Роман Афанасьев

Знак чудовища

ГЛАВА 1

ТЕМНАЯ МЕТКА

Из леса пахло едой: густой дух мясной похлебки витал над дорогой, вышибал слюну и заставлял шумно втягивать носом пыльный воздух. Живот сводило от голода, а разыгравшееся воображение рисовало картины королевского пира.

Сигмон учуял соблазнительный запах давно, еще час назад. Тогда, сидя на обочине, он как раз размышлял, стоит ли продолжать путь или лучше вернуться в Меран и отыскать того сержанта, что посоветовал короткую дорогу. На деле она обернулась пыльным проселком, совершенно пустым, тянувшимся бесконечной лентой среди густого леса. Для советчика уже было приготовлено много теплых слов, и Сигмон боролся с искушением немедленно развернуть коня и галопом отправиться назад, к большому тракту. Но вернуться — значит потерять два дня, а пакет, хоть и не срочный, ждут в гарнизоне. Пусть он только курьер, а не специальный гонец, и от него не требуются чудеса скорости, но рисковать не хотелось. Первое настоящее поручение нельзя провалить. Работу надо выполнить в срок, получить хорошие рекомендации и, наконец, поступить на действительную службу в штаб второго пехотного полка.

Сигмон ла Тойя, кадет пехотного корпуса, курьер на испытании, просто не мог опоздать. Права не имел. Поэтому сейчас он хотел знать, верно ли он едет и доберется ли до Пасама за четыре дня. Но, как назло, дорога пустовала: за два дня пути он не встретил ни единой живой души. Округа будто вымерла. Сигмон стал уже сомневаться в том, что поступил разумно. Наверно, следовало придерживаться карты и ехать положенным маршрутом, а не полагаться на советы в надежде выиграть день или два. Сейчас вся надежда была на то, что ему все-таки удастся встретить кого-нибудь, кто укажет верный путь. Поэтому, почуяв запах еды, Сигмон приободрился, справедливо рассудив, что где еда — там и люди. Когда же он увидел, что от дороги в лес уходит тропа, натоптанная, широкая, такая, что телега проедет, он, не задумываясь, повернул коня.

Гнедой жеребчик с белым пятном на лбу неторопливо брел меж зарослей орешника, затаптывая следы тележных колес, едва заметных на сырой земле. Сигмон его не торопил. Судя по запахам, до жилья было рукой подать.

Вечернее солнце катилось к закату, и бледные солнечные лучи едва пробивались сквозь раскидистые кроны деревьев. Курьер поднял голову, осмотрелся и решил: до темноты еще далеко, и он успеет выйти к людям. Это радовало: ему до смерти надоело спать на холодной земле. Конечно, курьер должен быть готов ко всему, но дело не срочное, и жертвовать ради него удобствами Сигмон не собирался. Оно того не стоит. Чтобы понять это, ему вполне хватило двух ночевок на обочине дороги.

Лес раздался в стороны, открывая вырубку и первые деревенские дворы. Сигмон с облегчением вздохнул. Все надежды оправдались, и он уже предвкушал, как завалится на печь и зароется головой в подушку. Он даже был готов довольствоваться охапкой соломы, лишь бы сверху не капал дождь и от земли не тянуло холодом.

Под несмолкаемый гомон деревенской живности и восторженные крики детворы курьер поехал по широкой улице, тянувшейся через всю деревню к просторной площади. Посреди нее красовался высокий сруб колодца. Деревня оказалась большой и, судя по всему, зажиточной. Бревенчатый дом с рисунком пивной кружки на дверях был, несомненно, кабаком, а это означало, что у крестьян водились деньги.

Его ждали. У дверей кабака стояли три крепких бородатых мужика и откровенно разглядывали гостя. Пялились во все глаза, если говорить без обиняков. Сигмон направил коня к ним, полагая, что почетного караула с фанфарами ожидать не стоит.

Навстречу гостю шагнул кряжистый мужик лет сорока. Был он невысок, не так широк в плечах, но зато упитан и одет лучше земляков. Да и вид имел солидный: подбородок чисто выбрит по городской моде, а шикарные сивые усы завиваются кольцами едва ли не до ушей. Судя по всему, именно он и был старшим.

— Здрав будь, господин военный, — сказал усач. — Я староста деревни, звать Поттон. По делу к нам, в Холмовицы, или проездом?

— Проездом, — отозвался Сигмон и спрыгнул в бурую пыль. — Найдется где переночевать?

— Отчего ж не найтись, — отозвался староста, щурясь на мундир гостя. — А кто сам будешь, куда следуешь?

— Сигмон ла Тойя, курьер второго пехотного Вентского полка, следую в Пасам с поручением, — отчеканил Сигмон, не упустив случая подчеркнуть, что находится на службе.

Староста моргнул и почесал нос. Мужики за его спиной зашептались: служивым людям было предписано оказывать всяческое содействие, о том помнили все.

— Мне бы переночевать и дорогу узнать, — добавил Сигмон, понимая, что деревенские опасаются за своих коней. Гонец на службе вправе потребовать, какого захочет.

— Будь моим гостем, господин военный, — сказал Поттон, довольно разглаживая усы. — Пройдемте в дом. Как раз Мариша на стол собирает. Солнышко садится — ужинать пора.

* * *

Угощение пришлось как нельзя кстати. Стол был накрыт богато, словно здесь ждали гостей. Жареная курица с румяной корочкой, густой подливой и посыпанная от души зеленью занимала почетное место в центре стола. Впрочем, и другой снеди хватало. Распаренная гречка, маринады, непременная капуста, длиннющая колбаса, пироги — все это исходило таким ароматным духом домашней еды, что оголодавший курьер едва не лишился чувств.

— Хорошо живете, — бросил он старосте.

— Не бедствуем, — согласился тот и предложил садиться за стол.

Первым делом отдали должное курочке. Потом добрались и до колбас и до маринадов. Сигмон ел с охотой, смакуя каждый кусок, — понимал, что не скоро еще доведется отведать такого угощения. Запивая еду крепким пивом, отдававшим медом, он поглядывал на старосту. Тот, приметив, что гость голоден, с разговорами не лез и старался в еде не отставать. Его жена, длинная и тощая, как жердь, женщина со светлыми волосами, едва успевала подавать тарелки со снедью. Женщине помогала дочка — симпатичная девица на выданье. С пшеничными косами и озорными синими глазами. Ими она постреливала в сторону Сигмона так, что тот порой давился пивом.

Один такой взгляд перехватил староста, нахмурился и велел оставить их с гостем наедине. Женщины ушли из горницы, но Сигмон успел поймать еще один взгляд синих глаз. Игривый такой взгляд, каким порой его одаряли барышни из Вента.

— Ну, стало быть, — начал староста, наливая себе пива из большого глиняного кувшина. — В Пасам путь держите?

— Точно так, — откликнулся Сигмон, возвращаясь в реальный мир. — Решил срезать дорогу, да, похоже, заплутал.

— Отчего ж, — буркнул Поттон. — Верно все. Отсюда на юг три дня конному, потом свернуть у Сивого луга на запад, а там рукой подать до Пасама.

— Отрадно слышать, — кивнул курьер. — Этой дороги я не знаю, пришлось положиться на совет. Но за два дня пути я не встретил ни одной живой души и подумал, что заблудился.

— Бывает. Сейчас у нас работы много, в город редко кто ходит. Вот через седмицу, пожалуй, народу на дороге прибавится. Хотя тут редко кто, кроме нас, деревенских, бродит. Там, на юге-то, поживей будет. У Сивого Луга народу больше живет, но они к нам не суются. До Мерана им далеко, до Пасама много ближе. Нам же — что так, что эдак. В самой середке мы, меж городами. Но от того не грустим, господин военный. Живем тихо, никого не трогаем и рады, когда нас не трогают.

Сигмон опустил глаза и уставился в кружку с пивом. Староста все бормотал, рассказывая про загадочный Сивый Луг, но курьеру не было до этого никакого дела. Все, что было нужно, он уже узнал и теперь вспоминал голубые глаза и пшеничные косы дочки Поттона. Погружаться в обсуждение дел деревенских он не хотел — даже из вежливости. Но, заметив, что староста внимательно его изучает, дожидаясь ответа, курьер кивнул.

— Спасибо за угощение, — сказал он. — Давно так вкусно не ел.

— А на здоровьице, господин военный. Вы, ежели не ослышался, из Вента?

— Точно так.

— Значится, про нас вряд ли слышали. Про деревню-то, про Холмовицы?

— Не слышал, — отозвался Сигмон и насторожился. — А что?

— Да писали мы в Меран, господину Страмону, городскому главе. А ответа нет. Жаль, что вы не из Мерана. А то, может, слышали про наше письмо?

— Не слышал, — отрезал Сигмон, не желая внимать крестьянским жалобам. Наверняка пишут, что налоги велики, да ябедничают на жадных соседей, отхвативших какой-нибудь лужок, принадлежащий, разумеется, от века холомовицким.

— Нет ответа и нет, — проговорил староста, игнорируя слова гостя. — Все впустую. Жаль, жаль.

Он придвинул к себе кувшин с пивом и наполнил кружку. С верхом, так что пена плеснулась через край. Задумчиво заправил пену пальцем обратно в кружку и задумался, изучая ноготь.

— А что случилось? — спросил курьер, чтобы поддержать затухающий разговор, и тут же пожалел об этом.

— Донимает нас, понимаешь, колдун. Живет тут недалеко, под боком, почитай, да насылает на деревню тварей. Сначала скотину изводили, потом, слышь, и до мужиков добрались.

— Ага, — глубокомысленно заметил курьер. Он понял, что ему придется выслушать одну из деревенских баек, сильно разбавленную жалобами на тяжелое житье-бытье. Впрочем, вечер только начинался, пива и закуси еще в достатке… Почему бы нет?

— Он пришел лет десять назад с севера. — Пот-тон хлебнул пива и намочил в пене левый ус. — Маг то бишь.

— Как же маг? — переспросил Сигмон. — Колдун?

— Тогда, стало быть, маг это был. Самый настоящий, по всему видать, из коллегии магов. Из Мерана, а то даже и из Вента.

— Так все же маг или колдун?

— Вы, господин военный, уразумейте. Пока он служит королю и людям — он маг. А как пакостить начинает, то сразу колдун.

— Ага, — снова сказал Сигмон, поразившись простоте и точности определения.

Староста попробовал пиво, замочил в пене и правый ус, крякнул и одним глотком вымахнул всю кружку.

— Так вот, стало быть, пришел он с севера. Ничего не просил, сказал только: жить тут буду. Правильно так сказанул, по-соседски. И ушел за лес, к холмам. Тут недалеко, две лиги, если по прямой. Там и осел. Дом построил. Мы ему не помогали, он все сам. Магией, стало быть. Ну и стал поживать. Мы его не видели и не слышали. Бабы, конечно, сначала бегали к нему. Просили отваров, зелий всяких. Даже погадать просили. Я забеспокоился, как бы смуты не вышло: от приворотных зелий порой такая кутерьма случается… Но маг на баб осерчал. Прогнал их в шею, кричал, что не ведунья и не ведьма деревенская. На том бабы и успокоились. Пару лет не было от него вестей. Он к нам не лез, мы к нему. Но полгода назад началось.

— Что началось? — переспросил Сигмон, так как староста крепко задумался, разглаживая мокрые усы толстыми, как сосиски, пальцами.

— Неприятности, — наконец веско уронил староста и наполнил кружку пивом.

Сигмон последовал его примеру. История про мага его заинтересовала. Похоже, речь шла о чем-то интересном, о таком, что не стыдно будет рассказать в казарме после отбоя.

— Неприятности, стало быть, начались полгода назад, — повторил староста, припоминая, что именно случилось. — А началось все с коровы старой Мирены. Задрали ее насмерть. Корову, стало быть. А потом пошло-поехало. Курей передавили, лошадь у меня задрали. Все — по ночам. Озоровать, стало быть, нечисть начала. И главное — следов никаких. Ни на земле, ни на траве… Собаки как сбесились. След не хотели брать, визжали, пятились, ну ровно кто их напугал. Да только моего брехуна мало кто напугать может.

— Может, медведь? — предположил Сигмон.

— Какое там. Медведей тут нет. Да и следы от медведя — слепой заметит.

— И все же…

— Дальше, стало быть, послушайте. Когда пятую корову задрали, наши мужики взбеленились. Особо кумовья Тимор и Панаш — их это корова была. Ну и устроили засаду, стало быть. В лесу козу на ночь оставили, вроде заблудилась, а сами за ней следить. Все честь по чести. Думали, что волчара больно умный объявился. Бывает такое.

— И как, поймали?

— Нашли мы их утром. Подранные в клочья, будто зверюга тигра их драла. Тимор к вечеру умер, а Панаша откачали. Он-то про нечисть и рассказал. Вроде как ночью напала на них тень, обличьем на человека похожая. Но с когтями. И так быстро бегала, что и не рассмотрели они ее толком. Не успели. Одно слово — нечисть. Панаш-то потом оклемался, но до сих пор ходит, как пришибленный, от каждого шороха вздрагивает. И заговариваться начал. Везде ему привидения мерещатся. Даже на покос и то с копьем дедовским ходит.

— А что колдун-то? — напомнил курьер, опасаясь, что староста собирается поведать о нелегкой судьбе кума Панаша.

Староста хмыкнул, хлебнул пива и уцепил с блюда кругляш кровяной колбасы. Жадно сжевал, запил из жбана и шумно рыгнул. Потом продолжил:

— Мы сразу смекнули, что нечисть от колдуна. Тут до него отродясь такого не видели. И не слышали. Так вот, стало быть, собрались мы кучей и двинули к нему в гости, разобраться, что к чему.

— И что? — заинтересованно спросил Сигмон, предвкушая, как поведает эту историю сержанту Трегору, охочему до деревенских баек.

— Поссорились мы. Напустился он на нас, как Цепной брехун. Он, вишь, жизнь положил на борьбу с нечистью, не нам его винить. Что, стало быть, знать ничего не знает. Ну, поругались мы маленько и разошлись.

— И все? — разочарованно спросил Сигмон, ожидавший более энергичной развязки.

— Какое там. Нечисть за людей принялась. За последний месяц двоих прикончила. Теперь не дерет — кровь пьет. Утром, помню, нашел кума у околицы. Лежит в траве, холодненький. И без кровиночки. Ходили мы еще раз к колдуну, грозились, а он нас в ответ огнем пугнул. Колдун, одно слово. Вот мы в город и отписали. Только ответа все нет, хотя почитай, две седмицы прошло. Я, как вас, господин военный, увидел, подумал, что вы по нашему делу.

Сигмон отхлебнул пива и довольно прищурился: вежливое обращение грело душу. Тут он — господин военный. Уважают. А в казарме он кадет — то подзатыльник отвесят, то мыть полы заставят. Сигмон снова приложился к кружке, радуясь, что так удачно вырвался из Вента. Похоже, большинство историй о курьерской жизни, что рассказывали старички, оказались сущей правдой. Хорошо все же быть курьером. Это не солдатская доля — пыль на плацу глотать. И воли чуть есть, и приключения стороной не обходят. А еще — почет и уважение от местных.

Сигмону вспомнились голубые глаза дочки старосты, и он задумался, пытаясь припомнить, что там Трегор рассказывал о сеновалах.

— Так, стало быть, поможете нам? — спросил староста, подливая пиво в кружку гостя.

— Что? — Сигмон заморгал, понимая, что, замечтавшись, пропустил последние слова старосты.

— Я говорю, сходите к колдуну завтра? Потолкуете с ним? Нас-то он теперь и близко к дому не подпускает.

— И о чем с ним толковать? — спросил Сигмон, отодвигая наполненную кружку.

— Ну, спросите про нечисть-то. Слыхали, мол, как она тут лютует. Может, испугается колдун, притихнет. Вы — человек военный, на службе. Ему, чай, такой интерес не с руки. А наша весточка тем временем дойдет до кого надо.

— Не знаю, не знаю, — протянул Сигмон, не решаясь напрямую отказать старосте.

Связываться с колдуном ему не хотелось. Расследовать такие случаи — дело коллегии магов, а не военных курьеров. Тут мечом делу не поможешь, будь ты хоть первым клинком королевства. С другой стороны, приняли его в деревне хорошо, по всем правилам. Отказать хозяевам в просьбе — обидеть. Тем более что она на первый взгляд пустяковая. Просто сходить к магу, поговорить с ним. Но дело в том, что не маг то — колдун.

— Просто поговорите с ним, господин Сигмон, — не отставал староста. — Не обидит он вас, забоится военных.

— Обидит! — выдохнул курьер и расправил плечи, показывая, что плевал он на всех колдунов королевства. Разом.

— Я ж говорю, что забоится, — подхватил Пот-тон.

— Не в этом дело, любезный староста, — отозвался Сигмон, жалея, что к двадцати годам так и не обзавелся усами, которые можно лихо подкрутить. — Я на службе. Тороплюсь с пакетом в Пасам и задерживаться в пути мне непозволительно.

— А вы и не задержитесь, господин военный. Тут до Пасама рукой подать. Вы же сначала через Мибер хотели ехать? А потом к нам свернули? Все верно. На два дня раньше доберетесь. Я вам картейку начерчу, не ошибетесь.

— Ну, не знаю. — Сигмон покачал головой, начиная жалеть, что свернул к деревне. — Далеко ли до колдуна?

— Да туточки он, рядышком. Верхом до его дома быстро обернетесь. Туда и обратно — к обеду управитесь.

— К обеду? — переспросил курьер, все еще не решаясь отказать.

— Как есть к обеду. Откушаем все вместе, а потом вы спокойно отправитесь в Пасам. И вот что, господин военный…

Староста тяжело поднялся из-за стола, опираясь на гладко выструганную столешницу обеими руками.

— Вот что. Давайте-ка переночуйте у меня, господин военный. Вон уж и солнышко село. А утром, на свежую голову, и поговорим о деле.

— Идет, — быстро согласился Сигмон, рассчитывая, что за ночь придумает, как вежливо отказать старосте.

— Ночевать где будете? Могу здесь, в горнице прямо постелить, у печи.

— Я буду спать рядом с моим конем, — гордо заявил Сигмон, припоминая рассказы Трегора. — Где он?

— А в сарае, там и моя сивка стоит. Что ж, сейчас лето, тепло. Сразу видно настоящего военного — от боевого товарища ни на шаг.

Курьер поднялся из-за стола, стараясь сохранить гордую осанку. Слова старосты ему понравились. Он, в общем-то, имел в виду вовсе не это, но и так хорошо получилось.

— Куда идти? — спросил Сигмон и чуть покачнулся. Во всем теле ощущалась приятная тяжесть, голова немного кружилась. Пиво оказалось добрым — мягким и крепким.

— Да за дверью сразу налево, там конюшня. И вот еще что. Ежели соберетесь на двор, господин военный, так лучше идите на огород, за овин. Там всего сподручней.

Сигмон кивнул и направился к двери, чувствуя, что за овин ему надо прямо сейчас.

* * *

Все оказалось именно так, как он себе представлял. Большой сарай, переделанный под конюшню, тихое посапывание лошадей, колкое сухое сено… И томительное ожидание. Сигмон ждал, надеялся и все же, когда скрипнула дверь сарая, не сразу поверил, что это происходит на самом деле.

Он заворочался, разбрасывая сухое сено, и сел. Она подошла ближе. Светлые волосы были распущены и стелились по плечам, как река мягчайшего шелка. Курьер приподнялся, чувствуя, как сердце выдало барабанную дробь, — дочь старосты все-таки пришла. Сама. К нему. В распахнутую дверь ярко светила луна, заливая сарай молочным светом, и силуэт девушки казался вырезанным из черной бумаги. Прекрасный силуэт, такой близкий и желанный…

— Сигмон, — шепнула она, опускаясь на сено.

Курьер потянулся к ней, обнял, жадно прижал к себе, желая слиться в одно целое, не упустить ни единого мгновения наслаждения. Голова девушки запрокинулась, луна высветила ее профиль, сделав его белоснежным, как у мраморного изваяния. Она прикрыла глаза и потянулась губами к лицу курьера — робко, не надеясь на ответ. Сигмон не выдержал и впился в ее уста, прижимая к себе податливое и теплое, как пуховая перина, тело. Девушка вздрогнула, обхватила руками его плечи и мягко, но настойчиво потянула на себя…

Она оказалась совсем не такой, как те городские девицы, с которыми Сигмон весело проводил время. Ее тело было по-крестьянски крепким, плотным и в то же время податливым. Она таяла в его руках, вся, без остатка, отдаваясь ласкам гостя. Никаких затей, все просто и естественно, по-доброму провинциально, так, как оно и должно быть. И так было.

Позже, много позже, лежа на сене, пахнущем луговыми травами, и слушая тихое сопение лошадей, Сигмон сообразил, что не знает, как ее зовут. Ему сделалось страшно неловко. Он пошевелился, и девушка подняла голову. Сигмон протянул руку и вытащил длинную соломинку из распущенных пшеничных волос.

— Какой ты сильный, — прошептала она и провела ладонью по вспотевшей груди курьера. — И храбрый.

— Тут храбрости не надо, — отозвался Сигмон и смущенно кашлянул.

— Отец сказал, что ты поедешь завтра к колдуну. Никто из наших не пошел, все боятся. Ты храбрый.

— Я… — Сигмон замялся и снова кашлянул. — Да. Поеду.

— Сигмон, — прошептала она, обнимая его широкие плечи. — Сигмон…

Курьер навалился на нее, обнимая. Она пахла травой и молоком, и этот запах сводил его с ума. Зарывшись лицом в ее волосы, он подумал: почему бы нет?

— Как, — прошептал он, — как тебя зовут?

— Иша. Можно просто Ишка.

— Ишка.

— Сигмон…

Их губы встретились, и курьер тут же позабыл и о колдуне, и о своем обещании. Для него не существовало ничего, кроме девичьего тела, пахнущего травой и парным молоком…

Проснулся он с первыми лучами солнца. Довольно потянувшись, курьер поднял голову. Рядом никого не было, и только разворошенное сено напоминало о том, что ночью гостя посещала прекрасная хозяйка дома. Сигмон приподнялся, осмотрелся и с довольным стоном повалился обратно. Чувствовал он себя прекрасно, несмотря на то что не выспался. Деревня, крестьяночка с голубыми глазами, сеновал… Определенно, в жизни курьера есть свои прелести. Сигмон потянулся, сладко зевнул. День начинался отменно.

— Эгей! — донеслось снаружи. — Господин военный!

Сигмон вскочил, подхватил штаны и запрыгал на одной ноге, пытаясь втиснуть другую в тесную штанину. Голос принадлежал старосте, отцу Ишки, и курьеру не хотелось, чтобы его прихватили в сарае со спущенными портками. О том, как незадачливых любовников крестьяне потчевали дрекольем, он тоже слышал.

— Господин военный!

— Иду! — заорал Сигмон, натягивая камзол. — Иду!

Староста ждал снаружи. Гость вывалился из сарая, растрепанный, с соломинками в волосах, но Поттон только ухмыльнулся. Курьер, озабоченный тем, как сохранить солидный вид, этого не заметил. Пригладив волосы, Сигмон откашлялся. Потом поправил пояс, перевязь с кавалерийской саблей, одернул камзол и решил, что выглядит вполне прилично.

— Как спалось? — спросил староста.

— Благодарю, отменно, — вежливо ответил Сигмой.

— Прошу к столу. Позавтракайте с нами перед дорожкой.

— Конечно. Но не рано ли еще?

— В самый раз. Народ уже на работу потянулся. Откушайте с нами, а потом можно и ехать к колдуну.

— К колдуну? — переспросил курьер.

— А то как же. Помните наш вчерашний разговор?

— Помню, — кивнул курьер, хотя совершенно забыл о просьбе Поттона.

Ехать не хотелось. Настроение сразу испортилось, и Сигмону отчаянно захотелось вскочить на Урагана и дать деру. Ведь он ничего не обещал! Собирался только подумать над предложением и обсудить его с утра, на свежую голову.

Староста молчал, выжидающе смотрел на гостя и ждал ответа. Усы Поттона воинственно топорщились, а на лбу явственно проступили морщины. Отступать он не собирался.

Сигмону же вспомнился жаркий шепот Ишки, как она называла храбрым и сильным. Вот ей-то он обещал, что поедет. И если сейчас откажется от своих слов… Курьер поморщился. Нет. Это не дело. Воины второго пехотного полка не отступают. Солдату трусить нельзя и тем более позориться перед дамой. А хоть бы и крестьянкой. Что она запомнит? Сладкую ночь? Вовсе нет, она запомнит утреннее бегство кавалера. Никак не возможно.

Сигмон расправил плечи, набрал полную грудь воздуха и снова пожалел о том, что у него нет усов.

— Разумеется, — выдохнул он. — Сначала завтрак — потом поездка. На голодный желудок с колдунами разговаривать несподручно.

— Само собой, — подхватил Поттон и снова ухмыльнулся в усы. — Прошу господин военный, за мной. Завтрак ждет.

* * *

Дорога к дому колдуна шла мимо полей. Отяжелевший от обильного завтрака, больше напоминавшего праздничный обед, Сигмон покачивался в седле и лениво посматривал по сторонам. По всему выходило: нужно поторапливаться, чтобы после обеда выехать в Пасам, но спешить не хотелось. Мирный деревенский пейзаж успокаивал, а мерное покачивание в седле убаюкивало. В воздухе разливался аромат свежескошенной поутру травы, округа дышала благостью… И напоминала о детстве.

Сигмон хорошо знал такие деревеньки, где жители просты, трудолюбивы и не любят лишней суеты. Отец Сигмона, тан ла Тойя, владел тремя подобными деревушками, и Сигмон, единственный ребенок в семье, часто сбегал из поместья в ближайшую. Он предпочитал играть с деревенскими ребятами, а не сидеть в душном зале за книгами. Матушке это не нравилось, а вот отец — широкоплечий добродушный великан с черной гривой волос — всегда был на его стороне. Это было чудесное время. Но когда Сигмону исполнилось двенадцать, отец умер от лихорадки. Исчах он быстро, за несколько дней. Следующие пять лет Сигмон не отходил от матери. Ни на один день не отлучался из поместья, не решаясь расстаться с Мирандой ла Тойя, подавленной смертью супруга, но несломленной.

С этого времени Сигмон засел за учебу, выполняя указания матушки. Он научился читать и писать, прочитал все книги в домашней библиотеке, собранной еще дедом, и навсегда влюбился в военное дело, изученное по десяткам книг. Стать бравым воином, сделать карьеру в армии — это стало пределом мечтаний молодого тана. Судьба землевладельца не привлекала его. Да и как может привлечь учет доходов и расходов юношу, день и ночь машущего старым дедовским мечом? Зов боевых труб, кавалерийская атака, осада городов — вот о чем грезил Сигмон. И это стало трагедией. Паренек из захолустного поместья, выросший под надзором матери, не мог рассчитывать на карьеру военного. Наемник, солдат — вот и все, что ему было доступно. Бравые капитаны, суровые полководцы, маршалы — все они с детства готовились к карьере. Военные династии, где внук повторял путь деда, не были редкостью, к тому же большинство военных обладали высокими титулами, будучи наследниками знатных родов. В этом мире мальчишке из тихого деревенского уголка места не было.

По вечерам, ворочаясь в холодной постели, Сигмон мечтал о военных подвигах, о масштабных баталиях, о жезле полководца… А днем, видя, что в волосах матери прибавилось седых волос, клялся себе, что не оставит ее. Никогда.

Миранда ла Тойя продержалась пять лет. Но все же так и не смогла смириться с потерей мужа. Она тихо стаяла, как свеча, и отошла в мир иной во сне, ровно через три дня после семнадцатилетия сына. Сигмон был безутешен. Весь следующий месяц он ни с кем не разговаривал, замкнулся, стал избегать людей. Все дни проводил в библиотеке, листая старые книги, пытаясь забыться и затерять свое горе среди придуманных историй. Потом он оправился от удара и все же взялся за дела имения. Но через полгода, весной, он принял решение, изменившее его жизнь.

Он никогда не хотел быть землевладельцем, собирающим дань с мелких деревушек — где медяками, а где и провиантом. Сигмона манили города, людные, шумные, где можно встретить и рыцарей, и магов, и старых вояк, и прекрасных дев. Деревня опостылела ему, въелась в печенки, и он тосковал так, как может тосковать только молодой парень, запертый в четырех стенах и вынужденный просматривать бухгалтерские книги. Поместье представлялось ему пыльной и душной ловушкой, склепом, где хорошо горевать по ушедшим родителям, но не жить. Каждая вещь в доме напоминала ему об отце или о матери. Сигмон чувствовал, что еще полгода такой серой жизни среди осколков прошлого, и он сойдет с ума. Поэтому однажды мартовским днем, холодным и сырым, он стал собираться в дорогу.

Поместье оставил на управляющего — Дита Миерса, служившего еще его отцу. Дит, заменивший Сигмону деда, любил сына хозяина, как родного внука. У самого Миерса не было ни жены, ни детей, так уж сложилась его жизнь. Поэтому, когда Сигмон сказал ему, что оставляет поместье, Дит заплакал. Потом обнял молодого хозяина и пошел седлать коня. Управляющий понимал, почему уезжает тан, и не уговаривал остаться. Только попросил его обязательно вернуться. Сигмон обещал.

Через два дня он был уже на пути, ведущем в Вент, столицу Южного герцогства. Хотя его поместье и располагалось в Западном, до Вента было не так уж далеко. Но и не близко. Как раз достаточно для того, чтобы не сбежать ночью домой, поддавшись искушению покинуть армейскую жизнь, Кроме того, в Венте жил старый знакомый Дита — конюший Бернем. Он переписывался с управляющим и был в курсе бед, постигших семью ла Тойя. У него Сигмон и остановился. На счастье, Бернем оказался знаком с конюшим графа Тиффера, командующего вторым пехотным полком. От него-то Сигмон и узнал о наборе в корпус кадетов и явился на комиссию. Юноше снова повезло — он очутился в нужном месте в нужное время.

Кадетский корпус, затея графа Тиффера, был предназначен как раз для имевших образование отпрысков небогатых, не очень знатных семей. Для таких, как Сигмон. Армейским офицерам нужны толковые ординарцы, подручные, курьеры, причем такие, что разбираются в военном деле. Деревенских и простолюдинов забирали в солдаты, знать шла служить на заранее выторгованные места, а вот сообразительной и расторопной молодежи не хватало. И граф Тиффер решил ее воспитать.

Сигмон был принят в корпус сразу после комиссии. Здоровье у него было отменное, образование подходящее. Кроме того, он был сообразителен и страстно желал стать военным. Он пришелся в самый раз для кадетского корпуса, как клинок к ножнам, сделанным на заказ.

Три года пролетели незаметно. Сигмон подружился с такими же сыновьями танов, как и он, пожил в казарме. Его вымуштровали и натаскали в военном деле. Заметив, что парень хорошо ладит с лошадьми и любит путешествовать, его перевели в курьеры. Сигмон был этому рад.

Все это время он переписывался с Дитом. Дела дома шли неплохо — управляющий знал свое дело и не позволял хозяйству развалиться. Он ежемесячно присылал деньги молодому хозяину — немного, но достаточно, чтобы не голодать. Сигмону нравилась новая жизнь, и он пока не собирался возвращаться. Хотел он лишь одного, чтобы его перевели из кадетов в действительные курьеры второго пехотного полка. Только тогда он получил бы право называться военным. И носить форму. И вот неделю назад ему наконец-то поручили задание — доставить пакет в гарнизон Пасама. Это была прекрасная возможность показать себя в деле.

Припомнив о поручении, курьер вздохнул. На самом деле он был не прочь бросить глупую затею с колдуном и отправиться в Пасам. Но отступать не хотелось — с половины дороги не поворачивают. Тем более что она, судя по всему, подходила к концу: давно уж вела по лесу и теперь больше напоминала нехоженую тропу.

Ла Тойя стал оглядываться, тревожась, не пропустил ли нужный поворот. Но вроде их быть не должно, Поттон говорил, что дорога выведет к дому колдуна. Он подхлестнул Урагана, конь обиженно фыркнул, но пошел быстрее.

Вскоре Сигмон увидел невысокий забор из камней, уходящий в заросли орешника, и большие кованые ворота, оплетенные вьюнком. За воротами виднелся сад, заросший сорной травой, а дальше — стена дома, скрытого кронами диких яблонь. Курьер тяжело вздохнул и спешился. Пора было исполнять обещание.

* * *

Ворота были заперты, а на его окрик никто не отозвался. Урагана пришлось оставить у входа. Убедившись, что жеребец крепко привязан к решетке ворот, курьер перелез через забор и направился к дому.

Сад выглядел ужасно. Когда-то роскошный и ухоженный, теперь он казался заброшенным. Полысевшие, несмотря на лето, деревья, дорожки покрылись листьями; растрепанные кусты срослись в причудливые лабиринты; лужайки заросли сорной травой и были изрыты кротовьими норами. Складывалось впечатление, что здесь давно никто не живет. Сигмону стало жутковато, и он поспешил пройти к дому.

Строение было довольно большим: два этажа, высокая остроконечная крыша и просторное крыльцо говорили о том, что на его возведение потрачено много сил. Вот только выглядел дом не лучше сада. Серые камни стен заросли понизу мхом и потемнели от воды. Окна, узкие и высокие, были забраны разноцветной мозаикой. Но она давно выгорела на солнце и покрылась грязью. По стенам вился дикий зеленый плюш, каменные ступеньки крыльца начали крошиться, а дорожка, ведущая к ним, заросла травой.

Сигмон подумал, что так выглядят дома, где никто не живет. От этой мысли ему стало легче: встречаться с колдуном не хотелось. Нет, он не боялся, но все же… Чем меньше с ними встречаешься, тем лучше. Одно дело — городской маг, из гильдии магов, живущий в городе, среди людей. В Венте Сигмон их видел предостаточно и давно к ним привык. Это обычные горожане: и пива выпьют, и ругнутся, а те, кто помоложе, и служанку ущипнут. Но совсем другое дело — волшебник, удалившийся на покой, отшельник, не желающий никого видеть. У таких магов бывает не все в порядке с головой. Про них рассказывают множество историй, и большинство кончаются очень неприятно для случайного путника, нарушившего покой отшельника.

Сигмону захотелось развернуться и убраться подальше от этого заброшенного дома. Сказать старосте, что тут давно никто не живет, отправиться в Пасам и навсегда забыть об этой истории. Он даже остановился и взглянул на солнце, прикидывая, успеет вернуться к обеду или нет.

В этот момент деревянные створки дверей распахнулись, и на крыльцо из темного проема шагнул человек. Сигмон подался назад, положил руку на рукоять сабли и замер.

На крыльце стоял маг — в этом сомнений не было, никем иным хозяин дома и не мог быть. Правда, он больше был похож на булочника: невысокий, плотный, с намечающимся брюшком. Но его глаза, темные, почти черные, смотрели так, словно готовились пронзить собеседника. Так, как смотрят глаза магов. А в остальном это был обычный старик: копна седых волос рассыпана по плечам, растрепанная борода свисает до пояса. Одет маг был в серый балахон, покрытый сальными пятнами. Неопрятный, неухоженный старик. Сигмону он сразу не понравился — с первого взгляда.

Длинный крючковатый нос хозяина дома указывал точно на курьера, словно маг прицеливался. Сигмон почувствовал себя неуютно и замялся, не зная, что сказать. Пауза затянулась до неприличия, и тогда хозяин первым нарушил молчание.

— Здравствуй, гость, — сказал он. — Что привело тебя ко мне?

— Здравствуй, маг. Я здесь проездом, но у меня есть к тебе разговор.

— Разговор? — Маг вскинул густые брови. — Ну что ж, в таком случае проходи. Нечасто ко мне заходят в гости с разговорами.

Отступив в сторону, маг поманил гостя рукой. Сигмон, на секунду замешкавшись, поднялся по крошащимся каменным ступеням.

— Заходи, — пригласил хозяин, указывая на темный проем. — Позавтракаем. За столом разговаривается лучше всего.

От мага разило потом, луком и грязным бельем. Похоже, он не следил за собой, а позаботиться о нем было некому. Курьер нерешительно глянул на темный проем, — оттуда несло холодом и плесенью, как из склепа, — и подумал, что в другое время он бы и близко не подошел к этому дому.

Маг, видя замешательство гостя, пожал плечами и пошел в темноту. Переступив порог, он щелкнул пальцами — и Сигмон чуть не вскрикнул: в темноте разом зажглись десяток свечей, осветив длинный коридор с множеством дверей.

— Если хочешь поговорить со мной, — тихо произнес маг, — иди следом.

И он пошел вперед, даже не обернувшись, чтобы посмотреть: идет за ним гость или нет. Сигмон сжал зубы и переступил порог, клянясь, что больше никогда не попадется в ловушку голубых глаз. Никогда и никому он не будет ничего обещать ночью, в постели. Никогда.

Коридор оказался длинным и узким, как нора змеи. Сигмон аккуратно ступал по скрипящим доскам, стараясь не упустить из виду сгорбленную спину мага. Ему бы не хотелось остаться одному в этом коридоре. Ни за что. За то время, пока они шли, курьер успел покрыться холодным потом: ему чудилось, что в спину кто-то смотрит, а стены коридора медленно сдвигаются, норовя раздавить незваного гостя. Поэтому, когда впереди показалась большая дубовая дверь, Сигмон облегченно вздохнул.

Маг привел его в большую комнату с высоким потолком. В центре расположился длинный дощатый стол. На нем стояли большие бронзовые подсвечники, пара пустых глиняных тарелок, и поэтому курьер решил, что это столовая. Она была под стать дому: в углу зияла черная пасть потухшего камина, узкие окна занавешены тяжелыми лиловыми шторами — старыми, проеденными молью в десятках мест. Осмотревшись, курьер заметил, что на полу кое-где лежит мусор, углы затянуты паутиной, а деревянные шкафчики, расставленные вдоль стен, тронуты плесенью. Он подумал, что дом очень похож на своего хозяина: такой же грязный и запущенный. Похоже, магу все равно, как выглядит и где живет. Наверняка проводит все свое время в библиотеке, роясь в пыльных фолиантах и составляя новые заклинания.

— Садись, — сказал маг, указывая на стул с высокой спинкой, стоявший во главе стола. — Будь моим гостем.

Сигмон послушно уселся на стул. Тот жалобно скрипнул, и курьер замер, опасаясь, что древняя деревяшка рассыплется в прах. Маг достал из шкафчика бутылку вина, два старых серебряных кубка, глиняную тарелку с хлебом и чуть подсохшей ветчиной. Все это он поставил на стол перед Сигмоном, а сам сел рядом.

— Здравствуй, гость, — бросил хозяин, откупоривая бутылку. — Меня зовут Фаомар. Я маг из Вибера, удалившийся на покой. Кто ты такой и какое Дело привело тебя ко мне?

— Меня зовут Сигмон ла Тойя, я курьер второго Вентского пехотного полка. Следую в Пасам с поручением.

Представившись, как того требовали правила вежливости, Сигмон замолчал. Не хотелось ему вот так, сразу в лоб, в самом начале разговора, бросать обвинения в колдовстве.

— Служба, значит, — проговорил маг, аккуратно разливая вино по кубкам. — Ну что ж, выпьем за второй пехотный полк.

Вино оказалось хорошим — сладким, выдержанным гернийским. Катая терпкую сладость на языке, Сигмон удивлялся. Он и подумать не мог, что в этом захолустье встречается питье, достойное графского стола. Маг с видимым удовольствием выпил, смакуя каждый глоток, а потом наполнил кубки по новой.

— Итак, — сказал он, — какой разговор у тебя ко мне, Сигмон ла Тойя?

Сигмон сжал кубок, так что тот едва не треснул, и решил: будь что будет. Чем раньше начнется неприятный разговор, тем скорее он закончится.

— Речь о деревне, о Холмовицах.

— Вот как? — нахмурился маг.

— Да. Крестьяне жалуются, что в последнее время вокруг деревни пошаливает нечисть.

— И, конечно, обвиняют в этом меня? Дескать, балуюсь колдовством?

— А это не так? — резко спросил Сигмон.

Маг поставил кубок на стол, поднял взгляд на курьера, и его борода воинственно встопорщилась. Он пожевал губами, причмокнул, но ничего не сказал. Сигмону почудилось, что маг собрался ответить грубостью, но все же сдержался.

— Деревенским мужланам часто мерещится всякая дурь, — произнес наконец Фаомар. — Я этим не занимаюсь. Не мой стиль.

— А как же трупы? Староста говорил, что нечисть убивает крестьян, а это уже не шутки.

— Трупы видели? — перебил маг. — Померли двое мужиков, занедужила корова, скисло молоко, девку обрюхатили… И виновата, разумеется, в этом нечисть, а не пьянство, лень и деревенские лоботрясы.

— Они обычные крестьяне, — вступился за холмовицких Сигмон. — Не пьяницы и не бездельники. Трудолюбивые и работящие, самые обычные мужики.

— Вот именно, — холодно заметил Фаомар. — Обычные деревенские темные мужики. И мне странно, что вы, господин курьер, принимаете их домыслы за чистую монету. К тому же, как мне кажется, не ваше это дело — нечисть по деревням искать. Так?

— Так, — бросил Сигмон сквозь зубы, уязвленный справедливым замечанием. — Но по прибытии в Вент я доложу о том, что здесь творится. В городскую коллегию магов.

Фаомар удивленно вскинул брови и расхохотался. Курьер ожидал, что он разозлится, и даже готовился в случае нужды обнажить клинок. Но смех…

— Милости прошу, — бросил маг, отсмеявшись. — Докладывайте, господин ла Тойя. Прекрасная выйдет шутка. Уверен, вы доставите моим коллегам пару веселых минут.

— И все же, — сказал Сигмон, чувствуя, как у него начинают гореть уши. — Раз вы не причастны к этим событиям, то почему бы вам не разобраться, что происходит в деревне? Вы же маг. Вам это будет легко, не так ли?

— Я ушел на покой, — тихо ответил Фаомар. — Мне нет дела до деревни, Вента и всего королевства в целом. Мне нужен только покой. И даже тут, этой глуши, я не могу найти его.

— Ничего странного, — заметил курьер. — Здесь не такая уж и глушь.

Фаомар косо глянул на гостя, но ничего не сказал. Взял кубок и отхлебнул вина. Сигмон последе вал его примеру, надеясь, что удовольствие от гернийского смягчит горечь разговора.

Скрип половиц застал курьера врасплох, От неожиданности он дернулся, пролил вино и откинулся, нашаривая рукоять сабли… И замер. В дверях стояла женщина — уже не молодая, но еще сохранившая зрелую женскую красоту. Бледность ее лиц; которое ничуть не портили высокие скулы, подчеркивали пышные черные волосы, аккуратно завиты по моде десятилетней давности. Ее большие темны глаза были чуть прикрыты, словно дама из вежливости не решалась смотреть прямо на гостя. Длинное платье, явно сшитое хорошим портным, хоть вышло из моды, но смотрелось замечательно — подчеркивало все достоинства ее фигуры.

— Фимель, — тихо сказал маг и взглянул на Сигмона. — Моя жена.

Сигмон неловко поднялся, едва не опрокинул стул, и поклонился. Он никак не ожидал встретить тут женщину и был поражен. Он думал, что ни дом ни его хозяин давно не ощущали женской заботы. Но ему пришлось удивиться еще больше, когда из-за спины Фимель показалась черноволосая девушка лет восемнадцати. На щеках играл румянец, черные волосы ниспадали шелковистым водопадом на плечи, высокую грудь… Девушка смотрелась намного лучше, выглядела живее, да и платье у нее было значительно откровенней.

— Это Лаури, моя дочь, — сказал маг, и Сигмон, онемевший от изумления, снова поклонился.

Лаури очень напоминала мать, казалась ее молодой копией. Те же черты лица, та же линия плеч… Вот только темно-карие, почти черные, глаза, похоже, достались ей от отца.

Девушка обожгла Сигмона таким взглядом, что ему стало не по себе. В глазах Ишки он сразу прочитал интерес, приязнь, а чуть позже — желание. А в этом взгляде не было ничего, кроме холодного интереса. Лаури рассматривала гостя так, словно он забавное животное. И Сигмону это не понравилось. Он бы предпочел, чтобы дочь мага смотрела на него так же, как дочь старосты.

— Лаури, Фимель, — сказал маг. — У меня гость. Поднимитесь наверх.

Мать и дочь послушно развернулись и вышли из комнаты, не сказав ни слова. Сигмон перевел дух, сел на стул, нашарил кубок с вином и сделал большой глоток. Ему вдруг захотелось обратно в деревню, к тем самым «темным» мужикам. На солнышко.

— Ну что ж, господин курьер, — промолвил маг, поднимая свою кружку. — Думаю, вы сказали все, что хотели, и готовы продолжить свой путь.

— Да. Безусловно, — отозвался Сигмон и одним глотком допил вино.

Намек мага он понял сразу и даже обрадовался ему. Сигмону не терпелось побыстрее покинуть это странное место, он был по горло сыт и магом, и его домом. Поэтому, поставив кубок, он сразу встал, отвесил хозяину поклон и вышел в коридор.

Здесь он на секунду замешкался. В воздухе разлился странный аромат, напоминавший запах увядшей сирени. Именно увядшей. Сигмон сразу подумал, что это духи Лаури. Такой запах подошел бы дочери, но не матери. Слишком игривый и фри вольный, чтобы его «носила» замужняя женщина Но его нельзя было назвать приятным. Необычным интригующим — да. Приятным — нет.

Из дома мага он вышел нарочито медленно, показывая, что ничего не боится, и вразвалочку по шел к диким яблоням. Пройдя мимо деревьев и до бравшись до разросшихся кустов, Сигмон воровато оглянулся и пустился бегом к воротам. Бормоча проклятия, он с разбега перемахнул через забор и прижался к Урагану. Оглянувшись, курьер окинул взглядом неухоженный сад, темный провал двери и да; себе слово, что, вернувшись в город, обязательно зайдет в городскую коллегию магов. Что бы там ни говорил Фаомар, непременно зайдет.

Урагана даже не пришлось пришпоривать. Кош с места рванул в галоп, стремясь, как и хозяин, как можно быстрее убраться прочь от странного дома.

* * *

Полуденное солнце заливало дворы яркими лучами, припекало, но уже не жгло. Все же осень ш за горами. Сигмон был этому только рад, — проезжая по опустевшей улице он нежился в солнечном свете, подставлял горячим лучам лицо в надежде, что они изгонят из тела и души неприятный холодок, оставшийся после посещения дома колдуна.

От свежего воздуха и тепла он разомлел и потому не торопился. Но все же, когда впереди показались знакомые ворота, Сигмон подхлестнул жеребца, надеясь, что староста не ушел на поля и дожидается гостя. Поттон действительно его ждал, хоть и не сидел без дела — поправлял покосившийся забор.

Завидев курьера, староста вышел к воротам. Сигмон бросил ему поводья, спешился и. не говоря ни слова, пошел прямо к колодцу, примостившемуся недалеко от дома. Набрав холодной как лед воды, он вволю напился, а потом окунул голову в ведро. Староста тем временем увел разгоряченного Урагана в сарай, служивший конюшней. Вернувшись, он встал за спиной гостя, наблюдая, как тот плещет себе в лицо водой.

— Ну, как?

Сигмон снова окунул голову в ведро. От визита к магу в душе остался неприятный осадок, как от неудачного свидания. Сигмону чудилось, что он пропитался сыростью и затхлостью, царившими в старом доме. Ощущение было на редкость неприятным, и курьер хотел избавиться от него. Холодная вода, увы, мало помогала.

— Поговорили, — бросил он старосте, утирая рукавом мокрое лицо.

— Прошу к столу. Перекусим, господин военный. За едой и расскажете, что да как.

Сигмон не стал отказываться, дорога его утомила, а завтрак, казавшийся таким обильным, таинственным образом полностью растворился в желудке.

Угощение, как и в прошлый раз, было простым, но сытным. К колбасе, овощам и каше добавился домашний рассыпчатый сыр и отменная похлебка из бобов, щедро заправленная обжаренным салом. Ишки и ее матери дома не было: Поттон сказал, что они ушли на поля и вернутся только к вечеру. «К счастью, — подумал курьер, — они успели приготовить обед».

За едой он рассказал старосте о встрече с магом. Поттон слушал внимательно, не перебивал. Курьер не стал дословно пересказывать разговор, лишь в общих чертах поведал, о чем шла речь. Описывая мага, он понял, что уже не верит в его невиновность. Фаомар оказался подозрительным и на редкость неприятным типом. И если еще утром Сигмой был уверен в том, что маг-отшельник не имеет отношения к таинственным событиям в деревне, то сейчас он бы за это не поручился.

Поттон остался доволен его рассказом. Особенно его обрадовало обещание курьера зайти в городскую коллегию магов Вента и доложить о подозрительном отшельнике. Староста разом подобрел, поблагодарил Сигмона за заботу, вышел из-за стола и исчез в сенях. Курьер, удивленный поведением хозяина, пожал плечами и принялся за колбасу. Староста вернулся быстро, и тут же стала ясна причина его отлучки, — в руках он нес большую бутыль с мутной жидкостью, извлеченную, видимо, из тайника. Сигмон вздохнул. С деревенским самогоном он уже встречался, знал, что это такое, и представлял себе последствия. Впрочем, тут же решил, что один стаканчик не повредит — исключительно для того, чтобы смыть мерзкий привкус затхлости во рту.

Они со старостой опрокинули по стаканчику — за успешное завершение дела. Закусив колбасой и поговорив о трудной доле служивого человека, выпили по второму. Третий тоже не заставил себя долго ждать.

Когда бутыль опустела, Сигмону стало все равно — какие маги, где живут и чем занимаются. Хотелось только одного — спать. Сытный обед, усталость и деревенский самогон заставили Сигмона уронить голову на скрещенные руки. Поттон покачал головой, уложил курьера на лавку и сунул ему под голову подушку, набитую лучшим утиным пухом. После чего допил стопку гостя, которую тот так и не одолел, и отправился чинить забор.

Проснулся Сигмон вечером, когда крестьяне стали возвращаться с полей. Пастухи гнали домой скотину, и деревня наполнилась мычанием и блеяньем. Солнышко покатилось в лес, в воздухе повисла прохлада, и деревня разом ожила.

Разминая затекшую спину, Сигмон с ужасом подумал о том, что ему придется провести вечер и часть ночи в седле. К счастью, голова не болела — самогон оказался отменным, да и хорошая закуска тоже помогла. Единственным последствием «угощения» стал приступ необоримой лени. Сигмон сидел на лавке, смотрел на стол и думал, что ему совершенно не хочется уезжать из деревни. По крайней мере, сегодня. Конечно, надо торопиться в Пасам, но ведь у него оставался в запасе целый день. В конце концов, днем раньше, днем позже — какая разница? Никто не оценит его усердия, не стоит себя обманывать. Лишь бы уложиться в отпущенный срок.

Уговорить самого себя Сигмон не успел — дверь распахнулась, и в комнату вошли староста, его жена и дочь. Сразу стало шумно. Увидев, что гость проснулся, хозяева засуетились: Ишка и Мариша стали собирать на стол, староста начал уговаривать гостя остаться ночевать. Сигмон вяло сопротивлялся, отговариваясь, что ему пора в дорогу, что его ждут в Пасаме и что он на службе. Староста, чуя слабину, не отставал — напирал на то, что негоже ночью слоняться по пустынным дорогам, что долг хозяина велит ему не отпускать гостя, и все прочее в том же Духе.

Дело решил быстрый взгляд Ишки, брошенный на Сигмона. Заглянув в ее голубые глаза, курьер понял, что сегодня уже никуда не поедет. Он будет вновь ночевать на сеновале, и пусть тот Пасам го-Рит огнем.

Курьер, с деланным вздохом, поддался уговора: Поттона и объявил, что остается. Тут, как по заказ) подоспел ужин, и за стол на этот раз сели все вместе. За едой Сигмон вновь пересказал историю ветре чи с магом и был вознагражден восхищенным взглядом синих глаз. Приободрившись, он припомни пару историй из кадетской жизни, и разговор продолжился. Староста принес еще одну бутыль само гона, и ужин удался на славу.

На этот раз Сигмон выпил немного — всего од ну стопочку и то больше для вида. Он надеялся, чт(ночью ему спать не придется, и потому особенно он налегал ни на еду, ни на выпивку. Когда солнц нырнуло в лес, он объявил, что отправляется спать потому как завтра рано вставать, и встретил полно понимание. Поднявшись, он пошел к дверям и по дороге подмигнул Ишке. Та улыбнулась в ответ, и Сигмон понял, что остался не зря.

Удобно устроившись в мягком сене, он откинулся на спину и стал ждать. Сигмон понимал, что придется немного посидеть в одиночестве — ста роста и его жена должны были уснуть. Но он был к этому готов. Рассматривая щели в потолке, курьер снова порадовался, что выбрал такую прекрасную жизнь: путешествия, приключения и служба в армии с возможностью сделать карьеру. И первое самостоятельное задание выдалось на редкость удачным. Будет о чем рассказать друзьям, будет чем по хвастать. Сигмон представил, какое лицо будет у Трегара. записного бабника, когда он опишет емуИшку. И как скривится Перро, когда услышит, что его друг ходил в дом сумасшедшего мага. Перро ведь и обычных магов, городских, до смерти боится. Ведь и не поверят, пожалуй.

На деревню опустилась ночь, и Сигмон ла Тойя курьер на испытании, незаметно задремал, убаюканный размеренным сопением лошадей и пряным запахом сена.

* * *

Разбудил его громкий звук. Подхватившись, он рывком сел и прислушался, пытаясь понять, что это — обрывок сна или реальность. Напряженно вслушиваясь в ночь, Сигмон ругал себя за беспечность. Как он мог уснуть! Оставалось надеяться, что Ишка еще не приходила. Она ведь могла обидеться на незадачливого кавалера и уйти.

Ночь выдалась тихая. Сигмон слышал, как настырно звенят комары, как тяжело сопят лошади — его Ураган и пожилая доходяга старосты. Где-то далеко квохтали разбуженные куры, и тихо, больше для порядка, переругивались две собаки. В остальном все было как всегда. Похоже, кому-то приснился страшный сон, только и всего. Расслабившись, Сигмон повалился в сено, и тут же тишину взорвал крик ужаса.

Курьер подпрыгнул, вскочил на ноги и стал лихорадочно шарить по сену, разыскивая сапоги. Крик повторился, и он разобрал, что кричит женщина — страшно, надрывно, ужасаясь тому, что увидела.

Хлопнула дверь дома, и Сигмон услышал, как Поттон бранится в полный голос. Дверь распахнулась, и в сарай влетел староста — в белой домотканой рубашке до колен, с факелом в руках. Он вскинул руку, освещая сарай, и бросил на курьера полный безумия взгляд. И тут же, ничего не сказав, бросился прочь.

— Поттон! — крикнул Сигмон, пытаясь натянуть сапоги. — Поттон!

Снова закричали — где-то недалеко, за дома ми, — и тут же забранились хором, на нескольких голосов. Собаки подняли лай, и деревенская ночь разом наполнилась шумом и гамом.

Сигмон, бросив сапоги, выскочил из сарая увидел, как за овином пляшет свет факела. Он бросился следом, заметив краем глаза, что на порог дома вышла Мариша — жена старосты. Курьер пробе жал мимо, свернул за овин и увидел, как староста размахивая факелом, бежит по огородам к соседнему дому. Сигмон, не раздумывая, бросился за ним.

Поттон бежал быстро, и длинноногий курьер едва поспевал за ним. У покосившегося плетня, разделявшего огороды, Сигмон все-таки догнал ста росту. Тот замешкался, перебираясь через плетень запутался в своей рубахе и чуть не упал. Сигмон успел подхватить его и помог перелезть через захрустевшие прутья. Староста, не обратив внимания на помощь, вырвался из рук курьера и побежал по тропинке, ведущей в лес. Туда, откуда доносились голоса крестьян. Сигмон бросился следом, тяжело шлепая босыми ногами по мокрой от росы земле.

Сразу за огородами начинался лес. Тропинка вела в самую чащу, но староста не остановился, побежал еще быстрей, и белое пятно его рубахи заметалось между черными стволами. Сигмон, бежавший следом, потерял тропинку и бросился напрямик, следом за Поттоном. Прикрыв голову руками, курьер с разбега проломился сквозь кусты и выскочил на большую поляну.

В центре стояли деревенские — человек десять, не меньше. Они ожесточенно ругались, кричали друг на друга, размахивали руками. В пляшущем свете факелов разлапистые деревья казались ожившими чудовищами.

Староста бросился к толпе, чуть не сшиб крайнего, и люди расступились, пропуская его в круг. Запыхавшийся Сигмон перешел на шаг, и в этот момент Поттон закричал. Тяжело, с надрывом и отчаяньем, как смертельно раненный зверь. Курьера бросило в жар. Он прыгнул вперед, оттолкнул человека с факелом и прорвался внутрь круга.

Там, на траве, лежала девушка. Староста склонился над ней, обнял за плечи, закрывая от Сигмона лицо, зашелся криком. Курьер, еще не веря, бросился вперед, упал на колени, оттер плечом старосту…

Это была Ишка. Она лежала на спине, раскинув руки, и ее распушенные волосы стелились по траве как светлое покрывало. Дрожащими пальцами Сигмон коснулся ее щеки и тут же отдернул руку. Щека была холодной как лед.

Очнувшийся староста взревел и двумя руками толкнул курьера в грудь, и тот повалился на спину.

— Ты! — закричал Поттон. — Ты!

— Это, — прошептал Сигмон, поднимаясь, — это…

— Из-за тебя! — крикнул староста. — Все из-за тебя!

Он коротко размахнулся и отвесил Сигмону звонкую оплеуху. От удара курьер откинулся назад и снова упал на спину. Поттон полез вперед, прямо через тело дочери, попытался ударить еще раз, но на него тут же навалились мужики и оттащили в сторону.

Сигмон приподнялся и подполз к Ишке. Ее лицо, казавшееся в свете полной луны белым, как мрамор, оставалось спокойным, как будто она спала. Вот только ее открытые глаза смотрели вверх, в ночное небо, на верхушки качающихся деревьев. Дрожащими пальцами курьер провел по холодной щеке Ишки. Мертва. И давно. Никаких ран на теле не было, и Сигмон откинул ворот ее рубахи. И тут же увидел на шее девушки две раны — словно кто-то ткнул ее новомодной вилкой. Или укусил.

— Нечисть, — прошептал Сигмон.

Мужики, стоявшие за его спиной, зашумели, браня нечисть, колдуна и все волшебство разом. Они кричали, что отомстят, звали соседей подняться и пойти сжечь гнездо колдуна, вытравить эту пакость с родной земли. Они заглушили даже Поттона, вывшего от горя и отчаяния. Но Сигмон их не слышал. Он гладил холодную щеку Ишки, чувствуя, как из глаз медленно катятся слезы. Фаомар. Проклятый колдун. Неужели он посмел прийти следом за ним в деревню и убить Ишку? Так нагло, открыто, насмехаясь над деревенскими… Зачем?

— Солдатик… Эй, солдатик…

— Что? — Сигмон почувствовал на плече ладонь и обернулся.

Над ним склонился дед с растрепанной седой бородой, одетый только в тканые порты.

— Слышь, солдатик, шел бы ты отсюда. Бона Поттон не в себе, обезумел вконец. Все до тебя рвется. Его уж не успокоишь. Да и мужики распалились, сами себя подзуживают.

— Зачем? — спросил Сигмон, отворачиваясь и снова касаясь холодной щеки Ишки.

— Что?

— Зачем она сюда пошла?

— Известно зачем. Травки тут нужные. Любят бабы эти травки заваривать, особо перед тем, как с мужиком побаловаться. Так что шел бы ты, солдатик, в деревню-то.

— Да, — прошептал Сигмон. — Конечно.

Он уже начал подниматься с колен, как вдруг почувствовал знакомый запах. Резко наклонившись, он припал носом к шее Ишки, как дикий зверь, выслеживающий добычу. Кожа пахла сиренью. Увядшей, с гнильцой, словно цветы постояли на солнце целый день, а то и два.

— Ты что, служивый! Очнись! Эй, солдатик! Сигмон поднялся на ноги, выпрямился, сжимая кулаки. У него закружилась голова, и он сжал зубы, сдерживая крик.

— Лаури, — процедил он, чувствуя, как в груди становится горячо. — Лаури.

— Чего? — переспросил дед, отодвигаясь в сторону.

— Ничего, — резко бросил Сигмон.

Он развернулся и пошел в темноту — к деревне. Сжимая до боли кулаки, он думал о том, что никуда мужики не пойдут — слаба кишка у них, ночью на колдунов-то ходить. Пошумят, покричат и разойдутся. А завтра еще одно письмо в Меран напишут. Городскому главе. Но он — Сигмон л а Тойя, курьер второго Вентского пехотного полка, — пойдет. Он не деревенский мужик — солдат. Он наследственный тан и не может оставить это дело — дело чести. Курьер чувствовал, что не найдет покоя, пока не прикончит нечисть, сгубившую доверчивую, слабую Деревенскую девчонку, у которой впереди была вся жизнь. И заодно он прикончит одного лживого старого колдуна, посмевшего называться магом. Обязательно прикончит.

Перемахнув через покосившийся плетень, Сигмон больно ударился ногой о камень, но не обратил на это внимания. Он побежал по огороду, спотыкаясь в темноте о грядки, наступая на колючую ботву, но не замечал этого. Сейчас он жаждал одного — рвать на части, рубить, грызть зубами… Того, кто причинил ему боль.

Пробегая мимо дома старосты, он заметил Маришу. Она сидела на крыльце в одной ночной рубахе, обхватив колени руками, и тихо всхлипывала. Ее плечи вздрагивали, и Сигмон понял, что она плачет. Она уже знала. Все знала — догадалась или почувствовала…

Сигмон остановился, хотел подойти к ней, не так и не решился. Тогда он крепче сжал кулаки, так, что хрустнули костяшки, и зашагал к сараю. Туда, где его ждал Ураган.

* * *

Луна заливала сад мертвенной бледностью, превращая его в путаницу изломанных теней. Белое и черное — лишь два цвета остались в этом саду, превратив его в царство смерти. Сейчас он был похож на болото, мертвое и пустое, пугающее гробовым молчанием.

Сигмон, продиравшийся сквозь заросли кустов, не боялся. Гнев наполнял его уверенностью и злобой. Еще никогда ему не делали так больно, как сегодня. И он хотел вернуть эту боль тому, кто ее причинил. Вернуть с лихвой, как возвращает долг ростовщику сиятельный граф, презирающий мелочность.

Подбежав к ступенькам, ведущим на крыльцо, Сигмон обнажил саблю. Тонкая, чуть изогнутая, без гарды, казавшаяся в темноте простой палкой, она осталась его единственной подругой. Ею неудобно фехтовать, ею нужно рубить с седла, наотмашь, с оттяжкой, от плеча до паха… Это оружие кавалериста, но сейчас Сигмону было все равно, что у него в руке. Главное, что это оружие. Он и не собирался фехтовать, собирался рубить — наотмашь, с оттяжкой, пластая ломтями чужую плоть.

На медной ручке двери играл лунный отблеск. Сигмон толкнул ее, потянул на себя — напрасно. Дверь оказалась заперта.

— Фаомар! — закричал Сигмон. — Фаомар!

Никто не ответил. Дом возвышался молчаливой громадой: ни огонька в окне, ни шороха. Только темнота и запах плесени.

Сигмон ударил в дверь ногой, она вздрогнула, но не поддалась. Глухой звук удара сразу утих, потерялся в доме, завяз в наполнявшей его тьме. Курьер зарычал, отступил на шаг и бросился на дверь, ударил плечом. Потом еще и еще. На третий раз дерево уступило натиску: с жалобным хрустом дверь сорвалась с петель и с грохотом обрушилась в темноту. Сигмон прислушался. Никого. Пусто. Никто не спешит ему навстречу. Тогда он переступил порог все еще молчавшего дома.

Осторожно ступая по темному коридору, он держал саблю перед собой, выставив руку вперед. Сигмон был готов в любой момент нанести удар: разрубить любое существо, что посмеет встать на его пути. Но дом по-прежнему молчал.

Тьма. Самая настоящая тьма, густая как студень, липкая, склизкая, пахнущая страхом. Она окружала со всех сторон, мешала дышать, лезла в ноздри, в Рот, в глаза… Сделав несколько шагов в глубь дома, Сигмон совершенно потерялся. Было настолько темно, что ему на секунду показалось, что он ослеп. Курьер тут же пожалел, что не захватил с собой факел или хотя бы свечу, но сокрушаться было поздно. Оставалось лишь идти дальше — возвращаться °н не собирался.

Слушая гулкие удары сердца, Сигмой шагал вперед, водя перед собой клинком. Он помнил, что коридор длинный, и поэтому шел без опаски, стараясь не сворачивать, чтобы не заблудиться в темноте и не войти случайно в открытую дверь.

Но на десятом шагу он испугался. Со всех сторон его окружала темнота и пустота, реальным был только пол под ногами. Курьер остановился, чувствуя, как его начинает тошнить. Вроде бы коридор не настолько велик, он должен давно кончиться — обычной деревянной дверью. Сигмон взмахнул саблей — направо, потом налево… Ничего. Пусто. Показалось, что он стоит посреди огромной темной пещеры и что никакого коридора на самом деле нет. Есть только ненасытная утроба дома колдуна, готовая поглотить незваного гостя, растворить в себе, размазать тонким слоем по стенкам каменного желудка…

Стало жарко. Капля пота шустрым клопом пробежалась меж лопаток, скользнула на поясницу и спряталась в штанах. Сигмон застонал и отступил на шаг, чувствуя, как дрожат ноги. Страх пробирал до самых печенок, заставлял судорожно всхлипывать и молить о пощаде. Нельзя. Если сейчас повернуть, броситься наутек, сломя голову, без памяти… Нет. Невозможно.

Сжав зубы, Сигмон нерешительно шагнул вперед, опасаясь, не исчез ли пол. Под ногами по-прежнему был камень, твердый и холодный как лед. Тогда Сигмон взмахнул клинком, и снова — ничего. У него вдруг закружилась голова, словно он стоял на тоненькой дощечке, перекинутой через бездонную пропасть. Курьер покачнулся и застыл на месте, боясь пошевелиться. Стараясь сохранить равновесие, он взмахнул руками, как заправский акробат, глубоко вздохнул и почуял запах сирени. Тот самый мерзкий запах, что намертво въелся в его память. Тотчас горячая волна крови ударила в макушку, в ушах загудело, и виски отозвались болью. В темноте проступил светлый силуэт девушки с длинными светлыми волосами… Проступил — и тут же исчез, словно его никогда и не было. Сигмон, не помня себя от гнева, шагнул вперед, притопнул ногой, выругался, а потом пошел дальше, наплевав на все страхи. На пятом шаге сабля с глухим стуком воткнулась в дерево.

Он подошел ближе, протянул руку и нащупал дверную ручку. Тут же все стало на свои места, наваждение отступило, и он понял, что коридор кончился. Не было никакой пропасти, никакой ненасытной утробы и огромной пещеры. Был только его страх.

От удара ноги дверь распахнулась, соскочила с верхней петли и рухнула плашмя на пол, взметнув облако пыли. В лицо плеснулся свет, и Сигмон прищурился. Прикрыв ладонью глаза, он вошел в свет и оказался в той самой комнате, где еще утром беседовал с колдуном. На обеденном столе стояли два огромных бронзовых подсвечника с зажженными свечами. После кромешной тьмы, царившей в коридоре, их свет казался ослепительным. Все еще Щурясь. Сигмон подошел к столу и огляделся. В комнате никого не было, нужно идти дальше, но снова лезть в темноту, блуждать наугад по коридорам не хотелось. Он опустил клинок, размышляя, что будет лучше взять с собой свечу или сделать из штор факел.

— Стой!

Глухой голос пришел из-за спины. Не раздумывая, Сигмон перемахнул через стол и развернулся, выставив вперед саблю, готовясь рубить и колоть… Но в комнате было по-прежнему пусто.

— Зачем ты пришел?

— Выходи! — крикнул ла Тойя, узнав голос Фаомара. — Выходи, колдун!

Голос мага шел от дверного проема, из темноты, и Сигмон догадался, что хозяин стоит в коридоре. Он быстро оглядел стол, но ничего такого, чем можно было бы запустить в колдуна, не нашел. Разве что тяжелый бронзовый подсвечник… Но чтобы его взять, надо опустить клинок, а этого Сигмону делать не хотелось.

Темнота за дверью загустела, всколыхнулась, как занавес, и выплюнула колдуна в комнату. Он вышел вперед, и под его взглядом Сигмон попятился.

— Сигмон ла Тойя, курьер второго пехотного полка, — тихо произнес Фаомар. — Зачем ты вернулся? Зачем проник в мой дом под покровом ночи, как вор?

— Я хотел тебя видеть, — ответил курьер, примеряясь, как ловчее перескочить через стол и хватануть мага саблей.

— Чтобы поговорить?

— Поговорить? — вскинулся Сигмон. — О, нет. На этот раз нет!

— Стой! — крикнул маг, заметив, что гость оперся рукой о стол. — Не шевелись! Иначе я развею твой пепел по всему дому.

Сигмон увидел, как ладони колдуна едва заметно засветились, и замер. Он с досадой подумал, что до Фаомара слишком далеко. Чтобы достать его клинком, надо подобраться ближе, намного ближе.

— Ты возбужден, — отметил маг. — Что-то случилось?

Сигмон выпрямился и опустил саблю. Колдун должен думать, что ему ничего не угрожает. Быть может, тогда он расслабится, потеряет бдительность… А Сигмону будет достаточно только одного удара — наискось от плеча к бедру, выжимая кистью рукоять…

— Случилось, — ответил он магу. — Ты спрашивал меня, видел ли я трупы крестьян? Теперь видел.

— Трупы?

— Один. Но этого достаточно. Молодая девушка, дочь старосты. Она лежала на поляне, белая и холодная, как мрамор. Я подумал, что это просто свет луны, но нет — в ней не было ни кровинки. На шее — две дыры, как от укуса. Укуса дикой твари, нечисти, которую ты породил!

Колдун нахмурился и опустил руки. Сияние ладоней померкло, и Сигмон осмелился сделать пару шагов вдоль стола.

— Я тут ни при чем, — глухо сказал маг. — Мне нет дела до деревенских.

— Конечно, ни при чем, — легко согласился Сигмон, делая еще один шаг. — Это твоя дочь.

— Дочь? — удивился Фаомар, и его брови седыми бабочкам вспорхнули вверх. — Да ты спятил, солдат!

— От убитой девушки пахло сиренью. Сгнившей сиренью, так же как пахнет от твоей дочери. Не смей отрицать!

— Замри! — крикнул колдун и вскинул руку. Кончики его пальцев тлели, как угольки костра, и Сигмон остановился. Он почти обошел стол, ему оставалось еще пара шагов, и можно будет в прыжке дотянуться до колдуна. Выпад. Всего один выпад, быстрый, точный, смертельный.

— Моя дочь не имеет к этому отношения. — сказал Фаомар. — Ты не знаешь, о чем говоришь.

— Но запах…

— Тебе показалось.

— Не лги мне, я узнаю его из тысячи запахов!

— Не двигайся, кому сказано! Замри на месте, если не хочешь распрощаться с жизнью.

— Фаомар!

— Постой, — сказал маг и отступил на шаг. — Я вижу, ты веришь в то, что говоришь. Но ты заблуждаешься. Ни я, ни моя дочь тут ни при чем. Я не хочу напрасных жертв. Так что стой спокойно.

— Ты врешь!

— Тише, сопляк, поумерь пыл. Ты сам не знаешь, о чем говоришь.

— Я знаю достаточно, чтобы потребовать у коллегии магов забрать тебя на трибунал. Тебя выкурят из этого дома, как выкуривают лисицу из норы, и потащат в Вент на цепях!

— Проклятие, — зло бросил маг. — Надо было сразу тебя спалить, а пепел рассыпать по саду. Тот давно нуждается в удобрениях.

— Ну, давай, жги! Чего же ты ждешь?!

— Заткнись! Стой на месте. Я не колдун, я не использую магию во зло. Поэтому и не убиваю тебя, хотя мог это сделать тысячу раз. Хорошо, Сигмой ла Тойя, я дам тебе объяснения. Но только если ты будешь стоять спокойно. Хоть я и ценю любую жизнь, но свою — больше других.

— Давай, давай, — бросил Сигмон, сжимая холодную рукоять. — Я жду.

Он действительно ждал. До колдуна было довольно далеко, и любая задержка была полезна. Сигмон надеялся, что, пока колдун будет оправдываться, он сможет продвинуться вперед.

Но Фаомар поднял вторую руку и звонко щелкнул пальцами. Темнота в дверном проеме заволновалась, зарябила. Сигмон невольно попятился, ему померещилось, что в темноте ворочается что-то большое и страшное. Он вскинул саблю, но тут же в комнату вошли жена и дочь мага. Одеты они были так же, как и днем, словно и не ложились спать. И по-прежнему мать смотрелась бледным подобием своей дочери. Она походила на потускневший портрет, написанный в незапамятные времена учеником художника. А вот Лаури выглядела намного лучше. На ее щеках играл румянец, а губы, алые и пухлые, улыбались.

— Послушай меня, — сказал маг, не обращая внимания на женщин. — Пятнадцать лет назад мы жили в Мибере. В то время я был членом городской коллегии магов и честно служил короне. Но однажды… Однажды мне пришлось сражаться с озверевшей толпой, поднявшей бунт. Глава городского совета, граф Сиверин, потерял всякую совесть. Он спустил казенные деньги на постройку загородного дворца, потом взвинтил налоги… Впрочем, это неважно. Чернь волной прокатилась по городу, сметая все на своем пути. Они жгли дома — все подряд, разоряли лавки, грабили, насиловали… Толпа обезумела. Мы всей коллегией защищали магистрат. Наша сила остановила толпу, и мы сдерживали ее натиск два дня. Потом подоспели солдаты, бунт усмирили. Сиверина заковали в цепи и увезли в Вент. Все успокоилось. Но когда я вернулся домой…

Маг замолчал и подошел к столу. Сигмон шарахнулся назад, отскочил к стене и выставил саблю перед собой, но Фаомар не обратил на это внимания. Он оперся руками о дубовую столешницу и взглянул курьеру прямо в глаза.

— Они были мертвы, — с горечью сказал маг. — Мертвы. Чернь разгромила мой дом, пока я защищал город.

Глаза Фаомара полнились злобой и болью. Его взгляд внушал страх, казалось, на Сигмона смотрит не старик, живущий в заброшенном доме, а молодой воин, готовый броситься в бой. Сигмон вжался спиной в стену и поднял клинок на уровень глаз, желая защититься от страшного взгляда.

Это помогло. Маг неожиданно опустил глаза, и курьер облегченно перевел дух.

— Нежить. — прошептал он. — Ты поднял их из могилы? Что ты натворил, колдун?

Фаомар не ответил, лишь покачал опущенной головой. Потом вдруг схватил со стола подсвечник, развернулся и запустил им в жену. Сигмон вскрикнул, но тяжелый кусок бронзы пролетел сквозь Фимель и канул в темноту коридора. Женщина не вздрогнула, не отстранилась. У нее даже не изменилось выражение лица.

— Это фантомы, — бросил маг, поворачиваясь к курьеру. — Иллюзии. Десять лет я потратил на то, чтобы придать форму своим воспоминаниям. Они могут говорить, но они неразумны. Эти слова вложил в них я. У них нет своего сознания. Ты их видишь, но они бесплотны и не способны взять в руки даже ложку. И уж тем более не могут коснуться человека.

— Это, — прошептал курьер, — это…

— Это просто картинки, — закончил маг. — Портреты.

Он снова повернулся к Сигмону и смерил его взглядом. Потом щелкнул пальцами, и фигуры женщин исчезли. Они просто растаяли в воздухе без следа, как тает утренняя дымка под лучами солнца.

— Десять лет я живу в этом доме, — глухо сказал Фаомар. — И они живут вместе со мной, создавая видимость обычной жизни. И я очень не люблю, когда мне напоминают, что это иллюзия. Понимаешь, курьер?

Сигмон заглянул в черные глаза мага, и его рука, сжимавшая рукоять сабли, задрожала. В глазах Фаомара плескалось безумие. Похоже, он так и не оправился от удара судьбы, а жизнь рядом с фантомами лишь сильнее расстроила рассудок.

— Я никому не рассказывал эту историю, — продолжал маг. — Мне слишком больно говорить об этом. Надеюсь, теперь ты понял, что ошибался. Ступай своей дорогой, курьер, и оставь в покое меня и мою семью.

Сигмон не ответил. Перед ним тоже стоял фантом, но видел его только он. Молодая девушка с васильковыми глазами и пшеничными прядями волос. Она улыбалась Сигмону, звала к себе… А на шее у нее красовались две раны, истекавшие черной кровью. Курьер сглотнул и помотал головой, отгоняя видение.

— Лаури, — бросил он. — Ты не проверил Лаури. Позови свою дочь, колдун!

— Что? — свистящим шепотом осведомился Фаомар. — Что ты сказал?

— Твоя дочь! — выкрикнул Сигмон. — Это она! От нее пахнет сиренью. Даже сейчас я чувствую этот запах. Проклятие, позови ее, я хочу с ней говорить!

— Не забывайся, сопляк, — резко сказал маг. — Я и так слишком много поведал тебе. Проваливай отсюда, пока я не раскаялся в том, что сделал.

Теперь они стояли друг напротив друга, их разделял лишь стол. Сигмон мог легко дотянуться мечом до колдуна, но тот сверлил его таким пристальным взглядом, что курьер не надеялся на то, что успеет нанести удар. Колдун определенно спятил, и в другое время курьер сбежал бы прочь из этого дома, без оглядки, как убегают от верной смерти. Но сейчас он не мог отступить. Его пальцы еще помнили холод кожи Ишки, а в жилах кипел гнев. Сигмон ла Тойя, курьер второго пехотного полка, не желал отступать.

— Позови ее, — потребовал он. — Позови! А не то…

— А не то — что? — переспросил Фаомар, и в его глазах отразилось пламя свечей. — А не то ты позовешь сюда толпу крестьян, вооруженных вилами и факелами? Это многоглавое орущее чудовище, лишенное разума, которое уже один раз растерзало мою дочь? Так?

Маг вскинул руку, и Сигмон взмахнул мечом, выплескивая все напряжение, скопившееся за эту безумную ночь в его теле. Рука распрямилась, как атакующая змея, нанося смертельный удар… И все же он промахнулся.

Фаомар отшатнулся в сторону, и клинок рассек лишь воздух. Сигмон прыгнул на стол, попытался зацепить мага ногой, но тот ловко ухватил курьера за сапог. Сигмон упал со стола, кувыркнулся через голову и вскочил на ноги. Разворачиваясь, он вскинул меч для нового удара, но, получив удар в грудь, такой, что захрустели ребра, влетел спиной в деревянный шкаф. Тот разлетелся в щепки, и на курьера градом посыпалась фарфоровая посуда. От удара перехватило дыхание, помутнело в глазах, и Сигмон тяжело осел на пол.

Маг стоял у стола, вытянув вперед руку и указывая на курьера длинным тонким пальцем. Его глаза пылали, как раскаленные угли, а растрепанные волосы стояли дыбом, как шерсть на загривке озлобленной собаки. Сигмон застонал и попытался поднять саблю, чтобы опять защититься от страшного взгляда, но рука дрогнула и не подчинилась.

— Будь ты проклят за то, что напомнил о моей боли, — процедил колдун. — Надо было сразу так поступить. Да, именно так.

Сигмон попытался встать, но тело не слушалось. Ноги не шевелились, а руки только вздрагивали.

— Иди сюда, — велел маг и сжал руку в кулак.

Тотчас незримая сила потащила курьера по полу, волоком, как мешок с зерном. Он чувствовал, как сила Фаомара сжимается вокруг него, давит на грудь кузнечным прессом, мешает дышать. Сигмон захрипел.

Остановился он у самых ног колдуна. Тот наклонился над пленником, откинул седую прядь.

— Все вы одинаковы, — бросил он прямо в лицо Сигмону. — Вы все одержимы жаждой убийства. Но я не такой, нет. Я не буду отнимать твою никчемную жизнь. Ты послужишь науке. Великой науке магии, о которой такие, как ты, не имеют ни малейшего представления…

Сигмон снова захрипел, чувствуя, как от ужаса останавливается сердце, но не смог даже закричать. Маг распрямился, шагнул в сторону, и Сигмона снова потащило по полу. Он следовал за колдуном, словно тот волок его на веревке — на невидимой веревке, что крепче стальной цепи. Парализованный курьер видел лишь темный потолок, но не сомневался, что его тащат в подвал. Он кричал от Ужаса, но горло издавало лишь жалкий хрип. Ужас нахлынул с новой силой, сковывая движения надежней заклятий. Подвал колдуна! Нет, лучше смерть. Сигмон страстно желал смерти, хотел, чтобы колдун сжег его дотла и, как было обещано, развеял пепел по дому. Но в этом ему было отказано. Ему суждено стать игрушкой колдуна.

Когда над ним сомкнулась тьма коридора, живая, исходящая холодом, Сигмон обмер от ужаса, намочил в штаны и потерял сознание.

* * *

Не было дня и не было ночи. Лишь тьма и свет, боль и покой, жара и холод. Обрывки бессвязных видений не давали уснуть, затягивали на темное дно, в бездну кошмаров. В редкие минуты просветления Сигмону чудилось, что он попал в мир, где страдания и жизнь означали одно и то же. Он не знал, кто он, где и зачем. Потом возвращалась способность связно мыслить, и курьер понимал, что это не сон, вспоминал, где находится, и — начинал кричать. Он выл до тех пор, пока колдун не погружал его в новый кошмар.

И все же, когда отступала боль, слабели заклинания и действие дурманящих отваров, Сигмон открывал глаза и видел то, что казалось продолжением кошмаров.

В первый раз удалось понять, что он находится в темном подвале, освещенном лишь парой факелов. Сигмон сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Он попытался пошевелиться, но запястья были прикованы к стене железными кольцами. Все тело болело, ломило спину, а руки затекли и стали как деревянные колоды. Удалось лишь поднять голову и разглядеть, что перед ним стоит длинный стол, уставленный стеклянными колбами, ретортами и жуткими на вид конструкциями из блестящего металла. Блеск инструментов напомнил Сигмону, что многие из них погружались в его тело. Курьер застонал, попытался собраться, подтянуть ноги под себя, но даже на это не хватило сил. Он застонал, уронил голову на грудь и погрузился во тьму.

Иногда сны прерывались. Тогда Сигмон видел перекошенное злобой лицо колдуна. Фаомар бил пленника по лицу, по рукам, но Сигмон не чувствовал боли. Вернее, чувствовал, но она казалась ему чем-то далеким и незначительным, словно ее ощущал не он, а кто-то другой. Кошмары мешались с реальностью, переплетались так тесно, что тан не понимал, где есть что. Однажды колдун проткнул его грудь мечом, и тан понял, что это все-таки сон. В другой раз Фаомар ударил его так сильно, что сломал ребра. И, корчась от боли, тан подумал, что это уже по-настоящему.

Следующее пробуждение запомнилось намного лучше. Сигмон сразу понял, что проснулся, и мгновенно вспомнил, что произошло. Мага в подвале не оказалось, и на этот раз Сигмону удалось осмотреться. Он был по-прежнему прикован к стене, а перед ним возвышался все тот же стол, уставленный зловещими колбами и приборами. Но теперь в подвале горели факелы, и Сигмону удалось рассмотреть стены. Подвал был большой — не меньше гостиной. Стены сложены из мелких темных камней, покрытых плесенью, а потолок забран прогнившими досками. За столом, в темной стене, едва виднелась большая дощатая дверь. Слева от нее было большое пустое пространство с гладким полом, напоминавшее площадку для тренировок. Об этом же говорил и деревянный стенд с оружием, устроившийся у самой стены. Сигмон прищурился и разглядел три меча, топор-клевец и пристроенную сбоку кавалерийскую саблю. Свою саблю. Курьер подумал, что он не первый «гость» подвала. Думать о судьбе предшественников не хотелось, и, чтобы отвлечься, Сигмой повернул голову, пытаясь рассмотреть дальний угол подвала, погруженный во тьму. То, что он увидел, заставило тана пожалеть, что он отвел взгляд от стойки с оружием. Вдоль стены шел длинный желоб, выдолбленный в полу. Оканчивался он большой темной дырой, очень похожей на жерло колодца. Желоб, скорее всего, служил кровостоком. Сигмон уже видел такой — в темнице армейской казармы, куда попал за драку с офицером. Там-то ему и объяснили, зачем нужен желоб.

Несмотря на то, что он чувствовал себя заметно лучше, Сигмон совсем пал духом. К нему вернулась ясность ума, но легче от этого не стало. Скорее наоборот. Он ясно понимал, что колдун ставит на нем опыты, и, скорее всего, после долгих мучений его ждет страшная смерть. Рассчитывать на то, что его будут искать, не приходится. Он свернул с утвержденного маршрута, и, даже если по его следам пойдет армейская разведка, они не догадаются выяснить короткий путь. К деревне Холмовицы. Конечно, если бы он был командиром полка или хотя бы капитаном, его бы искали долго, тщательно и, быть может, даже нашли. Но он — всего лишь курьер, кадет. Его объявят дезертиром и назначат вознаграждение за поимку. На том и успокоятся.

Сигмон застонал и облизнул пересохшие губы. Ишка, кадетский корпус, родное поместье, мама, отец… Все это было так давно. Прошлая жизнь казалась сном, чудесным сном, счастливым уголком, куда не суждено вернуться. Никогда. Впереди только мучения, кошмары и смерть. Сигмон подумал, хочет ли умереть? Прислушался к себе и понял: хочет. Сейчас же. Он заворочался, но был настолько слаб, что даже не смог сесть поудобнее. Вспомнились рассказы преподавателей о том, как во время полувековой войны с Волдером вражеские лазутчики убивали себя, чтобы не выдать тайны под пытками. Они откусывали себе языки, глотали кровь и в конце концов умирали.

Язык был сухим и шершавым, как кора дуба. И непослушным. Сигмон мял его зубами, пытался ухватить, но тот болтался из стороны в сторону, как яблоко в бочке с водой. Наконец курьеру удалось придавить его передними зубами. Он сжал челюсти, со страхом ожидая боли, но она так и не пришла. Он нажал сильнее, чувствуя, как немеет челюсть, и понял, что у него нет сил даже укусить самого себя. Мышцы ослабли, рот раскрылся, и Сигмон заплакал. Он дышал открытым ртом и плакал без слез, рыдал от обиды на то. что не властен даже над своей собственной жизнью.

— Тебе сегодня лучше?

Сигмон замер и постарался сжаться в комок. Этот голос. Он не забывал его даже в самых страшных снах. Голос колдуна, принесшего ему новую пытку.

Опустив голову, чтобы не видеть приближение источника мучений, он замер. Но он все равно слышал, как колдун подходит к нему, цокая каблуками сапог по каменному полу, и сердце вздрагивало в такт шагам мучителя. Был ли тот в подвале с самого начала, или вошел только что? Сигмон не знал. И знать не хотел. Он постарался отодвинуться подальше от мага, но лишь плотнее уперся спиной в стену и жалобно заскулил. Тотчас сильная рука схватила его за волосы, запрокинула голову, и Сигмон увидел лицо Фаомара. предвещавшее начало нового кошмара. Его глаза сияли алым огнем — не горели яростью, как раньше, но сияли довольством, как у человека, увидевшего наяву свою мечту.

— Ну что же, — довольно произнес колдун. — Продолжим.

Он разжал пальцы, и голова Сигмона упала на грудь. Курьер закрыл рот, набрал воздуху и завыл. Он выл до тех пор, пока магия колдуна не погрузила его в новый кошмар, наполненный болью и отчаянием.

* * *

На этот раз очнулся Сигмон от ласкового прикосновения. Очередной кровавый кошмар выворачивал его наизнанку, сводил с ума, заставлял биться в оковах, но на этот раз что-то было не так. Прикосновение… Ласковое прикосновение к щеке. К правой. Ощутив это, Сигмон рванулся прочь из забытья, наважденье отступило, и он почувствовал, что вернулся в реальный мир.

Глаза так и остались закрытыми, немного кружилась голова, но в целом чувствовал он себя прекрасно. Некоторое время Сигмон просто молча висел в цепях и наслаждался давно забытым ощущением покоя. Его правую щеку гладили нежные тонкие пальцы, гладили ласково, легко, так, как это умеет делать лишь женская рука. Холодная как лед.

— Ишка, — прошептал Сигмон, и тут же рывком вернулась память. — Ишка!

Он вскинул голову, открыл глаза и замер. На него смотрело прекрасное женское лицо: тонкие брови, прямой ровный нос, пухлые алые губы, румянец на щеках… Лаури. Дочь колдуна. Нежить.

Сигмон вздрогнул, повернул голову, уклоняясь от очередного касания, и прижался щекой к холодной стене.

— Проснулся? — тихо спросила Лаури, наклонясь к самому уху Сигмона.

Он не ответил, только плотнее вжался в стену, почувствовав щекой грубый рубец каменной кладки.

— Ты выглядишь лучше, чем раньше, — продолжила Лаури, и ее низкий грудной голос прозвучал как гром. — Как ты себя чувствуешь?

Чувствовал он себя прекрасно, словно и не было бесконечных кошмаров, пыток и голода. Тело снова ему подчинялось, руки налились силой, а боль отступила. Только немного кружилась голова. Все было хорошо, но Сигмон не стал отвечать. Просто закрыл глаза, надеясь, что вернется привычный кошмар, а чудовище в облике девушки исчезнет.

— Отвечай! — резко бросила дочь колдуна.

Она схватила Сигмона за подбородок и с неожиданной силой повернула голову к себе. Курьер встретился с ней взглядом и моргнул. В ее остекленевших глазах не было ни малейшего признака жизни. Только пустота и легкая дымка, как будто девушка и впрямь давно умерла. Но это не испугало Сигмона — после пыток колдуна он не боялся ничего и никого. Ему стало неприятно, только и всего. И немного — любопытно.

— Кто ты? — спросил он. — Кто?

— Тебе незачем это знать, юнец, — бросила Лаури.

— Что тебе нужно? — снова спросил Сигмон, не отводя взгляда от мертвых глаз.

Лаури улыбнулась, ее губы искривила ухмылка, открывая ряд белоснежных зубов.

— Мне нужна твоя жизнь, — просто сказала она. — Только и всего. Надеюсь, теперь ты поправился и восстановил силы. Они мне понадобятся.

— Кто ты?

— Какая тебе разница?

— Кто?

Лаури отпустила его подбородок и рассмеялась — резко и зло. Она отступила на шаг и легко повернулась, исполнив замысловатое танцевальное па.

— Правда, красивое тело? — спросила она. — Скоро оно будет моим. Полностью.

— Ты призрак, — бросил Сигмон. — Нежить. Фаомар скоро это поймет, и ты займешь мое место.

— Как бы не так! Старик слишком увлечен своими экспериментами. Он немного заигрался, вообразил себя Творцом. Он создал это тело, наделил его примитивными чувствами, простейшим сознанием… И оставил лазейку для меня. Это было очень просто. Я захватил этот фантом сразу, как только он появился на свет. Единственная неприятность заключалась в том, что это тело было бесплотно. Оно появлялось и исчезало по желанию мага, но я всегда возвращался — потому что этот самоуверенный глупец не знал о маленькой незапертой дверце…

— Демон, — с отвращением произнес тан.

— Можешь звать меня и так, — ответила Лаури и кокетливо улыбнулась.

— Зачем это тебе?

— Зачем демону тело? Глупый вопрос. Чтобы жить. Здесь, в этом мире сладких и мягких тел, наслаждаясь каждой прожитой минутой и каждой каплей пролитой крови.

— Ты лжешь. Фантом не может ничего коснуться. Фаомар поднял тебя из могилы, ты просто оживший мертвяк…

— Замолчи! Я коснулся тебя! И подружку твою пощупал, и этих деревенских мужиков!

— Зачем? За что?

— Мне просто нравится — касаться вас… так. И потом, мне нужно было немного крови, немного вашей жизненной силы, чтобы это тело обрело плоть и независимость. Пришлось начинать с малого, с тонких эманации… Пять долгих лет… Потом насекомые, животные, и вот, наконец, я добрался до самых лакомых кусочков… До вас. Осталось немного, совсем чуть-чуть, и тогда я начну жить по-настоящему.

— Так ты убивал…

— Да. Чтобы оживить фантома. Я умею это делать. Но для этого нужно много крови, много!

Демон в обличье Лаури подался вперед, наклонился над Сигмоном и обнял его за плечи.

— Сегодня, — прошептал он. — Это будет сегодня. Старый дурак сам не понимает, что делает. Ну и хорошо. В тебе много силы. Очень много. И вся она будет моей!

Сигмон почувствовал, как холодные губы коснулись его щеки, и попытался отвернуть голову, но лишь стукнулся затылком о стену. Демон провел по его щеке языком и засопел от возбуждения. Сигмон вскрикнул и забился в цепях, пытаясь освободиться. Он не желал становиться добычей этой твари. Жажда смерти отступила, и теперь он не хотел умирать. Только не так. Не так!

Он вырывался, бился, как рыба в сетях, но все усилия были напрасны: демон был сильным, а движения Сигмона сковывали цепи. Наконец разозленная тварь схватила его голову обеими руками и прижала к холодной стене.

— Тише, — прошипела она, когда Сигмон попытался ударить ее коленом. — Не дергайся, человечек. Твои мучения скоро кончатся.

Голова Лаури склонилась, как поникший цветок — медленно и нежно. Курьер почувствовал, как холодные губы приникли к его шее, и закричал что было сил. Тотчас холодная ладонь легла на рот, заглушая крик.

Сигмон ерзал на месте, с ужасом чувствуя, как его плоть рвется под напором зубов демона, и в рану проникают клыки, холодные, как лед. Он ничего не мог сделать. Тварь пила кровь, забирала его жизнь, а Сигмону оставалось только стонать от ужаса и ждать смерти.

— Лаури!

Тварь вздрогнула, как от удара. Она отстранилась от Сигмона, и он увидел ее белое, как простыня, лицо. По узкому подбородку стекала кровь — его кровь. Демон моргнул, и пустые глаза девушки вдруг оживились, стали осмысленными.

— Лаури!

Демон резко поднялся на ноги, шагнул в сторону, и Сигмон увидел, что у дальней стены, за столом, стоит Фаомар. Он смотрел на дочь, и в его глазах таяло удивление.

— Что ты тут делаешь? — спросил он.

— Отец, здесь человек. Он болен, и я решила… Брови мага дрогнули, он вскинул обе руки, вы толкнул от себя невидимый шар, и демон взвизгнул. Его тело взмыло в воздух и прижалось к стене, как лист бумаги.

— Кто ты? — закричал маг, и его борода затряслась.

Демон не ответил. Он шипел, извивался, но невидимая сила, с которой курьеру уже довелось познакомиться, крепко прижимала его к стене. Колдун взмахнул правой рукой, и тело Лаури стало меняться. Сигмон увидел, как ее лицо вытянулось и почернело, а ладони превратились в лапы с длинными и острыми, как бритва, когтями.

— Проклятие! — взвыл Фаомар. — Как ты посмел! Моя дочь, моя Лаури!

Демон замер, но превращение продолжалось. Его тело менялось: из плеч вылезли длинные шипы, ноги вытянулись и стали похожи на волчьи лапы. Платье исчезло, открыв мощное мохнатое тело. Из фантома Лаури на свет вылупилось отвратительное шипастое чудовище, похожее на помесь волка и жука.

— Моя дочь… — застонал маг. — Я верну тебя, верну!

— Ты опоздал, — прошипел демон. Подобрав под себя чудовищные лапы, он с силой оттолкнулся от стены и прыгнул.

Колдун вскрикнул, его отбросило назад и ударило спиной о стену. Демон оттолкнулся одной лапой от пола и одним прыжком взлетел на стол. Стеклянные лабиринты колб разлетелись тысячами брызг, над столешницей взвился клуб сизого дыма, и черную фигуру лизнул язык пламени. Демон зашипел, метнулся в сторону, но тут же взмыл в воздух, как от удара, отлетел к стойке с мечами и с размаху обрушился на нее всем телом. Стойка разлетелась в шепки, и оружие со звоном рассыпалось по каменному полу.

— Давай! — крикнул Сигмон, забыв о своей ненависти к колдуну. — Давай!

Фаомар, услышав крик, резво вынырнул из клубов дыма, окутавших стол. Руки он держал перед собой, перебирая пальцами воздух, словно плел невидимую сеть. Демон вскочил на ноги, пригнулся, готовясь атаковать, но тут с рук колдуна сорвался огненный шар. Тварь метнулась в сторону, и пламя расплескалось по остаткам деревянной стойки. Фаомар выругался, и с его пальцев сорвались еще два огненных шара.

Демон метался по подвалу, уворачиваясь от огня. Стены, потолок, пол… Как мячик в детской игре. Круглый, прыгучий, почти неуловимый. И быстрый — слишком быстрый.

— Давай! — кричал Сигмон. — Жги!

Он жаждал увидеть, как тело демона охватит пламя, как оно лопнет от магического жара и разлетится по подвалу сотней дымящихся ошметков. Он страстно желал этого, желал победы колдуну, позабыв и о пытках, и о ненависти. Он хотел видеть, как умрет тварь, убившая Ишку. Но пока он видел только то, что демон слишком быстр.

Сигмон заворочался, пытаясь избавиться от цепей, и с удивлением обнаружил, что тело послушно и полно сил. Руки налились тяжестью, в голове прояснилось, и он смог встать на колени. Курьер напряг правую руку, потянул на себя… Стальной браслет, вросший в стену, даже не шелохнулся. Зарычав, Сигмон дернул его еще раз и еще… Оковы не поддавались. Он обернулся, чтобы попросить колдуна о помощи, и чуть не вскрикнул.

Демон, уворачиваясь от огненных шаров, вспрыгнул на потолок и прижался к гнилым доскам. Фаомар вскинул руки, выпустил новый шар огня, и тут же демон рванулся вперед, обрушившись на колдуна всем телом. Фаомар сдавленно вскрикнул, тварь навалилась на него, но тут же ее объяло жаркое пламя. Демон взвизгнул, метнулся в сторону и покатился по полу, сбивая огонь, с размаха наткнулся на стену, ударился головой о камень и замер.

Колдун рывком поднялся на колени, оперся о пол руками и тяжело встал. Борода его сгорела, одежда дымилась, а левая щека висела кровавыми лоскутами. Его пошатывало, он едва держался на ногах, но не собирался сдаваться. Фаомар подался вперед, вскинул руки, и на кончиках пальцев вновь появилось пламя.

— Жги! — крикнул Сигмон. — Жги!

Но колдун вдруг вздрогнул и опустил руки. Курьер, выворачивая шею, обернулся на демона и застонал. У стены лежало тело Лаури. Дочь колдуна выглядела, как раньше: ни ран, ни ожогов, ни страшных когтистых лап…

— Отец, — прошептал фантом, поднимая голову.

— Нет! — закричал Сигмон. — Не верь ему! Это демон!

Но Фаомар не слышал его. Он медленно ковылял к дочери, протягивая к ней обожженные руки, на которых теперь не было пламени.

— Вернись! — крикнул курьер, но маг шел вперед.

Тело фантома выгнулось дугой и взлетело в воздух, обретая очертания демона. Извернувшись на лету, он приземлился рядом с колдуном и с налета запустил в него длинные когти. Фаомар забился в когтях демона, но тот легко поднял тело старика над головой и бросил вперед. Колдун с грохотом шлепнулся на стол, проехал по нему, сметая остатки колб, и замер на самом краю. Демон прыгнул следом, прошелся по столу и присел на корточки, нависнув над телом Фаомара. Выглядел он по-прежнему, как Лаури, вот только из рукавов призрачного платья торчали черные звериные лапы с длинными когтями, походившими на крестьянские серпы.

Колдун вздрогнул и захрипел. Из рваных ран на его теле ручьями текла кровь, но он все еще был жив.

— Фаомар! — отчаянно крикнул Сигмон, понимая, что все кончено. — Фаомар!

Демон повернул к курьеру милое девичье личико. Алые губы искривила злая улыбка, и раздвоенный, как у гада, язык ощупал воздух.

— Подожди, — сказала тварь. — Твой черед еще не пришел. У меня есть одно незаконченное дело…

Демон резко нагнулся и вцепился когтями в живот колдуна. Фаомар запрокинул голову, захрипел и судорожно забил ногами по столу. Чудовище вырвало из живота колдуна кусок мяса и вцепилось в него длинными клыками.

Сигмон застонал и опустил голову, стараясь сдержать тошноту, поднявшуюся из желудка душной волной. Демон же, как нарочно, поглощая плоть Фаомара, урчал и шумно чавкал. У курьера снова закружилась голова, во рту разлилась горечь. От страшной мысли, что следующим блюдом нежити станет он сам, сделалось еще хуже, и Сигмона стошнило желчью.

Отплевываясь, он ощутил странный толчок: каменный пол под коленями едва ощутимо вздрогнул. Сигмон подумал, что ему показалось, но потом дрогнула и стена, боднув его в спину, как норовистый теленок. Курьер вскинул голову. Тварь по-прежнему сидела над телом мага и насыщалась плотью. Рука Фаомара свешивалась со стола, по ней бежал ручеек крови: под столом собралась уже приличная лужа. Тан шумно сглотнул, решив, что начинает сходить с ума, но в тот же момент понял, что происходит.

Колдун умер. Его магия ушла вместе с ним, и дом, построенный с ее помощью, начал разрушаться. Все, что наколдовал Фаомар, должно было умереть вместе с ним. Сигмон с надеждой глянул на тварь, но она и не думала исчезать — видимо, кровь курьера и плоть мага позволили ей окрепнуть и удержаться в этом мире. Похоже, желание демона исполнилось, и он обрел настоящее тело.

Новый толчок, едва уловимый, снова пришелся в спину. Сигмон повернул голову и заметил, что железный браслет на его запястье потускнел, покрылся патиной — словно состарился в один миг. Не веря глазам, Сигмон дернул рукой, и металл блестящей трухой осыпался на пол. Колдовство, сковавшее его, уходило.

Курьер бросил быстрый взгляд на чудовище. Оно продолжало насыщаться, зарывшись лицом в живот колдуна, и даже не смотрело в сторону пленника. Сигмон неслышно вздохнул и рывком освободил вторую руку. Тварь ничего не заметила.

Сигмону сразу стало лучше, в голове прояснилось, сердце кузнечным молотом бухало в ребра, а в висках стучала кровь. Курьер пошевелился и убедился в том, что тело прекрасно его слушается. Даже мышцы не затекли. Похоже, колдун просто не успел наслать на него очередное ослабляющее заклятье.

Тварь довольно заурчала, курьер вздрогнул, но чудовище так и не оторвалось от страшной трапезы. Сигмон прикусил губу. Теперь он свободен, но что в том проку, когда выход загораживает смертоносная тварь, одолевшая колдуна? Даже если бы у него было оружие… Оружие! Сигмон повернул голову и прищурился, стараясь рассмотреть, куда делось оружие с деревянной стойки. Сразу же на глаза попался один из мечей: он лежал ближе остальных, в нескольких шагах от ног Сигмона и призывно поблескивал клинком. Это был полуторник с длинным и Узким клинком, созданный для фехтования, для Мастера клинка. Наметанный глаз курьера отметил и Узор на гарде в виде птичьих лап, и оголовье с блестящим камнем, и синеватый отблеск лезвия… Похоже, меч был настоящим боевым оружием, без лишних украшений. Во всяком случае, выглядел он как один из старых эльфийских мечей, выкованных в незапамятные времена — во время войны рас, а то и раньше. И если это было правдой, то лучшего оружия не сыскать во всем королевстве.

Сигмону захотелось взять его в руки, так сильно захотелось, что у него даже зачесалась правая ладонь. Он жаждал ощутить в руках приятную тяжесть оружия. Если взять меч, то можно будет хотя бы попробовать прорваться к двери.

Осторожно повернувшись, курьер взглянул на тварь. Та по-прежнему была занята едой. Тогда Сигмой тихо встал на четвереньки и, не отводя взгляда от жующего чудовища, пополз к мечу. Он надеялся, что ему удастся тихонько подобрать клинок, напасть на демона со спины и одним хорошим ударом снести с плеч мерзкую башку. Нужно было только добраться до демона раньше, чем тот почует неладное. Один удар, только один хороший удар — о большем курьер и не мечтал.

До меча было недалеко, всего три шага, может, четыре. Но сейчас Сигмону казалось, что до него все три лиги. Обливаясь холодным потом, курьер полз вперед, замирая каждый раз, когда тварь переставала чавкать. Он не отводил взгляда от затылка демона, все еще сохранявшего облик Лаури, и полз. Он знал: остался только один шанс из тысячи. Только один.

Когда до меча оставался один шаг, Сигмон решил, что у него все получится. Иначе и быть не могло. Тварь должна умереть, ее нельзя выпускать в большой мир, никак нельзя. Демона нужно уничтожить, размазать по стенам, разрубить на куски, лишь бы это зло не вышло из подвала.

Пол вздрогнул, стены затряслись, и где-то далеко внутри дома раздался звон разбитой посуды. Тварь перестала жевать и подняла голову, принюхиваясь. Сигмон замер, проклиная так не вовремя вздрогнувший дом. До меча оставалось совсем немного — руку протянуть, и только. Но он не шевелился, боялся, что чудовище его почует, и тогда…

Тварь повернула голову, заглянула себе за спину, как умеет только сова, и уставилась на курьера. С лица молодой девушки, вымазанного кровью, на него смотрели черные и круглые, как у крысы, глаза. Долгую секунду никто не шевелился. Мир замер. А потом лицо твари стало вытягиваться, превращаясь в черную морду зверя, и Сигмон прыгнул к мечу.

Рукоять, оплетенная шершавой кожей, удобно легла в руку, словно под нее и делали. Распрямляясь, Сигмон взмахнул мечом, снизу вверх, наугад — и попал. Подскочившая тварь взвизгнула, шарахнулась в сторону. Курьер успел развернуться, отступил к стене и выставил клинок перед собой, готовясь защищаться.

Тварь стояла в трех шагах, раскинув когтистые лапы, словно хотела обнять жертву, но не нападала. Сквозь призрачную пелену фантомного тела Лаури просвечивала темная бугристая шкура. По шкуре снизу вверх шла длинная рана, сочившаяся бурой жижей. Сигмон приободрился — похоже, тварь была не такой уж крепкой, какой казалась на первый взгляд. Он перехватил рукоять меча обеими руками и выпрямил спину, приняв защитную стойку. Меч, конечно, отличался от кавалерийской сабли, но это даже к лучшему. Сигмон с детства не расставался с мечтой о двуручном клинке рыцаря и, попав в армию, не упускал случая потренироваться в работе с ним. Этим видом оружия он владел даже лучше чем саблей.

Вытянутая морда твари вздрогнула и вновь превратилась в личико Лаури. Остались только клыки — длинные и белые клыки, раздвигавшие алые губы.

— Ты будешь умирать медленно, — сказала тварь. — Очень медленно.

— Посмотрим, — бросил Сигмон. — Ты получила тело. Хорошо. Теперь это тело можно изрубить iкуски.

Лицо Лаури поблекло, уступая место чудовищной пасти волка. Демон цокнул когтями задних лаг об пол и стал обходить жертву по кругу. Сигмон поворачивался следом, старясь держаться так, чтобы лезвие меча указывало точно на голову чудовища Он был готов отразить атаку, но тварь все не нападала. Успев отведать клинка, она теперь не спешила и выбирала удобный момент.

Сигмон напряг мышцы, проверяя, как слушается тело. Слушалось отлично. Заклятия Фаомара сгинули без следа, и курьер чувствовал себя даже лучше, чем до заключения. Он чувствовал в себе такую силу, что, казалось, смог бы разорвать тварь голыми руками. Но доверять этому ощущению не стоило, Сигмон знал: нельзя переоценивать себя и недооценивать противника. Поэтому он тоже выжидал, выбирая удобный момент для атаки.

Дом снова вздрогнул, и пол под ногами скакнул, как норовистая лошадь. Сигмон покачнулся, сделал шаг в сторону, и тварь прыгнула. Курьер припал на колено, взмахнул мечом, подрубая демону ноги, но тот перескочил клинок и очутился за спиной. Сигмон ударил мечом назад, кувыркнулся, уходя от удара, вскочил на ноги и широким взмахом меча отогнал тварь.

Теперь демон атаковал непрерывно. Он бросался на курьера справа, слева, прыгал с потолка, крутился волчком, но Сигмон не давал твари приблизиться. Он стриг мечом воздух, вкладывая в удары всю ненависть и боль, накопившуюся за последние дни. Ярость управляла клинком, и Сигмон двигался быстро, очень быстро. Так же, как и противник.

Пол бился в судорогах, теперь сотрясения не прекращались ни на миг. Дом колдуна разваливался на части, стены шли трещинами, и гул при этом стоял, как при сходе горной лавины. С потолка сыпались гнилые щепки, из стен вываливались куски камня, но ни Сигмон, ни демон не замечали этого. Они были слишком заняты друг другом.

Меч действительно был хорош. Отлично сбалансированный, он легко отзывался на малейшее движение пальцев Сигмона, позволяя плести сверкающую паутину, что не давала демону подойти ближе. Курьер пытался атаковать и сам, но тварь была быстра, очень быстра. И когда после очередного выпада Сигмон замешкался, она вскочила на потолок и прыгнула сверху. Он успел только выставить меч перед собой острием вверх и наклонить голову. Тварь напоролась на клинок всем телом, завизжала и ударила курьера в грудь обеими лапами.

Удар был так силен, что Сигмона отшвырнуло в Дальний угол подвала, к кровостоку. Он ударился спиной о стену, упал на пол, но не выпустил из рук Меч. Тварь прыгнула следом, нависла над курьером, и он рванулся в сторону, кувырком уходя от удара. 0 когти скользнули по спине, толкнули, и Сигмона бросило вперед, на обломки деревянной стойки, он кувыркнулся, встал на одно колено и успел занести меч. Тварь уже нависла над ним, вскинула когтистые лапы, готовясь рвать податливое человеческое тело… Но она не успела ничего сделать. На этот раз удар попал в цель — точно в середину мохнатого бедра. Нога демона подломилась, он покачнулся, взмахнул лапами, и Сигмон встал, рванув меч снизу вверх.

Меч оказался настоящим. Клинок старой эльфийской работы развалил демона на две части, располосовал его от паха до макушки, и половинки тела, взорвавшиеся потоками бурой жижи, разлетелись в стороны.

Сигмон отступил на шаг и опустил клинок. Останки твари еще содрогались, шевелились, как два раздавленных жука. Когтистые лапы царапали пол, оставляя в камнях глубокие зарубки. Сигмон поднял руку и провел по груди, вспомнив, что получил удар в грудь. Крови не было. Покачав головой, он глубоко вздохнул и убедился, что ребра целы. Все было в порядке. Тогда он взялся за меч обеими руками и принялся за дело.

Остановился курьер только тогда, когда от твари остались сотни мелких кусочков, и нельзя было разобрать, где голова, где лапы, где туловище. Брезгливо оглядев получившееся крошево, Сигмон подошел к стене, взял один из факелов и бросил его в бурое месиво. Не обращая внимания на щепки, сыпавшиеся с потолка, вернулся к столу. Отвернувшись от разодранного на куски тела колдуна, он взял со стола пару уцелевших колб, вернулся к останкам твари и бросил колбы прямо на факел. Взметнувшееся пламя лизнуло потолок, куски демона вспыхнули синим огнем, и курьер шарахнулся в сторону. Он вскинул руку, защищая лицо от огня, и стал смотреть, как пламя с треском пожирает то, что осталось от демона. Он был готов смотреть на это вечно. Ярость и гнев отступали, таяли в пламени вместе с тварью, и Сигмону стало легче. Теперь в душе оставалась только боль.

Очнулся он от удара в плечо. Вздрогнув, он поднял глаза и увидел, что потолок ходит ходуном. Теперь из него вываливались целые доски — одна из них и хлопнула его по плечу. Дом колдуна разваливался на части и, похоже, должен был вот-вот рухнуть. Больше медлить было нельзя. Сигмон повернулся, плюнул в синий огонь и бросился к двери.

Дом колдуна напоминал оживший кошмар: столбом стояла пыль, из стен вываливались камни, пол бился в предсмертных судорогах. В темноте метались ожившие тени, и казалось, что дом наполнен призраками, сошедшими с ума. Но Сигмон, испытавший кошмары Фаомара, не чувствовал страха. Прикрывая лицо ладонью, он шел по коридорам, шел к выходу, туда, откуда лился густой рекой холодный воздух. Пробираясь сквозь завалы камней, перепрыгивая через трещины в полу, тан старался идти быстро. Чувствовал, осталось немного. Дом держался из последних сил, словно давая возможность гостю отомстить за своего хозяина, но его силы были не бесконечны.

Впереди, в конце коридора, мелькнул светлый проем, и курьер бросился к нему. Дом вздрогнул, и сверху потоком хлынули доски, камни, куски штукатурки… Больно ударило по плечу, но это только подстегнуло, заставило перейти на бег. У самой двери Сигмон споткнулся. Он упал на колени, пополз вперед, и тут же позади него обрушилось каменное перекрытие, наглухо завалив коридор. В спину дохнуло жаром, как из плавильной печи, и Сигмон закричал. Он полз вперед, чувствуя, как расступается под ногами пол, и никак не мог встать на ноги. У самого порога он замешкался, пытаясь перебраться через большой камень, и тут же пол ушел из-под ног. Проваливаясь в бездну, Сигмон закричал, и вдруг получил сильный удар в спину.

Он вылетел в открытую дверь, прокатился по каменным ступеням и с треском вломился в кусты сирени. Барахтаясь в путанице ветвей, он испуганно вскрикнул: показалось, что ослеп. Но, разглядев в темноте собственную руку, понял, что на дворе ночь, только и всего.

Обернувшись, он увидел, как из черной пасти двери вырвался язык пламени, рассыпавшийся ворохом искр по каменным ступеням. Сигмон испуганно подтянул ноги. Дом проседал в себя, проваливался под землю, а на его развалинах уже плясало ослепительное пламя. Жар от него шел нешуточный, и Сигмон понял, что скоро запылает и сад. Он встал и, покачиваясь на ходу, как пьяный, побрел прочь.

Через ограду он перебрался с трудом: силы его оставили. Он потратил их на сражение с чудовищем и теперь был слаб, как новорожденный. И все же он шел, полз, карабкался, стремясь убраться прочь от этого проклятого места.

Тяжело перевалившись через забор, Сигмон упал на дорогу у самых ворот. Конечно, никакого коня здесь уже не было. Курьер слабо выругался, выплюнул пыль, набившуюся в рот, и, ухватившись за железные прутья ворот, поднялся на ноги.

В саду бушевал огонь. Кусты у порога дома пылали, как факелы, и огонь с них переползал на деревья. Луна заливала сад призрачным белым светом, и Сигмону казалось, что горят не деревья, а люди, вскинувшие к ночному небу тонкие руки. Он щелкнул пальцами, отгоняя зло, отвернулся и побрел по дороге, освещенной алым заревом. Позади с грохотом обрушился дом, пылающие куски кровли разлетелись по саду, но тан даже не оглянулся. Он шел вперед, в темноту, едва перебирая ногами. Он ничего не слышал и едва дышал. Меч, намертво зажатый в правой руке, он тащил за собой, и клинок выписывал острием волнистую линию в дорожной пыли. В голове было пусто, перед глазами плыли сине-зеленые пятна, и все происходящее казалось продолжением кошмара. Сигмон хотел только одного — убраться подальше от этого страшного места.

Утром, когда бледное зарево пожара слилось с первыми лучами солнца, Сигмона нашли крестьяне. Встревоженные всполохами огня, заметными даже в деревне, они все-таки собрались с духом, вооружились и вышли на дорогу. Их терпение кончилось, и на этот раз они были полны решимости разобраться в том, что происходит, и узнать, чем еще колдун может навредить деревне. Шли с опаской, медленно, чуть ли не на ощупь — не спешили лезть в пасть колдуну. Хотя они и вышли затемно, но еле плелись, не решаясь признаться друг другу, что боятся темноты. Но когда небо просветлело, они приободрились и пошли быстрее.

Едва миновав поля, они наткнулись на человека. Он полз прямо по дороге, сжимая в правой руке Длинный меч с узким клинком. Весь в пыли, в саже, в запачканной рубахе, босой, с обгоревшими волосами, он больше походил на ожившего мертвеца, чем на человека. Он выбрасывал вперед левую руку, Черную от грязи, опирался на локоть и подтягивал следом тело, елозя коленями по пыльной дороге. И так — раз за разом. Было нечто жуткое в его неумолимом движении вперед, нечто такое, что заставило крестьян отступить назад и поднять дубины.

Поттон, возглавлявший толпу, первым узнал курьера. Прошел ровно месяц с того дня, как погибла его дочь и пропал гость, но староста верил, что они еще встретятся с Сигмоном. Вернувшийся конь убедил крестьян, что военный не сбежал, как думали поначалу, а сгинул в логове колдуна. На помощь не пошли: Поттон, обозленный на гостя, не велел. Лишь отправили новое письмо в Меран и перестали ночами выходить из домов — на том и успокоились. На письмо, как и следовало ожидать, никто не отозвался.

Наткнувшись на курьера, староста обрадовался. Он не смел даже надеяться на то, что пропавший гость одолел колдуна. И все же при виде живого курьера, сжимавшего оружие, Поттон скрестил пальцы на удачу.

Когда Сигмона подняли и перевернули, он потерял сознание. Курьер был закопчен, как углежог, его одежда превратилась в лохмотья — разорванные, прожженные и смердящие, как будто из отхожего места. И все же жизнь еще теплилась в безвольном теле.

Вода из фляги привела курьера в чувство. Открыв глаза, Сигмон узнал Поттона и застонал. Староста тут же вцепился в него, как клещ, насел с вопросами, желая знать, что стряслось на этот раз. Сигмон отвечал тихо, часто сбивался, но толпа, окружившая курьера, затаив дыхание ловила каждое слово. Узнав, что нечисть уничтожена, колдун убит, а его дом сожжен, крестьяне обрадованно зашумели. Больше не было нужды продолжать опасный поход в неизвестность. Подхватив Сигмона на руки, они потащили его в деревню, а староста, на радостях назвавший курьера сыном, пустился вперед — успокоить баб, заранее поднявших вой по своим мужикам.

Сигмона внесли во двор Поттона, когда солнце уже поднималось над лесом, заливая деревню теплом. Пока его несли, Сигмон очнулся и даже успел рассказать деревенским подробности сражения. Он все еще был слаб, но чувствовал себя преотлично. Начало нового дня он принимал как начало новой жизни, свое второе рождение, и ему казалось, что с каждой минутой в него вливаются новые силы.

Когда крестьяне подошли к деревне, он окончательно пришел в себя и даже хотел идти сам, но ему не позволили. Деревенские на руках пронесли его по улице ко двору старосты и положили у колодца на заботливо подстеленную рогожу.

Во дворе собралась без малого вся деревня. Шумели: кто хвалил гостя, кто сомневался в его рассказе, а кто и звал земляков сходить проверить: все ли так, как говорит чужак.

Сигмон сел, прислонился спиной к срубу колодца и отмахнулся от помощи деревенских баб, хотевших снять с него порванную одежду. Он положил меч на траву, подставил лицо солнечным лучам и прищурился. Тан не обращал никакого внимания на крики деревенских, ему было наплевать на все, кроме одного — он жив и на свободе. Кошмар последних дней отступал и уже начинал забываться: рассудок услужливо вычеркивал из памяти страдания. Сигмон знал, что никогда не забудет того, что случилось, никогда… Но сейчас ему хотелось сидеть, подставляя лицо утренним лучам солнца, и ни 0 чем не думать. Он был готов сидеть так вечно.

Из блаженного оцепенения его вывел староста. Встав на колени, он одной рукой ухватился за плечо Сигмона, а вторую сунул ему под нос. В руке оказалась глиняная кружка. Его содержимое было настолько духовито, что у Сигмона аж слезы выступили. Он широко раскрыл глаза, принял кружку и единым махом выпил самогон. Староста аж крякнул. Потом отнял опустевшую кружку и поднялся на ноги.

— Что встали! — заорал он. — Марш по дворам. Работать кто будет?

— Как он там? — крикнули из толпы.

— Живой! К вечеру очухается! Ну-ка, расходитесь, земляки. Приходите к ужину, там и поговорим. Косматый!

— А!

— Бери кумов, сходи к дому колдуна. Посмотри, как оно там. Может, чего дожечь надобно.

— Иду!

Сигмон ухватился за край колодца и поднялся. Ему стало лучше. Самогон пробежался по жилам огнем, взбодрил, заставил сердце биться чаще. Хотелось дышать полной грудью, кричать от радости и петь. Хотелось жить.

Деревенские уже начали расходиться, поглядывая в сторону гостя, а староста стоял к нему спиной и беседовал с пятью крепкими мужиками, видно, кумовьями того самого Косматого. На крыльце дома стояла Мариша, жена старосты. Она прижимала к лицу платок, и ее плечи вздрагивали. Сигмон взглянул на нее и тут же отвернулся.

В животе урчало. Хотелось есть — жареный бараний бок подошел бы в самый раз. И пить. Самогон. Или хотя бы воды, холодной прозрачной воды — самой обыкновенной.

Оглядевшись, Сигмон нашел ведро, бросил его в колодец и закрутил ворот, выбирая цепь. Оно вернулось к нему, полное прозрачной чистой водой, такой, какая бывает только во снах. Курьер плеснул этой красотой себе в лицо, зажмурился от счастья, потом поднял ведро и припал к краю. Пил долго. Вода смягчила горло, обожженное самогоном, холодным комом ухнула в живот. Сигмону сразу стало легче, словно с плеч упал тяжелый камень. Он поднял ведро, облился с головы до ног и довольно зафыркал. Потом бросил ведро в колодец и содрал с тела остатки рубахи. Ему страшно захотелось смыть с себя всю грязь, которой он оброс в темнице.

Сигмон сначала и не заметил, как стало тихо. Лишь когда скрип колодезного ворота громом разнесся по утихшей деревне, он почуял неладное. Обернувшись, курьер увидел, что староста и кумовья Косматого пялятся на него во все глаза. Из-за плетня смотрели еще трое — все с открытыми ртами. Стало так тихо, что был слышен звон мошкары.

— Что? — спросил Сигмон, чувствуя, как живот сводит судорогой. — Что?

Никто не ответил. Лишь один из мужиков ухватил рукав старосты, поднял дрожащую руку и ткнул пальцем в Сигмона. Курьер опустил взгляд. Пальцы его разжались, зазвенела цепь, и ведро с грохотом ухнуло в колодец.

От пупка до самой шеи кожа Сигмона стала черной. Она была покрыта выдавленными ромбами и больше всего напоминала шкуру змеи. На груди красовались две глубокие царапины — от когтей демона. Сигмон дрожащей рукой коснулся их и обнаружил, что грудь на ощупь стала твердой, как камень, и холодной, как лед. Чужая кожа шла от пояса до шеи, покрывала плечи и спускалась до самых локтей — словно курьер натянул кольчужную рубашку.

— Нет, — прошептал Сигмон, вспоминая, как колдун тыкал в него мечом. — Нет!

В том, что это результат опытов Фаомара, Сигмон не сомневался. Все его мучения вылились в чужую крепкую кожу, ставшую живой кольчугой.

— Проклятый колдун! — крикнул Сигмон изо всех сих. — Проклятый!

Из- за плетня робко донеслось:

— Нежить?

— Нет! — крикнул Сигмон. — Это от колдуна! Он издевался надо мной, пытал!

Но было поздно. Толпа подхватила крик. Те, что стояли ближе, двинулись на Сигмона. Под сильными руками деревенских мужиков захрустел забор — колья выворачивали из земли, отдирали доски. И только староста отвернулся, закрыл руками лицо и упал на колени.

— Стойте, — крикнул курьер, выставив вперед руку. — Я объясню! Это от пыток!

Мужики в первом ряду остановились, но за ними шли другие. Те, что ушли раньше, теперь возвращались на крик, неся в руках колья, вилы, топоры…

— Нечисть, — крикнули из толпы. — Эта тварь вернулась!

— Мужики, бей его, пока не утек! Рази!

— Огнем его, огнем!

Сигмон с ужасом смотрел на приближавшихся мужиков. Ему вспомнился Фаомар, назвавший толпу многоголовым чудовищем, лишенным разума. Ей ничего нельзя объяснить, рассказать, втолковать, она не слышит слов. У нее нет ушей. Только клыки.

Тан отшатнулся от наступающей толпы. Сейчас она походила на стоглавую гидру, изображение которой Сигмон видел еще в детстве, в книгах отца. Фаомар… Бедный маг. Он так и не оправился от удара судьбы. Толпа сломала его, заставила возненавидеть людей и уйти от них подальше, стать отшельником. Сигмон прикусил губу и внезапно понял, что у него остался только один выход.

Босая нога курьера поддела меч и оплетенная кожей рукоять уже привычно легла в ладонь, неся спокойствие и уверенность.

— Назад! — гаркнул Сигмон во все горло. — Назад!

Мужики из первых рядов отшатнулись, полезли назад. Вперед выступили другие — с кольями и вилами. Заблестели ножи, над толпой взметнулись топоры — деревенские не собирались отступать.

Сигмон шагнул назад, держа меч перед собой. Его время было на исходе, толпа готовилась наброситься на него, навалиться разом, засыпать телами, задавить… Но он никак не мог решиться. Нужно было прыгнуть вперед, расчистить себе дорогу мечом, прорубиться сквозь строй мужиков. Пусть деревенские ни в чем не виноваты, пусть они считают его нежитью, чудовищем. А для него чудовища — они. Неблагодарные твари, готовые из-за простого подозрения убить его, уцелевшего в схватке с демоном. Но что дальше? Он мог бы перебить всю деревню, чувствовал, сил — хватит. Но чем тогда он будет отличаться от демона, которого вчера разрубил на куски этим самым мечом? Чем?

Толпа напирала. Сигмон широким взмахом срубил вилы самого смелого мужика, и остальные шарахнулись назад.

— Конь! — крикнул Сигмон. — Где мой конь? Никто не ответил. Из толпы вылетел нож, глухо стукнул о грудь тана и отлетел в траву. Курьер выругался, перескочил через сруб колодца и побежал к сараю — туда, где староста держал лошадей. Осмелевшие мужики заорали и кинулись следом, потрясая своим нехитрым оружием.

Сигмон заскочил в сарай, захлопнул дверь, обернулся и облегченно вздохнул. Он угадал — рядом с доходягой Поттона стоял его Ураган. Конечно, чужая лошадь, вернувшаяся без седока, достанется главному, то есть старосте.

В дверь глухо шмякнули — видно, плечом, с разбега.

— Убью! — рявкнул Сигмон и бросился в глубь сарая.

Сорвав со столба уздечку, он подбежал к Урагану, и жеребец захрапел, подался назад, вращая глазами. Сигмон обхватил руками его голову, прижался к ней лицом.

— Ну же, — бормотал он. — Давай попробуем, давай.

Конь беспокойно переступил с ноги на ногу, но, почуяв знакомый запах, фыркнул и расслабился. Признал.

Сигмон быстро накинул уздечку и оглянулся, поискав взглядом седло. Того нигде не было видно, и курьер выругался — жадный староста наверняка утащил его в дом.

На крыше что-то загрохотало, и курьер пригнулся, опасаясь, что наверх забрался стрелок. Тут же все стихло, но зато потянуло горелой травой, и Сигмон догадался, что в ход пошли факелы.

— Собачьи дети, — выдохнул он и вспрыгнул на спину Урагану.

В открытое окно влетел еще один факел и покатился по полу, поджигая сено. Оно занялось в десятке мест, и пламя с ревом взметнулось до потолка. Ураган захрапел, испуганно заржал и подался назад.

— Вперед, — крикнул Сигмон, отчаянно колотя пятками бока жеребца. — Вперед!

Ураган прыгнул через огонь и заплясал у закрытых ворот. Сигмон осадил жеребца и с размаха ударил в них ногой. От удара створки распахнулись, затрещали и сорвались с петель. Ураган тут же прыгнул наружу, спасаясь от клубов сизого дыма, подмял кого-то, прошелся по мягкому и одним прыжком оказался у плетня.

Сигмон обернулся. Толпа мужиков, окруживших пылающий сарай старосты, яростно горланила вслед. Вдогонку курьеру полетели вилы и топоры. Он пригнулся к самой шее Урагана и послал его вперед, к забору. Разоренный мужиками на колья, тот не стал препятствием для жеребца, который птицей перепорхнул через обломки и помчался по улице.

Оставляя за собой клубы сизой пыли, Ураган несся к околице. Со всех сторон слышалась брань, в наездника кидали чем попало — и горшками, и топорами, и всем, что под руку повернется. Больно ударило по ноге, потом задело голову… А потом деревня кончилась.

Ураган шел галопом по лесной дороге, по той самой, что привела курьера в деревню. Сигмон прижимался лицом к шее жеребца и плакал. В полный голос, навзрыд. Ему не было больно, нет. Но Сигмон знал, что теперь ему до конца дней своих придется нести на теле отметину колдуна. И кличку чудовище. Ведь он стал уродом, выродком, и теперь ему нет места среди людей. Если его тайну раскроют, то в любом городе повторится то же, что в этой Деревне. Но Сигмон знал, он — не чудовище. Он и пальцем не тронул никого из толпы — в отличие от той твари, что вселилась в дочь колдуна. Сигмон знал, он — человек. Надо только найти чистую рубаху и прикрыть это отвратительное клеймо, оставленное проклятым колдуном на его теле. И все будет в порядке. Все наладится. Теперь все должно быть хорошо. Должно. Сигмон верил в это, истово верил, потому что больше не во что было верить. Но сердце почему-то болталось в груди холодным комком, и он все плотнее вжимался лицом в гриву Урагана.

И слезы не кончались.

ГЛАВА 2

ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДОВИЩЕ

Пол камеры источал леденящий холод. Сигмон лежал на спине и чувствовал, как постепенно немеют ноги и руки. Легкая рубаха и старые армейские штаны не спасали от стылых камней. Спина ничего не чувствовала: новая кожа спасала и от холода, и от жары, в этом тан уже успел убедиться. Хотелось перевернуться — затылок начал ныть от холода, да и шея затекла, но не получалось: заклинание сковало тело невидимыми цепями. Оно должно было лишить и сознания, но что-то не получилось. Маги ошиблись, наверно, не приняли в расчет того, что он уже не совсем человек. Теперь Сигмон мог и думать и слышать, но не мог двигаться. И — говорить. Оставалось только валяться немой колодой на холодном полу и дожидаться, когда два мага из городской коллегии Вента соизволят зайти в камеру и посмотреть, на что наткнулась военная разведка. Сигмон надеялся только на то, что маги снимут заклинание, чтобы поговорить с ним. И тогда все, наконец, прояснится. Больше надеяться было не на что.

Он допустил одну ошибку. Всего одну маленькую ошибочку, но она оказалась из тех, о которых жалеют всю оставшуюся жизнь. Как правило, не слишком долгую. Ведь тогда, выбравшись из деревни, он почему-то вообразил, что стоит только вернуться к привычной жизни — и все пойдет по-прежнему. Все станет, как раньше, и подвал Фаомара забудется, как страшный сон. Сигмон верил в это, ему хотелось, чтобы так было, и он обманул сам себя. Обмануть других ему не удалось.

Когда курьер, опоздавший на целый месяц, появился на заставе, — оборванный, как бродяжка, голодный, измученный, то его встретили, как положено: без лишних разговоров скрутили и бросили в застенок. Тан не сопротивлялся — надеялся, что вскоре все выяснится. Начальник гарнизона явился к нему лично, правда, только через сутки, и только потому, что тан отказался разговаривать с низшими чинами. Сигмон попытался рассказать ему, что произошло: и про демона, и про колдуна Фаомара, и про деревню. Граф Тимарон сочувственно кивал, и в его глазах не было ничего, кроме безнадежной скуки, — он слышал сотни таких историй. От дезертиров. Но, стоило тану задрать грязную рубаху, снятую с огородного пугала в одной из деревень, как все изменилось в мгновение ока. Граф, разом поверивший словам пленника, птицей выпорхнул из камеры, так споро, словно заключенный попытался съесть его заживо.

Через несколько минут полковой маг свалил тана с ног заклинанием, обездвижил, а кузнецы заковали пленника в цепи. Потом его бросили в железную клетку, водрузили на повозку и уже к вечеру отправили в Вент.

Тана везли в клетке всю дорогу, как дикого зверя. Полковой маг, головой отвечавший за пленника. Держал его в полузабытье, не ослабляя магических уз ни на миг. В полубреду Сигмон не уставал проклинать себя за глупость, но сделать ничего не мог: он попался. Удобного случая для побега так и не представилось, молодой маг хорошо знал свое дело, к тому же до жути боялся пленника и потому не спускал с него глаз. Бывшему курьеру оставалось лишь покориться судьбе.

Она привела его в подвал казармы, в холодную камеру темницы, где ему доводилось бывать прежде. Брошенный за решетку, голодный, измученный, Сигмон проклинал и судьбу, и колдуна, и свою глупость. Все оказалось напрасным: его мучения, жертвы, решения… Одна темница сменилась другой, только и всего. Иногда он думал, что лучше бы стал настоящим чудовищем, полудиким зверем, обреченным вечно скрываться в лесу. Зато там не было бы цепей.

В темнице вентского гарнизона он провел два дня. Сначала Сигмон пытался разговаривать с тюремщиками: требовал позвать графа Тиффера — начальника кадетского корпуса, капитана Веламара — начальника курьерской службы и вообще хоть кого-нибудь. Ему не отвечали. Стражники старались держаться подальше от пленника, а еду бросали в камеру, прямо на пол. Сорвав голос в первый же день, тан отчаялся. Никто к нему так и не пришел. И все же ему повезло.

К вечеру второго дня в темницу явился старший курьерской смены сержант Ритик. Они дружили с Сигмоном еще со времен учебы. И когда до него дошли слухи о странном пленнике, сержант решил сам посмотреть, во что превратился его товарищ.

Они говорили недолго, минут десять: скоро должна была начаться смена караула, и сержант торопился. Но и этого времени ему хватило, чтобы понять: тан — по-прежнему человек. Это не составило труда — всего лишь нужно было поговорить с пленником как с человеком. Ритик сделал это и убедился, что его друг — все тот же Сигмон ла Тойя, курьер, попавший в переплет.

Выслушав сбивчивый рассказ тана, сержант поведал другу, что именно его ожидает. Оказалось, что Сигмона должны были осмотреть маги из городской коллегии. Граф Тиффер пригласил их сразу же, как только доставили странного пленника. Но маги не спешили, сейчас они занимались другим заключенным армейской темницы — молодым повесой, сотворившим, по слухам, нечто ужасное. Держали его в соседней камере. Сигмон знал, это не редкость — гарнизонные застенки покрепче городских, поэтому самых опасных заключенных помешали именно сюда. Услышав, что рядом маги, он чуть не взвыл. Тан сразу же потребовал, чтобы они немедленно пришли, рвался рассказать про Фаомара и про демона, но все впустую. Сержант не имел права приказывать магам.

На прощание Ритик посоветовал ему сидеть спокойно, ждать своей очереди, надеяться на милость магов и уповать на судьбу. И еще пообещал замолвить словечко графу Тифферу о курьере, волею судьбы попавшем в странную историю. Потом сержант ушел, а тан остался в темнице. Не в силах уснуть, он сидел у стены до самого утра, страшась пропустить визит магов. Долго не выдержал. Заснул, проснулся, снова заснул — а их все не было. Тан злился, но больше не кричал и не требовал коменданта. Сейчас ему нужно было выглядеть спокойным и здравомыслящим. Его история и без того смахивала на горячечный бред.

Магов он почувствовал сразу: трудно не почувствовать заклинание, превращающее тебя в неподвижную колоду. Рухнув на каменный пол, Сигмон так и остался лежать, ожидая, когда появятся маги. А. они все не шли. Мгновение казались годами, минуты — веками. Умом Сигмон понимал, что прошло не больше четверти часа, но ему казалось, что минуло тысячелетие. И когда оно было на исходе, дубовая дверь, окованная железными полосами, заскрипела и распахнулась. В камеру зашли маги: два седых благообразных старца в серых плащах. Тан попытался пошевелиться, но не смог. Маги начали неспешный разговор, уверенные, что пленник их не слышит, и тогда Сигмон понял: все только начинается. Все его беды впереди.

* * *

— Медис, вы это видите?

— Конечно, вижу, Кларенс, я не слепой. И прекратите бубнить — вас и так не слышно.

— Но нас могут подслушивать.

— Бросьте, кому вы нужны. Это тюрьма, а не трапезная коллегии.

— Все же…

— Хватит, Кларенс. Сосредоточьтесь на работе. Посмотрите, какой чудесный образец.

— Граф Тиффер уверял, что они поймали чудовище. Признаться, я думал, что речь идет про оборотня, но это создание больше похоже на человека.

— Но следы магического вмешательства еще видны. Посмотрите на левый бок.

В камере стало так тихо, что Сигмон услышал, как где-то далеко хрипит кто-то из заключенных. Он попытался открыть глаза, но веки даже не шевельнулись, зато огнем ожгло бок. Следом по телу пробежала волна щекотки — словно сухой веткой провели. Он понял, что маги изучали его тело, используя волшебство.

Тан попытался двинуть рукой, но без толку. Тело не подчинилось. Маги здесь, рядом, надо объясниться с ними, поговорить! Нужно рассказать про Фаомара, этого безумца, что ставил на нем опыты, рассказать про лабораторию в подвале… Тщетно. Он не может шевелиться, не может говорить. Маги видят в нем лишь диковину, интересный случай, но не более того. Неужели так сложно с ним поговорить? Не рассматривать, а всего лишь побеседовать, расспросить? Проклятие!

— Сыро.-Что?

— Я говорю, тут невыносимо сыро. Мои суставы начинают ныть. Надеюсь, долго мы тут не задержимся. И вообще — со стороны магистра это было очень нехорошо.

— Что нехорошо?

— Отправить нас сюда, разумеется. Как будто нельзя послать пару молодых обормотов с первого круга. Эти подвалы дурно влияют на здоровье, коллега.

— Кларенс, это вы начинаете ныть, а не ваши суставы. Вы моложе меня лет на десять, а ведете себя, как дряхлый маразматик. Лучше сосредоточьтесь на волне эманации, идущих от места мутации. Чувствуете?

— Да, след довольно четкий.

Маги снова замолчали, и Сигмон снова попытался открыть глаза. На этот раз веки дрогнули и приоткрылись — чуть-чуть. Зрение вернулось, но тан видел плохо, словно сквозь молочную дымку тумана. В этом белесом вареве ему удалось разобрать, что две сгорбленные фигуры в длинных балахонах застыли у самой двери. Два самых настоящих мага из городской коллегии. Два глупых старикана, отправленные магистром в темницу, потому что остальные заняты настоящим делом. Два старых маразматика.

— Что скажете, Кларенс?

— Это определенно не заклинание.

— Это даже коту ясно, коллега. Магическое вмешательство, разумеется, осуществлялось. Это привело к мутации объекта, а само воздействие давно прекратилось.

— Это я и без вас вижу, коллега. Интересно, поражено лишь тело или пострадал и разум?

— Посмотрите на ауру вокруг его головы. Четко видны следы поражения.

— Да, выглядит ужасно.

Тан попытался крикнуть, но горло свело судорогой, и только. Сердце гулко стучало в груди, глаза налились кровью, в ушах зашумело. И только. Маги ничего не замечали, да они и не хотели ничего замечать. Самовлюбленные болваны заняты лишь собой, им дела нет до того, что перед ними человек. Тан попытался сглотнуть — и не смог. Слюна потекла из уголка рта, прямо на каменный пол. Неужели так ничего и не выйдет?

— Интересный случай. Никогда не видел ничего похожего на такое воздействие.

— Знаете, Кларенс, в молодости я слышал о подобном. Тогда я учился в коллегии магов при Гернийском университете. Занятное было времечко, смею вас уверить. Помнится мне, что один из наставников — Леггер Васта…

— Хромой Леггер?

— Именно. Так вот, он рассказывал о похожем случае. Жуткая, доложу вам, история. Мутант погубил целую деревню, прежде чем его поймали. Он тоже был покрыт такой кожей, помнится, Леггер называл ее драконьей шкурой. Но то чудовище, как мне помнится, мало напоминало человека — больше ящерицу. Вскрытие показало значительное изменение внутренних органов. Эту тварь уже нельзя было назвать человеком, хотя когда-то оно, несомненно, принадлежало людскому роду.

— И что дальше?

— Ничего существенного. Этого не было в программе обучения, Леггер рассказывал нам это как интересный случай. Кажется, он говорил, что это произвольная мутация, вызванная концентрацией остаточного магического действия. Помнится, еще он хвастал, что провел вскрытие и даже написал трактат об этом опыте. Кажется, пытался доказать необратимость мутации. Или наоборот. Не помню точно, все-таки полсотни лет прошло.

— Так что будем делать с этим образцом?

— Полагаю, заберем в коллегию, так же как виконта.

— Сейчас?

— Что вы, Кларенс, не хватало еще возиться с этой нечистью. Представим магистру отчет, он пошлет кого-нибудь из второго круга.

— Что запишем в карточке?

— Так. Пишите: необратимая мутация, вызванная магическим вмешательством третьего круга.

— Третьего?

— Хорошо, хорошо. Напишите четвертого. Опасность, пожалуй, все пять. Не нравится мне эта тварь, слишком похожа на человека. Это обличье может обмануть простаков, и тогда жди неприятностей. Леггер в своих описаниях был очень убедителен. Пометьте: рекомендованный режим содержания — полная изоляция с лишением сознания. Не хватало нам еще дикого зверя в коллегии.

— Там и так хватает зверья, коллега.

— Браво, Кларенс! Стоит запомнить.

— Думаете, магистр сам займется этой тварью?

— Он займется виконтом. А эту диковину скинет на нас, будьте уверены. Нам еще предстоит с ней повозиться. Потом, конечно, явится кто-то из столицы, прочтет отчеты, заберет результаты исследований и получит очередную почетную награду. Вы же знаете, Кларенс, как это бывает. Вся слава достается этим молодым нахалам из столицы. Толь ко потому, что они умеют вовремя перехватить чужое дело.

— Ну и что же нам делать?

— Ничего, коллега. К сожалению, это неизбежно. Нам с молодыми карьеристами, увы, не тягаться. С объектом же поступим, как с тем оборотнем Сделаем все как всегда: на стенд, полная изоляция изучение реакций на раздражители, повышение экспрессивности воздействия до полной нейтрализации объекта, а потом вскрытие. Жаль, если заберу тело. Вышло бы прекрасное чучело. Идеально бы подошло к тому оборотню, что стоит в углу моего кабинета.

— А мутация? Думаете, ничего интересного?

— Вряд ли. Рядовой случай. Скорее всего, действие древнего артефакта или аномальной магической зоны. Носятся такие вот молодчики где попало, а нам потом разбираться. Но, думаю, все быстро объяснится.

— Вскрытие покажет?

— Именно, коллега.

— Быть может, свяжемся с Леггером? Составим запись исследования, увяжем два случая, проведем сравнительный анализ. Это будет серьезная работа, ее не заберут — не посмеют связываться со стариком.

— Кларенс, вы окончательно выжили из ума. Хромой Леггер в могиле уже два десятка лет. Думаете, Гернийский университет просто так называют Леггеровским?

— Ах да. В самом деле.

— Лучше скажите — вы все записали?

— Извольте, уже готово.

— Тогда пойдемте скорее прочь. У меня заложило нос. Вы правы, тут ужасно сыро.

— Оставим заклинание неподвижности?

— Вам хочется тратить на это силы? Посмотрите: окон нет, дверь надежная, снаружи охрана. Если мы оставим покров неподвижности на сутки, то потом будем ходить полусонные дня два, а то и больше. Лучше снимайте заклинание и пойдемте. Скоро обед.

— Всенепременно, коллега.

Когда железная дверь с лязгом захлопнулась, освобожденный Сигмон застонал. К нему вернулись и зрение, и слух, но ушла надежда. Два выживших из ума старика решили его судьбу. Походя, между делом, одним росчерком пера убили его, даже не обратив внимания на то, что он еще дышит, что еще может мыслить и чувствовать. Они относились к нему как к предмету.

Перевернувшись на живот, тан подполз к стене, закрыл руками лицо и заплакал. У него не осталось сил даже на проклятия. Разговор магов, подписавших ему смертный приговор, лишил сил надежней, чем самые сложные заклинания. Он — чудовище. Мутант. Урод. Его будут резать на куски, внимательно изучать и рассказывать потом молодым магам о странном случае мутации. А через десяток лет они даже не вспомнят, о чем им рассказывали. Все верно. Он не человек и не может рассчитывать, что с ним будут обращаться по-человечески. Завтра два мага — молодых и сильных — лишат его сил и перенесут в коллегию. На стол. А там… Интересно, если он останется в сознании, то что в таком случае почувствует, когда его начнут потрошить словно рыбу?

От этой мысли сделалось жарко. Сигмон вскочил на ноги и ударил кулаками в стену. Нет, это невозможно! Невозможно думать об этом! Проклятая метка! Тан размахнулся и ударил себя по животу — по новой черной шкуре, надежно защищавшей от холодного оружия, но бессильной против холодной людской жестокости.

Проклятый колдун! Безумный ублюдок! Да и сам он тоже хорош. Что стоило стать настоящим дезертиром, убежать в леса или осесть в какой-нибудь деревушке? Нет. Он возжелал вернуться в тепло и уют человеческой жизни. Вот и вернулся.

— Эй! — закричал Сигмон. — Стража! Верните магов! Позовите капитана! Эй! Кто-нибудь, будьте вы прокляты!

Никто не ответил. Тан молил, угрожал, льстил, проклинал, упрашивал — впустую. Каменные стены оставались глухи и немы, как и положено стенам темницы. Сигмон кричал до тех пор, пока снова не сел голос. И только тогда, обессилевший и отчаявшийся, он повалился на пол и вжался щекой в холодную стену. Он почувствовал, как внутри что-то сломалось. Что-то хрупкое и тонкое надломилось с тихим звоном и с немыслимым грохотом ухнуло в черную бездну, лишив его последней надежды на спасение.

Теперь он хотел только одного — чтобы завтра заклинание магов сработало как надо и все-таки лишило его сознания. Он не хотел знать, что с ним будут делать и как. Не хотел чувствовать. Тан хотел умереть — прямо сейчас, не дожидаясь, пока его тело устроят на железном столе для опытов. Он уже прошел через это в подвале безумного мага и теперь обмирал от ужаса, представляя, что все это может повториться.

Черное забытье, пришедшее к нему, очень напоминало сон. Сигмон предпочел, чтобы это была смерть, но это оказался всего лишь обморок.

* * *

Очнулся он от странного звука, будто провели пальцем по шершавой стене. Сигмон вздрогнул, открыл глаза и замер — почудилось, что рядом кто-то есть. В камере царила темнота, но из маленького окошечка в двери лился ровный свет коридорных факелов.

Тан сел. В камере — никого, да и кто тут может еще быть? Но странное ощущение не проходило. Сигмон знал, что на него смотрят. Он чувствовал это, всем телом, всей кожей чувствовал.

— Кто здесь? — хрипло спросил он.

Никто не ответил. Сигмон невольно поежился, вспоминая темницу Фаомара. Все тот же кошмар: ночь, подземелье и кто-то невидимый, но живой, рядом. Демон?

Вдруг стало темно, и тан чуть не вскрикнул. Окошко в двери заслонили — кто-то заглянул в камеру. Сигмон вскочил на ноги и сжал кулаки, готовясь дорого продать свою жизнь.

— Кто вы? — тихо донеслось из-за двери.

— А вы?

— Виконт Риго де Сальва к вашим услугам.

Сигмон облегченно выдохнул: ночные кошмары остались в прошлом. Это всего лишь другой узник, товарищ по несчастью. Наверно, тот самый виконт, кем заинтересовался сам магистр коллегии магов.

— Так кто вы?

— Тан Сигмон ла Тойя, курьер Вентского полка-… Бывший курьер.

— Ла Тойя? Рад знакомству, тан.

Голос у виконта оказался тихим, но глубоким. Мягкий баритон просачивался сквозь дверь и наполнял камеру мягким звучанием. Казалось, что виконт стоит рядом, и тан был этому очень рад. Отрадно знать, что тут живая душа и с ней можно разговаривать. Пусть даже это тоже заключенный. Заключенный?

— Виконт, а что вы делаете в коридоре?

— Пытаюсь понять, какой болван поставил на двери камер замки, которые прекрасно отпираются простым ножом.

— Виконт!

— Для вас, сударь, просто Риго.

— Риго, вы можете открыть эту дверь?

— Думаю, да. Скажите, тан, вы ничего не имеете против ночных прогулок?

— Освободите меня, виконт!

— Немного терпения, любезный тан. Немного терпения.

Сигмон прислонился к стене, чувствуя, как по телу пробежала горячая волна и обожгла макушку. Сердце выдало барабанную дробь, отозвавшуюся в висках. Бежать! Если только удастся выбраться из камеры, добраться до забора и выскочить на улицы ночного города… Больше никогда, ни за что на свете он и близко не подойдет к городу! Нет, он не сделает такой глупости. Он забьется в самую чащу леса, подальше от людей и магов, городов, деревень… Но что же виконт там возится?

— Риго?

Дверь заскрипела и распахнулась. В камеру тотчас хлынул свет факелов, на мгновение ослепив тана. Он замешкался, прикрыл ладонью глаза и заморгал, как сова, вытащенная из дупла ясным днем.

— Ла Тойя?

Темный силуэт виконта заслонил дверной проем, и тан увидел, что его новый знакомый довольно высок и при этом худ, словно долго голодал. Но. несмотря на это, от силуэта веяло неукротимой жаждой деятельности и уверенностью в благополучном исходе любой авантюры.

— Тан, вы идете?

— Конечно! Благодарю вас, Риго!

Сигмон рванулся к двери и выскочил в коридор, едва не сбив виконта с ног. Но тот вовремя отшатнулся, ухватил тана за рукав и развернул к себе.

Де Сальва оказался сухощавым молодым человеком, на вид не старше самого Сигмона. Длинные черные волосы обрамляли узкое лицо с острыми, чуть высоковатыми скулами. Темные, почти черные глаза смотрели озорно, словно побег из армейской темницы был для их владельца не более чем ребячьей шалостью. Похоже, де Сальва чувствовал себя намного лучше и уверенней Сигмона. Да и выглядел виконт более пристойно: черный камзол, сейчас измятый и запачканный, сшит по последней моде и когда-то стоил хороших денег. Волосы, хоть и растрепанные, похоже, совсем недавно завивал лучший цирюльник города — маг и искусник причесок. Тан решил, что виконт де Сальва определенно был щеголем и городским повесой. Таких молодчиков бывший курьер часто видел в городе. Но почему он попал в темницу?

— Тан, вы сказали, что были курьером?

— Точно так. Зовите меня Сигмоном, виконт. От всего сердца благодарю вас! Я уже попрощался со свободой и не чаял, что когда-нибудь выйду из этих дверей живым.

— Сигмон, вы знаете, куда ведет этот коридор?

Ла Тойя огляделся, пытаясь понять, где они очутились. Он бывал в этой темнице, правда, давно. Тогда его посадили на три дня за драку с одним чванливым лейтенантом, вздумавшим сделать из молодого курьера личную прислугу. Но это случилось давно, пару лет назад. Хотя с тех пор тюрьма вряд ли изменилась. Застенки не перестраивают каждый год, они остаются неизменными целые века. Этим и ценны.

— Если пойти прямо, а потом свернуть направо, — припомнил Сигмон, — то мы выйдем к караульной комнате. Там должен сидеть охранник. Если пойти по большому коридору налево, то мы выйдем к главному входу. Там будет комната с охраной. Но недалеко от караулки есть неприметная дверь. Служебный ход. Если ее открыть, то можно будет подняться по ступенькам на улицу. Тогда мы окажемся между казармами. Рядом забор, а за ним улица.

— Отлично!

— Подождите, Риго. Тут должен быть еще один караульный. Обычно он ходит по коридору и осматривает камеры.

— Не волнуйтесь, тан. Ему вздумалось осмотреть мою камеру, и он остался в ней. Наверно, ему понравился мой матрас из гнилой соломы.

Сигмон взглянул на виконта, пытаясь понять, шутит или нет. Де Сальва выглядел тощим подростком, способным побороть разве что хромого цыпленка, но, похоже, не шутил. Взгляд его был пронзителен и строг. Теперь виконт не улыбался, хоть вокруг глаз и появились морщинки. На миг городской щеголь пропал, и Сигмону теперь казалось, что его освободителю лет под сорок, если не больше.

— Пойдемте, Сигмон. Надо торопиться. Только умоляю вас, сударь, ступайте тише. Надо постараться застать второго караульного врасплох.

Без лишних разговоров виконт повернулся и заскользил по коридору бесшумно и легко, словно тень. Сигмон двинулся следом, стараясь не шуметь и удивляясь, как легко движется Риго. Чувствовалось, что тому не в новинку пробираться по коридорам вот так: бесшумно, тайком, скрываясь от бдительных взоров охраны. Вор? Виконт — вор? Может быть. Но почему тогда им заинтересовалась коллегия магов? Неужели он был настолько беспечен, что украл что-то у стариков? А быть может, обворовал самого магистра?

— Сигмон!

— Иду, иду!

Де Сальва стоял уже у поворота и с укоризной смотрел на тана. Сигмон поторопился, прибавил шаг, споткнулся и оперся рукой о дверь. Тотчас из-за нее раздался приглушенный крик:

— Эй!

Тан вжался в стену и замер, не решаясь даже вздохнуть. Риго бесшумно скользнул к двери и приник к зарешеченному окошку.

— Господа! Добрые господа! Выпустите меня отсюда!

— Тише! Кто ты такой?

— Лавочник Виуд. Добрые господа, пожалуйста…

— Тише! Стража услышит!

Де Сальва закрыл ладонью окошечко и повернулся к Сигмону.

— Там какой-то лавочник. Что будем делать?

— Может быть, возьмем с собой? — спросил тан.

— Зачем? Он может испортить все дело.

— Благородные господа! Я ни в чем не виноват, это все доносы! Пожалуйста…

— Да тише ты, болван! Умолкни!

— Риго. — Сигмон взял виконта за рукав — Вы Можете его освободить?

— Пожалуй. Замок точно такой же.

— Давайте возьмем его с собой. Нехорошо оставлять взаперти того, кого можно спасти. Тем более что сами мы бежим.

— Проклятие! — Де Сальва снова зажал рукой окошко. — Сигмон, это же просто лавочник.

— А он что, не человек?

— Господа! Господа! Я закричу!

— Ах ты мразь, — прошипел Риго. — Прикончить бы его, да времени нет. И шума будет много.

— Если мы оставим его здесь, он поднимет тревогу.

— Вы правы, тан. Придется взять его с собой. Виконт отодвинул тяжелый засов и присел на корточки, всматриваясь в замок. Потом в его руке блеснул нож, и тут же заскрипело железо.

— Господа!

— Тише, Виуд, — попросил Сигмон. — Сейчас мы вас освободим.

Лавочник тихо скулил, как побитая собака, и царапал ногтями дверь с той стороны, словно желая помочь спасителями.

Замок глухо щелкнул, и виконт поднялся на ноги. Нож исчез из его руки так же внезапно, как и появился.

— Виуд!

Дверь распахнулась, и в коридор вывалился пленник. Это оказался коренастый широкоплечий мужик с заметным брюшком. Взлохмаченная рыжая борода была испачкана засохшей кровью, давно не стриженные волосы сбились колтунами. Разбитые губы алой сливой висели в бороде, придавая лавочнику вид сладострастца.

— Господа! — простонал лавочник, прижимая к груди пухлые руки. — Спасибо! Спасибо!

— Заткнись, — зло бросил виконт. — Умолкни, не то перебудишь всю стражу.

Виуд затряс головой, зажал себе рот ладонью и знаком показал, что будет молчать. Виконт смерил его взглядом, скривился и повернулся к тану.

— Куда теперь?

— Направо по коридору. Еще полсотни шагов, и мы подойдем к караулке. Там должен быть охранник.

— Отлично, — прошептал Риго. — Идите за мной. И старайтесь больше не шуметь. Сигмон, присматривайте за лавочником.

Поджав губы, виконт одернул камзол и свернул за угол. Сигмон положил руку на плечо трясущегося лавочника и мягко подтолкнул. Тот опустил взлохмаченную голову и покорно двинулся вслед за Риго.

Дверь караулки оказалась приоткрыта. Из широкой щели лился яркий свет масляного фонаря. Сигмон забеспокоился: что если правила изменились и теперь дежурят не два, а четыре стражника?

Виконт, шедший первым, обернулся и махнул рукой. Сигмон и Виуд прижались к стене, замерли, стараясь не дышать. Риго подкрался к двери, присел и аккуратно заглянул в щель. Потом перепорхнул на другую сторону, поднялся и прижался к стене.

Сигмон попытался понять, что задумал де Сальва, но ничего дельного в голову не приходило. Виконт махнул тану рукой. Потом еще раз, но Сигмон никак не мог сообразить, что бы это значило. Наконец, потеряв терпение, Риго снял изношенный сапог и запустил им в спутников. Сигмон шарахнулся в сторону, и сапог плюхнулся посреди коридора. Виуд испуганно охнул и тут же зажал рот обеими руками.

В караулке кто-то заворочался, заскрипел лавкой и гулко позвал:

— Барго! Это ты? Эй, Бар го!

Дверь распахнулась, и на пороге появился стражник с обнаженным мечом в руке. Он шагнул вперед, прищурился, привыкая к темноте, и увидел Сигмона, прижавшегося к стене. Стражник открыл рот, Но закричать не успел.

Де Сальва навалился на него сзади, обхватил рукой за шею, и стражник лишь глухо захрипел. В руке виконта блеснул нож, но стражник извернулся, ударил назад локтем и вырвался из рук Риго. Разворачиваясь, он вскинул меч, но виконт рванулся вперед, сбил его с ног, и оба кубарем влетели в караулку. Оттуда раздался вскрик, и опомнившийся Сигмой бросился на помощь виконту.

Когда он влетел в караулку, все было кончено. Стражник лежал на полу с перерезанным горлом, и под ним уже собиралась темная лужа крови. Де Сальва сидел на полу рядом с телом и рассматривал свою босую ногу.

— Виконт! Вы целы?

— Все в порядке. Сигмон, вы не посмотрите, где там мой сапог?

Ла Тойя выглянул в коридор и увидел, что лавочник все так же сидит у стены, закрыв глаза от страха.

— Виуд, — громким шепотом позвал тан. — Виуд! Берите сапог виконта и несите сюда. Быстрей, быстрей!

Услышав шорох, Сигмон обернулся. Де Сальва стоял на коленях у тела стражника и бесцеремонно обшаривал его карманы. При этом он морщился, словно испытывал боль.

— Виконт, вы не ранены?

— Пустяки. Ударился рукой. Вот, возьмите нож, пригодится.

— Может, лучше меч?

— Что вы с ним будете делать? Таскать за собой в руках? Нет, не советую. Хотя тот экземпляр на столе выглядит очень неплохо.

Тан обернулся и радостно вскрикнул. На столе, между двух масляных фонарей лежал его меч, тот самый, что он вынес из подвала Фаомара. Сигмон бросился к столу и ухватился за знакомую рукоять.

— Мой меч! Виконт, это мой меч! Начальник караула, наверно, решил его присвоить.

— Ваш? Поздравляю. Отличный клинок. Раз так, то второй нож я оставлю себе. Благодарю, Виуд.

Сигмон поднял голову, с трудом оторвав взгляд от вновь обретенного меча, и увидел, что в дверях стоит сгорбленный лавочник, а виконт сидит на полу и натягивает сапог. Тан подошел и протянул меч.

— Посмотрите виконт, это старая эльфийская работа…

Де Сальва отшатнулся, словно ему ткнули в лицо горящей головней.

— Нет, спасибо, — сказал он, заметив, что тан удивленно вскинул брови. — Посмотрю в другой раз. Сейчас нам надо торопиться, скоро наступит рассвет.

Сигмон пожал плечами и осмотрелся в поисках ножен — в самом деле, носить меч в руках не самое приятное занятие. По счастью, ножны быстро нашлись — лежали на лавке и, видимо, принадлежали одному из стражников. Меч легко вошел в них, правда, не до конца. Клинок оказался слишком длинным. Рассудив, что лучшего ожидать и не стоит, тан опоясался ремнем стражника и пристроил меч на бок.

— Сигмон, послушайте, вы бы оделись. Ваш наряд нельзя назвать приличным.

Ла Тойя с удивлением оглянулся. Виконт, оказывается, нашел плащи стражников. В один он закутался сам, а второй протягивал тану. Сигмон принял плащ, накинул на плечи, прикрыв грязную рубаху. Заметив ухмылку виконта, опустил взгляд и Увидел, что стоит босиком на каменном полу. В горячке побега он забыл про то, что бос.

— Примерьте сапоги стражника, — посоветовал виконт. — Кажется, они придутся вам впору.

Ужасаясь сам себе, тан стащил сапоги с мертвеца. Еще неделю назад он и не подумал бы о таком поступке. Грабить покойника! Но все переменилось в мгновение ока: он оказался за чертой, за которой не стоит привередничать, за той самой чертой, где стыдливая мораль отступает перед желанием выжить. Примеряя еще теплые сапоги, Сигмон вдруг понял, что ему еще не раз придется обирать людей, в том числе и мертвых. Он так ясно ощутил это, что даже сердце зашлось. Сигмон медленно выпрямился и мрачно взглянул на виконта. Тот кивнул, словно догадался, что сапоги оказались в самый раз.

— Господа, — подал голос молчавший до того лавочник. — Господа, давайте поторопимся!

— Толстяк прав, — заметил виконт. — Сигмон, куда дальше?

— Идите за мной, — велел тан.

Обычный путь, по которому в темницу доставляли пленников, хорошо охранялся и вел к комендатуре, поэтому ла Тойя свернул в другую сторону, к ходу стражи — через него в тюрьму доставляли провизию. Заключенные о нем, разумеется, не догадывались. Но тан прекрасно знал, где находится ход, и не забыл захватить из караулки ключи. Виконт, наблюдая за тем, как его спутник ловко открыл неприметную дверь, довольно хмыкнул. Без Сигмона ему пришлось бы с боем пробиваться к выходу из темницы.

Их никто не увидел: беглецы вышли в узкий проход между казармами, как и рассчитывал Сигмон. Отсюда было рукой подать до полковой кухни, но тан не собирался ее посещать. Сейчас им было совсем в другую сторону.

Он хорошо знал расположение караулов и маршруты часовых и потому повел бывших узников кратчайшим путем к забору в уверенности, что им никто не встретится.

Добравшись до угла склада, бывший курьер завел спутников в тупичок между стеной и забором. Здесь, в грязи и пыли росло одинокое чахлое деревце, чудом сохранившее ветки. По стволу, кое-где отполированному до блеска, можно было забраться на каменный забор, окружавший полковые казармы. Это дерево давно стало полковой легендой: им часто пользовались курсанты, чтобы тайком выбраться в город. Засады Сигмон не опасался: комендант, устав от ночных дежурств у дерева — совершенно бесплодных, потому что весть о «засаде» моментально облетала часть, — махнул на все рукой и просто усилил патрули. Рубить дерево было бессмысленно — его прекрасно заменило бы любое бревно. Поэтому сейчас Сигмон боялся только одного — как бы его бывшим сослуживцам не вздумалось прогуляться в город. Но близилось утро, а в самоволку обычно отправлялись вечерами, когда впереди целая ночь.

— Великолепно! — восхитился виконт, увидев дерево. — Тан, вы наш спаситель!

Он сразу ухватился за ствол, отполированный сотней прикосновений, уперся ногой в забор, но Сигмон схватил его за плечо.

— Не сейчас, виконт. Надо подождать.

— Почему?

— Вдоль забора ходят часовые. Я не знаю, где они сейчас. Нам нужно затаиться и подождать, пока они пройдут мимо. Ждать нужно до тех пор, пока не услышим шаги. Потом досчитаем до двухсот, и лишь тогда можно будет перелезть через забор.

— Почему до двухсот? — удивился виконт.

— Столько времени надо часовым, чтобы свернуть за угол. Поверьте, Риго, все рассчитано точно. Многими поколениями курсантов.

— Вот оно что. — Де Сальва понимающе ухмыльнулся. — Тогда будем ждать. Надеюсь, что недолго.

Он взглянул на темное небо и недовольно нахмурился.

— Скоро утро, — сказал он. — Нам надо бежать, пока не рассвело. Мы выглядим не лучшим образом и мало похожи на добропорядочных граждан. При свете дня любой прохожий поймет, что мы беглые узники, и поднимет тревогу.

— Тут недалеко дом моего кума, — подал голос Виуд. — Он сейчас в отъезде, дома остались только жена и дети. Мы можем спрятаться на чердаке, хотя бы для начала. А потом переберемся в безопасное место.

— Что же, — отозвался виконт. — Приятная новость. Значит, нам нужно только немного подождать.

После этих слов он преспокойно уселся на землю и прислонился спиной к каменной стене. Он был невозмутим, словно вышел на вечернюю прогулку, а не бежал из военной тюрьмы. Лишь немного нахмурился, глянув на ночное небо. Сигмон даже позавидовал новому знакомому — его самого била мелкая дрожь. Он никак не мог успокоиться, все думал о том, что его ждет, если он попадет в руки магов. Стол, инструменты, новые опыты, мучения и кошмары. Нет. Лучше об этом не думать.

Тан положил ладонь на рукоять меча и подумал, что живым больше не дастся. Ни за что. Если ему суждено умереть, пусть это случится в бою, а не на разделочном столе.

Ожидание затянулось. Время ползло еле-еле, как тяжело груженная телега по проселочной дороге. Тан трепетал, ожидая, что охранники с минуты на минуту поднимут тревогу. И даже виконту изменила невозмутимость: он все чаше поглядывал на светлеющее небо и кусал губы. Ждать было невыносимо, но Сигмон старался держать себя в руках. Он все крепче сжимал рукоять меча, и от этого становилось легче. Оружие немного успокаивало, вселяло уверенность, но это не могло продолжаться вечно.

Когда за стеной раздались шаги и приглушенные голоса, Сигмон облегченно вздохнул и сделал знак спутникам, чтобы они не вздумали шуметь. Затаив дыхание, он стал привычно отсчитывать две сотни. Шаги постепенно стихли, виконт заерзал и приподнялся, но тан знаком велел ему замереть.

Отсчитав положенные две сотни — не спеша, через вздох, Сигмон подошел к дереву, уперся ногой в ствол, подпрыгнул, поставил вторую ногу на неприметный камешек в каменной кладке и птицей влетел на самый верх. Усевшись на забор верхом, он оглядел ночную улицу. Дома темными громадами нависали над каменной мостовой, напоминая нахохлившихся птиц. Где-то вдалеке светили масляные фонари, но у забора было темно. На улице не было ни души, и даже окна домов оставались темными.

— Сигмон!

— Сейчас, Риго, не торопитесь.

— Нет, любезный тан, на этот раз нам стоит поторопиться. Уже светает!

Сигмон нагнулся и протянул руку виконту. Тот подпрыгнул, схватился за локоть тана и ловко вскарабкался на стену.

— Все тихо? — спросил он.

— Да, — шепотом отозвался Сигмон, — спускайтесь. Я вытащу Виуда.

Виконт соскользнул с забора, и тан вздрогнул.

Но де Сальва по-прежнему двигался бесшумно, словно кошка, охотящаяся на мышь.

— Господин Сигмон!

— Тише, Виуд. Вот моя рука. Цепляйтесь!

Лавочник уцепился за протянутую руку и, натужно сопя, повис на ней, как мешок с овсом. Сигмон без особых усилий вытянул Виуда на забор — изменившееся тело тана стало заметно сильней. Он стал быстрее, зорче, и порой его это даже пугало. Но сейчас тан был благодарен своим новым способностям, что пришлись как нельзя кстати.

Опустив лавочника с забора прямо в руки виконта, Сигмон привстал и огляделся, высматривая прохожих. Ночь отступала, царили утренние сумерки, и теперь стало лучше видно.

На улице по-прежнему никого не было заметно. Утомленный дневными хлопотами и ночными гуляньями, большой город мирно спал. Ла Тойя вздохнул и оглянулся на корпус кадетской казармы, что на время стала ему родным домом. Домом мечты и разрушенных надежд. Нужно было взглянуть на него в последний раз. Вряд ли он когда-нибудь вернется сюда, к прежней жизни. Ведь у него была настоящая жизнь! Друзья, любимое дело, мечты и устремления… И он все потерял из-за своей метки, из-за уродства, которым он был обязан проклятому колдуну. Все мечты разбились, как хрупкий стеклянный бокал, пошли прахом все надежды и устремления. Он стал изгоем, обреченным вечно скрываться от людей, чтобы сохранить жизнь — ту малость, что у него еще осталась. Но тан верил, что он все еще человек. У него осталась надежда — призрачная, едва заметная, но ставшая оттого еще более ценной. Все можно исправить. Нужно только верить. Он помнил, что маги говорили о Гернийском университете и об исследованиях мага по имени Леггер. Кажется, он встречался с таким уродством и даже изучал его. И оставил после себя заметки — целый научный труд! Быть может, он догадался, как снять подобное проклятие. Если это так, то еще не все потеряно. Надо только добраться до Гернии. Найти университет, разыскать бумаги старого мага и попытаться разобраться в них. Да. Теперь у него есть цель и надежда. Этого достаточно.

— Сигмон! Поторопитесь, любезный тан! Вы собираетесь просидеть там до утра, как кочет на плетне?

— Иду!

Опомнившись, Сигмон соскользнул с забора и встал между лавочником и виконтом.

— Ну, — сказал де Сальва положив руку на плечо трясущемуся от страха Виуду, — где же дом твоего кума?

— Сюда, благородные господа, — засуетился лавочник, — сюда, за мной!

Пригнувшись, он неуклюже побежал через площадь к ближайшему переулку. Сигмон и Риго последовали за ним, надеясь, что в этот утренний час никто не заметит трех странно одетых прохожих.

* * *

Лавочник повел спутников окружным путем: через задние дворы. Идти напрямую не рискнули, слишком велик был шанс наткнуться на стражу. Даже де Сальва не возражал, хотя он торопился и даже потерял обычную невозмутимость. Когда они добрались наконец до небольшого дворика позади огромного дома, он принялся поторапливать спутников, словно опасался, что их застигнут врасплох.

Дом оказался одним из тех строений, в которых обычно жило несколько семей. Три этажа, толстые каменные стены, большой двор — все это говорил! о том, что у дома богатый владелец, сдававший жилье внаем. Весь первый этаж занимали лавки: скобяная, колбасная, булочная. Одна из них — скобяная — принадлежала куму Виуда. Сейчас лавки были закрыты, но по всему выходило, что место у воинской части довольно людное и потому прибыльное Сигмон сомневался, что это подходящее убежище но лучшего пока не предвиделось. Конечно, стоило поискать местечко поукромней, но виконт настаивал, чтобы они немедленно спрятались. Он сильно нервничал и выглядел очень усталым, поэтому тан без лишних препирательств согласился укрыться га чердаке.

Пройдя через задний двор, они вскрыли окне первого этажа и забрались в одну из комнат. Виух знал, что она пустует, потому что принадлежит егс куму, уехавшему в другой город. Из комнаты они прокрались в огромный коридор и на цыпочках добрались до двери, ведущей на общую лестницу. Около одной из комнат Виуд задержался.

— Идите вперед, — шепнул он Сигмону. — Поднимитесь по лестнице на чердак. Я вас сейчас догоню, только прихвачу кое-что.

Тан не стал спорить — глупо было разговаривать посреди чужого дома, в который они пробрались тайком, — и потому молча пошел к двери. Виконт, шедший первым, легко открыл немудреный замок, и беглецы вышли на большую проходную лестницу с каменными перилами. Не мешкая, они поднялись на самый верх к двери, ведущей на чердак. Тут снова пригодилось умение Риго обращаться с замками.

Чердак оказался под стать дому — большая зала с высоким потолком, державшимся на деревянных столбах. Чувствовалось, что строили его основательно, с расчетом, что здесь будет жилое помещение. Но, к счастью, оно пустовало.

Хотя на улице всходило солнце, на чердаке было по-прежнему темно. В стене виднелось только одно круглое окно, закрытое деревянными ставнями. Сквозь щели пробивался утренний свет, но его было слишком мало, чтобы осветить огромный пустой чердак.

Как только они переступили порог, виконт облегченно вздохнул и канул в темноту. Сигмон задержался у входа. Он обвел взглядом новое пристанище и убедился, что им ничего не грозит, — судя по толстому слою пыли на полу, тут редко кто бывал. Вдоль стен громоздилась рухлядь: рассыпавшиеся от старости комоды, изъеденные жучком шкафы, тюки со старыми вещами, обломки вешалок и прочий хлам, что обычно копится на чердаках десятилетиями.

Скрипнула дверь, и тан шарахнулся в сторону, хватаясь за меч. Он был готов сразить любого, кто сунет любопытный нос на чердак, но это оказался всего лишь Виуд. Лавочник, опасливо косясь на меч, прикрыл дверь и подошел к тану, прижимая руки к груди.

— Где вы были? — прошипел ла Тойя. — Надеюсь, вы не разговаривали с родней?

— Нет, — помотал головой лавочник. — Они не Должны ничего знать.

— Но почему вы задержались?

Лавочник ухмыльнулся и вытащил из-за пазухи большую краюху хлеба. Он ловко разломил ее на Две части и протянул одну из них Сигмону.

— Возьмите, — сказал он. — Это вкусно.

Сигмон принял хлеб — подсохший, вчерашний — и только тогда понял, насколько голоден. Едва различимый запах подгоревшей корочки сводил с ума, и тан едва не впился зубами в черствую горбушку, казавшуюся сейчас самым лучшим пирогом. Лавочник, нисколько не стесняясь, с довольным урчанием принялся за свою долю. Тан сглотнул слюну и отвернулся.

— Риго, — позвал он. — Риго! У нас есть еда. Где вы?

На чердаке царила темнота, но солнце светило все ярче, и сквозь щели в кровле пробивался рассеянный свет. Оглядевшись, тан увидел виконта — тот забился в самый дальний угол и сидел на полу.

Сигмон направился к новому знакомому, собираясь поделиться с ним едой, но лавочник ухватил его за рукав.

— Постойте, — прошептал он, торопливо прожевывая последние куски. — Подождите, тан.

— Что случилось?

— Не подходите к нему.

— Что за глупости! Я не собираюсь в одиночку есть хлеб, когда мой друг голоден.

— Господин Сигмон! — Лавочник придвинулся к тану и засопел прямо в ухо. — Виконта надо убить.

— Вы что, Виуд, с ума сошли? У вас, верно, от воздуха свободы помутилось в голове.

— Господин Сигмон, неужели вы не видите — это упырь!

— Виуд!

— Это вампир! Судите сами: едва взошло солнце, он забился в самый темный угол. Он бледен, боится солнечного света и ходит бесшумно, как привидение. Смотрите, он засыпает! Давайте набросимся на него и прикончим, пока он спит.

— Виуд, вы определенно лишились рассудка. Виконт просто устал, он много времени провел в темнице. Я тоже хочу спать…

— Вспомните, как он шарахнулся от вашего меча! В нем есть эльфийское серебро, а все вампиры боятся серебра, даже простого.

Сигмон посмотрел на меч и перевел взгляд на Риго. Тот сидел в углу, под стропилами, с головой закутавшись в черный плащ стражника. Похоже, он действительно прятался от солнечных лучей. Тан облизал пересохшие губы, припоминая демона, едва не погубившего его в подвале Фаомара. Вампир? Не может быть. Но если это так, то выходит, он вытащил из темницы опасное чудовище и сам провел его в мир людей. Вампир! Но ведь не случайно виконтом должен был заниматься сам магистр коллегии магов.

— Риго! — позвал Сигмон, внезапно решившись. — Виконт!

— Тише, — зашипел лавочник. — Тише, тан, пусть он уснет!

Ла Тойя, не обращая на него внимания, повысил голос:

— Виконт, очнитесь! Нам надо поговорить!

— Господин Сигмон, умоляю вас!

Плащ с треском распахнулся, и де Сальва вскочил на ноги. Лавочник с воплем отскочил к двери, а Сигмон отшатнулся и вскинул меч: на него глядел оживший мертвец. Лицо виконта стало мертвенно-бледным, как у покойника, кожа шелушилась, словно ее терзала проказа. Под глазами Риго залегли темные круги, а бескровные губы синели, как два раздавленных дождевых червя.

— Сигмон, — позвал Риго. — Прикончите толстяка, и на том поставим точку.

— Виконт, — прошептал потрясенный тан, — вы…

— Да, прах вас возьми. Я вампир. Упырь. Что это меняет, любезный тан?

— Вы мне лгали!

— Ничуть. Вы не спрашивали меня, кто я такой. И я не спрашивал, кто вы.

— Вампир! Я выпустил на свободу вампира!

— Тан, не шумите, вас могут услышать. Успокойтесь, я не сделаю вам ничего плохого.

— Но, виконт, вы — упырь!

— Господин Сигмон, — крикнул лавочник, прятавшийся за спиной тана, — прикончите его! Убейте вампира, пока он слаб! Иначе он придет за нами ночью!

— Сигмон, не слушайте мерзавца. Это низкий род, лавочник, меняла, подлейшая душа. А я выпустил вас из темницы, вспомните об этом.

Ла Тойя опустил клинок, не зная, как поступить. Вампир был прав, он действительно помог Сигмону выбраться на свободу. Но он вампир и почти ничем не отличается от твари, что скрывалась за обликом дочери Фаомара.

— Сигмон, вас смущает мой внешний вид? Новы должны знать, насколько обманчива внешность.

— Знаю, — согласился тан. — Это меня и пугает. Осмелевший Виуд выбрался из-за спины Сигмона и встал рядом, стараясь, впрочем, держаться подальше от вампира.

— Тебе не уйти, тварь, — прошипел он. — Тебе конец.

В руке лавочник сжимал огромную двузубую вилку, больше напоминавшую крестьянские вилы. Теперь Сигмон понял, почему Виуд задержался по дороге на чердак, — прихватил серебро. Выходит, он все знал с самого начала.

— Вот за что всегда презирал разбогатевших лавочников, — с презрением бросил виконт, — так это за дорогую посуду и дешевую душонку.

— У тебя и такой нет, упырь! — крикнул толстяк. — Ты губишь чужие души, потому что у тебя нет своей!

Де Сальва пригнулся, зашипел и раскинул руки, словно собирался заключить лавочника в дружеские объятия. Но Сигмон шагнул вперед и поднял меч. Он, наконец, решился.

— Виконт, — холодно произнес он. — Вы должны оставить нас.

— Сигмон!

— Уходите, пока я не пустил в ход клинок. Я знаю, что совершаю большое зло, отпуская вас, но таны ла Тойя всегда платят долги. Если мы встретимся еще раз, то будем сражаться.

— Господин Сигмон! Убейте его!

— Замолчите, Виуд. Вам не понять, что такое долг чести.

— Сигмон, — тихо сказал Риго, опуская руки. — На улице солнце. Это просто еще один способ убить меня.

— Больше ничем не могу вам помочь, виконт, — отозвался ла Тойя. — Я и так слишком добр к вам. Не требуйте от меня большего.

— Проклятие, Сигмон! Это же верная смерть!

— Вы и так мертвы, виконт.

Риго глянул на лавочника, и под его взглядом, полным ярости, тот отшатнулся. Сигмон снова вскинул клинок и направил его на вампира, предупреждая, что еще шаг — и начнется бой.

Виуд, почувствовав поддержку, выругался, взмахнул рукой и метнул свое нелепое оружие в вампира. Тот прыгнул в сторону, Сигмон угрожающе взмахнул мечом — и Риго с проклятиями кинулся к окошку. Ставни были закрыты, но вампир проломился сквозь них и вылетел на улицу вместе с обломками рамы.

Лавочник с воплем бросился к окну и высунулся наружу. Сигмон прыгнул следом, оттолкнул Виуда и выглянул в окно.

Стены домов превратили маленький дворик в каменный колодец, и спрятаться тут было негде. Но тан увидел только пустой двор и скомканный черный плащ, валявшийся у стены. Виконта де Сальва нигде не было видно, словно солнце сожгло его дотла, пока он летел к земле.

— Кажется, все, — прошептал Сигмон и отвернулся.

Виуд оттер его от окна и высунулся наружу по пояс, чтобы поглазеть на останки вампира. Сигмон, не обращая внимания на лавочника, отошел в сторону.

Он чувствовал себя последним негодяем. Еще минуту назад он корил себя за то, что решил отпустить вампира, но, увидев на земле скомканный плащ, вдруг понял, что убил друга. Не вампира, не человека, но друга, что выпустил его из темницы, не задавая лишних вопросов.

Внутри у него все перевернулось. Тан со стоном опустился на пол, бросил меч и закрыл лицо руками.

* * *

Сигмон просидел на полу весь день. Он не двигался с места и не отвечал лавочнику, хотя тот не раз подступал с расспросами. Напрасно: тан не хотел говорить. Погрузившись в мрачные размышления, он убеждал себя в том, что поступил правильно, что все сложилось как нельзя лучше. Ведь и вампир уничтожен, и он не замарал рук убийством товарища. Но чем больше Сигмон размышлял о виконте, тем больше убеждался в том, что сам — предатель вдвойне. Сначала предал человеческий род — отпустил вампира. Ночной убийца, кровосос, упырь — кто знает, сколько людей он погубил и сколько погубил бы еще. Второй раз он стал предателем, когда выгнал Риго де Сальва на улицу. Ведь Риго освободил его из темницы, спас от лап вентских магов, освободил от участи, которая хуже, чем смерть. Виконт не просто выпустил его из камеры, он вернул Сигмону жизнь, подарил ему шанс начать все сначала. А он убил спасителя.

И что хуже всего — виконт был симпатичен Сигмону. От этого становилось еще горше. Если бы Риго вел себя, как настоящий вампир, тан бы не чувствовал вины. Но вампир оказался лучше лавочника, предавшего спутника, который и ему помог убежать из тюрьмы. А ведь виконт действительно помог лавочнику. Мог ведь придушить на месте, едва открыв дверь. Но он вывел из темницы обоих, и Сигмона, и Виуда. И оба отплатили ему черной неблагодарностью.

Тан начал питать отвращение к Виуду. То, что чудовище оказалось благороднее человека, еще больше угнетало его: тан совершенно растерялся, а рядом нет никого, кому бы можно было излить душу. Ему делалось больно от мыслей о виконте. Намного больней, чем от пыток Фаомара.

Лавочник тем временем не сидел сложа руки. Он привел в порядок дальний угол чердака и устроил себе лежанку из старых матрасов. Видя, что тан не реагирует на его слова, он завалился в свитое логово и преспокойно уснул. Этим он заслужил еще большее презрение тана, окончательно впавшего в Уныние. Сам Сигмон так и остался сидеть у стены не в силах уснуть.

Ближе к вечеру лавочник проснулся и вновь подступил к Сигмону и на этот раз не отставал, пока тан наконец не ответил. Вопрос и в самом деле был важный: Виуд собирался выйти на улицу и узнать, как обстоят дела в городе. Хотел выяснить, ищут ли беглецов и можно ли перебраться в другое место. Кроме того, он обещал достать еды. Есть Сигмон не хотел, но его мучила жажда, поэтому он отпустил лавочника, пообещав, что будет ждать на чердаке. На самом деле тан подозревал, что Виуд просто сбежит, и потому не надеялся на его возращение. Решил, что, если к темноте лавочник не появится, он и сам уйдет.

После того как Виуд выбрался с чердака, тан закрыл за ним дверь, подпер ее доской и вернулся к окну. Вспоминать о виконте было слишком больно. Поэтому Сигмон смотрел в окно и старался вообще ни о чем не думать.

В окне виднелся клочок чистого неба, и это зрелище чудесным образом придавало Сигмону сил. Он следил за тем, как облака плывут сквозь небесную синь, и ему становилось легче. Они словно говорили ему: все проходит, все на свете уносит ветром, и все беды тоже уйдут. Сигмон смотрел на пушистые облака, и ему хотелось стать птицей. Улететь прочь из этого города, подняться высоко над всей грязью и мерзостью, что царит на земле. Но он не умел летать, поэтому с тоской смотрел на клочок синего неба. Ему казалось, что день никогда не кончится.

Очнулся он от стука в дверь, вскинулся и с удивлением обнаружил, что на чердаке довольно темно. Он выглянул в окно. Оказалось, он уснул и проспал весь вечер: солнце садилось за лес, и на город опускалась ночь.

Условный стук повторился, и Сигмон заторопился к двери, удивившись, что лавочник все-таки вернулся. На это он не рассчитывал.

Но это действительно был Виуд. Он ловко скользнул в приоткрытую таном дверь и тут же ухватил его за рукав.

— Господин Сигмон, — прошептал он, — нам нужно идти!

— Вы принесли воды?

— Потом, вода — потом. Сейчас надо торопиться.

— Что случилось?

Сигмон вырвал рукав из цепких пальцев лавочника и закрыл дверь. Потом обернулся к Виуду. Тот стоял у стены и дрожал, словно подцепил лихорадку.

— Что там, на улице? — спросил шепотом Сигмон. — Нас ищут?

— Нет. — Лавочник замотал головой. — Нет. Но очень удобный момент.

— Виуд! Говорите толком, что происходит?

— Все ищут вампира. Маги мечутся по городу, пытаясь разыскать его до наступления темноты. Сейчас они все заняты, им не до нас. Надо быстрее бежать из города, пока не наступила ночь. Скоро маги поймут, что вампир пропал, и возьмутся за нас.

— Понимаю, — кивнул Сигмон. — А что городская стража?

— Бегают следом за магами. Ищут всех, кто прячется от солнца. Они не знают, что упырь подох. Но, как наступит темнота, они начнут хватать всех подряд. Господин Сигмон, нам надо бежать!

— Хорошо, — решился ла Тойя, понимая, что более удобного случая не представится. — Куда идем?

— На улицу. Потом к южным воротам. Они перекрыты, но их караулит знакомый стражник, он нас выпустит.

— К южным? — удивился Сигмон. — Но в таком случае нам нужно будет пройти мимо казарм. Не лучше ли пойти к восточным воротам? Это, конечно, дальше, но, на мой взгляд, безопаснее.

— Нет, нет! Они не ждут нас у казарм, думают мы не посмеем. И у восточных ворот нет моего знакомого.

— И в самом деле, — согласился Сигмон, уди вившись сметливости лавочника. — В таком случае идем.

Виуд тотчас распахнул дверь чердака и выскочи, на площадку. Сигмон замешкался, опасаясь, как бь жильцы дома не перехватили незваных гостей на лестнице.

— Быстрее, — выпалил лавочник. — Тут никого и нет.

И, не дожидаясь ответа, он бросился вниз по лестнице. Сигмон пошел следом, настороженно поглядывая по сторонам, но его опасения оказались напрасны. Лестница была пуста, за дверями — тихо Верно, жители, напуганные облавами, предпочитали в такое неспокойное время сидеть дома.

— Быстрее, господин Сигмон! — крикнул Виуд «нижней площадки. — На улице темнеет, поторопитесь!

Решившись, тан бросился вниз, перепрыгивав через несколько ступенек за раз. Виуд бежал впереди, и тан слышал, как его каблуки выбивают из лестницы барабанную дробь. Сигмон мчался следом: надеясь на то, что никому из жильцов не придет е голову высунуться и посмотреть, что там за шум на лестнице.

На последнем пролете он замешкался, оступился и чуть не упал. Впереди хлопнула дверь — Виуд вылетел на улицу. Тан, побоявшись, что лавочник бросит его, бросился следом.

Они ждали его у самого выхода, в темноте. Уже коснувшись медной ручки двери, тан их почуял, но не успел ничего сделать. На него набросились сразу с двух сторон, крепкие руки ухватили за плечи, пригнули к полу, зашарили по телу, пытаясь нащупать меч. Вскрикнув, Сигмон распрямился, стряхивая с себя стражников. Он понял, что Виуд предал его и завел в ловушку. Ярость полыхнула в груди костром, и тан зарычал — низко и гулко, как зверь.

В горло вцепились крепкие ладони, умело и точно, но Сигмон отодрал их от себя, рванул вниз, с силой, до хруста. В темноте завыли от боли, тяжелая туша шлепнулась на пол, и тут же Сигмона бросило вперед — в спину сильно ударили. Новая кожа не подвела — он даже не почувствовал боли. Развернувшись, он обхватил второго стражника, легко поднял его и бросил в дверь.

Деревянные створки с треском вылетели наружу, и в лицо Сигмону плеснулся вечерний свет. Он бросился в закатные лучи солнца, надеясь вырваться из тесного подъезда, обернувшегося ловушкой, но споткнулся о тело стражника. Кубарем тан скатился по ступеням крыльца, вскочил на ноги и увидел, что путь к свободе закрыт: у крыльца его ждали еще трое. Сигмон подался назад, выхватил из-под плаща меч. Клинок вспыхнул в лучах закатного солнца, но сверху упала прочнейшая охотничья сеть, рассчитанная на дикого зверя. Тан запутался в ней, взмахнул руками, пытаясь вырваться… Один из стражников ударил его древком копья по руке и выбил меч. Потом копьем же подсек ему ноги, и Сигмон упал на брусчатку. Заворочался, завозился, вцепившись руками в сеть.

— Господин десятник, — взвился знакомый голос. — Это я! Не забудьте, это я его привел!

— Виуд! — крикнул тан. — Негодяй!

В голове помутилось. Звериная ярость хлестнула изнутри, заставила завыть диким зверем. Подчиняясь злости, Сигмон рванул сеть, и она поддалась, затрещала, уступая силе рычавшего чудовища. Казалось, еще миг — и сеть расползется в руках как кусок гнилой ткани.

Удар по голове заставил Сигмона откинуться на спину. Перед глазами поплыли разноцветные круги, и руки разом ослабели. И все же понадобился второй удар, когда тан заворочался и попытался встать, срывая с себя остатки сети.

Второй удар выбил из него сознание, и тан закрыл глаза даже раньше, чем повалился на холодные камни мостовой.

* * *

Боли не было. Кружилась голова, перед глазами вращались зеленые круги, но боли не было. Нужно только вернуться назад. Пусть мир померк, но он еще здесь, рядом, стоит только руку протянуть. Остается только вернуться, открыть глаза…

Первыми из темноты появились сапоги. Начищенные до блеска, подкованные железом, чуть поношенные, но все еще крепкие. Потом рядом появилась еще одна пара. Рывком вернулся окружающий мир, и Сигмон понял, что все еще лежит на брусчатке у ног городских стражников. Представив, как подкованные сапоги впиваются в бок, он прикрыл глаза, сделал вид, что все еще без сознания.

Оказалось, что это не так просто. Еще кипела в жилах кровь, еще хотелось вскочить на ноги, ринуться в незаконченную схватку и взять реванш. Расшвырять охрану, вытрясти душу из десятника и оторвать голову Виуду. Обязательно оторвать. Он вытащил этого предателя из темницы, из-за него прогнал Риго на верную смерть, а этот презренный торгаш… Виконт был прав. Следовало сразу отрубить лавочнику голову и на том успокоиться. Но не сейчас. Не сейчас.

Сжав веки, Сигмон постарался усмирить дыхание. Сейчас нужно затаиться и ждать, когда выпадет новый шанс. Только бы удача еще раз, один-единственный раз, улыбнулась ему. И тогда не будет никаких ошибок. Никакого доверия. Никому.

Прислушиваясь к разговорам над головой, Сигмон старался унять ярость и загнать поглубже зверя, жаждущего крови. Если он не сглупит, все пойдет как надо. Ведь надежда на освобождение оставалась — стражники не собирались тащить его в темницу. Из их разговоров Сигмон понял, что, следуя приказу, они ждали мага. Но тот все не шел. Сигмон знал, что маги ищут виконта и вряд ли ради тана оставят охоту на вампира: сумерки опускались на город плотным покрывалом, и беззащитная жертва должна была вот-вот превратиться в охотника. Маги не знают, что де Сальва погиб и не успокоятся, пока не прочешут весь Вент. Если маг так и не появится, у Сигмона будет хороший шанс освободиться.

Но десятник оказался сообразительней подчиненных. Он тоже понял, что мага можно дожидаться до самого утра. И когда разговоры превратились в перебранку, он не выдержал.

— Все! — гаркнул десятник, оборвав споры. — Больше ждать нельзя. Вяжите тварюгу — и марш за мной.

— Может, еще подождем? Ночь на дворе, вампир где-то бродит. Лучше бы дождаться господина Мага…

— Что, сопляк, обделался? Смени штаны. Мага Мы не дождемся, это ясно. Давайте, сукины дети, начинайте. И заткните этого недоноска!

Всхлипывания лавочника закончились воплем: один из стражников отвесил ему звонкую оплеуху, Сигмон затаил дыхание, готовясь использовать удобный момент, но напрасно. Его ухватили сразу пятеро. Приподняли, посадили, сдернули сеть — и все ловко, споро, показывая, что такое им не в новинку. Тан не удержался и открыл глаза. Прямо перед ним возвышался десятник городской стражи и внимательно рассматривал свою добычу.

— Во! — сказал он, заметив, что пленник открыл глаза. — Очухался, гад! Ну-ка приголубьте его, чтоб не дергался в дороге.

Сигмон сжался в комок, и тотчас сапоги — те самые, подкованные — пошли в ход. Били умело и сильно, вышибая дух, до темени в глазах. Тан, прошедший не одну драку в казарме, знал в этом толк. Он понимал, что, если бы не шкура чудовища, ему и ребра бы сломали, и нутро отбили. Но проклятая шкура держалась хорошо, и сейчас Сигмон был только рад своему уродству. Но ему достался десяток крепких пинков — не больше. Солдаты торопились, им тоже не хотелось бродить в темноте, зная, что вампир на свободе.

Когда тан закатил глаза и обмяк, его подняли и накинули на шею петлю. Сигмон захрипел — веревку затянули и привязали к рукам, скрученным за спиной. Потом рывком поставили на ноги, и он не смог даже стоять прямо, приходилось прогибаться назад, чтобы петля на шее не затянулась окончательно. Пытаясь глотнуть воздуха, он дернулся, зашатался, и тотчас двое дюжих стражников подхватили его под руки.

— Куда его? В полк?

— Как бы не так, — отозвался десятник. — Возвращаемся в магистрат. Порадуем папу.

— Господин Мартем! Это ж, считай, через полгорода тащиться. А тут до казармы рукой подать!

— В магистрат, я сказал. Воякам давно пора преподать урок. Они оборотня упустили, а мы поймали. И правильно: наше дело — за порядком следить, а воякам — лишь бы все по кабакам и борделям шастать.

— Десятник…

— Заткни хавло, Барк. Дубоголовые один раз упустили беглецов, нечего давать им второй шанс. За мной, шагом марш!

Мартем развернулся и, чеканя шаг, пошел прочь со двора. Повинуясь его приказу, стражи потащили Сигмона следом. Один из них сквозь зубы пожелал начальству неспокойной личной жизни, но очень тихо. Десятник был рядом. Шел он быстро, уверенно, строго посматривая по сторонам, проверяя, все ли в порядке. В руках он держал меч Сигмона и небрежно помахивал им в такт шагам.

Тан, еле передвигавший ноги, отставал. Он получил в бок ощутимый удар кулаком, но быстрее не пошел — просто не смог. Двое стражников с короткими тяжелыми копьями обогнали его конвоиров и пошли за десятником. У одного из них на плече висела сеть, та самая. Конвоиры Сигмона, выругавшись, потащили тана вперед, да так, что он едва касался ногами земли. Судя по приглушенным стенаниям, доносившимся из-за спины, Виуда вели следом. Слушая его хныканье, тан со злорадством Думал, что тому тоже приходится несладко.

Семеро вооруженных человек. Много. Очень много для тана ла Тойя. А для бывшего курьера, отмеченного знаком чудовища? Тан пошевелил руками, и веревка впилась в горло. Но если развести руки в стороны… Он мог бы разорвать путы, чувствовал — сил хватит. Но пока он будет возиться, стражники накинутся на него скопом, набросят сеть и снова скрутят. Вот если бы их отвлекли хотя бы на минуту!

Тан бросил косой взгляд в сторону. Никого. Улицы словно вымерли. С наступлением темноты горожане, напуганные облавами и слухами о вампире забились в дома. Сигмон, кося, как заяц, осмотрелся и подумал, что это очень некстати. Если бы конвоиры отвлеклись на что-нибудь, хоть на торговца хоть на воришку, тогда бы у него был шанс. Пуст отвлекутся не все, хотя бы те трое, что шли первыми, — десятник и два стражника. Тогда бы он по пытался освободиться. Точно попытался.

Чуть не свернув шею, он взглянул назад — еще двое волокли Виуда. Далеко. Они не успеют достать оружие, если все сделать быстро. Лавочнику всего лишь связали руки за спиной, но он не переставал, стонать так, словно это его отлупили подкованными сапогами. Конвоиры, раздраженные ношей, переругивались и не обращали внимания на остальных. Нужно немного везения. Немного, чуть-чуть крохотную капельку везения… Сигмон прикры. глаза, чувствуя, как внутри просыпается зверь. Предатель Виуд. Гибель Риго. Два мага. Демон. Фаомар… Сейчас…

— Стой! — крикнул десятник, и тан резко выдохнул.

Мартем оглянулся, посмотрел в темное покрывало неба, на первые яркие звезды и сплюнул на брусчатку.

— Сворачиваем к Цветочной.

— Господин десятник!

— Так быстрее выйдет. Коротким путем быстрее доберемся. Ночь на дворе, вампир где-то шляется… Нечего дразнить судьбу.

— Господин Мартем! Это ж закоулки сплошные чисто кишка! Там, поди, Косой со своими ребятам! сидит, караулит, кого бы пырнуть ножичком.

Глухой шлепок оборвал жалобы. Десятник, отвесивший зуботычину подчиненному, выругался, помянув и семью нытика, и его далеких предков, и всех магов заодно. Отведя душу, Мартем велел немедленно сворачивать. Больше никто не осмелился ему перечить.

С двух сторон возвышались каменные стены домов — глухие, без окон. Переулок оказался узким, и тан этому только обрадовался: в тесноте стражникам придется нелегко — ни размахнуться как следует, ни накинуться скопом. Сигмон попытался оглянуться и сразу получил по ребрам.

— Не дергайся, падаль, — рыкнул один из конвоиров.

Тан расслабился, замедлил шаг. Пусть стражники думают, что он едва дышит, что еще не пришел в себя. Еще десяток шагов. Еще пару…

В переулке не было фонарей, и темнота разлилась по нему густыми чернилами. Десятник, шедший первым, ругался в полный голос. Похоже, он пожалел о том, что выбрал короткую дорогу, но поворачивать было поздно. Сигмон ухмыльнулся: он в этой темени видел лучше, чем люди.

Он нащупал пальцами веревки и приготовился. Решил, что более удобного случая не представится. Слушая сопение конвоиров, он считал шаги — десяток, второй… На третьем десятке он сделал вид, что споткнулся, и остановился, повиснув на руках стражников. Десятник и его спутники прошли вперед, их фигуры почти растворились в темноте. Под брань конвоиров Сигмон сжал зубы, вдохнул и — забыл выдохнуть: из непроглядной тьмы на десятника упала крылатая тень.

Мартем и вскрикнуть не успел — мигом очутился на земле, вместе с провожатыми. Теперь на брусчатке возилось многоглавое чудовище, громко сопя, крича и ругаясь на три голоса. Конвоиры Сигмона бросили пленника на землю и, хватаясь за мечи, завопили дурными голосами. Ла Тойя понял, что лучшего момента для побега не представится, и рванул веревку. Больно резануло горло, он захрипел, но путы поддались и порвались, как гнилые нитки. Тан откатился в сторону и вскочил на ноги, готовясь драться. Но его конвоиры, даже не посмотрев на пленника, бросились выручать десятника и присоединились к свалке посреди улицы. Можно было бежать, но путь к отступлению закрывали еще двое — те, что тащили Виуда. Увидев, что тан освободился от пут, они бросили лавочника на землю и обнажили клинки.

Сигмон попятился, лезть с голыми руками на мечи не хотелось. Он упустил удобный момент для атаки, и стражники бросились к нему сами. Тан оттолкнулся от стены и кинулся им под ноги. Он прокатился по мостовой, сшиб обоих и вскочил, намереваясь задать стрекача, но один из стражников вцепился в сапог, потянул на себя, и тан упал на землю. Он дернул ногой, но вырваться не смог — держали крепко, хватали уже за колено… Извернувшись, Сигмон со всей силы ударил сапогом в усатое лицо. Руки разжались, и стражник с воплем откинулся в сторону. Сигмон попытался встать, но на него налетел второй, тот, что успел подняться. Не церемонясь, он вскинул меч и сделал выпад, метя в сердце.

Удар был силен, тан откинулся на спину и вскрикнул, хотя и не почувствовал боли. Стражник замахнулся вновь, но Сигмон зацепил носком сапога его ногу, дернул и опрокинул на брусчатку. Ухватил за горло и перевернулся, подминая жертву, но сразу получил удар кинжалом в бок. Потом еще один. Тогда он дернул сильнее, шея хрустнула, и стражник обмяк.

Сигмон встал на колени и оглянулся. На камнях осталось три тела: два стражника и Виуд, обмерший от страха. Впереди, в темном переулке, продолжалась схватка — стражи пытались достать мечами темную фигуру в длинном плаще, метавшуюся от стены к стене. Изломанное тело десятника раскинулось на камнях, и по нему топтались подкованные сапоги.

Сигмон, возблагодарив про себя ночного безумца, свалившегося с небес на голову врагам, отвернулся. Прижимаясь к стене, он двинулся к выходу из переулка и сделал целых три шага, прежде чем вспомнил, что именно ему напоминает бесшумный танец неожиданного спасителя.

Резко обернувшись, он сплюнул на мостовую и выругался. Ошибки быть не могло: там, в центре схватки, средь блеска клинков танцевал Риго де Сальва. Тан не видел его лица, было слишком темно, но узнал легкость движений и черный поношенный плащ. И это безумие он тоже узнал. Только вампир мог наброситься на пятерых вооруженных стражников и остаться в живых. Вампир, вернувшийся, чтобы помочь другу, предавшему его.

— Быть не может, — пробормотал Сигмон. — Риго…

Очнувшись, он побежал обратно. Перепрыгнул через В иуда, на ходу подхватил с мостовой один из оброненных мечей. Рукоять легла в ладонь, и тан почувствовал, как к нему возвращается уверенность и — гнев. В его руке снова клинок, впереди — враги, и другу нужна помощь.

Он двигался ничуть не медленней виконта, и стражники ничего не замечали, пока он не очутился прямо у них за спинами. Один, почувствовав неладное, обернулся и еле успел отбить выпад Сигмона. Заскрежетала сталь, и стражник отчаянно закричал. Больше он не успел ничего сделать: тан был сильнее и быстрее. Он легко отбил в сторону клинок противника и проткнул его насквозь — спокойно и легко, как повар протыкает ножом тушу свиньи.

— Бегите, тан! — раздался знакомый голос. — Я их задержу!

— Любезность за любезность, виконт! — откликнулся Сигмон, отбивая выпад. — Я — с вами.

Увернувшись от очередного удара, вампир захохотал. Черной молнией он нырнул под руку стражника, очутился у того за спиной и одним рывком свернул ему шею. Стоящий рядом отшатнулся, и тан одним выпадом уложил его рядом с первым. Последний страж завопил во все горло и бросился прочь, топоча по переулку подкованными сапогами. Виконт метнулся следом, намереваясь прикончить и его, но тан успел ухватить его за полу плаща.

— Не надо, — сказал он. — Пусть бежит.

Де Сальва обернулся и отвесил тану низкий церемонный поклон. Плащ, разрезанный в десятке мест, встопорщился лоскутами, и вампир стал похож на взъерошенную ворону.

— К вашим услугам, тан.

— Риго!

Сигмон подошел к вампиру и обнял его, как старого друга. Тот снова рассмеялся и похлопал друга по спине.

— Не знаю, как и благодарить, — сказал Сигмон. — И это после всего, что я натворил.

— Пустяки, тан. Не нужно благодарностей. Мы оба на свободе — и теперь…

Запнувшись, вампир встрепенулся, как охотничья собака, почуявшая дичь, и вывернулся из объятий тана.

— Что я слышу? — бросил он. — Не верю ушам! Виконт подхватил с земли меч и растворился в темноте так быстро, что Сигмон даже не успел спросить, что случилось. Он пошел следом, но из темноты раздался пронзительный крик, тут же оборвавшийся.

Виуд. Сигмон прикрыл глаза и привалился спиной к стене. Зверь, заставлявший бурлить гневом кровь, ушел. Волной накатила усталость, Сигмон опустился на мостовую и выронил меч. Все тело ломило, страшно болело пережатое веревкой горло. Даже новая шкура чесалась, словно ее исхлестали крапивой. Тан чувствовал себя разбитым и постаревшим на добрый десяток лет. Ярость отступила, и холодный рассудок подсказал Сигмону, что он натворил. Тан опустил взгляд на исцарапанные ладони, забрызганные кровью. Кровью людей, таких же, как он сам… Нет. Кровью настоящих людей.

Вжимаясь спиной в стену, он рассматривал окровавленные ладони так, как будто видел их впервые. Гулкие шаги заставили его оторваться от страшного зрелища и поднять голову. Из темноты вынырнул Риго. Он улыбался, и длинные клыки впивались в подбородок. Черный плащ, иссеченный клинками, развевался за спиной, как крылья летучей мыши. В одной руке виконт держал меч. В другой — что-то большое, круглое. Сигмон отвел взгляд.

Когда вампир подошел ближе, тан, не поднимая глаз, тихо спросил:

— Зачем ты вернулся?

— Обидный вопрос, любезный тан. Вы, пожалуй, задели мою честь.

— Риго!

— Я шучу, Сигмон. Просто не мог оставить тебя в лапах смердов. Ты помог мне бежать. Я помог бежать тебе. Все по законам чести. Если бы не ты, еще неизвестно, удался бы побег или нет. Пробиваться сквозь строй солдат — малое удовольствие, даже для меня.

— Но потом я прогнал тебя! Отправил на верную смерть, угрожая мечом!

— Не скажу, что это было приятно. Но я знал, что не погибну.

— Как? На улице уже настал день.

— Не день — всего лишь раннее утро. Я знаю предел своих сил и был уверен, что выживу.

— И все же, Риго, почему ты вернулся? Ты мог просто уйти, наши дороги разошлись, и для тебя все закончилось. Но ты ведь остался, чтобы посмотреть, чем кончится дело. Почему?

— Я знал, что Виуд тебя предаст. Это у него на лбу было написано — крупными буквами. К сожалению, мне хорошо знаком этот тип людей.

Сигмон поднял голову и взглянул прямо в глаза вампиру. В черных бездонных глазах тлел насмешливый огонек.

— Это потому, что я, — Сигмон запнулся, — чудовище? Такое же, как ты?

Виконт удивленно вскинул брови. Потом засмеялся в полный голос, запрокинул голову, выпуская веселье в ночное небо. Потом резко оборвал смех и взглянул на Сигмона. Тан отшатнулся: на него смотрело лицо вампира: длинные клыки до подбородка, глаза, горящие алым огнем, серая потрескавшаяся кожа.

— Это я, — чудовище, — прорычал виконт. — А ты — человек с толстой шкурой. Наивный и доверчивый юнец, вбивший себе в голову, что он не такой, как все.

— Я просто не похож на тебя, но тоже не человек. И я…

— Ты хоть раз задумывался о том, что делает чудовище чудовищем?

Риго подался вперед и сунул тану под нос отрубленную голову лавочника. Сигмон увидел закатившиеся глаза, слипшиеся от крови волосы, и зажал рукой рот, борясь с подступившим к горлу комком.

— Ты знаешь, почему его держали в военной тюрьме?

— Нет.

— Когда я следил за стражниками, то подслушал очень интересный разговор. Я подозревал нечто подобное, но правда оказалась даже хуже моих подозрений. Наш скромный лавочник был Вентским Душегубом. Его не зря держали рядом с нами. За последний месяц Виуд убил три десятка человек — по одному на каждый вечер. И никто не знает, скольких он убил раньше.

— О небо! Риго, это правда?

— Чистая правда. И знаешь, почему он убивал? Ему это нравилось. Просто нравилось.

— Лавочник — убийца?

— Смотри. Нет, не отворачивайся, смотри! Никаких клыков, никаких отметин… Я пью кровь раз в месяц, в ночь полной луны, чтобы сохранить силы, и моя жертва даже не всегда умирает. Так нужно, иначе от нестерпимой жажды я впаду в бешенство и учиню кровавую резню. Возможно, умру я, возможно, сотни людей. Одна жизнь в месяц. И то не всегда, порой мне удается сдерживаться. Но я, как обычно говорят, упырь. Это в моей природе, это мое проклятье. Так кто из нас чудовище?

— Я не знаю, — пробормотал Сигмон. — Он, наверно, просто сумасшедший.

— Просто? Ты знаешь, сколько в городе швали? Грабители, душегубы, насильники и прочий сброд. Сверяю тебя, за год они убивают намного больше людей, чем я или мои братья. Намного больше.

— Но дело не в числе! И убийство одного — Убийство!

— Верно. Но я не могу не убивать. Такова моя природа. У меня нет выбора. У них есть. Но они убивают.

— Но Риго! Это совсем не то!

— Смотри на эту падаль. Пятеро из его жертв — девочки лет десяти. Ему нравилось, понимаешь?

Виконт швырнул голову Сигмону. Тот поймал ее, вскинул и отбросил в сторону.

— Чудовище, — презрительно протянул вампир. — Ты просто человек с отметиной, не более чудовищной, чем шестой палец на руке. Добряк, освободивший сумасшедшего убийцу. Тебе далеко даже до меня, а уж до него тебе как до серых гор.

— Но почему! Почему ты вернулся за мной! Ведь, по-твоему, я просто человек!

— Позвольте заметить, любезный тан, что вы — настоящий болван. Еще немного — и действительно обижусь. Я помог тебе по дружбе. Не потому, что вижу в тебе кровную родню, а потому, что ты — это ты. Сигмон ла Тойя — человек, который мне помог.

Сигмон опустил глаза. Виконт замолчал, и стало слышно, как где-то далеко, в начале переулка, закричали. Сначала один человек, потом десяток сразу. Кажется, сбежавший стражник наткнулся на один из патрулей и теперь возвращался к месту сражения с подкреплением. Риго вскинул голову, прислушался и поднял меч.

— Знаешь, — тихо сказал Сигмон. — Я тут вспомнил… Несколько месяцев назад, когда я еще был курьером, у нашего офицера — капитана Белмонта, — пропала дочь. Маленькая Катаржина. Ей было десять лет. Хорошо ее помню, гувернантка часто приводила ее в штаб к отцу. Это было не по правилам, но на эти визиты все смотрели сквозь пальцы. Ее все любили. Когда Катаржина пропала, капитан поднял на ноги полковую разведку. Они никого не нашли.

— Я не помню… — сказал виконт, но Сигмон знаком велел ему замолчать.

Он распрямился, поднялся на ноги. Сплюнул на холодные камни, а потом со всей силы пнул голову предателя. Она взлетела в воздух, глухо шлепнула в стену и ускакала в темноту, как детский мяч. Тан молча нагнулся, вытащил из-под тела десятника свой меч и сунул его за пояс.

— Ну, наконец-то, — выдохнул виконт.

— Спасибо, Риго, — отозвался тан.

— За что?

— За все. За то, что вернулся, за то, что поговорил со мной…

Из темноты доносился топот подкованных сапог и гневная брань. Судя по звукам, к месту схватки спешил целый отряд. Похоже, стражники разозлились не на шутку и собирались жестоко отомстить за своих сослуживцев.

— Надо уходить, Сигмон.

— Верно. Пора расставаться. Прощай, Риго. Ты ведь остаешься, верно?

— Мне нравится этот город, я к нему привык. Так что да, остаюсь, хотя некоторое время в нем будет не очень уютно. А куда собрался ты?

— Терния.

— Изрядно. Но зачем?

— Тоже подслушал один разговор. — Тан улыбнулся. — Говорят, в библиотеке Гернийского университета есть один интересный свиток. Маг по имени Леггер исследовал человека, очень похожего на Меня, и подробно записал наблюдения.

— Думаешь, что найдешь эти записи?

— Точно так. Быть может, это поможет избавиться от проклятого клейма.

— Сигмон! Ты так ничего и не понял.

— Понял, Риго, все понял. Но клеймо остается клеймом, и я не человек, что бы ты ни говорил. Я не могу с этим смириться.

— Помни о выборе, Сигмон. У меня его нет, у тебя есть. И пока он остается, ты — человек.

— Я так решил.

Вампир покачал головой. Теперь он снова выглядел, как городской щеголь: клыки пропали, из глаз исчез красный огонек, а лицо стало чистым и гладким. Хоть сейчас позируй художнику для семейного портрета. Перед Сигмоном снова стоял виконт Риго де Сальва.

— Тогда прощай, — прошептал он. — Пусть тебе сопутствует удача. Думаю, она тебе понадобится. И если пойдешь через графство Дарелен — будь осторожен. Там опасно.

Сигмон кивнул, шагнул к вампиру, и они обнялись на прощание, как старые друзья. Потом тан хлопнул вампира по плечу, развернулся и бросился прочь, подальше от трупов, смерти, стражников и самого себя.

Де Сальва посмотрел ему вслед, вздохнул и покачал головой. Обернувшись, он прислушался и недовольно поморщился. Стража приближалась: уже была слышна брань, да так отчетливо, что можно было разобрать каждое слово. Виконт быстро опустился на колени, срезал кошельки у мертвых стражников, выпрямился. Окинув на прощание долгим взглядом место сражения, он хмыкнул и прыгнул на стену. Вцепившись в каменную кладку, он ловко, как ящерица, скользнул вверх и растворился в темноте.

На улице остались только мертвые тела стражников и отрезанная голова, сверкавшая белками закатившихся глаз. Голова обыкновенного чудовища по имени Виуд.

ГЛАВА 3

ОКО ЗА ОКО

Своим величественным видом лес напоминал о том. что в этих краях человек всего лишь гость. Лес не выглядел жалким остатком воинства, оставшимся в окружении городов. Нет. Он выглядел как основная армия — мощная, многочисленная и воинственная. Это не ручеек в степи, это море, разделяющее островки цивилизации. И даже здесь, на самом краю городка, у стен людских домов чувствовалось: они ненадолго. Лес — навсегда.

Толстые стволы стояли так плотно, что напоминали забор. Нижние ветви — высохшие, ломкие: широкие кроны скрывают их от живительного света. Но кусты: и лещина, и боярышник, и дикая малина, и еще пес знает что, — плотно окутывали подножия лесных великанов. Все вместе походило на изгородь, неприступную и крепкую, словно выращенную нарочно. Казалось, что ею лес отгородился от людей, которые осмелились поселиться в двух шагах от его зеленых великанов.

Сигмон не уставал удивляться этому краю. Уже два дня он провел в Сагеме — маленьком приграничном городке, что вырос на краю восточных лесов, — и все изумлялся тому, как уцелел непроходимый лес рядом с людьми. Конечно, где-то его вырубают, где-то жгут, но для зеленого великана это лишь комариные укусы. Даже тут, в двух шагах от города, лес стоял стеной, а уж чуть дальше начиналась непроходимая чаща. В этом и заключалась особая прелесть Сагема.

Вот и сейчас, орошая лишней влагой заднюю стену таверны, тан краем глаза косил в сторону деревьев. Темные провалы в кустах навевали дурные Мысли, казалось, лес следит за одиноким человеком, посмевшим подойти слишком близко к его владениям. Казалось, вот-вот из кустов выпрыгнет чудище. Завоет, запрыгнет, закогтит. И утащит в чащу. Сигмону стало немного не по себе, и он поторопился. Завязав тесемки на штанах, тан бросил последний взгляд на зеленый строй великанов и побрел обратно к входу в таверну.

Сагему лучше всего подходило название городок: не большой, но и не маленький, не шумный, но и не заброшенный. Серединка на половинку, уже не поселок, но еще и не город. Именно — городок, провинциальный и скучный до зевоты, где обитатели живут тем, что дает лес. Дичью, ягодой, травами, корабельной древесиной и досками. А главное — контрабандой, что приносит немалый доход. И все потому, что за лесом, на том берегу зеленого моря, лежит свободное графство Дарелен, крохотный, но независимый сосед королевства Ривастан. Независимый как раз потому, что отделен от большого соседа непроходимыми лесами. Через них нельзя тайно провести войско — заблудишься. И быстрый открытый бросок армии тоже не получится. Дарелен надежно защищен от соседей лесами, прозванными Темными за вечный полумрак, что царит в их нетронутых дебрях. И за то, что там, по слухам. до сих пор водятся чудовищные твари, что не осмеливались показаться на свет последние три сотни лет. Были, конечно, и тореные тропы, и даже дороги — без этого никак. Но дороги те невелики — два воза разъедутся, и только. По ним и шли обозы с товаром — и туда, и оттуда. Дороги были безопасны. И все же и с той, и с другой стороны хватало шальных удальцов, что рисковали жизнью ради прибыли. В обход таможен контрабандисты таскали золото, драгоценные камни, зелья и магические артефакты — как поддельные, так и настоящие. То есть вещи дорогие, но маленькие, что свободно поместятся в карман или наплечную суму. И жили контрабандисты долго и счастливо на заработанные барыши. Если, конечно, возвращались из Темных Лесов.

Вернувшись за стол, Сигмон вновь заказал пива и продолжил ужин, размышляя о Сагеме и контрабандистах. Он многое узнал о них за те два дня, что провел в таверне. Ведь в этом и заключался его интерес: порой они брались проводить на ту сторону человека, что не хотел встречаться со стражей в городе Ташаве. Именно через него шла официальная дорога, связывающая графство Дарелен и королевство Ривастан, именно по ней везли товары. В городе располагались таможни и пограничные кордоны, с которыми так не хотели встречаться отдельные личности. Вот и Сигмон не хотел.

Но удача не спешила улыбаться беглецу. Настоящих контрабандистов он еще не встретил, а те темные людишки, что за громадные суммы обещали провести сквозь лес, скорее всего не довели бы и до ближайшей поляны. Это было видно по их наглым толстым мордам и по гладким пухлым рукам, не Державшим отродясь ничего, кроме кошельков. Чужих кошельков.

Но тан не отчаивался, он знал, что рано или поздно к нему подойдет тот, кто нужен. Пока контрабандисты присматриваются к нему, решают, не подсадная ли утка, не стражник ли. И лишь когда убедятся, что все чисто, подойдут сами. Тан был в этом уверен и беспокоился лишь о своих скудных запасах наличности.

Деньги у Сигмона еще оставались, но не так чтобы много. В кошельке звенит медь, ее хватит на пару скромных обедов. Еще припрятан золотой, но он — контрабандистам, в уплату прохода через лес.

Достав кошель, заботливо припрятанный на груди, тан заглянул в него, окинул мрачным взглядом остатки медного воинства и все же заказал еще пива. Хорошо, хоть одежда есть, в дороге не замерзнешь. Но о ней тан старался не думать. Если бы ему еще полгода назад сказали, что тан ла Тойя, курьер второго Вентского полка, станет грабить прохожих на большой дороге, то такой наглец всенепременно получил бы по зубам. Но судьба, эта вздорная особа, склонная к дурным шуткам, распорядилась по-своему.

После побега из Вента, после расставания с Рига де Сальва он отправился прочь из города почти нагишом: в разорванной рубахе, драных портках и в плаще, что после схватки со стражниками больше напоминал разодранную простыню. Не прошло и часа, как он промерз до костей. Щелкая зубами от ночного холода, трясясь как в лихорадке, тан пробирался через лес, стараясь держаться подальше от людей. И жалел о том, что чужая шкура не затянула все тело. Да, там где она росла, холода он не чувствовал. Но все, что оказалось вне, нещадно мерзло. А вне ее очутилось много ценного для человека, включая и голову, и ноги, и все, что к ним прилагается. К утру, когда природа напомнила, что осень — не самое теплое время года, Сигмон понял: выбор невелик. Либо он раздобудет одежду, либо вскоре сляжет с горячкой посреди сырого леса.

Одежда нашлась к вечеру. Подгулявший селянин возвращался из Вента к себе в деревню и опрометчиво отправился в путь один. На телеге. Увидев беглеца в драной рубахе и с мечом наголо, он испугался, да так, что начал икать. Тан велел ему раздеваться, надеясь, что никто и никогда не узнает о его поступке.

Это было ужасно. Жалуясь на тяжелую судьбу, со стонами и причитаниями, крестьянин разоблачился. Он скулил и юлил, не желая лишаться добра. Сначала молчал и лишь трясся от страха за свою душонку, но, сообразив, что ночной гость не душегуб, а всего лишь грабитель, принялся ныть и жаловаться..

Тан, забирая одежду, был отвратителен сам себе. Эта мерзкая сцена ничуть не напоминала древние баллады о благородных грабителях, которые Сигмой читал в детстве. В них поджарые красавцы легко и непринужденно, с шутками и прибаутками изымали чужое добро. В жизни все оказалось гадко, низко и омерзительно. В конце концов тан подхватил одежду и, не вынеся жалобных стенаний, опрометью бросился в лес. Вслед ему неслась мужицкая брань вперемешку с завываниями. Тан же позорно бежал с места преступления, не останавливаясь и даже не решаясь надеть ворованную одежду. Он заставил себя сделать это только под утро, когда продрог так, что зуб на зуб не попадал. И все же легче не стало. Совесть жгла его изнутри почище горячки, и то, что ему сделалось наконец тепло, ничуть не успокаивало. Тан пообещал себе, что больше никогда не станет заниматься этим черным делом. Решил, что заработает денег честным путем, пусть ради этого и придется выйти к людям. Но судьба опять Распорядилась по-своему. Деньги нашли его сами.

Через пару дней, окончательно убедившись в том, что ягоды и коренья не заменят свиной поджарки с капустой, он решил выйти из леса. Сигмон немного заплутал, хоть и держал путь по звездам. Места были незнакомые, но все же он умудрился выбрести на дорогу, а потом и к деревне.

Но тан не успел к ней подойти. Из вечерних сумерек навстречу ему вышли трое — с дубинами и Древним луком. Тан, помня о том, что и сам недавно побывал в шкуре грабителя, попытался решить дело миром, но не вышло. Они и разговаривать не стали. После того как Сигмон отбил клинком первую стрелу, разбойники не отступили, а бросились в атаку. Тан попытался срубить дубины, но оказалось, что они окованы железом. В ход пошел и кистень, а вторая стрела попала в ногу…

Потом, склонившись над зарубленными душегубами, Сигмон попытался пробудить в себе чувство вины за содеянное. За убийство людей. Но раненая нога жутко болела, голодный желудок сводило судорогой, и поэтому особых доводов в защиту неудавшихся грабителей тан не нашел. Плюнув на чувство вины, он вывернул карманы покойников, разжился деньгами, прихватил кое-какие мелочи на дорогу — и был таков. В деревню заходить не стал.

Дальше путь прошел гладко: по дороге кормили и поили, пускали на ночлег. Вскоре тан выбрел к Темным Лесам и задумался о том, как пробраться через кордоны. Он не хотел даже близко подходить к стражникам, охранявшим границу, и таможенникам, готовым за мзду продать с потрохами любого, даже родича. Он слышал про контрабандистов раньше, но плохо представлял себе, где их искать. Пришлось осторожно поспрашивать местных, разумеется, не бесплатно. При виде мелкой монеты у крестьян быстро развязывались языки, и вскоре Сигмон прибыл в Сагем, где и сидел уже два дня, без толку тратя деньги и время.

Опустошив огромную кружку пива, тан в сердцах хлопнул ею о стол и потянулся за кувшином. И тотчас, как по волшебству, напротив него, за столом, появился парень с длинными светлыми волосами. Эльф.

* * *

Сигмон никогда не встречал эльфов. Только читал о них в летописях да видел на гравюрах и гобеленах. Три сотни лет назад, после войны рас, эльфы, разгромленные людским войском, ушли далеко на запад, в непроходимые чащи лесов. Конечно, где-то в западных землях их видели. Говорили, что в Элларе — королевстве на самой границе западных лесов — эльфы и люди жили вместе. Но так далеко на восток, в Ривастан, они не заходили.

— Доброго тебе вечера, путник, — сказал эльф и улыбнулся — широко и светло.

Сигмон кивнул, пожирая взглядом нежданного гостя. Тот разительно отличался от других посетителей таверны. Первое, что бросалось в глаза, — роскошные волосы до самых плеч. Белые, с серебряным отливом, они были наполнены мягким сиянием и казались живыми. Лоб у гостя был высокий, гладкий, а глаза — зеленые, как первые листья тополя. Вроде бы эльф походил на подростка, у него были гладкие щеки, не ведавшие бороды, но вокруг глаз залегли морщинки, говорящие, что юность в прошлом.

Тан никак не мог понять, почему на них не обращают внимания. Эльф среди людей! Такого не случалось много веков.

— Желаю приятной трапезы, — продолжал гость мягким, чарующим голосом. — Позволь мне обратиться к тебе?

Тан снова кивнул, бросил взгляд на компанию за соседним столом. Люди по-прежнему не обращали внимания на странного посетителя, словно тот был привычным явлением и забегал в таверну каждый день — пропустить стаканчик пивка. Сигмон снова взглянул на гостя и вдруг понял, что ошибся.

Это был не эльф. Слишком уж у него широкие скулы, тяжелый подбородок и мощные широкие плечи, похожие на человеческие. Наверняка, если встанет, окажется, что ростом он не выше тана. Пожалуй, если бы не волосы, Сигмон принял бы его за обычного деревенского парня. Это — метис, полукровка. Но все же в нем была эльфийская кровь. И не так уж мало.

— Меня зовут Ронэлорэн из рода Феллавэрэ, — представился светловолосый. — Бродячий алхимик и знаток древностей. Я чувствую, что тебе нужны мои услуги, и готов за ничтожно малую плату оказать тебе их.

— Какие услуги? — буркнул тан.

Полуэльф поймал взгляд Сигмона и сразу сник. Сияние волос померкло, и теперь они казались просто седыми. На скулах заиграли желваки — так привычно и человечно.

— Да, — с вызовом сказал светловолосый. — Я полукровка. Квартерон. Но во мне достаточно эльфийской крови, чтобы древние магические рецепты подчинялись мне. Так же по наследству ко мне перешли и знания предков.

Ронэлорэн откинулся на спинку стула и, как бы невзначай, распахнул дорожную куртку. Через всю грудь, наискосок, шла широкая кожаная перевязь. Ее покрывали маленькие длинные карманчики. В них удобно расположились стеклянные флакончики и колбы. Все они оказались разных цветов и походили на драгоценные камни, вшитые в перевязь.

— Чего же ты хочешь? — спросил Сигмон, не понимая, что происходит.

— Я всего лишь хочу помочь, — мягко отозвался Ронэлорэн. — Я вижу, ты владеешь старинным эльфийским мечом. Разумеется, такой доблестный воин, как ты, знает о своем оружии все. Достойный клинок, надо сказать. И все же вижу на его рукояти древние руны забытого языка. Только я могу прочитать их. Только потомку эльфов они откроют свой секрет.

Тан невольно глянул на меч. Сейчас он лежал на скамье, завернутый в грязные тряпки, но приоткрытая рукоять смотрела прямо на гостя, открывая его взору темные узоры, щедро украшавшие и рукоять, и клинок. Сигмон считал, что они для красоты, но раз это руны…

— Позволь мне взглянуть на твой меч, — тихо продолжал алхимик, и в его голосе звучала только мягкость и смиренная просьба. — Я расскажу тебе о нем все.

Сигмон растерялся. Он никак не мог понять, что хочет от него этот полукровка. Тан не звал его за свой столик, не приглашал к беседе, не начинал с ним разговор. Они не друзья и не знакомые, и все же светловолосый потомок эльфов говорил с ним, предлагал свою помощь, просил посмотреть меч. Алхимик вел себя так, словно они давно знакомы или тан сам попросил его об услуге.

Полуэльф протянул руку, и Сигмон, окончательно смешавшись, взял меч с лавки и передал его алхимику. Тот аккуратно принял его и с нежностью, словно распеленывал младенца, освободил клинок от грязных тряпок. Ахнул и принялся разглядывать лезвие, покрытое темным узором.

— Старая работа, — наконец выдохнул он. — В древние времена знали, как нужно делать клинки. И наречие древнее, давно позабытое большинством Родов. К счастью, я отлично его знаю и понимаю, что написано на клинке.

— Что там? — хрипло спросил тан и подался вперед. — Что?

— Тут написано имя клинка. В переводе на общий язык оно будет звучать примерно как Удивляющий. Если точнее, с оттенками, то Удивляющий До Изумления. В нем заключена великая сила, и если пробудить ее, то владельцу клинка не будет равных в бою. Он познает свой меч так же, как свою руку, сроднится с ним навсегда. Клинок станет хозяином, хозяин — клинком, и ни один противник не устоит против такого союза.

— А как это сделать? — спросил Сигмон, зачарованно разглядывая темные узоры, таившие столь глубокий смысл.

— Здесь написано, что клинок должен испить крови владельца. Обязательно. Тогда они и станут единым целым. Держи.

Сигмон принял от алхимика меч и осторожно сжал его в руках, словно коснулся его впервые. Он и понятия не имел, что меч зачарован. Сталь с добавлением эльфийского серебра всегда считалась самой лучшей. И заслуженно — в этом тан уже успел убедиться лично. Он читал старые легенды о зачарованном оружии, но чтобы стать владельцем волшебного меча — о таком тан и помыслить не мог.

Внимательно рассматривая клинок, словно увидел его в первый раз, Сигмон водил пальцем по черным завиткам. Он так увлекся этим, что даже не сразу разобрал, что метис вновь обращается к нему.

— Что? — вскинулся Сигмон.

— Три монеты, — повторил алхимик. — Всего три монеты за мои услуги переводчика. Тебе страшно повезло, что ты меня повстречал. Этот диалект эльфийского языка в Ривастане знаю только я. Так что всего три монеты…

— Конечно, — пробормотал тан.

Не отрывая взгляда от клинка, он достал кошелек, выгреб последние медяки и протянул их алхимику. Тот ловко их принял, рассыпался в благодарностях, достал свой кошель.

Тан тотчас вернулся к мечу. Темные узоры притягивали и манили. И как он раньше не замечал, что в них скрыта древняя сила? Вот оно — настоящее волшебство древних. И, правда, только потомок народа, выковавшего этот клинок, мог разобрать письмена. Ему на самом деле повезло, очень повезло. Но что значило — станут единым целым?

Рука дернулась сама, раньше, чем ее хозяин успел подумать об этом. Палец чиркнул по лезвию, и капли темной крови выступили на порезе. Сигмон приложил рану к темным узорам, потер, размазывая кровь по клинку. Ничего. Он согнул палец, и капли крови упали на рукоять. Но он ничего не почувствовал, кроме боли в ране.

Он с удивлением поднял глаза на алхимика и увидел, как тот завязывает тесемки своего кошеля.

— Эй, — сказал тан. — А почему ничего не происходит?

— Не знаю, — беспечно отозвался алхимик. — Наверно, доза маловата. Нужно больше крови.

Он сунул кошель за пазуху, и монеты гулко звякнули. В тот же момент все стало на свои места. Боль в пальце и звон монет отрезвили Сигмона. Он внезапно прозрел, удивляясь тому, как легко попался на удочку полуэльфа.

Мошенник. Обыкновенный жулик, что выманивает деньги у доверчивых прохожих. Сработано ловко и изящно, так аккуратно, что жертва сама достает деньги и преподносит их на блюдечке, да еще с благодарностями. Это надо — попасться на такую ерунду!

Кровь бросилась Сигмону в лицо, так, что даже уши стали горячими. Пальцы сами нашарили рукоять, глаза прищурились, выбирая цель.

— Крови, значит, мало? — осведомился тан зловещим шепотом.

— Пожалуй, что так, — отозвался квартерон, отодвигаясь от стола. — И не советую поднимать шум. Я честно перевел тебе все, что написано на клинке, и получил за это деньги. То, что рецепт не сработал, — не моя вина. И только из дружеского расположения я тебе советую увеличить дозу. Иногда древние кузнецы моего народа советовали полностью погружать клинок в тело, чтобы он вдоволь напился человеческой крови…

— А может, ему лучше напиться крови своих создателей? — прорычал Сигмон, чувствуя, как от гнева заломило виски. — Может, именно это пробудит древнее колдовство?

Он рванулся вперед, но дубовый стол оказался вкопан в землю. Тан разразился проклятиями, завозился, стараясь выбраться из ловушки, а когда, наконец, выбрался, то алхимика и след простыл. Он словно растворился среди шумной толпы, заполнившей зал таверны.

Сигмон вскочил на скамью, высматривая беглеца, но того нигде не было видно. Слева жадно глотала пиво компания лесорубов, справа две подвыпившие шлюхи охмуряли пьяного вдрызг служивого из городской стражи, а из толпы, собравшейся посреди зала, доносились шумные крики. Некто громогласно утверждал, что он хозяин лесопилки, и требовал, чтобы всех угостили за его счет. Вокруг крикуна толпились любители бесплатного угощения, толкаясь и шумно споря, кто тут стоял первым. Все были при деле, все на месте, а вот беловолосого мошенника нигде не было видно.

Сигмон выругался от всей души и спрыгнул на пол. Хотелось разгромить к хренам собачьим всю таверну, набить морду первому попавшемуся под руку и тем утолить жажду крови. Где-то глубоко внутри глухо ворочалось чудовище, подбивая на драку.

Сигмон глубоко вдохнул, поднял руку и провел по липу, словно стирая гнев и ярость. Он не поддался. Устоял.

Брезгливо отряхнув руку, словно на ней и, правда, что-то было, он сел на лавку, замотал меч тряпками и бросил на стол. Плюнул со злости на пол и раскрыл кошель. Там, в самом уголке, тускло поблескивал одинокий медяк, чудом сохранившийся после расчета с мошенником. Было ясно, что его не хватит ни на ночлег, ни на завтрашний обед.

— Эй! — отчаянно крикнул тан, нащупывая золотой, спрятанный в поясе. — Несите пива! Нет! Несите вина и колбасы! И живее!

Было больно, обидно и гадко. Настроение испортилось окончательно, и Сигмон желал только одного — залить скопившуюся на душе мерзость добрым глотком вина, чтобы забыть хоть на время о бедах и обидах. Прах побери этот городок, лес, алхимиков и всех мошенников разом!

* * *

Развязывать тесемки на портах одной рукой — дело сложное. Особенно, когда в тебе сидит пара кувшинов молодого крепкого вина. Сигмон и представить себе не мог, что это так сложно. И забавно. Выбравшись на свежий воздух и пристроившись к задней стене таверны, он теребил завязки непослушными пальцами, но никак не мог распустить. Левой рукой он держал меч — он был еще не настолько пьян, чтобы оставить его в таверне, где полным-полно проходимцев — и светловолосых и чернявых. Завязки никак не поддавались, тан привалился плечом к бревенчатой стене и сдавленно хихикнул. Ему стало смешно. Подумать только — обмочился, потому что не смог спустить штаны. Вот умора.

Пальцы не слушались. Безвольные, набухшие и мягкие, как деревенские сосиски, они заплетались в причудливые узлы, но толку от этого было мало. Прошло довольно много времени, прежде чем Сигмой сообразил, что можно поставить меч к стене и тогда освободится вторая рука. Он снова захихикал и даже наклонился, чтобы выполнить задуманное. В этот момент его и ударили в спину.

Глухо звякнула сталь кинжала, ломаясь о шкуру чудовища. Сигмона бросило вперед, он упал на колени и сразу получил пинок в зад. Растянувшись на земле, он перевернулся на спину, попытался выставить вперед меч, но на него навалился кто-то тяжелый, воняющий пивом и чесночной колбасой. Наделся на выставленный меч, лег на него грудью, прочно и уверенно, как бабочка на булавку. Клинок беззвучно вышел у нападавшего из спины и заблестел в лунном свете. Противник сдавленно булькнул, харкнул кровью в лицо тану и осел на него.

Сигмон вскрикнул, спихнул с себя мертвое тело, выдернул клинок, сел и только тогда заметил второго бандита. Тот не терял времени — уже навис над жертвой, занося над ее головой длинный мясницкий нож.

От испуга Сигмон взбрыкнул, задергался, и тело заработало само, как хорошо отлаженный механизм. Левая нога вскинулась, ударив нападавшего в пах каблуком сапога. Тот согнулся пополам, и тогда тан взмахнул мечом, целя в выпученные глаза.

Голова душегуба сорвалась с плеч и глухо стукнула в бревна стены. Фонтан крови плеснул к небу, оросил тана кровавым дождем и с глухим плеском обрушился на утоптанную землю.

Сигмон рывком откатился сторону, прижался спиной к стене таверны и выставил вперед меч. Левой рукой он попытался вытереть лицо — чужая кровь заливала глаза, — но только еще больше размазал по лицу теплую жижу. Заслышав шорох, он дернулся, взмахнул клинком… Никого. Больше никого. Только два тела бьются в конвульсиях, жутко хлюпая в лужах собственной крови.

Сигмон встал на колени и отер лицо рукавом. Хмель мгновенно выветрился из головы, пиво и вино выступили потом на лбу, на спине, в подмышках. Ручьи пота стекали по пояснице, прямо на задницу. Стало жарко, словно на летнем полуденном солнышке.

Держась за стену, тан встал, чувствуя, как трясутся ноги. Никакого солнышка. На дворе ночь, на земле два трупа, а из-за стены доносится рев пьяных горожан. Вот кто-то еще вышел из таверны, отчаянно браня жадного хозяина, не наливающего в долг. Еще миг — и завернет за угол, чтобы справить нужду.

Сигмон подобрался, готовясь бежать. Двойное убийство — не шутки. Его увидят, схватят, скрутят и потом вряд ли удастся доказать, что ты — невинная жертва. Невинным жертвам никогда это не удается, особенно если они чужаки в маленьком городке. Его не будут судить за убийство, этого не понадобится. Как только дознаватели увидят его шкуру, в ход тут же пойдут кандалы и огонь. Пусть здесь глухомань, и никто не знает о его побеге. Но разбираться с ним местные не будут, спалят на костре — и все дела. В лучшем случае отправят в ближайший город, оттуда — в Вент, а там недалеко и до разделочного стола коллегии магов. На этот раз с ним не станут церемониться. Второго шанса на побег ему никто не даст: ни тюремщики, ни судьба.

Сигмон с отчаянием подумал, что мог бы пробиться сквозь толпу, разя противников мечом, но после кровавой бойни на него объявят охоту, как на дикого зверя, и начнут преследовать везде, где только увидят. Но это было не главным, нет. Он просто не хотел становиться чудовищем. Не хотел без нужды проливать человеческую кровь.

За углом утробно взвыли, уже на два голоса, желая кому-то сплясать на пеньковой веревке веселый танец. Скоро они доберутся до угла, увидят покойников и взъерошенного выпивоху с обнаженным мечом. На размышления оставался всего лишь миг.

Тан решился. Другого выхода у него просто не было. Стало страшно, до жути, до икоты, но больше ничего он придумать не смог.

Развернувшись, Сигмон бросился к лесу. Весь в грязи, в чужой крови и дерьме, он в два прыжка очутился у зарослей, проломился сквозь них, как дикий зверь, и бросился в глубь леса, не разбирая дороги.

* * *

Проснулся он от холода, кусавшего за голые руки. Заворочался, завозился в куче листвы, пытаясь натянуть отсутствующее одеяло, и вдруг рывком сел, схватившись за рукоять меча.

В первое мгновение тан попытался понять, где он. Кругом только лес, сырой и враждебный, таящий в себе угрозу. Но в следующий миг он все вспомнил и застонал, прикрыв глаза ладонью. Сигмон вспомнил, что произошло у таверны, и как потом сбежал из города и долго бродил в ночи. Это не стало помехой, он хорошо видел в темноте, но ночь в лесу — это ночь в лесу. Шарахаясь от каждой тени, прислушиваясь к подозрительным шорохам, он наконец устал и забился под раскидистый куст лещины. Измученный и обессиленный, сразу зарылся в кучу листьев, прикрылся нижними ветками и заснул.

Судя по лучам солнца, пробивавшимся сквозь зеленую крышу листвы, утро было в самом разгаре. Лес по-прежнему молчал, но тан чувствовал напряжение и угрозу, исходящие из темной чащи. Он не знал, что там такое, но ему стало на редкость неуютно. Быть может, после ночного приключения он стал слишком мнителен, быть может, это только воображение разыгралось. Но тан не хотел оставаться здесь. Нужно было уходить.

Кустарник рос так густо, что Сигмон без труда определил, откуда вчера пришел. Продираясь сквозь заросли, он оставил за собой широкий след, заметный с первого взгляда.

Уронив клинок в листья, тан закрыл лицо ладонями. Голова болела. Не то чтобы сильно, но любое движение рождало неприятные волны боли. Мутной лужей они плескались в голове и гулко бились в виски. От одежды пахло кровью и дерьмом. Грязный, как свинья, что искупалась в луже, Сигмон сидел посреди леса, под кустом, и не знал, что делать дальше.

Пробираться одному сквозь лес — неимоверная глупость. Даже если представить, что слухи о чудовищах лживы, ему все равно не выжить. Он просто заблудится в лесу и будет бродить по темным аллеям до скончания веков, питаясь тем, что найдет. Это в лучшем случае. В худшем — его быстро сожрет какая-нибудь неразборчивая в еде тварь или прикончат контрабандисты, приняв за шпиона стражи.

Но и возвращаться нельзя. Снова попасть в застенки, к магам? Нет. Лучше умереть с клинком в руке. Судьба предмета для магических опытов Сигмона не привлекала. Он попробовал один раз — спасибо, больше не надо.

Голова уже раскалывалась от боли. В ушах стоял гул и страшно мешал думать. Сигмон попытался сосредоточиться, но потом прислушался. Странный шум не пропадал. Он напоминал гудение осиного гнезда, а то и целого полка разъяренных шершней. Шум то нарастал, то исчезал и вот — совсем оборвался…

В ту же секунду Сигмон понял, что слышит голоса людей. Это был гул толпы, рассерженной, кричащей, возмущенно орущей. Выходит, он ушел от города не так уж далеко.

Подобрав клинок, тан поднялся на ноги и ухватился за ветки куста, пережидая приступ головокружения. Он вдохнул холодный воздух полной грудью, и в голове сразу прояснилось. Сердце забилось чаще, кровь хлынула по жилам, и сон окончательно прошел. От боли не осталось и следа, как и от головокружения. Похоже, тело чудовища и здесь себя проявило. Тан покачал головой, потом шагнул вперед и стал пробираться сквозь заросли, ориентируясь на шум толпы.

Он решил, что только одним глазком глянет, что там происходит. Быть может, каким-нибудь чудесным образом все разъяснилось и ему можно будет вернуться в город? Нет, шансы на такой благополучный исход дела ничтожно малы. Для этого понадобилось бы настоящее чудо. Но, с другой стороны, его никто не видел. Конечно, он единственный чужак в городе, и первым делом всю вину попытаются свалить на него. И в этот раз, как ни странно, заслуженно.

Пробираясь сквозь кусты, тан думал, что разумнее всего было бы отсидеться в лесу. Между яростью лесных чудовищ и яростью человеческой толпы он бы выбрал первое. С чудовищами совладать легко. Можно договориться или погрозить друг другу и мирно разойтись. В крайнем случае помериться силами один на один, в честном бою. С толпой такой номер не пройдет. И все же он шел вперед, к людям, прочь из этого странного леса, от которого веяло бедой.

Когда меж деревьев показался просвет, в котором просматривались остроконечные крыши, Сигмой припал к земле. Дальше он полз, как уж, стараясь не отрываться от густой травы, — только так можно было остаться незамеченным. Попадаться на глаза горожанам он не собирался, сначала нужно было узнать, что там происходит.

Добравшись до самого края лесных зарослей, до последних деревьев и кустов, тан поднялся на колени и выглянул из-за дерева.

Ему повезло. Он оказался позади толпы и сразу увидел плотный строй спин. Людей собралось много — сотни две, не меньше. Они запрудили окраину города, выходящую к лесу, да так плотно, что яблоку некуда было упасть. И все, как один, смотрели на самый край леса, где кучкой стояли вооруженные стражники и пара разодетых в парчу и шелка горожан.

Толпа не стояла спокойно, она колыхалась, как грязная вода в бадье. Люди разговаривали, ссорились, кричали, улюлюкали. Топтались на месте, толкались, подрезали кошельки, выпивали, целовались — в общем, занимались всем тем, чем занимаются две сотни горожан, собравшись в одном месте в одно время.

Такое сборище может означать только одно: случилось что-то важное. К сожалению, Сигмону не было видно, что. Он встал, вытянулся, но не смог ничего разобрать. Сначала он опасался, что горожане собрались поохотиться на него, затравить как дичь но теперь стало ясно: до этого еще далеко. Те, кто собирается на охоту, обычно не торчат на краю города, лузгая семечки и пялясь на стражников.

Тан скользнул обратно в заросли и стал подбираться ближе к центру действия. Он старался идти бесшумно, но этого и не требовалось — людское море шумело, почти как настоящее: гудело, пришлепывало, порыкивало и недовольно ворчало.

Вскоре он стал разбирать слова: и одобрительные восклицания, и брань. Подобравшись ближе, он увидел поваленное дерево, давно заросшее мхом, и встал на него обеими ногами. Теперь ему наконец стало хорошо видно, что заставило собраться горожан на краю леса. Слышно отсюда было тоже хорошо.

На самом краю леса росло огромное дерево, похожее на древний дуб. Одна из ветвей, мощная деревянная ручища, тянулась в сторону города. Через нее была перекинута толстая веревка. Внизу, в окружении стражников, на высоком деревянном чурбаке, стоял человек с завязанным ртом и скрученными за спиной руками. Говорить он не мог, но, судя по отчаянным гримасам, веревочная петля болтавшаяся напротив лица, не вызывала у него восторга.

Разглядев знакомые белые лохмы, Сигмон злорадно усмехнулся. Мошенник-полуэльф попал в руки правосудия и, судя по настроению толпы, вскоре должен был получить по заслугам. В драной холщовой рубахе, в порванных портах, с синяками на лице, он выглядел самым настоящим преступником. Босые ноги заметно дрожали. И не случайно: горожане были настроены серьезно, а процесс казни отлажен до мелочей: ветка была сильно ободрана. Это, по мнению Сигмона, свидетельствовало, что ею часто пользовались. Именно для таких случаев.

Десяток стражников в старых кольчугах, начищенных по случаю казни, наставили на пленника длинные копья. Рядом с чурбаком стоял палач — кожаный капюшон с прорезями для глаз говорил о его профессии лучше всяких герольдов. Рядом с палачом стоял бородатый толстяк с пергаментом в руках, а за его плечом возвышался седобородый старик с золотой цепью на шее — то ли судья, то ли городской глава.

Отрадное зрелище. Что может быть лучше, чем вид поверженного врага? Сигмон снова ухмыльнулся и поднялся на цыпочки, чтобы ничего не пропустить. Как раз в этот момент толстяку со свитком удалось перекричать толпу, и первые ряды затихли. Следом примолкли и остальные.

— Граждане города Сагема! — выкрикнул толстяк. — Как я говорил, обвиняемый пойман на месте преступления, и его вина полностью доказана.

— Вздернуть его! — крикнули из толпы, и остальные поддержали клич одобрительным ревом.

— Тихо! Тихо! — заорал толстяк, да так, что его щеки покраснели. — У нас тут суд, а не расправа. Потерпите немного.

Он вытер вспотевший лоб огромным клетчатым платком и продолжил:

— Найдено и орудие преступления.

Палач поднял руку, и в ней блеснул огромный мясницкий нож.

— На самом обвиняемом найдена кровь жертв. Кроме того, ясен и мотив. Эльфы — старые враги людей и до сих пор их ненавидят. Этот выродок пробрался к нам в город с целью посеять средь мирных граждан Сагема смуту и раздор. И даже совершил убийство.

— Смерть ему! — снова крикнули из толпы. — Смерть выродку!

Толпа заулюлюкала и засвистела. Из первых рядов вылетело несколько комьев грязи. Все до единого попали в цель, превратив рубаху эльфа в нечто пятнистое.

— Тише! — закричал толстяк. — Тише, сучьи дети, дайте закончить процедуру!

Толпа не успокаивалась. Самый горластый, тот, что орал громче всех, выкрикнул старую частушку:

— Эльфы повсюду разносят заразу!

— Эльфа увидел — убей его сразу! — хором поддержала толпа.

Сигмон поморщился и вдруг понял, что не испытывает ни малейшей радости, наблюдая за толпой. От злорадства не осталось и следа. Внутри вдруг стало пусто, а в горле пересохло, и тан судорожно сглотнул. Он понял, что происходит, — эльфа собирались вздернуть за то, что совершил сам Сигмон. Нет, он не испытывал к мошеннику теплых чувств, но вешать одного за провинность другого — это несправедливо. Алхимик не виновен, его даже не было рядом, когда случилось убийство. Палачи не могли этого не знать, даже полный идиот мог понять, что тех двоих прикончили вовсе не мясницким ножом. Значит, эльф просто подвернулся под руку, и на нем решили отыграться. Его собираются убить за то, что он чужак. За то, что он не такой, как все, потому что в нем течет другая кровь. Это неправильно.

Следом пришла скользкая мыслишка, — может, это и к лучшему. Мошенника вздернут, причем заслуженно: кто знает, сколько народа он успел обобрать. И тогда настоящий убийца, сам Сигмон, сможет спокойно вернуться в город, отмыться от грязи и продолжить поиски проводника. Все складывалось как нельзя лучше. Это прекрасный выход из ситуации, то самое чудо, на которое тан не смел далее надеяться. Надо только немного подождать, затаиться в уголке, притихнуть на время и посмотреть, как будут вешать эльфа. За то, чего тот не совершал. За то, что совершил сам Сигмон.

— Да тише вы, сукины дети! Капрал!

Стражники сделали дружный шаг вперед и пустили в ход древки копий. На первый ряд толпы, самый шумный, обрушился град ударов. Горожане отшатнулись и, недовольно ворча, отступили на пару шагов. Все примолкли, и лишь в задних рядах поднялась небольшая буча, — кажется, поймали воришку, подрезавшего кошельки.

— Итак, — продолжил толстяк, развернув пергамент, — деяния обвиняемого рассмотрены городским судом и признаны преступными. Двойное убийство, возмущение спокойствия, подстрекательство к бунту. Приговор — смертная казнь через повешение! Приговор привести в исполнение немедленно!

Толпа восторженно взревела, предвкушая зрелище, которое можно будет еще с месяц обсуждать в пивнушках. Сигмон понял, что толпе все равно, кого повесят. Эльфа, полуэльфа, обычного человека или оборотня. Лишь бы повесили, лишь бы состоялось зрелище, а кто будет болтаться в петле — дело Десятое.

Седобородый склонился к толстяку и что-то прошептал. Тот недовольно скривился, но потом закивал.

— Тишина! — крикнул он. — Капрал!

Первые ряды, не дожидаясь новых ударов, дружно отшатнулись подальше от копий и разом замолчали.

— Последнее слово предоставляется виновному! — крикнул толстяк и махнул палачу. Тот поднял руку и сорвал с алхимика повязку, закрывавшую рот.

— Это не я! — тотчас завопил квартерон. — Я тут ни при чем! Я случайно наткнулся на этих двоих, случайно! Даже слепому ясно, что их мечом зарубили! И я не эльф! Я человек! И мама у меня человек, и папа, и бабушка…

Толстяк поморщился и снова махнул рукой палачу. Он встал на цыпочки и начал завязывать алхимику рот. Тот извивался, как уж на горячей сковороде, и продолжал кричать:

— Я люблю людей! Я всех вас люблю! Я просто зарабатывал деньги, но никого не убивал. Мои лекарства…

Капрал коротко ткнул полуэльфа кулаком в живот, и тот поперхнулся. Палач тут же накинул полуэльфу на рот грязный жгут из тряпки и крепко завязал на затылке. Алхимик снова замычал, задергался, пытаясь прожевать повязку, но задергался аккуратно, так, чтобы не свалиться с чурки.

— Таким образом, — продолжил толстяк, — обвиняемый полностью признал свою вину. Капрал!

Стражники сомкнули ряды, наставив копья на осужденного. Палач снова приподнялся на цыпочки, ухватил петлю и надел ее на шею алхимику. Затянул так, чтобы узел оказался сзади. Чурочка, служившая помостом, была невысока, и рассчитывать на то, что рывок сломает висельнику шею, не приходилось. Тому предстояло умереть от удушения.

— Да что ж такое, — тихо выдохнул Сигмон. — Проклятие!

Нужно было сидеть тихо, как мышь под веником. Затаиться. Выждать несколько долгих, как столетия, минут. Тан прикусил губу. Выбор. Всегда есть выбор. Иногда чудовищно трудный, когда выбирать не просто сложно — невозможно. Иногда легкий, как пушинка, когда приходиться решать только за себя. Казалось, и сейчас он таков: всего-то нужно отсидеться в кустах, а потом спокойно вернуться в город и продолжить свой путь. Но тогда… Нет. Разумнее отсидеться в кустах. Проклятие, любой, окажись на его месте, не стал бы рисковать собственной шкурой ради светловолосого мошенника. Любой человек. А чудовище?

Толстяк взмахнул рукой, и палач ударом ноги выбил чурку из-под светловолосого алхимика. Тот взбрыкнул босыми ногами и забился в петле, как рыба, пойманная на уду. Сигмон крепко зажмурился и впился пальцами в рукоять меча так, что кровь выступила из-под грязных ногтей.

* * *

Стражники глазели на висельника, наслаждаясь редким развлечением, и прозевали явление грязного оборванца. Тот вывалился из кустов позади них и сразу, без разговоров, кинулся в драку.

Одного стражника, стоявшего ближе всего к кустам, он пнул в спину и тот кувырком полетел под ноги толпы. Второго свалил на землю ударом в ухо, Да таким, что шлем помяло. Третий успел повернуться, но получил пинок промеж ног и с воплем рухнул на траву, зажимая руками причинное место.

Остальные браво развернулись и вскинули копья, готовясь насадить на острия наглеца, посмевшего напасть на стражу. Но в руках оборванца блеснул меч. Взмах — и три копья разом лишились наконечников и превратились в безобидные палки. Стражники отступили назад, придавили капрала к толстяку, тот завизжал… А оборванец вторым взмахом перерубил веревку, и полуэльф рухнул на землю.

— Назад! — закричал Сигмон изо всех сил, вспарывая кончиком меча веревку на руках алхимика. — Назад!

Капрал выхватил саблю, оттолкнул замявшихся стражников и ринулся в бой. Толпа, было примолкшая, восторженно заулюлюкала, предвкушая новое развлечение.

Одним взмахом меча Сигмон обрубил клинок сабли по самый эфес и заехал капралу сапогом в живот. Капрал отлетел, повалил пару стражников и чуть не напоролся на копье. Из толпы донесся гогот.

Сигмон выставил вперед клинок, взмахнул им, отгораживаясь от толпы веером блестящей стали, и бросил взгляд на алхимика. Тот не терял времени даром. Занемевшими руками он неловко содрал с шеи петлю и теперь снимал повязку, закрывавшую рот.

— Спасибо! — шепнул он первым делом, а потом уже вдохнул полной грудью.

— Назад! — снова крикнул тан, заметив, что стражники потихоньку подбираются к нему. — Еще шаг — и я начну рубить головы!

— Побег! — завопил очнувшийся толстяк. — Ваша светлость! Побег!

Седобородый, невозмутимо взиравший на возню, спокойно достал из кармана серебряный свисток и свистнул так, что, должно быть, услышали в Венте. Сигмон понял, что через минуту здесь будет полно стражи. Соберутся со всего города. А может, и городской маг подойдет, если есть такой в Сагеме.

— Не трогайте эльфа, — крикнул он. — Это я убил тех двоих! Они хотели меня ограбить, и я их зарубил.

— Заговорщики, — завизжал толстяк. — Ваша светлость! Это заговор! Самая настоящая банда!

— Взять! — рявкнул басом седобородый. — Вздернуть обоих!

Стражники, поднявшиеся с земли, обступили Сигмона и алхимика, метя в них уцелевшими копьями. Тан попятился, поводил мечом по воздуху, как бы примеряясь, с кого начать. Поднявшийся с земли капрал вырвал у кого-то из толпы топор и теперь заходил со стороны кустов, грозя атакой с тыла.

— Люди, — закричал толстяк. — Граждане Сагема! Что вы смотрите, это же заговорщики! Нелюди! Эльфы! Они пришли убивать и грабить. Они уже убили двоих и теперь собираются бежать от расплаты. Люди! На них кровь жителей Сагема! Неужели вы их отпустите?

Сигмон попятился, чувствуя, что еще миг — и он упрется спиной в кусты. Алхимик поднялся на ноги и старался держаться ближе к спасителю, но так, чтобы не зацепило мечом, если начнется сражение.

— Чтоб его, козлодера языкастого, — выдохнул полуэльф. — Сейчас начнется.

Толпа задумчиво примолкла. А потом из середины взвился знакомый голос, певший частушки.

— Братва! Это же эльфы! Наших бьют!

Толпа загудела и зашевелилась. Первые ряды шагнули вперед, подталкивая в спину осторожных стражников. Матроны в темных платках и девицы в ярких платьях бесследно растворились в толпе. Их просто и быстро оттеснили в задние ряды. Вперед пробивалось мужичье — кто с топором лесоруба, Кто с ножом, кто просто с подобранным дубьем.

— Плохо, — выдохнул алхимик. — Ты быстро бегаешь?

Сигмон шагнул вперед и обрубил наконечник копья у самого смелого стражника. Тот отскочил назад, но мужики стоявшие за спиной, толкнули его обратно на тана.

— Бежим! — завопил полуэльф и, обернувшись, зайцем сиганул в кусты.

Сигмон, понял, что только так можно избежать кровопролития. Он отпрыгнул назад и припустил следом за алхимиком, уже скрывшимся в чаще.

— Даааагнааать! — взвился над толпой голос толстяка. — Вяжи-хватай!

Капрал и стражники бросились следом за беглецами и тут же деловито увязли в кустах, не торопясь пробиваясь сквозь редкие ветки.

— Золотой за бродягу, — рявкнул седобородый. — И пару за эльфийского выродка!

Толпа думала недолго. Пару мгновений осознавала размер награды, а потом взорвалась радостным криком.

Когда полторы сотни горожан одновременно ринулись в лес, стражники почли за лучшее отскочить в сторону, чтобы не затоптали. А потом, не теряясь, пристроились следом. Лишившись одного из развлечений — казни, — толпа предалась другой забаве — погоне. Нет ничего лучше доброй охоты и травли. Особенно, когда жертва — твой ближний, который хоть чуточку да отличается от тебя самого. И самое интересное, что после поимки казнь все-таки состоится. Развлечение не испорчено, оно продолжается!

Зеленая ограда кустов пала под сапогами преследователей, лесные великаны, казалось, старались отклониться в сторону, убраться с пути алчущей крови толпы. А мелкое зверье, спохватившись, рвануло в разные стороны со всех ног, лап, крыльев. Охота началась.

* * *

Хоть алхимик и выглядел крепким неуклюжим парнем с плечами лесоруба, двигался он так ловко, словно уродился цирковым гимнастом. Легко нырял под кусты, перескакивал поваленные деревья, птицей перемахивал ямы. И все бесшумно, ни разу не оступившись и не напоровшись босой ногой на сухие ветки в траве. Сигмон бежал следом — напролом, пробивая заросли грудью. Он не успевал уворачиваться от веток, да и не пытался: думал только о том, как бы не потерять из виду полуэльфа.

Сначала тан думал, что алхимик бежит куда глаза глядят. Но потом заметил некий порядок в рывках бывшего висельника. Похоже, тот знал, что делал, и это обрадовало Сигмона. А когда алхимик задержался у оврага, поджидая отставшего, тан окончательно уверился: бегут вместе.

— Не оборачивайся! — крикнул полуэльф.

Но опоздал. Сигмон на бегу оглянулся — за спиной, где-то в зарослях, гудела толпа. Тотчас нога попала в ловушку из сучьев, притаившихся в траве, и он кувырком полетел вперед.

Алхимик ухватил его за руку, выдернул из кустов дикой малины, и тан с проклятием на устах поднялся на ноги.

— Они далеко, — бросил полуэльф, прислушиваясь к голосам, доносившимся из чащи. — Мы их опережаем минут на пять.

— Хорошо бегаешь, алхимик, — выдохнул тан. — За тобой не угнаться.

Тот обернулся и смерил Сигмона недоверчивым взглядом.

— Это ты хорошо бегаешь, — сказал он. — Я бегаю отлично. Первый раз кто-то из людей смог меня догнать.

— Когда речь идет о собственной шкуре, любой превратится в бегуна, — парировал тан.

— Ладно, — алхимик кивнул. — Потом поговорим. Сейчас продолжим, ты только держись за мной, не отставай. Готов?

— Погоди! А куда мы бежим?

— Подальше от этих кровожадных ублюдков.

— Но куда именно?

— Некогда объяснять. Они пытаются отрезать нас от дороги, а я ищу кратчайший путь, чтобы вырваться из окружения. Наверняка отряд охотников, что караулит пост на западной тропе, вышел нам навстречу. Загоняют нас прямо на чащу.

— Это плохо?

— Очень. Но если не будем попусту чесать языками, а поднажмем, то пройдем сквозь тонкую полосу чащобы и выскочим с той стороны. Они за нами не полезут.

— Ты уверен?

— Да, поверь мне. Ни один не полезет.

— Тогда, — выдохнул тан, — вперед!

И они рванули с места, разом, словно дети, играющие взапуски. Но теперь бежали ровно, размеренно, с умом. Берегли дыхание и силы. Полуэльф чуть впереди, прокладывая путь, тан — за его левым плечом.

Их подхлестывали проклятия и брань, разносившиеся по лесу. Толпа преследователей завязла в зарослях малины, но все же продвигалась вперед, не собираясь прекращать погоню. Бывалые люди, с детства знакомые с лесом, они знали дорогу не хуже беглецов. В окрестностях города почти не осталось неизведанных мест. Почти все разведано. Кроме той чащи, куда и загоняли «дичь».

Размеренный бег вернул силы Сигмону. Он восстановил дыхание и почувствовал себя намного лучше. Если бы не вчерашние кувшины вина, он, пожалуй, даже перегнал бы полуэльфа. Выпивка еще давала о себе знать: ноги ныли, в ушах иногда появлялся противный звон, а руки подрагивали. Но это были лишь досадные мелочи по сравнению с тем, что он испытывал утром.

— Эй, алхимик! — бросил тан на бегу.

— Ронэлорэн, — отозвался тот, не оборачиваясь. — Можно просто Рон.

— Рон. Прости, что так вышло.

— Ого! Это за что же?

— Тебя едва не повесили из-за меня. Я не знал, что так выйдет.

— Ха! Ну ты… Как тебя?

— Сигмон.

— Ну, ты и даешь, Сигмон. Ты вытащил меня из петли, да еще и извиняешься! Ты кто такой?

— Тан Сигмон ла Тойя к вашим услугам, сударь.

— А… Так ты из благородных… Ронэлорэн из рода Феллавэрэ, к вашим услугам, тан. Ничего на «ты»?

— Пустяки, — отозвался тан. — Обстоятельства не располагают к соблюдению протокола.

— Ого. — Алхимик засмеялся. — Да, теперь я верю, что ты тан. За последний год, бродя по округе, я не встретил и пары людей, которые смогли бы без ошибок повторить эти слова.

— Один вопрос, Рон.

— Да, сударь, к вашим услугам.

— У нас есть шанс убежать?

— И неплохой! Главное, чтобы охотники с дороги, а они наверняка вышли наперерез, не добрались До нас. Тут, знаешь ли, пришлось заложить большой крюк — как раз им навстречу, чтобы не лезть в самые дебри. Но надеюсь, мы разминемся.

— А если нет?

— Тогда эти козлом драные горожане получат двух висельников!

Сигмон выругался, помянув и горожан, и их родичей, и стражников с семьями, и городского главу. Алхимик снова засмеялся на бегу, легко и непринужденно, и даже оглянулся.

— Прах меня возьми. Сигмон, у меня тоже есть к тебе вопрос.

— Слушаю.

— Кто ты такой? Первый раз вижу человека, что бежит наравне с эльфом и при этом чешет языком так, словно сидит в таверне за стаканчиком вина.

— А ты действительно эльф?

— Это как посмотреть. Говорят, дражайшая бабуля таки родила мамулю от светловолосого. Тогда они жили в Тавелле, это на западе, на границе с эльфийскими землями. Туда частенько забредают эльфы. Так что мама была наполовину эльфийкой, а я квартерон. Но кровь, как видишь, дает о себе знать. Проклятие, сколько я натерпелся из-за этой шевелюры… Постой! Ты не ответил на мой вопрос.

— Долго рассказывать, — бросил Сигмон, не решаясь доверить тайну случайному попутчику. — Как-нибудь потом.

Рон снова оглянулся, и тан отвел взгляд. Только это и спасло их: краем глаза он успел заметить блеск железа в листве и шарахнулся в сторону, заодно толкнув и алхимика.

Оба повалились в лопухи, а над ними пропели две стрелы. Третья глухо стукнула в дерево, воткнулась и задрожала от бессильной злости.

— Охотники! — крикнул квартерон, вскакивая на ноги. — За мной!

Он бросился бежать, круто забирая вправо. Тан рванулся следом, и вовремя — в спину уже летел гудящий рой охотничьих стрел.

— Быстрей, — крикнул алхимик, проламываясь сквозь подлесок, — быстрей!

Одна из стрел больно клюнула Сигмона между лопаток, сломалась и упала в траву. Тан припустил вперед так, что обогнал алхимика. Тот на бегу коснулся его плеча, Сигмон мотнул головой и увидел: с другой стороны, наперерез, двигалась серая толпа горожан. Беглецов взяли в клеши и дожимали, смыкая кольцо. Охота близилась к концу.

— Или сейчас, — выдохнул Рон, — или никогда. И он бросился вперед, уже не выбирая дороги и не глядя под ноги. Сигмон бежал следом, искренне надеясь, что сил чудовища, что сидело в нем, хватит, чтобы угнаться за эльфом.

Когда стражники, шедшие во главе толпы, увидели силуэты беглецов, было поздно. Капрал, возглавивший погоню, успел только удивленно присвистнуть, а темные силуэты уже нырнули под сень разлапистых деревьев и тотчас растворились среди густых зарослей дикой ежевики.

— Назад, ребята! — гаркнул капрал. — Они в чаще!

— Утекли, сволота!

— Ничего, — буркнул капрал. — Далеко не уйдут. Поворачивай! Кому говорят! Все назад! Не суйтесь в эту драную чащу!

Но никого и не нужно было уговаривать. И стражники, и горожане остановились, сбились в горланящую кучу, а потом стали отступать обратно к городу. Ни один из них не решился преследовать беглецов.

Капрал ушел последним, плюнув на прощание в сторону колючих разлапистых кустов.

* * *

В чаще пришлось перейти на быстрый шаг. Деревья здесь росли так густо, что порой приходилось протискиваться между стволами, оплетенными темно-зелеными щупальцами вьюнков. Здесь было темно — это Сигмон отметил первым делом. Густые кроны закрывали солнце, и в чаше парил полумрак. Здесь пахло сыростью и тленом, а под ногами иногда чавкало.

— Постой, — велел Рон, когда они выбрались из самых зарослей на крохотную полянку. — Погоди минуту.

Сигмон остановился, поджидая алхимика. Тот встал рядом, огляделся. По-простому запустил пятерню в гущу светлой шевелюры и прищурился.

— Значит, так, — сказал он. — Сейчас проходим полянку, а дальше бежим что есть сил. Ты, главное, не отставай и ни на что не обращай внимания. Сейчас для нас главное — поскорее выбраться из чащи.

— Зачем торопиться? Погони больше нет.

— Долго объяснять, — отмахнулся алхимик. — Просто беги за мной — и все.

— Может быть, все-таки скажешь, в чем дело? Почему мы должны бежать, рискуя переломать ноги?

— Тсс!

Рон поднял голову, словно принюхиваясь к легкому ветерку, прошелестевшему над головами беглецов.

— За мной! — крикнул он и бросился бежать.

Сигмон, доверившись новому знакомому, помчался следом. Это было нелегко: все-таки лес, а не герцогский парк. Меч тан держал в левой руке, клинком к себе, стараясь не цеплять им за кусты. Страшно неудобно, но ничего другого в голову не пришло. Сооружать перевязь и ножны не было времени, а старые, те, что были родом из Вента, он потерял где-то по дороге в Сагем.

И все же они двигались быстро. Не так, как удирая от погони, но и не шагом. Квартерон легко скользил меж зарослей, тан мчался следом, стараюсь не терять его из вида. Это было непросто: фигура алхимика беспорядочно металась меж деревьев, как петляющий заяц, шарахаясь от любого подозрительного куста. Тан весь вспотел, пытаясь повторить путь полуэльфа, но не отводил от него взгляда. А все-таки он отвлекся.

В гуще леса стало еще темнее, и Сигмон вскинул голову, пытаясь высмотреть дорогу. В этот момент он и заметил огромную змею — гибкая кишка толщиной в человеческую ногу заворочалась на дереве, в самых зарослях вьюнков, оплетавших замшелые стволы. И Рон очутился как раз под ней.

Тан вскрикнул, алхимик прыгнул в сторону и исчез в зарослях. Сигмон бросился следом, обходя опасное дерево стороной. В этот момент под ноги попалась сухая ветка, Сигмон запнулся и с разбега рухнул в заросли лопухов. Он вскочил, наклонился за мечом, но сильный удар в спину сбил его с ног.

Откатившись в сторону, Сигмон приподнялся и 'видел, что с дерева его атакует огромная змея. Тан успел только моргнуть, но змее этого хватило.

Гибкое тело, толщиной в руку, легко оплело грудь человека и стиснуло так, что хрустнули ребра. Чужая шкура мигом отвердела, превратилась в панцирь, и Сигмон успел глотнуть воздуха. Потом змея прижала тана к земле, а ее хвост петлей затянулся вокруг горла. Сигмон захрипел и схватился за эту петлю, пытаясь ее ослабить.

Сначала он не поверил тому, что нащупали его пальцы. Он так удивился, что ослабил хватку и чуть не поплатился за это жизнью. Но когда в горле что-то хрустнуло, он рванул живую петлю изо всех с и чуть ослабил ее. И только тогда, хватанув воздуха закричал от ужаса.

Это была не змея. Вместо холодной кожи пальцы Сигмона нащупали теплую и шершавую кс дерева. Тана пытался задушить оживший вьюн оплетавший деревья.

Второго вопля не получилось — ожившее дерево снова сдавило горло, и тан запыхтел, пытаясь разомкнуть петлю на горле. Пальцы царапали кору, кора царапала шею, и две силы боролись на равных. Ожившая ветка возила Сигмона по земле слов кошка, треплющая мышь. Жирная лесная земля забивала рот, сухие ветки и иголки царапали тело, тан этого и не замечал. Он хотел только одного разжать смертоносную удавку.

Пальцы окаменели. Казалось, еще миг — и о сломаются, не выдержав напряжения. И все же дерево уступило живой плоти чудовища. Медленно едва заметно, ветка поддалась, а потом с хрустом стала рваться в руках Сигмона, как многожильный корабельный канат. Древесные волокна одно за другим лопались с сухим треском, корчились под пальцами, словно и вправду были живыми. Но — рвались.

Глотнув воздуха, Сигмон взревел и одним двжением оборвал верхушку вьюнка, что пыталась е задушить. Грудь стиснуло еще сильнее, взбесившийся вьюнок приподнял свою жертву, ударил о землю… И рука Сигмона наткнулась на оброненный меч.

Порезав палец, он ухватился за лезвие левой рукой, перехватил правой за рукоять и взмахнул, пытаясь дотянуться до ветви. Та, почувствовав угрозу дернулась в сторону и протащила тана по траве. Лицо расцарапали мелкие ветки, в шею вонзился сук, но меча Сигмон не выпустил. Извернувшись он, рубанул по живому корню и на этот раз попал. Из зарубки, размером с ладонь, хлынул густой белый сок, тут же свернувшийся склизкими комьями. Тан не стал их разглядывать — в два удара он перерубил вьюнок и вскочил на ноги.

Первым делом он скинул с себя обрубленную и успевшую затвердеть ветку, потом обернулся к дереву. Из листвы к нему тянулось с десяток тоненьких корешков, больше напоминавших усики. Тан обрубил пару самых наглых и попятился, не решаясь повернуться спиной к ожившему дереву.

— Сигмон! — раздалось сзади. — Беги!

Тан развернулся и увидел алхимика, выглядывающего из-за куста. Сигмон бросился к нему, и в тот же миг что-то твердое ухватило за лодыжку, сжало — словно капкан защелкнулся. Нога подвернусь, тан повалился вбок и закричал от боли, чувствуя, как рвутся связки под коленом. Упав на бок, он попытался приподняться, но боль молнией пронзила лодыжку, и он откинулся обратно. Но Сигмон спел заметить, что его нога и правда попала в капан: два огромных корня сжали ее, как невольничья солодка. И продолжали сжимать сильнее, грозя раздробить кости.

Тан, знавший, что творит подобное орудие в руках опытного палача, снова попытался приподняться и зашарил по земле руками в поисках меча. Он не хотел лишиться ноги. Только не это!

— Сигмон!

Подбежавший Рон склонился над таном и попытался рукам разжать деревянный капкан. На руках вздулись жилы, но корни не поддавались.

— Меч! — крикнул Сигмон, чувствуя, как ломается кость в ноге. — Возьми меч!

Алхимик обернулся, пал на колени и вытащил из густой травы меч. Ухватил его двумя руками, как топор, вскинул над головой сверкающий клинок.

— Нога! — хрипло каркнул тан. — Осторожно!

Клинок ожившей молнией обрушился на землю, и тан вскрикнул: ему почудилось, что алхимик собирается отрубить ему ногу. Но клинок ударил точно: деревянный капкан сухо хрустнул, и хватка ослабла. Сигмон рывком откатился в сторону и прокусил губу до крови: боль под коленкой была так сильна, что из глаз сыпались искры.

— Ты как? — спросил квартерон, нагибаясь над спутником.

Сигмон в ответ только замычал и схватился за ногу. Алхимик все понял без слов. Он молча сунул меч в руку Сигмона, и тот вцепился в знакомую рукоять, как утопающий в обломок корабля. Рон перевернул спутника на спину, ухватил под мышки и волоком потащил прочь от оживших деревьев. Пятясь, как рак, он дотащил тана до кустов, потом попытался развернуть, но больная нога Сигмона ударилась о торчащий корень, из глаз у тана хлынули искры, а им на смену пришла темнота.

Очнулся он от крепкой затрещины. Вскрикнув, тан попытался дать сдачи, но увидел лицо Рона и только застонал.

— Ты как? — спросил алхимик, откидывая с лица светлые пряди.

Сигмон приподнял голову и осмотрелся. Он лежал на куче сухих листьев. Рядом темнели заросли дикой малины, а за ними возвышались деревья, оплетенные вьюнком. Тан даже отсюда видел длинные отростки, похожие на змей.

— Эй! — позвал Рон. — Ты в порядке?

— Похоже, что так, — неуверенно отозвался Сигмон.

Болела нога. Под коленом, словно костер развели, но все-таки было не так больно, как раньше. Еще болела голень, изнутри — сама кость. Похоже, деревянный капкан сделал свое дело.

— Идти можешь? — озабоченно спросил алхимик. — Нам нужно убраться подальше от чащи.

— Попробую, — коротко бросил тан, пытаясь встать.

Рон подставил плечо и помог Сигмону подняться на ноги. Боль вспыхнула под левым коленом и потекла по лодыжке в ступню. Зашипев от боли, тан перенес вес на правую ногу и вцепился в плечо алхимика.

— Срань, — прорычал он. — Все еще больно!

— Тебе еще повезло, — отозвался Рон. — Сначала мне показалось, что порваны связки и раздолблена лодыжка. Потом я осмотрел твою ногу — сильное растяжение, вывих и ушиб. Наверно, еще трещина в кости.

— Похоже, что повезло, — согласился Сигмон, точно зная, что совсем недавно его нога была похожа на кровавое месиво.

Алхимик нагнулся и ощупал колено длинными тонкими пальцами. Цокнул языком.

— Вырубить бы тебе костыль, — сказал он. — Да времени нет. Ладно.

Он повернулся к тану спиной, и тот закачался на одной ноге, стараясь сохранить равновесие.

— Хватайся за плечи, — велел квартерон. — Давай, быстрей! Надо выбираться отсюда.

Сигмон неуверенно взялся за плечо Рона. Тот ловко ухватил товарища за руку и рывком взвалил его себе на спину, точно мешок с зерном. Потом пригнулся и быстрым шагом направился прочь от зарослей.

Шел квартерон ходко. Быстро семеня по мягкой траве, он двигался бесшумно и без рывков. Похоже, что ему было не в новинку таскать тяжести на спине. Двигался он намного быстрее, чем просто идущий человек, и тан в очередной раз поразился выносливости нового знакомого.

Покачиваясь в такт шагам, тан удивлялся про себя: как он мог принять Рона за эльфа? Плечи у того были широкие, как у крепкого мужика. Совсем не такие, как у изящных эльфов на старых гравюрах. Да и ростом он чуть ниже самого Сигмона. И все же в его облике чудилось нечто такое, что сразу говорило: в этом теле течет кровь эльфов. И дело не только в волосах. Об эльфийской крови говорили легкая походка, плавность движений и некий ореол светлости, окружавший Рона. Сигмон подумал, что не смог бы представить себе, как Рон убивает кого-нибудь. Обманывает — да, но убивать…

— Мой меч! — спохватился тан. — Рон, подожди! Он задергался и чуть не порезал ногу о клинок, висевший на поясе квартерона.

— Тут он, — сдавленно буркнул алхимик. — Не дергайся. Ты на вид дохлый, а тяжелый, как камень.

Сигмон скосил глаза и увидел, что меч действительно висит на поясе квартерона. Оказалось, что тот сплел из пары гибких прутиков нечто вроде петли и заткнул за пояс. В этих прутиках и покоился меч. Сигмон никак не мог понять, как именно сплетены веточки и в конце концов решил, что это — тоже часть эльфийского наследства Рона. Сам бы он никогда не додумался до такого.

Алхимика хватило всего на пятнадцать минут, но за это время он прошел быстрым шагом столько, сколько не пробежал бы обычный человек и за полчаса. И все же его силы были не бесконечны. Сначала Рон сбавил шаг, потом стал задыхаться, а потом и вовсе остановился.

— Хватит, — выдохнул он. — Слезай.

Сигмон встал на здоровую ногу, а потом сел в траву. Рон устало согнулся, уперся руками в колени и шумно вздохнул. Дышал он тяжело и часто, казалось, еще миг, и высунет язык, как уставшая собака. Но не высунул. Переведя дух, квартерон распрямился и оглянулся назад, оценивая пройденный путь.

— Нормально, — бросил он. — Считай, что выбрались. Из самой чащи мы ушли, а у этих городских крыс не хватит духу пройти следом за нами. Чащобу они будут обходить дня два, если не больше. А к тому времени, надеюсь, нас и след простынет, если, конечно, заживет твоя нога.

Сигмон пощупал коленку, осторожно согнул ногу, распрямил. Больно. Но не так уж сильно. Измененное тело заживало на глазах. Царапины уже затянулись, а изуродованная нога постепенно приходила в норму.

— Заживет, — уверенно бросил Сигмон. — Придется полежать на травке пару часов, а потом, наверно, я смогу идти сам.

Рон кивнул, словно говоря: я так и думал. Потом шумно вздохнул, легко выхватил меч из самодельных ножен и приставил острие к горлу тана. Тот дернулся, но сразу же замер, почувствовав, как лезвие чуть проехалось по коже.

— Ладно, — устало произнес алхимик. — Рассказывай, кто ты такой.

— Послушай, Ронэлорэн, — сказал Сигмон, стараясь выбирать слова помягче, чтобы понапрасну не злить спутника. — Я просто бродяга. Мое имение в упадке, родных у меня нет, и я брожу…

— Не надо, — попросил алхимик, едва заметно нажимая на рукоять. — Не надо мне лгать. Я не слепой. Ты бегаешь быстрее меня. Там, у деревьев, ты руками разорвал дикую лозу — такое просто невозможно. Если бы не увидел сам, то никогда бы не поверил. Твоя нога действительно была сломана. А связки порваны. Но через несколько минут тебе стало намного лучше. И ты сказал, что через пару часов сможешь идти сам. Итак, кто ты такой, тан ла Тойя?

Сигмон сглотнул и, почувствовав кадыком лезвие меча, затаил дыхание. Квартерон смотрел прямо ему глаза. И взгляд этот не сулил ничего хорошего. Похоже, потомок эльфов был полон решимости узнать, кого именно послала судьба ему в спутники.

— Быть может, — тихо сказал алхимик, — безопаснее будет просто отрубить твою голову и посмотреть: прирастет ли обратно?

— Не надо, — попросил тан. — Не стоит этого делать.

— Кого я вытащил из чащи? — спросил Рон и прищурился так, что его глаза превратились в щелочки, напоминавшие бойницы башни. — Того, кто вошел туда вместе со мной? Или уже нечто другое? Ну!

Клинок куснул кожу на горле, и тан ощутил легкое жжение. Проклятие! Еще не хватало потерять голову от руки только что спасенного знакомого.

— Подожди, — попросил он. — Ладно, я расскажу. Только, пожалуйста, опусти клинок. Вряд ли моя голова прирастет обратно. Честно говоря, не хочется проверять. Совсем.

— Ничего, — отозвался Рон, не меняя позы. — Я и так постою. Давай, рассказывай.

Сигмон вздохнул и начал рассказ.

* * *

Слушал алхимик внимательно, не перебивал, не задавал вопросы. По его лицу нельзя было сказать: верит он или нет. Сигмон надеялся, что верит.

За все время рассказа Рон так и не пошевелился. Клинок по-прежнему касался кадыка Сигмона, и он чувствовал его холод. И все же ближе к концу рука квартерона начала дрожать. Он устал. Сигмон ясно это почувствовал, да и кто бы не заметил, что клинок, острый, словно бритва, дрожит у самого горла?

Когда тан закончил на том, как убежал из Вента, и умолк, Рон молча посмотрел на него, спрашивая: все? Потом шевельнул рукой, и кончик клинка распахнул ворот грязной рубахи, обнажая чешую.

— Вот, значит, как, — сказал квартерон. Потом он засмеялся, бросил клинок на землю и плюхнулся следом сам. Уселся рядом с Сигмоном, откинулся на спину и растянулся на траве во весь рост, с наслаждением расправляя застывшие мышцы. Тан осторожно подвинул меч к себе и посмотрел на алхимика. Тот все еще посмеивался.

— Что смешного? — спросил он, наконец.

— Добро пожаловать в клуб, приятель, — сказал алхимик. — Вот и еще один.

— В какой клуб? О чем ты?

— В клуб людей второго сорта. Вернее, нелюдей первого. Ты говоришь, что опасаешься людей? Что они сожгут тебя, как чудовище, если узнают твою тайну? Ха!

— Да, опасаюсь. Но что тут смешного?

— Сигмон! Я живу так всю жизнь. И людям нет нужды заглядывать мне под рубашку, чтобы найти Различия. Как только я появляюсь в городе или деревне, все знают: я — чужой. Ведь ты тоже сразу понял, что я не совсем человек?

— Пожалуй, что так, — согласился тан.

— Это все равно, что тебе ходить без рубашки. Они сразу видят, кто я. И многие, очень многие желают увидеть меня мертвым. Просто потому, что я немного отличаюсь от них.

— Эльфы и люди сражались не на жизнь, а на смерть…

— Что ты! Кто это помнит? Про войну давно забыли. Просто я — не такой, как они. И ты тоже. Благие небеса! Ты чуть-чуть хлебнул этого варева и уже скуксился. А я живу с этим всю жизнь. Думаешь, это первый раз, когда я выбирался из петли в последний момент? Как бы не так. Я уже со счета сбился.

— Но ты хоть человек наполовину. Или на три четверти. А я — чудовище. Кровожадный монстр, только вчера убивший двух человек.

— Ты — чудовище? Не смешите меня, любезный тан. Ты человечнее многих людей, что собрались посмотреть на мою казнь.

— Может быть, — согласился Сигмон, припоминая Виуда.

— Ты мог не высовываться. Просто отсидеться в кустах. Так?

— Да. Мог бы.

— Так какого хрена собачьего ты вылез оттуда? Кто я тебе — сват, брат? Почему ты вмешался?

— Ты не виновен, — отчеканил Сигмон. — Это я зарубил тех двоих. Тебя собирались убить просто потому, что ты оказался поблизости. Потому что ты чужой для них.

— Верно, приятель. И все же ты меня спас, рискнув собственной чешуйчатой шкурой. Почему?

— Не знаю, — признался Сигмон. — Мне показалось, что так будет правильно.

Рон сел, обхватил руками колени и посмотрел Сигмону в глаза.

— Это потому, — сказал он, — что ты никакое не чудовище. Ты просто пацан с маниакальным чувством вины. Ты вбил себе в голову, что чужая шкура делает тебя кровожадным, страшным и ужасным монстром. Это не так, но, похоже, эту идею не выбить у тебя из башки.

— Я хочу быть человеком, — тихо ответил тан. — Простым человеком, без всякой примеси. Без чужих шкур, без этих волшебных возможностей… Больше мне ничего не надо.

— И поэтому ты собрался в Гернию? Думаешь, найдешь в университете противоядие? Какое-нибудь заклинание, которое вернет тебе прежний облик?

— Точно так. — Сигмон кивнул. — Прежний облик.

— Попробуй. Я слышал про Хромого Леггера. Говорят, талантливый маг. Его свитками и заклинаниями пользуются до сих пор. Но на твоем бы месте…

— Что?

— Я бы не стал этого делать. Оставил бы все как есть. Эх, я и сам не прочь бы обзавестись подобной шкуркой. Тогда пусть только они попробовали бы подойти ко мне с этой ублюдочной веревкой…

— Перестань. — Тан поморщился. — Это вовсе не так здорово, как ты думаешь. И я…

— Ты молодой болван.

— Ладно, — согласился Сигмон. — А ты? Ты мог бы бросить меня там, на поляне. Ведь и я тебе не сват и не брат? Почему ты вернулся?

— Око за око, — отозвался Рон. — Ты вытащил меня из петли, я вытащил тебя из чащи.

— У тебя на все готов ответ, — отметил тан.

— Мама всегда говорила, что язык у меня получился лучше, чем все остальное. Соседские девчата, правда, с ней не соглашались.

Сигмон нахмурился и попытался запахнуть рубаху на груди. После сражения с ожившим деревом от нее остались только обрывки. Тканая куртка, отобранная у крестьянина, висела лохмотьями, штаны лопнули. Выглядел он, как настоящий оборванец.

— Ладно, — сказал Рон и поднялся на ноги. — Это все хорошо, но, пожалуй, пришла пора расстаться.

— Подожди, — удивленно вскинулся тан. — Ты уходишь?

— Верно. А ты думал, я попрусь с тобой в Дарелен, а потом через него в Тернию? Как бы не так.

— Куда ты пойдешь? — растерянно спросил Сигмон. — Тут кругом лес.

— Я пройду через него напрямик, к горам. А потом вернусь в Ривастан. На границе осталась пара незаконченных дел. Надо бы восстановить запасы препаратов да найти новую перевязь. Проклятие! У меня была такая хорошая подборка! Как подумаю о том, что в ней теперь ковыряется местный коновал, аж трясет от злости.

— Я думал, что дальше мы пойдем вместе, — сказал тан.

— Нет. Так дело не пойдет. Не хочу в Дарелен. Там у меня были кое-какие разногласия со стражей.

— Жаль. Вдвоем было бы легче.

— Как бы не так. Тебе уж точно пришлось бы хуже. Я привлекаю внимание людей, а тебе этого нужно избегать, если хочешь сохранить свою тайну.

— И тут ты прав, — согласился Сигмон. — Но как же лес?

— А что лес? Я в нем как дома. Не забывай — я на четверть эльф.

— Но я-то нет. Как мне отсюда выбраться?

— Просто иди на запад. Так, чтобы самая яркая звезда всегда была с правой стороны. Вечерком запомни дорогу, а днем иди. Тут дальше простой лес, чаща осталась позади. Если идти прямо, никуда не сворачивая, упрешься точно в посты Дарелена.

Сигмон заворочался на траве и с трудом поднялся. Закусил губу. На больную ногу он уже мог опираться, но она по-прежнему болела. И все-таки он выпрямился и положил руку на плечо квартерона.

— Ронэлорэн из рода Феллавэрэ, — выдохнул он. — Благодарю за все и желаю тебе легкого пути. Иди, если так надо.

— И тебе того же, любезный тан, — отозвался квартерон. — Береги себя. Надеюсь, мы когда-нибудь встретимся. Мне жуть как интересно, чем кончится твоя история.

Рон хлопнул тана по плечу, развернулся и быстро зашагал прочь, насвистывая на ходу веселую песенку. Сигмон проводил его взглядом, но, когда фигура алхимика почти потерялась в листве, спохватился.

— Рон! — крикнул он. — Подожди!

— Чего? — отозвался алхимик. — Что еще?

— А что с мечом?

— С каким мечом?

— С моим! Что там написано на самом деле? Алхимик рассмеялся. Загоготал так, что спугнул лесных пичуг, брызнувших прочь от страшных звуков человеческого голоса.

— Ты не поверишь! — крикнул алхимик. — Я все перевел правильно. Не стоит серьезно относиться ко всему, что пишут на старых клинках, но свои монеты я заработал честно!

— Сукин ты сын! Почему-то я так и думал!

— Прощай, Сигмон!

Алхимик помахал рукой и растворился в зарослях лещины. Сигмон посмотрел ему вслед, а потом медленно опустился на траву. Нога еще болела, но он надеялся, что вечером сможет идти сам. Как раз зажгутся звезды, можно будет найти северную — самую яркую — и определить, в какую сторону нужно идти.

Немного подумав, Сигмон взял меч и положил на колени, чтобы тот был под рукой. Рон считал, что здесь безопасно, но Сигмон уже отвык от этого слова. Что бы ни задумал этот проклятый лес, ему нужно было добраться до Гернийского университета в целости и сохранности.

* * *

Квартерон шел быстро, стараясь при этом не шуметь. Как только его новый друг пропал из виду, Рон свернул в сторону и резко сменил направление. Потом, чувствуя, что сил осталось немного, побежал. Он хотел уйти от тана как можно дальше. Вскоре он уже не бежал, а шел, жадно хватая ртом воздух. Потом в глазах появилась серая пелена, и алхимик рухнул в заросли дикой земляники.

Застонав, он перевернулся на спину и раскинул руки. Действие эликсира заканчивалось. Он очень удачно успел его выпить — прямо перед тем, как на него навалились стражники. Глотнул он от души, хватило почти на сутки. Он стал быстрым и сильным, как настоящий эльф. Даже сильнее. Но за все нужно платить, за все. Теперь Рону предстояло проваляться целые сутки на земле, восстанавливая баланс сил. Именно поэтому он поспешил расстаться с Сигмоном, не хотел, чтобы тот видел его в подобном состоянии. Он, конечно, хороший парень. Молодой и глупый, доверчивый. Но все же… Все же он не совсем человек и даже не эльф. Ему-то можно верить. Но его шкуре…

Ронэлорэн перевернулся на бок. Он был уверен, что тан позаботился бы о нем. Помог. Но внутреннее чутье подсказывало, что не стоит валяться без сознания целые сутки перед новым знакомым. В конце концов Рон знал о нем только то, что тот рассказал сам. Поэтому он и забился подальше в лес. Он привык доверять внутреннему чутью, что выручало его сотню раз. Именно благодаря ему он все еще был жив.

Он заснул, разметавшись во сне, словно лежал на кровати у себя дома, а не посреди леса. Через час с дерева свесился тоненький гибкий усик вьюнка. Он медленно опустился к спящему, осторожно, боясь спугнуть добычу, навис над головой, а потом быстро опустился.

Коснувшись светлых волос, усик дернулся, свился в пружину и стал быстро подниматься обратно на дерево. Он помнил эту кровь. Он помнил этот запах. Он ничего не должен был делать. Ничего.

Ронэлорэн из рода Феллавэрэ улыбнулся во сне и мирно засопел.

ГЛАВА 4

ПО ЗОВУ СЕРДЦА

Перловка, перемешанная с кусочками тушеного Мяса, выглядела отвратительно: серое месиво, вязкое, как болото, и пахнущее тиной. Месяцем раньше тан еще бы поразмыслил, стоит ли есть такую стряпню. Но сейчас, не чинясь, лихо работал щербленной ложкой и тщательно разжевывал крохотные и жилистые кусочки мяса. Вкус у каши, несмотря на ее вид, был приятный, хоть и надоевший до колик в животе. Последний месяц он преследовал тана, неотвязно и настойчиво, пропитав всю одежду и навсегда застряв в носу. Причина у такой неразборчивости в еде была проста: перловка — самая дешевая еда в вольном графстве Дарелен, только на нее у Сигмона и хватало денег. Он проходил деревни и города: менялись люди, пейзажи, дороги… Перловка оставалась.

И все же, несмотря на дорожные неприятности, Сигмон добрался до столицы вольного графства, славного города Дара, и устроил по этому поводу пир: зашел в первый попавшийся трактир и заказал перловку с мясом. Отдавая положенный медяк трактирщику, он вздохнул: монета оказалась последней. По дороге ему удалось кое-что заработать, правда, немного, только на еду. Он чинил телеги, таскал мешки, рубил дрова, копал чужие огороды — тем и жил. В деревнях за работу кормили, в городах и поселках давали медяки. У тана оставалась надежда, что в столице графства удастся разжиться и благородным серебром, но пока она оставалась призрачной, как лунный свет перед самой зарей.

Вычищая глиняную плошку черствой коркой. Сигмон думал о том, что если не найдет коня, то будет добираться до Гернийского университета полгода, а то и дольше. Но в карманах гулял ветер, а конокрадству он не обучен. Нелегкое это дело — коня свести. Хотя свести-то можно, а вот дальше-то что? Бедняки, чья жизнь зависит от сивки, устроят такую погоню, что мало не покажется. Те, кто побогаче, натравят стражу, и придется пробираться глухими чащобами, скрываясь от людей. Конь — не обноски, что можно стянуть в деревне с плетня.

Сигмон пошевелил пальцами ног и ощутил неприятный холодок. Правая подошва опять отошла: гнилая дратва, выпрошенная у старьевщика, ничуть не помогла. Драный сапог составил хорошую компанию дырявому плащу, снятому с пугала, и рваным портам, таки уведенным с деревенского плетня. Сигмон вздохнул и подумал, что выглядит ничуть не лучше того самого пугала, что он раздел неделю назад. Радовало одно — в небольшой деревеньке удалось найти ножны для меча. Крестьянин, которому такое добро досталось от деда, с удовольствием сменял пыльные ножны с чердака на пару часов работы в поле.

— Пожрал?

Сигмон поднял голову, окинул недовольным взглядом тощего трактирщика в непременном засаленном фартуке и кивнул.

— Тогда давай уматывай.

Тан равнодушно бросил ложку в опустевшую миску. Он привык, что с ним обращаются как с попрошайкой. Если поразмыслить, то именно им Сигмон и был. Давно не мывшийся бродяжка в обносках, пыльный, как придорожный лопух. Обрывок прошлой жизни. Обмылок. С ним всегда говорили так, но в открытую гнали редко — обычно вовремя замечали ножны на поясе. А когда Сигмон вставал, Расправляя плечи, то и вовсе умолкали, отводили взгляд. Мало ли кто сейчас по дорогам ходит. Время неспокойное. Оно, кстати, всегда такое, особенно когда видишь перед собой бродягу с мечом. И чем Шире плечи бродяги, тем неспокойнее время.

Вот и сейчас, когда тан поднялся, трактирщик отступил на шаг и прищурился, оценивая стать бродяги. Хмыкнул. Но ничего не сказал.

— Хозяин, — тихо сказал Сигмон, — где тут работой разжиться честному человеку?

— Честному? — уточнил трактирщик.

— Точно так.

— Иди на площадь Трех Цветов. Это вверх пару улиц. Там рынок нынче. Им всегда помощь с мешками нужна. Ты парень-то вроде не слабый. Найдешь там работу. Честную.

Сигмон не стал затягивать разговор. Боялся получить предложение насчет другой работенки, для которой потребуется острый клинок и крепкая рука. Он просто кивнул трактирщику и пошел к выходу.

— Эй!

Тан повернулся, подбирая слова: вежливые, но отбивающие охоту продолжать разговор.

— Ты сам-то откуда?

— Вент.

— Ну, иди тогда. На площадь-то.

Сигмон повернулся и вышел из трактира. Его не раз спрашивали, откуда он. И всякий раз Вент его выручал — выходцев из богатого города обычно не уговаривали на дурное дело. Считалось, что гордость у них особая. В Венте кто не военный, тот родственник вояки, а кто не родственник, тот хотя бы кум. Хоть десятнику. А военные на дурные дела не шли, даже если сильно нуждались.

Помянув добрым словом вентцев, Сигмон пошел вверх по улице, надеясь разжиться у торговцев хотя бы медью на ужин. Навстречу ему вывернулся корзинщик, увешанный товаром с головы до ног. Уворачиваясь от груды лакированной лозы, тан обернулся и заметил: трактирщик стоит в дверях и смотрит ему вслед. Сигмон отвернулся, пожал плечами и пошел дальше, стараясь унять дурные предчувствия.

* * *

Столица оправдала ожидания Сигмона: на рыночной площади работы оказалось полно, и к вечеру в карманах зазвенела медь. С утра и до самой темноты он таскал мешки, бочонки, тюки и даже двигал плечом телеги. У торговцев, приметивших крепкого парня, находилось много работы.

Силы хватало. Даже с избытком — заклятия Фаомара дали тану не только крепкую шкуру, но и силу, и ловкость, и выносливость. Не желая привлекать к себе ненужного внимания, Сигмон осторожничал: таскал тяжести в меру, часто отдыхал. И потому, отработав весь день, так и не почувствовал усталости.

Когда солнышко покатилось к высоким холмам, Сигмон распрощался с торговцами и отправился на поиски ужина. Настроение у тана поднялось, он перестал осторожничать и даже тихонько напевал старую песенку, знакомую еще по кадетским временам. Перебирая медяки в кармане, он думал, что за день на площади заработал больше, чем за все путешествие. В городе, где водятся деньги, их добыть проще. Если так пойдет и дальше, то до покупки собственного коня недалеко. Конечно, за пару дней таких денег не заработаешь, но лучше подольше покрутиться в городе, скопить на жеребца и остаток пути проделать верхом.

Желаемый ужин Сигмон обрел в одном из трактиров, что располагался на перекрестке недалеко от площади Трех Цветов. Завидев вывеску с кружкой, он приободрился и нырнул в гостеприимно распахнутые двери. Внутри оказалось людно и шумно: вечер, похоже, только начинался. Все столы оказались заняты разнообразной публикой: от мелких дворянчиков до простых горожан. Сигмон огляделся, пытаясь найти свободное место, и вскоре высмотрел: в темном углу, у самой стены, стоял маленький шаткий столик. За ним сидел один-единственный человек, хотя места за столиком хватило бы на двоих.

Рассудив, что где один, там и второй, Сигмон протолкался сквозь шумную компанию, обошел деревянную колонну с двумя масляными фонарями и вышел к столику, притаившемуся в тени.

— Не возражаете? — спросил он у сидевшего.

Упитанный горожанин, крепко державший глиняную кружку с пивом, поднял взгляд на гостя. Он был одет неброско, но прилично: чувствовалось, что деньги у него водятся. Высокий лоб выдавал в нем мыслителя, а аккуратно стриженная бородка и волосы, собранные в «конский хвост», — человека творческого. Сначала Сигмон подумал, что перед ним художник, но, когда горожанин пронзил его острым взглядом светлых глаз, затрепетал. Показалось, маг. Но тут же отпустило: силы мага во взгляде горожанина тан не увидел.

«Художник» осмотрел гостя с головы до ног и благосклонно кивнул. Сигмон вытащил табурет из-под столика и устроился рядом. Мигом подскочил разносчик, и Сигмон заказал ужин. Радость от столичных заработков померкла: цены в трактире оказались тоже столичными. Пришлось ограничиться все той же перловкой с мясом и кружкой пива.

Ожидая заказ, Сигмон огляделся. Все, как всегда, — шум, гам, пустые разговоры. Одно радовало: люд собрался вроде приличный, и драки не намечалось. Пока.

— Упыри.

— Что? — Сигмон обернулся к соседу по столику.

— Кругом одни упыри, — пожаловался тот.

Тан моргнул, понимая, что не ослышался, и завертел головой. Ничего подозрительного он не заметил.

— Кругом эти морды, — продолжал горожанин, — просто деваться от них некуда.

— Да где?

— Да вон, к примеру.

Длинный палец соседа подсказал Сигмону, в какую сторону нужно смотреть. Там, за большим столом, расположилась большая и шумная компания вполне респектабельных горожан. Меж кувшинов пива белели старые пергаменты и новые бумажные листы, а в руках выпивох мелькали гусиные перья, да так шустро, что казалось — клинки. Сигмон, видавший не один десяток поэтов и баснописцев, только покачал головой. Судя по перебранке за столом, до драки было не так уж далеко.

— Кругом одни упыри, — с тяжким вздохом изрек «художник» и вернулся к пиву.

Сигмон чуть отодвинулся и принялся рассматривать стену, на которой острым ножом было увековечено немало посланий потомкам. Теперь он понял, почему это место оказалось свободным: не много найдется охотников сидеть рядом с таким собеседником. Но уходить уже поздно, мест в таверне нет, и потому тан решил просто сделать вид, что ничего не слышит. Зато от хорошего настроения не осталось и следа.

Когда на столе появилась опостылевшая перловка, тан накинулся на нее с жадностью голодного зверя. Не то чтобы сильно хотел есть: просто желал побыстрее покончить с ужином и убраться подальше от странного соседа. Запивая еду пивом и морщась от набившего оскомину вкуса, он думал о том, что пора бы поискать ночлег. В трактире оставаться не стоило, вряд ли тут есть комнаты для путников. Тащиться на самые окраины города и выискивать подходящую ночлежку не хотелось.

Покончив с едой, он встал, расплатился с подскочившим разносчиком, вежливым до тошноты, и побрел к выходу. Похоже, его наряд никого не смутил: чувствовалось, что эта забегаловка видала и более подозрительных личностей. И все же на самом пороге Сигмон ощутил внимание к своей персоне, оглянулся и поймал настороженный взгляд трактирщика. Тревожно екнуло внутри: взгляд до жути напоминал тот, каким проводил его трактирщик, подававший завтрак. Тан подобрался и быстро вышел за порог. Сейчас он был готов опрометью мчаться на окраины Дара, чтобы забиться в самый темный и грязный угол. Чутье подсказывало, что именно так следует поступить. Оно не подвело, просто немного запоздало с предупреждением: не успел Сигмон сделать и десятка шагов, как его окликнули.

Он обернулся, хватаясь за рукоять меча, но сразу сник. Рука разжалась, и меч спрятался под плащ: к Сигмону направлялся городской патруль. Сомнений в этом не было: четверо здоровых мужиков с мечами на боку несли на плащах герб города и не кем иным, как патрулем быть не могли. Вел их стройный, чисто выбритый горожанин в черном колете с эмблемой капитана. Рядом с ней красовался тот же герб Дарелена, вышитый золотой нитью.

— Стоять! — гаркнул капитан.

Стражники без лишних разговоров схватили Сигмона за руки, впечатали спиной в каменную кладку и быстро обыскали. Меч сразу же оказался в руках капитана.

— Кто таков? — спросил он, разглядывая потертые ножны.

— Путник, — коротко ответил Сигмон, помня, что стража не любит пустого многословия.

— Откуда взялся?

— Из Вента.

Капитан выдвинул лезвие из ножен, поймал на клинок лунный отблеск и хмыкнул. Потом поднял глаза и осмотрел тана с ног до головы, словно сравнивая великолепный клинок и неказистое обличье его хозяина.

— Ривастан, — протянул он. — Что ж, имеешь право.

Сигмон приободрился: отношения Ривастана и вольного графства оставались хоть и не идеальными, но вполне дружескими. Капитан бросил:

— Звание?

Тан едва не выпалил в ответ, что он курьер, но вовремя сдержался. Дезертиров не любили во всех странах. Особенно не любила городская стража.

— Отец курьером был, — ответил он и, чтобы предупредить дальнейшие расспросы, добавил: — Давно. До смерти.

Капитан задвинул клинок в ножны и довольно кивнул. Стражники, все еще прижимавшие Сигмона к стене, ослабили хватку.

— Куда направляешься?

— В Гернию, — не стал запираться тан.

— Зачем?

— Работу ищу.

Капитан сочувственно покивал и прикусил длинный ус.

— Ну, тогда, пойдем с нами, — сказал он. — Там разберемся.

Сигмон напрягся: визит к страже не входил в его планы. Скорее всего, его собирались бросить в каталажку за бродяжничество или упечь на какие-нибудь работы. Махать кайлом в каменном руднике ему не хотелось.

Стражники, почувствовав недовольство, снова подхватили его под руки, видно решив в случае чего просто донести задержанного до караулки. Ростом они оказались выше тана да в плечах пошире, так что это им было вполне по силам. Капитан с ухмылкой глянул в лицо Сигмону и положил ладонь на рукоять меча.

Глубоко вздохнув, тан расслабился, решив не давать повода для драки. Четыре стражника, капитан — это пустяки. Он мог бы раскидать их в мгновение ока. Перерезать, как овец. Но тогда — прощай мечта о заработках и о собственном скакуне. Тогда началась бы настоящая охота: сопротивление страже каралось быстро и безжалостно. Если поймают — вздернут без разговоров на первом же дереве. Если не поймают, так поднимут на ноги сыщиков, начнут травить, разошлют описания пограничной страже. Привлекать лишнее внимание к своей персоне Сигмон не желал. Не хватало еще, чтобы кто-то прознал о его тайне, о чудовищной метке, перевернувшей всю жизнь.

— Ну? — осведомился капитан.

Сигмон выдохнул и покорно склонил голову. Пусть. Может, удастся вырваться. Ничего плохого он не сделал. Скорее всего, отберут меч да прогонят прочь. Клинок жалко, но своя шкура дороже. Много дороже всех клинков мира, какими бы расчудесными они ни были.

Так они и пошли: капитан чуть впереди, следом Сигмон. Его вели двое крепких стражников, под локоток, как барышню. Еще двое плелись следом.

— Сирота, значит? — бросил капитан на ходу.

— Да, — отозвался Сигмон, думая о том, что делать, если начнут вербовать в стражу.

— Проездом, значит?

— Проездом, — подтвердил тан, решив, что в стражу он поступит, если предложат, а потом, выбрав удобный момент, сбежит.

— Расчудесно, — отметил капитан и снова прикусил длинный ус.

Дальше шли молча. Ночные улицы столицы, освещенные фонарями и факелами, скоро остались позади. Патруль бодро шагал по темным закоулкам, пугая ночных воришек. Подозрительные личности тихонько отступали в тень и провожали патруль недобрыми взглядами. Сигмон лихорадочно перебирал в голове планы спасения. Он снова вернулся к мыслям о побеге. Пятеро стражников — сущие пустяки. Пара оплеух, и они разлетятся, как куклы, останется лишь подхватить меч и нырнуть в темноту. То, что вряд ли удалось бы на центральных улицах, тут сойдет с рук. Запросто. Вот только капитан, ушлый, судя по всему, служака, наверняка запомнил его лицо Описание преступника, его словесный портрет, мигом разойдется по всем постам — и внутри города, и среди охранников ворот, а может, доберется и до других городов графства. Если бежать, то капитана нельзя оставлять в живых. Солдатня — тупая челядь, они и свое-то лицо с трудом узнают, если зеркало поднести. А вот капитан… Сигмон досадливо поморщился. Убить человека просто так — не в бою, не в поединке — на это он решиться не мог. Рука не поднимется. «Откуда взялся этот капитан? — зло подумал он. — Зачем он здесь? Почему не десятник? Что этот щеголь тут делает?» Тан заскрипел зубами, вспоминая, как недавно уже шел под конвоем. Тогда его спас Риго. И вот снова ночь, снова стража… Кажется, это судьба. На этот раз придется действовать самому.

Капитан, словно почувствовав злость пленника, остановился и обернулся. Тана провели мимо, и теперь он шел первым, не видя щеголя в черном колете.

Сигмон сжал зубы, чуть не выругавшись с досады. Плохо. Все плохо. Внутри живота отчаянно трепыхался комок страха, призывая хозяина уносить ноги подальше от этой компании. Чувство близкой беды давило на плечи почище стражников.

«Пора, — подумал Сигмон. — Если не сейчас, то и никогда. Начнем… А там как получится».

— Эй! — позвал он. — Капитан! Я…

Боль пронзила шею огненной спицей, и Сигмон закричал. Он прыгнул вперед, вырвался из рук стражников и обернулся. Капитан стоял рядом, а в его руке блестела длинная тонкая игла.

Взбешенный тан ринулся вперед, намереваясь придушить всю компанию голыми руками — теперь уже без всяких угрызений совести, но улица взбрыкнула, как норовистый жеребец. Ноги разом онемели, и Сигмон даже не успел сделать второй шаг. Он рухнул на камень мостовой плашмя, как дубовая колода, успев только запомнить взгляд капитана — спокойный и довольный, как у рыбака, выудившего из мелкого деревенского пруда жирную щуку.

* * *

Каменный пол холодил правую щеку, а мелкий зловредный камешек жалил мочку уха не хуже осы. Сигмон заворочался, перевалился на спину и сел, пытаясь прийти в себя. Кругом темно, по-настоящему темно, хоть глаз выколи. И еще — сыро и холодно. Тан махнул рукой в темень и задел пальцами каменную стену, такую же холодную, как и пол.

— Проклятье, — выдавил тан.

Опять темница. Что за злой рок ведет его по этой земле? Не иначе, чем-то он прогневал высшие силы. Может, безверием. Он никогда никому не поклонялся, не приносил подношений… Слишком много их — тех, что сверху, слишком велика армия тех, кто снизу, — в расшитых балахонах, с толстыми животами, сальными лицами и жадными руками. И каждый проповедует свою избранность, свое право управлять другими людьми. Род ла Тойя никогда не питал к таким уважения, надеясь только на себя. И все же Сигмон попытался вспомнить подходящего божка, которому следовало помолиться об избавлении из узилища, но так и не вспомнил ни одного. Голова просто раскалывалась от боли, ей было не до божков.

Он все прекрасно помнил: и визит в трактир, и поспешное отступление, и стражу. Мерзкая рожа капитана все еще маячила перед глазами. И блеск иглы он помнил тоже. Похоже, яд, что оказался на спице, не туманил память.

— И на том спасибо, — произнес Сигмон вслух. Он подался назад, привалился спиной к стене и крепко зажмурился, стараясь сохранить в памяти образ капитана стражи. Ему он собирался при случае предъявить счет и потребовать плату сполна, с большими процентами…

Переведя дух, Сигмон ощупал себя. Руки и ноги целы, ран нет. Пропал меч, но плащ, рубаха и даже сапоги на месте. Он широко раскрыл глаза и попытался рассмотреть в кромешной тьме хоть что-нибудь. Темнота отступила, раздвинулась, как черный занавес, перед взором изменившихся глаз. Место тьмы занял серый сумрак, и тан смог, хоть и с трудом, разобрать очертания новой темницы.

Дальние углы теряются в темноте, стены уходят наверх, как у колодца. Воздух идет сверху, тяжело опускаясь прохладной волной. Каменный мешок, Судя по холоду и сырости, подземный. Оков не видно, но это плохо: значит, надежный колодец, кроме как через горловину не выбраться, а там наверняка дежурит стража.

Сигмон выругался в полный голос, и сразу стало легче. Самое неприятное в том, что он совершенно не понимал, почему его бросили в темницу. Он не давал к этому никакого повода, не раскрыл свою тайну и никого даже пальцем не тронул. Может, и впрямь — судьба?

Из тюрьмы нужно выбираться, и быстро, пока охотники не поняли, что за зверь попался в их сети. Пока не привели магов. Нужно осмотреться хоть немного, понять, что можно сделать. К счастью, глаза привыкли к темноте, и, чем дольше Сигмон всматривался, тем лучше видел. Проклятие Фаомара наделило его и этой способностью. Хоть темнота и отливала серостью, как будто бы тан глядел сквозь пыльное стекло, но кое-что рассмотреть удалось.

Ему представилось, как он выглядит со стороны: сидит у стены, вытаращившись в темноту, как рыба, выуженная с глубины. Глаза, наверно, на выкате, а зрачки во весь глаз, как у кошки. Тан невольно хмыкнул, и тут же из темноты, с другой стороны колодца, пришел тихий шорох.

Сигмон подобрался, все мысли о побеге разом вылетели из головы. Он встал на одно колено, готовясь встретить новую напасть. Жаркая волна крови забилась в висках.

Всматриваясь в сероватую темень до рези в глазах, он сжимал кулаки и умолял об одном: лишь бы не чудовище. Он знал, что справится с любым человеком, но если это дикая тварь…

Услышав новый шорох, он развернулся и высмотрел в самом дальнем углу ворох тряпья. Тряпье как тряпье, пожалуй, прикроет только человека. Он облегченно вздохнул и поднялся на ноги. Ворох зашевелился, край тряпки откинулся в сторону, и из-под него выглянула взъерошенная человеческая голова. Все разом встало на свои места. Тан сообразил, что видит человека, закутанного в драные одеяла. Похоже, он спал, а Сигмон разбудил его — возней и руганью.

— Не бойся, — тихо сказал он, делая шаг к человеку. — Я такой же узник, как и ты.

Человек и не думал бояться. Он спокойно сел, набросил одеяла на плечи и уставился на гостя. Сигмон проглотил следующую фразу и застыл на месте. Из спутанной гривы черных волос выглядывало узкое личико с хрупкими чертами. Девушка. Большие глаза, узкий подбородок, аккуратный носик, горделиво вздернутый… Такой девице сидеть бы слева от королевского трона, а не в темнице.

— Су… Сударыня! — выдавил Сигмон, вспоминая, как загнул насчет родственников капитана. — Молю, простите меня!

Девушка не ответила. Она молча изучала гостя, словно он был заморской диковиной. Судя по всему, она прекрасно видела в темноте и не испытывала никакого смущения.

— Позвольте представиться, — сказал Сигмон. — Тан Сигмон ла Тойя к вашим услугам, сударыня.

Ни звука в ответ. В широко открытых глазах девушки не отразилось и тени интереса.

— Вы не бойтесь, — продолжал он, заметив, что узница не расположена к разговорам. — Мы выберемся из этой темницы, обещаю. У меня есть опыт в таких делах, я сделаю все возможное, чтобы вызволить вас из этого отвратительного колодца. У меня нет герба, но, если бы он появился сейчас, там, несомненно, была бы изображены стальная цепь и оковы. Мне доводилось бывать в подобных ситуациях много раз, и всегда, рано или поздно, находился какой-то выход.

Девушка вздернула подбородок и взглянула тану прямо в глаза. Волосы откинулись в сторону, открывая изящную тонкую шею. Сигмон даже запнулся: настолько образ красавицы не вязался с грязными одеялами и каменной темницей.

— О! — спохватился он, отвечая на взгляд. — Не бойтесь, я не преступник! Просто жизненные обстоятельства были таковы, что мне пришлось примерить на себя роль узника.

Вместо ответа девушка прислонилась к стене и натянула одеяло под самый подбородок. Сигмон даже немножко обиделся. Он-то рассчитывал, что ему. как товарищу по несчастью, будет оказан более теплый прием.

— Сударыня, — сказал он твердо и сделал еще один шаг вперед. — Позвольте узнать ваше имя?

На этот раз подействовало. Глаза незнакомки сверкнули странной зеленой искрой. Она рывком отлепилась от стены и бросила имя, как метательный нож:

— Арли.

И улыбнулась.

Сигмон отпрыгнул на пару шагов назад и зашипел, словно ожегшись об улыбку: из-под верхней губы незнакомки выглянули два длинных клыка, сделав ее похожей на виконта Риго. На вампира.

* * *

Тан просидел на каменном полу несколько часов. У него затекли ноги, спину свело судорогой, но он так и не решился пошевелиться. Сидел неподвижно, следил за ворохом одеял у противоположной стены и был готов в любой момент дать отпор. Вампирица оставалась неподвижной, но это не успокаивало. Узников разделял десяток шагов, не больше, и это тревожило Сигмона. Он помнил, как виконт сражался с четырьмя вооруженными стражниками — легко, играючи, давая другу возможность бежать. Тогда тан вернулся и помог виконту, но теперь он знал: Риго справился бы и сам. Тан не сомневался, что его новых сил хватило бы, чтобы отбиться от вампира, но без меча он чувствовал себя на редкость неуютно. Драка на кулачках никогда не была его сильной стороной, а сейчас под рукой не было даже простого ножа.

Арли не шевелилась. После вспышки Сигмона, когда он отскочил к стене и приготовился дорого продать свою жизнь, вампирица снова завернулась в одеяла и затихла. Похоже, она спала, но тан знал, как обманчиво может быть женское личико. После схватки с демоном, принявшим вид дочери Фаомара, он не верил никому. И меньше всего — женскому обличью.

Несколько часов, проведенных в тишине и неподвижности, дали Сигмону возможность успокоиться и поразмыслить. Если еще недавно он гадал, почему его бросили в темницу, то теперь его больше волновал вопрос: почему здесь держат вампира? Знают тюремщики о том, что Арли — вампир? Должны знать. Это не спрячешь под рубаху, как чешую. Знают тюремщики, что он не человек? Не исключено. Но если бы он очнулся на арене, а напротив стоял упырь — он бы все понял. Стравили двух монстров на потеху публике. Бывает. Но узилище…

Оставив в покое вопрос «почему», тан решил, что лучше будет подумать о том, что делать дальше. Побег откладывался на неопределенный срок. Сначала надо разобраться с Арли, и чем быстрее, тем лучше.

Больше всего Сигмона тревожило то, что он в конце концов уснет. Конечно, день или два он продержится, но не больше. К тому же к концу второго дня без сна его одолеет и ребенок. Следовало что-то предпринять, и немедленно, пока его не оставили силы.

Решение далось тяжело. Больше всего на свете Сигмону хотелось прыгнуть вперед и открутить вампирице голову, пока она спит. Все его существо кричало, что это самый разумный вариант. Сначала убей, а потом подумай, как выбираться из мешка. Тан не раз убеждался, что излишняя задумчивость ведет к появлению крупных неприятностей, и все же… Это был голос зверя. Чудовища, что пряталось в нем. Возможно, раньше, до встречи с Риго, он так бы и поступил. Но сейчас при мысли о вампирах перед глазами вставал виконт, вернувшийся, чтобы помочь случайному знакомому. Причем, как ни старался Сигмон припомнить вампирское обличье виконта, все равно он видел перед собой Риго де Сальва — скорого и на шутку, и на драку щеголя. Это было неправильно, это было опасно — думать о другом вампире так же, как о Риго, но тан ничего не мог с собой поделать. И, ужасаясь, своему безумию, он распрямил затекшие ноги и встал.

— Эй! — позвал он.

Ответа не получил. Тогда, проклиная себя за мягкотелость, тан осторожно вышел на середину камеры.

— Сударыня! — снова позвал он и облизнул пересохшие губы.

И снова тишина. Еще один шаг к вампирице дался нелегко. И все же тан его сделал. Все мышцы дрожали, по позвоночнику каталась ледяная волна страха, готовясь выплеснуться вспышкой насилия, но он сделал еще один шаг.

— Арли!

На этот раз одеяла шевельнулись, из-под них выглянуло знакомое лицо. С клыками.

— Что? — спросила она, прожигая гостя взглядом глаз, отливавших зеленым огнем.

— Почему вы здесь? — спросил тан.

На этот раз удалось. Брови девушки дрогнули, и она моргнула, на секунду напомнив тану простую Девицу, удивленную поведением незадачливого кавалера. Но вампирица быстро совладала с собой, и на ее лицо вернулось надменное выражение.

— Лучше спроси: почему здесь ты? — сказала она.

— И почему?

— Потому что ты — моя еда.

Она выпалила это разом и снова показала клыки. Но Сигмон не дрогнул. Он догадался, к чему идет разговор. Увидев, что гость спокоен, Арли недовольно нахмурилась.

— Ну что же, сударыня, — медленно произнес тан. — Одним вопросом меньше. Почему я здесь, мы разобрались. А почему вы сидите в этом каменном мешке?

На этот раз Арли посмотрела на соседа по темнице так, как смотрят друг на друга бойцы перед схваткой. Сигмону это не понравилось, но он выдавил из себя самую дружелюбную улыбку, на которую только был способен. Вроде как и нет никакой темницы, нет никакого вампира и его жертвы. А есть только светская беседа с молоденькой девушкой о погоде.

Одеяло отлетело в сторону, и Арли очень медленно поднялась на ноги. Черные волосы, спутанные и грязные, рассыпались по плечам. На ней оказалось странное рубище, больше напоминавшее мешок с дырками для рук, но даже оно не смогло скрыть от тана ладную фигуру девушки. А то, что у нее симпатичное личико, хоть немного и запачканное, Сигмон уже рассмотрел. Стройная, хрупкая, она больше походила на обычную девчонку, чем на вампира. Сигмон даже моргнул, чтобы отогнать наваждение и напомнить себе, что перед ним вовсе не девушка. Это вампир и, возможно, старше его на полвека. Внешность обманчива, это он знал, как никто другой. К счастью, кончики клыков еще виднелись из-под верхней губы, и это напоминало тану о Риго.

— Зачем тебе это знать, Сигмон ла Тойя? — тихо спросила девушка.

— Я все еще намереваюсь покинуть это негостеприимное место и хочу знать, можно ли в этом деле рассчитывать на вас, сударыня. Или не стоит.

И этот удар попал в цель. Арли снова вскинула брови и склонила голову, словно прислушиваясь к биению сердца собеседника.

— Ты не испуган, — отметила она. — И ведешь себя слишком нагло. Для смертного.

— Я уже встречался с вампиром, — пояснил Сигмон, не желая раскрывать карты раньше времени.

— И что же? — Верхняя губа девушки дрогнула в злой ухмылке, обнажая клыки. — Ты победил?

— Мы расстались друзьями.

Снова растерянный взгляд. Только теперь Сигмон поверил, что она действительно молода. Это девчонка, ей столько лет, на сколько она выглядит, — восемнадцать, не больше. Слишком она открыта, ее лицо можно читать, как книгу. Она не прячется за чужим обличьем, ей не полвека. Он видит ее настоящее лицо.

— Как… Как это произошло?

— Я вытащил его из темницы, а он потом отбил меня у конвоя стражников, — кратко ответил Сигмон, решив не вдаваться в подробности.

— Из темницы? Где это было?

— В королевстве Ривастан, город Вент. Его держали в армейской тюрьме, но должны были перевести в коллегию магов.

— И вам удалось бежать?

— Удалось. Потом, правда, нас предал лавочник, которого мы прихватили с собой, но это долгая история, сударыня. Главное, что все кончилось благополучно.

Арли двинулась к Сигмону, и он отшатнулся. Но вампирица не нападала. Она смотрела в глаза тана, и ему показалось, что даже воздух горит зеленым пламенем.

— Отвечай быстро, — прошипела вампирица. — Как ты попал сюда? Ну! Быстро и честно, я почувствую, если ты соврешь!

Глаза ее пылали зеленым огнем. Тан ощутил в них силу, магическую силу взгляда вампира, и был уверен: она почувствует. И все же он чуть помедлил, убеждаясь в том, что и его сила не меньше, что он устоит против этого колдовства. Если будет нужно.

— Я убежал из города, — наконец ответил он, понимая, что наступил решающий момент. — И направился в Гернию. Здесь остановился, чтобы подработать. Вечером на улице меня задержал патруль — четыре стражника и капитан. Они повели меня в караулку, но по дороге проклятый капитан уколол меня иглой в шею. Очнулся я здесь.

— Как выглядел капитан? — быстро спросила Арли. — Ну!

— Стройный такой. В черном колете. Напомаженные волосы, породистое лицо с прямым носом.

— Пеллар, — прошипела вампирица, и ее взгляд потух.

Она отошла, прижалась спиной к стене и скрестила руки на груди. Теперь она выглядела спокойной, словно слова Сигмона все объясняли. Но сам тан ничего не понял.

— Кто это — Пеллар? — спросил он.

— Младший. Он добывает еду для Старших. Хватает бродяг на улицах, тех, чье исчезновение никого не потревожит, и доставляет в замок. Редкостная сволочь, даже для младшего. Если встретишь его — убей.

— Не волнуйтесь, сударыня, счет к этому мерзавцу уже оброс процентами.

Арли села на тряпье и закуталась в одеяла так, что снаружи осталось только бледное лицо. Она выглядела усталой, под глазами появились темные круги, а веки были прикрыты. Казалось, еще немного-и уснет.

— Похоже, ты не врешь, — шепнула она.

— Так каков ваш ответ? Почему вы здесь?

— Меня держат в темнице мои братья. У нас… ссора. Освободи меня, отведи подальше от города, так, чтобы не догнали, и тогда я тебя озолочу. У меня есть деньги. Там. Наверху.

— Хорошо, — сказал Сигмон. — Остался еще один вопрос. Где мы?

— В подземелье замка графа Дарелена. В самом его сердце.

— И много ли в этом сердце вампиров?

Арли вскинула брови, бросила на собеседника удивленный взгляд, а потом рассмеялась, звонко и заливисто, как самая обычная девчонка.

— Вот теперь, любезный тан, я верю, что ты пришел издалека, — сказала она, отсмеявшись. — Это же замок графа Дарелена.

Теперь уже Сигмон удивленно вскинул бровь: он не совсем понял, что хотела сказать его новая знакомая.

— В замке почти нет людей, — пояснила Арли. — Мы правим графством уже несколько веков. Дарелен, наш предок, был первым Старшим на этой земле.

Тан втянул носом воздух, наполненный запахом плесени, и шумно выдохнул, представляя себе замок, битком набитый вампирами.

— Кругом одни упыри, — с горечью сказал он и сел на холодные камни.

Все оказалось даже хуже, чем он предполагал. Один вампир — это еще ладно. Но целый замок… что толку выбираться из темницы, если потом придется с боем прокладывать дорогу к выходу? А в том, что бой будет, Сигмон не сомневался. Любых стражников можно обмануть. Можно затеряться в толпе, бесшумно проскочить мимо, отвести глаза, отвлечь, подкупить… Но только если стражники — люди. Вампиры своей добычи не упускают. Но о них еще рано беспокоиться, для начала нужно выбраться из каменного мешка.

— Три моих роста, — задумчиво сказал Сигмон, стоявший посреди и рассматривавший потолок.

В его центре темнело большое отверстие, горловина, через которую в камеру опускали пленников и еду для них… Стены камеры сходились у этой дыры, и потому темница напоминала бутылку. Прочную каменную бутылку.

— Не очень высоко, — решил он, внимательно изучив потолок. — Туда можно забраться по стене.

— Да, но только если у тебя крепкие пальцы, — отозвалась Арли, кутаясь в дырявое покрывало. — И ты ловок, как…

— Вампир, — закончил Сигмон. — Так в чем же дело? Почему вы не выбрались отсюда?

— Там, наверху, — решетка.

— Любую решетку можно сломать. К тому же вампиры сильнее обычных людей.

— В ней эльфийское серебро. Я не могу прикоснуться к нему.

Сигмон понимающе кивнул: он не раз слышал, что серебро смертельно для вампиров. Обычного они на дух не переносили, а серебро, куда была добавлена, по слухам, кровь эльфов, было для них смертью.

— Я могу его коснуться, — сказал тан, всматриваясь в темное пятно над головой.

Вампирица лишь пожала плечами.

— Предположим, — произнес Сигмон, — что я добрался до решетки и даже выломал ее. Что дальше, сударыня?

— Дальше подвал. В нем есть еще несколько камер, но сейчас они пустуют. Из подвала есть выход в коридор. Он ведет в галерею, а из нее можно пройти в зал. Оттуда есть выход во двор, к воротам, и через них легко выйти в город. Если бы нам это удалось, мы смогли бы затеряться в толпе.

— Охранники?

— Один, в подвале.

— Только один?

— У стражи сейчас не так много работы. Я единственная пленница, больше им некого караулить. Я не могу коснуться решетки, так что одного охранника вполне хватает.

Сигмон повернулся к Арли, подошел и сел рядом, не думая ни о чем, кроме побега. Тан уже не опасался нападения — он нужен вампирице, по крайней мере сейчас. Только он мог сдвинуть решетку и вывести ее из подвала. Но что будет потом? Смогут ли они бежать и оставит ли она его в покое? Не превратится ли он в жертву голодного вампира?

— Сколько их было? — тихо спросил Сигмон.

— Кого?

— Таких, как я.

Арли отвернулась, и ее волосы рассыпались по плечам. Сигмон смотрел на них и чувствовал, как внутри все сжимается от жалости. Девчонка. Обычная девчонка. Но сколько человеческих жизней на ее счету? Сколько раз она оставляла холодный труп на каменном полу и уходила прочь, сытая и довольная?

— Один, — глухо отозвалась она.

Сигмон удивленно хмыкнул. Вампирица сразу же повернулась к нему и гордо вскинула подбородок.

— Он yмep сам, от жажды, — с вызовом бросила она. — Я не притронулась к нему!

— Почему? — вырвалось у тана.

— Мои братья… Они хотят заставить меня сделать нечто такое… Я не хочу. Хочу уснуть.

— Если ты не будешь пить кровь…

— То скоро усну. Надолго. В конце концов я умру, может быть, лет через сто. Если раньше меня не разбудит кто-то из Старших. Но пусть будет лучше так, чем терпеть эту мразь.

Арли замолчала и уткнулась лицом в ладони. Сигмон сжал зубы и напомнил себе, что перед ним — вампир. Самый настоящий вампир из страшных историй. Именно таким его пугали в детстве деревенские мальчишки. Упырь. Кровосос.

— Ты и не думала нападать на меня, верно?

— Ты забыл добавить — сударыня.

— Кто знает, сударыня ли ты? — быстро сказал Сигмон, решив подразнить вампирицу.

— Не забывайтесь, тан, — холодно бросила Арли, одарив его уже знакомым взглядом, от которого в жилах стыла кровь. — Я наследница графа. Быть может, вскоре мне придется занять его место и стать повелительницей Дарелена. Я — Старшая.

— Пусть так. Но вы, сударыня, хотите уснуть. Значит, наследство не так заманчиво, как кажется на первый взгляд?

Арли тяжело вздохнула, взор ее потух. На худом личике проступили острые скулы, а губы сжались в тонкую полоску.

— Да, — с неохотой призналась она. — Я не хочу этого. Этого хочет Тасмат.

— Кто это?

— Старший по имени Терат, глава клана Тасмата. Они вторые в очереди. Старший Теум Тиам, бывший граф Дарелена, недавно умер, и трон графства опустел. Настал мой черед принять бразды правления. По крови мой клан идет за Тиамом, а потом уже род Терата. Но он не хочет упускать свой шанс. Он хочет сделать меня своей женой и получить железный венец графа Дарелена.

Она повернулась к тану и заглянула ему в лицо-с надеждой, так, что у Сигмона сжалось сердце.

— Зачем я рассказываю это тебе? — спросила она. — Почему? Ты точно не Старший? Если бы ты был Младшим, я бы почувствовала. Ты и не Младший и не Старший. Но почему я верю тебе, почему говорю все это?

— Я не вампир, — тихо произнес Сигмон.

Он протянул руку и коснулся ее пальцев. Они были холодны, как лед. Из памяти всплыл полузабытый образ холодной женской руки — белой, словно мрамор, прозрачной от света полной луны. Руки такой же холодной. И мертвой.

— Говори, — тихо произнес Сигмон, силясь отогнать непрошеные воспоминания. — Говори, Арли.

Теперь он видел перед собой лишь испуганную Девушку, а не вампира. Ей необходимо выговориться. Она давно никого не видела, ни с кем не общалась. Никто не относился к ней тепло. Сначала родня травила ее, потом и вовсе бросили в темницу.

— Я никогда не хотела быть первой в роду, — прошептала Арли. — Первым должен был стать брат. Но он погиб. А я… Я хотела только тишины и покоя. Я даже никогда не убивала… еду. Пила раз в Месяц столько, сколько нужно, и не больше. И брат.

— Разве это возможно? — удивился Сигмон.

— Конечно. Необязательно убивать людей. Некоторые умирают сами — от боли или испуга. Или если рана воспалится. Но многие Старшие убивают свою еду. Это им нравится.

— Но от твоего укуса они тоже становились вампирами.

— Вовсе нет. Глупости. Подумай сам: если бы все укушенные становились вампирами, они в свою очередь кусали бы других. И наш род в считаные годы заселил бы все графство, а потом — и соседние королевства.

Она снова замолчала и закрыла глаза. Ее пальцы подрагивали в руке Сигмона, словно ее трясло от холода. Может, так оно и было, а может, в ней вообще нет тепла, как в мертвом теле. Но теперь никакие уговоры не помогали, тан видел перед собой обычную девушку, а не ожившего мертвеца из старых сказок. Такую же, как и он, — не человека, но и не монстра.

— Сколько ты здесь сидишь?

— Два месяца. Скоро должен собраться конклав, чтобы принять решение о наследнике Тиама. Вернее, чтобы отдать мне Железный венец. Терат торопится, ему осталось заручиться поддержкой еще двух кланов — и моя судьба решится. Я должна выбраться отсюда. Выбраться!

— Два месяца, — удивился Сигмон. — А как же жажда? Риго говорил, что через месяц вампир может потерять голову от жажды крови.

— Я Старшая, — гордо произнесла Арли. — Старшая из Старших. Я умею сдерживать свои желания. Пропустить один месяц… Это сложно. Но возможно.

— Понятно. — Тан кивнул. — Вот почему ты все время сидишь. Ты слишком слаба.

Арли вздрогнула и подалась назад. Выдернула пальцы из руки тана и обожгла его злым взглядом.

— Не настолько слаба, чтобы не справиться с одним наглым таном, — зло бросила она. — Кто тебе сказал о жажде? Тот слабак из Вента? Повтори, как его звали?

Ее глаза широко распахнулись, и Сигмон разом утонул в их зеленом сиянии. Он понимал, что происходит, но ничего не мог поделать. Ничего. Страшный вампир обернулся красавицей, обиженной, но не смирившейся. Такой гордой, но беззащитной… Принцессой, заточенной в высокой башне. Вернее — в глубоком подвале.

Арли схватила его за руку и сжала до боли, так что тан едва не отдернул руку, мигом вернувшись в реальный мир.

— Как он выглядел? — спросила она. — Тот вампир?

— Долговязый такой, тощий, — припомнил Сигмон. — Напоминает подростка. Длинные черные волосы. Большие глаза. Нос прямой, высокие острые скулы.

— Как у меня?

— Да, точно. Вы с ним похожи.

— И звали его?

— Риго.

— Риго де Сальва, — прошептала Арли.

Она выругалась — громко и зло, как пьяный конюший, и вскочила на ноги. Сигмон откатился в сторону, готовясь дать отпор, но вампирица лишь бранилась и стучала по каменной стене хрупким кулачком.

— Проклятый идиот, — кричала она. — Идиотский идиот Риго!

— Он тебя обидел? — осторожно спросил Сигмон, поднимаясь с колен.

У него в голове не укладывалось, что виконт мог обидеть такую девушку, тоже вампира, да еще и наследницу графа.

— Да! Обидел! — всхлипнула Арли. — Три года назад в замок пришел вестник, Младший. Он рассказал, что Риго упокоили и прах его развеян по полям! Теперь я понимаю, что его послал сам Риго. И мы поверили посланнику… О, какой негодяй!

— Подожди, — попросил тан. — Успокойся. Риго жив и не думаю, что благородный виконт мог обидеть тебя. Мы мало общались, но у меня сложилось впечатление, что он не так плох, как ты думаешь.

— Ты его защищаешь, потому что он твой друг? — спросила вампирица.

— Да, — просто ответил Сигмон. — Кроме того, он достойный человек. Или вампир, как угодно.

— Тогда позвольте представиться: Арли де Сальва к вашим услугам, любезный тан! Бывшая виконтесса, а ныне графиня. Этот негодяй Риго де Сальва — мой брат. Именно его я похоронила и оплакала три года назад.

Сигмон снова опустился на колени и перевел дух. Да, все сходится. Он сразу заметил, что вампирица похожа на Риго, но тогда подумал, что все вампиры схожи между собой.

— Как, как он мог так поступить со мной? — с отчаянием крикнула Арли, упала на колени и вцепилась в грязные покрывала. — Он не должен был уходить. Он бросил меня, — пожаловалась она и заплакала.

Сигмон на коленях подполз к ней, сел рядом и обнял за плечи. Арли вцепилась в него, как утопающий в спасителя, и сквозь рыдания тан разобрал:

— Это он Старший, это он должен принять Железный венец! Он должен был остаться и защитить меня. При нем Терат никогда бы не посмел так поступить со мной!

— Ничего, — сказал Сигмон и провел ладонью по грязным свалявшимся волосам. — Успокойся. Все наладится. Риго жив, и он еще вернется. Я с ним поговорю.

— Вот именно — вернется, — всхлипнула Арли. — Когда? Где он был три года…

— Риго — мой друг, — отозвался Сигмон. — Я помогу тебе. Я не дам в обиду сестру человека, спасшего мне жизнь. Успокойся, Арли.

— Вампира, а не человека!

— Да плевать!

Вампирица уперлась руками в широкую грудь тана и отстранилась. Она выглядела такой беззащитной, что у Сигмона защемило сердце. Ему хотелось встать и закрыть ее от всех неприятностей мира своей новой кожей. Самим собой. Арли заглянула ему в глаза с надеждой. Так, как смотрят на того, кто может помочь, причем помочь бескорыстно, за просто так. По зову сердца.

— Ты не такой, как все, — тихо сказала она. — Совсем не такой. Я сразу это почувствовала, как только ты подошел ко мне. Поэтому я и заговорила с тобой. Никогда не думала, что люди бывают такими.

— Я не такой, — согласился Сигмон, но не стал говорить ничего больше.

— Теперь я понимаю Риго. Это так на него похоже. Если он и смог подружиться с человеком, то только с тобой. Риго… как бы я хотела его увидеть!

— Главное — выбраться отсюда, — прошептал Сигмон. — А потом мы его разыщем, и вы снова встретитесь.

— Теперь нам будет проще, — сказала Арли, вытирая слезы ладошкой. — Риго… Даже если он далеко, то все-таки поможет нам.

Сигмон смотрел на ее узкую ладошку и понимал, что сделает все, чтобы найти Риго. И задать ему один-единственный вопрос… Насчет сестры.

— Проще? — спохватился он, заметив, что Арли пристально смотрит на него.

— Да. — Она выпрямилась, и ее глаза снова зажглись зеленым огнем. — Нам только надо выбраться в общий зал и сказать, что наследник Теума Тиама жив.

— Думаю, — мягко сказал Сигмон, — от такого известия Терат немного расстроится.

Арли кивнула, вытерла ладонью мокрую от слез щеку и рассмеялась.

Когда кругом темно и холодно, когда неизвестно, что готовит судьба, то легко впасть в отчаяние или сойти с ума. Если ты один. Но если в темноте двое, то отчаянию нет места. Есть место разговорам и надежде.

Обнимая хрупкие плечи вампирицы, Сигмон отчетливо понимал, что надежда — это все, что у них осталось. Положение незавидно: каменный мешок, стражник наверху, вампиры в замке, и только призрачная, протертая до дыр, как старая простыня, надежда на освобождение. Но, несмотря на все это, тан чувствовал себя так хорошо, как никогда раньше. Их двое. Часом раньше они были одиноки, хоть и стояли рядом, но теперь они вместе. Вот что понимал Сигмон, прижимая Арли к своей груди. Пожалуй, со времени смерти родителей он никогда еще не чувствовал себя так хорошо. Почти человек и почти не человек — хорошая пара.

Арли была холодной, как снежинка. Сигмон обнимал ее ледяные плечи и удивлялся тому, как может жить такое существо. Или не жить? Нет, она совсем не похожа на зомби, на ожившего мертвеца, что поднялся из могилы. Тан чувствовал, как там, в самой глубине холода, бьется ее сердце. Чувствовал его ритм, проходящий сквозь хрупкие руки, бледные и холодные. Он знал: она живая. И еще понимал, что ничего не знает о вампирах. О настоящих вампирах, а не тех, которыми его пугали в детстве. Риго оказался отличным парнем. Настоящим человеком, более человечным, чем лавочник, погубивший десятки жизней. И все же он пил кровь. Арли… Она говорила и говорила, найдя наконец того, кто согласился бы ее выслушать. Того, кто был не таким, как ее братья, и не таким, как другие люди. Люди… мог ли он, быстрый, сильный, видящий в темноте, с живым панцирем на теле, называться человеком? Пожалуй, что нет. Сигмон размышлял об этом, поглаживая спутанные волосы Арли, а она все говорила, и тан чувствовал ее дыхание на своей щеке.

— Конклав состоится на днях, завтра или послезавтра. В замке собрались Старшие, и много — почти все, что есть в Даре. Здесь главы кланов, я чувствую их силу. Они приехали из провинций, собрались со всех уголков графства. Они должны обсудить вопрос наследника и после совета принять решение, хотя все знают, каким оно будет.

— Разве у старого графа не осталось других наследников? Род Дарелена прекратился?

— Граф Дарелена — это титул. Такой же, как король Ривастана. В каждом из нас течет кровь великого предка, и титул по праву наследуют разные Кланы. У нас есть и трон, и венец… Вольное графство давно стало бы королевством, только вот соседи не хотят его признавать. С Дареленом они смирились, но если доказывать, что у него была и часть старой королевской крови… Слишком многое откроется. Этого нельзя допустить.

— Хорошо, но, если известно, что ты наследница, зачем собирать конклав? Что он будет решать?

— Они приехали не решать — торговаться. Каждый хочет получить свою долю расположения нового графа Дарелена. Младшие очень возбуждены. Их тоже много в замке, очень много, но они не доставят неприятностей.

— Подожди, — попросил Сигм он. — Кто такие Старшие и Младшие? Я не понимаю.

— Старшие — это наследники, — сказала Арли. — Те, чья кровь не разбавлена человеческой. Рожденные вампиром от вампира, сохранившие наследство рода. А Младшие — те, в чьих жилах есть человеческая кровь. Они намного слабее Старших, даже лучшие из них не могут сравниться с теми, чья кровь чиста…

— Постой, — спохватился тан. — Ты говоришь, рожденные от вампира? Или от человека? Так вы…

Арли отстранилась, стряхнула с плеч руку Сигмона и нахохлилась, как замерзший воробушек. Тан понял, что коснулся запретной темы, и замолчал.

— Не пристало наследнице графского венца говорить о таких вещах. Да и тебе не нужно это слышать. Ты и так знаешь слишком много для смертного.

— Я знаю то, что знаю, — спокойно отозвался Сигмон. — Но чем больше я знаю, тем больше шансов на то, что я вытащу нас из темницы.

Вампирица заколебалась, проглотила обидные слова, готовые сорваться с языка, и опустила плечи. Сигмон снова поразился ее беззащитности. Он никак не мог представить ее на… охоте. Хотя дочь главы клана, выросшая в замке, вернее, выращенная, как цветок в оранжерее, вряд ли она по-настоящему охотилась на людей.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Да, мы… размножаемся, как люди. Мы такие же, как вы, только немного другие.

Она улыбнулась, прыснула и прикрыла ладонью появившиеся клыки. Сигмон тоже улыбнулся. Смена настроений Арли напоминала погоду в ветреный день. Вот светит солнце, все прекрасно. Но вдруг — набежала туча. Тень падает на землю, небо набухает слезами, но дуновение ветра в мгновение ока уносит облака, и улыбка алой розой расцветает на губах, из-под которых виднеются клыки.

— Глупо звучит, верно? — спросила она.

— Немного, — сухо ответил тан, думая о том, что «вы» вряд ли относится к нему.

— Когда вампир сходится с вампиром, то у них рождается тоже вампир. Если один из них человек, то рождается Младший. Полукровка. Риго всегда говорил, что мы настолько близки — люди и ночное племя, что можем даже жить семьями…

— Но что они могут? — перебил Сигмон. — Чем отличаются Старшие и Младшие? Чего мне от них ждать?

— Старшие сильны и быстры. Они боятся дневного света и серебра. Оно слишком ядовито для нас. Особенно то, где есть часть эльфийской крови. — Это для нас яд. Мы по-другому устроены внутри, не так, как люди, поэтому нас нельзя убить, как людей. И наши раны быстро заживают. Очень быстро. Один Старший без труда одолеет десяток людей. И даже сотню — заморочит им голову взглядом, сломит их волю и уничтожит.

— Как их убить? — резко спросил Сигмон и сразу же пожалел об этом.

Вампирица прислонилась к стене, обхватила колени руками и отвернулась.

— Тебе нужно знать, да? — глухо спросила она.

— Да, — ответил тан. — Извини. Понимаешь, мне будет нужно…

— Я понимаю. Старшего можно убить, разбив ему голову. Не просто сильно ударить по голове, а разбить совсем. Или оторвать. Такое бывает, на дуэлях. Но вряд ли ты справишься даже с одним из нас. Особенно, если Старший будет в облике…

— Облик? — переспросил тан.

— Арли резко обернулась, и Сигмон отшатнулся. Ее лицо стало мертвенно-серым, словно из тела ушла кровь. Кожа плотно обтянула череп, зубы выдались вперед, и теперь были видны не только верхние клыки, но и нижние. Уши заострились и торчали сквозь волосы, как острия пик.

— Да, я помню, — медленно произнес тан, приходя в себя. — Я видел, как Риго становился таким.

Арли оскалилась и стала похожей на чудовище из страшных историй. Это был облик вампира — того самого, что по ночам приходит за чужими жизнями. Но Сигмон не дрогнул, он был готов к такому. И еще он был очень благодарен Риго, что тот подготовил тана к этому зрелищу.

— Какое лицо настоящее? — тихо спросил Сигмон. — Это… Или то?

Лицо Арли медленно менялось. Кожа вновь стала гладкой, исчезли звериные уши. исчезли клыки. Миг — и она снова превратилась в симпатичную девушку.

— А какое настоящее лицо у тебя? — спросила она, и голос обиженно дрогнул. — Когда ты улыбаешься или когда хмуришься?

— Понятно, — отозвался Сигмон после долгой паузы. — Просто вы очень забавно хмуритесь.

Арли снова улыбнулась и качнула головой.

— Ты молодец, — сказала она. — Так бы ответил Риго.

Тан кивнул, прижал ладонь к сердцу, изображая поклон. Почувствовал каменную твердость своего панциря и отдернул руку. Арли ничего не заметила. Прикрыв глаза, она смотрела в темноту и продолжала рассказ:

— Младшие почти как люди. Они просто немного сильнее. Некоторые видят в темноте. Но никто из них не умеет принимать облик. Им даже не нужно пить кровь, хотя многие это делают — хотят быть похожими на Старших. Я всегда не любила их, они словно поддельные монеты. Фальшивки, что хотят выглядеть, как настоящее золото, но никогда не станут им.

— А полеты? — спросил Сигмон. — Вампир может превратиться в летучую мышь?

— Мышь? — Арли вздрогнула. — Нет. Некоторые Старшие могут летать. Только маги. Но по мастерству они не сильно отличаются от человеческих магов. Полет — это редкость, я не знаю таких Старших. Говорят, где-то на западе есть и такие.

— Понятно, — тихо произнес Сигмон, с сожалением вспоминая свой меч. — Значит, гораздо крепче, чем люди, но можно убить, разбив голову.

Арли протянула руку и накрыла холодными пальцами его ладонь.

— Ты не справишься со Старшим, — мягко сказала она. — Я чувствую, ты силен, но в открытом бою… Нет. Нам нужно пробраться в зал, где состоится конклав. Там, при всех, я объявлю, что Риго жив, а ты станешь свидетелем. Главное — убедить тех, кто еще сомневается: клан Нако и де Рива. Это сильные кланы, и они помнят Риго. Они будут настаивать на том, чтобы его разыскали. Это наш единственный шанс спастись: и мой, и твой.

— Посмотрим, — так же мягко отозвался Сигмон и аккуратно сжал ее пальцы. — Я смогу постоять за себя. Главное — выбраться отсюда.

Вампирица молчала, рассматривая руку, оставшуюся в ладони тана. Сигмон замер, не зная, что делать.

— Знаешь, — сказала Арли. — Мне иногда кажется, что ты все-таки Старший. Даже скорее тот, кто старше Старших. В тебе есть сила, я чувствую ее. Но ты не Старший. И не Младший. Я точно знаю это. Ох, я совсем запуталась!

— Арли, — перебил Сигмон, стараясь увести разговор подальше от опасной темы. — Ты сможешь выбраться отсюда, если я открою решетку?

Она взглянула наверх, в темноту, и тан незаметно вздохнул. Вопрос: «Кто ты?» — так и не прозвучал.

— Думаю, да, — ответила вампирица. — Если не будет решетки и мне хватит сил. Ты прав, сейчас я совсем слаба. Я долго ничего… не ела. А ты сможешь?

Сигмон взглянул на стены. Старые камни чуть разошлись, раствор выкрошился, кое-где зияли черные дыры от выпавших булыжников. Похоже, за темницей не следили. Оно и понятно: к чему? Решетка с серебром удержит здесь любого вампира, а людей вряд ли держат здесь. И вообще, вряд ли держат долго. Здесь. В замке.

— Я смогу, — сказал он.

Арли медленно встала, скинула одеяла и осталась в своей странной робе. Присмотревшись, Сигмон увидел, что это действительно просто большой мешок, в котором прорезаны дырки для рук и головы. Руки Арли, обнаженные по самые плечи, выглядели хрупкими, нежными, никогда не знавшими тяжелой работы. Сейчас Арли казалась слабой, беззащитной девчонкой, но Сигмон не сомневался: дойди дело до схватки, вампирица растерзала бы десяток людей.

Арли прижала ладони к стене, погладила ее и что-то прошептала. Потом вскинула руки, вцепилась в камни и попыталась подтянуться. Пальцы разжались, скользнули по стене, и вампирица с размаху села в груду покрывал.

— Не могу, — простонала она. — Нет сил.

Сигмон поднял голову и снова посмотрел на горловину каменного мешка, прикрытую решеткой. В одиночку он выберется, хоть это будет и не просто, но нести с собой девушку, пусть исхудавшую, легкую — это слишком. Он не сможет ее держать, ей придется ухватиться за его плечи или шею. Даже если он не сорвется, если пальцы выдержат двоих, у нее просто не хватит сил, чтобы так долго держаться за его плечи. Она упадет. Можно, конечно, прямо сейчас прыгнуть на стену и попытаться бежать. Бросить вампирицу тут, в темнице. Предоставить ее судьбе и навсегда забыть. Но это будет подло.

Сигмон прикрыл глаза. Нет. Так он поступить не мог. Он еще не настолько чудовище, еще не настолько монстр, чтобы поступать так. Он знал: даже если бы Арли не была сестрой Риго, он все равно не оставил бы ее здесь. Ни за что.

Оставался только один выход. Стараясь унять страх и заглушить крики насмерть перепуганного естества, тан шумно выдохнул. Потом опустился на одеяла и положил руку на плечо Арли. Она снова собиралась плакать, даже тихонько всхлипывать начала.

— Что тебе нужно, чтобы вернуть силы? — тихо спросил он, заранее зная ответ.

— Мне нужно проснуться, — прошептала она. — Мне нужно согреться. Мне нужна… еда.

— Сколько? — хрипло спросил Сигмон. — Сколько тебе нужно?

— Только проснуться, это два или три глотка, — сказала она. — Сигмон!

— Тише. Я могу дать их тебе, эти глотки. Потом ты сможешь сама выбраться из темницы?

— Смогу! — Ее глаза вспыхнули зеленым огнем, но сразу погасли.

— Нет, — сказала она твердо. — Ты ослабнешь. Сильно. Может быть, заснешь. А я, даже если выберусь, не смогу одна справиться со стражем. Я смогу его убить, это наверняка будет Младший, но он успеет поднять шум, а этого нельзя допустить. Я не воин. Чтобы все получилось, ты должен будешь его отвлечь.

— Ничего, все будет в порядке, — ответил тан, стараясь убедить в этом самого себя. — Я справлюсь.

— Нет, Сигмон, ты не знаешь, о чем говоришь. След от укуса распухнет и будет болеть, у тебя начнется жар…

Он поднял руку и накрыл ладонью ее губы — мягкие и неожиданно теплые.

— Арли, — прошептал он, — поверь мне. все будет хорошо. Я выдержу. Три глотка не отнимут у меня много сил. Сейчас их у меня достаточно. Но чем дольше мы будем тянуть, тем хуже мне придется. Я хочу пить, а скоро захочу спать. Прошу тебя, не разговаривай, делай то, что нужно.

Он осторожно отнял руку от ее губ и дернул грязный воротник, обнажив шею. Арли молчала и завороженно следила за его рукой.

— Давай, — скомандовал Сигмон, чувствуя, как тело предательски дрожит от страха. — Начинай. Покончим с этим.

Арли медленно подняла руки и положила их на плечи тана. Потом потянулась к нему, словно хотела поцеловать в губы. Сигмон закрыл глаза. Он ощутил, как она прижимается к нему, обнимает, как будто хочет приласкать. Ее тело сотрясала дрожь, как бывает от страстного желания, но тан знал: страсть тут ни при чем, это только жажда вампира.

Когда клыки — холодные, как сосульки, — коснулись его шеи, Сигмон едва не вскрикнул. Прикосновение напомнило ему о демоне, о том самом демоне, что точно так же касался его шеи — там, в подвале Фаомара. Тогда от смерти его спасла чистая случайность, слепое везение… Но теперь все по-иному. Он сам подставляет шею под укус, потому что так нужно. И это — его решение, он сам хочет этого, несмотря на то, что плоть отчаянно трусит и трясется от страха, как лист на ветру.

Вампирица почувствовала, как Сигмон вздрогнул, и замерла, не решаясь пошевелиться.

— Давай, — прошептал тан, чувствуя, что еще миг — и он, повинуясь телу, отпрыгнет в сторону. — Быстрей!

Это было не очень больно. Он ощутил, как кожа расходится в стороны, пропуская клыки вампира в тело, и напрягся в ожидании боли. Но она так и не пришла. Потом… Потом он ощутил поцелуй. Самый лучший, самый сладкий поцелуй на свете. Еще никто и никогда не касался его шеи так нежно.

Вампирица содрогнулась. Сигмон почувствовал, как ее сердце выбило барабанную дробь, и вздохнул, отдаваясь своей судьбе.

Второй поцелуй оказался даже лучше первого — еще слаще и приятнее. У него закружилась голова, пришлось открыть глаза и опереться рукой о стену. Сигмон чувствовал себя прекрасно. Это было удовольствие, которое он не смог бы описать словами. Которому просто не было названия, которое не с чем было сравнить. Но это было удовольствие — смертельно опасное и притягательное, соблазнительное до невозможности.

Третий поцелуй не заставил себя ждать. Арли шумно задышала, еще крепче сжала его плечи, притянула тана к себе изо всех сил. Сигмон почувствовал, как она прижалась к его телу — так плотно, как это могла сделать только любовница. Он ощущал ее тело — каждый изгиб, каждый пленительный выступ. Ему хотелось сидеть так вечно, остаться здесь навсегда, чтобы всегда чувствовать близость Арли и ее губы, приносящие дар блаженства. Хотелось.

Тан застонал, выпуская весь страх, скопившийся внутри, освобождая всю силу, необходимую, чтобы выжить. Зверь внутри него — хозяин крепкой шкуры — очнулся от сладостного дурмана и зарычал. Сигмон отогнал от себя сладостные видения, поднял руки, обхватил Арли за плечи и потянул нежно, как только мог.

Она не сопротивлялась. Поддалась неохотно, но не, сопротивлялась. И еще она застонала, даже заскулила, как щенок, когда его отнимают от материнской груди. И, конечно, она заплакала.

Сигмон обнял ее, прижал к себе и стал баюкать, Как маленького ребенка. Арли тихо скулила, принимала к лицу маленькие кулачки — и плакала.

— Как ты? — хрипло спросил Сигмон. — Как? Вампирица не ответила. Тогда тан поднял руку и прикоснулся к шее. На ней появились два бугорочка — совсем маленькие, не больше, чем от укуса слепня. Он провел по ним пальцами, но не ощутил ни боли, ни жара. Ничего он не ощутил. Слабость ушла, голова больше не кружилась, и он снова чувствовал себя хорошо. Волшебство укуса пропало.

— Арли, — позвал он. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — глухо отозвалась она. — Мне очень хорошо.

— Тебе этого достаточно?

— Да. Мне просто нужно прийти в себя. Немного полежать. Знаешь, это как вино, у меня даже голова кружится. А этот вкус…

Она отняла руки от лица и взглянула на Сигмона. Глаза Арли широко открылись, так, что тан даже увидел в них свое отражение. Ресницы дрогнули испуганной птахой, уголки рта поползли вниз, открывая клыки. Страх. Сигмон прочел страх в ее глазах.

— Кто ты? — спросила она. — Кто? Твоя кровь… У нее странный вкус. Она слишком сильна. Это не кровь человека. И ты такой жесткий, словно надел кольчугу.

— Все будет хорошо, — рассеянно отозвался тан и провел ладонью по ее спутанным волосам.

— Сигмон, — прошептала Арли, и ее глаза затуманились, как будто она и в самом деле выпила вина — Сигмон… Посиди немного со мной. Ты такой… не такой. Теперь я верю, что ты выберешься отсюда. Кто ты, Сигмон?

— Тише, — отозвался тан, обнимая ее хрупкие плечи. — Тебе нужно отдохнуть.

— Расскажи мне, — потребовала вампирица. — Я тебе рассказала так много, почти все. А ты — ничего. Расскажи мне про себя, Сигмон. Посиди со мной. Пожалуйста…

— Хорошо, — ответил Сигмон, надеясь, что не будет жалеть об этом.

Он поцеловал ее в лоб, устроил ее голову на своих коленях, словно на подушке, обнял за плечи и начал рассказ:

— Из леса пахло едой: густой дух мясной похлебки витал над дорогой, вышибал слюну и заставлял шумно втягивать носом пыльный воздух…

* * *

Она заснула первой, задремала на руках у Сигмона, убаюканная его спокойным голосом. Он пригладил ее взъерошенные волосы, прислонился к стене и прикрыл глаза.

Все обошлось. Он чувствовал, что укус вампира не причинил ему вреда: новое тело без труда справилось с таким необычным ранением. Боли он не чувствовал, головокружение прошло, и рана вопреки опасениям Арли не воспалилась. Все было прекрасно, вот только очень хотелось спать. Приближалось утро, он чувствовал это и дивился тому, как быстро пролетела ночь. Конечно, сначала он долго лежал без сознания, потом разговаривал с вампирицей — на все это ушло много времени. Но все равно слишком быстро промелькнули мгновения. Так бывает, когда ты разговариваешь с интересным человеком, когда он тебе нравится. Человек. Или вампир? Стоит ли думать об этом, стоит ли вообще задаваться вопросом: кто из них лучше, кто человечнее? Особенно сейчас, когда на мягких лапах подкрадывается сон, и глаза уже слиплись, словно намазаны медом…

Проснулся он оттого, что Арли пошевелилась. Открыв глаза, тан вздрогнул. Показалось: он снова в подвале Фаомара. Но вампирица подняла голову с его колен, и наваждение пропало. Сигмон сразу вспомнил, где он находится, и шумно вздохнул. Арли, почувствовав, что тан проснулся, протянула руку и коснулась его плеча. Потом узкая ладонь прошлась по груди, коснулась живота и замерла.

— Это… правда? — тихо спросила она. — Не сказка на ночь, не сон? Ты ничего не выдумал?

— Нет, Арли. Это не сказка.

— Так кто же ты?

— Не знаю. Мутант. Уродец. Чудовище.

— Люди тоже считают меня чудовищем. И весь наш род.

— Ты — вампир. Ты знаешь, кто ты и что с тобой будет. У тебя были родители, у тебя есть братья и сестры, у тебя есть семья. Вы — род. Ничем не хуже эльфов или гномов. А я…

Арли подняла руку и погладила его по щеке, укололась об отросшую щетину и отдернула ладонь. Улыбнулась.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил тан.

— Замечательно, — отозвалась вампирица и потянулась, как довольная кошка. — Необычайный прилив сил. Сигмон, твоя кровь… Она как очень крепкое вино. Никогда еще не пробовала такого. Я наелась, наверно, на пару месяцев вперед…

Увидев, как вытянулось лицо тана, она запнулась и быстро добавила:

— Извини.

— Ничего. — Он заставил себя улыбнуться. — Еще не привык чувствовать себя едой.

— Сигмон…

— Пустяки. Для тебя не жалко.

Арли поднялась с колен тана и села рядом. Пригладила волосы, попыталась их распутать и замерла, прислушиваясь к темноте.

— Я рад, что все кончилось хорошо, — сказал Сигмон. — Пожалуй, пора выбираться отсюда.

— Пора, — подтвердила Арли и легко поднялась на ноги. — Вечер в разгаре.

— Вечер? Неужели мы проспали целый день…

— Сигмон! — Арли подалась вперед и схватила его за руку. — Сигмон, мы должны выбраться отсюда. Прямо сейчас. Начинается конклав, я чувствую, что все Старшие собрались вместе. Они взволнованы. Беспокойство, страх, ненависть… Они готовятся к разговору. Скоро за мной придут, и мы должны…

— Конечно, — кивнул Сигмон и стал стаскивать сапоги. — Сейчас.

— Сигмон, не пытайся сражаться со Старшими. Нам не нужно устраивать в замке побоище. Главное — незаметно пробраться в зал совета. Там я заявлю о том, что Риго жив, а ты будешь свидетелем моих слов. Это заставит конклав пересмотреть решение, ведь Риго может когда-нибудь вернуться. Он один из сильнейших, и никто не захочет испытать его гнев на своей шкуре.

— Думаешь, это остановит и Терата? — спросил тан, пряча под себя грязные ноги.

— Он не посмеет при всех схватить меня, насильно провести свадьбу, а потом бросить в темницу. Многие знают о его планах и не собираются его удерживать, но только если все пройдет тихо. Все должно выглядеть благопристойно, ведь не все кланы поддерживают род Тасмат.

— А что потом? Ну, если нам поверят?

— Потом… Будем надеяться, что кланы Нако и Рива возьмут меня под свою защиту. Они ненавидят Тасмат. Даже если они не поверят в то, что Риго жив, они постараются сделать так, чтобы я перешла на их сторону. Они меня защитят, ведь настоящая наследница — это я. Они будут заботиться обо мне.

— Ты станешь их пленницей?

— Почетной гостьей. За Риго пошлют гонца, и я думаю, что брат вернется. Если не за Железным венцом, так хотя бы ради меня. Я очень на это надеюсь.

— Что будет со мной? — тихо спросил Сигмон.

— Ты будешь под моей зашитой, — так же тихо ответила Арли. — Тебя никто не тронет… до прихода Риго. А если все, что ты рассказал, — правда и вы подружились, то…

— Все будет хорошо, — закончил за нее тан. — Слышал.

— Сигмон! — Арли подняла руку и коснулась его Щеки. — Я сделаю все, чтобы защитить тебя. Ты не такой, как другие… Я никогда не встречала никого, похожего на тебя…

Тан медленно накрыл узкую ладошку вампирицы рукой, склонил голову и едва коснулся губами холодных пальцев.

— Я тоже, — прошептал он, — никогда не встречал такой, как ты.

Потом он резко обернулся и оперся руками о стену.

— Сейчас, — глухо сказал он, — надо выбраться отсюда. На решетке есть замок?

— Нет, ее просто положили сверху. С замком из эльфийского серебра никто не будет возиться. Даже Младшие.

— Я попробую ее отодвинуть, а потом вытащу тебя.

— Постарайся не шуметь. Там будет охрана — кто-то из Младших. Когда мы выберемся, то нападем на него вместе. Ты его отвлечешь, а я убью.

Она смотрела в сторону, говорила сухо, держалась чуть отстраненно. Тан сразу почувствовал перемену в ее голосе. Конечно, после таких слов не стоило ему отворачиваться. Нужно было что-то ответить. Но он не смог. Сигмон знал, что она обиделась, но ничего поделать не мог. Надо ей объяснить, что впереди бой и, возможно, он погибнет. Но не сейчас. Только не сейчас. Время разговоров прошло.

— Ла Тойя!

Тан обернулся. Вампирица стояла, скрестив руки на груди, расправив плечи, гордо, уверенно — не как узница, а как повелительница. Как наследница.

— Тан, — сказала она, и клыки тронули нижнюю губу. — Не пытайтесь сражаться. Пытайтесь остаться в живых… Я прошу вас.

— Сударыня… Я постараюсь, — ответил он очень тихо.

И Сигмон вцепился пальцами в холодный камень стены. Он злился на себя, на вампиров, на Арли. Все пошло не так. Все должно быть по-другому. Но сейчас просто нет времени, ни на что нет времени. Сейчас не время для тихих и робких слов. Сейчас надо думать только о побеге. Надо действовать. Вверх. Только вверх.

Он вскинул руки, вцепился пальцами в трещину на стене и подтянулся. Правая нога скользнула по камням, большой палец нашарил выемку в стене, утвердился там, как солдат во вражеском окопе, и Сигмон повис на стене. Потом он распрямился и выбросил вверх правую руку. Первый шаг к свободе сделан.

* * *

Самое трудное — не думать о том, что это невозможно. Что нельзя на пальцах подняться по стене, вытирая животом плесень с потрескавшихся камней и собирая на локти узоры вековой паутины. Нельзя. Человеку нельзя, а не человеку… Сигмон и не думал.

«Мои пальцы — железные крючья, — убеждал он сам себя. — Пальцы, как когти. Стальные штыри, что вбивают в камень верхолазы».

В это он и верил, потому что другого выхода не было. Он вбивал пальцы рук в раствор между камнями, хватался за малейшие выступы, а пальцы ног, как когти, царапали стену. Он не думал о том, что это невозможно, и полз вверх, твердо веря, что он — чудовище, которое умеет лазить по отвесным стенам.

Сложнее всего пришлось на самом верху, где потолок походил на бутылочное горлышко. Нужно пройтись по нему на руках, цепляясь за камни только пальцами рук. Но, чтобы это сделать, нужно оставить вес на одной руке, а другую передвинуть Дальше. При этом ноги будут бесполезно болтаться в воздухе, ведь он не муха, а всего лишь человек с крепкими руками. Ладно, пусть чудовище. Но не муха! Только на руках. Сложно. Но — невозможного нет. Нет ничего невозможного.

Камни крошились под пальцами, ставшими железными штырями, старый раствор сыпался на голову, старался залезть в глаза, сбросить наглеца вниз на пол. Темница не хотела отпускать узника. Но он оказался сильней.

Когда до решетки оставалось всего ничего, Сигмон впился в камень левой рукой, а правой потянулся вперед. Под пальцами захрустел камень, и Сигмон почувствовал, что он шатается, совсем как молочный зуб у ребенка. Дрожит, шатается, вот-вот вывалится — с мясом раствора, с корнями плесени… Он рванулся вперед, камень вылетел, и тан на долгий миг завис в воздухе, успев только ужаснуться… А потом его рука коснулась решетки, и он вцепился в нее изо всех сил, погнув железный прут.

— Сигмон! — крикнула Арли.

— Все отлично, — отозвался он. — Я наверху.

Тан ухватился за решетку второй рукой и поднял глаза. Железные ячейки тускло светились. Металл в темноте отливал зеленым, словно был живым. Эльфийское серебро. Если верить Арли, никто из вампиров не может его коснуться. Но как они открывают темницу? Может, рукавицы надевают?

Сигмон криво улыбнулся и сплюнул пыль, попавшую в рот. Он подтянулся, пытаясь высмотреть петли или замок, но ничего похожего не увидел. Решетка просто лежала на горловине каменного мешка. Стража слишком уж полагается на эльфийское серебро, и это должно ей дорого обойтись.

Железо приятно холодило натруженные ладони, но тан не стал переводить дух. Сейчас счет шел на минуты. Он раскачался на руках, подтянулся и бросил тело в сторону, сдернув решетку с места. Железо заскрежетало о камень, но уступило натиску. Сигмон вздохнул и снова стал раскачиваться.

Он болтался в воздухе и дергался, пытаясь сдвинуть решетку. Со стороны он напоминал большую рыбу, что бьется на леске, ожидая, когда рыбак подхватит добычу сачком. Он дергался и раскачивался до тех пор, пока решетка не отошла в сторону. Когда между ней и стеной появилась щель, Сигмон подтянулся, уперся в край колодца босой ногой, покрепче ухватился и оттолкнулся от стены. Со страшным скрежетом решетка ушла в бок, открывая горловину. Тан на руках подобрался к краю колодца, ухватился за него, подтянулся и перевалился через край.

— Сигмон!

— Все хорошо! — крикнул он в темноту. — Я вылез. Начинай подниматься, я помогу тебе выбраться.

Снизу донесся шорох, и Сигмон приподнялся. Он сел на холодный камень и уронил зудящие руки на колени. Минутная передышка — вот и все, что сейчас ему нужно. Минута покоя, а потом надо будет вытащить Арли из этого проклятого колодца…

Краем глаза он успел заметить движение, но сделать ничего не успел. Только сжался в комок, ожидая удара, и тот не заставил себя ждать.

Пинок пришелся в бок и был так силен, что тана отбросило к стене. Ударившись локтем о камни, тан кувыркнулся в сторону, поднялся на ноги и успел встретить противника.

Быстрый и ловкий, противник попытался ухватить беглеца за шею, но тан отбил его руки в сторону и пнул в живот. Нападавший вскрикнул, отлетел в сторону и повалился на спину. Пытаясь встать, он завозился на полу, перевернулся, и только тогда Сигмон увидел, кто на него напал. Это оказался Пеллар — тот самый капитан, что так ловко подловил его в городе. Значит, сегодня очередь капитана караулить почетную пленницу.

— Замечательно, — пропел Сигмон, мигом позабыв об усталости и о боли в отбитом локте.

Пеллар рывком встал на ноги, расставил руки в стороны и чуть присел. Потом зашипел, как самый заправский вампир. Сигмон с улыбкой шагнул вперед, намереваясь придушить негодяя. Но тот сам прыгнул вперед, растопырив пальцы, как когти.

Метил он в лицо, но Сигмон встретил его ударом кулака — прямо в нос. Получив удар, капитан отшатнулся назад, и Сигмон тут же ударил его ногой в живот. Пеллар увернулся, ухватил тана за плечо, но тот легко отбил руку и ударил снова — с размаху, опять точно в нос. Под кулаком захрустели кости, капитан с криком шарахнулся в сторону, но тан успел ухватить его за руку. Дернул что было сил на себя и с размаху шлепнул капитана о стену. Тот упал на колени, попытался подняться, но не успел: Сигмон ударил его ногой. Голова Пеллара, попавшая между пяткой тана и стеной, лопнула, как гнилая тыква, и его тело повалилось под ноги тану. Он отскочил назад, подальше от бьющегося в конвульсиях Младшего, и с омерзением глянул на измазанную ногу.

— Пачкун, — бросил он. — И после смерти нагадил.

За спиной раздался шорох, Сигмон резко повернулся, но это оказалась всего лишь Арли. Высунувшись из горловины тюремного колодца, она отчаянно царапала пальцами пол, пытаясь удержаться. Сигмон бросился к ней, ухватил за руку и легко вытащил из каменного мешка.

Встав на ноги, вампирица пошатнулась и оперлась на руку Сигмона.

— Где он? Где страж? Я чувствую, он здесь…

— Здесь и останется, — сказал тан, обнимая ее за плечи.

Арли оглянулась по сторонам, заметила тело Пеллара у стены и вцепилась пальцами в плечо тана.

— Ты сам? Ты убил его?

— Разбил голову, — отозвался Сигмон.

Арли оттолкнула его и подошла к телу, что еще слабо подергивалось.

— Пеллар, — протянула она. — Тебя-то, мерзавец, я и без головы узнаю, по твоему мерзкому запаху…

— Он не поднимется? — спросил тан. — Этого хватит?

— Этого достаточно, любезный тан, — отозвалась Арли, поворачиваясь к нему. На губах играла довольная улыбка.

— Рад услужить, сударыня. — Тан отвесил церемонный поклон, понимая, что мир восстановлен.

— А теперь, — прошептала Арли, — прочь отсюда.

Она подхватила Сигмона под руку и поволокла за собой, как ребенок тащит за руку родителя к ярмарочной палатке, где продаются самые вкусные сладости. Впереди их ждал замок, битком набитый вампирами. Но Сигмон ла Тойя не сопротивлялся. За своей спутницей он был готов идти в самое пекло.

* * *

Побег свершился на редкость буднично: Сигмон и Арли просто вышли в коридор — и все. Они не встретили ни суровых стражей с алебардами, ни подлых даже на вид тюремщиков со связками ключей. Не встретили и железных решеток, преграждающих путь. Они всего лишь прошли по темному коридору мимо темных ниш, спокойно и беспечно, словно через кухню.

Но в коридорах замка им пришлось несладко: беглецам нужно было прятаться от чужих глаз. К счастью, тех оказалось немного — в замке гостила знать, и челядь разогнали по каморкам, велев не показываться без лишней нужды. Только это позволило Сигмону и Арли остаться незамеченными. Если бы их засекли, то тревогу бы подняли мгновенно: их вид не внушал особого доверия. Ни на гостей, ни на слуг они не походили. Тан, небритый, с отросшими волосами, в изодранной одежде, да еще и босиком, напоминал не званого гостя, а бродягу. Арли выглядела не лучше, хоть и сохранила осанку знатной дамы, но мешок, заменивший платье, сделал ее похожей на попрошайку. Будь Сигмон на месте стражников, он, пожалуй, сначала стрельнул бы из арбалета в таких гостей и лишь потом стал разбираться, кем они были на самом деле.

Но им повезло. Вечер был в самом разгаре, в коридорах стало темно, но никто не спешил зажигать огни — вампиры не жаловали свет. Большинство обитателей замка прекрасно видели в темноте и потому на факелах — на взгляд тана — сильно экономили.

Скользя в тенях и прячась в темных углах, как опытные воры, беглецы пробрались к лестнице. Никем не замеченные, они поднялись на верхний этаж, к зале, где должен был состояться конклав. Все прошло гладко, никто не поднял тревогу, и Сигмон решил, что их побег увенчался успехом. Но, как часто бывает, беглецов ожидал неприятный сюрприз.

Лестница вывела их в большую, ярко освещенную комнату. Уставленная мягкими диванами и небольшими изящными столиками с безделушками, она больше напоминала салон городской красавицы, чем прихожую. И все же в стене, прямо напротив лестницы, виднелась большая двустворчатая дверь, изукрашенная позолотой и ведущая в зал совета.

Около двери стояли два вампира с мечами наголо. Они были похожи друг на друга как две капли воды и, похоже, даже дышали в лад. Едва Сигмон их увидел, как сразу понял: будет нелегко. Хоть стояли они неподвижно, тан сразу разглядел в них опытных бойцов. Об этом ему рассказали и обманчивая неподвижность, грозящая в любую секунду перерасти в стремительный бросок, и непринужденная, но точная хватка мечей. Это были воины, прошедшие не одно сражение.

— Старшие, — шепнула Арли. — Последние из клана Тиама. Не наследники, но Старшие.

— Плохо, — отозвался тан. — Выглядят они как прирожденные убийцы. А у меня нет оружия.

— А если бы и было, то оно тебе не помогло бы. Им по сотне лет, и с детства их воспитывали как воинов. В них есть немного человеческой крови, поэтому они не наследники. Зато они не боятся солнца. И они умеют только одно — убивать.

— Это заметно, — шепнул Сигмон. — Но что нам теперь делать?

Арли глубоко вздохнула и расчесала волосы пальцами, словно редким гребнем. Потом она задрала подол своего нелепого одеяния и вытерла лицо.

— Теперь иди за мной и не мешай, — велела вампирица. — И молчи, что бы ни случилось, молчи!

Она выпрямилась и пошла к дверям, быстро и уверенно, словно имела на это полное право. Сигмон двинулся за ней, готовясь в любой момент кинуться на любого, кто посмеет встать у нее на пути Стражи, увидев Арли, подняли мечи и качнулись вперед, готовясь к схватке. Но их лица не изменились. Казалось, они ничуть не удивились тому, что в зал совета пытаются проникнуть бродяги. Когда Арли подошла ближе и гордо вскинула подбородок, мечи братьев опустились.

— Фуат. Шегр…

Легкий кивок заменил поклон, как и положено знатной даме. Стражи в ответ склонили головы, признавая право гостьи находиться у двери в зал совета.

— Госпожа Арли де Сальва, — глухо отозвался тот, что стоял справа, — рады видеть вас. Мы слышали, что вам нездоровится.

— Еще как нездоровится, Фуат, — отозвалась Арли. — И тем не менее я, как наследница, имею право попасть на конклав?

— Конечно, госпожа. Но ваш вид…

— Мне некогда приводить себя в порядок, — отрезала вампирица. — Дело слишком срочное.

— А ваш спутник?

— Это со мной. Свидетель.

— Госпожа Арли, вы знаете, что на конклав не допускаются посторонние. Тем более… люди.

Выплюнув это слово, словно гнилую ягоду, страж царапнул взглядом по Сигмону. Тан не отвел глаз, ответил без слов, но достойно, так, что страж крепче сжал меч, признавая в госте достойного соперника.

— Это свидетель, — с нажимом повторила Арли. — У него весть от моего брата.

— Брата? — удивился второй страж. — Риго де Сальва жив?

— Да, — коротко бросила вампирица, не отрывая взгляда от стражей. — И, как вы понимаете, это слишком многое меняет. Медлить нельзя.

— Верны ли сведения? — спокойно спросил Фуат. Арли взглянула на него с такой яростью, что тот отвел глаза, признавая свою грубость.

— Доказательств достаточно, — сухо бросила она. — Вы пропустите нас? Медлить нельзя.

— Госпожа, это непозволительно. Это против всех правил…

Арли подалась вперед, и длинный тонкий палец уперся в широкую грудь стража.

— Фуат, — прошипела она, обнажив клыки. — Ты хочешь, чтобы свинья Тасмат занял место твоего предка? Тот, кто, возможно, виновен в гибели Теума Тиама?

Страж выпрямил спину, резко, словно его насадили, на кол, и шумно втянул воздух носом.

— Риго… — тихо выдохнул он, — Риго де Сальва — более достойный наследник.

— Так что же ты медлишь, кровь Тиама? — прошептала вампирица.

Взметнулись мечи, и Сигмон подался вперед, готовясь оттолкнуть Арли в сторону и принять удар на себя. Но не успел. Клинки сверкнули молниями и одновременно с глухим лязгом вошли в ножны. Оба стража подались назад и разошлись в стороны, разом, как на параде. Путь к двери был свободен.

Вампирица уверенно прошла между братьями, и они склонили головы, приветствуя госпожу. Она же, не обращая внимания ни на них, ни на Сигмона, подошла к двери, двумя руками с силой распахнула створки и вошла в зал. Тан поспешил следом, проскользнув в закрывающиеся двери.

Зал совета оказался огромным. Никаких перегородок — только огромная комната с глухими стенами. Окон в них не было, и комнату освещали только факелы и свечи. Вдоль стен, справа и слева, расположились длинные столы, уставленные праздничными блюдами. У дальней стены, на трех каменных ступенях, стояло большое черное кресло, высеченное, похоже, из одного куска мрамора. Оно пустовало.

В зале оказалось довольно много народу — больше четырех десятков, как прикинул тан. Пестрая толпа заняла весь центр зала, она шумела и двигалась — не спеша, но уверенно, как ленивый морской прибой. И хотя вампиров здесь собралось под полсотни, они не сразу заметили гостей — были слишком заняты собой.

Гордо вскинув голову, Арли быстро пошла в самый центр зала. Сигмон следовал за ней, дрожа от напряжения. Он чувствовал силу, разлитую в воздухе. Здесь не было места слабым, здесь собрались Старшие — и тан отчетливо понял, что, если начнется драка, отсюда ему живым не выйти. Не тот случай.

Первыми гостей заметили Старшие, что стояли ближе всех к двери. Они и не могли не заметить: Арли ворвалась в их круг стремительно, напористо, расталкивая плечами самых нерасторопных. Кто-то вскрикнул, толпа сразу зашумела, но раздалась в стороны, освобождая проход. Сигмон сразу приметил глав кланов: их мгновенно окружили остальные, собираясь вокруг лидера, как цыплята собираются вокруг наседки. Толпа растеклась по залу и распалась на большие компании, готовые к обороне. Площадка у каменных ступеней опустела.

Арли остановилась, не обращая внимания на шепоток, пробежавший по залу. Она смотрела на вампира, стоявшего у ступеней трона.

Черные как смоль волосы, седина на висках, кустистые брови, гладкий, как у юноши, подбородок и бездонные черные глаза. У него было лицо правителя — мудрого, сурового, но справедливого. Черный плащ с золотой каймой скрывал тело, а на груди, на черном фоне сияла алмазная брошь — паук. Сигмон не сомневался, что это и был Терат — глава клана Тасмат.

Трое вампиров выскользнули из толпы и встали рядом с ним, готовясь защищать хозяина. Сигмон подобрался, чувствуя, как затылок жгут взгляды оставшихся за спиной. Он приготовился броситься в бой, учинить резню и захватить с собой на тот свет хотя бы десяток упырей. Он приготовился умереть, и на него снизошло спокойствие, ледяное, промораживающее насквозь, до самого сердца, как дыхание вьюги. Он понял, что не выйдет из этого зала живым. Это было ясно, как день, и не стоило больше об этом думать и беспокоиться. Теперь главное — помочь Арли.

Вампирица стояла неподвижно и молчала. Лишь смотрела на врага так, словно хотела испепелить его взглядом. Утихли даже шепотки в толпе, и в зале воцарилась мертвая тишина. Не было слышно ни вздохов, ни шорохов — ничего. Стало тихо, как в могиле. И Терат сдался.

— Арли! — громко сказал он и удивленно вскинул бровь. — Ты решила посетить конклав? Почему ты не надела свое лучшее платье? То самое, что я подарил тебе на день рождения?

Он качнул бокалом, наполненным багрянцем, и Сигмону почудилось, что по залу пополз сладковатый запах крови.

Арли не ответила. Не отводя взгляда от лица Терата, она вскинула правую руку и крикнула:

— Кланы! Все, кто слышит, слушайте!

Терат нахмурился, но ничего не сказал, только шевельнул рукой, словно отметая ее слова. Арли, не обращая на него внимания, продолжала:

— Терат Тасмат держал меня в темнице, чтобы насильно взять в жены и получить Железный венец Дарелена, как муж наследницы по праву крови.

По толпе волной пробежался шепот, но не слишком громкий — для большинства собравшихся эти слова не стали новостью.

— Но сегодня, — продолжала Арли, — я узнала, что мой брат, Риго де Сальва, старший в моем роде, жив. Он наследник Тиама и по праву должен стать графом Дарелена. От имени брата я заявляю, что права на Железный венец принадлежат ему — Риго де Сальва!

После мига тишины гул голосов наполнил зал. Такого поворота никто не ожидал. Тасмат нахмурился и отступил на шаг. Тотчас толпа пришла в движение — главы кланов стали расходиться в стороны, а за ними последовали и остальные. Часть подтянулась к Тасмату, показывая, что они на его стороне. Другие отошли назад, за спину Арли.

Высокий вампир, походивший на Тасмата, но выглядевший еще старше, первым добрался до наследницы. Не обращая внимания на Сигмона, он положил руку на плечо вампирицы, и она обернулась.

— Арли, — сказал он — это правда?

— Да, Шаил де Нако! — отозвалась Арли, и ее глаза вспыхнули зеленым огнем. — Я не приучена лгать.

— Но это — верные сведения? — спросил второй вампир, подошедший вплотную к тану. Он был довольно упитан и выглядел неуклюжим простаком, но Сигмон чувствовал, что от него исходит незримая сила мага, и почел за лучшее пока не вмешиваться в разговор.

— И это так, Роумо де Рива. — Арли повернулась к новому собеседнику, и ее волосы рассыпались по плечам. — Я верю тому, кто их принес.

Оба вампира обернулись к Сигмону. Он почувствовал себя страшно неуютно под их острыми, как кинжалы, взглядами. Спиной он ощутил, как ближе подступают остальные Старшие. Он стоял один в толпе упырей, и это было не самое приятное ощущение. Но Арли… Хотя бы ради нее.

— Тан Сигмон ла Тойя, — представился он. — Около месяца назад я встретил Риго де Сальва в городе Венте.

— Он представился? — спросил Шаил де Нако, прожигая взглядом дыру в груди Сигмона.

— Да, — твердо ответил тан. — Он назвал свое имя.

— И ты остался жив? — вмешался толстяк.

— Мы расстались друзьями, — отозвался Сигмон, не отводя глаз.

Непросто выдержать взгляд вампира. И не просто вампира, не просто Старшего, а главы клана. Тан чувствовал, что сила, исходящая из глаз мага, пытается пробраться ему в голову. Подчинить разум, сломать волю, заморочить, околдовать, превратить в безвольное существо… Но то чудовище, что сидело в нем самом, то самое, чья шкура теперь заменяла тану кожу, ответило — твердо и уверенно. И вампир первым отвел взгляд.

— Друзьями… — задумчиво повторил Шаил. — Это так похоже на мальчишку. Это он тебя послал?

— Я попал в замок случайно.

— Как? — удивился Роумо. — Как ты сюда попал?

— Я пришел в город по своим делам. Вечером на улице, ко мне подошел капитан стражи, уколол меня иглой, и я заснул. Очнулся только в каменном мешке…

— Там держали меня, — перебила Арли. — Тан должен был стать для меня едой.

— Найдите Пеллара, — бросил Шаил за спину. — Приведите его. Немедленно.

— Это невозможно, — спокойно сказала Арли. — Пеллар охранял выход из нашей темницы. Нам пришлось его упокоить.

Шаил нахмурился. Тан готов был поклясться, что после этих слов по губам толстяка Роумо скользнула кривая улыбка.

— Наконец-то, — сказал он. — Этот ублюдок нашел свою судьбу.

— Перестань, — одернул его де Нако. — Сейчас не время.

— Тан действительно видел Риго, — сказала Арли. — Он рассказал мне, что видел вампира. Я узнала его по описанию и только потом спросила имя.

— Если ты солгал, — обратился Шаил к Сигмону, — то я выверну тебя наизнанку. И после этого ты будешь жить и все чувствовать. Некоторое время. Отвечай правдиво, я почувствую ложь. Что Риго делал в Венте?

— Он там жил. Его поймали, хотели отдать магам, но мы вместе бежали из темницы.

Арли вопросительно взглянула на мага.

— Он не лжет, — подтвердил толстяк.

— Я вижу. Отвечай: Риго говорил тебе о сестре? Ты знал, кто она?

— Нет. Он даже не упоминал, что у него есть родственники. Я шел в Гернию по своим делам и случайно очутился в вашем городе. Даже не знал, что Дареленом правят вампиры.

— И сейчас не лжет, — сказал Роумо, рассматривая тана, словно тот был забавной зверюшкой. Кажется, ответ Сигмона позабавил его.

— Или умело скрывает правду, — возразил Шаил.

— От меня не скроет, — обиженно бросил толстяк и поджал губы.

— Проклятье! — Де Нако скривился и коснулся пальцами подбородка. — Все с ног на голову!

За его спиной перешептывались Старшие клана. Они слышали каждое слово — и Сигмона, и мага. Роумо молчал, разглядывая тана, а Шаил крепко задумался. И тогда Арли тихо прошептала:

— Я прошу зашиты у клана Нако и клана Рива.

— Это понятно, — буркнул Шаил. — Но…

— Когда Риго вернется, он будет благодарен вам. Кланы должны понимать, что такое — благодарность правителя.

— Если вернется, — заметил толстяк. — А может и не вернуться.

— Я не лгу. — Арли нахмурилась.

— Но его могли снова поймать. Те же самые вентские маги. Шаил?

— Возможно. Мальчишка, конечно, лучше этого старого выродка Терата. Терат безумен и неуправляем, ненасытен в своей жажде. И если станет правителем, то когда-нибудь погубит наш род. Но сейчас, если дело дойдет до противостояния… Он слишком силен, а нас мало. За Тасматом три клана.

Арли молчала. Молчал и Сигмон. Сейчас решалась их судьба, решалось, жить им или умереть, но они молчали. Они сделали все, что могли, и дальнейшее зависело от Шаила и Роумо.

Те же, отвернувшись от собеседников, тихо бранились: видно они никак не могли найти подходящее решение этой головоломки.

— Арли! — громом разнеслось по залу, и тан вздрогнул. — Арли, где ты? Выйди к нам!

Толпа снова зашумела и раздалась в стороны, освобождая место у ступеней черного трона. Там по-прежнему стоял Терат — теперь уже с довольной ухмылкой на устах и с новым бокалом в руке.

Шаил и Роумо переглянулись и замолчали. Но они остались стоять рядом с Арли, как два стража. Сигмон встал за их спинами, чувствуя на затылке дыхание Старших из кланов Нако и Рива.

Тасмата окружали его сторонники. Толпа распалась на две части, на два отряда, что стояли друг напротив друга и, судя по всему, готовились к битве. На словах ли, на деле — не важно, но сражение должно состояться: планы насчет Железного венца есть у обеих сторон, и отступать никто не собирался. Ставки были слишком высоки.

* * *

Сигмон чувствовал себя лишним. Он сделал все, что мог, и теперь оставалось только дожидаться, чем кончится дело. Не привлекать внимания вампиров — вот все, что сейчас нужно.

И все же, пока Тасмат и Арли, разделенные десятком шагов вощеного паркета, сверлили друг друга пылающими взглядами, Сигмон осмотрел зал. Старших за спиной Тасмата оказалась намного больше, чем за спиной Арли. Сигмон не думал, что дело дойдет до настоящего сражения, но такое разделение показывало, что никаким равновесием и не пахло. Большинство вампиров приняли сторону Терата Тасмата и выстроились вокруг него. Сторонники Арли были не столь многочисленны, но отступать не собирались.

Оглянувшись, тан заметил, что его окружило плотное кольцо вампиров помоложе, но все они смотрели вперед — на Арли и Терата. И еще он заметил, что братья Тиам, покинув свой пост, теперь стояли внутри зала, у самых дверей, и внимательно наблюдали за действом. Их одинаковые лица были одинаково отстраненными, и Сигмон подумал, что они не будут вмешиваться, хоть и пропустили их с Арли в зал. Жаль. От таких союзников он бы не отказался.

— Арли! — подал голос Тасмат. — Надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что именно ты говоришь?

— Я Старшая, — спокойно ответила вампирица. — Я всегда знаю, что говорю и кому.

— Риго де Сальва, конечно, является наследником Теума, в этом никто, надеюсь, не сомневается. Но жив ли он?

— Ты хочешь сказать, что я лгу? — спросила Арли, и ее голос дрогнул от гнева.

— О нет, госпожа! — Вампир улыбнулся и отвесил ей поклон. — Но тебя могли обмануть…

— Исключено, — вмешался толстяк Роумо. — Я проверил человека. Он не лжет.

Терат небрежно махнул рукой, отметая слова де Рива.

— Ерунда, — бросил он. — Его тоже могли обмануть. И не мне рассказывать вам, уважаемый Роумо, как плетутся интриги. Любой из Старших мог назваться Риго или даже внушить человеку, что он видит Риго де Сальва.

— Это возможно, — признал маг.

— Я верю человеку, — вмешалась Арли. — Он знает, о чем говорит! Сигмон…

— Арли! Твоя вера в то, что брат жив, понятна и трогательна, но совершенно иррациональна, — отозвался Терат. — Мы все понимаем твои чувства, но взгляни на все это глазами наследницы, а не сестры.

Арли вспыхнула, ее щеки тронул легкий румянец, и она открыла рот, чтобы ответить грубостью, но Шаил тронул ее за локоть, и вампирица смолчала.

Терат заметил это и улыбнулся.

— Из этой ситуации есть один выход, — сказал он.

Зал замер. Сигмон почувствовал, как кольцо вампиров вокруг него сжимается. Старшие взялись за рукояти клинков, и в воздухе повисло напряженное молчание. Тан подался вперед, готовясь в любой момент выдернуть Арли из круга вампиров и утащить за спины Старших из клана Нако.

— Думаю, следует послать гонца в Вент, — сказал Тасмат и улыбнулся, демонстрируя белоснежные клыки. — Пусть он найдет Риго.

Зал выдохнул, и по толпе пробежал шепоток. Сигмон ощутил, как напряжение спало, и вампиры расслабились. Он тоже облегченно вздохнул, но тут заметил, как Шаил и Роумо переглянулись. Похоже, они не ожидали такой развязки. Все складывалось слишком удачно.

— Но, — громко произнес Терат, и шепот смолк. — Это лишь одна сторона дела. Обсуждение наследника Теума пока откладывается. Надеюсь, благородные господа не забыли, что мы собрались здесь не только из-за этого? Ведь мы еще не говорили об одном важном деле — о моей свадьбе!

Арли вскинула голову и гневно взглянула на Терата. Вампиры разом заговорили, а Шаил и Роумо снова переглянулись. Сигмон шагнул вперед и встал точно за их спинами.

— Тише! — громко сказал Тасмат. — Тише, Старшие!

— Терат! — крикнула Арли. — О чем ты говоришь! Никакой свадьбы не будет!

— Разве? — Вампир растянул бескровные губы в злой улыбке. — Милая Арли, о помолвке объявлено еще год назад. Это вопрос решенный, моя госпожа.

— Ты не заставишь меня! — Арли сжала кулаки. — Риго не позволит!

— Завтра день свадьбы, — бросил Терат. — К нему готовилось все графство. Не важно, кто будет наследником. Главное — ты станешь моей женой. Или слово наследника рода Теума — пустой звук? Если это так, благородные лорды, стоит ли передавать роду де Сальва Железный венец? Не возведем ли мы на трон род лжецов?

Арли вздрогнула, словно ей отвесили пощечину. Ошеломленная, она открыла рот и снова закрыла, как будто ей не хватало воздуха. На щеках проступили розовые пятна.

— Это его цена за Риго, — шепнул Шаил толстяку.

— Неплохой расклад, — отозвался тот. — Для Терата. Он своего не упустит.

— Риго не допустил бы этого брака.

— Но неизвестно, вернется ли он. А если и вернется…

Толстяк замолчал, но Сигмон понял, что он хотел сказать. Даже если Риго вернется, он будет в смертельной опасности. Яд, кинжал или что там принято у вампиров — и Тасмат снова будет стоять на Каменных ступенях, ведущих к трону. Ведь следующей на трон претендует сестра Риго, Арли де Сальва.

— Арли, — тихо сказал Шаил. — Это приемлемо. Если Риго вернется и станет правителем, он освободит тебя от этого брака. Если не вернется… Ты станешь правительницей.

— Это разумно, — шепнул толстяк. — Это поможет избежать резни. Все кланы будут довольны этим решением и поддержат его.

Арли обернулась, и тан увидел, что она вот-вот заплачет. Вампирица выглядела растерянной и удивленной, словно ее предали лучшие друзья. Похоже, она не ожидала такого. Тан понял, что она просто не привыкла к предательству, что она поражена жестоким расчетом глав кланов.

— Но я не хочу, — жалобно прошептала она. — Не хочу…

Вампиры за спиной Терата разразились приветственными криками, и хор их голосов громом раскатился по залу. Вампир залпом выпил вино, разбил бокал о пол и пошел к невесте. Она обернулась к Терату и замерла — как жертва при виде охотника. Ее плечи опустились, и Сигмон догадался, что она все-таки заплакала. Этого он стерпеть не мог.

Он шагнул вперед, и главы кланов, оттесненные широкими плечами, разошлись в стороны. Тан встал рядом с Арли.

— Стой! — бросил он Тасмату.

Тот остановился на полпути, скорее от неожиданности, чем повинуясь приказу. Его брови удивленно вздернулись, а из-под верхней губы показались клыки.

— Она моя, — твердо сказал Сигмон и положил руку на плечо Арли.

Вампиры зашумели, за спиной тана крикнули что-то обидное, но ему было все равно, что. Не отрываясь, он смотрел в бездонные черные глаза Старшего вампира клана Тасмат и чувствовал, как внутри просыпается зверь. Чудовище, чью отметину он нес на теле. Пришло его время, и Сигмон больше его не боялся. И не собирался удерживать.

— Ты в своем уме, червяк? — бросил Терат, так и не справившись с удивлением.

— Она — моя, — повторил Сигмон, чувствуя, как плечо Арли вздрагивает от беззвучных рыданий.

Шаил подался вперед и вцепился в плечо Сигмона, сжал, как кузнечными клещами, рассчитывая осадить наглого человека, но тан не почувствовал боли. Он поднял руку и сорвал ладонь вампира с плеча. С силой, недоступной человеку, так резко, что пальцы Шаила хрустнули, и тот зашипел от боли.

Терат скрестил руки на груди и насмешливо глянул на тана. Окинул взглядом с ног до головы. Один из вампиров, стоявших за его спиной, рассмеялся. Опомнившаяся толпа подхватила смех.

— Ты, видно, повредился в рассудке, мешок с костями, — бросил Терат. — Женщины кланов не имеют ничего общего, с такой падалью, как ты.

— Тут нет падали, — спокойно ответил Сигмон. — Но если ты сейчас не уйдешь, она тут появится.

— Еда заговорила! — усмехнулся вампир. — Она угрожает! Ничего смешнее я еще не слышал.

— Смотри, не подавись едой, упырь, — бросил тан.

Терат нахмурился, и усмешка исчезла с его губ. Клыки остались. Вампиры, стоявшие за его спиной, зашумели.

— Прочь с дороги, мразь, — прошипел он. — Жди, пока настанет очередь угощения для праздничного стола.

Два молодых вампира со знаками паука вышли из толпы и направились к Сигмону. Он подобрался, готовясь к схватке, но вампиры остановились.

— Не так быстро, Старшие, — донеслось от стены. Толпа расступилась — резво, словно ее рассекли клинком, — и Сигмон увидел братьев Теум. Они стояли друг напротив друга — один у правой стены, другой у левой, и оба сжимали обнаженные клинки.

— Не торопись, Тасмат, — бросил тот, что стоял справа, и Сигмон догадался, что это более разговорчивый из братьев — Фуат.

Вампиры из клана Тасмата убрали руки от клинков — быстро, слишком быстро. Можно сказать, отдернули.

— Не вмешивайся! — прошипел Терат. — Ваше дело — охранять зал совета.

— Мы храним не только тела ночного рода, но и традиции, — ответил страж. — Ты не забыл, что на женщину предъявлены права? Два претендента на ее руку. Дело должно решить так, как решали его наши предки.

— Дуэль? — Терат скривился. — С этим куском мяса? Он не нашего рода. Презренный человек, животное! Он не может претендовать на женщину клана, тем более на наследницу венца.

Вампиры одобрительно зашептались, поддерживая Тасмата. Среди них было много и тех, кто стоял за спиной Арли.

— Дуэль с едой станет оскорблением всего нашего рода, — продолжал Терат. — Это неслыханно! Все традиции предков будут попраны. Может, этой слякоти еще и Железный венец предложить?

Толпа ответила возмущенными криками. Гул стоял такой, что нельзя было разобрать слов, но Сигмон чувствовал: еще немного, и на него набросятся все вампиры, собравшиеся в зале. Они просто раздерут его на части, наплевав на все мнимые приличия. И братья Теум его не спасут — просто не успеют. У него оставался только один шанс.

— Терат! — крикнул он, силясь перекричать толпу. — Так сражаться с человеком ниже твоего достоинства?

— Это просто оскорбление, — прошипел Тасмат. — Люди — скот. Со скотиной не сражаются, ее забивают. Ты недостоин даже моего плевка.

Тан рванул ворот рубахи и сорвал с себя лохмотья, едва прикрывавшие тело. Потом развел руки в стороны и замер, с удовольствием вслушиваясь в гробовую тишину. Еще никогда он не был так благодарен Фаомару. Еще никогда он не радовался так печати чудовища на своем теле.

— Что ты скажешь о нечеловеке, упырь? — бросил он онемевшему Терату.

Вампир не ответил. Он смотрел на черную шкуру, затянувшую торс тана, словно кольчуга, и все никак не мог отвести от нее взор.

— Терат! — гаркнул Сигмон. Вампир вздрогнул и отступил на шаг.

— Кто ты? — спросил он, заглядывая тану в глаза. — Кто ты такой?

— Не твое дело, кровосос, — процедил Сигмон, зная, что сейчас его зрачки превращаются в щелочки, как у дикого зверя. — Я не человек. Моя кровь не для тебя. Тебе этого достаточно? Или ты струсил, упырь?

В наступившей тишине эти слова прозвучали, как гром. Первыми опомнились вампиры кланов Нако и Рива. Они не питали теплых чувств к Терату, и потому из их рядов прозвучало первое: «Трус!»

— Я не боюсь никого и ничего, тварь, — зло бросил Терат. — Но твоего слова мало. Пусть ты не еда, но что скажет женщина? Быть может, она все-таки предпочтет мужчину своего рода, а не ярмарочного уродца?

Ответ он получил мгновенно. Арли поднялась на цыпочки и звонко, на весь зал, поцеловала Сигмона в щеку. Терат побледнел от злости, как простыня, а Шаил, стоявший за спиной Арли, хмыкнул.

— Дуэль! — возвестил Фуат. — Решение принято. Расступитесь, Старшие! Дайте им место. Пусть схватятся один на один, сила на силу, как это не раз было в этом замке.

Вампиры поспешно расступились, освобождая зал, и отошли к столам. Большинство сразу же наполнили бокалы, предвкушая занимательное зрелище. Последней ушла Арли, сжав на прощание руку Сигмона. Слов не понадобилось. Тан знал, что будет биться за Арли, не за то, чтобы нарушить планы Тасмата, как наверняка полагал Шаил, а — за нее. И она это знала.

Теперь в центре зала остались только Терат и Сигмон. Они встали лицом к лицу, готовясь вступить в схватку. Братья Теум вложили клинки в ножны и подошли ближе. Терат медленно расстегнул пояс и отдал Фуату вместе с клинком. Сигмон, надеявшийся заполучить обратно свой меч, поджал губы. Вот, значит, как проходят дуэли упырей.

Фуат взглянул на тана, покачал головой, но ничего не сказал. Братья отошли к столам, и Сигмон остался один на один с вампиром, со Старшим, главой клана. И он не жалел об этом. Зверь просился наружу, он требовал свободы, и Сигмон знал, что нужно делать.

— Начинайте! — крикнул Фуат.

* * *

Сигмон не раз слышал о магическом взгляде вампиров. Это было непременной частью легенд. В них упыри обязательно должны зачаровать человека, глядя ему в глаза, а потом делать с ним все что угодно. Но после беседы с Арли тан не знал, правда ли это или ложь. Слишком многое в историях о вампирах оказалось вымыслом. Но — не все.

Терат, кусавший губы от ярости, не бросился на врага, как ожидал тан. Он остался на месте, усмирил свой гнев и поймал взгляд Сигмона. Тот не стал отводить глаз. Вампир смотрел на него, сверлил взглядом, старался поразить им противника, как клинком. Глаза у Терата оказались черные, бездонные, как ночное небо без звезд. Из них исходила сила, подавляющая волю, туманящая рассудок… Сила упыря. Сигмон чувствовал ее касание, он ощущал всем телом, как его опутывают липкие нити вампирского взгляда. Но глаз не отводил. Чудовище, что сидело в нем, только готовилось к ответу.

Когда Терат прищурился, словно пытаясь пронзить врага взором, тан постарался в ответ выплеснуть из себя всю боль и ярость, всю ненависть рода, человеческого к древнему роду упырей. Вампир отшатнулся и отступил на шаг. Лишь на мгновение он отвел глаза, но этого оказалось достаточно. Напряжение исчезло, и магия упыря пропала. Терат попытался снова поймать взгляд соперника, но Сигмон лишь усмехнулся в ответ. Он действительно не человек, он изменился не только снаружи, но и изнутри, и магия вампирского взгляда оказалась бессильна. Взбешенный Терат понял это, зашипел от злобы, пригнулся и прыгнул к Сигмону. Вампир двигался так быстро, что за его движениями сложно было уследить. Он за миг превратился в расплывчатое пятно, но тан был к этому готов. Уворачиваясь от растопыренных рук, он даже испытал облегчение: минуту назад ему казалось, что вампирская дуэль состоит лишь из обмена взглядами и ему не удастся добраться до старого упыря.

Тот яростно атаковал, пытался дотянуться до горла Сигмона. Двигался упырь быстро и уверенно, но тан ни в чем не уступал ему: не только не давал коснуться себя, но и пытался ударить сам. Терат, встретивший неожиданно сильного противника, шипел и брызгал слюной.

Когда он прыгнул, целя растопыренными пальцами в глаза, тан отступил, попытался ударить сам, но взметнувшийся плащ вампира накрыл его голову. Сигмон метнулся в сторону, но опоздал: Терат ухватил его за плечи и сгибом локтя прихватил шею, прямо поверх плаща. Сигмон попытался вырваться, но вампир держал крепко, умело, все крепче сжимая горло. Тогда тан ударил локтем назад и почувствовал, как чужая плоть дрогнула. Тогда он ударил еще и еще, освободился от плаща, добавил коленом в пах, рукой в голову и напоследок со всей силы пнул вампира босой пяткой в живот.

От удара Терата отбросило на пару шагов, он упал и проехался на спине по вощеному паркету до самых каменных ступеней. Замер. Тан остался на месте, побоявшись преследовать его: понял, что это уловка.

Вампир с криком ярости вскочил на ноги, содрал с себя плащ, скомкал его и бросил на пол. Потом повернулся к тану, чуть присел и скользнул вперед.

Сигмон попятился. Терат изменился, он принял облик, тот самый страшный облик упыря, что Сигмон видел у Риго и Арли.

От благородного лорда не осталось и следа. На тана смотрело серое лицо с ноздреватой кожей, напоминавшей кухонную терку. Глаза вампира утонули в складках шелушащейся кожи, а от носа остались лишь две большие дыры. Клыки теперь торчали и сверху и снизу. Длинные, острые, они подрагивали, словно им не терпелось впиться в теплую плоть.

Терат зашипел и медленно двинулся вперед, выставив руки перед собой. Они тоже изменились. Из кружевных манжет торчали серые лапы, увенчанные длинными и острыми когтями, похожими на изогнутые ножи. Увидев их, Сигмон оскалился, как дикий зверь, — они напомнили когти демона, которого он прикончил в подвале Фаомара. Но тогда у него был меч, крепкий надежный меч, что мог располосовать любого врага.

«Мои пальцы — железные крючья, — сказал Сигмон про себя, чувствуя, как холодеют ладони. — Стальные штыри, что вбивают в стену. Когти».

Изнутри поднялась горячая волна, захлестнувшая тана с головой, глаза застил красный туман. Он готов был вцепиться в вампира зубами, кусать его, Драть на части голыми рукам. Зверь внутри него рычал и бился, требуя, чтобы его выпустили на свободу.

Наклонив голову, тан двинулся навстречу Терату, растопырив пальцы, словно и у него отросли когти. Вампир не выдержал первым. Он взвизгнул и бросился на тана. Они встретились ровно посреди зала, напротив черного трона.

Теперь никто из них не защищался. Это была не схватка — свалка. Обезумевшие от ярости Терат и Сигмон драли друг друга когтями, как ополоумевшие по весне коты, рвали в клочья, не замечая ран не обращая внимания на боль. Каждый стремился первым добраться до глотки врага.

Сигмон чувствовал, как рвется плоть вампира. Окаменевшими пальцами он выдирал из тела врага куски, рвал серую рожу. Ему было легче: когти вампира бессильно скользили по новой чешуйчатой коже, прикрывавшей тело тана, как кольчуга. Но она закрывала не все: левая рука Сигмона вмиг оказалась разодранной от кисти до локтя, щека порвана, а кровь из рассаженной брови заливала глаза.

Но он не сдавался. Зверь, сидящий внутри, рвал врага когтями и рычал, как волк. Сигмон стал зверем — настоящим хищным зверем, и он был на вершине блаженства. Он был готов продолжать драться вечно, до тех пор, пока от одного из них не останутся только кровавые ошметки. Он наслаждался своим гневом.

Та его часть, что еще помнила Сигмона ла Тойя, ужаснулась. Тан вдруг понял, что это кровавое пиршество устроил не он. В этой кровавой драке он почти и не принимал участия. И когда когти Терата снова царапнули по голове, выдирая клок волос, он опомнился. Алый туман, стоявший перед глазами, исчез. Осталась только кровь на лице, теплая, алая, зовущая к бою. Но тан пришел в себя, усмирил зверя и очнулся. Ярость ушла, и вернулось ледяное спокойствие схватки. Сигмон словно взглянул на себя со стороны и вновь ужаснулся — своему безумию. Он вел себя, как дикий зверь, а не как человек. С этим пора было кончать.

Сжав кулак, он ударил упыря точно в лоб, не обращая внимания, что и вторая щека превратилась в кровавые лохмотья. Терат отшатнулся, и тан ударил еще раз. Под кулаком хрустнуло, серая кожа расползлась, обнажая осколки черепа. Вампир шарахнулся в сторону, вскинул когтистые лапы, закрываясь от удара, но потом снова ринулся вперед, уже ничего не видя и не чувствуя…

Тан увернулся от вытянутых лап и пнул вампира в колено. Нога хрустнула, выгнулась в обратную сторону, и Терат повалился лицом в пол. Припомнив Пеллара, тан пнул шевелящееся тело и перевернул упыря на спину. Потом поднял ногу и опустил ее на голову вампира, словно давил ядовитого гада. Голова Терата лопнула, как раздавленная ягода, и серые ошметки веером брызг легли на сверкающий паркет. Обезглавленный вампир забил ногами, заворочался, пытаясь встать. Тан ударил еще раз, размазывая по полу остатки головы, и вампир, наконец, затих.

В полной тишине Сигмон отошел в сторону, вытер ногу о скомканный плащ Терата и устало опустился на одну из каменных ступеней. И только тогда зал взорвался криком. Вампиры что-то кричали-и доброе и худое, но тан их не слушал. Он сидел и молча смотрел в пол, чувствуя, как кровь из ран сочится по новой шкуре. Он посмотрел на разорванную руку — рана оказалась неглубокой, но мясо разошлось в стороны, напоминая разделанную Дичь. Правой рукой тан свел рваные края, отпустил… Рана закрылась. Кровь не шла, осталась только на коже, густая и вязкая, словно кисель. Сигмон вскинул руку, прижал к щеке, тронул пальцами рваные края и понял: порез тоже затягивается. Его раны заживали сами по себе. Он догадывался, что так и будет, но не знал, хватит ли сил, чтобы выжить после драки с вампиром.

Голова кружилась, клонилась на грудь. Тан потерял много крови, той самой драгоценной крови, которой так жаждал отведать упырь. Вампиру все-таки удалось добраться до еды, вот только ею он и подавился, точно так, как предсказывал Сигмон.

На плечо тана легла рука, и он вскинул голову. Арли! Она улыбалась, что-то говорила ему, но Сигмон ничего не слышал. В ушах стояли гул и плеск, как от водяной мельницы. Он слабо улыбнулся в ответ, чувствуя, как на разбитых губах лопается корка запекшейся крови, и кивнул. Арли опустилась на колени, погладила его по щеке и что-то сказала. Тан не слышал, что. Но знал, догадывался: «Все будет хорошо».

К ним кто-то подошел, Сигмон поднял взгляд и увидел Шаила. Смертельно серьезный, но при том сияющий, как начищенная армейская бляха, Шаил сжимал в руке небольшой серый обруч. Сигмон догадался, что это такое, и онемевшей рукой вытер кровь с лица, чтобы лучше видеть. А потом глава клана Нако поднял руку и возложил обруч на голову вампирицы, и тан понял: теперь и вправду все будет хорошо. И лишь тогда он позволил себе закрыть глаза и упасть вперед — прямо под ноги Арли де Сальва, новой правительницы Дарелена.

* * *

Вечернее солнце догорало за холмами, заливая багрянцем мохнатые от леса вершины. Вечер опускался на город в долине. Кое-где запалили факелы, а на площадях зажгли масляные фонари. Отсюда, с балкона самой высокой башни замка, город казался затухающим костром, в котором догорают уголья.

Сигмон стоял у входа на балкон, не решаясь сделать последний шаг и выйти на каменные плиты. Он смотрел в спину Арли и никак не мог решиться.

Она не оборачивалась: смотрела на окровавленные закатом холмы. Вампирица знала, что тан здесь, она не могла не знать, но только куталась в длинный черный плащ и молчала.

Неделя пронеслась в мгновение ока. Раны Сигмона затянулись за несколько часов, а на следующий день от них не осталось и следа. Его никто не лечил, никто ему не помогал. Все в замке были страшно заняты: чествовали нового правителя графства. Вернее, правительницу. За Риго послали гонцов, но, пока он не вернулся, всем распоряжалась его сестра. И каждый стремился урвать хоть немножко ее внимания, сказать хоть несколько слов, поздравить, польстить, чтобы запомнили, приметили. Никто не хотел остаться в стороне.

Они виделись несколько раз. Мельком. Краткие приветствия, скупой обмен поздравлениями — и ничего больше. Никто не вспоминал о том, о чем они говорили в темнице — без слов. Все стало по-другому. Но Сигмон знал: сейчас нужно было что-то сказать. Хотя бы на прощание.

Он не выдержал первым. Он подумал, что это все же не страшнее дуэли с вампиром. Но, с другой стороны, он бы предпочел еще раз сойтись в схватке с Тасматом, чем первым начинать беседу. Но бесценное время уходило, и ему пора было поторопиться.

Сигмон ступил на каменные плиты, подошел к Арли, встал рядом и облокотился о перила. Она чуть наклонила голову, приветствуя гостя.

— Арли, — сказал тан, ужасаясь сам себе. — Знаешь, мне нужно уехать.

Она кивнула, не отрывая взгляда от деревьев на соседнем холме, пылающих алым светом в лучах заката.

— Так надо, — продолжал Сигмон. — Я слишком долго здесь оставался. Мне нужно в Гернию, в университет.

— Можешь отправляться, когда захочешь. На конюшне тебя ждет конь. Я распорядилась.

— Арли! — Тан накрыл ее ладонь своей. — Так надо…

Вампирица отдернула руку и повернулась. Ее глаза пылали зеленым огнем, знакомым тану. Арли была в ярости.

— Убирайся, — бросила она. — Ты сделал свое дело! Тебя здесь больше ничего не держит!

— Арли!

— Тан ла Тойя! Не забывайтесь!

Сигмон вцепился в перила так, что каменная крошка посыпалась вниз, на челядь, сновавшую по двору.

— Арли, — позвал он, и это было намного сложнее, чем ползти на одних пальцах по каменной стене. — Что изменилось? Что?

Они смотрели друг на друга и не отводили глаз, хотя Сигмону хотелось сейчас превратиться в мышь и забиться в щель. Он чувствовал себя виноватым, непонятно почему и отчего. Арли же смотрела с яростью, глаза ее пылали, и, похоже, она была не прочь обратиться в кота, что растерзает мышь.

И все же первой сдалась она.

— Что изменилось? — тихо переспросила она и отвернулась. — Это нужно спросить у тебя, тан.

Он протянул руку и коснулся ее пальцев — по-прежнему холодных, как лед.

— Почему ты дрался? — тихо спросила она. — Чтобы удержать графство для дорогого друга Риго?

— Нет. Я дрался за тебя. Ты же знаешь это.

— Так что изменилось, тан? Почему ты прячешься в покоях, почему ведешь себя, как провинившийся поваренок?

Она обернулась, скрестила руки на груди, пронзила его взглядом и наконец спросила:

— Почему ты хочешь уехать?

Тан медленно выдохнул, собираясь с силами. Потом ответил, едва размыкая застывшие губы:

— Мне надо в Гернию. Там мое спасение от этой напасти. Я надеюсь, что оно там.

— Напасти?

— От этого уродства. Помнишь, я говорил тебе про университет? Возможно, там помогут мне избавиться от этой проклятой шкуры. Надо торопиться. Мне кажется, она растет, и я становлюсь все сильнее.

— Сигмон, — прошептала Арли, и ее брови дрогнули. — Неужели?… Ты правда хочешь избавиться от этой силы?

— Пойми, Арли, это — не мое. Она чужая. Сейчас я не Сигмон ла Тойя, я нечто другое. Чудовище. Мутант. Смесь из двух половинок, одна из которых досталась мне случайно. А раз эта дрянь растет, значит, я превращаюсь в нечто такое, чему даже не знаю названия. Я боюсь, Арли. Я боюсь проснуться однажды и понять, что тан Сигмон ла Тойя исчез навсегда… А вместо него на свет явилось чешуйчатое чудовище.

Арли схватила его за руку, сжала изо всех сил.

— Сигмон, — прошептала она. — Дело только в этом?

— Мне страшно, — признался тан. — Мне снятся кошмары…

Вампирица склонила голову и прижалась к его груди, словно прислушиваясь к биению сердца. Тан сжал ее в объятиях, зарылся носом в чистые волосы, завитые мелкими колечками. Теперь волосы выглядели намного лучше, чем тогда, в темнице. Но тан помнил их такими, какими увидел в первый раз: всклокоченными, спутанными, разбросанными по худым плечам и — прекрасными.

— Сигмон, — прошептала Арли. — Ты не оставишь меня?

— Оставлю, — ответил тан, и она вздрогнула. — Но я вернусь, слышишь? Обязательно вернусь к тебе. И это буду я, Сигмон ла Тойя, а не чешуйчатый зверь с когтями.

— Останься. Тебе не обязательно уезжать. Сейчас все хорошо, а когда вернется Риго, все станет еще лучше.

— Сейчас — да. Но что будет потом, Арли? Мне страшно подумать о том, что однажды ты можешь обернуться и увидеть… зверя. Нет, мне надо уехать. Хотя бы ради тебя.

— Надолго?

— Еще не знаю. Я буду тебе писать, рассказывать, как дела. Гонцы… Гонцы нынче работают хорошо, поверь мне. Но я не могу остаться. Я не желаю быть заложником этой твари, что пытается захватить мое тело.

— Понимаю. — Арли подняла голову, и тан увидел, что по ее щекам текут слезы. — Я тоже заложница. Ты видел все сам. Меня мучит жажда крови, я не могу выйти на улицу днем, не могу коснуться серебра. Не могу жить так, как мне хочется. За силу всегда надо платить. Но мне не нравится быть тем, кто я сейчас. Я ничего не могу с этим поделать, остается только терпеть, но…

— Но ты не меняешься, — закончил тан.

— Сигмон, я буду ждать тебя. Долго. Столько, сколько потребуется. И я…

Он наклонил голову. Поцелуй вышел долгим. Второй — еще дольше. Потом, обнявшись, они смотрели, как над холмами тают последние искры заката.

— Ты не сможешь поехать со мной? — спросил тан, заранее зная ответ.

— Нет. Из меня плохая спутница, я буду тебе только мешать. Я не смогу находиться там, в том мире. Он для меня чужой, и я для него чужая.

— Понимаю, — шепнул Сигмон. — Здесь я тоже чужой. Не смог бы тут жить. Здесь все относятся ко мне хорошо, но это совсем не мой мир.

— Это неправда! Тебя здесь все любят, даже толстяк Роумо.

— Послушай, Арли! Ведь вы не чудовища. Теперь я знаю, старые сказки лживы. Вы такие же, как эльфы или гномы, вы просто другой народ. Вы живете, любите, умираете… Просто вы другие.

— Другие, — согласилась вампирица. — Но гномы не едят людей. Вроде бы.

— Вы могли бы с кем-нибудь договориться, найти общий язык. А кровь покупать — поверь, нашлось бы много охотников сменять свою кровь на деньги. Ведь люди и эльфы в конце концов договорились. И с гномами наладилось. Конечно, была война рас, но теперь мы все живем в мире…

Сигмон вдруг припомнил полуэльфа Рона с петлей на шее и умолк.

— Война, — прошептала Арли. — Некоторые из Старших магов помнят ту войну. Они рассказывали мне: такое нужно знать каждому из нас. Это было ужасно. Кровь заливала землю вязким потоком. Кровь гномов, людей, эльфов… Нас тогда было совсем мало, наш род чуть не погиб. В то время Дарелен и поселился на этой земле.

— И вы стали скрываться?

— Мы скрывались всегда. С людьми нельзя договориться, ты слишком хорошо о них думаешь. Поверь мне: во время войны лучше быть чудовищем ожившим ночным кошмаром, чем существом другой расы, отличной от человека. Если бы мы открылись людям, сказали, что мы тоже народ, — нас бы истребили. Быстро и жестоко. Как истребляли эльфов и гномов. Но тех было много, они сумели сохранить род. А нас бы уничтожили всех до единого.

— Но сейчас…

— И сейчас. Если Риго заявит соседним государствам о том, что мы — новый народ, что вампиры будут плодиться и размножаться…

— Королевства объединятся и сотрут Дарелен с лица земли, — мрачно продолжил Сигмон.

— Лучше мы останемся ночными кошмарами. — Арли горько усмехнулась. — Персонажами страшных баек и историй. Через много лет мы растворимся среди людей, смешаем кровь, станем Младшими, а потом наш род прекратится. Но это будет еще очень не скоро. Нет, Сигмон, мы живем в разных мирах, и им не сойтись.

— А нам с тобой?

— Мы не миры. Мы всего лишь Арли и Сигмон, не человек и почти человек. Ведь это так?

Тан ответил поцелуем, таким долгим, что закату хватило времени окончательно погаснуть в наступившей темноте.

— Нам придется, наверно, найти ничейную землю, — сказала Арли, отрываясь от его губ. — Там, где не будет ни вампиров, ни людей.

— Дом, — поправил Сигмон. — Наш дом. Но не сейчас.

— Потом, — согласилась она. — Пусть будет так.

— И еще, — сказал Сигмон, — тебе нужно знать. Я разговаривал с Шаилом. Он намекал мне, что такой правитель, как я, мог бы долго править графством. Очень долго.

— Я знаю, — кивнула Арли. — До меня доходили слухи. Так ты еще из-за этого собрался в дорогу?

— Да. Я боюсь за Риго. Не хочу быть фигурой в чужой игре, фишкой, скользящей по доске. Эти игры не для меня.

— Не волнуйся, — сказала она, касаясь его щеки там, где еще виднелась белая ниточка исчезающего шрама. — Все будет хорошо. Делай, что нужно. И помни, тут у тебя есть друзья. И не только я и Риго — многие благодарны тебе за то, что ты избавил нас от Терата. И в первую очередь его наследники. Многие восхищены твоей силой. Ты очень популярен в замке. Можно сказать, у нас тут на тебя мода.

Арли улыбнулась и ткнула его пальцем в грудь:

— Младшие заказывают себе кольчуги, похожие на твою кожу. Старшие учатся драться ногами, а дамы, похоже, скоро начнут заказывать твои портреты для будуаров.

Сигмон улыбнулся. Вампирицы, осаждавшие его в последние дни, желали вовсе не портретов. Но Арли об этом не обязательно знать.

— Знаешь, как тебя прозвали? — спросила она, заметив, что тан улыбнулся.

— Как?

— Узник Дарелена.

— Подходит. Скоро меня начнет бросать в дрожь при виде любой цепочки. Иногда мне кажется, что сидеть в тюрьме — моя судьба. Не знаю, как так получается, но рано или поздно я оказываюсь в темнице. И худшая из них — моя собственная шкура.

— Но цепи — это ведь не темница? Я не хочу чтобы ты боялся их. Посмотри…

В наступившей темноте видно было плохо, но тану удалось рассмотреть, что вампирица держит на ладони цепочку.

— Что это?

— Твой герб. Я не могу дать тебе титул и знатных предков, но, как правитель графства, могу дать тебе герб. Наклонись.

Сигмон послушно опустил голову и ощутил, как прохладный металл охватил шею. Он поднял руку и коснулся пальцами цепочки. Он тускло блестела, словно отдавая лунный свет.

— Неужели это серебро?

— Белое золото. Оно похоже на серебро, но безвредно для нас. Теперь, тан Узник Дарелена, у вас есть свой герб. Носите его с собой и никогда не снимайте, помните о правителе, что подарил его вам. Пока род Сальва правит Дареленом, вы желанный гость в нашем графстве. Пожалуйста, помните об этом во время путешествия, тан. И помните, что вас тут ждут.

— Арли!

Он снова обнял ее, крепко, как только мог. Прижал к себе, чувствуя, как бьется ее сердце. Тихо, робко, едва заметно, но бьется.

— Когда ты уезжаешь? — прошептала Арли, коснувшись губами его уха.

— Хотел сегодня. Прямо сейчас. Но на дворе уже ночь, и я не знаю…

— Все верно. Не стоит затягивать прощание. Но, любезный тан, не проводите ли меня до опочивальни? Мой день только начинается, и все же…

Поцелуй вышел долгим. Дольше, чем все предыдущие.

— Графиня, — прошептал он, отрываясь от сладких губ. — Позвольте проводить вас до опочивальни.

— Сделайте одолжение, любезный тан.

Он легко подхватил Арли на руки, прижал к себе. Она оказалась легкой, словно птичка. В ответ она прильнула к его груди и обвила руками шею. Сигмон решил, что его отъезд подождет до рассвета. Ведь впереди у него была целая ночь.

ГЛАВА 5

ОХОТНИКИ

Герния славилась многими вещами: теплым побережьем на юге, оливками, вином, сыром, огромным количеством всевозможных богов и храмов. Но первое место среди достопримечательностей занимал Университет Магии. Именно здесь, в самом сердце теплого края, в незапамятные времена, собрались два десятка волшебников, чтобы обменятся новостями и заключить мирный договор. На безымянном холме, выбранном нейтральной территорией для встреч, долго кипели споры. Вскоре договор был заключен, но маги не спешили уходить. Складывались новые союзы, рушились старые, завязывалась дружба, вспыхивала вражда. Время от времени некоторые уходили, но на их место приходили новые — с востока, севера, запада. Безымянный холм стал центром магической жизни. Именно там можно было найти союзников, учеников, последователей. Временное пристанище оказалось так популярно, что вскоре перестало быть временным. Так появился сначала поселок, потом городок, а потом и город. Назвали его Гаррен — в честь мага, первым ступившего на безымянный холм.

Сначала город был просто пристанищем для магов, желавших пообщаться с коллегами по ремеслу. Разрозненные хижины, землянки, иллюзорные дворцы — все смешалось в этом поселении. Но вскоре в обитель волшебства потянулись и ученики, что рассчитывали найти учителей. Одни находили их, становились магами, другие же, переоценившие свой талант, просто оставались жить рядом — поближе к несбывшейся мечте.

Город превратился в огромную школу. Вокруг нее выросли жилища крестьян, кормивших магов, и торговцев, делавших состояния в прямом смысле на воздухе. Появилась и знать — потомки древних родов спешили подружиться с магами, заручиться их поддержкой и приобщиться к таинствам древнего искусства. В конце концов это стало просто модно: жить в волшебном городе. За полвека небольшой городок, выросший на пустом месте, превратился в столицу всей страны и оставался ей по сию пору.

Все это Сигмон прекрасно знал. Также он слышал, что дороги в Гернии замечательны, а пограничные стражи добры и приветливы. К несчастью, оказалось, что ни дороги, ни сами стражи об этом и не подозревали. Поэтому путь до Гаррена занял у тана больше времени, чем он предполагал.

И все же после недельной тряски в седле, после щедрых выплат пограничникам и стражам, после скудных обедов из оливок и сыра он наконец добрался до столицы. Она оказалась именно такой, какой он ее себе представлял, — величественной, шумной и грязной.

Сначала Гаррен располагался в долине, между двух больших холмов. Но город постепенно разросся, и теперь зубчатые городские стены всползали на холмы и спускались с них, как змеи, оплетавшие корзину. Дома — каменные, деревянные, из особенных глиняных кирпичей — теснились рядком. Город очень походил на Вент, но при этом был заметно больше. И людей, проходивших сквозь городские ворота за день, пожалуй, было не меньше, чем всех жителей Вента, вместе взятых. Кроме того, в южной части города располагался королевский дворец, отгороженный высокой каменной стеной. Таким образом, Гаррен был поделен на три города: Дворец, Университет и собственно город. Между этими тремя центрами и кипела бурная жизнь.

Королевский двор не интересовал Сигмона, поэтому он сразу отправился на поиски Университета. Черный как смоль конь, которого тан выбрал себе на конюшне вампиров, оказался на редкость выносливым. Мрачный и угрюмый — под стать масти, он ничуть не напоминал лошадок северян. Казалось, этому вороному осталось чуть-чуть до своих былых хозяев — вампиров. В первые дни пути Сигмон ждал от него подвоха: все боялся увидеть как-нибудь поутру лошадиную пасть, полную острых зубов. Но — обошлось.

Сначала конь пытался показывать норов. Зверя, что скрывался в Сигмоне, он ничуть не боялся: взращенный на вампирской конюшне, он, похоже, просто не умел бояться. Но Сигмон всегда находил общий язык с лошадьми, и новый жеребец не стал исключением. Добиться расположения черной зверюги оказалось нелегко, но дело того стоило. Хоть вороного и нельзя было назвать ласковым, зато сил у него хватило бы на троих ривастанских жеребцов. Не задумавшись ни на секунду, тан назвал его Вороном, стал относиться, как к товарищу, и вскоре их связывала если не дружба, то по крайней мере взаимная приязнь.

Теперь, въезжая в огромный город, пропитанный магией, Сигмон чувствовал себя уверенно, хотя черный жеребец и его всадник, одетый во все черное, привлекали взгляды. Но никто не смотрел с подозрением, в глазах горожан читались восхищение и зависть. Сигмон решил больше не прятаться, Графство Дарелен научило его многому, и в первую очередь тому, что если ты не такой, как все, то будь наверху — над теми, кто как все, и ты будешь в безопасности. Это легко. Если в твоем кармане звенят деньги, то тебя примут везде: и в таверне, и во дворце, и у людей, и у эльфов, и у вампиров. Плати по счетам и будь кем хочешь. А деньги у Сигмона были. Арли, несмотря на протесты тана, навязала ему в дорогу пару тяжелых кошелей. Сигмон сначала отказывался. Но Арли настаивала, и он, не желая ссориться с вампирицей, согласился принять деньги. Он даже не открывал кошели и только по дороге обнаружил, насколько щедрым был дар. Они оказались набиты золотыми монетами. Сначала тан расстроился, почувствовал себя неловко, но потом смирился. Деньги пришлись как нельзя кстати.

Благодаря щедрому подарку теперь он въезжал в город при полном параде: черный жеребец, черная шляпа с черным пером, черный камзол, черная рубаха, черные бриджи, черный плащ и черные, начищенные до блеска сапоги. Иногда Сигмон казался себе углежогом и чувствовал себя неловко, его наряд привлекал взгляды прохожих, и он волей-неволей оказывался в центре внимания. Но окружающим его наряд нравился, и видели они в черном всаднике не чудовище, бежавшее от магов, а мрачноватою щеголя. Это устраивало тана. Более чем. И все же кое-что его тревожило. Не так чтобы сильно, но достаточно, чтобы чувствовать себя неловко.

Ему казалось, что за ним следят. На самом деле это было не так, он почувствовал бы любую слежку. Но чем ближе он подъезжал к Гаррену, тем сильнее становилось чувство грядущей опасности. Что-то назревало, что-то нехорошее, грозящее неприятностями. И в городе это чувство только усилилось. Сигмон пытался подбодрить себя, думал о том, что вскоре он найдет записи старого мага и обретет спасение, но получалось у него плохо. Ведь на самом деле он и понятия не имел, где их искать.

Когда тан добрался до стен Университета, его уверенность в том, что записи Леггера удастся быстро найти, сошла на нет, и настроение окончательно испортилось. Университет оказался не домом и не замком. Он оказался настоящим городом в городе.

Один из холмов был полностью отгорожен от прочих домов высокой каменной стеной. За ней и располагался Университет: приземистые дома и невысокие башни, огромные строения, напоминавшие казармы и временные палатки. Все располагалось хаотично, вразнобой, без всякой логики, и узкие улочки походили на запутанный лабиринт.

Проехав сквозь неохраняемые ворота, Сигмон стал подниматься к вершине. Поводья он бросил, предоставив Ворону самому искать путь наверх. И тот шел уверенно, выбирая кратчайшую дорогу.

Самая макушка холма была выровнена, маги устроили на ее месте огромную площадь, мощенную серым камнем. По углам площади высились четыре большие башни, соединенные между собой висячими мостами. И каждая из них была не меньше королевской, а значит, могла вместить уйму людей. Над одной из башен развевался флаг — три черные оливки на зеленом фоне и восьмиконечная звезда, символизирующая магию. Это был герб Университета. На королевском штандарте к этим символам добавлялась корона. Но сейчас тана интересовала только магия.

Сигмон спешился и пошел на площадь, ведя Ворона за собой. Людей здесь оказалось очень много. И все, как один, спешили по своим делам, протискиваясь сквозь поток таких же торопыг, как и они сами. Все они двигались от башни к башне, казалось, что их становится все больше, и площадь напоминала бурлящий котел супа.

Проталкиваясь сквозь толпу, Сигмон добрался до центра площади и остановился. Запрокинув голову, он осмотрел каждую из башен и понял, что если он и найдет записи Леггера, то не раньше чем через сто лет. Он просто не знал, с чего начать. Настроение испортилось, от былой уверенности не осталось и следа. Поиски могли сильно затянуться.

Но Сигмон не собирался отступать. Решив, что следует начать с самого простого, тан ухватил поводья покрепче и двинулся к ближайшей башне. Прежде всего следовало разыскать библиотеку и начать поиски трактата с нее. А потом остается надеяться на золото, что способно развязывать языки любым упрямцам.

Компании людей, снующих туда-сюда, вызвали недовольство даже у невозмутимого Ворона. Он прял ушами, зловеще фыркал, выражая недовольство, а потом заржал и встал как вкопанный. Сигмон развернулся, шагнул назад, и тут же поток людей бросил его в чью-то широкую спину.

Обладатель крепких плеч и налысо бритой головы покачнулся, выругался и развернулся. Сигмон натянуто улыбнулся, извиняясь, прижал руку к груди, да так и застыл. Лицо бритого показалось знакомым. Глаза, скулы, подбородок… И только когда бритоголовый расплылся в улыбке, Сигмон узнал его.

* * *

— Это невероятно, — невнятно бормотал Ронэлорэн, уплетая за обе щеки тушеную капусту. — Просто так столкнулись на Университетской площади. такой толпе народа!

Сигмон, сыто отдуваясь, кивнул. Небольшой трактир, расположившийся у самых стен Университета, оказался, на удивление, достойным местом. Кормили тут отменно, и тан поспешил отдать должное мясу, тушенному с овощами, и крепкому пиву. Проголодавшись за время пути, он немного переусердствовал и теперь просто сидел на стуле, прислушиваясь к довольному урчанию желудка. Алхимик же по-прежнему налегал на немудреную еду, словно желал наесться про запас.

— Я тебя не сразу узнал, — признался Сигмон. — Зачем ты побрил голову?

— Не узнал — это хорошо, — одобрил Рон. — Затем и побрил. Признайся, теперь ты меня принял бы за эльфа?

— Пожалуй, что нет. Без этих светлых локонов ты смотришься просто деревенским пареньком.

— И это превосходно! Я словно заново родился. Теперь на меня не бросают косые взгляды, не пытаются вздернуть и не требуют немедленно убраться на запад. Правда, торговля пошла хуже — алхимику-полуэльфу доверяют больше, чем алхимику-крестьянину. Так что с этим занятием пришлось временно распрощаться.

— Кстати, — спохватился тан, — ты собирался остаться на границе Ривастана. Как ты попал в Гернию?

— Прошел напрямик через лес, по самому краю гор. На границе дела пошли худо, так что я предпочел покинуть сей негостеприимный край.

— Побрившись налысо.

— Именно так. И благодаря этому в Гернии меня ждал теплый прием.

— Теперь у тебя дела здесь, в Гаррене?

— И тут ты прав. Мне нужно кое-что передать одному из преподавателей. Небольшое личное послание, которое должно остаться тайным. Я не могу больше зарабатывать на жизнь продажей эликсиров, так что приходится осваивать работу курьера. Не могу сказать, что это мне нравится, но у такой работы есть свои преимущества. К тому же новая прическа позволила мне на многое взглянуть по-иному. Просто удивительно, как простые ножницы и бритва могут изменить жизнь. В искусстве цирюльников определенно есть своя магия. Если не повезет с работой курьера, стану парикмахером.

Алхимик выскреб из миски остатки капусты и облизал щербленую деревянную ложку. Потом налил себе кружку пенистого темного пива и откинулся к стене.

— Вот я и наелся. А как дела у тебя? Как тебе Дарелен?

— Забавное место, — сдержанно отозвался тан. — Я погостил немного в замке графа.

Алхимик помрачнел и поставил кружку на залитый пивом стол. Потом подался вперед, наклонился к другу и прошептал:

— Надеюсь, ты не ночевал в замке?

— Ночевал, — признался тан. — Но, как видишь, хожу при свете дня и не боюсь смотреться в зеркала.

— Ты бы не мог…

— Что?

— Показать мне шею?

— Рон! — воскликнул тан. — Ты что, серьезно?

— Исключительно в научных целях! — быстро отозвался алхимик. — Всегда мечтал посмотреть на твою шею.

Тан глянул на друга с укоризной, но тот, ничуть не смущаясь, смотрел на Сигмона во все глаза и ждал. Нахмурившись, тан оттянул ворот и дал Рону осмотреть шею.

— Грязная, — констатировал алхимик. — Но целая.

— Еще бы. Но даже если бы меня укусили, я не стал бы вампиром.

— Вот как? Отчего же?

— Это длинная история. Расскажу как-нибудь потом. На досуге.

— Ловлю тебя на слове, — бросил Рон, снова берясь за кружку. — Просто не верится, что ты ушел из замка целым. Если бы тогда, в лесу, я не видел тебя в деле, то ни за что бы не поверил.

Тан бросил на друга предостерегающий взгляд. Тот быстро приложился к кружке, и над столиком повисла тишина.

— Так что же, — продолжил Рон, без труда поняв намек, — ты нашел то, что искал в Университете?

— Ничего я не нашел, — ответил Сигмон. — Только что приехал в Гаррен и еще не начинал поиски. Но боюсь, что не скоро найду то, за чем приехал. Наверно, нужно разыскать библиотеку и начать с нее.

— Тут пять библиотек, — отозвался Рон. — И ни в одну из них тебя не пустят. Ты не маг и не ученик Мага.

— О! Надо сказать, неприятное известие. Что же мне делать?

— Надо подумать, — сказал алхимик. — Я тоже еще не нашел того, кто мне нужен, но хоть знаю, где его искать. Послушай, ты ведь еще нигде не остановился?

— Нет. Не было времени осмотреться.

— Отлично. Я знаю отличную таверну, где сдаются хорошие комнаты. Сам-то я обычно живу среди прислуги студиозов, так выходит дешевле. Но, судя по твоему наряду, ты не бедствуешь.

— Не бедствую, — признал Сигмон.

— Тогда идем в «Жабу на вертеле». Комнаты там замечательные. В них можно говорить свободно, не боясь, что кто-нибудь подслушает. Там и поговорим о делах, понимаешь?

— Конечно, — кивнул Сигмон, поднимаясь из-за стола. — Как раз это нам и нужно: поговорить о делах.

К ним подошел хозяин трактира, заприметивший хорошо одетого господина. Еда Сигмону понравилась, и он расплатился, не пожалев чаевых, чем и оправдал все надежды трактирщика.

Когда он прятал за пояс свой кошель, то заметил, что алхимик провожает его пытливым взглядом.

— Это все золото? — тихо спросил Рон.

— Да.

— Хо! С этого и следовало начинать! Друг мой, считай, что все пять библиотек уже распахнули перед тобой двери.

— В самом деле? Это можно устроить?

— А вот об этом, любезный тан, поговорим в более подобающем месте. Там, где никого нет, а чужие уши опасаются попасть под нож решительного хозяина, берущего дополнительную плату за толщину стен.

* * *

Таверна стояла у подножия Университетского холма, на краю огромной площади, и была самой большой из тех, что Сигмону доводилось видеть. Большое здание, сложенное из ровных серых камней, было увенчано большой вывеской, гласившей: «Жаба на вертеле». Под надписью красовался соответствующий рисунок, выполненный рукой мастера. В этом не было сомнений: картинка выглядела очень достоверно и потому не слишком аппетитно, по мнению Сигмона. Но Рон заверил друга, что лучшего места для ночлега не найти.

В этом тан убедился сам. Слуги в таверне были расторопны и отменно вежливы, а конюшня, в которую отправили Ворона, чистой и теплой. На первом этаже, в большом и светлом зале, чинные господа неторопливо поглощали яства, запивая их дорогими винами. Здесь все дышало высшим классом. Номера в «Жабе», как и обещал Рон, были выше всяких похвал.

Но и оплата оказалась соответствующей. Она не нанесла сильного ущерба тугим кошелькам тана, но даже по местным меркам была велика. Сигмон подумал, что не хотел бы задержаться тут на неделю.

Он снял просторный номер на втором этаже, заплатив вперед за два дня. Одна комната, окно, закуток с ведром для личных нужд и крепкая кровать с чистым бельем. Не графские покои, но для путешественника — предел мечтаний. В таком номере можно жить, как в настоящем доме, если, конечно хватит денег на долговременную аренду.

Больше всего Сигмона обрадовали толстые стены и крепкая дубовая дверь с гномьим замком. В такой комнате можно и веши оставить, и говорить откровенно, не боясь чужих ушей. Именно этим друзья и занялись в первую очередь, заказав пару бутылок легкого красного вина для гладкости беседы.

Первым делом алхимик выпытал у тана все подробности его визита в графство Дарелен. Сигмон рассказал все, ничего не утаив. Рону он доверял, алхимик и так знал, кто его друг на самом деле. А поговорить без утайки тану очень хотелось.

Рон оказался не слишком терпеливым слушателем. Он постоянно перебивал друга, выспрашивая мельчайшие подробности, шумно восхищался и отвешивал ехидные замечания. Другого разозлила бы подобная развязность, но Сигмону она даже нравилась. Он словно вернулся в прежние времена, когда вечерами, в курьерской казарме, обсуждал свои дневные похождения с друзьями.

Развенчание мифа о вампирах поразило Рона до глубины души. На время он даже потерял дар речи и молча осмысливал услышанное. Как и многие люди, раньше он верил, что вампиру достаточно укусить человека, чтобы тот тоже стал вампиром И теперь, слушая слова тана, верил им с трудом.

— Помяни мое слово, — мрачно сказал он. — Это нам еще аукнется.

— Кому? — осведомился тан.

— Людям. Новая раса в самом центре королевств — это не шутки. Это я тебе говорю, как специалист по расовым вопросам. Мало нам эльфов и гномов, так еще и вампиры прибавились.

Сигмон продолжил рассказ, и некоторое время Рон слушал спокойно, краем уха. Но история с Арли его повеселила. Сигмон постарался ее замять, комкал, но алхимик обо всем догадался сам и не замедлил отвесить пару соленых острот, от которых щеки тана покрылись румянцем.

Когда тан закончил рассказ, Рон еще раз осмотрел его шею, руки и пощупал чешую на груди.

— Бесподобно, — сказал он, возвращаясь в кресло. — Если бы не знал, кто ты на самом деле, то подумал бы, что у тебя разыгралось воображение. Я слышал много историй, но эта, сдается мне, самая необычная из всех. Жаль, что я не бард. Обязательно сочинил бы душещипательную балладу о любви вампирицы и лесного чудища. Пел бы в кабаках, получал денежки. Назвал бы: «Красавица и чудовище». А кто есть кто, слушатели должны догадаться сами.

— Тогда, боюсь, твоя карьера быстро бы оборвалась, — отозвался тан. — И если бы чудовище тебя просто прирезало, то от красавицы ты бы так просто не отделался.

— Шучу, шучу, — быстро откликнулся алхимик. — Нет у меня ни голоса, ни слуха. И если бы такое случилось на самом деле, то мою карьеру оборвали бы благодарные слушатели. Острыми ножами. После первого же куплета.

Тан усмехнулся и отсалютовал алхимику полным бокалом. Тот поднял свой, и друзья отдали должное замечательному вину.

— А как ты попал в Гернию? — спросил Сигмон, нанизывая на серебряную вилочку непременные гернийские оливки. — В каком переплете побывал на этот раз?

— Ничего особенного, — отмахнулся алхимик. — Все очень банально. Покрутился на границе и понял, что без моих запасов мне там делать нечего. Восстановить их полностью я мог только тут, в Гернийском университете. Здесь самая лучшая кафедра алхимии и удивительно низкие цены на сырье. Если, конечно, знаешь, к кому обратиться. А я знаю.

— И ты отправился в Гаррен?

— Не сразу. Нашел человека, которому нужно было срочно передать письмецо одному из деканов Университета, и принял заказ. Оплата на месте по факту доставки. И оплата хорошая — за срочность.

— Ты уже передал письмо?

— Еще нет. Не успел. Встретил тебя.

Рон вылил остатки вина в бокал, встряхнул бутылку и аккуратно опустил ее на пол.

— Кстати, о делах, — сказал он. — Близится вечер, и мне надо все же добраться до Университета.

— Конечно, — отозвался Сигмон. — Я подожду тебя здесь.

— У меня другое предложение. Ты подождешь меня в той забегаловке, где мы обедали.

— Зачем?

— Она ближе к Университету, и за тобой можно будет послать кого-нибудь из студиозов или слуг. В случае чего.

— Подожди. — Сигмон нахмурился. — Я могу тебе понадобиться?

— Вроде того. Сначала я улажу свои дела, а потом пройдусь по знакомым из Университета. Наведу справки о бумагах Леггера. Если все сложится удачно, то, возможно, они будут у тебя в руках еще до наступления темноты.

— О! — удивился тан. — Быть не может!

— Может, — заверил его Рон. — Если у тебя в кармане звенят денежки. Так что тебе лучше быть поближе ко мне вместе со своими капиталами. Сколько ты готов потратить на бумаги?

— Все, — не задумываясь, ответил тан.

— Все — это сколько? — Сигмон попытался припомнить, сколько он заплатил за обед и за номер в «Жабе на вертеле».

— Пожалуй, — сказал он, — около двух сотен золотых Ривастана.

— Проклятие! — воскликнул Рон. — Чудакам везет. Да я бы на эти деньги свою лавку открыл, прямо здесь, в Гаррене. Слушай, если тебе некуда девать деньги, купи мне коня. Серьезно, а? По местному курсу — пара ривастанских золотых. Ну, три, если не кляча.

— Бумаги, — напомнил тан. — Мне нужны бумаги Леггера.

— Хорошо, хорошо. — Рон нахмурился. — Не знаю, насколько они ценны, но обещаю, ты не заплатишь ни одной монетой больше, чем необходимо. Но коняка — за тобой. Считай, что это проценты за посредничество.

— Договорились, — согласился Сигмон.

Рон отсалютовал ему бокалом и одним глотком допил вино. Потом поднялся, снял с вешалки свой плащ и наплечную сумку.

— Значит, так, — сказал он. — Я отправляюсь в Университет. Ты идешь в тот трактир, где мы обедали. До наступления темноты я или сам туда зайду, или пошлю за тобой кого-нибудь.

— А если не придешь?

Рон нахмурился, прикидывая вероятность подобного события.

— И такое может быть, — неохотно признал он. — Если мне придется идти на другой конец города. В общем, жди меня до темноты. Если я не появлюсь, возвращайся сюда, в «Жабу».

— А ты?

— Я в таком случае, скорее всего, появлюсь только утром. Или завтра днем. Так или иначе, мы встретимся тут.

Алхимик завернулся в плащ, вскинул на плечо сумку и подмигнул Сигмону.

— Удачи, — сказал он. — И не забудь про коня!

И он вышел, громко хлопнув дверью. Сигмон неохотно встал из кресла, потянулся, с сожалением глянул на манящую кровать и начал разбирать вещи. Ему очень хотелось спать: после дороги ломило все тело, а седалище, стертое о седло, настойчиво требовало отдыха. Но тан не собирался упускать шанс заполучить записи Леггера. Поэтому он решил ограничиться только обливанием холодной водой.

* * *

Когда луна заглянула в окошко трактира, Сигмон понял, что ждать Рона больше нет смысла. Близилась полночь, и трактир опустел: ночные гуляки предпочитали веселиться в других местах, более просторных и дешевых. Сонный трактирщик дремал, облокотившись о стойку, но не сдавался: не желал упускать выгодного клиента. Сигмон к этому времени поужинал два раза и выпил несчетное количество чашек крепкого южного чая. Прикончив еще одну, он выглянул в окно и стал собираться.

Трактирщик мгновенно очнулся от дремы и поспешил подать припозднившемуся гостю плащ и шляпу. Расплачиваясь, тан наградил его щедрыми чаевыми и получил взамен уверение, что он всегда желанный гость в этом трактире.

Очутившись на темной улице, Сигмон с наслаждением вдохнул прохладный воздух. Здесь, на юге было довольно тепло, но наступившая осень потихоньку брала свое. Пока это чувствовалось только ночами, но был недалек тот день, когда придется опасаться теплой одеждой. Но пока осень еще не вступила в свои права, и тан решил прогуляться, наслаждаясь вечерней прохладой. Он развернулся и медленно пошел в сторону «Жабы на вертеле», поглядывая по сторонам.

За Рона он не беспокоился. Алхимик заранее предполагал, что может задержаться, так что ничего неожиданного не произошло. Скорее всего, он занят своими загадочными делами и появится только к. утру, как и обещал. Сигмон не расстроился — он и не рассчитывал на быстрое осуществление своих планов. Не удалось получить желаемое сегодня — ну и пусть. Зато ему удастся хорошенько выспаться этой ночью.

Несмотря на поздний час, город не спал. В его центре, между холмами, еще горели фонари трактиров и кабаков, с площадей доносились крики загулявших горожан и звуки музыки. Столица Гернии окунулась в ночную жизнь. Не стал исключением и Университет, отделенный от города высокой стеной. Остановившись, Сигмон с удовольствием разглядывал магический городок, понимая, что такого зрелища он больше нигде не увидит.

Большинство домов на территории Университета были темны и молчаливы. Но над некоторыми висели разноцветные шарики магического огня. Что это значило, Сигмон не знал, но с удовольствием наблюдал за ними. Одни шарики вращались, Другие сыпали искрами, третьи переливались всеми Цветами радуги. Тан принялся гадать — что это: простые фонари, часы или что-то иное, — и тут началось самое интересное. Рядом с одной из больших башен, что расположились на вершине Университетского холма, появились три огненных шаpa. Всего миг они просто висели в темноте, а потом принялись вращаться вокруг башни. Они двигались по спирали, от вершины к подножию, потом снова вверх и снова вниз. И с каждым оборотом они двигались все быстрее и быстрее. Вскоре они превратились в огненные ленты и оплели башню сияющей сетью.

Засмотревшись на волшебную картину, Сигмон не сразу заметил, как из переулка появилась компания и двинулась к нему. И все же в последний момент он почувствовал неладное и обернулся.

— Стоять! — крикнул один из них. — Стража!

Не размышляя ни секунды, Сигмон повернулся и бросился прочь. Он не имел ни малейшего желания знакомиться со стражей Гаррена. Предыдущие знакомства со стражами порядка научили его одному: беги со всех ног, если не хочешь неприятностей.

Конечно, стоило бы остаться на месте и поговорить. Наверняка бы все разъяснилось, ведь он не сделал ничего плохого. Он был гостем города — богатым гостем. Наверняка бы все обошлось. Но Сигмон хотел исключить малейшую возможность очутиться за решеткой. Он не доверял своему везению и больше не хотел попадать в темницу. Ни за что. Никаких оков, решеток, побегов — никогда. Потому он бежал во всю прыть, ничуть не сомневаясь в своей правоте.

Он не знал хитросплетений местных улочек и даже не пытался спрятаться. Он просто мчался вперед, вдоль каменной стены, отделявшей Университет от города. Расчет был прост: никому из стражей за ним не угнаться, нужно только отбежать подальше и спокойно вернуться в таверну. Все очень просто. И поэтому Сигмон очень удивился, услышав звук за спиной.

На ходу он обернулся и не поверил глазам: один из стражников его догонял. Больше никого не было видно, но этот одиночка стоил всех остальных. Он почти догнал беглеца и, судя по всему, намеревался его схватить. Бежал он быстро и бесшумно, его сапоги не были подкованы металлом. Лишь начищенная кираса гулко звякала, скорее всего, в нее билась рукоять меча или кинжала.

Сигмон побежал быстрее, так быстро, как только мог. Он надеялся оторваться от преследователя, но, как оказалось, напрасно. Стражник не только не отставал, но даже догонял. Сигмон чувствовал его дыхание у себя на затылке, ощущал преследователя спиной. Все его тело кричало: опасность. Рядом — враг.

Мелькнула мысль остановиться и вступить в схватку, но тан ее отбросил. Он просто не успеет развернуться, и стражник ударит в спину. Что можно ожидать от человека, способного его догнать, Сигмон не знал. И проверять не хотелось.

В одном из темных проулков, примыкавших к стене, Сигмон заметил груду мусора. Похоже, местные жители не слишком заботились о чистоте, предпочитая выбрасывать отходы на задний двор. Высотой куча была по пояс человеку. Тан бросился к ней и одним прыжком перемахнул через старое барахло, надеясь, что оно остановит преследователя. Через миг из-за спины донеслось сдавленное проклятие, и тан успел улыбнуться. Стражнику пришлось замедлить ход, и он отстал — всего на несколько шагов. Но Сигмон решил не упускать удобный момент и с разбега бросился на стену.

Оттолкнувшись от земли, он взлетел вверх и хлопнулся животом о стену. Пальцы впились в грубую каменную кладку, и тан начал быстро подниматься, цепляясь за малейшие выпуклости на стене Она оказалась не так уж высока, как казалась на первый взгляд — раз в пять выше Сигмона.

Одним махом одолев половину пути, он на секунду задержался, чтобы перевести дух, оглянулся и, выругавшись, полез дальше. Настырный стражник не отставал. Он карабкался следом, так же ловко, как и беглец.

Чувствуя, что его вот-вот ухватят за сапог, Сигмон взлетел на стену, ухватился за огромный зубец и перемахнул через него. Едва коснувшись ногами камней, он вырвал меч из ножен, развернулся и сунул клинок вниз, навстречу преследователю. И едва успел.

Лезвие остановилось прямо перед лицом стражника, готового ухватиться за край стены. Он замер, вцепившись в глубокую трещину, поднял голову и взглянул в лицо тану.

Обычное лицо. С черной небритой щетиной, густыми бровями и длинным горбатым носом. И глазами, что пылали ненавистью. Это лицо человека, южанина. А вовсе не эльфа, как ожидал Сигмон. От удивления он на миг потерялся в горящих глазах стражника, но, когда тот шевельнулся, пытаясь отодвинуться в сторону, мигом опомнился.

— Кто ты? — спросил тан.

Стражник не ответил. Его взгляд заметался по краю стены: видно, он пытался найти выход из щекотливого положения. Прыгать вниз он не собирался, до земли слишком далеко. Тан, пожалуй, прыгнул бы, если бы не было иного выхода. Но человек…

— Кто ты? — с нажимом повторил тан, шевельнув клинком.

— Университетская стража, лейтенант Горак, — прошипел тот в ответ, сверкая глазами.

— Что тебе нужно?

— Посадить тебя на цепь, ублюдок, — с ненавистью выдохнул стражник.

— Ответ неверный, — отозвался тан, приближая клинок к лицу лейтенанта. — Что тебе от меня нужно?

— Проклятие! — выдохнул стражник. — Тебе все равно не уйти, кровосос! Маги тебя достанут, даже если ты скинешь меня со стены.

— Кровосос? — искренне удивился Сигмон. — Ты принял меня за вампира? И поэтому гнался за мной?

— Ублюдок! Ты сам это прекрасно знаешь!

— Минуту, лейтенант, — холодно сказал Сигмон, отодвигая клинок от правого глаза стражника. — Я не вампир.

— Ха!

— Давай сделаем так: я ухожу, а ты не идешь за мной. Тогда у меня не будет проблем из-за убитого стражника, а ты останешься жив.

— Убей меня, — процедил Горак. — Иначе я все равно упокою тебя, нежить!

Сигмон вздохнул и подумал, что совет не так уж плох. Одно движение меча — и он сможет спокойно уйти, а стражник останется внизу. Мертвый и неопасный. Всего одно движение.

— Ты знаешь, что это за меч? — спросил Сигмон.

— Эльфийское серебро, — небрежно бросил стражник, чуть сдвигаясь в сторону и нащупывая ногой опору. — Старая работа. Надежная.

— Вампиры не переносят эльфийского серебра, — сказал Сигмон, сделав вид, что не заметил движения лейтенанта.

— Ну и что, — отозвался тот, — ты держишься за рукоять, а серебро…

Сигмон медленно протянул левую руку вдоль клинка, так, чтобы лейтенанту хорошо было ее видно. А потом провел раскрытой ладонью по лезвию.

Кровь показалась сразу и собралась на пальцах гроздью темных капель. Одна из них, крупная, как спелая вишня, нехотя упала на лоб стражнику. Тот вздрогнул, как от удара, и чуть не сорвался со стены.

— Я не вампир, — медленно сказал Сигмон. — Я ухожу, и ты не идешь за мной. Хорошо?

Стражник не ответил. Он переводил взгляд с руки тана на меч, не веря своим глазам. Потом он освободил левую руку и стер со лба кровь Сигмона, приложил пальцы к губам, лизнул…

— Проклятье! — выдохнул он и снова вцепился в стену двумя руками. — Кто ты?

— Я — не вампир, — терпеливо повторил Сигмон. — И я ухожу.

— Ты не смог бы убежать от меня! Люди так быстро не бегают!

— Но ты же бежал? Или ты не человек? Лейтенант выдавил из себя проклятие, но даже не подумал сдвинуться. Тан понял, что настырный Горак так просто не отступится. Сигмон выругался, драгоценное время утекало, как песок сквозь пальцы. Лейтенант был готов умереть, а вот тан не был готов убивать. Он крепче сжал рукоять меча и выругался. И эхо ответило из ближайшего переулка. К стражнику шло подкрепление — те самые патрульные, что не умели бегать быстро.

Горак тоже услышал их и ухмыльнулся. Он явно не собирался упускать свою добычу, хотя и рисковал при этом жизнью. Лейтенант был уверен: бег лец не уйдет. И только посадив его под замок, можно будет спокойно разобраться, кто это такой — вампир, человек или еще кто.

— Ладно, — зарычал тан, потерявший терпение, — ладно!

Он вытянул руку с мечом, и стражник, отчаянно бранясь, спустился ниже по стене. Потом еще ниже. Теперь Сигмон не мог достать его клинком, и лейтенант завис на стене, не сводя с противника яростного взгляда.

Тан разогнулся, спрятал клинок и огляделся. То, что он искал, оказалось прямо у него под носом. Он протянул руку, большой камень легко вынулся из старой кладки и удобно устроился в правой ладони. Взвесив его в руке, тан снова перегнулся через стену.

— Спускайся вниз, — велел он. — Или я расшибу глупую голову!

Стражник выругался, но даже не пошевелился. Тогда Сигмон размахнулся и бросил камень. Он чиркнул лейтенанта по плечу, тот вскрикнул от боли и повис на одной руке. А Сигмон уже взвешивал в руке второй обломок стены.

— Ну? — крикнул он. — Вниз, быстро!

Выдав очередную порцию площадной брани, лейтенант стал резво спускаться. Сигмон завороженно следил за его точными движениями: вряд ли бы у него самого вышло лучше.

— Ты еще поплатишься за это! — крикнул Горак, почувствовав под ногами камни мостовой. — Никто не смеет нарушать порядок в этом городе! Вампир, человек, эльф или кто еще… Никто!

На этот крик из-за угла вылетели стражники. Гурьбой они бросились к лейтенанту, окружили его, и тан заметил, что у одного из них за спиной висел лук. Он подумал, что не стоит торчать на стене, как мишень. Сигмон вскинул руку, размахнулся и швырнул камень вниз.

Горак крикнул, метнулся в сторону, отталкивая своих людей, и не заметил, как темная фигура беглеца исчезла со стены.

Когда камень разбился вдребезги о булыжники мостовой, Сигмон был уже на той стороне стены. Внизу.

После прыжка болели ноги, подошвы жгло, словно он прошелся по углям, но кости были целы. Тан, не обращая внимания на боль, побежал вдоль стены. У него была большая фора, и он не собирался упускать удобный случай. Он бежал еще быстрее, чем раньше, надеясь, что даже странному лейтенанту понадобится некоторое время, чтобы взобраться на стену, а потом еще и спуститься. У тана был шанс удрать от погони, но действовать надо было быстро.

Вскоре он свернул в переулок, потом в другой, а потом снова выбежал к стене. Выбрав самое глухое место, подальше от домов, освещенных волшебными огнями, Сигмон взобрался на стену. На самом верху он остановился и замер, прислушиваясь к звукам ночного города. Ничего подозрительного он не заметил. Кажется, стражники не стали его преследовать.

Проклятие! Все то же самое! Кажется, он притягивает стражей порядка, как мед притягивает пчел. Сигмон вцепился в камни стены, чувствуя, как они крошатся под пальцами. Он снова беглец. Дичь, на которую ведется охота. А все из-за этой проклятой шкуры! Опять придется скрываться, прятаться по углам, выходить только ночью. От этой стражи, судя по всему, взяткой не отделаешься. А если за дело возьмутся маги… Нужно найти записи Леггера и побыстрее убраться из города. Где же носит алхимика?

Вспомнив о Роне, тан выпрямился во весь рост и огляделся. Нужно возвращаться в таверну, и как можно скорей. Алхимика надо забрать из номера, если он, конечно, вернулся, а потом найти новое пристанище. Оставаться в «Жабе на вертеле» слишком опасно. Стражникам не составит большого труда выследить беглеца, если он так и будет жить в самой дорогой таверне города.

Сигмон привстал, высмотрел площадь, на которой располагалась таверна, запомнил дорогу и стал спускаться со стены. Теперь вся надежда на то, что алхимику удалось раздобыть бумаги Хромого Леггера. Сигмон очень на это рассчитывал. Ему хотелось верить, что Рон задержался именно потому, что нашел возможность раздобыть записи. Пусть будет так. Пусть будет так.

Спустившись со стены, Сигмон огляделся и быстрым шагом двинулся к таверне. У него оставалось еще одно незавершенное дело, и с ним нужно было разобраться в первую очередь.

Конечно, его обманули. Содрали с него столько, сколько смогли, да еще втихую посмеялись над доверчивым простофилей. Сигмон догадывался об этом, но торговаться не стал, сейчас для него важнее было время, а не цена. Поэтому он без слов отдал десять ривастанских золотых за пегую лошадку, что стоила едва ли три. Здесь, на конюшне при «Жабе на вертеле», торговаться не принято. Особенно если на дворе уже за полночь, а ты пытаешься срочно раздобыть лошадь.

На самом деле Сигмон считал, что ему повезло. Когда он вошел в конюшню, его встретил только сторож, который и слышать ничего не хотел о покупке лошадей. Хотел он только одного — поскорее избавиться от назойливого гостя и вернуться к откупоренной бутылочке гернийского. Но, к счастью, на шум явился один из конюхов — рыжеволосый проныра с бегающими маленькими глазками. Он сразу понял, что дело пахнет барышом, и отвел тана в сторонку, за стойла. Там и ударили по рукам. Пегая трехлетка, которая вроде бы принадлежала самому конюху, в чем тан сомневался, конечно, не стоила десяти золотых. Это была самая обыкновенная городская лошадка, что не возьмет приз на скачках и у которой родословная короче хвоста. Но она молода и здорова, а остальное Сигмона не волновало.

Конюх пристроил пегую в стойло к Ворону. При том не забыл содрать с покупателя деньги и за постой второй лошади. Жеребей Сигмона спокойно отнесся к соседке, казалось, даже не обратил на нее внимания. Зато она сразу отодвинулась в сторону, опасливо кося карим глазом на Ворона.

Сигмон заодно выкупил у конюха и седло и упряжь, узнал, что пегую кличут Звездочкой, доплатил за услуги мелочь и, наконец, с изрядно облегченным кошелем вышел из конюшни. Несмотря на траты, он вздохнул с облегчением — одной проблемой стало меньше.

Оставалось только дождаться алхимика. Тот так и не появился в таверне, и это всерьез обеспокоило Сигмона. Да, Рон говорил, что, возможно, придет только к утру, но тану не терпелось поскорей убраться куда-нибудь на окраину города, туда, где его никто не будет искать. Выбрать таверну попроще, затеряться в толпе приезжих, сменить одежду и главное — не бродить ночью по улицам города. Только тогда можно будет не беспокоиться о стражниках.

Сигмон думал, что от волнения и глаз не сомкнет, будет дожидаться Рона на первом этаже, сидя за столиком. Но при мысли о чистых простынях у него внезапно ослабли ноги. Он хотел спать. После ночной беготни он чувствовал себя так, словно по нему прокатили бочку со смолой. Нужно было поспать. Хотя бы несколько часов, и не в седле, а на нормальной кровати. И будь что будет. Плевать на стражников, на бумаги Леггера, на пропавшего алхимика и на всех гернийских магов разом.

Поднимаясь по лестнице, тан чувствовал, что засыпает. Его качало из стороны в сторону, а ноги стали как ватные. Вставив ключ в замок, он предвкушал, как завалится на чистую кровать, подтянет под голову подушку и заснет. Даже не раздеваясь.

Замок щелкнул, и тан почувствовал чье-то присутствие. Краем глаза он успел заметить тень за плечом и резко повернулся. Недолго думая, он ухватил подошедшего человека за горло, поднял в воздух и хлопнул спиной о стену коридора.

Рон сдавленно булькнул, вцепился в руку Сигмона и засучил ногами.

— О! — выдохнул тан, разжимая хватку.

— Чтоб тебя, — сдавленно кашлянул алхимик, растирая руками горло.

— Извини, — только и сказал тан.

Алхимик оттолкнул Сигмона с дороги, распахнул дверь и вошел в комнату. Протопав в середину, он нашел на столе кувшин с водой и хлебнул прямо из горлышка. Закашлялся, сплюнул на пол и снова припал к кувшину. Сигмон оглядел пустой коридор, зашел в номер и запер дверь изнутри.

— Прости, — сказал он, подходя к алхимику, жадно глотавшему воду из кувшина. — Правда, не заметил, что это ты. Понимаешь, вечер выдался тревожный, и я немного погорячился.

— Тревожный? — осведомился алхимик, поставив опустевший кувшин на стол. — Что значит тревожный?

Сигмон со стоном рухнул в одно из кресел, откинулся на спинку и рассказал Рону о ночном приключении.

— И самое странное, — сказал он в заключение, — что этот человек почти догнал меня. Понимаешь, Рон, он был таким же быстрым и ловким, как я. Даже не уверен, что это человек.

— Ничего удивительного, — буркнул алхимик. — Это университетская стража. Они пользуются эликсирами, что варит для них старая карга Гленда.

— Эликсирами? — переспросил Сигмон.

— Ну да. Такое специальное варево, — пояснил Рон. — Выпиваешь его и становишься сильнее и быстрее. Лучше видишь и слышишь. Правда, недолго. Да и потом осложнения начинаются, если все время пользоваться. Может так скрутить, что потом неделю проваляешься в постели. Или вовсе покинешь сей мир.

— Я слышал о таком. Но откуда они у стражи?

— Им эти штуки необходимы в первую очередь. Представляешь, беспорядки на территории Университета? Где маг на маге сидит и учеником мага погоняет? Здесь без эликсиров никак.

— Но почему только один из стражников его пил?

— Дорогая штука, на всех не напасешься. Поэтому и выдают только некоторым. Кстати, это был южанин, да? Наверно, фиронец. Они хорошо переносят действия эликсиров — крепкие, как кони.

— Ладно, — устало сказал Сигмон и провел ладонью по лицу. — Будем считать, что ты меня успокоил. Пусть будет человек с эликсиром.

— А вот расслабляться на твоем месте я бы не стал, — заметил алхимик. — Он видел тебя в лицо. Если встретишь его в городе, загремишь за решетку.

— Но за что? При свете дня он вряд ли примет меня за вампира.

— Сам говорил, вампиры разные бывают. Да и какая разница, за что.

— Но я не сделал ничего плохого!

— Ну и что? — Алхимик ухмыльнулся. — Выглядишь ты на редкость подозрительно. Суровый профиль, огонь в глазах, вечно недовольный вид. Одет во все черное, на черном жеребце — ты притягиваешь взгляды. Если бы я был обычным горожанином, то держался бы от тебя подальше. От одного твоего вида попахивает неприятностями. А если бы я был стражником, то обязательно бы проверил тебя, не монстр ли ты.

— Рон!

— И вообще, у тебя такая подозрительная морда, что так и хочется взять тебя за шкирку и отправить в пыточную на допрос.

— Прекрати, — одернул собеседника тан. — Забыл, с кем говоришь?

— Ах, извините, ваша светлость! — ухмыльнулся алхимик. — У меня все еще болит горлышко, так что слова вырываются сами по себе.

— Твой длинный язык до добра не доведет, — предупредил Сигмон.

— Точно так же говорила моя мама, — согласился Рон. — Земля ей пухом. Но хватит о пустом. Давай о деле. Тебе еще нужны бумаги Леггера?

— Ты их нашел?! — воскликнул тан, мигом забыв про обиду.

— Нет, — ответил Рон, усаживаясь на край кровати. — Но я знаю человека, у которого они будут к утру.

— Кто это? — жадно спросил тан. — Как его найти?

— Его имя Мерриот, но тебе оно и не нужно. Я его знаю, и этого достаточно. Он принесет бумаги к себе домой, утром. Нам останется только прийти к нему и договоримся о цене.

— Почему только утром? — с досадой воскликнул тан. — Почему не сейчас?

— Сейчас он их добывает. И как раз к утру вернется домой — с ночной работы.

— Он вор? — шепотом спросил тан.

— Нет, хуже. — Алхимик тихонько хихикнул. — Он библиотекарь в Университете. Пару лет назад мы с ним провернули одно дело. В общем, познакомились. Поэтому, уладив свои дела, я отправился его искать. Это заняло некоторое время, но в конце концов мои усилия увенчались успехом. Нельзя сказать, чтобы он обрадовался нашей встрече. Но потом мы разговорились, вспомнили старые времена, и я даже потратил пять монет на пару бокалов вина. Представляешь, целых пять монет! Но зато мне удалось узнать кое-что о бумагах Леггера. Дело немного осложнилось тем, что они хранятся в специальном архиве, а туда даже не всякий преподаватель может попасть. Зато библиотекари — запросто. Мерриот заинтересовался моим предложением и согласился помочь. Так сказать, по старой дружбе, но не бесплатно. Так что можешь не беспокоиться — утром записи хромого мага будут у тебя.

— Превосходно! — воскликнул тан и откинулся на спинку кресла. — Рон, ты просто волшебник!

— Алхимик, — поправил Рон. — Кроме того, я — деловой человек.

— Ты волшебный деловой человек, — поправился Сигмон. — Ты совершил чудо. Попав в Университет, я даже не знал, с чего начать, не представлял, куда идти и где искать эти бумаги. А ты исчезаешь на несколько часов и — оп! Бумаги у нас в руках.

— Еще нет, — напомнил алхимик. — Будешь благодарить меня утром, когда возьмешь в руки эти бумажки. Я свое слово держу.

— Я тоже. Тебе нравится имя — Звездочка?

— Звездочка?

— Если не сочтешь за труд спуститься в конюшню и заглянуть в стойло к моему Ворону, то обнаружишь там симпатичную пегую кобылку, что обошлась мне в десять золотых.

— Сигмон! Я смотрю, ты тоже парень не промах. Со времени нашей последней встречи ты, кажется, научился вести дела. Нет, точно: вампиры на тебя положительно повлияли.

— Тише, — одернул его тан. — Не стоит так громко кричать о вампирах. Хватит на сегодня проблем.

— Тут никто не услышит, — небрежно бросил Рон. — Но — как хочешь.

— Кстати. — Сигмон нахмурился. — Быть может, нам стоит забрать лошадей и уйти из таверны? Поедем к библиотекарю, подождем его там. Потом заберем бумаги и уйдем из города.

— Отчего такая спешка?

— Не нравится мне эта встреча со стражником.

Если он начнет меня искать, то наверняка додумается опросить хозяев ближайших таверн.

— Не беспокойся, — беспечно отозвался алхимик. — Если сейчас мы уйдем, то придется полночи болтаться по городу. И мы уж точно наткнемся на стражу. Так что отъезд оставим на утро.

— Пожалуй, ты прав, — неохотно согласился Сигмон. — Но знаешь, у меня на душе неспокойно. Когда я въезжал в город, мне показалось, что за мной следят. Знаешь, такое неприятное чувство, как будто тебе смотрят в спину.

— Знаю, — кивнул Рон. — Наверняка тогда тебя стража и приметила. Они часто ходят в обычной одежде, чтобы их нельзя было отличить от горожан. Но не волнуйся. Если бы они хотели тебя поймать, то уже были бы здесь. Так что ложись и отдыхай.

Тан с сомнением почесал кончик носа, но потом поднялся и пересел на кровать. Глаза слипались. Ему надо было хоть немного поспать, это просто необходимо, иначе завтра утром он будет, как вареный. И чистые простыни… Мягкая подушка… Сигмон не смог устоять против такого соблазна.

— Давай, — одобрил Рон, наблюдая за тем, как тан стягивает сапоги. — Ложись. А я пока пойду проведаю Звездочку. Боги и демоны! Давненько у меня не было своей лошадки. Все пешком да пешком.

Алхимик поднялся и пошел к двери. Когда он обернулся, Сигмон уже сладко спал на кровати, так и не успев снять сапог с левой ноги. Рон хмыкнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Он решил, что разбудит друга только утром, как раз перед рассветом, чтобы вовремя добраться до библиотекаря. А сам он собирался провести ночь в кабаке, на первом этаже таверны. Он уже успел отведать своих собственных эликсиров и теперь мог не спать еще пару ночей. Разумная мера предосторожности для того, кто готовится в любой момент сбежать из города, — только и всего.

Добравшись до конюшни, он осмотрел кобылку и сразу отправился в кабак. Там он заказал лучшего вина и выпил за здоровье своего необычного друга Сигмона ла Тойя и за его щедрость.

Звездочка ему очень понравилась.

Небо над восточными холмами медленно выцветало: из черной простыни оно превращалось в грязную серую тряпку. Близился рассвет, но в Гаррене, что устроился между двух высоких холмов, было еще темно. Серая дымка тумана ползла по улицам, цеплялась пушистыми клочьями за углы домов, собиралась у фонтанов и висела лохмотьями на кованых решетках заборов. Ночь выдалась холодной, и роса оседала на лице мокрой пеленой.

Улицы пустовали: не много найдется охотников бродить в такую рань по городу. Дома казались мертвыми серыми глыбами, а переулки — темными пещерами, в которых могло скрываться что угодно: и воры, и чудовища. Утро в городе волшебства выдалось на редкость неуютным.

— Не понимаю, зачем, — с раздражением бросил Сигмон, кутаясь в мокрый от росы черный плащ, — зачем мы должны тащиться пешком на другой конец города?

— Тише, — отозвал алхимик. — Так безопаснее. Видишь, на улицах никого нет. Мы вполне сойдем за двух припозднившихся гуляк. А если бы мы отправились верхом, точно бы стражники прицепились, дескать, куда собрались и зачем.

— Это глупо! — сердито сказал тан, чувствуя как туман оседает на лице мокрой и липкой массой. — Если захотят к нам подойти — все равно подойдут.

— Доверься моему чутью, — прошептал Рон, — пешему спрятаться проще, чем конному. Я тоже не люблю встречаться со стражей. И опыт мне подсказывает — лучше их сегодня понапрасну не раздражать. В городе что-то происходит.

Тан пожал плечами, но промолчал. Рон был прав, в городе действительно творилось нечто неладное. В тумане тяжелым маревом разлилась тревога. Затихли крики ночных гуляк, близилось утро, но уличные торговцы не спешили занять свои места. Исчезли фонарщики — завсегдатаи ночных улиц, и даже продажные женщины, ведущие охоту на клиентов до самого утра, попрятались. Сигмон убеждал себя в том, что это все из-за тумана, из-за мерзкой погоды, но сам себе не верил. Звериное чутье, доставшееся ему вместе с новой шкурой, чувствовало опасность, таящуюся за поворотом. Близились неприятности. И это не улучшало настроения.

По дороге к дому библиотекаря они встретили вооруженных людей. Сначала мимо них прошли трое, потом, чуть позже — четверо. Все в легких кольчугах, с обнаженными мечами, шли от окраин к центру города. Молча и деловито спешили по своим неведомым делам, не забывая внимательно поглядывать по сторонам.

Рон и Сигмон просто прятались от этих людей в переулках, не желая привлекать внимание незнакомцев. Во второй раз, проводив их недобрым взглядом, алхимик предположил, что это стражники, которые просто-напросто патрулируют улицы. Сигмон. поразмыслив, с ним согласился, что предположение разумное, но вряд ли верное. В таинственных незнакомцах чувствовалась военная выправка, но они не походили на патруль. Они направленно шли к цели, они знали, куда идут и зачем. И это тревожило Сигмона больше всего. Он мечтал об одном: побыстрее завладеть бумагами и убраться как можно дальше от этого странного города.

— Далеко еще? — с раздражением спросил он в сотый раз за утро.

— Тише, — отозвался алхимик. — Мы пришли. Они остановились перед строением, выглядевшим, как самый обычный городской особняк. Это был двухэтажный каменный дом, с маленьким двориком, обнесенным железными решетками забора. Особняк пристроился между двух громадных домов со съемными комнатами, затерялся среди них, словно прячась от города. Нельзя сказать, чтобы он выглядел плохо. Нет, определенно, владельцу он обошелся в кругленькую сумму, но и до роскошных особняков знати ему было далеко.

— Это здесь? — шепотом спросил Сигмон. — Он тут живет?

— Да, — отозвался алхимик, открывая незапертую калитку. — Что, не слишком похоже на жилье библиотекаря?

— Не очень, — признал тан. — Я думал, что он живет в одной из съемных комнат.

— Как бы не так. — Рон хмыкнул. — Он не последний человек в Университете. Библиотека для Мага — это все равно, что банк для торговца. Это очень важно. К тому же он живет не только на оклад. Но лучше об этом не упоминать. Не спрашивай его о доходах, понял?

Сигмон молча кивнул, и они подошли к невысокому крыльцу с каменными ступеньками. Над крыльцом высилась деревянная дверь, украшенная затейливой резьбой. В нее был вбит аккуратный крючок, на котором висел маленький бронзовый молоточек. Алхимик взошел по ступеням, взял его в руки и очень аккуратно, даже нежно, стукнул в дверь. После минутного молчания дверь бесшумно приоткрылась, и на крыльцо упал луч света.

— Идем, — прошептал Рон. — Следуй за мной. И старайся поменьше говорить. Предоставь это мне.

Тан пожал плечами и двинулся за алхимиком. Они прошли коридор с множеством дверей и большими свечами в стеклянных колпаках. Потом поднялись по узкой винтовой лестнице и вышли на площадку второго этажа. Алхимик открыл одну из неприметных дверей, и друзья попали в большой зал, ярко освещенный свечами.

Сигмону зал сразу не понравился, хотя в нем оказалось просторно и тепло. Вдоль стен стояли шкафы с книгами и свитками. Посреди расположился длинный и широкий стол, а в углу дышат жаром пылающий камин. Все это очень напоминало жилище мага, и тан сразу забеспокоился. Последний его визит к магу окончился для Сигмона очень неудачно.

— Доброе утро! — донеслось из-за стола.

Из переплетения теней им навстречу вышел библиотекарь Мерриот. Благообразный старичок с длинной седой бородой, одетый в домашний халат, расшитый золотыми нитями. Выглядел он точно как маг, и тан сразу записал его в разряд подозрительных личностей, от которых можно ожидать неприятностей.

Алхимик, напротив, тепло, как старого друга, поприветствовал библиотекаря. Тот пригласил гостей подойди к столу, и только сейчас тан заметил, что на самом краю темной столешницы лежит пухлая пачка пергаментов.

— Ну, — сказал библиотекарь, когда друзья подошли ближе. — Обсудим наши дела?

— Конечно, — подхватил алхимик. — Ты достал то, что я просил?

Мерриот взял со стола пачку пергаментов и потряс ими перед носом Рона.

— Записи Леггера, нашего добрейшего наставника. Именно те, которыми сопровождались исследования некоего чешуйчатого чудовища, разорявшего окрестные деревни.

— Позволь, я взгляну, — попросил Рон.

Получив бумаги, он быстро пролистал их, выудил один из пергаментов и посмотрел его на свет. Потом лизнул уголок, поморщился и снова зашуршал пачкой.

— Все правильно, — сказал он, наконец. — Я узнаю почерк Леггера, мне приходилось видеть его записи раньше. И подпись его. И бумага по времени подходит.

Мерриот ловко забрал у алхимика листы и сжал их в кулаке. Потом поднял указательный палец правой руки и хитро улыбнулся.

— А теперь, — торжественно сказал он, — поговорим о цене.

Сигмон понимающе кивнул и подошел к столу, Доставая из-за пазухи туго набитый кошель.

— Полторы сотни ривастанских золотых, — сказал он. — Это я могу отдать прямо сейчас.

Рон пихнул его локтем в бок и мило улыбнулся библиотекарю.

— Мы договаривались на сотню, — напомнил он, стараясь оттеснить Сигмона в сторону.

— Но не договорились, — резко бросил Мерриот, с интересом разглядывая тана. Тот сжал зубы чувствуя, что ему очень хочется стереть мерзкую ухмылку с бесцветных губ старикашки. После встречи с Фаомаром он терпеть не мог седобородых старичков-магов. А в том, что библиотекарь — маг, Сигмон не сомневался. Он чувствовал, что в этой тщедушной фигурке скрываются силы, способные перевернуть город вверх дном.

— Сколько ты хочешь? — грубо спросил он, не обращая внимания на ужимки алхимика.

— Даже не знаю, — задумчиво отозвался маг, рассматривая меч Сигмона, что выглянул из-под плаща. — Это бесценные записи. Наследие нашего добрейшего Леггера, в честь которого нынче назван Университет. Это память об одном из лучших магов всех королевств и тонком ценителе культуры колдовства.

— Так сколько?

— Мне было интересно посмотреть, кому понадобилась рукопись, — признался Мерриот. — Именно эта. Что ж, мое любопытство удовлетворено. Признаться, я ожидал увидеть нечто подобное. Вы, юноша, оправдали мои надежды.

— И что теперь? — спросил тан. — Вы собираетесь продавать бумаги или нет?

— Нет, — резко бросил библиотекарь.

Сигмон нахмурился и шагнул к старику, положив ладонь на рукоять меча. Мерриот поднял правую руку, сплел пальцы, и над ними вспыхнул яркий, как маленькое солнце, огонек.

— Не спеши, мальчик, — велел он. — Не шевелись и тогда останешься цел.

Сигмон скрипнул зубами и послушно замер на месте. Он знал, что может сотворить волшебная сила в руках мага. К сожалению, он знал это слишком хорошо. Алхимик дышал ему в спину, не решаясь пошевелиться. Он тоже не собирался спорить с магией.

— Послушай, Мерриот, — сказал Рон. — Это нехорошо. Так дела не делаются. Ты обещал мне бумаги.

— Обещал, — признался библиотекарь. — Но я не говорил, что продам их. Тише, парень, не дергайся. Повторяю: бумаги не продаются. Но я готов их обменять.

— На что? — быстро спросил Сигмон. Мерриот усмехнулся в седую бороду, и огонек на его пальцах дрогнул.

— О, на сущий пустяк, — сказал он. — Выслушай меня внимательно и не перебивай. Я не буду дважды повторять свое предложение.

— Я слушаю, — сухо отозвался тан.

— Есть одна старая легенда. Уже сотни лет она передается из уст в уста, — медленно произнес библиотекарь. — Она рассказывает о странном камне, хранящемся в одном из южных храмов Фирона. Но сейчас я не буду ее пересказывать, это займет слишком много времени. Скажу просто: этот рубин называют Огненным Сердцем, и он мне нужен. Зачем и почему — не вашего ума дело. Но только за него я готов отдать бумаги Леггера.

— Как его найти? — спросил тан.

— Вижу, вы начинаете понимать, как нужно вести дела, — сказал старик и улыбнулся. — Камень находится в Фироне, в маленьком городке Веситон, в храме, посвященном одному из южных богов. Храм охраняют жрецы-воины, свирепые и бесконечно преданные своему богу. День и ночь они без устали следят за камнем — алым, как свежая кровь, рубином размером с кулак. Его много раз пытались украсть. И лучшие воры, и сильнейшие воины, и опытные маги. Но все попытки провалились. Ведь все они были всего лишь людьми. Но я думаю, что тебе такое задание вполне по силам. Верно?

Сигмон медленно наклонил голову, соглашаясь со словами библиотекаря.

— Я так и думал, — удовлетворенно сказал тот. — Тебе не зря понадобились именно эти записи Леггера, верно? Я чувствую: у тебя все получится.

— Конечно, получится, — спокойно сказал Сигмон, не обращая внимания на Рона, снова пихнувшего его в бок. — Все устроится как нельзя лучше.

— Превосходно! — обрадовался библиотекарь. — Я рад, что нам удалось понять друг друга. Я дам тебе самую подробную карту…

Сигмон вздохнул и быстро шагнул вперед. Левой рукой он схватил Мерриота за горящие пальцы и сломал их, как сухие ветки. Пламя, попавшее в кулак Сигмона, потухло. Библиотекарь завопил, но тан другой рукой ухватил его за горло, приподнял и повалил спиной на стол, так и не отпустив сломанных пальцев.

— Знаешь, — спокойно сказал Сигмон, нависая над хрипящим стариком. — У меня сейчас нет свободного времени. Я съезжу в Фирон как-нибудь в другой раз, ладно?

Старик захрипел еще сильней, задергался и попытался сложить пальцы левой руки в замысловатый знак. Сигмон крепче сжал его горло. Глаза библиотекаря подернулись серой поволокой, закатились, и его рука бессильно упала на столешницу.

— Наверно, — спокойно продолжил тан, — сто ривастанских золотых тебя устроят. Верно? Я так и думал. Рон, забирай бумаги.

— Уже, — отозвался алхимик. — Уже забрал. Но что теперь? Ты же не собираешься…

Сигмон чуть приподнял библиотекаря и стукнул его головой об стол. Потом еще раз. И только потом отпустил бесчувственное тело.

— Сигмон!

— Не волнуйся, — бросил тан, доставая кошель. — Он очнется. Эти старички гораздо крепче, чем кажутся на первый взгляд.

Он взвесил кошель на руке и аккуратно положил его на грудь библиотекаря, распростертого на столе. Потом обернулся к другу.

— Уходим, — бросил он. — Тут больше нечего делать.

В полном молчании они спустились по лестнице, прошли коридор и вышли из дома. Никто не попытался их задержать, никто не попытался поднять тревогу. В доме было пусто: Мерриот предпочитал жить один и даже не держал слуг.

— Знаешь, — сказал алхимик, закрывая за собой калитку. — А я ведь думал провернуть с ним еще пару дел. Теперь он вряд ли согласится.

Сигмон пожал плечами.

— Не люблю магов, — бросил он.

— Я заметил, — отозвался алхимик. — Их вообще мало кто любит. И знаешь, что еще?

— Что?

— Мне нравится, как ты ведешь дела.

Сигмон снова пожал плечами, развернулся и зашагал в сторону Университета. Рон поправил сумку с записями Леггера и поспешил вслед за другом.

Казалось, что рассвет никогда не придет в Гаррен. Серое утро украло весь город, сунуло его в сизый карман сырой пелены и затаилось. Сигмону чудилось, что еще миг — и из туч повалит снег. Но бледные лучи осеннего солнца собрались с силами и разогнали туман, вернув город на прежнее место. Вскоре на улицах появились первые прохожие, а когда друзья добрались до «Жабы на вертеле», город окончательно проснулся. На площади перед таверной потихоньку собирались уличные торговцы. Они обменивались приветствиями, раскладывали маленькие столики и перебирали товар. Прибавилось и прохожих: в сторону Университета тянулся ручеек из заспанных горожан, и с каждой минутой он становился все полноводнее. В большинстве это были торговцы и наемные слуги, спешившие на работу, сами студиозы жили рядом с местом учебы.

— Вот видишь, — сказал Рон, когда они ступили на серую брусчатку площади, — все обошлось. Стражники нам так и не встретились, бумаги у тебя, и мы готовы покинуть город.

— Все равно, что-то здесь не так, — отозвался тан. — Мне немного не по себе. Где записки Леггера?

Алхимик похлопал по сумке, что висела у него на плече. Сигмон протянул руку, и Рон без возражений скинул ее с плеча, хотя в ней оставались и его веши.

— Вот что, — сказал тан, накидывая ремень на плечо. — Иди на конюшню и выводи лошадей. Жди меня у самого входа в таверну.

— А ты?

— Пойду рассчитаюсь с хозяином заведения. За комнату я уплатил на два дня вперед, но задолжал за еду.

— Сигмон! Плюнь на это дело! Пойдем сразу на конюшню, заберемся в седла и сбежим из города прямо сейчас.

— Нет. — Тан покачал головой. — Нужно расплатиться. Это долг.

— Перестань, ну что ты, в самом деле! Только что ограбил несчастного старика и беспокоишься о паре монет!

— Не такой уж он и несчастный, — отозвался тан. — К тому же я оставил ему сотню монет.

Он взглянул на друга, в его светлые эльфийские глаза, и увидел в них лишь обиду и непонимание.

— Там, — сказал он тихо, — в номере, лежит кошель с полусотней золотых. Я не взял их с собой. Только сотню и ту мелочь, что была под рукой.

— Проклятье! Я, пожалуй, погорячился, когда сказал, что ты набрался ума.

— Иди! — Сигмон подтолкнул алхимика в спину. — Давай, выводи скакунов. Я быстро.

Рон вздохнул и поплелся за угол — вход на конюшню располагался с другой стороны здания. Хозяин заведения поступил разумно, не разрешив испортить фасад таверны видом конюшни. В таком дорогом месте постояльцы, подходящие к крыльцу, не должны рисковать выпачкать сапоги лошадиным дерьмом.

Сигмон посмотрел вслед другу и направился к входу в таверну. Он и в самом деле оставил кошелек в номере — на всякий случай. Могло случиться, что во время ночного происшествия он лишился бы всех денег. Такое часто бывает, если ходишь по ночному городу. Утром Сигмону это казалось весьма предусмотрительным, но теперь он корил себя за необдуманный поступок. Если бы не это, сейчас они могли бы уже мчаться прочь из Гаррена. Но оставлять деньги не хотелось. Он слишком хорошо помнил свое путешествие без гроша в кармане и до сих пор с содроганием мечтал забыть, как ограбил крестьянина. Тогда тан дал себе слово, что больше не будет заниматься разбоем. И был намерен его сдержать.

Утро коснулось и таверны. Столики, аккуратно расставленные слугами, пустовали: ночные гуляки уже разошлись, а дневные не успели проснуться. Лишь у самой стойки горбились трое постояльцев, поправлявших здоровье густым элем.

Не задерживаясь в зале, Сигмон прошел к лестнице, ведущей на второй этаж. Он собирался быстро забрать вещи из номера и сразу же уйти. Пес с ним — с долгом. Чувство опасности, казалось, собралось за спиной плотным комом: обернись — и увидишь его. Сигмон уже был готов пожертвовать и полусотней золотых оставшихся в номере. Он остановился у лестницы, в замешательстве оглянулся, размышляя, не сбежать ли прямо сейчас. А потом все же взялся за перила и посмотрел наверх.

Там, на площадке второго этажа, стоял широкоплечий человек, облаченный в полный доспех. Начищенный до блеска шлем с закрытым забралом в отблесках факелов казался окровавленным. Тан замер, ощутив, как ледяная дрожь пробежала меж лопаток, и в этот момент человек, закованный в железо, обернулся.

Шлем, медленно, но верно, как осадная башня, развернулся в сторону тана, и черные прорези взяли его на прицел. За ними плескалась тьма.

Сигмону показалось, на него обрушилось небо. В ушах запели трубы, заголосили герольды, и он на мгновение оглох от истошного воя зверя, почуявшего беду. Этот человек и был источником опасности, что не давала покоя тану. Это было то, что шло за ним по пятам все эти дни. Железный человек сочился смертельной угрозой, от которой не было спасения.

Человек вскинул руку, сверкающая перчатка взметнулась к потолку, шлем вздрогнул, разбрасывая свет факелов по стенам. И только тогда Сигмон очнулся. Развернувшись, он бросился прочь.

Он бежал к выходу, бежал изо всех сил, перепрыгивая через столы, роняя стулья, а в спину ему несся мерный гул. У самых дверей он сообразил, что это просто топот: по лестнице сбегали несколько человек. Но Сигмон не стал оборачиваться. Он проломился сквозь двери, разнес их вдребезги и вывалился на улицу в облаке щепок.

— Рон! — закричал он, едва не ослепнув от лучей солнца, ударивших в глаза. — Рон!

— Сигмон!

Тан повернулся и бросился на голос алхимика. Глаза привыкли к солнцу, и он увидел, что Рон стоит на углу площади, держа лошадей под уздцы. Сигмон возблагодарил всех вспомнившихся ему богов за то, что лошади были оседланы еще утром, до визита к библиотекарю.

Увидев бегущего друга, алхимик переменился в лице. Сначала он ухватился за нож, висящий на поясе. Но потом, заметив преследователей тана, Рон одним прыжком взлетел в седло пегой кобылки. Сигмон, не останавливаясь, с разбега запрыгнул на круп Ворона, проскочил вперед и тяжело плюхнулся в седло. Вороной жеребец заржал, заплясал и встал на дыбы. Сигмон перехватил поводья, заставил Ворона опуститься и лишь потом обернулся.

Из разбитых дверей «Жабы на вертеле» выбегали люди с обнаженными мечами. Те самые, от которых они с Роном так удачно прятались утром. Два, три, пять… Когда на крыльце показалась закованная в доспехи фигура, алхимик очнулся.

— Наемники! — завопил он. — Бежим!

Жеребец и кобылка тронулись одновременно. Они взяли с места в галоп и, подчиняясь твердой руке хозяев, вклинились в поток горожан, идущих по главной улице на площадь. Люди прыснули в стороны, освобождая место коням. Ворон опрокинул грудью двух лавочников, замешкался, но потом, получив удар каблуками от хозяина, резво прыгнул вперед. Горожане расступались, осыпая беглецов проклятиями, и всадники ураганом промчались по улице.

Идущие навстречу благоразумно жались к стенам. Те, кто не успел, бросались на землю, роняя пожитки и проклиная всадников. Ворон и Звездочка просто перескакивали их, не сбавляя шага. Тан успел подумать, что все обошлось, но впереди показалась толпа лавочников, тащивших за собой тележки с товаром. В последний миг перед столкновением всадникам удалось свернуть на боковую улочку и с разгона промчаться по ней аж до половины. А потом удача оставила их.

Их встретил ряд копейщиков. Острия сияли, как маленькие солнца, и все они до единого были направлены на всадников. Острые, блестящие, готовые принять на себя тяжесть живой плоти.

Натянулись поводья, кони взвились на дыбы, и отчаянно вскрикнул Рон, чудом удержавшийся в седле. Но они успели: остановились точно перед смертоносным частоколом.

Десять человек из городской стражи, вооруженных короткими копями, сделали шаг вперед, тесня коней подальше от командира. Тот с обнаженным мечом в руке, вскинул голову, и тан закусил губу, это оказался Горак — тот самый южанин, от которого он едва спасся ночью.

— Стоять! — крикнул лейтенант, и его раскосые глаза сузились, как у рассерженного кота, — он узнал беглеца.

— Горак! — крикнул тан. — Пропусти нас! Прошу тебя!

— Слезайте, — велел стражник. — Быстро!

— Прошу тебя, — повторил тан. — За нами гонятся наемные убийцы.

— А мы вас защитим, — отозвался Горак и ухмыльнулся. — Немедленно спешиться! Иначе вас снимут копья!

Сигмон в отчаянье ухватился за рукоять меча, готовясь прорываться с боем, но в этот миг сзади раздались первые крики.

Стражники слаженно отшатнулись назад, ощетинились копьями, готовясь отразить атаку.

— Что за… — сказал Горак, заглядывая за спину тану.

Сигмон обернулся.

Из- за угла вылетело тело и влажно плюхнулось на камни, заливая кровью мостовую. Снова закричали, теперь хором — испуганно, отчаянно, готовясь умирать. Из-за угла вывалилось еще одно тело. Вернее, его верхняя половина. Раздался визг, оборвавшийся на верхней ноте, и по камням прокатилась отрубленная голова.

— Шаг вперед! — крикнул очнувшийся Горак.

Копейщики ловко проскользнули мимо всадников и снова сомкнули строй, ощетинились копьями. Сигмон и алхимик очутились за их спинами, надежно прикрытые живым щитом.

Сигмон так и смотрел на угол, чувствуя, как волосы становятся дыбом. Каждым волоском он ощущал опасность, чуял смертный ужас и боль. Он знал, кто там — за углом.

Сразу трое горожан выскочили на перекресток и отчаянно вопя, бросились прочь. Появился четвертый, сделал пару неверных шагов и упал, задергался в предсмертных судорогах. Следом, чеканя шаг, вышел человек, закованный в железо. В руке он держал короткий меч, темный от крови, а доспехи казались забрызганными черной тушью. Но тан знал, что это не тушь.

Увидев строй копейщиков, воин остановился и вскинул руку. Тотчас из-за угла показались наемники и окружили предводителя. Мрачные крепкие детины в кожаных доспехах, с длинными мечами, забрызганные кровью, с перекошенными от злобы лицами, они казались воплощением зла. Их было не меньше, чем стражников. И они не собирались отступать.

Человек в доспехе поднял руку, указывая на строй, и наемники бросились вперед — молча и деловито, как волки на добычу.

— Вперед! — завопил Горак, оказавшийся рядом с Сигмоном. — В атаку!

Наемники набросились на стражников, отбивая копья мечами, и строй копейщиков смешался Кто-то из них закричал, кто-то упал, зажимая руками живот, и сражение превратилось в свалку. Воин в доспехе поднял меч над головой и медленно двинулся вперед. Он шел сквозь схватку, шел к оцепеневшему от страха Сигмону, а тот не мог отвести глаз от блестящего шлема.

— Бежим! — взвизгнул Рон и вцепился в руку тана. — Сигмон!

Тан вздрогнул, очнулся от наваждения и увидел, что навстречу воину пробивается Горак, размахивая мечом, как косой.

— Сигмон!

Тан замотал головой, ударил Ворона каблуками. Тот рванул с места, словно только и ждал этой команды. Звездочка, подгоняемая алхимиком, мчалась следом, высекая из булыжников фонтаны искр. — Никто! — донеслось из-за спины. — Никто не смеет нарушать порядок в этом городе! Ни человек, ни вампир, ни… Крик оборвался, но тан даже не подумал обернуться. Он летел на черном жеребце прочь из города, прочь от человека в доспехах, и никакая сила не могла его задержать. Он холодел от ужаса, предчувствуя, что все его усилия напрасны. Он знал, что все повторится, что смертоносный блеск доспехов еще догонит его, и потому терзал каблуками бока Ворона в тщетной попытке сбежать от неизбежного. Звездочка мчалась следом, неся на себе алхимика. Рон не чувствовал ничего особенного, просто в очередной раз спасал свою жизнь. Даже не боялся. Привык.

Но, когда город остался за спиной, он испытал громадное облегчение. Ему стало легче настолько, что он прокричал на ходу:

— Сигмон! Надеюсь, ты успел забрать золото? В ответ он получил только проклятие и догадался, что его надежды не оправдались. Он пожал плечами и решил удовлетвориться тем, что в очередной раз спасся от неминуемой гибели. Этого, по мнению алхимика, было вполне достаточно для счастья.

ГЛАВА 6

БАРОН И ДРАКОН

Деревья на вершине холма росли не так густо, как у подножия. Конечно, это по-прежнему тот самый южный лес, исходящий душистыми ароматами смол и спелых трав, но тут, наверху, оставалось место и для ветерка. Ветерка, трепавшего бумаги, вырывавшего их из рук.

— Вот дрянь! — в сердцах бросил Сигмон, подхватывая пожелтевший лист пергамента. — Ничего не могу разобрать.

— Ты это повторяешь в десятый раз, — заметил Рон, перемешивая угли в костре длинной палкой. — Но делу это не помогает.

— Это помогает мне, — мрачно отозвался тан. — На душе становится легче, и уже не хочется кого-нибудь придушить.

— Не расстраивайся. Я тоже ничего не понимаю. Слова вроде знакомые, но все вместе…

— Вот именно — все вместе!

Расстроенный тан поднялся с поваленного ствола, с раздражением бросил листок на плащ, расстеленный на траве, и направился в чашу.

Рон подул на затухающие угли, подбросил в костер сухих веток и поднялся. Подойдя к плащу, опустился на колени и собрал листы в аккуратную стопку: он терпеть не мог разбросанных вещей. Тан, ставший в последнее время жутко раздражительным, уже не так заботился о трактате Леггера, как в начале пути. Тогда это было его сокровищем, над истертыми листами он трясся, как ювелир над огромным бриллиантом. Сигмон верил, что в бумагах заключается его спасение. Но едва стало ясно, что прочитать заметки мага не удастся, ла Тойя пришел в бешенство. И Рон его понимал.

Почти неделю они пробирались сквозь леса Тернии, стараясь держаться подальше от больших дорог. Они не знали, преследуют их наемники или нет, но рисковать не хотели. Сигмон не раз предлагал Рону уйти, но алхимик не соглашался: не хотел бросать друга и даже слышать ничего не желал о расставании.

Ехали вместе, стремя в стремя, плутая среди южных лесов. Они были не так густы, как северные, но от этого дорога не становилась легче. Труднее всего с конями: там, где пройдет пеший, конному дорога зачастую закрыта. Но скакунов не бросали — и самим ноги меньше бить, и в случае опасности удирать сподручней. Из-за этого приходилось выбирать тореные тропинки, шедшие вдоль больших дорог и ведущие от деревни к деревне, — в самую гущу леса. кони пробраться не могли. Жилье обходили стороной, раз только заглянули в деревню, запасли еды и сразу ушли, не дожидаясь темноты. Ночевали в лесу и алхимику, и тану было не привыкать к дорожным неудобствам. Больше пугала возможная погоня. Ни алхимик, ни Сигмон больше не хотели встречаться с отрядом головорезов. И с человеком, закованным в железо.

Вот и сегодня, одолев за день огромную долину, Друзья решили заночевать на вершине одного из холмов. Как всегда, алхимику пришлось заняться костром и едой, а Сигмон взялся за пергаменты. Так повелось с самого начала: с первых дней пути тан проводил все свободное время за чтением трактата, а Рон кашеварил. Алхимик не возражал, предоставив тану возможность самому разобраться в том, что написал Леггер о драконьей шкуре.

И Сигмон пытался. Изо всех сил. Да только ничего у него не вышло: трактат был составлен для тех, кто понимал толк в магии. Часть записей и вовсе шла на древнеэльфийском наречии Фаэллэ, бывшем в ходу у магов еще до Войны Рас. А те части, что писались на северном и гернийском, были малопонятны и Сигмону, и Рону. Обилие магических терминов, непонятных расчетов, ссылок на якобы известные факты создавало впечатление, что текст либо зашифрован, либо писан душевнобольным.

Вскоре ла Тойя пал духом: решил, что это не трактат Леггера, а подделка. Но алхимик его успокоил: ему доводилось читывать записи магов, и он готов был дать голову на отсечение, что трактат подлинный и речь в нем идет об исследовании драконьей шкуры. Вот только написано это магом и для магов, а непосвященные все одно ничего не поймут.

В последние дни Сигмон сделался невыносим: ворчал, огрызался и сквернословил по любому поводу. Он держал в руках ключ к спасению, но не мог им воспользоваться, и это приводило его в бешенство. То, что они ехали в неизвестность, непонятно куда и зачем, тоже не прибавляло бодрости. Никакого плана действий у друзей не было: просто удирали от погони — вот и все.

Порой Сигмон заговаривал о том, что неплохо бы вернуться в Ривастан, но и ему самому и Рону было понятно, что это дурная затея. До границы недалеко, но даже если бы они смогли миновать посты, то дальше им податься некуда. Один раз тан сказал, что хотел бы вернуться домой, в родное имение, но быстро скис. Там его все знали, и сохранить в тайне уродство он бы не смог. А огласка — верная дорога в лаборатории магов. Да и странные наемники, напавшие на них в Гаррене, судя по внешнему виду, пришли именно из Ривастана. Рон опасался, что Сигмона на родине давно ищут, да и сам тан подозревал нечто подобное. Путь домой оказался закрыт, и это раздражало Сигмона еще больше. Он не знал, что делать, и это его угнетало.

У алхимика, напротив, план действий уже созрел. Но пока он не решался поделиться с другом: в плане присутствовал маг, а к ним тан питал искреннюю ненависть. Рон знал, почему, и мог только сочувствовать приятелю. А тот все чаще уходил в лес один и вымешал злобу на первом попавшемся дереве…

— Сигмон! — крикнул Рон, сообразив, что не слышит привычного стука меча. — Эй, ты где?

В ответ раздалось приглушенное ругательство, и на поляну из кустов вывалился тан. Выдрал из растрепанной шевелюры сухой лист и подтянул штаны.

Рон хмыкнул, и растянулся на плаще. Сигмон подошел к костру, сел на землю и уставился на угли. Вечер, как и все предыдущие, был сер и безрадостен. Ужин из пары черствых лепешек и куска засохшего сыра уже давно съеден, кони без всякого удовольствия жуют лесную траву на краю прогалины. Оставалось только лечь спать, но чувство голода гнало сон.

— Возьми третий лист, — глухо сказал Сигмон, не поднимая головы.

— А?

— Возьми третий лист трактата!

Алхимик пожал плечами, взял листы, аккуратно разложил их на плаще и выбрал тот, что был помечен жирной тройкой.

— Читай, — велел тан. — Вслух! Прямо сверху.

— Текущее постоянство поля статики, — прочитал Рон, — напряжением в четверть полного от восьмого уровня, преобразованное и разложенное по Ле-норману, является неоспоримым доказательством тремора внутреннего противофазиса, что позволяет сделать вывод о необратимости воздействия совмещенного внутреннего баланса и сил пятого дома триоли.

— Ты понял? — спросил тан.

— Да, — отозвался Рон, — конечно.

— Расскажи в таком случае мне. Пожалуйста.

— Это необратимо.

— Что необратимо, что?

— А пес его знает! Послушай, мы сделали все, что могли. Этот трактат нам не по зубам. Ни ты, ни я не кончали магических школ. Это пустая трата времени. Мы можем хоть наизусть его вызубрить, но толку не будет.

Тан мрачно глянул на друга, откинулся на спину и растянулся на траве рядом с костром. Отвечать ему не хотелось. Рон был прав: тан знал это, и настроение от этого не улучшалось.

Алхимик подошел к другу и присел рядом. Оперся локтями о колени, сорвал травинку и прикусил ее. Задумчиво пожевал, выплюнул. Сигмон молчал.

— Послушай, — сказал Рон. — Есть у меня одна идея. Может, она тебе не понравится, но другой у меня нет.

Тан не ответил. Он смотрел в темнеющее небо и, казалось, даже не слышал, что к нему обращаются. Но Рон знал, что его слушают, и внимательно. За время пути он хорошо изучил привычки друга и знал, что его придется уговаривать — долго и упорно, как всякого упрямца, знающего, что не прав, но не желающего в этом признаваться.

— Вот что, — сказал алхимик. — Ясно, что нам трактат не одолеть. Разобраться в записях мага может только другой маг. Настоящий, прошедший обучение в какой-нибудь из школ. Не ведьма, не деревенский травник, а маг. Верно?

Сигмон с неохотой кивнул.

— Значит, нам нужно найти мага, который со-f гласится нам помочь, — развил идею Рон.

— Маг!

— Подожди! Я понимаю, добра ты от них не ждешь, и, надо заметить, совершенно справедливо.

Но у нас нет другого выхода.

Немного помолчав, тан недовольно бросил:

— Нет у нас знаний. Но нет и мага.

— Маг есть! — довольно воскликнул Рон. — Есть у меня знакомый маг. Он нам поможет и при этом не будет задавать лишних вопросов. Ручаюсь.

— Кто таков? — поинтересовался тан, приподнимаясь на локте.

— Мериод. Ему лет полтораста, если не больше, — старикан сам не помнит, когда родился. Но он самый настоящий маг, окончивший пару школ и прошедший через десяток городских коллегий. В конце концов он утомился и нашел себе тихое местечко, подальше от козней коллег и глупых учеников. Думаю, он без труда разберется в трактате.

— Интересно, — бросил тан. — И где это тихое местечко?

— Неделя пути на юг.

— Выходит, это в землях баронов?

— Верно. Он живет в замке Нотхейм. Это маленькое захудалое баронство рядом с горами. Тишайшее место, настоящая деревня. Мериод помогает барону, чем может, а тот надувается от гордости, что у него есть настоящий маг, и кормит старичка как на убой.

— И откуда ты его знаешь?

— Бродил в тех местах, лечил деревенских мужиков. Потом забрел в замок, остался ночевать. Там и познакомился с магом. И с бароном. Хороший человек, широчайшей души, точно такой, какими бароны бывают в сказках. У него есть маленькая дочка, но жена давно умерла. Нотхейм долго горевал и жениться второй раз не собирается. Зато в замке много симпатичных служаночек. Даже больше чем надо. Мне удалось помочь ему в одном личном деле, ну ты понимаешь? Мериод в этом случае оказался бессилен: тут его наука давала слабину, она такими глупостями не занимается. А мои дисцилляты очень даже помогли. В общем, расстались мы лучшими друзьями. И с бароном, и с магом.

— А маг-то, — улыбаясь, спросил тан, — маг-то на тебя не озлился?

— Ничуть. Мы с ним отлично посидели вечером за бутылочкой старого гернийского вина. Я рассказал ему рецепт настойки для барона, он полечился со мной очень интересным вариантом заговора ожогов. В общем, славно поговорили.

— Ты кого угодно уболтаешь, — отметил тан, поднимаясь на ноги. — Язык у тебя без костей. Он тебя однажды и погубит.

— Ничего подобного, — ухмыльнулся Рон. — Мой язык выручал меня сотню раз… Эй, ты куда?

— Собираться. Давай, заканчивай болтовню и седлай коней. Едем к барону.

— Ночью? Ни за что!

— Давай, Рон, поднимайся. У нас мало времени.

— И не подумаю, — обиженно бросил алхимик. — Ты что! Ночью, по лесу… Какая муха тебя укусила? То с места не стронешь, а то как жеребец за кобылицей!

Тан сжал зубы, глубоко вздохнул, а потом опустился на колени рядом с Роном, не собиравшимся вставать, и расстегнул ворот рубахи.

— Смотри. На шею.

Алхимик привстал и увидел серую полосу чешуи, что подбиралась к горлу тана. Она чуть не доходила до кадыка — пальца на два, не больше. Со стороны казалось, что из-под рубашки выползает змея и обвивает шею.

— Когда я выходил из Дарелена, этого еще не было, — глухо проговорил Сигмон. — Она растет, Рон. И быстро. Если я буду медлить, то превращусь в чешуйчатую тварь, точно такую, что исследовал Леггер. Мне этого очень не хочется. Понимаешь? Очень.

— Извини, — тихо сказал Рон, и ухмылка исчезла с губ. — Извини, Сигмон. Я не хотел.

— Пустое, — отозвался тан, застегивая ворот. — Не надо извиняться. Надеюсь, твой знакомый маг сумеет разобраться в трактате.

— Ага, — растерянно согласился алхимик. Спохватившись, он вскочил на ноги и бросился затаптывать костер.

— Я сейчас, — бормотал он. — Сейчас. Потушу огонь, быстренько оседлаю наших тварей. Сигги, ты собирайся, сейчас поедем. Тут напрямик, наверно, еще быстрее получится.

Тан молча поднялся, отряхнул колени и направился к поваленному дереву — туда, где лежали нехитрые пожитки: его мешок, сумка Рона да изодранный плащ. Он не сказал другу самого главного, но ему и необязательно знать все, пусть думает, что дело только в шкуре. Она — не самая большая беда. Сам он больше боялся иного. За последний месяц тан стал еще сильнее. Стал лучше видеть и слышать. А еще ему очень хотелось мяса. Сырого мяса с кровью. Все чаше он злился без причины, испытывал пустую ненависть ко всему окружающему миру. И тогда изнутри выглядывал зверь, живший в нем. Зверь, готовый наброситься на любого, кто окажется рядом. Зверь, способный убивать просто из злобы — не важно кого и за что. Зверь, жаждавший крови. И Сигмону становилось все труднее усмирять это чудовище, чью шкуру он носил на теле. Пока тан справлялся, но тварь, сидящая в нем, росла и крепла с каждым днем. Он чувствовал это, но ничего не мог поделать. И только этого он боялся по-настоящему — до дрожащих коленок, до слез, до воя на луну…

— Эй, Сигги! Что задумался? Бери сумки, иди сюда. Мы готовы и ждем только тебя!

От крика тан очнулся и обнаружил, что сидит на поваленном дереве и растерянно вертит в руках записи Леггера. Он закусил губу, сунул растрепанную пачку листов в сумку Рона и поднялся.

— Ну что, по седлам? — спросил Рон, когда Сигмон подошел ближе.

— Знаешь, — сказал тан. — Еще раз назовешь меня Сигги, я тебе язык точно укорочу. Немного. Чтобы лишнего не болтал.

— Любезный тан, — проникновенно отозвался алхимик. — Я готов пожертвовать аж всем языком, если это тебе поможет. Честное слово. Но порой ты становишься таким занудой, что смотреть на тебя тошно.

Тан тяжело вздохнул. Нет, он не сомневался — Рон и правда отдал бы свой язык в обмен на исцеление друга. Но иногда Сигмону казалось, что еще немного, и он без всякого проклятия сойдет с ума. От болтовни алхимика.

— Ладно, — бросил тан и хлопнул Рона по плечу. — Болтай, пока можешь. Но помни, если Мериод затребует твой язык…

— То я его уболтаю, — перебил алхимик и довольно ухмыльнулся.

— Марш в седло, — велел тан. — У нас впереди трудная ночь.

* * *

Замок оказался небольшим, но основательным, без излишней вычурности, присущей новоделкам. Он больше походил на древнюю крепость, чем на дворцы знати. Всего четыре башни, соединенные стенами, а в середине — каменная громада дома с донжоном, больше напоминающего барак. Выглядело это неказисто, просто и надежно — иного от баронов ждать и не стоило.

Рва не было — широкая и утоптанная дорога вела сквозь деревню, раскинувшуюся у стен замка, прямо к огромным воротам. Вдоль дороги теснились дома крестьян и мастеровых. Вдалеке, на склоне речки, виднелись капустные поля, спускавшиеся к самой воде. Все говорило о том, что это не укрепление. Это — дом.

В округе пахло свежим хлебом, ухой, смолой и, конечно, навозом. Деревенька окружила замок со всех сторон, взяла в осаду и, казалось, собиралась пойти на штурм. Судя по мастерским, красильне, огородам и прочему хозяйству, осада вышла успешной. Тану почудилось, что скоро каменные стены сдадутся. На них вывесят сушиться белье, во дворе поставят коптильню, донжон набьют доверху сеном и мочеными яблоками, а пики и щиты пустят на заборы.

Все говорило о том, что барон забросил военные дела и перестал следить за замком. Тот, бывший когда-то крепостью, постепенно превращался в склад. Сигмон собрался отпустить шуточку насчет местного хозяина, но, припомнив, что бросил свое имение на произвол судьбы, только звучно откашлялся. Алхимик мрачно глянул на спутника, но ничего не сказал.

Сквозь деревеньку они проскакали галопом, оставив за собой клубы пыли, повисшие в горячем воздухе сизыми облаками. Никто на всадников внимания не обратил — крестьяне занимались делами, и, казалось, плевать хотели на незнакомцев. Лишь одна из собак лениво забрехала вслед гостям.

Ворота замка были гостеприимно распахнуты. Их никто не охранял, хотя огромные створки, раскрытые настежь, успели врасти в землю и изрядно потрескаться. Похоже, они стояли открытыми уже не один десяток лет. И, судя по всему, никто не собирался их закрывать.

Миновав ворота, Сигмон понял, что замок все-таки пал: огромный внутренний двор оказался заставлен телегами и копнами сена. У самых ворот примостилась небольшая кузня и два бородатых мужика, тихо бранясь, подковывали гнедую лошадь. Сигмону открылся вид на настоящую сельскую идиллию: около телег, нагруженных капустой, суетятся крестьяне, по камням разбросаны снопы соломы, меж ними бродят свиньи, а из-за большого крыльца с каменными ступенями выглядывает жирный гусак.

— Дома ли барон? — вслух усомнился Сигмон.

— Наверняка, — отозвался Рон. — Это вполне в его духе — превратить замок в скотный двор. Любит он хозяйство и с мужиками не гнушается посидеть. А то и сам выйдет в поле на сев.

— В самом деле? — удивился Сигмон. — Странно, что ему удалось отвоевать этот клочок земли у соседей.

— Землю отвоевал еще его отец — Таунт. Хиддеру Нотхейму оставалось только сохранить ее. И это ему удалось. В молодости у него была неплохая дружина, а сам барон был крепок и охоч до драки. По чести сказать, сохранить баронство оказалось нетрудно: мало кто из соседей зарился на этот клочок земли. Здесь горы, речка, лес, немного земли и — ничего больше. Ни выхода к морю, ни шахт, ни корабельного леса, а дружина крепкая. Овчинка не стоила выделки.

— А что теперь? Охотников не появилось?

— Теперь у Хиддера есть маг. Старикан на вид безобидный, но старой закалки. Такие в одиночку раньше армии разгоняли. Приложить огоньком может крепко, а то и чуму наслать на резвого соседа.

— Безобидный? — переспросил Сигмон и нахмурился.

Алхимик, собиравшийся поведать другу о том, какая у мага коллекция магического инструментария, заперхал и умолк.

Спугнув гусака, друзья спешились у каменного крыльца. Откуда-то сбоку вывернулся мужичок с взъерошенной рыжей бородой и принял поводья. Окинув гостей пытливым взглядом и задержавшись на мече Сигмона, он изобразил щербатым ртом вежливую улыбку.

— Здравы будьте, гости дорогие. С чем пожаловали?

— К барону Нотхейму с дружеским визитом, — отозвался Рон.

— Никак господин лекарь пожаловали? — осведомился мужик, щурясь на алхимика. — Вас и не узнать…

Рон смешался, коснулся макушки, заросшей коротким ершиком золотистых волос, и открыл рот, чтобы осадить наглеца, но тут вмешался тан, решив, что негоже начинать знакомство со ссоры.

— Пойди доложи барону, — велел он, — что его хотят видеть тан Сигмон ла Тойя и лекарь Ронэлорэн.

— Сей момент, — вежливо отозвался мужик итут же гаркнул во все горло: — Престан! Отведи гостей к барону. Престан, в бок твою!

Дубовые двери приоткрылись, и на крыльцо выскользнул мальчишка лет двенадцати. Верткий, тощий, как одичавший кот, отчаянно рыжий, он донельзя напоминал мужика, державшего поводья. Тан ни на секунду не усомнился, что это отец и сын.

— Прошу за мной, — сказал Престан, отвешивая гостям неуклюжий поклон. — Барон вас ждет.

— Как же ждет, — насмешливо бросил Рон. — Когда ему еще не доложили о нашем визите?

— Да мы вас издалече приметили, — отозвался мальчонка и шмыгнул конопатым носом. — Вот барон и ждет. Куда ж вы, кроме как к нему, денетесь.

Рон расхохотался, а Сигмон с улыбкой сказал:

— Тогда не стоит заставлять его ждать. Веди.

Мальчишка с трудом распахнул одну из огромных створок, ведущих в донжон, согнулся в поклоне, как заправский дворецкий, и выпалил единым духом заученную фразу:

— Извольте войти, господа. Барон Нотхейм ожидает вас.

Поднимаясь по каменным ступеням, тан подумал, что Престан в замке не пропадет и вряд ли когда-нибудь встанет за плуг.

Хозяин замка принял их в огромной зале, служившей гостиной. Стены были увешаны оружием и доспехами, над камином красовался фамильный герб, а высокие стрельчатые окна были забраны цветной мозаикой. Длинный стол, тянувшийся от стены к стене, был богато уставлен снедью, исходящей манящими ароматами печеного хлеба, тушеного мяса и пряностей. Гостей, судя по накрытому столу, приметили едва ли не полдня назад.

Выглядел зал достойно, с него вполне можно писать картину — одну из тех, что Сигмон видел в детстве. Вот только тан не верил этому благолепию — в зал гостей вели пыльными и сырыми коридорами, на стенах которых красовались пятна плесени, а углы были прочно оккупированы воинством пауков. Замок напоминал Сигмону дом Фаомара, и это заставляло сердце биться чуть быстрее. Чувство было не из приятных. И воспоминания — тоже. В доме не было женской руки, руки хозяйки, что не потерпела бы ни плесени, ни пауков. Служаночки, видно, годились только для расхода чудесных зелий Рона.

Барон замку соответствовал. Огромный мужчина лет пятидесяти, с широкими плечами, седой как лунь, он казался продолжением башен замка. Черная нечесаная борода, в которую вплелись нити благородной седины, свисала по широкой груди, напоминавшей винную бочку. Барону подошел бы в качестве одежды полный доспех, но одет он был в простецкую рубаху с закатанными по локоть рукавами. Чувствовалось, что Нотхейм стал домоседом и отвык от гостей. Глаженые, но кое-где побитые молью штаны, кожаный ремешок с отгрызенным концом — все это свидетельствовало о том, что барон окончательно махнул на себя рукой.

— Гости дорогие, — пророкотал Хиддер, едва Друзья переступили порог. — Прошу вас, прошу! Извольте разделить со мной скромную трапезу. Весьма и весьма польщен вашим визитом. Бесконечно вас видеть рад.

Сигмон представился, и они с бароном обменялись церемонными поклонами. Рона же барон фамильярно сжал в объятиях, поинтересовался здоровьем, после чего велел гостям садиться за стол. Оголодавшие гости и не подумали отказаться. Даже из вежливости. Чем польстили барону, готовому к кокетливым отговоркам, принятым в благородной беседе.

Хиддер Нотхейм был шумен и огромен. Казалось, он один заполнял собой весь зал. Тана он не разочаровал — именно так Сигмон и представлял себе баронов.

Едва усевшись на прочный дубовый стул, больше напоминавший трон, барон собственноручно разлил пряно пахнущее вино по огромным серебряным кубкам.

— Добро пожаловать в Нотхейм, — провозгласил он, поднимая кубок. — Рад снова видеть тебя, Рон. И вас, тан, тоже видеть рад. Позвольте поднять мне этот кубок за ваше здоровье.

— Барон, — сказал Рон, — а как же Мериод? Разве он не присоединится к нам?

Седые брови Хиддера опустились и нависли над утиным носом клочьями пакли. Его плечи поникли, и сам он весь осунулся, словно враз похудел.

— Мериод покинул нас, — тихо сказал он. — Полгода назад он уснул и не проснулся. Костлявая старуха приходит даже к магам.

Сигмон побледнел и вцепился в край стола. Пальцы свело судорогой, и он едва удержался от разочарованного стона. Маг мертв! Они напрасно явились сюда, к барону. Потратили драгоценную неделю на бесполезное путешествие! Удар оказался так силен, что у тана даже закружилась голова.

— Приходит она к магам, — продолжал барон, — как к простым людям. И к нам когда-нибудь придет. Так что не стоит огорчаться. Давайте лучше выпьем за старину Мериода и его долголетие. Нам бы столько протянуть… Тан, что с вами?

— Ничего, — выдавил Сигмон. — Пустяки. Старые раны, знаете ли.

— Бывает, — буркнул барон. — У меня тоже порой как заноет бок, то лицо становится точно как у вас.

— Печальная весть, — перебил его Рон, стараясь отвлечь Хиддера от едва живого Сигмона. — А как маленькая Лорейн? С ней, надеюсь, все в порядке?

— О да, слава небесам! — рыкнул барон. — Кроха в порядке. Сейчас вертится перед зеркалом, выбирая наряд, достойный взора гостей. Думаю, прежде чем она его подберет, мы успеем отобедать.

Алхимик поднял кубок, и вино плеснуло через край.

— За Мериода, — провозгласил он. — За настоящего мага.

Барон с жадностью припал к краю кубка, больше напоминавшего бочонок. Сигмон глотнул вина и не почувствовал вкуса. Он вернул кубок на столешницу, его пальцы смяли серебряные стенки, но тан даже не заметил этого.

— Ну, — выдохнул барон, хлопнув по столу опустевшим кубком. — А теперь рассказывайте!

Рон бросил быстрый взгляд на Сигмона, что с потухшим взором нависал над полной тарелкой, вздохнул и начал рассказ. Барон, изголодавшийся по новостям из большого мира, жадно внимал алхимику, не забывая, впрочем, и прожаренный бараний бок. Ему было интересно все: и ссора графов Вильдора, и смена власти в Дарелене, и цены на хлеб в Гернии, и слухи об очередной фаворитке короля Ривастана. Он ел и слушал одинаково жадно. Похохатывая, восхищенно ухая, переспрашивая, при этом вгрызаясь в бараний бок, как дикий зверь, и запивая мясо кувшинами вина.

Сигмон ел молча, отрешившись от внешнего мира. Руки двигались сами по себе: выуживали двузубой вилкой куски мяса из огромного блюда и подносили ко рту. Сами по себе двигались челюсти, губы припадали к серебру кубка. Но в мыслях тан был далеко от замка барона. Все рушилось на глазах. Надежда на то, что удастся прочитать бумаги Леггера, рассыпалась хрустальной пылью и истаяла на камнях баронского двора, средь соломы и свинячего дерьма. Маг умер. Потрачено впустую почти две недели. Что делать теперь? Где найти мага, что прочитает бумаги, осмотрит самого Сигмона и при том не захочет посмотреть, что у него внутри? Где взять такого мага, что поможет человеку, который прячется под шкурой чудовища?

Перебирая идеи спасения, как горсть цветастых камешков, тан продолжал жевать, не слушая ни барона, ни Рона. Алхимик, прекрасно понимавший состояние друга, старался изо всех сил: он увлек Хиддера беседой и не давал тому обратиться ко второму гостю. Нотхейм и не пытался — разговор с лекарем вполне его устраивал. А в разговорах Рону не было равных.

Когда настала вторая перемена блюд, Сигмон пришел к выводу, что помочь ему может только путешествие в Волдер. Это королевство лежало к востоку от земель баронов, и до границы с ним было не слишком далеко. В Волдере, вечном сопернике Ривастана, его никто не будет искать. А местные маги, судя по рассказам, отличались жестокостью и жадностью. За деньги они готовы продать родную мать и уж наверняка бы согласились разобраться в записях гернийского мага. Но где взять денег? Все, что у него было, тан потратил на покупку бумаг Леггера, да еще и оставил полсотни золотых в гостинице, удирая от наемников. Можно вернуться в Дарелен. Риго наверняка уже вернулся в родной дом и стал достойным правителем. Он бы не отказал другу в деньгах. Да и Арли… Нет. Долго. Слишком долго. Баронские земли, Герния, Дарелен, потом обратно — это займет слишком много времени. К тому же это опасно, есть шанс снова наткнуться на банду наемников. Проклятье! Деньги придется заработать. Клинком. Наверное, в Волдере это несложно. А если вспомнить о звере… Да, Волдер.

Тем временем обед, вернее, по словам барона, легкий завтрак, подходил к. концу. Рон, осоловевший от еды и питья, отвечал односложно, часто забывал, о чем его спрашивал Хиддер, да и язык у него начинал заплетаться. Барон оставался свеж, словно только что встал с постели. Он лучился от радости, его седые вихры стояли дыбом, морщинистое лицо улыбалось, и выглядел он, как добрый дедушка из старых сказок. При том Хиддер веселился от души, радуясь любой новой истории, даже самой простецкой, навроде, кто у кого украл порося в деревне Мельд.

Но, в конце концов, он заметил, что гости устали, алхимик охрип, а тан витает в облаках. Тогда Нотхейм с заметным сожалением объявил, что завтрак окончен.

— Прошу простить меня за скудность угощения, — пророкотал он, обводя рукой огромный стол с едва тронутыми блюдами. — Что успели, как говорится. Но к ужину обещаю исправиться. Повара уже у печей и готовят нам настоящее угощение.

Алхимик, подавившись вином, сдавленно заперхал. Ужин не укладывался в его планы на вечер. Вернее, не собирался укладываться в набитый обедом живот. Сигмон же не обратил внимания на слова барона: он вяло ковырял вилкой в тушеной капусте и думал о том, сколько времени уйдет на дорогу до Волдера.

— Прошу вас в кабинет, — сказал Хиддер, поднимаясь из-за стола. — Там мы отдохнем после еды, и я угощу вас чудесной настойкой собственного приготовления. Мы, провинциалы, не чураемся, знаете ли, подобных вещей.

— Как ваша коллекция чучел, барон? — спросил алхимик. — Экспонатов прибавилось?

— О да! В этом году была чудесная охота. Кроме того, я обзавелся одним экземпляром — вершиной, так сказать, коллекции, но об этом после. Мне не терпится ею похвастаться, но вам следует немного перевести дух. Рон, ты не куришь, я знаю. Но, быть может, любезный тан не откажется выкурить со мной трубочку?

Рон бросил быстрый взгляд на Сигмона, опасаясь, как бы тот не пропустил приглашение Нотхейма мимо ушей, но тан, по счастью, уже пришел в себя.

— Благодарю, барон, — сказал он. — Но, увы, я тоже не курю. Мой батюшка был пристрастен к табаку. В молодости он водил дружбу с гномами, они-то и научили его курить. До конца жизни он так и не избавился от этой привычки, и, по словам лекаря, от нее и скончался. Мне же он с детства внушал, что табак — это яд, и потому я даже не пробовал курить.

— Отцовский наказ — дело святое, — согласился барон. — В наше время не часто добьешься от детей понимания и послушания. Но я, увы, пристрастился к гномьему зелью давно, так что надеюсь, вы простите мою слабость. С вашего разрешения, я все-таки выкурю трубочку. Очень, знаете ли, хорошо после еды. Способствует перевариванию пиши.

— Конечно, простим, барон, — сказал Рон, поднимаясь из-за стола и сверля друга недовольным взглядом. — Я уже видел вашу коллекцию, покажите теперь ее тану. Быть может, это отвлечет его от мыслей о ранениях.

— Отвлечет, — согласился Сигмон, окончательно решивший завтра же утром отправиться в Волдер. — Спасибо, барон.

— Прошу за мной, — пригласил Нотхейм. — И, пожалуйста, ничему не удивляйтесь!

— Я постараюсь.

Рон только вздохнул, догадываясь, что и в кабинете основной удар гостеприимства барона ему придется взять на себя.

Кабинет оказался огромным залом, едва ли не больше того, где они обедали. Правда, он находился в подвале, так что низкие потолки нависали над головой, давили на плечи и делали кабинет похожим на каземат. У входа стоял массивный стол красного дерева, около него — простой комод и книжный шкаф. Пара кресел — массивных, под стать столу, — завершала облик кабинета барона. А дальше начиналось то, чему тан не смог подобрать названия.

От стола в глубь зала уходила истертая до дыр ковровая дорожка, давным-давно потерявшая цвет. Все остальное место занимали чучела. Их было не меньше сотни, и каждой искусный таксидермист придал особую позу. Это напоминало зверинец — огромный зверинец и одновременно звериное кладбище. Здесь встречались и рыси, и лоси, и медведи, и кабаны, а где-то в середине белела шкура горного льва. Коллекция барона оказалась самой большой из тех, что доводилось видеть Сигмону. Такое разнообразие удивило его, но вовсе не обрадовало. Он никогда не любил охоту, считая ее пустой тратой времени. Как и его отец, он предпочитал лишний раз посидеть за книжкой, набраться ума, а не совершенствоваться в убиении невинных тварей. Зверей он жалел. И сейчас, глядя на ряды мертвых тел, на эту покойницкую, пахнущую кладбищем, он испытал чувство, близкое к омерзению. Барон сильно его разочаровал.

Нотхейм, ничуть не беспокоясь о чувствах гостей, продолжал болтать с алхимиком о разных пустяках. Не прерывая беседы, он подошел к столу и взял со специальной подставки длинную трубку из белой глины. Мундштук у нее оказался длиной в локоть, не меньше. Широкая чаша была искусно сделана в виде замковой башни — на ней проступал каждый кирпичик, по бокам расположились окони а, а над ними устроился герб Нотхейма. Барон, продолжая разговор, открыл склянку с притертой крышкой и ловко набил трубку табаком. Потом поджег от свечи длинную щепку и прикурил. Из трубки повалил сизый дым, и по комнате пополз запах паленого дегтя. Сигмон удивленно поднял брови и только из вежливости не заткнул нос.

— Табак с южных побережий, — пояснил Хиддер. — Настоящая драгоценность. Исключительно для гурманов.

Тан вежливо улыбнулся, а алхимик, нисколько не смущаясь, помахал ладонью перед носом, разгоняя амбре.

— Но прошу вас, — спохватился барон. — Пройдемте к экспонатам! После еды очень полезно немного пройтись пешком.

Алхимик подхватил барона под руку и увлек в глубину зала. Сигмон пошел следом, с жалостью всматриваясь в стеклянные глаза зверей. Нотхейм увлеченно рассказывал о том, где и как он добыл зверя, какого ему привезли, откуда. На ходу он курил, размахивал трубкой и все порывался обернуться к Сигмону. Рон, уловивший настроение друга, старался барона отвлечь. Вскоре, распаленный рассказами об охоте, Нотхейм позабыл про тана и сосредоточил внимание на алхимике. Тот охотно беседовал с хозяином замка, ахал в нужных местах, изображал искреннее восхищение и поражался величине коллекции. Про себя Рон думал, что, если один раз выдержал подобную экскурсию, значит, выдержит ее и во второй.

Сигмон медленно брел следом и размышлял о том, что Волдер — хороший шанс на спасение. Конечно, там очень опасно, но чужаков не любят везде. А он, куда ни пойди, всегда будет чужим. Но он опасный и сильный чужак и может постоять за себя. А Рон… Пожалуй, алхимика не стоило брать с собой. Конечно, его знакомства и бойкий язык могут помочь, но приключение обещало быть слишком опасным. Сигмон решил не рисковать жизнью друга. Рон и так сделал для него очень много, не стоило впутывать его еще в одну историю. Придя к такому выводу, Сигмон решил, что завтра утром уедет один. Бумаги Леггера у него в сумке, клинок тоже при нем. Денег он заработает сам, а Рон прекрасно проведет время в компании барона.

— Ла Тойя! — громом разнеслось по залу. — Где вы, любезный тан! Идите сюда, я покажу вам жемчужину коллекции!

Очнувшись от размышлений, Сигмон обнаружил, что отстал от Рона с Хидерром и заблудился среди чучел. Голос Нотхейма боевой трубой разносился по залу, звучал он откуда-то слева, и тан рискнул пойти прямо на зов. Пробираясь меж чучел, кое-где траченных молью и дурно пахнущих медицинскими препаратами, Сигмон думал о том, что наконец-то сомнительная экскурсия кончилась. Сейчас ему больше всего хотелось как следует помыться, отправиться спать и не открывать глаз до самого утра. А на рассвете, рано-рано, засветло, тихонько подняться и ускользнуть из замка, оставив Рона на попечение Хиддера. Алхимик никогда не узнает, куда убыл его друг. Не догадается. И не сможет отправиться следом. А потом… Если будет это потом, тан разыщет Рона и закатит пирушку на неделю, не меньше.

— Тан, где вы!

— Иду! — подал голос Сигмон, протискиваясь между двумя медведями и выбираясь на ковровую дорожку. — Я уже…

Дорожка упиралась в каменную стену зала. Голую стену, на которой висели скрещенные секиры и герб барона Нотхейма. А прямо под ним, у стены, стояло последнее чучело — та самая жемчужина коллекции.

Мощные чешуйчатые ноги попирали камни пола. Широкие плечи расправлены, кажется, еще миг — и зверь шагнет вперед. На чешуе длинных лап, лишь отдаленно похожих на человеческие руки, играют отблески факелов. Вытянутая голова повернута в сторону и разевает беззубую пасть, являя взорам черный змеиный язык. На вид это была ящерица, стоявшая на задних лапах и слишком похожая на человека. Слишком.

— Дракон! — пророкотал барон, скрестив руки на груди. — Самый настоящий. Ух, и учинил же он разгром в Гернии. Давно, правда. Но я ту историю помню, даже до нас добрались слухи о его бесчинствах. Самое настоящее чудовище, вы посмотрите на его когти!

Не слушая Хиддера, тан смотрел на зверя. Тот был даже такого же роста, как сам Сигмон. Правда, плечи у дракона оказались чуть шире. Но в остальном… Тан шумно сглотнул.

Зверь излучал силу и гнев. Даже сейчас он казался опасным. В стеклянных глазах плескался свет факелов, и чудилось, что зверь вот-вот оживет и кинется на любопытных людишек, пришедших посмотреть на его труп.

— Тан! Что с вами, тан?

Зачарованный необычно живым взглядом мертвого зверя, Сигмон покачнулся. Закружилась голова, в висках барабанила кровь. Он смотрел на зверя, как на отражение в зеркале. Как на картинку в колдовском озере, он смотрел на свое будущее, на свою судьбу и чувствовал, как стынет в жилах кровь. Леггер был прав: в этом звере не осталось ничего от человека. Это самый настоящий дракон. Чудовище. Именно таким и предстояло стать Сигмону. И точно так же занять почетное место в чьей-то коллекции чучел. А потом, много позже, чужими стекляшками, вставленными вместо глаз, смотреть в бессильной ярости на толпы любопытных, что явятся посмотреть на поверженного дракона.

— Сигмон! Сигмон!

В стеклянных глазах зверя горела ярость, и казалось, что это уже не отсвет факелов. Казалось, что это боль того, на кого надели чужую шкуру и превратили в чудовище. Тан резко втянул носом запах паленого дегтя, и от всего мира остались только эти глаза, пылающие болью и гневом.

Он пришел в себя только тогда, когда Хиддер и Рон усадили его в одно из массивных кресел. Руки и ноги тряслись, как после приступа лихорадки, кровь билась в виски. Чудилось, что еще немного — и хлынет потоком из носа, ушей, глаз… Мертвых глаз.

— Да что же такое? — с досадой шептал барон. — Неужели перепелиные яйца? Прибью, шельму. На чучело пущу…

— Тише, барон, повар тут ни при чем, — отозвался Рон. — Тан недавно перенес тяжелую болезнь, ему вредно волноваться.

— А выглядит крепким. Слабая пошла молодежь. Помню, я после ранения в голову три дня скакал верхом. Галопом! И кровь…

Тан сглотнул, и кровь отхлынула от головы. Шум в ушах исчез, и тану сделалось невообразимо стыдно за свою слабость. Он оттолкнул руку Рона и выпрямился в кресле.

— Слава небесам! — воскликнул барон. — Не желаете вина?

— Благодарю, — хрипло каркнул тан пересохшим горлом и принял открытую бутылку из лапы барона.

Рон присел на корточки рядом с креслом, встревоженно глядя снизу вверх на белое, как простыня, лицо друга. Он сразу догадался, в чем дело и что за чучело стояло у дальней стены. Он все прекрасно понимал. Но сделать ничего не мог.

— Барон, — сказал тан, отрываясь от бутылки. — Откуда у вас это чудовище? Сами добыли?

— Нет, — с явным сожалением признался Хиддер. — Конечно, каждому барону положено добыть дракона, но, увы, их не видели в этих краях полтыщи лет. Мне его подарили.

— Кто? Откройте секрет, я сохраню его в тайне, обещаю.

Рон взялся за кисть Сигмона, сжал запястье, словно проверяя пульс, но сжал до боли, призывая к молчанию. Тан вежливо, но решительно освободил руку.

— Все хорошо, Рон, — сказал тан и многозначительно глянул на друга. — Мне лучше. Намного лучше. Так кто подарил вам чучело, барон?

— Это было не чучело, — медленно произнес Хиддер, как бы прикидывая, стоит ли рассказывать гостю эту историю. — Просто шкура. Чучело — это я сам. Когда стало ясно…

— Так кто?

Барон закашлялся, отобрал у тана бутылку с вином и приложился к ней. Выпил до дна, вытер рот рукавом. Тан ждал ответа, не сводя глаз с Нотхейма. Тот чувствовал себя неловко и отводил глаза, не желая встречаться с гостем взглядом.

— Понимаете, тан, — сказал он. — На краю моих владений, у самых гор, есть замечательное мес течко. Маленькая долина с прекрасным озером. Одна беда — туда очень трудно попасть. Нужно взобраться по гладкой скале, пол-лиги, не меньше. Глухое место, честно говоря. Но очень хорошее убежище.

— И что же? — подбодрил его тан, видя, что барон умолк и крепко задумался.

— Да. Так вот. Оказывается, у меня там завелся поселенец. Я о нем и не слыхал, пока он не спустился с гор и не заявился ко мне в замок. Оказывается, он там жил лет десять, а я и не знал. Но после смерти Мериода он пришел ко мне и принес эту шкуру, как дар за то, что живет на моей земле.

— Это был маг? — быстро спросил Рон.

— Маг? Нет. Магов он боялся, потому и пришел только после смерти Мериода. Он ушел от мира, стал отшельником. Никого не хотел видеть. И от помощи отказался.

— Значит, шкуру вам подарил отшельник?

— Точно. Чтобы я разрешил ему и дальше жить в той долине. Надо сказать, я как раз планировал забраться туда и устроить летний домик. А он словно почуял и пожаловал в гости.

— И он до сих пор живет там, у озера?

— Да, — признался барон. — Мне, правда, очень неловко, что так вышло. Я бы ему разрешил остаться и просто так. Святой человек… Но, увидев шкуру… На меня такая жадность напала, прямо удержу нет. Так что обменялись мы. Он ушел обратно в долину, а я получил новое чучело. Но как хорош зверь, а? Ни у кого такого нет! Ко мне приезжали на него посмотреть и Боянел, и Казавов, и даже ленивей Иттер!

— А что отшельник делает в долине? — перебил Хиддера Рон.

— Да кто его знает? — пожал тот плечами. — Молится, наверно, какому-нибудь из богов. Или духам. Замаливает свои грехи. А может, и грехи всего мира. Что еще отшельнику делать?

— Скажите, барон, а как добраться до этой долины? Далеко ли до нее от вашего замка?

— Два дня верхом на восток, — не задумываясь, ответил Нотхейм.

— А подробнее?

— Сигмон! — воскликнул алхимик. — Тебе не следует…

— Оставь, Рон. Мне нужно увидеть отшельника.

— В самом деле, стоит ли? — засомневался Хиддер. — Вы, тан, еще слабы после болезни, а там по стене лезть — ого-го. Не всякому здоровому по силам.

— Я слаб духом, но телом здоров. Спасибо за заботу, барон, но мне крайне необходимо встретиться с тем человеком. Пусть он попробует помолиться за меня. Сейчас это будет лучшим лекарством для моей души.

— Понимаю, — одобрил Нотхейм. — Очень даже понимаю. Я, помню, в молодости, тоже чувствовал себя лучше, если кто из отшельников…

Рон ухватил Сигмона за руку и зашипел прямо в ухо:

— Сигги, ты спятил! Какие горы? Какой отшельник?

— Это мой последний шанс. Кто бы там ни сидел: отшельник, охотник, маг, — он знает о моей беде много больше, чем другие. А если не знает об этом, то сможет рассказать, где он взял шкуру.

— Сомнительная авантюра, — буркнул Рон. — Она может выйти нам боком.

— Мне, Рон. Только мне.

— Тебе?! Ах ты…

— Господа, — обиженно воззвал барон, видя, что гости его не слушают. — Может, перейдем в зал?

— Простите, барон, — сказал Сигмон. — Я отправляюсь прямо сейчас.

— Но вы еще вернетесь?

— Разумеется. Оставляю Рона в этом гостеприимном доме, чтобы вам не было скучно. Надеюсь, вы простите меня за столь невежливое бегство. Но мне дорога каждая минута.

— Идите, тан, — пророкотал барон и положил руку на плечо Сигмона. — Дорогу к долине вам покажет любой. Мы вас будем ждать тут. Но, когда вернетесь, я заставлю вас рассказать всю историю, от начала до конца, и на этот раз вы не отвертитесь.

— С удовольствием, барон, — отозвался тан и улыбнулся. — Всенепременно.

— Надеюсь, — сказал алхимик, — ты знаешь, что делаешь. Может, мне все-таки поехать с тобой?

— Не надо, Рон. Один я обернусь быстрее. Вы с бароном хорошо проведете время, а я быстро навещу отшельника. Всего пара дней… Что может случиться за два дня?

— Ты можешь потерять свою глупую голову, вот что, — отозвался алхимик. — А меня не будет рядом, чтобы пришить ее обратно.

— Тогда я вернусь и принесу ее с собой, в мешке, — улыбнулся Сигмон. — И ты вдоволь наиграешься с иглой и ниткой.

— Вот это разговор! — воскликнул барон. — Как в старые добрые времена. Помню, когда матушка провожала меня на первую войну, она прямо слово в слово…

— Простите, барон, — бросил Сигмон. — Мне пора. Счастливо оставаться.

- Удачного пути, любезный тан! — бросил барон. — Возвращайтесь поскорей! I Нисколько не смутившись, он обернулся к алхимику и продолжил:

— Повторила эти слова. Тогда же мне впервые достался удар по шлему, и, ощупывая шишку, я припомнил слова матушки и еще подумал тогда… Рон потянулся за бутылкой. Отвернувшись, он закатил глаза, едва слышно вздохнул и попросил небеса о том, чтобы Сигмон вернулся в замок до того, как барон заговорит гостя до смерти.

* * *

Вблизи скала выглядела не такой грозной, как издалека. Барон немного преувеличил, назвав ее стеной. Но — совсем немного. Скала возвышалась над лесом, словно стол, поставленный набок, или как зеркало великана. Казалось, тот великан взмахом меча отхватил от горы огромный кусок, точно так, как за обедом ножом отрезают кусок сыра. Но разрез вышел неровный, скала выкрошилась, и в ней, как и в сыре, было полно дыр. И высотой она была не в пол-лиги. От силы — четверть. Но и этого достаточно, чтобы отпугнуть незваных гостей.

А гости приходили к отшельнику часто — у подножия скалы грудами лежали подношения крестьян: фрукты, цветы, хлеб, кувшины с перебродившей бражкой. Кое-что давно сгнило, кое-что продолжало гнить, и в воздухе стоял крепкий дух выгребной ямы. Вдохнув сомнительный аромат, Сигмон решил, что отшельник вряд ли польстится на такое угощение и спустится сам. Скорее, сюда-то он и носа не покажет. Причем именно носа.

Тан решил, что задерживаться здесь не стоит и ему. Поэтому, едва переведя дух, он скинул сапоги размял ноги и полез наверх.

Путь к вершине оказался легким: скалы покрывала сеть трещин, а временами встречались и небольшие кустики, цепко державшиеся корнями за скалы. Хвататься за них было очень удобно, и Сигмон быстро продвигался вперед, вспоминая побег из темницы вампиров. По сравнению с ним путешествие по скале выглядело легкой прогулкой. Для того, у кого пальцы, как железные крючья.

У тана они были. Пальцы ожили, вспомнили побег и теперь выбирали, за что уцепиться. Сами обходили слабые места, ощупывали каждую трещинку в камне, каждый стебелек кустиков. Они сами искали лучший путь, не обращая внимания на хозяина. Сигмон с упоением отдался новому ощущению и не мешал рукам. Он полностью положился на них.

Сапоги, связанные обрывком веревки и перекинутые через плечо, били по спине. Солнце приятно грело затылок, а руки и ноги работали слаженно, двигаясь плавно и четко, как вымуштрованные гвардейцы при смене почетного караула. Сигмон поднимался вверх, к небу, дышал полной грудью и не думал ни о чем. Он отдыхал.

Добравшись до середины скалы, он оглянулся и окинул долгим взглядом зеленый ковер крон, раскинувшийся меж холмов. На минуту показалось, что он парит над зеленым великолепием, словно птица. Страха не было. Только спокойствие и тихая радость от того, что под ногами — весь мир. Хотелось петь, но этого дара тан был лишен. Его хриплый немузыкальный голос лишь разрушил бы звенящую красоту. Поэтому он отвернулся, вздохнул и продолжил подъем.

Цепляясь за очередной камень, Сигмон вспом нил, как после побега из вентской темницы он сидел на чердаке, у разбитого окна, и страстно желал превратиться в птицу. Тогда ему до безумия хотелось улететь прочь от забот, подальше от грязного и чудовищного мира. Хотелось оставить всю злобу и мерзость на земле и воспарить в небесную синь. Сейчас, на этой скале, ему показалось, что это возможно. Теперь он понимал, что именно привело сюда отшельника. Это стоило одиночества. Этот счастливец мог каждый день приходить на край обрыва и смотреть свысока на весь мир, смотреть безмятежно, испытывая удовольствие от мысли, что этот мир до него не доберется. Никогда.

Край появился так неожиданно, что Сигмон даже испугался. Руки схватили пустоту, пальцы судорожно впились в траву, и тану пришлось остановиться. Он задрал голову, огляделся и только тогда поверил, что путь окончен. Подъем оказался таким легким и чудесным, и тану даже стало немного грустно, что все так быстро закончилось. С сожалением оглянувшись на безбрежную небесную синь и зеленый ковер леса, он подтянулся, перевалился через край и выбрался в заросли высокой травы.

Приземистые сосны с раскидистыми кронами теснились у самого обрыва, словно любовались чудесным видом на подножие горы. Их стволы, истекавшие слезами смолы, золотило солнце. Трава, огромная — по плечо, пахла медом. Воздух чуть горчил, но был настолько свеж, что тан замер, наслаждаясь густыми травяными ароматами. Чудь дальше, за поляной, начинался лес — настоящий лес, не тронутый человеком. Трава здесь росла особенно густо, и примятое пятно было отлично видно издалека.

Сигмон вздохнул, натянул сапоги, проверил, хорошо ли ходит в ножнах меч, и подошел к прогалине, нарочито не торопясь, основательно, чтобы не пропустить ни единой отметины. Присел на корточки, рассматривая примятые стебли, что уже начинали подниматься. Здесь кто-то лежал — и недавно. Зверь или человек — Сигмон не мог сказать. Вот барон Нотхейм наверняка бы дал точный ответ. Пощупал бы траву, обнюхал, попробовал на зуб и выдал бы: кто лежал и куда потом подался. Впервые в жизни тан пожалел, что не увлекался охотой и что следопыт из него никудышный. Но одно он знал наверняка — след свежий, и кто бы тут ни был, ушел он недалеко. И нагнать его будет просто: в заросли уходила полоса мятой травы. Оставалось только узнать, куда ведет след.

Это было легко: тан просто шел по следу, как по тропинке, и вскоре вышел к долине, раскинувшейся между двух заросших лесом вершин.

Долина оказалась невелика. Большую ее часть занимало прекрасное озеро с прозрачной, словно горный воздух, водой. На каменистом дне был виден каждый камушек. Со всех сторон озеро окружал лес, деревья стояли у самого берега и кое-где даже купали длинные ветви в зеркальной ряби.

В одном месте лес отступал к вершинам, уступая место зеленой траве, что спускалась прямо к воде. Именно там и стоял дом. Вернее, простая хижина: стены из плетеных ветвей густо обмазаны глиной, узкое окно, на двери колышется дырявый полог, сделанный из старого одеяла. Остроконечная крыша завалена снопами сухой травы. Жилище дикаря. Или отшельника.

Рассматривая дом, Сигмон поймал себя на мысли, что зимой в нем должно быть ужасно холодно. И сразу подумал, что здесь, на юге, зимы вовсе не такие, как на его родине. Наверняка они мягкие, теплые и совсем без снега.

В единственном окне, узком, как бойница, мелькнуло белое пятно, и Сигмон отбросил глупые мысли. Стало жарко, воротник душил, дыхание сбилось: отшельник здесь, он никуда не делся. И если он сможет помочь?…

Тан расстегнул ворот, поправил сумку с заметками Леггера и двинулся к хижине, прямо по берегу, мимо искристых вод озера. Больше в окне никто не показывался, но с каждым шагом сердце тана билось все быстрее. Он ждал и надеялся, он молил всех известных ему богов о помощи. На этот раз ему должно было повезти. Должно.

Перед самым домом, на вытоптанной траве, валялось несколько бревен. В одном, самом большом, торчал огромный топор. Проходя мимо, тан задержался и взглянул на отполированную до блеска рукоять. Отшельник, и правда, жил здесь очень долго. Словно отзываясь на его мысли, дырявый полог откинулся в сторону, и на пороге хижины появился старик. Он был худ, как щепка, и темен ликом, словно высох на солнце. Обветренное лицо обрамляла седая нестриженая борода, свисавшая до пояса, а волосы, выбеленные старостью и солнцем, рассыпались по плечам. Но из-под мохнатых бровей на тана смотрели небесно-голубые глаза. Молодые, полные жизни глаза мага.

Сигмон, шагнувший было вперед, отшатнулся, словно старик ударил его взглядом, и потянулся к мечу. На него смотрел маг, самый сильный из тех, что встречались тану. И не просто смотрел: он изучал гостя, срывая взглядом покровы с его души, выворачивая наизнанку. Тан затрепетал, как мотылек на булавке, и понял, что не может даже шевельнуть рукой. Маг держал его взглядом — крепко, уверенно, со знанием дела — и продолжал выворачивать наизнанку, проникая в самые потаенные уголки сознания, добираясь до самых сокровенных мыслей… Это и стало его ошибкой.

Когда он коснулся зверя, таившегося внутри Сигмона, тот взревел и отбросил силу мага прочь, так же, как отбрасывал силу вампиров. Старик вздрогнул, прищурился, стараясь сохранить волшебство, но опоздал. Зверь освободил Сигмона от чар мага. Тан вздрогнул, потянул меч из ножен — и тотчас с пальцев мага сорвалась ослепительная молния.

Сигмон вскинул клинок, ловя смертоносное сияние острием, — и металл полыхнул голубым огнем. Эльфийский меч не подвел — молния винтом скользнула по клинку, споткнулась о гарду и с треском ударила в землю. Пальцы, сжимавшие рукоять, онемели, но Сигмон не успел этому удивиться: он бросился в сторону, уходя от второй молнии. И вовремя: кувыркнувшись по траве, он услышал над головой зловещий треск. Поднимаясь, тан ухватил подвернувшийся под руку топор, развернулся, с размаху швырнул его в мага и снова отпрыгнул в сторону.

Маг остался на месте. Сам он не шевелился, зато сухие ладони плели в воздухе невидимую паутину — быстро и ловко. Топор, не долетев до старика, свернул в сторону и ухнул в стену дома. Сигмон, не давая магу опомниться, подхватил полено и отправил вслед за топором. Старик взмахнул рукой — и деревяшка вернулась к тану, едва не разбив голову. Сигмон едва успел отбить полено мечом и тут же принял на клинок еще одну молнию. Потом метнулся к магу, понимая, что теперь спасет только скорость — дикая звериная скорость. Но старик вскинул руки, и тан взмыл в воздух, как лист, подхваченный ветром. Кувыркнувшись через голову, Сигмон со всего маха рухнул на соломенную крышу, пробил ее насквозь и хлопнулся спиной о земляной пол. Сверху сухим водопадом посыпалась грязная солома.

Не чувствуя боли, Сигмон в бешенстве вскочил на ноги, отмахнулся от соломы и прыгнул в окно. Кувырок вышел удачным — молния опалила только стену. До старика оставалось совсем немного, пара шагов, нужно дотянуться до него, всего лишь дотянуться… Тан успевал. Уже успел. Но в шаге от цели, когда клинок уже запел, силы оставили Сигмона. Маг нашарил зверя, что скрывался в тане, и придушил его стальной рукой колдовства. Зверь испуганно взвизгнул, сжался в комок, и ноги тана тотчас ослабели. Он с разбега пал на колени, проехался по траве и остановился ровно у ног мага, опустошенный и разбитый.

Чудовище внутри тана корчилось от боли, огрызалось на колдуна, но тот оказался сильней. Он все давил и давил, не давая ему развернуться в полную силу. Сигмон превратился в оболочку, в пустую коробку, стал всего лишь сосудом для кипящей битвы сил. Зверь был занят магом, маг — зверем, и тан остался в одиночестве. На него, Сигмона ла Тойя, никто не обращал внимания. В нем осталось только то, что было дано от рождения природой: его человеческие силы — и больше ничего. Он ясно ощутил это и ужаснулся тому, насколько слаб. Он так привык к силе зверя, что забыл, каково это — быть обычным человеком, слабым и беспомощным. А ему нужна была сила, сейчас, сию секунду, потому что ладони мага уже окутало голубое сияние, и смертоносная молния могла сорваться с них в любой момент. Но чудовище, жившее в тане и наделявшее силой, сейчас ничем не могло помочь, — его сковали чары старика. Сил не осталось. Остался лишь слабый человек, лежавший у ног мага. И тогда Сигмон ла Тойя, бывший курьер второго Вентского полка, сжал пальцы и оттолкнулся от земли.

Кулак тана вошел точно под седую бороду. Маг лязгнул зубами, взмыл в воздух, взбрыкнул ногами и хлопнулся на спину. Чудовище внутри Сигмона радостно взревело, развернулось во всю силу, жаждя крови врага, но тан уже не нуждался ни в чьей помощи.

В мгновение ока он надавил коленом на грудь старика, ухватил его за бороду и прижал к горлу клинок. Оставалось только чуть нажать — и голова мага покатилась бы по вытоптанной траве. Но Сигмон остановился. Он смотрел в голубые глаза — ничуть не водянистые, не выцветшие, совсем не стариковские глаза. И не шевелился. В глазах мага не было ни страха, ни гнева. Только немного сожаления, словно после проигранной партии в кости, — не больше. Он был стар, по-настоящему стар, и смерть не страшила его. Он успел к ней привыкнуть. Сейчас он только немного расстроен тем, что все кончилось именно так, а он не успел в последний раз посмотреть с обрыва на зеленые долины.

— Ну, — сказал маг. — Чего ждешь?

Сигмон не ответил. Услышав хриплый голос, он вздрогнул, и лезвие куснуло шею старика — чуть-чуть, не больше, чем бритва, срезающая волосок.

— Давай, — сказал маг, и в голубых глазах появилось презрение. — Ты пришел отомстить? Покончим с этим.

— Нет, — ответил Сигмон. — Я пришел не за местью, а за спасением.

— Спасение? Ты ожидал встретить тут одного из богов?

— Всего лишь отшельника, что мог бы прочитать рукопись одного старого мага. Голубые глаза старика вспыхнули огнем: в них смешались настороженность, интерес, гнев… Тан отпустил седую бороду, оттолкнулся от груди мага и встал. Меч с лязгом отправился в ножны.

— Вставай, — сказал Сигмон. — Я не желаю тебе зла, Леггер.

Он отвернулся и затаил дыхание. Все должно решиться прямо сейчас. Или удар в спину, быстрый, точный и беспощадный или…

— Леггер давно умер.

— Твоя рукопись. Чучело у барона. Старый отшельник, избегающий магов и людей. И еще — когда ты выходил из дома, то прихрамывал. Ведь тебя не зря прозвали Хромым Леггером?

Маг не ответил, лишь старчески закряхтел, с сожалением и досадой. Тан понял, что он поднимается на ноги, но не обернулся. И смотрел прямо перед собой до тех пор, пока старик не положил руку ему на плечо.

— Иди за мной, — буркнул он, поглаживая горло. — Надеюсь, чайник в отличие от крыши еще цел.

И не оборачиваясь, сильно припадая на правую ногу, Леггер пошел к хижине.

Травяной отвар оказался великолепным, хоть в нем не было листьев южного чая, до которых так охочи северяне. Зато в нем был чудесный сбор трав, растущих в горах, трав спелых, душистых, охотно отдающих радость и тепло.

Сигмон неспешно потягивал кисловатое варево и чувствовал, как к нему возвращаются силы. В голове прояснилось, перестала болеть спина, отступили все тревоги и страхи. Старый маг очень хорошо разбирался в травах.

Они сидели на деревянных чурбачках, за низким столиком из связанных палок и пили чай. Маг шумно прихлебывал из широкой глиняной чашки, слепленной кое-как, и рассматривал дыру в крыше. Разглядывал с сожалением, прикидывая, как ее чинить и сколько на это уйдет сил. Сигмон просто пил отвар. И молчал.

— Когда умер старый Мериод, я, наконец, смог спуститься с горы, — сказал маг, и тан вздрогнул: в полной тишине слова мага прозвучали раскатом грома.

— Он не знал, что я здесь живу, — продолжал Леггер, разглядывая чашку. — Но если бы встретил, то непременно узнал. Он узнал бы меня, даже если я просто подошел бы на пол-лиги к замку Нотхейма. А мы с ним никогда не ладили. Даже в молодости. А уж к старости он сделался совершенно невыносим. Как и я сам.

Маг тяжело вздохнул, подхватил железный чайник и плеснул себе в чашу кипятка.

— Отличная вещь, — сказал он. — Гномья работа. Выпросил у барона, а то приходилось кипятить воду в котелке. Надо сказать, что прогулка до замка себя оправдала. Хотя далась она мне нелегко.

— Как ты забирался на скалу? — спросил тан.

— Левитация. Знакомое слово? Силы у меня уже не те, что раньше, но кое-что я еще могу.

— А зачем вся эта история со смертью?

— Ты не представляешь, как я устал. Мне хотелось побыть одному. Именно одному. Чтобы не видеть никого и ничего. Ты слишком молод, чтобы это понять. Но поверь, такое бывает. Сначала я построил башню — огромную каменную башню, защищенную лучшими заклинаниями, — и скрылся в ней, как улитка скрывается в своем домике. Но под ее стенами постоянно толпился народ. То король, желающий власти, то мои коллеги, желающие совета или поединка, а то и рыдающие девицы, умирающие от неразделенной любви. Через пару лет я понял, что меня не оставят в покое до самой смерти. И тогда я умер.

— Я представляю, — тихо произнес тан. — Иногда мне тоже хочется… Спрятаться так, чтобы никого не видеть. И никто не видел меня.

Леггер кольнул гостя холодным взглядом, словно сомневаясь, что юнец способен представить такое, но промолчал. Хлебнул отвара. Потом поставил опустевшую чашку на стол.

— Ладно, — сказал он. — Уже не помню, когда я столько много говорил. Сыт этим по горло. Теперь ты рассказывай.

Сигмон вздохнул, разбавил отвар в чашке кипятком и крепко задумался. Маг не торопил. Просто внимательно разглядывал гостя, словно пытаясь угадать, какая история прячется за этим молчанием. Интересная? Скучная? Страшная? И тан не разочаровал гостеприимного хозяина.

Он рассказал, как стал чудовищем, про Фаомара, про демона и про магов Вента. Про все остальное рассказывать не стал, закончил тем, как убежал из темницы и отправился в Гернийский университет. Когда он замолчал, маг крякнул, протянул руку и ухватился за ворот Сигмона. Отогнул его в сторону, посмотрел на полосу чешуи и покачал головой.

— Фаомар, — протянул он. — Вот, значит, как он закончил дни. Дурная смерть. Я очень расстроился, когда услышал о его несчастье. Должно быть оно лишило его последних крох ума. Вечно он возился с чудовищами. У него к ним была патологическая, как однажды выразился его наставник Теон, страсть. Когда Фаомар был всего лишь учеником, то умудрился вызвать демона — прямо на занятии. Мне стоило больших трудов загнать тварь обратно в ее мир. Но парень остался доволен собой, прямо лопался от гордости. Я знал, что это плохо кончится, но чтобы так… Зря он взялся за это.

— За что?

— За эксперименты с мутацией. Боюсь, это случилось не в последнюю очередь из-за моих записей. Но — ладно. Ты говорил, что пришел за спасением. Что ты хочешь?

— Хочу снова стать человеком, — просто сказал Сигмон. — Обычным человеком, как раньше. Хочу избавиться от этой шкуры, пока окончательно не превратился в чудовище, подобное тому, что стоит в замке у Нотхейма.

— Ты думаешь, это шкура делает тебя чудовищем? — усмехнулся маг. — Ты же…

— Знаю, — перебил тан. — Все зависит от наших поступков. Не важно, какой ты снаружи, важно, что ты делаешь.

— Здравая мысль, — одобрил маг. — И явно не твоя. Кто же это тебя просветил?

— Один вампир.

— О! Ты шел через Дарелен? Тебя кусали?

— Нет, — быстро ответил Сигмон, но тут же вспомнил Арли. — То есть да. Но всего один раз.

— И как? — жадно спросил маг и подался вперед: — Что произошло?

— Все прошло хорошо. Никаких последствий: мое тело справилось с укусом, словно это был всего лишь овод. Да мне и не грозило превращение в вампира. Они…

— Знаю, — отмахнулся Леггер. — Я все про них знаю. Так что ты хочешь от меня?

— Помоги мне, Леггер, — попросил тан. — Сними с меня эту шкуру, убери все, что не принадлежит мне от рождения. Верни мне мою жизнь. Я все отдам за это. Все. Деньги, имение, последнюю рубаху. Я буду служить тебе, выполню любое твое задание… Даже добуду тот драный рубин из Фирона, что охраняют воины-жрецы. Прошу тебя, помоги!

Маг пожал плечами и промолчал. Но Сигмон не сводил с него просящего взгляда, и старик, наконец, сдался.

— Сигмон, — тихо сказал он. — Мутация необратима. Прости.

— Как необратима?! — воскликнул тан и попытался встать.

Столик покосился, чашка Леггера перевернулась, скользнула на пол и разлетелась вдребезги. Быстрым движением руки маг подхватил падающий чайник и аккуратно поставил его рядом с собой.

— Что значит необратима?

— Потише, парень, — попросил маг, рассматривая осколки чашек. — Ты мне уже полдома разнес. Оставь в покое хоть посуду.

— Леггер!

Хромой вскинул глаза — холодные прищуренные глаза мага, готового нанести смертельный удар.

— Необратима, значит, необратима. Ты никогда не избавишься от этой шкуры, — медленно произнес он. — Мутацию нельзя повернуть вспять. Твое тело изменилось раз и навсегда: Фаомар позаботился об этом.

— Благие небеса! Прошу тебя! Ты же можешь снять это заклинание! Ты же настоящий маг!

— Это не заклинание, — тихо отозвался старик. — Магия выступила лишь в роли инструмента. С его помощью тебя заставили измениться — только и всего. Я тоже могу изменить твое тело, еще раз его изуродовать. Но вернуть тебе прежнюю чистоту… Снять печать… Я не создатель. Всего лишь старый глупый маг.

Сигмон подался назад, с размаху сел на пол. Обхватил руками голову и застонал, уже не скрываясь. Все оказалось напрасно. Все. Все беды, лишения, сомнения, надежды. Вся его жизнь оказалась напрасной.

— Не расстраивайся, — посоветовал маг, и взгляд его смягчился. — Все не так плохо. Ты быстр, силен и здоров. Тебе позавидуют многие люди, особенно те, что лишились ноги или руки. А то и того и другого. И главное — ты все еще человек, поверь мне. То чудовище, шкуру которого я так удачно сбыл барону, не было человеком. Ни до изменения, ни после.

— Она растет, — простонал Сигмон. — Шкура растет, и скоро я стану огромной ящерицей. Драконом. Нотхейм первым начнет охоту на меня — возьмет свой меч, заберется на коня и помчится вдогонку. И он будет лишь первым. Вскоре к нему присоединятся и другие. Леггер, умоляю, сделай хоть что-нибудь! Неужели это нельзя остановить?

— А вот этого я не говорил, — сказал маг, поглаживая бороду. — Вернуть назад нельзя, но…

Сигмон отнял руки от лица и на коленях подполз к магу. Ухватил старика за руку, заглянул в его синие глаза и прошептал:

— Прошу тебя, останови это. Я отдам все, что у меня есть.

— Могу попробовать, — согласился маг. — Случай очень интересный, и мне лестно, что ты обратился ко мне. Для старика нет лучшей похвалы, чем младое чадо, приползшее на коленях за мудрым советом. Но тут советом не отделаешься. Должен сказать, что шансы помереть у тебя намного выше, чем выжить.

Тан поднялся на ноги, отряхнул колени и сел на чурбачок. Маг не сводил с него глаз, ожидая ответа. Сигмон не колебался ни секунды. Он просто пытался справиться с дрожащим голосом.

— Хорошо, — сказал он. — Все смертны. Мы все когда-нибудь умрем и не в силах этого изменить. Мы можем только выбирать, да и то не всегда, как именно нам умереть. У меня такой выбор есть. И я хочу умереть человеком, а не затравленной ящерицей, за которой с гиканьем носится толпа охотников. Я согласен.

— Ну что же, — ответил маг, дернув себя за бороду. — Этого я и ожидал. Раз так, то можно начинать.

— Сколько это займет?

— Несколько часов.

— Так быстро?

— Разрушать всегда проще, чем создавать, — сказал Леггер и пожал плечами. — Быть может, чуть быстрее или чуть медленнее… Но не больше суток — это точно.

Сигмон встал, чувствуя, как к нему возвращается надежда. Зверь, что сидел внутри, тихонько поскуливал, но не решался проявить себя. Он боялся мага.

— Что делать? — решительно спросил Сигмон.

— Ложись на кровать, — велел маг и махнул рукой в сторону тряпья, набросанного в углу. — Только и всего. Ты уснешь, а я смогу сделать все, что нужно.

— Сейчас?

— Да. Прямо сейчас. Но постой! Знаешь, сходи прежде на полянку. Облегчись. Мне тут лишние заботы ни к чему.

Сигмон удивленно взглянул на ухмыляющегося мага, но тот, похоже, не шутил. Напряжение, сводившее судорогой мышцы тана, отступило. Он улыбнулся магу, и сразу стало легче, словно с плеч гора упала.

— Хорошо, — сказал он, — Но если дело дойдет до этого… Ты уж меня разбуди.

— Непременно, — отозвался маг. — Тут прачек, знаешь ли, нет.

Сигмон хмыкнул, развернулся и вышел на поляну. Далеко отходить не стал.

* * *

Сначала было даже приятно. Сигмон просто лежал на спине, прикрыв глаза, и медленно дышал животом — так, как велел ему маг. Все тело покалывали сотни невидимых иголочек: Леггер с помощью магии изучал его. Тан, окончательно расслабившись, начал засыпать. Вдыхая свежий воздух, наполненный ароматом трав, он думал о том, что еще никогда не чувствовал себя лучше. Разве что в детстве, когда после целого дня игр с деревенскими мальчишками он забирался на сеновал и зарывался в душистое сено.

Сон пришел не сразу. Он подбирался постепенно, накатывал мягкими волнами, так осторожно, что Сигмон понимал: это сон. Он не знал, сколько это продолжалось. Иногда тан не разбирал, спит он или нет. Порой он путал реальность и сон, ему казалось, что лечение окончено и он — обычный человек без чужой шкуры — выходит из хижины Леггера и улыбается восходящему солнцу. Но в следующий момент он осознавал, что это всего лишь видение. Постепенно картины изменились: стали неприятными, тревожными. Сигмон бежал, прятался… За ним охотились.

Все чаще стала приходить боль, и тан захотел проснуться. Ему почудилось, что он это сделал — вскочил с одеял с криком боли, но это опять оказалось видением. Он попытался позвать Леггера, напряг горло и даже выдавил из себя стон. Из темного тумана, подсвеченного багровым заревом костров, вышла темная фигура в длинном плаще и направилась к нему. Чувствуя обжигающее пламя, тан рванулся к магу и сразу закричал так, что едва не проснулся. Капюшон плаща упал, и Сигмон увидел бледное, как у покойника, лицо Фаомара. Безумный маг вытянул руку, указал на тана пальцем, и Сигмона объяло нестерпимо жгучее пламя. А следом пришел и кошмар.

Время застыло. Страшные видения и бесконечная боль терзали Сигмона. Он сходил с ума, горел в огне, истекал кровью. Он умирал сотни тысяч раз. И все начиналось сначала. Пытки Фаомара, подвал, демон, безумный маг, все смешалось в едином кошмаре. Реальность и сон сплавились в горниле страданий и превратились в сияющее орудие пытки.

Сигмон кричал, метался, стонал, пытаясь вырваться из кошмара, окончательно позабыв про Леггера. Ему казалось, что все — правда, что он снова прикован к стене и вот-вот войдет его мучитель. Но пришел демон. Он выглядел немного по-другому — с ног до головы был покрыт чешуей и напоминал огромную ящерицу. Мощные лапы стояли на ковровой дорожке, а в остекленевших глазах чудовища билось яркое пламя. Демон бросился на Сигмона, и длинные когти вонзились в беззащитное тело. Тан закричал от боли, а когти продолжали терзать его плоть, выхватывая куски мяса из груди и живота. Потом демон взмахнул лапой, и оторванная голова Сигмона покатилась по каменному полу. Тан закричал так, как не кричал еще никогда в жизни. И проснулся.

Он лежал на спине и плавал в собственном поту. Сердце отчаянно колотилось, в ушах стоял непрерывный гул. Оглохнув от этого звука, тан распахнул глаза и замер. Он увидел мир, разбитый на тысячу кусочков, словно отраженный в разбитом зеркале. В каждом осколке что-то шевелилось, плавало, сверкало. Все это напоминало огромный калейдоскоп, только вместо стеклышек в нем очутились осколки мира. Закружилась голова, стало трудно дышать…

— Глаза! — крикнули над ухом. — Закрой глаза, болван!

Леггер! Он говорил про глаза. Говорил, что нельзя… Сигмон попытался их закрыть, но не смог. Сверкающе месиво завораживало, тянуло за собой, заставляло погружаться все глубже и глубже в сияющие глубины разбитого мира.

Прохладная ладонь легла на лицо и закрыла Сигмону глаза, как закрывают их покойникам. Сразу стало темно, и тан окончательно проснулся. Он понял, что лежит на покрывалах в хижине старого мага. Да и сам маг рядом — тан чувствовал биение его магической силы. Все тело горело огнем, словно посыпанное угольями из костра. И болело так, что у тана снова начала кружиться голова. Он попытался пошевелиться, но не смог. Тогда он прикусил губу и застонал.

— Сигмон, — позвал невидимый Леггер. — Как ты?

Тан хотел ответить, что ему плохо, но и этого не смог. Онемевшее горло и распухшие губы не слушались. Дурнота накатывала волнами, пытаясь сбросить его обратно в кошмар.

— Не спи, — велел твердый голос. — Давай, поговори со мной. Разговаривай, сукин сын!

— Горячо, — прошептал Сигмон.

— Это хорошо, — отозвался маг. — Значит, что-то чувствуешь. Это очень хорошо.

Но тан предпочел бы не чувствовать ничего. Теперь он знал, каково приходится отбивной на сковороде. Его жарили — с маслом, пряностями, так, что он уже пошел пузырями и корочка стала подгорать. И все же боль отступала. Намного медленнее, чем хотелось Сигмону, но — уходила. Стало легче дышать, и угли за шиворотом казались теперь не такими горячими.

— Сколько, — прошептал тан. — Сколько?

— Что?

— Сколько осталось?

— Совсем немного. Потерпи. Все самое страшное позади. Главное — не открывай глаз.

И сразу после этих слов тан закричал от боли: показалось, с него живьем снимают шкуру. Он забился на покрывалах, закричал, но глаз так и не открыл. Кровь из прокушенной губы наполняла рот соленой влагой. Комок горечи подпрыгнул к горлу, и вдруг все кончилось. Разом, словно боль отсекли от него острейшей бритвой. Опустошенный, не чувствующий тела, Сигмон расслабился и замер, наслаждаясь покоем.

— Спи, — велел Леггер, и хриплый голос дрогнул: — Спи. Снов не будет.

Он снова прикоснулся холодной ладонью к лицу тана, и тот провалился в черное беспамятство. Снов не видел, как и было обещано.

* * *

Глаза открылись сами по себе, без всякого желания: широко распахнулись, словно желая вобрать в себя весь мир. Сигмон жадно хватанул воздух ртом и приподнялся на локтях.

Все было по-прежнему: хижина старого мага осталась на месте, и он все еще лежал на скомканных покрывалах, пропитавшихся потом. Но боль ушла, и больше не было Фаомара, демона, кошмаров… Это все сон. Всего лишь сон.

Сигмон поднял руку и коснулся груди. Шкура чудовища тоже никуда не делась.

— Эй, — хрипло позвал тан. — Леггер!

Покрывало, закрывавшее вход, откинулось в сторону, и в хижину хлынул поток ослепительного света. В его лучах фигура мага казалась плоским силуэтом, вырезанным из черной бумаги.

— Леггер!

Маг быстро подошел к покрывалам и опустился на колени. Приложил сухую ладонь ко лбу тана и улыбнулся.

— Все в порядке, — тихо сказал он. — Все худшее позади. Тебе нужно только немного отдохнуть.

— Шкура, — выдохнул Сигмон. — Она осталась!

— Я не обещал ее убрать, — напомнил маг. — Но она больше не будет расти. Мне удалось остановить мутацию.

— Да, помню, — пробормотал тан и откинулся на спину. — Но мне показалось, что… Это было больно. Меня чистили, как лук, слой за слоем…

— Я пытался, — признался маг. — Но ничего не вышло. Ты умер бы раньше, чем исчезли бы первые чешуйки. Прости, Сигмон, но она навсегда останется с тобой. До самой смерти.

— Навсегда. Значит, не вышло. Я по-прежнему чудовище.

— Ты просто человек в кольчуге, который не хуже и не лучше наемного воина, что не снимает свою броню даже во время сна. Смирись. Научись с этим жить. Только и всего.

— Только и всего! — с горечью воскликнул тан. — Только и всего!

— Тому, кто потерял руку, приходится намного трудней, — напомнил Леггер. — Тебе еще повезло — ты не потерял, а приобрел. Довольствуйся этим и чаще вспоминай калек, что не могут самостоятельно даже выйти на двор.

Тан схватил руку мага, сжал что было сил. — Что мне делать? — спросил он. — Что мне теперь делать? Что дальше?

— Живи, — просто ответил маг. — Начни все заново. Странник, проповедник, наемник, главарь банды… Живи. Только не пытайся вернуться в прошлое. Тебя там не ждет ничего, кроме боли и безумия. Так всегда: что-то начинается, что-то кончается-и это часть человеческой жизни. Мы рождаемся, потом растем, меняемся — и внутри и снаружи. И становимся другими. Мы все время изменяемся, каждый день, каждый миг. Это — наше проклятие и дар. Человек может стать кем угодно, измениться так, как ему захочется. Но часто он просто не может удержать то, что получил. Все в наших руках. Нужно только приложить силы и терпение, не сворачивать с пути, и тогда получишь все, что хочешь. Ты человек, Сигмон. Самый настоящий человек, потому что ты меняешься.

— Да, — прошептал тан. — Я изменился.

— И это случится с тобой еще не раз. Не жалей о потерянном или приобретенном. Живи. Цени каждую минуту, каждый глоток воздуха, каждое переживание, плохое или хорошее. Это часть жизни. Дыши ей, пей ее, ешь — живи.

Тан отпустил руку мага и приложил ладонь к своей груди, провел по широким чешуйкам, погладил царапину от когтей демона.

— Это не все, — сказал он. — Есть еще внутри. Зверь. Я чувствую его. Он здесь. Он остался вместе со шкурой, и я боюсь, что однажды он вырвется наружу. Почему ты не убрал его? Ты можешь! Во время схватки я чувствовал, как ты придавил его, сковал магией так, что едва не убил. Почему ты его не убрал?

— Потому что это не зверь, — тихо ответил маг. — Это тоже ты, Сигмон. Это часть тебя, часть твоей души, часть твоей личности. Если бы я убил его, то убил бы и тебя.

— Я не такой, — выдохнул тан. — Это не я!

— Ты, Сигмон. Внутри тебя нет никого чужого. Зверь — просто твоя часть, злая, сильная, но твоя. Она всегда была там, внутри. В каждом из нас есть частичка зверя. Ты не исключение.

— Проклятие! Поверить не могу! И что мне делать с ней, с этой частичкой?

— То же, что и остальные. Усмиряй ее, не давай воли, не позволяй ей взять верх. Но используй, если нужно, чтобы сохранить жизнь — себе или другим. Обращай зло в добро — это люди тоже умеют, и магия тут ни при чем. И помни — это ты. Не отделяй зверя от себя. И если на то пошло, не зови его зверем.

— А если я не справлюсь? Если он возьмет верх? Неужели тогда я стану таким, как тот, в замке барона?

— Может случиться и так. С людьми это бывает. И тогда на свет появляется чудовище в обличье человека.

— Да, я знаю, — прошептал Сигмон, вспомнив лавочника Виуда. — Я видел такое. Но с моей шкурой… Я буду слишком силен. Меня сложно будет остановить.

Маг отогнул ворот своей рубахи и потянул за цепочку, висевшую на шее. На свет показался амулет — блестящий кругляшек из белого металла. Маг взялся за кончик цепочки и стал ее раскачивать.

— Смотри на него, — велел он. — И запоминай. Если будет совсем худо, вспомни этот амулет и думай обо мне. Я почувствую и приду на помощь. Быть может, потребуется все повторить.

— Спасибо, — прошептал тан. — Спасибо, Леггер.

— Не за что, — откликнулся маг. — В жизни осталось так мало интересного. Иногда мне кажется, что я видел уже все и разучился удивляться. Но, оказывается, это не так. Приятно чувствовать себя живым.

— А что мне делать сейчас? — спросил Сигмон, чувствуя, как снова начинает кружиться голова.

— Просто лежи. Тебе нужно немного отдыха, только и всего. Можешь поспать.

— Нет! — Тан содрогнулся, вспоминая кошмары. — Не надо спать. Не хочу.

— Тогда давай поговорим. Знаешь, давно не слышал новостей из большого мира. Расскажи, как там дела? Стоит вернуться к нему или там по-прежнему правят глупость, жадность и жажда власти?

— Все это есть. Но есть еще и другое. То, ради чего можно вернуться, — ответил тан, вспоминая водопад черных волос, худые плечи и огромные глаза — то зеленые, а то черные, как смоль.

— Я расскажу тебе про вампира, — сказал он. — И про одного алхимика, на четверть эльфа, который недавно постригся налысо.

— Звучит заманчиво, — одобрил маг. — Но потом расскажи, где ты взял этот клинок. Удивляющий, да?

— Да, — согласился Сигмон. — И о нем тоже. Они говорили долго — до самого вечера. Пили чудесный травяной отвар и болтали обо всем на свете. Сигмон чувствовал себя так, словно родился заново — здоровым и счастливым. И цельным. Больше не было Зверя и Сигмона. Остался только он — тан ла Тойя.

Когда сгустились сумерки, он окончательно пришел в себя, словно и не было никакого лечения. Настала пора уходить. Маг предложил остаться на ночь, но Сигмон с огромным сожалением отказался. Рон и Нотхейм наверняка волновались. Оба достаточно безумны, чтобы организовать спасательную экспедицию и забраться на скалу. Или сверзиться с нее, разбиться вдребезги, только потому, что их друг засиделся в гостях. Сигмон знал, что пора возвращаться.

— Смотри, не свались со скалы, — сказал на прощание маг.

— Я все еще вижу в темноте, — напомнил Сигмон.

— Тогда прощай. Если захочешь навестить меня — приходи. Даже так: обязательно загляни ко мне через пару лет. Очень интересно, чем дело кончится.

— Конечно, — улыбнулся Сигмон. — Прощай, Леггер. Ты самый лучший маг из тех, что я встречал. Ради тебя можно терпеть остальных.

Они обнялись на прощание, и тан ушел в темноту, не оглядываясь. Он знал, что сегодня у него второй день рождения и что эту долину он запомнит навсегда.

Всю дорогу — от вершины скалы до ее подножия — он беззвучно плакал.

* * *

Последние две лиги до замка барона Ворон проделал неспешным шагом. Тан его не торопил. В поспешности не было нужды: близилась полночь, и молоденький месяц едва заметно мерцал среди темных туч. Даже если бы тан поспешил, все равно в замок он приехал бы ночью.

Обратный путь немного затянулся. Тан почти не останавливался, не задерживался в пути, но и не гнал коня. Просто ехал верхом, наслаждаясь каждой минутой путешествия и каждой минутой жизни. Разговаривал сам с собой, с Вороном, с крестьянами и — наслаждался. Колдовство Леггера изменило всю его жизнь, перевернуло ее, вывернуло наизнанку, ожгло огнем. И подарило покой. В этом не было ничего общего с магией. Магия Леггера таилась в другом — в отношении к незваному гостю. Беседа со стариком дала Сигмону намного больше, чем все заклинания. Он был счастлив, по-настоящему счастлив и покоен — впервые с той поры, как попал в подвал Фаомара. Отшельник совершил чудо, но не магией, а простой беседой. Впервые тан понял, что слова имеют власть над миром — такую же, как сталь и магия. И весь обратный путь он привыкал к новому ощущению, к новому себе, ставшему чем-то больше, чем Сигмон, бывший курьер второго Вентского полка. Время курьера ушло. Он вырос, как растет любой человек, и превратился в нового тана ла Тойя. Долгий путь подходил к концу, и Сигмон чувствовал себя счастливым. Мир и гармония царили в его душе, и он желал поделиться ими со своими новыми друзьями.

Деревню, раскинувшуюся у стен замка, он миновал в полной тишине. В домах не горел свет, все жители спали. Даже собаки молчали: то ли вконец обленились, то ли не чуяли в ночном госте угрозы. Темнота Сигмону нисколько не мешала, он все прекрасно видел. Для него ночь оставалась сумерками, и только. Он уверенно правил вороным, улыбаясь молодому месяцу и вдыхая знакомые с детства запахи деревни. Он ехал вперед с блаженной улыбкой на устах, мечтал о том, как отпразднует возвращение с друзьями, за щедрым баронским столом, и очнулся только у ворот замка. Они оказались закрыты.

Не веря глазам, Сигмон осмотрел огромные деревянные створки, прикрытые так плотно, что даже щели между ними не было видно. На тех местах, где они стояли раньше, остались только комья вывороченной земли и разбросанный мох. Закрыть ворота стоило больших трудов, но это все-таки сделали.

Изумленный и возмущенный тан собирался крикнуть во все горло, чтобы разбудить охрану, но сдержался. Внутри тревожно шевельнулся зверь, почувствовав опасность. Кто закрыл ворота, что стояли открытыми не один десяток лет? Почему? Осада, враг у стен? Или, быть может, барон ждет нежеланных гостей, но тогда где стража на стенах, что должна высматривать их? Или эти ворота должны остановить всего лишь одного гостя — затянутого от шеи до пояса черной чешуей? Нет, Не может быть. Рон никогда бы этого не позволил… Рон. Что с ним?

Встревоженный, Сигмон соскочил на землю, развернул вороного и хлопнул ладонью по крупу. Тот недовольно фыркнул и затрусил в сторону ближайшего деревенского дома. Сигмон проводил коня взглядом, потом развернулся и бесшумно скользнул к стене.

Идти напролом было глупо, поэтому он прошел вдоль стены подальше от ворот, чтобы его нельзя было сразу заметить. И лишь потом, прокравшись сквозь заросли лопухов и крапивы, приник к камням и медленно полез наверх. Это оказалось просто — даже сапоги снимать не пришлось. Раствор меж камней давно искрошился и местами осыпался. Дыры в стене встречались такие, что в них без труда можно было просунуть кулак.

«Скоро окончательно превращусь в ящерицу, — думал тан, подтягиваясь на руках, — все по стенам, ползком, тайком… Осталось только хвост отрастить».

Он улыбнулся. Теперь эти мысли не ужасали его, не бросали в холодный пот. Он мог даже шутить насчет ящериц. Магия слов Леггера подействовала безотказно.

Проскользнув между двумя большими зубцами, тан очутился на стене замка. Пустая каменная дорожка тянулась в обе стороны, и было ясно, что по ней никто не ходил лет десять, если не больше. Никакой стражи, никаких дозорных. Тан выпрямился, рассматривая внутренний двор. Ничего необычного. Телеги, пустая кузня, клочья соломы, разбросанные по двору… И ни души. Все спят. Надо спуститься, постучаться в дверь и всыпать хорошенько нерадивым сторожам, что из рук вон плохо караулят закрытые ворота. Надо бы. Но вместо этого тан пригнулся и быстро пошел по стене прочь от ворот.

Обогнув замок и не увидев ни души, он вышел к заднему двору, застроенному деревянными сараями. Сел на холодные камни и попытался припомнить расположение комнаты барона. Окна. В главной зале были большие стрельчатые окна. Тан приподнялся и увидел их: высоко над землей, темные, едва различимые на фоне стен. Казалось, замок спит. Но за цветной мозаикой мелькнул отблеск, и Сигмон понял: ему туда.

Недолго думая, он соскользнул со стены на сарай и легко, словно и не весил ничего, прошелся по крыше. Ни одна досочка не скрипнула, ни одна связка соломы не зашуршала. Бесшумно, как тень, Сигмон перебрался на крышу следующего сарая и добрался до стены дома.

Окна залы находились довольно высоко, но тан без труда добрался до них. Он так наловчился карабкаться по стенам, что теперь для него это было не сложнее обычной прогулки по дорожке парка. Добравшись до окна, он вытащил нож, сунул его в щель между камней и наступил ногой на рукоять. Освободившейся рукой, все так же бесшумно, Сигмон приоткрыл ставни и приник к окну. Цветная мозаика сильно мешала, и он завозился под окном, как большая черная ворона, выбирая местечко поудобнее. В этот момент из-за стекла донесся гул голосов, и тан замер. Он вытянул шею, нашел в мозаике осколок белого стекла и через него, наконец, увидел зал. Первым, кто попался ему на глаза, оказался барон Нотхейм.

Он сидел в огромном кресле, у самого камина, и отблески пламени падали на его лицо и руки, скрещенные на груди. Седые брови нависали над глазами, как комья мха нависают над бойницами крепости. Из-под нахмуренных бровей блестели глаза, и взгляд их был недобрый. Голова барона наклонилась, и борода закрыла всю грудь. Рукава у рубахи, все той же, крестьянской, были закатаны по локоть, и руки, напоминавшие ляжки огромного кабана, покоились на груди.

Нотхейм говорил, вернее, гулко бурчал, но Сигмон никак не мог разобрать слов. Собеседника барона не было видно, в зале слишком темно: его освещал лишь неровный свет камина. Но тан заметил: барону не нравится ни собеседник, ни разговор.

Сигмон поерзал, ухватился за каменный карниз и приник к самому стеклу. Месяц, скрытый тучами, едва светился в вышине, ночь выдалась темная, и тан надеялся, что все обойдется. Он должен был услышать, о чем говорят в зале. Ради этого можно рискнуть. Он просто обязан узнать, что происходит в замке.

Сигмон коснулся зверя внутри себя, потормошил его и прислушался. Слух обострился, словно тан действительно превратился в зверя. Он услышал звон комаров, крик птицы в лесу, плеск воды в реке, тяжелое дыхание лошадей у самых ворот замка. Тысячи, сотни тысяч звуков, сливавшихся в тяжелый гул. Но ему был нужен только один. Отсечь все ненужное, отбросить прочь, сосредоточиться только на том, что происходит за стеной. Услышать. Сейчас.

Вскоре он стал разбирать слова. Среди звуков ночи они проступали постепенно, нехотя — словно с трудом всплывали из проруби. Сигмон напрягся, стараясь отрешиться от всего постороннего и выловить из общего гама тоненькую звенящую ниточку разговора. Зверь не подвел.

— Я ничего не обещал, — прогудел барон. — Ничего.

— Вы сказали: два дня. Два, — раздался в ответ низкий голос. — Но его все нет.

— Я не знаю, где он, — откликнулся барон. — Он ушел на юг, к горам. Вот и все.

— Вы говорили об этом сотню раз.

— И скажу еще! Понятия не имею, где его носит.

— Барон, если он не вернется завтра, я буду вынужден принять некие меры. Вам это не понравится, но я буду продолжать до тех пор, пока вы не расскажете, куда отправился Сигмон ла Тойя.

Нотхейм не ответил. Насупился, опустил плечи, и широкий нос барона утонул в густых усах.

— Почему бы вам самим не поискать его, — раздался голос Рона. — Ваш отряд протирает штаны в замке, а ведь вы могли бы давно пойти по следу тана.

— Заткнись, полукровка. Ты пока жив только потому, что из тебя выйдет отличная приманка. Но не стоит меня злить. Можно обойтись и без тебя.

Рон вскрикнул, и тан понял, что его ударили. Он сжал пальцы, и каменная крошка с карниза пыльным ручейком канула в темноту.

Наемники. И нет никаких сомнений — те самые, что охотились за ними в Гернии. Отряд засел в замке, дожидаясь, пока вернется главная добыча — Сигмон.

Тан перевел дух. Сколько их? Наверное, немного. Почему Рон и Нотхейм не смогли отбиться? Скорее всего, их застигли врасплох, и наемники захватили замок. Потому и закрыты ворота — ждут, когда вернется ла Тойя и постучится в двери. И если бы он закричал у ворот… Сигмон сжал зубы. Проклятие. Сколько их всего? Сколько их в зале? И тут ли этот воин в доспехе? Нет. Скорее всего, нет. Тан не чувствовал ничего похожего на тот ужас, что испытал в Гаррене.

— Ками, Терен! Бросьте выродка. Идите проверьте прислугу, скажите, чтобы приготовили что-нибудь пожрать и принесли сюда. Потом можете ложиться спать, а сюда пусть придут Потрох и Гир.

— А я?

— Останься, Перен. Конечно, барон и шарлатан не будут глупить, но мне опротивело смотреть на их мрачные морды. Ведь вы не станете делать глупостей, барон?

Нотхейм не ответил. Он тяжело заворочался и закрыл глаза, давая понять, что не намерен разговаривать с захватчиками.

Сигмон подтянулся на руках и устроился у самого стекла. Скоро в зале останутся лишь двое наемников. Если он не ошибся. Но одним больше, одним меньше — это неважно. Но почему медлят Рон и Нотхейм? Неужели их держат на прицеле? Арбалеты?

Сигмон помотал головой, отгоняя глупые мысли. Сейчас нужно действовать, и быстро, пока никто не знает, что он проник в замок. Потом его могут заметить или увидят коня. Сейчас еще можно рассчитывать на внезапность. Никак нельзя упускать удобный момент.

В зале раздались гулкие шаги, и зверь внутри Сигмона беспокойно заворочался. Нет, поправил себя тан. Не зверь. Это он сам насторожился, подобрался и приготовился нападать. Нет никакого зверя, тут только тан Сигмон ла Тойя. Самый обычный человек с острыми когтями и черной чешуей.

Тихо переговариваясь, наемники вышли из зала. Хлопнула дверь. Главарь, оставшийся в зале, вновь принялся расспрашивать барона, но Сигмон уже не слышал его.

Тан глубоко вздохнул и досчитал до пяти. Подобрал под себя ноги, оперся носками об узенький карниз, крошащийся под ногами. И прыгнул.

* * *

Он влетел в зал в сверкающем облаке осколков мозаики. Время остановилось. На долгий миг тан завис в воздухе, видя и ощущая все: и каждый осколок стекла, и тепло камина, и холодный ветер из окна. Одного взгляда ему хватило, чтобы рассмотреть и вскинутые брови барона, и воина в кирасе рядом, открывшего рот от удивления, и Рона, скорчившегося в кресле, и здоровяка, стоявшего у стола. Он увидел все сразу, без малейшей паузы. Просто осознал. Это длилось всего лишь миг, один долгий миг. А потом время пустилось вскачь.

Вместе с водопадом осколков Сигмон рухнул на стол и упал на колени. Оттолкнулся ногами, кувыркнулся по длинной столешнице и с размаха заехал сапогом в кирасу главаря. Оттолкнулся от нее, развернулся и с места, с колен, словно огромная лягушка, прыгнул на здоровяка. Тот успел поднять руки, защищаясь, но Сигмон налетел на него, сшиб с ног, и оба покатились по полу.

За спиной зазвенело железо, раздался крик, но тан не обернулся — он уже подмял наемника под себя. Тот вывернулся, ухватил Сигмона за шею, и огромные ладони кузнечными клешами сомкнулись на горле. Тан легко их отодрал, с хрустом, ломая кости, как ветки. Здоровяк заорал, забился, но тан ударил его головой в лицо, ухватил за подбородок и вихры на затылке и одним движением свернул шею. Когда тан вскочил на ноги, все было кончено: здоровяк бился в судорогах у его ног, а главарь в кирасе лежал у камина. Над ним возвышался барон, сжимая в руке кочергу. Главарь был мертв: удар Нотхейма вмял его легкий шлем до самых плеч.

— Сигмон! — раздалось из угла. — Сигмон!

Тан обернулся, увидел Рона и чуть не вскрикнул. Алхимик поднялся на ноги и едва держался на ногах, опираясь на спинку кресла. Его лицо казалось сплошным кровавым месивом, а левая нога, похоже, не гнулась.

— Ронэлорэн, — прошептал Сигмон. — Благие небеса!

— Тан! — воскликнул барон. — Тан, прошу вас, поторопитесь! Помогите Лоре!

Сигмон не успел даже переспросить, кому он должен помочь, — в коридоре раздался топот сапог и брань. Дверь распахнулась — и в залу влетели трое наемников с обнаженными мечами.

Барон заревел медведем, вскинул кочергу и ринулся в бой. Наемники прыснули в стороны, расступились, а потом накинулись на Хиддера с разных сторон. Сигмон выхватил меч, готовясь вступить в бой, но сверху, сквозь толстые каменные стены донесся крик — крик ребенка, которому причинили боль.

— Лора! — крикнул барон, взмахом кочерги отбрасывая меч наемника. — Тан! Это прямо над нами, там окно! Они…

Но Сигмон понял все раньше, чем Нотхейм договорил. Не слушая дальше, он бросил меч в ножны и рванулся к столу. Конечно. Эти подонки держали в заложниках дочку Нотхейма. Только так они могли усмирить барона и диктовать ему свои условия. Иначе бы Хиддер в момент выставил бы незваных гостей из замка.

С разбега тан прыгнул на стол, оттолкнулся от столешницы ногой и взмыл в воздух. Вытянутые руки ухватились за край стрельчатого окна, вцепились в камень, и тан с размаху хлопнулся животом о стену. Легко подтянувшись, он уселся на край окна.

— Осторожно! — крикнул Рон. — С ними маг! Но тан не слышал его. Извернувшись, он ухватился за стену и легко, как ящерица, взобрался выше — к следующему окну. Оно оказалось забрано прочной железной решеткой. Сигмон ухватился заIнее и заглянул внутрь.

|Их было трое. Один стоял рядом с окном. На iвытянутой руке он держал девочку лет десяти, одетую в крошечный охотничий костюм. Держал за шкирку, как кутенка. Еще двое стояли у двери комнаты, прислушиваясь к реву барона. Один из них оказался магом — это Сигмон сразу почувствовал. Он понял, что у него в запасе пара секунд, не больше. Потом в дело вмешается маг — и тогда… Тан ухватился за железный прут и рванул на себя. Прут вылетел вместе с раствором и канул в темноту под ногами, а тан схватился за второй.

Наемник, державший дочь барона, обернулся на шум и заорал от ужаса: в окно лезло что-то страшное, с белым лицом покойника и горящими глазами демона. Отшвырнув девчонку в угол, наемник потащил меч из ножен, но опоздал. Чудовище скользнуло в комнату, и в его руках блеснул металл.

Первым ударом Сигмон обрубил наемнику руку с мечом, потом снес голову и ногой отбросил обезглавленное тело прочь с дороги. Второй воин успел сделать выпад, клинок царапнул плечо тана, но только скользнул по крепкой шкуре. Сигмон пинком сломал колено наемнику, а когда тот согнулся, ударом рукояти меча разбил голову. Оставалось лишь шагнуть вперед, сделать последний рывок… но маг оказался быстрей.

Он остался стоять у двери. Схватка Сигмона с наемниками дала магу несколько секунд, чтобы подготовиться и встретить врага во всеоружии. Не было огня. Не было молний. Маг всего лишь поймал взгляд Сигмона, и тан разом ослабел.

Клинок выпал из руки, колени подогнулись, отяжелели ноги… Сигмон понимал, что маг наслал на него заклинание сна, но поделать ничего не мог. Тело изменяло ему, и сила не могла здесь помочь. Тан упал на колени, попытался отвести взгляд от горящих огнем глаз колдуна, но не смог. В голове мутилось, глаза слипались, словно намазанные медом. А над головой мага разгоралась огненная зарница.

Сигмон этого не видел. Он засыпал. Кричал от отчаяния и засыпал. Зачарованный заклятием, он склонялся к полу, и тело оказывалось ему служить. И тогда внутри него снова шевельнулся зверь. Зарычал, встопорщил шерсть на загривке и распрямился. Он в отличие от своей половины не спал. Маг просто не знал о нем. У него не было опыта Леггера. И его силы.

«Вперед, — подумал Сигмон, разглядев огонь над головой мага. — Только вперед. Если путь лежит через пламя, то нельзя останавливаться ни на миг. Если нужно спасти себя и других…» Голова закружилась, мир упал набок, и зверь — часть Сигмона ла Тойя — получил власть над телом.

Сигмон пришел в себя лишь пару минут спустя. Первым делом он осмотрелся, пытаясь найти дочь барона. Она лежала в углу комнаты, там, куда ее бросил наемник, и тихонько плакала. Облегченно выдохнув, тан повернулся и замер. Он плохо помнил, что произошло, помнил только, что сражался с магом, шел через огонь и вроде бы победил…

Маг висел на стене, прибитый к ней двумя мечами наемников. Отрубленные кисти рук валялись на полу, словно два раздавленных паука. И глаз — горящих глаз мага — не было. Вместо них зияли черные окровавленные провалы.

Сигмон резко отвернулся и, почувствовав боль в боку, опустил взгляд. Прекрасного черного камзола больше не было. Сгорел дотла. Опаленная огнем шкура блестела, а чешуйки встали дыбом, некоторые были оплавлены, и сильно. Болел бок — словно от удара кузнечным молотом. Сигмон провел обожженной рукой по груди, стряхивая обрывки обгорелой ткани и зачарованно наблюдая за тем, как они осыпаются на пол серым дождем. И тут Лори снова заплакала.

Сигмон очнулся, вскинулся и бросился к ней. Подхватив брыкающуюся девчонку на руки, он выбил ногой дверь и кинулся вниз по лестнице — на помощь барону.

Он едва не запутался в коридорах замка. Узкие, извилистые, они могли стать настоящей ловушкой для целой армии. Но барон все еще сражался: его боевой клич громом разносился по замку, и Сигмон просто шел на голос.

И все же он немного опоздал. Когда он вбежал в распахнутые двери залы, бой подходил к концу. Двое наемников лежали на полу, у входа, а третьего барон загнал в угол и охаживал кочергой, как боевым молотом. Рон по-прежнему стоял у кресла, наблюдая за схваткой. Увидев Сигмона, он радостно вскрикнул, и барон обернулся.

Сигмон стоял на пороге. Левой рукой он прижимал к себе девочку, а в правой держал обнаженный меч, готовясь в любой момент отразить удар. Заметив дочку, барон крикнул:

— Лори!

Наемник оттолкнулся от стены и сделал выпад, целя в спину Нотхейма. Сигмон вскрикнул, и барон дернулся в сторону. Меч скользнул по рубахе, а кочерга барона взмыла к потолку.

— Нет! — крикнул Сигмон.

Поздно. Нотхейм с размаху опустил нехитрое оружие на голову противника, и та разлетелась вдребезги, как гнилая тыква. Воин рухнул на пол и забился в судорогах — удары Хиддера Нотхейма были по-прежнему смертельны.

— Лори! — снова крикнул барон.

Отбросив кочергу, он кинулся к Сигмону, выхватил у него дочь и прижал к окровавленной груди. Лори обвила шею отца тоненькими ручками и зарыдала в полный голос.

Тан вложил меч в ножны и опустился на колени, проверяя наемников, лежащих на полу. Все они были мертвы.

— Сколько их было? — спросил он, но барон не ответил. Казалось, он даже не услышал вопроса.

— Эти и еще трое, — откликнулся Рон. Хромая, он подошел к Сигмону и положил ему руку на плечо. Тан поднялся.

— Значит, это все, — сказал он. — Те трое тоже мертвы. Жаль.

— Ну и слава небесам, — отозвался алхимик. — Ублюдки получили по заслугам. Редкостные мерзавцы. Они ворвались в замок и сразу захватили дочку барона — ребенка! Хиддер просто вынужден был им подчиняться.

— Жаль, что ни один не уцелел, — бросил тан. — Мы так и не узнаем, кто их послал и чего они хотели.

— Они хотели тебя, — тихо сказал Рон. — Кому-то ты крепко насолил.

— Знать бы кому, — отозвался Сигмон, поднимаясь на ноги. — Как ты? — спросил он у друга.

— В порядке, — отозвался Рон и поморщился. — Глаз заплыл, нос сломали. Ногу вот подшибли. Но ничего, заживет.

Сигмон похлопал его по плечу и обернулся к барону. Нотхейм все качал на руках дочь, нашептывая ей ласковые слова. Лори успокоилась и только едва слышно всхлипывала, уткнувшись носом в огромное отцовское плечо.

— Хиддер, — позвал тан.

Барон обернулся, окинул взглядом тана и покачал головой. Тот выглядел так, словно только что выбрался из костра.

— Прости, — сказал Сигмон. — Это все из-за меня.

— Бывает, — буркнул барон. — Помню, десять лет назад банда таких же ублюдков пыталась захватить мой замок. Но тогда у меня не было Лори, и мы славно повеселились.

Взгляд барона натолкнулся на оплавленную чешую и замер. Глаза барона широко раскрылись, а брови взлетели к седому чубу. Он сдавленно булькнул и умолк.

Сигмон ничего не сказал. Он просто стоял, а Нотхейм рассматривал его шкуру.

— Вот, значит, как, — наконец выдавил барон. — Вот оно как.

— Мы скоро уйдем, — успокоил его Сигмон. — Сегодня же.

Хиддер опустил дочку на пол. Она схватилась за отцовскую руку и прижалась к ноге, с испугом глядя на тана.

— Никуда вы не уйдете, — твердо сказал барон. — Пока Рон не сможет сам дойти до сортира.

— Да я… — начал Рон, но Хиддер вскинул руку.

— Сейчас никаких разговоров, — велел он. — Идите в кабинет и ждите меня там. Простите, но сейчас мне нужно позаботиться о моей дочери. Потом мы поговорим.

Хиддер коротко поклонился, подхватил Лори на руки и вышел из зала. Сигмон обернулся к другу и тихо сказал:

— Сегодня же.

Алхимик, знавший барона чуть лучше, только покачал головой.

Через неделю, когда Рон поправился, а от ран Сигмона не осталось и следа, друзья покинули гостеприимный дом барона Нотхейма.

Их провожали все: обитатели замка толпой высыпали к воротам, и во дворе сразу сделалось тесно. Кони, накормленные и оседланные, ждали друзей у крыльца.

На ступенях стояли барон и Лори. Хиддер на прощание обнял и Рона и тана, громко сокрушаясь, что приходится их отпускать. Сигмон, уставший от слезливых прощаний, наскоро поблагодарил барона и взлетел в седло. Все уже сказано — и слова благодарности, и заверения в вечной дружбе, и обещания вернуться.

Алхимика барон удержал. Ухватил за рукав, притянул к себе и прогудел в самое ухо:

— Вы вернетесь? А?

— Конечно, — отозвался тот. — Не знаю, когда, но обязательно вернемся.

Барон уронил в сизые усы огромную, истинно баронскую слезу и снова обнял друга.

— И все же жалко, — сказал он, — что того дракона пришлось похоронить. Не по-людски, конечно, бывшего человека чучелом держать, но все одно жалко. Не каждый барон может похвастаться чучелом дракона.

— Посмотри на это с другой стороны, — посоветовал алхимик. — Ни один барон не может похвастаться тем, что дружит с живым драконом.

— Это да, — согласился Нотхейм и бросил взгляд на тана, который возвышался над толпой, как памятник. — Дракон в друзьях у барона — номер еще тот. И плевать на соседей.

— До встречи, Хиддер, — сказал Рон. — Не скучай. Мы еще увидимся, обещаю!

Он послал воздушный поцелуй симпатичной служаночке и запрыгнул в седло. Сигмон нетерпеливо подхлестнул коня, и друзья поехали к воротам сквозь галдящую толпу.

— Удачи! — прокричал барон вслед гостям.

За воротами Сигмон пустил вороного в галоп. Рон старался не отставать. Миновав деревню, они выехали к перекрестку.

— Куда теперь? — крикнул алхимик.

— Ривастан, — бросил Сигмон. — Они пришли оттуда, в этом нет сомнений. И узнать, что происходит, можно только там. Я отправляюсь на родину, чтобы найти и разворошить это проклятое гнездо. Мне надоело быть дичью. Пора положить этому конец.

— Не слишком умно, — отозвался Рон. — Тебя там будут ждать. Ты точно хочешь вернуться? Быть может, отправимся в Волдер? Говорят, там можно неплохо заработать.

— Нет. Хватит бегать. Я возвращаюсь домой. А ты, как хочешь.

— Я с тобой, — крикнул Рон. — С тобой!

И пыль из-под копыт сизым облаком повисла над дорогой. Путь домой обещал быть долгим.

ГЛАВА 7

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

День выдался сумрачным. Уже приближался полдень, а солнце все не показывалось. С раннего утра мохнатые тучи нависли над лесом, цепляя верхушки деревьев пушистыми животами. Чудилось, должны излиться холодной осенней моросью — как и вчера, и позавчера, и неделю назад.

— Как мне надоела грязь, — пожаловался Рон, рассматривая бабки Звездочки, перепачканные глиной.

— Осень уже кончается, — отозвался Сигмон. — Скоро придет зима, и станет чисто.

— В этих краях я еще не бывал. У вас тут снег выпадает?

— Почти всегда. Не как в столице, конечно, но тоже хватает.

— А у барона сейчас тепло, — мечтательно произнес Рон. — У него сейчас вино молодое пробуют.

— Опять стенаешь? Надоел, сил нет. Вот почему ты не остался у Нотхейма, зачем со мной поехал?

— А шут знает? Жалко мне тебя бросать, пропадешь ведь. Ни на минуту нельзя одного оставить.

Сигмон хмыкнул, собрался напомнить, что это алхимика пришлось выручать из плена в замке барона, но промолчал. В конце концов это по его вине наемники захватили замок. Охотились-то за ним.

Тан привстал на стременах и окинул взглядом дорогу, что уходила вдаль, огибая лес. Грязная лента, вязкая, как лесное болото, она лишь по привычке называлась дорогой. Но сворачивать с нее — себе дороже. Через лес не пробьешься, а луга, что остались справа, давно залило водой.

— Давно я тут не был, — медленно произнес Сигмон.

Только сейчас из памяти всплыли полузабытые образы дома. Он вспомнил, что за лесом течет река. Через нее перекинут большой деревянный мост без перил. И не мост даже, а настил с прогнившими досками. А за речкой начинается дубрава, потом ельник, поля, холм. А под ним деревня и родное имение л а Тойя, полученное прадедом в награду за верную службу короне. Место, куда можно вернуться, и все будут тебе рады. Кем бы ты ни был.

— Долго еще? — осведомился Рон.

— Нет, — отозвался тан. — Я узнаю эти места. Еще немного, и можно будет сказать, что мы дома.

— Это ты — дома.

— Мой дом — твой дом. Вот обоснуешься у меня, будем жить вместе. Имение просторное, места хватит.

— Как бы не так. Я, конечно, погощу у тебя. Недолго. Но жизнь на лоне природы никогда меня не привлекала. Все эти сеновалы, селянки, сон до полудня, солома в волосах, самогон и прочие прелести.

— Благие небеса! Рон, ты же на четверть эльф! Я думал, тебе больше нравится лес, чем города.

— Умоляю, перестань. Не путай деревню с лесом. Может, моей четверти и нравятся лесные прогулки. Верхом. Но остальные три четверти тянутся в город — туда, где крепкие стены и высокие дома. Где на улицах ночью светло, как днем, а жизнь бьет ключом с заката до рассвета. Где дерутся на дуэлях задорные юнцы, а кокетки жеманно выглядывают из окон и роняют на брусчатку носовые платочки. Вот это жизнь!

— Опять жалуешься? — с укоризной спросил тан. — Чем тебе мое имение не угодило? Ты его даже не видел.

— Да, — признал Рон, и в голосе его слышался вызов. — Не видел. Но уже представляю. Три дня обжираловки, а потом что? Подыхать со скуки? Кого я буду лечить у тебя дома? Деревенских баб, занозивших палец? Обожравшихся телок? А девицы-то, девицы! Небось все как на подбор — дородные красавицы, что мечтают о своем дворе, десятке шустрых ребятишек и собственной корове?

— Перестань. — Сигмон нахмурился. — Ты сгущаешь краски. Подумай — в городе ты не найдешь таких тихих мест. Здесь ты можешь спать до полудня, предаваться безделью, наслаждаясь чистым небом и тишиной. Сможешь бродить по лесу в одиночестве, зная, что никто тебя не потревожит. Ты будешь моим гостем, и тебе не придется никого лечить.

— Ха!

— А что тебе не нравится? — обозлился тан. — В чем я-то виноват?

— Ни в чем, — мрачно отозвался алхимик. — Прости. Неспокойно на душе. Я чувствую, что нам придется вскоре расстаться, потому и ворчу. Готовлюсь заранее.

— Но подумай сам — тишина и покой. Никаких убийц, погонь, сражений. Только ты и чистое небо. И лес. И река.

— Покой нужен тебе, Сигмон, а не мне, — тихо сказал Рон. — Нам придется расстаться. Но не жалей об этом. Мы еще встретимся.

Сигмон проводил взглядом стаю галок, мечущихся над холмом, и едва слышно вздохнул.

— Наверно, ты прав, — признал он. — В самом деле, что одному — лекарство, то другому — яд.

Они замолчали. Вскоре лес остался позади, и дорога вывела их к небольшой речке, густо заросшей камышом. Через нее был перекинут деревянный настил. Перила давно снесли, доски кое-где прогнили, и он чудом держался на толстых сваях. Друзья осторожно, друг за другом, проехали по мосту и направились к дубраве.

Заморосил мелкий дождик, серый и унылый, как мокрая мышь. Казалось, водяная пыль висит в воздухе склизким облаком, окружая со всех сторон. Она даже не падала с неба. Она парила меж небом и землей, как туман. Сигмон завернулся в плащ, а Рон натянул широкополую шляпу на лоб.

— Сигги, — позвал он. — А ты сам уверен, что хочешь домой?

Тан помедлил с ответом. Сомнения он предпочитал держать при себе. Но алхимик — его друг, а друзьям надо говорить правду. Тогда они ответят тебе тем же.

— Не знаю, — признался тан. — Но мне кажется, что дома мне станет легче.

— Но рано или поздно твой секрет откроется. Ты его не спрячешь. Сначала поползут слухи среди челяди, а потом это станет известно всем.

— Крестьянам? Пусть. Они знают меня с детства и никогда не видели от меня зла. Весть о моем уродстве разнесется по округе быстрее, чем пожар в ветреный день. И знаешь, что?

— Что?

— Они будут гордиться мной. Хвастать соседям, что их тан не такой, как все.

— Постой, а как же маги? Не боишься, что за тобой придут?

— Нет. Настоящие кудесники живут далеко, в наших краях и травник — редкость. А с заезжими я справлюсь. Да и никто не потащится в эту глушь. Сам посуди: в чужие дела не лезу, сижу в деревне — кому я нужен?

— А наемники?

Сигмон нахмурился, губы сжались в тонкую полоску. Воспоминания были не из приятных. И хуже всего было то, что они в любой момент грозили обернуться явью. Наемников в замке Нотхейма удалось уничтожить, но среди них не было человека, закованного в железо. И тан был уверен, что им еще предстоит встретиться.

— Настоящая загадка, — сказал Сигмон. — Сколько городов мы прошли? Сколько людей опросили? А никто не слышал о них. Так и не узнали, откуда они появились, чего хотели. Не помогли ни твои знакомства, ни золото барона. Быть может, те, что пришли к Нотхейму, — последние?

— Сомневаюсь, — отозвался алхимик. — Вспомни воина в шлеме. Меня до сих пор дрожь пробирает Он не мог погибнуть в Гаррене.

— Да. Его сложно забыть. Но тут мой родной дом, тут меня никто не достанет. У меня есть воинство — с лопатами, граблями и вилами. Не смейся, Рон. Ты не видел, что это такое — разозленные крестьяне. Они штурмом берут города, и армии склоняются перед их гневом. Если кто-то чужой придет сюда с дурными намерениями, он за это поплатится. Конечно, если врагов будет много… Но не пойдет же король войной на мелкого тана из восточного герцогства?

— Ладно, — усмехнулся алхимик. — Пусть так. Значит, решил залечь в берлогу, как медведь?

— Может быть. Как раз зима на носу. Пора отлежаться, подлечиться и, наконец, выспаться.

— Надолго ли тебя хватит?

— Не знаю. Рон. Сейчас мне нужно немного отдохнуть. Привыкнуть к самому себе. Никак не могу поверить, что бег наперегонки с этой проклятой шкурой окончен. Что не надо бежать, прятаться, нестись сломя голову по городам и весям, спасая жизнь. Только здесь можно хоть немного расслабиться. Тут я чувствую себя в безопасности.

— А как же Арли? — напрямую спросил алхимик.

— Не знаю, — честно признался Сигмон. — У меня нет от нее вестей. И мы такие разные, что мне иногда даже страшно думать об этом. О том, как она живет, что именно ей нужно. Никак не могу представить ее рядом — в моем доме. В нашем человеческом мире. И такая тоска накатывает, хоть в петлю. А мне иногда хочется броситься обратно в Дарелен. В тот мрачный замок. Забрать ее оттуда, увезти с собой, прочь от этого гадкого места, пропитанного запахом тлена и крови.

— Прекрати, — буркнул Рон. — От твоих рассказов мне кажется, что я чую мерзкий запах костра, на котором поджаривают колдунов.

— Запах? — удивился Сигмон и вдруг понял, что его беспокоило.

Он осадил коня, втянул носом воздух и выругался.

Из леса пахло дымом и паленой шерстью. Дождь прибивал запах к земле, не давал ему растечься по округе, но Сигмон все равно почуял его. В нем чудился тот самый мерзкий оттенок, что заметил даже Рон, — запах сгоревшей плоти. Не жареного мяса, а именно горелой человеческой плоти — сладковатый, тягучий и на удивление тошнотворный.

— Деревня, — бросил тан. — Проклятие! Рон, это горит деревня!

Тан вонзил шпоры в бока вороного, и тот встал на дыбы. Звездочка Рона шарахнулась в сторону и заплясала по грязной обочине.

— Сигмон! — крикнул алхимик. — Сигмон!

Но ла Тойя не обратил внимания на его крик. Он был уже далеко отсюда — там, в деревне, где пылали дома. Ворон с места взял в галоп, и комья грязи полетели из-под копыт.

— Вот дерьмо! — с отчаянием крикнул Рон. — Подожди меня! Подожди!

Но Сигмон даже не обернулся. Он снова чуял запах смерти — здесь, в своем доме, который он считал надежным убежищем. Он думал, что все испытания позади. Здесь он хотел найти только тишину и покой. И вот… Тан знал, что это не просто пожар. Это — дело рук человеческих, это не случайность. Беспокойство повисло над дорогой зыбким маревом, и Сигмон признался себе, что давно его ощутил. Просто гнал прочь дурные предчувствия, не решаясь быть честным даже с самим собой. Но что-то должно было случиться. Уже случилось. Он чувствовал это и продолжал терзать шпорами бока вороного, что стрелой несся по лесной дороге.

* * *

После ельника, на пригорке, Сигмон осадил коня. Отсюда хорошо был виден холм и деревня у его подножия. Два бревенчатых дома, стоявших у окраины, отчаянно дымили. Дождь намочил крыши, и потому огонь горел внутри. Сизые клубы дыма тяжело выползали из окон и тут же, прибитые моросью, опускались к земле.

Вокруг домов деловито суетились крестьяне, десятка два — не меньше. Кое-кто нырял в дома, вытаскивал добро и бросал тут же — во дворах. Другие носили ведра от колодца, пытались тушить огонь. Тан никак не мог рассмотреть, горят ли другие дома. Клубы дыма, затянувшие дворы, сбивали с толку, и чудилось, что горит едва ли не вся деревня. Но зато тан сразу заметил, что в сторонке, у плетня, лежат три тела. Мертвые — в этом тан был уверен. На них никто не обращал внимания, никто не сидел рядом, не отпаивал водой… Беда. Пришла беда.

А потом тан увидел дым, выплывший из-за холма, оттуда, где находилось его имение. Его родной дом.

Сигмон отчаянно вскрикнул и вонзил шпоры в мокрые бока Ворона. Тот взвизгнул, совсем как человек, и пустился галопом с пригорка — прямо через поля капусты, напрямую. За холм.

Пригибаясь к гриве вороного, тан до боли в скулах сжимал зубы. Все-таки это случилось. Здесь, в самом сердце мира и спокойствия, в этом укромном уголке, где он рассчитывал обрести покой. Они добрались и сюда. Они нанесли удар в самое сердце Сигмона. Кто, он не знал. У врага не было имени, но сейчас это не беспокоило тана. Он не желал знать его имени, он желал его крови.

Когда впереди показалась старая черепичная крыша имения, Сигмон выхватил из ножен меч. Вороной вихрем промчался вдоль каменного забора, заросшего вьюнком, и вылетел к воротам. Две решетки из кованого железа, служившие створками, давным-давно распахнуты и намертво вросли в землю. Насколько Сигмон помнил, они не закрывались никогда. И даже сейчас они были гостеприимно раскрыты.

Ворон влетел в ворота и помчался к дому прямо сквозь парк, выворачивая из зеленой травы черные комья дерна.

Старое крыльцо с облезлыми колоннами, крашенными под мрамор, осталось таким же, как прежде. На нем семья ла Тойя встречала гостей, с него же провожала в дорогу. Давно, в лучшие времена. А теперь на нем никого не было. Родной дом смотрел на Сигмона темными окнами, пустыми, как глазницы черепа. Никто не встретил его у крыльца: ни друзья, ни враги. Казалось, дом давно заброшен. И только клубы сизого дыма, выползающие из окон левого крыла, говорили о том, что здесь кто-то есть.

Сигмон спрыгнул с коня и взбежал по ступеням наверх, к призывно распахнутым дверям. Огромный холл ничуть не изменился: высокий потолок, вытертый до ниток ковер, две каменные лестницы, ведущие на второй этаж — в правое и левое крыло. В середине холла — фальшивый фонтан, служивший громоздким украшением. Все осталось по-прежнему. Это был тот самый дом, который помнил всю семью ла Тойя. Именно сюда стремился Сигмон.

Но теперь, добравшись до дома своей мечты, Сигмон увидел лишь тлен. Запустение. Запах плесени и сырости. Разложения. Дом давно умер. Он ничуть не походил на те радужные воспоминания о родовом гнезде, что Сигмон унес с собой в дальнюю дорогу.

Судорожно сглотнув, тан поднял глаза. Слева, наверху лестницы, виднелась дверь, ведущая в левое крыло. Из двери выползала тоненькая струйка дыма, намекая на то, что внутри что-то горит: пока не сильно, но уверенно. Сигмон встряхнулся, сжал рукоять меча и стал подниматься по каменным ступеням.

На площадке тан задержался, с опаской заглянув в распахнутые створки. Но перед ним предстал только пустой темный коридор. Многие двери оказались открыты, и полосы света резали темноту на куски. В самом конце коридора виднелась дверь, ведущая в библиотеку. Из-под нее и тянулись сизые щупальца дыма.

Сигмон пригнулся и осторожно двинулся вперед, словно по тонкому льду. Оглядываясь по сторонам, он шел медленно, готовый в любой момент отразить удар. Он чувствовал, что здесь кто-то есть. Кто-то чужой, не имеющий отношения к дому. Тот, кто его поджег.

В середине коридора тан остановился — показалось, что из соседней комнаты доносится плач. Сигмон прислушался, подкрался к двери и осторожно заглянул в проем.

Это большая комната служила когда-то читальней. Сигмон помнил, что раньше в ней было много столов, шкафов и мягких удобных кресел. Он часто проводил в ней целый день, перечитывая любимые книги. Но сейчас все это пропало, и комната была вычищена, словно затевался ремонт. Голые стены, голый пол, ободранная обивка стен — вот и все, что осталось от былого великолепия. Пустота. И только у самого окна стояла большая кровать с дубовыми спинками, над которой склонилась сгорбленная человеческая фигура в старом тряпье. Тан взял меч на изготовку, на цыпочках зашел в комнату и вдруг понял, что это просто старуха. Она-то и плакала над тем, кто лежал в кровати. Тан выглянул в коридор, не заметил ничего подозрительного и, наконец, решился подойти.

Прежде чем старуха его заметила, он успел продвинуться до середины комнаты. Услышав шаги, она обернулась, увидела обнаженный клинок и закричала во весь голос. Тан невольно отступил на шаг, и старуха ловко прошмыгнула мимо него — в коридор. Сигмон бросился было следом, но сразу остановился. Старая карга убежала, ну и пес с ней. Зато остался человек в кровати.

Тан подошел. На серых простынях лежал человек. Старик. Его худое лицо с острым, как отточенное перо, носом, было повернуто к свету, но глаза оставались закрытыми. Седые волосы, свалявшиеся, грязные, раскинулись по серой подушке. Он был одет и даже обут в огромные безразмерные сапоги, изношенные до дыр. Не было только рубахи — вся грудь замотана грубыми бинтами, нарезанными, видно, из простыней. Сквозь бинты проступило бурое пятно крови размером с суповую тарелку. Оно оставалось влажным: кровь еще шла.

Тан склонился над человеком, пытаясь рассмотреть лицо. Тот, почувствовав движение, пошевелился, открыл глаза и отвернулся от окна. Встретившись взглядом со стариком, тан замер, не зная, что сказать.

— Сигмон, — прошептал старик, и только тогда тан его узнал.

Дит Миерс стал управляющим имением ла Тойя еще до рождения Сигмона. Да так им и остался, увидев и рождение наследника, и смерть его родителей. Это был тот самый человек, что заменил Сигмону отца. Когда молодой тан уезжал, он оставил имение на Миерса — знал, что тот сохранит его в целости и сохранности. Но тогда управляющий, пусть уже не молодой, выглядел розовощеким, крепким стариканом, готовым взять дела в свои руки. А сейчас он походил на собственную тень.

— Дит, — потрясенно прошептал Сигмон, опускаясь на колени.

Сухая старческая рука шевельнулась, и шершавые пальцы коснулись щеки тана.

— Сигмон, — повторил старик, и его бескровные губы тронула улыбка. — Ты вернулся.

— Что случилось? — спросил тан, схватив ладонь старика. — Дит, что тут произошло?

— Зря, — прошептал управляющий. — Зря вернулся. Они тебя искали.

— Кто? — крикнул тан, разом вспомнив, зачем он пришел. — Кто это был?

— Наемники. Приходили в начале осени, искали тебя. Потом ушли. Но вчера пришли опять.

Сигмон выругался в полный голос. Он должен был подумать о том, что его будут искать здесь. О том, что могут пострадать те, кто был ему ближе всего. Как он мог быть настолько глуп?!

— Когда ты уехал, — прошептал Дит, — дом пришел в упадок. Без тебя все кончилось. С тобой ушла жизнь имения. Мы мирно доживали свой веки ждали тебя. Но пришли они. Разогнали челядь и разорили дом.

— Проклятое отродье, — бросил тан, сжимая меч. — Они ответят за все. Клянусь памятью отца, они ответят за все!

— Сигмон, — жарко прошептал Дит. — Уходи.

— Что?

— Уходи. Они ждут тебя. Знают, что ты придешь. Беги.

— Нет! Теперь я никуда не уйду! Я выверну наизнанку этих разбойников!

— Это не разбойники, тан. Это демоны в обличье людей. Прошу тебя, Сигмон, уходи. Спасайся.

— Все будет хорошо, Дит. Я справлюсь с ними. Ты поправишься, и мы заживем по-прежнему. Слышишь, Дит, как раньше. Я вернулся. Понимаешь, вернулся навсегда. Все будет по-старому.

Старик закрыл глаза и захрипел. Бинты на груди набухли кровью, и пятно стало больше.

— Дит! — крикнул Сигмон. Старик снова открыл глаза.

— Все кончено, Сигги, — тихо сказал он. — Уходи. Ты зря вернулся в прошлое, мой тан. Тут нет ничего, кроме тлена и пыли. Но я рад, что напоследок увидел тебя. Сигмон!

Старческая рука с неожиданной силой вцепилась в плечо тана. Старик приподнялся, голова оторвалась от подушки, а глаза заблестели, как два драгоценных камня.

— Беги! — крикнул Дит.

Из его рта хлынул темный поток крови, скатился по небритому подбородку липкой волной, залил грудь и смешался с кровью на бинтах. Глаза старика закрылись, и он повалился обратно на кровать. Рука на плече Сигмона разжалась и бессильно упала на простыню.

— Дит! — закричал тан. — Дит!

Он бросил меч, обхватил старика и приподнял. Приложил ладонь к шее, пытаясь нащупать биение жизни, но почувствовал только холод шершавой кожи. Старик умер. Судороги еще сводили его тело, оно еще вздрагивало, но сердце уже не билось.

Тан опустил старика на кровать, поднялся. Накрыл одеялом, что валялось в ногах, и целую минуту молча смотрел на тело. Потом подхватил с пола меч и с криком выбежал в коридор.

Дыма стало больше, теперь занялась огнем и комната рядом с библиотекой — рабочий кабинет отца. Пожар расползался по дому пылающей язвой. Но Сигмон не обратил на это внимания, сейчас ему было не до огня. Прорвавшись сквозь клубы дыма, он промчался по коридору и вскочил на балкон. Под стоны и треск умирающего дома сбежал по ступеням вниз, в центр зала. У фонтана остановился.

Огромная каменная чаша треснула пополам. Истертые края, на которых Сигмон сидел в детстве, выглядели, как обветренные кости. Белые, мертвые, они были покрыты темными оспинами и язвочками, словно и камень состарился вместе с обитателями имения.

Тан побледнел и оперся рукой о край фонтана. У него закружилась голова. С ужасающей ясностью он понял, что прошлое умерло навсегда. Дом детства, куда он так стремился вернуться, оказался склепом. Цветущие сады и солнечный свет остались только в памяти последнего тана ла Тойя. Его мир исчез. И не сейчас, а тогда, в тот далекий день, когда молодой тан покинул родное имение. Он увез с собой солнечный свет, увез искрящийся мир детства и не сумел его сохранить. Он изменился, и мир, что он носил с собой, изменился вместе с ним. И обратной дороги не было. Старый Леггер оказался прав: не стоило даже пытаться вернуться в прошлое.

Лязг металла выхватил тана из воспоминаний. Он вскинул голову, поднял меч и сжал его так, что боль свела запястье. Наверху лестницы, у двери, ведущей в правое крыло, стоял воин, облаченный в полный доспех. Тот самый, что командовал наемниками в Гаррене. Начищенные до блеска латы сверкали так, словно только что вышли из рук кузнеца. Щита у воина не было, на поясе висел короткий меч. И по-прежнему его лицо скрывал шлем с вытянутым забралом, что назывался «жабья морда».

— Ты! — крикнул Сигмон, потрясая мечом. — Ты!

Воин шагнул к лестнице, и лязг подков разнесся по холлу. Из двери правого крыла потянулась тонкая струйка дыма, как след преступления.

Но Сигмону было все равно, что враг сделал и зачем. На тана снизошло ледяное спокойствие, такое, какое бывает перед смертным боем. Он увидел врага и знал, что тот никуда не денется. Тану предстояло драться, сражаться не на жизнь, а на смерть с тем негодяем, что лишил его родного дома. И это успокаивало. О бегстве и речи не могло быть. Все должно было решиться сейчас.

Воин медленно спускался по лестнице, громыхая доспехами. Он не спешил. Он был уверен в своих силах, он чувствовал себя хозяином в этом опустевшем доме. И за это тан возненавидел врага еще сильней.

Сигмон отошел от фонтана и встал напротив лестницы. Когда блестящая фигура добралась до последней ступеньки и ступила на каменные плиты холла, Сигмон отсалютовал мечом и приготовился сражаться. Но воин не спешил обнажать клинок.

— Сигмон ла Тойя! — раздался из-под шлема глухой голос. — Вот мы и встретились.

— Представься, — потребовал тан. — Я хочу знать, с кем буду сражаться.

— Зови меня Волк, — отозвался враг. — Но сражаться мы не будем. Ты пойдешь со мной. Прямо сейчас. Я и так искал тебя слишком долго.

— Я выйду из этого дома не раньше, чем твоя душа выйдет из тела, — отозвался Сигмон, чувствуя, что его трясет от ярости. — Обнажи клинок.

— Глупец, — пророкотал воин. — Дубина деревенская. Ты пойдешь со мной по своей воле или против нее. Это королевский приказ.

— Королевский приказ? Что за глупость!

— Глупость? Ты лишил нашего короля самого ценного мага и надеешься избежать наказания? Как бы не так! Ты пойман и теперь ответишь за содеянное.

— Мага? Я не тронул ни единого мага.

— Фаомар, — бросил воин. — Припоминаешь? Сигмон отшатнулся, отступил на шаг и опустил клинок. Тени прошлого вернулись, чтобы уязвить его снова. Он знал, что так будет, но не верил до последнего.

— Я не трогал его, — глухо сказал он. — Его убил демон.

— Вот как? Об этом ты расскажешь королевским магистрам. Эти господа очень желают поговорить с тобой. Наедине.

— Больше никаких магов, — зло бросил Сигмон и снова поднял меч. — Все это чушь. Фаомар творил злодеяния, и за то воздалось ему по заслугам. А ты преследовал меня, убивал невинных и в конце концов разрушил все, что было дорого мне. И твои злодеяния тоже не останутся безнаказанными. Обнажи клинок!

— Злодеяния? — переспросил воин, не обращая внимания на вызов. — Что ты знаешь о злодеяниях, щенок. Ты лишил своего короля лучшего мага, нанес ущерб державе и при этом считаешь себя героем?

— Клинок! — потребовал тан, чувствуя, как кровь прилила к щекам. — Зло всегда остается злом. Я не виновен в гибели Фаомара. Я не убивал его. Но если бы мог, то убил. Он потерял рассудок и ставил на людях чудовищные опыты…

— Чудовищные? Ты лишил и себя и меня новых братьев, а ведь мог стать одним из нас. Лучшим! Но погоди. Еще станешь — после того, как побываешь в руках королевских магов. К сожалению, мне не позволено тебя убить. После смерти Фаомара каждый из нас слишком ценен. Даже ты.

— Из вас? — переспросил тан. — Кем я стану?

— Тем, кем суждено, — глухо отозвался воин.

Он поднял руки и взялся за шлем. Глухо лязгнуло железо, и «жабья морда» осталась в руках воина. Сигмон взглянул в лицо врага и отшатнулся.

Оно оказалось невыносимо уродливым. Казалось, что кто-то размягчил человеческое лицо и потянул его вперед, как податливую глину. Сейчас, заросшее жестким волосом, оно больше напоминало недоделанную морду волка. Изо рта, превратившегося в пасть, торчали длинные клыки, а в круглых желтых глазах виднелись узкие черные зрачки.

— Фаомар. — прошептал тан. — Значит, то оружие в подвале…

— Мы, — прорычал воин, — это гвардия короля. Фаомар поставлял двору бойцов, способных справиться с целой армией, а ты, глупец, все испортил. Прежде чем ты станешь одним из нас, маги поработают над тобой так, что мучения у Фаомара покажутся тебе счастливыми детскими снами.

— Ты лжешь! — крикнул Сигмон. — Фаомар не мог работать для короля! Почему он не жил во дворце?

— Все держалось в строжайшей тайне, — отозвался Волк. — Никто не должен был знать, чем занимается маг.

Потрясенный Сигмон отшатнулся. Чудовища на службе короля! Он и помыслить о таком не мог. Это просто невозможно, король никогда бы не позволил случиться такому! Но следом пришла другая мысль: тан не одинок. У него есть братья. Чудовища. Судя по Волку, жестокие и беспощадные. Истинное зло. Он так боялся, что может причинить людям вред, просто самим фактом своего существования. А теперь…

Сигмон выпрямился и взглянул на закованную в металл фигуру. Враг все еще стоял у лестницы и улыбался, вернее скалился, как дикий зверь.

— Теперь ты пойдешь со мной, — сказал воин, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — И будешь вести себя тихо. Тогда, быть может, тебе сохранят память и рассудок.

— Нет, — спокойно ответил Сигмон, — не пойду. Компания кровожадных чудовищ — это не для меня. Сначала я разделаюсь с тобой, а потом найду управу на остальных. И очень надеюсь, что некоторых удастся спасти — так же, как меня.

— Спасти? — ухмыльнулся Волк. — От силы, славы и почестей?

— От жестокости и жажды крови. Не отрицай: я видел, что вы устроили в Гаррене. Я видел, что вы устроили тут. И я сам помню эту жажду.

— И как же ты собираешься спасти нас? — Клыкастая пасть растянулась в улыбке, словно кусок мяса пополам разрезали.

— Есть один способ, — сказал Сигмон, думая о Леггере и его железном медальоне. — Но тебе его лучше не знать. Не думаю, что он поможет тебе. Тебе поможет только хороший удар мечом.

— Случайно не об этом думаешь? — осведомился Волк.

Он разжал железную перчатку и тряхнул рукой. На пол со звоном выскочил железный кругляш и завертелся на камнях. Воин шагнул вперед и наступил на него ногой. Медальон Леггера жалобно звякнул и затих.

— Я чуть опоздал, — признался Волк. — И не застал тебя у старика. Он оказался довольно прыток. Не думал, что справиться с ним будет так сложно…

Сигмон закричал и прыгнул вперед.

Его меч ударил в горло врага, нанося смертельный удар, но встретил на пути сталь. Воин даже не стал доставать меч: латной рукавицей он отклонил в сторону клинок Сигмона, подался ему навстречу и другой рукой ударил в грудь.

Ноги Сигмона оторвались от земли, и на секунду показалось, что под кулаком шкура на груди вдавилась до лопаток. Он взмыл в воздух, как соломенная кукла, и упал спиной на каменную чашу фонтана, окончательно ту разворотив. Чаша распалась на несколько кусков, фигурная колонна разлетелась белыми брызгами по всему залу. А Сигмон распростерся на каменных осколках. Волк остался на месте, он даже не шагнул следом, только ухмыльнулся волчьей пастью — насмешливо и зло.

— Давай, — бросил он. — Давай. Взбешенный Сигмон вскочил, пинком отбросил с дороги камень, перепрыгнул фонтан и бросился в бой. О боли в груди он и не думал.

Дуэли, как хотел Сигмон еще минуту назад, не вышло. Обезумев от ярости, он без всякого сомнения рубил врага, а тот уворачивался, как мог. Клинок напрасно сверкал молнией: ему не удавалось поразить цель. Воин отбивал меч латными рукавицами, вернее, мягко отталкивал и пытался отвесить владельцу клинка новую затрещину. Но никто из бойцов не преуспел.

Сигмон не помнил себя от ярости. Он уже не хотел победить в схватке, не хотел отстоять свою честь и защитить правду. Он просто жаждал крови врага, мечтал разрубить его на куски, растерзать в клочья, стереть из этого мира, так, чтобы и следа не осталось. Но ему никак не удавалось нанести удар: эльфийский клинок лишь слегка царапал доспехи противника. Волк двигался слишком быстро, быстрее самого Сигмона. Он танцевал в доспехах так легко и свободно, как не всякий акробат мог бы нагишом. Казалось, латы ничего не весят. И вместе с тем служат отличной зашитой от эльфийского клинка. Сигмон знал, прямого удара они не выдержат. Если враг замрет и пропустит удар — меч справится. Но Волк не собирался замирать. Он легко и даже небрежно отражал все атаки Сигмона.

На секунду тану стало страшно. Он понял, что не сможет одолеть Волка. В том было слишком много от чудовища, больше, чем в самом тане. Враг даже не достал клинка из ножен — и почти неуязвим. А если начнет сражаться всерьез, то Сигмону не выстоять и пяти минут.

Мысли метались пуганой вороньей стаей. Тан отвлекся, дрогнул, и латная рукавица Волка с размаху ткнула под ребра. От удара Сигмон повалился на спину. В глазах потемнело, дыхание перехватило, но тан успел увернуться от пинка в бок. Поднялся на колени, вскинул меч и лишь тогда выпрямился. И замер.

Теперь они стояли — враг напротив врага: высокий молодой парень с побелевшим под стать мрамору лицом и широкоплечее чудовище, закованное в стальной панцирь.

— Бросай меч и выходи, — велел Волк. — Хватит игр.

— Не раньше чем увижу твою кровь, — сдавленно отозвался Сигмон.

— Надеешься победить? А что дальше? У тебя нет дома, нет семьи, нет друзей. У тебя нет ничего, кроме чужой шкуры, этой отметины, печати, какой Фаомар клеймил своих детей. Ты — один из них.

— Но я не такой, как вы, — холодно бросил тан, потихоньку сдвигаясь в сторону, чтобы обойти воина сбоку. — Я не убиваю невинных людей, не сжигаю их дома, не захватываю в плен детей…

— Потому что ты слабее и трусливее нас, — бросил воин. — Слабак. Недоделок. Бросай меч и выходи из дома.

— Нет, — отрезает тан, сжимая рукоять. — Этого не будет. Прежде ты ляжешь на пол этого дома и умрешь вместе с ним.

— Как жаль, что тебя нельзя убивать, — пробормотал Волк. — Но, думаю, ноги тебе не понадобятся до самой столицы. Ничего, кости срастутся, а руки…

На этот раз Сигмон превзошел самого себя. Он прыгнул вперед, сделал выпад, и эльфийский клинок ударил в доспехи. Те выдержали, но мощный удар отбросил Зверя назад. Закованная в металл фигура отлетела к лестнице, упала, сокрушив спиной каменные перила, и завозилась на ступенях.

Тан с криком бросился к врагу, занося меч для решающего удара, но клинок воина в мгновение ока покинул ножны. Взвыла сталь, Волк отвел меч тана в сторону, и удар пришелся в лестницу. Ступенька взорвалась каменной крошкой, тан пошатнулся, но успел отпрыгнуть вбок.

Волк поднялся на ноги и злобно оскалился, как самый настоящий зверь. В руке он сжимал короткий одноручный меч с широким лезвием, больше похожий на инструмент мясника, чем на оружие солдата.

— Сюда, — рыкнул Волк. — Иди сюда!

Тан попятился, выбирая момент для атаки, споткнулся о кусок фонтана и оглянулся.

Дом полыхал. Из дверей, ведущих в коридоры, валил дым. Из левого крыла доносился треск — пламя пожирало комнаты, перемалывая огненными зубами деревянные ребра дома. Пол содрогался — едва заметно, но Сигмон чувствовал пятками дрожь. Еще немного — и поместье развалится, как куличик из песка, высохший на солнце. Еще немного — и ветер развеет по ветру все, что еще оставалось у Сигмона. Его дом, его жизнь.

— Леггер был прав, — прошептал он, и клинок в его руке дрогнул. — Не нужно пытаться вернуться в прошлое.

На этот раз Волк не стал ждать. Он атаковал первым.

Короткое лезвие его меча плело в воздухе сверкающие восьмерки, и тан едва успевал отбивать удары. Волк атаковал со всех сторон разом — любое движение сияющего круга грозило обернуться смертельным ударом.

Защищаясь от выпадов, Сигмон старался держать противника на расстоянии. Эльфийский клинок был длиннее, и тан умело пользовался этим преимуществом. Но Волк оказался слишком проворен. Он теснил своего противника, и Сигмону приходилось постепенно отступать в центр холла. В конце концов тан перепрыгнул через разбитую чашу фонтана и резко обернулся, выставив клинок. Теперь между ним и Волком оказалось препятствие, и Сигмон надеялся перевести дух.

Воин вновь ухмыльнулся волчьей пастью, перебросил меч из руки в руку и стал обходить фонтан по широкой дуге. Он не собирался продолжать забавный танец. Он наступал, и сталь в его руках грозила бедой. Сигмон сглотнул ком, подступивший к горлу, и попятился.

Где- то наверху с грохотом обрушилась балка. Из двери, ведущей в левое крыло, вылетел сноп искр и осыпался по каменным ступеням. Пол дрогнул, и Сигмону вспомнился дом Фаомара. Тот тоже сдавался неохотно, уступая грубой силе времени и огня. Все так же — грохот, пламя, дым… И все по-другому. Фаомар к тому времени был уже мертв, и дом последовал за хозяином. А Сигмон…

— Нет, — крикнул тан, — еще нет, сучье вымя!

Он перемахнул через фонтан и обрушил на Волка град ударов. Прямой, косой, выпад, сверху, снизу — тан работал клинком, как ветряная мельница, не останавливался ни на секунду. Под его яростным напором воин дрогнул и стал отступать. Он ловко подставлял под удары свой меч, уворачивался от выпадов, и клинок тана лишь скользил по доспехам. И все же Волк отступал. У самой лестницы он остановился, замешкался, и тан с выдохом сделал выпад. Стремительный и сильный, удар должен был пробить доспех. Но Волк скользнул в сторону и коротко ткнул мечом, целя острием в руку Сигмона.

Лезвие царапнуло по чужой шкуре на плече, бессильно скользнуло вниз и, встретив человеческую плоть, жадно чавкнуло.

Вскрикнув от боли, Сигмон отшатнулся, увернулся от нового выпада и одним прыжком оказался за фонтаном. Он боялся новой стремительной атаки. Но Волк и не думал нападать. Он стоял у лестницы и ухмылялся, вывесив из пасти алый язык, точно собака.

— Что, — бросил он, — подвела шкура? Сигмон быстро глянул на руку. Клинок рассек кожу и мышцы предплечья, от локтя до кисти тянулась алая полоса. Рана оказалась неглубокой, но длинной. Кровь уже намочила руку и теперь стекала на кисть, заливая рукоять меча. Пальцы онемели и перестали слушаться, но тан знал: это ненадолго. Рана затянется. Если только проклятый Волк раньше не отрубит ему голову.

— Недоделок! — крикнул воин. — Это только начало!

Темная струйка крови переползла гарду и потекла по клинку. Сигмон, спохватившись, переложил меч в левую руку. Правую он прижал к груди, прикрываясь ею, как щитом. Нужно только перевести дыхание, немножко перевести дыхание — и все. Волк мог десять раз напасть, пользуясь преимуществом. Но он оставался на месте, только скалился, показывая длинные клыки. Он снова играл. Хотел доказать противнику, что тот слишком слаб, чтобы тягаться с настоящим чудовищем.

Когда черные руны на мече стали светлеть, тан подумал, что у него неладно с глазами. Он моргнул, чтобы сбросить морок, но узоры на клинке стали еще ярче. Они наливались зеленым светом, светом эльфийской крови, примешанной к металлу. Узоры становились все ярче, оживали на глазах, словно стебли весенней травы. Сигмону казалось, что клинок оплетают усики вьюнка. Рон оказался прав. Этот меч был самым настоящим клинком эльфов. И оружию нужно было всего лишь отведать крови хозяина…

Рукоять обожгла ладонь, как огнем, и Сигмон вскрикнул. Он вскинул руку и тут же бросился в сторону, уворачиваясь от выпада Волка. Почуяв неладное, тот в мгновение ока очутился рядом, решив одним махом завершить игру.

Тан отмахнулся мечом, сделал ответный выпад. Волк быстро повернулся всем телом, и клинок Сигмона снова скользнул по железному боку. Но на этот раз Волк вскрикнул и отскочил. Тан взмахнул клинком, закрываясь от возможной атаки и только тогда увидел — на зеркальном доспехе Волка, там, где прошелся клинок, зияла черная полоса, напоминавшая ожог.

Тан вытянул руку с мечом и указал им, словно пальцем, на Волка. Лезвие пылало зеленым огнем, а левую ладонь, сжимавшую рукоять, невыносимо жгло.

— Вот как, — сказал Волк, и глаза его превратились в щелочки. — Эльфы.

Ладонь болела все сильней. Теперь Сигмону казалось, что он взялся за раскаленный кусок металла. Не выдержав, он шагнул назад, не сводя взгляда с врага, и попытался переложить меч в правую руку. Но не смог. Меч не отлипал от руки.

Чуть разжав пальцы, он увидел, что рукоять проросла тысячей тоненьких иголочек, впившихся в ладонь. Они уходили вглубь, врастали в плоть, словно меч пустил корни. Он стал частью тела хозяина, продолжением его руки и теперь даже зеленое сияние клинка пульсировало в такт биению сердца. Клинок действительно удивил Сигмона, как и предсказывали руны на лезвии. И тан платил за это болью.

На этот раз клинок Волка прочертил кровавую полосу у Сигмона на щеке. В последний миг тан качнулся в сторону, чудом избежав удара в глаз. Завертелся, отбиваясь от выпадов Волка, и даже отступил на пару шагов — враг атаковал яростно, со всей силой. Сигмон понял: несмотря на все приказы, Волк пытается его убить. Не связать, не покалечить — убить раз и навсегда…

Но ладонь нестерпимо жгло. Зеленое пламя рвалось из рукояти и казалось, что в руках тана не меч, а столб зеленого света. Ошеломляющая боль пожирала руку Сигмона, сжигала, сплавляла сталь клинка и человеческую плоть. И он не выдержал. Закричал, выплескивая боль, рванулся вперед, чувствуя, как сознание тонет в зеленом пламени ярости.

Волк дрогнул. Он все еще пытался, уворачивался, но доспехи больше не спасали. Там, где их касался пылающий клинок, блестящий металл плавился, обжигая владельца. Удары тана становились все сильнее и все быстрее, он наступал, и безумие зеленым отблеском плясало в его глазах. Волк шагнул назад — раз, другой. А потом сбился с ритма, запутался в ногах, и тан рванулся вперед. Зеленое пламя клинка вошло в грудь Ватка, выжгло зеркальный доспех и отхлынуло, оставив после себя узкую черную дыру. Сигмон прыгнул в сторону, опасаясь ответного удара, и замер, ожидая, когда противник рухнет к его ногам.

Волк уронил меч на каменные плиты, покрытые черным узором трещин и взглянул на черную дыру в груди. В звериных глазах блеснуло удивление, а верхняя губа поползла вверх, обнажая клыки. Из дыры плеснуло черным, и Волк зарычал, скорее от удивления, чем от боли. Потом из раны потекла густая черная кровь, и лишь тогда Волк завыл так, что вздрогнули стены.

Сигмон шарахнулся в сторону, пытаясь укрыться от жуткого вопля, попытался зажать уши и чуть не порезался мечом. Но вой внезапно оборвался: Волк опустил голову и приложил лапы к груди, пытаясь зажать дыру в доспехе. Напрасно: темная жижа толчками пробивалась сквозь железные перчатки. Тогда Волк зарычал, надрывно взвыл и рывком вскинул руки.

Латы лопнули, как скорлупа, и с грохотом посыпались на мраморный пол. На месте сияющей металлом фигуры появилась иная — словно птенец, вылупившийся из яйца.

Эта оказалась на голову выше прежней. Массивное тело зверя, заросшее черной жесткой шерстью, мощные когтистые лапы, зубастая пасть, в которой не осталось ничего человеческого. Волк. Перед таном стоял настоящий волк, стоял на задних лапах, как и положено оборотню из сказок. Длинные передние лапы свисали до пола, судорожно сжимаясь и показывая когти. Грудь оборотня дымилась, а из черной дыры толчками выплескивалась черная кровь. И ее становилось все меньше и меньше — рана затягивалась.

Сигмон снова ощутил боль в ладони, но на этот раз еще крепче сжал рукоять, отдаваясь эльфийскому колдовству. Он был готов отдать руку, лишь бы снова увидеть, как зеленое пламя пронзит врага. Клинок замер над головой, неподвижный, сияющий, готовый в любое мгновение стать разящим пламенем.

Когтистая лапа оборотня зажала грудь. Волчья голова, размером с бочонок, опустилась, желтые глаза зверя нашли Сигмона, прищурились. А потом Волк прыгнул вперед.

Он двигался так быстро, что его тело казалось бурой полосой, что размазалась по всему залу — от одной лестницы до другой. Но зеленое пламя обняло Сигмона за плечи, он шагнул в сторону, присел и опустил клинок. Ровно, быстро и твердо.

Бурая полоса разделилась надвое. Тан еще не успел выпрямиться, как половинки огромного тела ударились в стену и рухнули на пол. Фонтан темной крови окрасил стену черным, и тан отшатнулся, чувствуя, как к горлу подступает ком. Не было ни вскрика, ни воя, ничего, что могло бы заглушить отвратительный мокрый шлепок. Зверь, рассеченный эльфийским клинком, умер мгновенно.

Долгий миг Сигмон смотрел на останки поверженного врага, не чувствуя ничего. Не было радости, не было удовлетворения от победы. Не было ничего. Только пустота внутри и тяжелый до безумия груз вины на плечах.

А потом все кончилось. Тан услышал треск пожара, почуял дым и удушающий запах горелой плоти. Боль в руке исчезла. Пальцы разжались, и эльфийский меч лязгнул о каменный пол. Сигмон пал на колени, уперся ладонями в пол и выблевал в черную лужу крови оборотня все, что съел за завтраком.

И только ощутив на губах едкий вкус желчи, он очнулся от наваждения, еще более опустошенный, чем раньше. Сплюнул, утерся рукавом, ухватил меч и на коленях пополз к выходу, пробиваясь сквозь жирные клубы черного дыма.

Когда упала первая балка, развалив правую лестницу, он уже добрался до выхода. Опираясь о распахнутую дверь, Сигмон поднялся на ноги, дрожащими руками вложил меч в ножны. На миг он замер, раздумывая, обернуться или нет. Потом опустил голову и шагнул вперед, покидая прошлое, умиравшее за спиной.

Крыльцо затянуло едким дымом, и дышать стало трудно. Тан закашлялся, быстро сбежал по ступеням, прошелся по дорожке и остановился. Свежий воздух кулаком ударил по груди, выбил из легких дым и заставил Сигмона встряхнуться. Он вскинул голову, взглянул в темное небо, и на лицо упали первые капли осеннего дождя — холодные и тяжелые, как сталь. Сразу стало легче дышать. Кровь отхлынула от лица, гнев угас, и Сигмон понял, что все кончено. Все умерло. Он почувствовал, что это окончательно и бесповоротно. И только тогда тан решился посмотреть назад.

Над домом поднималась стена огня. Второй этаж полыхал, как праздничный костер, а из окон первого валил дым. Мокрая крыша еще сопротивлялась, но черепица уже трещала фейерверком, и было ясно, что через пару минут дом, лишившись перекрытий, рухнет сам в себя.

— Прости, — прошептал Сигмон, обращаясь к дому. — Здесь пусто все. Остались только тлен и пепел.

Он отвернулся, поднял руки, растер дождь по лицу и фыркнул. Потом помотал головой, словно намокшая собака, и оглянулся. Он хотел только одного — как можно быстрее покинуть это место, ставшее могилой для его прежней жизни.

— Ворон! — позвал он и свистнул, надеясь, что жеребец сам выйдет к хозяину.

Тот не отозвался. Тогда Сигмон побрел по дорожке из гравия, ведущей через парк к воротам. Он надеялся, что вороной там — у входа. Больше коню некуда было деться.

Тан снова засвистел, и на этот раз на его зов откликнулись: из-за деревьев, растущих вдоль дорожки, вышли люди в начищенных до блеска доспехах.

Четверо держали в руках кургузые арбалеты, направленные на тана. Еще четверо сжимали короткие клинки — точно такие, как у Волка. Мечники выстроились поперек дороги, преградив Сигмону путь к воротам. Стрелки держались позади, за их спинами, не сводя арбалетов с тана.

У воинов не было шлемов, и Сигмон, разобрав их лица, содрогнулся. На него смотрели изуродованные звери: кошка, птица, собака, ящерица. Все они прошли через руки Фаомара, и все несли на себе то самое проклятье, что коснулось и Сигмона. Знак чудовища. Это были те самые братья, о которых говорил Волк. Они все были здесь.

— Ладно, — сказал Сигмон, глядя на мохнатые рыла. — Ладно.

Правая рука уже не кровоточила, но тан по-прежнему не чувствовал пальцев. Поэтому эльфийский меч уже привычно лег в левую ладонь, и та дрогнула, ощутив знакомое жжение.

Строй мечников качнулся на полшага вперед. Чудовища заурчали, и до Сигмона донеслось зловонное дыхание.

«Никогда — подумал он. — Никогда и ни за что я не стану рядом с ними. Будь проклят Фаомар, но вдвойне пусть будет проклят тот, кто приказал ему сделать такое с людьми».

Руку обожгла нестерпимая боль, Сигмон почувствовал, как сотни железных иголочек врастают в плоть. Меч снова пил его кровь, глотал силу зверя, и она заставляла металл дрожать от ярости.

Их слишком много. Восемь чудовищ, готовых разорвать в клочья любого, кто встанет на пути. Сигмон знал, что он не справится с ними — только один Волк едва не стоил ему жизни. А восемь его братьев — верная смерть. Но тан еще знал, что не уйдет во тьму один. Он обязательно захватит с собой тех, кто осмелится первым бросить ему вызов. И он постарается забрать с собой как можно больше чудовищ. Обязательно. Только так он может искупить свою вину и сделать мир хоть чуточку чище. Это все, что он мог сейчас сделать. Но он собирался сделать это как следует, со всем тщанием и прилежностью, так, чтобы никто потом не сказал: он умер напрасно.

Они замерли друг против друга. Отряд монстров, закованных в сверкающие латы, и один-единственный человек с крепкой шкурой — раненный, обессиленный, но с пылающим клинком, чей свет мягко сочился сквозь ножны. До схватки оставался шаг — всего лишь один маленький шажок, что обычно отделяет жизнь от смерти. И никто не решался сделать его первым.

Топот конских копыт заставил Сигмона вздрогнуть. Он глянул поверх голов мечников, надеясь увидеть Ворона. Неужели он все-таки откликнулся? Пусть будет так, пусть будет хоть немножко сказки в этой жуткой правде. Ведь тогда их станет двое против восьми. А это уже совсем не то, что один.

Здесь парковая дорожка делала крутой поворот, и деревья пока скрывали скакуна, но было слышно, как тот приближается. Воины подались назад, двое стрелков четко, как по команде, развернулись, вскинули арбалеты и едва успели: из-за поворота вылетел разгоряченный конь. Гнедой. С белой звездой во лбу. И его всадник сделал тот шаг, на который не решались остальные.

— Назад! — заорал Рон, вертя над головой ремнем, как пращей. — Назад!

Первый арбалетный болт царапнул его плечо, и рука разжалась. Но поздно — снаряд уже сорвался с ремня и ушел в цель. Второй болт ударил в грудь скакуну. Передние ноги Звездочки подломились, и она, сраженная наповал, с ходу ткнулась в землю. Сигмон еще успел увидеть, как Рон оттолкнулся от седла и птицей взмыл к небу. На долгий миг он завис в воздухе, успел швырнуть что-то вниз, и камнем рухнул на землю. Сердце Сигмона сжалось. Он знал, что сейчас зазвенит тетива, и арбалетный болт без труда найдет свою жертву. Он потянул меч из ножен, уже понимая, что не успевает. Но арбалетчики не успели выстрелить. Под ногами воинов гулко ухнуло, и густые облака черного дыма взметнулись выше их голов. Темные силуэты заметались в дыму, натыкаясь друг на друга. Кто-то зарычал, закашлялся…

Сигмон выхватил из ножен сгусток зеленого пламени, закричал и прыгнул в сизую пелену.

* * *

Косые плети дождя били из темных туч. Прозрачные потоки воды, холодные, осенние, прижали дым к земле и обнажили истерзанные тела. Лужи густой крови размывало водой, и они растекались в стороны, сползая с мокрой дорожки в истоптанную траву.

Сигмон стоял на коленях посреди поля боя и сжимал остывший клинок, ставший теперь обыч ной железкой, творением неизвестного кузнеца. Но меч свое дело сделал. Это не было сражением. Это было бойней.

Тан бросил клинок на землю, подставил ладони дождю, набрал воды и плеснул в лицо, смывая чужую кровь. Потом повернулся к Рону, сидевшему на траве возле мертвой Звездочки.

— Откуда ты взялся? — тихо спросил Сигмон. — Ты же не знал, куда ехать.

Алхимик распрямился, поморщился и схватился за раненое плечо.

— Вот дрянь, — буркнул он. — Зацепили.

— Рон, — позвал Сигмон, — как ты меня нашел?

Алхимик махнул рукой в сторону, и только сейчас тан заметил вороного жеребца, стоящего у поворота и настороженно косящегося на мертвые тела черным глазом. Сигмон радостно вскрикнул, и Ворон, заслышав голос хозяина, подошел ближе.

— Это он меня привел, — признался Рон, снимая куртку. — Это собака какая-то, а не жеребец. Когда ты умчался, я остался на дороге. Потом поскакал следом, но задержался на холме — не знал, куда свернуть. Тебя нигде не было видно, и я решил, что найду тебя в деревне. Я добрался до самой изгороди, но так тебя и не нашел. Крестьяне стали на меня коситься, а я не знал, что делать. Никто не отвечал на мои вопросы. Мужикам явно было не до меня. И тут явился он — словно черный демон. Ржал, скакал вокруг меня, потом укусил мою Звездочку за круп, мир ее праху, и поскакал прочь. Мне оставалось только следовать за ним. А потом я увидел их. И тебя.

Сигмон обнял коня за шею, зарылся лицом в длинную черную гриву. Жеребец фыркнул, переступил с ноги на ногу и толкнул хозяина плечом.

— Спасибо, Рон, — сказал тан. — Спасибо.

— Да пожалуйста. Кстати, не расскажешь, что тут, собственно, произошло? — осведомился алхимик, вспарывая ножом рукав.

— Засада, — бросил тан, поглаживая шею Ворона.

— Ага! Значит, я был прав, — довольно сказал Рон, заматывая рану на плече обрезками рукава. — Не стоило сюда возвращаться.

— Прав, — пробормотал Сигмон. — И Леггер тоже был прав.

Рон ловко обмотал плечо и затянул узел, помогая себе зубами. Сплюнул, выругался и подошел к тану.

— Сигги, — сказал он, касаясь плеча друга, — честное слово, я очень рад, что ты уцелел. И мне очень жаль, что твой дом сгорел. Но вроде все кончилось. Теперь, надеюсь, мы сможем убраться отсюда подальше?

— Ты прав, — отозвался тан. — Все действительно кончено.

Он обернулся и обнял друга за плечи. Тот зашипел от боли:

— Эй, аккуратней! Я не… Благие небеса! Это что там валяется?

Сигмон обернулся. На парковой дорожке, меж двумя телами, примостилась отрубленная голова одного из чудовищ. Больше всего она походила на собачью. Она лежала в луже крови, выпучив остекленевшие желтые глаза, а из огромной пасти свешивался окровавленный язык.

— Нет, — сказал Рон и попятился. — Не отвечай.

— Да, — тихо сказал Сигмон. — Чудовища. Мои братья. Это они преследовали нас. Они все пришли за мной. Но теперь все кончено. Я — последний из творений Фаомара.

Побледневший Рон спрятался за Ворона, заслонившись широким крупом от страшного зрелища. Алхимику стало не по себе, его колотила крупная дрожь, а щеки соперничали белизной с гернийским мрамором.

— Сколько? — спросил он. — Сколько их было?

— Восемь тут и еще один в доме.

— Девять! Девять чудищ? И ты всех уложил?! Поверить не могу! А ведь я тебе помог, я сражался с чудовищами и остался жив. Ох. Если бы я только знал… Прости. Ах, как жаль, что я не менестрель. Сложил бы балладу об этом сражении, и мое имя помнили бы веками.

Рон выглянул из-за крупа жеребца, бросил взгляд на искромсанные тела, пошел зелеными пятнами и согнулся пополам. Его стошнило.

— И еще жаль, — через силу вымолвил алхимик, — что я не медикус! Никак не могу привыкнуть… к этому… безобразию…

— И не надо привыкать, — посоветовал тан.

Он подошел к месту схватки, остановился средь иссеченных тел, испачкав и без того грязные сапоги в крови.

— Да ты просто мясник! — крикнул Рон из-за жеребца. — Как же ты их так покромсал? Да еще в одиночку!

— Я воспользовался твоим советом, — отозвался тан.

— Каким? О боги, я столько раз давал тебе советы, но такого…

— Я окропил меч своей кровью. Увеличил дозу, как ты и советовал мне там, в грязной деревенской таверне на краю дикого леса.

Сигмон нагнулся и подобрал эльфийский меч, затаившийся у останков арбалетчика, которому когда-то принадлежала собачья голова. Клинок потемнел, словно покрылся сажей, и теперь рун не было видно. Он снова стал холодным и тяжелым куском металла. Просто мечом.

Алхимик попытался что-то сказать, но подавился и сдавленно заперхал. Откашлявшись, он все же со второй попытки хрипло выдавил:

— Я вижу, это помогло. Он и правда тебя удивил?

— Еще как, — тихо отозвался тан. — Ты не представляешь, как он меня удивил.

— Даже не хочу представлять. Не хочу. Ох. Я-то думал, это поздняя подделка, думал, просто копия старых рун. Ну, я вроде как пошутил, понимаешь?

— Шутка удалась, — бросил тан, разглядывая клинок. — Мы живы. Они мертвы. Как ты думаешь, многие шутки могут похвастаться такой эффективностью?

— Нет. Не знаю. Плевать. Скажи лучше, ты прикончил всех наемников? Или за нами снова будут гоняться спятившие чудовища?

— Не знаю, — ответил тан. — Думаю, это последние. Здесь уже не было людей.

— И что будем делать теперь?

Сигмон не ответил. Он встал и повернулся к другу спиной.

Особняк догорал. Огонь выжирал его изнутри, как лихорадка выжигает смертельно больного, и дождь нисколько не мешал. Крыша уже провалилась, перекрытия не выдержали ее веса и просели до подвала. Второй этаж, от которого остались только каменные стены, зиял пустыми окнами. Он походил на пустую скорлупу яйца, которая вот-вот должна была треснуть. Имение превратилось в огромный погребальный костер, поглотивший тела Дита Миерса и Волка.

В развалинах глухо ухнуло, и столб огня взметнулся к небесам. Дождь, как по команде, хлынул еще сильнее, но пламя не унималось: оно растекалось по останкам дома огненными волнами, поглощая все на своем пути.

— Что дальше? — тихо спросил подошедший Рон. — Что ты будешь делать?

Тан снова посмотрел на клинок. Ладонь начало покалывать, чуть-чуть, словно он коснулся крапивы. Под темным налетом на лезвии проступили бледные узоры. Клинок оживал. После долгих поисков он нашел своего хозяина и не собирался отступать. Он хотел жить.

Он звал Сигмона в путешествие, полное опасностей и удивительных приключений. Звал к новым битвам, к радостям побед. Он хотел воевать, хотел резать и сечь, пить кровь врагов и пластать их плоть. Клинок обещал новому хозяину славные победы — над собой, над врагами, над друзьями, над всеми на свете. Он обещал Сигмону сделать его единственным и неповторимым. Непобедимым воином, которому нет равных в кровавой сече. Чудовищем.

Сигмон запрокинул голову и посмотрел на свинцовые тучи, нависшие над парком. Вода падала с неба уже не каплями, а длинными серебряными струями. Они касались лица Сигмона, заливали глаза, но он упрямо смотрел вверх, надеясь увидеть просвет среди свинцовой мглы. Просвета не было.

— Знаешь, — сказал Сигмон. — Иногда так хочется стать птицей и улететь прочь от забот, подальше от этой грязи и мерзости, царящей на земле. Оставить зло тут, а самому воспарить в небо.

— Что? — удивился Рон. — Ты это о чем?

Тан опустил голову и вздохнул. Потом распрямился, закричал и взмахнул рукой изо всех сил. Меч взметнулся к небесам, полыхнул зеленой вспышкой, описал дугу и канул в самом сердце пожарища.

— О! — выдохнул алхимик.

Сигмон поднял дрожащую руку и увидел, что ладонь усеяли сотни маленьких дырочек, сочившихся кровью. Тогда он подставил руки под дождь, набрал в горсть воды и вымыл ладони. Потом умыл лицо и посмотрел на Ворона.

— Ты что делаешь? — осведомился Рон. — Сигги, что с тобой? Ты что задумал?

Тан не ответил. Он нагнулся и подхватил с окровавленной дорожки шлем одного из воинов. Он оказался чистым — перед сражением чудовища сняли маски, чтобы показать тану свои настоящие лица.

Это оказался «жабья морда» — шлем с вытянутым забралом, такой же, как был у Волка. Но этот был еще больше, он без труда прятал в себе собачью голову владельца. Со стороны шлем больше напоминал лошадиный череп.

— Сигги, — позвал Рон, — эй!

Не обращая внимания на друга, тан подошел к своему жеребцу и легко запрыгнул в седло.

— Эй, ты, — крикнул алхимик. — Ты что, спятил? Ты куда собрался? А как же я?

— Извини, — бросил Сигмон. — Так надо.

— Кому надо? Погоди! Куда ты? Где тебя искать? Сигмон надел шлем, и железная маска скрыла его лицо. Теперь на коне сидело настоящее чудовище: окровавленное, с драной в клочья шкурой, с вытянутой блестящей мордой.

— Сигмон!

— Так надо, — глухо донеслось из-под шлема. — Драконам нет места на этой земле. Их время прошло. Прощай, Ронэлорэн.

Черный жеребец встал на дыбы, заржал и взял с места в галоп. Гравий прыснул из-под копыт во все стороны, и алхимик прикрыл лицо ладонью. Из-под нее он увидел, как черный силуэт всадника растворился среди серебряных струй дождя, пропал, словно его никогда и не было.

— Я знал, — прошептал алхимик дрожащими губами. — Проклятие! Я так и знал, что этим кончится.

* * *

Медная монета глухо стукнула о столешницу, завертелась, встала на ребро и покатилась к краю. Не успела. Мозолистая ладонь прихлопнула беглянку. Крепкие пальцы с траурной каемкой под ногтями сграбастали ее и спрятали подальше от посторонних глаз.

— Так что было дальше?

Широкоплечий крестьянин неспешно завязал тесемки кошеля, сунул его за пазуху и взялся за кружку с пивом. Глотнул от души, так, что жидковатая пена потекла по рыжей бороде двумя ручьями.

Его собеседник — высокий и стройный северянин с небесно-голубыми глазами и чисто выбритым лицом — ждал. Он знал, что случилось, до него дошли слухи. Но теперь желал услышать все от свидетеля. От того, кто видел это своими глазами. Потом он все проверит. Абсолютно все. Но сейчас ему был нужен свидетель.

Крестьянин хлопнул кружкой о стол, вытер рукавом мокрые усы и гулко откашлялся.

— Значит, это, — сказал он, стараясь не смотреть в пронзительно-голубые глаза гостя. — Было это две седмицы назад. Я тогда случился поблизости от замка барона, тащил, значится, на горбе куль с мукой, для кумы…

— Что произошло?

— Ну. Прискакал, значит, к замку дракон. И давай барона выкликать.

— Дракон? Как он выглядел?

— Ну, такой вот. Как человек. На черном жеребце. И сам весь черный.

— Так это был человек или дракон?

— Дракон, значится. Морда длинная, черная, ну чисто ящерица. Голова, как у лошади, не меньше. Глаз не видно, на башке перья топорщатся — чисто змей пернатый. А из морды-то, из ноздрей — дым валит. Ну, точно как наш барон, когда гномье зелье курит. Да. А сам-то сидит на жеребце. Покрыт весь чешуей, как змий. Она на солнце блестит, переливается. И когтищи у него вострые.

— Когти? Точно?

— Как есть когти. Блестящие, длинные — ну точно, как кровельные гвозди, что мой кум кует. Такими стенку насквозь прохватить можно.

— А ноги что?

— Ноги? Да не помню уж. Ноги как ноги. В сапогах вроде.

— Хвост?

— Не упомню что-то. Нет, не было хвоста.

— Ладно. Что дальше?

Крестьянин выразительно глянул на пустую кружку. Северянин нахмурился, но все же щелкнул пальцами, подзывая трактирщика. Тот моментом очутился рядом и, подобострастно щерясь, бухнул на стол полный кувшин с пивом. Крестьянин проводил взглядом трактирщика, одобрительно крякнул и налил себе полную кружку.

— Дальше что? — поторопил северянин.

— А дальше, значит, так. Примчался дракон на коне к самым воротам. Дымом пышет, чешуей блестит, когтищами машет. И давай, значит, барона выкликать. Мол, выходи, Нотхейм, погубитель, на честный бой.

— По-человечески и говорил?

— Точно. Похож, змей, на человека. Чай промеж нас жил, таился, гад подколодный.

— И что барон?

— Услыхал. Выскочил из ворот, — и в драку.

— Прямо из дома?

— А то. Барон у нас боевой! Всегда готов. Чуть что, так сразу…

Крестьянин умолк и потер скулу. Северянин, теряя терпение, забарабанил длинными пальцами по грязным доскам стола.

— Ну же, — поторопил он. — Дальше что?

— Так вот. Выскочил барон — без доспеха, как есть. В рубахе. В руке — булава. Схватил по дороге, она у него завсегда в прихожей стоит. Дракон слез с жеребца, и как начали они биться! Барон палицей машет, дракон когтями. Бились, значит, недолго. Сначала, правда, Нотхейм когтями-то по руке получил, окровавилась рука. Но потом подналег, да как саданет булавой змея по плечу! У того колени подломились, упал — ну точно в землю врос.

Крестьянин снова умолк, поразмыслил немного, отставил кружку и приложился сразу к полному кувшину. Его собеседник вытянул длинную руку и отобрал кувшин. Пиво забрызгало и рыжую бороду, и стол.

— Дальше рассказывай.

— Ну, — протянул крестьянин, — дракон еще махнул когтями, да поздно. Барон как приложит булавой его по голове — аж гул по двору пошел. В башке — вмятина с кулак. Дракон, значится, брык — лежит, скучает. Готов, змий. Барон его за ногу ухватил и поволок к себе в подвал. Свежевать.

— Свежевать?

— Шкуру сымать. У него в подвале много чучел. Вот еще одно появилось. Срезал он с дракона рубашечку — загляденье просто. Мне кум рассказывал. Говорит — чисто кольчужка получилась, хоть на себя надевай. А голова того. Не вышло. Говорят — в куски ее барон разнес. И не собрали.

— Рубашечка, значит, — задумчиво повторил северянин. — Все?

— Все, господин хороший. Рассказал, что знал.

Гость резко поднялся, и его долговязая фигура нависла над крестьянином. Тот втянул голову в плечи и с опаской глянул вверх. Почудилось, что глаза у гостя птичьи. С черными щелочками зрачков.

В длинных пальцах, как по волшебству, появился еще один медяк. Снова глухо стукнул о стол и снова был ловко пойман.

— Как обещал, — бросил северянин.

Потом развернулся и быстро вышел из таверны. Крестьянин проводил его долгим взглядом. От него не укрылась и военная выправка гостя, и ривастанский герб на колете, прикрытый старым плащом. Да говор северный плащом не прикрыть. Но медяк приятно холодил ладонь и обещал много веселья.

— Эй, — гаркнул крестьянин, расправляя плечи. — Пива мне! Того самого, что в кувшине! И побольше. Пью сегодня за драконью шкуру, что принесла мне прибыток. Пусть хорошо ей висится на гвозде в подвале барона!

Пиво принесли. И много. Подсели знакомые, потом пошел в ход второй медяк и третий, припасенный на черный день.

Глубоко за полночь, когда гулена возвращался домой, из темного переулка навстречу ему шагнула темная фигура. Крестьянин и вскрикнуть не успел — удар по голове заставил его замолчать навсегда. Вор обшарил карманы, вывернул наизнанку пустой кошель и, ничего не найдя, растворился во тьме.

Рассказ об убийстве дракона принес деньги. Но не удачу.

ЭПИЛОГ

В темном небе матово блестели звезды. Сквозь дыру в крыше они казались зернышками риса, что рассыпались по черному покрывалу неба. Создатель щедро разбросал их из горсти и, к счастью, забыл подобрать утерянное.

Сигмон лежал на спине и смотрел в потолок. Вернее — в ту самую дыру, что он пробил своим телом в крыше хижины Леггера. Было неудобно — глиняный пол, утоптанный до твердости камня, оказался на удивление жестким. Но тан привык. Каждую ночь он ложился на спину и разглядывал звезды до тех пор, пока не проваливался в темную бездну сна. Зато утром, открывая глаза, он сразу видел клочок синего неба, как заплату на потолке. И это ему нравилось. Чинить крышу он не хотел.

Он вообще ничего не хотел. Проведя в хижине Леггера два долгих месяца, он постепенно отвык чего-либо хотеть. Сначала, в первые дни, он сделал многое. Для начала он отыскал останки мага — их не тронули ни звери, ни птицы — и закопал их недалеко от края обрыва. Сигмон не знал, как надо хоронить магов. Даже представить себе не мог, этим всегда занимались другие маги. Поэтому он просто выбрал самое красивое место у обрыва и зарыл все, что осталось от Леггера. Разровнял землю, сделал все так, чтобы никто не догадался, что здесь могила. Ему казалось, что так и надо. Еще при жизни маг ушел от шумного мира и наверняка не захотел бы, чтобы его тревожили и после смерти.

В первое время Сигмон часто приходил на обрыв. Каждый день. Он смотрел свысока на долину и холмы, на квадраты виноградников, поля, дома крестьян и думал о том, что, наконец, его мечта сбылась. Он больше не бежал, не прятался и не сражался. Обрел мир и покой. Вознесся над суетливым миром и оставил позади всю мерзость и грязь, присущую роду людскому.

Сигмону было хорошо. Сначала тревожили воспоминания и дурные сны, но постепенно тан научился не думать о плохом. Он просто не думал ни о чем. День был похож на день, ночь на ночь, время тянулось все медленнее, а потом и вовсе остановилось.

Обычно весь день он тратил на поиск еды: бродил по лесу с утра до вечера и старался найти что-то съедобное. Это было не слишком трудно. Плоды незнакомых деревьев, грибы, ягоды — все шло в дело. Желудок Сигмона исправно переваривал любую пищу, не капризничая и не доставляя неприятностей хозяину.

А хозяин чувствовал себя прекрасно. Сначала немного донимал голод, и тан даже начал охотиться, но это быстро наскучило. Тан был настолько быстр и ловок, что охота превратилась в пустую забаву. Его первой добычей стали толстые птицы, вьющие гнезда на земле и напоминающие куропаток. Вкусом они напоминали курицу, и тан один раз объелся так, что потом отсыпался весь день. Потом ему удалось поймать в озере нескольких рыб — слишком мелких для жарки, но отменно показавших себя в супе. Ему даже удалось добыть нескольких тощих зайцев, но их мясо оказалось таким жестким, что он решил больше не охотиться на них. А потом, через пару недель, голод ушел.

С той поры Сигмон довольствовался только тем, что собирал в лесу. Он много спал и мало ел. И не думал ни о чем. Порой он казался сам себе деревом, что просто существует в лесу. После бешеной скачки по городам и странам, после сражений и суеты бегства внезапный покой подкосил Сигмона. Он чувствовал себя мечом, который кузнец вынул из горна и бросил в ледяную воду. Это было так странно, так больно и одновременно приятно, что тан долгое время не мог прийти в себя. Как манекен, пустой и бесчувственный, он бездумно бродил по лесу, собирая ягоды и тут же съедая их. К закату возвращался в хижину, долго лежал, рассматривая небо, потом закрывал глаза и погружался в темноту. А утром все начиналось снова.

Стало холодно, но это не тревожило тана. Старого одеяла и очага вполне хватало, чтобы согреться. Дни стали коротки, ночи длинны, и он знал, что пришла зима. Где-то далеко на севере земля укрылась белым пушистым одеялом. Здесь, на юге, тоже похолодало, но не сильно. Сигмон знал, что снега он не увидит. И от этого почему-то становилось грустно.

Вскоре он перестал ходить к обрыву и смотреть свысока на долину. Он уже не хотел летать. Он просыпался, ходил, ел, спал, и каждое утро все начиналось заново. Дни слились в один большой день, и их было трудно различить. Единственным развлечением стало собирание еды. Он мог найти все, что нужно, за пару часов, но предпочитал растягивать это занятие на весь день. Больше ему нечем было заняться. Все чаше тан чувствовал себя больным. Он стал плохо спать, и, хотя у него ничего не болело, иногда он чувствовал себя так паршиво, что хотелось плакать. Где-то в душе засело колючее чудовище и ворочалось всякий раз, когда тан вспоминал о том, что было раньше. Ему чего-то не хватало, и он никак не мог понять, чего.

Только когда луна состарилась во второй раз, Сигмон понял, что за чудовище терзает его. Имя новому демону было — одиночество. И тан не знал, сможет ли он выдержать новое испытание.

И сейчас, рассматривая звезды, он пытался понять, насколько его хватит. Сойдет ли он с ума раньше, чем вырастет новая луна, или все-таки найдет в себе нечто такое, что позволит ему жить здесь годами, как Леггер?

Ответа он не знал. Зато у него были звезды вечером и клочок синего неба по утрам. И только это пока спасало.

Сигмон закрыл глаза, и звезды пропали. Открыл глаза — и звезды появились. Они находились на небе всегда и пребудут там вовеки веков. Вечные маяки надежды для моряков и свечи утешения для одиноких сердец.

Глаза снова закрылись, и тан постепенно погрузился в сладостную дрему, готовясь целиком отдаться сновидениям. Но именно в этот момент, когда он парил между звездами и темной пропастью сна, он услышал треск.

Это оказался даже не треск, скорее шорох — хруст сухой веточки, задетой краем одежды. Но это — чужой звук, ему не место в лесу, и потому для ушей тана он прозвучал громовым раскатом. За два месяца Сигмон так привык к звукам леса, что посторонний звук резанул его словно нож. В его маленьком мире появился кто-то еще. Чужак.

Тан сел и прислушался. Снова тишина. Шелестит лес, тихо плещут маленькие волны озера, посвистывает ночная пичуга — и больше ничего. Кто-то чужой крадется. Идет бесшумно. Скрывается.

И сразу стало жарко. Кровь забурлила в жилах, в затылок словно плеснули кипятком. Слух обострился до предела, и темнота отступила перед ночным взором тана. Внутри привычно заворочался зверь, очнувшийся от спячки. Стало хорошо и уютно. Привычно. И Сигмон вдруг понял, что проснулся. Проснулся по-настоящему, впервые за два этих долгих месяца. К нему вернулась жизнь.

Поднявшись на ноги, он скользнул прочь из хижины. Встал в дверях, осмотрелся, втянул носом холодный ночной воздух. Потом ловко и бесшумно взобрался на крышу дома и притаился на самом краю. Застыл, словно дикая кошка, поджидающая свою добычу на ветвях дерева.

Зрачки тана расширились, вбирая малейшие отсветы луны. Ночь стала серой. И все же… Он не видел ничего необычного. Никого и ничего.

Хруст донесся с севера, оттуда, где расположилась отвесная скала — единственный вход в горную долину. Тан знал, что простому человеку не взобраться по этой скале. Леггер пользовался левитацией, а сам Сигмон — не человек. Значит, это не случайный гость. Это кто-то или что-то ищет его, тана ла Тойя, переставшего быть чудовищем.

Ночь выдалась покойной и тихой. Волны в прозрачном озерце не плескали, кроны деревьев не шумели под напором ветра. Умолкли ночные пичуги, зверье затаилось. Тишина звенела, как струна лиры. Ничто не выдавало присутствие чужого. Но все же он был здесь.

На краткий миг, когда умирающая луна выглянула из-за тучи, Сигмон увидел: серая тень в длинном плаще крадется по краю леса, приближается к дому. Она бесшумно скользила над землей, казалось, даже не касаясь травы. Сигмон мог бы принять ее за призрака, но минутой раньше он слышал хруст. А значит, это вовсе не привидение.

Осторожно ступая по траве, тень подошла к дому на расстояние полета стрелы. Сигмон подобрался. Он сжался в комок, готовясь распрямиться, словно часовая пружина гномьего хронометра. Ближе. Еще ближе. Сигмон затаил дыхание, как лучник, что ловит момент между ударами сердца. Сейчас тан был сам себе и стрелком, и луком, и стрелой. Крепкой когтистой стрелой, что готова сорваться с тетивы в любую секунду.

Когда тень вышла на поляну около дома и бесшумно скользнула к двери, занавешенной покрывалом, Сигмон прыгнул.

Уже в полете, коршуном падая на свою жертву, он почувствовал знакомый запах. Сладкий запах, что так часто являлся ему во снах.

Он успел развести руки, и вместо того, чтобы ударить, просто упал на тень, сбил ее с ног, обхватил руками. Они покатились кубарем по высокой траве, тень сдавленно вскрикнула и забилась в хватке Сигмона, словно рыба в садке. Удары ее кулаков свалили бы с ног и быка, но для тана это были лишь нежные касания. Он перевернулся, придавил незваного гостя к земле, увернулся от длинных когтей и схватил тень за руки.

Свет луны, выглянувшей из-за темной тучи, упал на их сплетенные тела и выхватил из темноты лицо тени. Сигмон смотрел прямо в него. Серая ноздреватая кожа, грубая, как высохший сапог, горящие красным глаза, клыки до самого подбородка… Вампир.

— Зачем ты шла так тихо? — спросил Сигмон. — Я мог случайно сделать тебе больно.

Тело вампира обмякло. Кулаки разжались. Лицо потекло, как воск свечи, изменяясь на глазах. Грубая серая кожа сменилась молочно-белой, нежной, тонкой. Распахнулись огромные черные глаза, клыки исчезли, и губы стали пухлыми, алыми, зовущими.

— Сигмон, — прошептала Арли. — Сигмон… Я не умею ходить по-другому…

Тан вдохнул сладкий запах вампирицы и впился поцелуем в ее губы. Руки Арли обняли плечи Сигмона, она выгнулась, отвечая на поцелуй, прижалась к нему.

— Как ты нашла меня? — спросил он, с сожалением отрываясь от сладких губ.

— Потом, — бросила вампирица, раздирая когтями ворот его рубахи. — Потом…

Тан снова поцеловал ее, чувствуя, как рубаха клочьями слезает с него.

Луна, высветив на прощание два сплетенных тела, спряталась за темную ночную тучу.

* * *

Ближе к утру, когда небо над соседними горами начало светлеть, они все еще лежали на измятой траве, согревая друг друга. Сигмон — на спине, Арли — рядом, положив голову на его грудь. Сотни слов были сказаны, сотни важных и нужных слов, тех, что необходимо сказать друг другу после долгой разлуки. И тысячи слов не сказаны, но выражены в касаниях, в ласках, во взглядах. И все же оставалось еще многое, очень многое, о чем нужно было сказать.

— Как ты меня нашла? — тихо спросил Сигмон, любуясь Арли, укрытой только покрывалом своих черных волос.

— Я встретила Ронэлорэна, — отозвалась она. — Он пришел к нам. Вышел прямо к замку, выкрикивая мое имя. Так мы встретились. Он очень обижен на тебя, Сигмон, за то, что ты его бросил тогда, после битвы. И все же посчитал, что я должна знать о том, что случилось.

— Понятно, — сдержанно произнес тан.

— Он хороший человек. Ты сильно его обидел. Он даже не пошел со мной к Нотхейму. Сказал, что не хочет тебя видеть, и просто ушел из города. А я поехала к барону.

— Тебя отпустили? Одну?

— Я и не спрашивала. Никому я больше не нужна — Риго вернулся и взял все дела на себя. На меня снова никто не обращает внимания. Когда брат узнал, что случилось, то собрался вместе со мной отправиться на твои поиски. Но его не пустили. Сразу нашлось множество неотложных забот и государственных дел. Правитель, он всегда должен быть в центре, понимаешь? А я не могла ждать.

— И что барон? Сомневаюсь, что он сразу все тебе рассказал. Надеюсь, он не пострадал?

— Барон — милейший человек, добрый и щедрый. А ты негодяй.

Арли хлопнула Сигмона ладонью по груди и куснула за плечо. Тан улыбнулся.

— Когда я тайком пробралась в замок барона и увидела на стене эту ужасную шкуру, то чуть не умерла. Я подумала, что Нотхейм действительно тебя убил. Но потом заметила, что на груди нет этих страшных зазубрин. Я их прекрасно помню — тогда, в ночь прощания я о них поцарапалась. Откуда вы вообще взяли эту шкуру?

— Это долгая история. Я тебе расскажу потом. Так что барон?

— Пришлось его немного припугнуть.

— И это подействовало? — удивился Сигмон.

— Нет. Конечно, нет. Но потом я помянула Ронэлорэна недобрым словом, и мы разговорились. Пришлось поведать Нотхейму все. Признайся, ты ведь рассказывал обо мне барону? Он меня узнал. Хороший человек. Я бы не поверила на его месте, а он поверил. И во всем признался. Что вы все это придумали вдвоем, разыграли комедию, а ты ушел в горы. Одного я не пойму — зачем? Сигмон, зачем тебе понадобилось это представление?

— Это тоже долгая история. — Тан вздохнул. — И об этом я тебе расскажу. Потом. Но если кратко: ни единая душа не должна знать, что я жив.

— О! Ты еще больший негодяй, чем я думала! Значит, мы не вернемся в Дарелен к Риго?

— Не сейчас. Может быть, потом, когда меня забудут, моя история обрастет небылицами и легендами и окончательно превратится в сказку.

— Потом. Все время потом! А что мы будем делать сейчас?

— Сейчас? — Сигмон ухмыльнулся и прижал Арли к себе. — Сейчас мы продолжим наш ночной разговор.

— О нет, — отозвалась вампирица и глянула на светлеющее небо. — Сейчас мне надо укрыться. Скоро наступит день.

— Действительно. — Сигмон нахмурился, поднялся на колени и посмотрел на небо. — Я совсем забыл…

— У тебя тут есть подвал? Хотя бы крошечный, пусть даже сырой, но обязательно темный. Такой, чтобы туда не добрался солнечный свет.

— Нет. Подвала нет. Но недалеко есть замечательная пещера — маленькая, сырая, с отвратительными червяками и мерзкими лягушками.

— Тан ла Тойя! Я уже говорила, что вы негодяй?

— Конечно, любимая. Уже говорила.

— Тогда немедленно дайте мне руку и проводите нашу светлость в эту отвратительную пещеру.

— Слушаюсь, сударыня.

Сигмон встал, наклонился и подхватил вампирицу на руки. Сначала она ахнула, потом обняла его за шею и наградила звонким поцелуем.

— На этот раз я вас прощаю, дерзкий тан. Но обещайте, что выроете мне подвал, самый настоящий замковый подвал. И выложите стены камнями, чтобы ни одна лягушка…

— Конечно, любимая. Самый огромный и самый удобный подвал. Подземное гномье царство. Но не сейчас, а…

— А потом, — закончила Арли. — Вы, тан, ничуть не изменились и по-прежнему несносны.

Сигмон улыбнулся и пошел к пещере, которую обнаружил во время охоты за зайцами. Арли обнимала его за шею и тихо мурлыкала про себя какую-то песенку. Нести ее было приятно и легко. Слишком легко.

— Арли, — тихо сказал тан. — Когда ты в последний раз ела?

— Позавчера. Барон угостил меня замечательным завтраком.

— Ты знаешь, о чем я. Кровь.

Вампирица вздохнула и нехотя призналась:

— Примерно месяц назад. Перед выездом из замка.

— Ты совсем обессилела, весишь, как гусиное перышко.

— Ничего, — отозвалась Арли и прикрыла глаза. — Как-то я провела без крови целых два месяца.

— Я могу накормить тебя. Как тогда, в темнице замка.

— Сигмон!

— Молчи. Для меня это не опасно, ты же знаешь.

— Но ты…

— И помни, добывать еду для семьи — забота всякого доброго мужа, — гнусаво протянул Сигмон, совсем, как жрец, ведущий брачную церемонию.

— Значит, я, как примерная крестьянская женушка, буду пить кровь из своего супруга? — осведомилась Арли, и в ее глазах появился зеленый отблеск.

— Точно так. И если не чаше одного раза в месяц, то я буду счастлив в браке. Больше, чем обычный смертный.

— Сигмон ла Тойя! Вы несносный хам и законченный негодяй!

— Повторяетесь, сударыня.

— Вы сможете загладить свою вину, только если немедленно меня поцелуете. Но если вы осмелитесь произнести это мерзкое слово «потом»…

Поцелуй вышел таким долгим, что они едва успели добраться до пещеры. Но когда первые лучи солнца коснулись горного озера, тан Сигмон ла Тойя и графиня Арли де Сальва были надежно укрыты в глубинах горы. И в этот момент их не волновало, что будет потом. У них было только сейчас. И для счастья этого было достаточно.

Content

Роман Афанасьев
Знак чудовища

ГЛАВА 1 ТЕМНАЯ МЕТКА

ГЛАВА 2 ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДОВИЩЕ

ГЛАВА 3 ОКО ЗА ОКО

ГЛАВА 4 ПО ЗОВУ СЕРДЦА

ГЛАВА 5 ОХОТНИКИ

ГЛАВА 6 БАРОН И ДРАКОН

ГЛАВА 7 ЛИЦОМ К ЛИЦУ

ЭПИЛОГ