Джон Ридли

Все горят в аду

Общий вид, как говорят мальчики, деградировавшего общества, крайне лицемерного даже в своем идеализме, – претенциозность, дутый энтузиазм, непрерывное пьянство и разврат, вечная грызня из-за денег, определяющих все и вся, чванливые бонзы с их, как правило, полной неспособностью довести что-либо до конца, постоянным страхом потерять свои баснословные богатства и впасть в ничтожество, в котором они всегда и пребывали, гнусный мухлеж, весь чертов бардак этого мира.

Рэймонд Чэндлер в письме от 12 января 1946 года

Альфреду А. Кнопфу

* * *

Этот роман – художественное произведение. Любые сходства между подлецами героями и реальными выродками, населяющими город, который я ненавижу больше, чем раковые опухоли, совершенно случайны. Любой претендующий на роль прототипа какого-либо из героев романа страдает латентным параноидальным расстройством в тяжелой форме, требующим немедленного вмешательства специалистов.

* * *

"Голливуд"[1] – гласил щит. Исполинскими белыми буквами. Большими, как любая мечта любого мечтателя, приезжающего в Город Мишуры. Гласил так, чтобы весь мир видел – если б кто-нибудь разглядел хоть что-то сквозь завесу смога, плотно укутавшего Лос-Анджелес.

Раньше этот щит гласил: "Голливудленд". А теперь нет. Несколько десятков лет назад часть "ленд" пришла в негодность, отлетела и рассеялась по холмам – по Голливудским Холмам с их роскошными голливудскими особняками. Трехмиллионными, пятимиллионными, сколько-угодно-миллионными особняками кинозвезд, жен кинозвезд, возлюбленных кинозвезд и личных тренеров кинозвезд, которые трахали их возлюбленных, пока кинозвезды отлучались на съемки кинофильмов о добропорядочных семьянинах.

Еще чуть-чуть вниз, и вы в Лос-Фелизе – тут особнячки поменьше, но все же не такие уж маленькие, а вообще очень даже неплохие, предназначенные скорее для миддл-класса, если считать миддл-классом семью, огребающую от двух сотен до полумиллиона в год. Ну, лос-анджелесский такой миддл-класс.

И, спускаясь по холмам —

вниз,

вниз,

как на экспрессе, ко дну чистилища, вы попадаете в Голливуд. Грязь, копоть, пробки. Бездомные. Это то, что сразу бросается в глаза. А так – гоняющие на тачках мексиканцы, наркоты, вырубившиеся прямо на улице – то ли вырубившиеся, то ли мертвые, – и пестрые стайки городской шпаны. Попадаются, конечно, и киностудии.

Была ночь. А по ночам киностудии закрыты. Лихачи мексиканцы и хулиганы что хотели, то и делали. Голливуд принадлежал им.

Еще там был белый парень. Не из тех белокожих, каких навалом. Этот был мертвенно-бледный. Насквозь просвечивал. Среди разменявших третий десяток обитателей страны пляжей и солнца такие белые встречаются редко. Жуткие лохмы – грязные и спутанные, как клубок пряжи, которым помыли пол, – свисали с его головы, скрывая лицо. Он двигался в заторможенном наркоманском танце, держа под руку невидимого партнера (помесь наркотики/бухло), и, сойдя таким образом за обычного джанки, благополучно миновал парковку гастронома "24/7" и доковылял, то вздрагивая, то замирая, до самого прилавка. А за прилавком продавец, молодой негр в стильной цветной униформе супермаркетов "24/7", выбивал чек престарелой русской еврейке, которая пережила вместе с мужем резню, учиненную SS Einsatzgruppen в Погосте Загродском, чтобы однажды приехать в Америку, в Калифорнию, на Силвер-Лэйк, где мужа пришили за полторы десятки с мелочью как-то ночью, когда он гулял с собакой. Продавец за прилавком ничего этого не знал. Его это не интересовало. Он даже не смог бы произнести слово Einsatzgruppen. А интересовали его двое тринадцатилетних подростков, норовивших упереть из-за прилавка номер "Пентхауза" – не столько оттого, что им хотелось поглазеть на голых телок – этого добра и по кабельному навалом, – столько оттого, что гораздо круче стащить какую-нибудь хреновину из-за прилавка, чем из любой другой точки магазина, – пока продавец обслуживает престарелую русскую еврейку, которая ему не нравилась, потому что вечно на что-нибудь плакалась, а он не знал ни о Погосте Загродском, ни о ее муже, ни о том, что она имела полное право плакаться на весь мир, поскольку никогда не видела от этого мира ничего хорошего.

Он шуганул мальцов. Он шуганул их, и они убежали, бросились наутек мимо Эмилио и Кармен, укрывшихся за молочным контейнером в дальнем углу супермаркета "24/7". Правая рука Эмилио находилась под свитером Кармен. Эмилио высвобождал из лифчика ее левую грудь. Эмилио собрался уже приступить к ласкам более основательным, каковыми он регулярно одаривал Кармен за молочным контейнером в дальнем углу гастронома "24/7": это было редкое место, где он мог ласкать Кармен, потому что отец Кармен терпеть не мог Эмилио, полагая, что Эмилио тупоголовый ублюдок, единственная цель которого – оприходовать его дочь.

Отец Кармен был прав.

Отцу Кармен следовало получше следить за Кармен.

Левая рука Эмилио массировала крупную мексиканскую задницу Кармен. Эмилио нравилась мексиканская задница Кармен, и он источал свой сверхсексуальный шепоток в ухо Кармен – он шептал, как ему нравится мексиканская задница, что выводило Кармен из себя, так как семья Кармен была родом из Эквадора.

Эмилио получил пощечину. Позже они будут извиваться на заднем сиденье его раскрашенного "шеви", а пока Кармен взбрыкнула и пошла прочь, на ходу засовывая грудь обратно в лифчик, а позади нее трусил Эмилио, упрашивая и умоляя.

Они чуть не столкнулись с Бадди и Альфонсо. Бадди и Альф походили на новоиспеченных Эбботта и Костелло[2] – Бадди низенький такой, коренастый, а Альф рослый и представительный – во всяком случае, на вкус тех, кто питает слабость к зализанным назад волосам и легкой небритости. Вероятно, на вкус тех, кто не пропускает ни одного повторного показа «Греха в Майами». Альфонсо по пути извлек банку из пивного контейнера «24/7», распечатал ее и залпом осушил. Альф в свои двадцать восемь так же по-мальчишески кайфовал от похищения пива, как тринадцатилетние подростки от попыток утащить «Пентхауз».

Все это нисколько не радовало Бадди. Бадди нервничал. Его нервировал Альфонсо, укравший пиво, его нервировало все происходившее в этот вечер. Он нервничал, потому что не хотел подавать виду, что нервничает. Бадди надоело нервничать. Он решил, что больше не будет нервничать. Бадди убедил себя, что скоро, очень скоро, благодаря Альфонсо он станет настоящим кремнем.

Альфонсо допил пиво и направился к прилавку. По пути он схватил пачку "Твинки" и швырнул на прилавок перед продавцом в цветной униформе супермаркетов "24/7" с именной биркой "Парис", оказавшимся соседом Бадди по комнате.

Даже не взглянув на цену, Парис выбил "Твинки" так же, как выбивал десятки дюжин "Твинки", "Хо-Хо", "Динг-Донгов", "Спим Джимов" и "Чокодилов" все тридцать ночей работы продавцом в "24/7".

– Три ноль три, – сказал Парис.

– За пачку "Твинки"? – вспыхнул Альфонсо.

– И за пиво, которое ты выдул. – Парис кивнул на одно из выпуклых зеркал, висевших под потолком.

Альфонсо взглянул на зеркало, потом опять на Париса. Ухмыльнулся. "Иди в жопу", – как бы говорила ухмылка.

– Так ты, брат, что, в ночном магазине работаешь? Годик-другой, и тебя, может быть, на дневную перекинут, – изрек Альфонсо.

– Три ноль три.

– А если у меня нет? – "Иди в жопу", – по-прежнему говорила ухмылка.

Бадди:

– Дай ему деньги, Альф.

Альфонсо по-прежнему разглядывал Париса, по-прежнему скалил зубы, по-прежнему ждал, что тот что-нибудь предпримет, зная, что Парис не предпримет ничего, а будет молча слушать его стеб.

Бадди опять:

– Короче, дай ему деньги!

– Зануда, бля. – Альфонсо смотрел прямо перед собой и мог, в принципе, обращаться к любому из соседей по комнате – а мог к обоим.

Бадди полез за бумажником.

– На, возьми. – У него так дрожали пальцы, что он с трудом сумел выудить несколько купюр и уронить на прилавок. – Бери деньги, короче.

– Зануда, бля. – На этот раз Альфонсо явно обращался к Бадди.

Бадди Альфу:

– Зачем нам лишние проблемы? Сейчас тем более.

Парис Бадди:

– Ты чего с ним спутался?

Вопрос был риторический. Парис неплохо знал Бадди и был в курсе его намерений стать знатным шулером и пройдохой – человеком со связями и репутацией. Как любая шестерка в Лос-Анджелесе, он мечтал стать тузом.

Бадди совсем не считал молодчика Альфонсо, к которому пошел в подмастерья, образцом для подражания, однако довольно удачно копировал язвительность и все остальное, так что близость к Альфу позволяла Бадди считать, что он движется по зеленой улице прямиком в красивую жизнь.

Не то чтоб Париса чересчур волновало, чем занимается и с кем общается Бадди, но Альфонсо был настолько очевидный лох, что Парис спросил у своего соседа:

– Чего это ты с ним снюхался?

– Может, не будешь соваться куда не надо? – Альфонсо шагнул вперед – вступиться за Бадди.

– Я не с тобой разговариваю.

– Так, я тебе сказал... – Альфонсо навалился на прилавок. Только прилавок отделял его от Париса, и ничего не мешало Альфонсо при желании достать Париса рукой и вломить ему со всей дури.

Парис сделал короткий, но отчетливый шаг назад.

– Не суйся куда не надо, а то я тебе куда надо суну.

Перекрестные взгляды. Злой Альф, напряженный Парис, испуганный Бадди. Бегающие глазки, испарина на лбу – Бадди в ближайшем будущем явно не светило поправить нервишки.

Он шагнул в сторону двери:

– Я... Я буду...

– Не порти себе жизнь, Бадди. Ты с ним горя не оберешься.

– А ты кто ему, мамочка? – не отступался Альфонс.

– А ты сам-то кто? Бандит начинающий.

Парис невольно отклонился, ожидая удара по голове, который напрашивался за этим приступом красноречия.

Альфонсо, однако, не оскорбился, а воспользовался случаем еще раз улыбнуться Парису, как бы говоря: "Пошел в жопу".

– Ну да, – сказал он. – Я начинающий. Ты бы повторил это, пока выбиваешь "Бит Газл". Я начинающий бандит... а ты конченый неудачник.

Видение вспыхнуло в памяти Париса. Он увидел ее, бросающую ему в лицо те же самые слова; мучительное воспоминание – как жуткая, незаживающая рана.

– Заткнись! – крикнул в ответ Парис.

– А что, хорошо смотреть на мир из-за прилавка? Привыкать, привыкать надо.

– Пошел вон!

Альфонсо пошел. Он уже натешился вдоволь. Бадди последовал за ним.

Парис остался на своем месте, терзаемый стыдом за покорно снесенное надругательство.

Чуть погодя перед прилавком нарисовался Белый Подонок, несший в руках груду замороженных буррито. Мороженые буррито – ходовой товар среди торчков-полуночников. Белый Подонок развел руки, и буррито рухнули на прилавок с грохотом шлакобетонного блока.

Парис сканировал буррито, не задействуя мозговых функций – как он привык поступать с десятками дюжин мороженых буррито, мороженой пиццы, мороженых бургеров и мороженых "Чили Догз" за тридцать ночей работы продавцом в гастрономе "24/7".

Тридцать ночей.

Один месяц.

С юбилеем, Парис.

Парис сказал:

– Шесть долларов.

Белый Подонок запустил тощие руки в карманы, бледными пальцами извлек банкноту. Стодолларовую банкноту. Белый Подонок так спокойно передал ее Парису, как будто для него, Белого Подонка, это было обычным делом – заявляться среди ночи в "24/7" и брать мороженые буррито на сотенную банкноту.

Парис взял купюру, тщательно ее рассмотрел, будто мог по виду распознать фальшивку. Испытав побуждение уделить Бену Франклину столько внимания, сколько тот, похоже, заслуживал, он обратился к Белому Подонку:

– На пособии-то нормально, да? Я всегда знал, что у белых даже нищие при деньгах.

Парис, набрав сдачу, протянул ее Белому Подонку. Белый Подонок запихнул горсть купюр в карман – как поступил бы, получив вместо сдачи, допустим, использованный носовой платок.

Белый Подонок сгреб буррито, потащил их – несколько штук выпали по дороге и брякнулись о линолеум – к бесплатной микроволновке гастронома "24/7" и засунул все разом внутрь.

Парис, наблюдавший за этой единоличной акцией протеста, вышел из-за прилавка.

– Эй. По одному.

И тут двое подростков, выжидавшие момент, залезли за прилавок и схватили "Пентхауз", который пасли всю ночь.

– Эй! – Парис кинулся за ними. Белый Подонок включил микроволновку. Перегруженная машина затрещала, заискрилась и, изрыгнув раскаленные буррито, разметала их по всему магазину.

Подростки выскочили в дверь.

Повсюду таяли, размораживались и растекались ошметки рассеянных по полу буррито.

Парис поймал взглядом свое отражение в зеркале гастронома "24/7". Кривое зеркало исказило затянутое в цветную униформу туловище Париса, придав ему сильное сходство с печальным цирковым клоуном.

– Хватит, – пробормотал клоун. – Не могу больше.

* * *

Мистер Башир был малый с пониманием.

– Подобные дилеммы встают перед управляющим каждый день, – сказал он. Мягко сказал, сочувственно, несмотря на утрату микроволновой печи.

Парис не помнил, чтобы мистер Башир когда-нибудь впадал в бешенство. Это, наверно, оттого, думал Парис, что мистер Башир родом то ли с Ближнего Востока, то ли просто с Востока, то ли из какой-то кишащей террористами, истерзанной войнами страны в тех же краях, – и если ты выбрался оттуда живым, любой облом в этой жизни для тебя не опасней массажа ног.

Башир продолжал:

– Журнал или микроволновка. Ты хотел помешать малолеткам читать, а в это время микроволновка сгорела, как курочка у моей супруги.

А ты ругаться-то вообще умеешь? Со своим певучим говорком? Да ты небось даже материшься все равно что – хлюп-хлюп – пузыри губами пускаешь.

– Простите. Я только на секунду отвернулся и...

– Из жизни нужно извлекать уроки, твой урок таков: если ребятишки хотят испытать эрекцию, пусть потешатся, но сбереги микроволновку.

– Я не... Простите меня...

– Новый день принесет новые возможности. В следующий раз будешь на высоте.

Как это любезно со стороны мистера Башира: "Новый день. В следующий раз". Завтра.

Завтра. В следующий раз. Любезность, подобная пощечине. Сколько еще раз Парису на посту ночного продавца гастронома "24/7" надеяться на это "завтра"?

– Хорошо. До завтра, мистер Башир.

На улицу. На стоянку. Парис двинулся к своей машине, "АМС гремлин" 1976 года. Это был жалкий закос под "форд пинто", который, в свою очередь, был самым дрянным образчиком машиностроения, когда-либо порожденным лучшими мозгами Детройта, однако до сих пор пользовался спросом. Проржавевшие дыры величиной с кулак, осыпающаяся хлопьями краска – даже если сама по себе машина хоть чего-нибудь стоила, в таком состоянии она не стоила ничего.

Что-то новенькое: на земле сидел Белый Подонок, привалившись к двери водителя. Этого Парису точно не было нужно.

– Э, вставай, давай. Ну! – Он пнул и потеребил ногой Белого Подонка, твердо решив не трогать рукой эту падаль. – Э... Э! Ты спишь на моей машине. Давай, давай, поднимайся. Шевелись.

Белый Подонок пошевелился. В ответ на пинки он сполз по машине и грохнулся башкой об асфальт.

– Ты жив? Тебе плохо или чего?

Плохо или чего, подумал Парис. Нагрузился или чего? Набрался или чего? Упыхался, удолбался или чего? Убился или чего?

Парис, забыв о своем решении не трогать падаль, тряхнул парня руками:

– Вставай, а? Тебе в бомжатник пора.

Белый Подонок, еле шевеля губами, почти шепотом:

– Я... Я хочу домой.

– Мы оба хотим домой, так, может, свалишь отсюда?

Белый Подонок освободил Парису ровно столько места, сколько тому требовалось, чтобы протиснуться в "гремлин" и подать машину назад, не помяв ему при этом колесами башку. Парис завел мотор и приготовился поступить просто – дать задний ход. Вырулить в сторону. Двинуть домой.

Но он поступил иначе. Он оглядел стоянку: пусто. Кинул взгляд на обступивший ее со всех сторон Голливуд: темно и безлюдно. Если не считать бомжей, похожих на насильников, и наркоманов, похожих на убийц. А тут – Белый Подонок, почти вырубившийся, и карманы у него – вспомнил Парис – полны наличностью. Окровавленная камбала в ожидании акул, которые вот-вот почуют запах.

Опустив стекло, Парис высунулся из машины:

– Тебе нельзя тут, друг. Обчистят.

Сквозь шипение мотора "гремлина" он услышал: "Хочу домой".

Парис еще раз оглядел стоянку. Такая же темная и безлюдная – а вокруг насильники и наркоманы, которые, кстати (или у него уже паранойя?), начали подбираться ближе. Они ждут, пока Парис уедет. Они ждут, что он оставит им Почти Вырубившегося Белого Подонка.

Парис выключил мотор.

Парис не был излишне порядочным человеком и не считал себя таковым. Он не ходил с пожертвованиями по благотворительным столовым, ему было, в общем, мало дела до лесбиянок, собиравших деньги в фонд борьбы со СПИДом на рынке Мэйфэйр в Западном Голливуде. Он был из тех, кто живет по принципу "береженого Бог бережет" – то есть если ты будешь изо всех сил игнорировать чужие напряги, чужие напряги запросто могут однажды напрячь тебя самого. Так что иногда Парис неожиданно для себя брался за дела, за которые ему браться не хотелось, но которые, подобно некому ритуалу, помогали отвести беду от его и так не слишком легкого существования.

Вот и сейчас.

Парису было знакомо это ощущение, эта потребность подбавить себе хорошей кармы – ощущение, по правде сказать, не из приятных.

– Черт побери.

Он вылез из "гремлина". Схватил Белого Подонка под мышки и засунул его в машину.

– Хорошо бы у тебя СПИДа не оказалось или еще какой-нибудь дряни.

СПИДа. Надо, пожалуй, отнестись поотзывчивее, когда лесбиянки будут собирать деньги, подумал Парис.

* * *

– Ты, урод вонючий, – объявил Парис.

Это безумие, подумал он. Но безумие завладело им еще на бульваре Сансет, после того как он спросил у Белого Подонка, где тот живет, а Белый Подонок в ответ ткнул ватным пальцем на запад – и молчок.

И Парис направил свой "гремлин" на запад. Белый Подонок растекся на соседнем сиденье, в полупрострации, полуанабиозе, испуская сложный аромат на основе блевотины, мочи, табака и обычных физиологических испарений.

– Урод вонючий, – констатировал Парис.

Белый Подонок в ответ бухнулся головой о дверное стекло.

– Вонищу теперь отсюда не вытравишь. Скажи еще, что мне надо окна открыть. Открывай не открывай, вонища такая, что бесполезно.

В промежутках между тирадами Парис начал кое-что замечать – смутно, поскольку особой наблюдательностью не отличался. Он двигался на запад, куда указал ему пальцем Белый Подонок, из загаженного района Голливуда они въехали через Ла-Бреа во вроде бы приличный район Голливуда, через Кресент-Хайтс в приличный район Восточного Голливуда, а через Догени – в чрезвычайно приличный район Беверли-Хиллз. Париса до такой степени занимали новые ароматы "гремлина" и размышления о том, как с ними быть, что он не очень-то озирался по сторонам.

– Тебе куда, друг? До Санта-Моники я тебя не повезу. Ты хоть знаешь, куда тебе надо, или так...

Кстати, подумал Парис, а что, если Белый Подонок совсем не так удолбан, как кажется? Что, если он просто прикидывается, чтобы проехаться с таким вот Душевным Пареньком, у которого хватило ума посадить его в машину и катать до тех пор, пока они не очутятся в каком-нибудь тихом, уединенном местечке, типа парка Вилл Роджерс, куда ходят дрочить бывшие поп-звезды и где Белый Подонок сможет учинить над Душевным Пареньком какое угодно непотребство, и некому будет прийти пареньку на помощь?

И кстати, вот еще что, подумал Парис, большинство серийных убийц – не белые ли подонки?

– Здесь!

Слово Подонка прозвучало так громко и неожиданно, что Парис резко крутанул баранку, и "гремлин" вынесло на встречную полосу.

Заревел гудок, вспыхнули фары несущегося навстречу "джэга".

Парис рванул тормоза с воплем: "Не ори так! Ты, ублю..."

– Тут. Поверни.

Парис посмотрел направо, куда просил повернуть Белый Подонок, – Парис проезжал здесь тыщу раз, но никогда не поворачивал, потому что резона не было, и ему не могло прийти в голову, что резоном станет доставка на дом какого-то синяка. Улица Беладжио. Западные ворота Бэл-Эйр.

– Ты тут живешь?

Усталый, измотанный Парис не мог уразуметь, почему этот бродяга желает быть высаженным в одном из роскошных кварталов города.

– Ага.

Парис затормозил посреди дороги, "бэнцы" и "бимеры" ревели, объезжая его. Как ни скептически он относился к просьбам Белого Подонка, но вот заехал в итоге к черту на рога. Что ж, досюда он доезжал, почему не заехать чуть дальше?

– Понял. Если уж бомжевать, то в лучшем районе, – прохрипел он.

"Гремлин" просигналил о повороте направо и въехал в Бэл-Эйр.

Парис проехал по Беладжио, по Чалон, по всей Роскомар и добрался почти до самого юга Малхолланда, чуть ли не самой южной окраины Лос-Анджелеса, и тут Белый Подонок указал Парису на огромные железные ворота, за которыми длинная дорога уводила в чащу деревьев.

Шутки продолжаются, подумал Парис. Белый Подонок? Здесь живет? Нет. Такого не может быть.

Белый Подонок тем временем выпрыгнул из "гремлина" и набрал несколько цифр на панели. Ворота медленно открылись – будто попятились от него.

Белый Подонок снова влез в машину. Парис, в крайнем изумлении:

– Слушай, так какой конечный пункт?

– Никакой. Приехали. – Белый Подонок довольно стремительно трезвел. Так стремительно трезвеют те, кому доводится это делать регулярно.

– У тебя чего, родители богатые?

На этот раз удивился Белый Подонок, но то было приятное удивление.

– Ты не понимаешь, кто я такой.

– Посмотришь вокруг, так кажется, что ты король вертепа.

Белый Подонок осклабился, но не засмеялся. Не потому что не хотелось. Скорее не было сил.

Парис миновал огромные ворота и подъехал к не менее огромному дому. Большой дом, каменный, типа английского загородного особняка. Парис не знал, какой это стиль, зато знал, что такого дома ему видеть не приходилось. По крайней мере, так близко.

Ошеломлял не только сам дом, но и сад. В ярдах? В акрах. Луг. Заросли, изумрудная трава, деревья... пруд. Вон всего сколько – и работа еще не закончена. Садовый инвентарь, кусты с перевязанными корешками, мешки с удобрением. Неужели можно еще лучше обустроить участок земли? – размышлял Парис.

Дорожка к парадной двери особняка. Сколько вообще нужно особняку дверей? И как они называются? Западная? Восточная? Вход для посетителей? Гостиная под открытым небом?

Какой бы ни была дверь, как бы она ни называлась, Белый Подонок вылез из "гремлина", открыл ее и вошел в дом. Парису ни слова, просто вылез, а потом вошел.

Дверь осталась открытой.

Узкая щелка. Намек. Открытая, манящая щелка. Легкий флирт – как улыбка или взгляд проходящей мимо женщины. Немое предложение любопытному, ожидающему, что над ним учинят.

Итак, у Париса был выбор. Он мог развернуть "гремлин", уехать прочь и больше ничего не узнать о происшедшем в тот вечер, кроме того, что он знал и так: подвез пьяного голливудского бомжа, который больше похож на пьяного бомжа с Бэл-Эйр, который вообще не бомж. Парис мог развернуться, уехать, оставив все как есть – мало ли безумных историй происходит в Лос-Анджелесе?

Или...

Дверь была по-прежнему открыта. Флирт продолжался.

Парис повернул ключ. Мотор "гремлина" чуть-чуть погудел, потом зашипел и вырубился. Парис вошел в дом вслед за Белым Подонком.

* * *

Внутри. Разумеется, просторно, и множество стилей, и украшения, знакомые Парису разве что по историческим фильмам, которые он смотрел в пору двухнедельной службы в видеопрокате. Африканские безделушки, что-то индийское и какая-то еще дребедень которую он вроде бы видел в фильме Куросавы. Все вперемешку. Все стили перепутались, образуя нечто совершенно необычайное. Это было... Что это было? Мозаичный узор вселенной. Гобелен в частном пользовании. Музей для одного посетителя. Как в "Гражданине Кейне"[3], вспомнил Парис. У этого Кейна был личный музей. Вообще этот Кейн был одинокий, жалкий недотепа.

Парис бродил туда-сюда, ища Белого Подонка. Из комнаты в комнату, из комнаты в комнату. Комната, набитая книгами. Комната с бильярдным столом. Наконец в комнате с большим кожаным диваном и баром – только диван и бар, больше ничего – Парис обнаружил Белого Подонка.

Без преамбул:

– Выпить хочешь?

– Да. Конечно.

Белый Подонок выгреб из бара две бутылки "Дьюарз" – Парису и себе. Он выгреб их так, как будто это были две бутылки пива.

Парис открутил крышку и хлебнул "Дьюарз".

Белый Подонок сделал хороший большой глоток. Для него это и было пиво.

Парис:

– Ты удивился, что я не знаю, кто ты такой, а должен знать.

– Да, должен.

– И кто ты такой?

Белый Подонок еще раз изумленно посмотрел на Париса. Он посмотрел на него чуть ли не с благодарностью, как будто ощущение анонимности было приятно и неожиданно – как первый поцелуй.

Он двинулся к двойным дверям, остановился, снова посмотрел на Париса и еще раз сухо осклабился. Замешательство, драматическая пауза, означавшая: "Готов?"

Парис кивком ответил на немой вопрос.

Белый Подонок распахнул двери.

По всей комнате – вдоль четырех стен, от пола до потолка, на полках и в шкафах, каждый дюйм пространства был занят, забит, завален и загроможден статуэтками, наградами, значками, дипломами, призами... Золотые диски, платиновые диски, мульти-платиновые диски, "Грэмми", разнообразные музыкальные награды США... Наград было столько, что они уже утратили всякий смысл, и их не вешали бережно на стену и не расставляли с видимостью порядка на полке, а просто раскидывали по углам. Даже не клали. Их бросали – причем бросали крайне небрежно.

Парис подошел к одному вставленному в рамку аттестату мультимиллионных продаж, который был, по всей видимости, получен в самом начале и удостоился почетного места на стене.

Надпись гласила: "Воля инстинкта".

– Ты в этой группе играешь?

– Я лидер-вокалист.

Парис смотрел на него безучастно.

– Ян Джерман.

Еще безучастней.

– Ты что, никогда меня по MTV не видел?

– Не знаю. Может, и видел. Эти белые волосатики для меня все на одно лицо. Да и вообще вся эта контркультура уже протухла. Только не обижайся.

Надменно:

– А ты сам-то чего слушаешь, рэп, наверное?

Так же надменно:

– Нет, я не слушаю рэп. Почему если негр, то сразу рэп?

Парис вышел в другую комнату, с диваном и баром, сделав на ходу несколько глотков "Дьюарз".

– Если ты такая понтовая рок-звезда, почему ползаешь по Голливуду в три часа утра? – наседал Парис.

– Я на тусовке был. Ну, развезло слегка. – Ян стоял за баром. Он открыл еще бутылку. – У меня сегодня день рождения.

– Поздравляю.

– С чем тут поздравлять? Мне ж двадцать пять стукнуло.

– И что?

– Что?

– Да, что? Тебе двадцать пять. Что с того?

Ян нашел простодушие Париса крайне занимательным – так прикованный к письменному столу ученый нашел бы человека, не умеющего считать, "ужасно забавным".

– Видишь ли, в двадцать пять ты ближе к пятидесяти, чем ко дню своего появления на свет.

Парис, никогда не уделявший излишнего внимания этой проблеме, пожал плечами.

– Ближе к пятидесяти. – Ян подчеркивал слова так, как будто ударение на нужном слоге сделает его мысль доступнее. – Дело к пятидесяти.

– Точно. Ты уже почти пенсионер. Не обменять ли тебе свои апартаменты на угол в приюте?

Парис пытался язвить, но Ян был непреклонен.

– Не в приюте. Где-нибудь еще.

– Где?

– В каком-нибудь приятном местечке.

– В Вегасе?

– Слыхал про такого малого – Юкио Мисиму[4]? – Парис явно не слыхал, так что Ян не стал ждать ответа. – Японский писатель. «Золотой храм», «Море изобилия». Почитай как-нибудь. Ты много читаешь? – Парис явно читал немного, так что Ян не стал ждать ответа. – Так вот Мисима, понимаешь, – он считал, проблема этого мира в том, что люди позволяют себе стариться, дряхлеть и превращаться в хлам. Он считал, что было бы круто вернуться в Древнюю Грецию, потому что там все умирали в самом соку, врубаешься?

Парис что-то понимал, но точно не знал, что именно.

– Умереть молодым, остаться красивым. Типа того?

Ян отставил "Дьюарз" – отпил немного, потом отставил – и подошел к катана, висевшему на стене.

Парис не знал, что это катана. Парис знал только, что это такой вроде бы японский меч, как в школе самообороны, в которой он одно время занимался, рассчитывая стать новым Джетом Ли[5]. Джет Ли, судя по всему, тренировался как проклятый, потому что Парис ходил на занятия по два раза в неделю в течение почти полутора месяцев, и все впустую.

Ян снял катана со стены, достал из лакированных ножен. Клинок из закаленной стали с золотым гальваническим покрытием, рукоятка оплетена сложным кроваво-красным орнаментом. Красивое орудие смерти.

Свет упал на зеркально отполированный клинок и отразился с почти ослепляющей яркостью. Медленно, грациозно Ян вступил в бой с пустым пространством.

– У него философия была, у Мисимы, – вещал Ян, строгая воображаемого неприятеля. – Искусство и Действие. Завершению великого произведения искусства должно сопутствовать грандиозное физическое действие. И оба финала навеки сливаются в ритуальном самоубийстве. Смерть в самый великий момент. Сперва обретаешь бессмертие, потом умираешь.

– Типа, написал великую песню и кишки наружу?

Ян разочарованно покачал головой. Невежество Париса убивало его.

Катана был помещен в ножны и повешен на стену. Ян:

– Все не так просто, понял? Смерть это тебе не... Нужно победить, нужно остаться в памяти: Мэрилин и Джимми Дин. Жить умеет любой мудак. Умирают как надо только легенды.

– Так вот чего ты надумал? Тебе стукнуло двадцать пять, и ты решил с триумфом откинуться?

Ян в ответ снова схватился за бутылку "Дьюарз". Парис сделал глоток, не желая отставать от Яна.

– Ну, я, в общем, слышал, что альтернативный рок – говно, но умирать-то зачем?

Ян указал на что-то подбородком. Там, на столе, в противоположном углу комнаты, лежал плеер. Маленький, с сигаретную пачку. Может, чуть больше. С наушниками.

Парис посмотрел на плеер, потом – на Яна, который снова мотнул подбородком, после чего пересек комнату. Нацепил наушники. Нажал пальцем на кнопку – пуск.

Музыка.

Парис прислушался.

Через некоторое время сторона закончилась. Плеер выключился.

Парис снял наушники. Слово, обращенное к Яну, единственное слово, выражавшее то, что Парис услышал, – исчерпывающе и элементарно – "Bay".

– Bay, – повторил он.

– Я это сам записал.

– Со своей группой?

– Нет. У меня дома студия. Я все в одиночку сделал.

– Это... Это же... – Известные Парису прилагательные ничего выразить не могли, были беспомощны и неадекватны. – Bay.

– Моя последняя воля и завещание. Забудь про альтернативный рок, грандж и всю эту новомодную хрень. На этой кассете записано нечто чистое и уникальное. Это то, что надо. Самая священная магия. Самое выдающееся творение. То, что я завещаю этому поганому миру. Остается совершить действие. Высшая эволюция, приятель. Перебираюсь на другой уровень.

Ян наставлял почище Далай-Ламы.

– Смерть есть жизнь, – наставлял он. – Чем грандиозней я умру, тем мощнее будет моя жизнь, а я намерен угореть по полной программе. Ты уже осознал, на что я способен?

Парис кивнул:

– Да, да. Понятно. Ты избалованный белый жлоб, который швыряет по сотне за буррито, считает себя вторым Джеймсом Дином и хочет угробить себя, потому что ему стукнуло двадцать пять и никто не спел "С днем рождения" достаточно громко.

Ян воспринял сказанное так, будто его внятно и смачно послали в жопу. Или влепили затрещину. Он двинулся на Париса, и тут Парис понял, что поучать пьяного рокера не лучшая затея, потому что пьяные рокеры непредсказуемы. Иногда они крушат номера гостиниц. Иногда они бьют своих девок-супермоделей. Иногда они пишут новую песню, которая расходится двухмиллионным тиражом, но в основном либо первое, либо второе. Парис осознал, однако, свою ошибку уже по окончании тирады, и это оказалось бесполезным, как дырявый презерватив.

– Если бы такой, как ты, мог понять, кто я. – Ян протянул руку к Парису. Парис попятился, но Ян уже схватился за маленькую пластмассовую бирку с именем, содрал ее с оранжево-зеленой униформы Париса и швырнул в него. Бляха попала Парису в лицо, кольнув булавкой. Увечье в ответ на оскорбление. – Малый с именным ярлыком, выбивающий "Дорито" и "Йо-Ху" в гастрономе, что ты можешь понять? Да ты просто неудачник!

Взбешенный, озверевший Парис прокричал в ответ:

– Я не неудачник!

Видение снова пронеслось перед Парисом – ему привиделась она. "Ты неудачник!" – слышал Парис ее голос.

Ян отвернулся. Не потому, что его сломила мощь тирады Париса, а потому, что просто опротивело смотреть на представшее перед ним зрелище. Ян, стоя спиной к Парису:

– А кто ж ты еще? А? Ты знаешь, чего я добился к своим годам? Я стоял перед толпами людей и пел сердцем, а люди откликались на мои песни. Я занимался любовью с самыми красивыми женщинами этой земли, а солнце всходило и заходило, потом опять всходило. Я был поэтом, я был голосом поколения, живой легендой... И вот мне стукнуло двадцать пять. А что сделал ты, приятель? И ты бубнишь мне о загубленной жизни? Я могу умереть, а ты, братец, даже и не жил. – Ян рухнул на большой кожаный диван и поморщился, глотнув "Дьюарз". Пьяный плюшевый медвежонок. – Мне пора отбывать. Я сражался достойно, я не уронил чести, мой путь завершен. Это говорит Бог. Спасибо, дружище, что подвез. Возможно, это пойдет тебе на пользу.

Тут Ян начал затухать и вырубился, как отключенный от сети телевизор.

Парис застыл на месте, ошеломленный хлесткой речью певца, ощущая каждую его рану. В конце концов он собрал воедино свою вдребезги разбитую самость и потащился к двери, ведущей в длинный коридор, по которому он пойдет к своей машине, чтобы вернуться назад... к загубленной жизни.

На полпути его остановил слабый оклик, заставив обернуться. Он не слышал голоса, который его звал. Он его почувствовал.

На столе цифровой плеер. Музыка.

Чувство, заставившее Париса повернуться, теперь нашептывало ему, что делать дальше. Действуй, говорило чувство.

Взгляд на Яна. В отключке.

Взгляд на плеер. Музыка.

Взгляд в соседнюю комнату. Куча мультиплатиновых, мультимиллионных наград.

Чувство подсказывало: лови момент.

И тут плеер оказался у него в руке. Позже Парис не мог припомнить ни своих действий, ни каких-либо философских дебатов на тему "хорошо – плохо", "надо – не надо". Просто плеер оказался вдруг у него в руке. И даже когда он размышлял о скорости, с которой была совершена кража, сам поступок затерялся где-то в далеком прошлом. Парис уже был на улице, уже распахивал дверь "гремлина", плюхался на сиденье и хватал руль. Он уже несся в Голливуд, прочь от дома артиста по кличке Белый Подонок.

Он уже не пытался контролировать свои поступки, он пустил их на самотек, поддался прихоти обстоятельств. К тому времени, когда тело и сознание Париса вошли в резонанс, его "гремлин" уже парковался около дома.

Пока мотор отхаркивался, Парис сидел и рассматривал свою руку. Потом свирепо посмотрел на плеер и сказал Яну, а заодно и ей:

– Я не неудачник.

* * *

Бадди ехал на "континентале". На большом. На старом. 63-го года. На таком же ехал некто Кеннеди, когда ему продырявили башку. Бадди купил лимузин по дешевке у девицы, которой нужно было срочно надыбать денег на поездку в Канаду. Он не спрашивал, откуда у нее взялись деньги на такую машину, и, хотя "континенталь" был явно краденый, замешанный в преступлении либо в какой-нибудь афере, Бадди ничего не спрашивал. Его это не волновало. Ему нравилась машина, и все.

В этом была проблема Бадди. Одна из проблем. Он не задавал вопросов. Другая его проблема, еще одна из многих, была в том, что он по недоумию часто влипал в какую-нибудь историю, чего легко мог бы избежать, если бы удосужился навести кое-какие справки.

Об этом, о двух своих проблемах, о двух проблемах в ряду многих других проблем, думал Бадди, выруливая на "континентале" с территории "Уотс".

– Ты готов? – спросил Альф, подразумевая: "Ты готов преступить закон? Готов влиться в ряды преступного мира? Готов рискнуть?"

– Да, – откликнулся Бадди. Всего одно слово, а оно буквально завязло у него в челюстях, сведенных паникой и страхом. Был ли он готов? Ничего подобного. Но он решил прикинуться, что готов, точно какой-нибудь малый, который метит в шулера и утверждает при этом, что "в жизни никого не обманывал". Альф не замедлил с ответом:

– Ага, понятно. Я так и думал, что ты крутой.

– Я крутой.

– Не то что этот твой сосед. Еще та су-у-ка. – Альф пытался говорить, как черный, – так говорят белые, когда хотят косить под крутых. Без толку. Альф без толку косил под крутого. Белым вообще без толку косить под крутых. – Он мелкота и всегда будет мелкотой. Вонючими чипсами на лотке торговать, ха. У кого хочешь спроси. Задарма ничего не дается.

– Знаю.

– Хочешь чего-нибудь, сам хватай.

– Ага, ага. Знаю.

– Клешнями загребай.

– Знаю. Ага.

– Во. Я так и думал, что ты крутой.

– Я крутой. – Бадди помедлил. – Я только...

– Что?

– Я только...

Альф выглядел разочарованным.

– Ты что, зассал?

– Нет, я...

– В последний момент зассал?

– Я не зассал! – Бадди взвинтил тон и громкость, стараясь подбавить мужественности, в чем отчасти и преуспел. – Я просто хотел точно знать, что все...

– У меня все на мази, понял? Все под контролем. – Глядя на многоквартирный дом: – Да он наркот сторчавшийся и попутно торгует. Мелкота, в принципе, но бабок зацепить можно. Я вхожу, беру что надо, и мы срываемся. Все просто, так что не ссы.

Просто. Ну-ну.

– Да я не... Я всего лишь точно знать хотел.

Альфонсо вылез из машины. Скользнул рукой под пиджак. Вынул пушку.

Бадди стоило колоссальных усилий не обмочить штаны. Вообще-то крутые не делают в штаны при виде ствола.

Бадди Альфу, как бы решительно:

– Приступим.

Альфонсо по-свойски улыбнулся. Вообще-то ему было не смешно. Вообще-то он уже весь извелся, потому что знал, что Бадди зассал, но тужится изо всех сил, чтобы этого не было заметно. Больно напрягаемся, подумал он, из-за этого героина. Не стоит он того. А тачку надо свою иметь. Была бы у него тачка, ему бы не понадобился Бадди с передвижным девичьим балаганом. Альф мысленно набросал список вещей, которые нужно сделать в первую очередь, получив навар с героина: купить тачку, избавиться от этого щенка.

Альфонсо двинулся к дому.

Бадди сидел в машине, борясь со страхом и восхищаясь самим собой. Он сдюжил. Он не зассал. Он мужик. Он ведь на месте, да? Он ведь стоит у Альфа на стреме? Хотя он всего лишь сидит в машине с заведенным мотором через дорогу от места действия, но он ведь делает то, что нужно?

Зассал?

Нет. Он не зассал.

Бадди поразмыслил насчет своего нового, им самим узаконенного статуса – "парень, который не зассал", дрожащей рукой поднес ко рту сигарету, потом сумел нащупать прикуриватель, подождал, пока тот щелкнет, и поднес к сигарете.

Время, однако, не двигалось. Оно занималось черт-те чем, бездельничало, вместо того чтобы идти, бежать, – чтоб Альф поскорее вышел прогулочным шагом из парадного, с улыбкой на лице и гером в руках. Упаковка гера, кило. Альф, кажется, так говорил.

Бадди не разбирался в наркотиках, не знал системы мер, но понимал и без того: кило героина – это завались. Раздели товар на части, смешай с какой-нибудь детской присыпкой или пищевой содой, торгуй на улице и зашибешь... ага, зашибешь нормально. Альф сказал, что зашибешь, значит, и правда.

Бадди столько всего мог сделать с этими деньгами, он уже себе кое-что наметил. Он мог... он собирался... ну, он много чего собирался сделать. Шмоток кое-каких прикупить. Заходи, бери шмотки и можешь даже не смотреть на ценник.

И телки. У него будут телки. Там, где деньги, там же рядом и телки. А с телками придет секс: они будут ложиться под него пачками, привлеченные блеском золота и сиянием брильянтов. Драгоценный металл и сверкающие камушки на обнаженной плоти – только такая прелюдия требуется нормальной женщине.

Да, скоро Бадди станет парнем при деньгах, и пусть кто-нибудь рискнет не уважать парня при деньгах.

Время, похоже, умерло, потому что до сих пор не сдвинулось с места, натурально как труп. Или дело в том, что Бадди двумя затяжками высадил сигарету? В любом случае, ему требовалась еще одна. Бадди выудил ее из пачки и поднес ко рту. Включил прикуриватель. Достаточно нагревшись, прикуриватель выключился.

Бадди, зажигалка; он поднес ее к сигарете во рту. Спираль коснулась бумаги, табак занялся – в эту секунду время ожило и в бешеном темпе поперла лажа. Самая разная.

Напротив. Окна озарились вспышками. Из дома донеслась пальба. Громкая пальба. До того громкая, что у Бадди выпала из рук зажигалка, сердце заколотилось в три раза чаще, затряслись коленки и едва не лопнул мочевой пузырь.

– Ой, – взвизгнул он. – Мамочки... – Его понтов как не бывало. Бадди хотелось переодеться в женское платье и скрыться с места происшествия.

Пошевелиться, сгинуть, уйти на дно. А еще лучше – нажать на газ и сорваться к чертовой матери. Но он этого не сделал. Он не пошевелился. Страх сковал его бетонной шинелью.

Он мог сделать только то, что уже сделал, он повторил:

– Дерьмо.

Дверь дома. Из нее как лунатик вышел Альфонсо.

Бадди отогнал страх – ровно настолько, чтоб выйти из машины, подойти к Альфу, поддержать его. Все это он делал на автомате. Если бы Бадди хоть на миг задумался о том, что делает, задумался бы о том, что вспышки, которые он видел, и хлопки, которые он слышал, могут повториться и на этот раз будут касаться его в гораздо большей степени, он сполз бы на коврик "континенталя" и заплакал.

– Альф! Альфонсо, что произошло?

Альф что-то буркнул.

– Черт возьми, что произошло?

Из бурчания образовались слова: "Их не должно было там быть".

– Что... что ты...

– Эти су... не должн...

Бадди довел-дотащил Альфонсо до машины, открыл заднюю дверцу, запихнул Альфонсо внутрь. Заскочил в машину и сел за руль. Панель вспыхнула, осветив плечи Альфонсо. Они источали красную жидкость, она капала, текла по рукам.

Бадди взглянул на Альфа.

Из продырявленного тела Альфа вытекала кровь.

В панике:

– О господи... Ты... О бля...

С заднего сиденья, глухо:

– Езж...

– Я... я... ох, бля. Ох, мать тво...

– Езжай...

Ехать?

Бадди мог только сидеть и дрожать.

– Я... Ч-черт! Ничего не получается! – Надвигался крах. Надвигался быстро и неотвратимо. – У МЕНЯ НИЧЕГО НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ!

– Гони давай... Давай... Гони...

Бадди сосредоточился на этом слове. Оно должно было рассеять панику, отвлечь внимание от изрешеченных трупов и потоков крови.

"Гони".

Да. Надо гнать.

Рука к ключу, поворот. Бадди завел мотор, который и без того работал. Долго шуровал рукой по коробке передач, в итоге нашел позицию "вперед". Нажал на газ, взвизгнули шины: резина шаркнула по асфальту. Размашисто петляя, "континенталь" унесся в ночь.

С заднего сиденья, тихо:

– Не должно... не должно было быть...

– Нет, это нас там не должно было быть. Какого ж черта...

– Их не должно было...

– Их? Кого?

– Их не должно...

– Кто там был? Кто?

Крутой поворот. Бадди выпустил из рук баранку. От запаха крови и пота у Бадди закружилась голова, пальцы перестали его слушаться. Переднее колесо "континенталя" налетело на бордюр, крыло задело фонарный столб. Металл лязгнул о металл, посыпались искры.

– Я взял его... – Кровь булькала в легких Альфа. Голос звучал так, будто Альф медленно уходил под воду. – Ты не думай, что не взял. Я врезал им... я им тоже врезал... ублюдки... – Альф кашлянул. Альф уходил все глубже. До дна оставались считаные дюймы.

Перед Бадди мелькали рекламные щиты, отображавшие текущие события и ближайшие перспективы: место Альфонсо, кровоточащего на заднем сиденье, займет Альфонсо, умирающий на заднем сиденье, а затем перед Бадди встанет вопрос, как избавиться от трупа. Панику сменил страх.

– Не умирай тут у меня! – Бадди тревожила не столько вероятная кончина Альфа, сколько то, что его могут замести с трупом. – Ты, бля, не смей тут у меня умирать!

– Двинул им... о-ох...

– Нет, не смей! Не смей умирать!

"Континенталь" бешено гнал вперед, в неизвестном направлении.

Забыв про комплект из пяти пуль, засаженных в Альфа, Бадди все еще попрекал Альфонсо тем, что ему хватило наглости медленно, мучительно и жутко умирать от потери крови.

* * *

С востока на небо выползало солнце. Оно озарило голубую пустошь, подсветило рассветную мглу и облекло грязное облако чарующей позолотой. Настолько чарующей, что впору было возблагодарить Господа за миллионы машин, инвестировавших свои газы в это великолепие.

Ян смотрел на восток, смотрел на солнце. Он ощущал, как растекается по его телу наплывающее с востока тепло. Он ощущал умиротворение, расслабленность. Ощущал покой. Ощущал дуло ружья, приставленное к подбородку.

Орудием самоубийства Ян избрал имевшееся у него ружье. Он усмотрел в этом иронию. Его мозг, его креативный орган, породивший самые чудесные музыкальные произведения за всю историю человечества, будет превращен в отменное пюре, разбросанное по саду под тем самым балконом, на котором он стоит. И с той минуты растущие цветы, жизнь, пробивающаяся из земли, будут нести в себе его естество. А потом, в триумфальном апогее виртуозного самоуничтожения, подчиняясь естественному закону опыления и перекрестного опыления мириадов растений, он, Ян, возродится десятки тысяч раз по всей вселенной.

Какая красивая идея. Ян быстренько отмахнулся от нее – у него уже не оставалось времени на красивые идеи. Он уже вошел в график, предусматривавший самоуничтожение на рассвете. Алкоголь не давал ему заснуть. Солнце вот-вот водворится над горизонтом. Переодеться, упаковать свой будущий труп во что-нибудь посолиднее не успеть. Предсмертную записку писать некогда. Музыка послужит прощанием. Музыка на кассете в плеере на столе, он оставил там ее сегодня ночью. Он точно знал, где оставил ее сегодня ночью.

Ночью?..

Алкоголь стер из его памяти все произошедшее за последние несколько часов. Солнце уже не грело, а жарило. Оно не только осветило мглу, оно вскипятило ее, превратив атмосферу в ядовитый газ, который будет медленно душить аборигенов Лос-Анджелеса ближайшие двенадцать часов.

Время пришло...

Ян нащупал пальцем спусковой крючок.

...Время переходить на другой уровень. В иную плоскость...

Он медленно, но решительно нажал на спуск.

...Искусство, действие и ритуальная смерть...

Металлический звук курка.

...Дверь открывалась. Ян ступал в бессмертие...

Щелчок спуска. Лязг курка. Ударник, со звоном бьющий по патрону.

И ничего. Совсем ничего. Осечка. Ружье не выстрелило.

Как же так, подумал Ян.

Он начал заново.

Снова нажал на крючок.

Взойти на следующий уровень. Искусство, действие, ритуальная смерть. Бессмертие...

Щелк. Хрясь. Курок по патрону.

Хоть бы хны.

Что за чертовщина?!

Ян два раза дернул за спуск. Щелк. Бумс. Ничего. Щелк. Бумс. Опять ничего.

Проклятье!

Он судорожно переломил двустволку. Заряжено. Оба патрона в стволах. Боек не сбит и на взводе. Что за чертовщина?

Снова дуло под подбородок.

Щелк. Бумс.

Сука! Мать твою. Только этого не хватало.

Ян отвел ружье от подбородка и встряхнул его. Повертел. Дернул крючок, раз, другой.

Солнце уже стояло высоко в небе. Гул людских толп, самолетов и полицейских вертолетов нарастал, сливаясь, грозя испортить славное мероприятие. Время пришло. Победа или смерть.

Щелк. Бумс.

О-о господи...

Он тряс, дергал, теребил ружье.

Что нужно, чтобы покончить с собой? Что же, черт возьми, нужно...

Стволы взревели, как пара львов. Яну оторвало дробью правую ступню, выворотив размолотую в кашицу кость и захлюпавшее кровью мясо.

– О-О-О-О-О-О-О, блядь! – Выпустив из рук ружье, Ян вцепился в кровавый распотрошенный огрызок ноги, который прошибла такая дикая боль, что Ян в полном смысле слова ничего не почувствовал. Мысль о ноге, отхваченной и превращенной в никчемное месиво пальнувшим дробовиком, – вот что было больно. – О боже, о боже, блядь!

Зажав руками рану, Ян совершил гротескный скачок на одной ноге – нечто подобное сделал бы Ларри после того, как My[6] уронил ему на ноги кипящую кастрюлю, – отчего ему не стало легче. Зато потерял равновесие и налетел на красивые, недавно установленные безрамные балконные двери – тело обрушилось на стекло под хруст осколков, взрезавших, вспоровших и раскромсавших человеческую плоть.

– А-а-а-а-а-а, черт! Блядь! – Яну, несчастной жертве иглоукалывания, с его утыканной стеклышками спиной, пришлось на время забыть об утраченной ноге.

Ян попрыгал еще, при этом судорожно шаря по спине, пытаясь извлечь из нее осколки. Ян прыгал, крючился, ухищрялся. Кричал. Деревянный пол, забрызганный кровью. Скачок, Ян поскальзывается, его выносит к ограждению балкона. Бросает на перила, и он вываливается в бескрайнее немое пространство.

Немое, если б он не пискнул, как девчонка, по пути к земле.

Не сделай он этого, не открой рот, чтобы закричать, и мог бы уцелеть после падения на мешки с мягким, полужидким удобрением, оставленные под балконом садово-парковыми архитекторами. А так он нахлебался навоза, который забил ему глотку и просочился в легкие. И тут же взмывшее в воздух облако очищенного "милорганита" погребальным саваном опустилось на тело Яна. Погребальный саван страшно вонял.

Дверь открылась, он споткнулся о порог, качнулся и свалился в бессмертие. Так закончилась жизнь Яна.

* * *

Бадди повернулся спиной к востоку и заслонил руками лицо, чтобы солнечный свет не слепил глаза. Ему не хотелось света. Ему не хотелось видеть, что приготовил для него наступивший день. И уж точно не хотелось оглядываться на заднее сиденье "континенталя".

Он все же оглянулся.

Он отнял руки от лица, оглянулся и посмотрел, робко надеясь, что произошедшее минувшей ночью не происходило вовсе.

Бадди слышал выражение "море крови" – оно напоминало об убитых, зарезанных, обреченных на медленную смерть. Но это было лишь выражение. Гипербола, сказал бы Бадди, если бы знал, что такое гипербола. Однако там, на заднем сиденье, отжатый до белизны труп плавал в волнах самого настоящего моря крови.

Бадди снова заслонил лицо руками, но через пару минут его посетила мысль, что если он и впредь будет закрывать себе обзор, то не заметит, как появятся копы. А они появятся. Убийство – это по их части. А кровавые разборки наркомафии? Да они их просто обожают.

В общем, Бадди, насколько мог, собрался и вылез из машины. Этим он мало чего добился, положение свое ничуть не поправил, но, выбравшись из "континенталя", он совершил самый смелый поступок за последние пять часов. Поскольку дальнейшей программы в голове Бадди не обозначалось, он остался торчать как дебил с трупаком в машине. Получалось это у него нормально.

Над ним высилась эстакада; пробка рассасывалась медленно: лос-анджелесцы выехали на поденную работу. Под эстакадой, неподалеку от Бадди, находилось небольшое кладбище брошенных машин. Горе, вышвырнутое людьми из их жизни? Под бетонной опорой лежала собака. Она либо заснула, либо умерла. Судя по тому, что возле нее увивались мухи, умерла.

Пока Бадди обозревал местность, в его рождающейся на ходу программе появился новый пункт. Он посмотрит, как там Альфонсо. Существовала вероятность, что Альфу каким-то образом, несмотря на пули и кровотечение, удалось... Хотя все говорило об обратном.

Бадди открыл заднюю дверь. Альфонсо дернулся, как бы пытаясь вылезти из машины без помощи ног, – его тело начало крениться, а прекратив крениться, стало падать. Падало оно до тех пор, пока голова не ударилась об асфальт с такой силой, как будто Альфу вздумалось забивать черепом гвозди. Раздался оглушительный грохот.

Для Бадди это – наряду с пулевыми отверстиями и морем крови – свидетельствовало, что "да, Альфонсо и вправду умер".

Бадди с минуту глазел на Альфонсо. Наглазевшись, пропел хвалу почившему дружку.

– Вот сукин сын! Говорил я тебе, не умирай у меня! Говорил, не умирай! – В качестве благословения Бадди попинал покойника ногой в грудь и в голову. На излете каждого пинка тело судорожно резонировало.

– И что мне теперь делать? Что мне теперь делать, черт побери?

И последнее, совсем уже тихое, благословение:

– Говорил я тебе, не умирай.

Труп шевельнул рукой – последняя судорога, вызванная то ли агонией отмирающих нервных окончаний, то ли натугой цепенеющих мышц. Возможно, спазм был вызван очередным пинком Бадди.

Бадди глянул на руку, на то, что она сжимала, – бумажный сверток. Упаковка гера. Бадди был взвинчен, но не до такой степени, чтобы вид наркотика не сумел вернуть ему самообладание и направить мысль в нужное русло: возьми товар, продай товар, возьми деньги, исчезни. Заляг на дно. Может, он единственный выживший в этом инциденте с наркотиками и убийством, но в Лос-Анджелесе такие сплошь и рядом. Очень скоро люди забудут, за какой именно инцидент с наркотиками и убийством разыскивается Бадди, и плевать им будет, получил Бадди свой срок или не получил. А пока...

Бадди поспешно протянул руку и вцепился в пакет. Потянул на себя, пытаясь выдрать его из мертвой хватки Альфонсо. Уткнув колено в грудь покойника для упора, еще раз сильно дернул. Сверток высвободился, тело опрокинулось навзничь.

Бадди, дух ночи, пытающийся опередить солнце, обратился в бегство.

* * *

Солнце выбивалось из сил, прорываясь с восточной стороны в окна Чэда. Шансов у него было мало. Практически ноль. Шторы Чэда, сработанные по образцу штор в покоях королей Вегаса, были настолько плотны, что не пропустили бы даже зарево ядерного взрыва.

Чэд обожал темноту.

Шторы, имевшиеся у Чэда, стоили чуть дороже, чем стоят обычно. Противоядерные шторы теперь в цене. Чэд смог их себе позволить благодаря довольно нестандартному финансированию. Нестандартное финансирование принесло ему также дом. Три тысячи триста квадратных футов. Три тысячи триста квадратных футов в Палисейдс. Только нестандартное финансирование может принести такой дом в таком районе. То же касалось и машины, стоявшей на дорожке перед домом Чэда. БМВ 750iL Большой "бимер". Чэда устроила бы пятая модель. "Тройка" была бы в самый раз. Даже "родстер" подошел бы. Но в Голливуде все секретутки ездят на этих "родстерах", а парни, работающие в "Нэпе", почему-то ценят "тройки". И уж все поголовно доктора из Беверли-Хиллз и адвокаты из Санта-Моники гоняют на "пятерках". Так что только "семерки" могут выделить тебя из толпы. Именно на "семерке" ты выглядел как надо, подъезжая к Мортону или к Орсо. Именно на "семерках" ездили крутые ребята из заполнивших Уилшир крутых рекламных агентств, до которых Чэд стремился подняться от уровня мелкого и не слишком уважаемого, средней руки агентства, где он прозябал в ту пору. И если хочешь состоять там, в этом клубе, в Обществе крутожопых агентов, – обзаведись приличным фасадом.

В общем, Чэду хотелось именно "семерку", и – благодаря нестандартному финансированию – он заимел "семерку".

Проблема с нестандартным финансированием состояла в том, что внесение платежей – очень крупная заморочка. Не потому, что надо хорошенько шевелить мозгами – не только поэтому, – а потому, что шевелить ими нужно вовремя. Нужно. Должно. Необходимо. Если бы кто-нибудь взял и внимательно изучил все эти дела... Проверил бы кое-какие данные, перепроверил расчеты... Если б у кого-нибудь хватило силы, ума и духа выяснить, что два плюс два не дают в сумме четыре...

Была еще одна проблема с нестандартным финансированием. Вот сидишь ты себе, думаешь о чем-нибудь своем, стараешься расслабиться и получить удовольствие от этой нестандартно финансируемой жизни, и тут тебе в башку закрадывается мысль, что все может полететь к чертям в любую минуту.

Но был Ян с "Волей инстинкта", и новый альбом, к записи которого они вот-вот собирались приступить, – пожалуй, нужно будет запустить его для начала двумя миллионами экземпляров. И концерты. Без концертов новый альбом не выпустишь, а на концерты "Воли инстинкта" будет лом во всех восемнадцати городах, включенных в тур.

Двадцать три.

Лучше, чтобы двадцать три города. И все это – новый альбом, концерты и кое-какая (чтоб раздуть ажиотаж) торговля – решит любые проблемы с нестандартным финансированием.

Имея в руках такой сверхмощный финансовый генератор, как "Воля инстинкта", Чэд редко задумывался о механизмах, которые могут вдруг полететь ко всем чертям. Ну разве что в моменты затишья, оставшись наедине с собой. Чего только не делал Чэд, чтобы паника не застигла его в одиночестве. Для этого существовали клиенты – с ними можно поболтать, вечеринки – их можно посетить, начинающие певички – с ними можно "поговорить о делах".

Прошлой ночью все случилось иначе. Прошлой ночью Чэд остался без клиентов, без вечеринок и без телки, полагающей, что стоит только завести нужные знакомства – и большое музыкальное будущее у нее в кармане. И вот, вместо того чтобы спать, Чэд сидел и размышлял.

Зазвонил телефон, вырвав Чэда из тугой петли тревожных раздумий, за что Чэд был ему очень благодарен.

– Алло, – сказал Чэд. У него уже успела просветлеть голова.

Маркуса, находившегося на другом конце провода, слегка озадачил тот факт, что Чэд в столь ранний час уже на ногах, но и обрадовал, так как им предстояло в ближайшем будущем крепко пошевелить мозгами.

– Ян, – сказал Маркус.

Это все, что сказал Маркус. Этого было достаточно. Чэд знал. Если чуть свет раздается звонок вашего секретаря – по поводу одного вашего взбалмошного клиента, из звезд альтернативной сцены, – и ассистент произносит лаконичное "Ян", до вас в два счета доходит, какой безумный предстоит денек.

– Где? – спросил Чэд.

– У себя дома, – ответил Маркус. Чэд повесил трубку.

Чэд встал, пошел в свою свежеотремонтированную ванную, принял душ, побрился, надел костюм от Армани, не размышляя долго, какой именно костюм от Армани надевать. Затем спустился к своей "семерке", завел ее и поехал к Яну.

И все то время, пока Чэд принимал душ, одевался и вел машину, его малюсенькую головку переполняли лишь скорбные думы о нестандартном финансировании.

* * *

Дэймонд Эванс старался не обращать внимания на это чертово солнце. Солнцу уже пора было заходить. На самом деле было раннее утро, но поскольку Дэймонд в ту ночь так и не угомонился, ему казалось, что дело к вечеру. И солнцу уже пора заходить.

Солнце, однако, не обращало внимания на Дэймонда и по-прежнему всходило, заливая светом Болдуин-Хиллз – большие дома и роскошные автомобили. Посмотришь на них, и кажется, что ты в Беверли-Хиллз, – разница только в том, что ты не в Беверли-Хиллз, а большие дома и роскошные автомобили на Болдуин-Хиллз принадлежат черным. Афроамериканцам. Называйте их как хотите. Им все равно. Они богаты и, если вы им не понравитесь, могут купить вас вместе с вашим дерьмом.

Это негры "с положением". Негры, которые разговаривают культурно. Негры-менеджеры, интеллигенты или работники шоу-бизнеса – денег у них навалом, но они не переезжают на запад, где сосредоточены остальные капиталы Лос-Анджелеса, а держатся поближе к корням.

Они скажут вам, что, дескать, просекают фишку. Они скажут, что остаются в Болдуин-Хиллз, на Холмах, дабы сохранять связь с истоками.

Причина, однако, вот в чем – на Болдуин-Хиллз им приятно. Дело не в том, кто ты, какого цвета – всегда ведь приятно иметь возможность взглянуть туда, откуда ты вышел; сначала посмотреть вниз – на все это быдло, которое ничего не добилось – не смогло добиться, а потом вверх – туда, где ты. Вот для чего нужны Холмы, правда же? Чтобы вниз смотреть.

Дэймонд не был ни администратором, ни интеллигентом. Он не был акулой шоу-бизнеса. Он зарабатывал на жизнь старым добрым способом – торговал наркотиками. На деньги с наркотиков он купил себе навороченный особняк на Холмах, причем администраторов, интеллигентов и прочих не особо интересовало, откуда у Дэймонда деньги, потому что в округе он не торговал, а местные считали Дэймонда рэппером или кем-то вроде того.

Дэймонда не очень радовало, что эти соседи с их геморроями считают его рэппером. Ну почему если ты молодой и при деньгах, то обязательно рэппер? Почему он не может быть конторским служащим, как они?

Ну да, он не конторский, он крэк продает, а петь рэп это сильно круче, чем барыжить, однако он ведь мог стать менеджером, да еще каким. Если бы в восьмой класс перешел.

Дэймонда не очень радовало, что соседи поглядывают на него свысока. Его не радовало чертово солнце. У Дэймонда вообще была куча разных геморроев, и Омар с Кенни знали об этом.

– Вашу мать, опять меня говном завалили, – разорялся Дэймонд.

Не сказать, чтоб гневный вопль Дэймонда сильно озаботил Омара и Кенни. Дэймонда вечно что-нибудь не устраивало. Они знали, что Дэймонд не прав, потому что он разорялся по поводу наркоты, а когда дело доходит до наркоты, то Дэймонда иной раз круто заносит.

– Так, бля, что происходит? – вопил Дэймонд.

Омар:

– Не в курсе.

– Не в курсе, бля? Сидят на моих харчах, а не в курсе! Те, которые не в курсе, у меня, бля, задарма пахать будут.

Омар решил повременить с ответом, Кенни тоже, у него вообще, как правило, мало что находилось сказать в свое оправдание. Кенни не нравилось говорить – ему не нравилось, как звучит его голос. Голос звучал действительно неважно благодаря пуле, однажды за обедом угодившей шестилетнему Кенни в глотку. Пуля пробила стену и горло. Несколько миллиметров левее, и она разнесла бы мальчику позвоночник. Убила бы его. Кенни сказали, что ему повезло.

Ага.

Ну и повезло же этому Кенни схватить пулю в глотку между ложками дежурного гороха и дармового сыра, которые только и могла его семья позволить себе на пособие. В результате горло Кенни стало издавать дребезжащее бульканье, из-за чего, как он уверял, задержалось его половое созревание. Он оставался девственником аж до тринадцати лет. С тех пор минуло четыре года. В результате всех этих злоключений Кенни не был говоруном. Зато с девятым калибром управлялся как надо. Три трупа вам это подтвердят.

Омар медлил с ответом Дэймонду. Он смотрел на двух шлюшек на диване, не спускавших глянцевых глазенок со своего патрона. Их на диване всегда было две, максимум три, и Омар считал их шлюшками, потому что они и были шлюшки. Девочки по вызову – точно гусеницы, охочие до изобильной зелени Дэймонда. Будь в них хоть на грамм женственности, Омар бы это признал. Женщин Омар очень любил, он вырос в окружении трех женщин – сестры, матери, которая была всего на пятнадцать лет старше его сестры, и бабушки, которая была старше его матери всего на двадцать два года. Три эти сильные женщины сами пробивали себе дорогу в жизни. Так что Омар отдавал должное женщинам. Но те, что сидели на диване, как и две другие, занимавшие их место днем раньше, как и их предшественницы, были самые настоящие мочалки. Хотя и симпатичные. Особенно одна – светлокожая, да и вторая не совсем уродина, и задницы у обеих ничего – тугие, крупные, и потискать их было бы совсем не плохо.

Омар признавал, что Дэймонд очень правильно поступил, переквалифицировавшись из братка в барыгу. Однажды Дэймонда наколол какой-то торговец, и Омар знал, что за свой просчет Дэймонд был продырявлен в шести местах. В этой стороне света подмога приходит из дула револьвера, и Дэймонд купил себе место под солнцем за шесть пуль. Он бросил торговлю, начал поставки, выкроил себе приличную территорию, приобретя репутацию за несколько килограммов свинца, а потом отхватил себе и кусок пространства к северу от Торранс. Да, Дэймонд стал настоящим королем этой поганой индустрии. Вскоре ему стукнуло двадцать. В двадцать он уже был настоящим быком. Это бросалось в глаза. Дэймонд был молод и выглядел молодо, но ничего молодого в нем давно уже не осталось. Холодный свет в глазах. Кровь в жилах как аккумуляторная кислота. Его невинность была погребена рядом с его первой жертвой.

Где-то в Лос-Анджелесе есть земля горшечника для погребения юных душ. Поколение, которое сначала отвергли, потом зарыли в общую могилу.

Омар закончил размышления, отвел взгляд от зада мулатки и снова заговорил:

– Бентли с людьми поехал закинуть ширево Мартину. От них до сих пор ничего нет.

– Бентли лучше бы не убегать с моим товаром.

– Они не дураки. Они не могли тебя кинуть.

– Небось Мартин решил ширнуться на пробу. Вечно геморрой с этим порошком сраным. Какого хера я его с моим товаром послал, бля? Наркота законченного.

– Он же тебе родня. – Голос Кенни прозвучал как из-под асфальта.

– Вот, бля, сучья бригада – так и думают у тебя ширева хапнуть. Торчок хренов. Полгорода уже от этой наркоты загнулось, а Мартину ширнуться как укропу пожевать, бля.

Не церемонясь, Дэймонд протянул руку и схватил девицу за грудь. Не светлокожую, а мулатку. Дэймонд пощупал ее грудь, помял, погладил. Девица никак не реагировала. Ну совсем никак. Сопротивления не оказывала, удовольствия не получала. Она позволяла хватать себя за грудь, потому что в этом – по мнению Дэймонда – состоял единственный смысл ее жизни.

Пощупав, помяв и погладив грудь, Дэймонд вроде бы немного расслабился, в нем проснулась родовая память, подсказавшая, что грудь есть питательный и животворный источник. Это его успокоило. С наркотиков он переключился на секс.

Дэймонд:

– За работу. Хватит жопы просиживать! Ширево ищите!

Приказ на марш. Как всегда – ни о чем не спрашивая, не колеблясь, не размышляя, Омар и Кенни выходят на марш.

Спускаясь по ступенькам, они слышат, как темненькая (Дэймонд уже вовсю массирует ее грудь) говорит: "Ах, малыш, я очень тебя хочу. Заправь-ка мне по самые яйца". Она говорит это очень убедительно.

* * *

Ян лежал, распластавшись, на месте приземления – в куче навоза, с набитой навозом глоткой. Существенная перемена состояла лишь в том, что смерть уже проникла в него глубже, чем прежде, а также в том, что пред телом уже предстал Чэд на пару со своим ассистентом Маркусом – тем, который сообщил по телефону о смерти Яна, – и еще одним ассистентом, Джеем. Для Чэда это были соответственно Черный и Пухляк – пухлое тельце и пухлая румяная физиономия. Вместо "Пухляк" Чэд нередко говорил "Жирный".

В прошлом, когда Чэд бредил бурной карьерой агента в Голливуде, ему и в голову не приходило, что ассистентом у него может быть мужчина, не говоря уж о двоих. Места шестерок традиционно закреплены за женщинами либо за голубыми. Ну какой мужик не захочет иметь под руками девку? Однако в политически корректном мире, в котором обосновался Чэд, иметь на подхвате пару ребят гораздо надежнее. Чего он лишался? Секретутки, которая наврет всем про его похабные шуточки, масленый взгляд, фривольные жесты, будет носиться по офисным коридорам, вопя так, будто ее отодрала бригада насильников в темном переулке, – а в итоге все мечты Чэда о карьере разобьются вдребезги.

Более того: достаточно одной "помощницы", которая, победив страх быть навсегда изгнанной из Голливуда, настучит куда следует о подлинной похабной шутке, масленом взгляде или фривольном жесте Чэда и его, Чэда, выпихнут пинком под зад на обочину Уилшира. Короче, пара ребят в приемной – это то, что надо.

Чэд издал тихий звук, икнул на выдохе, как если бы его тело отчаянно пыталось разрешиться от скорби. "Ян... Ян, Ян..." Мантру сменила печаль. Чэда одолела печаль, крепко одолела, однако печалился он совсем не о Яне. Чэд печалился о себе. Для Яна у него осталась лишь злоба.

– Ты, урод сучий! Загнуться решил!

Джей нервно перебирал ногами. Маркус стоял не шевелясь.

Чэд наклонился к трупу, схватил Яна за спутанные волосы, приподнял голову. Из груди вышел воздух, опростав легкие от солидной порции навоза.

– Дуба дать решил, а? – надрывался Чэд.

– На покой ушел, на покой. – Скрещенные руки, легкий наклон головы – проповедник Маркус за проповедью прописных истин.

– Не пора ему было на покой! – прошипел Чэд. Он отпустил голову Яна. Изо рта Яна выпал навоз. – Не пора ему было на покой – "Воля инстинкта" должна записать на студии еще один альбом! Еще один альбом должны были сделать. У нас, черт возьми, контракт. У нас контракт, а этот говнюк его нарушил. – Чэд пнул труп, будто, несмотря на оторванную ногу, усеянную стеклом спину, набившееся внутрь дерьмо, тело до сих пор не получило положенной ему доли мук и теперь добирало норму.

Джей по-прежнему топтался на месте. Он смотрел себе под ноги, видимо раздумывая, все ли идет как надо.

– А что, "Воля инстинкта" все равно сможет выпустить новый...

– "Воля инстинкта"?! Да вот она, "Воля инстинкта", мордой вниз на куче дерьма лежит. – Чэд, дабы пояснить, что речь идет о Яне, пнул тело еще разок.

В то утро в Лос-Анджелесе чертову прорву трупов пинали ногами. Чэд:

– Он песни писал, пел... А остальные его ребята... гомосеки патлатые... никому не нужны.

Джей слегка тронул труп ботинком, тело слабо дернулось – и Джей снова прилежно засучил ногами. Чэд – трупу:

– Черт, один альбом, а потом пусть хоть голым тебя находят в кювете с иглой в мышце.

Маркус задает вопрос – руки по-прежнему сложены на груди, голова по-прежнему наклонена.

– Что ты хочешь, чтобы мы сделали?

– Что? – переспросил Чэд. Он смотрел на Яна и думал о нестандартном финансировании.

– Я насчет Яна: скажи, что нам сделать? Полицию позвать?

– Никакой полиции. Вызовите репортеров. Позвоните в "Энтертэйнмент уикли". Попробуем хотя бы спихнуть то, что уже вышло. – Чэд обреченно мотнул головой. – Всего один альбом. Эгоист, падла.

Не помня себя, Чэд побрел в дом Яна. Джей перестал переминаться на месте.

– Это все-таки... Нет, понятно, что он расстроен, но так говорить...

– Вот что творится с человеком, когда его первый номер кончает с собой.

– Я понимаю. Кто ж обрадуется, когда его первый номер...

Маркус наконец-то поднял голову; разнял руки, одну протянул Джею.

Джей залез в карман, подал Маркусу свой сотовый.

– Я тоже не в восторге, что Ян погиб, ты же понимаешь, но это ведь не дает ему права так говорить...

– Как говорить? – рассеянно бросил Маркус, усиленно вспоминая номер. Вспомнил. Набрал.

– Он просто... нет, я, конечно, понимаю, что он расстроен... – Джей провякал, что собирался, умолк и тут же вновь заработал ногами.

Человек, которому звонил Маркус, поднял трубку на другом конце сотовой линии.

– Алло, дайте мне отдел информации... О чертовом гвозде номера, вот о чем.

* * *

Чэд бродил по дому Яна. Рассеянно смотрел на разные диковинки, предметы искусства. Повсюду, куда бы он ни кинул взгляд, были вещи. Очень много вещей. Очень дорогих. Какого же черта Ян вздумал слететь с копыт, когда его жизнь трещала по швам от этого прущего через край изобилия? Чэд и представить себе не мог такого изобилия вещей. Вещей, цена которых измеряется не только деньгами. Конечно, ценных предметов у Яна тоже хватало, но было и кое-что еще. Невидимые глазу вещицы, наполняющие дом густым ароматом: людская зависть, всеобщее обожание и женская страсть. Это главное. Несметные россыпи женских деликатесов – губы, зады, вагины – дарованы, отданы, охотно предоставлены в бесконечном параде размеров, сортов, мастей. Изо дня в день Ян мог пожирать свое рагу из лавров и скандальной славы, однако он не наелся. Ему оказалось мало. Что нужно человеку для насыщения? Что еще было нужно этому человеку?

Или дело в другом? Догадка по-паучьи вкралась в замутненный недоумением рассудок Чэда. Может, дело не в том, что Яну чего-то не хватало? Может, у него было всего слишком много? Может, он достиг той точки, когда жизнь теряет цену или ее, жизни, вдруг начинает не хватать.

Но если ни слава, ни деньги и ни женщины, тогда что нужно человеку?

У противоположной стены: стол. На столе пустое место. Пустота, кричащая о недавнем вторжении, провал, где несколько часов назад помещался неведомый Чэду цифровой плеер.

И эта пустота пела сиреной, которая звала Чэда, тянула его к себе.

Под ногой что-то хрустнуло. Коленный рефлекс заставил Чэда поднять ногу и одновременно наклонить голову. Чэд поднял с пола именную бирку. Гастроном "24/7", гласила она. А внизу: "Парис".

* * *

Видеосалон – утро.

Девица за прилавком. Девятнадцатилетнее белое отребье в своем наичистейшем виде: без примесей, без добавок, не тронутое бесконечным этническим разнообразием города – Лос-Анджелеса, – в который она перебралась из каких-нибудь универсамизованных районов Центральной Америки, еще недавно называемых домом. Белым отребьем девушка была благодаря резиновым шлепанцам: она носила их с "ливайсами" и топом на бретельках, сползавших с плеч, обнажая сливочно-розовую, боящуюся загара плоть. Белым отребьем она была также из-за волос – грязно-белых, хотя и высветленных, взбитых, завитых, вздутых... До расчески тут явно дело не доходило – по крайней мере, до расчески, имеющей хотя бы минимальное представление о текущей моде.

Магазин был открыт, но посетители отсутствовали. Для тех, кто берет напрокат видеокассеты, было рановато. Девица коротала время, мусоля пестрый голливудский журнальчик. Не затрудняясь чтением немудреных статеек, она обмирала в экстазе над страницами, где роскошные кинозвезды в роскошном антураже выполняли свое прямое назначение – хорошо выглядели. Ничего более осмысленного, чем штампованные гламурные фотки, она воспринять не могла. Мечта всей жизни.

Настоящее. Белое. Отребье.

По существу, единственным, что отягощало порой ее порожнюю грязно-белую головенку, был вопрос, куда девать жвачку во время совокупления. Но в данный момент даже этой зачаточной мысли там не наблюдалось.

Вошел Парис.

– Никель на месте? – спросил он.

Девица не подняла глаз. Она закричала в комнату, кое-как отделенную от магазина занавеской:

– Никель, Парис пришел.

– Он один? – раздался бесплотный голос Никеля. На этот раз девица приподняла голову. Ей это настолько тяжело далось, как будто голова была налита свинцом. Устало взглянула на Париса. Опустила голову:

– Ага.

Никель:

– Пусть пройдет.

– Пройдите.

– Благодарю.

Парис пошел искать человека за занавеской.

В глубине магазина была комната. В комнате стояли ряды металлических полок. На полках – видеомагнитофоны. К каждому видеомагнитофону были подведены – так, что образовывалась электростена движущихся изображений – десятки телевизоров, показывающих одну и ту же шероховатую, дрожащую, заметно расфокусированную картинку.

За столом сидел человек. Это был Никель. Невысокий мужчина среднего возраста. Скорее всего, он был моложе, но у него имелась лысина и лишний вес, так что тактичнее было бы считать его именно мужчиной среднего возраста, а не довольно еще молодым мужчиной, который неважно выглядит. Никель сидел за столом и чрезвычайно старательно наклеивал бирки – ксерокопированные клочки бумаги – на коробки от видеокассет. Он был похож на Лысуна, дефективного гнома-слизняка на подхвате у Санта-Клауса. Парис:

– Здорово, Никель.

Никель:

– Здорово, приятель. – Кивок в сторону электростены. – Только что несколько новых Спилбергов скачали.

– Как ты ухитрился?

Он же еще в кино идет.

– Послал мальца с портативной камерой. С экрана снял.

– С экрана?

– Ну. Только иногда дети смеются и камера дергается, а так нормально.

– Дерьмово видно, – заключил Парис.

Никель был из тех людей, которые мало за что готовы стоять горой в этой жизни. Когда у тебя избыточный вес, ты лысеешь и проводишь время в залитой искусственным светом задней комнате, тебе не очень сподручно принимать жизнь близко к сердцу. Но род деятельности, который Никель считал своим ремеслом – во всем мире это называется "пиратским производством", – был его маленьким, неподвластным закону закоулком Империи развлечений. И к своему ремеслу он относился очень серьезно.

– Но-но, – проворчал Никель, злобно сверкнув узенькими глазками. Для убедительности он поднялся с табуретки, но, встав на ноги, оказался еще ниже. – Хочешь на цифровом диске со стереозвуком – жди одиннадцать месяцев и плати тридцатку. А хочешь первым, хочешь по-быстрому – дуй ко мне. – Он косо наляпал на коробку очередной клочок. – Так чем я могу тебе помочь? Новый фильм Копполы не желаешь? – Никель кивнул на ряд телевизоров, воспроизводивших перемещения каких-то бесформенных пузырей по серебряному экрану.

– Нет, – сказал Парис. – Нет, я тут собрался немного бабок срубить.

– Малыш, все в твоих руках. Каковы планы на эту неделю?

– Кассета. Перепишешь мне?

– А чего у тебя?

– Это не видео. Аудио.

– Музыка? – Никель почесал физиономию, поскреб ногтями прыщи. Если у тебя нелады с внешностью, у тебя нелады со всем. – Я музыку больше не качаю, но, пожалуй, помочь смогу. Что-нибудь нормальное?

– Ян Джерман. Ну, этот тип из "Власти соблазна" или как их там.

Никель ядовито хихикнул:

– Да, брат. Ты чего, из гнилого пня с улитками вылез?

– С улит?.. – Парис недопонял.

– Сейчас все кинутся этот хлам толкать. Чего там у тебя, концерт, что ли?

– Нет, это... Этого еще никто не слышал...

– Что?

– Как ты сказал, из гнилого пня...

– Никто не слышал?

Парис и Никель словно слились в глубоком поцелуе непонимания, переметывая комок замешательства туда-обратно.

Парис сказал:

– Да я тут прикинул, может, это чего-нибудь стоит. Шлепнем пару копий, толкнем...

– Погоди! Ты что сейчас сказал – этого никто не слышал?

– Это новые вещи. У меня есть его новая запись.

– Новая... – Никель понимал все меньше.

– Ага. Новая. Он только что записал. Я же говорю, этого еще никто не слышал. Я прикинул – скачаем, несколько сотен сделаем.

Коробка от кассеты вместе с клочком, который должен был ее украсить, за несколько секунд до этого выпал из руки Никеля, его пальцы онемели, потеряв чувствительность. Никеля укололо новое и крайне острое ощущение – реакция на запах денег. Это было тактильное ощущение алчности.

– Несколько сотен... – дернулся Никель. – Да ты смеешься, а?

– Думаешь, так много не сделать?

Хлоп. Никель, не веря своим ушам, бухнулся обратно на табуретку. Собрался с силами, чтобы прояснить некоторые детали.

– У тебя что, зимняя спячка? Ты что, в подполье сидишь? Он же умер.

– Чт?..

– Ян Джерман умер.

Новость разорвалась как бомба и оглушила Париса.

– Ян...

– Умер. Ага, доходит до тебя. Нет его, умер. Покончил с собой.

– Пок... Когда?

– Не знаю.

– Во сколько?

– Не знаю. Я тебе чего говорю? Я тебе говорю: не знаю. В новостях передавали. Сиганул в кучу дерьма или что-то типа того. Придурок.

– Я не думал, что он всерьез... Боже. – Парис вздохнул.

– Вот тебе и боже. Такой парень откинулся, это тебе не хмырь какой-нибудь, это настоящая легенда, понимаешь? Хендрикс, Моррисон, Джоплин. Господи, смерть – самое лучшее, что могло произойти с Джоном Денвером... У тебя есть музыка Яна Джермана, которую никто не слышал, и ты спрашиваешь, выручишь ли на ней несколько сотен? Выше подымай. Миллионы.

У Париса перехватило дыхание.

– Миллионы...

Никель посмотрел на Париса. Посмотрел, а жажда денег уже накрыла тенью его лицо. Никель преобразился. Тихо, спокойно, неуловимо для постороннего глаза, нормальный мужик обернулся таким, которому от другого мужика кой-чего нужно – и нужно позарез. Такое обновление нелегко заметить, но, если заметил, не ошибешься. Ничего особенного вроде бы не произошло, а все уже совсем иначе. Мелочь, а разница огромная.

Обновленный Никель спросил:

– Откуда у тебя эта запись?

Обновленный Никель шагнул в сторону Париса. Минуту назад это был бы шаг как шаг, ничего особенного. Но за минуту, по истечении которой Никель стал настолько же неузнаваем, насколько был понятен до этого, инопланетяне уволокли его душу, подменив ее жадностью в стиле кинематографа класса Б. Так что он даже не шагнул, а скорее хищно, угрожающе подкрался.

Парис сходным образом переместился в сторону двери:

– Я... Я не...

– Ты сказал...

– У меня есть... Я знаю кое-кого, кто мог бы... Дай мне поговорить с ним.

– Постой-ка!

– Я просто с ним поговорю.

Парис начал спотыкаться, захромал, утратив координацию движений и мыслей. Его голова была занята цифровым плеером, мертвым Яном и словом, произнесенным Никелем, – "миллионы". Его тело сосредоточилось на том, чтобы выбраться к чертовой матери из магазина. Итогом явилось перемещение Париса в эпилептическом танце из задней комнаты в основную. По пути была задета полка. Бутлеги с голливудским дерьмом – очередным голливудским дерьмом – разлетелись по полу.

Вослед бегущему по улице Парису несся голос Никеля: "Парис... Парис!"

Осознав потерю. Никель крикнул: "Проклятье!"

За то время, пока Никель голосил, а Парис сметал все на своем пути, лишь однажды помойная девица с перманентом на грязно-белых волосах оторвалась от журнала. Чтобы минутой позже вернуться к напряженно-трудолюбивому разглядыванию обалде-е-е-н-ных фоток.

* * *

Разгоралось утро.

Солнце выходило на второй раунд своей ежедневной борьбы со смогом. Оно проигрывало. Оно выбивалось из сил. Оно рвалось за серые прокопченные шторы, нависшие над городом и превратившие его в оранжерею. В центре намечалась жара. В Долине намечалось адское пекло.

Вот для чего готовил всю свою восьмимиллионную мощь организм Лос-Анджелеса: жара, что делать с жарой, как дожить до заката, как уснуть в жаркую ночь. Как заново переносить жару завтра. О чем организм Лос-Анджелеса не особо заботился, так это о брошенных машинах под эстакадами, например, о конкретной машине под конкретной эстакадой – о машине, из которой торчал труп Альфонсо.

А вот Омар с Кенни думали как раз об этом – о машине, о трупе Альфа. Кровь у него застыла, больше уже и не лилась, прекратила подделываться под живую.

– Эта тачка, да? – говорил Кенни. – Как Мартин описывал.

Омар кивнул.

– Допрыгался, что у него товар увели. Хоть бы разок не облажался. – Показал на "континенталь": – Недалеко ушел.

Омар приблизился к трупу и произвел детальный осмотр. Он знал толк в трупах, с малых лет практикуя изучение тел убитых, ежедневно предоставляемых городской молодежи Лос-Анджелесом.

– Трупак вроде.

– И чего дальше, бля? – сказал Кенни громко и строго. Он говорил громко и строго, когда рядом не было Дэймонда. Он говорил еще громче и еще строже, когда рядом был Омар. Тихий и смышленый, Омар остался в школе после десятого класса, потому что на общем фоне был самым настоящим гением. По части тихости и смышлености Кенни сильно уступал Омару. И до дикции Омара, которому в детстве не расколошматило пулей глотку, Кенни было далеко. Он мог только издавать много шума и старался делать это как можно уверенней, чтоб его никто не заткнул. – Завалил двух людей Дэймонда и ушел с товаром. Ну трупак, дальше-то что?

– Я говорю: трупак.

Кенни издал звук "пхххх" и замахал рукой, желая разрушить логические построения Омара.

– Они их взяли за жопу, но одного не замочили. Он свалить успел. А если один свалил, значит, тут вообще никакого ширева не может быть. Нам ведь ширево нужно, а тут какой-то трупак, мать твою.

– Они не думали, что на них наедут. Все в последний момент накрылось. Дэймонда какая-то мелкота кинула, они хотели чуть-чуть наркоты у Мартина вырубить. Они, наверное, вообще не просекают, сколько отхватили.

– Не в том дело. Эти мудаки, которых Дэймонд послал, крупно лажанулись. Когда отвозишь товар шефа его партнеру, ты должен понимать, что можешь крупно лажануться, на стволы попасть. – Омар излагал так, будто вел воскресный семинар по теории группового изнасилования. В своем фирменном – жестком и крутом – стиле он продолжил лекцию: – Вот говенная работенка: срамную наркоту караулить. Ты должен быть готов на лажу сесть. По улице любой лох без напряга ходит. А нашему на лажу сесть в два счета.

Омар продолжил осмотр места происшествия, обследовал машину.

– На заднем сиденье истек кровью на хрен. Кто-то его сюда привез.

– Кто-то круто влип. Увести товар Дэймонда. Дэймонд сильно рассердится.

Став тихим и торжественным, Омар посмотрел вокруг, увидел испещренные граффити стены эстакады. Брошенные машины. Дохлая собака, скопище мух. Он прикрыл глаза, и ему стало ясно кое-что еще.

– Беда настает. Она на подходе. Я чую ее, как летний шторм. Ага. Беда настает, и... пахнет местью.

Кенни громко, строго:

– Ну и пусть.

* * *

Ранний выпуск "Лос-Анджелес таймс" вышел достаточно поздно, чтобы поместить материал о короткой жизни, сомнительной славе и загадочной смерти Яна Джермана. Парис купил газету, кинув четверть доллара парнишке-газетчику, стоявшему за лотком на улице.

Парис пробежал статью, его мозг вбирал лишь те слова, которые требовались: Мертв. Удобрение. Агент. Чэд Бейлис. Континентальное агентство талантов. После чего газету оставалось только выбросить.

Идеи, великие идеи взрывали мозговые оболочки Париса. Идеи, порожденные единственным словом Никеля: "миллионы". Оно рассеяло в прах все прочие мысли Париса, оставив только одну: "Сделай это. Сделай ради нее".

В конце улицы телефон-автомат. Парис ринулся к нему, выгребая из кармана мелочь.

Чэд обрабатывал зубами ноготь большого пальца. Покусывал его, машинально подравнивал, подгрызал. Он отменил все встречи, не отвечал на неизбежные звонки из "Вэрайети" и "Репортера", чтобы провести утро наедине с собой. Пробыв десять минут в одиночестве, Чэд начал подозревать, что попал в крайне малоприятную компанию. На одиннадцатой минуте уединения он осознал, что обработка ногтя – единственный род занятий, спасающий его от полного одурения.

Интерком прожужжал, как полицейская сирена, и Чэд вздрогнул, будто это в самом деле была сирена. Он хлопнул по аппарату кулаком, и пластмассовый прибор запрыгал по столу, как отшлепанная собачонка.

– Чэд?.. – Секретарша Джен – ее голос из динамика.

– Что?

– Чэд?

Чэд колотил пальцами по кнопкам, пытаясь реанимировать Интерком. Слабоумие, абсолютная беспомощность: дебил, пытающийся напечатать Шекспира.

– Что?

– Алло?.. Чэд?..

Вопль: "Что!" Крик: "Что!" Джен услышала. И закричала – только не в трубку, а через дверь:

– Я... Тебя Парис по два-три.

– Парис? Какой Парис?

– Он не сказал фамилию. Он велел передать тебе, что у него есть то, что осталось от Яна. Как он странно сказал, да? "То, что осталось от Яна". Я тебе скажу, что я думаю. Я, если хочешь знать, думаю...

Джен пустилась в рассуждения о том, что Парис, вероятно, работает на "Глоуб", или на "Стар", или, хуже того, на журнал "Пипл" и хочет развести Чэда на интервью. А может быть – на эту мысль ее навела реплика "то, что осталось от Яна", – Парис чокнутый фанат Яна или его любовник, она ведь всегда была уверена, что Ян – пед, несмотря на все обвинения в совращении малолетних дурочек, которые...

Чэд ничего этого не слышал. Его секретарша лишь создавала вербальный фон. "Парис, – мысленно проговорил он. – Парис". Еще раз.

И тут он понял. Руки зашарили по карманам. Именная бирка. Нашел. Когда Чэд вытаскивал бирку из кармана, ему в палец вонзилась булавка. Имя: Парис.

– Соедини.

– Что?.. Алло?..

– Со мной, черт возьми, соедини его!

Джен поняла.

– Алло?.. – из динамика раздался голос, на этот раз мужской.

Чэд нащупал трубку:

– Алло?

– Это Чэд Бейлис?

– Да. А вы Парис?

– Ага.

Пауза. Тяжелое, прерывистое дыхание сквозь заросли оптического волокна.

Напротив Париса, на другой стороне улицы, разговаривали парень и женщина. Просто стояли, разговаривали. Потом парень достал из кармана пушку. Неожиданно достал и показал женщине – точно так же он мог бы показать ей часики на цепочке. Он ничего ей не сделал, показал, и все, так что Парис не сумел определить, показал он женщине пушку, чтобы напугать ее или чтобы произвести впечатление. Может, он показал ее, просто чтобы показать, показал, как бы говоря: "Эй, ты знаешь, что в этом городе такая штука у любого имеется? Вот и у меня есть". После чего парень сунул пушку обратно в карман, и они с женщиной пошли дальше. Чэд спросил:

– Как дела, Парис?

– Нормально.

– Хорошо. Это хорошо.

Пот наждаком обдирал висок Чэда, а на другом конце города не менее густо истекало потом тело Париса. Нашлись бы в этот момент во всем мире двое более обреченных людей или более обреченный уже смотрел, как нажимают на курок засунутого ему в рот револьвера?

– Так, Парис, ты хотел о чем-то поговорить или ты просто хотел подышать мне в трубку? – К Чэду вернулось его долбаное хладнокровие. У него было преимущество – он умел говорить по телефону. Агент должен уметь обращаться с телефоном. Еще ему нужно уметь бить в спину и брать за жопу – это приносит десять процентов. Ловко проворачивать дела не церемонясь. Посмотрим, что имеет сказать этот паренек, – светлая мысль впервые за долгое время посетила Чэда. Посмотрим, что за птица этот Парис.

– У меня есть то, что осталось от Яна. – Парис выговаривал слова так, будто они были ему в новинку, запинаясь и неуверенно.

– Это ты говорил моей секретарше. "То, что осталось от Яна". Как это понять?

– У меня есть его последняя запись. Его самые последние песни.

– Что значит – последние...

Парису терять было нечего. Он пошел ва-банк:

– Ты что, идиот? Он мертв, приятель, а у меня есть его самые последние вещи.

– Самые последние песни, записанные Яном, продаются в "Тауэр рекордз". Я не понял, ты кому мозги крутишь?..

Парис поднес плеер к телефонной трубке. Нажал на пуск.

Через некоторое время выключил.

Разбуженный музыкой, вопреки себе, вопреки своей неспособности артикулировать переживания, Чэд оказался способен на одно слово: "Bay"...

Это был Ян. Это была его музыка. Более того. Это была его слава. Эти звуки издавало небесное воинство – без лишних усилий, лениво приоткрывая уста. Вот что это было, и Чэд понимал, что с короткометражным видео, пущенным в тяжелой ротации по MTV, оно принесет около четырех миллионов в первом заходе.

– Г-г-где т-т-ты это в-взял...

– Взял.

– Где ты...

– Где взял, там взял, договорились?

От понтов Чэда не осталось и следа, как это обычно бывает с понтами, когда дела начинают буксовать. Теперь игру вел Парис.

– У меня есть запись. Это все, что тебе нужно знать.

– Ну хорошо, хорошо. У тебя есть запись. – Чэда заливал пот. Он тек по лицу и разъедал кожу. Чэд был предельно ласков. Мы с тобой друзья, как бы говорил он. Так что давай будем благоразумными и не станем горячиться.

Эта мысль терзала его самого: "Ты в первую очередь Бейлис. Не горячись!" Чэд, стараясь не горячиться:

– И... я рад, что ты позвонил мне, Парис. Это славно, что ты позвонил. Так вот, почему бы тебе не взять и не принести кассету ко мне в офис, отдать ее мне и, может быть... Как насчет того, что, раз ты такой славный парень, мы дадим тебе несколько CD? Как тебе такая мысль, а, Парис? Как насчет нескольких CD? (Спокойно, малютка Чэд. Спокойно.) Вот мы тебя и отблагодарим. Раз ты такой толковый.

У Париса не было плана действий. Он случайно заимел кассету, он сообразил позвонить агенту покойника, от которого она ему перепала, – на этом его прыть иссякла. Теперь Парис производил идеи лишь за секунду до того, как выпустить их наружу.

– Я хочу... Я хочу миллион долларов. (Нормальная сумма, правда же? Солидная такая, круглая и большая.)

– Что, прости?

– За пленку. Миллион долларов хочу.

– Ты сошел с ума.

– Это правильная цена.

– Миллион долл...

– Это я еще мало прошу. (Пожалуй, так оно и есть. Прежде чем звонить, надо было выработать стратегию, подумал Парис. Тут надо было больше бабок просить.)

– Какая еще правильная цена? Ты считаешь, у меня денег куры не клюют?

Может быть, да. Может быть, нет. Это Парису было не важно.

– Мне нужны деньги.

– У меня нет миллиона долларов! – взвыл сиреной Чэд.

Парис уже начал ловить от этого кайф – сводить с ума какого-то совсем незнакомого типа. Он почувствовал власть. На пробу дают бесплатно.

Чэд:

– Ты соображаешь, чего требуешь? Это невозможно, понимаешь? Миллион долларов это невозможно. Слушай, давай расслабимся и поговорим.

– Нам не о чем говорить.

– Ну где я достану столько денег? Ты такой умный, ну, скажи, где?

Парис не знал где, но знал, что Чэд может их достать. Он читал журналы, смотрел информационно-развлекательные программы. Там всегда было много всякого о рок-звездах или владельцах студий и как им перепадало то или это – наркота, телки и прочее. Как они жили – быстро, весело и круто, деньги текли, точно кровь из пробитого пулей сердца.

Миллион долларов?

Да это мелочь. Такие бабки платят служителю сауны или вчерашней шлюхе.

Миллион долларов?

Да это вообще ничто за запись только что умершей легенды, хорошую запись. Чэд просто не понимал, какие выгодные условия ему предлагают.

Парис:

– Где ты их возьмешь, меня не касается. Я знаю только, что, если я не получаю миллиона, ты не получаешь запись. Причем наличными. Никаких чеков. Что скажешь?

Было слышно, как идет время, оно громко топало на ходу – предоставляя Чэду метроном, чтоб тот вошел в свой ритм, не успев окончательно слететь с катушек.

– Что я скажу? Гондон ты сучий, вот что я скажу. Думаешь, ты можешь звонить и давить из меня бабки, ты так думаешь, да?

Гнев был неподдельный, но происходил от бессилия. Так мужчина колотит женщину, потому что у него проблемы с эрекцией.

Наотмашь:

– Ты еще не знаешь, с кем связался. – Чэд обхаркал трубку. – Я у тебя, сукина сына, сердце вырежу и тебя в эту дырочку отымею. Значит, так, слушай меня, урод. Я достану эту кассету. Я достану тебя, заберу кассету, а потом я поставлю ногу тебе на глотку и надавлю как следует. Ты слышишь, слышишь этот хруст? Это шея твоя хрустит!

Из последних сил держа трубку – и себя – в руках:

– Тебе, по-видимому, нужно время, чтоб все обмозговать. Я буду на связи.

И Парис повесил трубку. Мир стал лучше, он показался Парису лучше с вершины его всемогущества. С такой высоты Парису открылся неплохой вид на людей-муравьев и трудяг-букашек – он и сам был таким же (с тех пор прошел один миг и целая жизнь): ничтожная мошка, сновавшая от кучки к кучке, перебиваясь объедками со столов крутого жлобья, тузов и магнатов, которые знают жизнь и вцепляются в нее мертвой хваткой. И творят что хотят.

Телефонный звонок.

Всего лишь телефонный звонок.

И Парис вошел в их круг. Почти вошел. Войдет, когда получит деньги. Парис подорожает на миллион.

"Как тебе это нравится? – обратился он к Яну, обратился в злобной молитве, устремив ее сквозь время, пространство и толщи атмосферы – туда, куда уходят покончившие самоубийством белые ребята-гранджеры. – Как тебе это нравится? Ты труп на куче дерьма, а я тут. У меня твоя музыка, до которой мне никогда дела не было, и теперь она мне кое в чем послужит. Подкинь мне деньжат, сделай меня человеком. За эти деньги она вернется. Кто из нас теперь неудачник?" Так молился Парис.

"И хрен с тобой", – таков был его "аминь".

Щелчок, гудки: крушение поезда в ухе Чэда. Потом ничего. Потом страх, паника и вновь – хвать за трубку.

– Маркус, Джей, подите сюда!

Парочка явилась секунд пятнадцать – двадцать пять спустя, и это были самые долгие пятнадцать – двадцать пять секунд на памяти Чэда.

– Что произошло? Ты странный какой-то, – отметил Маркус, спокойный, собранный – по контрасту со взмокшим и трясущимся Чэдом. Ему бы, спокойному, солодовый ликер рекламировать. – Нельзя себя так изводить работой.

Чэд поднапряг мышцы и сумел докинуть Джею бирку с именем.

– Найдите этого малого.

– Парис? Это кто?

– Это тот, кого я хочу, чтоб вы нашли, вот это кто.

– Новый талант, что ли?

Назойливые расспросы Джея и его еще более назойливый голос не смогли унять потоотделение и дрожь Чэда, а только усилили.

– Гондон, который украл пленку с Яном, вот кто это. Это моя пленка. Я хочу вернуть свою пленку!

– Где прикажешь его искать? – спросил Маркус. – В телефонной книге на фамилию "Гондон"?

Скукожившийся, перекошенный Чэд – человек, попавший в нежные объятия паралича.

– Господи... Господи, это что, так сложно? Это что, так сложно понять? Вы заходите в каждый гастроном двадцать четыре, семь в городе, пока не находите там служащего по имени Парис. Вот что вы делаете.

– В каждый гастроном "двадцать четыре, семь"? – Джей сделал ударение на слове "каждый".

– Сколько Парисов работает в гастрономах "двадцать четыре, семь"? – Чэду полшага до белой горячки. – Это просто... Это же так просто.

– Ну найдем мы этого гуся, дальше что?

– Приведете его ко мне. Короче... тащите гада сюда. – Чэд сжал кулаками виски, пытаясь сдержать нарастающую агонию. – О черт, совсем меня довели.

Маркус и Джей восприняли это как команду. Метнулись к двери. Чэд, в ужасе:

– Маркус!

Маркус обернулся и увидел Чэда – обмякшего, дрожащего: мертвенно-бледная рука, простертая в его сторону.

– Не подведи меня, Маркус. Пожалуйста, не подведи меня.

* * *

Джей с Маркусом спустились в гараж.

Джей, передернувшись:

– Кое-кому сегодня антидепрессантов не хватило.

Парень-мексиканец в красном пиджаке подогнал "ауди" Маркуса. А4. Круче "бимера" и на несколько тысяч дешевле. То есть Маркус был не дурак. Двое лакеев Чэда сели в машину и отправились на поиски гастронома "24/7".

Чэд сидел в своем офисе, дверь была заперта, верхняя часть туловища распластана по столу, голова прижата к дереву так, что лоб начал скользить на пленке пота, вытекающего из пор.

– Мне нехорошо, – скулил он. – Мне нехорошо.

– Нет же, Чэд, тебе хорошо, – отвечала Анджела.

Анджела явилась к Чэду без предупреждения, запросто, как обычно, в ту самую минуту, когда была нужна ему позарез.

Анджела была самой красивой женщиной, какую только мог вообразить Чэд. Анджела была черная. Не светло-черная и не из тех, что только называются черными. Она была черна, как вечная ночь, черна, как первичный хаос. Черна до того, что, казалось, светится, отражая все чужеродное ее существу.

Анджела была самая физически совершенная женщина, какую только мог вообразить Чэд. Ее безупречная фигура легко угадывалась даже под стильным деловым пиджаком и юбкой – белой, контрастирующей с черной плотью Анджелы. Пиджак был узкий. До того узкий, что обтягивал мышцы по всему контуру ее тела. Очерченные под тканью руки. Торчащие, а не обвисшие груди. Овальные бедра и крепкие икры, затянутые в чулки, – белые, как и весь ее костюм; Чэд знал, что эти чулки обрываются под самым пахом – там, где помещается сердце ее женственности. А выше белых чулок, под белым костюмом? Чэд был уверен, во всяком случае, представлял, что трусы и лифчик на Анджеле такие же белые и в два раза эротичней.

При мысли о ней Чэд почувствовал слабость.

Слабость его одолевала.

– Мне нужно прийти в себя, Анджела. Ты... ты полечишь меня?

– А чем я обычно занимаюсь? – Она говорила глубоким шепотом. Если бы не чувственность, по голосу ее можно было принять за плохо проснувшегося мужчину.

– Почему мне так паршиво?

Она коснулась черной рукой его груди. Легонько погладила ее. Слегка помассировала.

– Это все твое сердце. Холодное, черствое и насквозь больное.

Чэд, с пафосом:

– Это все мое сердце. Это потому, что я тебя люблю.

Ей стало смешно: Чэд вообще ничего понять не способен.

– Ты не любишь меня. Ты любишь то, что я тебе даю.

– Я тебя люблю. – Он умолял ему поверить. Анджела знала лучше. Совесть Чэда говорила ее устами:

– Ты любишь мои прикосновения. Ты любишь то, что от них чувствуешь. – Она запустила пальцы в его шевелюру. – Так любишь, что готов ради этого на все. Ты врал, мошенничал и воровал ради этого.

– Ради тебя. Это все ради тебя...

– Сколько денег компании ты на это истратил? Сколько?

Чэд подумал обо всех чеках по роялти "Воли инстинкта", которые он выписал сам себе, обо всех подложных займах "Воли инстинкта", которые он записал на счет группы, дабы покрыть свои махинации – так, чтобы никто ни из группы, ни из агентства не прознал, что он прикарманил деньги. Никаких крупных чеков. Небольшие суммы. Вычислить их почти невозможно. Несколько сотен здесь, пару сотен там. Все покрывали миллионы, лившиеся от такой супергруппы, как "Воля инстинкта". Но если снимать регулярно, из месяца в месяц, из года в год, то общая сумма может составить...

– Несколько сот... тысяч... Больше.

– Больше трехсот тысяч долларов. – Она с удовольствием произнесла эту цифру. – Ну конечно, ты меня любишь.

Анджела указала на стол Чэда.

Чэд посмотрел.

На книге записей, между ключами от "бимера" и бутылкой воды из Эвианского источника во французских Альпах, лежало гладкое зеркало, бритва из нержавеющей стали и пакетик хорошего размолотого кокаина.

От одного взгляда на эти три предмета Чэд едва не оргазмировал. Это тебе не крэк какой-нибудь и не надоевшая марихуана. Убойнейший продукт. Чистая классика. Все равно что рвануть на предельной скорости по встречной полосе.

Чэд Анджеле, тяжело дыша:

– Ты нужна мне.

Его страстность не произвела впечатления на Анджелу.

– Тебе был нужен Ян. Он был нужен тебе, чтобы сделать новый альбом. Тебе были нужны деньги с нового альбома взамен тех, которые ты украл.

Беспощадное обвинение звучало в ее тоне. Угрюмый, всевидящий, всезнающий серафим.

Совокупная мощь свидетельства и обвинения сломила Чэда, плечи его поникли, глаза увлажнились.

– О господи. Я собирался вернуть, – выдавил он. – Честное слово.

– А теперь тебе нужна кассета. Без этой кассеты ты пустое место, тебя ждет крах.

– Нет... нет...

Анджела высыпала кокаин на зеркало.

– Вывести тебя на чистую воду теперь для них – дело времени.

– Ты же все равно будешь приходить ко мне. – У него пошла слюна при виде кокаина. – Даже... даже если у меня ничего не останется, ты будешь приходить ко мне?

Бритва. Кокаин, разделенный на аккуратные тонкие дорожки.

– Ой, Чэд. Перестань думать о таких ужасных вещах.

– Я устал. – Чэд уже чуть не плакал. – Как же я устал.

– Ладно, малыш. Дай я все улажу.

Анджела намотала на пальцы волосы Чэда и повернула его голову к зеркалу. Чэд втянул в себя порошок. Мощный вдох. Кокаин влился в кровь, наделил Чэда силой, крепостью, уверенностью и другими суррогатами витальности.

– Я люблю тебя, Анджела.

– Люби меня сколько влезет... пока платишь деньги.

* * *

Со стороны Огден-стрит, что в исконно еврейском районе Фэрфэкс, можно видеть "Телевижн-сити" – комплекс Си-би-эс, в котором Си-би-эс штампует пачками "Си-би-эс-шоу". Весьма детально можно видеть успех, блеск и прочие атрибуты шоу-бизнеса.

Этот вид, этот угол "Телевижн-сити" со стороны Огден, был ближайшим из доступных Парису уголков того мира.

До прошлой ночи.

До тех пор, пока он не подвез какого-то белого хмыря, оказавшегося крутожопым рокером. Пока он не спер у этого крутожопого рокера какую-то кассету. Пока крутожопый рокер не покончил с собой. И так далее, по правилам домино, вплоть до сего момента.

Его квартира, та самая, которую он делил с Бадди, как любая другая квартира на этой улице и в этом районе, была четверная или как там это называется. То, что задумывали как нормальный дом, а потом раскромсали на четыре идиотских отсека.

Войдя в квартиру, Парис подошел к холодильнику и допил остатки мускатной шипучки "A&W", о которой мечтал с предыдущей ночи. Париса удивило, что мускатная шипучка "A&W" как-то сама собой оказалась праздничным напитком. Когда он открывал банку, он был маленьким человеком, а теперь он, наоборот, большой человек. В будущем, размышлял он, когда настанут славные времена – а они настанут, братишка, еще как настанут, – так вот, эти славные времена он тоже будет обмывать "A&W". И не нужно будет жаться над каждой банкой. Дела налаживаются, ветер переменился... Черт возьми, ждать осталось недолго – и совсем скоро он с кайфом откупорит новую банку.

Да. Хорошо быть королем.

И тут Парис подумал о ней. В очередной раз. А как он мог о ней не подумать? Все в итоге вернулось к ней. Кассета, деньги, все, что можно сделать, когда у тебя миллион долларов... Как она к этому отнесется? У нее перехватит дыхание? Набухнут соски?

Банка с шипучкой затряслась. Затряслась, оттого что у Париса дрогнула рука. Даже теперь, когда он уже вот-вот получит все, о чем мечтал, она по-прежнему имеет над ним такую власть.

Спальня. Парис залез рукой под кровать, под сломанный деревянный каркас, накрытый матрасом, достал рюкзак, засунул в него цифровой плеер. Запихал рюкзак обратно. Лучше оставить здесь. Нет смысла мотаться с пленкой по городу – а Парису нужно было отлучиться.

Ему нужно было увидеть ее.

* * *

Не успел Дэймонд спустить свою черную ногу с койки, в которой провел все утро, а бюджет его наркокоролевства уже пополнился на шестнадцать тысяч долларов по сравнению со вчерашним днем. Настолько сильно населению Лос-Анджелеса хотелось торчать. Но, даже получив лишний навар, он не прекратил базарить по поводу тех, кто увел у него наркотики и грохнул его ребят. И тем более не перестал смешивать с дерьмом Кенни и Омара, не сумевших найти воров и убийц.

– Что за говно? – кричал Дэймонд на своих курьеров и на двух новых девиц, которыми заменил двух предыдущих.

Профессионалу нужен свежак.

Омар теребил золотое кольцо на мизинце. Омар торчал на золоте. Ему нравилось ходить в золоте. Все его кольца – четыре штуки на пальцах и по одному в каждом ухе – были золотые. Что до его часов "Мовадо", то и там с золотом было все в порядке. Представьте себе его улыбку: зубы с золотыми коронками. Костюм у него тоже был золотой. Во всяком случае, золотого цвета. Некоторые сказали бы, что это перебор, что ниггер слишком выламывается. Ага, еще как выламывается, считал Омар, но нет такого слова – "слишком". А какой выбор – быть как его напарник Кенни, который хоть и при деньгах, а рассекает в спортивных костюмах с капюшонами, одна штанина закатана под коленку? Омар мысленно покачал головой: можно вытащить ниггера из гетто, но ниггер он и есть ниггер.

– Объясните мне, что это за прикол, – продолжал Дэймонд. – Как вышло, что какой-то белый мудак вломился ко мне на базу и уволок товар, а?

Омар:

– Повезло ему.

Дэймонд:

– Бля-я-я!

– Он не мог знать, что ты чистым гером ворочаешь. Черт, да он даже не знает, за сколько можно это ширево толкнуть.

– А мне насрать! – взвизгнул Дэймонд. – Насрать мне, за сколько его можно толкнуть, понял?! Ты что, думаешь, мне не насрать на бабки? Да ты знаешь, что такое для меня эти бабки?

Дэймонд сунул руку в ящик стола. Выхватил пачку купюр. Они там так спокойно лежали, будто подобными пачками сотенных купюр были забиты все столы в Америке. Дэймонд начал рвать банкноты. Он раздирал их в клочья. Тысяча, две тысячи, пять?.. Осталась горстка бумажек, которую он швырнул в Омара и Кенни. Зеленый вулканический пепел медленно оседал им на ноги.

– Вот, – сказал Дэймонд, – на бабки мне насрать. Но мне не насрать на мудака, который меня обокрал.

– Они взяли его за жопу, – заметил Омар.

– Да мне насрать, что падлу взяли за жопу. Замочить падлу надо.

Кенни Омару, ядовито:

– Я ж говорил.

Дэймонд не понял иронии, увлеченный дальнейшей разработкой бизнес-плана.

– Тот, второй, который за рулем был. Найдите его. Найдите гондона и найдите мой товар.

Кенни:

– Город большой.

– У вас есть номер его машины. Выпасите гондона. Мать вашу... Шевелись, черножопые.

Кенни давно привык к подобным подбадриваниям.

– Черт, мать вашу так. Утрамбуйте его в асфальт. Нарежьте его ломтями. Накрошите в салат... – Тут Дэймонда осенило. – Нет. К чертовой матери. Свяжитесь с Брайс. Пусть Брайс разберется с ублюдком.

У Омара с Кенни сделался такой вид, как будто им приложили к мошонке раскаленные угли.

Кенни решил уточнить – на всякий случай:

– Брайс?..

– Ты чего, глухой, сука?

Кенни затих, как будто кто-то мог прислушаться, услышать, убежать и всем растрезвонить.

– Брайс ненормальная.

– Да уж, бля, это верно. Но гондон кинул меня, и я намерен очень сильно его расстроить. Все, за дело. И услышать я от вас желаю только одно: белый ублюдок мертв, и Брайс ему в этом посодействовала.

Омар с Кенни вышли.

И, поскольку Дэймонда уже рядом не было и им не грозило огрести по шее за пререкания, Кенни прорвало:

– Вот засада-то. Не-е, мне с Брайс неохота общаться. Ты с ней сам общайся.

– Бедняга. – Омар оплакивал обреченного на гибель водителя, вляпавшегося с наркотой Дэймонда. – Он даже не успеет понять, в чем дело.

– О, еще как успеет. Пока ублюдок задубеет, у него будет масса времени все обдумать.

* * *

Бадди ураганом ворвался в квартиру: на треть в панике, на две трети в шоке.

– Парис! – воззвал он, придя к выводу – за время долгого, сумасшедшего, феерического пробега от гастронома до дома, – что Парис может ему помочь. Парис все уладит. Парис найдет выход. На расклейке афиш Парису, может, и слабо вкалывать, но по сравнению с Бадди он, Парис, самый настоящий гений. Бадди признавал это. Говорил ему Парис: не якшайся с Альфом. Говорил ему Парис: с этим Альфом горя не оберешься. Парис... – Парис!..

Молчание.

Ответа нет, остается метаться по маленькому помещению, как забравшаяся в лабиринт крыса. В бурлившем в нем коктейле из шока и паники стала преобладать паника.

Нет Париса, нет помощи.

Нет помощи, нет ответов.

Нет ответов, нет выхода. Рано или поздно копы накроют засвеченный склад наркотиков. Рано или поздно копы найдут машину и нафаршированного пулями Альфа. И им не понадобится перегревать мозги, чтобы увидеть связь между машиной и Бадди. Бадди, по-прежнему сжимающим в руке сверток с героином.

Тело Бадди исполнило краткую судорожную джигу.

Сколько влепят тебе копы за причастность к кровавым разборкам наркомафии? На сколько это потянет?

От мыслей, распиравших голову у Бадди, подкашивались ноги. Происходило то, чего не должно было происходить. Вместо крутого карьерного взлета в сфере наркоторговли и посадки в районе сосредоточения девочек, секса, роскоши и еще раз секса, его сносило к северу, в сторону Сан-Квентина, где в него будут сливать сперму уголовники, тянущие срок за групповое изнасилование, либо члены "Белого арийского сопротивления", севшие за попытку сместить правительство с его мягких комфортабельных кресел. Так отчетливо увидел Бадди свое будущее.

Он тихонько хмыкнул. Хоть половой жизнью заживет. Ага. Обхохочешься.

– Парис! – воззвал он и тут же воззвал еще раз. И снова никто не откликнулся.

На работе! Вот где он должен быть: в гастрономе "24/7". Нужно пойти и разыскать его.

Стоп!

Сначала скинуть наркотики, потом идти разыскивать Париса.

В спальню. Под кровать.

Нет!

Под кроватью Париса – вот где нужно спрятать. Понимаешь, если налетят копы, может быть, они... Бадди не знал, что они будут делать, но его истощенному рассудку идея скинуть наркотики под кровать Париса взамен своей показалась самым блестящим итогом мозгового штурма.

Рюкзак. Бадди сунул в него коричневый сверток и запихал под кровать.

На улицу. И – в "24/7".

Парис что-нибудь придумает. Парис найдет выход. Парис все уладит.

* * *

– Нам нужен Парис.

– А Елена не нужна?

Джей с Маркусом слышали это уже в третий раз. Ну почти в третий. Один из менеджеров "24/ 7" вовсе заявил: "Это город такой, что ли? " Менеджерами "24/7" образованные люди не работают.

Маркус внес уточнение, как ему уже доводилось делать дважды:

– Нам нужен служащий по имени Парис.

– Что это, черт возьми, за имя такое? – проскрипел хозяин. – Пидерское имя какое-то?

Джей закусил губу.

– У вас работает Парис? – спросил Маркус.

– Пидерское имя какое-то.

Владелец был белый. Белым не очень-то нравится быть владельцами гастрономов. Белые считают, что если уж быть менеджером, так непременно "Ай-би-эм", или "Боинга", или, в крайнем – самом крайнем – случае, "Макдоналдса" в каком-нибудь захолустном уголке округа Ориндж. Любой белый, знающий себе цену, считает, что гастрономы существуют для того, чтобы ими владели выходцы с Ближнего Востока, корейцы, изредка испанцы и еще реже негры. Так что белому, работающему там, где рискуют показываться одни цветные, явно не посчастливилось.

Вот и этому не посчастливилось.

– Пидерское имя какое-то, слащавое больно.

Джей в этот день тоже не погулять вышел. Джей вырос в семье, связанной с шоу-бизнесом. Ну вроде того. Его отец был визажистом на одной из сан-францисских телестудий. Его мать... Ну, по той или иной причине, его мамаша слиняла, когда Джей был еще совсем маленький. Отец Джея неплохо справлялся за двоих, так что Джей не особенно скучал по мамаше и не особенно ее помнил. Зато Джей помнил, причем с раннего детства, что он обожал Голливуд. Он любил кино: шик, блеск, сочные, радужные цвета. Крупнобюджетный мюзикл с Джуди Гарланд или угрюмо-реалистические потуги поздней Барбары Стрейзанд – в кино Джей всегда открывал для себя нечто необычайное. Какое еще достижение человечества может так будоражить – заставлять людей смеяться, плакать, а то и петь? Джей приехал в Лос-Анджелес, в Голливуд, в Тинзелтаун, Город Мишуры, с надеждой, желанием и мечтой устроиться костюмером или парикмахером, а может, и визажистом, как отец. Но его главным желанием, надеждой, мечтой по приезде в Голливуд было прикоснуться к чудесному, волшебному, обворожительному миру кино. Первой его должностью по приезде в город стала должность экспедитора в агентстве. Его взяли в штат, потом он занял место второго секретаря Чэда Бейлиса. И вот он здесь – он не укладывает волосы, не наносит грим, он всего лишь желает спросить насчет субъекта по имени Парис и, если не получит ответа, направится к следующему владельцу "24/7", по пути задаваясь коренными вопросами бытия типа "как же я дошел до жизни такой".

Джей сказал:

– Так "да" или "нет"?

– Вот пристал. Нет тут никаких Парисов.

Маркус с Джеем двинулись к выходу.

– Только время отнимают. Даже не взяли ни черта, – буркнул им вслед менеджер и пошел вытирать лужу на кафельном полу под разливочным автоматом.

* * *

"В районе БХ". "Б" это Беверли, а "X" это Хиллз. Именно так лос-анджелесские домовладельцы описывали свои дома, если те хоть каким-то боком примыкали к району с почтовым индексом 90210. "В районе БХ" означало только то, что вам придется платить по расценкам Беверли-Хиллз, не имея удовольствия проживать там на самом деле.

Квартира Кайлы – ее квартира – была именно такая, в районе Беверли-Хиллз. Нормальная квартирка. Габариты нормальные. Чуть больше, чем полагалось Кайле по рангу. Она не случайно жила именно так, не совсем по средствам. Нельзя сказать, что это был блеф, что Кайле хотелось попонтоваться. Спросите у нее самой, и она расскажет вам: необходимость все это содержать заставляла ее лучше работать, брать сверхурочные заказы. Такова была Кайла. Девушка, которая много чего могла иметь на халяву, но хотела все заработать своим трудом.

Улица, где не по средствам жила Кайла, называлась Суолл, и на Суолл, в доме Кайлы оказался Парис.

Он позвонил в звонок.

Треньк.

– Алло? – Даже плохая связь и дешевый, шипящий динамик домофона не притушили чувственности в голосе Кайлы.

– Это Парис.

Еще раз тренькнуло. Несколько раз подряд. Раздался сигнал, и замок щелкнул. Парис открыл дверь и вошел. Наверх. Третий этаж. Дверь Кайлы.

Тут Парис вспомнил.

Лицо Кайлы, искаженное презрением. Дверь, захлопывающаяся перед его носом. Слова, брошенные Кайлой ему в лицо: "Ты неудачник!"

Но так было раньше. До вчерашней ночи, до сегодняшнего утра, до головокружительного скачка фортуны, прыжка судьбы и взлета удачи. Теперь Парис шел к Кайле в новом качестве. Теперь он был заряжен позитивностью и энтузиазмом как человек, которого только что капитально отремонтировали за миллион долларов. Леди и джентльмены, девчонки и мальчишки, встречайте полностью обновленного Париса.

Парис постучал в дверь. Она открылась, и перед ним появилась Кайла. Каждый раз, видя Кайлу, глядя на нее, любуясь ею, он думал об одном и том же: в списке ее прелестей груди далеко не на первом месте. Но даже это говорит о многом. У нее были чудесные груди. Отличные, большие. Не уродливо большие, а комфортно умещающиеся в широкой мужской ладони. Две маленькие выпуклости восходили изгибом к набухшим соскам, которые, казалось, были постоянно напряжены. Когда Кайла надевала что-нибудь обтягивающее, ее соски словно нацеливались выколоть тебе глаза. И все же...

Груди это далеко не главное.

Офигительная женщина.

У нее была чудесная кожа. Нежная, мягкая и гладкая кожа, ровная по тону и фактуре. С такой кожей может родиться только дитя негра и азиатки, а она и была таким ребенком.

Офигительная женщина.

Все остальное – еще лучше. Каждый миллиметр этого плода смешения рас. Глаза, разумеется. Острые, узкие, густо-черные восточные глаза. Экзотические черты лица. Тело: очерченное, вылепленное, выточенное так, будто над ним поработал Микеланджело со товарищи. Волосы – роскошная грива. Такая пышная, словно налитая жизненными соками того же тонуса и крепости, что и само тело.

Короче, офигительная женщина.

Парис вдруг как-то весь поджался: его новообретенная финансовая мощь и маскулинность поблекли в ее присутствии. Рядом с ее огнем ложная самоуверенность и мачистская спесь не стоили ни цента.

Кайла отошла от двери и вернулась к тому, чем занималась до появления Париса – к уборке комнат, приведению себя в порядок или чему-то в этом роде, – потратив лишь секунду на то, чтобы смерить Париса уничтожающим взглядом.

– Чего ты хочешь? – спросила она у Париса, обращаясь к столу, с которого стирала пыль.

Парис вошел, закрыл дверь, давая ей понять, что пробудет тут некоторое время. Ему в нос ударил запах красного жасмина. У Кайлы дома всегда пахло красным жасмином. На балконе было маленькое жасминовое деревце. На камине стояла свеча с запахом красного жасмина. Кайла возжигала жасминовые благовония и принимала ванну с жасминовым маслом. Запах красного жасмина не самый популярный в мире запах, и когда Парис чуял его, он всегда вспоминал Кайлу. Кажется, с тех пор как они расстались, этот запах чудился ему все чаще и чаще.

– Привет, малютка, – сказал Парис.

– Не называй меня малюткой. Чего пришел?

– Хочу поговорить.

Кайла вскинула брови:

– Можно подумать, ты умеешь что-то еще.

– У меня кое-что есть.

– Не сомневаюсь.

– На этот раз я не шучу, малютка.

– Ага. Не шутишь. Точно так же ты не шутил последний раз, когда собирался достать денег и снять кино. Когда этих певцов пытался раскручивать. Когда ты...

– Теперь все иначе.

Пятно на столе, похоже, всецело занимало Кайлу. Она ожесточенно терла его бумажными салфетками, губкой и сверхэффективным чистящим средством формулы 409.

– Конечно, – сказала она, не отрываясь.

– В самом деле...

– Ты пишешь сценарий? Ты собрался фотографировать моделей? Куда тебя на этот раз занесло? Чему ты почти уже собрался посвятить свою жизнь?

– Я больше не играю ни в какие игры. Дело верное. Миллион долларов.

Парис наконец добился внимания Кайлы. Парис добился того, чего ему добиваться не следовало, – Кайла взбесилась.

– Убирайся отсюда! – Жар ее слов мог бы опалить ему брови.

– Послушай меня, малютка. Это...

– Я тебе сказала! НЕ СМЕЙ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ МАЛЮТКОЙ!

– В этот раз...

– В этот раз, как и в предыдущий раз, как и всякий раз, – и тебе все еще недостаточно. Меня тошнит от этих разговоров, от этих фантазий, от неосуществимых проектов. Мне нужно что-то реальное. По крайней мере, более реальное, чем то, что есть у тебя.

– Что значит "реальное"? Играть покойницу в фильме класса Б? Сначала трахаешься, потом умираешь.

– Это не так уж мало, Парис. Да, это не бог весть что – дрянные роли в дрянном кино, но я добилась этого своим трудом. Трудом. Я могу посмотреть на все, что у меня есть, и сказать: я это заработала. Ты хоть знаешь, как пишется "заработать"? А если не знаешь, тебя небось даже на то, чтобы в словаре посмотреть, не хватит.

Кайла владела сарказмом, как иные владеют боевым искусством. Она могла им убить.

– Не базарь. Я себе на хлеб зарабатываю. У меня есть работа.

– У тебя есть работа или ты еле-еле сводишь концы с концами? А давно ли ты последний раз говорил себе, что с прозябанием покончено бесповоротно?

Давно ли? После тридцати ночей службы в гастрономе "24/7" желание Париса уволиться набухло гнойником, который ему очень хотелось выдавить.

Поставив Париса на место, Кайла продолжила наступление.

– Этот... миллион долларов. Сколько часов честного труда ты потратил на то, чтоб его заработать? Сколько собственного пота, крови и ума вложил?

Парис молча тер одну ногу о другую. Кайла покачала головой. Она была раздражена до предела.

– Знаешь, в чем твоя проблема?

– Нет. Может, расскажешь мне, в чем моя проблема?

– Ты жил на всем готовом. Тебе все само шло в руки. Чудесная загородная жизнь в Ирвайне. Белая изгородь и маленькие красненькие корпуса школы. Чуть дальше по улице Оззи и Гарриет, в соседнем доме Бив[7], а мамуля с папулей дают тебе все, что ты пожелаешь.

– Прости, что не сбежал со шпаной и не устроил кражу со взломом. Тогда бы я нравился тебе больше?

– Ты нравился бы мне больше, если бы в тебе была одержимость. Ты нравился бы мне больше, если бы тебе хватало огня биться за что-то, а не мечтать, что все свалится на тебя само. Парис, черт возьми, взгляни на себя, взгляни на свою жизнь. Когда настало время проявить самостоятельность, ты прикатил в Лос-Анджелес, потому что это под боком. Ты рвешься в шоу-бизнес, чтобы жить припеваючи. А как только тебя прижмет и тебе не хватает на еду или на квартплату, кому ты первым делом звонишь?

Парис открыл рот. Кайла опередила его:

– Из меня ты уже что мог вытянул, кто на очереди?

Парис на секунду открыл рот и сразу закрыл, не сказав ничего в свою защиту. Он знал, о чем речь. Он знал, куда звонить. Десятизначный номер, начинающийся с междугородного кода 714.

– Черт возьми, Парис, тебе уже поздно быть бездельником, но еще рано быть бродягой. Ты никогда не мог довести дело до конца, и теперь тебе нечем доказать, что ты на что-то способен.

Мощные удары достигли цели. Все до одного. Они должны были выбить Париса из игры. И выбили бы, если бы он ничем не располагал. А он кое-чем располагал. Он располагал кассетой стоимостью один миллион долларов и теперь намеревался получить то единственное, что ему всегда было нужно. Ее.

– Малютка... малютка, как ты не понимаешь? На этот раз все реально; тут уже без вариантов. – Пробив брешь, Парис тронул Кайлу за плечи, обнял ее. Ее дельтовидные мышцы, крепкие, как и все остальное тело, дрогнули в его руках. – На этот раз я пробьюсь. И когда я получу деньги, тебе больше не нужно будет бегать на прослушивания вместе с сотней девок, чтобы получить пару вшивых ролей в каком-нибудь поганом сериале. Миллион долларов. Распорядиться ими как следует – и ты вообще никаких забот не будешь знать.

– Парис...

– На этот раз я добьюсь своего, малютка. Добьюсь ради тебя. Ради нас.

Ничтожный фантазер, мечтатель... однако довольно приятно было вернуться в объятия Париса. Как разношенную туфлю надеть.

Просто.

Вот как она жила с ним, вспомнила Кайла: полтора года они были вместе, у них был роман. В самом деле просто. Но так можно жить, если не нужно заботиться о деньгах и работе. Чего заботиться, если нет ни того, ни другого? На квартиру кое-как наскребем. На еду где-нибудь раздобудем. А дни можно проводить в мечтах о лучших временах. В перспективе маячат быстрые машины, дорогие рестораны, отвязные каникулы, а средства на все это... откуда-нибудь появятся. Контракт с киностудией или с фирмой звукозаписи, новое хитовое телешоу – Парис когда-нибудь станет сценаристом. Смотри на вещи проще.

Проще смотри.

Не потому ли ее к нему и тянуло – сильнее, чем к другим лос-анджелесским парням, убежденным в своих правах на все, что у нее есть? Эта застенчивость, эти его воздушные замки, от которых Кайла балдела...

Да, Кайле нравились прикосновения Париса. Его стремление смотреть на вещи проще ей тоже нравилось. Почему бы и нет? Может, уже достаточно надрывать задницу? Почему бы не отдаться на волю волн? Ведь им с Парисом было не так уж и плохо вместе, правда же? Случались скандалы, драки и взаимные пожелания "убираться в жопу", но виной всему этому была обыкновенная любовная страсть. Какие же любовники откажут себе в удовольствии немного поскандалить?

Боже, как нравятся Кайле прикосновения Париса. И что-то еще. Что-то большее. Что-то такое, чего не было, когда они последний раз обнимались. Привкус власти. Привкус могущества. Может быть, она почувствовала привкус денег?

На мгновение все стало как прежде – старые фото, подержанные воспоминания: Парис обнимает Кайлу, Кайла улыбается. Они вместе, им хорошо.

На мгновение все стало так.

Время имеет свойство проходить.

Она почувствовала, что опускается.

Хуже того.

Она почувствовала, что падает.

Глубже и глубже.

Она почувствовала, что сейчас у нее из-под ног вышибут табуретку и на кончике веревки затянется роковая петля. Веревкой был Парис, и этой веревки Кайле хватило бы, чтоб удавиться.

Все, все. Довольно.

Кайла вытравила из себя Париса и успешно прошла период посттравматической адаптации. Она пересмотрела свои отношения с этим мужчиной. Драки между ними были именно драки, а никак не любовные игры. Они абсолютно искренне посылали друг друга в задницу. И вообще: Кайле не хотелось, чтобы все снова стало легко.

И вот теперь, пережив все это, разве она может хоть на долю секунды снизойти до этого недозрелого, недоделанного недоноска, опять забившего себе голову какой-то туфтой?

Нет, не может.

– Убирайся! – Ни в коем случае. Ни за что.

– Кайла...

– Для меня все умерло, Парис. Ты умер для меня. Все кончено, понимаешь? То, что было между нами, прошло. Так что давай. Тебя ждут большие деньги... Купи себе на них жизнь.

Но Парис хотел купить только ее, только ее хотел, Кайлу. Он хотел ее. Он любил ее. Она ему не принадлежала. Она не могла ему принадлежать. Прежде не могла. Никогда не сможет. Кайла была неумолима, как фатальный диагноз: между ними все кончено.

И Парис ушел. Последнее дуновение красного жасмина – и Париса как не бывало.

Он, должно быть, страшно переживал, что ему в очередной раз дали отставку: Кайла, с криком захлопнувшая дверь, подарила Парису незабудку, которая будет вновь и вновь напоминать ему о том, что он неудачник, неудачник и никто больше, и навсегда останется неудачником. И боль разлуки, осознание, что все бренно в этом мире, – это для него должно быть просто невыносимо.

Должно быть.

А не было.

На этот раз, против обыкновения, Парис не слышал, как хлопнула дверь, как визгливо-истошным голосом ему указали его место. На этот раз, против обыкновения, он не задержался за дверью, крича, рыдая, обрывая звонок, пробивая молитвами о прощении и помиловании дюймовый слой древесины. На этот раз, против обыкновения, у Париса, хоть он и потерял женщину, перина была подбита миллионом долларов – для мягкой посадки.

На этот раз, против обыкновения, Парис ушел с легким сердцем.

* * *

Что касается гастрономов "24/7", то Маркус с Джеем приходили к выводу: между всеми этими гастрономами существует эдакое приятное сходство. Зайди в один – и узнаешь, где в любом другом найти замороженные буррито, размещенные напротив лотка с хот-догами, от которого рукой подать до бутыли "Биг Газзл", которую можно прихватить на пути к прилавку, с которого можно взять на пути к выходу пригоршню "Спим Джим". Побывать в одном гастрономе"24/7" – значит побывать во всех остальных. Маркус с Джеем побывали уже в шести. Теперь они направлялись в седьмой. За прилавком стоял человек. Маркус двинулся прямиком к нему.

– Прошу прощения, нам нужен менеджер.

Стоящий за прилавком занервничал:

– Вы насчет отравления продуктами?

Едва ли Маркус ожидал такой реплики.

– Нет.

Тогда стоявший за прилавком расплылся в улыбке:

– Я менеджер. Мистер Башир. Чем могу быть полезен?

– Мы одного человека разыскиваем, служащего гастронома "24/7". – Устав от хохм на тему Париса, Маркус модифицировал вводную часть: – У вас не работает некто по имени Парис?

– Парис? Он что-нибудь натворил? Вы из полиции?

Джей:

– Мы...

Почуяв жареное, Маркус прервал напарника, пока тот не сболтнул чего не надо.

– Мы не вправе пускаться в детали. Можем только сообщить вам, что мы агенты.

– Агенты... – Башир посмотрел на ребят: костюмы, солнечные очки. Башир приуныл. – А, мое почтение. Из ФБР, значит.

Маркус быстренько раскинул мозгами. Нервный азиат решил, что они с Джеем работают на федеральные службы. Это поможет избежать многих накладок.

– Да.

– Что? – вздрогнул Джей, но тут же поддакнул Маркусу: – Да. Непохожи?

– Я бесконечно счастлив служить представителям власти. – Башир испытывал мощный патриотический подъем. – Где же еще, как не на этой великой земле свободы и равноправия, эмигранту вроде меня могли доверить все это? – Башир широко простер руки, сбив по пути рекламный щит "Чиклетс-Сертс-Тик-Так."

– Насчет Париса. Припомните, не видели ли вы его с молодым человеком лет двадцати с небольшим? Белым?

– Белый такой малый?..

– Длинные светлые волосы, темно-синие глаза. – Джей пустился в подробные описания. – Такой... выделяющийся. Не то чтобы пижон. То есть совсем не пижон.

– Да, да, да. Помню такого. На стоянке. Он, кажется, уехал вместе с Парисом. Он очень паршиво выглядел, этот парень, но, по мне, все белые какие-то болезненные. Кожа бле-е-дная такая. Как...

– Фамилия? – спросил Маркус.

– ...у мертвеца. Во-во, такая, как у мертвеца, кожа.

Маркус повторил вопрос, жестче:

– Его фамилия, Париса этого, фамилия его как?

– Скотт. Парис Скотт. Но я не...

К дверной ручке гастронома "24/7" со стороны улицы протягивалась рука Бадди. Он застыл на полном ходу, уже наполовину открыв дверь, при виде Башира, беседующего с двумя типами в темных очках и в штатском.

Башир указал пальцем на Бадди:

– А вон. Вон тот парень. Он с Парисом вместе живет. – Бадди: – Поди-ка сюда, Бадди. Это люди из ФБР.

ФБР? Это все, что требовалось услышать Бадди.

Бадди взвился. Рванул. Он не понимал, куда ему надо, но понимал, что надо ему туда как можно скорее, – ракета, заправленная твердым горючим ужаса.

Марк с Джеем выскочили из супермаркета вслед за Бадди. Но страх не впрыскивал в их сердца лошадиные дозы адреналина. Их каблуки не выстукивали лихорадочную чечетку по тротуару. Они не догнали Бадди. Лос-анджелесская жара не оставила им никаких шансов.

Запыхавшийся Джей повернулся к Маркусу, который пыхтел ненамного слабее напарника.

– Ты не знаешь, – спросил он, – что его так разобрало?

* * *

Проявляя атлетические способности, о которых он ранее не подозревал, Бадди мощным рывком одолел дистанцию от универсама "24/7" до своего – их с Парисом – жилища. Он несся на красный свет. Он сметал в сторону пожилых евреев, выходящих из синагоги. Бадди не тормозил по пустякам. Бадди не позволял федералам обрести над ним перевес. Ему нужно было добраться до своей квартиры. Добравшись до квартиры, он смог бы... Чего бы он смог? Ну, что-нибудь смог бы, верно? Предпринял бы что-нибудь. Господи, ну что-то же можно предпринять.

Еще немного. Еще немного, и он обретет временное укрытие.

Еще раз обернуться. Обернувшись еще раз, увидеть, что шпики не...

Уголком глаза Бадди заметил движение. Заметил слишком поздно, чтобы затормозить. Он наткнулся на что-то, рухнул вниз. Падая, услышал чей-то визг и ворчанье. Затем почувствовал удар об асфальт и о чью-то плоть разом. О чью-то чужую плоть.

Коп!

Нет. Нет, не коп. Девушка. Бадди напряг мозги. Может, девушка – коп? На ней, правда, не было формы, не поблескивал пистолет, не сверкала бляха. Девушка как девушка; Бадди решил продолжить путь к дому.

Девушка:

– Ага, разогнался.

Протянула руки, вцепилась Бадди в ногу.

– Пусти меня!

– Расслабься! Ты никуда не идешь!

– Пусти! – Бадди попытался отпихнуть девицу, но та вцепилась в него намертво.

– Ты решил, что можно меня завалить и чесать дальше? Ты ж меня убить мог.

– Пожалуйста... Пожалуйста... – ФБР, полиция, наркокороли, Бен Ладен и, вероятно, Моссад – все они в этот момент взяли Бадди на мушку. Бадди не видел их, но, как подсказывало ему новообретенное седьмое чувство параноидального предвидения, они уже готовы спикировать на него, вонзить в него свои когти и умыкнуть его в ад, специально для него оборудованный.

– Мне больно, – заявила девица. – Я тебя на хрен засужу. Я танцовщица. Я себе на хлеб танцами зарабатываю. Я теперь танцевать не смогу, засужу тебя. Будь уверен.

Для Бадди это было уже слишком. Он начал давать сбои, как перегревшийся мотор.

– Ну отпусти меня... Прошу, отпусти меня. – Он осел вниз, растекся мелкой лужицей по бетону. Заплакал.

– Э... да не буду я тебя засуживать. – Девица ослабила хватку. – Это я так, знаешь, болтала. Вставай.

Бадди был смущен, перепуган, доведен до отчаяния и повержен: что и отлилось в слезы с пузырящимися соплями.

– Они убьют меня!

– Что? – Девица покрутила головой в поисках уличных хулиганов, маньяков, банды насильников и тому подобных ублюдков, сумасшедших, а также прочего лос-анджелесского сброда, о котором сразу вспоминает житель этого города, когда кто-то вопит о грозящей ему смертельной опасности. Она не увидела никого и ничего примечательного, кроме пожилых евреев и старлеток-неудачниц, бродивших по Фэрфэксу и уже поглядывавших на молодую женщину и плачущего возле нее на тротуаре мужчину.

Девушка:

– Кто ж тебя убить хочет?

Бадди не уловил вопроса. Он был оглушен безумным страхом.

– Я ничего не делал. Я ни в чем не замешан.

– Погоди. Не так быстро. Ты не...

– Это все Альфонсо. Меня нельзя убивать за это.

– Убивать за что? Может, мне полицию вызвать?

Это Бадди уловил.

– Никакой полиции!

– Но они...

– НИКАКОЙ ПОЛИЦИИ!

Уразумев все, что нужно, девица пошла на попятный, резко:

– Ладно, ладно, никакой полиции.

Поднявшись на ноги, Бадди сместился в сторону своего дома:

– Помоги мне войти...

Девица нервно огляделась, будто снова высматривая извращенцев, насильников или психопатов. Их по-прежнему не наблюдалось.

– Так. А что, это мысль. – Она подхватила Бадди и довела его до двери.

Бадди все еще был охвачен паникой, жутью и тому подобным, однако нашел время разглядеть девушку, сжимавшую его в объятиях. Светлые волосы, стрижка "под пажа", лицо без изъянов. Под джинсовой жилеткой, белой майкой, черными байкерскими шортами в облипку, ботинками на платформе угадывалось загорелое, изящное, великолепное, без капли жира, тело. Судя по комплекции и экипировке, этой девице было недалеко до лесбиянки, но ее выручала сексапильность, уводила от опасной черты. Крутой кипяток. Ходячее обольщение. Как мисс Энн Маргрет в "Вива Лас-Вегас", или мисс Энн Маргрет в "Гнезде убийц", или Энн Маргрет в любой миг своего существования.

Нехорошо. Нехорошо, что у нее такая фигура и такая внешность, потому что из-за паники и ужаса, владевших Бадди, инстинкт самосохранения по-прежнему подавлял его сексуальность. Представьте, в кои-то веки удалось затащить телку к себе в дом, а тут наркомафия и копы подхватились засадить патрон ему в анус.

Попав внутрь, девица закрыла дверь, опустила шторы. Возможно, Бадди заразил ее своей паранойей. Она быстро окинула взглядом спальню, ванную. Они были одни.

Бадди сполз по стенке, у которой его оставила девица, и изумленно вытаращил глаза.

– Музыку включить? – спросила девица. – А, как насчет музыки? Тебе полегчает от нее?

Бадди изумленно таращился.

Обшарпанный "Сони". Хреновина с дыркой для кассет. Раньше было стерео, но один динамик накрылся. Девица пошла шуровать по радиостанциям. Несколько станций трубили о смерти Яна Джермана, звонили фанатки и томными голосами сообщали, что заумная песня, написанная Яном в глухом наркотическом отрубе, глубоко тронула их, задела и всецело отобразила их девятнадцатилетние жизни. Девица пропустила все это, потом пропустила кантри и спид-металл, кучу мексиканщины, песню в стиле Иолли Максвелл и остановилась на "That's the Way of the World". "Земля, ветер и огонь".

Девица спросила:

– Подойдет?

Взгляд Бадди был испуганно-безучастным.

Она приблизилась к Бадди, взяла его за руку. Совсем недавно она свирепо цеплялась за его ногу, а теперь вот нежно-нежно поглаживает ему пальцы.

Она сказала:

– Посмотри на себя. Ты же дрожишь как цуцик. Все не так плохо.

– Ты ничего не знаешь. – Вконец ослабевший Бадди сполз по стенке.

Девица поддержала его, поставила на ноги.

– Расскажи мне. Расскажи мне все.

– Я даже не... Это Альф.

– Альф?

– Альфонсо. Он друг мне был. Он у-умер.

– О боже...

Девица обхватила Бадди руками.

Он навалился на нее, и если бы не она, так и валился бы, пока не брякнулся об пол. Она стала ему поддержкой и опорой. Он был для нее чем-то вроде куклы. Она баюкала его. Сперва как младенца, потом в такт легендарному стандарту ритм-энд-блюз семидесятых. Баюканье незаметно перешло в раскачиванье.

– Альф сказал, что знает одного парня. Ну, торчок какой-то, наркотиками торгует...

– Наркотиками, – проворковало эхо. Раскачивание плавно перешло в танец.

– И Альф сказал, что это проще простого – пойти и немного у него взять.

– Украсть наркотики.

Девица отвела руки и прильнула к Бадди.

Нижние половины их тел сомкнулись, сошлись впритык.

Нежный медленный танец теперь не был таким уж нежным. И таким уж медленным.

– Подрезали бы наркоты, – объяснял дальше Бадди, – сами продали бы. Бабки. Я только немного бабок подрубить хотел.

– Ну, мы все чего-то хотим.

– Я хотел... Я хотел в люди выбиться. – Бадди опять залился слезами и соплями, одновременно забубнив что-то насчет неудавшейся жизни: может, в этот момент еще тысяча человек в Лос-Анджелесе занимались тем же. – Господи, я только... если бы у меня были деньги, я мог бы... Я только хотел...

– Мы все чего-то хотим, – повторила девица.

– Я хотел нравиться людям, понимаешь? Я... это... Ну, вот у тебя есть деньги, и тогда... люди... это. Понимаешь?

Девица на секунду прекратила танцевать. Она охватила руками лицо Бадди. Похоже, ее вдруг одолела грусть.

– Еще как понимаю, – сказала она. – Я знаю, каково это. Ты хочешь, чтоб кому-то было до тебя дело. Ты хочешь, чтоб они знали, что ты... что ты лю... лю-лю... – У нее были проблемы с этим словом. – Но они не знают, и им нет никакого дела, и ты уходишь туда, куда уходишь. Ты уходишь тем, кем уходишь. – Девица обращалась к Бадди так, будто страшно хотела выяснить и отчаянно желала понять: «Если любовь так прекрасна, то почему же эту прекрасную любовь так трудно найти?»

Бадди слишком самозабвенно подергивался на соломинке страха, был слишком занят выживанием, чтобы понять, о чем толкует девица. Не важно. Уже ни о чем.

– Эй, – сказала она, отметая предыдущие думы, не допуская их до себя. – Если ты не можешь быть с любимым человеком... – Пританцовывая, она подвела Бадди к стене. – Наркотики?..

– Я не хотел наркотиками торговать. Я не хотел в это ввязываться. Я хотел только, чтобы мне подвезло разок. Ей-богу, я только разок хотел.

– Я понимаю. Правда понимаю. – Девица отпустила Бадди, и он рыхлой кучей плюхнулся на пол. Его колени оказались зажаты между ее ног.

– Там еще один был. Их, кажется, двое было. Это был... Они застрелили Альфа. Они у-убили Альфонса. Еще один был... – Вспышка. Выстрелы. Искры вразлет. Пулевые ранения и брызжущая кровь.

Кровь.

Бадди до сих пор был весь в крови, не важно, видна она или нет. Она впитывалась в него, проникая глубже и глубже. Может быть, ему уже не отмыться.

Самое время было заорать благим матом: "О господи! О боже! Он умер!"

Крепко сжимая Бадди ногами, оседлав его, девица отчаянно пыталась спасти Бадди от эпилептического припадка.

– Ну, ну. Не надо.

– Господи, господи, он мертв!

– Возьми себя в руки.

Ее наставления оказались напрасны. Бадди продолжал сходить с ума:

– Они найдут меня! Они найдут меня и тоже убьют! Я точно знаю!

– Тссссс. Расслабься. Возьми себя в руки. – Сладкие слова. Теплое дыхание. Они уняли сердцебиение Бадди, втерлись к нему в доверие, выманили из западни. – Вот так. Ты в норме? Отходишь?

– Я... По-моему...

– Скоро все будет хорошо. – Она тронула пальцами волосы Бадди, потеребила их. – Все будет хорошо.

Удивительно, но все, казалось, шло к тому. Казалось, в сильных и нежных руках этой девушки тяжелое помешательство, с которым он борется, в ближайшее же время сойдет на нет, рассеется и, уж по крайней мере, перестанет быть таким невыносимым. Все как-нибудь обойдется.

Бадди был спасен. Эта сногсшибательная блондинка, святая женщина, Мать Тереза, вновь рожденная в обличье секс-бомбы, сошла с жарких, жестоких лос-анджелесских тротуаров и спасла его. Он на скорую руку помолился за ее здравие и за то, чтоб в процессе искупления не утянуть ее за собой в пучину греха.

Святая Блондинка глубоко вздохнула и – надвинувшись высокой грудью на Бадди, переключив скорость – перешла к неприятной теме:

– Итак, у меня остался к тебе всего один вопрос.

Все, что тебе угодно, Святая Блондинка, подумал Бадди. Все, что тебе угодно.

– Где наркотики моего шефа?

Бабах.

– Что?..

– Наркотики Дэймонда – где они?

Даже после того, как она задала вопрос вторично, понадобилась секунда, чтобы очевидность всем своим грузом вломилась в крепкий череп Бадди. Эта девушка, в которую он случайно врезался около своего дома, оказалась не простой девушкой, и врезался он в нее совсем не случайно. Блондинка, оккупировавшая его колени, – это стремная шмара, бандитская шестерка, и двести процентов гарантии, что ее нанял тип, которого они с Альфом пытались грабануть и которому, видимо, был нужен Бадди, причем мертвый Бадди.

Бадди тут же попытался вскочить, отскочить и выскочить – куда угодно, прочь от девицы. Она крепко обосновалась на его ногах, так что ему оставалось только биться как рыба на песке.

Откуда-то из-за спины, из-под жилетки, девица выудила никелированный пистолет 38-го калибра, поставив точку в дебатах о том, кто куда идет.

– Спокойно, козел, не то я тебя, как бутылку шампанского, откупорю! – Вся сладость, весь свет, которыми обладал падший ангел, были отброшены – им на смену пришел ледяной взгляд.

Взгляд, на который Бадди ответил хныканьем.

– И кончай реветь. – Насмешливо: – Ой-ой-ой, она пристрелит меня, пристрелит меня.

Бадди хныкал по-прежнему.

Свободной рукой девица достала пачку "Кэмел", двадцать пять штук в пачке, сунула сигарету меж пухлых губ, чиркнула зажигалкой "Зиппо".

– Что, по-твоему, должно произойти, если ты воруешь у людей наркотики?

Сигарета ворочалась у девицы во рту, когда она разговаривала.

– Хочешь играть во взрослые игры? Придется играть по взрослым правилам. Так что закрой рот и смирись со своей участью. Для начала у меня есть к тебе пара вопросов.

Бадди выпалил на предельной скорости:

– У меня нет наркотиков.

Девица не колебалась. Она вынула изо рта сигарету и засадила горящим концом в щеку Бадди. В диаметре сигарета была меньше дюйма, но кончик ее причинил боль сильнее, глубже и продолжительнее, чем Бадди мог вообразить, а запах паленой плоти, сопутствовавший шипению, придал остроты его ощущениям. Бадди кричал, упирался, но девица сидела на нем верхом, так что деться ему было некуда и не было выбора – только сидеть и ощущать жжение.

Наконец девица прекратила поджаривать Бадди. Она отдернула сигарету, сунула ее себе в рот и втянула дым в легкие.

Она сказала:

– Не стоит отвечать на вопросы, прежде чем я их задаю. Это как "Риск"[8]: даже если ты из этих сучьих умников-азиатов и знаешь ответ, нужно ждать, пока Алекс договорит вопрос до конца, ясно?

Бормотание сквозь всхлипывания:

– Блядь.

– Почти. Брайс. Значит, так. Вопрос номер один. Ты, наверное, догадываешься, какой именно. Где наркотики моего шефа?

– У меня нет наркотиков, – сказал Бадди; у него мелькнула мысль, что не иметь наркотиков означает, возможно, остаться в живых.

Сигарета была повторно извлечена изо рта Брайс и прижата к лицу Бадди. В сопровождении надлежащих воплей и подергиваний. Чуть позже, на минуту перестав подпаливать Бадди, Брайс сделала еще одну долгую затяжку, несмотря на то, что сигарета была сильно измята.

– Ответ неверный. Слушай, они нашли труп твоего дружка, твою машину. Вы, ребята, оказались парочкой дундуков, и с моего места, – она поерзала у Бадди на коленях, – ты выглядишь не убедительнее. Значит, расклад такой: я девушка одинокая, времени у меня полно, сигарет целая пачка, и я тобой еще вдоволь налюбуюсь. Так что давай перейдем к серьезному диалогу.

Сам собой, повинуясь давно забытому инстинкту самосохранения, у Бадди расстроился желудок. Недопереваренная пища беспрепятственно пролетела к его анусу, и фекалии с хлюпаньем вывалились из-под него, распылившись на пути к полу на множество зловонных частиц. Это был запах страха. Брайс вдохнула его полной грудью.

* * *

Это можно было назвать комнатой отдыха. По сути, это было дополнительное складское помещение, где стояла пустая тара, со дня на день вновь пойдущая в оборот, швабра, ведро, веник и прочий уборочный инвентарь, которым подтирали то, что проливалось на пол гастронома "24/7", и забытый ящик кондитерских изделий "Хостесс" – таких же свежих, как в день доставки – четыре года и три месяца назад. Так что, по сути, это было дополнительное складское помещение, но мистер Башир поместил туда стул, радио, пару маленьких шкафчиков и назвал это комнатой отдыха для персонала, – ни один менеджер "24/7" не был способен сделать такое во благо гнувших на него спину служащих.

Мистер Башир открыл один из этих шкафчиков – шкафчик Париса – и стоял, пока Маркус и Джей в нем копались. Солнечные очки, пара носков, дезодорант, зубная щетка...

Либо, решил Маркус, этот Парис переодевался здесь, либо он надеется стать единственным в Америке продавцом ночного универсама, к которому девушки приходят в подсобку. Нашлось еще какое-то барахло, но пленки не было. Записей позднего Яна Джермана не было.

Зато была фотография. Парень с красоткой – полунегритянкой, полуазиаткой – стоят, взявшись за руки, на границе города и пустыни, перед обведенным золотой каемкой щитом с красными и синими буквами на белом фоне: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЛЕГЕНДАРНЫЙ ЛАС-ВЕГАС, ШТАТ НЕВАДА. Маркус показал бирку Баширу:

– Это он?

– Да, да. Это Парис. – Виновато: – Мне все же не следовало допускать вас до его личных вещей.

– Могу заверить, что ваша помощь будет отмечена и вознаграждена правительством Соединенных Штатов, – взволнованно тявкнул Джей, окончательно вжившийся в свою маленькую роль полицейского.

– Заткнись, – сказал Маркус Джею. И Баширу: – Вы можете дать нам его адрес?

– Я... Я ведь не знаю. – Башир переживал нешуточный внутренний конфликт: образцовый гражданин против образцового менеджера "24/7". – Так что именно, вы говорите, натворил Парис?

– Это вам знать не обязательно. – Маркус был тверд, как стальной клинок.

– Но он мой служащий. И притом хороший. Если вы говорите, он что-то натворил, то почему же вы не можете сказать, что именно?

– Мистер... Башир, так, кажется? Вам известно, что такое соучастие в преступлении?

– Я...

– Вам известно, что такое препятствование отправлению правосудия?

– Препятс...

– Это скороговорка такая, но за пятнадцать тире двадцать пять лет у вас будет достаточно времени поупражняться.

Испарина. Гусиная кожа. Тяжелая борьба образцового гражданина с образцовым менеджером "24/7".

– Но... я не совсем...

Джей стоял, вслушиваясь и наблюдая за жестокой игрой, которую вел Маркус. Это было захватывающе. Джей чувствовал, что взволнован.

– Кстати, – громко поинтересовался Маркус, – а ваши иммиграционные документы... они в порядке?

* * *

Оголенная плоть Бадди послужила холстом для художника особого типа. Специальность Брайс? Назовем это так: делать человеку больно всеми доступными способами. А плоть под разодранной рубашкой Бадди открывала огромные креативные возможности.

Раны из солидной коллекции Бадди были в основном следами всевозможных сигаретных ожогов разной степени: средней, тяжелой и очень тяжелой. Лучше всего Брайс удавались последние: глубокие язвы с белесыми краями, окруженные вздувшейся вишнево-красной кожей, похожие на кратеры вулканов. Они даже начали слегка гноиться, эти ожоги, – еще бы, ведь Брайс возилась с Бадди уже бесконечные час и восемнадцать минут, – набухая жирным желтым гноем, который пузырился и вытекал, если слабо надавить. А Брайс давила неслабо. Бадди омывало елейным сиропом, непрерывно вырабатывавшимся у него под кожей и поступавшим на поверхность.

Другие ожоги, более свежие, имели красно-черный оттенок, и единственное, что оттуда вытекало, это кровь.

Вообще Бадди был уже декорирован стандартным набором ссадин, порезов и рваных ран, составляющим типовую программу пыточного сеанса. Уникальным рубцом был только тисненый след от подошвы "тимберленд", украсивший спину Бадди в том месте, куда Брайс наступила обутой в ботинок ножкой.

Бадди начал припоминать, что на него наступили. Бадди начал припоминать многое из произошедшего за последний час восемнадцать минут. Он вернулся назад, но только когда Брайс завершила свое священнодействие: на тот период он отключился. Увы... не настолько отключился, чтобы не чувствовать каждый ожог, каждый пинок, каждый удар свинчаткой, которыми одаривала его Брайс. Выйдя из ступора, он осознал, что один в гостиной. Но в доме он был не один. С кухни доносился грохот тарелок, кухонных принадлежностей, кастрюль и опрокидываемых сковородок. Брайс искала наркотики. Судя по перевернутой вверх дном гостиной, вернее, по тому ее участку, который был доступен не налитому кровью и не-заплывшему глазу Бадди, за время его отключки она уже успела там все перелопатить.

Но раз она продолжала рыскать и копаться, значит, пока не добралась до спальни, не заглянула в рюкзак, лежащий под кроватью Париса. Значит, он, Бадди, не раскололся. Хоть и мучился, и сознание терял, но не выдал Брайс свой тайник в соседней комнате.

Бадди победоносно хмыкнул.

Ему всегда говорили, что даже в самый погожий, залитый солнечным светом полдень он, Бадди, есть не кто иной, как маленький трусливый гаденыш. Ему говорил об этом Альфонсо. Альф говорил ему об этом очень часто, вот Бадди и подписался на авантюру с героином – чтоб все поняли, кто есть кто.

Альф мертв. Альф мертв, а Бадди пока еще, в общем, жив.

Более того.

Сигареты иссякали, пачка уходила за пачкой, Брайс неустанно покрывала ожогами тело Бадди, но он ей ничего не выдал. Ни слова не сказал. Вопли – да, и в большом количестве, но – ни слова.

Ну и кто тут гаденыш? Бадди посмеялся над Альфом в аду и над Брайс на кухне. Попробовал посмеяться, но рев радиоприемника забивал его истошные вопли, так что Брайс не услышала слабый голос, с трудом выдавленный из распухших, в нарывах, губ, свисающих с окровавленной, раздутой, излупцованной физиономии.

Кто тут гаде...

Дверь.

Бадди заметил ее краем глаза, и его мысли покатили по другому пути.

Дверь. В противоположном углу комнаты – входная дверь, ведущая наружу, где есть люди. Люди... они могут прийти на помощь, спасти Бадди, вырвав его из зловещего сна, в котором он пребывал.

Дверь. Брайс была на кухне, а дверь поджидала Бадди. Бадди нужно было всего-то подойти к двери, открыть ее и добраться до славных, готовых помочь зверски избитому и истерзанному земляку лос-анджелесцев.

Но он не мог подойти.

Брайс что-то сделала с его ногами. Что-то такое, из-за чего Бадди не хотел смотреть вниз, зная наверняка, что им станет от этого еще больнее.

Но он мог ползти. Да, точно. Ползти – это он мог делать с новообретенной сноровкой. Вот Бадди и пополз в сторону двери, только он не то чтобы полз, а совершал нечто гораздо менее очевидное. Вроде бы как морской лев, перемещающийся по акру битого, не вполне укатанного стекла. Бадди выбрасывал вперед руки, потом подтягивал туловище. Каждый пройденный миллиметр сопровождался хрюканьем, стоном и рыком.

Брайс по-прежнему была на кухне, искала наркотики, поэтому не заметила уползающего Бадди. А радио, не позволявшее Бадди получить помощь со стороны, теперь давало ему возможность оставаться незамеченным.

Выбросить вперед руки, подтянуть туловище.

Так, доползти до двери, а там уже все будет хорошо, увещевал сам себя разум Бадди. На улице люди. Там добрые самаритяне, полиция и, быть может, части ВВС, которые разделаются с этой сукой. На улице все прекрасно и замечательно, и там уже больше не будет сигарет. Господи, пусть больше не будет сигарет. Пусть во всей вселенной больше не будет сигарет.

Выбросить вперед руки, подтянуть туловище. Три миллиметра пройдено. Впереди миля.

Он сможет сделать это. Он способен. Он сможет, если Брайс останется на кухне еще около часа. Еще часок...

Песня по радио затихла, перетекла в другую. Раздались гитарные раскаты семидесятых.

Не успели прозвучать первые несколько тактов песни, как с кухни раздался визг Брайс. Она влетела в гостиную.

Бадди перестал двигаться, как будто его неподвижность могла каким-то образом вписать его самого, рубцы и гнойные нарывы, влачимые им к двери, в обстановку комнаты: тут, Брайс, всего лишь умирающий человек, не более.

Он понимал, что ничего не выйдет.

Он понимал, что она заметит.

Она не заметила.

Брайс всего-навсего подошла к раздолбанному "Сони". Врубила его на всю катушку. "Hey you" в исполнении "Бахман-Тэрнер-Овердрайв" сотрясло стены.

– Обожаю эту песню! – по-девчоночьи завизжала Брайс.

И стала танцевать. Прямо посреди комнаты. Успев приспособить какого-то хмыря под пепельницу и собираясь продолжить поиски наркотиков в его квартире, она вполне профессионально двигалась и так же профессионально улыбалась. Ей недоставало только высоких сапог а-ля Нэнси Синатра, с молниями на икрах. Брайс так сотрясала своими телесами, что кажется, саму себя завораживала. В области таза у нее работал огромной мощности механизм соблазна. Скорее всего, она таким образом угробила мужчин не меньше, чем сигаретами.

Ее голова моталась.

Ее тело билось под гитарный рокот.

Ее грудь вела себя так, будто желала убедить всех в своем существовании.

В общем, зрелище что надо, было бы кому смотреть. А смотреть было некому, разве что Бадди, а Бадди – пока Брайс оттягивалась под навороты толстых канадских рокеров – еще раз попытался отползти к двери. На этот раз он прополз два миллиметра вместо одного.

Выбросить вперед руки, подтянуть туловище. Как больно!

Брайс подняла руки, помахала ими над головой. У нее был голый пупок. В пупке торчало платиновое кольцо.

Выбросить вперед руки... Руки уперлись в дерево. Дверь! Самая прекрасная дверь в истории человечества. Теперь руки не вперед, а вверх. У Бадди хватало сил оперировать только одной рукой. Рука протянулась, нащупала ручку, повертела ее. Рука была слабая, по ладони бежала кровь, поэтому жест стал крупным событием. Еще раз – протянулась, нащупала, повертела. Кончики пальцев скользнули по меди.

Брайс перемещалась по комнате под музыку. Схватила Бадди за лодыжки. Мощным рывком оттащила его от двери.

Он стукнулся башкой об дверь, башка дернулась. Одно ухо приняло удар. Другое слышало голос Брайс:

– Вот дуралей, перехитрить меня вздумал.

Она все знала. Все время, пока она танцевала, кружилась и извивалась, она знала великий и продуманный план Бадди по бегству-уползанию. Она позволила ему протащиться по комнате только ради последующего удовольствия подскочить и загасить тот огонек надежды, который у него остался, – так же, как гасила окурки об его тело. Она просто играла с ним, забавлялась. Она его как бы...

Ах да, напомнил себе Бадди. Она его как бы мучила.

Брайс нависла над Бадди. Он видел ее ноги, лобок, живот и груди, лицо – ее лицо, которое в растерзанном восприятии Бадди было так далеко, но при этом как легко читалось на нем: "Игры закончены".

– Слушай, – громко произнесло лицо. – Мы немного развлеклись, да? Песенок послушали, сигарет покурили. Но ты уж больно занудный ухажер, и мне вообще-то есть чем еще заняться. Так почему бы тебе не сказать, где наркотики, а то мне ведь придется сыпануть соли на твои раны. Я серьезно.

"Она вроде не шутит, – подумал Бадди. – А я и так почти мертв, правда же?"

Надо было слушать Париса, укорял себя Бадди. Да, Парис хотя звезд с неба и не хватает, так, обычный продавец "24/7", но оказался прав. Прав насчет Альфа, прав насчет беды, в которую можно попасть, замахнувшись на собственность наркокоролей города. Молодчина этот Парис. Все наперед просек. Теперь Бадди не сомневался в том, во что раньше верил только отчасти: Парис нашел бы выход из этого затыка. Парис разобрался бы. Вот бы поговорить с Парисом.

– Парис...

Брайс услышала, как дрожит то, что прежде было губами Бадди. Она опустилась на колено, поднесла голову к его устам.

– Парис? Что Парис? – спросила она.

Его ответ донесся до нее слабым отголоском.

– Парис – это твой сосед по комнате? Что за имя такое, черт побери, – Парис? Где этот перец?

Голос сошел на шепот.

– В каком гастрономе "24/7"?

Слабый голос вовсе сошел на нет.

– Мне, похоже, есть смысл переговорить с этим твоим Парисом. Так, лапуля Бадди. Похоже, мы уже друг друга утомили. Мне теперь вот что от тебя нужно. Мне нужно, чтоб ты лег и закрыл глаза. Больше ничего, просто ляг, и все. И не открывай глаза, а то сюрприз будет испорчен.

Бадди закрыл глаза. Вернее, один глаз – который не заплыл. Казалось бы, хуже некуда, но в темноте стало еще страшнее. Бадди что-то бормотал.

Радио замолчало, и зловещий мир приобрел еще большую зловещесть.

Бадди продолжал бормотать, громче:

– Пожалуйста, не убивай меня... Пожалуйста. Не надо, пожалуйста.

– Глаза закрыты. Не порти сюрприз.

Топот "тимберлендов" по деревянному полу, потом ничего. Тишина.

Кошмар достиг критической массы.

– Не надо. Не убивай меня. О боже... Тишина.

Тишина.

Бадди не открывал глаз. Минут пять прошло? Двадцать? Пятнадцать секунд? Определить было невозможно, казалось только, что это навсегда, и Бадди пролежал в темноте и тишине, сколько смог...

Бадди открыл глаза.

Брайс стояла над ним, с пушкой в руке.

Брайс сказала: "Сюрприз!"

Пушка сказала: бах.

* * *

Маркус пер на своем "ауди" через заторы в сторону Фэрфэкса. Рядом с ним сидел Джей и весь светился.

– Это было так... – Джей был до того взволнован, что не смог охарактеризовать их приключение иначе: – ...захватывающе. Это былота-а-а-а-а-ак... Я никогда еще... Он поверил, что мы федеральные агенты.

– Да лажа это все. Это наш хлеб. Кинуть артиста, кинуть студию, а потом кинуть еще и публику. Этот хмырь из "двадцать четыре, семь", что ли? Еще одного кинули.

– А ты. Ты был такой спокойный. – Джей, не удержавшись, оглядел Маркуса с ног до головы. – Такой крутой.

Маркус молча вертел баранку. Джей смотрел, как Маркус вертит баранку. С большим интересом смотрел.

Маркус почувствовал, что на него смотрят.

– В чем дело? Чего уставился?

– Ничего. Я... так, ничего.

Приехав по адресу, который сообщил, терзаясь, мистер Башир в "24/7", Маркус кивнул на многоквартирный дом и сказал: "Вот тут".

Он вывернул к обочине, поставил "ауди". Джей приподнялся, вылез из машины и пристроился к Маркусу, направлявшемуся к дверям.

– Это не по мне, брат, – сказал Маркус. – Рыскать по всему городу за каким-то музоном. Я агентом устраивался, а не завотделом Розыска Пропавших Кассет.

Джей ничего не ответил. Джей чересчур упрямо и сосредоточенно разглядывал Маркуса.

– Ну, чего вылупился?

Джей, застеснявшись, поспешно отвел взгляд и нажал на кнопку звонка.

* * *

Брайс завершила операцию, когда еще не отзвучал звонок. Она была абсолютно убеждена, что это не копы. Копы не звонят в звонок. Копы выбивают дверь. Тем более в Лос-Анджелесе. Лос-анджелесские копы всегда рады изрешетить дверь пулями либо, в качестве разминки, вышибить ее своими жирными задами. Брайс рассудила, что это, вероятно, сосед, услышавший выстрел. Может, ей не стоило стрелять в Бадди. Забить палкой или придушить – это не так громко, а еще можно кухонным ножом зарезать. С другой стороны, это ведь не за минуту делается, а люди, когда их режут, имеют привычку вопить как буйнопомешанные. Поразительно, сколько ударов заостренным предметом может выдержать человеческое тело.

Брайс все знала. Брайс все продумала.

Что ж, она застрелила Бадди, что сделано, то сделано. И если какой-то там сосед не способен держать себя в руках, когда за стенкой идет стрельба, что ж... при ее ремесле иногда приходится делать лишнюю работу, притом бесплатно.

Снова раздался звонок.

Брайс пошла открывать.

* * *

Джей непрерывно звонил в звонок. Таким образом он пытался отвлечься. Не все же время смотреть на Маркуса.

Джей сказал:

– Похоже, никого нет.

Маркус оглядел фасад. Ничего не увидел, все спокойно. Свернул за угол:

– Я проверю окно.

* * *

Брайс прижалась к двери, посмотрела в глазок. Увидела Джея, его жирную ряху, искаженную линзой. На соседа не похож. В таком пиджаке. Коммивояжер? Свидетель Иеговы? Тюк мяса, ожидающий умерщвления, решила Брайс. Брайс схватилась за ручку, приготовившись открыть дверь, приготовившись затащить Джея внутрь. Приготовившись положить еще одно тело рядом с Бадди.

Окно. Оно брякнуло и задребезжало.

Мордатый в Костюме был не один. За шторой Брайс не видела, такой же он увалень, как первый или выглядит как-нибудь иначе. Она покачала головой. Замочить парня это одно. Грохнуть кого-то, кто забрел сюда, это другое. Но три трупа за десять минут? Она вот-вот превратится в Чарлза Мэнсона[9].

Снова раздался звонок. Потом еще.

Брайс уже хотелось тюкнуть Мордатого в Костюме, просто чтоб не нервировал.

Черт, подумала она. Торчит тут, мочит кого ни попадя, а наркотиков Дэймонда нет как нет.

Снова в квартиру: другое окно выходило в переулок. Брайс кинулась к окну, переступив через труп Бадди.

* * *

Маркус вышел из-за дома. Джей все трезвонил.

– Не открывают.

– Окно закрыто, шторы опущены.

– Может, прячется. – Джей позвонил еще раз.

– От кого прячется? Откуда он знает, что мы его ищем?

– Ну... и что делать? Ждать?

– Можешь ждать, если хочешь. А я еще не завтракал. – Маркус двинулся к "ауди".

Джей поплелся за ним, как собачонка.

* * *

Парис ворвался в гастроном "24/7" так, будто ему нужно было еще очень много куда успеть. Будто он опаздывал на встречу, где ему должны вручить миллион наличными.

Говорил он тоже быстро:

– Мистер Башир, мне очень тяжело вам это говорить, а впрочем, нет, совсем не тяжело – я ухожу. Не потому, что у меня к вам претензии, наоборот, вы всегда были добры ко мне, но мне пора уходить.

Башира переполнила скорбь:

– Что, все настолько плохо?

– Совсем не плохо. Все хорошо.

Для Башира это было как удар ножом в сердце.

– Эх, сынок. Нет смысла скрывать от меня правду. Я знаю, каково это, когда за тобой охотятся.

Одно слово из краткой тирады Башира выпрыгнуло и ударило наотмашь Париса.

– Что? Что вы...

– В моей стране, если ты убьешь ради пропитания животных некоторых видов, за твою голову уже могут назначить цену.

– Стоп, стоп. Что вы хотели этим сказать – "охотятся"?

– Они приходили сюда, искали тебя.

– Они? Кто "они"?

– Двое. Один черный, как ты, а второй белый. Злобные такие.

– Но кто...

– Они не объяснили мне. Они скрыли. Они... не знаю. Они...

– Агенты?

– Да. Назвались они так. Агентами.

Под своей черной оболочкой Парис побелел от страха. Он стал нервно озираться, производя беглый осмотр помещения: не осталось ли каких следов от двух типов, отправленных на его поиски.

– Где они?

– Я не знаю. Я... Они угрожали, Парис. Я не мог перечить.

– Где они?!

– Я был вынужден дать им твой адрес.

– Черт! Кассета!

– Прости меня. Они вынудили меня сказать им, где ты живешь. Ты ведь понимаешь? Злобные такие, жестокие. Бог знает на что готовы были пойти, чтоб тебя разыскать.

Парис выскочил из гастронома "24/7", как человек, которому надо непременно куда-то попасть. Как человеку которого вот-вот вытащат из кармана миллион долларов.

– Берегись их! – прокричал Башир в крутящуюся дверь. – Берегись!

* * *

Странное дело.

Парис и Бадди всегда были просто соседями по квартире. Два человека, в складчину платившие за квартиру, не более того. Бадди вышел на Париса через бывшего соседа Париса, который вернулся в Висконсин, досыта наевшись Лос-Анджелесом, и освободил помещение Бадди.

Странное дело.

Помимо общей крыши над головой, Бадди и Париса фактически ничего не объединяло. Они не проводили вместе досуг, у них было, безусловно, очень мало общего. Два парня, вместе снимавшие одно помещение. Парис не смог бы сказать наверняка ни каким путем Бадди добывает деньги на квартиру, ни какой путь он бы хотел избрать, если бы они божьей милостью жили в мире, в котором каждый мог избрать путь, приносящий радость. Из друзей Бадди Парис знал только Альфонсо. Если прочие друзья Бадди похожи на Альфа, тогда Парису не больно надо с ними знакомиться. Любимое блюдо, имя последней подруги, что-нибудь типа хобби – ничего такого Парис о своем соседе не знал.

Поэтому-то и странно, с какой стати Парис так крепко прижимал к себе на полу их квартиры труп совершенно чужого человека. Не помня себя, Парис бросился на колени и обхватил труп руками. Он вспомнил, как гнал на "гремлине" домой из "24/7". Он вспомнил, как открывал дверь. Потом туман. Все перевернуто вверх дном. Воняет порохом. Бадди как будто спал. Если не считать пурпурно-черной пробоины посереди лба, нескольких порезов и множества ожогов, он как будто спал.

Вот оно что. И тогда Парис подбежал к трупу, обхватил его руками и начал оплакивать бедного растяпу, который ничего в этой жизни не достиг и теперь уже никогда не достигнет.

С чего вдруг Парис стал оплакивать хоть и знакомого, но совершенно чужого человека, – вот что самое странное.

Плача и покачивая на руках бездыханного соседа, Парис начал припоминать и кое-что еще.

Он припомнил, что кричал ему вслед мистер Башир, когда он выбегал из гастронома "24/7". Жестокие, злые люди, кричал он. Берегись их, кричал.

Кое-что еще припомнилось Парису. Агент. Этот хмырь Бейлис: "Сердце тебе вырежу... ногу на глотку поставлю... Слышишь этот хруст? Это шея твоя хрустит".

Трепотня. Развонялся с перепугу. Вот что подумал тогда Парис. Теперь Парису со свежим трупом на руках стоило еще раз задуматься. Может, это не трепотня. Может, этот Бейлис не так просто языком молол. Он ведь агент, да? А что говорят люди о голливудских агентах? Что говорили Парису его знакомые актеры, певцы и писатели? Агенты – отбросы мироздания, говорят люди. Гремучая змея на детской площадке и та менее опасна. В этой стороне света при слове "агент" на ум сразу приходит вот что: свирепые ублюдки, жлобы, бьющие ножом в спину, полоумные мстители, которые перережут тебе горло, да еще и продадут твою кровь, чтобы возместить расходы. Если только не выпьют ее на месте.

Очень скоро Парис пришел к выводу, что тот разговор состоял не из одних околичностей и преувеличений. Вскоре он задумался вот о чем: что может помешать агентам ударить ножом в спину и перерезать горло? Людей убивают за мелочь, за кроссовки "Эйр Джорданз". Убивают за то, что кто-то на кого-то не так посмотрел в автомобильной пробке на 405-м. А ради того, чтобы заполучить наследие Яна, кассету стоимостью десятки или сотни миллионов, на что эти люди – голливудские агенты – способны?

Под локтем Париса хлюпнул лоскуток кожи, прикрывавший отверстие от пули, которая вышибла Бадди мозги. Парис стал думать, что бы ему...

Они здесь!

Мысль о том, что убийца Бадди, кто бы он ни был, возможно, до сих пор здесь и способен на большее, настигла Париса решительно и внезапно. Он вскочил, бросив труп. Не занятая мыслями голова Бадди брякнулась о деревянный пол, выплеснув, наподобие бутылки кетчупа, еще одну порцию мозгов.

Парис внимательно прислушался, силясь различить за стуком собственного сердца невидимого убийцу. Он подумал, что надо бы пойти к двери, выбраться из квартиры, но его отяжелевшее от страха тело ему не повиновалось. Так стоял он, оцепеневший, – очень выгодная мишень. Время шло, однако невидимый убийца так и не выскочил из какого-нибудь укрытия, чтобы всадить пулю в Париса. Еще чуть погодя Парис осознал, что невидимого убийцы в квартире нет. Его никто не тронет.

И Париса немедленно настигла следующая мысль: "Он вернется! " Он, они. Они – пехотная часть, промаршировавшая по бульвару Уилшир, высланная Бейлисом любой ценой реквизировать кассету, – очень скоро они вернутся за ним.

Парис бросился в спальню. Засунул руку под диван, достал рюкзак. Кассета по-прежнему представлялась ему чеком, ожидающим обналичивания. Если только убийца – убийцы – не нашли ее. Сунув руку в глубь рюкзака, Парис нащупал там пустоту. Пустоту и... Что за черт? Какой-то сверток? Где эта сволочная...

Кассета! Вот она. Парис засунул кассету обратно в рюкзак, а вместе с ней несколько пар джинсов, несколько футболок, немного надежды и маленький шанс, – потому что маленький шанс – это единственное, на что он мог рассчитывать в такой ситуации.

Закрыв рюкзак, Парис закинул его на плечо и ринулся к выходу.

Стоп.

Безликие душегубы могли держать дверь под прицелом. Или, хуже того, они могут войти в тот момент, когда он будет выходить. Парису не хотелось умереть из-за столь удачного стечения обстоятельств. Надо бежать через заднее окно, вот что. Парис развернулся и рванул к другому выходу.

Стоп.

Он вернулся в гостиную. К трупу Бадди.

– Прости, старина, – сказал он бывшему соседу. – Это... это все я виноват. Я виноват и... я отплачу им. – Парис выругался. – Я придушу эту суку Бейлиса. Я...

Подогреваемую жаждой мести браваду Париса накрыла стремительная волна страха. Чем дольше он простоит тут, извиняясь и давая обеты мертвому Бадди, тем больше у него шансов кончить точно так же.

Парис оборвал свою пламенную клятву и, не оглядываясь, распахнул окно спальни.

* * *

Ральфс расположен к югу от Ла-Бреа. Он достаточно удален от Фэрфэкса, чтобы Парис мог спокойно остановить "гремлин", опустить в прорезь монету и набрать несколько цифр, не оказавшись под пристальным наблюдением ударной бригады, посланной на его уничтожение...

– Офис Чэда Бейлиса, – сказала девица на другом конце провода.

– Дайте его.

– Извините, – отозвалась секретарша. – Представьтесь...

– Дайте его.

– Как вас зо...

– Давай мне его, черт, сейчас же! – гаркнул Парис ей в самое ухо. – Дай ему трубку, мать твою!

Ярость Париса не пронимала Джен. Проработав восемь месяцев на секретарском посту, она вполне привыкла к потокам грязи, которую выплескивали на нее звезды, менеджеры звезд и бешеные продюсеры, считавшие вселенской трагедией не поданный вовремя лимузин, не те закуски на вечеринке после концерта, не тех шлюх, доставленных в номер. Ну и крик они поднимали! И вот очередной звонит, разоряется, Чэда, ему, мать твою, подавай, и немедленно...

Побейте собаку некоторое время плеткой – и она привыкнет. Джен связалась с боссом.

Чэд напряг изгрызенный кокаином мозг, чтобы поднести руку к телефону.

– Чэд, тут человек звонит. Расстроенный какой-то.

У Чэда барахлил слух. Ему стоило немалого труда понять, о чем толкует женщина в соседней комнате. Она продолжала:

– Он не назвался, но, по-моему, это тот, который утром звонил.

Чэд, про себя: "Они его, наверное, нашли". Чэд схватил трубку, торча уже не только от наркотика, но и от сознания, что может посылать своих фаворитов в хляби Лос-Анджелеса и отзывать их, выполнивших задание, обратно. "Ты знаешь, как называют в этом городе таких молодцов?" – спросил сам у себя Чэд.

"Хончо"[10], – ответил он. Да, вот кто он такой. Тепло разлилось у него в груди, под тем местом, куда он только что повесил себе медаль. В трубку:

– Ты, ублюдок. Тебе понравилось, как мои ребята работают?

Парис не знал, чего ожидать от Бейлиса. Возможно, злобы. Возможно, гнева. Но ликования?! Ты, конечно, читал о людях, которые убивают и счастливы этим. Которые убивают ради кайфа. Пресса награждает этих ребят звучными именами. Ночной охотник. Убийца с шоссе. Душитель с Холмов. Это шатуны, бродяги – дегенераты, которых ты рассчитываешь застать голосующими на перекрестке 10-й и 15-й, готовых к охоте на мальчиков и проституток. А вот где ты никак не рассчитываешь встретить развеселых психов, так это в деловом районе Беверли-Хиллз.

А может, и нет.

Может, именно здесь их и встретишь. Может, Голливуд, что в США, и есть самая благодатная почва для психопатии.

Может, Парис просто не очень хорошо знал, что такое индустрия развлечений.

– Зачем ты это сделал? – спросил Парис и тут же повторил: – Зачем?

– Затем, что это моя кассета, вот зачем. Ты решил, будто можешь мне мозги полоскать, и тебя нужно было поставить на место. Ты ничтожество, понимаешь? Жалкая букашка под моим каблуком.

Жара, шум города, вся экология Лос-Анджелеса давила на Париса, выжимала из него все соки. Она медленно умерщвляла его каждый день – уже несколько лет, – с тех пор как, доехав за час до Лос-Анджелеса, он остался в городе, чтобы из простого ирвайнского мальчишки выбиться в кого-нибудь посолиднее.

Прошли годы.

Парис уже не мальчишка. Других изменений не произошло, и вот теперь дань, наложенная на Париса городом его мечты, набрала достаточный вес, чтобы раздавить его в лепешку.

– Ты, кретин безмозглый!

Люди на стоянке обернулись, вытаращились на Париса. Это был, по-видимому, очень мощный вопль, раз лос-анджелесцы обратили на него внимание.

– Я иду в полицию! Расскажу им все! – орал он.

Полиция.

Слово впилось в ухо Чэда колючей проволокой и вызвало ряд неприятных ассоциаций. Расследование. Хищение. Приобретение наркотиков.

Полиция?

Черт, что же это Маркус с Джеем над пацаном учинили? Он велел им добыть кассету, не более. Добыть кассету. Может, он слегка перебрал в выражениях, но он же хотел только объяснить, насколько все серьезно. Он же не хотел, чтоб они...

Разве он велел им пацана мучить? Как плохо кокаин действует на память. Ну правда же, он не велел им мучить пацана? Он ведь не говорил им: добудьте кассету, даже если придется...

Чэд начал скисать. Медаль хончо упала с его груди.

– Что... Подо...

– В полицию заявлю, козел! Ты думал, тебе это с рук сойдет?

– Ты не... Полицию нельзя вовлекать.

– Спохватился, привет! Богом клянусь, засажу тебя! Ты никогда эту кассету не увидишь!

– Послушай меня...

– Ни за что!

– Ты, слушай меня! – Чэд снова окреп и двинулся в лобовую атаку: – Ты украл эту кассету. Это ты ее украл, и это ты вымогал у меня деньги. Кому, думаешь, поверят легавые, мне или подзаборной швали типа тебя? Давай, давай, – блефовал Чэд, – давай звони в полицию. Деньги решают все, а с моими деньгами мне не страшны никакие проблемы. Ты нарвался, ублюдок. Ты труп. Я приду за тобой и убь...

Парис швырнул трубку, и голос Чэда оборвался. Парис уже до того ослаб, что теперь не столько держал телефонную трубку, сколько держался за нее. Затем пришло время самоинтервью – устроивший себе перекрестный допрос Парис теперь походил на этакую темную лошадку, изображающую негодование перед наставленными на него телекамерами. Как? Как может человек до такого докатиться? Как случилось, что какой-то голливудский индюк, которого он и знает-то меньше суток, устроил на него самую настоящую охоту, бросив на это все силы, не жалея средств?

И он придет за мной, подумал Парис. Ему начало казаться, что головорезы Чэда уже взяли его под прицел, но, ненароком упустив, оставили себе в качестве утешительного приза труп Бадди. Это была лишь разминка.

Каким образом? Каким образом человек, которого должны были убить, остался в живых?

Рука к трубке. Палец к клавиатуре.

Десять цифр, начинающиеся с междугородного кода 714. Округ Ориндж. Ирвайн. Вот где спасение. Вот как спасался Парис до сих пор. Вот как он выходил из ситуации, когда нужно было платить за квартиру, а платить было нечем. Или когда приезжали из страховой компании брать взносы за "гремлин".

Десять цифр, начинающиеся с междугородного кода 714. Округ Ориндж. Ирвайн. Мама и папа.

Нельзя сказать, что Парис звонил им всякий раз, когда у него кончались деньги, когда ему нужно было вернуть ссуду или у него забирали машину до выплаты штрафа. Нельзя сказать, что он не пытался справляться самостоятельно. Он делал все возможное, старался применить максимум сноровки, занимаясь музыкой, видео, певцами или театром, и все – надо признаться – без особого рвения и особого успеха. Но, независимо от таланта или мозгов, вы обязаны приехать в Лос-Анджелес и вскочить на скользкую, лакированную, мелкую волну, возносящую к пустому идолопоклонству, большим деньгам и продажным женщинам. Все в этом городе говорило о том, что так и должно быть: от кино, которое в нем производилось, до ежедневной пропаганды, хлещущей со страниц "Энтертейнмент тунайт".

Вот в чем дело – в самом городе. Этот паскудный город, в котором вроде бы легко поселиться, но трудно преуспеть. Голливуд со своими блудливыми сестрицами, славой и фортуной – шайка продажных соблазнителей. Улыбаясь, подмигивая и виляя задами, они завлекут тебя в какой-нибудь темный уголок, а там их братья, близнецы-душегубы – отчаяние и крах – уже готовы оказать тебе все услуги этого подпольного абортария. И ты получаешь то, для чего на самом деле был нужен этому городу: тебя будут топтать всю жизнь только за то, что ты надеялся получить хотя бы малую толику его благ. В Голливуде, в этой стране развлечений, взять и растоптать простого пацана – это, несомненно, развлечение, и стынущий в квартире труп убеждал Париса в том, что Чэд – импресарио хоть куда.

Десять цифр, начинающиеся с междугородного кода 714. Мама с папой все уладят. Они ведь всегда все улаживают, верно? Парис задумался. Когда ты был единственным черным в квартале, когда белые мальчишки дразнили тебя макакой и черножопым, как дразнят очкарика – четырехглазым, а толстого – мешком сала, разве папа с мамой так или иначе все не улаживали, а? Когда ты учился в школе, в младших классах, вспомни: ты весил сто тридцать пять фунтов, и однажды одноклассники решили выпустить из тебя жир, ведь пришли же тебе на помощь папа с мамой? Они всегда были буфером, сеткой безопасности. Они всегда стояли у тебя за спиной, всегда, а пока они стояли за спиной, от тебя ни разу не потребовалось сделать хотя бы шаг к рубежу, отделяющему ничтожество от человека. Так ты прошел начальную школу, прошел старшие классы, прошел колледж, жизнь и...

И... вошел влиятельный юрист-кляузник, огляделся и подвел итог злобным обвинением; может, если бы ты не бросался к мамочке с папочкой, как только тучи набегут на небо или собака нагадит у тебя на крыльце, может, если бы ты не прятался за их спиной от песка, летящего в глаза, – словно какой-нибудь Чарльз Атлас[11], маменькин сынок, педик, – тогда бы ты, возможно, и не отирался сейчас, бормоча что-то себе под нос, на автостоянке. И вероятно, все обстоит именно так, как четко и ясно сформулировала Кайла. Скорее всего, вы, Парис Скотт, действительно самый обыкновенный неудачник.

Некоторое время Парис размышлял об этом.

Потом задумался о том, какие могут быть варианты.

Может, он неудачник... Ну, в этом вряд ли стоит сомневаться, но неужели у него нет шанса что-то поправить? Если ему как-нибудь удастся из этого выбраться – из этой заварухи с хищением имущества, убийством, самоубийством, – и выбраться без чужой помощи, не набирая десятизначного номера, – даст ли ему это что-нибудь? Что-нибудь большее, нежели торговля билетами в клубы бульвара Сансет за десять процентов от нулевой прибыли или еще какая-нибудь паршивая голливудская работенка, на которую он безуспешно пытается устроиться последние несколько лет. Если бы ему удалось стряхнуть с себя все это смертоубийство, хаос, членовредительство, алчность... и тогда пусть только попробует Кайла назвать его неудачником.

Пусть только попробует.

Парис отдернул руку от телефона. Некоторое время ушло на обдумывание напрашивающегося, лежащего на поверхности плана: увеличить до максимума расстояние между собой и Голливудом, а также людьми из Голливуда, которые хотят его смерти. Выбраться из города, раздобыть немного денег, потом убраться от города подальше. Кассету – то, что осталось от Яна, – нужно конвертировать из товара в деньги. В шальные деньги. Это реально, однако потребует ряда противозаконных операций: надо будет обменять похищенный товар на черные деньги, избежав занудных расспросов со стороны законопослушных лиц. Парису было известно лишь одно место на земле – всего одно, – в котором, как он знал, такой план не только поймут, но и поддержат. К счастью, до этого места всего четыре часа езды.

Парис двинулся к "гремлину".

* * *

Когда появилась Брайс, мистер Башир стоял за прилавком. Если не считать престарелой русской еврейки, пережившей Погост Загродский, и мексиканца, пережившего марш-бросок через границу, гастроном "24/7" был пуст. Даже если бы в этот момент возле лотка с мороженым "Тэст-и-Фриз" происходила сексуальная оргия духового оркестра Университета Южной Каролины, Брайс и тогда не осталась бы не замеченной Баширом. А так она оказалась центром его внимания.

– Вы менеджер? – спросила Брайс.

– Да, мэм. – Башир широко улыбнулся: как работник сферы обслуживания, он знал, что улыбка клиенту – основной источник дохода. Тот факт, что клиент в лице Брайс был чрезвычайно мил, на его улыбке нисколько не отразился. – Чем могу служить?

– Я одного человека разыскиваю. Парис некто. Он здесь?

– О боже всемогущий. – Башир мелко затряс головой. – Сколько можно? Что он на этот раз натворил?

– Он дрянной мальчишка. Очень дрянной. – На лице Брайс появилась усмешка, вряд ли предвещавшая много хорошего.

– Не понимаю, что с ним произошло. Такой был примерный служащий.

– Вот и я говорю, начеку надо быть. Люди странные твари. Того и гляди, чего-нибудь отмочат. Понимаете?

– Ну конечно понимаю. Однажды человек, которого мне хотелось считать своим другом, занял у меня...

Продолжение истории Брайс не интересовало:

– Как мне выйти на этого Париса?

– Я... я не... – забубнил и забурчал мистер Башир, успевший выдать о сотруднике больше информации, чем позволительно выдавать за несколько месяцев, не говоря уж об одном дне.

– Так вы что-нибудь знаете? А вы симпатичный.

Это был верх бесцеремонности со стороны Брайс. Между тем никакие ее заигрывания не исцеляли Башира от заикания. Она перегнулась к нему через прилавок. На ее теле не было ни капли духов, но пахло от нее приятно.

– Понимаешь? А? Ты симпатичный.

– Я... благодарю.

Брайс посмотрела на него с любопытством:

– Ты откуда, из Индии?

– Из Пакистана.

– Из Пакистана. Ух ты. У меня еще не было парня из Пакистана.

Брайс проскользнула за прилавок и надвинулась прямо на Башира, который, попятившись под ее неумолимым натиском, уперся в дальний угол. Деваться было некуда, и тело мистера Башира оказалось в полном распоряжении Брайс.

– Ну, что там у пакистанских мальчиков? – спросила она. И за ответом запустила руку в ширинку Башира.

Мистеру Баширу было, как минимум, неудобно, что какая-то незнакомка щупает его гениталии перед прилавком, в то время как престарелая русская и мексиканец выбирают продукты. Стараясь не думать об этом, Башир напрягся, как стальной рельс.

– Мисс, я прошу...

– Ну давай, мы же большие детки.

Рука Брайс нащупала молнию Башира. Расстегнула молнию. Залезла внутрь. Брайс зачерпнула пригоршню плоти и была приятно удивлена габаритами.

– Да, мне, похоже, нравятся пакистанские ребята.

Мистер Башир закрыл глаза. Дрожь пробежала по его позвоночнику, мистер Башир запрокинул голову. Брайс, прижавшись губами к его уху:

– Мне нужно разыскать Париса.

– Я... – Вспышки возбуждения, рассыпавшиеся искорками внутри Башира, стали ярче, концентрированнее – нечто подобное чувствует альпинист, рискующий сорваться в любую минуту. – Я не знаю, где он. Я думаю, он, н-наверно, в бегах.

– Ах, какая жалость. А может, он тебе позвонит?

– Я... я...

Брайс сжала пальцы, надавила:

– Если позвонит, дашь мне знать?

– Ага-а-а-а-а-а.

– Д-а-а-а-а-а-а?

Сжала. Надавила. Оргазмическое:

– Ииииииии...

– Малыш, ты такой хороший. – Брайс лизнула ухо Башира.

Она достала из-под прилавка ручку "шарпи", поднесла к груди Башира и написала телефон.

– Позвони мне, – сказала она.

Сделав свое дело, Брайс извлекла руку из штанов Башира и выскользнула из гастронома, прошмыгнув мимо пожилой русской, приближающейся к прилавку с пакетиком молока.

Выдавив улыбку типа "всё для клиента", мистер Башир сказал:

– Да, миссис Литвак. Это все? – Он сказал это непринужденно. Так непринужденно разговаривают люди, у которых не вытатуирован номер девицы на груди и не торчит член из ширинки.

* * *

– Кажется... О черт. Я его, кажется, с-спугнул.

На расстоянии, по цифровой связи, в своем мобильном с кристально-чистой слышимостью Маркус ощущал влагу пропитанных слезами слов Чэда.

– Что ты ему сказал? – спросил Маркус.

– Я сказал ему, что разыщу его и убью.

– Вообще, угроза расправы – она чаще всего отпугивает.

– Жалко. Я не хотел его отпугнуть.

Чэд находился на грани срыва. Каждый новый всхлип доносил до Маркуса запах носовой слизи Чэда. Это заставило Маркуса пожалеть об иронии, допущенной минуту назад.

– Ладно, старик. Расслабься. Мы найдем эту кассету, понял? Найдем.

Маркус отключил телефон, посмотрел на него внимательно, качнул головой и швырнул телефон на диван. "Черт побери, малый куда-то свинтил".

Джей:

– Что случилось?

– Он спугнул малого. Сказал, что мы собираемся разыскать его и убить.

Джей развеселился:

– О, я убийца.

– Он теперь сел на дно, а нам нужно найти его, пока Чэд не вскрыл себе вены.

– Точно. В Лос-Анджелесе живет восемь миллионов, а нам нужно найти именно его. И вернуться домой, чтобы успеть к началу "Элен" по телику.

– Его нет в городе.

– А, ну тогда нам нужно всего-навсего прочесать весь штат. Чего там, лишние полчаса работы.

Маркус вытащил из внутреннего кармана пиджака фотографию. Фотографию Париса с девушкой под щитом "Вегас". Он протянул ее Джею.

Джей:

– Что?

– Посмотри на фото.

Джей посмотрел.

– Вегас?

– Вот куда он двинул.

– Думаешь?

– Если бы кто-то собрался стереть тебя в порошок, что бы ты сделал? Разве не спрятался бы в каком-нибудь надежном месте, а? Посмотри на него.

Все сначала. Джей посмотрел на Париса, заснятого для вечности на юге Стрипа.

– Смотри, как он улыбается, какой счастливый, – комментировал Маркус. – Ему там хорошо. Он там в безопасности. Вегас.

– Но он и не думает, что мы за ним охотимся.

Маркус неопределенно взмахнул руками:

– Ну, что он там думает, я не знаю. Точно знать не могу. Но могу поставить себя на его место. Я могу представить, что происходит у него в голове. Я – перепуганное уличное отребье. У меня есть что-то такое, чего быть не должно. Какой-то тип объясняет мне по телефону, что намерен взять меня за жопу. И что я делаю: я рву когти, спихиваю свой товар и надолго сажусь на дно. Либо мы перехватываем его в Лас-Вегасе, либо нигде.

Маркус объяснил все четко и убедительно, будто Парис на каком-то этапе подробно изложил ему, каким именно образом он намерен выбираться из передряги. А Джей слушал Маркуса, замирая от упоения, словно перед ним был не его напарник, описывающий психологию человека, за которым охотятся, а сам Иисус Христос, показывающий свои фокусы с вином и водой перед огромной аудиторией.

– Ух ты. Надо же так сообразить. Ты только посмотрел на снимок, и сразу... ты... – Джея вновь охватило ликование. – Ты все сразу понял.

Маркус пожал плечами: "Да ну, ничего особенного". А сам подумал: "Как в это время дня лучше всего выехать на 10-е? Напряги мозги. Напряги волю. Слушай, что они тебе говорят. Тебе говорят, как надо действовать. Ты понимаешь, что это такое?"

– Что это такое?

Увлекшись проповедью, Маркус перепутал вопрос Джея со своим собственным и продолжал назидать:

– Речь о том, как воспринимать ситуацию. С какого конца подойти.

– В каком смысле?

– Бриджпорт.

– Это такие ботинки?

– Это район Чикаго. Этнический. Этнический – то есть ирландский, польский, итальянский – какой угодно, только не черный. Так было всегда, и, поверь мне, они очень стараются, чтоб ничего не изменилось. Эти ирландцы, итальянцы и прочие сильно не любят черных. Там даже девчонки-скауты и те с ку-клукс-кланом заодно, понял? Люди, ненавидящие других людей без всякой причины, просто так. Люди, ненавидящие тех, кто не похож на них.

– Ага, – сказал Джей. – Я понимаю, о чем ты.

– Однажды, еще мальчишкой, шел я как-то по Лэйкшор-драйв... Я из Чикаго, ты в курсе?

– Нет.

– Так вот, иду я по Лэйкшор-драйв, по Золотому берегу, ночью, и подъезжает ко мне коп и спрашивает, что я делаю в такое время в этом районе. В этом районе. Будто я не мог жить в этом районе города, а я как раз таки был оттуда. Родители жили прилично. У нас был дом рядом с озером. Не богато жили, конечно. Ну, обычная семья, средний класс. Но легавый этого не понял, он не знал этого, он даже слышать об этом не хотел. Его волновало только то, что черный пацан шляется ночью в таком районе. Предрассудки. Фанатизм.

– И что дальше? – Джей поторопил Маркуса, рассчитывая, что в финале истории легавый огребет по шее.

– А я говорю, что живу тут и имею полное право ходить, куда захочу. Ну вот, а ему, видать, совсем не понравилось, как я с ним разговариваю, а мне-то плевать, понравилось ему или не понравилось. А коп говорит, чтоб я залезал в машину, – он, дескать, отвезет меня домой, и что вообще-то мне лучше жить там, где я живу. Я залезаю, и он трогается. Но он не везет меня домой. Он везет меня в Бриджпорт. В Бриджпорт, где живут ирландцы, поляки, итальянцы, которые сильно недолюбливают черных. Коп открывает дверь и выталкивает меня. И прямо сияет весь от радости. Чего-то язвит, типа того, что мне стоит подумать, имею ли я право гулять где хочу или не имею, и уезжает. Бросив меня там. Черного мальчишку. Среди ночи. В Бриджпорте.

– Боже. – Джей ловил каждое слово этой леденящей кровь истории. – И как же ты... И что было дальше?

– Я пошел. Я понимал, что иначе мне домой не попасть.

– И ты не боялся, что тебе вломят?

– Черт, ну конечно я понимал, что меня отделают. Если сильно повезет, до полусмерти. Бежать некуда, прятаться негде. Выхода нет. И я подумал, что если уж меня начнут бить, то и я в долгу не останусь. Буду защищаться, пока сил хватит. Я решил, что если ко мне кто-нибудь полезет, я убью его. Не покалечу, а убью, и все. У меня это на лице написано было – прямо как неоновая вывеска: тронешь меня, убью. Я уже целую милю прошел и вдруг вижу: передо мной трое белых – все примерно моего возраста и в два раза здоровее. Не знаю, поляки, итальянцы или кто, видно только, что пьяные. Ну, еще бы не пьяные. Чем еще заниматься, если в Бриджпорте живешь – только пить или жену дубасить, а эти трое еще явно до женитьбы не доросли. Глянули – и поперли на меня, мочить приготовились.

Сама собой, по собственной вольной воле, рука Джея скользнула по ноге, проделав путь от внешней стороны бедра к внутренней.

– Ну и что было дальше?

– А ничего. Они увидели мой взгляд. Они расшифровали сигнал: тронешь меня, убью. Они поняли, что я не шучу. Они почуяли, что живым я не дамся, но и их живыми не отпущу. Ну, всю троицу я бы, понятно, не одолел. Одного мог бы ранить, другого избить или порезать, но кто-то из них уж точно остался бы лежать, а этого никому не хотелось. Они поверили. Я заставил их поверить. И эти трое белых пошли обратно в свои хибары, обратно к своему бухлу и наверняка еще надирались, когда я через два часа вернулся домой. (Прямо по Фэрфэксу, решил Маркус. Лучший путь до 10-го.) Сейчас уже небось спились окончательно, – подвел он итог своей истории.

Едва Маркус закончил, Джей очнулся и выбросил вперед руку, сопроводив несуразный жест словами:

– Это же здорово... ну ты даешь. Ты мог... ты правда мог убить кого-то из них?

– Это не важно, мог я убить или не мог. Настрой – вот что важно. Я верил, что могу, вот и они поверили. Настрой. Знаешь, в чем проблема таких, как Чэд? Ему надо из себя крутого строить, вот он и пускает пыль в глаза шелковыми пиджаками и навороченными тачками, но он на всем готовом живет. У него вся жизнь – сплошная халява. И когда случается какая-нибудь заморочка, он не знает, что делать, – он не может привести мозги в порядок, чтобы взять ситуацию под контроль. У него нет...

– У него нет настроя.

Маркус кивнул.

Джей просиял от похвалы учителя.

– Вот поэтому черные лучше белых. Черным нужно работать в два раза больше и в два раза напряженнее, чтобы получить хотя бы половину того, что есть у белых. У них нет выходов в университетскую элиту. Им не светит нужное знакомство с нужным человеком в нужном элитном загородном клубе. Они всегда только и делали, что вкалывали до потери пульса. Так что, когда видишь черного брата или сестру, чего-то достигших в этой жизни, знай, что им это стоило гораздо больше, чем белому, который сидит рядом с ними. Ты только не обижайся.

– Нет, ну что ты.

Маркус сердито тряхнул головой:

– Черные все время жалуются: у меня ничего не выходит. А у белых есть все. У них есть власть. Ох, если б я был белым... – Он рассмеялся. – Но я рад, что я не белый. Я рад, что я не такой, как они. Я рад, что должен биться за каждую корку хлеба. Меня это не обижает. Это дает мне силы.

– Я понимаю.

Маркус с любопытством посмотрел на Джея. Он фактически впервые посмотрел на Джея с начала своей речи.

– Что ты понимаешь? Нет, я тебя, конечно, уважаю и все такое. Ты один из лучших белых. Но как ты можешь понять, что значит быть другим?

Джей не имел в виду ничего конкретного, поэтому теперь не знал, что сказать. Слова неуклюже ворочались, как шершавые кубики, у него во рту.

– Я... ну... ну...

– Поехали.

Крутанув ключ зажигания, Маркус пробудил к жизни мотор "ауди".

– Надо двигать в Вегас.

* * *

Барстоу был расположен на пути из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас. Барстоу был расположен на пути из Лас-Вегаса в Лос-Анджелес. Оба города – и Л.-А. и Л.-В. – имели что предложить. Не очень много и не бог весть что, но все же. Уж получше, чем грязь и иссохшая растительность окрестностей Барстоу. Но вот что странно: вместо Лос-Анджелеса и Лас-Вегаса люди селились в Барстоу, находившемся как раз на полпути между ними.

Может, они и правда предпочитали Барстоу.

А скорее всего, они просто перемещались из одного пункта в другой, а в Барстоу у них ломалась машина, и они решали остаться. Так жучок с перебитой лапкой решает остаться в тараканьем мотеле.

В Барстоу полно автозаправок. Закусочных там тоже хватает. Чем быстрее, тем лучше, так как людям в основном не терпится поскорее добраться до одного из конечных пунктов автострады у 1-15. Имелось несколько точек, где можно посидеть, точек, в которых обслуга, принимая заказ, говорит с тобой через осипший динамик. Не много. Несколько.

И еще "Фактория". "Факторию" возвели в сороковых, и она была в ту пору едва ли не единственным строением в Барстоу. "Фактория" процветала. Люди останавливались в "Фактории", потому что, не остановившись в "Фактории" и не заправившись бензином, водой или провизией, они рисковали застрять по пути на юг, в сторону Лос-Анджелеса, или по пути на север, в сторону Вегаса, а если уж застряли, велика была возможность, что их не обнаружат и они сварятся заживо под солнцем пустыни. Так, по крайней мере, сказали бы вам владельцы "Фактории". Благодаря этой короткой информации их бизнес наращивал обороты.

С каждым годом дела "Фактории" шли все лучше, люди покупали по завышенной цене бензин, еду, сувениры, четки, безделушки, открытки ("Привет из Барстоу"). Другие городские строения, каковых было совсем не много, группировались вокруг "Фактории". Заправиться бензином, прикупить еды, четок, безделушек и открыток ("Привет из Центра Барстоу") можно было теперь и в других точках Барстоу, но только здесь можно было сделать все одновременно.

"Фактория".

Парис притормозил "гремлин" возле одного из насосов "Фактории". К этому моменту он сумел успокоиться и понять, что необходимо залить бензин. Едва взявшись за насос, он снова нервничал.

Неподалеку от Париса, в том месте, где из ведра с грязной водой торчала бесхозная швабра, какой-то псих напевал в пластмассовый стаканчик: "Мне на голову падают капли дождя". Он то ли не знал слов, то ли просто не мог удержать их в своей больной голове, отчего текст песни был приправлен серией неожиданных пассажей. Но даже психа Парис удостоил одним-единственным взглядом. На того, кто недавно баюкал мертвеца, поющие в стаканчик особого впечатления не производят.

Отсутствующий взгляд Париса по-прежнему был устремлен в вечность, и только пролившийся на ногу бензин вернул Париса в реальное время, рассеяв видения изрешеченных пулями тел, визжащих телефонов и миллиона долларов, конвертируемых в прах. Впрочем, ненадолго. Когда Парис шел от "гремлина" в сторону старинного домика, обшитого внутри алюминием, платить, его опять переклинило.

Он вошел внутрь. Что-то шибануло ему в нос. Тяжелый запах готовящейся на гриле пищи. Парис вспомнил, что хочет есть.

За сувенирной лавкой, за отделением "Вестерн юниона" находилось кафе "Кухня Кэти", как гласила вывеска. Стулья и столы полированного дуба должны были придавать заведению сельский колорит. Колорит получался такой, будто кто-то пожалел денег на приведение интерьера в соответствие с одним из нескольких стилей, вошедших в обиход в посткеннедианскую эпоху.

Парис дошел до ресторана, шмыгнул в кабинку и сел, скрипнув виниловым сиденьем. Через некоторое время подошла официантка – лет двадцать пять максимум, длинные темные волосы, темные глаза и смуглая кожа. По происхождению она могла быть кем угодно, но в этой части света она была, скорее всего, мексиканкой. Имя на бирке – Нена.

– Меню? – спросила Нена.

– Я заправлялся на номере... кажется, четыре. – Видения, терзавшие Париса с тех пор, как он пустился в бега, ничуть не рассеялись. Пожалуй, голодная слабость придавала им отчетливости, не позволяя Парису сосредоточиться. – Могу я...

– Я занесу в счет. Меню потребуется? – Нена была недурна. Не красавица, но совсем, совсем недурна. Ее униформа – хотя это был всего лишь коричневый, отделанный белым, кримпленовый топ с молнией спереди, в проеме между грудей, и юбка, открывавшая идеальные ноги, – добавляла ей шарма. Что-то есть в этих девчонках в униформе...

Однако Парис, в его-то обстоятельствах, не обратил бы внимания даже на третий глаз.

– Фирменные блюда интересуют? – спросила официантка, кладя на стол меню. Парис так и не смог собраться с силами и попросить его сам.

Большую часть территории перед грилем занимал Вик – человек-буйвол. Стрижка "ежиком", уместившаяся на бицепсе татуировка "Верен до гроба" сорок восьмым кеглем – не важно, что ему уже под шестьдесят. Он готовил пищу, не выпуская изо рта сигары – наперекор всем санитарным нормам. В его белой – давно уже не белой – футболке было нечто сувенирное: следы блюд, подававшихся в "Фактории" от далекого прошлого до наших дней.

Голос у Вика был как после трахеотомии и соответствовал габаритам, внешности и привычке к сигарам. Он зарычал на Нену:

– Нена! Заказ! Быстро!

– Я, это, минутки через две подойду, – сказала она. И отступила, не сводя глаз с обозревающего пустоту Париса.

* * *

Дэймонд разговаривал по телефону. Дэймонд сердился. Сердился больше, чем ему полагалось как рассерженному молодому негру.

– Я тебя, бля, не на экскурсию посылал! – кричал он. – Я тебя на дело, бля, посылал! Не говори мне, что не можешь найти этого пидораса. Даже слышать не хочу, что ты его не можешь найти.

Брайс говорила по мобильному. То, что Дэймонд сердился, ее особенно не волновало.

– Тебе надо что-то с языком делать. – Брайс ехала на своем "линкольн-навигаторе". Как почти все из тех, кто покупает такие машины, она не нуждалась ни в приводе на четыре колеса, ни в высокой подвеске. Она балдела от того, что автомобиль развивал бешеную скорость и давал возможность свысока взирать на остальной транспорт. Брайс вообще безумно нравилось взирать на все свысока.

На перекрестке Санта-Моники и Хайленд зажегся красный.

Брайс затормозила, остановилась и продолжила беседу с Дэймондом:

– Ты всегда так говоришь – "бля", "пидорас", или сквернословие это... ну, не знаю, городской стиль, манерный такой?

– Городской... – Дэймонд даже не попытался выговорить все остальное. – Твою мать! Нравится? Твою мать! Почему делом не занимаешься?

Брайс помрачнела. Помехи на линии не убавляли холодности в ее голосе.

– Не говори мне о моем деле. Я все как надо делаю, можешь не сомневаться.

Дэймонд разнервничался. Его нервировал ледяной голос Брайс.

На диване напротив Дэймонда дежурила одна из его несметных девок и смотрела на него с улыбочкой. Таких корчей она прежде не видела – разве что в постели – и тащилась от этого.

Дэймонд – в трубку:

– Бля, черт, ну все, все, расслабься.

– Одного я уже убила, – огрызнулась Брайс. – Чего ты хочешь, день только начинается.

– Я хочу, чтобы сдохли наконец все гондоны, которые уперли у меня товар. – Дэймонд грозно выпрямился, пытаясь стереть улыбку с лица девицы, не вставая с места и не применяя силы. – Доперло до тебя? Мне трупаки нужны!

Брайс откинулась на кожаную спинку сиденья:

– Черт, ты возбуждаешь меня, когда так говоришь.

– Чт?..

Позади гудели машины, давно уже зажегся зеленый свет. Брайс это не волновало. Брайс поставила машину на тормоз и запустила руку в промежность. Дэймонду:

– Повтори. Повтори: ты хочешь, чтоб я кого-нибудь грохнула. – Она расстегивала ширинку. – Скажи мне, что хочешь, чтоб я кого-нибудь замочила.

Рядом с Брайс, на автобусной остановке сидел парень: чуть за двадцать, смазливый, фигуристый.

Парень, который, подобно многим другим таким же смазливым и с хорошей фигурой, наверняка приехал в Лос-Анджелес с кучей идей по поводу того, как стать актером или моделью, но, как многие другие с идеями в Голливуде, сидел в итоге на автобусной остановке. Брайс состроила ему глазки и улыбнулась. После того как все прочие жизненные планы разбились, оставив его в одиночестве, парню было несложно заметить сногсшибательную блондинку в "линкольн-навигаторе", вызвавшую у него эрекцию.

Парень вскочил со скамейки и вразвалку направился к "навигатору".

В мобильном телефоне, под самым ухом Брайс, бесновался Дэймонд:

– Я не шучу, родная. У тебя проблемы, ты в курсе? Ты совсем сдурела.

Брайс, открывая дверь Парню с Автобусной Остановки, перед тем как отключить связь:

– Ах, Дэймонд. Если бы ты знал, как я устала все это выслушивать.

– Сука сдуревшая, – харкнул Дэймонд в трубку.

Парень с Автобусной Остановки залез в "навигатор". Выпятив грудь, он с плохой дикцией, объяснявшей неуспех на актерском поприще, спросил:

– Ну что, крошка? Развлечемся немного?

Брайс завращала глазами:

– Закрой дверь и трахни меня.

* * *

Напряженным мощным рывком, потребовавшим, впрочем, целого часа непрерывной подготовки, Парису кое-как удалось протолкнуть в себя полтарелки еды, которую ему подали. Теперь изъерзавшийся, несмотря на оцепенение, Парис не способен был даже вспомнить, что заказывал и заказывал ли что-либо вообще. Девушка-официантка могла подать ему что угодно.

Подошла Нена, девушка-официантка. Подходила ли она ранее на протяжении этого часа, Парис, окутанный стальным туманом, не помнил.

Она спросила:

– Как дела? Как дела?

Люди, которых знал Парис, умерли. Люди, которых Парис не знал, хотели, чтобы умер он. Люди, которых Парис никогда не видел, может быть, нетерпеливо ждали за дверью, чтобы раздробить ему пулей череп и разворотить мозг.

Как дела?

– Нормально, – сказал Парис.

– Это еда так себе. – Нена кивнула на его тарелку. – Но с едой в здешних местах вообще туго, и она от этого намного лучше делается. По крайней мере, так кажется.

Парис издал странный звук.

– Хотите еще жаркого или чего-нибудь?

– Мне нормально.

– Прошу прощения, мисс... – окликнула Нену дама за соседним столиком, которой не терпелось получить счет и продолжить путь в Лас-Вегас.

– Может быть, яблочный пирог? – Нена, не обращая внимания на даму, общалась с Парисом. – Нельзя же вам уйти, не съев ни кусочка. Может, хотя бы мороженого?

Нене было известно, что она совсем не красавица и не секс-бомба. В каком-нибудь Нью-Йорке она не выделялась бы из толпы обычных курочек, разгуливающих по авеню, оттесняемых на второй план теми, кто поэффектнее: женщинами, которых кормит их красота. Но здесь, в Барстоу, Нена решила, что она, в смысле внешности, очень даже ничего. И вполне сумеет удостоиться шлепка по заднице от любого шофера-дальнобойщика, полагающего, что его шалости включены в стоимость заказа.

Так что, при всем при том, она бы не прочь была постараться, чтобы этот рассеянный, но чертовски симпатичный негр, которого она обслуживала, хотя бы раз взглянул на нее нормально.

– Я на самом деле... – начал Парис.

– Мисс!.. – оборвала его нетерпеливая дама. Вик, стоявший за грилем, понял, в чем дело:

– Нена, ты что, не видишь, что у тебя клиенты? Пойди займись.

– Да иду! – прокричала она в ответ. – Я вас и с первого раза очень хорошо услышала. – Нена выписала счет, вырвала листок из блокнота и придвинула Парису. – Вы, это... берегите себя, ладно?

Парис не возражал.

Направляясь к Нетерпеливой Даме, Нена увидела, что Парис взял счет и двинулся к стойке. Она смотрела, как он удаляется, и это означало, что ее шанс упущен, как случалось уже много-много раз.

Вик обогнул стойку и подошел к кассе. Вик был тут вроде бы за главного и составлял вместе с Неной весь персонал кафе "Кухня Кэти". Кафе могло бы взять кого-нибудь в помощь – лишнюю официантку, которая выбивала бы чеки, пока Вик готовит. Но у Вика на роже было написано, что он жмется нанимать кого-то еще и что он лучше положит бабки себе в карман, чем пустит их на ветер.

Вик взял у Париса счет, пробил чек.

Парис посмотрел на свое бедро. В районе бедра на его "ливайсах" – с тех пор как он побаюкал бывшего соседа по комнате – помещалось крупное, жирное, прежде красное, а теперь бурое кровяно-мозговое пятно. Это единственное, что осталось от Бадди – хорошо заметная клякса, которую никто не замечал, потому что она была похожа на след от пищи, на засохшую краску или на новый чумовой дизайн одежды. Бадди и в смерти остался тем, кем был в жизни, – анонимом.

– Восемь семьдесят пять, – сказал Вик, так злобно сказал, как будто за время, которое Парис без толку проторчал в кабинке, он обязан был сожрать еще чего-нибудь на пару долларов. – С бензином – двадцать четыре пятнадцать.

Парис запустил руку в карман и достал бумажник. Туман, в котором он пребывал, мигом рассеялся, и в образовавшуюся брешь хлынула реальность. Бумажник был пуст. У Париса не было денег. Быстро ощупав себя руками, Парис лишний раз убедился в том, что и так уже знал: он банкрот.

– У меня нет денег, – тихо сказал Парис.

– Что, простите?

– У меня нет денег, – повторил Парис, на этот раз громче, чтобы Вик услышал.

– У вас нет денег? Как это, у вас нет денег?

Парис вспомнил, как, сматываясь из Лос-Анджелеса, засовывал в рюкзак вместе с кассетой одежду.

– Я уезжал в спешке. У меня при себе ничего нет.

– А кредитная карта? А чек?

– У меня нет...

– Денег у него, понимаешь, нету. Ага. Сказал тоже. Залил мой бензин, нажрался, а потом очухался – бабок у него нет.

– Я очень спешил. Я думал...

Что Парис думал, Вика не интересовало даже в самых общих чертах.

– У тебя чего в голове? Достали меня – прикатят, загрузятся, а потом дурака валять начинают.

– Я не валяю дурака.

– Не валяешь дурака, тогда плати. – Вик сжал кулаки. Раздался хруст костяшек – будто пистолет зарядили. – И чем быстрей, тем лучше.

Опущенное "а иначе" произносить и не требовалось.

Парис даже смутно, а тем более отчетливо, не мог припомнить знакомых, которые запрыгали бы от счастья, предложи им дать кому-то взаймы. Нависший над Парисом взгляд Вика вовсе не помогал нащупывать какие-либо пути выхода из тупика.

– Я не... Мне тут не у кого денег взять.

Вик ничего на это не ответил. Вик запустил руку под прилавок, а когда вытащил, в ней была бейсбольная бита. Щербатая, потертая бита. С какими-то красными пятнами. Видно, хорошо уже послужила. Очень хорошо.

Время пришло. Парис сделал было попытку уладить дела самостоятельно. Но дубина, нетерпеливо заворочавшаяся в руках Вика, доходчиво разъяснила Парису, что происходит. Пора звонить.

Под предельно бдительным, негодующим, увесистым, как деревянный дрын, взглядом Вика Парис дошел до телефона, взял трубку и набрал десятизначный номер, начинающийся с междугородного кода 714.

* * *

Где-то в Ирвайне зазвонил телефон. Трубку взял мужчина.

– Алло? – сказал он.

С заднего плана, с другого конца провода, из города, расположенного в часе езды, до притихшего Париса донесся глухой шум бейсбольного матча по телевизору. До него донесся также стрекот газонокосилки – соседи подстригали траву. Звуки пригородов. Они были мучительны – эти мелкие свербящие напоминания о местах, которые Парис хотел забыть раз и навсегда. Звать к телефону отца было тоже мучительно, потому что сейчас – не в пример другим случаям, когда он взывал к папе о помощи, – сейчас он никакой помощи не хотел; на этот раз он осознавал, до чего докатился. Больнее Парису будет только в том случае, если Вик начнет долбить ему по голове своей деревяшкой.

– Привет, – проговорил Парис в трубку. Секунду спустя:

– Ну, – это все, что папа имел сказать в ответ. Потом наступила долгая пауза. Сплошной бейсбол. И газонокосилка.

– Что происходит? – спросил Парис.

– Ничего особенного, – ответил отец Париса. – Жара стоит.

– Да. Это точно.

– Она еще постоит, жара-то.

– Сейчас сезон такой, понимаешь? Жара еще долго не спадет.

Они были как двое незнакомых людей, дамы без кавалеров, неуклюже танцующие в паре – за неимением партнеров, а если найдется, с кем еще потанцевать, они сейчас же разойдутся.

Отец Париса:

– Знаешь, так смешно, я читал, что в прошлом году, когда случился этот эффект "Эль Ниньо", температура была – по-моему, писали, она была что-то на два градуса ниже средней. А теперь, это по-мооооо-ооооооооо...

Парису показалось, что отец распылился там на мелкие брызги. Тоскливые подробности, потоки неинтересной и ненужной информации вместо нормального диалога. В любой другой раз Парис перетерпел бы и это, он умел терпеть. В любой другой раз. Но сейчас у него времени не было. Пора подносить прошение.

– Пап, мне нужны деньги, – выпалил Парис. Говорить иначе Парис, цепеневший и горячившийся одновременно, был не способен. И он повторил, чтоб уж наверняка: – Мне нужны деньги, пап, – даже не думая, что говорит.

Думал же он вот о чем: если удастся выпутаться из этой заварухи, то ничего подобного с ним больше никогда не произойдет. Туда, где он сейчас оказался, его завела привычка срезать углы, а с этих пор он будет надрываться до седьмого пота, или как там еще говорится насчет тяжелой работы. Мораль такова: отныне и впредь его ждет долгий, тяжкий, изнурительный путь по целине. Это, все это: тебя травят и терроризируют наемные голливудские киллеры, на тебя пялится, точно кот на воробышка, какой-то жлоб из полупустыни, – все это было как звонок будильника. Громкий и резкий, да, конечно, – но если ты проспал всю жизнь, то тебе и нужен такой звонок будильника, который...

Реплика отца не дала окрепнуть очередной мысли Париса.

– Что... Как-как?..

– Мы с мамой подумали...

– Что...

– Так больше не может продолжаться, Парис. Так бо...

– Что ты сказал?

– Нет смысла в таком... Я сказал "нет".

Нет?

– Мы не... Так не может больше продолжаться.

Он сказал "нет"?

– Каждый раз... У тебя все не слава богу, сынок. Мы не можем больше чуть что посылать тебе деньги на разные пустяки.

Тут Парис чуть не расхохотался. В самом деле. Все прежние ситуации, все прежние проблемы, с которыми он обращался к родителям – деньги на покрытие его счетов, чек, чтобы заплатить за телефон, – без этого всего Парис мог бы и обойтись. Но сейчас, единственный раз, когда он действительно, действительно нуждался в их помощи, последний раз, когда он в ней нуждался, мама с папой дали ему отлуп, как какому-нибудь придурковатому нищему с лос-анджелесских обочин.

– Учись выпутываться сам, сынок. Воспринимай это как урок, а не как наказание. Мы хотим преподать тебе урок, вот и все.

Парис посмотрел на Вика. Вик посмотрел на Париса. В жилистой руке Вика заворочалась бейсбольная бита. Вик был готов преподать Парису все уроки, какие надо.

– Нам уже давно следовало это сделать. Пройдет время, и ты поймешь.

Что произошло? Может быть, воздух превратился в липкую массу, поднимающуюся в жаркие дни с улиц Лос-Анджелеса? Похоже на то, решил Парис. А чем еще можно объяснить, что так тяжело дышать? Какое еще есть объяснение тому, что каждую мысль приходится как будто вытягивать из патоки?

– Папа, мне нужна помощь.

– Нужно учиться помогать себе самому.

– Ты не понимаешь...

– Вот ты так говоришь, а я ведь тоже молодым был.

– Я попал в беду.

– Тебе станут нипочем все беды, если ты поверишь в себя. – Отец Париса говорил так, словно только сегодня получил диплом высших курсов прикладного морализаторства.

И снова Вик стиснул в кулаке биту. В воздухе запахло катастрофой.

– Папа... Папа, я пропал.

– Это тебе сейчас так кажется, а потом, спустя какое-то время, ты и сам будешь рад, что мы пошли на это. Ты будешь рад, вот увидишь.

Парис послал последнюю мольбу. Она прозвучала как предсмертный хрип.

– Папа...

– Я с тобой попозже поговорю... Передам маме, что ты звонил. Пока, Парис.

"Пока". Парис не припоминал чего-либо звучавшего настолько бесповоротно. Парис повесил трубку. Парис обернулся к Вику. Парис сказал:

– Тут... одна проблема.

Взгляд Вика означал: "Тем лучше". Дубина заерзала в ладони Вика. Хрясь!

* * *

Мистер Башир подошел к телефону:

– Гастроном "двадцать четыре, семь". Чем могу служить?

– Мистер Башир, это Парис.

– Парис! – В голосе Башира послышалось огромное облегчение. Потом огромное беспокойство: – Ты как? Я очень за тебя тревожусь. Я подозреваю, что ты попал в очень и очень серьезную беду.

"Да уж это как пить дать", – хмыкнул про себя Парис.

– Да, я тут истратился слегка. Снял мало, и вообще. А потом вспомнил, что ну, это... последнюю зарплату не получил.

– Да, да. Она у меня. Я буду хранить ее до твоего возвращения.

– Да, это хорошо. Я думал, может, вы смогли бы послать мне какую-то часть. – Запнулся. – Мне это... надо.

– Где ты, мой друг?

– Место называется "Фактория". В Барстоу. Тут "Вестерн юнион".

– Хорошо, договорились. Я пойду на ближайший узел и пошлю тебе деньги, как только смогу.

Голос Париса вспорхнул на маленьких, робких крылышках надежды:

– Спасибо, мистер Башир. Огромное спасибо. Я ваш должник.

Парис повесил трубку. Парис Вику:

– Мой бывший шеф, он высылает деньги.

Нена сказала Парису:

– Может, выпьешь еще коки, пока ждешь?

Вик сжал дубину, будто опасаясь, что ее не удастся пустить в ход.

– А платить он как будет?

– Добавка бесплатно, Вик. При двух долларах за стакан это нормально.

Парис улыбнулся Нене, благодаря ее за находчивость и за то, что она крутит мозги шефу ради него.

Нена тоже улыбнулась Парису, довольная, что ее наконец заметили.

* * *

– Куча, накрытая простыней, и нога торчит, вот и все, – говорила Брайс. – Вот каким я в первый раз увидела труп: куча, накрытая простыней, и нога торчит, посреди Мелроуз. Как там зовут этого фотографа из старых, который всю эту фигню черно-белую делал, а? Мотоцикл столкнулся с пикапом – такая херня. А если сталкиваются мотоцикл и пикап, мотоциклу всегда хреново приходится. Ну и вот, тот парень лежал мертвый на улице, только это был уже не парень, а куча, накрытая простыней, и нога торчит. А я стою, смотрю и думаю: да-а, значит, это и есть – мертвым быть? Я ничего не почувствовала. Ни о чем не задумалась. А чего думать о какой-то куче, накрытой простыней? Уиджи – вот как звали фотографа. Спорим, ты не думал, что меня такие вещи интересуют. У меня ведь не только сиськи и жопа. Он, знаешь, чем занимался: снимал трупы, но он их по-особенному снимал. Такие клевые фотки делал. Тела, висящие на заборе, высовывающиеся из мусорных контейнеров. Ноги, торчащие из-под простыней. В таком духе. Ну вот, значит, смерть это не так серьезно, и я решила попробовать, увидеть вблизи. Убедиться, что это все ерунда. Пришла домой и камнем раздолбала голову своему псу. В хлам расколошматила. Кровь повсюду, мозги. Родители не сильно обрадовались. Стали таскать меня по врачам, психиатрам, начались всякие расспросы и докапывания, вроде со мной что-то не так. Вроде у меня проблема. Типа... Короче, родители не сильно обрадовались, но я как бы уже врубилась – пес, камень и все эти дела. Наверно, поэтому я теперь так и живу. Убивай сколько хочешь, а родители тебе не указ. Это как носиться по дому с ножницами – родители тебе запрещают, но это первое, что ты делаешь, когда у тебя заводится собственное жилье. Разве не так? Я, во всяком случае, сделала это в первую очередь.

В ответ юный актер, подобранный Брайс на автобусной остановке и пяливший ее в этот момент на заднем сиденье "навигатора" – упиваясь (в одиночку) своей мужской мощью, – спросил:

– Ты как, крошка? Тебе хорошо? Хороший у тебя мужчина?

У Брайс зазвонил телефон.

Брайс взяла трубку.

Он на секунду спустился на землю:

– Не отвечай, крошка.

– Заткнись, – отрезала Брайс. В трубку: – Алло?

– Алло? Мисс Леди? Это мистер Башир, директор гастронома "двадцать четыре, семь".

Брайс слезла с актера:

– Да, Башир, малыш.

Юный актер потянулся к ней:

– Положи трубку. Я кончаю.

Точь-в-точь как атакующая змея, Брайс занесла руку и отвесила юному актеру затрещину. Тот ошарашено заскулил.

– Заткнись, я сказала! – И обратилась к Баширу голосом вишневого пирога: – Я думала о тебе. А ты обо мне думал? Ну, скажи, что думал.

– Д-да, я думал о тебе. Я хотел позвонить тебе и...

– Я трогаю себя, папуля. А ты трогаешь себя?

– Ух-х-х, нет. Я, честно говоря, нет. Видишь ли, я хотел сказать тебе, что мне звонил Парис.

– Мне нужно кончать раз в день, ты в курсе?

– Нет, я не в курсе.

– Раз в день как минимум. – Брайс бросила на захныкавшего актера взгляд, ударивший больней оплеухи. – Это не значит, что меня каждый день трахать нужно, это значит, что я кончать каждый день должна.

– Мисс Леди, пожалуйста...

– Черт, да я, если б могла, вообще бы ни с кем... не сношалась. Я, как говорится, против прибора ничего не имею. Только против обладателя.

Юный актер снова заныл, но тут же осекся, побоявшись получить еще оплеуху.

– Честно говоря, Башир, я и сама на все руки мастерица. – Она запустила средний палец левой руки в промежность. – Делаешь, как тебе хочется, и всегда отлично выходит.

К среднему пальцу присоединился указательный.

– Но ты, папочка, – ты мог бы помочь мне заново запасть на мужчин.

– Я... Парис... – С кончика носа Башира капал пот. – Мне звонил Парис.

– Я поняла. Парис, бедняжка. Где он?

– В городе Барстоу. Просит выслать ему денег.

– Ну, не делай этого, дурачок.

– Но ему надо...

– Если ты вышлешь ему денег, он уедет, не дождавшись меня. А я страшно хочу повидать Париса. – В голосе Брайс слышалась печаль, торжественность и беспрекословность.

Потом добавилось возбуждение:

– А как только с ним повидаюсь, я смогу вернуться и буду с тобой.

– Будешь со... Он сказал, что находится в точке под названием "Фактория". – Мистер Башир растолковал Брайс все детали. Все детали, которые могли помочь ей поскорее добраться до Барстоу и вернуться обратно. – Его машина сразу в глаза бросается, "гремлин" – знаешь? Зеленый.

– До скорого, папочка.

Брайс убрала телефон.

Юный актер шлепнулся на голую задницу посреди улицы. Он сидел со спущенными штанами и смотрел вслед удаляющемуся "навигатору" Брайс. И по-прежнему скулил.

* * *

Мистер Башир шепотом повторял слова Брайс: "А как только с ним повидаюсь, я смогу вернуться и буду с тобой". Он повторял эти слова снова и снова и каждый раз слышал их будто впервые.

Мистер Башир сделал несколько глубоких вздохов.

Он взял трубку, набрал номер. На другом конце ответила женщина.

– Алло, Марта? – сказал мистер Башир. – Скажи детям, что я люблю их. Я не вернусь домой.

* * *

Дэймонд подошел к телефону:

– Да, чего?

– Да, чего? – передразнила Брайс. – Это что, вежливо? Не понимаю, как ты еще с такими манерами всех клиентов не распугал.

– Сука сдуревшая, твою мать!

Тут Брайс решила разобраться:

– Я тебе, кажется, говорила, чтоб ты не называл меня сдуревшей?

– Мать честная. Черт возьми, подруга. Расслабься. Есть там у тебя какие-нибудь новости, или что?

– Кое-какие есть. Он в Барстоу. Я вышла на след.

– Где гарантия, что он не занырнет?

– Никуда он не денется. Он там застрял. У него "гремлин". Мне уже становится жаль мальчонку.

– Найди его, подруга. Найди и разберись с ним как полагается.

Брайс, игриво:

– Может быть. Посмотрю, как буду себя чувствовать, когда доберусь до места.

– Как ты... Черт побери, сука! Я плачу те...

В трубке раздались гудки. Дэймонд выронил трубку:

– Совсем свихнулась, сука!

Дэймонд долго жевал губу изнутри. На диване напротив него разместилась новая партия девочек. Хотя они и были новенькими, но уже понимали: сейчас лучше не вмешиваться.

Тут Дэймонд опять схватился за трубку. За трубку сотового. Хотя здесь же, на столе, имелся стационарный телефон, Дэймонд всегда пользовался сотовым, потому что пользоваться сотовым это куда более понтово.

Набирая номер, Дэймонд крикнул:

– Как звать?

Одна из девиц начала отвечать. Дэймонд оборвал ее:

– Да не тебя, сука. Сисястую – как звать?

– Шаронда, – ответила сисястая.

– Так, Шаронда, как только я поговорю по телефону, я подгребу к тебе и займусь твоей жопой.

Шаронда пожала плечами. Потом откинулась на спинку дивана и развела ноги.

* * *

Омар подошел к телефону.

– Алло? – сказал он.

– Омар, где вы, бля?

Омар сразу узнал Дэймонда.

– Мы с Кенни по дороге в "Роско", собрались пожрать.

– Ага, как же. Перебьетесь. Вы на работе. Мне надо, чтоб вы с Кенни гнали в Барстоу.

– В Барстоу? – Омар свернул к обочине, притормозил.

– Сука Брайс вышла на малого, который уволок мой товар.

– Что там насчет Барстоу? – спросил Кенни у Омара.

Омар отмахнулся от него и сказал Дэймонду:

– Значит, за дело взялась Брайс. Пусть она и кончает.

– Не доверяю я этой шлюхе. Мне надо, чтоб вы сели ей на хвост. Чтоб вы ее проконтролировали. У малого "гремлин" или что-то типа того. Так что садитесь ей на хвост, а то...

– Что там Барстоу? – снова спросил Кенни.

Омар:

– Заткнись, макака!

Дэймонд:

– Ты чего сказал?

– Это Кенни, шеф! Это я Кенни сказал!

– Так, живо снимайтесь, поняли?

Омар решился задать нескромный вопрос:

– Шеф, а что, если, ну... вы понимаете... что, если Брайс не выполнит задание? Вдруг она не сделает то, что нужно? Тогда...

– Тогда засадите пару пуль ей в жопу. Хватит уже динамить меня, ублюдки. Не сделает как надо, закатайте ее в асфальт, бля!

– Но... ведь это Брайс.

– Да плевать мне, хоть у нее там целка бронированная. Не выполнит задание – ей кранты.

Омар услышал короткие гудки. Кенни за свое:

– Что там насчет Барстоу?

– Я скажу тебе, что там насчет Барстоу: серьезный геморрой наклевывается. Очень серьезный.

* * *

– К сожалению, пока ничего.

Никакого сожаления клерк в кассе "Вестерн юнион" не испытывал. Он испытывал раздражение на Париса, который то и дело спрашивал, не получены ли на его имя деньги. Клерк был низенького роста, мог бы даже за школьника сойти. Но в таком городе, как Барстоу, у парня если и были какие-то перспективы, то весьма ограниченные, поэтому он уж наверняка горбатился на вторую жену и едва наскребал на жилье в автофургоне.

Клерк настоятельно предложил Парису:

– Почему бы вам не вернуться в ресторан? Когда придут деньги, я вас найду.

Парису явно не везло на знакомства в "Фактории". Он оставил клерка и поковылял в сторону "Кухни Кэти". Между двумя этими пунктами находились двери. Двери выводили на улицу, к "гремлину", который стоял там заправленный. Парис не был звездой автогонок, но тут ему стало интересно, как быстро можно проскочить через несколько дверей, добежать до машины, завести ее и умчаться, пока этот жирный ублюдок Вик не успел и дернуться в его сторону.

Рука Париса оказалась в кармане, где лежали ключи от "гремлина". Он стоял, уставившись на двери, как будто они звали его к себе.

И тут его окликнул Вик:

– Эй! Иди сюда.

Парис повиновался.

– Ты ведь не думаешь свинтить, а?

– Нет...

– А может, думаешь?

– Нет, нет, что вы!

Вик по-прежнему сжимал в руках биту. Парису было очевидно, что Вик не расставался с ней с тех пор, как первый раз взял в руки. Как будто это был орган, в котором детина сконцентрировал все свое паскудство, всю бдительность, да еще и непрерывно накачивал его своей злобой.

Вик:

– Где бабки?

– Мой бывший шеф... он сказал, что вышлет. Я не знаю, в чем де... Обещал выслать. – Парис старательно выговаривал слова, будто его существование зависело от того, насколько внятно он все изложит. Вик замочит его рано или поздно – если он не умотает отсюда, – пока наемные убийцы от шоу-бизнеса не выпустили ему кишки. – Послушай, я обещаю вернуть деньги. Ей-богу! Но мне нужно отсюда убраться.

– Вам всем кажется, что можно кое-чего отхватить на халяву, а?

– Нет...

– Вечно вы думаете, что на вас все само свалится. – Вик был до того увлечен, что не слышал Париса. Его уши были наглухо забиты собственными тирадами, обжигающими, как раскаленные угли, он разглагольствовал перед Парисом как перед ропщущей толпой. – Такие, как я, вкалывают, а такие, как ты, пьянствуют и трахаются с утра до ночи.

– Что ты говоришь? Не надо, дружище. Ты не прав.

– Какой я тебе дружище? Ты мне зубы не заговаривай, бесполезно.

– Ты ненормальный, ты в курсе?

Бита зашевелилась в руках Вика. Уличать Вика в ненормальности было не очень благоразумно. До Париса это дошло слишком поздно.

– Не трожь его! – Нена бросилась между Виком и будущей жертвой его гнева. – Я заплачу за него, идет? Сколько, двадцать долларов? Вот! – Нена вытащила деньги из кармана, где хранила сдачу, и бросила купюру на прилавок.

Вик тут же схватил ее, скомкал и швырнул в девушку. Деньги попали Нене в лицо.

– С какой стати тебе за него платить? Этих халявщиков, которые на пособии жируют, учить надо.

– На пособии жируют... – начал Парис.

Вик не дал ему договорить: выкинув вперед руку, схватил за рубашку и потянул ее вместе с Парисом в сторону двери.

– А ну-ка, выйдем наружу. – Вик аж вспотел от злобы. Даже предвкушение оргазма не вызвало бы у него такого бешеного возбуждения. – Я вытрясу из тебя мои деньги – до последнего цента.

Парис дергался и извивался, пытаясь высвободиться. Безуспешно.

Вик занес биту, чтобы слегка усмирить Париса, слегка проучить его за съеденную пищу, залитый в бак бензин и неимение денег. Он занес ее, готовый наконец дать волю своему сладостному гневу и начать долбить, крушить, молотить дубинкой, – мстить за белых парней, которых повсюду опускают.

Укрыться от удара было невозможно, увернуться тоже, так что Парис в страхе наскочил на Вика. Он обхватил детину руками, насколько это позволяли габариты Вика. Сплетясь, они покатились по столам: сила столкновения вырвала из рук Вика биту.

Женщины за столиками заголосили. Мужчины искали, откуда получше видно.

Парис с Виком катались по полу, сшибали мебель, расшвыривали тарелки с едой, каждый пытался взять верх. Вику это удалось очень быстро. Бой был жесток и велся не по правилам. Бойцовских качеств Париса хватило только на то, чтобы получать удары кулаками в живот, коленями в пах, серии отработанных ударов по голове. Единственная доступная ему защитная техника состояла в том, чтобы свернуться в клубок и поглощать удары, на манер черной дыры, которая поглощает свет, – пока его и этой возможности не лишили. В распоряжении Париса остался единственный маневр – улечься на кафель и истекать кровью. Он его быстро и умело выполнил.

Вик поднялся, выкатив грудь. Взял дубинку, с удовольствием ощутив деревяшку в кулаке. Наклонился над Парисом.

Вик не стал ничего говорить.

Он просто занес биту над головой, обхватив ее обеими руками, готовый приступить к долгожданному развлечению. Готовый избавить этот мир от очередного лентяя, раздолбая, неумехи, халявщика, чернозадого...

Звук разнесся по всей "Кухне Кэти", пролетел по всей "Фактории" и достиг сувенирной лавки. Даже клерк "Вестерн юнион" поднял голову. Это не был звук деревяшки, молотящей плоть. Это был звук металла, раскалывающего череп.

Вик осел на пол, навалившись на Париса всем телом – этакое грубошерстное одеяло.

Парис открыл глаза, огляделся.

Над ним, сжимая в руках стальной раздаточный автомат для салфеток, с которого свисали волосы и кожа, стояла Нена.

Вокруг эпицентра события сжималось кольцо зевак.

Нена потрясла раздаточным автоматом:

– Не двигаться! – Это прозвучало настолько же угрожающе, как если бы она размахивала пистолетом 45-го калибра. Количество убитых при отступлении она, похоже, уже подсчитала. – Всем оставаться на местах!

Зеваки расселись по местам.

Парис выбрался из-под Вика. У него – измордованного Виком, измордованного в очередной раз жизнью – кружилась голова. Он поковылял к официантке. Она прикрыла его, и – раздаточный автомат готов был пойти в ход при малейшей провокации – они начали отходить к дверям.

Нена остановилась. Подскочила к кассовому аппарату, с налета выдвинула ящик, выгребла из него деньги – раздаточный автомат все это время был наготове, как бы подначивая: "Ну, вперед, ублюдки. Только рыпнетесь у меня".

Никто не рыпнулся. Никто не пикнул. Никто не мог поверить своим глазам.

Парис с Неной вышли через дверь.

– Тачка есть? – спросила Нена.

Парис похромал к "гремлину", дожидавшемуся его возле насосов, неуклюже открыл дверь. Происходило это все очень быстро.

Нене хотелось еще быстрее. Она толкнула Париса за руль, обежала машину и села рядом.

– Гони, – сказала она.

Парис сунул ключ в зажигание, завел мотор и унесся прочь, сильно давя ногой на педаль, так что "Фактория" вскоре превратилась в маленькую фитюльку в зеркале заднего обзора.

Парис попытался в буквальном смысле встряхнуться.

Нену, не выпускавшую из рук раздаточный автомат, колотило от возбуждения.

– Не, ну ты представляешь! Вот это да!

Париса нагоняли сцены и эпизоды недавнего прошлого. Вик. Вик с битой. Вика глушит Нена. Нена отпускает себе кое-какое выходное пособие.

– Что ты сделала? – спросил Парис.

Нена, по-прежнему в возбуждении:

– У меня в первый раз такое.

– Что ты, черт возьми, сделала?

– Да врезала ему, вот что. Вломила ему разок хорошенько. – Она посмотрела на салфетницу, которую по-прежнему сжимала в руках. – Ух ты. Да тут кровища. Ну, я же не могла его убить, а? Не, не могла.

До Париса наконец дошло. "Гремлин" начало мотать из стороны в сторону, заклинившие колеса вынесли его на грунтовую обочину.

Как только машина остановилась – даже раньше:

– Вылезай!

– Ты чего...

– Вылезай из машины!

– Нет.

Парис распахнул дверцу и обежал машину. Распахнул дверцу пассажира. Схватил девушку обеими руками. Отодрал ее от сиденья.

– Вылезай!

Нена сунула правую руку под форменный передник, достала выкидной нож и, открыв его отработанным движением, поднесла лезвие к тому месту, где подбородок Париса сходился с шеей. То, что в этом месте находится, называется яремная вена. Нена была по меньшей мере огорчена.

– Я не дала разнести тебе башку, и вот твоя благодарность? Да? ВОТ ТВОЯ БЛАГОДАРНОСТЬ!

– П-п-прости, – сказал Парис мягко и тихо, будто боясь разбудить спящего питбуля, который может, проснувшись, перегрызть ему глотку.

Они постояли с минуту, между ними был нож, на одном конце которого – рука Нены, на другом – жизнь Париса.

По дороге мчались машины. Даже не притормаживая. В Лас-Вегасе их ждали казино, так что женщина на обочине, которая вот-вот пустит мужчине кровь, вряд ли могла обратить на себя внимание.

Еще через минуту, растянувшуюся для Париса на целую жизнь, Нена убрала лезвие в титановую рукоятку и спрятала нож обратно под фартук. Злоба в ее глазах сменилась болью.

Парис попробовал внести ясность:

– Я благодарен вам за помощь, но у меня сейчас масса неприятностей. Это не стая морских пехотинцев, желающих открутить мне башку. Я говорю ради вашей же безопасности: вам нельзя оставаться со мной.

– А я останусь.

– Но вам нельзя.

– Возвращаться на "Факторию" мне тоже нельзя, и раз уж я тебя, растяпу, вытащила из этой мясорубки, то с тебя кое-что причитается.

Тут наступила тишина. Был слышен только шум машин на Стрипе.

Нена посмотрела на обступавший их Барстоу, в котором Парис хотел ее бросить. Она сказала:

– Жаль, что я не дала Вику тебя замочить.

Парис вдруг огляделся и увидел то, что видела Нена, – пустоту. Не ту пустоту, в которую он ухнул в Лос-Анджелесе. Пустота Париса, там, позади, выглядела заманчиво – расцвеченная пальмами, солнцем, суетой большого города. Но под этой оболочкой таился унылый вакуум захолустья, где никчемные люди проживают свои никчемные жизни, декорированные германскими машинами, огромными домами и отборными искусственными органами, купив которые можно приблизиться к базовой модели благополучия. Разница между там и здесь состояла в том, что Барстоу не пытался скрыть свою пустоту. Он был слишком горд, чтобы отрекаться от себя самого.

– Садись в машину, – сказал Парис.

Нена, с сарказмом:

– Не желаете ли запихнуть меня силой?

– Давай садись.

– Садись, вылезай, садись, вылезай. – Нена развеселилась. Нена была счастлива. Нена покидала Барстоу. Ее черный рыцарь приехал за ней на ржавом "гремлине".

Они проехали немного, Парис и Нена, искоса поглядывая друг на друга, а потом Парис спросил:

– А нож-то зачем?

– Девушкам приходится защищаться. Ты же видел, с какими людьми я имела дело. Перевестись на почту – это был бы не слабый скачок в карьере.

– У тебя есть нож, ты бьешь людей стальной салфетницей. Ты что, садистка?

Нена пожала плечами, будто раздумывая, потом сказала:

– Нет. Нож – больше для видимости. Вряд ли я смогла бы кого-нибудь пырнуть.

– Зачем ты это сделала – почему мне помогла? – поинтересовался Парис.

– Не уверена, что я сделала это, чтобы тебе помочь. Не совсем. Так получилось. Вик прицепился к тебе, швырнул мне в лицо деньги, я взбесилась.

– Да уж, тут бы любой взбесился, – согласился Парис.

– И вдруг я понимаю, что уже схватила эту салфетницу и, бац, врезала ему. – Нена посмотрела назад, в заднее стекло "гремлина", будто пытаясь увидеть целиком дорогу к "Фактории". – Черт, надеюсь, он выжил. – Она помедлила. – На самом деле...

– И тут ты решила: "Черт подери, хорошо бы обчистить кассу и провести оставшуюся жизнь в бегах".

– Нет, об этом я не думала. Я... – Нена несколько секунд приводила в порядок свои мысли, пытаясь расслабиться и понять, что происходит у нее в голове. Потом сказала: – Мои родители были нелегальные иммигранты...

Парис ее тут же прервал:

– Слушай, знаешь что? Эта информация для меня лишняя. Честное слово.

– Ты спросил.

– Вопрос снимается.

– Я пытаюсь тебе что-то рассказать. Чем-то с тобой поделиться. – Нена заговорила менторским тоном школьной учительницы. – Ты желаешь услышать, чем я хочу с тобой поделиться?

– Через две минуты я включаю радио, даже если ты доберешься только до того, как твои родители продали свои первые апельсины на обочине.

– Отлично, черный расист. Я убила своего белого фанатика-шефа ради черного расиста.

– Да не убила ты его! Валяй свою байку.

Нена устроилась на сиденье поудобнее.

– Мои родители были на нелегальном положении. Сколько себя помню, они всегда скрывались от закона, таская нас с места на место – у меня был брат.

– Был?

Нена ничего не ответила, и Парис подумал, что о брате, который у нее был, он больше не услышит. Нена продолжала:

– Они брались за самую говенную работу, лишь бы не требовалось гражданство. А я всегда думала: "Что за ерунда? Как же погано должно быть в Мексике, если стоит так мучиться за границей?"

– И тут они начинают торговать апельсинами?

– Пошел ты... Три года назад я нанялась на "Факторию". И все три года загибалась. Эта работа убивала меня. Шаг за шагом, день за днем давила из меня жизнь, как соковыжималка. Проработав какое-то время, я врубилась, почему мои родители терпели все то говно, которое на них сваливалось. Проблем было до черта – денег в обрез, надежды и того меньше, – но зато у них было то, чего они никогда не получили бы в Мексике: шанс, возможность. А это дорогого стоит. Не знаю, как ты, но я, если уж из меня выжимают жизнь, не хочу, чтоб ее из меня выжимали задаром.

В ветровое стекло врезался жук. Парис включил "дворники", но стало только хуже.

– Когда я треснула Вика по затылку, – продолжала Нена, – это было как... Ну, я вроде как дышать заново начала. А когда выгребала деньги, у меня вроде как появился еще один шанс купить себе жизнь, еще один шанс найти смысл жизни, а не помереть ни за что.

Парису нечего было добавить к этой истории, сарказм тем более был неуместен. Нена права, и последние двадцать четыре часа его жизни это подтверждали. Если играешь, играй по-крупному. Если умираешь, умирай за что-то.

Они проехали еще немного, молча, но уже не поглядывая друг на друга. Они уже узнали друг о друге достаточно.

Через некоторое время:

– Ну и куда мы двигаемся?

– В Вегас, – сказал Парис.

– В Вегас, – повторила Нена. – Звучит нормально.

* * *

Брайс общалась с клерком "Вестерн юнион".

Клерк "Вестерн юнион" улыбался, как будто он рассчитывал от Брайс что-то получить. Как будто Брайс была единственная на свете сексапильная телка, западающая на парней, которые выглядят сильно моложе своих лет и просиживают штаны на службе, где их основной рабочий инструмент – именная бирка.

Улыбаясь, клерк давал Брайс показания насчет молодого негра по имени Парис, который должен где-то здесь ждать денежного перевода.

– Да, был тут такой. Потом случилась какая-то заваруха, и он уехал.

– Уехал куда?

– Не знаю.

Такой ответ Брайс не устраивал:

– А из вас, мистер, довольно-таки хреновый помощник. Вас, наверное, так и зовут – мистер Хреновый Помощник. Почему это не указано на вашей бирке? Сотрите – что это у вас там нацарапано – "Майрон"? – сотрите Майрона, и пусть у вас там будет написано: "Привет, я мистер Хреновый Помощник. Сумею вам довольно-таки хреново помочь".

– Я... он был... У него "гремлин" был. Зеленый такой, обшарпанный.

– Да, мистер, вы мне действительно клево помогли.

Клерк сощурился в ответ, но ничего не сказал.

Лицо Брайс стало сосредоточенным. Она подумала... подумала еще... На стене, прямо напротив нее висела карта. Брайс уставилась на карту – охотник, ищущий след зверя, который глуп и доверяет только инстинкту.

Карта...

Брайс посмотрела на нее...

Подумала...

Точно. Вот куда поехал Парис. Может, и ей поехать туда же? Туда, где Нед познакомился с Джуд. Туда, где они втроем вытащили Джона из заварухи. Туда, где она совсем недавно выполняла кое-какое задание в тот вечер, когда Тайсон отколошматил Селдона. Заказуха, вот как это называется. То, чем закончилась словесная перепалка Западной и Восточной группировок.

Не. Дело не в этом.

Дело в том, что именно там ее ждала работенка. Лас-Вегас.

Брайс направилась к двери, к припаркованному у входа "навигатору".

* * *

Левой рукой Омар свирепо крутил баранку своего "лексуса" – так, чтобы не отставать, но и не слишком приближаться к "навигатору". Правой рукой он набрал номер по сотовому. Рядом с Омаром восседал Кенни, который ехал себе и ехал, а Омар вдруг подумал, с какой стати ему приходится делать всю работу, а Кенни сидит, ни хрена не делает. Дэймонд поднял трубку.

– Э, Дэймонд. Мы сели Брайс на хвост. Она гонит, но я не знаю куда.

– В Вегас, кретин. Она только что мне звонила.

– В Вегас? И как же мы найдем твой товар в Вегасе?

– Бля, кретин, она же прямо за этим мудаком едет. Держитесь за ней, и все. Какие проблемы, засранцы?

Кенни зевнул, слегка отодвинул сиденье. У него вообще никаких проблем не было.

– И кончайте трезвонить мне каждые две минуты. Чтоб я вас больше не слышал, пока ублюдки живы.

Омар повесил трубку. Он посмотрел на Кенни – тот спал. Машина тряслась, и голова Кенни билась о дверное стекло. Омар протянул руку, растормошил Кенни.

– Что?

– Займись чем-нибудь, а?

– Чем заняться?

– Ну... чем-нибудь, мать твою.

* * *

Едва Дэймонд повесил трубку, на него навалилась Шаронда.

– Давай еще разок, малыш, – сказала она. Несмотря на абсолютную наготу Шаронды и ее груди – основной пункт программы, – Дэймонд почти не обращал на нее внимания. Он разлегся на кровати, интересуясь, когда же эти гондоны, которых он нанял, уберут кого надо и он наконец расслабится.

– Давай еще разок, – повторила Шаронда.

– Да пошла ты! – Дэймонд отпихнул ее. Что такое обниматься, он не знал в принципе.

Шаронда была не из тех, кто легко сдается – она не сомневалась в своей сексуальной притягательности, – и потому улеглась на шелковые кроваво-красные простыни и прижалась к своему мужчине. К мужчине, который вот-вот будет принадлежать ей.

– Тебе понравилось, малыш? – лился горячим шоколадом голос Шаронды. – Так хорошо может быть целый день.

Шаронда схватилась рукой за глаз и вздрогнула от боли, еще не успев понять, что ее ударили. Удар, которым наградил ее Дэймонд, был не очень сильный, но его хватило, чтобы воспоминания о многих других, кто бил Шаронду по лицу – долгосрочные любовники, любовники на одну ночь, любовники ее матери, зверевшие, если Шаронда не давала им, пока мамочка на работе, – чтобы эти воспоминания теперь обрушились с кулаками на Шаронду.

Воспоминания рассеялись, и сквозь них пробился назидательный голос Дэймонда.

– Шлюху два раза отыметь... Чтоб я хоть раз шлюху два раза отымел! Не нужна мне твоя жопа потасканная! Я могу любую телку иметь, какую захочу. Ишь, тварь, чего придумала.

Дэймонд уперся босой ногой в голый зад Шаронды и скинул ее с кровати.

– Греби давай отсюда. И смотри, барахла моего не прихвати по дороге.

Шаронда с пола посмотрела на Дэймонда. Дэймонд отвернулся от нее, бормоча:

– Одну шлюху два раза отыметь, совсем, что ли, сдурела.

Нет, она не сдурела. Шаронда поняла. Были вещи, которые он не мог себе позволить, но были вещи, которые не могла себе позволить она. Например, опять допустить, чтобы мужчина безнаказанно распускал руки.

* * *

– Потом у тебя встреча с Дом Пепетоном из "Политек-Электрик". Потом совещание с менеджером Йолли Максвелл по поводу сроков ее турне...

Секретарша Чэда Джен показывала Чэду его, Чэда, расписание, чтоб он, Чэд, узнал о своих планах на завтра.

– К мистеру Губеру в пять. Потом тебя ждут на коктейль с Мо Штейнбергом, – продолжала она.

Чэд, нервно:

– Что ему надо?

– Мо Штейнбергу? Он хотел поговорить насчет саундтрека к фильму, который они снимают на Пи...

– Да я не про него, мать твою! – закричал Чэд. – Я про Губера!

– Не знаю. Он звонил и сказал, что хочет встретиться. Срочно.

Губер был хозяином агентства. Губер, помимо того, что по-хозяйски лез во все дыры артистам, менеджерам фирм звукозаписи и директорам студий, еще и делал дела. Губер срочных встреч не назначал. Во всяком случае, раньше за ним такого не водилось.

Чэд начал покусывать большой палец.

– Он ничего не сказал?

– Сказал, что хочет встретиться.

– Это я понял... Важное! Он сказал что-нибудь важное?

– Он хочет встретиться. Если мистер Губер хочет встретиться, значит, речь идет о чем-то важном.

Чэд начал объедать большой палец.

– А что, он должен был сказать что-то еще? – осторожно спросила Джен.

Сказал ли он: "Я раскусил эту падлу Бейлиса"? – подумал Чэд. Сказал ли он: "Я раскусил, что это его нестандартное финансирование производится на средства, предназначенные для молодых талантов"? Сказал ли он: "Я приколочу этого гада к щиту "Голливуд" для напоминания всем жуликам и прохиндеям, желающим преуспеть в шоу-бизнесе: играй наверняка, заметай следы или готовься к смерти"?

Чэд сказал:

– Нет, ничего больше он не должен был говорить.

У Чэда выступила кровь на пальце – в том месте, где он объел кожу.

– Обычная встреча, – заметила Джен. – Ничего страшного, я уверена.

– Ничего...

– Включить кондиционер?

– А в чем дело?

– Да ты весь взмок.

* * *

– Глянь-ка сюда еще разок. Чего видишь?

Маркус положил на стол фотографию счастливого Париса со счастливой полунегритянкой-полуазиаткой под щитом "Лас-Вегас" и подтолкнул ее Джею.

Джей оторвался от чего-то поджаренного во фритюре на "Кухне Кэти", взял фотографию, посмотрел. Напряг мускулы лица, изображая интенсивную работу мысли, но ничего нового не сказал.

– Все то же самое. Парень с девкой перед щитом. – Джей подтолкнул фото обратно к Маркусу. – Там столько гостиниц, столько людей... Как его искать?

Маркус посмотрел на фотографию. Он посмотрел на нее совсем по-другому, нежели Джей. Маркус не стал напрягать лицо. Он его расслабил. Он не вытягивал мысль силой, он любезно предлагал ей войти.

– В отелях его можно не искать, – сказал он. – В крупных тем более.

– Откуда ты...

– Работает в ночном магазине. А что это за машина у дороги? – Маркус указал на фото. – Калифорнийский номер. Может, его? Видал когда-нибудь такую битую тачку? Этот Парис на мели, он не в состоянии снять ничего приличного. Даже если бы хватило денег, сейчас-то он уж точно в какой-нибудь клоповник зарулит. Какой-нибудь дешевый отель на Стрипе, стоянка трейлеров, которые сдаются, – вот он где. Там мы его и накроем.

Джея несло течением.

– Господи, как ты смотришь на эту фотографию. У тебя такие глубокие, вдумчивые глаза. Они... – Вилка выпала у него из рук. – Они теплятся, как два огонька. Они...

Тень легла на стол. Вик, который теперь и готовил, и обходил клиентов – в связи с внезапным убытием официантки, – загородил свет. Поскольку его руки были заняты тарелками, он указал на фотографию подбородком.

– Знаете этого хмыря?

– Этого? – Маркус ткнул большим пальцем в лицо Париса.

– Ага. Этого. Знаете его? Он ваш друг?

– Мы ищем его, но он нам не друг.

– Он чертов прохвост, вот кто он.

Маркусу пришлось отклонить голову, чтобы увернуться от слюны, летевшей из пасти Вика.

– Вы опоздали часа на два.

– Он был здесь? – спросил Джей.

– Залил мой бензин, нажрался, а у самого ни цента. – Вик отвечал Джею, но злобно смотрел на Маркуса. – Наверно, нам пора раздавать бесплатный суп. Я с ним, конечно, грубовато обошелся, ну и что? Я хотел получить что мне причитается. И тут влезает моя официантка – вырубает меня, а потом упиливает, вытряхнув кассу. С ума сойти. Мексикашка.

– Я не вижу...

Вик кинул на Джея пронзительно-гадливый взгляд:

– Чего? Чего вы не видите? – Вика в Джее что-то не устраивало. Не только то, что он сидит тут с черным парнем, который знает другого черного парня, который ему, Вику, задолжал. Что-то еще...

Маркус:

– Они вместе уехали?

– А ты думал? – Он запальчиво посмотрел на Маркуса. – Вы, ребята, заодно работаете?

– Что, простите?

– Так, ничего. Заодно, говорю, работаете? Шваль. Нелегалы. Хреновы латиносы и ниггеры. Что будете делать, когда найдете его: дадите медаль за то, что белого отымел? – Вик, восхитившись самим собой, ухмыльнулся. Он наклонился к Маркусу: – Ну? Чего скажешь?

Маркус взглянул на вывеску, висевшую над дверью. Кафе "Кухня Кэти". ККК. Он подумал: все сходится.

Джей нервно заерзал:

– Может, пойдем.

– Может, сперва заплатим, а потом уж пойдем, – съязвил Вик, не спуская глаз с Маркуса.

Невозмутимый как скала, Маркус снял с колен салфетку, вытер рот и кончики пальцев.

– Ну конечно заплатим. – Без особой спешки достал бумажник и широко открыл его, чтобы Вику было видно. Внутри как будто происходил съезд Бенов Франклинов.

– Сдача с сотни будет? Извини, меньше нет.

Вик опешил. Восторг покинул его, идиотская ухмылка сошла с лица.

– Погоди. Может, у меня есть талоны. – Поиски в бумажнике этих мифических талонов комитета по соцобеспечению были превращены Маркусом в масштабное шоу в духе Таймс-сквер. Талонов не было. Одна зелень. – Не-а. Только сотни. Так чего, будет сдача? А? – спросил он повара-официанта-неудачника. – Чего скажешь?

Маркус поднялся. Вслед за ним поднялся Джей. Джей быстро пошел к двери, а Маркус достал из бумажника купюру и засунул Вику за фартук.

– На вот, – сказал Маркус, засовывая купюру, – возьми. У меня еще осталось на медаль для того паренька, когда я его встречу.

Маркус двинулся к двери, вослед шедшему на полшага впереди него Джею.

Вик плюхнул тарелки на стол, вытащил деньги из-под фартука, скомкал и бросил в спину Маркусу. Он сильно промазал, и купюра упала на пол.

– Забери свои вонючие деньги! – крикнул Вик.

Маркус не останавливался. Сравни с Библией: Лот – и тот чаще оборачивался.

– Эй, поднимай давай! – Шум и ярость Вика едва ли могли напугать. – Поднимай, ты, макака хренова! Возьми свои деньги! Забирай!

Распахнув дверь, выйдя на солнышко, Маркус покачал головой:

– Белые. С чего вы взяли, что вы высшая раса, совершенно непонятно.

* * *

Гостиница "Под дубом" была загажена, насколько дозволял закон. Стены, затрепанные, как стриптизерши с Парадиз-роуд. Холодильник, ничего, кроме шума, не производивший. Из каждой комнаты доносился какой-то особенный, но абсолютно неопределенный запах. К тому же никаких дубов в окрестностях мотеля не наблюдалось, и Нена решила, что имеется в виду нечто совсем другое.

Хозяин заведения не пытался ее разубедить. Это был пожилой мужчина, характерный своей неприметностью – разве что одно его веко пребывало, казалось, в вечно полузакрытом состоянии. Звали его Хайрус Баллум. Нена так до конца жизни и не узнает, в чем суть названия, – впрочем, ей это никогда и не потребуется.

Хайрус окинул взглядом Нену с Парисом, входящих в дверь, которая висела на одной петле. Из-за полуприкрытого глаза понять точно, куда он смотрит, было затруднительно.

– Чем могу служить? – спросил хозяин.

– Нужна комната, – сказал Парис.

– Десять.

Нене показалось, что это дешево, даже за такую дыру.

– Десять долларов? За ночь?

– А, вам на всю ночь надо? Я думал, только на час. За ночь – двадцать пять.

Парис полез за деньгами, но вдруг вспомнил об их отсутствии, явившемся основной причиной последнего витка его злополучных похождений. Смутившись, обернулся к Нене.

– Ага. Теперь я тебе понадобилась. – Она достала из кармана фартука несколько купюр и расплатилась с хозяином.

– Багаж есть?

Парис кивнул на рюкзак:

– Только это.

Глаз хозяина скользнул по Нене.

– На час точно не хотите?

– Нет, – процедил сквозь зубы Парис, – мы хотим на всю ночь.

Хайрус залез в какую-то дыру позади себя и достал ключ. Ключ был с помощью электрического провода приделан к ламинированной игральной карте. Вроде как фирменный знак – стиль Вегаса.

Парис протянул руку за ключом. Владелец отдернул ключ.

– Документы есть? – спросил он с ехидцей. – На ночь все-таки.

Парис достал водительские права. Хайрус занес его имя на мятую страницу желтого блокнота. Регистрационный журнал гостиницы "Под дубом".

Протягивая Парису ключ:

– В заднем отсеке. Хорошо, никого народу. – Он улыбнулся, как маньяк-вуайерист. – Можете шуметь сколько угодно.

* * *

Задний отсек. Никого народу. Ни один уважающий себя человек, если за ним не гонятся киллеры, не проведет в таком месте больше предложенного часа.

Повозившись с замком, Парис распахнул дверь перед Неной, которая включила свет в комнате и была сражена на месте количеством пятен на ковре, количеством прожженных дырок на покрывале и количеством клопов, которые по-хозяйски неторопливо перемещались в угол.

– Господи, – простонала она.

– Всего одна ночь. Дешево, на отшибе.

– Тогда уж лучше в мусорном баке ночевать.

– Что ж ты не поищешь себе мусорный бак?

– Что ж ты не поищешь кого-нибудь еще, чтоб за тебя платил?

Н-да... на этом разговор закончился.

– Ну, – кокетливо спросила Нена, – что мы будем теперь делать?

Парис уселся на кровать; ржавые пружины взвизгнули под его не слишком значительным весом. Он поднял трубку, взялся за диск и аккуратно набрал номер.

На другом конце ответили.

– Мне нужен Брансон, – сказал Парис.

* * *

Сорок минут в час Брансон метал карты на зеленое сукно. А перерывы использовал для курения. Он не любил тратить благодатное время, отпущенное для курения, на телефонный треп. Трубку все же поднял:

– Брансон.

– Брансон, это Парис.

Этот голос он не слышал довольно давно. По такому случаю Брансон закурил сигарету.

– Парис. Ты где пропадаешь?

– Да... черт знает что происходит... – Парис оказался предельно лаконичен. – Черт знает что...

– А разве бывает по-другому, дружок? Разве в этой жизни бывает по-другому?

– Слушай, это... окажи мне одну услугу.

Парис ощутил, как на другом конце провода округлились глаза Брансона.

– Боже. Самое время. Наличные или чек?

– Ты же знаешь, раз я тебе звоню, значит, дело серьезное.

– Или это значит, что тебе нечем заплатить за квартиру или тебе необходимо купить видеокамеру, потому что на этой неделе ты решил стать режиссером. Сколько?

– Совсем немного авансом, но на этот раз с возвратом.

– Ну-ну. С возвратом беру я – когда мне надо кого-то выручать, а кого-то выручать мне, по-моему, приходится непрерывно.

Не прошло и минуты, а Брансон уже выкурил целую сигарету. Он прикурил следующую и одной затяжкой высадил ее наполовину.

– Я серьезно, – продолжал торговаться Парис. – На этот раз получишь навар.

В углу кафетерия сидела Гейл и ела кусок хлеба. Кусочек белого хлеба. Обычный. Без ничего. За поеданием кусочка белого хлеба ее и приметил Брансон. Гейл представляла собой жгучую азиатскую особь, она выдавала мелочь и жетоны, недавно перейдя в казино Брансона из казино "Кэл". Все – крупье, распорядители, швейцары, туристы, играющие на автоматах, пока их жены сидят за видеопокером в другом конце этажа, – все до единого хотели бы переспать с Гейл. Говорят, с ней в последнее время что-то произошло. Говорят, Гейл стала в последнее время очень сговорчивая. "Отобрать", – глядя на Гейл, поедающую кусочек белого хлеба, отметил про себя Брансон.

Брансон Парису:

– Не сказать, что мне это неинтересно, но сейчас я не могу уделить тебе нужного внимания. Давай отложим до завтра. Приходи в казино часика в три.

– В три. Давай, пока. – Парис повесил трубку.

Нена села рядом с ним на кровать:

– И что теперь?

– Теперь...

У Нены слегка задралась ее форменная юбка, оголив кусочек ноги и пообещав то, что находилось выше. Парис отряхнулся от ее тяжелого взгляда.

– Пойду помоюсь.

Он встал, пошел в ванную и включил холодный душ. Только такой душ предлагался в гостинице "Под дубом".

Нена встала, осмотрела себя в зеркало. От униформы ее чуть не стошнило, но другой одежды не было, так что...

Рюкзак Париса.

Нена залезла в него, обнаружила там футболку и несколько пар шортов. Достала их из рюкзака, скинула свою униформу, радостно распрощавшись с последними напоминаниями о "Фактории".

На радостях она не обратила внимания на маленький бумажный пакет, который выпал из рюкзака, упал на пол и скользнул под кровать.

* * *

Отель "Монте-Карло" был огромен, ярок, очень хорош и изо всех сил пытался не соответствовать уровню непотребства, принятому в отелях и казино Вегаса. Персонал был таким же вежливым, как на Стрипе, а если помахать у коридорных под носом чаевыми, то они будут готовы ради вас на все. Поэтому когда портье сказал "сожалею", он действительно сожалел.

– Сожалею. У нас есть свободная комната, но там одна двуспальная кровать. Устроит?

Маркус пожал плечами:

– Нормально. Вдвоем уляжемся. А чего такого?

Джей был на грани обморока.

* * *

Гастроном "24/7". Помимо того, что этот находился в Лас-Вегасе и имел свой собственный контингент заядлых игроков, надеющихся разбогатеть на видеопокере по пять центов на кон, он ничем не отличался от любого другого гастронома "24/7".

Появление Брайс вызвало стандартную реакцию. Последовала широкая, от уха до уха, типа "черт-вот-бы-ей-задвинуть", улыбка парня за стойкой.

Парень за стойкой:

– Чем могу служить?

– Блок "Кэмел". По двадцать пять штук.

– С фильтром, без?

На лице Брайс тоже появилась улыбка. К парню за стойкой она отношения не имела.

– Знаете, это абсолютно не важно.

* * *

На противоположной стороне улицы стояла машина, в которой сидели Омар с Кенни и наблюдали за Брайс, забирающейся в свой "навигатор".

– Что за черт? – фыркнул Омар. – Целый блок сигарет купила? Сколько ж она тут быть собирается?

– А чего, это не глухомань какая-нибудь. Это Вегас, малыш. Все путем, барбос.

– Чем скорее она найдет этого дурика, тем лучше. Если она его не уберет, придется нам за ней рвать.

– Сука! – воскликнул Кенни, рубанув рукой в воздухе. – Да не, ей слабо. Если б ей было не слабо, Дэймонд бы нас сюда не погнал.

– Эта телка море крови пролила. Море.

Омар пытался смотреть на вещи по обыкновению трезво, рассудительно. Кенни это было недоступно. Не потому, что он был такой уж храбрец, ему просто не хватало ума, чтобы испугаться.

– Бля-а, да ты как ниггер пучеглазый разговариваешь. Сука сдуревшая. Давай поехали. Надо закончить с этим. Я еще хочу по девкам пройтись.

Омар дал по газам и рванул за Брайс, выехавшей со стоянки гастронома "24/7" на бульвар Лас-Вегас.

* * *

Парис вышел из ванной – точнее, из душа, – толком не вытершись. Полотенца в гостинице "Под дубом" были такие маленькие, что не больно-то вытрешься.

Нена уже улеглась. В ней было что-то знакомое, и Парис быстро определил, что именно: его рубашка и шорты. Перед Неной лежали небольшие стопки купюр и кучки монет, которые она сосредоточенно перебирала.

– Двести тридцать три доллара, – сказала она. – Минус двадцать пять за ночлег, плюс какая-то мелочь. – Нене не сразу удалось смириться с тем, что из одежды на Парисе только малюсенькое полотенце. И все-таки Парис в полуголом виде Нену устроил. Не так много мышц, как она рассчитывала, но жира тоже немного. – Для первого раза сойдет. Можно грабануть винный, а там посмотрим.

Парис протянул руку к кровати. Загреб пригоршню денег и подбросил вверх.

– По-твоему, это смешно! – закричал он. Монеты бились об потолок, об пол, о мебель. Купюры плавно опускались. – Ты думаешь, кража – это игра такая! Это не игра!

Гнев, злоба и страх, накипевшие в Парисе, выплеснулись наконец наружу.

Нена помедлила, слушая ругань Париса и глядя на разбросанную по полу валюту, глядя, как ходит ходуном грудь Париса и лихорадочно истекает потом его только что вымытое тело.

Помедлив еще немного, Нена подняла с пола несколько купюр и несколько квотеров[12]. Квортеры могут пригодиться. Квортерам всегда найдется применение. Больше она ничего не взяла.

– Я сниму другую комнату, – сказала она. Ее голос прозвучал тихо-тихо – по контрасту с надрывающимся Парисом. – Мне надо... Остальное возьми себе. Я... я что-нибудь придумаю.

Она прошла мимо него, не поворачивая головы, но смогла определить, что капли пота под глазами Париса постепенно смешиваются со слезами. Нена уже даже взялась за дверную ручку и тут забуксовала окончательно.

Нена, не оборачиваясь:

– Поговорим?

Парис сделал несколько ломаных, невразумительных телодвижений. Наспех повязанное полотенце соскочило, он остался нагишом. В тот момент это не имело большого значения ни для Париса, ни для Нены.

– У меня кое-что есть, – выдавил наконец он. – Я взял одну штуку, которую мне брать не полагалось.

– Да-а, у меня та же история. Что уж такого особенного ты украл, что выливаешь на меня столько дерьма?

Парис порылся в рюкзаке, достал цифровой плеер.

– Уокмен? – не поняла Нена. – Тебя так накрыло из-за того, что ты уокмен спер?

– Ты слышала о Яне Джермане?

– Он вроде в навозе утонул?

– Вот что от него осталось. Тут его последние песни.

Нена поняла.

– Боже. Как тебя угораздило?..

– Я украл их у него в ту ночь, когда он покончил с собой... То есть он говорил мне, но я и подумать не...

– Как же ты?..

– Как я затусовался с ним – это полный бред, даже и не спрашивай, – отмахнулся Парис.

Нена отошла от двери, нагнулась, подняла полотенце и протянула его Парису. Взглянула на него мельком.

Обвязываясь полотенцем, он положил плеер на столик. Кивнул в сторону плеера:

– Он кое-кому нужен. Нужен позарез, и эти люди ни перед чем не остановятся, чтобы заполучить его.

– Зачем же ты его взял?

– Не знаю. Точно не могу объяснить. Думал, пиратам загоню, деньжат заработаю.

– Что ж, объяснение не хуже других.

– Но только... – Парис подошел к столику, склонился над ним. – Это не объяснение. Не главное.

– Ты взял, потому что?..

– Я взял, потому что выпала такая возможность. Единственный раз в жизни я решил ею воспользоваться.

– Единственный раз?

– Я сам из Ирвайна. Приехал в Лос-Анджелес, чтобы выбиться в люди. Я хотел писать, снимать, играть...

Нена, потрясенная:

– Ты все это можешь?

Парис, просто:

– Нет. Но дело не в этом. Я ко всему этому рвался не потому, что помешан на искусстве. Я хотел разбогатеть – любой, кто попадает в Голливуд, считает, что ему удастся разбогатеть. В результате мне пришлось продавать буррито и "Биг Газзл" в три часа ночи. Я был по уши набит мечтами.

– Так устроен мир. Это совсем не плохо – мечтать. – Нена пожала плечами.

– Но у меня были только мечты и больше ничего. Сплошные мечты, и никаких возможностей их исполнить. По-моему, я просто...

– Неудачник, – закончила за него Нена.

Париса опять посетило видение. То самое, с известным выкриком Кайлы. Однако на сей раз он засмеялся над увиденным – над правдой.

– Угу. Неудачник. И тут я прослушал запись. Это было похоже на грохот мешка с деньгами, вываливающегося из инкассаторской машины. Новый день, новая возможность. А выходит, очередной облом. Я неудачник, и никакая музыка умершего парня тут ничего не изменит.

Нена легла на кровать, зашуршав купюрами.

– Нет, не изменит. Эта запись, деньги, которые она могла принести... ни хрена они не смогут изменить, пока у тебя вот здесь, – Нена показала на голову Париса, – ничего не изменится.

Парис, с сарказмом:

– Ну да. Точно. Можно мне на секунду закрыть глаза, а? – Парис закрыл глаза. – Можно мне захотеть как следует? – Он открыл глаза, и его ослепило зрелище яркого, счастливого мира, сотворенного его здравомыслием. – Да, ну вот, так гораздо лучше. Все отлично. Ты права.

Черт, это же так просто. Нена, всеведущая официантка, где ты была раньше?

Нена повращала глазами, стараясь не нагнетать драматизма.

– Нет, все не так просто, не смей думать, что все просто. Не смей выбирать легкие пути. Прекрати мечтать и доводи любое дело до конца. Понял меня? – Она подняла голову, посмотрела Парису в лицо. – Если тебя ждет смерть – а ты знаешь, она нас всех ждет, – найди, за что умереть. Найди, за что умереть, Парис.

Прямой разговор. Простые истины. Найди, за что умереть.

Парис потянулся к цифровому плееру и нажал на пуск. Закрутилась пленка. Заиграла музыка. Из крошечного динамика, встроенного в маленький магнитофон, человеческая жизнь во всей ее ширине и глубине заструилась кровоточащей музыкой души Яна.

Парис лег рядом с Неной. Она протянула руку и отдернула полотенце.

Они не занимались сексом.

Они не трахались.

Медленно, тихо, под музыку души Яна, они любили друг друга.

* * *

В номере гостиницы в Лас-Вегасе Маркус спал как убитый, а Джей, лежащий рядом с ним на кровати, в которую они улеглись вдвоем, вцеплялся в простыни, напрягая каждую частичку своей плоти, чтобы не потерять самообладания.

* * *

В номере одной из гостиниц Лас-Вегаса Брайс аккуратно, прилежно, любовно чистила свой пистолет тридцать восьмого калибра. Заботься об оружии, и оно позаботится о тебе.

* * *

В одном из стриптиз-баров Лас-Вегаса Кенни чуть не лопался от натуги, пытаясь при помощи зубов засунуть десятидолларовую купюру за лифчик танцовщицы. Омар не принимал участия в общем веселье. Вокруг было полно женщин, а он думал только об одной. О девчонке, которая находится где-то в этом городе и как раз сейчас готовит револьвер для дела.

* * *

Парис заканчивал одеваться. Нена смотрела в окно на Лас-Вегас. Отель "Под дубом" предлагал скверный вид на город... если хороший вид на город – главное, что должен предлагать отель. Вид, открывшийся Нене, не соответствовал даже убогому казиношному дизайну, именуемому в Вегасе архитектурой. Нене открылся вид на лачуги, хибары и передвижные дома. Передвижные дома. Зачем белому отребью нужно непременно перевозить свое барахло с места на место, Нена не понимала. Все время передвигаются, и хоть бы раз по радио сообщили, что кто-нибудь из них спасся от торнадо или наводнения, вновь обрушившихся на город.

– Всегда недолюбливала Вегас, – сказала Нена, глядя в окно.

– Как его можно не любить?

– А чего тут любить? Ты посмотри. – Она кивнула на окно. – Совершенно бессмысленный город.

– Ты что? Город как город.

– Сколько денег этот город гребет на казино, а где еще ты видел столько оборванцев? Ездить выпивши не разрешается, но куда ни сунься – выпивка задарма. Проституция запрещена, но больше всего места в "Желтых страницах" отведено адресам борделей.

Парис застегнул молнию на брюках.

– Еще чего?

– С какой стати в городе надежды на большой куш и веры в рулетку самый высокий уровень самоубийств?

– Не знаю, как ты планируешь провести остаток жизни, но в местных турфирмах тебя с руками оторвут.

Нена прижалась лбом к стеклу и покачала туда-сюда головой.

– Пойми меня правильно. Вегас не так плох. Он чистый, яркий, и это единственное место в мире, где баранья котлетка стоит пять девяносто девять. Но он... бессмысленный.

– А мне он нравится, поняла? Мне нравится Лас-Вегас.

– Конечно. Престол для Королей Грез.

Парис стоял и злился, а Нена взглянула на него мельком и улыбнулась, как бы говоря: "Ну, давай, давай, поспорь еще". Ей шла такая улыбка. Пока они занимались любовью, Нена из симпатичной девушки почти превратилась в сексапильную. Не совсем, почти.

– Ты, типа, все сказала?

Нена пожала плечами:

– Ага. Типа того.

– Пойдем чего-нибудь поедим.

– Угу. А плачу, по-видимому, я. – Нена достала выкидной нож и начала пристегивать его к шортам.

– Что ты делаешь?

– Я же тебе говорила. Девушка должна...

– Защищать себя. Я в курсе. – Парис недоуменно покачал головой. – Тут Вегас, не Южный Бронкс.

Нена двинулась к выходу и, не заметив небольшой коричневый пакет, выглядывающий из-под кровати, наступила на него и порвала. Она тем более не заметила высыпавшийся оттуда белый порошок.

Парис с Неной подошли к стойке. За стойкой по-прежнему восседал Хайрус Баллум.

Хайрус одарил Нену похабной ухмылочкой, обычно сопровождающей долларовую купюру, засовываемую танцовщице за лифчик.

– Ну как? – спросил он.

Парис, пытаясь не замечать ехидства, сказал:

– Знаете, мы, наверно, съедем поздно.

Ухмылка хозяина разрослась, как будто он протягивал Нене уже не доллар, а пятерку.

– А что? Такой молодец?

Нена инстинктивно потянулась за ножом.

– Вам нужны деньги, – спросил Парис, – или нам искать другое место?

– Черт, ну да, давайте деньги. Рад помочь любовничкам.

Нена удостоилась улыбки на десять долларов. Она крепко сжимала нож.

Парис кивнул хозяину мотеля.

Нена покачала головой – весьма презрительно – и вытащила из кармана деньги.

– Ну и повезло мне: пустилась в бега с первым отморозком Калифорнии.

Она швырнула купюры на стойку, чтоб не передавать Хайрусу в руки. Не вступать в телесный контакт.

– Ресторан напротив нормальный? – спросил Парис.

– "Пеппермилл"-то? В самый раз будет.

Парис Нене:

– Пошли.

– Ну-ну. Подзаправьтесь там хорошенько, – съязвил вслед Парису с Неной Хайрус. После чего вернулся к исполнению своей божественной миссии на этой земле. К безделью.

* * *

Маркус повязывал галстук. Джей уже оделся и смотрел, как Маркус повязывает галстук. Джей уже посмотрел, как Маркус принимает душ, вытирается, надевает рубашку и...

Джей уткнулся в "Шоубиз уикли". "Шоубиз уикли" – основной путеводитель по развлечениям Лас-Вегаса. Так было сказано на обложке. Над фотографией Энгельберта Хампердинка. Видимо, в Лас-Вегасе дежурный концерт Энгельберта Хампердинка в казино "Бэлли" считается событием.

Маркус затянул узел галстука.

– Есть хочешь? – Вопрос был задан отражению Джея в зеркале.

– Я, в принципе, думал сгонять в "Мираж" и попытаться взять билеты на Зигфрида и Роя[13]. Ну, раз уж мы здесь, может, сходим на Зигфрида и Роя?

– Нет.

– Тогда... Тогда я возьму один билет.

* * *

Раздался стук в дверь. Тоненький голосок, обычно говоривший по-испански, аккуратно выговорил по-английски: "Горничная". Не оставив несчастным полуодетым постояльцам ни секунды на размышление, прислуга, как поступают все прислуги во всех гостиницах и мотелях, пустила в ход свой волшебный ключик и ворвалась в комнату подобно полиции нравов, налетевшей на вертеп разврата. В комнате никого не было. Парис с Неной вышли перекусить.

Горничная приступила к своей деятельности, заключавшейся в наборе доведенных до автоматизма движений, производимых в каждом номере "Под дубом" и трех других лас-вегасских мотелей каждый день, кроме вторника, чтобы добыть свои двадцать шесть долларов в день; больше она добыть не могла, потому что была на нелегальном положении, а тому, кто на нелегальном положении, платят двадцать шесть долларов в день.

По вторникам она не работала и отводила ребенка – заделанного ей субъектом, который обещал выбить для нее зеленую карту, но вместо этого оприходовал и бросил (добро пожаловать в Америку), – к доктору, лечившему у ребенка респираторное заболевание. Доктор драл с горничной втридорога. Доктор мог вытворять что хочет. Доктор был на легальном положении. Вот почему горничная работала шесть дней в неделю. Вот почему она работала на автомате, не задумываясь, – задумавшись, она сбавила бы темп, а сбавленный темп – это меньше, чем двадцать шесть долларов в день.

Горничная все проделала как обычно. Собрала полотенца, разобрала постель, вместо старых простыней постелила новые – по идее чистые. Как в любом другом номере. Как в любом другом мотеле. Ни одного лишнего движения.

Одно лишнее движение сделать все же пришлось. Ей, разумеется, пришлось поднять с пола коричневый пакет. Ей, разумеется, пришлось выкинуть его в мусор, в результате чего он разорвался, и ей, разумеется, пришлось собирать этот порошок с ковра пылесосом.

Если бы горничная задумалась, до нее, возможно, и дошло бы, что бурый пакет – это не простой бурый пакет, а белый порошок – это не простой белый порошок. Если бы она задумалась, до нее, возможно, и дошло бы, что у нее есть шанс не работать по шесть дней в неделю и оплачивать лечение ребенка у лучшего в городе – лучшего в штате – доктора.

Если бы она задумалась.

Но, задумавшись, она сбавила бы темп, а сбавленный темп – это меньше двадцати шести долларов, и...

Горничная закончила уборку. Последний штришок перед уходом – клочок бумажки, повешенный на дверь уборной: В КОМНАТЕ ПРОИЗВЕДЕНА САНИТАРНАЯ УБОРКА В ЦЕЛЯХ ВАШЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ.

* * *

“Гремлин" въехал на стоянку "Пеппермилла". Парис выключил двигатель и стал вылезать.

– Я тут есть не буду, – сказала Нена.

Парис удивился:

– Что?

– Мне тут не нравится, – пояснила Нена.

– Что значит "не нравится"? Мы еще даже внутрь не зашли.

– Он напоминает мне "Факторию".

– Ничего общего с "Факторией".

– Он напоминает мне "Факторию".

– Чем напоминает: тем, что тут еду подают? Тут подают еду, и потому это напоминает тебе "Факторию"? И что, теперь любое место, где подают еду, будет напоминать тебе "Факторию"?

– Давай где-нибудь в другом месте поедим, а? Раз уж за мой счет. – Нена была суха, как невадская пустыня.

– Поехали. – Парис закрыл дверь. – Покажешь, если что приглянется.

"Гремлин" выехал со стоянки "Пеппермилла". Разминулся с "ауди А4".

"А4" остановился. Маркус вылез и зашел внутрь позавтракать.

* * *

Брайс восседала на кровати в своем гостиничном номере, разложив на коленях "Полные деловые белые и желтые страницы Лас-Вегаса". Справочник был открыт на разделе "Мотели". "Отели" она уже просмотрела. Их в Лас-Вегасе много. Мотелей еще больше. Мотелей, кемпингов, трейлерных парков, где тоже можно остановиться, и несколько – всего несколько – отелей, сдававших номера по ценам мотеля, что, видимо, означало дрянную комнатенку и отвратительный сервис.

Брайс набрала номер.

На другом конце провода подняли трубку, и голос произнес:

– Мотель "Королевское изобилие".

– Номер Париса Скотта.

Голос заглох на минуту, потом:

– Парис Скотт? Извините, у нас таких...

Услышав "у нас таких", Брайс повесила трубку.

Эту фразу она могла закончить и сама. У нас нет Париса Скотта. Человек с такой фамилией не регистрировался. Скотт? Нет, Скотт не заселялся.

Такой ответ ей дали во всех отелях. Такой же ответ ей дали во всех мотелях от А до 0.

Брайс устала набирать.

Брайс начала злиться.

Брайс решила при встрече сорвать злобу на Парисе.

Брайс набрала.

На другом конце провода подняли трубку, и голос произнес:

– "Песочный замок".

– Номер Париса Скотта.

Голос сказал:

– У нас имеются прекрасные комнаты, доступные прямо сейчас и...

– У вас есть Парис Скотт?

– Не хотите ли узнать о наших специальных программах выходного дня?

– Твою мать, Парис Скотт есть?

Голос умолк на минуту, не зная, что сказать, потом сообщил то, что знал:

– У нас нет Париса С...

Брайс бросила трубку.

– Твою мать, сколько же нужно труда, чтоб просто кого-нибудь убить, – пробормотала Брайс. Она взяла ручку и обвела этот мотель, "Песочный замок". Она решила остановиться там, если будет время – поболтать насчет отдыха в выходные дни. Дать прикурить этой мымре, отнимавшей у нее время на другом конце провода.

Брайс набрала.

На другом конце провода подняли трубку, и голос произнес:

– Мотель "Под дубом".

– Комнату Париса Скотта.

На этот раз паузы не последовало:

– Скотт? Не, любовничка сейчас нет.

Радостный огонек пробежал по телу Брайс.

– А где он?

– А кто его спрашивает?

– Кто спрашивает? Его жена, вот кто спрашивает.

Хайрус Баллум был человек простой и руководствовался в жизни простыми правилами: мочиться нужно в писсуар, а не на пол. Не стоит покупать шины за полную цену. И уж если ты изменил женщине, которую поклялся любить перед Богом, будь любезен, не попадайся. Мужчина, не умеющий грамотно сходить налево, заслуживает наказания.

Парис Скотт нарушил одно, как минимум, одно из правил Хайруса Баллума. Парис Скотт потерял уважение Хайруса Баллума.

Хайрус Баллум сказал в трубку:

– С ума сойти. Комнату на ночь снял. Ха. Можно было догадаться, что в душе он мужчина на час.

– Знаете, мне абсолютно все равно, с кем он там и чем занимается. – Брайс хмыкнула. Покончив с разделом "Мотели", она уже перешла к разделу "Досуг" – так обозначали себя в Вегасе шлюхи, работающие по вызову. В справочнике "Полные деловые белые и желтые страницы Лас-Вегаса" 136 страниц было отведено "Развлечениям", "Бюро развлечений" и "Эскортам". Цветные фотографии, черно-белые фотографии и объявления, в которых просто указывался телефонный номер. На некоторых объявлениях красовались смазливые мальчики. Девки типа "все-при-ней" тоже имелись. – Я только хотела, чтоб он дал мне денег на молочную смесь.

– На молочную смесь... – Хайрус Баллум был человек терпимый. Он умел прощать. На посту менеджера "Под дубом" он многое терпел и прощал. Но даже терпение Хайруса Балрума имело предел, и вот его терпение достигло предела. – Ну и мразь. Я не против, чтоб мужики изменяли. Я их не одобряю, нет, однако же у меня работа такая. Но бросить женщину с голодным младенцем? Я скажу вам, мадам. Вы найдете его в ресторане, который называется "Пеппермилл". А когда будете наказывать, накажите и за меня тоже.

Когда Хайрус закончил свою тираду, Брайс уже положила трубку.

– Ага. Договорились, – сказала она трубке.

* * *

На Парадиз-роуд было много клубов. Танцевальные клубы, стрип-клубы, разные, в общем, клубы. На одном небольшом отрезке Парадиз-роуд была сеть клубов с названиями типа "Взад-вперед", "Мясоед", "Старая кляча".

Один из таких клубов назывался "Белый воробей". Приятный маленький клуб. Тихий маленький клуб. Темный маленький клуб, где можно остаться не замеченным средь бела дня – посидеть, выпить... еще чем-нибудь заняться.

Туда-то и устремился Джей – посидеть, выпить... еще чем-нибудь заняться. Он устроился за барной стойкой, между тучным белым субъектом – толстые очки, редкие волосы, невысыхающая пленка пота – и негром – светлого оттенка кожа, короткий ежик волос, заостренные, угловатые черты лица. Полукровка, подумал Джей, устраиваясь на табурете со всей развязностью, на какую был способен.

Джей заказал "Мидори Санрайз". Он кайфовал от сладкого вкуса и приятного цвета "Мидори" напополам с гранатовым ликером.

Пока бармен готовил коктейль, Джей обернулся к негру.

– Ну и жара, – сказал Джей. – Я сам из Лос-Анджелеса, и я знаю, что такое жара, но это уж слишком.

На это негру было нечего ответить. Джей:

– Пересохло все, и вообще. Такое пекло, прямо насквозь пропаривает. Парилка, ох-ох-о. Парилка.

Негр по-прежнему не отвечал. Джей:

– Да, ну и жарища. Иначе не скажешь. Вот... жара. А ветерок приятный. Ветерок пустыни я люблю.

Негр взглянул на Джея. Потом сказал:

– Если хотите со мной потанцевать, так и говорите.

* * *

Брайс остановила свой "навигатор" в дальнем конце стоянки напротив "Пеппермилла". Она вытащила из чехла бинокль "бушнелл". Может, эти немцы и чокнутые, и расисты, и Гитлера, паскуды, любят, зато бинокли делают хоть куда. Она достала мобильный телефон и набрала номер. Раздались гудки, и она направила бинокль на большие размалеванные витрины "Пеппермилла".

В ресторане официантка подошла к телефону, взяла трубку.

– "Пеппермилл", – сказала в ухо Брайс официантка.

– Вы не могли бы позвать к телефону Париса Скотта? – попросила Брайс.

– Извините. Клиентов мы не подзываем.

– Я его мать. У его отца сердечный приступ.

В глубине окуляров официантка схватилась за грудь:

– Ах! Ах, боже мой. Я так... Подождите. – На весь ресторан: – Парис Скотт! Здесь есть Парис Скотт?!

У Маркуса мотнулась голова. Французский тост выпал из его открытого рта в тарелку. Парис? Он здесь? Маркус завертел головой, ища молодого негра, который сейчас встанет и подойдет к телефону.

– Парис Скотт, – повторно объявила официантка. Ну, давай же, телепатировал Маркус. Подойди к телефону.

Ничего. Никого. Париса не было точно.

Маркус увидел, что официантка подносит к уху трубку, начинает говорить кому-то, что Париса...

Абоненту...

– Эй, – крикнул Маркус официантке.

– Вы Парис? – спросила она.

– Ага, я Парис.

Официантка передала трубку так, будто та была неимоверно тяжелой.

– Примите мои соболезнования, – сказала она.

Маркус не обратил внимания.

– Алло? – уже говорил он.

– Парис? – спрашивала в ответ Брайс. Женский голос. Девчонка из "Фактории" – с которой, по словам того борова, Парис дал ходу?

– Это я. – Маркус понизил голос, чтоб похуже было слышно. – Ты где?

Щелк, бряк и – короткие гудки.

– Алло?.. Алло?.. Черт! – Маркус сунул трубку официантке. – Дайте мне счет.

– Да, конечно. – Ее глаза застлались краснотой и наполнились слезами. – Вы идите... Да поможет вам Бог.

Странное поведение официантки не задержало Маркуса. Он вылетел из двери, размышляя на ходу: "Парис точно здесь, в Вегасе. Он наверняка где-то рядом, если эта девчонка из "Фактории" – которая только что звонила – думает, что он в "Пеппермилле". Так что, если они с Джеем сумели бы...

Маркуса отшвырнуло назад. Он грохнулся – и что-то грохнулось вместе с ним – на горячий, жесткий асфальт стоянки. В его руках, однако, оказалось что-то мягкое. Тело. Тело очень симпатичной белой девушки.

Маркус сказал:

– Прошу прощения.

Маркус спросил:

– Вы не ушиблись?

– Я, кажется, ушибла ногу. – В ее голосе была боль. Белая девушка терла рукой лодыжку.

Маркус провел ладонями по рукам белой девушки.

– Не очень больно? – Черт, какие у нее упругие руки. Небось и задница такая же упругая, прикинул Маркус. Мыслям о Парисе не осталось места в голове Маркуса, когда такое тело таращилось на него. Он не желал выдавать себя, но не был способен спросить как-либо иначе: – Чем я могу вам помочь?

Белая девушка улыбнулась.

– Так, – сказала она. – Поцелуй там, где у меня бо-бо, и сделай это как можно лучше.

* * *

Кенни с Омаром, сидевшие в машине на противоположном конце стоянки, не имели при себе такого роскошного немецкого бинокля. Они имели при себе только свои глазенки. Которых хватило, чтобы увидеть Брайс, катающуюся по земле с каким-то мужиком. Омар:

– Какого хрена она там делает?

– Может, это тот козел, которого мы ищем, – отозвался Кенни.

– Он что, похож на работника чертового гастронома "двадцать четыре, семь"? Больно цивильно выглядит.

– Слушай, а может, негрилла уже товар Дэймонда отгрузил?

Омар закусил губу, покачал головой:

– А может, это совсем не тот, кого должна искать Брайс.

– И что? Значит, она трахнуться решила. А что из этого следует?

– Так, у нас есть приказ. Нам же сказано, как поступить, если она не делает то, что ей сказано.

– Ну и...

Поглядев на Брайс и цивильно одетого малого, Омар испытал озарение. Он понял, что очень многое идет наперекосяк, а уж людей, испытывающих облом вселенского масштаба, и вовсе не сосчитать.

– Так, – сказал Омар, – с ней пора кончать.

* * *

Джей почувствовал радость. Другого определения тому, что он почувствовал, не было, да другого определения и не требовалось. Радость – и все. Он почувствовал, что всю жизнь прожил в режиме кислородного голодания и вот теперь, в эту самую минуту, впервые сделал глубокий и чистый вдох. Он впервые познал ту радость, которая одновременно и дает и поддерживает смысл существования. Пальцы обнимающих Джея рук сжались. Последовал второй вдох, и вторая волна радости накатила на Джея.

Джей сделал выдох. Слова выскочили из его рта:

– У тебя такие... такие сильные руки, Маркус.

Негр, державший Джея в руках, вытаращил глаза.

– Сколько раз тебе говорить? Меня зовут не Маркус.

Джей парил на крыльях грез.

– Мммммммм.

* * *

За свою не очень долгую жизнь – а было ему всего сорок два года – Дэнни Губер успел прослыть одним из самых изворотливых, вероломных и двуличных подонков Голливуда, в результате чего и получил под свое начало агентство талантов. Однако Дэнни Губер (фамилия его когда-то была гораздо длиннее и имела определенную этническую окраску, но он ее резво укоротил, как будто в Голливуде быть чересчур евреем постыдно: это все равно что, став звездой баскетбола, не хотеть быть чересчур негром) оказался недостаточно изворотливым, вероломным и двуличным подонком, чтобы справляться с руководством продюсерской фирмой. Дела шли не очень гладко, но говорить об этом вслух не полагалось. Во всяком случае, в присутствии Дэнни, потому что Дэнни заведовал агентством талантов и, будучи одним из самых изворотливых, вероломных и двуличных подонков Голливуда, был способен бешено мстить. По крайней мере, тем, кто ниже рангом.

Чэд Бейлис был рангом ниже Дэнни Губера. Чэд Бейлис стоял посреди конторы Дэнни, выглядевшей так, будто кто-то взял и выставил стол, телефон и факс в музее японского искусства; она так выглядела, потому что журнал "Детали" написал, что этот стиль сейчас в моде, а если это сообщил журнал "Детали", тогда, черт возьми, именно такая контора будет у Дэнни – хоть ты удавись. Он давился, он надрывался, как мог.

– Конечно, существует объясне... снение. – Чэд запнулся, пытаясь ответить на вопрос Дэнни. Чэд даже не до конца уразумел сам вопрос, он перебрал с кокаином и был слишком напуган, чтобы воспринимать целые предложения. До него доходили только ключевые слова: "деньги", "девались" и "куда".

Объяснение, как пытался сказать Чэд, существовало. Он попробовал придумать другое, чтоб его можно было выговорить, и продолжал:

– То есть такие деньги, они так просто не уходят. Ну что за вопрос – существует ли объяснение? Да. Да, объяснение существует.

Дэнни хранил молчание. Пройдя при помощи специального прибора тест на духовную непорочность в церкви "Христианской науки"[14], он стал посещать ее, выяснив, что туда наведывается Джон Траволта, и должен же, черт возьми, подвернуться случай передать Джону этот сценарий, – он понял, что молчание иногда пробирает и страшит, как крик.

Чэду и было страшно. Но обдолбанного и перепуганного Чэда пробрало и устрашило бы, если бы Дэнни, допустим, начал ковыряться в ухе.

Чэд, Дэнни и весь мир некоторое время парили в безмолвии.

Потом Чэд вроде бы наконец уловил смысл немногословия Дэнни:

– Ах, вы хотите сейчас. Ну... хорошо. Я могу дать объяснение... сейчас.

Чэд стоял как вкопанный. Он ничего толком не объяснил, но умудрился еще раз взмокнуть от пота.

Дэнни устрашающе молчал.

– Знаете, вот что, я мог бы дать вам объяснение. Но я думаю... да, я думаю, что я лучше пойду к себе в офис и напишу бумагу, которая даст... и скажет вам... – Чэд не знал, как ему закончить мысль. Чэд не был уверен, сгодится ли эта несуществующая, на ходу выдуманная им бумага. – Вот почему я... в свой офис.

Чэд собрался с силами, вышел из конторы Дэнни и пошел в свой офис.

По-прежнему тихий, Дэнни какое-то время сидел, ничего не предпринимая. Потом потянулся к телефону и набрал номер 2-2-8.

Два-два-восемь был номер охраны.

* * *

Невозмутимо, как солидный человек – солидный человек, рыдавший теперь, подобно младенцу, которого только что отшлепали по попке, – Чэд прошел по коридору, миновал приемную, где сидела Джен, вошел в свой пустой кабинет, закрыл дверь, запер ее на замок и рухнул в стоящее возле стола кресло. Через несколько секунд его слезные железы заработали еще интенсивнее.

– О господи, господи. Я пропал. Что же мне... Я болен, вот что. Я себя плохо чувствую. Сделай так, чтоб я чувствовал себя лучше.

– Как ты хочешь себя чувствовать, Чэд? – спросила Анджела. Она, как всегда, здесь. Нежным дымком вьется ее голос.

– Я... я хотел бы себя чувствовать... – Как бы он хотел себя чувствовать? Если бы Чэд, прожив столько лет как акула в костюме, как скорпион, пытающийся выкарабкаться со дна ведра со змеями, прожив так, будто его сердце и душа были накрепко заперты где-то, а где, не вспомнить, мог иметь хоть одно чувство, которое он позволил бы себе назвать своим собственным, что это было бы за чувство? – Я хочу чувствовать себя как ребенок. Ты помнишь, что ты чувствовала, когда была ребенком?

– Помню, Чэд. – Руки Анджелы овеяли легким ветерком рукав Чэда, прежде чем расстегнуть его и закатать до локтя. Густые светлые волосы на руке Чэда взвились от прикосновения Анджелы. Вены набухли под кожаным жгутом.

– Ни о чем не волновался. Не знал, что значит волноваться, когда был ребенком. – Чэд парил в облаках. – И всегда есть кому о тебе позаботиться. Всегда.

Как вестник Господень, раскинувший крыла, Анджела указала на стол.

Чэд посмотрел.

На книге записей, между сигарами "Кохиба", которые Чэд курил, хотя и не любил их, и членской карточкой лос-анджелесского спортивного клуба размещались пузырек с жидкостью и шприц из нержавеющей стали – красивый шприц, блистающий даже во флуоресцентном свете.

Изящно-тонкий, тщательно проверенный, кончик шприца был вставлен в пузырек. Внутри раствор, готовый к употреблению.

– Я болен, Анджела, – сказал Чэд. – Я хочу, чтобы обо мне заботились. Ты будешь обо мне заботиться?

Каким бы жалостливым ни казался его голос, Анджеле не было жаль Чэда. Анджела не позволяла себе судить о людях, об их положении и месте в жизни.

– Ты знаешь, я позабочусь о тебе, Чэд. – В самом деле Анджела ко всем относилась одинаково заботливо.

Чэд поднес руку к ее губам. Губы Анджелы поцеловали его кожу. Помада оставила след, рубиново-алый след, напомнивший Чэду маленькую мишень.

– Обещаешь? Обещаешь заботиться обо мне?

В голосе Анджелы послышался смешок:

– Ах, Чэд. Это так потешно. Иногда, мне кажется, я люблю тебя. Иногда.

Игла вошла в сердечко, нарисованное помадой. Из Чэда вытекла кровь, смешалась с наркотиком, влилась обратно.

Через несколько секунд Чэд начал дергаться, корчиться и вертеться. В следующее мгновение он уже не двигался вовсе. Как облака на небо Канзаса, на лицо Чэда наплыло блаженство. Его голова поникла набок или, может быть, обернулась на звук, прозвучавший в сотне миллионов миль отсюда. Чэд, почувствовав, что направляется в ту сторону и уже набирает скорость, сумел выговорить:

– Боже мой. Прекрасно. Это прекрасно.

– Что прекрасно?

– Музыка... Гениальный парень. Я, наверное... наверное, ему скажу.

Вскоре Чэд увидел свой седьмой день рождения, на который ему не подарили игру "Биг Джим", хотя он так мечтал о ней. Потом Чэд увидел, как ему исполнилось тринадцать и он схватил за грудь девушку, попавшуюся ему в школьном коридоре. Он увидел себя тщательно одевающимся в первый день работы ассистентом в агентстве, готовым покорить весь мир. Ну не весь мир, так весь Голливуд. Чэд мог покорить Голливуд. Без всяких сомнений. Покорить его и победить.

Это было последнее, что видел Чэд Бейлис.

* * *

В роскошном лас-вегасском отеле на Стрипе, на двенадцатом этаже, по коридору от лифта, находился номер 12-101. Мини-люкс. Дверь была заперта, и на ручке висела табличка "Не беспокоить", которую, нисколько не постеснявшись, повесил Маркус. Он хотел белую девушку – Брайс, он пришел, чтобы выяснить, как ее зовут, – и хотел быть уверен, что его не отвлекут, что ему не помешают и его планы никто не нарушит в течение ближайших нескольких часов.

Маркус расстегивал рубашку, радуясь, что ночью нашел время посетить гостиничный тренажерный зал. Он не был культуристом, но мускулатуру имел внушительную.

Брайс пыталась найти мелодию, под которую можно оттянуться, и уже отмахала по шкале радио "Боуз Вэйв" туда-обратно. "Бенатар", но девок Брайс не переносила. Стинг. Мурлыканье Брайана Адамса из очередного саундтрека. Черт, придется слушать эти лакированные сопли Стинга. А что, нормальной музыки в Вегасе вообще не передают? Может быть, подумала Брайс, они крутят в номерах эту дрянь, чтоб людей в казино вытащить.

– Брось, – сказал Маркус.

– Хочу найти что-нибудь нормальное.

– Мне не нужна музыка.

– А мне нужна.

Брайс продолжала рыскать.

Дерьмо.

Снова дерьмо.

Джорни. Джорни? Это почти классический рок.

– Во, сойдет, – сказала Брайс. Она встала, обернулась, оглядела голую грудь Маркуса. Безволосую, но хорошо накачанную. С тех пор как Брайс кончила последний раз, прошли уже сутки. И ей стало даже жаль, что придется переделать этого парня в пепельницу.

Маркус бросил на Брайс взгляд типа "ты моя свиная котлетка, а я ох как голоден".

– Ни разу с белой телкой не трахался. (Он уже вот-вот штаны изнутри пропорет.) Не знаю почему. Со мной многие трахнуться хотели. А мне всегда казалось: что-то в этом не так.

Брайс отнеслась с пониманием.

– У меня есть хорошие новости. – Она запустила руку за спину. – И есть плохие. – Рука вынырнула, сжимая пистолет.

Появление пистолета вызвало у Маркуса короткий смешок:

– Что это, черт побери, значит...

– Ты, похоже, толковый парень, так что не будем терять времени. Где наркотики?

– Девочка, опомнись. – Маркус уже не смеялся. И даже не улыбался. – Спрячь свою игрушку, а то мне придется тебе кое-что сделать.

– И что ты думаешь делать?

– Что ты думаешь делать, мать твою? Застрелить меня? Ты собираешься прикончить меня из этой дурацкой пушечки?

Брайс выстрелила в Маркуса. Резко щелкнул курок, пуля ударила в плечо, изрядно помяв кость и разворотив мышцу. Крик Маркуса и хлопок револьвера почти заглушили друг друга.

– Еще будут вопросы? – утомленно спросила Брайс.

Маркус зажал рану: между пальцев сочилась кровь. Из глубин сознания доносился насмешливый голос: "Ты понял? Вот что бывает, когда западаешь на белых телок".

Несмотря на клокочущую рану и прочее, у Маркуса еще оставались силы. Он бросил их на то, чтобы занести руку и вмазать Брайс по физиономии. Она пошатнулась, выронила пистолет. Левой рукой Маркус схватил ее за запястье, правой – несколько раз двинул по голове. Так крепко, что зубы Брайс вспороли ей губы изнутри. У нее хлюпнуло в носу, который пока не хрустнул, но испустил кровавый фонтанчик. Маркус без передышки долбил Брайс по черепу, по челюсти и по виску.

– Господи Иисусе, – прошамкала Брайс, выпуская изо рта пурпурную слизь, – только не по лицу! – Она упала на колени и свалилась бы на пол, если бы ей не помешал Маркус, крепко сжимавший в кулаке пучок ее волос.

Обратный кадр. Бриджпорт. Долгая дорога домой. К Маркусу снова приходило ощущение, которое испытываешь, как ему казалось, только однажды, когда срабатывают инстинкт и непреодолимое желание выжить.

Нет.

Это была жестокость, заложенная с детства и оставленная на время для вызревания. Ненависть, полученная адресатом, приумноженная им и возвращенная обратно. Это было ощущение, приходившее, когда ты знал: если надо, если это действительно необходимо, ты способен убить. Все элементарно: тронешь меня – и тебе конец.

– Ты чего надумала, а? – В долю секунды между ударами Маркус осознал, что с самого начала побоища у него набухает член.

И вот что сделала Брайс: сжала пальцы в кулак и засветила кулаком – задействовав плечи, бедра, – в то место, которое было у нее прямо перед глазами – в раздувшуюся промежность Маркуса.

Шквальный порыв воздуха вырвался из легких Маркуса. Комета с горящим хвостом образовалась у него в паху и бешено пронеслась по всему телу. Он медленно, наподобие подрубленного дерева, начал оседать на пол, получив по пути от Брайс коленом по голове.

Брайс, поднявшись, нависла над раскоряченным Маркусом:

– У нас, у девчонок, так. Мы своих слабостей не афишируем.

Брайс доковыляла до пистолета, подняла его. Пошла в ванную. Напустила в таз холодной воды. Стала пригоршнями плескать воду в лицо. Вода ударила как кувалда. Брайс тщательно смыла кровь и подсчитала убытки. Ее нос распухал и останавливаться не собирался. Кость над щекой, под левым глазом, похоже, сломана. Хирургия поправит, но хирургия оставит шрам. Нижняя губа превращена в месиво; разодранная, она пунцовела и набухала. Брайс открыла рот. С десны свисал зуб. Терпя адскую боль, она схватила его, рванула и вытянула, выдрала с потоком крови.

Брайс изучала себя в зеркале довольно долго. Смотри сколько хочешь, ничего от этого не изменится. Ее точеное лицо больше не было таким уж точеным.

Брайс вышла из ванной, подошла к завозившемуся на полу Маркусу. Посмотрела на него и ухмыльнулась своей новенькой щербатой ухмылкой.

– О-о-о-ох, ну ты и огреб, попал, приятель.

* * *

На улице остановился "гремлин". Номер Париса и Нены – номер, в котором Парис жил с Неной за ее счет – в гостинице "Под дубом".

– Так что за Брансон? – спросила Нена.

– Дилер из "Плазы". Мой друг. Ну, типа друг. Знакомый. В тех местах Вегаса, где я тусуюсь, обязательно познакомишься с таким, как Брансон.

– Крупье? – спросила Нена упавшим голосом. – Неужели какой-то карточный дилер в каком-то заведении сумеет вытащить тебя из заварухи?

– У него есть связи, выходы на разных людей. Думаю, ему можно загнать кассету. По крайней мере, слупить с него денег на то, чтобы нам выбраться отсюда.

– Нам?

– Ага, нам.

Нена уставилась в ветровое стекло.

– Ты сказал "нам"?

– И что?

Нена повернулась к Парису:

– Ты серьезно? Ты правда хочешь, чтоб я выбралась отсюда вместе с тобой?

– Еще как серьезно. Я достану денег, и мы... – Куда. Куда им ехать? – Поедем во Флориду. Ты бывала во Флориде?

Нена покачала головой.

– Вот куда мы поедем – на Киз. Цепь островов, соединенных мостами. – Парис никогда там не был, но, рассуждая вслух, сам раззадорился. – Мы изъездим там все вдоль и поперек. Найдем местечко. Мы с тобой, вдвоем. Сумеем найти чего-нибудь. Дом, работу. Жизнь.

Нена опять уставилась в ветровое стекло, как будто то, что было за ним, заслуживало больше внимания, нежели то, о чем говорил Парис.

Она сказала, продолжая смотреть непонятно на что:

– Слушаешь твою болтовню и...

– Это не болтовня.

– Слушаешь тебя, и это так здорово звучит: быть с парнем, жить вместе с ним... Потом я вспоминаю, как ты сам говорил, что ты мечтатель, что у тебя все уходит в слова. Я могла бы жить с человеком, которому я нужна так же, как он мне. Я могла бы жить с человеком, который способен жить ради меня. – Нена перестала смотреть в ветровое стекло и опять взглянула на Париса. Пристально и серьезно. – Я не могу жить с мечтателем.

Парис уставился на Нену так же пристально и так же серьезно.

– Больше никаких препятствий. На этот раз мы вместе, ты и я, навсегда.

Взявшись за дело, Парис хотел довести его до конца. Он прижался к Нене. Горячо, страстно поцеловал ее в губы.

Нена, однако, особо не реагировала.

– Полчаса, – сказал ей Парис. – Я уверен, работа по части Брансона, так что мы получим деньги за кассету и свалим отсюда. – И добавил, как будто одного обещания было недостаточно: – Черт побери, кассету я оставляю тебе. А без нее я никуда не денусь.

Нена вышла из "гремлина" и направилась в их номер. Остановилась на полпути, обернулась.

Парис протянул руку к дверце пассажира и опустил стекло.

– Ты понял меня. – Нена не повышала голос, но он звучал очень отчетливо. – Мне много не нужно, было бы за что умереть. Жить с кем-нибудь вместе. Вряд ли мне нужно что-то еще.

Нена вошла в комнату.

Парис нажал на газ и уехал.

* * *

В роскошном лас-вегасском отеле на Стрипе, на двенадцатом этаже, по коридору от лифта, находился номер 12-101. Мини-люкс. Дверь была заперта, и на ручке висела табличка "Не беспокоить", которую, нисколько не постеснявшись, повесил Маркус.

А им и не мешали, Маркусу с Брайс, пока Брайс больше часа метила своим фирменным чудодейственным клеймом лежащего на полу Маркуса, чьи руки были заведены за голову и стянуты его собственным ремнем, случайным сообщником Брайс. Брайс хватило двух пачек сигарет, чтоб испещрить тело Маркуса рубцами, ожогами и волдырями, заставить его кричать от боли. Иногда она его била и пинала, но это так, чтобы придать остроты представлению – слегка поднять градус. У настоящего фокусника всегда припрятано что-нибудь в рукаве.

– Где они? – кричала Брайс в лицо Маркусу. Из-за разорванных губ и нехватки зубов ее голос был искажен.

– Я не знаю, – ныл Маркус, чей голос искажался почти беспрерывной семидесятипятиминутной пыткой. Его пытали сигаретами. Пытали ударами и пинками. Пытали бесконечными гитарными трэками семидесятых. Тэд Нюджент. Стив Миллер, "Бэд компани". "ВТО". Дважды Маркус тихонько благодарил Бога за "Бахман-Тэрнер-Овердрайв" – когда их крутили по радио, Брайс прекращала истязание и шла танцевать.

Гадина полоумная, думал он и продолжал ныть.

Маркуса больше всего и мучило его собственное нытье, всхлипывание и слезы. Не потому, что он был таким уж кремнем, просто весь этот сопливый скулеж был ниже его достоинства.

Так ему казалось.

Посредством сигарет "Кэмел" и двух кулаков Брайс сумела доказать ему прямо противоположное.

– Я клянусь... Богом клянусь, н-не знаю, о чем вы... – завывал Маркус.

Тут, как и во всех прочих случаях, когда у Маркуса не находилось для Брайс желанного ответа, сигарета прижималась к его плоти в тех редких местах, которые еще не были обожжены.

И – фокус-покус – опять раздавался крик Маркуса.

– Ты хочешь, чтобы это все закончилось? – ласково и по-доброму спросила Брайс, на минуту перевоплотившись из злобной волчицы в нежную самочку. – Тогда нужно только сказать мне, где наркотики.

– Бля, какие наркотики? Не знаю никаких наркотиков!

– Так, хорошо. Никаких наркотиков. Выбираешь этот путь, я готова. – Брайс потянулась за сигаретами, но пачка оказалась пустой. – Черт. Еще одну израсходовала. – Она достала из блока новую пачку, неторопливо, торжественно сняла целлофан. – Ты получишь свое, Парис, раз уж ты такой упрямый мальчик.

– Парис? – Мысли извивались и ускользали как угри, но Маркусу все же удалось схватить несколько, собрать их вместе. Телефонный звонок в кафе, он берет трубку, девица, которая в него случайно врезалась. Маркус понял, в чем дело. Понимание выразилось в очумело-саркастичном смешке.

– Я чего-то не понимаю?

– Я не Парис.

– Упрямишься. Это зря.

Маркус, уже не смеясь, а крича:

– Я НЕ ПАРИС!

– Давай, давай, дружок. Я работаю на совесть, если ты этого еще не понял. – Отделив от пачки целлофан, Брайс открыла ее и достала сигарету. – Я в игры не люблю играть.

Маркус, уже не крича, а умоляя:

– Прошу тебя, поверь мне, я...

– Ты подошел к телефону. Ты сказал, что ты Парис.

– Ты, блядь безмозглая!

Брайс была разбита, измотана утомительной работой палача, но это нисколько не остудило ее пыла. Услышав обидное слово, она ткнула в Маркуса пистолетом, и ткнула сильно.

– Эй! – рявкнула Брайс.

– Мой пиджак... у-у-у-у... в кармане.

Брайс стояла, не двигаясь, не понимая, к чему клонит Маркус.

– Посмотри в кармане, – сказал он; сказал уже чуть тверже, гораздо настойчивее.

Аккуратно, не сводя с Маркуса пистолета, Брайс подошла к его пиджаку, свисавшему с кровати. Залезла в карман... покопалась. Достала фотографию: Парис и Кайла под щитом с надписью "Вегас".

Маркус, тихонько:

– Это он. Это Па-Парис. Я тоже его ищу. Он обокрал... моего шефа.

Брайс покачала головой.

– Малый надурил меня. – У Брайс во рту, в том месте, где не хватало зубов, где была прорвана губа, заныло. Боль усилилась. Наркотики в каком-то смысле придутся кстати. – Ты знаешь, где он?

– Я слышал, он девку подцепил – с ней ездит. Я думал, ты и есть та девка. Вот и подошел к телефону.

Он даже не заметил, как Брайс начала наливаться гневом. Она пошла по ложному следу. Она промахнулась. Промахи выводили Брайс из себя. Бесили ее. Ничто так не бесило Брайс, как промахи.

– Отлично. – Брайс переполняла скорбь. – Это же... – Фотография Париса была разорвана на кусочки и брошена на пол. – Этого не может быть. Не может! Меня считают профессионалом! Считают, что я убиваю тех, кого надо! – С каждым словом она впадала в безумие. – У меня есть репутация, которую я стараюсь поддерживать, – бушевала Брайс. – Эта работа уже черт знает как затянулась. Вот что. Ты понимаешь, как это нехорошо – постоянно убивать не тех, кого надо?

Маркус что-то пробубнил. Брайс посмотрела на него:

– Чего говоришь?

– Я... Я не...

– Что?

– Я не хочу умирать. – Громко, уверенно, зловеще: – Я не хочу умирать!

И тут безумие отступило – так же быстро, как нахлынуло. Она тихонько подлетела к Маркусу, перешагнула через него, склонилась над ним. Шлепнула его по лицу. Крылья бабочки не могли бы коснуться нежнее. Шелковым голоском она сказала:

– Никому не охота умирать. Но тут уж ничего не поделаешь.

Она достала пистолет и нацелила его прямо в лоб Маркусу.

– Суууууука! – раздался последний крик Маркуса.

В коридоре, на двенадцатом этаже никто не слышал выстрела в номере 12-101. Мини-люкс. Было слышно только включенное на полную громкость радио "Боуз Вэйв", – группа "Бахман-Тэрнер-Овер-драйв" наяривала "You Ain't Seen Nothing Yet".

* * *

Отель и казино "Юнион плаза", переименованный владельцем в "Плаза Джеки Гоэна" (на вывесках в основном значилось прежнее название "Джеки" – у Джеки явно было туго с деньгами), – располагался одновременно в высшей точке Фремонт-стрит и на дне вселенной. "Плаза", с ее дряхлыми, облезлыми изнутри и снаружи стенами, напоминала изможденного игрока, пьяно бормочущего: "Я отыграюсь, я обязательно отыграюсь".

Реликт – вот подходящая характеристика для "Плаза". Призрак былого, когда казино добавляло толику блеска короне Лас-Вегаса.

Но было это, по-видимому, очень давно.

Сюда больше не ходили повесы. Сюда больше не ходили прожигатели жизни. Никаких кутил, если они там когда-то и бывали. Однако "Плаза" кое-как держалась – на дешевых шлюхах и двадцатипятицентовых рулеточных фишках. Полчища населявших ее живых трупов давно уже не играли на деньги. Они играли на свою жизнь и на свои последние шансы. Но даже при таком раскладе заведение умудрялось выигрывать. Оно опускало своих клиентов на одну ступень ниже.

Парис вошел в дверь. На двери красовались золотые, нанесенные с помощью трафарета буквы "Юнион плаза". Ниже – девиз "Плазы": "Живи с удовольствием!"

Даже на дверях морга этот призыв смотрелся бы более уместно.

Парис прошел через "Омаха лоунж" – где, как обычно, играли "Санспотс", – прошел через "Омаха бар" – где, как обычно, пили алкаши, – к игровым столам, где занимались своим делом игроки. За одним из столов для блэк-джека метал карты Брансон.

Брансон не стал здороваться с Парисом за руку. Если ты крупье и у тебя разгар смены, тебе не стоит подавать людям руку. Всевидящему оку в потолке это не по нраву.

Рослый, не слишком худой, но и не грузный, Брансон был абсолютно невыразителен, если не считать физиономии. Такую физиономию не забудешь. Она у него была как изрезанная доска. Словно какой-то старый чурбан оставил ему в наследство свои морщины, складки и трещины. Возьмите газету, скомкайте ее, потом разгладьте. Посмотрите на нее. Перед вами Брансон. Прибавьте голос, звучащий так, будто его обладатель появился из чрева матери с сигаретой в зубах.

Парис сел за стол для блэк-джека, посидел немного, но играть не стал, а потом, когда вокруг стола сгрудились игроки, освободил место. Нельзя занимать место людей, собравшихся рискнуть деньгами. Всевидящему оку это не по нраву.

В итоге Парис приземлился в баре "Омаха", неподалеку от входа в "Икс-Эс" – местный балаган с гологрудыми танцовщицами, которых не брали ни в "Юбилей", ни в "Фоллиз", ни даже в "Сплэш", с безымянным певцом, поклоняющимся Пэсти Клайну, и Бакстером Филдингом, фокусником, который был бы ровно столь же известен, если бы у него не имелось имени – как у певца.

Вскоре смена закончилась, и Брансон пошел в бар, к Парису.

– Ну, – прохрипел он, – что происходит?

– Как дела, Брансон?

– Нормально. Дерьмово выглядишь. – Такой уж человек Брансон – глупостей от него не услышишь. Ни в жизнь.

– Спасибо, – сказал Парис.

– Дать тебе фишек? Немного деньжат скинешь, а? – Брансон перебросил несколько красных кружков из руки в руку. В правилах не было оговорено, что крупье может снимать фишки со стола. Это тоже не нравилось небесному оку. Но Брансон не всегда обращал внимание на небесное око. – Первая ставка за счет заведения.

– Не. Спасибо.

– Выпьешь? Съешь чего-нибудь?

Парис покачал головой: ни то, ни другое.

– Да, кстати, рад тебя видеть.

Брансон улыбнулся. Трещины на его физиономии разгладились, как складки на пищевой фольге.

– А. Да. Точно. Так чего говоришь-то, может, к делу перейдем? Чем я могу тебе помочь? Или – как ты выражаешься: "Чем ты мне можешь помочь?"

Парис, без обиняков:

– Деньгами.

– Сколько?

– Тысячи. Миллионы. Сколько унесешь.

Голова Брансона покачивалась из стороны в сторону.

– У всех есть план, как заработать. На мое счастье, в каждом плане находится место для меня.

– У тебя связи. Ты знаешь людей.

– Да, я знаю людей. По-моему, ребята всегда приходят ко мне – те, у кого на шее петля и они вот-вот задохнутся от отчаяния. Они всегда приходят ко мне за помощью, потому что я знаю людей. Я должен свести их с тем-то и тем-то – и тогда все будет хорошо. Я, типа, фокусник такой, иллюзионист, – вчера было плохо, завтра будет хорошо.

Парис почти безуспешно пытался уразуметь, о чем говорит Брансон.

– Точно: как только ты влип, так сразу поговори с Брансоном. Он знает, как помочь человеку. Он знает, как все уладить. Ты верно сказал, приятель. Ты фокусник, этот, ну, как его, инкассатор...

Брансон два раза кивнул, потом сказал:

– Прежде чем ты двинешь дальше и задашь вопрос, с которым пришел, спроси кое о чем у себя. Спроси у себя: "Если Брансон простой крупье в каком-то задрипанном казино у черта на рогах, то что он может предложить: лучшее будущее или просто другое?"

Парис не знал, что ответить. Он не подготовился к уроку философии и никак не ожидал найти в дилере блэк-джека преподавателя. Поэтому Парис повторил:

– Ты знаешь людей.

– Видать, не тех знаю.

– Слушай, я не в курсе, кто там и чего, но я тебе прямо скажу. Ты можешь зашибить нормальные бабки.

– Наркотой не торгую.

– Речь не о наркоте. Речь о музыке.

– Ну, если ты решил шутки со мной шутить...

Парис оборвал Брансона бойкой жестикуляцией:

– Брось, брось. Ты знаешь Яна Джермана?

– Певец, что ли. Говном захлебнулся в Лос-Анджелесе или что-то типа того.

– Ага.

Брансону стало противно:

– Сраный Лос-Анджелес.

– У меня есть его запись.

– Его за...

– Его последняя музыка. Она у меня.

Из казино донеслись громкие свистки и позвякиванье. Кто-то зашиб джек-пот в автомате и радостно заулюлюкал. Брансон даже не обернулся. Он знал, что это дешевый автомат и волноваться не стоит. Во всем городе не нашлось бы игрального автомата, способного облегчить жизнь, изменить участь или поправить дела игрока из "Юнион плаза". В лучшем случае – чуть приостановить кровотечение.

– Не гонишь? – спросил у Париса Брансон.

– Не гоню, – ответил Парис. – Это сейчас самая раскрученная музыка, и он откинулся, понимаешь, загнулся, а то, что от него осталось, – у нас в руках. Переписать. Продать. Что угодно. Деньги сами просятся в руки. Сами.

– И сколько мне будут стоить эти деньги?

– Десять тысяч.

Брансон посмотрел на Париса пустыми глазами.

Парис вспомнил, как он выбивал миллион долларов из Чэда Бейлиса. Какие дикие фантазии нахлынули на него тогда! Деньги оказались шоколадными. Они растаяли, прежде чем он успел положить их себе в карман. Миллион долларов...

– Три тысячи, – сказал Парис в ответ на взгляд Брансона.

– Не умеешь ты разводить людей на деньги. Я слушаю запись и, если она подлинная, даю тебе пятеру.

– Пятеру. Это хорошо. Это нормально. Спасибо, друг. Я...

Брансон поднял вверх палец, и Парис замолчал.

– Ну, ну. В этой музыке целое состояние, а ты мне отдаешь ее всего за пять штук? А еще чего надо?

– Больше ничего. Хватит.

Парис опять ощутил на себе орлиный взгляд Брансона. Брансон в этом деле был мастер. Бросая орлиные взгляды, он метал карты на зеленое сукно по восемь часов в день. Пять дней в неделю. На протяжении семнадцати лет. Да, Брансон умел смотреть свысока. Ответ Париса был краток:

– Мне нужны деньги. Я хочу свалить, и мне нужны деньги на дорогу. Сказке конец, приятель. Сказке конец.

Голос Париса звучал просительно. Сказке еще не конец. Брансон понимал это. Было что-то еще, но Брансон не наседал.

– У тебя кассета с собой? – спросил он.

– В гостинице оставил. Могу принести через полчаса.

– Деньги будут через пятнадцать минут. Я тебя жду.

– Я мигом.

Парис встал, собрался уходить. Но не успел сделать и шагу.

Из зала, где полным ходом шло представление, вышли танцовщицы: мастерства на три с плюсом, зато внешние данные – первый сорт. Их была целая команда, но Парис обратил внимание только на одну. На ту, чьи ноги с тугими ляжками вырастали из насколько короткой, настолько же узкой юбки. На ту, чей лифчик прикрывал так мало, что вообще был необязателен, а прикрывал он не что иное, как пару великолепных грудей. На ту, у которой были золотисто-каштановые волосы и голубые, пронзительные, как рентгеновский луч, глаза; на ту, которая сводила мужчин с ума без всяких усилий.

Откуда-то издалека, похоже, с противоположного берега Атлантики, донесся голос Брансона:

– Да, братишка, я понимаю. Каждый день на это дерьмо смотрю, а ничего не меняется. Как будто идешь ко дну и тебе все равно. Летишь вниз головой в огонь, набирая скорость. Она сколочена, как хороший "фолькс", такой позволишь топтать себя сколько влезет, будешь терпеть и улыбаться. От одного взгляда на это весь мир летит в тартарары, и ты не проявишь мудрость, даже не попытаешься... Да, я понимаю. Понимаю. И представляешь, какая трагедия: такая девчонка, а предпочитает черных.

Парис едва почувствовал, что Брансон дважды хлопнул его рукой по плечу, а потом сказал: "Жду тебя с деньгами".

Париса как будто поймали лучом истребителя из "Звездного пути", он почувствовал, как его тянет к женщине с каштановыми волосами. Каштановые волосы, очень клевая грудь.

Парис всегда западал на клевую грудь.

* * *

В роскошной лас-вегасской гостинице на Стрипе, на двенадцатом этаже, по коридору от лифта, был номер 12-101. Мини-люкс. Дверь заперта, а на ручке – табличка "Не беспокоить".

Может, Маркус задремал, думал, подходя к двери, Джей. Его по-прежнему одолевали фантазии. Может, Маркус просто в очередной раз принял душ и вытирает полотенцем блестящие капельки, усеявшие его...

Джея вдруг всего передернуло. Он с трудом унял дрожь, чтобы провести карточкой-ключом по электронному замку. С этим он кое-как справился, открыл дверь, но табличка "Не беспокоить" осталась на прежнем месте.

– Маркус?..

Первое, на что обратил внимание Джей, был запах: пахло дымом. Сигаретами, чем-то еще. Какой-то тройной запах. Один из запахов показался знакомым – так, только острее, пахнет шутиха. Второй странный – вроде жареного мяса. Третий... Канализацию, что ли, прорвало?

– Маркус, я вернулся.

Окна были затянуты обязательными вегасскими шторами индустриальной эпохи. В комнате царил мрак. Джей добрался до окон, схватился за шторы, раздвинул их рывком. Лучи солнца осветили номер. Лучи солнца осветили труп Маркуса. Труп, покрытый следами затушенных окурков, ожогов, волдырей. Истерзанная плоть. Труп лежал на собственных испражнениях: в момент кончины ослабли мышцы сфинктера, высвободив фекальные массы. Голова трупа была вспорота пулей ото лба до основания черепа.

Джей посмотрел на Маркуса, но не проронил ни звука. Зрелище смерти будто двинуло ему под дых, выбив воздух из легких. Джей пошатнулся, задыхаясь.

Прошло какое-то время – секунда? вечность? – и Джей начал оседать, сползая на пол и одновременно наклоняясь к трупу.

– Маркус...

Не обращая внимания на кровь, на слизь, по-прежнему сочившуюся из трупа, на сгустки фекалий, Джей сгреб в охапку останки Маркуса и стал качать на руках.

– Нет, нет, нет. Не умирай, – причитал Джей. – Прошу тебя... нельзя так. Тебе нельзя умирать.

Что-то бросилось Джею в глаза, прорезавшись из глубин отчаяния. В солнечном свете, пробившемся сквозь пелену слез, мятые обрывки глянцевой бумаги на полу вспыхнули наподобие Святого Грааля[15]. Джей не мог их не заметить. Он положил Маркуса на пол и собрал обрывки.

Это не документы.

Это изорванная фотография. На одном из клочков виднелось маленькое лицо. Лицо Париса.

Джей сказал трупу:

– Это был он, да? Это его рук дело.

Внутри Джея сейчас же что-то искривилось и деформировалось, потом выскочило вон, как вырвавшийся на свободу вирус. В нем произошла какая-то революция, эволюция или просто перемена, в общем, он был уже не тем Джеем, который только что вошел в комнату. Он стал совсем другим человеком, нежели минуту назад, когда раздвинул шторы и солнце осветило изуродованный труп его воображаемого любовника в снятом ими на двоих мини-люксе лас-вегасского отеля. Как в той истории Маркуса про свершившую в нем переворот прогулку из Бриджпорта, Джей вдруг обнаружил, что им владеет доселе незнакомое чувство и связанное с ним намерение. Им овладела ненависть чистейшей пробы. Джей был намерен убить.

– Он труп, – пообещал Джей Маркусу и легонько хлопнул Маркуса по лицу. – Клянусь тебе, что он труп. – Джей нагнулся, коснулся губами губ мертвеца и очень нежно поцеловал их. Этот поцелуй сумасшедшего, терзаемого странной, неизъяснимой тоской, при всей ненормальности заключал в себе столько нежности, преданности и страсти, столько потаенной, но самой настоящей любви, какие редко доступны тем, кто целуется при гораздо более "нормальных" обстоятельствах.

Оторвавшись, Джей встал и вышел из номера. Не задерживаясь. У обновленного Джея имелись кое-какие дела.

* * *

Шаронда была клевая телка. Клевая цветная потаскушка. На ней были высокие сапоги купоросного цвета, прибавлявшие ей несколько дюймов роста. И подобранные в тон сапогам обтягивающие купоросного цвета трусики, которые, облегая задницу, придавали ей аппетитности. Ее лифчик, весьма, кстати, лаконичный, был того же цвета, что и все остальное. Жилетка, оставляющая открытыми живот и спину и завязанная спереди совсем слабеньким узлом, едва удерживала груди от того, чтоб они не вывалились.

Все остальное у Шаронды было обнажено. Идеально гладкая черная плоть. Только два изъяна выставляла она напоказ. Один умышленный. Татуировка чуть ниже поясницы – маленький значок инь-ян, причем если бы Шаронда знала, как больно, когда тебе накалывают эту хреновину, она нанесла бы ее на какое-нибудь видное место. Теперь наколка была видна. Частично.

Другой изъян? Синяк под правым глазом, багровевший под черной кожей Шаронды. Этот синяк был делом рук Дэймонда Эванса, который валялся на своих шелковых простынях, там, где его оставила Шаронда, и трещал по телефону: проворачивал сделки, справлялся о прибыли, кричал и ругался на своих бойцов, посланных на сложное задание. Бойцов, сделавших его грозным диктатором, который может валяться на простыне и трещать по телефону, а в паузах – колотить дежурную шлюху.

Итак, Шаронда ждала. Она стояла в дверях, приняв эффектную позу, и ждала, пока Дэймонд поговорит по телефону.

Отец Шаронды был парикмахер. Не из этих прохиндеев стилистов. Старой школы мастер, понимаете? Настоящий парикмахер, державший собственный салон.

Дэймонд наконец закончил говорить по телефону.

Он поднимает голову и видит Шаронду, которая ничего не делает, а только выглядит на все сто.

– Бля-а-а-а. – Дэймонд вложил в это слово всю его силу. – Какого хре...

– Нравится?

– Какого хрена ты дожидаешься? – В ответ на его вопрос под простыней что-то шевельнулось. И приподнялось.

На губах Шаронды изобразилось подобие улыбки: "Да, по-моему, тебе нравится". Это было очень, очень похоже на улыбку.

– Поди сюда, черножопая.

Шаронда радостно повиновалась. Она пошла к кровати; благодаря твердым каблучкам зеленовато-голубых сапог, содержимое ее зеленовато-голубого лифчика сотрясалось на каждом шагу. Она нежно скользнула на матрас.

Тем временем Дэймонд занимался делом: развлекал сам себя, засунув руку под простыню.

Дэймонд Шаронде:

– Как тебя звать?

Он даже не запомнил.

– Шаронда, – сказала она.

– Да, девочка, ты прямо клевяк. – Дэймонд оглядел ее оценивающе, как лошадь на базаре. – Во телка – клево выглядит, на ней как будто табличка: "СНИМАЮСЬ" или что-то типа того. То и дело вижу телок с такими табличками, а они еще удивляются, с чего это парень им подмигивает, пытается клеить. Ведь если парень видит такую табличку и ничего не делает, тогда он все равно что ниггер безграмотный или вообще придурок. Парень видит табличку и понимает, что эту телку можно снять, ну он и начинает ее снимать. Телки должны это понимать. А то потом кричат: "Меня Тайсон изнасиловал! " Ищешь приключений, так не реви, когда они на твою жопу сваливаются. А они как пить дать свалятся, если телка так клево выглядит. А ты, девочка, – Дэймонд облизнулся, – ты полный клевяк. Только вот фингал под глазом. Кто это тебя так, а?

Он даже забыл, что ударил ее.

В парикмахерской отца Шаронды имелись разнообразные парикмахерские принадлежности. Большущие кресла с откидывающейся спинкой, сушилка для полотенец, расчески, лежащие в синей жидкости...

– Тебе надо с этим что-то делать, – сказал Дэймонд.

– Да. Мне надо с этим что-то делать, – согласилась Шаронда.

– Вот с чем тебе надо что-то делать. – Дэймонд отдернул простыни, оголив член немалого размера, но не сказать, что соответствующий легендам. – Тебе надо бы над этим поработать.

– Ага, давай поработаю. Ты просто закрой глаза и ляг.

Дэймонд так и поступил.

– Шаронда о тебе позаботится, – сказала она.

Шаронда много раз ходила в парикмахерскую отца, брала там какие-то вещицы. Щипцы для завивки и жесткие щетки. Могла взять выпрямитель, если хотела. Добрый папуля давал все, что ей было нужно. В тот день сутра пораньше Шаронда сходила в парикмахерскую отца и кое-что взяла там.

Шаронда потянулась к пояснице, туда, где у нее была татуировка инь-ян. Потянулась и достала из-за резинки трусов очень-очень блестящую, очень-очень острую опасную бритву.

– Шаронда сделает все как нужно, – сказала она.

Когда у тебя слишком много шлюх разом, рано или поздно приходится расплачиваться.

* * *

Торговля оружием считалась в Неваде пристойным и уважаемым занятием, вроде торговли обувью, автомобилями. Садовым инвентарем. Оружие, правда, ни на что, кроме убийства, не годно, а так никакой разницы. Магазин "Оружие от Макбоуэна" – как большинство подобных магазинов в Неваде – был чистый, светлый и предлагал большой ассортимент пистолетов, револьверов, охотничьих ружей и полуавтоматических винтовок, разрешенных законом, которые могли быть довольно легко переделаны в автоматы, не разрешенные законом, но серьезно облегчающие задачу по продырявливанию человеческих голов.

Джей вошел в магазин "Оружие от Макбоуэна" в одежде, измятой после сна, со съехавшим набок галстуком и большим кроваво-красным пятном на белой рубашке. Тем не менее Джей, входя в магазин, держался как благонамеренный гражданин, желающий купить оружие.

Парень за прилавком (не Макбоуэн) взглянул на Джея, на его потную перекошенную физиономию, на его бросающееся в глаза пятно и, не придумав ничего лучшего, спросил:

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Да, – почти небрежно ответил Джей. – Хочу пистолет купить.

– Пистолет?

– Да.

Подозрительного вида тип – в длинном грязном пиджаке и грязной бейсболке, осматривавший в уголке пули, пробивающие бронежилет, – с интересом прислушался к их беседе.

– Какой пистолет?

– Ну, я не знаю...

Взгляд Джея упал на витрину и остановился на длинноствольном кольте "Анаконда-магнум" 44-го калибра. Джей не знал, что это длинноствольный кольт "Анаконда-магнум 44". Джей знал только, что это очень большой пистолет.

– Вот этот, пожалуй, подойдет, – сказал Джей, указывая на большой пистолет, на "анаконду".

Парень за прилавком, недоверчиво:

– А на что вам такой пистолет?

– Я... – Он собирался выследить парня по имени Парис и слегка его проучить, загнав пару или пяток пуль ему в голову. – Охотиться. Я думаю, подойдет.

Подозрительный тип на заднем плане выскочил из магазина.

– Охотиться на кого?

– На медведя.

– На медведей с пистолетом не ходят.

– На птиц. На птиц хочу поохотиться.

Парень за прилавком вразвалку пошел к телефону:

– Подождите здесь секундочку. – Он старался говорить и двигаться одинаково непринужденно. – Мне надо... позвонить.

Джей хоть и находился в глубоком посттравматическом шоке, однако сумел прочитать на лице парня все, что требовалось. Стараясь держаться так же непринужденно, как он, Джей устремился к дверям. Он сказал:

– Знаете что? Я думаю, мне не нужен пистолет. Ни к чему он мне. Я хотел купить... кое-что другое.

– Погодите!

– Мне кое-что нужно. Куплю, а потом вернусь.

– Эй!

Джей преодолел смущение и скованность. Он выскочил на улицу и побежал вдоль торговых рядов – мимо магазина подержанных компакт-дисков, мастерской чучельника, магазина кубинских сигар, которые сворачивали не кубинцы, а мексиканцы, но в Лас-Вегасе разницы не видели. Не знали. Не желали знать.

Джей все бежал и бежал и пробежал мимо подозрительного малого, который стоял, привалившись к оштукатуренной стене, привалившись так, будто в полном кайфе ждал такси или автобус. Он ждал Джея.

– Эй, – крикнул Подозрительный.

Джей не останавливался.

– Эй, – снова крикнул Подозрительный.

Джей сказал не останавливаясь:

– Мне нужно...

– Я знаю, чего тебе нужно. Ты хочешь пистолет купить.

Джей остановился. Он обернулся и вытаращился на Подозрительного в черном, стоявшего в тени, с облупленным лицом и взъерошенными волосами. Что-то в нем бросалось в глаза, придавало ему еще больше подозрительности. Придавало ему сходство с маньяком, подглядывающим за младшеклассниками на школьном дворе. Выражение лица Подозрительного и его манера держаться не очень понравились Джею, но когда вы у себя в номере спотыкаетесь о трупы с простреленными головами, то ребята, похожие на маньяков, вас особо не нервируют.

Подозрительный Джею:

– Ага, тебе нужен пистолет. А что такого? Ты американец. Имеешь право.

– Он мне нужен, только чтобы...

Подозрительный замахал руками, как будто отгоняя мух – у него не было времени выслушивать объяснения:

– Не важно, для чего он тебе нужен. Нужен, это главное. Пойми, что тебе его не видать. В таком месте уж точно. – Подозрительный тряхнул головой в сторону "Оружия от Макбоуэна". – Даже если они тебе его продадут (а они не продадут), все равно получить его ты сможешь только на пятый день.

– На пя...

– Кто ж может пять дней ждать?

– Я не...

– Вот и я говорю: кто может? Дерьмовые законы. – Подозрительный говорил за обоих. – Пойми меня правильно. Я не какой-нибудь там анархист сбрендивший, но когда эти хреновы либералы становятся на пути и хотят прибрать к рукам нашу главную свободу, значит, пришло время нам всем запасаться боеприпасами и консервами.

Подозрительный говорил довольно безумные вещи, но все же не настолько безумные, чтобы не найти отклика в душе Джея, который так много пережил за прошедшие сутки.

Джей, подбавив немного собственного безумия, изложил Подозрительному ситуацию:

– Маркус. Он мне нужен из-за Маркуса. Я обещал.

– Ясное дело. Ты дал обещание, а эти ублюдки не продали тебе ствол. Что делать человеку?

– Я... Что мне делать?

Когда Джей опомнился, он уже стоял на той же стоянке возле открытого багажника бутылочно-зеленой 7б-й "гранады" и разглядывал одно из великолепнейших собраний запрещенных видов оружия, каким только может обладать человек.

Джей, глаза раскрыты так, будто перед ним сокровища фараонов:

– О боже...

– Ага. Ходи в церковь каждое воскресенье, становись на колени и благодари Бога, что живешь в стране, где можно раздобыть такие вещицы. – Подозрительный указал рукой на оружие, как девушка из игры "Колесо Фортуны", демонстрирующая стиральную машину с сушилкой. – Неплохо, а? Ну, давай, давай, – поторопил Джея Подозрительный. – Выбирай.

Джей обозревал изобилие. Там были "ругеры", "митчелы" и "чартер армз", а также несколько "смит-энд-вессонов", однако рука Джея сама собой потянулась к девятимиллиметровому "Зиг-зауэру Р-226". Как и в случае с длинноствольным кольтом "Анаконда-магнум 44", Джей не знал, что девятимиллиметровый "Зиг-зауэр Р-226" – это девятимиллиметровый "Зиг-зауэр Р-226". Как и в случае с "анакондой", он знал только, что это большой пистолет.

– Девятимиллиметровый "Зиг-зауэр Р-226", – убеждал Подозрительный. – Двойного действия, с постоянным предохранителем от случайного выстрела. Ага, смотрит человек в такое дуло и тут же смекает, кто, куда и зачем. На этом светская беседа заканчивается. В момент. Хороший выбор. Ты разбираешься в стволах, верно?

– Нет.

– Да ладно, рассказывай. "З-з" берут ребята, знающие толк в стволах.

Джей, слегка польщенный:

– Ну, не то чтобы...

– Приятно подержать, а? Эту штуковину приятно взять в руки.

Действительно. Джею действительно было приятно держать его в руке. Но приятно держать в руке – этого мало. Джей спросил:

– Он подойдет? В смысле, мне подойдет?

– Смотря для чего.

– Для расплаты. – Темные тучи окутали Джея. – Хочу кое-кого в ад отправить. В землю футов на шесть закопать.

Парень пожал плечами:

– Да, в самый раз.

– Сколько?

– Так... ну, допустим, две пятьсот.

– Кредитные карточки принимаете?

– Я продаю пистолеты из багажника. – Для убедительности Подозрительный указал на ружья в задней части машины. – На фига мне брать кредитные карточки?

– Ладно. Две пятьсот. У меня хватит.

– Он твой. Добро пожаловать в чудесный мир второй поправки.

Джей осмотрел свое новое приобретение.

– А глушитель есть? – спросил он.

– Глу?.. Он тебе не нужен. Это только в кино глушители.

– Я хочу глушитель.

– Ага, – усмехнулся Подозрительный, – глушитель. А может, лазерный прицел возьмешь, раз такое дело?

– А у тебя есть?

* * *

В Лас-Вегасе стемнело и было довольно тихо. На 15-м слышалось движение – на 15-м всегда движение. Люди неслись сломя голову в казино – а так было тихо. Шум в Лас-Вегасе доносится из тех мест, где происходит действие: из-за стен фальшивых замков, поддельных пирамид и с искусственных тропических островов.

В гостинице "Под дубом" тоже было тихо – только поскрипывали деревянные перекрытия. Раздался всплеск: Нена нырнула в бассейн, понадеявшись, что он не грязнее, чем кажется с виду. Она разбила водную гладь, откинула назад волосы – распустившиеся в воде – и подплыла к кромке бассейна. Извлекла из полотенца часы, завернутые в него вместе с непременным выкидным ножом. Минул час двадцать с тех пор, как Парис ушел. "Через полчаса", – сказал он.

– Через полчаса, – передразнила Нена.

Она выбралась из бассейна – в тишине снова раздался всплеск, вода разлилась по бетонному полу, – вытерлась и пошла в номер, оставляя на полу мокрые следы.

В номере было темно: на дворе сумерки, шторы опущены. Не переставая вытираться, Нена включила свет, но не заметила скрытую тенью блондинку с изуродованным лицом, сидящую в кресле, пока та не произнесла:

– Э...

Нена отшатнулась к тумбочке, задела лампу, но не опрокинула.

– Ну, ну, аккуратнее, – сказала Брайс, – еще сломаешь чего-нибудь. – Кивнула головой на кровать: – Присаживайся.

Некоторое время Нена стояла не шевелясь, пытаясь понять, кто эта женщина. Даже когда она просто сидела на кресле, в ней было что-то... что-то помимо искаженных черт ее лица – то ли манера, то ли голос, – указывавшее на невероятную мерзость и говорившее Нене: не важно, кто она. Важно это ужасное что-то в ней. Нена потихоньку, осторожно села.

Брайс немного помедлила, рассматривая Нену.

– Поверни-ка слегка голову.

Нена повиновалась.

– Теперь в другую сторону.

Нена опять повиновалась.

– Чудно. Просто чудно. Понятно, почему этот Парис на тебя запал. – Это прозвучало как комплимент. – Я понимаю, за что можно на тебя запасть. – В словах Брайс послышалась угроза. – Как тебя звать?

– Нена.

– Нена. Нена, ты в курсе, что мне надо кончать раз в день? Ну конечно же ты не в курсе. Откуда тебе знать? Но это так. Раз в день. Как минимум. Не в смысле, что мне нравится кончать раз в день, я должна, иначе я потеряю форму. Обычно мне, для того чтобы кончить, подходят мужики. Но вот если нет мужика под рукой... Что ж, раз так, тебе придется взять это на себя, слышь, чего говорю?

Пистолет, покоившийся у Брайс между ногами, казалось, загорелся – так же тускло, как свет в комнате.

Нену прошибла дрожь. Ее жутко затошнило – как никогда не тошнило. Это была такая сильная и неотвязная тошнота, что Нене захотелось блевать и плакать одновременно. Ее сковал страх, она смогла лишь еще раз дернуться, еще раз вздрогнуть.

– Ты сейчас, наверное, спрашиваешь себя: "С какой стати эта дура рассказывает мне о своем графике оргазмов?" Я скажу тебе, Нена. Потому что пришло время нам с тобой узнать друг друга. По-девичьи.

* * *

На Сахара-авеню находились "Апартаменты озера Сахара" – озеро, а на самом деле рукотворный, наполненный водорослями пруд, вокруг которого теснились апартаменты. Нормальные такие апартаменты. В самый раз. Ну, дешевые такие сборные коробки, в которых может поселиться девчонка, танцующая в дрянном вегасском ревю дрянного вегасского казино. Именно в "Апартаментах озера Сахара" жила Уиллия. Длинноногая, голубоглазая танцовщица с золотисто-каштановыми волосами и аппетитным телом, которая, если верить Брансону, сходила с ума по черным парням. До такой степени, что Парису, для того чтобы ее заполучить, достаточно было просто попасться ей на глаза. Ну, еще этак ненавязчиво потрепаться в "гремлине", пока он будет подвозить ее до озера Сахара. Так он оказался в ее квартире и сидел теперь на стуле, глядя на Уиллию, расположившуюся на диване – целиком обнаженную, – расчесывающую волосы. Длинными, размеренными движениями, чуть не вгонявшими Париса в транс.

Без одежды великолепное тело Уиллии смотрелось еще великолепнее. К тому же она была неглупа. Университетов она, конечно, не кончала, однако, поболтав с ней, Парис понял, что она не так глупа, как, по его представлениям, должны быть глупы танцовщицы.

Она была не так глупа, как две его знакомые стриптизерши. Короче – смышленая девка с отличным телом... "И как такую девушку занесло в Вегас?" – недоумевал он.

– Как такую девушку занесло в Вегас? – спросил Парис.

– Ты что, всегда так клеишься, а? – Уиллия по-прежнему занималась волосами.

Уверенно:

– И не думал даже. Все, ухожу.

– Уходишь, но еще не ушел. – Она провела рукой в том месте, где сходились ее бедра.

До Париса донеслось хлюпанье. По крайней мере, ему так показалось.

Нет, он еще не ушел. Его самоуверенность таяла на глазах. А нетерпение возрастало.

Уиллия это почувствовала. До Уиллии дошло. Уиллия улыбнулась. Она не прочь была потрахаться, но больше всего на свете ей нравилось динамить мужиков. Она сказала:

– Зачем тебе это знать? Как только мы расстанемся, ты пожалеешь пару центов мне на открытку.

– Почему ты так уверена?

Тут Уиллия перестала улыбаться:

– Потому что такую девушку, как я, занесло в такое место... – Уиллия прекратила причесываться. Она обернулась, посмотрела в сторону Париса. Не на него, а лишь в его сторону. И начала свой рассказ.

– Я подумала, – сказала Уиллия, – что неплохо бы махнуть в Лас-Вегас. Я тогда танцевала в Индианаполисе. Как-то раз пришли люди из казино, искавшие молодые таланты. Мне казалось, я недостаточно красива, чтобы пробиться в нью-йоркские модели, и недостаточно хорошо играю, чтобы стать звездой Голливуда. А вот быть танцовщицей в Вегасе я смогу. И смогла. Ну, сперва надо было сиськами посверкать, конечно.

– Они у тебя, кстати, первый сорт.

– Спасибо. Ну и вот, какого черта сидеть в этой дыре, а? Мне было семнадцать. Я бросила школу и рванула на Стрип.

– Родители-то разозлились?

– Я дала им слово, что немного подзаработаю, а после закончу школу. – Уиллия снова поднесла к голове расческу и медленно провела по волосам. Отработанным движением. – Я их обманула.

Парис попытался слегка подбодрить Уиллию. Отчасти чтобы Уиллия повеселела. А больше для того, чтобы набить себе цену.

– Ну не закончила школу, что с того? Ты приехала в Вегас, стала танцовщицей. Мечта сбылась.

Парис наконец поймал взгляд Уиллии, но взгляд ее говорил: "Ты тупица".

– Я никогда не мечтала быть танцовщицей. Жизнь заставила. Сначала было весело, понимаешь? Танцевать, тусоваться, девчонки хорошие. Всегда есть следующий год, чтобы заняться чем-то другим, всегда впереди есть год, чтобы привести жизнь в порядок. Но каждый год приходят девочки на год младше, на год смазливее. На год лучше. А однажды ты просыпаешься, и они младше уже не на год, не на два года, а на пять лет, на восемь, и ты уже танцуешь не для того, чтобы танцевать. Ты танцуешь, чтоб не сойти с дистанции, танцуешь, чтоб платить по счетам. Ты танцуешь, чтобы выжить. И вот я здесь. Я по-прежнему в Вегасе. Я по-прежнему танцовщица. Я по-прежнему жива. Еле-еле.

Зрелище краха, зрелище, такое знакомое Парису, предстало перед ним.

– Ты спрашивал, – сказала Уиллия.

Парис кивнул.

Наступил тягостный момент и затянулся надолго.

Уиллия встала с кровати, как бы говоря "хватит об этом" – так, будто предыдущий разговор происходил между другими людьми. Она приблизилась к Парису, усадила его в кресло.

Парис воспрял духом – и отчасти телом.

А Уиллия снова заулыбалась:

– Мне нравятся черные парни. Как думаешь, это чудно, что мне нравятся черные парни?

– Сейчас я думаю, что мне на это наплевать.

– Что-то есть в этих черных.

Парис нежно провел руками по спине Уиллии, по ее бедрам – ни грамма жира, только изгиб чистой мышцы. Танцовщица все-таки.

– Ты, наверное, мечтаешь быть хозяйкой плантации, раз тебя черные возбуждают?

– Ну, вряд ли все настолько серьезно. Я скорее... – Уиллия напряглась, у нее прервалось дыхание. Руки Париса скользнули по ее ягодицам. – Я скорее... – она с трудом продолжала, – мечтаю о хорошем сексе. – Она коснулась губами его уха. Томно прошептала: – Если я не буду держать себя в руках, я, наверное, могу и влюбиться в черного парня. – Потом отступила, посмотрела в глаза Парису и продолжала его подзуживать: – Тебе есть кого любить?

– Не совсем.

– Что значит "не совсем"?

– Ну...

Нена. Интересно, любит ли он Нену? Не изменяет ли он ей? Было ли между ними что-то такое, из-за чего можно сказать теперь: да, он ей изменяет? Он подобрал ее (или она его подобрала), и они приторчали друг от друга, – она, конечно, потратилась на него, но он же внесет ее в свой список кредиторов. И еще они собирались вместе уехать. Парис воспринимал это всерьез. Более чем. Но... Уиллия. Он ведь и ее не обманывает. Или обманывает?

– Мне все равно, – подытожила Уиллия. – Я не верю в любовь.

– Ты не ве...

– Я не верю в любовь, – еще раз провозгласила она.

Парис ждал большего. Большего не случилось, и тогда он спросил:

– Во что ты веришь?

– В похоть и страх. Я думаю, люди сходятся, оттого что их тянет друг к другу похоть. А остаются вместе из страха одиночества.

– Ты со мной только потому, что тебе страшно остаться в одиночестве?

– Если я скажу "да", тебя это заденет?

– Говорю же, сейчас мне на это наплевать.

Парис снова потянулся к заднице Уиллии. Уиллия потянулась к ширинке Париса.

* * *

Гейл нравилось возвращаться домой по ночам. Безвылазно проторчав два дня в казино – как подопытная крыса, запертая в душной лаборатории, – она с удовольствием впускала в легкие прохладный воздух. Служебный вход находился на тылах "Плазы". Персоналу "Плазы" не разрешалось пользоваться парадным входом. В этом есть что-то непрофессиональное. Чего им околачиваться возле рекламных щитов на тротуаре? Гейл было плевать. Выйти из здания через парадный вход быстрее. И напрасно хозяева этого не понимают. Скоро в жизни Гейл наступит период, когда она будет сама себе хозяйка.

Брансон, взявший на заметку, что Гейл выходит через парадный вход, торчал неподалеку, делая два дела разом: ждал девушку и – с пятью косыми в кармане – Париса, который, как полагал, зная его, Брансон, мог прийти за деньгами, а мог и не прийти. С той точки, в которой зависал Брансон, оказалось удобно наблюдать за чередой лохов – банкротов во всех значениях этого слова, – забегавших в "Плазу" и вскоре вылетавших обратно еще большими банкротами. Время от времени в казино наведывался какой-нибудь пижон. Брансон считал, что все это гуляки со Стрипа, которые приходят сюда полюбопытствовать, как бедняки спускают деньги, или топают к видеопокеру в баре, чтобы снять проститутку, обслуживающую по низким ценам.

Из казино вышла Гейл, проследовавшая мимо Брансона со всей индифферентностью, на какую подсознательно была способна.

Брансон взял ее за руку, чтобы притормозить, и был изрядно удивлен объему мышечной массы, скрытой под рукавом. Брансон немедленно отпустил руку. Посмотрев на Гейл, он заподозрил, что она из тех женщин, которые не боятся использовать дары Господни, в том числе мускулы на руках.

– Вы чего-то хотели, – констатировала, а не спросила, Гейл, причем констатировала скорее утомленно, нежели вежливо.

Брансон понадеялся, что ее утомленность – симптом недомогания, бесплатно прилагающегося к восьмичасовому рабочему дню, а не сиюминутная реакция на его персону.

– Я Брансон, – представился он.

Гейл не удостоила его ответом.

– Вы здесь недавно.

Ее равнодушие только усугубилось.

– Я подумал, вы же здесь недавно и, может, еще мало кого знаете, и я бы мог вам... кое-что показать.

– Покажите мне кое-что, – повторила Гейл; черты ее лица сложились в очень задумчивую гримасу. Она пару раз кивнула, помедлила, будто собираясь с мыслями, потом сказала: – Я совершенно не хочу ребенка, – сказала Гейл, и Брансона передернуло: таких откровений он никак не ожидал.

Она продолжала:

– Я совершенно не хочу ребенка, а когда женщина не хочет ребенка, тогда, кроме как менять колеса или передвигать мебель, мужчина ей ни для чего не требуется.

Брансон задумался в поисках столь же краткого аргумента.

– Вы не хотите иметь ребенка, но это не значит, что вы не можете развлечься.

– Типа, в боулинг поиграть?

– Типа, потрахаться.

– А знаете, почему хорошо быть женщиной? Женщины могут развлечься и без мужчин.

– Вы что, лесбиянка? Я никому не скажу, но признайтесь, вы лесбиянка?

Лесбиянка? Это объяснило бы, почему Гейл не в кайф трахаться с мужиками. Но дело в том, что ей было в кайф трахаться с мужиками, и некоторые мужики из ее прошлого были тому подтверждением. Был Джон, который в течение восьми месяцев проматывал ее деньги и бегал за другими бабами, а потом исчез, и с тех пор от него ни слуху ни духу. Нельзя, правда, сказать, что она рыдала до потери сознания и слагала поэмы о несчастной любви. Был еще один, чьего имени она даже не могла вспомнить, этот разговаривал как хозяин и вел себя как хамло, а в остальном напоминал скорее половую тряпку. Его исчезновение тоже стало для нее большой удачей.

И вот к ней еще один подъехал, Брансон его зовут, хочет затащить ее в койку. Но из всего, что видела Гейл, кроме его не вполне пристойных взглядов и ухваток типа "мы-не-знакомы-но-ты-обязана-со-мной-переспать", в нем не было и толики того, чем располагали двое ее последних мужчин. Так что нет, дело не в том, что Гейл было не в кайф спать с мужиками, просто было очень тяжело найти мужика, с которым стоило бы потрахаться. И сознание, что ей, по сути, все равно, найдет она такого или нет, раскрепощало ее по-настоящему.

В ответ на вопрос Брансона:

– Нет, я не стала лесбиянкой. Я просто освободилась.

Брансон уяснил обстановку. Может, и было время, когда он мог охмурить Гейл и прорваться в райский сад меж ее ног, но это время давно прошло. Гейл никто не нужен. Гейл на кривой козе не объедешь.

Она пошла прочь от Брансона.

Гейл переступила порог и направилась в Вегас.

* * *

В большом роскошном лас-вегасском отеле, на двенадцатом этаже, по коридору от лифта, был номер 12-101. Мини-люкс. Дверь заперта, а на ручке табличка – "Не беспокоить". В мини-люксе на кровати сидел Джей с телефоном в одной руке и "Полными лас-вегасским деловыми белыми и желтыми страницами" в другой. На полу лежал Маркус, по-прежнему мертвый и с каждой минутой становившийся все мертвее.

Джей набрал номер. Последние три года он работал помощником у нескольких безымянных, безликих, бездушных, не умеющих разговаривать иначе как кричать агентов, а за три года на такой работе набираешь массу телефонных номеров. До фига и больше. Но еще ни разу Джей не делал этого с такой решительностью.

Раздался гудок... гудок...

– Гостиница "Лас-Вегас", – ответили на другом конце.

Джей попросил:

– Номер Париса Скотта.

После короткой паузы:

– Извините, Парис Скотт у нас не регистрировался.

Джей повесил трубку. Черт! И все равно это блестящий план – обзвонить все мотели, все притончики куда мог зарулить субъект – несчастный гаденыш – типа Париса. Он будет звонить и спрашивать этого слизняка до тех пор, пока не найдет его. Блестяще. Никому и в голову не мог прийти такой простой и эффективный план. Только тому, у кого в груди ледяное, жестокое сердце убийцы. Джей улыбнулся собственной сообразительности... улыбнулся... пустил слезу, потом опять улыбнулся.

Послышался стук в дверь.

– Горничная, – раздался голос.

– Нет, – ответил Джей. Он уже набирал указательным пальцем следующий номер.

В дверь постучались еще раз. И повторили:

– Горничная.

– НЕ НУЖНА МНЕ, ЧЕРТ ПОБЕРИ, НИКАКАЯ ГОРНИЧНАЯ, СПАСИБО БОЛЬШОЕ! – закричал Джей.

– Hijo de tu puta madre![16] – крикнула в ответ горничная.

Джей набрал номер. Раздался гудок... гудок...

– Мотель "Счастливая шестер..."

– Номер Париса Скотта.

– Скотта?.. У нас, кажется, не...

Джей повесил трубку. Набирая следующий номер, он разразился тирадой:

– Ты труп, ублюдок. Я найду тебя и сразу прикончу! Ты труп!

Как блестяще.

Он улыбнулся... еще раз улыбнулся... заплакал и вновь улыбнулся.

* * *

Сумерки перетекли в ночь, но никаких других изменений в номере Нены и Париса в гостинице "Под дубом" не произошло. Брайс по-прежнему сидела на стуле, листая каталог нижнего белья. Нена сидела на кровати, боясь до смерти, что пришел ее смертный час или, во всяком случае, что он уже на подходе.

Брайс отложила журнал, посмотрела на часы и поняла: уже поздно и скоро может стать слишком поздно.

– Не знаю. Не нравится мне это. – Она покачала головой. В голосе Брайс послышалось разочарование, как будто речь шла о почетном госте, запаздывавшем к обеду.

– Он с-сказал... – Нена сумела произнести это лишь со второй попытки. – Он обещал.

– Парень, который не выполняет обещание. Это что-то новенькое. Что он тебе сказал? – Насмешливо: – Он лю-у-у-убит тебя? Он ж-и-и-и-ть без тебя не может? Он возьмет тебя с собой на край света? Бля. Стрелять таких надо.

От насмешливости Брайс Нене, тонущей в омуте страха, захотелось плакать. Но она не заплакала. Нена понимала, от чего получает кайф эта дама – от чужого унижения. Может, Нена уже на пороге смерти, но такого удовольствия она ей не доставит. Она не заплачет. Пусть у нее жжет глаза, течет из носа, но она не заплачет.

Из-за двери раздались пьяные вопли: "Спе-е-е-е-нсер... Спее-е-е-е-енсер!"

Брайс посмотрела на дверь.

Уже на протяжении часа Нена, стоило Брайс отвернуться, миллиметр за миллиметром подвигала руку в сторону завернутого в салфетку ножа.

Брайс перевела взгляд на Нену.

– Вообще-то ты вляпалась. На что ты рассчитываешь, а? Если парень за тобой не вернется, значит, он врун поганый. Если вернется, значит, ты ему небезразлична, но тогда я его убью. Иногда проигрываешь по-любому.

– Не убивай его. – Сохранять спокойствие в голосе Нене было не легче, чем, например, оседлать быка. – Он ничего не сделал.

– Украсть наркотики – это, конечно, не очень серьезное преступление, но все же.

На лице Нены отразилось сильное удивление.

– А-а-а, так он тебе об этом не говорил. Так и есть, врун поганый.

Из коридора снова донесся вопль: "Прости, Спе-е-е-е-е-нсер. Ну давай поговорим, крошка". Брайс еще посмотрела на дверь. Нена снова подвинула руку.

– Мужики – жалкие болтуны и засранцы, – по-свойски сообщила Брайс Нене. – Все до единого. Мой последний – неудачник, типа твоего. Когда мы сошлись, у нас ничего не было. Вообще ничего. Только спортивная машина и пара стволов. Но если ты молода и влюблена, больше ничего и не нужно. Нед вообще-то всегда был размазней, а первое время особенно. Я брала все самое сложное на себя, причем с удовольствием. Ради своего мужчины я была готова на все. На все была готова.

Что-то мало-помалу прокрадывалось в голос Брайс – так крадется зверь, боящийся углубиться в темноту. Нечто такое, чего люди, сталкивавшиеся с Брайс, в особенности те, чье знакомство с ней заканчивалось фатально, в последнюю очередь ожидали бы от нее. Эдакая чистая, неподдельная душевная боль.

– Я заботилась о нем, поддерживала его. Я лю... – Теперь уже Брайс пришлось вытравлять дрожь из своего голоса. – А потом он сбежал с этой потаскухой Джуд. Она пришла – улыбается во весь рот, жопой виляет, вот Нед на нее и запал. Знаешь, что он мне сказал, когда убегал с ней? Он сказал мне, что я сбрендила, что я превратилась в бешеную суку – это из-за того, что я на прощание прострелила ногу этой гадине. А нечего было моего парня трахать. Ей еще повезло, что я не высадила ее чертовы... – Пистолет вдруг показался Брайс слишком тяжелым, а комната начала постепенно заполняться трупами ее жертв. – Я такой не была... Я не была такой... Ты посмотри на меня. Я даже не... Я не...

– Человек, – закончила за нее Нена.

Со стороны Нены это было рискованно, но Брайс ничуть не разозлилась. Нена была права на все сто.

– Это... пока она... Стерва. Психованная. Не, ну ладно, хорошо, у меня свои заморочки, но у этой телки вообще крыши нету. Надеюсь, она его угробит. – В этом заявлении слышалась бессильная злоба отвергнутой, но по-прежнему влюбленной женщины. Брайс повторила его – для убедительности: – Я очень надеюсь, что она его угробит. – Прозвучало это так же беззащитно, как и в первый раз.

Брайс сникла под грузом переживаний, и Нена решила, что у нее остается последний шанс заговорить Брайс зубы.

– Ты не... Ты не могла бы его просто отпустить?

– Я пробовала забыть Неда. И не смогла.

– Нет! Париса! Что, если он вернет наркотики? Что, если...

– Наркотики он, конечно, вернет. Главное не в этом. Главное – боль и возмездие. Хорошо, черт с ним, с возмездием. Речь о боли. – Брайс забыла прошлое и снова стала собой – взрывающейся без причины бомбой. – Я хочу причинить парню такую боль, какой он сроду не испытывал. Я помучаю его, помучаю, а потом убью.

Пьяный голос из коридора: "Спе-е-е-е-нсер... Я люблю тебя по-прежнему, Спе-е-е-е-нсер!"

– Да заткнешься ты или нет, урод! – закричала Брайс на пьяного за дверью. – Не нужен ты ей!

Брайс обернулась к Нене. И наткнулась горлом на выкидной нож Нены.

– Лихо, – восхитилась Брайс.

Нена ответила лишь коротким взглядом. Она была готова к убийству, но замешкалась, оттягивая начало неприятной работы.

– Ну вот, видишь, теперь у тебя проблема. – Брайс говорила с захолустной медлительностью довоенного юриста, растолковывающего суть дела какому-нибудь заядлому жулику и прощелыге. – Пырни меня в горло, и мне потребуется минут двадцать, чтоб умереть от потери крови. Двадцати минут хватит, чтобы засадить пулю в твою поганую головенку. Меня такой поворот не очень устраивает, но мне это по силам. Давай: ты, а потом я, а?

Нена держала нож обеими руками, как будто всерьез собираясь всадить его в Брайс.

– Если хочешь поскорее меня прикончить, пырни в сердце, выруби эту хрень. Давай. Продырявь насос.

Хоть Нена и держала нож обеими руками, он все равно ходил ходуном.

– Ну, давай. Ты намерена меня убить, верно? Пырни меня в сердце.

Нена уже не дрожала, а тряслась.

– Давай я тебе помогу. – Брайс взяла Нену за руки и поместила острие ножа себе под левый сосок. – Вот сюда. Так лучше. Только... – Брайс помедлила, обнаружив слабое место своего плана – или сделав вид, что обнаружила. – Ты наверняка сломаешь этот свой ножичек о мои ребра. Ага. Точно тебе говорю: Бог создает тела покрепче брони. Знаешь что? Знаешь, что тебе нужно сделать?

Брайс взяла Нену за руки и передвинула нож. Она уткнула лезвие в самую грудину.

Нена не препятствовала маневрам Брайс. Нена была на грани обморока.

– Прямо под грудную кость, вот так в самый раз. – Казалось, Брайс неподдельно счастлива, что дала Нене урок анатомии и теперь она сделает все как нужно. – Плавно введи его в сердце. Ты сейчас готова к убийству. Надави вот здесь – все. Давай, – подбадривала она. – Тыкай.

Тыкать? Убивать? Влага, застилавшая глаза Нены, не позволяла ей даже увидеть Брайс, а уж тем более пырнуть ножом. Ей и шевельнуться было трудно. Ее руки, ее тело – все это принадлежало другой девушке в другом дешевом отеле: не в Лас-Вегасе, а в каком-то другом гадюшнике.

Брайс тем временем наставляла:

– Что случилось? Ну, пырни меня! Ты хотела меня убить, так давай же!

Нена трепетала. Нена дрожала. Нена плакала.

– Убей меня!

Нена тряслась. Нена колотилась. Нена всхлипывала.

– УБЕЙ МЕНЯ!

Брайс издала дикий вопль, резко подалась в сторону и ударила застигнутую врасплох Нену по голове.

Нож выскользнул из рук Нены, упал, и она осела на грязный пол рядом с ножом.

– Ты, пизда! – сказала Брайс валяющейся на полу Нене. – Черт, да ведь ты меня порезать хотела. Как пить дать, порезать хотела! – Брайс нагнулась, подняла нож, провела пальцем по тупому лезвию и швырнула нож на тумбочку. Ставлю тебе три с плюсом за то, что стараешься. Ты кремень. Типа того. Этот мудак Парис тебя недостоин. Конечно же ему тебя не видать. Понимаешь, убийство – дело серьезное. Это моя работа. У меня начинается рабочий день.

Нена с трудом подняла голову.

– Что ты собираешься делать? – последовал логичный вопрос.

Брайс села поудобнее и улыбнулась:

– Жила когда-то девочка, маленькая-маленькая, кудрявая-кудрявая. Когда она была хорошей девочкой, она была просто паинька. Но когда она была плохой... – Брайс достала из кармана пачку "Кэмел" без фильтра и положила ее на подлокотник кресла. – Она становилась чудовищем. Ну, говори, – продолжала Брайс, – музыку любишь?

* * *

Если бы Парис с Уиллией жили на киноэкране, они могли бы наслаждаться приятными воспоминаниями, покуривая в эффектных позах после страстной потной возни. Но жизнь не фильм, в жизни все куда менее эффектно. Парис пил из банки диетическую колу, недопитую Уиллией, Уиллия вытирала между ног салфеткой, украденной из тележки горничной в "Юнион плазе", и обоих одолевал тайный стыд, который бесплатно выдается совокупившимся незнакомцам, как зловоние – мешку с дохлой рыбой.

– Так, дальше. – Уиллия отбросила салфетку, которая, задев стул, опустилась на пол, где утвердилась надолго. – Ты даешь этому Брансону кассету, что дальше?

– Беру деньги и сваливаю.

– Куда?

– Во Флориду. На Киз. Вот куда.

– С ней?

Парис не ответил, и Уиллия повторила вопрос:

– С ней?

Ответа не было. Она допила остатки нагревшейся диет-колы, заглянула в банку. Пусто.

– Я нигде не была, – сказала Уиллия. – Вообще нигде. Выиграла один раз поездку в Милуоки. Заболела. Не смогла поехать. Даже если бы я поехала в Милуоки, это все равно как я бы нигде не была. Мне надоело здесь, Парис, я устала. – Обреченность звучала в ее голосе – она чувствовала только усталость, больше ничего. – Мне надоел этот город, надоело расхаживать полуголой перед кучей пьяниц, убивающих время, надеющихся, что им повезет. Я просто устала, а главное...

Одевшись, Парис немедленно двинулся к двери.

– Тебе не нужно говорить мне "да" или "нет", – продолжала Уиллия, вынуждая Париса на секунду замереть, перед тем как исчезнуть из ее жизни. – Я знаю, что ты не любишь меня. А ты знаешь, что мне это не важно. Я просто подумала. Говорю же: я просто устала быть одна.

У меня уже началось с Неной, подумал Парис. У меня уже началось с ней, и я не могу остановиться на полдороге.

Не могу.

Кровать Уиллии чуть не закричала на него.

Парис сказал:

– Полчаса. Взять кассету, взять деньги; это займет полчаса. Собирай барахло.

Не успел Парис выйти за дверь, а Уиллия уже укладывала барахло в сумку.

* * *

Омар закрыл сотовый телефон и засунул в карман.

– Опять никто не отвечает, – сказал он.

– Куда, куда делся этот ублюдок Дэймонд? – негодовал Кенни. – Сколько она уже там? – спросил он, посмотрев сквозь ветровое стекло "лексуса" через автостоянку на дверь мотеля, в которой задолго до этого исчезла Брайс.

– Часа два. Может, больше.

– Что будем делать?

– Не знаю.

– Говорю, надо ее замочить. – Кенни сплюнул через окно. – Дэймонд же велел.

– Он велел замочить, если она задание не выполнит.

– Так посмотри, сколько времени, мать твою. – Кенни указал на улицу. – Темно уже вон. Когда мы начинали, еще вовсю светло было, черт. Она как пить дать ничего не сделала.

– Бл-я-я, – коротко отозвался Омар.

– С тех пор как мы в это ввязались, ты всегда сам все решаешь и все такое, а меня за тупого негриллу держишь.

– Не держу я тебя за тупого, – солгал Омар.

– Серьезно? Тогда пошевели мозгами: как только наклевывается какое-нибудь дельце, Дэймонд посылает эту суку. Каждый раз, понял? Так что если мы завалим ее, а потом Париса этого завалим и вернем Дэймонду его товар, то, как думаешь, кому он в следующий раз позвонит, когда у него будут проблемы, а?

– Нам позвонит.

– То-то и оно. Мы уже не шестерки. Мы большие люди теперь.

– Бля-а-а.

– Так вот: знаешь, кто должен быть третьим в нашем списке – кого надо будет замочить после Свихнувшейся Суки и Гондона, Который Спер Ширево? – Кенни внимательно посмотрел на Омара. Очень серьезно посмотрел. – Дэймонда.

Омар еще раз произнес "бля-я-я-я", потом добавил:

– Ну это вообще кранты.

– Мы будем сами себе хозяева. Какой нам резон на дядю работать.

– Ты чего, сдурел, а?..

– Я говорю как есть – нам сейчас, может, поперла карта. Да этот Дэймонд вообще щенок. Не фиг удивляться, что у него товар увели. Приспособил к делу своего братца-торчка – сам напросился.

За эти несколько секунд Омар передумал больше, чем за все двадцать лет своей жизни. Его мозг работал, как перегревшийся автомобиль, который нес его по фантастической дороге богатства и власти – а на дороге, где есть и первое и второе, непременно оказываются женщины. Омару понравился этот ход мысли. Омар решил, что и впрямь пора туда. Пришло время Дэймонду круто обломаться. Может, Кенни и не такой уж тупой негрилла.

"Бля", чуть было не сказал Омар. "Давай рискнем, а? " Он чуть было не сказал это, когда побитый "гремлин" въехал на автостоянку гостиницы "Под дубом".

Омар увидел машину. Омар:

– Бля-я-я. – Он посмотрел на Париса, вылезшего из машины и вошедшего в мотель. – Вот оно.

– Не может быть.

– Брайс его перехватит.

Кенни пожал плечами:

– Пускай. Она выходит, мы ее перехватываем и берем наркоту. Мы все как надо сделаем, у Дэймонда даже вопросов не будет.

Омар сел. Еще раз крепко задумался. Кенни подгонял:

– Ты чего, суки этой испугался?

– Я не...

– Если ты будешь перед каждой сукой трястись, мы далеко не уедем.

Омар пустился в еще одну поездку в машине разума. И набрал уже приличную скорость. Очень приличную. Саундтрек на стерео: "Ты чего суки-то испугался?" Так продолжалось пару секунд, потом Омар высказал то, о чем подумал:

– Бля, давай рискнем.

Оба разом вылезли из "лексуса". Они двинулись за Парисом, в мотель. Кенни приостановился возле "гремлина".

– Глянь-ка на этот драндулет, а? Видал когда-нибудь такой драндулет? – Кенни открыл дверцу пассажира.

– Ты чего делаешь?

– Время у нас есть. Брайс будет мочить его не спеша. Сидел когда-нибудь в такой развалюхе, а? – Кенни забрался внутрь.

Да, и сколько раз, подумал Омар и тоже залез – на место водителя.

Кенни:

– Ну и дерьмо. Кто ж в такую консервную банку сядет, а?

– Не знаю. Когда мы будем крутыми, я, может, себе ее возьму, вот.

– Да ладно тебе, – обиделся Кенни. – Кончай гнать.

– Не, серьезно. У меня и права будут, все тип-топ. Видишь, сколько там места сзади, а? Любую телку запихнуть можно, понял?

Кенни фыркал, топал ногами, держался за живот, шептал в кулак: "Черт возьми", удивляясь тому, что Омар, всегда серьезный Омар, способен на такие шутки.

Потом они ударили по рукам, сцепились пятернями и тянули, пока пальцы не разорвались.

Короче, эти два ниггера теперь покажут всем, кто тут главный.

В самый торжественный момент у Омара вдруг взорвалась голова. Примерно так же рванули бы спелые арбузы, обрушившиеся с железнодорожной эстакады. Омар в мгновение ока понял, что такое небытие, и не забудет этого до конца вечности.

Лицо Кенни залепили мозги Омара.

– Ах ты, бля! – начал он. Но не закончил: в глотку ему попала пуля – по случайному совпадению совсем недалеко от того места, куда уже попадала пуля много лет назад. Последовавшая за ней вторая пуля, как и в случае с Омаром, лютейшим образом вскрыла его черепную коробку. Тогда Кенни понял, что такое небытие, вслед за Омаром.

Джей подбежал к "гремлину" Париса, "гремлину", за рулем которого находился свеженький труп негра. Негра, но не Париса.

– Тьфу ты! – воскликнул Джей, сокрушаясь не столько потому, что убил не того человека плюс еще одного в придачу, сколько о том, что упустил нужного. – Твою мать!

Джей, хотя и успел к тому моменту израсходовать всего три пули, тем не менее вынул из пистолета магазин и вставил новый, набитый бронебойными, покрытыми тефлоном пулями, в свой "Зиг-зауэр Р-226", снабженный лазерным прицелом, приглушенный компенсационной обмоткой, накладкой на рукоять, удлиненным рычагом затворной задержки и магазинами повышенной емкости, в которых помещались пули, освободившие от мыслей головы Кенни и Омара и, если Джею повезет, призванные сделать то же самое с Парисом.

– Ты труп, ублюдок. – Джей передернул затвор "Зиг-зауэра". – На этот раз он точно труп, Маркус, обещаю тебе.

* * *

Гейл дошла от Фремонт до своего многоквартирного дома на озере Сахара – она когда-то продала собственный дом и копила деньги на то, чтобы выбраться из Вегаса, уже порядком ей осточертевшего, и переехать на Мауи – чем скорее, тем лучше, – пока не поздно. Сегодня она чувствовала необычайное воодушевление, прилив сил. Направляясь к дому в обход рукотворного, заполненного водорослями пруда, она увидела стоящую возле дома соседку, с которой почти никогда не общалась.

Стоять на улице в такое время было поздновато.

– Ты чего тут стоишь? – спросила Гейл у соседки.

– Жду.

– Чего ждешь?

– С парнем познакомилась.

– Серьезно?

– Серьезно. Познакомилась с парнем, и он обещал меня отсюда увезти. Во Флориду. На Киз. У него есть деньги.

– Серьезно?

– Серьезно. Ну, сейчас у него денег нет, но скоро будут. Он вот-вот получит деньги, и мы поедем во Флориду. На Киз. По-царски жить будем. Вот я его и жду. Парня этого.

У Гейл не хватило духа объяснить что к чему соседке, чтоб та расслабилась. Если она ждет мужчину, она будет ждать его долго. Вместо этого она сказала:

– Может, зайдешь ненадолго, кофейку попьем. Нам есть о чем поболтать.

– Не могу. Боюсь парня пропустить.

Черт, подумала Гейл. Будет девочке наука. Она-то сама уже ученая.

Гейл пошла к себе, подсчитала чаевые и положила деньги в банку "дорога-на-Мауи".

* * *

Парис распахнул дверь номера и стал впотьмах пробираться к тумбочке, дважды выкрикнув по пути имя Нены. Включил свет.

Секунда, несколько секунд потребовалось Парису, чтобы освоиться. Нена лежала на кровати. Она спала. Парис был уверен, что она спит. Но если она спит, то почему у нее такие широко открытые мутные глаза, тупо уставившиеся в какую-то точку под потолком? Если Нена спит, то почему она выглядит такой избитой, обожженной и... мертвой? Пару минут потребовалось Парису, чтобы сообразить: Нена выглядит так, потому что она в самом деле избита и обожжена. Нена – мертвая.

Нереальное слилось с реальным.

– Нена... – то ли выдохнул, то ли произнес Парис.

Он собрался выдохнуть еще раз, но тут дверь была распахнута ударом подошвы Джея. Он вломился в комнату как терминатор.

– Ты, безмозглый ублюдок!

Парис осел от ужаса, бросился на шершавый пол.

– Ты, скотина!

По Парису пробежала красная точка лазерного прицела. По шее, по губам, по глазам. По лбу.

Парис забился в угол – о господи! – таракан, спасающийся от баллончика "Рейд".

– Ты жестокий, ты бесчувственный, ты...

– Пожалуйста... пожалуйста...

(Мягко.) – ...Ты даже не знаешь, что такое любовь. (Твердо.) Ты умеешь только мучить, убивать и разрушать. А больше ничего не умеешь. – Красная точка замерла на мишени. – Тебе конец.

– Я ничего не делал! – взвыл Парис.

– Не делал?.. Ты убил Маркуса!

– Я не убивал...

– Ты зверски...

– Господи, господи, дружище, я никого не убивал! Ты перепутал! Ты меня с кем-то перепутал! – Парис трясся и завывал: – Ты убил ее ни за что!

Безумный, яростный мир, в который Джей рвался изо всех сил последние полдня, расплылся в очертаниях. "Ее?.."

Ее. Нену. Она лежит изувеченная. Она мертва. Как и Маркус.

Джей опустил "Зиг-зауэр".

Парис с силой схватился за голову руками, так что она чуть не лопнула.

– Ты не должен был убивать ее, – взвыл он. – Боже... ты не должен был...

– Я не убивал ее!

– Не пизди! – Слова горячей огня.

– Я, честное слово, не убивал ее.

– Ты убил ее! Ты убил Бадди!

– Кого?

Долгая пауза.

В исковерканном, содрогающемся мире Париса тоже наступило затишье.

– Бадди. Ты убил...

Джей уставился на Париса пустыми глазами.

– Ты не?.. Но если ты не... – Страх перепрыгнул на заднее сиденье, уступив рассудку место за рулем:

Парис попытался кое-что прояснить.

– Это какая-то страшная ошибка...

– Я ее не убивал...

– Чудовищная ошибка.

– Я ее не трогал.

– Да... да, не трогал. Тут что-то еще, кто-то другой...

Джей тоже задумался. У него появилась идея:

– Тут кто-то еще...

– Ну да?

– Это же очевидно.

– Поч...

– Если это не я ее убил...

– Ну...

– Если это не я ее убил...

– Ну, ну...

– Значит, это ты, чертов психопат!

Джей вскинул револьвер.

Парис закричал: "Нет!" – и выставил вперед руки, будто они могли остановить пулю. Вот-вот револьвер моргнет черным глазом и отправит Париса на тот свет.

– Слышь, дуралей!

Джей обернулся на незнакомый голос. Блондинка. Разбитая физиономия, в руке пистолет тридцать восьмого калибра.

– Это не он твоего дружка завалил. – Она улыбнулась разорванным ртом. – Это я.

Обработка данных затянулась. Джей выхватил свой "З-з". Брайс выбила револьвер у него из рук.

Короткие взрывы. Три, четыре. Свинец, рвущий плоть, тяжелый хруст костей, вздрагивающее от каждого удара тело Джея. Фонтаны крови. Брызги, летящие на стены, на пол, на потолок. Забрызганные стены, пол, потолок. Запах свежего пороха, перебивший запах подгорелого мяса Нены.

Жуткий стук: почти мертвое тело Джея грохнулось головой об пол, и грохнулось очень сильно.

Наступила тишина. Половина людей, находившихся в комнате, были мертвы и не могли уже издавать звуки. Один пребывал в глубоком шоке. Четвертый находился при исполнении служебных обязанностей.

Брайс подошла к мертвому Джею, подняла "Зиг-зауэр", рассмотрела его – рассмотрела звукопонижающий пламегаситель, накладку на рукоять, удлиненный рычаг затворной задержки и магазин повышенной емкости.

– И как это, черт возьми, понимать? – спросила она у чуть ли не дымящегося тела, прежде чем положить в карман "З-з".

Парис пересилил дрожь, начал подниматься.

– Спасибо. Ты с-спасла мне...

Перед ним мелькнуло что-то металлическое. Брайс заехала револьвером Парису по лицу. Он тут же почувствовал, что его рот набит обломками зубов. И полон бурлящей крови. Парис занял свое законное место на полу.

Брайс, не теряя времени:

– Где они?

– Что...

"Тимберленд" Брайс – живот Париса. "Тимберленд" Брайс – голова Париса. Еще выбитые зубы, еще кровь.

– Надоела мне эта тягомотина. – Следующим ударом она прояснила свою мысль. – Скажи, где они, и все.

– Я-я-я-я... Я не...

Бац, бац, бац – по ребрам. Подошвой по черепу.

Брайс:

– Мне не так важно найти товар Дэймонда. – Бац-бац. Хлоп-хлоп. – Мне главное – отправить тебя на тот свет. Это моя задача.

Она пнула Париса ботинком под ребро.

Потом она пнула его ботинком в глаз, глаз ослеп. Лицо Париса треснуло, налилось кровью. Избиение продолжалась. Парис инстинктивно метнулся к кровати. Он уронил голову набок и уцелевшим глазом смотрел на Нену.

– Давай попрощайся со своей подружкой, – съязвила Брайс, готовясь к убийству. – Она была классная.

У Париса бурлило в голове. Нена... Надо было вернуться ради нее, вернуться ради Нены. Он сумел бы ее уберечь. Он сумел бы сохранить ее целой, нетронутой и невредимой. Сумел бы... Должен был...

Он резко протянул к тумбочке мокрую от крови и пота руку.

Он сбил лампу. Свет запрыгал по комнате причудливыми, острыми зигзагами.

– Она была клевая, мальчик, это я тебе говорю. Знаешь, какое последнее слово сорвалось с ее губ? "Парис, ты дерьмо! Парис!" – сказала она.

Она сказала "Парис".

"Нена, помоги мне, – молился Парис мертвой Нене. Он молил о прощении и отпущении грехов. Он всем сердцем взывал о прощении прежних злодеяний, о защите и избавлении от текущих напастей. Он взывал о спасении. Это было его основным занятием в жизни. – Помоги мне, – кричал он. – Только один раз. Только в этот раз, в последний раз".

– Эй, шалун, сделай одолжение... – Щелкнул затвор.

Что-то на столике ударило светом Парису в глаз.

– Увидишь свою подружку – передавай привет.

Хвать, хрусть, бряк. Бешеный вопль. Слезы ярости.

Парис налетел на Брайс, притиснул ее к стене. Они дышали друг другу в лицо. От нее пахло... пахло хорошо. Она была мягкая на ощупь. Не твердая и не ледяная, как Парис мог бы подумать. Мягкая.

Брайс улыбнулась. Она наклонилась к Парису, как будто желая поцеловать его в губы.

Он отшатнулся.

Она опустила голову.

Она увидела дыру, проделанную в ее левом боку ножом – ножом Нены, который держал в руке Парис. Она увидела, как хлынула кровь. У Брайс закатились глаза, и она рухнула на пол – она не была мертва и не умирала, ее просто вспороли ножом.

Парис вытащил из ее руки револьвер. У нее не хватило сил ему помешать. Он плохо понимал, что делать с револьвером. Он просто держал его.

Брайс сказала: "А-а-а". Потом сказала: "Больно". Она сунула в дыру палец, и он вошел аж до третьего сустава.

– Насколько я понимаю, ты не хочешь отдавать мне украденное, да?

Парис ринулся к комоду. Рванул ящик, выхватил цифровой плеер.

– Хочешь? Бери! – Он бросил его на колени Брайс.

Плеер приземлился, и Брайс поморщилась. Плеер утонул в крови.

– БЕРИ! Зачем только это дерьмо попало ко мне в руки!

Брайс выудила плеер, осмотрела его.

– Что это за хреновина? – Плеер выпал из ее рук обратно на колени.

– Это запись. Это то, что осталось от Яна Джермана. Вот из-за чего ты за мной гонялась. Вот из-за чего ты убила столько людей, ты, паршивая...

– Ян Джерман? – Брайс была озадачена. – Это который в куче навоза утонул? И что мне с этим делать?

– Вот... кассета...

– Мне нужны наркотики Дэймонда.

– Наркотики?..

Двое людей жонглировали словами, пытаясь понять, о чем же, черт побери, толкует каждый из них.

Брайс быстро смерила взглядом лицо Париса. Его непонимание было искренним. Она сказала:

– Ты правда не знаешь...

– НЕТ НИКАКИХ НАРКОТИКОВ!

Брайс испустила какой-то чудной, лениво-полусонный вздох. Как будто улыбнулась.

– Эх, старина. Вот в такие минуты и хочется бросить эту работу.

– Тебе не нужна кассета?

– Ян Джерман? Кому нужен этот хлам? Если бы хоть "Линьярд Скиньярд"...

– Господи... Все это было... все это было впустую.

Парис посмотрел на Брайс, Брайс посмотрела на Париса, но говорить больше было не о чем.

Минуты бежали одна за другой.

В итоге Парис решил вот что: медленно наклониться и вытащить цифровой плеер из лужи крови на коленях Брайс. Он не мог ничего поправить, мертвых не воскресишь, пройдет время, много времени, прежде чем он забудет Нену и все, что произошло. Но шанс устроить свое будущее пока остается. Кассета – ее по-прежнему можно продать. Деньги – их по-прежнему можно потратить. Уиллия, Киз – и то и другое по-прежнему доступно. Жизнь, легкая, беззаботная жизнь в лучах солнца и рядом с красивой девушкой все еще возможна. К тому же – после всего, что он пережил за эти два дня, – разве он не заслуживает лучшего будущего?

И оно придет.

Оно поджидает его за дверью. Нужно только выйти из номера и...

– Куда... – выдавила Брайс, – куда ты собрался?

– Куда надо. Куда угодно. Туда, где можно обо всем забыть. С этим дерьмом покончено.

– Нет, не покончено.

Парис повернулся к женщине, его лицо выражало абсолютную уверенность.

– Ты не на того вышла. Нет у меня твоих наркотиков. Все кон...

– Не кончено. На того, не на того – гоняться за человеком по двум штатам, чтоб отпустить его просто так – это не в моих правилах...

Где-то кто-то прошелся по могиле Париса.

– И если ты думаешь, что можешь кинуть меня, а потом свалить, ты глубоко заблуждаешься. Так уж заведено: дела нужно доводить до конца.

– Я... что? Я не... – Парис старался сказать что-то вразумительное, бился за них, пытаясь выжать из себя слова, имеющие смысл. Но оказался способен лишь повторить уже сказанное, на этот раз в виде неистовой мольбы: – Я не тот! Я не крал наркотики!

– Не важно. – Насколько был взволнован Парис, настолько была спокойна Брайс. – Это моя работа, а свою работу я всегда выполняю. Не важно, с чего все началось, вот как все закончится... Бля... – Она закашлялась, из ее бока хлынула кровь. – Иногда случается и облажаться.

Иногда случается и облажаться? Убийство, вот что она имела в виду. Она имела в виду убийство.

– Пожалуйста... Я не хочу...

– Слушай, я дам тебе один хороший совет. Убей меня. Если ты этого не сделаешь, я когда-нибудь оклемаюсь. И разыщу тебя. Точно тебе говорю. Когда-нибудь я разыщу тебя, и тогда... если ты меня не прикончишь, я прикончу тебя.

Убийство.

– Я не могу. Я... не могу. Убийство.

Отнять у человека жизнь. Даже у нее, у этой гадины, валяющейся у него под ногами, у этого чудовища – разве он способен? Как это вообще возможно...

Хотя...

Парис посмотрел на мертвую Нену, лежащую на кровати. Он посмотрел на Джея, тот не живей ее.

Он подумал о Бадди.

Труп.

Ян.

Труп.

Этот Джей, который ворвался в номер и начал вопить, что Парис убийца. Он, кто бы он ни был, тоже труп.

А где все остальные? Что, и они легли трупами на дороге из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас?

Возможно.

Возможно.

Как же их угораздило? Дело вот в чем: Бадди собрался украсть немного наркотиков, чтобы подняться в глазах Альфа, а Парис собрался толкнуть кассету, чтобы подняться в глазах своей бывшей подруги. Тот, у кого были наркотики, хотел отбить свои деньги, и тот, кто считал себя владельцем кассеты, хотел получить кассету. А в итоге никто не получил ни наркотиков, ни денег, ни кассеты, ни девушки – все были убиты.

Все мало-мальски стоящее в этой жизни труднодостижимо. Все очень и очень тяжело. А умирать самому и убивать других – на это большого труда не требуется. Нужно всего лишь ленивым движением потянуть курок револьвера.

Парис вдруг перестал ощущать револьвер в руке. Он стал для него тем же, чем палец или ногти. Он врос в его плоть – вполне естественно, вполне органично он стал частью тела Париса.

– Начинать всегда тяжело, – снизу, нелепо раскорячившись у стены, ободряла Париса Брайс. – Но проще, чем тебе кажется. Надо только хорошо постараться. Знаешь: ложка музыки помогает проглотить лекарство.

Брайс не переставала улыбаться. Она балдела от каждого мига этого чумового происшествия.

– Парис, ты музыку любишь? – спросила она. – Я вот на "Бахман-Тэрнер-Овердрайв" торчу.

Примечания

1

Голливуд – один из знаменитых символов американской кинопромышленности. В 1923 г. у вершины холма Ли с целью рекламы строившегося тогда жилого района "Голливудленд" были установлены буквы высотой 15, 2 м. В 1940-х годах было решено убрать последнюю часть названия ("LAND"). В 1978 г. на вершине холма Кахуэнга была установлена новая надпись. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Бад Эббот (1895 – 1974) и Лу Костелло (1906 – 1959) – популярнейшие комики Голливуда.

3

"Гражданин Кейн" ("Citizen Капе", 1939) – кинофильм о стремящемся к власти и богатству владельце нескольких крупных газет. Режиссер и исполнитель главной роли Орсон Уэллс.

4

Юкио Мисима (1925 – 1970; наст, имя Хираока Кимитакэ) – для многих японцев не просто писатель, актер, режиссер и военный, но и символ превосходства и стойкости японского духа и готовности к смерти. В соответствии с традициями истинного самурая Мисима 25 ноября 1970 г. сделал себе харакири. Но, распоров себе живот, он еще не завершил обряд сэппуку. Его близкий друг, Морита, должен был старинным самурайским мечом отсечь голову Мисимы. Из-за волнения или неопытности он смог это сделать только с третьей попытки.

5

Джет Ли (р. 1963) – знаменитый китайский киноактер и режиссер, настоящее имя Ли Лиан Джи. С 1998 г. – в Голливуде. На сегодняшний день Джет Ли является вторым по величине выходцем с Востока (после Джеки Чана), владеющим боевыми искусствами и работающим в Голливуде.

6

Ларри, My – герои известного сериала.

7

Оззи, Гарриет, Бив – персонажи сериалов об идиллической жизни американского среднего класса.

8

"Риск" – телевикторина, требующая от участников немалой эрудиции.

9

Чарлз Мэнсон (р. 1934) – гуру общины хиппи, убийца актрисы Шэрон Тейт и шестерых ее друзей в Беверли-Хиллз в 1969 г.

10

Искаж. honchos – "большой человек, воротила" (исп.).

11

Чарльз Атлас знаменит своим телосложением и пособием по формированию красивого тела "Курс Чарльза Атласа".

12

Квотер – монета в 25 центов.

13

Зигфрид и Рой – Зигфрид Фигбэкер и Рой Хорн – знаменитые иллюзионисты. "Шоу Зигфрида и Роя", идущее в гостинице "Мираж", до сих пор пользуется бешеным успехом. История его создания выглядит как местная легенда: два немецких мальчика, Зигфрид и Рой, познакомились на пути из Германии в Америку, где и осуществили свою мечту.

14

"Христианская наука" – протестантская церковь.

15

Святой Грааль – святая чаша, из которой якобы пил Спаситель перед предательством Его. По другому преданию, Иосиф Аримафейский, собиравший в нее кровь распятого Христа, увез чашу в Англию. Мистический культ Чаши – Святого Грааля – восходит к языческим, вероятно кельтским, или еще иберийским мифам.

16

Сукин сын (исп.).

Content

Джон Ридли
Все горят в аду

Примечания