалу означала закат собственного блестящего будущего, она ни о чем не пожалела бы. Главное в ее жизни – Видал. Ей просто не приходило в голову, что карьера Видала тоже может потерпеть крах, если их любовь станет достоянием гласности.

– Это смешно! – резко бросила Валентина. – Здесь, в Голливуде, каждый день женятся и разводятся сотни людей.

– Ну да, дорогая, но при этом все делается по закону. Никто не бросает вызов обществу. Они обращаются в суд.

– Ну да, а потом снова женятся и снова разводятся. Видал и я… мы не из таких. Никто из нас не собирается искать чего-то на стороне. Мы всегда будем вместе.

– Но не в Голливуде, если вы не женаты, – недовольно пробормотала Лейла.

Остаток дня Валентина раздумывала над словами подруги. Одеваясь на премьеру, она продолжала перебирать в памяти разговор и не могла не признать, что Лейла сказала чистую правду. Не понадобилось много времени, чтобы понять лицемерие мира, в котором ей приходилось теперь жить. Здесь дозволялось все – наркотики, алкоголизм, измена, разврат, гомосексуализм. Обитатели страны грез увлеченно предавались любому пороку, при том условии, конечно, что правда стараниями репортеров светской хроники не дойдет до членов многочисленных женских клубов Библейского края[17]. И тогда входил в силу проклятый параграф, набранный мелким шрифтом, который мог за день-другой «погасить» блеск любой звезды.

Валентина оглядывала себя в трельяж туалетного столика. Волосы забраны в узел на затылке, оттеняя бледность лица. Платье из серебряной парчи с глубоким вырезом, доходящим на спине почти до талии, чувственно льнет к телу. Сегодня нет места мрачным мыслям! Сегодня решающий вечер в ее жизни!

Видал в белом галстуке и черном фраке безупречного покроя стоял на пороге: высокий, стройный, с мощными широкими плечами и ленивой грацией хищного зверя.

Валентина, вырвавшись от Элли, так и не успевшей застегнуть молнию у нее на платье, подбежала к нему.

– Ты чудесно выглядишь, Видал. Совсем как аристократ в одном из фильмов Сесила де Милла.

Видал поймал ее и крепко прижал к себе.

– Я и есть аристократ, – сухо сообщил он. – И при желании мог бы поставить перед своим именем с десяток вполне законных титулов.

Валентина вспомнила его портсигар с бриллиантом и выгравированным гербом.

– Почему же ты не сделаешь этого? – удивилась она. – Американцы любят титулы.

– Потому что давно и бесповоротно порвал с той жизнью и не имею ни малейшего желания тащить остатки былого величия с собой в настоящее.

Валентина прижалась к Видалу. Он постоянно изумлял ее. Порой она задавалась вопросом, действительно ли знает о нем хоть что-то.

– Мне все равно, принц ты или крестьянин. Я тебя люблю, – прошептала она, сияя полными невыразимой любви глазами.

– В таком случае, возможно, Элли согласится оставить нас наедине на несколько минут.

– Но я не готова, – в ужасе запротестовала Валентина. – Волосы опять растрепались, и платье даже не застегнуто.

– Это очень важно, – с серьезным видом настаивал он. Мгновенно охваченная паникой Валентина резко вскинулась. Неужели Тео по-прежнему желает передать ее «Метро-Голдвин-Мейер»?

Видал слегка подняв брови, кивнул Элли, и та поспешно вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

– Тео не соглашается, чтобы я снималась в комедии? Ему не понравилась моя игра в фильме «Женщина в алом»?..

– Соглашается, и вне себя от восторга, – пробормотал Видал внезапно охрипшим голосом, расстегивая молнию и целуя Валентину в чувствительное местечко за ухом.

– Но что такого важного ты хотел мне сказать? – недоуменно охнула девушка.

Губы Видала скользнули по щеке, впились в ее рот. Серебряная парча легла сверкающим озерцом у ног Валентины.

– Видал! Нет! У нас нет времени! Я уже опаздываю, а мы должны быть в театре через двадцать минут! Люди ждут, – слабо отбивалась Валентина, поскольку намерения Видала становились все более очевидными.

– Пусть подождут, – пробормотал он, и от этих голодных, почти грубых ноток в голосе у нее по спине пробежал колкий озноб желания, такого же первобытного, как и у Видала. Тео, премьера, бесчисленные звезды, съезжавшиеся в кинотеатр Громена, – все было мгновенно забыто.

Еще несколько минут – и оба остались обнаженными. И пока обезумевшие толпы поклонников визжали и вопили при виде Саттона, Лейлы и Рогана Тенанта, прибывшего в «ланчии», сиденья которой были покрыты шкурами леопарда, исполнительница главной роли и режиссер сплетались в безумных, отчаянных объятиях на полу, не заботясь о времени, безразличные ко всему на свете, кроме друг друга.

– Господи Боже, – прошептала Валентина, не выпускавшая руки Видала с той минуты, как «роллс-ройс» попал в пробку за несколько кварталов до кинотеатра. – Такое всегда творится на премьерах?

Восторженно вопящие поклонники заполонили мостовые, преграждая дорогу автомобилям.

– Слава Богу, нет. Мы должны благодарить рекламную машину Тео за этот зверинец.

Полицейский на мотоцикле пробился к самому «роллс-ройсу», и Видал опустил окно. Шум стоял оглушительный.

– Прошу прощения, сэр. Мы никак не сможем очистить улицу. Боюсь, вам придется идти пешком. Мы постараемся вас проводить.

– Через эту толпу? – охнула Валентина, бледнея.

Видал мрачно кивнул:

– Он прав, Валентина. Если машина продвинется вперед хотя бы на дюйм, мы обязательно задавим кого-нибудь. Держись поближе ко мне и ни на секунду не выпускай мою руку.

Полиция окружила их, как только они вышли из автомобиля. Раздались дикие приветственные крики.

– Ва-лен-ти-на! Ва-лен-ти-на! – скандировала толпа.

– Это, – прокричал Видал, перекрывая шум, – и называется быть звездой!

Валентина, споткнувшись, едва не упала; потерявшие голову люди продолжали напирать на полисменов.

– Но они даже не видели меня на экране!

– Эти пустяки никого не волнуют! И не нужно выглядеть такой испуганной. Улыбайся даже через силу!

Перед лицом Валентины взрывались фотовспышки, почти ослепляя ее. Перед театром были воздвигнуты настоящие баррикады, и неистовые фанаты буквально бросались на них, так что Валентина каждую минуту ожидала, что они, прорвав ограждение, попросту раздавят ее. Со всех сторон тянулись руки, чтобы коснуться новой звезды.

Единственным способом справиться с нараставшей истерией было притвориться, что все это происходит не на самом деле. Просто съемки очередного фильма. Валентина посылала воздушные поцелуи, улыбалась, и толпа окончательно обезумела. Когда они ступили в вестибюль, на улице все еще выкрикивали ее имя.

Тео и эскорт капельдинеров поспешили к ним.

– Ну, видели ли вы когда-нибудь нечто подобное? – восторженно осведомился Гамбетта. – Мы творим историю Голливуда! Сегодняшний вечер не повторится и через тысячу лет!

Видал, привыкший к манере Тео вечно все преувеличивать, просто кивнул, стараясь побыстрее увести Валентину от стрекочущих камер в зрительный зал.

– Пойдем скорее, Тео. Валентина не привыкла ко всей этой шумихе.

– Благодаря всей этой шумихе она станет самой прославленной звездой десятилетия! – справедливо заметил Тео, обнимая обнаженные плечи девушки. Репортеры лихорадочно защелкали фотоаппаратами. – Она так естественна! Ты только послушай их! Все без ума от нее!

– Но они ничего обо мне не знают, – с улыбкой запротестовала Валентина, наблюдая, как Тео выпускает кольца голубоватого дыма.

– Пусть все так и остается, – кивнул Тео и, наконец отвернувшись от репортеров, шагнул в темный коридор. – Как только они узнают что-то вроде правды, мгновенно потеряют интерес. Им необходима иллюзия. Иллюзия на экране и в личной жизни. Скармливайте им побольше сказок и выдумок, дорогая, и никогда не ошибетесь.

Под руку с Видалом Валентина направилась в зрительный зал, полный людей, которых она до этого видела лишь на газетных и журнальных снимках. Джоан Кроуфорд, неотразимая в черном, вышитом стеклярусом платье с высоким воротом, цинично оглядывавшая публику, Бетт Дэвис в алом шелке, с белой розой на плече, мимолетно улыбнувшаяся Валентине; Кларк Гейбл и Кэрол Ломбард; Мэрион Дэвис и Уильям Рендолф Херст. Ирвинг Талберг, начальник производственного отдела «Метро-Голдвин-Мейер», рядом с боссом Луисом Б. Мейером.

Ошеломленная, растерянная, Валентина прошла вслед за Видалом на почетное место и, когда свет погас, крепко стиснула его пальцы. Час пробил. Все ее актерское будущее зависит от того, как публика примет фильм, как отнесутся к ее игре критики, репортеры и киномагнаты. Она не могла заставить себя поднять глаза на экран и, зажмурившись, начала молиться.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она услышала свой заключительный монолог. Всего один молниеносный удар меча унес жизнь ее семнадцатилетнего сына в кровавом сражении при Тьюксбери. Муж убит по приказу узурпатора Эдуарда, захватившего трон. Все, за что Маргарита боролась так упорно и мужественно, потеряно навсегда. И все же она стояла с гордо поднятой головой на борту корабля, уносившего ее в ссылку, во Францию, несломленная, неуниженная, не павшая духом.

Белые холмы Англии таяли вдалеке, и Маргарита шептала последнее «прости» земле, которую полюбила, погибшим мужу и сыну.

Свет вспыхнул, но в зале царила тишина, хотя на глазах почти у всех зрителей блестели слезы.

– Им не понравилось. – в ужасе прошептала Валентина Видалу. – Не понравилось!

Но тут раздались бурные аплодисменты, приветственные крики, и Валентине показалось, что она сейчас потеряет сознание. Люди вставали с мест, хлопали в ладоши, вопили. Все проходы были забиты, и они никак не могли выйти. Им бросали цветы – бутоньерки орхидей, гвоздик, вынутые из петлиц фраков, букеты роз, гардений.

Тео поднялся на сцену и произнес речь, едва слышную за грохотом аплодисментов. Он знаками подозвал Видала, Валентину и Рогана. Театр был залит ярким светом. Смеющуюся и плачущую Валентину снова забросали цветами.

– Это триумф, – повторял Тео, не вытирая слез. – Настоящий триумф!

Через главный вход не было никакой возможности пробиться. Старший капельдинер провел их за кулисы, откуда они смогли выбраться на улицу.

Измученная Валентина обессиленно рухнула на заднее сиденье «роллс-ройса».

– Ты счастлива? – спросил Видал, когда машина уже мчалась по темным улицам.

– Я не нахожу слов. В жизни не ожидала ничего подобного. Это было невероятно! Потрясающе!

– Они отдавали дань твоему таланту, – сказал Видал, кладя ее голову к себе на плечо. – Благодаря рекламной шумихе в театре собрался сегодня весь цвет Голливуда. Актеры, режиссеры, президенты компаний, которые имеют хотя бы какой-то вес. Такой уж это город. Он может быть невероятно щедр на похвалы тем, кто это действительно заслужил.

– Как, по-твоему, «Гефсиманские врата» будут иметь такой же успех? Этот фильм совершенно иной направленности. Возможно, люди будут ожидать еще одной исторической драмы, а не сюжета времен первой мировой войны.

– Каждая картина – это определенный риск. А посему наша работа такая волнующая. Я не имею ни малейшего желания снимать серые, не вызывающие споров фильмы, не оставляющие к тому же простора для творчества.

– А я не имею ни малейшего желания в них сниматься, – решила Валентина, обнимая Видала за талию и прижимая его к себе. – Ты считаешь, Тео по-прежнему хочет, чтобы я временно перешла в «Метро-Голдвин-Мейер»?

Видал широко улыбнулся.

– Ну что ты, любимая! Мейеру цены Тео просто не по карману – никаких денег не хватит!

Фильм «Женщина в алом» был завершен, а съемки комедии Видала «Наследница Елена» находились в самом разгаре, когда Валентина неожиданно заболела.

«Королева-воительница» и «Гефсиманские врата» с огромным успехом шли по всей стране. Как и предсказывал Тео, она стала звездой, имела роскошный дом, сказочные туалеты, обожание миллионов зрителей и любовь Видала. Чаша радостей была переполнена, и Валентина с неиссякаемым оптимизмом встречала каждую минуту жизни.

Когда Валентину впервые вырвало утром, Элли с тревогой посмотрела на хозяйку.

– Вы уверены, что не переутомились? Даже не отдыхаете между картинами! Вам необходимо уехать куда-нибудь на месяц-другой!

– Но я люблю свою работу, Элли. Ничего страшного. Наверное, все из-за того омара, что я ела вчера в «Ла Го-лондрине». По-моему, он был не совсем свежий. Полежу немного и буду как новенькая.

Она так и сделала, но на следующий день все повторилось. И на третий тоже.

– Мне лучше поехать к доктору, – решила она наконец, выходя из ванной с побелевшим лицом. – Мне ужасно плохо. Не могу ничего есть. Должно быть, что-то вроде гриппа.

– Вы уверены, что это именно грипп? – спросила Элли, с преувеличенной старательностью разглаживая простыни.

– Что же еще? – пожала плечами Валентина, отодвигая чашку с кофе, опасаясь, как бы сам вид темной жидкости не спровоцировал очередной приступ тошноты.

– Когда у вас в последний раз были месячные? – без обиняков спросила горничная, взбивая подушки.

– Не знаю. Какое это имеет отношение к моему недомоганию?

– Самое прямое, – твердо объявила Элли. – Такая сообразительная женщина, как вы, иногда бывает просто ужасно бестолковой. Тошнота по утрам и отсутствие месячных лично мне говорят только об одном.

Валентина, бледнея, рухнула на подвер1гувшийся табурет.

– Не может быть… невозможно…

– Ну, – пожала плечами Элли, сочувственно вздыхая, – вам лучше знать, но на вашем месте я немедленно отправилась бы к доктору.

Валентина благоговейно провела рукой по животу. Ребенок? Дитя Видала? Такого она даже представить себе не могла.

– Позвоните доктору Хелману, Элли, и передайте, что я хочу приехать к нему сегодня же утром.

– А студия?

– Потом позвоните мистеру Ракоши и скажите, что я немного опоздаю. Сегодня утром я на студии не нужна.

И не нарушу его графика.

Элли выполнила распоряжения хозяйки, опасаясь, однако, что если та действительно беременна, нарушится не только график, но и вся дальнейшая жизнь режиссера и его звезды.

– Никаких сомнений, – объявил доктор Хелман, когда Валентина встала с кресла. – Примерно двухмесячная беременность, может, чуть больше.

Доктор Хелман прекрасно видел, кто перед ним стоит. И знал также о том, что его прославленная пациентка не замужем.

– Сам я не делаю аборты, но могу со всей ответственностью порекомендовать доктора Гремерси. Очень знающий, а главное, не болтливый человек. Потом вам понадобится неделя отдыха, но через десять дней вы снова сможете сниматься, словно ничего не произошло.

Валентина недоуменно воззрилась на него:

– Я вовсе не собираюсь делать аборт, доктор Хелман. На этот раз удивляться настала очередь доктора.

– Но, дорогая, у вас просто нет иного выхода! Надеюсь, вы читали все, что напечатано в вашем контракте мелким шрифтом? «Аморальное поведение». Все студии тотчас же закроют двери перед женщиной, так открыто выставляющей свои сексуальные связи. Либо аборт, либо замужество, дорогая. Все остальное, поверьте, будет профессиональным самоубийством.

Валентина натянула перчатки.

– Лучше это, чем хладнокровное убийство моего нерожденного ребенка, – спокойно возразила она.

Доктор Хелман пожал плечами.

– Я считаю, что вы делаете огромную ошибку, но дело ваше. Возвращайтесь, если передумаете, и я дам вам рекомендательное письмо к доктору Гремерси.

– Спасибо, доктор Хелман, – кивнула Валентина, направляясь к двери. – Вряд ли мы увидимся снова. Прощайте.

Валентина села за руль желтого «пирс-эрроу», не позаботившись по обыкновению повязать голову шарфом и надеть темные очки.

Время покатилось вспять, и Валентина снова увидела молодую женщину с ребенком на руках, шагавшую по выжженной солнцем земле к монастырским воротам. Женщину, которая отдала свое дитя и никогда не вернулась за ним. Даже не написала.

Руки стиснули рулевое колесо. Младенец, которого она носит, не останется одиноким и брошенным. Его будут любить и лелеять.

У нее перехватило дыхание от невыразимой радости. Это ее малыш. Ребенок Видала. До конца съемок остается всего месяц. Она без труда сможет досняться, не вызвав ничьих подозрений. Но потом никаких фильмов. По крайней мере на год.

Валентина включила зажигание и отъехала. Ей понадобится хороший гинеколог. Одну из комнат дома придется переоборудовать в детскую. И вообще предстоит так много сделать! Купить детскую одежду, кроватку, коляску.

Валентина направила автомобиль в поток машин и поехала к Родео-драйв. Ей необходимо встретиться с Видалом и немедленно сообщить ему новости.

Ветер развевал непокорные пряди, и Валентина запрокинула голову, наслаждаясь прохладным дуновением.

Они не собирались иметь этого ребенка, но так уж случилось. Они станут родителями. У Видала есть шесть-семь месяцев на то, чтобы убедить Кариану дать ему развод и узаконить их отношения. Малыш должен иметь отца.

Валентина направлялась к студии.

И у нее, и у Видала денег больше чем нужно. Какое бы лечение ни потребовалось Кариане, она ни в чем не будет нуждаться. Валентина понимала, что Видал – человек долга, но сейчас всего важнее их нерожденное дитя. Развод в Мексике обычно занимает несколько месяцев. Меньше чем через год они смогут стать семьей.

Охранник поспешил открыть ворота студии и почтительно поклонился, но Валентина ничего не замечала вокруг. Она была уверена, что Видал обрадуется так же сильно, как и она. Они никому ничего не скажут. Валентина возьмет отпуск, пока развод не будет признан официальным, и, поженившись, они смело встретят вместе любые бури и невзгоды.

После оглушительного успеха «Королевы-воительницы» Тео продолжал настаивать, чтобы партнером ее оставался Роган. Со временем душевные раны актера затянулись, и он давно уже забыл о своей несчастной любви. Недавно Роган женился на Романе де Санта, и этот брак быстро помог им заработать прозвище «скандалисты-Тенанты».

– Привет, Роган, – окликнула она актера, выходя на площадку. – Где Видал?

– Говорит с кем-то по телефону в своем офисе. Отказался взять трубку прямо здесь.

Валентина кивнула и направилась к бунгало Видала. Между ними не было секретов. Он не станет возражать, если она ворвется во время делового звонка.

Валентина улыбнулась, неожиданно удивившись, как может он оставаться в полном неведении, что их жизни должны так разительно перемениться.

– Она исчезла, – взвизгнула Хейзл Ренко, по-видимому, не находившая себе места от тревоги. – Я так и знала, что она на грани очередного срыва! Все эти дни она была такой раздраженной и капризной! Сегодня утром едва не сцепилась с Чеем. Я пошла за снотворным, чтобы подавить приступ, пока не поздно, а когда вернулась в гостиную, она исчезла.

– И взяла машину?

– Да, «дузенберг».

– Я сейчас приеду.

– Она в одной ночной рубашке, – всхлипнула Хейзл. – Я проверила, все ее платья и халаты на месте, и пальто тоже.

– Иисусе!

Видал швырнул трубку на рычаг и вышел из-за стола как раз в тот миг, когда сияющая Валентина открыла дверь.

– Мне нужно что-то сказать тебе, – начала она.

– Не сейчас, – бросил он, устремляясь к выходу. – Мне нужно ехать.

– Нет! – вскрикнула она, схватив его за руку. – Это очень важно, Видал. Пожалуйста, сядь и выслушай меня!

– Кариана больна. Я должен немедленно вернуться в Вилладу. Увидимся позже. Поужинаем в «Чейсен».

– Я сказала, что это важно, – повысила Валентина голос.

– Потом, – повторил он, властно взмахнув рукой, и уселся на заднее сиденье «роллс-ройса».

– Видал! Подожди!

Она побежала следом, но было слишком поздно. Машина уже мчалась к воротам студии.

Валентина застыла, глядя ей вслед. Бурлящая утренняя радость медленно сменялась жгучим гневом.

Кариана. Всегда Кариана. Однако Видал не любил ее. Не спал с ней. В этом Валентина не сомневалась.

Она судорожно вцепилась в свою белую кожаную сумочку.

Ни одна женщина не способна болеть так долго, как Кариана, и все же время от времени появляться на людях в очевидно добром здравии, сияя красотой и молодостью. Даже Видал, казалось, не знал точно, что с ней. После разговора с Лейлой она спросила его, не туберкулез ли у Карианы, но Видал ответил отрицательно и пояснил, что диагноз никак не могут поставить.

– Готова побиться об заклад, именно так и есть, – пробормотала Валентина, яростно сверкая глазами. – Эта стерва здорова как лошадь.

Она решительно шагнула к своей машине, в полной уверенности, что наконец разоблачила Кариану. Эта истеричка, должно быть, попросту страдает ипохондрией. Ей нравится разыгрывать несчастную больную, доставляет извращенное удовольствие отрывать Видала от работы, когда ей вздумается. Ну что же, ей это удалось в последний раз. Валентина отправится в Вилладу и сама встретится с этой симулянткой, предпочитающей целыми днями валяться в постели с видом умирающей. Валентина раз и навсегда откроет глаза Видалу на так называемую болезнь жены.

Валентина, мрачно хмурясь, выехала на дорогу. Ей не нравилось то, что предстоит сделать, но выхода нет. Видал связан цепями давно изжившего себя брака. Чем скорее он поймет правду, тем раньше они начнут совместную жизнь. Жизнь, в которой найдется место их ребенку.

Приблизившись к Вилладе, она с удивлением увидела, что высокие ворота из кованого железа распахнуты настежь, и остановила машину у самого дома, как раз позади «роллс-ройса».

Глубоко вздохнув, женщина ступила на аккуратно посыпанную гравием дорожку и пошла к входной двери. Она тоже была открыта. Валентина на миг замешкалась и тут же решительно постучала.

Но вместо Чея на пороге появилась молодая женщина с растрепанными волосами и безумным взглядом.

– О Боже! Я думала…

Она осеклась, с трудом пытаясь сохранить равновесие.

– Прошу прощения, мистера и миссис Ракоши сейчас нет дома.

И даже не спрашивая, что передать, попыталась закрыть дверь перед носом Валентины. Но той удалось проскользнуть мимо нее в холл с мраморным полом.

– Я знаю, что миссис Ракоши неважно себя чувствует и что мистер Ракоши дома. Мне бы хотелось видеть его, – твердо заявила она.

– Хейзл! – прогремел Видал из гостиной.

– Прошу вас уйти, пожалуйста, я…

Но Валентина, решительно отстранив девушку, пытавшуюся вытолкнуть ее на улицу, пошла в гостиную.

– Остановитесь! Вам туда нельзя! – охнула девушка, хватая ее за руку.

Валентина резким движением стряхнула ее, убежденная, что кто бы ни была эта женщина, она нуждается в услугах психиатра. На пороге гостиной она остановилась, широко раскрыв глаза от изумления. Она ожидала увидеть Кариану, возлежавшую на диване, и Видала, не отходившего от жены, но здесь царила невероятная суматоха. Шофер Видала говорил по одному телефону, Видал – по другому, а Чей ломал руки и стонал, словно только сейчас получил известие об ужасном несчастье.

– Обзвоните все больницы города! – крикнул Ракоши водителю и объяснил невидимому собеседнику: – Кто-нибудь непременно должен ее заметить. Уже полдень, а на ней только ночная рубашка.

– Это полиция? – спросила женщина, вбежавшая вслед за Валентиной в комнату.

– Да, – процедил он. – Пока ничего нового. Райли, поезжайте в центр. Хейзл, возьмите свой «паккард» и начинайте прочесывать Беверли-Хиллз. Чей, отвечай на звонки.

– Где вы собираетесь ее искать? – осведомилась Хейзл, хватая ключи от машины.

– В доме каждого мужчины, с которым она хотя бы едва знакома, – рявкнул Видал с побелевшим от тревоги лицом.

Все бросились к двери, однако при виде Валентины на мгновение замерли.

– Идите, – резко велел Видал Хейзл и Райли. – Валентина, какого черта ты здесь делаешь?

Он никогда раньше не разговаривал с ней подобным тоном.

– Я приехала поговорить с тобой… с Карианой… – запинаясь, пробормотала Валентина, внезапно осознав: здесь произошло нечто страшное. И она совершила ужасную ошибку.

– Увидимся сегодня в десять, если ее к тому времени найдут, – коротко бросил он, направляясь мимо нее к открытой двери. «Паккард» Хейзл, взревев мотором, уже удалялся, а за ним последовал Райли на «роллс-ройсе».

– Что значит, «найдут»? – удивилась Валентина, едва поспевая за Видалом, бегущим к гаражу, где стоял сделанный по специальному заказу «вуазен», которым он редко пользовался. – Я думала, она больна, а не потерялась.

Видал рывком распахнул дверь гаража.

– Она больна! – в отчаянии вскрикнул он, бросаясь в машину и заводя мотор. – Но это болезнь не тела, а разума. Моя жена – шизофреничка. Теперь ты понимаешь?

Машина выехала на подъездную аллею.

– Неделями, даже месяцами, она остается милой, спокойной, доброй, и потом происходит это!

Валентина устремилась за машиной.

– Но она ведь поправится, правда?

– Нет! – завопил Видал с искаженным мукой лицом. – Она спит с мужчинами, которых даже не знала раньше! Разгуливает по бульвару Сансет в одной рубашке или вообще голой! Ежесекундно подвергает себя опасности быть избитой, изнасилованной, попасть в тюрьму. А потом ничего не может вспомнить о том, что с ней было, черт возьми!

«Вуазен» ринулся по узкой дороге, оставив Валентину стоять в облаке пыли. Постепенно воздух прояснился. С дерева слетела колибри, сверкая переливающимися на солнце багряно-золотыми крыльями. Валентина долго еще стояла неподвижно, даже после того как шум мотора замер вдали.

Она беременна от человека, который никогда не сможет на ней жениться. К тому же они оба живут в городе, который никогда не простит подобного греха. Те, кто пресмыкался перед ней, теперь подвергнут ее публичному осмеянию и изгонят из общества. Пресса уничтожит ее репутацию и карьеру. Гнев ревнителей приличий будет неумолим, словно ярость Господня, и все члены женских клубов придут в праведное негодование.

Если она родит ребенка, ни одна студия в городе не даст ей работы. И тут, словно удар в сердце, еще одна ужасная мысль пронзила туман безысходности, окутавший ее. С Видалом тоже будет покончено.

Она открыла дверцу машины и без сил упала на сиденье. Перед ней два пути – родить ребенка и погубить Видала. Или родить ребенка и скрыть имя отца. Это значит, что она потеряет Видала. Навеки. И все оставшиеся годы проведет в одиночестве.

Валентина почувствовала невероятную слабость, будто невидимая стальная рука безжалостно выдирала внутренности, и что было сил вцепилась в руль.

Если она скажет Видалу правду, ему придется выбирать между ней и Карианой. Каким-то безошибочным инстинктом девушка поняла, что он выберет ее, и тогда будущее навсегда омрачит тень Карианы. Валентина любила Видала всем сердцем и не могла допустить этого. Она обязана защитить его от скандала публичного разоблачения, не допустить, чтобы Видала заклеймили всеобщим осуждением как женатого человека, ставшего отцом внебрачного ребенка. Если правда всплывет наружу, ему больше никогда не найти работы в Голливуде.

– Будь прокляты эти лицемеры! – вырвалось у девушки. По ее лицу медленно ползли тяжелые слезы. – Кому какое дело, кто отец моего ребенка? Кому какое дело, замужем я или нет? Почему до этого должно быть дело кому-то, кроме меня?

Но она прекрасно сознавала, что в подобных случаях Голливуд беспощаден даже к звездам ее величины.

Валентина проехала через все еще открытые ворота и направилась в город. Необходимо, чтобы ее видели с другими мужчинами. Пусть люди гадают, кто отец ее будущего ребенка. А у Видала вообще не должно остаться никаких сомнений. Ему она категорически скажет, что отец не он. И сделает все, чтобы он поверил.

Валентина тихо заплакала. Видал всегда утверждал, что она великая актриса. И теперь ей придется блестяще сыграть свою последнюю роль.

Глава 15

Видал позвонил ей поздно вечером. – Я заеду за тобой через четверть часа, – устало пробормотал он. – Поужинаем в «Чейсен».

– Кариана! С ней все в порядке? – тревожно спросила она.

– Хейзл нашла ее в центре, как раз в ту минуту, когда она уже собиралась войти в один из клубов. К счастью, вокруг было не так много народу, а те, кто видел ее, попросту не узнали. Сейчас она спит, а завтра утром и не вспомнит о том, как сбежала из дома.

В его голосе звучало столько боли, что сердце Валентины едва не разорвалось, особенно при мысли о том, что ей предстоит ранить его еще сильнее.

– Увидимся, – запинаясь пробормотала она и дрожащей рукой, не попадая на рычаги, бросила трубку.

Неужели сегодня их последнее любовное свидание? Думать об этом было невыносимо. Она спросит его в последний раз, есть ли у них общее будущее. Ведь у Карианы наверняка много родственников, которые могли бы заботиться о ней. Уолли Баррен говорил, что она принадлежит к одной из самых аристократических семей на восточном побережье.

Надежда росла, и Валентина лихорадочно цеплялась за нее. Она даже нашла в себе силы надушиться и подвести глаза.

– Пожалуйста, Боже, пусть он скажет «да»! – прошептала она, застегивая на шее жемчужную нить. – И пусть все будет хорошо! Пожалуйста! Прошу тебя!

Он обнял ее в тот же миг, как переступил порог, и долго, с мучительной нежностью, целовал.

– Сегодняшний день был настоящим адом, – выдохнул он наконец, разжимая руки. – Пойдем поужинаем, выпьем что-нибудь и поговорим.

– Да, – кивнула она, пытаясь сохранить самообладание. – Нам о многом нужно поговорить, Видал.

Метрдотель, почтительно кланяясь, приветствовал именитых гостей, и Видал попросил его отвести им кабинку в самом уединенном уголке. Сегодня у них было не то настроение, чтобы изучать меню, и пришлось оставить заказ на усмотрение официанта.

Как только они остались одни, Видал крепко сжал руку Валентины.

– Прости за утреннюю сцену. Ты, должно быть, никак не могла понять, какого черта здесь случилось.

– Не могла. Сначала.

Она судорожно вцепилась в его пальцы, словно боялась, что Видал исчезнет.

– Почему ты не рассказал мне раньше? Я… я понятия не имела, что Кариана… так больна.

– Никто и не знает. Кроме слуг и Тео.

– А ее родные?

Видал помрачнел.

– Им известно, что у нее неустойчивая психика, но всю правду я утаил.

– Но почему? Зачем скрывать такое? Они могли бы помочь.

– Я уже пытался все им объяснить, – с горечью ответил Видал, – и с меня хватит. Их решение любой проблемы, которая, как они выражаются, может «опозорить семью», – Делать вид, что ее попросту не существует. Если же это им не удается, тогда ее необходимо скрыть, да понадежнее.

– Не понимаю, – дрожа, пробормотала Валентина. Родители Карианы должны помочь, иначе как Видал сможет уйти к ней? Жениться и дать имя своему ребенку?

– Если Кариана вернется домой и выкинет нечто, подобное Сегодняшнему, сверхреспектабельные Дансарты очень быстро и без всякой огласки отправят ее в частную лечебницу для умалишенных.

Во рту у Валентины так пересохло, что она с трудом разлепила губы.

– Похоже, именно в этом она и нуждается? – нерешительно спросила она, не в силах встретиться с ним взглядом.

– Нет! – взорвался Видал, отдергивая руку и нервно Приглаживая волосы. – Большую часть времени она совершенно нормальна. Конечно, тебе трудно поверить в такое, но это чистая правда. Она очень мягкая и застенчивая.

– Тогда в чем дело? – недоумевающе прошептала Валентина. – Что с ней происходит?

– Не знаю, – с отчаянием признался Видал. – Без всяких причин она начинает меняться. Становится капризной, раздражительной, угрюмой и мгновенно теряет способность логически мыслить. Иногда все кончается потоком слез и непристойностей, иногда, как сегодня, она исчезает с первым попавшимся знакомым мужчиной. При этом Кариана сыплет гнусностями и не сознает, одета она или голая.

При появлении официанта, принесшего вино, оба замолчали, но после его ухода Видал продолжал:

– Лечебница ничего хорошего не даст. Большую часть времени она просто будет недоумевать, почему ее туда поместили.

– Но она должна осознавать, что больна!

– Кариане известно только, что есть дни, которые начисто выпадают у нее из памяти. И что в это время ее поведение… мягко говоря, не совсем укладывается в рамки приличия. И теперь она живет в постоянном страхе.

– Именно поэтому она и уезжает так часто? – допытывалась Валентина, чувствуя, как с каждым мгновением умирает надежда.

– Да, в Швейцарии живет доктор, которому она бесконечно доверяет. Я пытался обращаться к докторам в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, но никто из них не сумел помочь.

Валентина вспомнила, как мельком увидела Кариану, когда Видал привел жену на студию, чтобы показать декорации к «Королеве-воительнице». Лицо ее сияло почти неземной красотой. Каждое движение было исполнено грации, и Кариана казалась воплощенным изяществом. А голос звучал так нежно! И вот чудовищное несчастье сломало жизнь этой ни в чем не повинной женщины.

Валентине стало плохо. Этот ужас невозможно представить. Что приходится выносить Видалу и остальным домочадцам!

– Мне так жаль, – звенящим от слез голосом пробормотала она. Валентине действительно было жаль Кариану.

Жаль Видала. Жаль себя и ребенка, которого она носит.

Официант поставил перед ними тарелки с закусками, но ни Видал, ни Валентина не потянулись за приборами.

– Неужели ничего нельзя сделать? Совсем ничего?

Видал покачал головой.

– Только оставить все как есть. Просить Хейзл Ренко следить за Карианой, пока меня нет дома. Разрешать Кари-ане бывать на людях в спокойные дни и защищать ее от самой себя в плохие.

Валентина отчетливо видела себя в зеркале, висевшем на дальней стене. Мягкие темные волосы волнами падают на плечи, густые ресницы обрамляют светящиеся огромные глаза, полные, красиво вырезанные губы чуть подкрашены не модной, розовой помадой. Она прекрасна. Богата. Знаменита. Любима. И сохранит все это, если последует совету доктора Хелмана и сделает аборт. Это будет так просто. Так легко. И так несправедливо. Так подло. Она не может убить дитя Видала. Скорее покончит с собой.

Валентина снова взглянула на Видала. Нельзя больше медлить с вопросом, от которого зависит вся ее жизнь.

– И нет никакого выхода? Нам никогда не удастся пожениться?

Ответом была непереносимая боль в глазах Видала.

– Нет, – мягко сказал он. – Я обещал Кариане, что ей никогда не придется остаться наедине с мраком. Я не могу нарушить слово.

Стены ресторана, казалось, начали смыкаться, грозя раздавить Валентину. Это было еще хуже, чем те минуты в приемной матери-настоятельницы. Хуже, чем то мгновение, когда Валентина узнала, что Видал женат. Хуже, чем все злосчастья, которые ей когда-то довелось перенести.

Роналд Колмен в соседней кабинке громко заказывал бифштекс по-татарски. Глория Свенсон только что вошла в ресторан под руку с мужем. Люди вокруг ели, разговаривали, смеялись, а ее душа медленно умирала, мир лежал в руинах, и мечты превратились в пепел.

– Почему ты приехала сегодня в Вилладу? – с любопытством осведомился Видал.

Девушка непонимающе уставилась на него, и Видалу пришлось повторить вопрос.

– Я… я вызвалась ехать вместо посыльного. Ничего страшного, потеряли ключ. Дон решил, что у тебя может быть запасной.

– Какой ключ? – недоуменно спросил Видал.

– Не знаю. Забыла. Все в порядке, его нашли. Доктор Хелман не определил точный срок беременности.

Если она на третьем месяце, нельзя терять ни – минуты, иначе Видал поймет, что ребенок от него.

И что будет тогда?

Валентина закрыла глаза. Он покинет Кариану и признает ребенка. Кариане придется остаться одной, лицом к лицу со своими кошмарами. Ее трагедия станет их трагедией. Видал никогда не избавится от чувства вины и угрызений совести, если бросит Кариану. Их счастье будет построено на крушении жизни женщины, которую Видал любил когда-то.

Валентина вновь открыла глаза и посмотрела на Видала. Волосы, густые и жесткие, завивались на затылке. Золотые искры у самых зрачков горели янтарным пламенем в мягком ресторанном освещении. Усталость вытравила глубокие морщины у губ, но ничто не могло испортить красоту этого худого, темного лица, которое могло быть и суровым, и необыкновенно нежным. Чувствительным и чувственным. Лица, которого она никогда не забудет. Которое навечно запечатлелось у нее в сознании.

– Не возражаешь, если я поеду домой, Видал? – нетвердо пролепетала она. – Мне что-то не очень хорошо.

Видал обеспокоенио сдвинул брови. Действительно, под глазами Валентины залегли голубоватые тени, а с лица сошли все краски.

– Конечно, нет. Почему ты не сказала мне об этом раньше. Мы немедленно уходим.

– Нет.

Валентина поспешно протянула руку, чтобы удержать Видала. В последний раз она прикасается к нему. Жгучие слезы снова подступили к глазам, и девушка наклонила голову, боясь, что Видал заметит их.

– Мне лучше ехать одной. Водитель ждет.

Губы, опаленные внутренним жаром, растрескались, а голос звучал почти неузнаваемо. Видал неверяще уставился на нее.

– Но я не собираюсь отпускать тебя одну!

Видал поднялся, и Валентину затрясло в неожиданном приступе истерии. Если он дотронется до нее, обнимет, она никогда не сумеет выполнить задуманное. Валентина попыталась что-то сказать, попрощаться, но вместо этого лишь судорожно всхлипнула и, поспешно повернувшись, метнулась из зала, прежде чем Видал смог удержать ее. Мимо испуганных официантов и обедающих. Мимо столиков и кабинок. Она не помнила, как оказалась на улице. По щекам неудержимо струились слезы.

– Куда-нибудь, – задыхаясь, велела она шоферу, рухнув на сиденье. – Куда глаза глядят! Пожалуйста! Побыстрее!

– Валентина!

Видал выскочил следом за ней. Еще несколько мгновений, и он успел бы добежать, но лимузин уже отъехал от тротуара и влился в поток машин. Валентина в последний раз увидела искаженное мукой лицо Видала, продолжавшего звать ее, но потом он остался позади, и Валентина, безудержно рыдая, обмякла на сиденье, словно сломанная кукла.

На следующий день она не появилась на студии и перебралась из дома, который успела полюбить, в маленькое бунгало отеля «Райский сад». Конечно, она не сможет долго держать в секрете переезд, но зато будет застрахована от внезапного появления Видала на пороге своего дома сегодня же вечером.

В отеле были бар, бассейн, а остальные бунгало занимали в основном сценаристы. Правда, Валентина не намеревалась здесь задерживаться. Только до окончания съемок «Наследницы Елены».

Книги, подаренные Видалом, выглядели здесь неуместно. Она провела пальцем по корешкам, не решаясь поднять трубку и позвонить. Она, самая известная актриса в Голливуде, о которой мечтали миллионы, была в этот вечер одна. И все же Валентина не могла ждать, пока по городу распространится новость, что она больше не ведет жизнь отшельницы. У нее остается всего несколько недель, чтобы убедить Видала, будто ребенок, которого она носит, от другого.

Наконец Валентина неохотно взяла трубку и набрала номер Саттона.

– Дорогая, какой приятный сюрприз! – воскликнул Саттон, откладывая сценарий, который читал. – Чему я обязан такой радостью?

– Я хотела спросить…вы не можете сделать мне одолжение, Саттон?

– С превеликим удовольствием, – искренне заверил актер. – Ваше желание – закон для меня, дорогая.

– Я слишком долго жила в уединении, Саттон. И теперь хочу немного отдохнуть и развлечься.

– Совершенно естественное желание, – согласился Саттон. – Но чем я могу помочь?

Валентина свободной рукой нашарила сигареты и зажигалку.

– Я знаю, это звучит смехотворно, Саттон, но мне не с кем поехать сегодня куда-нибудь. И подумала, что вы, вероятно, знаете кого-то, кто не отказался бы сопровождать меня вечером, тогда мы смогли бы отдохнуть вчетвером.

– Дорогая Валентина, – фыркнул Саттон, – да любой мужчина в городе, включая зеленых сосунков и выживших из ума старцев, отдаст жизнь лишь за то, чтобы их увидели рядом с вами. Предоставьте все мне. Мы заедем за вами в восемь.

– Я сменила адрес, Саттон.

– Час от часу не легче! Где же вы поселились?

Валентина объяснила, где живет, и Саттон, повесив трубку, потянулся к записной книжке. Последнее время жизнь стала слишком пресной. Пожалуй, немного остроты не по-угг вредит. И интрига не помешает.

Саттон лениво перелистывал странички. Барримор? Купер? Донат? Грант?

Подошедшая жена заглянула ему через плечо.

– Что ты делаешь, дорогой? Чем так поглощен?

– Сейчас звонила Валентина с весьма интересной просьбой. Она чувствует себя одинокой и просила нас поехать сегодня куда-нибудь вчетвером.

– И кто четвертый? – осведомилась жена, усаживаясь на спинку кресла.

– В этом, моя дорогая, все дело. У нее никого нет. Мне придется играть роль свата.

– В таком случае забудь о тех, кого ты сейчас назвал. Почему бы не спросить Паулоса, свободен ли он сегодня вечером?

– Паулос Хайретис, греческий пианист?

– Да, он куда больше подходит! Умен, образован, невероятно красив и, к счастью, абсолютно лишен эгоизма и тщеславия, присущих большинству твоих приятелей.

Саттон принял страдальчески-оскорбленный вид.

– Надеюсь, меня ты не относишь к той же категории, дорогая?

Клер поцеловала мужа в слишком быстро лысеющую макушку.

– Тщеславнее тебя, Саттон, я не знаю человека. Звони Паулосу и объясни, что Валентина – настоящий ангел и совсем не похожа на тех экранных богинь, которых он так старательно избегает.

– Тебе не кажется, что сексуальные пристрастия Паулоса лежат в несколько ином направлении?

Клер, вскочив, укоризненно покачала головой.

– Ты действительно ужасный осел, дорогой. Паулос Хайретис, вне всякого сомнения, совершенно нормален. Он не перестает быть настоящим мужчиной лишь потому, что не пьет, не гоняется за каждой юбкой, не спит с кем попадя, не устраивает дебошей.

– Паулос так Паулос, – покладисто согласился Саттон, как всегда безоговорочно доверявший суждениям жены, и, набрав номер отеля «Беверли-Уилшир», попросил соединить его с мистером Хайретисом.

– Нет, благодарю, Саттон, – наотрез отказался пианист, когда тот объяснил причину своего звонка. – Ваши самовлюбленные королевы экрана ничуть меня не волнуют.

– Все, за исключением этой, – проворчал Саттон. – Она – одно из чудес природы. Настоящая красавица, с подлинным талантом, обаянием, чувствительностью и монашеской скромностью.

– Возможно, я не слишком хорошо знаю Голливуд, друг мой, – рассмеялся Паулос, – но одно мне прекрасно известно: ни одна монахиня просто не выживет в этой клоаке.

– Она воспитывалась в монастыре, клянусь жизнью, – продолжал ничуть не обескураженный Саттон. – Я обещал, что мы заедем за ней в восемь.

– Нет! – запротестовал Паулос, начиная тревожиться, но было слишком поздно. Саттон повесил трубку.

Паулос задумчиво покачал головой. Валентина! Окажется ли она такой же прекрасной в жизни, как на экране? Сомнительно. Просто физически невозможно. Скорее это еще одна актриса, как две капли воды похожая на десяток остальных бездушных кукол, с которыми он успел познакомиться за три месяца жизни в Голливуде. Из тех, кто не может говорить ни о чем, кроме себя, самовлюбленная, эгоцентричная, жалкое подобие ослепительного, необыкновенного создания, которое представало на экране. Паулос видел все ее фильмы.

Он неожиданно помрачнел. Почему во всем, что касается Валентины, сама мысль о том, что иллюзии развеются, кажется такой невыносимой?

Валентина придирчиво разглядывала себя в зеркале. Сегодня вечером она должна казаться безудержно счастливой, ослепительно прекрасной. Однако ее глаза распухли от слез, а губы искусаны. Но она уже приняла решение. Назад дороги нет!

В семь часов она вынула легкое, летящее платье из ярко-зеленого прозрачного шифона и начала одеваться. Потом взяла в руки флакон духов, но тут же его отложила. «Арпеж», любимый аромат Видала. Больше она никогда не притронется к этим духам.

Как-то давным-давно Роган подарил ей «Же Ревьен». Валентина дотронулась пробочкой до запястий и шеи, гадая, кто из известных голливудских распутников будет ее партнером в этот вечер.

В дверь позвонили, и Валентина пошла открывать. Она разрешила Элли взять отпуск и не намеревалась вновь видеть горничную, пока не исполнит свой план. Элли немедленно поймет, что происходит, а вынести ее неодобрение сейчас просто нет сил.

– Дорогая, ты выглядишь словно дар богов, – вкрадчиво произнес Саттон, целуя ее в щеку и удивленно поднимая брови при виде скромно обставленной комнаты. Как он успел заметить, горничной нигде не было. Странно. – Позволь представить тебе Паулоса. Он приехал в Голливуд, чтобы писать музыку для «Метро-Голдвин-Мейер», но твердит, что разочаровался в Голливуде и на днях возвращается в культурную атмосферу Парижа и Рима.

Несколько мгновений Паулос не мог пошевелиться. Ее волосы казались унизанными сверкающими хрустальными бусинками света. Все в ней словно мерцало и переливалось. Все, кроме глаз – дымчато-серых, полных невыразимой печали. Паулос выступил вперед и благоговейно взял ее за руку, сознавая, что только сейчас с ним произошло чудо.

Первой реакцией Валентины было удивление. Впрочем, оно тотчас же сменилось облегчением. Молодой человек, крепко сжимавший ее пальцы, не был похож на типичного завсегдатая голливудских премьер и вечеринок. Серые умные глаза. Точеное лицо с тонкими чертами.

– Я счастлив познакомиться с вами, – искренне воскликнул он, и, к своей радости, Валентина не ощутила на себе слишком знакомого похотливо-оценивающего взгляда.

– Паулос – это русское имя? – поинтересовалась она, надевая палантин.

– Нет, греческое.

Валентине понравился его мягкий, негромкий голос, и хотя он взял ее под руку, пока они направлялись к машине, однако немедленно отстранился, как только они уселись. Валентина не знала, что и думать. Но по крайней мере ей не придется отбиваться от слишком назойливых знаков внимания!'

– Куда едем? – осведомился Саттон, устраиваясь рядом с водителем.

– Ты просто невозможен! – раздраженно воскликнула Клер. – Неужели ты не успел заказать столик?

– Дорогая моя, я не имел ни малейшего представления, куда захотят поехать наши гости. Насколько я знаю, Валентина питает тайную страсть к дешевым забегаловкам, и…

– Хватит глупостей, Саттон! – резко перебила его Клер. – Ни у Валентины, ни у меня нет желания бегать по грязным кабакам! Отправимся в «Романофф».

– А я думал, – негодующе вскинулся Саттон, – что у тебя нет желания посещать злачные места! Майк Романофф – просто позер.

– Майк Романофф – джентльмен, – заявила Клер Хайд со стальными нотками в голосе, услышав которые ее муж мгновенно и покорно смолк. – Он просто лапочка и один из добрейших людей, которых я знаю.

– В «Романофф», – устало велел Саттон шоферу, и Валентина заметила, что Паулос широко улыбнулся.

– Мне нравится Его императорское высочество, – поддержал он Клер, когда лимузин выехал на бульвар Сан-сет. – Мы встретились в первую неделю после моего приезда.

– Этот человек просто самозванец и шарлатан, – процедил Саттон, закуривая сигару.

– Конечно, – согласилась жена, – но очень милый шарлатан, чего не скажешь о многих других мошенниках в этом городе.

– Я с ним не знакома, – вмешалась Валентина, наконец уверившись в том, что вечер не станет таким тяжким испытанием, как она боялась. – Он действительно русский?

– Он не знает ни слова по-русски, дорогая, – усмехнулся Саттон. – Не удивлюсь, если он не был дальше нью-йоркского Баттери-парка.

– Думаю, здесь вы ошибаетесь, – покачал головой Паулос, и Валентина снова отметила, какой приятный у него голос. – Возможно, он и не бывал в России, но в Европе – наверняка.

– Какой кошмар! – театрально вздохнул Саттон. – Если такой умный человек, как вы, попался на удочку этого типа, то что говорить об остальной доверчивой публике?!

– Это не совсем так, – дружелюбно возразил Паулос. – Просто мне нравятся люди, отличающиеся бьющим через край жизнелюбием.

– Вздор! – фыркнул Саттон, однако, когда они вошли в ресторан, тепло обнял Его императорское высочество принца Михаила Александровича Романофф.

– К сожалению, мы не успели заказать столик, старина. Нас четверо.

Майк Романофф оглядел гостей, и глаза его радостно зажглись при виде Валентины.

– Божественная Валентина! – воскликнул он, восторженно улыбаясь и почтительно целуя ей руку. – Конечно, мы найдем для вас столик. – И, обратившись к подошедшему метрдотелю, велел: – Немедленно пересадите эту деревенщину за четвертым столиком.

– Но это влиятельные люди, мистер Романофф!.. Они…

– Деревенские болваны, – докончил за него Майк. – Пересадите их.

– Да, сэр.

«Деревенские болваны» мгновенно подевались куда-то, а Валентину, Паулоса и чету Хайдов с поклонами проводили за столик. Обедающие оборачивались, улыбались и приветствовали их. Валентина слышала, как ее имя передавалось из уст в уста и присутствующие осведомлялись друг у друга, кто этот молодой человек рядом с известной звездой. К завтрашнему дню Луэлла непременно прознает обо всем и не преминет упомянуть в своей колонке, что Валентина, которую редко видели на людях без ее наставника и Свенгали, Видала Ракоши, вчера ужинала в обществе молодого пианиста и композитора мистера Паулоса Хайретиса.

Фотограф, пользуясь выпавшей возможностью, поспешно подбежал к их столику, и Валентина отшатнулась, ослепленная вспышкой.

– Наверное, с вами это постоянно случается, – посетовал Паулос, наблюдая, как бесцеремонно волокут к выходу дерзкого репортера вышибалы Майка. Майк был профессионалом своего дела и поэтому безошибочно чувствовал клиентов, которым нравилось подобное внимание, и тех, кто старался избегать излишней шумихи. Ослепительно прекрасная, очаровательная Валентина, несомненно, относилась к этой последней и редкой категории.

– Нет, – покачала она головой, радуясь, что цель этого вечера была достигнута. – Я не часто бываю в ресторанах по вечерам.

Паулос окинул ее долгим задумчивым взглядом. Она оказалась совершенно не той, какую он ожидал увидеть. Ни малейшей претенциозности, никакого жеманства и надменности, особенно присущих тем, кто стал знаменит совсем недавно. В ней было нечто необычайное. И загадочное. Что-то глубоко потаенное – качество, которого он так и не смог определить.

Валентина подняла глаза, Паулос непроизвольно сжал кулаки. Почему в ее глазах столько страдания, боли, одиночества и отчаяния? Ведь ей завидуют миллионы!

Он молча сидел, пока Хайды обсуждали, стоит ли Саттону сниматься в очередной исторической мелодраме. Эта женщина чем-то тронула его сердце. За двадцать пять лет его жизни лишь музыка имела над ним такую власть.

– Саттон предупреждал, что вы не такая, как другие, – сказал он наконец, борясь с желанием сжать ее пальцы, зная, что она немедленно отстранится. – И оказался прав.

– Я разочаровала вас? – серьезно спросила Валентина.

Публика признала ее как экранную богиню, великую актрису. Вполне естественно, если Паулос Хайретис разочаруется в настоящей Валентине, поскольку в жизни она была всего лишь женщиной, которая любила Видала Ракоши.

– Нет, мне кажется, это невозможно, – мягко улыбнулся Паулос.

– Тогда чего вы не ожидали во мне встретить? – с детским любопытством произнесла она.

– Такой неизбывной грусти, – просто ответил он и увидел, как глаза Валентины тревожно вспыхнули.

Она поспешно отвернулась.

– Это так очевидно? – выговорила она наконец, невидяще уставясь на серебро и хрусталь.

– По крайней мере для меня.

Воцарилось долгое молчание. Паулос пристально смотрел на изящную руку без единого кольца, лежавшую рядом с его рукой.

– Думаю, – медленно начал он, – вам необходим друг, Валентина. Могу я стать этим другом?

Его волосы были темными, кожа оливковой, однако он даже отдаленно не напоминал Видала. Не обладал энергией и решительностью Видала. И никогда не сможет зажечь пламя, пожирающее ее каждый раз при одном его взгляде или слове. В ее жизни не будет другого Видала. Он безраздельно завладел ее душой и сердцем, и теперь внутри остался лишь ледяной холод. А одиночество было хуже любой пытки.

– Да, – тихо ответила она, – я бы хотела видеть вас своим другом, Паулос.

На следующее утро она появилась на площадке в гриме и костюме, внешне сдержанная и невозмутимая. Видал устремился к ней, не обращая внимания на любопытных.

– Где ты была, черт побери?! Я с ума сходил от беспокойства!

Лицо его осунулось, было видно, что он всю ночь не спал и перенес страдания, тяжесть которых невозможно представить.

Валентина глубоко, прерывисто вздохнула.

– Я ужинала с Саттоном и Клер Хайд…

– Что?! – взорвался он, и все присутствующие невольно сжались. – Ты сказала, что заболела! Но тебя не было дома весь день! И никто не знал, где ты!

– Прости, я…

Но он, не дав ей договорить, схватил за руку и бегом потащил с площадки. Оказавшись на улице, он почти швырнул Валентину на стену студии.

– Что происходит? – выдохнул он, сверкая глазами. – Хайды тут ни при чем! Ты была с чертовым греком! Все утренние газеты пестрят вашими снимками!

Именно этого она и добивалась. Замысел удался! Валентина сжала кулаки, моля Бога дать ей силы.

– Да, – небрежно бросила она, словно речь шла о самых обычных вещах, – он очень мил. Он…

– Сукин сын! – прошипел Видал, стискивая ее запястья с такой силой, что кости, казалось, вот-вот хрустнут. – Ты не ночевала дома! Была с ним? Спала с этим…

Несмотря на сжигавшую его ярость, взгляд Видала по-прежнему оставался недоверчивым. Одно ее слово. Лишь одно слово, и все будет как прежде. Валентина подумала о ребенке, о Кариане, о бездне безумия, в которую та соскользнет, если Видал оставит ее, и поняла, что не может строить будущее, забыв об этом.

– Да, – ответила она вслух и тут же вскрикнула от боли – увесистая пощечина снова отбросила ее к стене.

– Nem! Nem! Nem!!![18] – побелев, зарычал он, и когда она, вырвавшись, бросилась бежать, безнадежно выговорил вслед лишь одно слово: – Валентина…

В его голосе звенела невыразимая тоска, но она не оглянулась, не остановилась. Только ступив на площадку, она взяла себя в руки, отдышалась и, подойдя к парусиновому стулу, на спинке которого было выведено ее имя, молча уселась, игнорируя нескрываемо любопытные взгляды окружающих. Прошло не менее двадцати минут, прежде чем появился Видал, мрачный, напряженный, со страшным лицом.

– Начали! – процедил он, глядя сквозь Валентину. – Все по местам. Дон, передвинь юпитер немного левее.

В этот день Валентине потребовалось собрать все силы и мужество, чтобы не сломиться окончательно. Видал заговаривал с ней только в самых крайних обстоятельствах и то лишь затем, чтобы дать очередные указания; ледяной голос хлестал ее безжалостным кнутом.

Вечером она, ни с кем не прощаясь, просто ушла с площадки и, не сняв ни грима, ни костюма, побрела к лимузину.

– Домой или в отель? – сочувственно спросил водитель, сгоравший от желания узнать, что мучает Валентину и чем ей можно помочь.

– В отель. Я не вернусь домой. Никогда. Слишком много воспоминаний связано с этим домом.

Там звучал смех Видала, были радость и счастье, поцелуи и объятия.

Портье передал ей записку – приглашение от новых соседей вместе посидеть в баре сегодня вечером. Отложив ее, Валентина устало направилась в ванную и включила воду. С их стороны очень мило пригласить ее, но ей нужно другое общество. Ей необходимо встречаться с людьми, о которых часто пишут в светской хронике. Она попытается, чтобы ее имя связали с именем какого-нибудь мужчины. Новости о ее появлении в ресторане под руку с Паулосом Хайретисом уже распространились по всему городу.

Перед тем как принять ванну, Валентина несколько раз позвонила по телефону. Четверо мужчин были женаты, пятый – всем известный бабник. Прекрасно. У нее есть час, чтобы отдохнуть, переодеться и выглядеть соответственно взятой на себя роли.

Когда она вышла из ванной, в дверь позвонили, и Валентина застыла. Ужас и надежда боролись в ней. Накинув махровый халат, она дрожащими пальцами стянула пояс и повернула ручку замка. На пороге стоял Паулос.

– Можно войти? – осведомился он с очаровательно застенчивой улыбкой. – Я хотел спросить, не поужинаете ли вы со мной сегодня?

– У меня… у меня свидание, – пробормотала она, с трудом приходя в себя.

Улыбка Паулоса померкла. Он только сейчас понял, как был наивен. Конечно, она не останется одна, у нее столько поклонников! Звезды такой величины встречаются только с миллиардерами. Глупец, неужели ты ожидал чего-то другого? Безвестный композитор, пианист, исполнитель классической музыки, он не входил в касту избранных. Неужели она могла всерьез принять предложение дружбы? Для нее оно ничего не значило!

– Прошу прощения, – вежливо сказал Паулос, стараясь не выказать разочарования. – Надеюсь, как-нибудь в другой раз. Доброй ночи, Валентина.

Дверь за ним закрылась, и свинцовая усталость навалилась вдруг на женщину. Тот сердцеед, с которым она собралась провести вечер, конечно, попытается затащить ее в постель и раскапризничается, словно избалованный ребенок, как только поймет, что она вовсе не желает становиться его игрушкой на час. Было бы куда приятнее провести время с Паулосом. Но он больше не пригласит ее. Вряд ли те, с кем она отныне собирается показываться на людях, окажутся такими же благородными, воспитанными и нетребовательными. Господи, на что она обрекает себя?!

Валентина вздохнула и с тяжелым сердцем начала накладывать косметику.

Глава 16

Видал ушел с площадки и не остался на студии даже для того, чтобы просмотреть отснятый материал. Он отпустил шофера, сел за руль и погнал «роллс-ройс» в голливудские холмы, едва не теряя рассудок от ярости и безысходности. Последние два дня превратились в сплошной кошмар, от которого невозможно было очнуться. Поведение Валентины ошеломляло, ставило в тупик. Они любили друг друга. Он верил ей как себе и был готов поклясться жизнью, что она его не предаст, однако внезапно она начала открыто встречаться с другим. Показываться с ним на публике. Проводить ночи.

Желчь подступила к самому горлу. «Роллс-ройс» едва не слетел с дороги, но в последний миг Видал успел вывернуть руль и нажать на тормоза, подняв облако пыли. Он долго сидел не двигаясь, тупо глядя на расстилающийся внизу Лос-Анджелес. Всего за одну ночь Валентина превратилась в чужого человека. Незнакомую женщину, абсолютно равнодушную к нему. Она больше не любила его.

Видал с силой стиснул рулевое колесо. Если он потеряет Валентину, что останется? Жизнь его будет навеки погублена, лишится смысла и значения.

Видалу вдруг показалось, словно ему в живот с размаху воткнули кинжал. Он уже потерял ее. Когда она говорила об этом греке, ее глаза были холодными и безразличными.

Будущее напоминало бесконечно унылую пустыню, сухую и бесплодную.

Солнце зашло, но Видал по-прежнему оставался недвижим, глядя вдаль с отрешенностью человека, познавшего ужасы ада. Только когда на город спустилась тьма и вдали завыли койоты, он заставил себя включить зажигание, выехать на дорогу и направиться непонятно куда.

Валентина смеялась и танцевала, флиртовала и позировала репортерам, и никто из ее воздыхателей даже представить себе не мог, как она ненавидит каждую минуту этого отвратительного вечера. Лекс Дейл оказался полной противоположностью Паулосу Хайретису. Он постоянно дотрагивался до нее, и его шуточки и намеки не оставляли ни малейших сомнений в том, что сегодняшний вечер он ожидал закончить в постели и уже представлял ее извивающейся под ним в порыве страсти. Они ужинали в «Ла Мейз», а потом отправились в «Трокадеро» выпить и потанцевать. Валентина постаралась, чтобы как можно больше людей увидели ее в обществе Лекса.

– Мы хотели бы сфотографироваться на память, – широко улыбаясь, предложил он фотографам, последовавшим за ними из ресторана в ночной клуб.

Рука, обнимавшая ее плечи, была слишком потной, горячей и по-хозяйски властной.

– Мы, можно сказать, очень добрые друзья, – сообщил он с плотоядной ухмылкой ведущему светской хроники «Голливуд рипортер».

– Как насчет более теплого снимка, Лекс? – крикнул, фотограф «Дейли верайети».

– Почему нет? – пожал плечами Лекс Дейл. Больше всего на свете он любил известность, а лучшей рекламы и придумать нельзя. Лицо Валентины появлялось исключительно на первых страницах газет и журналов. Она – самая яркая звезда в этом городе. Недаром ее окружала аура таинственности! Кроме того, до сих пор она почти не показывалась на людях и редко появлялась где бы то ни было без Видала Ракоши. Он станет первым, чье имя будет связано с именем Валентины, и приложит все силы, чтобы завоевать почетный титул ее любовника.

Валентина зазывно улыбалась. Белый норковый палантин оттенял темные волосы, в ушах сверкал водопад бриллиантов.

– Ну же, крошка, дадим этим парням то, чего они хотят, – объявил Лекс, притягивая ее к себе и целуя в губы.

От него разило ромом. Губы были неприятно мокрыми, а язык настойчиво пытался проникнуть в ее рот. Она выносила все это, сколько могла, а потом, упершись руками в его плечи, кокетливо оттолкнула.

– Когда же настанет счастливый день? – осведомился газетчик из «Голливуд рипортер».

– Мы просто хорошие друзья, – повторил Лекс и подмигнул.

Паулос Хайретис стоял у дальней стены. Он увидел Валентину в тот момент, как появился в клубе, и уже приготовился незаметно уйти, но остановился, с болезненным любопытством наблюдая, как Лекс Дейл картинно целует ее перед камерами репортеров. Он готов был прозакладывать голову, что она не способна вести себя подобным образом. Паулос испытал глубокое разочарование, а вместе с ним странное чувство, будто его предали. Но тут он заметил выражение глаз Валентины, когда Лекс Дейл поднял голову и, по-прежнему обнимая ее за плечи, продолжал пикироваться с представителями прессы.

Разочарование Паулоса мгновенно испарилось. Он решительно двинулся к Валентине. Несмотря на все ее улыбки, жесты и деланную веселость, во взгляде женщины стыло отчаяние. Такие глаза бывают у загнанного зверя, в которого целится охотник.

– Простите меня, – с властным спокойствием твердил он, проталкиваясь сквозь толпу, окружившую их столик.

– Эй… какого черта! – негодующе завопил разъяренный фотограф, которого вежливо отодвинул Паулос.

Лекс Дейл недоуменно заморгал при виде незнакомца.

– Пойдем, – велел Паулос, протягивая руку Валентине. Она немного поколебалась, а затем с невероятным облегчением стиснула его пальцы и величественно поднялась.

– Эй, минуту, приятель… – запротестовал Леке, сжимая кулаки.

– Поезд моего кузена отходит через несколько часов, – мягко объяснила Валентина. – Пожалуйста, извините нас, Лекс. Увидимся позже.

Сей экспромт был, конечно, откровенной ложью. Больше она в жизни его не увидит.

Лекс посмотрел на беззастенчиво глазеющих фотографов. В клубе трещали камеры, раздавалось шипение фотовспышек. Он стиснул зубы и выдавил из себя улыбку.

– Конечно, детка, – процедил он и даже великодушно махнул рукой в сторону Паулоса: – Желаю счастливого путешествия.

Паулос широко улыбнулся. Чем дольше он жил в Голливуде, тем смехотворнее казались ему претензии здешнего общества.

Они вышли из клуба, и Паулос повел ее к элегантному «испано-сюиза».

Валентина, благодарно вздохнув, уселась в машину. Паулос хранил молчание. От его стройной фигуры так и веяло спокойствием. Женщина закрыла глаза, а когда очнулась, машина медленно плыла по широкому, залитому неоновым светом бульвару.

– Спасибо, – просто обронила Валентина.

Однако Паулос ничем не выдал одолевавшего его любопытства.

– Мне показалось, что моя благородная леди попала в беду. Должен же был отважный рыцарь прийти к ней на помощь.

Впервые за все это время уголки ее губ чуть поднялись в улыбке.

– Вы не ошиблись.

Паулос ни о чем не спросил. Он никому не разрешал вмешиваться в свою жизнь, и ему претило лезть в души к другим. Если Валентина захочет объяснить ему, почему она проводила время в компании человека, которого, очевидно, терпеть не могла, пусть сделает это, когда сочтет нужным.

– Хотите выпить что-нибудь? – спросил Паулос. Было совсем рано – всего десять часов.

– Чашку какао, – призналась она с чарующей искренностью.

– Весьма необычный заказ для этого города, – усмехг нулся Паулос. – Куда предлагаете поехать?

У нее не было никакого желания сидеть в ярко освещенном баре.

– Поедем ко мне, – предложила она с чувством невероятного облегчения. Человеку, сидящему рядом с ней, в голову не придет неверно истолковать ее приглашение. Ей не потребуется отстаивать свою добродетель, как с Роганом или Лексом Дейлом.

Всю дорогу до отеля они молчали. Паулос неожиданно понял, что не хочет уезжать из Голливуда. Валентина расстроенно думала о том, что ее план каждый день показываться в обществе с разными мужчинами оказался еще более тошнотворным, чем ей представлялся вначале.

– Я не пил какао с самого детства, – сказал наконец Паулос, останавливая машину.

– Там, где я жила в детстве, какао считалось самой большой роскошью, а здесь все пьют шампанское, и пристрастие к какао стало чем-то вроде тайного порока.

Оба весело рассмеялись. Валентина повернула ключ в замочной скважине и, открыв дверь, нажала кнопку выключателя. Мягкий свет залил комнату.

Паулос неотрывно наблюдал, как Валентина идет на кухню, ставит молоко на плиту и насыпает какао в крохотные чашки из тонкого фарфора. Она казалась веселой и спокойной. Только в глазах притаилась печаль. И одиночество.

– Когда вы покидаете Голливуд? – спросила она, ставя перед ним чашку на стеклянный кофейный столик и почему-то чувствуя, что ей будет недоставать его.

– Скоро, – ответил Паулос, еще отчетливее понимая, что не хочет уезжать.

Грусть снова омрачила лицо Валентины, и Паулос с трудом подавил желание протянуть руку и коснуться ее.

– Мне будет жаль расставаться с вами, – искренне произнесла она. – Вы вернетесь когда-нибудь, чтобы снова сочинять музыку для мистера Мейера, правда?

– Господи, конечно, нет! – с ужасом воскликнул Паулос. – Я в первый же день понял, что был безумцем, вообразив, будто смогу работать где-то в ином месте, чем концертные залы. Луис Мейер снимает коммерческие развлекательные фильмы. Истинное искусство для него на втором месте.

– Так что же вы намереваетесь делать?

– Сочинять музыку, которая удовлетворяет меня, а не абсолютно лишенных слуха продюсеров.

Валентина улыбнулась, и у Паулоса перехватило дыхание. Женщина казалась ему самим совершенством – нежной, изящной, ослепительно красивой. Рядом с ней он создаст музыку, которая потрясет мир. Музыку, которая будет жить вечно. Но для него нет места в ее мире, он не мог оставаться здесь бесконечно, и похоже, их сегодняшняя встреча последняя.

– Что случилось? – спросила она, сочувственно сверкнув глазами. – Вы внезапно так погрустнели.

– Я больше не хочу оставлять Голливуд. Я буду тосковать по вас.

Валентина отвернулась от него.

– Я не пробуду здесь долго, Паулос. Тоже скоро уезжаю.

– Не понимаю, – нахмурился Паулос. – Где вы собираетесь сниматься?

– Вряд ли я буду вообще сниматься, Паулос, – вздохнула она и, к собственному изумлению, призналась: – Я жду ребенка.

Наступило потрясенное молчание. Валентина ждала, что он спросит, кто отец, почему она не сделала аборт. Однако против всех ожиданий Паулос осведомился только:

– Что же вы будете делать?

– Прежде всего мне придется поговорить с Тео, Теодором Гамбеттой, главой «Уорлдуайд». У меня контракт со студией на семь лет. И в контракте есть пункт «аморальное поведение». – Валентина криво улыбнулась. – Это означает, что я могу вести себя, как угодно, пока сие не станет достоянием общественности.

– А ребенок…

– …совершенно против всех правил. Даже будь я замужем, это создало бы немало проблем. Директора студий боятся, что актриса испортит фигуру и лишится образа роковой женщины. Для незамужних звезд это просто смертный приговор. Выход один – аборт.

Паулос и не подумал узнавать, почему она отказалась идти на аборт, – он чувствовал, что достаточно хорошо знает и понимает ее. Валентина просто не способна на такое.

– Вы выйдете замуж?

Глаза женщины затуманились. Обхватив руками колени, она прошептала:

– Нет, он уже женат.

И тут же гордо распрямилась, красивая, мужественная, смелая. В этот миг Паулос решил, что женится на ней.

– Позвольте сварить вам еще какао, – мягко предложил он и, вынув чашку из ее ледяных пальцев, вышел на кухню.

Валентина по-прежнему смотрела в незажженный камин, гадая, где сейчас Видал и что делает.

– Вам понравится Европа, – сказал Паулос, ставя перед ней чашку дымящегося какао. – Конечно, и там хватает лжи и лицемерия, но все это не столь очевидно, как здесь. Лондонский театр великолепен. Париж – настоящая поэма, а Рим невозможно описать.

Губы Валентины вновь раздвинулись в улыбке.

– Вряд ли я уеду так далеко, Паулос. Возможно, отправлюсь на восточное побережье, в Нью-Йорк.

Паулос в ужасе уставился на нее.

– Да нью-йоркская пресса просто четвертует вас! Женские клубы! Бастионы приличий и порядочности! Как только новости станут достоянием общественности, гнев разъяренной Америки падет на вашу голову!

– Но почему до этого должно быть кому-то дело, ведь я покину Голливуд? – недоуменно спросила она.

Паулос сжал ее руки; скульптурно вылепленное лицо в эту минуту стало напряженно-сосредоточенным.

– Неужели вы не понимаете, кем стали для людей, которые смотрят ваши картины? Даже если вы оставите Голливуд и уйдете из кино, такой решительный шаг не защитит вас. Вы стали национальной гордостью, Валентина. Воплощением идеала женственности и красоты. Вы на пьедестале и сойти с него не имеете права – вы можете лишь упасть.

Валентина, побледнев, испуганно уставилась на него. Она еще не задавалась вопросом, что ждет ее впереди. Она не успела подумать ни о чем, кроме Видала.

– Если люди будут жестоки ко мне, значит, придется стойко выносить все, – еле слышно выдохнула она наконец.

В этот миг женщина показалась Паулосу такой беззащитной, уязвимой и одинокой, что если у него и оставались какие-то сомнения относительно принятого решения, они мгновенно рассеялись.

– Но вашему малышу тоже придется расти с клеймом незаконнорожденного, Валентина, – мягко напомнил он.

Валентина тихо застонала: воспоминания о собственном детстве нахлынули на нее, угрожая затянуть в черный бурлящий водоворот тоски.

– Нет! – прошептала она, зажимая рукой рот. – Нет, этого мне не выдержать!

Паулос снова взял ее за руку.

– Вам не придется это терпеть, Валентина. Я знаю выход…

– Какой? – тоскливо пробормотала она. – Все, что вы сказали, – правда. Я хотела лишь поскорее покинуть Голливуд и ничего не успела обдумать… Я не поняла, что моя жизнь не принадлежит мне по-прежнему!

Она соскользнула с дивана и встала на колени, крепко стиснув руки.

– Я ХОЧУ этого ребенка, Паулос. Хочу любить его, беречь. И больше всего на свете желаю, чтобы он был счастлив.

– А я хочу, чтобы ВЫ были счастливы, – нежно ответил он. – Позвольте мне вместе с вами любить и беречь малыша, Валентина.

Женщина непонимающе уставилась на него.

– Выходите за меня замуж, – предложил Паулос. – Если вы станете моей женой, у ребенка будет отец, а скандал поднимется лишь потому, что вы решите покинуть Голливуд. Я не могу остаться здесь. Моя жизнь и работа связаны с Европой, но там тоже снимают фильмы и…

– Выйти за вас?

Паулос кивнул.

– Пусть мы останемся всего лишь друзьями и вы никогда не сможете полюбить меня. Но я хочу быть с вами, заботиться о вас. – Он осторожно провел пальцем по щеке Валентины. – Прошу вас, будьте моей женой.

Глава 17

Эта ночь оказалась самой долгой в ее жизни. Паулос предлагает ей свое участие и покровительство. Семью для нерожденного ребенка.

Валентина металась, ворочалась с боку на бок, взбивала подушку. Но сон не шел. Она не влюблена в него. Она любит Видала и всегда будет любить. Но с Паулосом Валентина чувствовала себя спокойно и в полной безопасности. Между ними нет ни лжи, ни обмана, а со временем, она уверена, возникнут и другие чувства. Гораздо более сильные. Пусть они даже не будут любовью.

Валентина откинула одеяло и подошла к окну. Луна плыла высоко в небе. Далекая, безмятежная и невозмутимая.

Валентина прижалась щекой к холодному стеклу. Она собиралась выйти замуж за Рогана, а ведь Роган ей даже не нравился. Женщина вздохнула. Правда, ей никогда по-настоящему не грозило стать женой Рогана. Это был порыв, импульс, как с его, так и с ее стороны. Тогда все кончилось, даже не начавшись.

Но Паулос не Роган. Валентина интуитивно понимала, что он не из тех людей, которые ради минутной прихоти очертя голову ринутся в омут бурной, но короткой страсти. В нем чувствовались ум и сердце, он не казался мелким и тщеславным. Она с первой встречи распознала в нем родственную душу, и оба прониклись друг к другу глубокой симпатией. Чистосердечный и цельный, Паулос выгодно отличался от пустых и ничтожных личностей, населявших Голливуд.

Что станет с ее малышом, если она не выйдет замуж?

И тут время словно повернуло вспять, и последние два года будто растаяли. Она снова ощутила запах натертых воском полов монастыря, увидела злорадное торжество в глазах Джесси и услышала пронзительные крики:

– Ублюдок! Ублюдок!

Валентина вздрогнула. Голливудское общество будет куда безжалостнее. Ни на восточном, ни на западном побережье, ни в Европе она не найдет покоя – ее лицо было слишком хорошо известно. Ей нигде не обрести безвестности. Но если выйти замуж за человека, к которому она питает безмерную симпатию и уважение? Человека, знающего, что она его не любит.

Она выйдет замуж за Паулоса Хайретиса и родит ребенка Видала. Все решения приняты. Все сомнения рассеяны.

На следующее утро Валентина улыбнулась водителю, открывшему дверцу лимузина. Сегодня она встретится с Теодором Гамбеттой. Она не станет ему звонить. Просто придет в его офис и настоит на том, чтобы он ее принял.

– Вы сегодня не так бледны, как последнее время, – заметил Уолли Баррен, накладывая грим. – Видно, конец недалек.

– Какой конец? – испуганно вскинулась Валентина.

– Съемок, конечно, – ухмыльнулся Уолли. – Последние недели всегда самые трудные. Думаю, у вас осталось всего несколько сцен, верно?

– Одна. Через две недели все должны доснять.

– И уж тогда вам следует отдохнуть, – строго велел Уолли. – Я ведь единственный, кто видит вас без грима, и позвольте сказать, что эти два года окончательно вас вымотали. Взгляните только на эти тени под глазами! Теперь у меня уходит вдвое больше времени на то, чтобы вас загримировать.

– Последнее время я мало спала, Уолли.

– Все это вздор, – объявил гример, проводя кисточкой по закрытым векам Валентины. – Ваше здоровье подорвано. И не спорьте со мной. Я слишком часто наблюдал такое. Чересчур много картин, чересчур большое напряжение и преступно мало отдыха. Вы переутомились. Жертвуете всем ради работы, и это вас добивает. Не позволяйте мистеру Гамбетте и мистеру Ракоши запугать вас. Настаивайте на том, чтобы вас оставили в покое хотя бы ненадолго.

– Не волнуйтесь, Уолли, – сухо улыбнулась Валентина. – Я последую вашему совету. И думаю, мой отдых будет довольно долгим. Гораздо дольше, чем вы посоветовали бы.

На площадке царила необычная тишина. Валентина заняла свое место напротив партнера, готовясь к последней сцене. Атмосфера была такой ощутимо напряженной, что ее, казалось, можно было разрезать ножом. Видал присутствовал на студии с пяти часов утра. Ходили слухи, что он провел ночь в офисе. Режиссер довел помощника до слез, накричал на Дона Саймонса, якобы неверно установившего освещение, и метался по павильону мрачнее тучи, придираясь ко всем и каждому.

– Начали! – рявкнул он наконец.

Валентина глубоко вздохнула. Настала минута, когда она должна перестать думать о себе, отрешиться от острого сознания близости Видала. «Наследница Елена» не трагедия, а комедия. Она должна быть веселой, жизнерадостной, и вести себя нужно непринужденно и легко.

Валентина вспомнила миг озарения, изменивший навеки ее жизнь. В кино можно перевоплотиться в любого человека. Любого.

Съемочная бригада ждала, затаив дыхание. На лице партнера отражалась нескрываемая мука. Валентина ободряюще улыбнулась ему и скинула с плеч груз бед и забот так же легко, как манто на шелковой подкладке.

– Дорогой, весна в Риме – божественное время, – начала она, лучась весельем. Все ее существо, казалось, было пронизано безудержным жизнелюбием. В эту минуту она превратилась в соблазнительную, неотразимую кокетку.

Гаррис облегченно вздохнул. Все будет в порядке. Что бы ни случилось между Ракоши и Валентиной, игра актрисы от этого хуже не стала.

Видал молча хмурился. Сцена подошла к концу. Валентина и ее партнер, с каждой минутой нервничая все больше, ожидали приговора. Осветители и операторы переминались с ноги на ногу, глядя друг на друга с растущей тревогой. По их мнению, дубль получился идеальным, и если мистер Ракоши останется недовольным, значит, им еще и завтра придется работать над проклятой сценой.

Видал не спускал с Валентины черных и непроницаемых глаз. Прошла минута, другая. Партнер Валентины взмок от пота. Он впервые снимался у мистера Ракоши и должен был признать, что испытание оказалось не из приятных.

Гримерша выступила было вперед, чтобы запудрить капли пота на лицах актеров, но тут же, поколебавшись, отступила. Мистер Ракоши не отдавал никаких приказаний, и она не имела ни малейшего желания привлекать к себе ненужное внимание.

Валентина, не поднимая глаз, крепко сжала руки. Она не могла смотреть на него – слишком сильна была боль.

– Хорошо, – наконец сказал Ракоши. – Снято.

Гаррис облегченно вздохнул. Он сделал много фильмов с мистером Ракоши, но никогда не видел его в таком состоянии. За неестественной сдержанностью таилось нечто ужасное, и Гаррис не хотел оказаться рядом, когда произойдет взрыв.

Валентина поглядела на часы. Девять. Идеальное время для разговора с мистером Гамбеттой, прежде чем его целиком поглотят дела студии.

Видал смотрел вслед уходившей Валентине, судорожно вцепившись в подлокотники кресла. Он уже поднялся было, чтобы направиться за ней, не в силах противиться тоске и желанию, но в этот миг услышал голос Гарриса.

– Мистер Кассандетти просил узнать, как мы будем снимать его в следующей сцене, – нерешительно пробормотал помощник режиссера.

Однако Видал все еще не мог отвести глаз от Валентины. Она не осталась, чтобы, как обычно, присутствовать на съемках остальных сцен. Она покидает павильон. Что он скажет, если догонит ее? Ведь он уже сказал все что мог. Видал обернулся к Гаррису.

– Передай, чтобы повернулся к камере левым профилем, – коротко бросил он, но в глазах на мгновение вспыхнула такая безбрежная боль, что Гаррис отшатнулся, как от удара.

– Да, мистер Ракоши.

Все, что болтали о Ракоши, оказалось неправдой. Он вовсе не был бесчувственным ублюдком. Этот человек способен страдать, и страдать искренне.

Валентина с бессознательной грацией направлялась к ожидавшему автомобилю. Видал не обратил на нее внимания, не произнес ни единого слова. Но разве не этого она хотела?

Валентина чуть выше подняла голову. Видал Ракоши навеки ушел из ее жизни. Теперь его место займет сын. Она незаметно провела рукой по животу. Странно, откуда взялась такая твердая уверенность, что у нее будет мальчик?

– Офис мистера Гамбетты, пожалуйста, – попросила она водителя и, устало откинувшись на спинку сиденья, прикрыла глаза. Съемки «Наследницы Елены» еще не закончились, но сцен с ее участием больше не будет. Она может покинуть Голливуд сразу же после разговора с мистером Гам-беттой.

Он, конечно, пригрозит подать в суд. И подаст.

Едва заметная улыбка коснулась ее губ. Те три фильма, которые она сделала с Видалом, принесли студии больше, чем все картины, вместе снятые за это же время. Если она пообещает ему, что останется и будет по-прежнему сниматься после рождения внебрачного ребенка, Гамбетту инфаркт хватит. Он, конечно, начнет настаивать на аборте. Попытается узнать, кто отец ребенка, и придет к быстрому и верному заключению.

– Мне очень жаль, но мистер Гамбетта просил ни при каких обстоятельствах не беспокоить его, – извинилась секретарша, когда Валентина вошла в приемную.

– Мне тоже очень жаль, – улыбнулась Валентина, – потому что придется его побеспокоить.

Теодор как раз разбавлял утренний кофе громадным количеством скотча. Ошеломленный неожиданным вторжением, он застыл, не донеся бутылку до чашки.

– Мне необходимо было увидеть вас, мистер Гамбетта, – сдержанно сказала она, – и поскольку я знала, что у вас сегодня тяжелый день, то и подумала, что это время самое подходящее.

Теодор почти мгновенно обрел самообладание и широко улыбнулся, мысленно напомнив себе не забыть немедленно уволить эту дуру секретаршу.

– Валентина, дорогая! Вы здесь всегда желанная гостья. Что случилось? Какие-нибудь недоразумения на студии, которые нужно срочно уладить?

– Нет.

Валентина уселась напротив него, и Теодор сделал еще одну мысленную заметку. В следующей картине она должна показывать ноги. Ничего подобного он никогда не видел. Потрясающе! Глаз не оторвешь!

– Я не смогу сниматься в «Цыганке и маркизе», «Наследница» – мой последний фильм.

Теодор глубоко вздохнул, положил руки на стол и наклонился вперед, стараясь принять вид доброго, снисходительного папаши. Подобные сцены не редкость – старлетки были благодарны за все, но такие звезды, как Валентина, желали сами выбирать роли. Только этого никогда не случится, пока он глава «Уорлдуайд»! Теодор прекрасно знал, какие фильмы принесут самые большие денежки в кассу. Однако он понимал также, что при необходимости, как сейчас, обязан быть терпеливым.

– Это великолепная роль, Валентина. Романа де Санта легла бы под Квазимодо, чтобы ее получить.

Валентина невольно усмехнулась.

– Вы правы, мистер Гамбетта, это хорошая роль. Я несколько раз прочитала сценарий.

– Ну, в таком случае… Теодор просиял и раскинул руки.

– Дело в том, что я беременна, и скоро это станет известно всем.

– Что?!

Глаза Гамбетты, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

– У меня будет ребенок, – повторила Валентина.

Теодор угрожающе вскочил. Чашка опрокинулась, темный ручеек пополз по столу, заливая напечатанные на машинке бумаги.

– Через мой труп!

Валентина отодвинулась от обжигающей струйки. Лицо Гамбетты сделалось багрово-фиолетовым, жилы на шее разбухли, воротничок стал тесным.

– Иисусе! Из всех идиотских, дурацких, глупых… – Он шагнул к ней, с трудом удерживаясь от ругательств. – Вам придется сделать аборт. Это займет совсем немного времени. Предоставьте все мне.

Немного придя в себя, он промокнул лицо платком.

– Хорошо, что вы пришли сразу ко мне и не попытались ничего сделать сами. Черт, да в этом городе полно врачей, и хороших, не то что всякие мясники, которые готовы изуродовать женщину. – Он погладил ее по руке. – Все будет хорошо, детка. Нам даже не придется менять график съемок…

– Вряд ли это возможно, – перебила его Валентина, пытаясь не выказать жалости к всесильному мистеру Гамбет-те. – Видите ли, я не собираюсь делать аборт.

– Но, конечно, вы…

Валентина решительно покачала головой.

– Нет, – твердо ответила она. – Никаких абортов. Я собираюсь рожать.

– Но послушайте, – вскинулся Теодор. – В этом городе такое просто неслыханно, а тем более на моей студии. Какой же у вас выход? Вернитесь из вашей сказочной страны, забудьте о фантазиях! Пора жить в реальном мире! У вас контракт на семь лет, из которых прошло всего два года! Вы величайшая звезда студии. И никто не позволит вам родить этого ребенка!

Валентина тоже поднялась.

– Прошу прощения, мистер Гамбетта. Я не намеревалась забеременеть. Однако теперь, когда это случилось, не может быть и речи о так называемом простом выходе из создавшегося положения!

– Но у вас просто нет выбора! – завопил Гамбетта. В уголках губ показались капельки слюны.

– Ошибаетесь, – спокойно заверила его Валентина. – Я могу родить ребенка или убить его. И уже объяснила вам, что именно выбрала.

Она с невозмутимым видом смотрела в глаза Гамбетте, и тот почувствовал, как на лбу выступил холодный пот.

– Но забеременев, вы нарушили контракт! – взорвался он, тяжело дыша. Тут ему пришла в голову новая мысль, и Тео немного успокоился: – Вы хотите больше денег? Это не проблема! Зрители от Фриско до Бостона выстраиваются в очереди за билетами на «Королеву-воительницу».

Но Валентина покачала головой. Длинные волосы, выбившись из узла, падали на плечи.

– Я не пытаюсь шантажировать вас, мистер Гамбетта. И знаю, что подписала контракт, а забеременев, нарушила его условия. Теперь вы можете подавать на меня в суд, и, вероятно, так и поступите. Но я приняла решение до того, как прийти сюда, и не собираюсь его менять.

– Попробуйте только поступить по-своему и больше вам никогда не работать в этом городе, – прошипел Гамбетта.

– Верю, – ответила она негромко, но таким тоном, что Тео мгновенно сменил тактику и вкрадчиво произнес: – Он не женится на вас, Валентина. Аборт и для него будет наилучшим выходом.

Кровь тяжелыми толчками стучала у нее в голосе. Он говорит о Видале! Настало время для первой неизбежной лжи.

– Тут вы ошибаетесь, мистер Гамбетта. Он женится на мне.

У Гамбетты был такой вид, словно его только что послали в нокаут.

– Ракоши?! Вы уверены? Он так сказал?

Валентина прямо взглянула в недоверчивые глаза Теодора.

– Я выхожу замуж не за мистера Ракоши, а за отца своего ребенка.

– Но я считал…

– Значит, неверно считали. Я собираюсь стать женой Паулоса Хайретиса, греческого пианиста и композитора, который приехал в Голливуд, чтобы писать музыку для «Мет-ро-Голдвин-Мейер».

Теодор Гамбетта медленно выдохнул. Значит, все не так уж плохо. Свадьба. Преждевременные роды. Ничего сверхъестественного, что студия не могла бы уладить, особенно если дело касается звезды такой величины, как Валентина.

– Но это огромное событие! Мы устроим грандиозное торжество! Свадьбу года! Отложим съемки «Цыганки и маркиза» на год! Скажем Луэлле, что помолвка несколько месяцев держалась в секрете. Что вы ждали только окончания съемок «Наследницы Елены». Черт, да мы даже можем устроить вам свадебное путешествие!

Но она вовсе не пришла в восторг от его великодушия – в ее глазах по-прежнему таилась печаль.

– Мне очень жаль, мистер Гамбетта, но мой жених не намерен оставаться в Голливуде.

Теодор непонимающе уставился на Валентину.

– Он хочет ехать в Нью-Йорк, а потом, возможно, в Европу. Во всяком случае, я собираюсь последовать за ним, куда бы он ни отправился.

Теодор пошатнулся и схватился за стол, чтобы не упасть.

– Что?! Вы готовы отдать все это… – он обвел рукой рекламные снимки актеров, украшавшие стены, – …за двух-грошового пианиста?

Глаза Валентины опасно блеснули.

– Я отдам все, чтобы быть с моим мужем. Прощайте, мистер Гамбетта.

Она протянула руку. Теодору не хватало воздуха. Никогда в жизни он не терпел поражения в словесных баталиях. Курица, несущая золотые яйца, преспокойно объявляет, что бросает кино! Кажется, у него сейчас будет удар!

Рука Валентины повисла в воздухе. Теодор оставался безучастен. Валентина пожала плечами, повернулась и быстро вышла из комнаты. Гамбетта проводил ее восхищенным взглядом. В этой девчонке столько решимости и мужества! Хотел бы он, чтобы некоторые из администраторов студии обладали такими же качествами!

Дверь за ней закрылась, и Гамбетта, вызвав секретаршу, велел соединить его с адвокатом. Он протащит ее через все суды в этой чертовой стране!

– На студию, пожалуйста, – попросила Валентина водителя, подставляя лицо свежему утреннему ветерку.

Она обещала позвонить Паулосу, как только закончит все дела на студии. Тогда они смогут пообедать вместе, и Валентина расскажет ему, как прошла встреча с Гамбеттой, и объяснит, что хотя съемки картины не закончены, режиссеру она больше не понадобится. Ну а потом они начнут строить планы на будущее. А пока ей нужно снять толстый слой грима, наложенный Уолли, и переодеть платье, сшитое по моде двадцатых годов, которое требовалось по роли.

Паулос. Теплая волна нахлынула на нее. Они станут настоящей семьей. По крайней мере между ними уже сейчас существуют симпатия и взаимное уважение. Многие люди, начиная совместную жизнь, не испытывают даже этого.

Высоко в холмах сверкали гигантские белые буквы, составлявшие название города – Г-О-Л-Л-И-В-У-Д-Л-Е-Н-Д – земля Голливуд. Под этим знаком она жила и работала, и вот теперь покидает его, возможно, навсегда. Но эти слова неизменно будут означать для нее жар и режущий глаза свет юпитеров, минуты бесконечного ожидания между дублями, неизбежное волнение при просмотре отснятого материала. Память о Видале.

Валентина поспешно отвернулась. Она любила его так, как никогда никого не сумеет полюбить. И ради любви должна его оставить.

Лимузин скользнул в открытые ворота студии и остановился в конце обсаженной олеандрами дорожки, ведущей к ее бунгало.

– Я недолго, – пообещала она шоферу. – От силы полчаса.

Невдалеке царила обычная деловая суматоха. Люди перебегали от одного павильона к другому. Раздавался стук молотков и визжание пил – возводились одни декорации и разбирались другие. Нараставшее возбуждение было почти ощутимым. Валентина остановилась на секунду, чтобы в последний раз насладиться им. Вскоре эта страница жизни навсегда закроется.

Она упрямо тряхнула головой и направилась к двери бунгало. В этот миг на нее упала темная тень, и Валентина круто развернулась, чувствуя, как отливает от лица кровь.

– Мне нужно поговорить с тобой о «Цыганке и маркизе», – сдержанно начал Видал. Это была ложь, но он не знал, какой предлог еще придумать.

Спазмы сжали горло Валентины, а губы так пересохли, что она с трудом смогла пробормотать:

– Я только сейчас виделась с мистером Гамбсттой. Вам придется работать с другой актрисой.

Потрясение Видала было так велико, что тонкий налет сдержанности мгновенно слетел.

– Да ты с ума сошла! Костюмы сшиты, декорации поставлены, половина долины Сан-Фернандо превращена в пейзаж средневековой Испании…

– Надеюсь, съемки начнутся по графику. – заметила Валентина, пытаясь оторвать от него взгляд, мечтая лишь о том, чтобы ее сердце перестало выстукивать барабанную дробь. – Но я не стану играть в этом фильме.

Видал почувствовал, как леденеет в жилах кровь. Это не плохое настроение, не истерика. Валентина что-то скрывает от него.

Внезапный страх сжал его сердце.

– Почему? – вскинулся он, стискивая зубы. На щеке бешено задергалась жилка.

Олеандры словно смыкались над ними, наступая с обеих сторон. Валентина знала, что пока она жива, будет ненавидеть этот назойливый аромат, и самый вид этих цветов станет всегда напоминать ей об этой ужасной, последней минуте.

– Я покидаю Голливуд, – сказала она с дрожью в голосе. – Выхожу замуж за Паулоса Хайретиса и уезжаю с ним на восток.

Кожа, словно пергамент, обтянула его скулы. Глаза превратились в бездонные черные колодцы, в которых она не могла ничего прочитать. Видал молчал так долго, что Валентина сначала не поняла, слышит ли он ее.

Студийный администратор, проходивший мимо ее лимузина, громко поздоровался, но не получил ответа. Стайка секретарш пробежала следом, болтая и смеясь. Счастливые и беззаботные.

– Не понимаю, – выговорил он наконец, и в его взгляде мелькнуло презрение. – Знает ли Паулос Хайретис, какая у тебя мелкая душа и пустое сердце, liba[19]?

Он стоял так близко, что Валентина ощущала жар его тела, запах кожи, смешанный с запахом дорогого одеколона. Она выпрямилась, гордо держа голову в ореоле дымчато-темных волос.

– Ошибаешься, у меня не пустое сердце, Видал Ракоши!

Глаза ее яростно сверкнули. Повернувшись, Валентина ушла, ничего не слыша из-за шума крови в ушах, не вытирая катившихся по щекам слез.

– Ты очень бледна, – покачал головой Паулос, усаживая ее за столик в «Браун дерби».

Валентина с трудом выдавила из себя улыбку.

– Именно это сказал мне гример сегодня утром. Он утверждал, что я нуждаюсь в отдыхе, и я пообещала ему взять отпуск, и очень долгий.

Паулос рассмеялся и взял ее за руку.

– У меня для тебя подарок, – объявил он, вкладывая ей в руку маленькую обтянутую бархатом коробочку.

Серые глаза с тревогой наблюдали, как Валентина открывает крышку. Внутри оказалось кольцо с аквамарином в форме сердца.

– О, Паулос, оно изумительно!

Он осторожно взял кольцо с атласной подушечки и надел ей на безымянный палец левой руки.

– Я купил его потому, что оно напомнило мне о тебе, – пояснил он. – Камни такой формы очень редко встречаются в природе, и ювелиры Ван Клиффа отшлифовали его на совесть. – Он сжал ее ладонь и голосом, хриплым от нахлынувших эмоций, продолжал: – Такого второго кольца больше нет, Валентина. Точно так же как во всем мире нет женщины, подобной тебе.

Он поднес ее руку к губам и нежно поцеловал.

– Теперь мы по-настоящему помолвлены. Тонко очерченное лицо светилось счастьем.

Ее руки лежали в его ладонях, и тихий покой и радость, которые она узнала лишь с ним, вновь наполнили Валентину. Паулос – ее прибежище, спасение и защита. Если он захочет, чтобы они поженились сегодня, она согласится.

– Я сказала мистеру Гамбетте, что выхожу замуж и не смогу выполнить условия контракта, – сообщила она, когда официант поставил на стол бутылку сухого шампанского «Мумм» в ведерке со льдом.

– И что ответил великий мистер Гамбетта, когда услышал новости? – осведомился Паулос весело, хотя в его взгляде светилась тревога. Гамбетта не сдастся без борьбы, и борьба обещает быть не только нелегкой, но и грязной.

– Похоже, он был не слишком доволен, – вздохнула Валентина, слегка улыбаясь, и крепче сжала пальцы Пауло-са. – Как скоро мы сможем уехать? Сегодня утром сняли последнюю сцену с моим участием. Больше я не понадоблюсь.

– Нам нужно получить разрешение на брак. Если мы поженимся в Лос-Анджелесе, начнется такое! Настоящий фурор! Муниципалитет так и кишит шпионами прессы! Луэлла Парсонс узнает обо всем прежде, чем мы покинем здание! Давай поженимся у судьи в каком-нибудь городке на восточном побережье!

Валентина всмотрелась в озабоченное лицо жениха и мягко спросила:

– Именно такую свадьбу ты хочешь, Паулос? Короткую церемонию в присутствии американского судьи?

Улыбка Паулоса стала еще шире.

– Пока этого вполне достаточно. Чем скорее мы поженимся, тем лучше, а это скорейший способ. Позже…

Он осекся, внезапно потеряв уверенность в себе.

– Что? – ободряюще опросила она.

– Позже я захотел бы, чтобы все было, как полагается. Настоящая греческая свадьба по православному обряду, в присутствии всей семьи.

Валентина еще сильнее стиснула его руку.

– Значит, твое желание исполнится, но вторая свадьба должна сразу же последовать за первой, не так ли? Иначе я повергну в ужас своим видом и фигурой всех твоих родных!

Паулос, рассмеявшись, кивнул:

– Я хочу вернуться домой и как можно скорее познакомить тебя с родственниками.

– Расскажи мне о них, – попросила Валентина, отчаянно стараясь не думать о Видале. – Где они живут? Есть у тебя братья и сестры?

– Дом моей семьи в Афинах, но с тех пор как умер отец, мать и две сестры большую часть года проводят в летнем доме на Крите.

– Как зовут твоих сестер? Сколько им лет? – расспрашивала она с жадным интересом.

– Аристее пятнадцать, а Марии девятнадцать.

Валентина откинулась на спинку кресла, пораженная перспективой получить сразу двух молодых золовок, и слегка нахмурилась.

– А твоя мать? Она будет очень расстроена, что ты женишься не на гречанке?

– Она будет плакать, и рыдать, и рвать на себе одежду, – усмехнулся Паулос, – и прорицать, что я никогда не буду счастлив и опозорил семью.

Глаза Валентины в ужасе расширились. Паулос весело рассмеялся.

– Потом она увидит тебя и влюбится с первого взгляда, и станет рассказывать всем и каждому, как повезло семейству Хайретисов, что такая красавица стала ее дочерью.

Валентина облегченно вздохнула.

– Она в самом деле полюбит меня?

– Всем сердцем. Теперь у тебя есть семья. Когда выходишь замуж за грека, получаешь не только мужа, но в придачу мать, сестер, кузенов и еще множество всякой родни.

Валентина перегнулась через стол.

– Давай сегодня же попытаемся получить разрешение, Паулос, – настойчиво попросила она. – Не стоит обращать внимания на шумиху.

Глаза Паулоса жарко блеснули.

– Согласен, – сказал он, поднимаясь и забыв о нетронутом шампанском. – Поженимся, как только найдем судью, который проведет церемонию.

Свадьба получилась тихой и скромной и длилась всего несколько минут. Лейла была подружкой невесты, а Клер и Саттон Хайды – свидетелями. Валентина надела не слишком длинное простое платье из кремовых кружев и держала в руке букетик маленьких розовых бутонов. С той минуты, как Паулос надел ей на палец кольцо, она ни разу не усомнилась в принятом решении.

Они провели медовый месяц в Нью-Йорке, а потом отплыли на «Куин Мэри» в Саутгемптон. Всего за несколько недель жизнь Валентины разительно переменилась. Теперь в центре внимания был Паулос. Он давал концерты в Лондоне, Париже и Риме. Хотя репортеры и фотографы постоянно устраивали засады на Валентину, чтобы вовремя увидеть таинственную звезду и успеть сделать снимок, Паулос скоро наловчился отпугивать их и следить, чтобы жену оставляли в покое.

– Ты хотела бы еще раз выйти замуж? – спросил он как-то утром, когда они завтракали на балконе отеля в Риме. – Во всем белом и в церкви?

Валентина хихикнула.

– А ты не думаешь, что я буду выглядеть несколько странно? Чересчур… налившейся, – осведомилась она, с восторгом показывая на округлившийся живот.

– Во всяком случае плодоносной, – усмехнулся Паулос, вручая ей письмо. – Моя мать ждет нас на Крите двадцать седьмого и возмущается нашей непристойно короткой свадьбой. Она жаждет церковного венчания со священником, ладаном, свечами и свадебным пирогом.

– Но это невозможно! – запротестовала Валентина. – Она знает, что ребенок должен появиться через пять месяцев!

Глаза Паулоса весело заискрились.

– Ей это совершенно все равно. Она типичная греческая мать, которую лишили удовольствия и счастья присутствовать на свадьбе единственного сына, и теперь она желает это исправить. Что ты скажешь?

Валентина беспомощно засмеялась:

– Что я могу сказать? Хорошо, мы поженимся еще раз, но мне понадобится палатка, чтобы скрыть свое состояние!

Паулос перегнулся через стол и поцеловал жену.

– Не волнуйся, дорогая. Греки очень практичный народ. И видят лишь то, что хотят видеть, а перед ними предстанет неотразимо прекрасная невеста.

В Гераклионе их встречало все семейство Хайретисов. Мать Паулоса приветствовала невестку крепкими объятиями и потоком радостных греческих слов.

– Она говорит, что ты ее дочь, – перевел Паулос, широко улыбаясь. – И что она счастлива принять тебя в нашу семью.

Госпожа Хайретис просияла и звонко расцеловала Валентину в обе щеки. Мария и Аристея, смущаясь, выступили вперед, но вскоре освоились, видя, что невестка не собирается важничать.

– Теперь мы едем на Аджиос-Георгиос, – сказала по-английски госпожа Хайретис с сильным акцентом и с трудом подбирая слова. – Я показать тебе Крит, дочка. Америка нет такой красивый место, как Крит.

– Крит – земля богинь и мифов, – шепнул Паулос, пока все шли к машинам. – Там ты почувствуешь себя дома.

Так и получилось. Сразу же. Дорога шла вдоль побережья, мимо крохотных бухточек и скал цвета ржавчины. Вокруг расстилался сельский пейзаж. Повсюду были рассыпаны маленькие деревеньки с чисто выбеленными домиками и микроскопическими садиками, пестревшими цветами, где работали женщины, одетые с головы до ног в тяжелую черную саржу. Попадались ветряные мельницы – их огромные белые крылья трепетали на ветру, словно снежные цветы. Иногда на горизонте появлялся пастух со стадом и лающим псом.

– Тебе нравится? – обеспокоенно спросила Мария, очевидно, желая угодить невестке.

– О да, – кивнула Валентина, сияя глазами. – Очень нравится, Мария.

Аджиос-Георгиос раскинулся на юго-восточной стороне острова, самой дальней и безлюдной. Машина подпрыгивала и переваливалась на ухабах. Слева взмывали к небу Белые горы Крита и подножия холмов сбегали к самому берегу. Тут и там виднелись скопления домов, козы и овцы с трудом добывали пропитание, щипля скудную траву, которая почти не росла на бесплодной каменистой почве. Голубоватая полынь задевала за борта машины, иудины деревья словно реяли в воздухе облаками бесчисленных сиреневых цветочков, и ветер доносил ароматы вербены и лаванды.

Дорога повернула от берега в глубь суши и постепенно поднималась наверх, пробиваясь сквозь густые заросли. Белые горы действительно были белыми – величественные неприступные серебряные скалы, перерезанные черными пропастями.

– Только орлы и горные козы живут там, – застенчиво пояснила Мария, заметив, с каким благоговением оглядывает Валентина седые вершины. Голые серые скалы сверкали на солнце. – Там, куда не может подняться смертный, был рожден Зевс, отец богов, – почтительно прошептала девушка.

Валентина прониклась искренней симпатией к новой родственнице. Мария говорила по-английски гораздо лучше, чем описывал Паулос, но, несмотря на образование и налет цивилизации, все же верила в древних богов. Похоже, для Марии их существование было непреложным фактом, и Валентина уже была готова поверить, будто Зевс и впрямь появился среди сияющих вершин, что Тезей убил Минотавра во дворце Кноссоса, а Пан по-прежнему играет на свирели на берегах быстрых горных ручьев.

Рука Паулоса накрыла ладонь Валентины, и она крепче сжала его пальцы. Впервые в жизни она стала частью большой семьи. Сознание этого опьяняло, кружило голову.

Дорога начала спускаться вниз, извиваясь серпантином по крутому горному склону, и неожиданно впереди показались лимонная рощица и море, набегающее на полоску золотистого песка.

– Вилла «Ариадна», – объявил Паулос. – Дом, из которого выдали замуж мою мать, и оттуда пойдем в церковь мы. После свадьбы она вернется в Афины с Марией и Ари-стеей, а мы останемся здесь, сколько захотим. Деревня вон там, справа.

Белоснежные стены поблескивали на солнце, и Валентина заметила оливковые и фруктовые деревья, а под ними пасущегося ослика.

– Это дом моего отца! – гордо объявила Эванджелина Хайретис. – Он был настоящий критянин. Очень тут храбрый и очень красивый.

Они высыпали из машины, и Валентина прошла через террасу, утопающую в жасмине, в прохладные комнаты с мозаичными полами. Этот дом она никогда не покинет добровольно. Дом, в котором она останется, пока не родится ее малыш.

Пожилая горничная, еще дороднее Эванджелины Хайретис, в накрахмаленном белоснежном фартуке поверх черного доходившего до щиколоток платья, низко присела перед Валентиной, а потом обнесла всех крошечными рюмками миндального ликера.

Паулос осушил свою одним глотком, но Валентина, заметив, что Мария и Аристея лишь скромно пригубили, последовала их примеру. Потом внесли маленькое блюдо засахаренных фруктов и высокие стаканы с прозрачной прохладной водой. На этом традиционная церемония приветствия закончилась, и Эваиджелипа Хайретис торжественно провела Валентину по всем комнатам. Необъятная грудь свекрови удовлетворенно колыхалась при каждом восторженном вздохе Валентины.

На стенах ничего не висело, и единственным украшением были пляшущие тени гранатовых деревьев, заглядывающих в открытые окна. Зато на кроватях лежали искусно вышитые покрывала с кружевными оборками. Мебель была изящной, украшенной тонкой резьбой.

Ночью, когда они лежали в постели, вдыхая душистый ночной воздух, Валентина прижала руку Паулоса к своей щеке.

– Ты сделал меня самой счастливой, Паулос! Я не смела рассчитывать на такое.

Паулос всмотрелся в смутно белеющее в темноте лицо Валентины.

– Я люблю тебя, – просто ответил он и, обняв жену, припал к губам нежным поцелуем.

И все окружающее исчезло; в мире остались только сплетающиеся в объятиях тела, тихие страстные стоны, и отдаленный шум волн, бесконечно наползающих на мокрый песок.

На свадьбу собралась вся деревня. Мария и Аристея исполняли роли шаферов, державших маленькие свадебные венцы над головами жениха и невесты, пока бородатый священник совершал таинство. На Валентине было белое кружевное платье, в котором венчалась когда-то мать Паулоса: правда, швы в талии пришлось расставить. Фамильная вуаль невест Хайретисов была накинута на волосы, в руках – молитвенник Аристеи и букет шиповника, сорванного Марией.

Свадебное пиршество устроили под платанами на деревенской площади. На белых скатертях расставили блюда с голубцами в виноградных листьях, баклажанами и фасолью в остром соусе, рыбой и курами. На десерт подавали медовые коврижки, свежий инжир, шелковицу и гранаты.

Паулос переоделся в национальный греческий костюм и выглядел поистине великолепно в черных сапогах до колен, панталонах, черной рубашке, широком поясе-шарфе и жилете с яркими узорами.

На Марии и Аристее были длинные юбки, прикрытые белыми передниками с чудесной вышивкой ручной работы, и вышитые крестьянские блузы. На шее и запястьях красовались золотые ожерелья и браслеты.

Танцевали все – от мала до велика. Паулос утверждал, что всякий истинный грек любит танцевать, и в доказательство цитировал Валентине «Илиаду».

Узо и вино текло рекой, и даже священник в митре отбивал ногами такт. Танцы были головокружительно быстрыми, зажигательными, когда присутствующие танцевали с переплетенными руками. И медленные хороводы, и танцы, в которых участвовали одни мужчины.

– Stin iyassas, – повторяли сельчане, салютуя стаканами Валентине. – Ваше здоровье.

– Panta yia, – просиял в улыбке священник. – Будьте счастливы.

Валентина кружилась и подпрыгивала так, что платье обвивалось вокруг щиколоток. Здесь не суетились фотографы. Не толкались репортеры. Для людей Аджиос-Георгиос она была не Валентиной, голливудской звездой, а госпожой Хайретис, невесткой Эванджелины Хайретис, женой Паулоса Хайретиса. Она обрела дом и семью и не хотела ничего иного.

Глава 18

Хейзл Ренко никак не могла решить, класть ли на стол утренние газеты. Видал только что закончил картину, а в периоды простоя у него вошло в привычку лениво и не спеша завтракать, просматривая все американскую периодику и те иностранные издания, которые удавалось достать шоферу. Заголовки всех сегодняшних газет кричали о том, что Валентина, экранная дива, пожертвовавшая славой и известностью ради семейной жизни, родила в Афинах сына, и Хейзл не имела представления, как воспримет новости хозяин дома.

Видал так разительно переменился с тех пор, как его протеже неожиданно покинула Голливуд вместе с молодым мужем, а позже объявила о своем намерении никогда больше не возвращаться. Его ссоры с Теодором Гамбеттой скорее походили на настоящие сражения и приводили в ужас всех окружающих, но тем не менее Видал не позволял Теодору сказать ни единого плохого слова о Валентине.

Морщины, сбегавшие от носа к губам, стали глубже. Кажется, за одну ночь в черных как смоль волосах появились серебряные нити. Однако в тридцать два года он по-прежнему оставался одним из самых молодых, смелых и талантливых режиссеров Голливуда.

Хейзл пересекла террасу и направилась к столу. Бессмысленно делать вид, что водитель не достал сегодня газет. Видал немедленно поймет, что она солгала, и заподозрит неладное, а когда все-таки узнает новости, окончательно выйдет из себя, и будет только хуже.

Она положила газеты рядом с прибором Видала, заметив, что на столе стоят холодная утка, ледяное пиво, паштет из гусиной печени, салями и черный хлеб из грубой ржаной муки. Пристрастия Видала также претерпели изменения. Когда она впервые появилась в Вилладе, Видал завтракал как все американцы – дыня, горячие булочки с маслом, крепкий черный кофе. Теперь он, казалось, нисколько не заботился, вписывается ли в общество, к которому принадлежал. Даже его акцент стал куда заметнее: подчеркнутое ударение на первом слоге каждого слова. Он стал человеком, которого люди старались избегать. Мрачный, вспыльчивый, он редко улыбался, но даже в эти мгновения его глаза оставались жесткими и холодными. Хейзл забыла, когда слышала его смех.

– Доброе утро, Хейзл.

Кариана вышла к столу в пеньюаре из воздушного голубого шифона.

– Доброе утро, Кариана.

Все трое уже давно звали друг друга по именам, отбросив неуместные в подобных обстоятельствах формальности.

Кариана уселась, и горничная поспешила налить ей горячего шоколада. Она поднесла чашку к губам, не обращая внимания на газеты, и поглядела на голубую гладь океана пустыми безмятежными глазами. Хейзл посмотрела на нее и качнула головой, гадая, уж не стали ли перемены, которые они считали улучшением, очередным признаком падения в пропасть безумия. Теперь Кариана выглядела куда спокойнее, истерики и побеги из дома прекратились. С того последнего случая перед отъездом Валентины из Голливуда не было ни одного приступа. Но тот день Хейзл никогда не забудет. Конечно, она очень переволновалась тогда из-за исчезновения Карианы, но главное, она впервые увидела в жизни, а не на экране, героиню фильма «Королева-воительница». Было в Валентине нечто беззащитное и в то же время вызывающее, особенно когда она настаивала на встрече с Видалом. Хейзл успела заметить недоумение на этом прелестном лице и почувствовала жалость к молодой женщине. Почему? Этот вопрос она часто задавала себе. Именно Кариана заслуживала жалости, однако сердце Хейзл болело за Валентину.

Она еще раз взглянула на снимок: улыбающаяся Валентина прижимает к груди новорожденного сына. Ее жалость явно неуместна. Как раз в ту минуту, когда все лихорадочно искали Кариану, Валентина уже была влюблена в греческого пианиста – недаром в газетах тактично упоминалось о том, что ребенок родился преждевременно.

Хейзл улыбнулась. Со дня свадьбы прошло всего семь месяцев.

– Я, наверное, поеду сегодня по магазинам, – мечтательно протянула Кариана, запрокидывая голову так, что длинные волосы заблестели золотом на утреннем солнце. – Отправимся на бульвар Уилшир, и я накуплю себе платьев, а может, и каких-нибудь мехов.

Хейзл согласно кивнула, но неотвязные сомнения вернулись. Поездки за покупками стали почти ежедневными, хотя Кариана редко надевала дорогие платья и меха. Вряд ли она помнила, что вообще покупала. Она постоянно все забывала. Иногда начиная предложение, не могла его закончить. Не помнила, в какую комнату идет и зачем. Временами затруднялась назвать свое имя и считала, что по-прежнему живет в доме отца.

Видал с таким облегчением воспринял прекращение необъяснимых перепадов настроений у Карианы, что Хейзл не осмеливалась упомянуть, как опасны могут стать ее апатия, вялость и странная забывчивость. Но для Видала любое состояние Карианы было предпочтительнее мании, превращавшей жену в фурию, одержимую дьяволом. Теперь он мог даже приглашать в Вилладу гостей, и жизнь обрела подобие нормальной. Но интуиция подсказывала Хейзл, что весь этот покой очень обманчив.

Видал присоединился к женщинам, даже не переодев бриджей и сапог, в которых ездил на утреннюю прогулку.

– Доброе утро, Кариана. Хорошо спала?

Жена повернула голову в его сторону. Медленная улыбка раздвинула ее губы, однако она тут же отвернулась и вновь уставилась вдаль.

– Доброе утро, Хейзл. Какие планы на сегодня? – осведомился Видал, наливая себе ледяного пива. Он не выносил присутствия слуг за завтраком, и горничная появлялась только затем, чтобы налить очередную чашку шоколада для Карианы.

– Кариана хотела поехать по магазинам.

Если Видалу не слишком понравилась перспектива очередного опустошения его банковского счета, он не подал виду. Покупки отвлекали Кариану, занимали все ее время и казались единственным средством от депрессии и взрывов буйства.

– Прекрасно, – кивнул он, доедая холодную утку и мысленно повторяя доводы, которыми собирался убедить Мейера поставить «Евгению Гранде» Бальзака.

Луис Мейер, конечно, откажется. Дескать, сюжет отнюдь не коммерческий и публика мало интересуется классикой. Но Видал просто обязан убедить его в противоположном. Основное – не ошибиться с выбором актрисы на главную роль.

Он отодвинул блюдо с уткой. Она была бы идеальной героиней. После выхода на экраны фильма с Валентиной в роли Евгении все студии в городе лихорадочно бросились бы подражать Видалу, пытаясь снять картину по произведению классики, которая получила бы такую же известность.

Но в душе Видала царил холод, словно потеря Валентины льдом сковала сердце и этот лед так и не растаял. И неизвестно, растает ли.

Видал потянулся за газетой, и Хейзл старательно отвела взгляд, притворяясь, что занята Карианой. Ему в глаза бросился заголовок:

«СЫН ГОЛЛИВУДСКОЙ ЗВЕЗДЫ, ПОЖЕРТВОВАВШЕЙ ВСЕМ РАДИ ЛЮБВИ».

Ниже была помещена фотография улыбающейся Валентины на больничной постели с ребенком на руках. Паулос Хайретис обнимал жену за плечи, с гордостью глядя на нее и сына.

На террасе тотчас наступила гробовая тишина. Ни шуршания газет, ни стука вилок. Хейзл, отважившись, повернула голову. Девушке показалось, будто Видал превратился в камень. Темные как ночь глаза странно блестели. Резко отодвинув стул, он вскочил и в неудержимой ярости метнулся в дом.

Кариана даже не шевельнулась и словно не заметила внезапного исчезновения мужа.

– Знаешь, – мечтательно произнесла она, – если бы перевоплощения действительно существовали, я хотела бы стать облаком. Плыла бы по небу долго-долго, и иногда, иногда, когда начинались бы бури…

Ее голос замер, но Хейзл заметила, что хотя лицо Карманы оставалось абсолютно спокойным, пальцы под столом терзали кружево пеньюара так, что тонкая ткань разлеталась в клочья.

Видал промчался через дом и устремился к конюшне. Сегодня он не способен говорить с Мейером. И вообще ни с кем. Его сжигали такие опустошающие злоба и ревность, что его плоть словно распадалась. Паулос Хайретис дал ей то, чего он никогда бы не смог дать – ребенка. Ребенка, рожденного в браке.

Видал пришпорил коня и безжалостно погнал его вперед. Впервые Видал осознал, что каждое утро просыпался с тайной надеждой. Надеждой на то, что Валентина вернется. Что оставит Хайретиса. Надеждой, которая только сейчас была растоптана.

И всадник, и конь порядком притомились – пот лил с них ручьями, но они взбирались все выше и выше в холмы, не сбавляя шага. Видала пожирало желание. Терзало. Мучило. Ему всего тридцать два. Как он проживет до конца дней своих без Валентины? Как сможет существовать?

Видал натянул поводья, и когда лошадь встала, спрыгнул и бросился на землю, в отчаянии зарывшись лицом в ладони. Когда он поднялся, солнце уже закатилось. Видал провел здесь целый день. Сев на коня, он поскакал домой. В сумерках его лицо казалось ожесточившимся и постаревшим. Если он не может получить женщину, которую любит, значит, найдет других. Десятки. Сотни. Тысячи, если понадобится. И настанет день, когда он забудет о боли в объятиях одной из них. Он вправе ждать от жизни большего, нежели роль опекуна и защитника безумной, живущей с ним под одной крышей женщины.

Весь Голливуд был потрясен. Ракоши брал и бросал самых прекрасных женщин города, заботясь об их репутации так же мало, как о своей собственной. Его называли венгерским дьяволом, и слухи о разнузданных похождениях Ракоши смаковались за каждым обеденным столом, на каждой вечеринке. Говорили, что он каждую ночь занимался любовью с тремя и даже четырьмя женщинами. Самая яркая звезда студии «Парамаунт» пыталась покончить с собой после того, как Ракоши бросил ее. На студии «XX век Фокс» не осталось ни одной актрисы, не побывавшей в его постели. Романтические приключения Эррола Флинта на этом фоне казались всего-навсего проделками зеленого юнца.

Хейзл Ренко читала светскую хронику, отвечала на бесконечные телефонные звонки и не переставала задаваться вопросом, неужели ей предстоит идти по жизни, испытывая горькую жалость к людям, которых она любила всем сердцем. Но что бы ни вытворял Видал вне дома, в Вилладе все текло по-прежнему.

Видал был неизменно вежлив с Карианой, и все ее желания немедленно исполнялись. Хейзл старалась не допускать к ней репортеров и никогда не подзывала к телефону, если звонили посторонние. В доме не оставлялось на виду ни одной газеты. Кариана Ракоши, единственная во всем Голливуде, пребывала в неведении относительно бесчисленных романов мужа. Она отстранилась, ушла в свой мир, куда никто, кроме нее, не мог проникнуть. Поездки по магазинам прекратились. Теперь она довольствовалась тем, что часами сидела с одной и той же вышивкой в руках, к которой даже не притрагивалась, уставясь в горизонт, словно там лежало решение всех ее проблем.

«Наверное, – думала Хейзл, пытаясь уговорить Кари-ану войти в дом после того, как солнце давно село, – ей было бы лучше в лечебнице. Тогда Видал смог бы снова жениться».

Но никто из звезд и старлеток, с которыми связывали его имя, не мог заставить Видала хотя бы улыбнуться. Иногда Хейзл казалось, что на лице Ракоши навсегда застыло мрачное, угрюмое выражение.

Глава 19

Валентина успела несколько минут подержать ребенка, прежде чем Паулосу позволили войти. Малыш весил почти десять фунтов, и это обстоятельство тщательно скрывали от прессы – приходилось, хотя бы ради матери Паулоса, делать вид, что роды были преждевременными.

В лице мальчика не было ничего от Валентины. Вылитый Видал – та же угольно-черная грива непокорных волос. Глаза сначала были зажмурены, особенно когда он оглушительно вопил. Но как только няня положила ребенка на руки Валентине – тот успокоился, и глазки открылись. Впервые мать и сын увидели друг друга. Хотя няня категорически утверждала, что у всех новорожденных голубые глаза, его оказались темными, с густыми ресницами. Маленькие кулачки высвободились из одеяла, в которое малыша завернула няня – он, как и отец, не терпел никаких ограничений.

Валентина с благоговением коснулась нежной, как лепесток, щечки, обводя еще не оформившиеся черты и твердо зная, какими они станут через несколько лет – сильный подбородок, высокие скулы, разлетающиеся брови. Таким сыном Видал мог гордиться. А они с Паулосом будут любить и беречь.

Паулос вбежал в комнату, и облегчение, отразившееся на его лице, не смогло скрыть страданий, пережитых за те часы, пока Валентина в муках рожала сына.

Он быстро подошел к ней и нежно поцеловал, как всегда тревожась только за жену.

– Как ты, любимая? Очень тяжело пришлось? Они не хотели меня впускать, но я слышал, как ты кричала…

Валентина улыбнулась, ощущая в этот миг почти материнскую любовь к мужу.

– Дорогой, роды были совсем легкими. Правда.

Он сел рядом и впервые с потрясенным изумлением перевел взгляд с сияющей жены на туго запеленутыи сверток у ее груди. Он никогда раньше не видел новорожденных и нерешительно протянул палец, который немедленно оказался стиснутым в маленьком красном кулачке.

– Она просто восхитительна, дорогая. Совершенно невероятная малышка!

– Это он, – весело поправила его Валентина.

Малыш снова жалобно сморщился, побагровел, открыл маленький ротик, испуская оглушительный вопль.

– По-моему, он голоден, – сказала Валентина няне-англичанке, которая тотчас вошла в комнату.

– Вряд ли, – уничтожающе бросила та. – Просто вы слишком долго держали его. Подслащенная вода – все, что ему сейчас нужно. Завтра можете начинать кормить грудью.

Ребенка бесцеремонно выхватили из рук матери и унесли.

– Они очень властные, верно? – ухмыльнулся Паулос.

– Да, – согласилась Валентина, все еще ощущая тепло и тяжесть маленького свертка. – Не останусь здесь ни на день больше, чем необходимо, Паулос. Хочу быть дома с тобой и малышом.

– Как мы его назовем?

– Не знаю, – беспомощно отозвалась Валентина. – Думаю, ему не подойдет американское имя. Он совсем не похож на американца, правда?

– С таким хохолком он выглядит в точности как грек, – объявил Паулос, лукаво блестя глазами. – Давай назовем его Александр.

– Идеальное имя, – объявила Валентина, поднимая голову в ожидании поцелуя.

Несколько месяцев они почти не покидали виллу и жили дружной семьей. Им не хотелось расставаться, и Паулос отклонял все предложения выступить в Лондоне и Париже.

– Я нужен сейчас здесь, – объяснил он, когда Валентина мягко протестовала, боясь, что он из-за нее забывает о музыке. – Моя карьера может подождать.

Для Валентины такая жизнь была сказочно неправдоподобной, похожей на сон. Александр рос и набирался сил, целыми днями играя и засыпая на одеяле, в тени платана, под музыку Баха и Листа. Валентина сидела рядом, шила или просто смотрела на сына, переполненная любовью к 282 этому крошечному человечку, чувствуя, что наконец вознаграждена за свое безрадостное детство. У нее были Паулос и Александр, а если иногда глаза женщины становились грустными и задумчивыми при воспоминании о еще одном человеке, живущем на другом конце света, человеке, которого она любила, об этом знала только она.

Когда Александру исполнился год, Паулос вернулся к концертной деятельности и взял с собой жену и ребенка. «Таймс», «Монд» и «Фигаро» часто публиковали снимки семьи Хайретис, приезжавшей в Лондон, Париж или Рим на выступления Паулоса. Они путешествовали налегке, без обычной в таких случаях шумихи. Валентина сама несла Александра, вежливо, но решительно отказываясь давать интервью. Зимой они уезжали в Швейцарию кататься на лыжах, и там, в горах, Александр сделал первые неверные шаги. Летом они вернулись на Крит и часто приглашали в гости родных и друзей Паулоса, а по вечерам сидели с деревенскими жителями в таверне и шли домой, обнявшись, по берегу, залитому лунным светом.

Интерес публики к Валентине не угас, несмотря на то, что она вот уже третий год как не снималась. Голливудские продюсеры неустанно пытались залучить ее обратно, но Валентина неизменно повторяла, что никогда не вернется в Голливуд и с кино покончено навсегда.

Теперь во время их нечастых приездов в европейские столицы Александр ковылял рядом, принимая как должное внимание, уделяемое родителям. Нетерпеливо отбрасывая со лба темную прядь, он называл себя Скандером и требовал, чтобы ему тоже дали забавную штучку со вспышкой, которая так громко щелкает.

Паулос все больше времени посвящал сочинению музыки, находя особенную радость в этом новом витке своей карьеры, особенно когда его стали именовать в прессе «Паулос Хайретис, композитор и пианист». Его слава росла, и Валентина была полна гордости за мужа.

Александр хорошо знал английский, греческий, немного французский и критский диалект, который даже Паулос понимал с трудом. Последнему тот научился у садовника.

– Пора подумать о школе, любимая, – не раз повторял Паулос, но Валентина только качала головой и твердила, что еще слишком рано. Паулос смеялся, зная, что никакая сила на земле не разлучит Валентину с ее любимым Сканде-ром. Когда он подрастет, придется поселиться в Лондоне или Женеве, где малыш сможет посещать хорошую дневную школу.

Лето тридцать восьмого они провели на Крите. В Европе уже шла война, и сочинение музыки стало основным занятием Паулоса – он практически не давал концертов.

Прочитав последние прибывшие из Англии газеты, Паулос мрачно нахмурился. Муссолини с каждым днем становился все агрессивнее, а Гитлер захватил почти всю Восточную Европу. Крит больше не был безопасным местом для его жены и ребенка.

В открытое окно он видел, как они играют: Валентина бросала ярко-красный мяч, а Александр со смехом бежал за ним – сильный, крепкий мальчонка, с блестящими темными глазами и вечно растрепанными волосами. Будь он его родным сыном, Паулос не мог бы любить его больше.

Он нерешительно поднялся, и цветы, стоявшие в вазе на пианино, задрожали от толчка. Розовые анемоны, бумажно-белые гроздья нерагулы, высокие фиолетовые дельфиниумы, пестрые, похожие на тюльпаны рябчики. Валентина собирала их каждое утро, отправляясь вместе с Александром к подножию Белых гор.

В Нью-Йорке нет рябчиков и дельфиниумов, и Паулос знал, что Валентина будет возмущена самой мыслью о разлуке. С тяжелым сердцем он направился через сад к берегу.

Александр увлеченно гонялся за волнами. Валентина сидела на песке, обняв колени, и сверкающими от удовольствия глазами наблюдала за сыном. Тяжелые волосы были зачесаны назад и скреплены массивными черепаховыми гребнями. За все годы, проведенные вместе, Паулос так и не привык к красоте жены.

– Нам следовало назвать его Посейдоном[20]. Он лучше чувствует себя в воде, чем на суше, – заметил Паулос, устраиваясь рядом с женой и обнимая ее за плечи.

Валентина повернула голову. В глазах мужа светилась неприкрытая любовь, восхищение, не померкшее с годами, доброта и сострадание, бывшие неотъемлемой особенностью его характера. Она полюбила его глубже и сильнее, чем это казалось возможным. Почти с первой встречи она распознала в Паулосе неподдельные великодушие и нежность. И талант. Судя по взглядам других женщин, ей завидовали как жене Паулоса Хайретиса, пианиста и композитора. Высокий, стройный, тонкокостный и изящный, он отличался не поверхностным обаянием, светским лоском, которые можно при надобности отбросить, как маску, а искренним интересом к людям.

Лицо мужа внезапно стало серьезным, и Валентина почувствовала укол тревоги.

– Новости из Афин не слишком хорошие, Валентина. Думаю, нам лучше покинуть Крит.

– Но почему? – охнула она. – Каким образом происходящее в Европе может затронуть Крит?

– Уже затронуло, любимая. Джон Пендлбери, археолог, много лет работавший на Крите, был задержан местным полицейским по обвинению в шпионаже.

– Но это сущий вздор!

– Знаю. Очевидно, Пендлбери пришел в такое негодование, что предложил полицейскому позвонить королю и британскому консулу, чтобы установить его личность. Полицейский рассудил, что звонок будет стоить двадцать пять драхм и дешевле отпустить Джона, – улыбаясь закончил Паулос.

– Значит, все обошлось, – облегченно вздохнула Валентина.

– Да, в этом случае. Но подобная история лишь показывает, как могут обернуться дела. Введены валютные ограничения, и из страны невозможно выслать деньги. Муссолини жаждет крови, а что касается Гитлера…

Паулос выразительно пожал плечами.

– Но куда мы поедем? Если Англия вступит в войну с Германией, для Александра там будет небезопасно. А если Италия захватит Грецию, мы не сможем вернуться в Афины.

Глаза Паулоса потемнели.

– Остается только Америка, Валентина.

– Нет!

Америка была прошлым, и Валентина не желала, чтобы старые призраки тревожили вновь обретенное счастье. Но Паулос нежно сжал ее руку.

– Если положение в Европе ухудшится, у нас просто не будет другого выхода. Вам с Александром придется уехать в Америку, пока это еще возможно.

Александр подбежал к ним и бросил на колени матери крохотного сопротивляющегося краба.

– Смотри, мама, какой красивый!

Но на этот раз Валентина, не обращая внимания на сына, что бывало крайне редко, напряженно уставилась на мужа.

– Только я и Александр? – потрясенно спросила она. Паулос осторожно взял полузадушенного краба.

– Александр, немедленно брось его в воду! Крабы не любят сушу.

Александр, расставив крепкие ноги, недоуменно смотрел на родителей. Он принес им нечто необыкновенное, а они даже не желают полюбоваться его находкой!

Подбородок мальчика подозрительно задрожал, однако он без единого слова поднял краба и направился к морю, гордо расправив плечи. В эту минуту он, как никогда, напоминал уменьшенную копию Видала.

– Если итальянцы вторгнутся в Грецию, я должен сражаться, Валентина. Греция – моя родина. И я не намереваюсь прикрываться своей профессией и бежать в Америку.

Глаза Валентины сверкнули.

– А я твоя жена, Паулос. Мое место рядом с тобой!

– Только не на войне, – твердо ответил он. – Жена обязана слушаться мужа.

Отчаяние охватило Валентину.

– Я не хочу покидать Крит, Паулос. Я была счастлива здесь.

– Я тоже, любимая.

Он легко коснулся ее губ и нежно, сжав подбородок, повернул Валентину лицом к себе.

– Мы действительно очень счастливые люди, Валентина, – прошептал он, и поцелуй из нежного стал страстным и требовательным. – По-моему, – внезапно охрипшим голосом пробормотал он, наконец подняв голову, – Александру пора спать.

Они улыбнулись друг другу улыбкой людей, не нуждающихся в лишних словах.

– Я люблю тебя, – сказал он, вставая. – Люблю всем сердцем, телом и душой.

Она обняла его за талию, удовлетворенно положила голову ему на плечо, позвала сына, и семья вернулась на виллу. Позже она уложит сына и станет любить мужа, мужа, который так много дал ей, и они не оторвутся друг от друга, пока страсть не станет невыносимой.

Этим вечером они ужинали в маленьком увитом виноградными лозами дворике. Когда горничная убрала со стола и пожелала им доброй ночи, Паулос посмотрел на темное спокойное море.

– Я, пожалуй, возьму каик[21] и отправлюсь порыбачить на час-другой. Свежая рыба к завтраку не помешает.

Валентина повертела в руках стакан с мандариновым соком.

– Я дождусь тебя.

Глаза их встретились. Она посидит во дворике до его возвращения, а потом они вновь займутся любовью.

Шторм налетел внезапно и ниоткуда. Минуту назад морская гладь была невозмутимой, а в следующее мгновение вскипела белой пеной. Не уходя из дворика, не обращая внимания на бешеные порывы ветра, Валентина с растущей тревогой ожидала появления Паулоса. Молнии рассекали небо, и она забежала в дом за жакетом и помчалась в сад, а оттуда на берег. Крохотный причал, где обычно Паулос привязывал суденышко, был пуст. Огромные волны с грохотом бились о песок. Струи дождя хлестали по лицу, ветер бешено рвал волосы, и Валентина вернулась на виллу, чтобы попытаться вызвать по телефону портового инспектора из Чантии.

На ломаном греческом она молила его что-нибудь сделать. Но портовый инспектор, извинившись, объяснил, что шторм слишком силен, и ни одно судно не может выйти из гавани.

Валентина поплотнее закуталась в жакет и, спотыкаясь, выбралась на берег. Напрягая зрение, женщина всматривалась в непроницаемый мрак. Время от времени она видела на волнах крохотную точку, несущуюся к берегу, но каждый раз это оказывалось оптическим обманом. Валентина побежала вдоль берега, выкрикивая имя мужа, но рев бури заглушал голос.

– Он должен вернуться! Должен! Господи, прошу, верни его! – всхлипывала она, но огненный зигзаг снова разорвал небо, и в ослепительной вспышке вновь мелькнула водяная стена, с неутомимой яростью надвигавшаяся на сушу.

Жакет и платье насквозь промокли, но Валентина добралась до нависшего козырька скалы, образующей один рукав залива. Что, если он успел найти здесь убежище или ранен и не может добраться до виллы? Жив, но не в силах идти?

– О Паулос! Паулос! Пожалуйста, не умирай! Не оставляй меня! – кричала она, и добравшись до выступа и не найдя там ничего, кроме клочков пены, упала на колени и отчаянно зарыдала: – Я люблю тебя, Паулос! Люблю!

Его тело нашли на следующее утро. Волны вынесли его в пещеру, всего в двух милях от виллы. От каика осталось несколько обломков. По желанию матери Паулоса похоронили в Афинах. Яхта Хайретисов вошла в гавань Чантии, чтобы отвезти домой скорбный груз.

Валентина, убитая горем, сидела у гроба, сжимая маленькую ладошку Александра. Она закрыла виллу и не собиралась туда возвращаться. Без Паулоса вилла перестала быть домом.

Под черной вуалью ее лицо казалось мертвенно-белым. Слишком поздно она поняла, как сильно любила мужа.

– Тише, дорогой, – прошептала она сыну, когда тот снова заплакал. – Все хорошо. Все будет хорошо.

– Плохо, – возразил Александр с неоспоримой логикой. – Папы нет. Хочу папу.

Однажды она начала жизнь сначала, теперь пришел час сделать это сызнова. На сей раз опорой и утешением ей будет служить лишь четырехлетний сын.

– Все будет хорошо, – жестко повторила она. – Папа так говорил. Он хотел, чтобы мы были сильными.

И поспешно отвернулась, чтобы Александр не заметил слез, струившихся по щекам.

Глава 20

Мать Паулоса молила ее остаться в Афинах.

– Не могу, мама. Последнее, о чем просил меня Паулос, – увезти Александра в безопасное место. В Америку.

Эванджелина Хайретис, тяжело вздохнув, кивнула. Европа теперь неподходящее место, чтобы спокойно растить детей. Она потеряла сына и теперь теряет внука.

– Паулос был прав, – сказала она, глядя на темные занавеси, не пропускавшие солнечного света. – Ты должна исполнить волю Паулоса.

Валентина поцеловала ее в щеку.

– Мы будем писать вам, мама, и вернемся, как только закончится война.

Эванджелина снова кивнула и погладила невестку по руке. Потом будет слишком поздно. Мария вышла замуж за сына их друзей. Аристея помолвлена с молодым банкиром из хорошей семьи. Сама Эванджелина прожила достаточно долго, и смерть соединит ее с теми, кого она любила больше всего, – с мужем и сыном.

«Странно, – подумала она, – что сын Паулоса так и не затронул моего сердца по-настоящему». Такой красивый мальчуган! Живой и крепкий. Однако она не испытывала к нему той бешеной, неукротимой любви, как к своим детям и маленькой внучке – дочери Марии.

Эванджелина положила руку на голову Валентины.

– Ты подарила моему сыну много счастья, дитя мое. Поезжай. Благословляю тебя.

Валентина отправилась сначала в Лиссабон, а оттуда – в Лондон. Март тридцать девятого выдался ветреным и холодным, газеты сообщали тревожные новости: Гитлер аннексировал Богемию и Моравию и объявил их германским протекторатом.

Паулос был прав в своем стремлении поскорее покинуть Европу. Теперешний Лондон совсем не походил на тот, где она была так счастлива в свой медовый месяц.

Пока черное такси везло их с Александром по узким улочкам, Валентина заметила, что все четыре фильма с ее участием одновременно показывают в Вест-Энде. Ее лицо смотрело с десятков афиш – Валентина в роли Маргариты Анжуйской, королевы-воительницы, в «Женщине в алом», в «Гефсиманских вратах» и «Наследнице Елене».

И везде имя Видала было написано чуть ниже, огромными черными буквами.

Александр изумленно глазел на огромные щиты, не понимая, почему изображенные на них леди так похожи на его мать. Валентина отвела глаза – слишком много мучительных воспоминаний пробуждали эти афиши. Воспоминаний, к которым она еще не была готова. Ей необходимо время, чтобы немного опомниться и спокойно все обдумать.

И она обрела недолгий покой в номере отеля «Савой».

Большие окна смотрели на гонимые ветром воды Темзы. К реке выходили сады, где Александр мог бегать и играть. Никто не знал о ее приезде. Ни одного назойливого репортера. Ни орды фотографов. Она могла без помех каждый день брать Александра на прогулку.

За три дня до того как она должна была ехать в Саутгемптон, чтобы подняться на борт «Куин Мэри», телефон в ее номере зазвонил. Валентина рассеянно ответила, предположив, что это скорее всего звонят из администрации отеля. Но при звуке мужского голоса с сильным акцентом, спросившего Валентину, ноги ее внезапно подкосились, и она рухнула на стул.

– Добро пожаловать в Лондон! – жизнерадостно приветствовал ее незнакомец. – Вам удалось сохранить свой приезд в тайне. Поздравляю.

Это оказался не Видал. Акцент Видала никогда ие был таким заметным. Однако на короткое, головокружительное мгновение…

– Кто говорит? – спросила Валентина, немного придя в себя и отдышавшись.

– Александр Корда. Я только сегодня случайно узнал, что вы в Лондоне, и то лишь потому, что обедал в «Савое». Я все еще здесь. Вы не согласитесь поужинать со мной?

– Нет. Спасибо за приглашение, но…

– Я понимаю, – тактично ответил Корда. – Я знаю, что вы недавно овдовели. Примите мои искренние соболезнования. И все-таки мы поужинаем. Поговорим о ваших картинах, планах на будущее. Приятно проведем время.

Прошло два месяца со дня смерти Паулоса. Два месяца после разлуки с Эванджелиной. С тех пор Валентина разговаривала лишь с горничными, официантами, посыльными и четырехлетним мальчиком.

– Мы встретимся пораньше, – предложил Александр Корда. – Жду вас в американском баре в семь.

Корда был известнейшим режиссером. Вечер в его обществе обещает быть интересным. Когда-нибудь все равно придется нарушить свое добровольное затворничество.

– Спасибо, мистер Корда, буду очень рада.

Она позвонила горничной и попросила посидеть с Александром на случай, если тот проснется и испугается, не найдя ее рядом. Корда был венгром, и Валентина против воли начала гадать, есть ли какое-нибудь сходство между ним и Видалом. С тех пор, как она похоронила Паулоса, на губах Валентины впервые появилось нечто вроде улыбки. На свете просто нет другого такого, как Видал. Он один-единственный.

Валентина посмотрела на большую двуспальную кровать, где мирно спал мальчик. Нет, все-таки есть еще один. Его сын.

Она нахмурилась. Когда они вернутся в Америку, нужно держаться подальше от Голливуда. Один взгляд на Александра, и Видал немедленно поймет, кто отец ребенка.

Александр Корда даже отдаленно не напоминал Видала: седые волосы, приземистая фигура, очки с толстыми стеклами в роговой оправе.

– Я счастлив видеть вас! – воскликнул он, поднося ее руку к губам и целуя с искренним почтением. – Вы волшебница, принесшая на экран неповторимое очарование.

– Но я больше четырех лет не снимаюсь, мистер Корда.

– Пожалуйста, зовите меня Алексом, – поправил тот, мгновенно поняв, почему его земляк и друг Видал Ракоши так стремился снимать именно эту женщину, забыв об остальных звездах.

Ее красота была необычной, трагической, неодолимо притягательной. Алекс отметил простоту черного платья для коктейлей и вспомнил, что Валентина овдовела всего два месяца назад. Платье было приталенным, с длинными рукавами и высоким воротником. Никаких драгоценностей, кроме обручального кольца. Однако пока они шли от бара в роскошный, освещенный хрустальными люстрами ресторан «Ривер», головы всех присутствующих поворачивались в их сторону, и за ними шлейфом стелился восхищенно-любопытный шепоток.

– Боюсь, пригласив вас на ужин, я невольно нарушил ваше уединение, – заметил Алекс, когда метрдотель, почтительно кланяясь, усадил их за лучший столик. – Завтра новость о том, что вы в Лондоне, появится во всех газетах.

Валентина улыбнулась, и в крови у Алекса вспыхнул огонь. Да, в ней сокрыто нечто гораздо более ценное, чем просто красота – неподдельное тепло и способность к сопереживанию, глубина чувств, и Корда интуитивно понял, что перед ним женщина, которая может слушать так же хорошо, как и говорить. Давать так же щедро, как и брать. Женщина, которую окружающие интересуют куда больше ее самой.

– Это не важно, – отмахнулась Валентина, когда официант протянул им переплетенное в кожу меню. – Все равно кто-нибудь рано или поздно обязательно обнаружил бы, что я здесь.

– И вы останетесь в Лондоне?

– Нет. Через три дня я уезжаю в Америку.

Алекс отложил меню и наклонился вперед, сцепив руки на столе.

– Нет, нет и нет! – воскликнул он с настойчивостью, мгновенно напомнившей ей о Видале. – Именно об этом я и хотел с вами побеседовать. Я готовлюсь снять фильм. Самый дорогой и смелый за всю мою карьеру. «Багдадский вор». К сожалению, в нем нет главной женской роли, но я хочу сейчас поговорить о картине, которую мы могли бы сделать вместе!

Валентина покачала головой. Алекс недоуменно нахмурился.

– Надеюсь, вы не решили навсегда уйти из кино?

– Нет. Теперь, когда Паулос умер, я хочу работать. Должна работать, иначе слишком много времени остается для мыслей и воспоминаний.

Алекс понимающе кивнул.

– Тогда вы просто обязаны работать здесь, в Лондоне.

– Нет. Скоро начнется война, Алекс. Я не могу оставаться в Англии.

– Однако фильмы все равно будут снимать, – яростно убеждал ее Алекс. – Фильмы, которые должны поднять патриотический дух страны, убедить народ в неизбежности победы.

Валентина снова покачала головой.

– Мне очень жаль, Алекс. Я бы очень хотела работать с вами, но нужно думать о ребенке. Здесь небезопасно.

Алекс откинулся на спинку стула. Он совершенно забыл о ее сыне.

– Возможно, – сказал он, потянувшись к меню, – если война не начнется, вы вернетесь.

– Если вы все еще будете согласны снимать меня, обязательно.

Лицо Алекса тотчас просветлело.

– Мы прекрасно сработаемся, Валентина! И сделаем потрясающие фильмы! Достойные соперничать с теми, которые ставил Ракоши.

– Конечно, – спокойно ответила она, но тут же сменила тему. – Я начну с икры, Алекс, а потом, вероятно, блинчики «Версаль».

Алекс кивнул и сделал заказ. Возможно, все к лучшему. Мерль Оберон, его невеста, вряд ли будет довольна, узнав, что он собирается ставить фильм с Валентиной, а не с ней в главной роли. Время работает на него. Он встретился с Валентиной. Она согласилась с ним работать. Необходимо отыскать достойный ее сценарий. Он будет снимать его в цвете, хотя в Англии технология цветного кино пока была дорогой и слишком трудоемкой. Так что пусть все останется как есть. Пока.

Официант принес закуски, и Алекс широко улыбнулся.

– Я не признаюсь Вивьен, что вы единственная актриса, которая могла бы составить ей серьезную конкуренцию на роль Скарлетт в «Унесенных ветром». Вы были бы неотразимы!

– Но насколько мне известно, мисс Ли сыграет эту роль лучше кого бы то ни было, – сдержанно отозвалась Валентина, пригубив вино.

– Несомненно, – уверенно заявил Алекс. – Вивьен – моя протеже. Когда я впервые увидел ее, она играла в эпизодах и участвовала в пьесе «Маска добродетели». Я занял ее в одном, потом в другом фильме, и теперь она получила самую завидную роль на все времена.

Он расплылся в улыбке, словно лишь благодаря ему Дэвид Селзник собирается снимать Вивьен Ли в роли Скарлетт О'Хара. Валентина подавила улыбку. Добродушный Алекс Корда, вне всякого сомнения, получил немалый доход за то, что разрешил Вивьен Ли сниматься у Селзника.

– Однако в таком случае выбор между вами и Вивьен стал бы нелегкой проблемой, – продолжал Алекс, насаживая на вилку гриб.

Он на минуту замолчал, в который раз задумавшись, почему Валентина после замужества решительно отказалась сниматься. Это до сих пор удивляло и сбивало с толку Голливуд. Всю Америку. Европу. И лично его, Алекса Корду. Паулос Хайретис, должно быть, необыкновенный человек, если сумел увлечь Валентину настолько, что та отказалась от всего. От съемочных павильонов и света юпитеров. От сладкого яда кинематографа.

– Мы просто обязаны снять великий фильм, – повторил он. – Такой, чтобы он навечно остался в памяти людей. Где должно происходить действие? В Древнем Риме? Египте? Или классический сюжет? Джен Эйр? Мадам Бовари?

И словно не было четырех лет добровольного отказа от единственной и любимой профессии. Она снова захвачена лихорадочными поисками подходящих сценариев, лучших ролей. Именно об этом Валентина всегда говорила с Видалом. Новые идеи, замыслы, проекты, разговоры до рассвета…

Глаза Алекса за толстыми стеклами очков лукаво блеснули. Пусть весь мир и сама Валентина никогда не узнают об этом, но именно он, Алекс Корда, пробудил в ней неутолимую потребность вновь и вновь появляться перед камерами. Сегодня выдался удачный день. День, который он не скоро забудет.

Прежде чем расстаться, они пришли к взаимному соглашению, что Валентина будет играть роль королевы Джиневры в грандиозном фильме о короле Артуре и Рыцарях Круглого стола, который Алекс собирался ставить в неопределенном будущем.

Алекс оставил «Савой», весело напевая себе под нос, а Валентина вернулась в номер, к спящему сыну. На несколько секунд она позволила себе помечтать и представить, что вновь чувствует на лице жар юпитеров.

В конце концов она рассмеялась собственным глупым фантазиям и покачала головой. Скоро, очень скоро так и будет. Именно этого хотел бы Паулос, именно такой судьбы она желала для себя.

Плавание из Саутгемптона в Нью-Йорк на корабле «Куин Мэри» оказалось нелегким и не слишком приятным. Если бы все зависело только от нее, Валентина проводила бы все время в удобном шезлонге с книгой, взятой из огромной судовой библиотеки. Однако этого удовольствия ей не суждено было испытать. Для Александра путешествие через Атлантический океан было величайшим приключением в жизни, и он с утра до вечера носился по палубам, в твидовом пальтишке и теплом шарфе, с сияющими глазами и пылающими щеками.

Подняв воротник норкового манто, Валентина неотступно следовала за мальчиком, боясь, что он упадет и ушибется или свалится за борт, хотя стюард и заверил ее, что это невозможно.

Радость от сознания того, что обычный энтузиазм и жизнелюбие сына, угасшие после смерти Паулоса, вновь вернулись, была вознаграждением Валентине за все тяготы, перенесенные в пути.

Она не обедала в ресторане, а ела в своей каюте вместе с Александром. На корабле было много знаменитостей; некоторых она знала лично, остальных только понаслышке. Все старались познакомиться с ней, и только с помощью услужливого стюарда удавалось отделаться от орды нежеланных визитеров.

Однако, как только судно пришвартовалось, стюард уже не счел себя обязанным защищать ее. Толпа немилосердно орущих репортеров и фотографов осадила Валентину.

– Вы вернулись, чтобы делать фильм с Видалом Ракоши?

– Верны ли слухи о вашем возвращении в «Уорлдуайд»?

– Каковы ваши планы, Валентина?

– Сожалею, но пока не могу сказать, – ответила она, улыбаясь профессионально-лучезарной улыбкой и чувствуя, как крепко вцепились в ее руку маленькие пальчики сына. Каковы ее планы, Господи Боже? Она даже не знала, где проведет эту ночь.

– Почему эти люди кричат на тебя, мама? – поинтересовался Александр, пока мать пыталась пробиться через вопящую толпу и найти такси.

– Они просто задают вопросы, дорогой.

Перед самым ее лицом взрывались вспышки, и Валентина с отчаянием поняла, что все попытки скрыть Александра от посторонних глаз будут бесплодными. Она надеялась только, что Видал не увидит сходства с собой в этой фигурке, закутанной в тяжелое пальто и огромный шарф.

– Не могли бы вы найти мне такси? – попросила она носильщика, повышая голос, чтобы быть услышанной за градом вопросов.

– Валентина! Валентина! – окликнул знакомый голос, и она с невероятным облегчением увидела Лейлу, утопавшую в пышных мехах и энергично машущую рукой.

– Боже, как я рада видеть тебя! – обрадовашю охнула Валентина, обнимая подругу.

Та поспешно взяла ее за руку и повела к «роллс-ройсу», рядом с которым стоял водитель.

– Я ожидала, что мне устроят встречу, но такого…

Носильщик уложил чемоданы в просторный багажник «роллс-ройса». Водитель открыл заднюю дверь.

– Идиотка, – беззлобно упрекнула Лейла, когда машина, оставив позади доки, выбралась на широкую Вест-Фортинт-стрит. – «Королева-воительница» принесла прибыли больше, чем любой другой фильм в истории. Он по-прежнему идет по всей стране при переполненных залах! А «Гефсиманские врата» собрал все награды за год! Не будь всей этой шумихи из-за твоего скандального отъезда, тебе наверняка дали бы «Оскара»! А на премьере «Наследницы Елены» публика аплодировала стоя – а ведь там собрались сливки Голливуда! Ты до сих пор самая яркая звезда на голливудском небосклоне, и все хотят знать, что ты станешь теперь делать.

– Я знаю только, что в Голливуд никогда не вернусь. Останусь в Нью-Йорке.

– И будешь работать?

– Если смогу.

Лейла, запрокинув голову, звонко рассмеялась, совсем как в те дни, когда они вместе снимались в «Королеве-воительнице».

– Дорогая, уверяю, что сегодня же вечером тебя начнут осаждать все продюсеры страны. Дентон уже спрашивал, может ли он поужинать с нами.

– Дентон? – заинтересовалась Валентина, обнимая Александра, ухитрившегося пробраться между ними, чтобы получше рассмотреть ошеломляюще высокие здания и сплошные потоки машин, плывущих в обоих направлениях.

– Дентон Брук Тейлор. Бродвейский продюсер и… – Глаза Лейлы лукаво сверкнули. – …мой любовник. Не думаешь же ты, что этот «роллс-ройс» принадлежит мне?!

– Что такое любовник, мама? – вмешался Александр, заинтересовавшись беседой между матерью и нарядной дамой, которая так крепко обнимала и целовала его, как только он уселся в этот приятно пахнувший автомобиль.

– Любовник, – пояснила Валентина, – это тот, которого ты очень, очень любишь.

– Значит, бабушка Эванджелина мой любовник? И ты, и тетя Аристея, и тетя Мария?

– Нет, детка. Любовник – это тот, кто очень тебе дорог. Тот, кого ты любишь, даже если он тебе не родственник.

– Вроде друга?

– Да, Александр. Очень дорогой и близкий друг.

– Придется мне придерживать язык при этом молодом человеке, – покачала головой Лейла, хотя внимание мальчика снова отвлекли дома из стекла и хрома, уходящие ввысь.

– А мне придется найти себе пристанище. Может, попросим водителя отвезти мой багаж в «Плазу»?

– Да, но только багаж. Вы оба едете ко мне домой, и мы будем говорить, говорить и говорить обо всем.

Посыльные «Плазы» отнесли в номер чемоданы из белой телячьей кожи, и, ступив в фойе, Валентина осознала, что ее жизнь бесповоротно изменилась. Больше не будет солнечных дней на вилле, смеха и разговоров с Паулосом и Александром в их утопающем в цветах садике. Больше не будет мира, тишины и покоя.

Нью-Йорк оказался шумным, суетливым, суматошным. И жизнь здесь текла в совершенно ином, более быстром ритме.

Валентина без труда сняла номер для себя и Александра, а потом оба вернулись к ожидавшему их «роллс-ройсу». Валентина только сейчас сообразила, что ей придется найти няню для сына. Он был слишком мал, чтобы повсюду таскать его за собой в этом городе. Он уже тер глаза, утомленный всеми сегодняшними волнениями. Кроме того, придется найти постоянное жилье. В отеле долго не проживешь. И роскошная обстановка не совсем подходит для энергичного мальчугана, привыкшего играть, бегать на свободе – по берегу и горным склонам.

Они миновали Центральный парк, и Валентина облегченно вздохнула. По крайней мере поблизости есть место, куда она может водить Александра на прогулку.

Квартира Лейлы была большой, просторной и неряшливой, резко контрастирующей с «Роллс-Ройсом Силвер-Ше-доу», доставившим их из порта.

– Я не живу вместе с Дентоном. Он слишком консервативен для подобных вещей, – неизвестно зачем пояснила Лейла и, бросив на стул меховое манто, исчезла на кухне, откуда вернулась с апельсиновым соком для Александра и бутылкой сухого шампанского.

Александр, в подражание Лейле, небрежно швырнул пальто на ближайший стул и направился к полкам – посмотреть, не найдется ли книг с картинками. Глядя ему вслед, Валентина в который раз удивилась, до чего он похож на Видала.

– Расскажи мне о Дентоне, – попросила она, когда шампанское запенилось в бокалах, а Лейла, сбросив туфли, свернулась в удобном кресле.

– Он миллионер и, хотя ему почти шестьдесят, все еще очень красив. То есть… – Она осеклась и хихикнула. – Дентон оч-чень представительный, и думаю, если ты миллионер, это одно и то же. Собственно говоря, он банкир, но увлечен театром и начал финансировать постановки.

– И дает тебе в них роли? – усмехнулась Валентина, заметив, что Александр нашел подходящую книгу.

– Конечно. Правда, пока маленькие. Кроме того, я еще беру уроки дикции. Бродвей, Нью-Йорк, это совершенно не то, что «Уорлдуайд пикчерз», Голливуд.

Обе рассмеялись, но тут же замолчали.

– Насколько я поняла, ты была счастлива с Паулосом? – немного погодя спросила Лейла.

– Да. – Валентина отставила бокал. – Очень, Лейла.

Имя Видала, хотя и непроизнесенное, словно повисло в воздухе. Александр по-прежнему листал книгу, а Лейла, заметив, как мальчик держит голову, как непокорные пряди спадают на упрямый лоб и темные бездонные глаза, наконец поняла, почему Валентина так поспешно вышла замуж за Паулоса и покинула Голливуд. И почему полна решимости не возвращаться.

Раздался звонок, и Лейла поспешно вскочила.

– Это, наверное, Дентон, – объявила она, подбегая к зеркалу, чтобы проверить макияж. – Господи, а я-то думала, он даст нам немного дольше побыть вместе!

Он вошел в комнату, и Лейла тут же, верной собачонкой, оказалась рядом и, цепляясь за его рукав, заглянула ему в глаза. Но Дентон, едва взглянув на нее, устремился Валентине и крепко пожал ей руку.

– Я очень, очень рад наконец встретиться с вами.

Все в Дентоне Брук Тейлоре было серым. Но не унылым и тусклым, а серебристо-сверкающим, совсем как его машина. Высокий, стройный, он держался с аристократической непринужденностью. Серебряные волосы были уложены в безукоризненную прическу. Аккуратные усики скрывали слишком тонкую верхнюю губу. В петлице двубортного костюма цвета голубиного крыла красовалась белая гвоздика. Глаза были серыми, и серый галстук пересекали по диагонали серебряные полоски. Несмотря на уверения Лейлы, его никак нельзя было назвать красивым. Но представительным он, несомненно, казался. Никто не мог усомниться в его богатстве и могуществе, и Дентон явно наслаждался и тем и другим.

– Путешествие было приятным?

– Да, хотя сильно штормило. Март не лучший месяц для переезда через Атлантику.

– Вам следовало сесть на «Нормандию». Она гораздо лучше выдерживает качку.

– На будущее запомню, – пообещала Валентина, невольно поежившись под чересчур пристальным взглядом.

– Не возражаете, если я закурю?

– Пожалуйста.

Он держался так, словно Лейлы вообще не было в комнате. Дентон вынул из нагрудного кармана сигару, и в комнате запахло дорогим гаванским табаком.

– Лейла говорила вам, что я продюсер?

– Да.

Александр подошел к ней и с нескрываемой неприязнью уставился на Брук Тейлора. Тот проигнорировал мальчика, так же как и Лейлу. Валентина подумала, что Дентон с легкостью отбросит всех и каждого, кто перестанет быть ему нужным.

– Я намереваюсь ставить на Бродвее ибсеновскую пьесу «Гедда Габлер». Надеюсь, вы согласитесь на роль Гедды?

Валентина воззрилась на него, как будто тот внезапно спятил.

– Вряд ли. Я никогда не играла на сцене.

– Разумеется, но в роли Гедды, женщины, которую сжигает подавляемая чувственность, вы будете потрясающи!

– Лейла, объясни ему! Сама идея просто вздорна!

– Вовсе нет! – запротестовала Лейла, присаживаясь на ручку кресла Дентона. – Как только мы услышали о твоем возвращении, Дентон начал твердить, что ты создана для этой роли. Я буду играть Тею Эльвстед. Более выигрышной роли у меня еще не было! О, ты должна согласиться, Валентина! Должна!

Валентина молча смотрела на них. Только театральная актриса могла воплотить на сцене трагическую судьбу ибсе-новской героини. Однако Дентон словно пригвоздил ее к месту взглядом.

– Хотели бы вы получить эту роль? – повторил он.

Если она добьется успеха, значит, сумеет доказать себе, что ее талант нечто постоянное, а не то мимолетное, что зависит целиком от камеры и освещения. Но если ее ждет провал…

Валентина пожала плечами. Она не провалится.

– Очень, – ответила она обрадованному Дентону Брук Тейлору. – Когда начнутся репетиции?

Это означало, что у Александра будет няня. И что Валентине придется брать уроки дикции. Репетиции днем и ночью. Фотографии. Гнусные слухи в прессе. Возвращение к постоянной жизни на виду. Изучение нового ремесла. Актерского. Упорный, тяжелый труд. И в награду пьянящая радость, боль и экстаз перевоплощения в Гедду Габлер.

Режиссером спектакля был Стен Кеннауэй. В его творческой биографии значились «Вишневый сад», «Ромео и Джульетта», «Три сестры». Услышав от Дентона, кому прочат роль героини, он был возмущен и потрясен.

– Для этой пьесы необходима актриса, Дентон! А не пустоголовая экранная королева!

– Вы видели ее фильмы? Она настоящая актриса!

– Ради Бога, Дентон! Каждая сцена, в которой она появляется, вероятно, снималась сто раз! Здесь же, на сцене, у нее всего один шанс!

– Больше ей и не нужно, – сухо пояснил Дентон. – Верьте мне, Стен. Ваш спектакль станет самым большим событием года.

Стен собрался было отказаться ставить пьесу, но все же решил, что ничего не потеряет, если посмотрит игру знаменитой киноактрисы.

Она повела себя совсем не как обычные голливудские звезды. И приехала на репетицию без свиты поклонников, репортеров и фотографов, одетая просто – брюки и кашемировый свитер. Волосы, зачесанные назад и перехваченные головной повязкой, спадали на плечи. Никакой косметики. Валентина слушала режиссера с напряженным, неослабным вниманием, и с самой первой читки пьесы Стен понял, что Дентон Брук Тейлор был прав.

– Вы мне подходите, – сказал он ей, когда они в перерыве пили кофе. – Подобную пьесу наверняка хотел бы поставить Ракоши. Услышав новость, он с ума сойдет от горя, что не заполучил вас первым.

Он широко улыбнулся, довольный, что обставил блестящего режиссера. Валентина ответила ему вымученной, жалкой улыбкой. Хотя в окна струились теплые лучи апрельского солнца, ей отчего-то стало холодно. Дентон что-то говорил, но она уже не слушала, уносясь мыслями далеко, в Голливуд, к Видалу. Что он скажет, узнав о ее возвращении в Америку?

Глава 21

Репетиции были невыносимо утомительными и долгими, и, кроме того, приходилось заботиться об Александре. Няня, которую наняла Валентина, оказалась молодой, веселой и доброй, и Александр быстро привык к новой жизни. Каждое утро, после прогулки в Центральном парке, няня отводила его в продуваемый сквозняками репетиционный зал, и он внимательно следил, как мать и Лейла сотни раз повторяют и шлифуют одни и те же реплики. Он сидел, болтая короткими крепкими ножками, не капризничая, не ерзая на месте, целиком поглощенный происходящим на сцене.

Лучшим временем дня был обед, потому что в такие минуты мать принадлежала только ему. Это правило Валентина строго соблюдала. Она никогда ни с кем не обедала, кроме сына, и не давала интервью. Не присоединялась к жарким спорам и обсуждениям пьесы. Эти часы принадлежали Александру и были для нее священными.

Иногда они отправлялись за гамбургерами, иногда на пикник в Центральный парк, но вдвоем им всегда было весело. Они шли, размахивая сцепленными руками, смеясь, болтая, декламируя стихи, наслаждаясь обществом друг друга. Между ними были совершенно особые отношения, драгоценная духовная связь, и это понимали все, кто видел мать и сына вместе.

– Почему, черт возьми, между мной и моим парнем ничего подобного нет? – пожаловался как-то Стен Лейле, глядя вслед Валентине и Александру, которые, смеясь, покидали зал.

– Может, ты недостаточно его любишь? – сухо предположила Лейла.

– Дьявол, да мальчишка получает все, о чем попросит! – негодующе возразил Стен. – Ходит в лучшую школу города. Плата за обучение меня просто разоряет!

– Это еще не самое главное, – объяснила Лейла, наливая кофе. – Когда в последний раз вы проводили время вместе? Играли в мяч? Ходили куда-нибудь?

– Мне нужно зарабатывать на жизнь, – запротестовал Стен. – Кроме того, ему всего шесть! О чем можно говорить с шестилетним ребенком?

– Александру нет и пяти, однако с ним можно говорить о чем угодно.

– Вероятно, потому, что он слишком развит для своих лет?

– Вероятно, потому, что мать обращается с Александром как с другом и старается по-человечески разговаривать с ним, а не отдавать приказы.

Стен пожал плечами и удалился. Он искренне не понимал, что хочет сказать Лейла. И знал только, что между ним и сыном нет ничего отдаленно напоминающего отношения Валентины и Александра.

Дентон Брук Тейлор редко посещал репетиции спектаклей, постановку которых финансировал. Исключением стала «Гедда Габлер». Каждое утро, ровно в десять, по залу полз слабый аромат гаванской сигары, и актеры вместе с режиссером знали, что становятся объектами самого пристального внимания. Никому не нравилось его присутствие. Стен тоже терпеть не мог, когда за каждым его шагом наблюдали. Актеры нервничали, и даже настроение Лейлы явно падало до нулевой температуры.

– Господи, хоть бы он поскорее убрался, – шепнула она как-то Валентине. – Я и так постоянно дергаюсь! Стен считает, что мой голос по-прежнему звучит слишком глухо!

Только Валентина не обращала внимания на Дентона Брук Тейлора. Вся ее будущая карьера зависела от роли Гедды Габлер. Новости о том, что она собирается играть в бродвейском спектакле и не вернется, как предполагалось, в Голливуд, облетели все газеты. Представители прессы дружно вынесли приговор, гласивший, что роль Гедды Габлер чересчур сложна и тонка для актрисы, никогда ранее не выступавшей на сцене и к тому же вообще не игравшей пять лет.

Один из ведущих нью-йоркских критиков мрачно предсказывал:

– Успех на экране вовсе не обязательно означает успех на сцене. Два эти искусства совершенно различны, и лишь немногим удалось достичь одинаковой славы в том и другом.

«Нью-Йорк таймс» утверждала, что ее трактовка образа истеричной, нервной, вынужденной постоянно подавлять собственную сексуальность Гедды Габлер будет крайне неудачной и приведет к полному провалу. «Геральд трибюн» комментировала, что ее возвращение в Америку должно было увенчаться приездом в Голливуд и съемками в фильме, который мог бы соперничать с «Унесенными ветром».

Каждый день после репетиций Валентина ехала к прославленной английской актрисе дейм[22] Мэй Уитти, преподавательнице драматического искусства. Стареющая дейм Мэй попеременно уговаривала, улещала, терроризировала и запугивала ее, однако умудрялась добиться от ученицы игры, которая, как она знала, потрясет критиков и заставит публику устроить актрисе восторженную овацию. Но Мэй мудро помалкивала. Для актера нет ничего опаснее, чем чрезмерная уверенность в собственных силах.

– Начнем со второго акта, – безжалостно требовала Мэй. – Ваши движения должны быть более отточенными, более решительными, чем движения перед камерой. Жесты сдержанные, но многозначительные. Но главное – интонации.

Валентина начала снова, и дейм Мэй откинулась на спинку кресла, пристально наблюдая за ученицей. Вот она – естественная, обладающая безошибочными инстинктами, интуицией и природным талантом актриса, учить которую – радость и счастье. Ее неотразимый магнетизм, властное физическое притяжение ошеломит театральную публику, как в свое время любителей кино.

Они вместе обсуждали роль Гедды. Пытались разобраться в ее изломанном характере, изучали мотивы поступков. К вечеру Валентина, измученная, едва передвигая ноги, добиралась до своего роскошного номера, где спал мирным сном Александр, и осторожно целовала детский лобик. Сын несколько раз просил Валентину разрешить ему присутствовать на премьере. Она надеялась и молилась, чтобы спектакль имел успех. Пусть малыш порадуется за мать.

– Не могли бы мы пообедать вместе? – спросил ее Брук Тейлор утром того дня, когда должна была состояться генеральная репетиция.

Валентина, занятая примеркой костюма для первого акта, подняла глаза:

– Сожалею, Дентон, но я всегда обедаю вместе с сыном.

– В таком случае ужин?

Валентина кивнула. Продюсер, очевидно, хотел поговорить с ней без посторонних. Неужели решил заменить ее в последний момент?

– Что ему от меня надо? – спросила она Лейлу, тревожно хмурясь. – Мне казалось, все идет хорошо.

– Так и есть, – заверила ее Лейла, наклоняясь и ставя игрушечный поезд Александра на рельсы, опоясывающие пол номера. – Может, собирается обсудить рекламную кампанию. Но что бы то ни было, я свободна на всю ночь!

– И что ты намереваешься делать со своей свободой? – удивилась Валентина, застегивая жемчужную нить, низко спускавшуюся на задрапированный мягкими складками лиф платья.

– То же, что и всегда, – отозвалась Лейла, коварно блеснув глазами. – Ускользну к своему дружку Рори.

– Нельзя до бесконечности дурачить такого человека, как Брук Тейлор, безнаказанно, – упрекнула Валентина, поднимая маленькую кожаную сумочку. – И тогда прощай «роллс-ройс», меха и драгоценности…

– …и все мои дальнейшие планы, – договорила Лейла. – Мне все равно, Валентина. На сей раз я по-настоящему влюбилась. И мне нужен всего один успех на Бродвее. Всего одна пьеса, которую я могла бы с гордостью вспоминать. И когда я добьюсь своего, брошу все с чистой совестью и стану жить со своим Рори в счастливой бедности, и даже в шалаше, если понадобится.

– Рори очень талантлив, – возразила Валентина. – Вряд ли его назовешь нищим.

– Да, но по сравнению с Дентоном он жалкий бедняк, – хихикнула Лейла.

– Как и все мы, – невольно усмехнулась Валентина. Зазвонил телефон, и Лейла бросила подруге лайковые перчатки.

– Он предупреждает, что ждет тебя. Желаю хорошо провести время, и если он упомянет, что собирается заехать ко мне, после того как простится с тобой, пожалуйста, постарайся его отговорить. Скажи, что я рано легла спать. Что у меня нервный срыв, чума, холера, только не дай ему обнаружить, что я не пребываю одна в своей квартире, в целомудренном ожидании, умирая от тоски.

Валентина поцеловала Александра, помахала Лейле и вышла в коридор, снова и снова гадая, для чего понадобилось Дентону Брук Тейлору говорить с ней наедине.

Они поужинали во французском ресторане, таком привилегированном и дорогом, что ни одному фотографу не удалось пронюхать об их свидании. Стены были обтянуты лимонным шелком в стиле Людовика XVI, стулья и банкетки – золотистым бархатом, а хрустальные люстры сделали бы честь Версалю.

Дентон обсуждал меню с метрдотелем на безукоризненном французском и, сделав заказ, самодовольно откинулся на спинку стула. Окружающая обстановка удивительно гармонировала с его наружностью и манерой держаться. Валентина ждала, что он заговорит, объяснит причину сегодняшнего приглашения, однако вместо этого Дентон произнес:

– Вы сегодня очень красивы.

Валентина судорожно сжала ножку бокала. Она много-много раз видела подобное выражение в глазах мужчин. Мистер Дентон Брук Тейлор пригласил ее на ужин не для того, чтобы обсуждать пьесу.

– Спасибо, – холодно ответила она.

– Я не нравлюсь вам, верно, Валентина? – улыбнулся Дентон.

– Лейла – моя лучшая подруга. Я думала, вы хотите видеть меня, чтобы поговорить о спектакле. Знай я в чем дело, никогда не приняла бы приглашения.

– Как чопорно и сухо!

Он и не подумал отвести от нее взгляд. Ее невероятные глаза завораживали, притягивали. Чуть раскосые. Огромные. Именно они делают ее лицо таким неповторимым? Или словно высеченные резцом скульптора скулы и подбородок? Дентон был истинным ценителем предметов искусства. Собирал их. Копил. Берег.

Дентон вновь оценивающе окинул взглядом Валентину. Нет, магнетизм, неодолимая притягательность, так отличавшие ее от остальных женщин, не имеют ничего общего с ее красотой. В ней было нечто непостижимое. И недостижимое.

Дентон Брук Тейлор улыбнулся. Для человека его положения не существует ничего недостижимого. В его доме висели картины Рембрандта и Ван Гога, в библиотеке полно раритетов и инкунабул. Его коллекция фарфоровых статуэток XV века была самым большим частным собранием в мире. Дентон подписывал чеки за ореховым бюро в стиле Луи-Филиппа, с медальонами из севрского фарфора и перламутровыми инкрустациями, сидя на позолоченном стульчике XVII века, в стиле венецианского барокко. Он неизменно добивался всего, что хотел, и на этот раз он хотел мечту миллионов мужчин. Он хотел Валентину.

– Не тревожьтесь за Лейлу. Она, без сомнения, лежит сейчас в объятиях человека, которого любит. Богемного ирландского художника по имени Рори О'Коннор.

Валентина невольно вскинулась. Он знает! Лейле недолго остается наслаждаться роскошной жизнью. Однако для самой Валентины это значения не имеет. Как мужчина Дентон ее нисколько не интересует.

– Я ни с кем не встречаюсь, мистер Брук Тейлор, – ледяным тоном процедила она, – особенно с тех пор как погиб мой муж.

– Знаю.

Он действительно все о ней знал. Что она ест на завтрак, куда водит обедать сына. Какого размера носит одежду и обувь. Что предпочитает жемчуг бриллиантам, шифоновые и шелковые платья простого покроя экстравагантным нарядам, расшитым бисером и стеклярусом. Что много читает, как англоязычных, так и русских авторов. Что пьет очень мало, и только вино, и не курит.

Дейтон улыбнулся. Он не желал торопить ее, ни к чему возбуждать излишнюю неприязнь.

– Вы неверно поняли мои намерения, Валентина. Они абсолютно благородны, поверьте. И попробуйте икру. Лучшая в Нью-Йорке.

Вряд ли она сейчас может извиниться и объяснить, что предпочитает быть в номере, рядом со спящим сыном. Придется потерпеть.

– Почему, по-вашему, столь сильная личность, как Гедда Габлер, не может найти в себе такого мужества, как безвольная, нерешительная Tea Эльвстед? – спросил Дентон, когда официант наливал «Шато д'Икем» 1929 года в его бокал.

Валентина против воли заинтересовалась.

– Не знаю. Именно это и делает пьесу такой притягательно-загадочной.

Они обсудили тонкости противоречивого характера героини, поговорили о тяжелом положении Англии, вынужденной обороняться от становившегося все более агрессивным Гитлера, поспорили о справедливости изоляционистских[23] заявлений, сделанных Джозефом Кеннеди и Чарлзом Линдбергом, дружно превозносили «Илиаду» Гомера и согласились, что «Улисс» Джеймса Джойса совершенно нечитабелен.

Вечер подошел к концу, и Валентина с удивлением обнаружила, что прекрасно провела время. Дентон не пытался делать нескромных предложений, был весьма тактичен и даже не поцеловал на прощание.

Пока позолоченный лифт отеля уносил ее наверх, Валентина решила, что Дентон Брук Тейлор куда более интересный собеседник, чем считает Лейла. Кроме того, по-видимому, стоит сообщить подруге, что Дентону известно о ее похождениях.

Лейла позвонила на следующее утро, еще до того, как горничная принесла завтрак.

– Ну как все прошло? Что он хотел?

– Сама не понимаю, – весело отозвалась Валентина. – Обсуждали Гедду Габлер, Гитлера, древнегреческую литературу, а потом он отвез меня в отель и пожелал доброй ночи.

– Ни пожатия руки, ни поцелуя? – лукаво, без малейшего намека на ревность поинтересовалась Лейла.

– Ничего, но зато он прекрасно знает, где ты была прошлой ночью. Остерегайся!

– О Господи! – с чувством воскликнула Лейла. – Я так и знала, что долго это продолжаться не может! Ну ничего, по крайней мере не нужно больше притворяться умной и образованной. Дьявол с ними, с Гитлером и античной литературой! Увидимся на репетиции.

– Явишься с «виноградными листьями в волосах»? – засмеялась Валентина, цитируя пьесу.

– Нет, черт возьми, с карманной фляжкой в сумочке!

До премьеры оставалась всего неделя. Репетиции перенесли в театр, и Валентина существовала исключительно на психической энергии. Она почти не притронулась к завтраку, только, поспешно одевшись, выпила несколько чашек черного кофе. У подноса лежала сложенная «Нью-Йорк таймс», и она лихорадочно развернула газету, желая посмотреть, по-прежнему ли бродвейский критик Брукс Аткинсон предрекает провал спектаклю и конец ее сценической карьере.

Но сегодня, вопреки обыкновению, о ней не упоминалось в заголовках. Вместо этого ей в глаза бросилось имя Видала.

«Евгения Гранде» Ракоши – самый смелый, новаторский фильм Голливуда…»

Критики взахлеб хвалили картину. Валентина пыталась оторвать глаза от фотографии Видала. Мрачно сдвинутые брови, жесткая линия рта, холодные глаза.

Она через силу прочитала рецензию.

«Евгения Гранде» поражает глубиной и богатством оттенков, так редко встречающихся на экране. Саттон Хайд в роли скряги Гранде поистине великолепен, а новая находка Ракоши Элен Крецман обогатила свой персонаж новыми красками и тонким эротическим подтекстом».

Валентина не смогла продолжать. Ее словно магнитом тянуло к фотографии. Значит, он отыскал новую протеже. Стали ли они любовниками? Счастливы ли?

– Мама, Руби сейчас поведет меня в зоопарк, – радостно сообщил Александр, вбегая в комнату.

Он обращался к няне исключительно по имени. Восьмилетний английский мальчик, которого он встретил в «Савое», объяснил ему, что только у малышей бывают няни. Но Александр ощущал себя взрослым. Руби сидела с ним, потому что мама с утра до вечера была занята в театре, однако Александр не считал ее няней. Просто подругой, которая ему нравится, присматривает за ним и водит в разные интересные места.

Валентина поймала сына и крепко прижала к себе.

– Какой ты счастливый! Увидишь слонов и тигров, пока я снова и снова буду повторять, что Эйлерт Лёвборг вернется с виноградными листьями в волосах!

– Но почему мистеру Кеннауэю так важно, чтобы ты правильно сказала эти слова, мама?

– Потому что на самом деле они означают гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. И публике нужно понять это по тому, как я их произнесу. Они должны знать, что я чувствую, но не могу высказать вслух. Что творится у меня в сердце и голове.

Александр кивнул. Он не совсем понял, что имела в виду мать, но твердо решил когда-нибудь обязательно в этом разобраться. Мальчик лнэбил смотреть, как репетируют мать и Лейла. Любил слушать мистера Кеннауэя и удивлялся, как тому удалось изменить все, просто попросив людей двигаться и говорить по-другому. Он хотел бы провести день в театре, но не устоял перед искушением увидеть слонов и тигров. Зато завтра он за все себя вознаградит. Убедит Руби отменить их ежедневную прогулку в Центральном парке и весь день просидит в театре.

Валентина поцеловала сына.

– Желаю хорошо провести время, дорогой. Я должна идти. Передай привет медведям.

– Глупенькая! – хихикнул Александр. – Они не поймут.

В вестибюле «Плазы», как всегда, толпились репортеры и фотографы. Валентина улыбнулась, поздоровалась, не ответила ни на один вопрос и быстро юркнула в машину.

– По-моему, они разбили лагерь на тротуаре и ночуют прямо здесь, – заметил водитель Тед, включая зажигание и осторожно отводя лимузин от обочины.

– После премьеры станет еще хуже, – сухо согласилась она, надеясь, что Руби и Александру удастся избежать давки и уйти, как обычно, через боковую дверь.

Тед широко улыбнулся. Премьера должна иметь успех, а шумиха, которая непременно будет ее сопровождать, ужасно ему нравилась. Уже сейчас пресса обращалась с ним так, будто не Валентина, а он был знаменитостью. Задавали вопросы, предлагали деньги. Правда, он никогда не взял ни цента. Для него было огромной честью работать на Валентину.

Весело насвистывая, он остановил машину у театра.

– Привет! – поздоровался Стен, дружески целуя ее в щеку. – Похоже, все заголовки сегодня кричат о Ракоши. Только он смог создать кассовый фильм из такого некоммерческого сюжета, как роман Бальзака!

– Видал мог бы сотворить шедевр даже из телефонного справочника, – отозвалась Валентина, садясь рядом и оценивающе оглядывая сцену.

Все знали о ее тесной творческой дружбе с Видалом. Теперь ей придется преодолеть одно из главных препятствий. Нужно научиться произносить его имя с необходимой долей небрежности, говорить о нем так же спокойно, как о Теодоре Гамбетте или Уолли Баррене.

Оба повернули головы на звук уверенных твердых шагов.

– Доброе утро, – поздоровался Дентон Брук Тейлор. – Что у нас сегодня? Прогон всех четырех актов?

– Да, когда придет Лейла, – кивнул Стен.

– Она уже здесь, – учтиво улыбнулся Дентон. – Это я виноват в ее опоздании. Нужно было кое-что обсудить.

Валентина отвела глаза и снова принялась изучать сцену в полной уверенности, что речь шла об отношениях Лейлы с Рори О'Коннором.

Дентон поднялся на сцену, внимательно присматриваясь к декорациям.

– Скоро он вздумает сам ставить спектакль, – шепнул Стен, подозрительно сузив глаза при виде Дентона, щупавшего тяжелую бархатную скатерть на овальном столе.

– И возможно, это неплохо ему удастся.

Стен поднял брови. Ему казалось, что Валентина осталась равнодушной к ледяному обаянию Брук Тейлора. Лейла выглядела такой же веселой, как всегда.

– Простите за опоздание, Стен. Что сегодня? Прогон? Через пять минут буду готова.

Во время переодевания она, философски пожав плечами, объявила:

– Все кончено. Дентон не слишком огорчился. Просто сказал, что если я люблю кого-то другого, нам лучше не встречаться. – И застегивая пуговицы на рукавах темного платья для визитов, добавила: – Он повел себя совсем не так, как я предполагала. Ни злобы, ни мстительности, ни бешеной ярости. Сказал, что я могу оставить себе все подарки и пользоваться «роллс-ройсом», пока спектакль не будет снят с репертуара.

Валентина облегченно вздохнула. Она не ожидала, что реакция обманутого любовника будет столь великодушной.

– И что теперь? Свадебные колокола?

– Наверное. Я никогда не считала себя великой кинозвездой. И никогда не стану прославленной актрисой. Но Рори будет знаменитым художником. И если я выйду за него, смогу жить в лучах его славы. Пойдем. Пора.

Валентина расправила тяжелый шелк утреннего платья, заранее благодарная за чудо, которое произойдет, стоит ей только ступить на сцену. Боль от потери Паулоса временно вытеснит мука, в которую превратилась жизнь Гедды. Лицо Видала не будет стоять перед глазами, и вместо него ее начнет терзать видение Эйлерта Лёвборга.

Она услышала реплику партнера и шагнула вперед, мгновенно перевоплотившись в Гедду Габлер. Глаза стали холодными, спокойными и ясными. Она женщина, ставшая женой человека, который был ей физически отвратителен. Женщина чувственная и страстная, которой недостает мужества отбросить светские условности и свободно отдаться эмоциям. Женщина, чья жгучая ревность заставит ее уничтожить Эйлерта Лёвборга. Женщина, так запутавшаяся в собственных поступках, что они толкнули ее на самоубийство.

– Доброе утро, дорогая фрекен Тесман, – произнесла она первую реплику. – Какой ранний визит! Это так мило с вашей стороны!

Стен, неудобно скрючившись, сидел перед сценой не шевелясь и не произнося ни слова. Первый акт перешел во второй, затем в третий и четвертый. Увидев искренние слезы на голубых глазах Лейлы при известии о самоубийстве Эйлерта Лёвборга, никто не скажет, будто Лейла Крейн не настоящая актриса; и ни один из тех, кто станет свидетелем игры Валентины в роли Гедды Габлер, никогда ее не забудет.

За сценой прогремел выстрел из бутафорского пистолета, и муж Гедды взвизгнул:

– Она застрелилась! Выстрелила прямо в висок!

Знаменитый английский актер, игравший асессора Брака, человека, своими интригами подтолкнувшего Гедду на роковой поступок, в полуобмороке рухнул в кресло, восклицая:

– Но Боже милосердный! Ведь так не делают!

Эта реплика была последней. В зале воцарилась напряженная тишина. Наконец Стен встал и выпрямился. Шесть недель назад он серьезно подумывал отказаться ставить спектакль. Теперь он знал, что эта постановка будет вершиной его творчества.

– Леди и джентльмены, – торжественно сказал он. – Поздравляю вас! А теперь вернемся к работе. Еще раз начало второго акта, пожалуйста. Гедда и асессор Брак.

Валентина не молилась с того дня, как покинула монастырь. В вечер премьеры, одна, в своей заставленной цветами уборной, она стиснула руки и прошептала:

– О Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы я понравилась публике! Ради Паулоса и Александра. – И помедлив, чуть слышно добавила: – И ради Видала.

Она попросила, чтобы ее оставили одну, и отказалась даже от общества Лейлы. Сегодня ей предстоит очень серьезный экзамен по профессиональному мастерству. Театр был переполнен. Все критики города собрались в партере, ожидая увидеть неглубокую, поверхностную игру.

Несколько мучительных мгновений она серьезно сомневалась в своих способностях. Стен Кеннауэй был блестящим режиссером, но не Видалом. В прошлом именно Видал смог добиться от Валентины игры, сделавшей ее знаменитой, заставить выложиться до конца. Теперь же она пытается сделать нечто совершенно новое для нее. Но из-за ее имени и .славы пррвал не останется незамеченным. Об этом узнает весь мир.

Прозвенел звонок, возвещая начало первого акта. Валентина спокойно поднялась. Она может положиться только на собственные силы. Паулос мертв, а Видал навсегда потерян. Ни одного из тех, кого она любила, не будет в зале. Никто, кроме Александра, не окажет ей свою молчаливую поддержку.

В дверь постучали. Пора. Женщина вызывающе вздернула подбородок. Она Валентина. Она может стать кем захочет, а сегодня должна превратиться в Гедду Габлер, дочь генерала Габлера.

Валентина вышла из комнаты с высоко поднятой головой и несколькими секундами позже услышала свой голос, ясный и четкий:

– Доброе утро, дорогая фрекен Тесман. Какой ранний визит! Это так мило с вашей стороны!

Неуемная ревность, горечь, терзания, заживо пожиравшие Гедду, снедали в этот миг актрису.

Стен Кеннауэй заметил, что вся армия враждебно настроенных критиков замерла в изумлении. Сначала они переглядывались, поднимали брови. Но вскоре внимание и зрителей, и критиков, и репортеров было приковано к Валентине. Ее героиня пылала подавляемой сексуальностью. Никто не мог отвести от нее взгляда, словно она превратилась в огромный магнит, притягивающий к себе всех присутствующих. Такой мощной, сильной, тонкой игры не видел даже Стен, и временами он поражался глубинам, внезапно открывшимся в этой женщине.

Когда за сценой прогремел выстрел и Тесман в ужасе взвизгнул, а асессор Брак свалился в кресло и пробормотал заключительные реплики, повисло молчание, показавшееся актерам вечностью. И вдруг зал взорвался аплодисментами, быстро превратившимися в оглушительную овацию. Зрители встали, приветствуя исполнителей, которые кланялись, взявшись за руки. Критики мчались к дверям, чтобы поскорее засесть за машинки. Публика бросала на сцену цветы.

Занавес опустился, поднялся и снова опустился. Аплодисменты становились все громче, и когда почти через полчаса актерам удалось уйти за кулисы, у них в ушах все еще гремели восторженные крики.

– Удалось! Клянусь Богом, мы добились своего! – повторял Стен, обнимая Валентину.

Все целовались. Лейла плакала. В потолок летели пробки от шампанского. Люди пытались всеми способами пробиться за кулисы. Уже через мгновение в уборной Валентины толпились обожатели.

– Руби сейчас приведет Александра! – с тревогой выдохнула она. – Их просто раздавят! Ты не можешь выгнать всех отсюда, Стен? Хотя бы на минуту?

Казалось, прошло несколько часов, прежде чем комната наконец опустела. Она посмотрелась в зеркало. Уже не Гедда Габлер, а Валентина.

Ей ни к чему было ждать утренних выпусков газет, чтобы понять: спектакль имел успех. Отодвинув огромный букет белых роз, присланный Дентоном, Валентина потянулась к стакану с перье. Паулос бы так ею гордился! А Видал?

Валентина прогнала непрошеные мысли. Почти пять лет она жила без Видала и в течение всего этого времени не позволяла себе думать о нем. Ее верность и преданность принадлежат Паулосу. Она никогда не изменяла мужу ни морально, ни физически. Здесь же, в Нью-Йорке, все осложнилось.

Валентина подняла газету и всмотрелась в его лицо. По дороге в театр она видела афиши последнего фильма Видала, и Стен постоянно о нем упоминал. Однако ничего не изменилось. Она покинула Видала по собственной воле. Вышла замуж, овдовела. Их пути навсегда разошлись.

Отчаяние, которое она почувствовала в этот миг, напоминало тоску, охватившую ее после смерти Паулоса. Безумное возбуждение, испытанное ею на сцене при виде бешено аплодирующей публики, испарилось. Сегодня ей не удастся уснуть – все актеры будут пировать за счет Дентана до той минуты, как появятся первые выпуски газет.

В дверь резко постучали, и Валентина поспешно обернулась: глаза вновь сияли, лицо осветила нежная улыбка.

– Входи, дорогой, – отозвалась она, раскрывая объятия сыну.

Но на пороге появился Видал. Валентина замерла от ужаса и неожиданности, не в силах пошевелиться.

– Извини, кажется, я не тот, кого ты, очевидно, так ждала, – сухо обронил он, по-видимому, едва сдерживаясь. – Я пришел тебя поздравить. Твоя игра выше всех похвал.

Валентина не могла говорить. Сердце билось так сильно, что стук, казалось, раздавался по всей комнате. Он изменился. В волосах заблестели серебряные пряди. Резкие морщины, сбегавшие от носа к уголкам рта, стали глубже, однако под глазами не было смешливых «лапок». Он шагнул вперед и словно заполнил собой уборную. Поднял карточку, полускрытую розами, прочел и небрежно бросил обратно в корзину. В любой момент Александр ворвется в комнату. Александр с густыми, непокорными прядями, спадающими на лоб, совсем как у Видала. Александр, с его сверкающими темными глазами, под детски пухлыми щеками которого уже проглядывают широкие мадьярские скулы.

– Спасибо, – пробормотала она, пытаясь собраться с силами. – Ну а теперь прошу меня извинить. Я действительно кое-кого жду.

– Так я и думал! – прошипел Видал, кивком указывая на карточку Дентона. – Снова намереваешься выйти замуж в столь же неприличной спешке?

Лицо Валентины было в эту минуту такого же цвета, как розы. Вонзив ногти в руку, она повернулась спиной к Видалу и сухо ответила:

– Мои личные дела вряд ли вас касаются.

Видал одним прыжком оказался рядом и безжалостно стиснул ее запястье.

– Ошибаешься! Касаются, и очень! Почему ты исчезла? Ради Бога, Валентина, почему?!

Неподдельная боль, звучавшая в его голосе, развеяла в прах годы разлуки. Она пыталась отстраниться и не могла – Видал все сильнее сжимал пальцы. Их тела почти соприкасались, и уже было поздно для притворного равнодушия. Слишком поздно для ярости, ссор и обид. Вожделение, желание и любовь боролись в них, сливаясь в одно целое…

– Потому что…

Валентина пыталась вспомнить причины, ложь, сказанную ей много лет назад. Безуспешно. Она ощущала жар его тела, хотела вонзить зубы в его плоть…

– Потому что…

Дверь распахнулась, и в комнату влетел Александр.

– Мама! Мама! – начал он и тут же замер, увидев, как незнакомый мужчина крепко держит его мать.

Несколько мгновений они напоминали живую картину. Кровь отлила от щек Валентины: отец и сын впервые стояли лицом к лицу.

– Пресвятая матерь Божья, – прошептал Видал, медленно отпуская Валентину и переводя взгляд с Александра на нее и снова на Александра. – Так вот почему ты уехала!

– Александр, пожалуйста, оставь нас на минуту, – произнесла Валентина непривычно резким голосом.

– Не хочу, – упрямо буркнул Александр, расставляя ноги и мрачно хмурясь под жадным взглядом чужака.

– Делай, как я сказала, Александр.

Мальчик еще раз оглядел человека, похожего на короля демонов из его книги сказок, и недоуменно уставился на мать. Таким тоном она никогда с ним не разговаривала!

– Ладно, – пробормотал он дрожащим от слез голосом, не выдавая, однако, как огорчен. – Пойду к Руби. Она меня не прогонит!

Он решительно потопал из комнаты – само воплощение оскорбленного достоинства. Дверь закрылась за ним, и Видал снова повернулся к ней.

– Ты не только бросила меня, – потрясение прошептал он, – ты увезла моего сына. Почему, Валентина? Почему?

И вновь последние пять лет словно растаяли. Что ему сказать? Как объяснить? Она помнила все до последней мучительной мелочи.

– Потому что знай ты правду, конечно, оставил бы Кариану и признал бы Александра. И тогда с твоей карьерой было бы покончено. Потому что наше будущее строилось бы на несчастье Карианы. Потому что я люблю тебя.

– И потому вышла замуж за своего грека. Он знал, что ребенок, которого ты носишь, – чужой?

Валентина посмотрела ему прямо в глаза:

– Да, знал.

– Ты любила его?

Вопрос прогремел, как пистолетный выстрел в конце пьесы.

– Да, – повторила Валентина. Теперь не время объяснять, что ее любовь к Паулосу была совсем другой, чем любовь к нему.

Видал со свистом втянул в себя воздух. В его глазах сгустилась тьма.

– Похоже, все эти годы ты знала лишь счастье, а я… – Он с гримасой отвращения махнул рукой. – Nem fontos. He важно. Каким дураком я был! Если бы я только знал…

Они глядели друг на друга через годы, разлуку, расстояния.

– Теперь ты знаешь, – просто сказала она.

– Да.

Они не могли отвернуться, не могли отвести глаз. Ярость и ревность Видала стихли. Да, теперь он знал и больше никогда не повторит своей ошибки. Судьба предлагает им начать все сначала. Дает второй шанс.

– Я люблю тебя, – выдохнул он, обнимая ее и привлекая к себе. – Я люблю тебя и никогда больше не позволю уйти. Ни тебе, ни моему сыну. Я вас не отпущу.

– Четыре года он был сыном Паулоса, – напомнила Валентина, поднимая голову. – Ты не можешь так быстро предъявить свои права на него. Александр не поймет.

– Ты права, – согласился он, обводя пальцем идеальные контуры ее лица. – Но зато я могу предъявить права на тебя, Валентина. Сейчас. Немедленно.

И, не оборачиваясь, рывком задвинул засов на двери.

Глава 22

Давка в «Сарди» была такой, что никто не заметил, как ведущая актриса и Видал Ракоши стараются постоянно держаться вместе, явно злоупотребляя при этом обществом друг друга.

Стен Кеннауэй восторженно принимал поздравления Видала. Не было ни одного фильма Ракоши, которого бы он не видел. Он смотрел их снова и снова, стараясь учиться у великого режиссера. Видал Ракоши не стремился вписаться в голливудскую систему, а работал вне ее и добился славы и успеха. Для Стена этот человек был ожившей легендой.

– Видал Ракоши считает, что присутствующие на сегодняшнем спектакле никогда его не забудут, – возбужденно поделился он с одним из ведущих критиков Бродвея.

Тот лишь высоко поднял бокал с шампанским в знак согласия. Даже сейчас при воспоминании о неукротимой чувственности, почти физически ощутимой под внешней сдержанностью и спокойствием героини Валентины, по спине критика поползли мурашки.

В комнате звенели поздравления, лучшее французское шампанское текло рекой. Лейла казалась опьяненной успехом и счастьем.

– О, пожалуйста, ущипните меня, я никак не могу проснуться, – повторяла она актерам, тоже быстро хмелеющим, но уже от вина. – Это не Ларри Оливье, вон там, рядом с Валентиной и Видалом?

– Он приехал сразу же, после того как сыграл в бергмановской пьесе «Не время для комедии».

– О Боже! А с ним Катарина Корнелл! И Гатри Мак-клинтик?!

. – Он привез с собой всех актеров, и тебе лучше сделать сияющее лицо и улыбнуться как можно лучезарнее, дорогая. Эллиот Арнольд из «Нью-Йорк телеграф» направляется в нашу сторону.

– Какого черта он здесь делает? – осведомилась Лейла, лихорадочно хватая очередной бокал с шампанским. – Ему следовало бы писать рецензию на «Гедду»!

– Если он здесь, значит, уже все написал, дорогая. И не тревожься о ее содержании. У меня предчувствие, что мы за один вечер достигли славы и признания.

– Благодаря Валентине, – прибавила Лейла. – Никто из тех, кто попадает в ее орбиту, не может провалиться.

Валентина… Валентина… Это имя звучало повсюду. Она потрясла их. Ошеломила. Воспламенила. Единственным человеком, оставшимся безучастным в этой комнате, казался Дентон Брук Тейлор.

Остальные были слишком охвачены истерией, что бы заметить, как Валентина не только вошла вместе с Видалом, но и крепко держала его за руку. Правда, вряд ли этому придали бы значение. Все вокруг обнимались и целовались. Видал был режиссером Валентины, она снималась только у него, и все посчитали вполне естественным, что он делил с ней сегодня лавры. Но Дентон мгновенно понял, что с появлением Видала его собственным тщательно разработанным планам грозит крах.

Просто друзья не держатся за руки с таким видом. Они буквально пожирали друг друга глазами.

Холодная ярость скользкой гадюкой заползла в душу. Никто еще не смел лишать его желанной добычи. Серые глаза Дентона стеклянно блеснули. Недаром на аукционах он перебивал цену любого конкурента, торгуясь до последнего, и не позволял никому купить облюбованную им вещь. Сейчас он поступит точно так же. Какую бы роль ни играл Видал Ракоши в прошлом Валентины, будь Дентон проклят, если позволит ему вновь появиться в ее жизни. Ракоши должен уйти. Но как и когда?

Стен Кеннауэй обнял Брук Тейлора за плечи.

– Вы были правы, Дентон. О Господи, как вы были правы!

Дентон раздвинул в улыбке тонкие губы, не спуская глаз с Валентины и Видала. Нужно найти способ! Обязательно нужно найти!

Лейла, завороженная воспоминанием о Лоуренсе Оливье в роли неотразимо сексуального Хитклиффа из фильма «Тревожный рассвет», только что вышедшего на экран, была потрясена присутствием своего кумира. Когда он отошел от нее и направился к Дентону, она протолкалась сквозь толпу к Валентине и восторженно зашептала:

– Боже! Все это и Хитклифф в придачу! Просто глазам своим не верю!

– Ты, случайно, ке изменила своего решения бросить все ради любви? – коварно осведомилась Валентина.

– Очень соблазнительная мысль… но нет. Говоря по правде, я ухожу, и сейчас же. Просто не терпится рассказать Рори о сегодняшнем вечере!

– Неужели его не было в театре? – поразилась Валентина.

Лейла смущенно потупилась.

– Нет. Меня и так трясло перед выходом на сцену! Только Рори не хватало! Знай я, что он сидит в зале, просто грохнулась бы в обморок.

Она перевела взгляд с сияющего лица Валентины на Видала. Куда девался резкий, замкнутый, мрачный незнакомец? Глаза сверкали, белые зубы блестели в улыбке. Лейла заметила их крепко сцепленные руки и лукаво улыбнулась.

– Возьми, Валентина. Это ключ от моей квартиры. Я сегодня ночую у Рори. Желаю счастья.

– Ну, зачем… – начала было Валентина.

Но Лейлу уже поглотила толпа поздравляющих. Валентина взглянула на ключ и усмехнулась. Лейла знает. И всегда знала. Она не могла вернуться в отель вместе с Видалом еще и потому, что Александр раскинулся во сне на двуспальной кровати. И кроме того, она просто не желала ехать в отель. Их любовь заслуживала большего, чем безликая гостиничная обстановка. Неряшливая, но удобная и обжитая квартира Лейлы идеально им подойдет.

– Что это? – спросил Видал, глядя на ключ, зажатый в ее руке.

– Ключ от квартиры Лейлы, – пояснила она и, помедлив, добавила: – Лейла там не ночует. По крайней мере сегодня.

Пламя, полыхнувшее в глазах Видала, казалось, растопило ее плоть.

– Тогда идем, – неузнаваемо-хриплым голосом пробормотал он. – Нет никакого смысла ждать первых выпусков. Рецензии будут восторженными, вот увидишь! Пойдем.

Взяв за руку Валентину, он начал проталкиваться к выходу.

– Подожди, – настойчиво попросила она, вырываясь. – Мы не можем сразу идти туда, Видал. Мне нужно вернуться в отель и посмотреть, как там Александр.

– Но разве он еще не спит?

– Сомневаюсь, особенно после всех сегодняшних волнений, но даже если и так, проснувшись утром, он непременно захочет узнать, где я.

– Но ведь с ним, конечно, будет няня!

Валентина снисходительно улыбнулась:

– Да, но ему непременно нужно видеть меня!

Видал нахмурился. Валентина права, хотя ему до сих пор просто не приходило в голову, что быть родителем – значит терпеть массу неудобств. Однако он тут же представил своего непослушного, озорного, кудрявого сына и улыбнулся. Неудобства, черта с два! Это привилегия, честь, которой он так долго был лишен!

– Мы оба поедем в «Плазу», – решил он, добравшись наконец до кремовой с золотом двери. – Мне многое нужно наверстать во всем, что касается Александра.

Они промчались по коридору и выскочили на улицу, боясь, что их отсутствие не останется незамеченным. Однако их страхи были напрасны. Только Дентон Брук Тейлор увидел, как они выскользнули из комнаты, но продолжал так же спокойно беседовать с окружившими его восторженными льстецами.

Ракоши! Сколько раз он слышал его имя и не придавал этому никакого значения, мельком отмечая лишь, что этот человек может оказаться когда-нибудь полезным исключительно в качестве талантливого режиссера. Теперь же Ракоши осмелился встать между ним и той, кого он желал больше всего на свете.

Дентон с такой силой стиснул ножку бокала, что едва не раздавил. Он не однажды разделывался с людьми куда более сильными и влиятельными, чем этот выскочка венгр. Все, что ему необходимо сейчас, – это точно рассчитанный план и бесконечное терпение.

– Он спит, Руби? – шепотом спросила Валентина, как только они очутились в гостиничном номере.

– Нет, мэм. По-моему, ребенок перевозбудился. Он без умолку болтает о зрителях, огнях и аплодисментах.

В голосе Руби звучало легкое неодобрение. Она не понимала, почему Валентина позволила сыну видеть свою смерть на сцене. Разве такое не может расстроить мальчика?! Однако Валентина заверила няню, что Александр прекрасно понимает: все это только игра, и не больше. Совсем как его игры, где можно понарошку воображать себя кем угодно.

Правда, Руби по-прежнему была не слишком убеждена в ее правоте. Обладая весьма практичным умом, она никогда не увлекалась подобными фантазиями.

– Не волнуйтесь, Руби. Я сама пойду к нему, и увидите, он через несколько минут заснет.

– Да, мэм.

Руби с любопытством оглядела высокого темноволосого незнакомца, стоявшего позади Валентины, и неожиданно смутилась. Никто, кроме мисс Крейн, никогда не бывал в номере Валентины. Может, это знаменитая кинозвезда? Знакомое лицо. Руби часто видела его в газетах и журналах о кино! Своей непринужденной грацией он напоминал Кларка Гейбла, и на мгновение Руби показалось, что сам король Голливуда стоит перед ней. Но тут незнакомец шагнул вперед, и она заметила, что он чисто выбрит, гораздо выше и куда более широкоплеч и мускулист, чем ее идол. Однако разочарование было мимолетным. Она не могла отвести взгляда от этого лица, и исходящая от мужчины сексуальная энергия была такой ощутимой, что Руби немедленно изменила Кларку Гейблу и перенесла свое обожание на спутника Валентины.

Когда Валентина вошла в спальню, он последовал за ней, но остался на пороге, наблюдая, как она тихо говорит что-то сыну, целует его и желает доброй ночи. Руби заметила непонятное выражение в его глазах, которое точнее всего можно было назвать голодным.

Александр, довольный приходом матери, послушно улегся под одеяло и закрыл глаза. Несколько долгих минут Валентина и незнакомец стояли молча, глядя на ребенка. Атмосфера в номере постепенно становилась все напряженнее, и Руби по какой-то неведомой причине ощутила то же самое благоговение, которое обычно испытывала в церкви.

– Я вернусь поздно утром, Руби. Я уже все объяснила Александру. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мадам, – пробормотала Руби, только сейчас сообразив, что все это время думала о вещах, совершенно неподобающих порядочной девушке. Но отчего-то она нисколько не осуждала поведение хозяйки. Ни малейшего упрека. Только зависть.

Они добрались от ресторана до отеля на «Пирс-эрроу» Видала. Теперь он снова сел за руль. Автомобиль мчался по опустевшим улицам к квартире Лейлы. Валентина прижалась к Видалу и положила голову ему на плечо. Взглянув на его сильные руки, она вспомнила, как впервые села вместе с ним в машину, зная, что с радостью вступает из безопасного убежища в новый неизведанный мир. Странно подумать, что не уйди она с вечеринки Лили Райнер много лет назад, по-прежнему спокойно жила бы с Бобом, иногда ходила бы в кино, в теннисный клуб или ресторан. Видал свернул с Парк-авеню на Восточную Шестьдесят первую стрит со скоростью, за которую любой полицейский, окажись он поблизости, немедленно потащил бы нарушителя в суд. Но Валентина ничего не замечала. Она выбрала не размеренную жизнь с Бобом, а иную, бурную и нелегкую, и никогда об этом не жалела, хотя узнала не только славу и обожание, но и огромную боль.

Валентина вцепилась в руку Видала. Все страдания позади. Они снова вместе. Остальное не важно.

– Приехали, – задыхаясь, шепнула она.

Видал заглушил мотор. Она не стала дожидаться, пока он обойдет кругом и откроет ей дверцу. Видал стиснул ее пальцы, и они, смеясь, взбежали по лестнице, захлопнули за собой дверь и едва ли не на пороге начали нетерпеливо сбрасывать с себя одежду.

Их соитие в гардеробной было поспешным и бурным, взрывом годами копившихся эмоций, удовлетворением жестокого голодного желания. Даже сейчас они все еще не насытились друг другом. Оба не могли больше ждать. Ни нежных слов. Ни ласк. Ни любовных игр.

– О пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!!! – молила она, разрывая ногтями бронзовую кожу его спины.

Тяжелое тело придавило ее, добровольную узницу, к постели. Он не просто брал ее, он врывался, владел, захватывал и опустошал. Поглощал, словно изголодавшийся – хлеб. Вонзался в нее, как стрела в самый центр мишени, и она в порыве страсти вцепилась зубами ему в плечо, выгибаясь в экстазе, стремясь вобрать его в себя еще глубже. Прошлое, настоящее и будущее слились воедино, и во всем мире остался лишь Видал, Видал и Видал!

Потом они снова сплетались в объятиях, на этот раз нежно и бережно и с такой любовью, что Видалу казалось, будто сердце у него вот-вот разорвется. Окружающее исчезло. Они снова вместе. Тела словно сплавлялись в единое существо, и души сочетались в божественном союзе. Наслаждение было так велико, что Валентина почти лишилась чувств и беспомощно цеплялась за Видала, слизывая с его шеи ручейки пота и снова и снова поражаясь, как она могла жить без этого человека.

– Утром я уезжаю, – сказал Видал, отодвигаясь. Валентине показалось, что она ослышалась, но кровь тут же заледенела, а сердце, казалось, перестало биться.

– Почему?

Он прислонился головой к спинке кровати, прижал Валентину и положил ее голову себе на грудь. Чувствуя щекой знакомую упругость мышц и жар, исходивший от обнаженного тела, она немного успокоилась.

– Сказать Кариане, что все кончено. Что я хочу жениться на другой, – пояснил он негромко, но с такой уверенностью, что на миг ее страхи улеглись.

– Она все еще… больна? – выдохнула Валентина, чувствуя, как его пальцы ласкают волосы, затылок, шею.

– Кариана никогда не поправится, – мягко ответил Видал. – Но за последние годы она немного успокоилась. Хейзл следит за ней. Мой развод ничего не изменит. Сомневаюсь, что она вообще замечает мое существование.

В его голосе звучала легкая грусть, но не было боли. Все раны давно зажили. Кариана будет жить по-прежнему. У Видала достаточно средств, чтобы защитить ее от окружающего мира. Но больше он не может жертвовать собой ради нее.

Видал осторожно коснулся лица Валентины.

– Теперь ты мне расскажешь… о Паулосе?

Валентина кивнула. Она часто говорила о Паулосе с Лейлой, но никогда и ни с кем – о той ужасной ночи, когда он погиб. Даже с Эванджелиной. Теперь же она открыла Вида-лу все. Объяснила, каким он был прекрасным мужем, добрым и мягким человеком. Призналась, что, путешествуя с ним по всей Европе, счастливее всего была на маленькой белоснежной вилле на берегах Крита. Рассказала о внезапно налетевшем шторме, погубившем Паулоса. О том, как слишком долго ждала, чтобы понять всю глубину своей любви к нему. Как хотела поклясться, что он для нее всегда был главным, а не тем, кого она выбрала за неимением лучшего.

Видал не произнес ни слова. Ему за многое нужно было благодарить погибшего Паулоса Хайретиса, и сознание этого вытеснило ревность. Он заметил на столике номера снимок Паулоса в серебряной рамке и предположил, что Валентина никогда не расстанется с фотографией. И хотя Видал не был знаком с Паулосом, все же чувствовал, что всегда будет относиться к нему как к другу.

Они заснули, так и не разомкнув объятий, и проснулись с ощущением покоя, который, как думали раньше, навеки для них потерян. И только в одиннадцать часов оба вспомнили наконец о завтраке и газетах.

– О Господи! – охнула Валентина, вскакивая и думая о том, что порозовевшие грудь и плечи обнажены. – Рецензии! Что, если они ужасны?! Что, если критики вовсе не думали аплодировать и посчитали постановку отвратительной?!

В ее голосе звучала такая неподдельная тревога, что Видал рассмеялся.

– Свари кофе, – велел он. – Я пойду куплю газеты.

Рецензии были полны восторженных похвал. Критики единодушно признавали игру Валентины непревзойденной. Она пробегала глазами колонку за колонкой, боясь, что в какой-нибудь все-таки обнаружится недоброжелательный отзыв.

– Довольна? – спросил Видал, весело поднимая брови.

– Да, слава Богу! – благочестиво вздохнула Валентина.

– Надеюсь, ты понимаешь, что никто, кроме Лейлы, не знает, куда ты исчезла? Стена Кеннаузя, должно быть, вот-вот удар хватит!

– Я должна ему позвонить. И поскорее возвращаться в отель, к Александру. Руби, наверное, уже осаждают репортеры, требующие моего появления.

– А я должен быть в Голливуде, – внезапно став серьезным, добавил Видал. – И немедленно поговорить с Карианой. На сей раз не будет никаких недомолвок. Мне все равно, пусть хоть весь чертов свет узнает о том, что мы были любовниками.

Полчаса спустя они уже стояли на тротуаре. Видал ехал в аэропорт. Валентина собиралась взять такси.

– Когда ты приедешь? – спросила она, поднимая голову для прощального поцелуя.

– Почти сразу же после того, как поговорю с адвокатом. Не волнуйся, любимая. Все будет хорошо, обещаю.

Они поцеловались долгим, трепетным поцелуем, не обращая внимания на любопытные взгляды прохожих.

– Я люблю тебя, – прошептала Валентина, когда Видал оторвался от нее. – Люблю. Всегда любила и буду любить.

– Тогда наберись терпения, – сказал он, и его лицо просияло такой свирепой любовью, что казалось совершенно преобразившимся. – Подожди немного. И тогда мы навсегда будем вместе.

Она села в такси и смотрела в заднее стекло до тех пор, пока «Пирс-эрроу» не исчез из вида.

– Отель «Плаза», пожалуйста, – сказала она водителю, гадая, почему ее не перестает терзать неосознанный страх. Ведь все ее мечты исполнились…

Отель действительно осаждали репортеры, фотографы и поклонники, и Стен мерил шагами комнату, схватившись за сердце.

– Где тебя носило, черт возьми? – завопил он, как только ей удалось пробраться в номер сквозь восторженные толпы.

– Я ночевала у Лейлы.

– Господи, да ведь Лейла приходила сюда с самого утра!

Валентина попыталась напустить на себя покаянный вид, но не смогла.

– Прости, Стен, но именно там я и была. Александр протиснулся мимо Стена и бросился в объятия матери.

– Ты видела цветы, мама? Их там сотни! Тысячи! Миллионы! Даже миллиарды!

Валентина, конечно, видела цветы, в которых утопал не только номер, но и прилегающий к нему коридор.

– Прекрати метаться по комнате, Стен. Я вернулась. Спектакль прошел с успехом. Ради Бога, хватит делать вид, что ты на грани нервного срыва, и выпей что-нибудь.

Она налила ему скотч-виски, и Стен с благодарностью взял стакан.

– Ты не понимаешь, в чем дело, – признался он наконец, садясь. – Я думал, вчерашнее волнение не прошло даром и у тебя внезапный приступ амнезии. Что ты не вернешься вовремя к сегодняшнему спектаклю.

– Но, как видишь, я вернулась, – горячо начала Валентина. – И никакой амнезии…

Раздался громкий стук в дверь.

– Я же говорила портье, что мы никого не принимаем, – извинилась Руби, – но люди такие назойливые! Один джентльмен сказал, что пробрался через пожарный вход, а другой поднялся на грузовом лифте!

Снова послышался резкий властный стук, и прежде чем Валентина успела открыть, на пороге появился Дентон Брук Тейлор.

– Валентина, дорогая! Вы были великолепны! Неотразимы!

Таким сияющим Стен еще его не видел.

– Теперь, когда мы добились такого триумфа, я немедленно начинаю готовить новый!

Стен недоуменно уставился на него. Неужели еще одна бродвейская пьеса? Но «Гедда Габлер» еще долго не сойдет с подмостков!

– Хотите выпить, Дентон? – спросила Валентина, наливая себе белого вина.

– Бурбон, пожалуйста, – попросил Дентон.

Глаза Стена сузились. Он знал Дентона не один год, но никогда не видел его в таком приподнятом, дружелюбном, веселом настроении, как сегодня, и справедливо посчитал это недобрым знаком.

– Что вы имеете в виду, Дентон? – с вежливым интересом осведомилась Валентина, думая о своем.

– Фильмы, – объяснил тот, вознагражденный за сюрприз явным удивлением Стена. – Я хочу зарегистрировать компанию на ваше имя. Таким образом, вам останутся прибыли от ваших фильмов, и не все деньги осядут в карманах киномагнатов.

– И кто будет финансировать постановки? – сухо поинтересовался Стен.

– Я, конечно.

– Значит, в этом случае вы окажетесь в роли киномагната? – улыбнулся Стен.

Серые глаза Дентона превратились в льдинки.

– Я пропущу мимо ушей это замечание, хотя уверен, что все вы понимаете, насколько оно неуместно и дурного тона. Я заинтересован во вложении денег в фильмы с участием Валентины и в том, чтобы она получала доходы от нашей сделки.

Стен цинично усмехнулся. Он многое мог бы сказать по этому поводу, но самым мудрым будет держать язык за зубами.

– Отныне, Валентина, я хочу заботиться о всех ваших финансовых делах с помощью команды тщательно подобранных специалистов. Согласны?

– Нет, – рассмеялась Валентина. – Вы слишком торопите меня, Дентон. Я совсем не убеждена, что нуждаюсь в команде отборных специалистов, ведущих мои дела. До сих пор я сама неплохо справлялась.

– Вы ошибаетесь, – покачал головой Дентон. – Конечно, ваши голливудские гонорары должны были казаться вам огромными, но прибыли, которые получал Теодор Гамбетта от ваших фильмов, и впрямь были невероятными. Я не хочу, чтобы вы когда-либо возвращались в Голливуд и на студию.

– После моей тяжбы с Теодором у меня нет ни малейшего желания это делать, – сухо заверила его Валентина.

– В таком случае позвольте мне организовать «Валентина продакшнз»! – торжествующе воскликнул Дентон. – Мы можем выбирать любые сюжеты! Вы получите полное право сами выбирать себе роли. И с кем. Я даю вам абсолютную власть. Мое дело – лишь создать компанию.

Валентина сделала глоток вина. Дентон Брук Тейлор – банкир, пользующийся солидной репутацией. Во всем, что касалось финансов, он, несомненно, знал куда больше, чем она. Кроме того, его предложение не лишено смысла. Валентина не собиралась возвращаться в Голливуд с его кабальной системой контрактов. В его словах есть здравый смысл, и она будет дурой, если отмахнется от него.

– Мне нужно подумать, Дентон, и, кроме того, поговорить с Видалом.

Стен резко повернул голову в сторону Валентины. В какой-то миг ему показалось, что Валентина и Дентон уже успели обо всем договориться и собираются пригласить Ракоши ставить фильм. Но минутное сомнение тут же исчезло. Дентон может всячески интриговать за его спиной, но Валентина на такое не способна. Она хочет посоветоваться с Ракоши, потому что тот ее лучший друг.

При упоминании имени Видала глаза Дентона сверкнули, но их предательский блеск был немедленно и немилосердно погашен.

– Конечно, – кивнул он. – Видал Ракоши именно тот человек, чей совет будет неоценимым.

Стена так и подмывало вставить, что он крайне удивлен этим неожиданным откровением, поскольку Дентон, вспоминая в последний раз о Видале, именовал его не иначе как венгерским ублюдком. Но Кеннауэй предпочел и на этот раз промолчать. Пока, насколько он понял, предложение Дентона не могло повредить Валентине и ее карьере. Если он заподозрит неладное, тотчас же поговорит с Валентиной. Ну а пока не стоит волноваться раньше времени.

Прежде чем сесть в самолет, Видал позвонил адвокату и сухо распорядился немедленно готовить все необходимые для развода документы. Подробности он сообщит ему после того, как вернется в Голливуд и известит Кариану о своем решении.

Он не испытывал ни тени сомнения. Ни малейших угрызений совести. Вот уже много лет он и Кариана не были близки. Конечно, он все это время был ей опекуном и защитником, но не мужем в истинном смысле этого слова и не возлюбленным. Фарс и без того продолжался достаточно долго.

Когда самолет приземлился в Лос-Анджелесе, у Видала не хватило терпения позвонить домой, чтобы прислали машину. Он взял такси. При виде неожиданно вернувшегося хозяина Хейзл Ренко съежилась от неприятного предчувствия. Впервые на ее памяти он приехал, не предупредив о своем появлении телефонным звонком.

– Кариана в постели? – спросил он, когда дворецкий взял его пальто, а Хейзл принесла стакан водки с синим кюрасо и содовой.

– Да, но она, кажется, не спит, – поколебавшись, ответила девушка.

Кариана вообще засыпала и просыпалась в самые неподходящие часы. Ее нервозность и постоянные перемены настроения вновь вернулись. По ничтожному поводу вспыхивали истерики, сопровождавшиеся приступами буйства. Сравнительно спокойный период болезни близился к концу, и Хейзл знала, что Кариана вот-вот снова соскользнет в пучину безумия. Глядя в напряженное лицо Видала, Хейзл решила, что новости могут подождать до завтра.

Видал осушил стакан. Хейзл Ренко была неотъемлемой частью его жизни много лет. После развода Кариана как никогда станет нуждаться в ее благотворном влиянии. Будет лишь справедливо, если Хейзл узнает о его намерениях.

– Я сегодня же собираюсь поговорить с Карианой, но прежде всего хочу объяснить вам, что собираюсь предпринять.

У Хейзл подкосились ноги. Если Видал выбрал именно такой момент, чтобы объявить Кариане о разводе, это неминуемо спровоцирует у нее приступ буйства. Последующие дни и недели превратятся в кошмар наяву.

– Я хочу развестись с Карианой, – мрачно начал Видал. – И снова жениться, причем как можно быстрее.

– Не говорите ей сейчас, – умоляюще попросила Хейзл. – Ее состояние резко изменилось к худшему. Она либо угрюмо молчит часами, либо без всяких причин впадает в истерику. Подождите, пока она немного успокоится.

– У меня нет времени, – процедил Видал. – Речь идет о ребенке. Моем ребенке.

– Понятно, – еле слышно пробормотала Хейзл. Он должен жениться, прежде чем родится младенец. Господи, как перенесет известие Кариана?

Внутри нее все сжалось от тоски и страха. Нескольких слов будет достаточно, чтобы Кариана окончательно обезумела.

– Когда должен родиться ребенок?

Видал поднял темные брови.

– Ему почти пять лет.

– Простите, Видал, – охнула Хейзл, – я не так поняла.

Видал слегка улыбнулся, впервые с той минуты, как вошел в комнату.

– Я не виню вас, Хейзл. Когда Валентина покинула Голливуд, она носила моего ребенка. Теперь она вернулась, и я хочу на ней жениться.

Хейзл медленно выдохнула. Они никогда не говорили об этом, но она всегда знала, что между Видалом и Валентиной что-то есть. Когда Валентина вышла замуж и уехала, Хейзл сначала казалось, что она ошиблась, но по Видалу было заметно, что если Валентина и отдала свое сердце другому, то для него она всегда оставалась единственной.

– В таком случае вам лучше все ей сказать, – кивнула Хейзл.

Видал решительно встал, отодвинул пустой стакан и направился в спальню Карианы. Занавеси, как всегда, были спущены. Луна высоко поднялась над долиной Кахуэнга, звезды нависли над самой землей. Кариана раздраженно металась по комнате, путаясь в отделанном кружевами пеньюаре. Дойдя до окна, она снова повернулась и в сотый раз бросилась к двери. Заслышав шаги, она вскинула голову. Зрачки превратились в крохотные точки.

– Вот и ты! – обвиняюще взвизгнула она, и губы Видала сжались в тонкую линию.

Хейзл говорила правду, состояние Карианы непоправимо ухудшилось. Его никогда не переставало удивлять, как мгновенно застенчивость и нежность Карианы сменялись разнузданностью и грубостью. Голос ее больше не был мягким и тихим. Она снова превратилась в настоящую фурию.

Видал в отчаянии уставился на жену, вспоминая, каким изысканным созданием посчитал ее при первой встрече. Теперь же несчастная жертва демонов, беснующихся в ее душе, выглядела уродливой растрепанной ведьмой.

– Мне нужно поговорить с тобой, Кариана, – бросил он.

– Поговорить?!

Она снова развернулась и шагнула к окну.

Видал ждал много лет. Защищал ее, жалел… но теперь всему настал конец.

– Мне нужен развод, Кариана, – начал он как можно мягче.

Кариана тут же оказалась лицом к нему и, изумленно подняв брови, расхохоталась.

– Не мели чепухи, Видал! Ты никогда не получишь развода! Я из семьи Дансартов, а Дансарты не разводятся.

– Но это вряд ли повлияет на наши отношения. Я по-прежнему сделаю все, чтобы о тебе заботились, когда ты заболеешь. Буду платить алименты. Можешь оставить себе дом и всю обстановку.

Кариана метнулась через всю комнату и попыталась вцепиться ногтями в его лицо.

– Заболею?! Ты хочешь сказать, что я больна? У меня все в полном порядке, Видал Ракоши, если не считать того, что я вышла замуж за ничтожество! К чертовой матери тебя и твои алименты! Ты не отделаешься от меня, венгерский ублюдок!

Видал уткнулся лицом в ладони. Только идиот мог пытаться объяснить ей что-то, ведь Хейзл предупреждала его!

– Иди спать, Кариана, – устало проговорил Видал. – Поговорим завтра.

Он поспешно вышел, стараясь игнорировать поток непристойностей. Утром придется побеседовать с Гроссманом и убедить его приехать. Одному с Карианой не справиться. Вряд ли удастся вернуться к Валентине так скоро, как хотелось бы.

– Ублюдок! – завопила Кариана, когда шаги Видала затихли в коридоре, и пронзительный смех сменился слезами. – Я покажу тебе, как разводиться!

Она бросилась к ночному столику за сигаретами и зажигалкой. Он хочет жениться на Хейзл! Кариана всегда знала это! Именно потому он и привел ее в дом! Они считали ее дурой, за спиной которой можно вытворять все что угодно!

Кариана дрожащими пальцами нажала рычажок зажигалки. Так он решил оставить ей дом?

Женщина снова начала смеяться. Когда она разделается с ним, у него не останется вообще никакого дома! Она проучит его, чтобы он знал, как ее изводить! Пусть попробует развестись, она просто прикончит обоих!

Кариана наклонилась и поднесла зажигалку к шторе. Бархат затлел, но не вспыхнул. Кариана нетерпеливо подбежала к постели и подожгла легкий полог. На этот раз над кроватью мгновенно показались языки пламени.

– Вот теперь ты увидишь, что будет, – прошипела она торжествующе. – И посмотрим, осмелишься ли ты когда-нибудь еще раз попросить меня о разводе!

Глава 23

– Пожар, очевидно, начался в спальне миссис Ракоши, – доложил взмокший пожарный своему шефу, в то время как шланги изрыгали галлоны воды в ревущее пламя.

– Кто вытащил ее? – крикнул шеф пожарной части Лос-Анджелеса, отступая под напором жара, вновь ударившего в лицо.

– Муж. Обоих отвезли в центральную больницу Лос-Анджелеса. Жена в очень тяжелом состоянии.

– Есть ли еще пострадавшие?

Пожарный кивнул в сторону завернутого в одеяло тела.

– Кто-то из прислуги. Женщина. Вероятно, экономка или секретарь мистера Ракоши.

Шеф кивнул и направился к своей машине. Он был приглашен на званый, весьма престижный ужин, и известие о пожаре застало его за столом. Начнись пожар в ту минуту, когда мистер Ракоши принимал у себя гостей, – и половина Голливуда стала бы жертвами огня. Слава Богу, в доме была только чета Ракоши и слуги, и ни Глория Свенсон, ни Кларк Гейбл не пострадали. Теперь у него на руках всего лишь тело какой-то служанки.

– Продолжайте, – раздраженно бросил он, садясь за руль и нетерпеливо включая зажигание. Если поспешить, он еще успеет вернуться на ужин.

– Должен… дать телеграмму… – выдохнул Видал, из последних сил стараясь не потерять сознания, пока санитары поспешно везли его по больничным коридорам. – Должен… дать телеграмму.

Но прошло восемь часов, прежде чем ему это удалось. Телеграмма была адресована Валентине и состояла всего из нескольких слов:

«Жив тчк не волнуйся тчк Скоро буду с тобой тчк Планы не изменились тчк Видал».

Второй спектакль увенчался таким же триумфом, как и первый. Дентон послал армию слуг в огромный, роскошно обставленный дом в Ойстер-Бей на Лонг-Айленде и велел им все приготовить к приезду Валентины, ее сына и Руби. Сейчас он приехал в отель, спеша сообщить, что больше представители прессы и назойливые поклонники ее не потревожат.

Лейла сидела в номере, сортируя почту, пока Валентина принимала душ.

– Ей это понравится, – коротко бросила она, когда Дентон рассказал ей о доме. – Жить здесь невозможно. Это просто несправедливо по отношению к Александру. Я предложила переехать ко мне, но квартира слишком маленькая, а у Валентины нет времени самой отыскать подходящий дом.

– Там есть бассейн и теннисный корт, и я велел поставить качели для ребенка и привести в конюшню пони.

Лейла поджала губы.

– Кажется, на сей раз у тебя серьезные намерения, Дентон, не так ли?

Дентон смахнул с лацкана безукоризненно сшитого костюма воображаемую пылинку.

– Я собираюсь жениться на ней, – спокойно объяснил он.

– Не получится, Дентон, – улыбнулась Лейла. – На этот раз тебе придется понять, что не все покупается, даже с твоими деньгами! Валентина станет женой Видала.

– Ракоши уже женат, – процедил Брук Тейлор, сузив глаза.

– Да, и вот уже много лет, как этот брак, в сущности, распался. Вчера он улетел домой сказать жене, что разводится с ней и намеревается жениться на Валентине.

Раздался резкий телефонный звонок.

– Черт, ведь я их просила, чтобы ни с кем не соединяли!

Она раздраженно схватила трубку.

– Пожалуйста, сделайте так, чтобы сюда не звонили. Это крайне утомляет, и… – Лейла побелела как полотно. – О Боже, – пробормотала она, слегка покачнувшись. – Когда это случилось? Что произошло? – Наконец она трясущейся рукой положила трубку. – Видал… Его дом сгорел. Сам он в больнице.

– Он выживет?

Глаза Лейлы злобно сверкнули.

– Да! – бросила она бывшему любовнику. – Не питай напрасных надежд, Дентон, черт бы тебя побрал! Он выживет!

Сквозь смежную дверь донесся голос что-то напевавшей Валентины. Лейла в ужасе взглянула на Дентона.

– Кто ей скажет? Что мы ей скажем? Ничего не известно, никаких подробностей, и…

– Кто с тобой говорил? – резко спросил Дентон.

– Стен. Ему позвонили из «Лос-Анджелес тайме» и просили прокомментировать.

– Звони в центральную больницу и узнай правду о состоянии Ракоши. Не отсюда! – рявкнул он, когда Лейла потянулась к телефону. – Она в любую минуту может войти!

– Ну конечно, – пробормотала Лейла, у которой голова пошла кругом. – Я спущусь к портье. О Боже, просто думать об этом страшно! Что, если он умрет?

Она громко заплакала.

– Немедленно иди! – велел Дентон, хватая ее за руку и подводя к двери. – Прежде чем сообщить ей, нужно знать хотя бы какие-то факты. Возможно, у него всего-навсего шок.

Лейла, спотыкаясь, выбралась в коридор. Дентон прав, Видал необязательно мог получить ожоги.

После несчастных случаев людей всегда кладут в больницу. Немыслимо представить Видала изуродованным, искалеченным или…

– Соедините меня с Центральной больницей Лос-Анджелеса, – попросила она портье. – Нельзя ли мне поговорить без посторонних?

Портье взглянул на побелевшее лицо женщины и отвел ее в приемную.

– Сейчас попробую дозвониться, – пообещал он. – Можете воспользоваться тем телефоном, что на столе.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем ее соединили. Когда наконец раздался звонок, Лейла сразу же почувствовала, как дрожит ее голос.

– Вас не затруднит сообщить мне, каково состояние мистера Ракоши?

– Прошу прощения, мадам, но пока мы не имеем права давать информацию прессе, – сухо ответил женский голос.

– Это не пресса, – насилу выговорила Лейла. – Я его друг, мисс Крейн. И звоню по поручению Валентины.

Последовала короткая пауза.

– Минутку, пожалуйста.

Послышался короткий поспешный обмен репликами, в котором имя Валентина прозвучало несколько раз, и женщина, уже любезнее, сообщила:

– Состояние мистера Ракоши тяжелое, но стабильное.

– Значит, он будет жить?

– Да, – твердо заверила ее женщина. – Но пока посетители к нему не допускаются.

Лейла не могла сообразить, что еще спросить.

– Спасибо, – пробормотала она и, только опустив трубку на рычаг, вспомнила, что так и не узнала о здоровье Карианы Ракоши. Выходя из приемной, она заметила любопытные взгляды служащих. На стойке портье валялись развернутые газеты с броскими заголовками на первых страницах:

«ЗНАМЕНИТЫЙ РЕЖИССЕР РИСКУЕТ ЖИЗНЬЮ, ЧТОБЫ СПАСТИ ЖЕНУ ИЗ ПЫЛАЮЩЕГО АДА»

«НЕИЗВЕСТНАЯ ЖЕНЩИНА ПОГИБАЕТ В ОГНЕ».

«ВИДАЛ РАКОШИ СПАСАЕТ ЖЕНУ».

Лейла так и не смогла заставить себя взять в руки газету и прочесть подробности. Внезапно почувствовав себя очень старой, она, сгорбившись, побрела назад.

После ее ухода из номера телефон звонил непрерывно, и Дентон едва успевал резко отвечать, что Валентина ни с кем не желает говорить. Когда в дверь постучали, он подумал, что это скорее всего Стен. Но на пороге стоял рассыльный с телеграммой. Дентон молча взял ее и задумчиво взвесил в руке. Сюда, в номер, непрерывным потоком шли поздравительные телеграммы, но какой-то первобытный инстинкт подсказал ему, что именно от этой зависят его будущие планы. Она каким-то образом связана с Ракоши.

Шум льющейся воды стих. В любую минуту сюда может войти Валентина. Дентон решительно распечатал телеграмму. Она действительно оказалась от Видала. Узнав содержание, он немного помедлил, но тут же легкая улыбка коснулась его губ. Смяв телеграмму в маленький комочек и спрятав в карман, Дентон подошел к телефону и попросил телефонистку соединить его с Лос-Анджелесом.

– Бертон, это вы? – сухо спросил он, узнав голос дворецкого.

– Да, сэр.

– Немедленно пошлите телеграмму на имя Валентины, отель «Плаза», Нью-Йорк. У вас ручка и бумага под рукой?

– Да, сэр.

– Запишите текст. «Здоров Кариана тяжелом состоянии наши планы неосуществимы пожалуйста не пиши и не звони все кончено сожалею Видал». Все успели, Бертон?

– Да, сэр, – почтительно ответил дворецкий.

– Прекрасно. Немедленно отправьте ее.

Валентина вышла из ванной, и Дентон положил трубку.

– Кто звонил?

– Хотели поговорить с вами. Имени не называли.

Валентина уселась за туалетный столик и начала расчесывать волосы.

– Я не устаю поражаться людям. Лейла не рассказывала, что сегодня утром позвонил Теодор Гамбетта и предложил, чтобы мы встретились? Сказал, что пора забыть о прошлом и глядеть в будущее. – Она улыбнулась отражению Дентона в зеркале и добавила: – Вы можете поверить такому? Он в самом деле убежден, что я снова захочу с ним работать.

И только сейчас, заметив, какое мрачное лицо у ее собеседника, она рассмеялась.

– Ну же, Дентон, не стоит так хмуриться! Я лишь хотела немного вас развеселить.

Дентон нерешительно шагнул вперед.

– Валентина, несколько минут назад звонил Стен. Боюсь, у него плохие новости.

Ледяная бездна в его глазах заставила Валентину отшатнуться. Рука ее замерла в воздухе. Она круто развернулась, оказавшись лицом к Дентону, и в этот миг в комнату вошла осунувшаяся, бледная Лейла.

– Он спасен, – сказала она с порога. – И будет жить. Не стоит волноваться. Он выживет.

– Кто выживет? – вскрикнула Валентина, вскочив с табурета. Безымянный страх, терзавший ее с самого отъезда Видала, теперь словно обретал плоть и формы.

– Видал. В его доме был пожар. Одна из служанок погибла. Но Видал жив, Валентина. Я только что дозвонилась до больницы. Опасности нет.

Валентина побелела как простыня.

– Какая больница? – еле слышно выговорила она, подбегая к телефону.

– Центральная больница Лос-Анджелеса.

Пока Валентина ожидала ответа, Дентон Брук Тейлор, затаив дыхание, стиснул край стола. Начиналась игра по крупной, и если Видал Ракоши действительно не пострадал и сможет подойти к телефону, значит, Дентон проиграл.

До Лейлы донесся едва слышный знакомый резкий голос. Те же самые ответы на те же вопросы.

– Я должна лететь к нему. Сейчас. Немедленно.

– Нельзя, – пробормотала Лейла, глядя полными слез глазами на искаженное мукой лицо подруги. – Сегодня спектакль! Если придется играть дублерше, все кончится настоящим провалом. Кроме того, – нерешительно напомнила она, – боюсь, Кариана получила сильные ожоги. Все газеты кричат об этом…

Валентина прижала руки к горящему лбу. Кариана! На какое-то мгновение она совершенно забыла о Кариане. Словно неимоверная тяжесть придавила ее к земле, не давая дышать.

– Прикажи принести газеты, – едва выговорила она непослушными губами.

– Оставаться здесь вам нельзя, – спокойно и властно вмешался Дентон. – Я снял для вас дом в Ойстер-Бей. Он очень просторный, и Александру есть где играть. Кроме того, я нанял целый штат слуг, уже ожидающих вашего приезда. Думаю, вам лучше всего немедленно ехать туда, если вы не хотите подвергаться постоянному давлению публики и прессы. – Он обнял ее за плечи и тихо, но настойчиво добавил: – Сейчас вы нуждаетесь в человеке, который мог бы о вас позаботиться, Валентина. Я договорюсь, чтобы вы каждый час получали известия из больницы. И как только Ракоши сможет принимать посетителей, отправлю вас в Лос-Анджелес, и Бог с ним, со спектаклем.

Валентина с благодарностью взглянула на него.

– Спасибо, Дентон. Я попрошу Руби начать складывать вещи Александра, как только они вернутся с прогулки.

Принесли газеты, и Валентина молча прочла их. Хейзл Ренко, так неустанно заботившаяся о Кариане все эти годы, мертва. В заметках ее называли просто экономкой. Остальным служащим удалось спастись. Пожар возник в спальне Карианы, и репортеры выдвигали различные версии о том как Видалу удалось спасти жену.

Валентина отодвинула газеты. Ни в одной не говорилось о том, какие ожоги получил Видал и сильно ли пострадал. В «Лос-Анджелес игземинер» утверждалось, что Кариана Ракоши при смерти. «Лос-Анджелес таймс» приводила слова пожарного, утверждавшего, что Видал спас ее едва ли не ценой собственной жизни.

Телефон снова зазвонил, и Валентина метнулась к столу. Это оказался репортер, желавший услышать ее комментарии по поводу случившегося. Валентина, не отвечая, трясущейся рукой положила трубку.

– Одевайтесь, – велел Дентон. – В Ойстер-Бей я сделаю так, чтобы вас соединяли только с теми, кого вы хотите слышать.

– Ты поедешь со мной, Лейла? – спросила Валентина, оборачиваясь к подруге.

– Конечно. Я сейчас же начну укладывать вещи. К тому времени как Руби с Александром вернутся из парка, мы будем готовы ехать.

Когда за Валентиной закрылась дверь гардеробной, Лейла принялась опустошать ящики комода и шкафы, искоса поглядывая на Дентона. Услышав о случившемся, он вел себя именно так, как принято в подобных обстоятельствах, но Лейла не могла отделаться от ощущения, что его переполняет злорадное торжество.

Лейла нахмурилась. Видал жив и скоро поправится. Ничто и никто не встанет между ним и Валентиной. Он разведется с Карианой, женится на Валентине и узаконит Александра. Дентону все-таки придется лишиться той единственной, которую он жаждет получить больше всего на свете. У него нет никаких причин для самодовольства, однако дело обстояло именно так. Дентон мог обмануть кого угодно, только не Лейлу – недаром они были любовниками и она читала его как открытую книгу. Он держался так, как в тех случаях, когда ему удавалось заключить выгодную сделку или, обставив конкурентов, получить особо ценную картину или скульптуру.

Лейла пожала плечами, по-прежнему занимаясь своим делом. Возможно, так оно и есть – сумел приобрести очередного Рембрандта или Ван Гога. В конце концов у нее и без того много забот. Нужно помочь Валентине пережить следующие несколько часов в ожидании известий из больницы. Подумать только, что вечером ей придется стать Геддой Габлер и выбросить из головы все мысли о Видале!

Валентина поспешно одевалась. Дентон прав. Жить в отеле больше невозможно. По крайней мере в Ойстер-Бей они останутся одни. Чем раньше она приедет туда, тем скорее установит постоянную связь с больницей и распорядится относительно немедленного вылета к Видалу, если тому станет хуже.

Дрожащими руками она пыталась застегнуть пуговицу. Если он получил сильные ожоги, она будет рядом. Ей нет дела до пьесы. И ни до чего. Сейчас главное – Видал.

– А наш новый дом такой же, как на Крите, мама? – спросил Александр, прижимаясь к матери, когда оба уселись на заднее сиденье «роллс-ройса» Дентона.

– Нет, дорогой, он гораздо больше, и там будут качели и пони.

Александр восторженно охнул. Отель ему не нравился. Повсюду мебель с длинными тонкими ножками и вещи, которые вечно падали на пол и разбивались, стоило ему пробежать мимо.

Валентина взглянула на часы. После ее звонка в больницу прошло уже сорок минут. За это время многое могло случиться.

– Я должна лететь к нему, – с горячностью выкрикнула она. – Я не могу сидеть сложа руки.

Дентон ободряюще похлопал ее по плечу.

– Мы еще раз позвоним, когда приедем домой, а потом я сам посажу вас в самолет. Ничего не случится, если вас сегодня заменит Дженет Лиман.

Благодарность к Дентону после этих слов лишь усилилась.

– Спасибо, – облегченно выдохнула она. – Правда, я не знаю, какие рейсы…

– Ни о чем не тревожьтесь. Мой личный самолет полностью в вашем распоряжении.

Валентина принужденно улыбнулась.

– Такого друга, как вы, очень полезно иметь, Дентон.

– Для меня большая честь быть вашим другом, – отозвался он.

По приезде в Ойстер-Бей Руби немедленно и тактично исчезла под предлогом того, что хочет показать Александру сад, двор, бассейн, теннисный корт и пони. Армия слуг отнесла багаж наверх. Комнаты утопали в экзотических цветах. На атласных простынях и банных полотенцах красовалось имя Валентины, затейливо вышитое золотом. Лейла цинично усмехнулась при виде такой роскоши. Предложение Дентона переехать в Ойстер-Бей было явно сделано не под влиянием минутного порыва. Весь дом оказался тщательно подготовлен к приезду хозяйки. Слишком тщательно. Очевидно, Брук Тейлор рассчитывал, что Валентина обоснуется здесь надолго. Однако он уже набрал номер и приказывал летчику приготовить самолет к вылету на западное побережье. Лейла ничего не понимала. Дентон ведет себя совсем не как обычно! Куда девался властный, несгибаемый деспот, привыкший к беспрекословному повиновению? Либо он изменился и стал другим человеком, либо происходит нечто странное. Недоступное для ее понимания.

– Что такое ожоги второй степени? – охнула Валентина. – Это может означать что угодно! Почему они не могут говорить по-человечески?!

– Это достаточно сильные, но не смертельные ожоги, – пояснил Стен, затушив сигарету в пепельнице и немедленно закуривая новую. Остается надеяться, что он окажется прав. Если Ракоши умрет, Валентина обезумеет от горя и спектакль останется в памяти зрителей и критиков как чудо двух вечеров.

Услышав шум мотора, Дентон положил трубку. Это, должно быть, приехал его помощник, оставленный в отеле со строгими инструкциями привезти немедленно любые телеграммы из Лос-Анджелеса.

– Самолет готов, до аэропорта не так уж далеко, и мы на борту, – объявил он, улыбаясь уголками губ при виде служащего, выскочившего из машины и бегом устремившегося в дом.

– О Боже! – воскликнула Валентина, стискивая руки и в который раз принимаясь нервно ходить по комнате. – Полет займет не один час! И придется делать посадку в местах, где, возможно, даже телефона нет! И я целую вечность ничего о нем не узнаю! Расставшись с ним вчера, я чувствовала, что случится что-то ужасное, просто чувствовала!

– Вам телеграмма, – перебил Дентон, отпустив служащего. – Из Лос-Анджелеса.

Стен отставил стакан. Дентон нахмурился. Лейла неверным голосом пробормотала:

– Наверное, от Теодора.

Никто не шевелился, пока Валентина читала телеграмму. Она долго, упорно смотрела на листок бумаги. Разметавшиеся темные волосы скрывали лицо. Наконец когда Лейле показалось, что она больше не выдержит, Валентина подняла голову и произнесла на редкость невыразительным голосом:

– Самолет не понадобится, Дентон. Кариана получила сильные ожоги, и Видал решил остаться с ней. Похоже, он не слишком пострадал. Не возражаете, если я поднимусь к себе и отдохну? Мне нужно немного поспать перед вечерним спектаклем.

Она тщательно сложила телеграмму, сунула ее в карман норкового манто и вышла из комнаты. Стен и Лейла уставились ей вслед.

– Почему она так внезапно успокоилась, черт возьми? – недоумевающе поинтересовался Стен. – Никогда не слышал, чтобы она так говорила. Ровный… глухой голос… словно сейчас сознание потеряет.

– Мне, наверное, лучше пойти к ней, – неловко пробормотала Лейла. – Похоже, она не слишком хорошие новости получила. Почему она вдруг так побледнела, когда сказала, что с Видалом все в порядке? Казалось, наоборот, должна была бы обрадоваться!

– Может, расстроилась, потому что состояние Карианы тяжелое? – предположил Стен.

– Нет, – медленно протянула Лейла. – У нее было такое лицо, словно она узнала, что Видал умер.

Она поспешно поднялась наверх и со всех ног помчалась к спальне Валентины, но у самой двери замерла – из комнаты доносились душераздирающие рыдания.

Лейла подняла было руку, чтобы постучать, но тут же отпрянула. Несколькими словами участия не облегчить такого горя.

Чувствуя себя ничтожно слабой, Лейла опустила плечи и медленно побрела в гостиную.

Валентина не выходила из спальни, пока не настало время отправляться в театр. Она держалась спокойно, и казалось, полностью овладела собой. Лейла попыталась было найти в себе мужество справиться о телеграмме, но так и не сумела. Валентина изменилась. Словно невидимый ледяной панцирь сковал ее, не давая никому приблизиться. Она не отвечала на преувеличенно-жизнерадостную болтовню Лейлы, отделываясь междометиями и стараясь не встречаться с подругой взглядом. Лишь однажды Лейле удалось увидеть у нее такие глаза. Глаза незнакомки. Бездонно-черные и пустые.

У двери уборной Валентины Лейла внезапно произнесла:

– Валентина, что бы там ни было, позволь мне помочь тебе. Раздели со мной свое горе. Пожалуйста.

Впервые в глазах Валентины появилась печаль.

– Я никогда не смогу говорить об этом, Лейла. Никогда, – пробормотала она и осторожно прикрыла за собой дверь, оставив Лейлу стоять в коридоре.

С той минуты, как Валентина получила телеграмму и заперлась в спальне, Дентон взял все в свои руки. Он запретил приносить ей какие-либо телеграммы, соединять с кем бы то ни было и допускать к ней посетителей.

– Не хочу, чтобы она еще больше расстраивалась, – сказал он Стену. – Она нуждается в спокойствии и упорядоченной жизни, только и всего.

Стен оставил свое мнение при себе. Валентина, несомненно, обретет здесь покой. Дентон и его лакеи быстро превращали дом в роскошную тюрьму. Он невольно подумал, уж не лучше ли было им остаться в отеле, среди шума, суматохи, под осадой ненасытных репортеров. Уединенный дом, тишина и вышколенная прислуга… по сравнению с отелем это просто склеп. К тому же вряд ли Дентон будет долго терпеть присутствие Лейлы. Брук Тейлор хочет заполучить Валентину, и Стен решил, что он добьется своего.

Его опасения относительно сегодняшнего спектакля были беспочвенными. Игра Валентины завораживала. Самый воздух, казалось, вибрировал ревностью и подавляемой сексуальностью Гедды, жаждой мести – такими всепоглощающими страстями, что Стену почудилось, будто он заглянул в самую душу женщины, стоявшей на сцене.

Ему так и не удалось поговорить с ней после спектакля. Дентон Брук Тейлор увез ее, даже не дав снять грим.

– Вам нужно выпить, – посоветовал он, как только она, поцеловав на ночь Александра, вошла в просторную гостиную.

Валентина не ответила. Она не могла говорить. Не чувствовала ни голода, ни жажды. Глядя на незажженные поленья в камине с мраморной облицовкой, она думала лишь о том, что перешла границу боли, которую не должен переступать ни один смертный, и очутилась в мрачной, иссушенной, черной пустыне.

Дентон задумчиво разгладил тонкие усики и налил почти полстакана скотч-виски.

– Вот, – велел он, чуть ли не втискивая стакан ей в руку, – выпейте.

Валентина послушалась, передергиваясь от неприятного вкуса. Дентон вновь наполнил стакан.

– У меня есть для вас предложение, Валентина.

Она протестующе покачала головой:

– Нет, Дентон. Не сейчас.

Она не хочет ни с кем разговаривать. Теперь ей безразлично все, даже если она больше никогда не появится на экране. И ни о какой «Валентина продакшнз» она слышать не желает. Все кончено. Видал не вернется. Она потеряла его уже во второй раз. Власть Карианы над ним куда сильнее ее собственной. Он не хочет знать о ее существовании. Кроме этой ужасающей муки, больше ничего не имеет значения.

– Я хочу, чтобы вы стали моей женой, Валентина.

Валентина резко вскинулась. Глаза потрясенно, неверяще распахнулись. Дентон, поворачивая в пальцах свой стакан, вкрадчиво продолжал:

– Вы нуждаетесь в защите, Валентина. Одним богатством покоя и уединения не добьешься. Для этого необходимы власть и сила. У меня они есть.

Он улыбнулся, спокойный, властный, неколебимо уверенный в себе.

– Мы должны пожениться как можно скорее. Валентина ошеломленно воззрилась на него. В самые трудные минуты он неизменно приходил на помощь, без лишних слов улаживал все возникающие проблемы. Нашел дом, который идеально подходит не только для нее, но и для Александра. Строит грандиозные планы ее будущей карьеры. Он заботился о ней, и Валентина испытывала к нему уважение и искреннюю симпатию как к доброму любящему дядюшке. Но стать его женой? Никогда! Никогда в жизни!

– Нет, – мягко ответила она. – Мне очень жаль, Дентон.

Губы Дентона сжались. Однако он инстинктивно понял, что настаивать в такой момент значило погубить все. Он совершил непростительную ошибку. Он просчитался, думая, что разрыв с Ракоши сделает ее беззащитной и уязвимой.

Дентон, улыбнувшись, пожал плечами.

– Еще ничего не потеряно, – заключил он, отечески целуя ее в лоб. – Вам необходимо хорошенько отдохнуть. Я прослежу, чтобы репортеры вас не беспокоили.

– Спасибо, Дентон. Доброй ночи.

Она направилась к дверям, и улыбка Дентона мгновенно поблекла, а глаза мстительно сузились. Он подошел к телефону, поднял трубку и, дождавшись, пока к аппарату подойдет секретарь, резко приказал:

– Никаких звонков в течение следующих двух дней. И когда позвонит мистер Видал Ракоши, объясните, пожалуйста, что Валентина настоятельно просила не беспокоить ее и велела передать, что не желает говорить с мистером Ракоши.

– Да, сэр. Спокойной ночи, сэр.

Дентон, удовлетворенно улыбнувшись, положил трубку. Он сам поговорит с репортерами и намекнет на скорую женитьбу на Валентине. Новости с быстротой молнии дойдут до ушей Видала Ракоши, прикованного к больничной койке. Если Валентину расстроят газетные сообщения, он просто скажет, что пресса, как всегда, распространяет непроверенные факты и сплетни.

Холодно сверкнув глазами, Дентон налил себе очередную порцию бурбона. Он проиграл сражение, но не войну. Валентина теперь живет в Ойстер-Бей, и пока она будет здесь, он в силах контролировать ее действия и поступки. И не откажется так просто от власти.

Глава 24

Видал открыл глаза и непонимающе огляделся. Где он? Белые стены палаты словно смыкались над ним, и он отчаянно заморгал, пытаясь не потерять сознания. Руки невыносимо дергало, в плечах стреляло. Он попытался сесть и охнул. Ладони и голова были обмотаны бинтами, а из вены торчала игла капельницы. Память неожиданно вернулась к Видалу, и он похолодел от ужаса.

Он был внизу и мерил шагами комнату, пытаясь найти способ заставить Кариану понять, что больше так продолжаться не может. Погруженный в собственные мысли, Видал не замечал дыма. Хейзл выбежала из кухни, где готовила себе какао, и закричала:

– Видал! Что-то горит!

– На кухне? – быстро обернулся Видал.

– Нет! Я думала, что это вы заснули и оставили непотушенную сигарету!

В эту минуту в комнату ворвались клубы дыма, и весь дом наполнился едкой вонью горящего дерева. Они побежали к выходу. Видал распахнул дверь, но тут же отшатнулся, окутанный удушливым облаком.

– Разбудите слуг! – крикнул он Хейзл, прижимая к лицу платок. – Выведите их и сами оставайтесь во дворе!

– Но Кариана…

Видал уже мчался через холл.

– Я ее вытащу! Убирайтесь же, черт возьми!

Он не видел пламени, только слышал рев. Жадно глотая воздух, он ринулся вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Чей и горничные жили на первом этаже. Хейзл успеет их разбудить и вызвать пожарных. Оставалась только Кариана.

Дым становился все гуще. Чувствуя, что легкие вот-вот разорвутся, Ракоши метнулся к комнате жены. Что, если она спала и уже задохнулась.

На лбу Видала выступил пот. Господи Боже, через сколько минут человек погибает от удушья? Как долго бушевал огонь там, за закрытой дверью?

Дверь ее спальни обуглилась и покоробилась. Накалившаяся ручка обжигала пальцы. Кариана лежала в дальнем углу комнаты – маленький, скрюченный комочек. Вся спальня пылала. Огромные оранжевые языки лизали бархатные шторы. С потолка на голову и плечи Видала летела штукатурка. Он задыхался. Пламя уже подбиралось к ногам Карианы. Пересекая комнату, он заметил, что атласная ночная рубашка уже занялась. По волосам пробежали искры. Восковая кукла, зажатая в ее руке, расплавилась прямо на глазах. Видал попытался сбить пламя голыми руками.

Горящая балка упала за спиной. Видал поспешно подхватил Кариану на руки и обернулся. Стена огня преградила им путь. Больше Видал ничего не помнил. Когда сознание вернулось, он лежал на траве, в саду Виллады, а ночное небо полыхало отблесками пожара.

– Кариана… – слабо прошептал он, пока его осторожно укладывали на носилки и везли к машине «скорой помощи», – Кариана…

– Ваша жена жива. Ее увезли в больницу, – заверил санитар. Видал ощутил одновременно огромное облегчение и невыносимую боль.

– Я должен послать телеграмму, – пробормотал он, борясь с подступающей темнотой. – Послать… В Нью-Йорк.

– Для этого еще будет время, сэр, – сочувственно кивнул санитар. – Не волнуйтесь, все образуется.

Видал снова попытался что-то сказать и не смог. Обожженные нёбо, гортань, легкие причиняли невыносимую боль. Валентина. Известие о пожаре будет во всех газетах. Ему нужно успокоить ее, сообщить, что все обошлось, что не стоит тревожиться, что между ними ничего не изменилось и не изменится.

– Валентина, – шепнул Видал и провалился в темную бездну забытья.

И вот теперь, вспомнив все, он снова попытался сесть. В палату вошел врач.

– Как моя жена? – со страхом спросил Видал.

– В очень тяжелом состоянии, мистер Ракоши. Шестьдесят пять процентов кожи обожжено. Сорок шесть процентов – ожоги третьей степени.

– Ужасно, – прошептал Видал, бледнея. – Она будет жить?

Врач с озабоченным видом сел у постели больного.

– Пока трудно сказать, мистер Ракоши. Обычно если кожа на пятьдесят процентов в ожогах третьей степени, смерть неизбежна. В случае с вашей женой возможен не столь печальный исход, и надежда еще не потеряна.

– Я хочу видеть ее, – выдохнул Видал, пытаясь подняться, но доктор удержал его.

– Ваша жена без сознания, мистер Ракоши. Я попросил бы вас пока оставаться в постели. Если в состоянии миссис Ракоши произойдут хотя бы малейшие изменения, я дам вам знать.

Небольшое усилие вызывало нестерпимую боль. Видал посмотрел на забинтованные ладони. Доктор перехватил его взгляд.

– Вам чрезвычайно повезло, мистер Ракоши. Вы были в куртке, и рукава предохранили от ожогов ваши руки.

– А кисти? – напряженно спросил Видал.

– Кисти сильно обожжены. Вам понадобится пересадка кожи, но и в этом случае я не гарантирую вам, что вы сможете полностью ими владеть. Мне очень жаль.

Губы Видала плотно сжались.

– Насчет лица не волнуйтесь, – продолжал доктор. – Всего несколько следов от ожогов. Здесь, – показал он на лоб Видала у самых волос. – И, вероятно, крохотный шрам здесь. Когда отрастут волосы, будет совсем незаметно.

Видал выслушал доктора молча и тихо попросил:

– Я хотел бы поговорить с мисс Ренко. Есть люди, с которыми мне необходимо срочно связаться.

– Это невозможно, мистер Ракоши. Мисс Ренко погибла.

Видал неверяще уставился на него.

– Не может быть! Она выбежала из дома! Я велел ей уходить!

Доктор сочувственно покачал головой.

– Как только слуги оказались в безопасности, она вернулась. Ваш бой-филиппинец попытался удержать ее, но она вбежала в дом и там задохнулась. Пожарный нашел ее тело у подножия лестницы.

– Иисусе! – прошептал Видал, закрывая глаза. Хейзл вернулась, чтобы попытаться спасти Кариану. До последних минут своей жизни она оставалась преданным и надежным другом.

Видал отвернулся, не желая выказывать, как он потрясен. Хейзл мертва. Хейзл, спокойной, рассудительной доброй Хейзл больше нет на свете.

Но тут страх охватил его с новой силой.

– Вы сказали, что все слуги спаслись? Никто больше не пострадал?

– Нет. Только мисс Ренко.

Только. Для доктора она была всего-навсего секретаршей. Возможно, экономкой. Но для Видала оставалась лучшим другом. Без Хейзл последние несколько лет были бы сущим адом. Она заботилась о Карианс, оберегала ее в его отсутствие, защищала от прессы, была компаньонкой, исповедницей, сиделкой. Теперь она мертва, и у Карианы нет и не будет никого, кто относился бы к ней так же бескорыстно, как Хейзл.

– Я хотел бы видеть слугу, – глухо пробормотал он.

У Хейзл нет родных. На похороны почти никто не приедет. Он сам отдаст необходимые распоряжения и будет стоять у гроба, даже если придется ползти ползком по коридорам этой чертовой больницы.

Доктор кивнул и поднялся. Он не ожидал, что мистера Ракоши так потрясет известие о смерти мисс Ренко. Возможно, между ними сложились не совсем официальные отношения. Однако мужества мистера Ракоши это не умаляет. Если Кариана Ракоши выживет, то лишь благодаря тому, что ее муж бросился в пылающий ад и вынес ее.

Чей, бледный и все еще трясущийся от пережитого, составил список всех людей, с которыми хотел связаться Видал, и провел полчаса у больничного телефона, созваниваясь с ними. В результате он договорился о том, чтобы секретарь Видала заняла соседнюю палату; чтобы никому, кроме мистера Теодора Гамбетты, не позволяли посещать больного и чтобы Хейзл Ренко была похоронена в Форест-Лон, но при этом ни одного из жадных до сплетен репортеров не допускали к гробу.

Как только секретарь вошла в комнату. Видал попросил ее позвонить Валентине в отель «Плаза». Однако через несколько минут она положила трубку.

– Прошу прощения, мистер Ракоши, мисс Валентины нет в номере.

Глаза Видала потемнели. Он должен поговорить с ней, прежде чем новости появятся в газетах.

– Пошлите телеграмму, – велел он. – И попытайтесь дозвониться.

Телеграмма была послана. О похоронах распорядились. Теперь ему оставалось только ждать. Иногда в палату приходили медсестры, делали уколы и меняли капельницы. Каждый час Видал спрашивал о Кариане. Валентины по-прежнему не было.

– Соедините меня с управляющим отеля, – наконец потребовал он, теряя терпение.

Управляющий долго рассыпался в извинениях. Мистера Ракоши следовало уведомить раньше – мисс Валентина выехала из отеля.

Секретарь взяла у него трубку, и Видал откинулся на подушки, изнемогая от паники, смешанной с восторгом. Она подвергает спектакль опасности провала, и все из-за того, что решила лететь к нему!

Вычислив время, необходимое Валентине на то, чтобы добраться до Лос-Анджелеса, он провел ночь, сгорая от нетерпения.

Однако утренние газеты рассеяли все иллюзии. Вчера вечером она появилась на сцене. Ни намека на то, что ее заменит дублерша.

– Где она, черт возьми? – взорвался Видал, стоило Теодору появиться на пороге палаты, – Вот уже два дня, как я послал телеграмму и никакого ответа!

– Если бы она сразу бросилась к тебе, это вызвало бы лавину самых неприятных сплетен и слухов, особенно сейчас, когда Кариана при смерти, – рассудительно заметил Тео.

– Дьявол побери все это! – прогремел Видал. – Она могла позвонить, верно?

– Обязательно позвонит, – заверил его Тео. – Наберись терпения.

– Провались оно, твое терпение! – рявкнул Видал. – Где она? Именно это я хочу знать! Где она?!

– Позвони Кеннауэю. Он знает.

Пока секретарь пыталась связаться со Стеном, мужчины молчали. Несмотря на внешнюю невозмутимость, Тео был не на шутку встревожен. Непонятно, почему Валентина не позвонила и не телеграфировала. Он готов биться об заклад, что она примчится к Видалу, как только все узнает. По собственному горькому опыту Тео знал, что если приходилось выбирать между личной жизнью и карьерой, Валентина без колебаний жертвовала карьерой. А ведь Видал признался, что они собираются пожениться. Ни пожар, ни тяжелое состояние Карианы не способны повлиять на их будущие планы. Конечно, теперь придется ждать, потому что Кариана поправится не скоро. Но Видал разведется и женится на Валентине, как это следовало сделать много лет назад. И ничто не встанет у них на пути.

Теодор по-прежнему молчал. Их дружбе был нанесен почти смертельный удар, после того как Валентина разорвала контракт и поспешно покинула Голливуд. Только в последний год они возобновили приятельские отношения, и Тео не имел ни малейшего желания снова испытывать их на прочность, напоминая Видалу, что Валентина однажды оставила его, ничего не объяснив.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем в трубке наконец послышался голос Стена.

– Видал! Слава Богу, с вами все в порядке! Мы здесь с ума сходим от тревоги! Газеты кричат…

– Где Валентина? – грубо перебил его Видал. Возникла короткая неловкая пауза.

– В Ойстер-Бей, – промямлил Стен. – Дентон посчитал, что там ей будет спокойнее.

– Не понимаю. Где именно в Ойстер-Бей?

– В доме Дентона. У него там большой особняк.

Брови Видала мрачно сошлись, а от лица отхлынула кровь.

– Что, черт возьми, происходит, Стен?! Она не позвонила. Не телеграфировала.

– Наверное, не сумела дозвониться, – беспомощно бормотал Стен.

– Вряд ли телеграмма потерялась, к тому же я приказал, чтобы меня немедленно соединяли с каждым, кто позвонит из Нью-Йорка.

– Но я сам ничего не понимаю, Видал. Она ни с кем не разговаривает и…

– Дайте мне номер ее телефона в Ойстер-Бей, – выдавил из себя Видал.

Он даже не попрощался со Стеном и, продиктовав цифры секретарю, нетерпеливо ждал, пока та пыталась дозвониться. Его глаза потемнели от муки, которая была в стократ сильнее, нежели зверская боль в обожженных руках.

– Простите, мистер Ракоши, телефонистка говорит, что телефон отключен.

– Проклятый ублюдок! – взорвался Видал, резко спуская ноги с постели. – Да Брук Тейлор немедленно погибнет, если поблизости не окажется телефона, попросту задохнется! Если линию отключили, значит, сделали это намеренно! Найди мне брюки и рубашку, Тео, я немедленно вылетаю!

– Ни в коем случае, – вмешался вошедший доктор Дженсон.

Взгляд, которым наградил его Видал, мог бы испепелить на месте не столь мужественного человека.

– Я вылетаю в Нью-Йорк, – коротко бросил он. – Сегодня же.

Однако доктор Дженсон, стоя в изножье кровати, холодно взирал на пациента.

– Мистер Ракоши, вы никуда не полетите. Из ран на ваших руках по-прежнему сочится жидкость, так называемая плазма крови, и вам немедленно должны сделать очередное переливание плазмы, чтобы возместить потерю.

Он подошел к кровати и схватил Видала за плечи. Медсестра ловко воткнула иглу капельницы ему в вену. Видал начал сыпать ругательствами. Доктор Дженсон проигнорировал его.

– Немедленно выньте чертову иглу! Можете забавляться вашими переливаниями с утра до вечера, когда я вернусь. Мне нужно двадцать четыре часа! Всего двадцать четыре часа!

– Если вы сейчас покинете больницу, сухожилия рук потеряют эластичность, и вы по собственной глупости станете инвалидом.

– Ради Бога, послушайся его, Видал, – умоляюще охнул Теодор. – Пошли еще одну телеграмму. Я уверен, существует какое-то разумное объяснение странному молчанию Валентины. Подожди еще немного. Ты не можешь лететь на восток в таком виде.

Он жестом указал на трубку, отходящую от руки Видала. Бутылки с физиологическим раствором и венозной кровью. Обмотанные бинтами бессильные ладони.

Взгляды их встретились, и Видал беспомощно упал на подушки. Теодор прав. Он узник этой стерильно белой палаты. Ойстер-Бей далек от него, как луна. Секретарь испустила еле слышный вздох облегчения. Тео слегка расслабился, а доктор Дженсон с торжеством удалился.

Следующие несколько дней в Нью-Йорк летела телеграмма за телеграммой. Звонок следовал за звонком. Но Валентина не отвечала. Даже в театре к ней никого не пропускали. Это были самые долгие, самые одинокие дни в жизни Видала.

Наконец он не выдержал.

– Я лечу завтра, – объявил он, как только Теодор вошел в палату.

Тот тяжело опустился на стул.

– Прежде чем ты решишься на что-то еще, думаю, тебе не мешает прочитать вот это.

Он бросил на кровать номер «Лос-Анджелес тайме». Достаточно было взглянуть на лицо Теодора, чтобы по спине Видала прошел озноб. Он долго не решался притронуться к газете и наконец медленно, боязливо опустил глаза. Первую страницу украшал снимок Дентона Брук Тейлора. Он бережно держал под руку закутанную в меха Валентину, выходившую из стоявшего перед театром «роллс-ройса», «Сверху красовались крупные буквы заголовка:

«СВАДЬБА ГОДА! СЧАСТЛИВАЯ ПАРА!»

– Не верю, – выдохнул Видал с посеревшим лицом. – Тео, помоги позвонить.

На этот раз Гамбетта без разговоров выполнил просьбу. Видал продиктовал ему номер телефона Валентины. Тео набрал номер, и поднес трубку к его уху: забинтованные руки Видала бессильно лежали на белых простынях. Впервые за все это время на другом конце ответили. Видал затаил дыхание и с трудом выговорил:

– Валентину, пожалуйста. Это Видал Ракоши.

– Сожалею, мистер Ракоши, – сухо ответил равнодушный женский голос, – но мне приказано не принимать от вас звонков.

– Какого дьявола!

Глаза Видала сверкнули такой бешеной яростью, что даже Тео невольно съежился.

– Говорит Видал Ракоши! Я требую, чтобы меня немедленно соединили с Валентиной!

– Сожалею, мистер Ракоши, – повторил бесстрастный голос, – но я получила официальное распоряжение не соединять с вами.

– От кого? – прогремел Видал.

– От Валентины, – произнесла женщина и отключилась.

– Nem, – вскрикнул он, тяжело дыша. – Nem! Nem! Nem!!!

Последующие дни превратились в сплошную мучительную агонию. До этого Видал, казалось, не ощущал боли, не понимал, как искалечен. Теперь же все беды, словно дождавшись, пока счастье и радость покинут его, навалились разом. Пришлось перенести несколько операций, а потом долго, томительно ждать, пока выяснится, целы ли нервные окончания. Смогут ли пальцы двигаться? И все это время у него в сознании навязчиво звучал один-единственный вопрос: почему? Господи милостивый, почему?!

Неужели Валентина испугалась, что он так сильно обезображен и она попросту не сможет вынести его вида? Если так, ее страхи не имеют под собой оснований. Только на руках остались шрамы.

Видал снова взглянул на свои руки. Не слишком приятное зрелище, но он считал, что требуется гораздо, неизмеримо больше, чтобы Валентина бросилась в объятия другого мужчины. Неужели женщина, которую он так страстно любил все эти годы, оказалась не более чем порождением его собственного воображения? Была ли она, судя по поступкам, такой пустой, черствой и бездушной?

Видал надолго замолчал. Он ни с кем не желал разговаривать, даже с Тео. Горечь прошлых лет затмила те чувства, что он сейчас испытывал. Он постоянно поражался, что можно одновременно любить и ненавидеть женщину с неистовой силой. Когда же Видал вспоминал об Александре, бушующая лютая ненависть становилась ледяной и убийственной. Она отняла у него сына. Сына, которого он никогда не сможет открыто признать, не разрушив при этом три жизни – свою, Валентины и Александра.

Самочувствие Карианы день ото дня улучшалось. Доктор Дженсон предупредил Видала, что здоровье ее до конца не восстановится и она должна провести много месяцев в инвалидной коляске, под круглосуточным наблюдением сиделки. Видал не стал объяснять доктору, что последние пять лет она и без того находилась под неусыпным присмотром.

Со времени пожара Кариана ни разу не впадала в буйство. Несмотря на ее невыносимые страдания, ни один человек из персонала не заподозрил правды, а Видал промолчал. Даже узнай они обо всем, ничего не смогли бы сделать. Болезнь, уничтожавшая разум Карианы, будет прогрессировать, постоянно бросая несчастную в пучину депрессии или маниакальной злобы. Эти два состояния как всегда будут чередоваться с периодами относительно нормального поведения.

Виллада стала непригодной для жилья, и, выписавшись из больницы, Видал переехал в новый дом, в Бель-Эйр, на Морага-драйв. Он был одноэтажным, и Кариана без труда могла управляться с коляской. Дубовые темные потолки, полы из полированного кедра, удобная мебель. Видал расставил по комнатам несколько мягких глубоких диванов и начал вновь собирать библиотеку.

Каждая книга, которую он покупал, напоминала ему о Валентине – «Эмма» Джейн Остин, «Грозовой перевал» Эмилии Бронте, «Война и мир» Толстого, «Мадам Бовари» Флобера. Он постоянно вспоминал мягкий розовый ковер в бунгало отеля «Беверли-Хиллз», медово-золотистые лучи солнца, струившиеся в спальню, где он читал, сидя на полу и открывая ей новый мир.

Как-то за обедом Теодор заметил, что на волне неожиданно возродившегося интереса к классике история несчастной любви Элоизы и Абеляра может стать кассовым фильмом и принести немалый доход. Однако Видал так бешено вскинулся, что Гамбетта был потрясен. Ужин кончился не начавшись: Видал швырнул на стол салфетку и выбежал из ресторана. Больше разговора на эту тему не возникало. Для Видала Элоиза и Абеляр были неразрывно связаны с Валентиной. С ослепительным счастьем тех дней, когда они еще не стали любовниками.

В тот день, когда Кариану выписали из больницы, Видал почти смирился с тем, что отныне ему одному придется нести бремя, которое они до сих пор делили с Хейзл. Он нанял двух сиделок – молодых ирландок, веселых и жизнерадостных, но не нашел в себе сил объяснить им, что она больна не только физически, но и душевно. Правда вскоре, несомненно, всплывет наружу, но пока он малодушно замалчивал эту тему.

Кариана уже не нуждалась в коляске и самостоятельно вошла в дом, тяжело опираясь на руку мужа.

– Чудесный дом, Видал, – сказала она тихим, нежным голосом. – И здесь мы будем вместе, одни, правда? Никого больше. Хейзл тоже не будет?

– Нет, – мягко ответил Видал. – Хейзл не будет.

Он рассказал жене о смерти Хейзл. Она молча выслушала все, лежа жалким маленьким комочком на больничной постели. Это было одним из самых тяжелых испытаний в жизни Видала.

Он повел жену на балкон, и она села, опершись локтями на перила.

– Я рада! – объявила Кариана, улыбаясь. Сначала Видал решил, что он ослышался, но тут она повернулась к нему с сияющим лицом.

– Хейзл думала, что она очень хитра и умна, но видишь, дорогой, я оказалась умнее. Я знала, что ей хотелось. Почему она всегда не давала мне видеться с тобой и, когда ты звонил, отвечала, что тебе незачем ехать домой. Но я сказала себе, что скорее умру, чем позволю ей победить.

Она протянула ему руки. – И я сдержала слово, правда? Едва не умерла. За тебя.

Она мечтательно подняла глаза. Зрачки снова превратились в булавочные головки. Видал не шевелился. Эти ужасные мгновения тянулись бесконечно. Видал не хотел говорить, не хотел задавать вопрос, который следовало задать. Полиция и пожарные единодушно утверждали, что загорелось в спальне Карианы. Он не смог ничего им объяснить. Кариана не курила в постели. Пожар не был вызван электрическим замыканием. Причина его возникновения по сей день оставалась тайной. Он неожиданно задрожал от холода, несмотря на то что стоял на самом солнцепеке.

– Ты знала, что Хейзл погибнет? – спросил он с такой деланной небрежностью, что слова застревали в горле.

– Нет, я собиралась попугать ее. Проучить.

Глаза словно затянулись мутной пеленой, язык заплетался. Я хотела только устроить маленький пожар… не ожидала… не намеревалась…

Кариана вздрогнула и обняла себя за плечи.

– Зачем? – спросил Видал, понимая, что это последний вопрос, который он задаст, и, выслушав ответ, уйдет из дома, чтобы никогда туда не возвращаться.

И снова она улыбнулась хитро, понимающе.

– Потому что ты хотел на ней жениться. Оставить меня, Даисарт, и жениться на ней! Теперь у тебя ничего не выйдет, Видал. Наконец тебе стало ясно, что ты не можешь жениться ни на ком другом. Ты женат на мне. И всегда будешь моим мужем.

Она откинулась на спинку стула и подставила лицо солнцу.

– Но я не собирался жениться на Хейзл, – монотонно произнес Видал, не желая и не смея дать волю ужасу и отвращению, сжигавшим его. – Я хотел жениться на Валентине. Хейзл Ренко любила тебя. Она умерла, пытаясь тебя спасти. И ты ее убила.

Кариана спокойно переложила отделанный кружевами носовой платок из одной руки в другую.

– Попроси горничную принести мне чаю со льдом. Здесь ужасно жарко.

Глаза ее были по-прежнему закрыты, на губах играла все та же улыбочка. Интересно, слышала ли она его? Вряд ли он когда-нибудь узнает об этом.

Несколько долгих мгновений он смотрел на жену, прежде чем повернуться и уйти с балкона.

– Принеси миссис Ракоши чаю со льдом, – велел он Чею, а сам вошел в кабинет и поднял трубку.

С самого свадебного путешествия он жил с осознанием болезни жены, жалел ее и заботился о ней, но больше вынести не смог: она опасна и для окружающих.

Видал набрал номер доктора Гроссмана, молясь, чтобы тот оказался в Нью-Йорке.

– Подождите минуту, мистер Ракоши, и я соединю вас с доктором, – приветливо ответила знакомая секретарь.

– Что случилось, Видал? – спросил доктор Гроссман. – Очередное ухудшение?

– Да. Не может быть и речи о том, чтобы держать ее дома. Я хочу, чтобы она немедленно легла в вашу клинику.

– Но почему? Кажется, вы сами говорили, что после пожара она ведет себя гораздо спокойнее? Как я уже объяснял раньше, подобные болезни могут излечиваться внезапно, сами собой, и…

– Кариана подожгла дом. Она знает, что Хейзл Ренко погибла, и не чувствует ни малейшего раскаяния. Я не способен контролировать ее поступки и не могу взять на себя ответственность за безопасность людей, которые ухаживают за ней.

– Полиция знает?

– Нет. Я не вижу никакого смысла сообщать им. Это все равно, что публично заявить о безумии Карианы. Кроме того, этим ничего не изменишь.

– Согласен. Вы сделали для нее все, что могли, друг мой. Больше, по-видимому, ничего не остается. Вряд ли вам стоит самому везти ее сюда, вы еще не оправились от потрясения. Я сегодня же пришлю за ней специально обученных психиатрических сестер и доктора.

– Спасибо, – поблагодарил Видал, кладя трубку. Он и без того не мог находиться рядом с Карианой, оставаться с ней под одной крышей. Последние тоненькие нити симпатии и сочувствия были разорваны. Отныне при взгляде на нее у него перед глазами будет стоять лицо Хейзл. Видал поднялся наверх и сложил в чемодан новые вещи Карианы, купленные специально к ее приезду. Телефон снова зазвонил, и он подбежал к аппарату: вдруг доктор Гроссман собрался сообщить, что приезд врача и сестер откладывается. Но это оказался Тео.

– Слышал новости? Гитлер захватил Чехию, и Англия объявила войну. Двое из моих ведущих актеров – британцы, и подумать только, подонки сообщили мне сегодня, что возвращаются домой сражаться с врагом! Замена будет стоить мне десятки тысяч! Ты слушаешь меня?

– Да, Тео, – ответил Видал, держа трубку в одной руке, а другой закрывая чемодан.

– Иисусе, что я буду делать? Как доснять «Темный квинтет» без главного героя?

– Или без режиссера, – добавил Видал, ставя чемодан на пол.

– То есть как это «без режиссера»?! ТЫ и есть этот чертов режиссер!

– Да, и я тоже европеец. Если в Европе началась война, значит, это и моя война. Уверен, что англичане найдут применение моим способностям.

– Видал! – завопил Теодор, но Видал уже положил трубку. К тому времени как Тео ворвался в дом, Карианы Ракоши уже не было, а Видал собирал вещи.

– Куда тебя несет, кретин?! – взорвался Гамбетта, не успев отдышаться.

– В Лондон, – ответил Видал, сунув паспорт в нагрудный карман. – После событий последних месяцев поля сражений покажутся мне пикником.

Глава 25

Валентина молча выслушала новость об отъезде Видала. Она по-прежнему не могла говорить о случившемся. Даже с Лейлой. Рана была слишком глубокой, и ничто – ни время, ни обстоятельства, ни работа не сумели ее залечить. Дентон повторил свое предложение руки и сердца дважды, и оба раза Валентина отвергла его. После третьего отказа его отношение к ней изменилось; он стал более властным. Дентон больше не просил. Он требовал. Валентина пыталась быть терпеливой, убеждала себя, что он лишь желает ей добра, но обнаружив, что Дентон ведет переговоры с закрытыми частными школами и намеревается заставить ее отослать туда Александра, взорвалась.

– Это просто глупо, Дентон! Александр еще так мал! И нуждается во мне!

Дентон поджал губы. Вся се любовь и внимание принадлежат этому мальчишке! Одну помеху он устранил – Ракоши больше не стоит между ним и желанной добычей. Оставался Александр.

– Все матери об этом твердят, – вкрадчиво начал он. – Но я хочу, чтобы Александр получил самое лучшее образование. Я тщательно отобрал подходящие школы, и…

– Нет! – Глаза Валентины зловеще блеснули. – Образование моего сына никоим образом вас не касается, Дентон. Я и только я буду распоряжаться, какую школу ему посещать.

– Не совсем так, Валентина. Я думал, что ясно дал вам понять это, когда взял на себя управление вашими финансами.

– Финансами, но не моей личной жизнью, Дентон. Лейла жалуется, что ко мне не дозвониться, Стен обмолвился, будто вы сказали, что я не собираюсь играть в новом бродвейском спектакле, когда «Гедду» снимут с репертуара. Как вы смеете говорить подобные вещи от моего имени?! Мы никогда это не обсуждали, и, к вашему сведению, я очень хотела бы играть в новой постановке Стена.

– Бродвейская сцена престижна, но деньги сделать можно исключительно на фильмах, – холодно заметил Дентон. – Как только публика перестанет ходить на «Гедду», мы осуществим давно задуманные планы. Именно поэтому необходимо отослать Александра в школу. Его постоянное присутствие будет вас отвлекать.

– Ошибаетесь! – вскинулась Валентина. – Вы говорите о моем сыне, Дентон!

Однако в ледяных серых глазах не промелькнуло ни искорки понимания. Ярость Валентины мгновенно улеглась, оставив лишь невыразимую усталость. Этот дом показался ей тюрьмой. Дентон хотел от нее больше, чем она могла ему дать. Он хотел владеть ею так же безраздельно, как произведениями искусства и антиквариатом. Валентина откинула волосы со лба.

– Я слишком долго жила здесь, Дентон. И потому собираюсь переехать к Лейле, пока спектакль не сойдет со сцены.

– В эту убогую лачугу, которой и горничная погнушалась бы? – пренебрежительно бросил Дентон. – Вы звезда. Что подумает публика, если вы станете жить в квартире, которая по карману каждому из них?

– Не знаю и не хочу знать. Александр обожает Лейлу. Ее квартира для него второй дом, и это главное.

– Вздор! – процедил Дентон, осунувшись на глазах. – Вы переутомились. Если это так волнует вас, Александр останется здесь. Можно найти подходящую школу в самом городе. И купить другой дом.

– И всем этим я займусь сама, – спокойно – заявила Валентина. – Вы не любите Александра, Дентон. Как бы вы ни пытались скрыть это, все бесполезно. Нельзя пересилить себя. Ему будет лучше у Лейлы.

Дентон попытался было протестовать, но Валентина не дала ему договорить.

– И мне тоже, – добавила она.

Их расставание было отнюдь не дружеским. Дентон с самого начала намеревался жениться на Валентине, а без этого не находил ничего почетного в том, чтобы просто заниматься ее финансами. Брук Тейлора отвергли, и он никак не желал смириться. Его отзывы о Валентине в прессе можно было без всяких преувеличений назвать уничтожающе пренебрежительными.

– Ради Бога, Валентина, – в конце концов, взмолился Стен. – Тебе нужно сделать ответное заявление! Он твердит, что забросил собственные дела ради твоих и потерял на этом тысячи долларов.

– Это неправда.

– Я знаю! Но читатели так простодушны! И, конечно, поверят каждому его слову! Дентон бывает крайне убедительным, когда захочет.

– Согласна, – кивнула Валентина, сухо улыбнувшись. – Но я не собираюсь опускаться до его уровня и обмениваться публичными оскорблениями. Дентон ошибочно считает, что его достоинство унижено. Ему нужно поскорее остыть и успокоиться. Если для этого он избрал подобный способ, желаю удачи.

Стен в притворном отчаянии покачал головой и ухмыльнулся. Высказываниями Дентона пестрели заголовки газет, но все его старания ни к чему не приводили – в глазах поклонников Валентина всегда и неизменно оставалась права. Ею восхищались. Ей подражали все женщины Америки, от одного побережья до другого. Она была звездой куда крупнее и ярче, чем любая другая звезда экрана и сцены. Она была Валентиной, и Стен обожал ее.

Настало лето. Европа все глубже погружалась в хаос войны, и письма к Эванджелине оставались без ответа.

– Только бы знать, что она в безопасности, – вздыхала Валентина.

Стен погладил ее по руке.

– Не теряй надежды и пиши по-прежнему, – сочувственно ответил он. – Обстановка должна улучшиться. Не может же она все время ухудшаться!

Но Стен ошибся. Первого сентября Гитлер захватил Польшу.

– Сомневаюсь, что ты услышишь о своей свекрови до окончания войны, – покачал головой Стен, когда они вместе пили кофе. – Вчера я получил письмо от Дэвида Найвена. Он считает, что Америка скоро вступит в войну и тогда победа не за горами.

– Дэвид покинул Голливуд и сразу же пошел в армию, верно?

– Да, причем без всяких колебаний.

– А Видал – венгр и тоже воюет, – пробормотала Валентина сдавленным от еле сдерживаемых эмоций голосом.

Стен пристально взглянул на нее. Имя Видала редко упоминалось в ее присутствии.

– Да, – ответил он, стараясь говорить как можно небрежнее. – Очень странный поступок. Уехать из Голливуда в тот самый день, когда Англия объявила войну Германии!

– Видал ненавидит нацистов и их идеи, – заметила Валентина, тряхнув головой так, что волосы почти закрыли лицо. – Он не останется в стороне. Господи Боже, почему эта страда так слепа?! Меня тошнит от Чарлза Линдберга, Джозефа Кеннеди и их напыщенных изоляционистских заявлений! Люди гибнут, а мы сидим и ждем, пока Гитлер захватит Англию! Что же будет с Европой?!

– Бог знает, – устало ответил Стен, думая о своих двоюродных братьях, оставшихся в полуразрушенном Лондоне. – Но ты и так делаешь все, что в твоих силах. Ты организовала больше благотворительных концертов для Фонда помощи Британии, чем все, кого я знаю.

– Этого недостаточно! – с горячностью воскликнула Валентина, сжав кулаки. – Недостаточно для таких людей, как Эванджелина, Мария и Аристея.

– Почему вы оба такие мрачные? – осведомилась Лейла, подсаживаясь к их столу.

– Война, – коротко ответил Стен. Лейла равнодушно пожала плечами.

– Почему бы вам для разнообразия не поговорить о чем-то другом? Например, о сексе. Потрясающем великолепном сексе.

Стен и Валентина рассмеялись. Если бы не ежедневные спектакли, вряд ли Лейла вообще вылезала бы из постели Рори О'Коннора.

– Корда собирается снимать любовно-приключенческий фильм о жизни лорда Нельсона, одного из самых великих адмиралов Англии, и леди Гамильтон, – сообщила Лейла, закуривая сигарету. – Ходят слухи, что на главные роли он берет Лоуренса Оливье и Вивьен Ли.

– Насколько я понимаю, на эту картину его вдохновила война, – уверенно объявил Стен, поднимаясь. – Кто хочет еще кофе?

Когда Япония атаковала Пёрл-Харбор и втянула в войну Америку, Валентина почувствовала только облегчение. Она с головой ушла в организацию и поддержку благотворительных вечеров, концертов, базаров в пользу американского Красного Креста, фондов помощи Франции и Англии. Джеймс Стюарт вступил в военно-воздушные войска США и был послан в Британию; Кларк Гейбл последовал его примеру. Валентина переписывалась с обоими, спрашивая между делом о Дэвиде Найвене, Видале и многих других актерах и режиссерах, находившихся в Великобритании. Но в каждом письме она со страхом искала имя Видала. Видала, о котором не переставала думать каждый раз, когда читала военные отчеты или смотрела кинохронику.

Саттон Хайд и его жена приехали в Нью-Йорк.

– Ты выглядишь усталой, Валентина. Нужно отдыхать хотя бы немного, – твердил ей Саттон, приходя в гости. – Если будешь продолжать в том же духе, скоро свалишься.

– Со мной все в порядке, Саттон. Пожалуйста, не волнуйся.

Но Саттон заметил синие тени под ее огромными глазами. Валентина лгала, и он знал это.

– В какой исторической драме Тео собирается снимать тебя на этот раз? – поинтересовалась она, меняя тему.

Ей нравилось общество Саттона, напоминавшего ей о «Королеве-воительнице», о замужестве, о Паулосе. С ним не было связано никаких грустных событий, и Валентина порадовалась, что он слишком стар для армии и поэтому может уделять ей так много времени в Ныо-Иорке.

– «Капитан Блек», – ответил Саттон, поднимая глаза. – Я должен играть английского графа, взятого в плен за выкуп. Это, конечно, будет сущим кошмаром! Теодор не имеет ни малейшего представления об истории. Без Видала он ни на что не способен.

При упоминании Видала на них словно надвинулась черная тень, и оба замолчали. Видал. Сердце Валентины заныло. Жив ли он? Счастлив ли?

– Я замерзла, – пробормотала она, хотя жара стояла невыносимая, и, поплотнее закутавшись в кардиган, попросила горничную зажечь камин в гостиной. Но так и не согрелась – ледяная тревога, сковавшая в тот день, когда она получила телеграмму Видала, так и не покинула ее. Осталась с ней навсегда.

– Что произошло между тобой и Видалом? – мягко спросил Саттон. – Я видел фото, снятое на вечере в честь премьеры «Гедды Габлер». Вы стояли вместе, и я подумал… – Он выразительно поднял плечи. – …подумал, что наконец и вы будете счастливы.

Горничная принесла поднос с полупрозрачными фарфоровыми чашечками и чайник с любимым чаем Саттона «Эрл Грей». Валентина подождала, пока она поставит поднос и уйдет, и впервые с того ужасного дня призналась:

– Я тоже так думала, Саттон. Та ночь стала самой счастливой в моей жизни.

Отблески пламени играли в ее волосах, подчеркивая чистоту просриля. У Саттона перехватило дыхание. Она была самой прекрасной женщиной, виденной им в жизни. И самой грустной.

– На следующий день Видал уехал в Лос-Анджелес, чтобы сказать Кариане о разводе. Мы собирались пожениться, Саттон. И поженились бы, если… – Глаза ее потемнели, а кулаки сжались. – …Если бы не этот проклятый пожар!

Нечеловеческая мука в ее голосе словно опалила его.

– Я понимаю. Вы решили немного повременить. Кариане было очень плохо, но…

– Он не захотел ждать, – перебила она, и тоска мгновенно исчезла. Перед ним сидела усталая, истерзанная горечью и болью женщина. – На следующий день он прислал телеграмму, прямо из больницы. Развода не будет. Он не пожелал больше меня видеть. Остался с Карианой. Сделал свой выбор, – глухо договорила она.

Когда «Гедду Габлер» наконец сняли с репертуара, Валентина отказалась от всех предложенных сценариев, говоря всем, что пока не будет сниматься в кино. Вместо этого она отправилась в Объединенный отдел организации досуга войск и предложила свою помощь.

Офицер, принявший ее, был крайне польщен, но не проявил большого энтузиазма.

– Нам нужны скорее эстрадные артисты. Танцоры, певцы и тому подобное.

Глаза Валентины блеснули.

– Лейтенант, я именно то, что вам необходимо. Поверьте, я могу заставить любого солдата хотя бы на время забыть о пережитых ужасах.

Лейтенант расплылся в улыбке.

– Один взгляд на вас, мадам, и они вообще не будут знать, на каком свете очутились!

Саттон подарил ей револьвер сорок четвертого калибра с инкрустированной перламутром рукояткой, служивший ему во время первой мировой войны.

– Надеюсь, тебе не придется воспользоваться им, дорогая, но если не повезет, не задумываясь нажимай на курок. Промедление может оказаться роковым.

Он дружески расцеловал ее на прощание. Глаза его при этом подозрительно блестели. Услышав о планах Валентины, Роган Тенант попросил разрешения сопровождать ее. Они сделают несколько сценок вместе. Он будет петь. И вообще ему претит играть героев в павильонах студии, пока его земляки гибнут на полях сражений. Людей его возраста уже не берут в армию, но по крайней мере он хотя бы выполнит свой долг.

Валентина отвела Рогана в штаб-квартиру Объединенного отдела организации досуга войск на Парк-авеню, дом один. Военные были рады появлению прославленного актера, а сам Роган пришел в восторг от почетного звания полковника, присвоенного ему на случай, если актер попадет в плен.

Они вылетели на потрепанном военном самолете через Азорские острова на Касабланку, а потом в Алжир и Италию. Оба, словно сговорившись, никогда не упоминали о прошлом; казалось, они всегда были добрыми друзьями.

– Ты не скучаешь по Александру? – спросил как-то Роган, когда они ехали по затемненным улицам в театр, где должны были выступать.

– Скучаю, но он понимает, почему нам пришлось расстаться. Он пока живет у Лейлы.

Валентина выглянула в окно. На улицах Неаполя царил непроглядный мрак. После войны, где бы она ни работала, Александр всегда будет рядом.

Поездка оказалась крайне утомительной. Они добирались с громадными трудностями, неудобствами и часто подвергались опасности, но восторженный прием, который им всюду оказывали, вознаграждал за все. На сцене Валентина неизменно появлялась в самых смелых и облегающих платьях.

– Эти люди месяцами не видят женщин, – пояснила она, когда полковник робко предложил ей одеваться поскромнее, чтобы не вызывать каждый раз такого фурора.

– Я хочу напомнить им, как выглядит мирная жизнь.

– Вы правы, мадам, – вздохнул полковник, нервно теребя воротничок.

До поездки она сомневалась в своих вокальных способностях, но выбранные ею задорные, чувственные, полные двусмысленных намеков песенки постоянно встречались восторженным ревом. Солдаты вопили до хрипоты.

Валентина не раз приезжала на передовую, чтобы заставить солдат хотя бы ненадолго забыть о войне. Днем же все стразы и стеклярус исчезали, она надевала военную форму рядового – китель, брюки, ботинки и, при необходимости, каску. Однако она по-прежнему выглядела так ослепительно, что восхищенные поклонники часто задерживали джип, в котором она ехала, часами не давая дороги.

Добравшись до Лондона, она решила отдохнуть несколько дней, и Роган отвез ее в коттедж Дэвида Найвена, близ Виндзора. Они провели там чудесный уик-энд. Валентина играла в саду с детьми Найвена, весело слушала, как Роган описывает их приключения, и узнала все последние новости.

– А Ракоши? – спросил Роган Дэвида, когда они рассказали друг другу все что можно об общих друзьях из Голливуда, служивших в Европе. – Кто-нибудь знает, где он?

Валентина судорожно вцепилась в подлокотники плетеного кресла. Она больше не слышала ни смеха детей, ни пения птиц в ветвях деревьев.

– Он на полуострове Пелопоннес, назначен британским офицером связи между нашими парнями и эдес – греческими партизанами под командованием Зерваса, – сообщил Дэвид и, усмехнувшись, добавил: – Бог знает, зачем ему это понадобилось! Я думал, он венгр, а не грек.

– Да Ракоши мог бы в два счета убедить командование в том, что он сам Чингисхан, лишь бы попасть на фронт, – засмеялся Роган.

Драгоценная бутылка скотч-виски, привезенная ими из американской гарнизонной лавки, была распита, и разговор зашел о другом.

Но Валентина по-прежнему молчала, поигрывая стаканом. Видал в Греции. Что, если он погибнет там, как Паулос?

Она закрыла глаза, пытаясь побороть накатившую тошноту. Он не может умереть. Пусть он бросил ее ради Карианы, пусть отвернулся и забыл о ней, но умереть он не может! Она не вынесет даже мысли об этом!

– Нам пора, – обратился к ней Роган. – Тебе еще предстоит ужин с шишкой!

Валентина, улыбнувшись, встала. Она с присущей ей скромностью никому не сказала о том, что ужинает сегодня с премьер-министром Англии Уинстоном Черчиллем. Сообщит ли он ей что-нибудь о венгре, ставшем британским офицером связи где-то на Пелопоннесе? Вряд ли. Государственный деятель не обязан знать обо всех офицерах…

По дороге в Лондон Валентина молча смотрела из окна машины на темные поля. Сколько еще пройдет времени, прежде чем ей станет все равно? Прежде чем он перестанет день и ночь являться ей в мыслях, прежде чем она забудет его навсегда? Ответ поразил как удар грома. Никогда. Пока она живет и дышит, Видал останется с ней.

– На следующей неделе Рим, а потом Аахен, – жизнерадостно заметил Роган. – Интересно, что ты испытываешь при мысли о том, что ступишь на немецкую землю? Такая перспектива не пугает тебя до смерти?

– Нет, – покачала головой Валентина, улыбаясь его мальчишескому энтузиазму.

Она боялась в жизни лишь одного – потерять Видала. Теперь же, когда это случилось, весь страх иссяк. Утром она увидится с офицером по особым поручениям, чтобы уточнить дальнейший маршрут. Он расскажет ей о положении в Греции. Но даже он не может знать, живы ли Эванджелина… Мария… Аристея… Или Видал.

Глава 26

Пели британский премьер и работал по двадцать часов в сутки, то по нему это было незаметно. Его интерес к Голливуду ничуть не уменьшился. За шампанским он признался Валентине, что прекрасно знаком с Александром Кордой и сам подал ему идею постановки «Леди Гамильтон» с Лоуренсом Оливье и Вивьен Ли в главных ролях.

– В 1940 году многие американцы выступали против вступления страны в войну, – сказал он, сжав полные тяжелые губы. – Поэтому я и рекомендовал ему этот сюжет, надеясь, что такая картина вызовет сочувствие к положению Англии и Америка откроет второй фронт.

– Но тут вмешались японцы и ускорили события, – лукаво заметила Валентина.

Черчилль усмехнулся, явно наслаждаясь обществом очаровательной гостьи.

– Совершенно верно, но Корде об этом лучше не говорить. Он уверен, что лишь благодаря ему все и произошло.

Слуга налил премьер-министру бренди, но Валентина прикрыла свой бокал ладонью.

– Скажите, легко ли венгру стать британским офицером связи? – осведомилась она.

– Безумно трудно, – ответил Черчилль, сожалея, что ужин скоро подойдет к концу.

– Моему другу это удалось. Видалу Ракоши, кинорежиссеру. Он, кажется, воюет на Пелопоннесе. Я так долго не получала о нем известий…

Черчилль ободряюще похлопал ее по руке.

– Когда придут очередные сводки, я позабочусь, чтобы они до вас дошли. Ну а теперь, боюсь, вы должны меня извинить. Пора, – вздохнул он и поднялся, чтобы вернуться к своему письменному столу и заждавшимся сотрудникам министерства.

Офицер по особым поручениям, с которым она встретилась на следующее утро, тоже ничем ей не помог. О людях, служивших на подобных должностях и фактически в тылу врага, знали лишь очень немногие высшие чины. Валентина нашла утешение в длинном письме к Александру, хотя сомневалась, что сын его получит. Боже, как она ненавидела войну! В Америке присутствие войны было почти не заметно, здесь же, в Европе, оно бросалось в глаза на каждом шагу. Разрушенные города, сожженные дома, длинные очереди за продуктами. Беженцы. Раненые и искалеченные солдаты.

Турне продолжалось. Во Франции самолет заблудился в тумане, и топлива почти не осталось, когда наконец усталые глаза заметили просвет в облаках и пилоту пришлось сделать вынужденную посадку. В Нидерландах бомба упала так близко, что вырубилось электричество и Валентина пела, освещенная лишь фарами джипа.

– Мы чертовски близко от передовой, – сообщил Роган как-то вечером, когда Валентина настоятельно потребовала поехать в место, не указанное в их маршруте. – Ни к чему это, Валентина. Если нас возьмут в плен, непременно казнят. Я хочу быть живым героем-победителем, а не мертвым!

Валентина снисходительно улыбнулась и не обратила на его стенания ни малейшего внимания. Они приехали выступать перед солдатами, которые каждый день идут в бой, и неприлично думать об удобствах и безопасности.

Но настоящая опасность поджидала их в Бельгии. Роган постоянно нервничал, с тех пор как они пересекли границу. Северную Африку и Италию он еще мог вынести, но Бельгия, по его мнению, находилась слишком близко к Германии.

– Буду рад поскорее унести отсюда ноги, – признался он ей, пока рядовые, счастливые ее появлением, поспешно сколачивали грубую деревянную платформу, заменявшую сцену.

– Дорога здесь так плотно заминирована, что я слышал, как стучали мои зубы.

– Они пойдут в последний и самый страшный бой, – грустно покачала головой Валентина. – Мы, Роган, не будем сражаться, но по крайней мере сможем вдохновить людей, которые будут проливать за нас кровь.

Роган не обманывался насчет собственных способностей воодушевлять людей, но не сомневался, что у Валентины хватит на это сил и возможностей. Она была на высоте там, где дело касалось роскоши и очарования; впрочем, это ей удавалось. Ее расшитые бисером и блестками облегающие наряды все как один имели разрез до бедра, открывая стройную ногу, что неизменно производило па солдат огромное впечатление – ее приветствовали свистом, хриплыми воплями и аплодисментами. Валентина была воплощением женственности, и временами Роган боялся за нее, опасаясь, что мужчины, словно стая волков, набросятся на сцену и разорвут Валентину в клочья.

Вечером к ним явился помрачневший полковник.

– Вынужден сообщить вам, что линия фронта постоянно изменяется и мы фактически окружены. Немцы отрезали нас с севера, юга и востока, а на западе идут жестокие бои.

Кровь отлила от лица Рогана.

– Надеюсь, подкрепления должны подойти? Какая-нибудь помощь?

Полковник кивнул, по-прежнему хмурясь.

– Беда в том, что этот участок фронта скоро станет полем битвы. Единственный способ вывезти вас отсюда – посадить на самолет. Прошу прощения, мистер Тенант, я стараюсь изо всех сил.

После его ухода Роган, бледный как смерть, повернулся к Валентине.

– Что нам делать? – пробормотал он, нашаривая сигарету трясущимися пальцами.

Валентина пожала плечами.

– То, за чем мы приехали. Развлекать солдат и оставаться спокойными.

– Дьявол, Валентина, неужели ты никогда и ничего не боишься?

Печальная улыбка приподняла уголки ее губ.

– Боюсь, – тихо призналась она. – Но не немцев. Они никогда еще не имели такого успеха, как в эту ночь.

Валентина пела под аккомпанемент разрывов бомб, шаткая сцена подрагивала под ногами, и на этот раз не было даже джипов, освещавших ее фарами; солдаты направляли на Валентину ручные фонарики, пока она пела о любви, мире и доме. И в тысячный раз спрашивала себя: где сейчас Видал? Тоже пытается укрыться от падающих дождем бомб? Как бы она хотела, чтобы он оказался сейчас среди тех, кто стоит здесь, в темноте, всего в нескольких ярдах от нее. В этот миг она пела для Видала, и слезы блестели у нее на ресницах. Находясь в опасности, она чувствовала себя ближе к нему.

– Ложись! – внезапно закричал кто-то, и разверзся настоящий ад. Сильный взрыв потряс воздух, швырнув Валентину на землю. Она услышала топот ног, вопли; по виску поползла теплая струйка крови. Посыпались какие-то обломки, и сильные руки подхватили ее.

– С вами все в порядке, мэм? – настойчиво допытывался молодой офицер.

Валентина кивнула, пытаясь увидеть сцену, отыскать глазами Рогана.

– Мистер Тенант, – охнула она, как только офицер прижал ее к груди. – Где он? Ранен?

В ночное небо взметнулись огненные языки; в воздухе стоял омерзительный запах сгоревшего кордита – бездымного пороха; суетились солдаты.

– С ним все хорошо, – прокричал офицер. – Только не поднимайте голову!

Пока он, не выпуская Валентину, мчался в убежище, вокруг свистели пули. Валентине стало плохо от страха. Не за себя – за Рогана, которому так не хотелось появляться на передовой.

– Пожалуйста, – выдохнула она, – я должна его найти!

Снова взорвалась бомба, и в воздух взлетели щепки и осколки металла. В оглушительном реве ничего нельзя было расслышать. Офицер буквально швырнул ее за перевернутый джип и накрыл собой.

Валентина вспомнила, что оставила револьвер в уборной. Как он ей нужен сейчас! Впервые она поняла, что это не просто сувенир, а смертельное оружие, которое может понадобиться в любую минуту.

К ним, пригибаясь, бежал военврач. Валентина крикнула ему, что не ранена, но тут раздался громовой удар, и черный смерч засосал ее. Она падала все ниже и ниже… пока не потеряла сознания.

Потом обнаружилось, что у нее рассечена кожа на голове, но лицо не пострадало. Роган был ранен осколком в руку, но, казалось, больше гордился, чем огорчался. Он получил рану в бою и показал себя настоящим героем! Валентина знала, что если им удастся спастись, Роган долгие годы будет рассказывать эту историю, постепенно расцвечивая ее все новыми подробностями.

– Как по-твоему, прилетит за нами самолет, прежде чем немцы снова пойдут в атаку? – потихоньку спросил он Валентину, осторожно поддерживая руку.

День был холодным, и Валентина поплотнее закуталась в китель.

– Не знаю. Думаю, они сделают все возможное. Они долго глядели в пустое равнодушное небо. Остаться здесь значило либо быть убитыми, либо попасть в плен. И та и другая перспектива казалась им немыслимой.

– Слышишь? – внезапно спросил Роган. Сверху донесся рокот моторов.

– Вам повезло! – прокричал полковник, буквально тащивший их к наспех сложенной посадочной полосе. – Передайте привет дома!

– Обязательно, когда туда доберемся, – пообещала Валентина, наградив его ослепительной улыбкой. – Но это будет лишь через несколько месяцев. У нас еще немало концертов.

Роган застонал, карабкаясь в пустое брюхо самолета, но тут же справился с собой и начал выкрикивать слова прощания и благодарности, перекрывая рев двигателей. Когда наконец самолет поднялся в воздух, он с наслаждением вытянул ноги на холодном полу и философски заметил:

– Подумать только, я помню время, когда в самолетах были сиденья.

Валентина сочувственно усмехнулась.

– Лично я помню время, когда в уборных был душ, а не ставились ведра с холодной водой.

Оба засмеялись, и Валентина тихо спросила:

– Ты ведь не возражаешь, если мы продолжим турне, правда, Роган?

– Нет, – ответил он, сам удивляясь тому, что говорит правду. – Пока ты хочешь, чтобы в меня стреляли, Валентина, я готов на все. Куда дальше?

– Куда прикажет командование, – засмеялась Валентина, но думала при этом не о Западной Европе, а о Греции, партизанах и опасности, которую не сможет разделить с Видалом.

Три месяца спустя они вернулись в Нью-Йорк. В Объединенном отделе организации досуга войск наконец вспомнили о них, и хотя Валентина не хотела возвращаться, пришлось, однако, подчиниться приказу – в конце концов, она находилась на воинской службе.

После радостной встречи с Александром она села в поезд и отправилась в город, который покинула так много лет назад.

Голливуд восторженно приветствовал ее. В первый же вечер после приезда Валентина поехала на концерт в «Голли-вуд-Боул»[24], и как только вошла, взгляды всех зрителей устремились на нее и от яруса к ярусу пробежал шепоток. И тут весь зал разом поднялся, и ей устроили овацию. Валентина улыбалась, махала рукой и чувствовала, как слезы жгут веки. Она никогда не жаждала окунуться с головой в пьянящее веселье ночного Голливуда, однако сейчас ее принимали с искренней, необычайной любовью и симпатией и полным отсутствием профессиональной зависти. Она дома! Наконец-то дома! Здесь ее место, с того дня, как она впервые очутилась на съемочной площадке «Уорлдуайд»!

Ровно через сутки позвонил Тео. Это будет их первая встреча спустя десять лет. Тогда она, не оборачиваясь, ушла из его кабинета… Только немногие звезды из тех, кто был знаменит в то время, сохранили славу и красоту. Спиртное, наркотики, громкие скандалы, неудачные романы уничтожили остальных. Валентина, однако, в тридцать лет стала еще прекраснее. Тео лишний раз убедился, что ее красота не временный, случайный дар небес. Она обладала каким-то неуловимым очарованием, сказочной магией волшебницы-феи, таинственностью, присущей лишь ей, естественной и неотразимой. Уже не в первый раз он задавался вопросом, откуда она явилась. Что успела пережить, прежде чем привлекла внимание Видала. Никто не знал. Даже сам Видал.

Вопреки современной моде ее волосы не падали свободно на плечи. Тяжелый узел скреплялся двумя черепаховыми гребнями. Обожание публики ничуть не прибавило ей тщеславия и нелепых претензий. Достоинство ее было врожденным, а к славе она относилась так же спокойно, как к чему-то обыденному. Однако она изменилась. Искорки смеха, так легко вспыхивавшие в ее глазах в те годы, когда она работала с Видалом, навсегда исчезли. Теперь во взгляде светилась трогательная грусть, даже когда Валентина улыбалась.

– Доброе утро, мистер Гамбетта, – сказала она, легкой грациозной походкой пересекая комнату.

– Что еще за «мистер Гамбетта»? – с деланной строгостью проворчал тот. – Тео! Просто Тео!

– Во время нашей последней встречи вы потребовали называть вас именно так, – лукаво усмехнулась Валентина.

Тео покраснел.

– Много воды утекло с тех пор.

– И много денег, – добавила Валентина.

Тео, вспомнив огромную неустойку, которую ей пришлось выплатить за разрыв контракта, запрокинул голову и громко фыркнул. Остроумия у нее не отнимешь. Достойная соперница во всех их словесных баталиях! На свете существовало очень мало женщин, которые бы нравились ему так, как она, и все же…

Смех его внезапно оборвался. Именно она бросила Видала, когда тот лежал в больнице, да еще в таком тяжелом состоянии. Она даже не позвонила, не справилась о здоровье близкого ей человека. Видал узнал о ее помолвке с другим из газет.

Тео тряхнул головой, пытаясь отбросить все ненужные мысли. Он здесь по делу, и его личные симпатии и антипатии не имеют ничего общего с бизнесом.

– Садитесь, Тео, и расскажите, что привело вас сюда.

– Будто вы не знаете, – ухмыльнулся он, оглядывая светлую и просторную комнату с окнами до потолка, выходившими на каньон. Снаружи виднелся дворик, где стоял обеденный стол со стеклянной столешницей, росли цветы и порхали птицы. Чуть подальше серебрилась вода бассейна, на поверхности плавали белые цветы. У Валентины всегда был дар превращать в дом любое жилище.

Тео уселся на удобный мягкий диван и без обиняков заявил:

– Я хочу, чтобы вы вернулись в «Уорлдуайд».

– Я могу работать на любой студии в этом городе, Тео, – слегка улыбнулась Валентина. – Почему после всего, что случилось между нами, я должна опять начинать сначала?

Тео одобрительно покосился на простое платье из кремового шелка, облегающее талию и бедра и полупрозрачным вихрем кружившееся у колен. Из драгоценностей на ней сегодня лишь жемчужная нить.

– Потому что мы понимаем друг друга, Валентина. Потому что вместе мы создадим великие картины, еще прекраснее, чем прежние.

Валентина покачала головой.

– Нет, Тео. Я никогда больше не свяжу себя контрактом ни с одной студией. Буду играть в фильмах по своему выбору и не стану пресмыкаться перед продюсерами!

– И не нужно, – кивнул Тео. – Сделаем, как вы хотите. Заключим договор на один фильм, а потом будет видно.

– А что, если мы рассоримся из-за сюжета?

– Никогда. За вами остается последнее слово.

Валентина ошеломленно качнула головой.

– Тео, вы невозможны. То, что вы предлагаете, просто неслыханно! Ни сценарист, ни звезда, ни режиссер не имеют таких прав. Режиссера можно заменить на половине фильма, и так не раз делалось. Более того, даже снятый фильм не раз перекраивался и переделывался дирекцией без ведома режиссера и актеров!

– Знаю, – согласно кивнул Тео. – И дирекция студии делает это по моему приказу. Я несу ответственность перед банками и акционерами. Создание фильма – это бизнес! Некассовый фильм, каким бы он ни был талантливым, – плохой фильм. Если публика не валит на него валом, независимо от моего личного мнения или мнения критиков о картине, – это провал. Главное – прибыль, и вы знаете это так же хорошо, как я.

– Да, и не желаю иметь с этим ничего общего! Я хочу играть в хороших картинах. Творческих! Картинах, которые заставляют людей думать и чувствовать!

– Так и будет, – с обескураживающей готовностью объявил Тео. – Война изменила людей. Зрители становятся разборчивее. И хотят получить больше, чем тот бред, которым мы их пичкаем. Я готов рискнуть, но только если вы будете со мной. И согласен быть таким смелым и дерзким, каким вы пожелаете меня видеть. Ну, что скажете?

Это просто смехотворно! Ведь она поклялась, что ноги ее не будет в «Уорлдуайд»! Однако именно эта студия была ее духовным домом, и Тео предлагал то, чего Валентина хотела больше всего на свете!

Ее улыбка стала сияющей, ослепительной, неосознанно-чувственной. Тео ощутил прилив желания. Только что он считал невозможным простить ей те муки, что она причинила Видалу, однако мгновенно все забыл. Невероятно, немыслимо, чтобы эта женщина оказалась такой черствой! Наверное, Видал просто бредил! Скорее всего Валентина никогда не хотела выйти за него замуж! Что, если те полные ужаса дни ожидания не что иное, как плод воспаленного воображения Видала?

– Война привела в Голливуд много талантливых людей, – осторожно начал Тео. – Они десятками бежали от Гитлера. Томас Манн, Бертольт Брехт. Нам повезло: в жизни не видел, чтобы столько лучших писателей мира собралось одновременно в одном месте. Но вот лучшего режиссера у нас нет.

Улыбка Валентины померкла, лицо внезапно застыло.

– Все ваши предыдущие фильмы ставил Ракоши. Пока он не вернется домой, вам придется работать с другими режиссерами.

Длинные пальцы красивых рук конвульсивно сжались.

– Я больше не смогу работать с Видалом, – насилу выговорила она, и Тео потрясло мучительное страдание, промелькнувшее в ее взгляде.

С трудом поднявшись, он налил себе виски. Что бы ни произошло между Видалом и Валентиной, это не принесло счастья ни ей, ни ему.

– Я захватил несколько сценариев, которые вам стоит просмотреть, – объявил он, снова поворачиваясь к Валентине. – Обратите особое внимание на рассказ Моэма.

Однако рассказ Моэма пришлось отвергнуть. Они остановились на сценарии Кристофера Ишервуда, и Тео пообещал сделать все, чтобы съемки начались как можно скорее.

Лейла, ставшая наконец женой .процветающего художника Рори О'Коннора, переехала в большой одноэтажный дом в стиле: ранчо, на пересечении Малхолланд и Голдуотер Кэньон.

Валентина стала принимать гостей, устраивала вечеринки и сама часто выезжала. У нее была работа. Друзья. Сын. И когда война кончится, она снова получит известия от Эванджелины и, может быть, обретет радость, узнав, что семья Хайретис сумела пережить ужасы войны.

– Да, эти последние месяцы не прошли даром, – вздохнула однажды Лейла, растянувшись на одном из удобных диванов Валентины с «Кровавой Мэри» в руках. – Дэвид Нэивен вернулся. И Кларк Гейбл. И Джимми Стюарт.

– Видал не вернулся, – напряженно выговорила Валентина, как всегда, когда она упоминала имя Видала.

– Вот тут ты ошибаешься, – заметила Лейла, гадая, как воспримет новости Валентина. – Он приехал в конце прошлой недели. Просто старался не привлекать к себе внимания, поэтому все узнали только сегодня. Ходят слухи, что он собирается снимать Рогана в «Последнем царе» для «Метро-Голдвин-Мейер».

Валентина почувствовала такое несказанное облегчение, что ее начало трясти. Ей хотелось плакать и смеяться одновременно, закружиться и запеть. Откуда же взялся неожиданный непонятный страх?

– Оставь вино и сделай себе «Кровавую Мэри», – предложила Лейла, видя, что творится с подругой, но тут же решила взять инициативу в свои руки.

– Не трудись, – велела она. – Я сама смешаю.

Валентина стиснула кулаки, пытаясь прийти в себя. Война окончена. Видал в безопасности. Будь он проклят! Она зря боялась. Он не пал смертью героя на бесплодной, иссушенной земле Греции. Он жив и вернулся в Голливуд.

– И, конечно, Кариана тоже здесь? – спросила она, боясь, что ее голос дрогнет.

– Нет. О ней ничего не слышали с тех пор, как Видал пошел в армию. Но теперь, когда он дома, она, вероятно, захочет жить с мужем.

– Да, – жестко бросила Валентина, – разумеется.

Лейла сочувственно смотрела на подругу. Трудно сказать, любит ли еще Валентина Видала или ненавидит. Но так или иначе, чувство к нему было всепоглощающим, и их встреча станет тяжелым испытанием. Но свидание неизбежно – слишком невелико и тесно связано голливудское общество.

Однако целых две недели Лейла каким-то чудом ухитрялась заранее узнать, будет ли Видал на той или иной вечеринке, и с помощью секретаря Валентины отклоняла приглашения. Как ни странно, им выпало встретиться именно в доме Теодора Гамбетты.

– Видала Ракоши не будет? – спросила Лейла у секретаря Валентины, когда увидела приглашение.

– Нет, его, по-моему, нет в городе.

– Прекрасно! Хоть бы он подольше не приезжал! Теодор всегда устраивал роскошные шумные приемы, куда созывались все имевшие хоть какой-нибудь вес. Валентина приехала вместе с Рори и Лейлой в своем лимузине.

– Я, кажется, вижу мираж, – пробормотала Лейла, когда они вышли из машины, – или оркестр действительно играет на воде?

– Даже Тео не под силу такое чудо, – сухо заметила Валентина. – Просто они сидят на островке посреди бассейна.

– Слава Богу, а то я уже начала думать, что возможности Тео безграничны.

Смеясь, они поднялись по широким ступенькам, и при их появлении стало тихо. Все присутствующие не стесняясь разглядывали Валентину. Среди дам в ярких нарядах, расшитых золотом и стразами, она одна была в черном платье с высоким воротом и вырезом до талии на спине. Она явно не нуждалась ни в каких украшениях, имея безупречную кожу и современную пластику движений.

– Никто не носит подобные платья с таким шиком, как Валентина, – благоговейно прошептал Саттон Хайд, наблюдая, как легко, едва касаясь пола, она плывет к Тео.

Гамбетта нежно поцеловал ее, старательно скрывая удивление по поводу того, как спокойно она приняла приглашение, зная, что Видал наверняка придет. Он представил ее неприлично красивому жгучему брюнету, приехавшему из Нью-Йорка, чтобы помочь убедить налоговое управление в несправедливо завышенной оценке доходов «Уорлдуайд».

– О Господи, это Кларк Гейбл с очередным двойником Кэрол Ломбард, – шепнула Лейла Рори. – Он так и не оправился после ее смерти, бедняжка! И Свенсон разглядывает Валентину, словно ядовитую змею…

Рори равнодушно смотрел на блестящее созвездие. Он почти никого не знал здесь и не слишком хотел знать. Увидев Саттона Хайда, Рори направился к нему, радуясь, что в этом зале присутствует хоть бы один человек, способный вести разумную беседу.

– Здесь уйма людей, которым не терпится наконец поздороваться с вами, – сообщил Тео, поспешно уводя Валентину от чрезмерно внимательного брюнета. – Эррол Флинн поклялся похитить вас, если вы не согласитесь уйти с ним добровольно. Может быть, ему неловко, что он и не подумал идти на фронт, когда так много актеров вступили в армию и сражались с фашистами?

Но если Флинн и терзался угрызениями совести, то окружающим это не было заметно.

– Послушай, красавица, – произнес он, после того как поцеловал Валентину, и та бесцеремонно убрала его руку оттуда, где ей не место. – Не думаешь ли ты, что вся эта песенка о непорочности уже приелась? Ты просто оскорбление моей репутации.

Все это Валентина слышала тысячу раз. Эррол давно уже потерял надежду пополнить ее именем список своих побед, и, как ни странно, ему нравилось это. Он был не из тех, кто дружит с женщинами. Женщины годятся лишь на то, чтобы использовать и бросать их. Валентина оказалась редким исключением. Она небрежно чмокнула его и поспешно отошла к Рори и Саттону.

– Попробуй один из новых подозрительных коктейлей Тео, – предложил Саттон, вручая ей стакан и кивая Рогану Тенанту. – Один Бог знает, сколько виски он туда вбухал! Даже у Эррола глаза остекленели!

Валентина сделала глоток и рассеянно осмотрелась. Улыбка застыла на ее губах, а с лица сбежали краски.

Он стоял в дверях, небрежно озираясь, держа руки в карманах. Прошло шесть лет с их последней ночи. Шесть долгих одиноких лет, в течение которых не было дня, чтобы он не занимал ее мысли. Война изменила, но не состарила его. Он похудел, черты лица стали жестче. Теперь это был уверенный в себе собранный человек, которого невозможно застать врасплох. Он беззаботно оглядел комнату, и ноги Валентины подкосились: рана была так же свежа и глубока, как в тот день, когда она узнала, что он не вернется.

– О Боже, – с ужасом прошептала Лейла, – это Видал.

– С моей бывшей женой, – горько добавил Роган.

Только сейчас Валентина заметила красные лакированные ноготки, вцепившиеся в рукав Видала, изящную, сверкающую хрустальными подвесками женщину, повисшую у него на руке.

Он направился к толпе, и горло Валентины стиснула невидимая рука. Видал двигался с обманчивой легкостью и гибкостью человека, который всегда находится начеку, готовый мгновенно броситься в атаку при малейшей опасности. Годы сражений в горах вместе с партизанами не прошли даром.

Еще секунда, и он увидит ее. Больше не нужно пытаться отдалить встречу, о которой она так мечтала и которой так боялась.

Его волосы, такие же темные и блестящие, вились на концах, падали на лоб упрямыми локонами. Он не поседел – лишь виски поблескивали серебром. Морщины, бегущие от крыльев носа до уголков рта, стали еще глубже, а в плотно сжатых губах было что-то беспощадное. Его, единственного из всех гостей, не целовали в знак приветствия, не хлопали приятельски по спине, не выказывали дружеского расположения. Только храбрец или дурак отважился бы на фамильярность с Видалом Ракоши.

Романа заметила Рогана и послала ему воздушный поцелуй, показав при этом Видалу на маленькую компанию. Валентина попыталась шевельнуться, отвести глаза, но не смогла. Он увидел ее. Она заметила, как Ракоши затаил дыхание, и, в потрясенном неверии, поняла, что в его взгляде сверкнула жгучая, злобная ненависть.

Валентина покачнулась, и Саттон подхватил ее под руку. Шум в комнате, громкий смех и болтовня внезапно стали невыносимыми. Даже Лейла и Роган почему-то расплывались и казались цветным маревом.

Видал направился к ним. Выхода не было. Бежать поздно. Скрыться негде. Он стоял так близко, что Валентина почувствовала запах крахмала от его вечерней сорочки, знакомый аромат одеколона. Она глубоко, прерывисто вздохнула и высоко подняла голову.

– Рада вновь встретить вас, Видал, – сухо пробормотала Лейла.

Саттон и Рори неловко молчали, а Роган уничтожающе уставился на Роману. Губы Видала дернулись в невеселой улыбке.

– Вы удивляете меня, Лейла. Я не думал, что мое отсутствие так вас встревожит, – с нескрыемой издевкой бросил он.

Лейла покраснела и отвернулась.

Видал медленно перевел взгляд на Валентину. Мгновение, казалось, растянулось на целую вечность. Наконец он оскорбительно-небрежно бросил:

– Мне говорили, что вы отделались от Дентона Брук Тейлора с обычной, приобретенной немалой практикой легкостью. По-видимому, на горизонте маячит очередной кандидат в мужья?

Лейла охнула. Глаза Рори широко распахнулись. Валентина подняла голову чуть выше. Длинная прелестная шея потрясала красотой. Перед ней стоял мужчина, обещавший всегда любить ее. Обещавший жениться и стать отцом их ребенка. Тот, кто бросил ее и Александра ради искалеченной безумной жены. Тот, кто, вернувшись в Голливуд, предпочел забыть об этой самой жене и появиться на престижной вечеринке в обществе Романы де Санта.

– Если это и так, – ответила она, тщательно подбирая слова, так, что каждый слог казался льдинкой, со звоном падавшей на паркет, – вы узнали бы об этом последним, мистер Ракоши.

На какое-то ужасное мгновение Лейле показалось, что Видал сейчас ударит Валентину, но он тут же пожал плечами и равнодушно добавил:

– И последний, кого это интересовало бы.

Он повернулся и вышел. Романа поспешила следом.

– Какой дьявол на него напал? – недоуменно осведомился Рори.

– Тот, что когда-нибудь его погубит, – . предрек побледневший Саттон. – Попросите принести еще выпить, дорогой мальчик. Пожалуйста, бренди. Думаю, это сейчас самый подходящий напиток. И по возможности полные стаканы.

Глава 27

Остаток вечера прошел как в тумане. Валентина почти ничего не замечала. Она ушла рано, холодная, молчаливая пленница своего полного безумной муки внутреннего мирка, куда не допускалась даже Лейла. Она так живо помнила каждое слово обещания, данного Видалом, словно это было вчера. Его беспощадная жестокость тогда едва не уничтожила ее, но она все поняла. Он обязан позаботиться прежде всего о Кариане. Зная это, Валентина смогла пережить и вынести тяготы всех этих лет. Не будь пожара, Видал вернулся бы к ней, и эта мысль была для нее хотя и слабым, но утешением.

Однако его приход вместе с Романой означал, что этого утешения она теперь лишена. Он не женился на Валентине…и дело было не в Кариане: просто он не любил.

Валентина стиснула кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Ему в последний раз удалось причинить ей боль. Отныне для Валентины, загадочной звезды Голливуда, начнется другая жизнь.

Валентина мрачно улыбнулась. Луэлла Парсонс и Гедда Хоппер получат столько материала для светской хроники, что у них перья сломаются!

– Хочешь, я останусь? – нерешительно спросила Лейла, когда лимузин остановился перед полированными дубовыми дверями дома Валентины на вершине холма. oq7 – Нет, Лейла, все в порядке. Доброй ночи.

Водитель открыл заднюю дверцу, и она ступила на посыпанную гравием дорожку, даже не повернувшись, чтобы махнуть друзьям рукой на прощание.

Горничная принесла ей чашку какао и почтительно пожелала доброй ночи. Валентина скинула вечерние туфельки, а потом босиком отправилась на кухню и вылила какао в раковину. Вернувшись в гостиную, она подошла к уставленному бутылками бару и вынула первую попавшуюся. Это оказался бурбон. Валентина, сделав гримасу, с трудом проглотила огненную жидкость. Немного погодя она уже не морщилась.

– Видал! Подожди! Пожалуйста, подожди! – кричала Романа, пытаясь догнать его на невероятно высоких каблуках, путаясь в подоле. – Видал! – жалобно повторила она, но он, не обращая внимания, рывком распахнул дверь лимузина, рухнул на сиденье и включил зажигание. К тому времени, как Романа успела спуститься, лимузин исчез за поворотом, и только габаритные огни мигнули на прощание.

Он направился к побережью. По той дороге, где когда-то ехал с Валентиной после вечеринки у Лили Райнер. Он знал, что она будет у Тео. Гамбетта предупредил его. Но даже после стольких лет оказался не готовым к тому ошеломительному, чисто физическому воздействию, которое она неизменно производила на него. При виде Валентины в этой заполненной людьми комнате у него перехватило дыхание, словно по животу саданули кулаком. Она совсем не изменилась. Среди блестящей толпы она сверкала бриллиантом чистой воды. В своем черном платье, с гладкой прической Валентина казалась элегантнее и изящнее всех остальных, разряженных по самой последней моде дам. Его обуревало невыносимое желание коснуться ее.

Видал поглядел на свои изуродованные руки, лежавшие на руле, и жесткая усмешка тронула его губы. Она, должно быть, постаралась поскорее отделаться от него, лишь бы не видеть каждый день подобного уродства. Неужели она посчитала, что его лицо тоже обожжено? Но чего она боялась? Только на руках остались следы, но он всегда носит перчатки. Кроме того, руки у него действуют, пальцы двигаются, чувствительность сохранилась. И, к его немалому удивлению, ни одну женщину еще не оттолкнул вид этих изувеченных рук.

Видал остановил машину и долго смотрел на дюны и на темную гладь моря. Он так и не забыл Валентину, так и не нашел ту единственную, которую мог бы полюбить. Почему, Бога ради, почему он все еще связан с ней невидимыми нитями, которые не в силах порвать?

Видал тихо выругался. Он потерял счет женщинам, с которыми спал, но не встретил ни одной, которая затмила бы Валентину.

Его лицо словно окаменело. Что ж, он отыщет еще лучше. Да будь он проклят навеки, если станет по-прежнему любить предавшую его дважды.

– Дорогая, откуда неожиданно столько поклонников? Каждый вечер новый! – спросила Лейла, отдыхавшая в шезлонге у бассейна в доме Валентины.

Валентина осторожно опустила ногу в лазурную глубину и пожала плечами.

– Почему бы нет? – в свою очередь, осведомилась она и, не дожидаясь ответа, нырнула в воду, на поверхности которой плясали солнечные зайчики.

Лейла лениво наблюдала, как подруга вынырнула и несколькими точными взмахами рук добралась до другого конца бассейна. Валентина, которую она так долго знала, внезапно исчезла. Как только разговор заходил о ее личной жизни, Валентина отделывалась ни к чему не обязывающей улыбкой и беспечным пожатием плеч. Никто не знал, о чем она думает, что чувствует, словно актриса полностью подменила в ней человека. Маска спадала, и глаза вновь становились теплыми и добрыми лишь в те нечастые мгновения, когда она бывала с Александром. Ему исполнилось почти двенадцать. Высокий, длинноногий, с расхлябанной походкой, он с каждым днем все больше походил на отца.

– Боже! – в ужасе воскликнула Лейла, когда Валентина привезла его в Голливуд. – Ему нельзя ходить в здешнюю школу! Достаточно одного взгляда, и всем станет ясно, чей это сын!

Зловещие искорки сверкнули в глазах Валентины. Она не желала напоминаний о том, что отец Александра – Видал, и хотела, чтобы сын вырос таким, как Паулос, мягким и чувствительным. Беспощадные приемы Видала, которыми тот пользовался, чтобы добиться от актеров настоящей, подлинной, достойной самых высоких премий и наград игры, стали почти легендарными, как, впрочем, и его неустанная погоня за женщинами. Валентина попросту боялась, что сын унаследует привычки отца.

– Мы и без того слишком долго жили врозь, – упрямо заявила она Лейле. – Больше я не намерена разлучаться с сыном.

– Тогда отправь его учиться в Сан-Диего. Будешь видеться с ним по выходным и на каникулах. Если он останется здесь, у тебя начнутся неприятности.

Валентина сжала губы, не желая признавать правоту Лейлы.

– Александр знает, что Видал его отец? – спросила Лейла и невольно съежилась при виде искаженного яростью лица Валентины.

– Нет!!! Зачем, спрашивается?! Что Видал сделал для него? Он знает, что Александр его сын! Я сказала ему в Нью-Йорке!

Она заметалась по комнате, подавляя желание сбросить на пол коллекцию стеклянных безделушек.

– Он мог развестись с Карианой и жениться на мне! Мог стать отцом Александру! Но нет! Мы оказались всего лишь никчемной помехой! Нужно было заботиться о Карианс!

Она круто развернулась. Глаза на бледном овале лица полыхнули черным пламенем.

– Но, как оказалось, он все-таки развелся с Карианой во время войны! Вероятно, ради Романы? Или ради очередной любовницы? Во всяком случае, не ради меня! И не ради Александра!

Она выскочила из комнаты, и через несколько секунд Лейла увидела, как подруга бежит по газону, засунув руки в карманы юбки, явно пытаясь найти выход гневу и боли.

Александр поступил в школу в Сан-Диего. Валентина сняла постоянный номер в ближайшем отеле «Дель-Коронадо», и если и бывала счастлива, то лишь в те часы, когда оказывалась подальше от Голливуда, рядом с сыном.

– Нет, Тео! – взорвалась Валентина. – Никакая сила на земле не заставит меня сниматься в фильме Ракоши!

Тео изо всех сил сдерживался.

– Валентина, мне очень нужен этот фильм! Видал хочет его снимать. И единственная звезда, способная по-настоящему сыграть главную роль, – это вы!

– Возьмите Джоан Кроуфорд. Она сыграет куда лучше!

– Мейер не отпустит ее, – коротко объяснил Тео, – и кроме того, мне нужна не Кроуфорд, а вы.

– Нет. Никогда. До свидания, Тео.

Она выплыла из офиса в облаке белого песцового меха и хлопнула дверью с такой силой, что стена задрожала. Тео вздохнул. Он должен уговорить ее! Фильм обещает иметь такой же успех, как «Королева-воительница». И только Валентина вместе с Видалом смогут придать ему необходимые силу и искренность.

– Что она сказала? – спросил Видал, когда Тео вечером вошел в проекторскую.

– Наотрез отказалась. Заявила, что никакая сила на земле не заставит ее сниматься в твоем фильме.

– Значит, мы не будем снимать, – решил Видал, оборачиваясь к экрану. – С другой актрисой картина окажется всего-навсего очередной исторической драмой, и ничем больше.

– Но есть еще и Романа.

Видал с жалостью оглядел Тео.

– Романа всегда играет Роману.

– А Хепберн? – с отчаянием предложил Тео.

– Верно, но у нее нет светящейся красоты Валентины. Нет Валентины – нет фильма.

– О Господи! – взорвался Тео. – Что это с вами?! Мало ли людей, которые становились любовниками, а после разрыва по-прежнему работали вместе?! Некоторые даже женятся, а потом разводятся и все же снимаются в одной картине! Я же хочу всего лишь сделать фильм! И мне плевать, будете ли вы разговаривать вне съемочной площадки или нет! Я собираюсь снять «Императрицу Матильду», и помоги мне Боже, но Валентина будет играть, хочет она того или нет!!!

– Это хороший сценарий, – задумчиво протянула Лейла, поглаживая выпуклый живот. – Я очень жалею, что не подписала контракт, но не в таком же виде стоять перед камерой!

Валентина по-прежнему упрямо молчала.

– Вот уже несколько лет тебя не представляли на «Оскара»! Твои лучшие фильмы те, что снимал Видал. К чему позволять личным обидам вставать между собой и речью по случаю получения премии?

Ответа не было. Лейла вздохнула и потерла ноющую поясницу.

– Конечно, если ты хочешь доставить удовольствие Видалу, продолжай в том же духе! Он знает, что эта роль словно написана для тебя! Если ты откажешься, он посчитает, что ты все еще влюблена в него и поэтому не хочешь видеть его лишний раз.

– Черта с два! – взорвалась Валентина.

– Поэтому прими роль, – настаивала Лейла и, глотнув молока, поморщилась. – Покажи ему, что ты так же равнодушна к нему, как он к тебе.

Костюмы и декорации словно были взяты из «Королевы-воительницы», и Валентину постоянно одолевало странное ощущение, что все это уже было. Однако решительно тряхнув головой, она постаралась взять себя в руки. Она императрица Матильда, а не Маргарита Анжуйская. Молодая женщина, игравшая роль Маргариты, изменилась. Изменилась бесповоротно.

В то утро, когда она впервые появилась на площадке, атмосфера, похоже, здорово накалилась.

– Прекрасно, – сухо бросил Видал. – Начнем. Репетируем сцену со всеми участниками.

Ассистент режиссера придвинула свое складное кресло поближе к креслу Видала. Партнер Валентины сделал то же самое. Второй ассистент нервно схватил обтянутое черным бархатом кресло, на спинке которого золотом было выведено имя Валентины, и понес его к остальным. Валентина негодующе оглядела его и шагнула к расставленным кружком креслам, стараясь овладеть собой, но волновалась при этом так, что у нее непроизвольно сжались кулачки.

Они начали читать сцену, и постепенно актриса взяла в ней верх над женщиной, и буря эмоций, разразившаяся в душе при виде Ракоши, постепенно улеглась. Видал внес несколько незначительных изменений. Сцену пришлось повторить.

– Включите один юпитер, – велел наконец Видал. – Потом пройдем сцену еще раз и поглядим, как выйдет.

Он поднялся и нетерпеливо отодвинул кресло затянутой в перчатку рукой.

– Пойдем посмотрим, где удобнее всего встать.

Партнер Валентины явно побаивался знаменитого режиссера, и она, почувствовав это, ободряюще ему улыбнулась, чем немедленно и навсегда покорила.

Видал устремился к ним, сосредоточенно нахмурив брови.

– Чуть влево, – бесстрастно велел он Валентине. Она подчинилась, превозмогая бешеный стук сердца. Он, отец ее ребенка, разговаривает с ней так, словно видит впервые. Когда Видал отпустил их и подозвал Гарриса, чтобы договориться об установке камеры, Валентина снова уселась в кресло со сценарием в руках. Ее неприступный вид отпугнул даже членов съемочной бригады, знавших ее много лет они не осмелились приблизиться и сказать, как они рады снова работать с ней. Валентина прикрыла глаза, ошеломленная ощущением нереальности происходящего.

Долгий мучительный день, наконец подошел к концу. Секретарь Валентины еле сдерживала репортеров, требовавших интервью после первого съемочного дня. Водитель быстро провел Валентину через толпу поклонников, собравшихся у ворот студии. Они завистливо оглядывали королеву экрана, замечая лишь прелестное лицо, модное платье – тот стиль жизни, которому они так стремились подражать. Валентина печально улыбнулась. Чему тут завидовать? Они сейчас вернутся домой к родным и друзьям, а она… Александр в Сан-Диего, у Лейлы своя семья. А мужчина, которого она любила, не желает о ней ничего знать.

– Я вам сегодня еще понадоблюсь, мэм? – спросил водитель, с тревогой замечая, как грустны эти прекрасные глаза, как устало опущены плечи.

– Нет, спасибо, – ответила она с такой милой улыбкой, что у него перехватило дыхание. – Спокойной ночи, Бен.

Экономка разогрела легкий обед. Горничная наполнила ванну теплой водой, налила туда пены и приготовила вечернее платье и туфли. Валентина, чуть хмурясь, посмотрела на них и вспомнила. Придется идти на очередную премьеру фильма с очередным скучным поклонником.

Валентина сбросила лодочки и потянулась к телефонной трубке. Скорее всего она была не в себе, когда согласилась ехать. Во время съемок она никогда и никуда не выходила.

– Но, Валентина, дорогая… – обиженно зазвучал мужской голос.

– Мне очень жаль, – мягко ответила она, вешая трубку.

С той мучительной вечеринки у Тео она постоянно встречалась с мужчинами, лихорадочно окунувшись в вихрь нескончаемого веселья в попытке прогнать боль. Но кроме тоски и досады, ничего не испытывала. Рана не заживала.

Валентина тихо прошла по устланным белыми коврами Комнатам, отпустила горничную и экономку, а потом налила себе охлажденного сухого вина и встала у огромного окна, выходившего на темные голливудские холмы.

Ощущение уже пережитого однажды вернулось с прежней силой. Казалось, что, несмотря на все усилия, круг замкнулся. Она снова превратилась в одинокую маленькую девочку, стоявшую у ворот монастыря в Капистрано в ожидании прилета ласточек. По-прежнему лишенную любви, которой так страстно желала.

Валентина задернула гардины, и подмигивающие огоньки ночного Голливуда скрылись из вида. У нее больше нет сил показываться на людях с деланной улыбкой, притворяться, играть роль. Мать бросила ее. и с течением лет Валентина смирилась с предательством. Видал тоже оставил ее, но к этому она не сможет привыкнуть. Никогда, пока жива.

Валентина медленно вернулась в спальню. Она, мечта миллионов мужчин, будет спать одна. Сегодня, завтра и, вероятно, до конца жизни. Валентина с тяжелым сердцем разделась и выключила свет. У нее есть сын, любимая работа. Придется довольствоваться этим.

– Газеты комментировали твое отсутствие на премьере куда подробнее, чем присутствие других людей, – сообщила Лейла по телефону на следующее утро. – Что случилось? Ты заболела?

– Нет, – ответила Валентина, зная, что лжет. Она больна. Одержима прежней страстью. – Я стараюсь не жечь свечу с обоих концов, когда работаю.

– Тогда приходи на обед в воскресенье. Приедут все англичане, включая Саттона. Будет весело!

– Спасибо, Лейла, но я еду в Сан-Диего к Александру.

– В таком случае заезжай на обратном пути.

Валентина помедлила. У нее не было ни малейшего желания ни с кем встречаться. Она ощущала себя раненым животным, которому необходимо остаться в одиночестве, чтобы зализать раны.

– Прости, Лейла, никак не могу. Нужно поработать над сценарием.

– Ну так и быть, – небрежно бросила Лейла, скрывая тревогу. – Но если ты передумаешь, знаешь, где меня найти.

Уже через неделю журналы и газеты публично объявили ее новой отшельницей, но если Видал и читал светскую хронику, то ничем не выказал этого. Они не сказали друг другу ничего лишнего. Он, кажется, просто не мог выносить ее вида. У Валентины сводило скулы от постоянных усилий казаться спокойной и сдержанной в его присутствии. Иногда, когда он заставлял ее снова и снова повторять сцену. Валентина награждала его уничтожающим взглядом, но он словно ничего не замечая, просто пожимал плечами и ожидал, пока она смирится и выполнит приказ.

И она поступила так, как часто поступала в детстве, когда боль и мучения становились невыносимыми, – ушла в себя, замкнулась в своем внутреннем мирке. После окончания работы она возвращалась домой, ела в одиночестве, учила сценарий и рано ложилась спать. По выходным навещала Александра и долго гуляла по берегу в белых брюках и рубашке, повязав голову шелковым шарфом и надев темные очки, чтобы не узнали прохожие.

Иногда же она горько жалела, что согласилась работать с Видалом. Теперь все стало по-иному – больше не было близости, возникшей во время съемок «Королевы-воительницы». Сейчас между ними сложились лишь строго официальные отношения. Никаких обсуждений. Никаких расспросов, каково ее мнение по поводу роли. Он требовал только выполнять его указания, и ничего больше. Она так и делала, забывая под светом юпитеров о собственных несчастьях.

Каждый день, в шесть утра, за ней заезжал студийный лимузин. Валентина сразу же шла в гримерную, потом к парикмахеру и костюмерам. Репетиции. Изменения. Все тс же дежурные фразы:

– Стать на метки! Подвинуть юпитеры! Смотреть в камеру! Тишина! Начали! Снято! Повторить! Дубль шесть! Мотор!

Времени на грустные размышления почти не оставалось.

Уже через несколько недель актеры и съемочная бригада привыкли к напряженным недоброжелательным отношениям между режиссером и звездой. Некоторые репортеры светской хроники распускали сплетни, будто Видал Ракоши держит актрису в заточении до окончания съемок, другие утверждали, что после того, как будет снята последняя сцена, Валентина объявит о своем решении уйти в монастырь. Сама актриса лишь безразлично пожимала плечами. Писаки и представить не могли, что она старается остаться в одиночестве, потому что несчастна. Для них такая причина слишком проста. Им подавай что-нибудь более пикантное.

– Надеюсь, все эти слухи о монастыре просто вздор, дорогая, – сказал однажды Саттон, после того как пригласил ее на уик-энд и получил вежливый отказ.

– Конечно, – ответила Валентина, улыбнувшись такой редкой теперь улыбкой.

– Умоляю, поскорее отделайся от всего, что так тебя мучит, – проворчал Саттон. – Нам не хватает тебя.

– И мне вас, – честно призналась она. – На следующей неделе фильм будет закончен, и обещаю, Саттон, мы будем чаще видеться.

Валентина положила трубку, не желая думать о том, что будет, когда она освободится. По крайней мере последние четыре месяца она видела Ракоши каждый день, слышала любимый голос.

Валентина решительно запретила себе понапрасну терзаться. Переживет как-нибудь, ведь пережила же она все остальное.

– Снято, – сухо бросил Видал. Последняя сцена. Фильм наконец-то обрел существование.

Валентина глубоко вздохнула и направилась к своему бунгало. В этот миг на нее упала тень. Видал стоял перед ней, загораживая дорогу.

– Минутку, – властно сказал он, и резкий голос подействовал на нее словно удар тока. – Мне нужно с тобой поговорить.

– Говори, – коротко ответила она.

В глазах Видала промелькнула почти неуловимая ярость и тут же исчезла.

– Не здесь. В моем офисе.

– Сожалею, но… – начала она и осеклась – затянутая в перчатку рука стиснула ее запястье.

– В моем офисе, – с нескрываемой злобой повторил он. Валентина попыталась вырвать руку.

– Отпусти немедленно, или я устрою публичный скандал.

– Попробуй, и каждый электрик и оператор услышит, как я спрашиваю о здоровье своего сына!

Валентина задохнулась. В широко раскрытых глазах застыл ужас.

– Даже ты не осмелился бы на такое!

– Хочешь проверить? – осведомился он с таким взбешенным видом, что она съежилась.

– Все, что о тебе говорят, – правда, – хрипло прошептала она. – Ты настоящий дьявол!

– В таком случае поговорим о дьявольском отродье, – мрачно пробормотал он и потащил ее из павильона на солнечный свет, к деревянной лестнице, ведущей в его офис.

Только захлопнув дверь, он отпустил Валентину.

– Что тебе нужно? – разъяренно процедила она.

– Я хочу знать, где он.

– Зачем? Ты не выказал ни малейшего интереса к нему, если не считать того единственного раза, когда его видел.

– И через несколько дней после этого ты решила выйти замуж за Брук Тейлора! – рявкнул Видал, зловеще сузив глаза. – Подарить ему отчима! И вряд ли когда-нибудь призналась бы Александру, что его отцом был человек, с которым ты не желала иметь ничего общего!

– Я не вышла замуж за Дентона.

– Нет. Без сомнения, потому что появились другие… увлечения. А я ушел на войну. Но теперь хочу видеть сына.

– Нет.

– Да!

Они стояли друг против друга, словно враждующие хищники: глаза сверкают, все мышцы напряжены.

– Я не позволю тебе уничтожить счастье и покой Александра!

– А я не позволю тебе и дальше скрывать от меня сына! Он был исполнен решимости настоять на своем.

Глядя на него, Валентина поняла, что не выиграет поединок. Если он захочет узнать, где Александр, это не составит труда. Видал – человек, который привык добиваться своего. Ярость Валентины сменилась отчаянием.

– Если Александр должен узнать правду, пусть он узнает ее от меня, – выговорила она наконец.

– И ты скажешь ему?

– Да, – кивнула она, зная, что после этого их дружба с сыном уже никогда не будет столь же крепкой, а отношения – доверительными.

Боязнь того, что подумает о ней Александр после того, как узнает, кто его отец, очевидно, отразилась у нее в глазах, и при виде искаженного болью лица Видал резко отвернулся.

– Обещаю, что пока ты этого не сделаешь, я не буду искать с ним встречи.

– Спасибо, – тихо ответила Валентина, и, как только дверь за ней закрылась, Видал рухнул в кресло, прижимая руки к раскалывающимся от боли вискам.

– Я еду отдохнуть в Новый Орлеан недели на две и хотела бы взять с собой Александра, – попросила она директора школы мистера Левиса.

Мистер Левис почувствовал, что краснеет под умоляющим взглядом этих удивительных глаз. За все то время, что Александр Хайретис учился в школе, он так и не привык к тому факту, что мать мальчика и есть та самая легендарная Валентина.

– Конечно, – поспешил согласиться мистер Левис, готовый на все ради нее. – Конечно, это можно устроить.

– Не могла бы я повидать Александра сейчас?

Мистер Левис вызвал секретаря.

– Пожалуйста, передайте Александру Хайретису, что его в моем кабинете ждет мать и хотела бы поговорить с ним.

Он восторженно смотрел на Валентину, пытаясь хотя бы каким-то образом продлить ее визит.

– Ему будет весьма интересно посмотреть Новый Орлеан.

– Вы правы, – коротко бросила Валентина, не спуская глаз с двери, не в силах дождаться, когда увидит сына.

– Без сомнения, это его изменит.

– Простите?!

Валентина испуганно обернулась к директору.

– Я сказал, Новый Орлеан, вне всякого сомнения, его изменит. Этот город обладает таким свойством. Оттуда возвращаются совершенно другими, – ангельски улыбнулся мистер Левис.

Валентина боялась пошевелиться. Верно ли она расслышала его?

И несмотря на жару, она вздрогнула и стянула у горла высокий воротник норкового манто. Да, в Новом Орлеане придется рассказать Александру правду, правду, которая может непоправимо изменить их жизнь. Она так не хотела этого!

В дверь постучали, и она прогнала тени, омрачавшие лицо.

– Привет, мама! – широко улыбнулся Александр.

Валентина вскочила, побежала навстречу и крепко обняла сына. Мистер Левис обычно не одобрял подобных вольностей, но Валентина – это Валентина, а молодой Хайретис – наполовину грек. Все знают, что греки – народ эмоциональный.

Глава 28

Дни, проведенные в Новом Орлеане, навсегда с необычайной ясностью запечатлятся в памяти Валентины. Сын стал неизменным ее спутником. Добрым, верным, умным, веселым жизнерадостным другом, который подшучивал над ней, осыпал знаками внимания и подбивал на всяческие авантюры вроде дерзких экспедиций в заводи и болота, окружавшие город.

– Но Александр, там аллигаторы, – запротестовала Валентина, когда он настоял на том, чтобы отправиться в путешествие в туманный зеленый, пропитанный зловонными миазмами мир мокрых мхов и переплетающихся лиан.

– И американские лысые орлы, и коричневые пеликаны, и дикие кабаны… – с наслаждением перечислял Александр.

Орлов и кабанов им увидеть не удалось, однако они увидели пеликана, и Валентина вздрогнула от омерзения, когда проводник выманил куском мяса, насаженного на конец шеста, аллигатора, всплывшего на поверхность темной воды.

– Теперь моя очередь выбирать, куда поехать, – решительно объявила Валентина на следующий день. – Я предлагаю путешествие в старинной элегантной манере – на колесном пароходике.

– Думаю, мне понравилась бы жизнь игрока на речном суденышке, – заявил Александр, облокотившись с бессознательной грацией, унаследованной от отца, на поручень «Натчеза». – Жил бы во «Вье Карре»[25], пил бы мятный джулеп и носил жилеты из золотой парчи.

– Не следовало мне брать тебя на «Унесенных ветром», – весело посетовала Валентина. – С тех пор ты во всем стараешься подражать Кларку Гейблу.

– Не Гейблу, – задумчиво покачал головой Александр, глядя на бурлящую воду. – Если уж подражать кому-нибудь, то лишь Видалу Ракоши.

Валентина застыла. Она ничего не сказала ему о Видале. Много раз пыталась, но слова не шли с языка.

– Почему? – еле слышно спросила она.

– Мне он нравится. И его фильмы тоже. Он независимый человек и делает то, что считает нужным, а не то, что требуют студии. Он видит действительность совсем не так, как обычные люди4 и отражает это в фильмах. Таким режиссером я хочу когда-нибудь стать.

Момент наступил. Валентина судорожно вцепилась в подлокотники плетеного кресла.

– Я и не знала, что ты хочешь быть режиссером, – сказала она, гадая, что сделает Александр, когда узнает правду.

Александр обернулся к матери и улыбнулся.

– Я всегда хотел им быть. Еще с тех пор, как Руби приводила меня в театр на репетиции «Гедды Габлер».

– Александр, мне кое-что нужно тебе сказать. – Сердце ее, казалось, вот-вот разорвется. – Мне следовало давно сделать это, но…

Звуки джаза наполнили воздух, заглушив ее слова.

– Ну не здорово ли? – восторженно завопил Александр, ероша угольно-черные кудри. – Спущусь вниз, послушаю! Этот саксофон просто чудо!

Валентина закрыла глаза. Она опять смалодушничала. Момент упущен. Но когда он снова настанет, она будет готова и мужество ее не покинет.

– Это настоящий юг, – объявил Александр, когда они уселись на лужайке. – Мы должны бы обедать джамбалай-ей или жареными бананами и крабами, вместо того чтобы питаться паштетом и сыром бри.

– Вздор, – добродушно отмахнулась Валентина, вытаскивая из корзинки французский батон и икру.

Александр неудержимо расхохотался.

– Ты безнадежна, мама! Никто не берет на пикник икру!

– Никто, кроме меня, – твердо объявила Валентина. – И шампанское!

Она торжественно вытащила бутылку и ведерко с колотым льдом.

– Ну и пикник! – покачал головой Александр, усаживаясь на траву рядом с матерью.

– Шампанское, молодой человек, – с притворной строгостью объявила Валентина, – не для вас.

Она помахала другой бутылкой, и Александр застонал:

– Ненавижу содовую! Мне уже почти двенадцать, и я достаточно взрослый для шампанского!

– Когда я была в твоем возрасте… – начала Валентина смеясь, но тут же осеклась. В возрасте Александра она жила в монастыре. И не знала, что на свете существуют такие вещи, как икра и шампанское. Или любовь и нежность.

– Что случилось, мама? – спросил Александр, встре-воженно хмурясь. Пальцы их переплелись.

– Ничего, – покачала она головой. – Просто глупые воспоминания.

– Если они тебя расстраивают, отвлекись. Лучше представь лишний раз, как здесь потрясно!

– Хорошо, – кивнула она, улыбаясь. – И за эту галантную речь ты заслуживаешь чего-то покрепче содовой. Открой шампанское, Александр. Давай наслаждаться жизнью!

– Неужели придется возвращаться в школу на следующей неделе? – жаловался Александр несколько дней спустя, когда они шли через рынок во французский квартал.

– Увы. Я сказала мистеру Левису, что нас не будет две недели.

Александр мрачно уставился на разноцветные фрукты и овощи.

– Я предпочитаю быть здесь, с тобой, – вздохнул он, останавливаясь, чтобы купить луизианских апельсинов.

– И я предпочитаю быть с тобой, – кивнула Валентина, отводя взгляд от маленьких крабов, извивающихся на подносе рыбного прилавка. – Но тебе скоро наскучит весь день оставаться одному, а если я задержусь еще на неделю, мистер Левис просто исключит тебя из школы.

– Я ничего не потеряю, – заверил ее Александр. – В школе на режиссера не выучишься. Я куда больше узнаю, вернувшись с тобой в Голливуд. И даже, наверно, смог бы посмотреть, как работает Ракоши. Я так ни разу и не был на площадке, пока ты снималась в «Императрице Матильде».

Глаза Валентины вновь затуманились. И без того бледное лицо, казалось, совсем побелело.

– Я хочу поговорить с тобой насчет Видала Ракоши, Александр. Мне было семнадцать, когда мы встретились. Я только что приехала в Голливуд.

– Откуда, мама? – спросил он, подбрасывая апельсин.

– Из монастыря на окраине маленького калифорнийского городка.

– Монастыря? – охнул Александр, широко раскрыв глаза. – Надеюсь, ты не собиралась стать монахиней?

– Нет, Александр, – слегка улыбнулась Валентина. – Я была там, потому что мать меня бросила.

Александр молча размышлял над услышанным. Мать никогда не говорила о своем детстве, а он никогда не спрашивал. Он знал, что ее родителей нет в живых, но никогда не допытывался, когда и где они умерли. Люди умирают, вот и все. Как его отец.

Немного погодя, он спросил:

– Ты хочешь сказать, что она жива? Что просто оставила тебя?

– Да. Она подъехала к монастырю, бросила меня на руки монахини и исчезла навсегда. Я ушла оттуда только в семнадцать лет.

Они отвлеклись от разговора о Видале. Валентина пыталась снова вернуться к тому, что больше всего ее волновало.

– Преподобная матушка нашла мне место горничной у дамы, живущей в Сан-Диего. Но вместо этого я уехала на север. Если бы шофер того грузовика спешил в Сан-Франциско, вся моя жизнь сложилась бы по-другому. Но, как оказалось, он привез меня в Голливуд, прямо на студию «Уорлдуайд пикчерз».

– Это судьба, мама, – серьезно произнес Александр.

– Да, милый, – кивнула она, приглаживая его растрепавшиеся волосы. – Ты прав.

Со стороны Джексон-сквер донеслись слабые звуки музыки, и Александр немедленно встрепенулся.

– Пойдем послушаем, – умоляюще попросил он. – В школе будет так скучно после Нового Орлеана.

– Иди один, – отказалась она. – Поужинаем сегодня во «Вье Карре» и еще поговорим.

– Ладно!

Одарив мать ослепительной улыбкой, Александр начал пробираться сквозь толпу. Валентина постояла немного на солнце, глядя ему вслед. Высокий, гибкий черноволосый мальчик с уверенной грациозной походкой. Ее любимый сын. Как она мечтала и надеялась, что, узнав правду, он не отвернется от нее!

Александр исчез за спинами зевак, а Валентина, с трудом преодолевая свинцовую тяжесть в ногах, побрела к отелю.

Позже, немного успокоившись и отдохнув в душистой ванне, она подумала, как странно, что из всех знакомых мужчин Александр выбрал для подражания именно отца. Поможет ли это ему смириться с истиной? Трудно сказать. Во всяком случае, Валентина страстно желала этого.

Когда вода начала остывать, она поднялась и, вытершись, надела шелковый халат. Она провела в ванне больше часа, но Александра все еще не было. Валентина, нахмурившись, позвонила в его номер. Трубку не брали. Очевидно, волшебство музыки заставило его забыть о времени.

Валентина открыла шкаф и долго выбирала, что надеть. Наконец ее взгляд остановился на вечернем платье из темно-красного шифона, приталенном, с длинными широкими рукавами и пышной юбкой-колоколом. Александр называл это платье «довоенным», уверял, что оно было сшито для героини «Унесенных ветром», а его цвет напоминает ему любимое малиновое мороженое.

Валентина положила платье на постель, с внезапной болью осознав, что еще несколько дней – и чудесные каникулы подойдут к концу. Она снова станет Валентиной. Кинозвездой, а не просто красивой женщиной, отдыхающей со своим сыном. Снова появятся горничные, парикмахеры, водители, бесконечная вереница репортеров и фотографов. И никакой личной жизни.

Раздался стук в дверь. Валентина открыла и улыбнулась управляющему отелем, одетому в строгий полосатый костюм.

– Мадам… я ужасно сожалею… не знаю, как сказать…

Улыбка Валентины потухла. Она только сейчас догадалась присмотреться к управляющему. Лицо его непривычно осунулось и посерело. Рядом с ним почему-то стоял полисмен, в дальнем конце коридора толпились горничные.

– Что…что случилось?!

– Мадам, сядьте, пожалуйста.

Они почти внесли ее в комнату. Кто-то сунул ей в руку стакан с виски. Она оттолкнула его, задыхаясь от страха.

– Что? Что…

– Стройка, мадам. Новое здание. Несчастный случай невозможно было предотвратить. Деревянная балка упала, и…

– Мой сын! Где он?! Где он?

– В больнице, мадам. Он без сознания, и…

Валентина оттолкнула управляющего. Александр жив. Ранен, но не мертв. Он жив, а эти идиоты мешают ей бежать к сыну!

– Вон из моей комнаты, пока я одеваюсь!

– Да, мадам…

Валентина, не дожидаясь, пока они выйдут, сорвала с себя платье и натянула сброшенную уличную одежду.

– Пожалуйста, Боже, пусть он будет жив, – громко взмолилась она, пробегая по коридору и наспех застегивая блузку. – Пожалуйста, Господи, пусть только он будет здоров! Пожалуйста! Пожалуйста!

Маленькая группка фотографов уже караулила у дверей больницы, когда Валентина вылетела из машины и помчалась по ступенькам крыльца.

– Его слегка задело, мадам. Еще дюйм, и он был бы убит на месте, – сообщил доктор, поспешивший встретить ее.

– Пустите меня к нему! Позвольте!

Рядом появился второй доктор, и еще один, услужливо открывающий перед ней двери.

– Пожалуйста, Боже! Пожалуйста! Умоляю тебя!

Слова все еще звучали у нее в мозгу, отдаваясь в ушах, когда последняя дверь распахнулась, и Валентина замерла. В крохотной палате лежал ее высокий, красивый сын, с которым она рассталась всего два часа назад, став внезапно совсем маленьким и очень юным. Голова забинтована. Глаза закрыты. Лицо неподвижно. На какое-то ужасающее мгновение Валентине показалось, что он мертв, но тут послышался спокойный голос доктора:

– Он вот-вот придет в сознание. Хотите остаться?

– Да.

Валентина медленно подошла к стулу, села у кровати и, робко протянув руку, легонько сжала пальцы сына. Он жив. Все будет хорошо. Она подняла голову, и глаза на смертельно побелевшем лице показались доктору неестественно огромными.

– Как это случилось?

– Он шел по улице, а в эту минуту такелажники уронили бревно, которое поднимали на второй этаж строящегося здания. К счастью, оно упало с небольшой высоты и прошло по касательной, в противном случае… – Он выразительно развел руками. – Однако у него сотрясение мозга и серьезная травма черепа.

– Но с ним все будет хорошо? – умоляюще прошептала Валентина.

– Не волнуйтесь, обычный случай. Скоро он придет в себя.

Остаток дня она провела у постели Александра, и только тепло его руки свидетельствовало о том, что он еще жив. Длинные ресницы, полукружиями лежавшие на детском лице, ни разу не вздрогнули.

– Сожалею, но уже стемнело, – наконец сказал доктор. – Завтра, к тому времени как вы вернетесь…

– Я никуда не пойду.

Сейчас доктор столкнулся с железной волей Валентины, скрытой под мягкой женственностью.

– Но, дорогая леди, нам необходимо сделать анализы, поскольку к нему не вернулось сознание.

– Я остаюсь. Неужели где-нибудь для меня не найдется комната, пусть даже бельевая кладовка. Я шагу отсюда не сделаю, пока не узнаю, что с сыном.

В этот момент она была так же великолепна, как на экране. Потрясающая. Ослепительная. Тигрица, оберегающая свое дитя.

– Немного дальше по коридору есть маленькая кладовая, правда, без окон, но я распоряжусь, чтобы там поставили кровать.

– Спасибо.

Доктор, мрачно нахмурив брови, занялся Александром. Чем дольше мальчик не выйдет из комы, тем меньше надежд на то, что выздоровление пройдет без осложнений. Он поднял сначала одно, потом другое веко Александра, посветил в глаза крошечным фонариком. Зрачки не сокращались.

– Проверяйте рефлексы на свет каждые полчаса в течение всей ночи, – велел он старшей сестре, – и при любом изменении немедленно докладывайте мне.

Только когда в больнице стало тихо, и огни потушили, оставив лишь ночники, сиделка уговорила Валентину немного отдохнуть. Она неохотно поднялась. Лучше бы ей быть здесь, когда сын придет в себя. Она хотела видеть радостный взгляд, его знакомую улыбку, он ведь узнает мать.

Валентина лежала на узкой кровати и прислушивалась к шагам старшей медсестры, каждые полчаса входившей к Александру. Ждала, что вот-вот придут и скажут, что кризис миновал. Что Александр открыл глаза и спрашивает о ней.

Когда она проснулась, ничего не изменилось. Валентина спала в комбинации и сейчас, наспех одевшись, побежала в палату Александра. Рядом с ним сидела сестра. Лицо сына было таким же смертельно-бледным и застывшим, как накануне.

– О Боже, – пробормотала Валентина.

Она провела неподвижно несколько часов. Два доктора вошли в палату, обследовали Александра и о чем-то посовещались между собой с мрачными лицами.

– Что случилось? Почему он… – охнула Валентина, изнемогая от страха и усталости.

– Вероятно, от удара образовалась гематома, которая давит на мозг, – мягко ответил доктор. – Необходимо подготовить Александра к операции. Нужно удалить гематому, чтобы снять давление.

Валентина сидела в коридоре на маленьком стульчике. Здесь, в Новом Орлеане, никто не мог ей ни помочь, ни хотя бы утешить. Лейла далеко, в Лос-Анджелесе, а Саттон в Лондоне. У нее никого не осталось. Она была такой же бесконечно одинокой, как в детстве.

Двери распахнулись, и двое санитаров вывезли на каталке Александра. Валентина немедленно вскочила и хотела коснуться лица сына, но медсестра осторожно перехватила ее руку. Каталку подтолкнули к операционной. Валентина снова села и приготовилась к долгому ожиданию.

Прошло три часа, прежде чем вновь послышался шорох шин. Валентину не допустили в палату. Доктор увел ее, и она успела увидеть только, как изо рта сына торчит что-то черное и блестящее.

– Зачем эта трубка у него во рту?

– Она не дает трахее закрыться. Скоро она не понадобится.

– Как прошла операция?

– В точности как намечалось. Давление на мозг устранено, и когда действие наркоза кончится, мы ожидаем улучшения. Остается только ждать.

Никогда в жизни Валентина не думала, что ожидание может быть настолько мучительным. Она не шевелилась и не спускала глаз с часов, висевших на стене напротив. Наконец старшая медсестра вышла из палаты и тихо сказала:

– Вы можете ненадолго войти и взглянуть на него. Скорее всего никаких изменений в его состоянии не произойдет до самого утра. Вам не мешает немного отдохнуть.

Валентина стояла у кровати. Уродливую штуковину вынули изо рта Александра. Он лежал на боку, а рядом, на стуле, который раньше занимала Валентина, сидела сестра. Валентина впервые видела сына таким неподвижным и молчаливым. Он всегда был энергичным, жизнерадостным, загорелым и взлохмаченным. Теперь волос не видно – вероятно, их сбрили. Голова перебинтована, и трубка зловеще змеится из-под простыни к бутылке на полу.

Валентина легко коснулась руки сына и вышла. Она ничего не может сделать для него – только быть рядом.

На следующий день ей позволили сидеть подле него и держать его за руку. Валентина больше не задавала вопросов при виде постоянно сменяющихся докторов, проводивших один осмотр за другим. В середине четвертого дня сестра, проверявшая пульс Александра, на миг застыла и выскочила из палаты. Тут же появились врачи, и Валентину выставили в коридор.

– В чем дело? Что случилось? – допытывалась она. Но двери закрылись у нее перед носом, и Валентина, подавив рыдания, опустилась на все тот же стул.

Первым с ней заговорил хирург, оперировавший Александра.

– Мне очень жаль, миссис Хайретис, но состояние вашего сына резко ухудшилось, и вам лучше сообщить обо всем его отцу.

Валентина тупо уставилась на него. Хирург, привыкший к подобного рода потрясениям, терпеливо повторил:

– Отец ребенка. Ваш муж. Думаю, необходимо его уведомить.

Валентина непонимающе покачала головой.

– Мой муж умер.

Хирург наконец вспомнил. Ее мужем был Паулос Хайретис, греческий пианист, утонувший в бурю. Бедняжка уже перенесла одну трагедию, и теперь другая может в любую минуту обрушиться на нее.

– В таком случае пусть приедут ваши родные, – сочувственно посоветовал он.

В широко раскрытых глазах Валентины плеснулся ужас.

– Вы хотите сказать, что мой сын умирает?

– Нет. Конечно, нет. Мы не должны терять надежду. Но если у него есть близкие родственники, необходимо объяснить им, что состояние мальчика крайне тяжелое.

– Нет, – прошептала Валентина, сжимаясь на глазах, так что помятый костюм из голубого полотна, казалось, вмиг обвис на ней. – У нас никого нет.

– Ясно. – Хирург подошел ближе и помог ей подняться. – Вы можете посидеть с ним.

Он открыл дверь, и Валентина замерла на пороге, не сводя глаз с маленькой жалкой фигурки на постели.

– Мистер Видал Ракоши, – срывающимся голосом пробормотала она. – Пожалуйста, позвоните мистеру Видалу Ракоши.

Она метнулась к постели, сжала безжизненную руку сына и разрыдалась.

Всю ночь она не отходила от него, мысленно требуя, приказывая, умоляя открыть глаза, сказать хотя бы слово. Когда первые серые лучи пробились сквозь щели в жалюзи, Валентина начала говорить с сыном так, словно он был в сознании, напоминая о счастливых днях на Крите, о прогулках у подножия гор, где они собирали цветы, о музыке Паулоса, солнце и песке.

Она прижимала его ладошку к щеке, вновь и вновь рассказывая о Лондоне, о том, как они бродили по берегу Темзы и он был закутан в огромный шарф, из которого выглядывали только глаза.

Никто не тревожил Валентину. Непрерывный монолог, казалось, немного ее успокаивал. Слегка улыбаясь, она описывала путешествие на «Куин Мэри», их жизнь в «Плазе» и ежедневные походы с Руби в Центральный парк, а потом в театр, где Александр часами сидел на репетициях «Гедды Габлер». Она говорила обо всем, что они делали вместе, о людях, которых любили: Паулосе, Лейле и Саттоне. О том, как, отправившись на юг, а не на север, она стала бы горничной в Сан-Диего. О Новом Орлеане. Об их путешствии на пирогах по бесконечным мрачным болотам.

Об элегантном старомодном колесном пароходике, о неожиданном желании Александра стать профессиональным игроком. Об их пикнике. Шампанском и музыке, наполнявшей город. О креольской кухне, которую он любил.

– Ты можешь остаться, дорогой, – шептала она со слезами. – Я не отправлю тебя в школу. Только открой глаза и улыбнись мне, пожалуйста. Прошу тебя.

Ответа не было. Дверь тихо открылась, и на постель упала тень Видала. Валентина подняла глаза.

– Помоги мне спасти его, – с отчаянием попросила она. – Помоги мне, Видал.

Несколько долгих минут он стоял неподвижно, глядя на безжизненное тело сына. Сына, которого он никогда не знал. И теперь с мучительной горечью думал о том, сколько времени потрачено напрасно. Времени, которого уже не воротишь.

Лицо его застыло, став жестче и определеннее. Больше он не потеряет ни единой секунды. И не согласится жить в разлуке с сыном. Видал обнял Валентину за плечи, и долгие одинокие годы умчались прочь, словно их никогда и не было.

– Наш сын не умрет, – мягко, но с непреклонной убежденностью пообещал он. – Верь мне, любимая.

Валентина сжала его руку, сияя полными слез глазами. Он всегда прав. И не может ошибиться сейчас. Просто не может.

– Видал здесь, – сообщила она, – он хочет поговорить с тобой о кино, дорогой. О пароходах и игроках.

Длинные густые ресницы не вздрогнули. Всю ночь они дежурили у постели. Сестра несколько раз проверяла дыхание и пульс Александра, а врачи заходили каждый час, чтобы повторить осмотр. Небо посветлело – до рассвета оставалось совсем немного.

– Я так и не успела сказать ему о тебе, Видал, – призналась Валентина, прерывая молчание и задыхаясь от слез. – Несколько раз пыталась, но не смогла. Мы путешествовали на колесном пароходе, и он заявил, что хотел бы стать игроком на речных судах. Я подшутила над ним, заметив, что он просто хочет подражать Кларку Гейблу и потому сто раз ходил на «Унесенных ветром», но он ответил, что желает походить не на него, а на тебя. Что обязательно будет режиссером, когда вырастет. Она вздрогнула и снова заплакала.

– Он станет режиссером, Валентина. И все его мечты сбудутся.

В его голосе не было и тени сомнения. Видал словно гипнотизировал ее взглядом, пытаясь вселить собственную уверенность. Валентина неожиданно успокоилась. Она не потеряет Александра. Видал не позволит.

Доктор тихо подошел к кровати и проверил рефлексы Александра. Закончив, он выпрямился и осторожно произнес:

– Никаких перемен, миссис Хайретис. Вам следовало бы вернуться в отель и отдохнуть.

Валентина покачала головой, и доктор вздохнул. Коматозное состояние может длиться неделями и месяцами. Обязательно должен настать момент, когда она признает поражение. Он слегка поднял брови и повернулся к Видалу.

– Можно поговорить с вами, мистер Ракоши?

Видал неохотно отошел от постели и направился с доктором к двери.

Валентина снова взяла вялую руку Александра и приложила к своей щеке.

– Пожалуйста, Александр, очнись. Посмотри на меня, родной, – умоляюще твердила она.

Первый луч солнца лег на пол. Где-то вдалеке раздался унылый звон пароходного колокола. Пальцы, которые она сжимала в своих, едва заметно дрогнули. Валентина задохнулась от неожиданности, чувствуя, как оглушительно колотится сердце.

– Александр, – настойчиво шепнула она, наклоняясь к нему. – Александр, ты меня слышишь?

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем его рука вновь шевельнулась.

– Мама, это ты? Я хочу пить, мама.

– Александр! – всхлипнула Валентина.

Темные девичьи ресницы, затрепетав, поднялись. Мутные непонимающие глаза уставились на Валентину.

– Александр! Слава тебе, Господи!

Соленые ручьи струились у нее по щекам. Валентина смеялась и плакала, целуя его руку. Она смутно услышала, как доктор позвал сестру, и тут же раздались быстрые шаги Видала.

– Прошу извинить, миссис Хайретис, – сказал доктор и, нагнувшись над Александром, посветил ему в глаза фонариком. Потом поднял голову, и Валентина заметила, что он улыбается. – Придется сделать еще немало анализов, но худшее осталось позади. – Возможно, сейчас, – спросил он у сияющей Валентины, – вы согласитесь отправиться в отель и отдохнуть?

– Кто это, мама? – спросил Александр, когда Видал сжал ее плечи.

Валентина встала на колени и поцеловала сына в щеку.

– Это Видал Ракоши, Александр. Он просит тебя поскорее выздоравливать. И тогда вы поговорите о кино.

– Вот это да, – еле выдохнул Александр, глядя на знаменитого режиссера с нескрываемым восторгом. – Очень рад познакомиться, мистер Ракоши.

Глаза Видала неестественно заблестели.

– Я тоже очень рад, Александр, – ответил он, но тут доктор потащил обоих к дверям, объясняя, что должен как следует осмотреть Александра, а тот немного окрепшим голосом жаловался, что не только умирает от жажды, но ужасно голоден.

Видал, улыбнувшись Валентине, заверил:

– С ним все будет хорошо, любимая. Позволь мне отвезти тебя в отель. В самом деле тебе нужно хоть немного поспать.

– Хорошо.

Валентина оперлась на его руку, впервые за это время ощущая невероятный покой. Где-то играли на трубе, и звуки джаза смешивались с пением птиц. Валентина остановилась у крыльца улыбаясь, послушала немного; Видал обнял ее за талию, и они вместе направились к ожидавшему лимузину.

Глава 29

Когда Валентина проснулась, в комнате было темно – плотные шторы не пропускали солнечного света. Валентина, охваченная ужасом, с криком вскочила. Александр болен – лежит в коме, один, а она его бросила!

– Все в порядке, Валентина, – поспешно проговорил подбежавший Видал.

– Александр без сознания! Я должна ехать к нему!

Она спустила ноги с постели, но Видал осторожно удержал ее.

– Александр пришел в себя, поел, ему дали воды, и нам больше нечего бояться, малышка.

Малышка. Сколько лет прошло с тех пор, как она слышала нежные слова, произнесенные этим глубоким низким голосом. Они расстались так враждебно, а потом с Александром произошел несчастный случай и она послала за Видалом. Он бросил Голливуд – и студию, и фильм, который снимал, и приехал; Александр открыл глаза и улыбнулся, и доктор сказал, что теперь все будет хорошо.

Валентина сразу все вспомнила и испытала такое громадное облегчение, что почти упала в объятия Видала.

– Звонили из больницы, пока я спала? – встревоженно допрашивала она Видала.

– Да. Александр неплохо себя чувствует. Все говорит за то, что необратимых явлений не предвидится, но, возможно, некоторое время у него будут сильные головные боли. Врачи хотят подержать его под наблюдением еще с неделю. – Он слегка приподнял ее подбородок. – А ты проспала почти десять часов.

Валентина повернула голову. Она спала одна.

– А ты? – шепнула она с бешено заколотившимся сердцем.

Видал улыбнулся ей.

– Я ждал, – просто ответил он и, приблизившись, накрыл ее губы своими.

Несколько секунд Валентина не шевелилась, но внезапно словно оттаяла, и ее губы слегка приоткрылись, как иссохшая земля навстречу весеннему ливню. Поцелуй был неспешным и долгим, изгоняющим прошлое со всей его болью.

Когда Видал наконец поднял голову, Валентина тихо сказала:

– Я люблю тебя. И всегда любила.

– И я тебя.

Он снова поцеловал Валентину, на этот раз с томной страстью, заставившей ее затрепетать. Ни один мужчина на свете не способен пробудить в ней столь глубокие чувства. Только Видал.

Его губы коснулись ее виска, лба, полуприкрытых век. Валентина неожиданно вскинулась, глядя на него бездонными страдальческими глазами.

– Почему ты так возненавидел меня, когда вернулся из Греции? Почему был так холоден? Так жесток?

Видал прижал ее к себе.

– Потому что ревновал, – признался он таким напряженным голосом, что Валентина вздрогнула. – Ревновал к Брук Тейлору. И ко всем другим мужчинам, которых ты любила.

– Но у меня никого не было, – возразила она, бледнея. – И я не любила Брук Тейлора.

Взгляды их снова встретились, всего лишь на мгновение, пролетевшее для остального мира незаметно. Мгновение, в котором уместилась вся их жизнь.

– И после пожара ты не приехала ко мне, – тихо ответил он. – Не позвонила и не написала.

Глаза его превратились в темные колодцы нестерпимой боли. Валентина пыталась заговорить, но слов не было. Она будто стояла на краю пропасти, боясь того, что может услышать. Перепуганная и полная отчаянной надежды.

– Ты сам просил об этом в телеграмме, – робко ответила она. Но, заметив, как мука в его взгляде медленно сменилась недоумением, Валентина почувствовала, как кровь застучала в висках, а сомнения сменились уверенностью. – В твоей телеграмме говорилось, что Кариана получила сильные ожоги и что наши планы неосуществимы. Ты просил меня не звонить и не писать, потому что между нами все кончено.

Недоумение сменилось потрясающим неверием.

– Черта с два! Я сам продиктовал телеграмму Чею после того, как оказался в больнице. Там говорилось: «Жив не волнуйся скоро буду с тобой планы не изменились».

Валентина заплакала; радость и боль переплелись так тесно, что она не знала, где кончается одно и начинается другое.

– О Господи, – тихо прошептала она. – Позволь, я покажу тебе, Видал. Сейчас покажу.

Она отступила, раздвинула шторы и начала лихорадочно рыться в сумочке. Наконец, не глядя на натянутого как струна Видала, она вытащила кожаный бумажник с монограммой.

– Она там, во внутреннем карманчике. У меня так и не хватило сил ее уничтожить.

Чернила совсем не выцвели, словно телеграмма была послана только вчера. Молчание длилось и длилось, пока Валентина не поняла, что больше не выдержит. Видал медленно сложил клочок бумаги, необратимо изменивший их судьбы.

– Я никогда ее не посылал, – тихо сказал Видал.

– Знаю, – пробормотала Валентина, обнимая его. – Я поняла это с той минуты, как ты меня поцеловал.

Во всем виноват Дентон. Дентон с его ледяной целеустремленностью, решимостью добиться своего любой ценой. Валентина вздрогнула от отвращения, но тут же постаралась избавиться от омерзительных воспоминаний.

– Едем в госпиталь, – хрипло попросила она. – Александр ждет нас.

Видал сам сел за руль темно-красного «кадиллака». Валентина вспомнила тот первый раз, когда ехала вместе с ним. От власти, которую он имел над ней тогда и сейчас, она до сих пор не могла освободиться. Когда они проезжали мимо платанов и дубов Одюбон-парка, Видал спросил:

– Как отнесется Александр к тому, что мы поженимся?

Валентина охнула, широко распахнув глаза. Видал едва заметно улыбнулся.

– Я слишком долго ждал, Валентина. И больше ждать не намерен.

– Но ты не можешь делать предложение на скорости пятьдесят миль в час, – запротестовала она, хотя сердце ее разрывалось от счастья.

– Значит, не будем делать это на ходу, – согласился он, нажимая на тормоза.

Сзади послышались тревожные гудки. Но Видал, не обращая внимания ни на что, приподнял ее подбородок, глядя в любимые глаза. Его лицо, мгновенно преобразившееся, светилось неземной любовью.

– Я люблю тебя, родная. И хочу, чтобы ты была моей женой. Ты выйдешь за меня замуж?

На кожаных сиденьях лежала пятнистая тень платана, В окна заглядывало солнце.

– О да, – выдохнула она, нежно касаясь его лица кончиками пальцев. – О да, Видал. Я больше всего на свете хочу стать твоей женой.

Любовь, которую Валентина испытывала в этот миг, захлестнула ее с такой силой, что она едва могла дышать. Желание, столь долго подавляемое, пылало в крови.

– Szeretlek, – прошептал он, грубо притягивая ее к себе. – Я люблю тебя.

Когда Видал наконец отстранился, у нее на ресницах блестели слезы. Он осторожно смахнул их.

– Осталось еще кое-что. Только одно.

Валентина вопросительно посмотрела на него. Видал очень медленно начал стягивать перчатки. Она не знала – он понял это по мимолетному выражению ужаса в потемневших глазах. Она держала его за руки в больнице и в темноте гостиничного номера и не представляла, что под темными перчатками кожа была мертвенно-белой, покрытой глубокими шрамами. Видал уронил перчатки на пол.

– Твои руки, – прерывающимся голосом прошептала она. – О Видал! Твои бедные, бедные руки!

– Удивительно, что ты не знала. Неужели тебе не сказали?

– Не сказали, – повторила Валентина, качая головой. Слезы катились по щекам. Он спас Кариану, но какой ценой!

– Тебе неприятно? – спросил Видал с деланной небрежностью. Однако Валентина уловила боязливые нотки и его голосе.

– Конечно, нет! – воскликнула она, прижимая его изуродованные руки к своим щекам. – Конечно, нет, Видал! Как ты мог подумать такое?! Как ты мог спрашивать?!

– Я больше не буду, – пообещал он, облегченно вздохнув.

Доктор не позволил им остаться с Александром подольше, заявив, что ему нужно больше отдыхать, чтобы скорее поправиться.

– Но мистер Ракоши должен возвращаться в Голливуд, – жалобно протянул Александр, опасаясь, что его кумир исчезнет так же неожиданно, как появился, прежде чем он сможет поговорить с ним о кино.

– Я могу ненадолго задержаться, – заверил Видал, начиная побаиваться, что Тео хватит удар, когда тот услышит новости. – Думаю, мы втроем можем немного отдохнуть. На Юге есть чудесные места для рыбалки.

Мальчик просиял.

– Я часто ловил рыбу с отцом на Крите, когда был маленьким.

– А я удил со своим, в Венгрии, – кивнул Видал, представив, что его отец – дед Александра.

– Вы ловили рыбу в реках или озерах? – немедленно заинтересовался Александр.

– Я жил в замке, а перед замком было большое озеро, где водились карпы. Первое, что я помню о своем детстве – как ловил рыбу в озере под замком.

– А кто еще жил в замке? – продолжал допрашивать Александр.

– Бабушка, которую все называли «ваша старая светлость», со своей компаньонкой и горничной, отец, мать, горничная матери, Ференц, его верный лакей, две мои сестры, наша гувернантка и няньки.

– Ужасно много народу, – объявил Александр; у его матери никогда ле было никаких слуг, кроме горничной.

– А летом и во время жатвы их становилось еще больше. Мужчины-арендаторы, собиравшие урожай, приводили с собой жен и детей. Женщины вязали снопы за жнецами, а дети играли в полях и лесах.

– Я никогда не был в настоящем замке, – мечтательно протянул Александр. – Вы очень скучаете по своему?

– Теперь уже нет. Там живет моя сестра с мужем. Им такая жизнь нравится, но я предпочитаю нечто другое.

– Снимать фильмы?

– Да, Александр, – усмехнулся Видал. – Именно фильмы.

Валентина молчаливо сидела, с любопытством рассматривая своих мужчин. Никто, увидев их, не усомнился бы в том, что это отец и сын. У обоих разлетающиеся брови, непроницаемо-черные глаза, твердо очерченный .рот, упрямый подбородок.

Глаза ее остановились на темных завитках Видала, спускавшихся почти до плеч. Ей казалось, что они знакомы всю жизнь. Сначала был монастырь, потом Видал. Только Видал. Однако она не помнила, чтобы он когда-нибудь говорил о своем детстве, и поэтому с таким же зачарованным вниманием, как Александр, прислушивалась, как он описывает дом, утопавший в белых гроздьях душистой акации; ледяные озера, в которых он купался с сестрами; сельские праздники; величественную бабушку в тяжелых платьях из черного шелка.

– На вашем кольце фамильный герб? – спросил Александр.

– Да, – кивнул Видал, протянув руку. Валентина затаила дыхание, но Александр, не обращая внимания на шрамы, поднес кольцо к глазам и сказал:

– Буквы такие мелкие, что не разберешь. Что тут написано?

– «Tempora, non mutamur». Времена меняются, но нас не изменить.

– Мне нравится, – объявил Александр, откидываясь на подушки: мальчик явно утомился. – Я хотел бы, чтобы наш семейный девиз был таким же четким и кратким.

Сестра кашлянула и подняла брови. Видал встал.

– Нам нужно идти. Отдыхай, Александр. Хочешь, я завтра принесу тебе клубники?

– Пожалуйста! – обрадовался Александр. – И расскажете, какой фильм собираетесь снимать?

– Думаю, это будет не фильм, – спокойно объяснил Видал. – Я собираюсь ставить пьесу.

Валентина поцеловала Александра, и как только они вышли из комнаты, спросила Видала:

– Я не знала, что ты собираешься ставить пьесу, Видал. Кто автор? Роли уже розданы?

Видал широко улыбнулся, обнял ее за плечи и повел по коридору.

– «Месяц в деревне» Тургенева. Пока известно только, кто будет играть Наталью.

Валентина почувствовала укол ревности. Кого выбрал Видал? Конечно, для роли романтической, ослепительно прекрасной Натальи лучше всего подойдет Вивьен Ли…или, может, Оливия де Хэвилленд.

– Кому ты отдал роль? – едва выговорила она, не в силах подавить глухую тоску о несбыточном, о радости играть прямо перед зрителями. О мучительно-нервном ожидании рецензий. Об опьяняющем дурмане аплодисментов.

Видал повернул ее к себе.

– Тебе, – шепнул он, заглушая ее недоверчивый возглас долгим поцелуем.

По дороге в отель она нерешительно спросила:

– Как Кариана, Видал? По-прежнему больна?

Видал мгновенно стиснул руль.

– Да, – коротко ответил он, сворачивая на Ривер-роуд.

Валентина не обратила внимания на величественную Миссисипи, медленно катившую, воды к Мексиканскому заливу. Ей не хотелось говорить о Кариане, но молчать было нельзя. Они должны освободиться от призрака Карианы, прежде чем станут мужем и женой.

– Она в Нью-Йорке?

– Нет, в Ла-Джолле.

Валентина удивленно раскрыла глаза. Видал убрал руку с руля и нервно пригладил волосы.

– Прости, что так резок, любимая. Просто я не могу говорить о Кариане.

Его лицо страдальчески исказилось, и Валентина виновато потупилась.

– И не нужно, – прошептала она, нежно кладя руку ему на плечо. – Прости, Видал, мне не следовало спрашивать.

– Не важно, – твердо ответил Видал. – Ты имеешь право знать. Пожар не был случайностью, Валентина. Я сам не знал правды, пока Кариану не выписали из больницы.

Он, не отрываясь, смотрел на дорогу. Голос звучал глухо и невыразительно.

– Это Кариана подожгла Вилладу. Она сама мне сказала. Я просил у нее развода, и она решила, что я хочу жениться на Хейзл Ренко. Бог знает почему. Между мной и Хейзл никогда ничего не было, только взаимная симпатия и уважение.

Кровь отлила от лица Валентины. Она не желала больше слушать. Нужно попросить его остановиться.

– Именно тогда я понял, что больше не могу нести за нее ответственность. Доктор Гроссман – единственный, кроме меня, кто знает правду. Я немедленно позвонил ему, и он послал людей, чтобы они привезли ее в нью-йоркскую клинику. Гроссман по-прежнему надеется, что ее состояние улучшится, но пока этого не произошло. Полгода назад он открыл в Ла-Джолле новую клинику и забрал Кариану с собой. Если бы она хоть немного поправилась, думаю, он женился бы на ней. Но сейчас… – Он беспомощно пожал плечами. – Болезнь ее прогрессирует. Иногда она по нескольку недель и даже месяцев кажется совершенно нормальной, но потом без всякой видимой причины превращается в буйно помешанную. – Он поморщился, словно вся полузабытая боль вернулась с новой силой. – От этого кошмара ей уже не избавиться, но Гроссман по крайней мере заботится о ней, и теперь она вряд ли сможет навредить кому-то, кроме себя самой.

– Ты видишься с ней? – осторожно поинтересовалась Валентина.

– Когда я узнал, что она стала причиной смерти Хейзл и ничуть в этом не раскаивается, понял, что больше не могу ее видеть. Позднее, уже после развода и стольких лет войны, мое отвращение немного улеглось. Ее следует не осуждать, а жалеть. Я начал регулярно навещать Кариану, пока она была в Нью-Йоркской клинике, но Гроссман попросил меня не делать этого. Сказал, что мои приезды тревожат ее.

– Бедняжка, – тихо произнесла Валентина.

Видал остановил машину перед отелем.

– Гроссман, по-видимому, питает к ней глубокие чувства. Возможно, с его помощью ей когда-нибудь станет лучше. В Ла-Джолле она счастливее, чем в Голливуде. Кроме того, она не считает себя больной, пациенткой психлечебни-цы. Знает, что Гроссман влюблен в нее и наслаждается вниманием, которое тот ей уделяет. Больше ей нечего желать.

Они молча вошли в отель, и там, в полутемном вестибюле, Видал повернулся к Валентине и сжал ее руки.

– Больше ни слова о Кариане, – сказал он, и в его взгляде полыхнула такая неизбывная страсть, что кровь бросилась ей в лицо. – Наконец-то мы вместе. Я столько лет жаждал любить тебя, что больше не выдержу ни минуты.

Губы его скривились в поистине дьявольской усмешке, и, не обращая внимания на испуганные возгласы портье и посыльных, Видал подхватил Валентину на руки и устремился к лестнице.

Чувственная радость их слияния останется с ней навечно. Тепло его прикосновений, запах его кожи, тяжесть тела, придавившего ее к кровати. Слова, произнесенные шепотом в темноте. Оба отдавались и брали, жадно и раскованно, сплетая не только тела, но и души. Сознание того, что с ним она обрела покой, что экстаз и блаженство принадлежат им не на мгновение, а на все оставшиеся годы, согревало сердце.

Ясный день незаметно сменился сумерками, но они по-прежнему лежали в объятиях друг друга, и Валентина нежно гладила сильную мускулистую спину.

– Давай поженимся завтра, – неожиданно сказал он, притянув ее к себе и целуя, неспешно и нежно. Когда наконец он разжал руки, глаза Валентины затуманились.

– Нет, – покачала она головой, садясь и обнимая колени. – Мы не можем пожениться, пока Александр не поправится настолько, чтобы сказать ему правду.

– Но это может быть не скоро, liba, – слегка нахмурился Видал.

– Мы достаточно долго ждали, милый. Подождем еще немного, – спокойно ответила она.

Александр выписался из больницы и в восторге оттого, что не должен сразу возвращаться в школу, каждый день сидел в театре, наблюдая, как Видал и мать репетируют «Месяц в деревне».

Валентина, стоя на сцене, изредка поглядывала на сына. Последние анализы показали, что он совершенно здоров. Причин для промедления открыть истину не было.

– Вот увидишь, все будет чудесно, – предрек Саттон Хайд, игравший роль ее мужа. Он сидел рядом, сжимая в руке бумажный стаканчик с кофе. – Мне всегда нравилось, когда премьеры проходят в Сан-Франциско. Это хороший знак. Сан-Франциско, Чикаго, Бостон, а потом Нью-Йорк – здравствуй, великий город, вот и мы!

Он одарил ее сияющей улыбкой, и Валентина стиснула его руку. Недели, проведенные в Сан-Франциско, стали счастливейшими в ее жизни. Александр постоянно был с ней на репетициях. Их любовь с Видалом крепла день ото дня. Теперь, когда настало время открыть правду, она почувствовала укол страха.

– Не возражаешь, если Видал сегодня не будет ужинать с нами? – спросила она Александра, пока Видал проходил сцену с Саттоном. – Я хочу поговорить с тобой.

– Конечно, – небрежно отмахнулся он, поглощенный стопкой фотографий, сделанных во время репетиции. При взгляде на одну, где он снят вместе с Видалом, мальчик на мгновение замер, чем-то неожиданно встревоженный.

Их номера были рядом, и Валентина попросила прислать ужин в маленький дворик, куда выходили двери ее комнаты. Обычно они ели втроем, вместе с Видалом, и страстно обсуждали роли. И теперь, когда они остались вдвоем, за столом внезапно стало тихо. Слишком тихо. Валентина рассеянно ковыряла вилкой в курином салате и наконец отодвинула тарелку.

– Нам надо поговорить, Александр, о Видале.

Он взглянул на нее лихорадочно блестящими глазами. Валентина взяла сына за руку.

– Мы собираемся пожениться, – тихо призналась она.

– Потрясно! – радостно завопил мальчик.

– Я рада, что Видал тебе нравится, – сказала она, мучаясь желанием крепко обнять сына. – Когда-то я очень хотела стать его женой. Незадолго до того, как вышла замуж за Паулоса.

Александр мгновенно застыл.

– И почему же не стала?

– Видал был уже женат, – осторожно ответила Валентина, – и я подумала, что будет лучше всего оставить его и Голливуд.

– Потому что ты ждала ребенка? – спросил он, не отводя от нее взгляда.

Сердце Валентины отчаянно забилось.

– Да. Потому что я ждала ребенка, Александр.

Александр отнял руку и, побледнев, неловко встал.

– И я был этим ребенком, правда? Старый Джемми, который продает газеты около театра, всегда называет Видала моим па. Сначала я не обращал на это внимания. Но сегодня, просматривая фотографии, почему-то все понял.

По-видимому, он был окончательно сбит с толку, сконфужен и едва не плакал.

Валентина отодвинула стул и подошла к сыну, вспомнив в эту минуту о девочке, безудержно рыдавшей по матери, которая ее бросила.

– Видал ничего не знал о тебе, Александр, пока не погиб Паулос. Он увидел тебя впервые, когда мы вернулись в Америку. Хотел, чтобы я тебе сказала. Поэтому я и взяла тебя с собой в Новый Орлеан, собираясь все объяснить. Но там с тобой случилась беда, а потом доктора предупредили, что тебя нельзя расстраивать.

– Я не понимаю! – страстно воскликнул Александр. – Почему же ты вышла за отца? Он знал? Ты ему сказала?

– Знал. Но он любил меня и хотел защитить. И тебя любил. И всегда считал своим сыном. Паулос был необыкновенным человеком, Александр. Я тоже очень его любила.

Лицо Александра немного порозовело.

– Тебе следовало сказать мне, когда я вернулся из больницы. Я бы понял.

– Поверь, милый, я так и собиралась сделать, но доктора запретили волновать тебя, пока анализы не будут хорошими.

Мальчик упрямо тряхнул головой и с вызовом объявил:

– Я всегда гордился тем, что Паулос Хайретис – мой отец, и всегда буду гордиться. И ни за что не поменяю фамилии.

– Никто и не требует этого от тебя, дорогой, – всхлипнула она, сжимая руку сына.

За эти минуты Александр стал намного старше. Глядя на нее каким-то странным взглядом, он признался:

– Я не обижаюсь, мама, честное слово. И не злюсь. Я даже рад, что узнал. – И, внезапно улыбнувшись, добавил: – По крайней мере теперь я понимаю, почему у меня нет слуха!

Валентина с облегчением рассмеялась и крепко обняла сына. Все будет хорошо. Он не разлюбил ее. И не думает о ней плохо. Александр оказался способен понять и простить мать. Их любовь никогда не погаснет.

Видал все еще был в театре. Она ступила в полутемный зал и подошла к сцене, где он расссматривал декорации для второго акта.

– Я сказала ему, – тихо шепнула она.

Он резко повернулся. Валентина никогда прежде не видела у него такого просветленного, сияющего лица. Она обняла Видала и положила голову ему на грудь.

– Он уже догадывался, Видал. И сначала был расстроен и сбит с толку.

– Черт, – выругался Видал, и глаза его потемнели. – Может, мне пойти к нему и все объяснить?

Валентина покачала головой.

– Не стоит. У вас впереди еще много времени. Мне кажется, сейчас ему надо побыть одному.

Видал прижал ее к себе.

– Ты сказала, что мы собираемся пожениться?

– Да, – улыбнулась Валентина. – Он очень обрадовался, Видал.

– И ты больше не хочешь ждать? – хриплым от нахлынувшей нежности голосом допытывался Видал.

– Ни дня.

Зубы Видала сверкнули в ослепительной улыбке, на миг лишившей Валентину дара речи.

– Значит, мы поженимся как можно скорее. Через неделю.

– Но это вечер премьеры!

– Тогда через неделю, считая с завтрашнего числа, – весело предложил он.

Валентина прослезилась от радости.

– День Святого Иосифа!

– Это какой-то особый праздник для тебя? – удивился Видал, проводя кончиком пальца по ее щеке.

– О да! Я связывала с ним все надежды, когда была маленькой. Именно в этот день я понимала, что смогу все. В этот день в Сан-Хуан-Капистрано возвращались ласточки.

– Ты там жила? – с любопытством спросил Видал.

Валентина кивнула. Перед ней неожиданно ясно предстали в эту минуту белые стены монастыря-тюрьмы. Резкий невыветривающийся запах карболового мыла… Шорох тяжелых монашеских одеяний по изразцовому полу. Она вновь вспомнила неукротимое стремление быть свободной, как ласточки, нырявшие вниз и взмывавшие вверх с такой безупречной грацией, что девочке хотелось плакать.

– Расскажи, – нежно попросил он.

Валентина прильнула к нему, и в тишине пустого театра впервые прозвучала невеселая история об одиноком детстве. И о ласточках, год за годом вселявших в ее сердце надежду.

– Жаль, что ты не рассказала мне обо всем раньше, малышка, – вздохнул Видал, когда она замолчала. Сердце его снова заныло при мысли о ее безрадостном, полном боли и обид существовании.

– Не стоило, Видал, – мягко возразила она. – Это было очень давно. – И она прижалась губами к его губам, решительно отметая прошлое, радуясь светлому счастью будущего.

Несколько дней спустя Видал преподнес Валентине свадебный подарок – золотую ласточку, распростершую крылья в полете, подвешенную на тонкой цепочке.

– Как прекрасно, – прошептала она, когда он надел цепочку ей на шею. – Это самый дорогой подарок, который я когда-либо получала.

Она больше не снимала кулон. Даже переодеваясь к генеральной репетиции, просто сунула его за высокий ворот утреннего платья из цветастого шифона, которое должна была носить ее героиня.

Роль Натальи завораживала Валентину. Романтическую, капризную женщину было так же нелегко воплотить на сцене, как сильную, неукротимую Гедду Габлер. В пьесе шла речь о семье, живущей в подмосковном поместье. Стоит невыносимо жаркое лето. Наталья Петровна, двадцатидевятилетняя красавица, равнодушна к своему немолодому мужу. Ее увлечение Беляевым, наставником сына, разрушает тихую семейную идиллию, причиняет домашним боль и страдания. Наталья становится примитивной неукротимой силой, не знающей преград. Ей безразлично, что такая эгоистическая любовь имеет гибельные последствия не только для нее, но и для других.

Эта роль требовала виртуозного владения техникой еще и потому, что была центральной. Весь драматический эффект пьесы сосредоточился в этом персонаже. Валентина играла живо, правдоподобно, вкладывая всю душу в работу, и временами казалась настоящей русской женщиной. Видал не уставал восхищаться ею. Точно выверенные жесты. Ни одного лишнего движения. Она словно была создана для этой роли.

Они работали в полной гармонии и удивительном согласии.

– Потрясающе! – убежденно воскликнула Лейла после первой же репетиции. – Еще лучше, чем Гедда!

– Я, должно быть, сошла с ума, когда согласилась выйти замуж наутро после премьеры, – вздохнула Валентина. – Даже не успела найти подходящего платья! Все либо слишком девически-непорочные, либо вообще не напоминают подвенечный наряд.

– Надень свое «довоенное» платье, – посоветовал Александр, присаживаясь на угол туалетного столика, – с малиновыми воланами и экзотическими оборками. Такого свадебного платья нигде не сыщешь!

Валентина, рассмеявшись, отмахнулась, но еще через два дня лихорадочных бесплодных поисков по-новому взглянула на изысканно-старомодное платье. Насыщенный малиновый цвет идеально оттенял бледную кожу и темные волосы, и, кроме того, это платье было у Александра любимым. Она возьмет в руки букет белой фрезии и стефанотиса. Эффект будет невероятный.

Сидя в гримерной, она никак не могла понять, почему так нервничает – из-за премьеры или завтрашней свадьбы. Тео, посаженый отец, приедет из Лос-Анджелеса. Лейла будет подружкой невесты, Александр, которому выпала роль шафера, был вне себя от восторга.

Пальцы Валентины сжали золотую ласточку. Она ждала так долго, и теперь они наконец будут вместе. Через несколько часов она станет женой Видала.

– Улицы перед театром забиты толпами поклонников, – сообщила Лейла, помогая Валентине отодвинуть в сторону огромную охапку телеграмм.

Из репродуктора раздался голос помощника режиссера.

– Полчаса, внимание, полчаса.

Валентина дрожащей рукой накладывала последние штрихи грима. Она работала над образом Натальи день и ночь. Оставалась спокойной, когда ставили декорации. Невозмутимо наблюдала, как размещают прожектора и осветительные приборы. Только когда все было готово, ее окатила волна ужаса. Если она провалится сегодня, погубит не только свою карьеру, но и карьеру Видала. Ее триумф в роли Гедды посчитают счастливой случайностью. На Видала навесят ярлык режиссера, которому следовало бы заниматься фильмами и не лезть в высокое искусство.

Вызывающе подняв подбородок, Валентина посмотрелась в зеркало. Она не провалится. Выйдет на сцену и покажет миру, какой великолепный режиссер Видал Ракоши. Сегодня она будет играть как никогда в жизни. Ради себя. Ради Видала. Ради Александра.

Видал, весело блестя глазами, ворвался в гримерную.

– Совершенно как на бродвейской премьере! Брукс Аткинсон из «Нью-Йорк таймс» возглавляет орду критиков с восточного побережья. Кроме того, я сам видел в зале лондонского театрального критика. Он изо всех сил показывал, что для него нет ничего более естественного, чем сидеть между Луэллой Парсонс и Геддой Хоппер, готовыми ежеминутно выцарапать друг другу глаза.

– А Тео здесь?

– Весь Голливуд здесь, – сухо сообщил Видал, целуя ее в шею. – Сомневаюсь, что Сан-Франциско видел когда-нибудь нечто подобное!

– Пятнадцать минут, – сообщил голос помрежа. – Внимание, пятнадцать минут.

Костюмерша застегнула последнюю пуговку на платье Валентины.

– Хочешь глотнуть чего-нибудь, солнышко? – спросила Лейла, трясущимися руками поднося к губам стакан с водкой.

– Нет, – хладнокровно покачала головой Валентина. – Все нормально.

– Пять минут… пять минут… – повторял безжалостный голос.

Теплые руки Видала обвили ее. Он почувствовал, как тяжело и неровно бьется ее сердце, и поцеловал чуть влажный лоб.

– Пойдем, – мягко велел он и повел ее к кулисам.

Валентина стиснула его руку, глубоко вздохнула и вынудила себя забыть обо всем и превратиться в изменчивую, капризную, непостоянную и жестокую Наталью Петровну.

– По местам… по местам, пожалуйста, – тихо сказал помреж.

Валентина вышла на сцену и, бесшумно подойдя к шезлонгу, вытянулась в нем, приняв изящную позу.

Наступила полнейшая тишина. Даже здесь чувствовалась напряженная атмосфера зрительного зала. Наконец звуки шопеновской мазурки наполнили театр, и занавес поднялся.

Крупные капли пота выступили на лице Видала. Но тут она произнесла первую реплику, и он облегченно вздохнул. Она полностью владеет собой. И сумела перевоплотиться из Валентины в Наталью.

Видал скорее ощутил, чем услышал возбужденный шепоток, пробежавший по залу, озноб, который почувствовали сотни зрителей при первых звуках голоса актрисы. Она восхищала, чаровала, завораживала.

– Простите, мистер Ракоши, – прошептал подошедший к нему рабочий сцены, – вас хочет видеть дама.

– После! Не сейчас! – разъяренно прошипел Видал.

– Прошу прощения, сэр, – встревоженно повторил рабочий. – Но она называет себя вашей женой.

Глава 30

Видал невольно дернулся как от удара.

– Что?! – охнул он.

– Это ваша жена.

Видал протиснулся мимо него, не обращая внимания на испуганные взгляды стоявших за кулисами, и побежал по узким ступенькам вниз, где ждала Кариана.

Светлые волосы, как всегда безукоризненно завитые и уложенные, обрамляют волнами личико в виде сердечка. Элегантное вечернее платье из розового шелка украшено гарденией. Горжетка из светлой норки.

– Привет, Видал, – улыбнулась она.

Видал облегченно вздохнул: она спокойна и говорит почти шепотом.

– Здравствуй, Кариана, – ответил он, сжимая ее руку. – Доктор Гроссман с тобой?

– Не уверена, – несвязно пробормотала она, и только сейчас Видал заметил ее глаза. Мутные, словно подернутые пеленой.

– Что привело тебя в театр? – нахмурился Видал.

– Не знаю. Никто. Прочла в «Нью-Йорк таймс», что сегодня премьера «Месяца в деревне»… в твоей постановке… и с Валентиной в главной роли…

Голос ее замер. Она казалась маленькой заблудившейся девочкой. Видал взял Кариану за руку, и она нерешительно улыбнулась.

– Просто решила приехать, повидаться с тобой. Столько времени прошло, Видал…

Видал решил увести ее. Может, лучшим местом будет гримерная Валентины?

Взгляд Карианы мгновенно стал осмысленным.

– Вот почему я приехала! Доктор Гроссман влюблен в меня! И хочет на мне жениться.

Видал осторожно повел ее по коридору к гримерной.

– Мне нужно стоять за сценой, Кариана. Поговорим обо всем позже.

Кариана с неожиданной силой вырвала руку. Во взгляде полыхнуло безумие.

– Нет, сейчас! – истерически взвизгнула она. – Это важно!

Видал поморщился. Еще чуть громче, и будет слышно на сцене.

– Подожди в гримерной Валентины до антракта, – уговаривал он. – И тогда поговорим.

– Нет! Я не стану ждать! – Она бросилась на него, длинные ногти оставили на щеках Видала кровавые царапины. – Сейчас, я сказала!

Проходивший мимо электрик с любопытством оглянулся: – Что-то случилось, мистер Ракоши? •до – Нет, – резко бросил Видал. – Ничего.

Нужно убрать ее из театра как можно быстрее. Кариана начала всхлипывать – предвестник очередного припадка буйства. Стиснув зубы, он поспешно повел ее к выходу. Она явно не в себе. Непонятно, почему Гроссман отпустил ее одну.

– Куда мы едем? – спросила она, когда они вышли на тротуар.

– Куда-нибудь, где мы сможем поговорить, – сдержанно объяснил он, открывая дверцу машины.

Дождавшись, пока Кариана усядется, он обошел кругом и скользнул за руль. Следует успокоить ее, найти безопасное место, где можно будет ее оставить. Валентина будет занята до конца первого акта. Пройдет не меньше часа, прежде чем она узнает о его отсутствии.

– Ну, Кариана, – спросил он, стараясь не потерять терпения, – о чем ты хотела спросить меня?

– Как о чем? Выходить мне за него замуж или нет? – ответила она, наивно округлив глаза, совершенно забыв о взрыве ярости.

Видал прерывисто вздохнул. Одно неверное слово, и она снова превратится в разъяренную ведьму.

– А ты хочешь выйти за него? – осведомился он, вынуждая себя говорить легко и небрежно. Отвлечься мыслями от всего. От времени. От театра.

– Он добрый, – просто ответила Кариана, – но не знает… не знает о…

Ее начало трясти.

Видал выехал из города и направился к дому, который снимал Стен Кеннауэй. Ничего другого он придумать не смог.

– О чем, Кариана? – мягко спросил он.

Кариана не отрывала взгляда от его изуродованных, мертвенно-белых рук, лежавших на руле. Видал искоса взглянул на нее и, поняв, выругался про себя. Черт бы подрал Гроссмана! Мог бы избавить его от этого и сказать, что знает правду о случившемся в ночь пожара.

– Он знает, Кариана. Я давно ему сказал.

Кариана злобно затрясла головой.

– Неправда! Он не захотел бы жениться на мне, если бы знал!

Видал не отважился произнести имя Хейзл.

– Он знает, как ты была больна и не понимала, что делаешь.

– Ты сам этому не веришь, правда? – взвизгнула Кармана. – Избавился от меня! Не мог выносить моего вида!

– Я отправил тебя к доктору Гроссману, чтобы тот смог о тебе позаботиться, – попытался убедить ее Видал.

Она вцепилась ему в руку.

– Ты отослал меня, чтобы жениться на Валентине! Лгал насчет Хейзл! Ты все это придумал, чтобы отделаться от меня!

– Кариана, прекрати ради Бога!

Машина опасно вильнула в правый ряд и снова выровнялась. Видал пытался стряхнуть с себя Кариану, но она встала коленями на сиденье, с тупым упорством молотя его кулаками по голове.

– Ты хотел жениться на Хейзл, а теперь вздумал жениться на Валентине!

– Кариана!

Видалу наконец удалось отбросить ее от себя. Машина вихлялась, как пьяная. Фары встречного автомобиля мчались прямо на них. В последнюю минуту Видалу удалось резко вывернуть руль вправо; огни пронеслись в дюйме от их машины. Хорошенькой блондинки в розовом платье больше не существовало. Лицо искажено яростью, пальцы согнуты, словно когти хищной птицы.

– Я умру, прежде чем позволю тебе жениться на ней! Не посмеешь!

Видал пытался отбиваться одной рукой, а другой управлять машиной. Встречные автомобили тревожно гудели.

– Ты обещал, что я никогда не останусь наедине с мраком! – вопила Кариана, снова наваливаясь на него всем телом и хватаясь за руль обеими руками. – Ты сдержишь свою клятву, Видал! Сдержишь!

Машина завертелась, пошла юзом. Задние колеса занесло. Видал пытался вырвать руль. Время словно остановилось. Мир тошнотворно накренился. Последнее, что он увидел, прежде чем автомобиль врезался в бетон и ночь раскололась, – полные ужаса глаза Карианы, ее раскрытый в крике рот.

Видала бросило в спирально раскручивающуюся тьму, и словно откуда-то издалека вырвались языки пламени. Раздался нарастающий рев… оглушительный взрыв. Он пытался позвать Валентину, но губы не слушались. Безумный смех рвался из груди. Все было напрасно. Кариана и жадное пламя все-таки победили.

– Где Видал? – спросила Валентина, выйдя за кулисы после первого акта.

– Его куда-то вызвали, – сообщил Саттон, игравший роль ее мужа.

Валентина недоуменно нахмурилась. От сегодняшней премьеры так много зависит. Их карьера. Будущее. Вся жизнь. Что может быть важнее этого?

Во время второго и третьего актов ее тревога усилилась, но когда наконец занавес упал, беспокойство было вытеснено опьяняющим триумфом. Таких громовых оваций еще не слышали стены театра. Зрители вскакивали, аплодировали, кричали.

– Браво, Валентина! Браво, Ракоши! Ва-лен-ти-на! Ва-лен-ти-на!

Аплодисменты все усиливались, оглушая ее. Эти мгновения принадлежали ей и Видалу. Валентина с сияющим лицом побежала за кулисы, протягивая руки.

– Видал! Видал!

Занавес поднимался и опускался, но сцена оставалась пустой. Саттон сжал ее пальцы. В его темных глазах застыл ужас. Несколько минут назад его позвали к телефону.

– Он мертв, – пробормотал Саттон, не веря собственным словам. – Валентина, Видал мертв.

Глава 31

Аплодисменты по-прежнему гремели; в зале неистовствовали и вызывали ее на сцену. Валентина не вскрикнула, не заплакала, только окаменела, превратившись в прекрасную статую с мраморно-белым лицом. Вокруг нее раздавались рыдания. Саттон обнял ее за плечи. По его щекам потекли слезы.

– Где Александр? – безжизненно спросила Валентина.

– Ждет на улице. Лейла вывела его из театра.

– Что сказала полиция? – так же бесстрастно обратилась она к Саттону.

– Машина Видала разбилась на шоссе. Они едут сюда, чтобы поговорить с тобой.

– Давай я налью тебе чего-нибудь, дорогая, – предложил кто-то.

Чьи-то руки накинули ей на плечи норковое манто. Валентина покачала головой. Она не хотела пить. Не желала никого видеть, слышать пустые слова утешения. Когда она направилась к выходу, ни у кого не хватило дерзости последовать за ней.

– Иисус милостивый, – шептал Саттон, вытирая глаза руками, пока помреж пытался успокоить бушующую публику.

Валентина не вернулась в гримерную. Не переодев платья изумрудно-зеленого бархата из последнего акта, она ступила в ночь.

Почему он покинул театр? Куда ехал?

Толпы, которая вот-вот хлынет из дверей, к счастью, еще не было. Ночной ветер обжигал лицо. Она никогда этого не узнает. До конца своих дней она будет задавать себе этот вопрос.

– Что-то случилось, мэм? – нерешительно спросил водитель.

Валентина взглянула на него блестящими от слез глазами.

– Он мертв, – просто ответила она. – Видал мертв, и я никогда больше его не увижу. – И, взяв ключи, свисавшие с его руки, села за руль «роллс-ройса».

– Мэм, – запротестовал он, когда она включила зажигание. Но Валентина уже ни на что не обращала внимания. Видал мертв, и жизнь потеряла смысл.

Она направилась на юг. Слезы слепили глаза. Оставаться в театре, стать объектом чужой беспомощной жалости… немыслимо. Она не могла вынести вида полицейских, а подробности гибели Ракоши ее не интересовали. Он мертв, а большего ей знать ни к чему.

Город остался позади. Это не их город. Видал не дожил до минуты их общего торжества.

Горы Санта-Круз, мрачные и высокие, чернели на фоне залитого лунным светом неба. Он не слышал аплодисментов. Не был на сцене, когда она на кратчайшее мгновение ощутила, что у их ног весь мир.

Она редко садилась за руль и почти никогда не превышала скорость. Теперь же равнодушно наблюдала, как стрелка спидометра переползает от шестидесяти к семидесяти, от семидесяти к восьмидесяти милям. Воды залива Монтеррей блеснули справа гладким шелком, потом Тихий океан исчез из вида, и она продолжала ехать на юг, через Пасо-Роблес, через Сен-Луис-Обиспо.

Когда впереди показались огни Лос-Анджелеса, она не направилась дорогой, ведущей в Голливуд, в «Уорлдуайд пик-черз», домой. Вместо этого она, не снимая ноги с педали акселератора, по-прежнему держала путь на юг, гонимая старым, как сама вселенная, инстинктом. Словно ласточка, она возвращалась туда, откуда пришла.

Валентина не поехала в Капистрано. Припарковав машину на окраине, она направилась сквозь темноту подальше от дороги, в холмы. Каблуки утопали в мягкой земле, подол платья волочился по траве. Закутавшись в манто, Валентина остановилась, сунула руки в карманы и стала дожидаться рассвета.

Небо медленно окрашивалось в жемчужно-серые тона, потом немного посветлело, и первая золотая полоска протянулась на горизонте. Невдалеке виднелся город и белые стены монастыря. Массивные ворота из кованого железа, на которые она с такой страстью и так безуспешно бросалась в детстве.

Солнце поднялось, озарив мягким светом коралловую черепицу монастырской крыши. Фигурки в черных платьях спешили в часовню к заутрене. До Валентины донеслись звонкие детские голоса. Она зябко поежилась. Ветер разметал по лицу темные волосы.

Настал день Святого Иосифа. День ее свадьбы. Любопытные туристы появились на улицах. Может быть, там, во дворе монастыря, какая-то девчонка в грубом полотняном платье и тяжелых туфлях тоже нетерпеливо ждет волшебного появления первой ласточки из-за моря.

– Поезжай на юг, – шепнула Валентина этой воображаемой девочке. – Поезжай на юг, скройся в Сан-Диего, где тебя никто не знает.

Рука непроизвольно сжала золотую ласточку, висевшую на шее. Сама она никогда не поехала бы на юг. В Сан-Диего ее не ждал Видал. И теперь уже не ждет нигде.

Валентина выпрямилась, и слезы, наконец полились по ее лицу. Повернувшись, она слепо шагнула туда, где оставила машину.

Когда Видалу сказали, что Валентина считает его мертвым, он сразу понял, где она может быть, и последовал за ней через ночь, как только треснувшие ребра перетянули тугой повязкой, а на сломанную руку наложили гипс. Все пытались его остановить. Доктора, медсестры, Саттон, Лейла. Но он никого не слушал. Сегодня день их свадьбы. Он должен добраться до нее. Должен отыскать.

Видал повернул на Сан-Хуан-Капистрано и возблагодарил Бога, увидев наконец ее «роллс-ройс». Он остановил машину в облаке пыли и, морщась от боли, медленно вылез, не переставая встревоженно оглядывать окрестности.

Она стояла на вершине холма; лицо поднято к небу, руки глубоко засунуты в карманы. Всхлипнув от облегчения и счастья, Видал устремился к подножию холма.

Сначала Валентина не узнала его, заметив сквозь пелену слез темную фигуру, поднимавшуюся на холм. Пальто как-то странно топорщилось на плечах – видимо, потому, что рука висела на перевязи. Сердце Валентины провалилось куда-то, а кровь застучала в висках. Он похож на Видала. И походка… походка Видала!

Валентина застыла, не смея дышать, не в силах пошевелиться, спрятав подбородок в высокий воротник.

– Видал, – неверяще прошептала она, и тут он поднял голову, и она увидела темный локон, как всегда упрямо спадавший на лоб. – Видал! О Господи, Видал!

Она бежала, спотыкаясь, оскальзываясь на росистой траве. Он жив, он ждет ее – и кошмар кончился!

Наконец она упала ему на грудь. Видал прижал ее к себе здоровой рукой, впился губами в похолодевшие губы… и последняя тень сомнения исчезла.

– О, моя любовь, моя жизнь, – шептала она, поднимая сияющее, залитое слезами лицо. – Мне сказали, что ты мертв!

Видал осторожно стер соленые капли.

– Кариана погибла, – тихо промолвил он. – Меня выбросило из окна на полном ходу, прежде чем взорвалась машина. Когда полицейские прибыли в театр, чтобы все рассказать, тебя уже не было.

– Что случилось? – спросила она, благоговейно дотрагиваясь до его лица.

– Довольно много всего, – усмехнулся Видал. – Доктора терпеть не могут, когда их пациенты сбегают из больницы посреди ночи. Саттон сказал мне, что тебя не видели с той самой минуты, как ты узнала о моей смерти, поэтому я поехал за тобой.

Валентина ошеломленно уставилась на него.

– Но почему именно сюда? Откуда ты знал?

Ласточка сделала круг над ними и взмыла высоко в небо. Черное оперение блестело на солнце мокрым шелком. Он проводил птицу взглядом и крепче обнял Валентину.

– Откуда птицы знают, когда и куда возвращаться? Я приехал, потому что знал: только здесь смогу отыскать тебя. Потому что люблю. Потому что больше не потеряю тебя. Никогда!

Наклонив голову, он прижался губами к ее губам, как раз в тот миг, когда за первой ласточкой появилась еще одна, и еще, и еще… пока воздух не наполнился тихим щебетом и хлопаньем неутомимых крылышек.

Примечания

1

Общая спальня для учащихся в закрытом учебном заведении. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Молитва по четкам

3

Остролист (англ.) – растение, из которого плетут рождественские венки.

4

Блюда мексиканской кухни

5

Букв.: ужасный ребенок (фр.).

6

Коробка для кинопленки.

7

Первый корабль с английскими колонистами, прибывший в Америку.

8

Коктейль

9

Платье свободного покроя.

10

Шекспир писал на староанглийском языке, труднодоступном для понимания современных людей.

11

Девятка.

12

Двадцать одно.

13

Герои романа Дафны дю Морье «Трильби»

14

Ежегодный справочник о королевских семьях Европы.

15

В начале века – контрольно-пропускной пункт для прибывавших в Америку эмигрантов.

16

Иносказание.

17

Районы на Юге и Среднем Западе США.

18

Нет! (ветер.)

19

Любимая (ветер.).

20

В древнегреческой мифологии бог морей.

21

Турецкое узкое и длинное легкое весельное судно.

22

Титул женщины, награжденной орденом Британской империи

23

Некоторые американские сенаторы считали, что Америка должна оставаться нейтральной во время второй мировой войны.

24

Огромный амфитеатр под открытым небом, где даются спектакли, концерты и проводятся богослужения.

25

Гостиница

Content

Маргарет Пембертон
Богиня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Примечания