Ильяс Есенберлин

Шесть голов Айдахара

Глава первая

Огромная туча, похожая на черного дракона с распростертыми в полнеба крыльями, стремительно поднималась над горизонтом. Остановилось солнце, охваченное ужасом, умолкли птицы, поникли, повяли цветы и травы, и тугой порыв ветра со зловещим шорохом прокатился по степи от края до края.

По озеру, сделавшемуся похожим на тусклый слиток серебра, побежала мелкая рябь. Туча-дракон ударилась грудью о золотой диск солнца и заворочалась, заклубилась сизым дымным туманом. В глубоких степных балках протяжно, со всхлипами завыли волки.

От поверхности озера поднялся к небу гудящий, раскачивающийся смерч, раздвинулась тусклая вода, и Узбек-хан вдруг увидел себя и услышал свой голос.

Держа перед лицом раскрытые ладони, он негромко читал молитву. Рядом с ним, по правую руку, на почетном месте – торе сидел новый хан Золотой Орды, сын недавно умершего Токтая – Елбасмыш, дальше – эмир Кутлук Темир, а чуть ниже его – главный визирь хана Кадак.

Великое горе привело Узбека и его родственника Кутлук Темира в Орду из далекого Ургенча. В год свиньи (1311) ушел из жизни хан Токтай, и, по древнему обычаю, должны были они приехать хоть на край земли, чтобы сказать близким покойного слова утешения.

И когда Узбек произнес последнее слово молитвы и все должны были сказать «аминь», Кутлук Темир вдруг сделал резкое движение. Послышался пронзительный короткий свист, словно через прохладный полумрак юрты пронесся стремительный стриж, и голова визиря Кадака упала на красный персидский ковер.

Узбек увидел ее совсем рядом – расширенные слезящиеся глаза визиря и шевелящиеся старческие губы, словно пытающиеся что-то сказать. Рука Узбека метнулась к левому бедру, к кривой кипчакской сабле. Елбасмыш отшатнулся от него, но было поздно. Сверкнуло тонкое стальное лезвие, и голова хана покатилась по ковру.

Узбек вскочил на ноги и, не владея собой, оскалив зубы, нанес еще несколько ударов по обезглавленному, корчащемуся телу Елбасмыша. Безумными глазами обвел он юрту. Белый войлок ее стен был забрызган кровью. Узбек посмотрел на Кутлук Темира. Эмир очень спокойно вытер саблю голубым шелковым платком и вложил ее в ножны.

Узбеку показалось: чьи-то липкие сильные ладони вдруг сжали ему горло, и он рванулся всем телом, пытаясь освободиться от них. Рот его открылся в крике, но из горла вырвался только страшный, сдавленный хрип.

От этого хрипа хан и проснулся. Глаза его лихорадочно шарили вокруг, пытаясь увидеть врага. Тело тряслось, а рука искала кинжал, спрятанный под ковром у изголовья. Но в юрте никого не было. В тонких, как стрелы, лучиках солнца, падающих сквозь отверстие в своде юрты, клубились золотистые пылинки, и слышно было, как за тонкими стенами перемещались туленгиты, охраняющие покой великого хана Золотой Орды.

Узбек вытер выступивший на лбу пот, шепотом прочитал молитву и провел по лицу сложенными ладонями.

Проклятый сон. Больше десяти лет прошло с того страшного дня. Сколько же еще нужно времени, чтобы забылись те давние события? Бураны заметали Дешт-и-Кипчак, яростное солнце сжигало в ней траву дотла, а память по-прежнему хранит все четко и ясно, словно над нею не властно время, словно все это произошло вчера.

Зачем тогда кромсал он саблей обезглавленное тело? Ведь Елбасмыш был мертв. Тем более что врагами они никогда не были. Если бы не ханский трон! Если бы!..Что делить двоюродным братьям, которые знали и любили друг друга с детства? Но пришла пора, и встал между ними трон Золотой Орды. А оба они были чингизидами, и самой судьбой им предначерталось провести свою жизнь в войнах и распрях, в подозрительности и вражде.

Ни разу за все время, что прошло с тех пор, как он коварно убил Елбасмыша, Узбек не пожалел о случившемся. Он хотел этого и знал, что делал. Его беспокоило другое. Он не мог объяснить, откуда у него тогда появился страх и почему он поднял руку на мертвого хана.

Узбек хотел прогнать воспоминания, но возбужденный недавним сном мозг не подчинялся его воле. Словно ковыльные волны под ветром, потекло время вспять, и перед глазами встало давнее, навсегда врезавшееся в память. Это было детство, когда небо, земля и люди казались большими…

Однажды ранней весной аулы среднего сына Менгу-Темира – Токтая и самого младшего – Тогырылши, выбирая место для летовки, встретились на берегу могучего Итиля. Тогда Токтай еще не был ханом, и никто не знал, что предначертано ему судьбой, и оттого между братьями и принадлежащими им аулами царил мир и солнце светило для них одинаково ласково. Узбек и Елбасмыш были ровесниками – им исполнилось по шесть лет. Целые дни проводили они вместе: устраивали скачки на стригунках, ловили силками птиц. Они мечтали быть воинами, такими же смелыми и беспощадными, каким был их великий предок Чингиз-хан, поэтому все, что попадалось в их силки, они предавали смерти. И каждый стремился показать другому свое бесстрашие. Однажды их добычей стал обыкновенный воробей. Узбек подбежал к нему первым и, испустив торжествующий вопль, оторвал птице голову, потом подбросил окровавленный комочек перьев вверх.

Случилось чудо – безголовый воробей вдруг быстро-быстро замахал крыльями и полетел над степью. Изумленные, они смотрели ему вслед, пока воробей не исчез в зарослях чия. Узбек и Елбасмыш долго искали птицу, но так и не нашли ее.

Увиденное потрясло обоих. Что-то загадочное было в случившемся. Куда делась птица? Почему, если ей было предначертано умереть, она продолжала жить, даже когда ее лишили головы?

Через охвативший юного Узбека страх просочилась вдруг тогда еще непонятная до конца мысль, что врага надо добивать и не верить в его смерть до тех пор, пока тело его не изрублено на куски. Наверное, именно это далекое и почти забытое, сидящее где-то глубоко в мозгу воспоминание заставило Узбека продолжать рубить бездыханного Елбасмыша.

Узбек-хан верил в судьбу и потому не мучился сомнениями. Если бы Небу было угодно, то сабля выпала бы из его рук, когда он поднял ее на двоюродного брата, и Елбасмыш продолжал бы счастливо править Ордой. Все в руках аллаха. Только его волей определяются пути каждого из живущих на земле. Зачем тревожить свою совесть и искать оправдания, если все было заранее предначертано?

Успокоение снизошло на Узбек-хана. Судьба! Кто смеет ей противиться? Разве не ею было уготовано воину Карабаю то, что с ним случилось?

Давно это произошло. Узбек уже стал юношей и, как положено чингизиду, принимал участие в походах и сражениях. Бесстрашные тумены Ногая осадили одну из кавказских крепостей. Защищали ее воины ильхана Газана. Крепость стояла на крутом склоне горы, и войскам Золотой Орды пришлось нелегко. Из-за высоких стен в нападающих летели огромные камни, которые бросали защитники с помощью китайских метательных машин.

Воины отыскали на склоне горы пещеру, и Узбек вместе с сопровождающими его туленгитами укрылся в ней, чтобы немного передохнуть. Пещера была просторной, высокой, и отверстие в своде делало ее похожей на юрту. Туленгиты развели костер, чтобы сварить мясо, Узбек прилег на разостланной у стены кошме. Сюда, под землю, звуки сражения долетали слабо. Слышен был лишь слитный гул голосов многотысячного войска, штурмующего крепость, да изредка вздрагивала земля, когда рядом с пещерой падал большой камень.

Вдруг что-то круглое и черное влетело в отверстие в своде пещеры, ударилось об пол и, покатившись по нему, выкатилось наружу. Узбек привстал и увидел, что это человеческая голова. Один из туленгитов вышел из пещеры, чтобы рассмотреть ее поближе. Вскоре он вернулся.

– Это голова чернобородого Карабая, – сказал туленгит. – Видно, камень, брошенный китайской машиной, перебил ему шею, и голова через отверстие упала к нам…

– Я знаю Карабая, – сказал Узбек. – Это был смелый воин. Мир его душе.

Туленгиты согласно закивали. Многие из них тоже знали погибшего воина.

Свод пещеры задрожал, на сидящих посыпались мелкие камешки. Узбек поднялся с пола, собираясь выйти из пещеры, чтобы узнать, что происходит у стен крепости. Ему оставалось сделать один шаг, и тут огромный камень упал у входа в пещеру точно на то место, где лежала голова несчастного Карабая.

Удивление, страх отразились на лицах туленгитов. Такого им не доводилось видеть. Дважды смерть нашла одного и того же человека. «Только судьба могла так распорядиться», – с суеверным страхом подумал Узбек. Не был ли он сам орудием судьбы, когда задумал убить Елбасмыша? И коль получилось так, как он захотел, не само ли Небо покровительствовало ему? Да, только судьба выбирает, кому сидеть на троне Золотой Орды. Все, все предопределено!

Мысли Узбек-хана вернулись к тем дням, когда он решился на убийство двоюродного брата.

Елбасмыша сделал ханом визирь Кадак. Оставалось справить поминки по Токтаю, и можно было собирать курултай, который бы подтвердил, что все совершено согласно Яссе великого Чингиз-хана. А что значит курултай для человека, который уже сидит на золотом троне? Кто посмеет возразить? И друзья, и враги будут дружно бросать в небо борики и кричать славу новому хану, потому что каждый, кто решится поступить иначе, не доживет даже до рождения нового месяца. Руки хана длинны, и у него всегда найдутся те, кто рад будет выполнить его волю. Непокорного или просто недовольного удавят, или он упадет на охоте с коня, и его найдут в степи со сломанным позвоночником. Так решают чингизиды свои споры.

И Узбек не выказал тогда недовольства. Глубоко упрятав зависть к двоюродному брату, он вместе с преданным ему Кутлук Темиром и с большим отрядом воинов приехал в Орду, чтобы выразить соболезнование новому хану. Так принято в степи, и только в одном поступил по-иному Узбек – он не повел отряд в Орду, а велел ему до поры укрыться в оврагах близ ставки. А когда совершилось то, ради чего приехали Узбек и Кутлук Темир, когда головы Елбасмыша и Кадака упали к их ногам, вот тогда-то преданные воины окружили Орду. Через три недели все эмиры, беки и нойоны выразили покорность новому хану и подняли его на белой кошме, как велел обычай.

И потекло время, как воды великого Итиля, то бурно и стремительно, то величаво и спокойно.

Через семь лет, после того как Узбек сел на трон Золотой Орды, в год лошади (1318), он совершил свой первый поход в Иран. Не спеша, тщательно готовился хан к нему. И оттого движение его туменов было похоже на стремительный, все сметающий на своем пути бурный поток. Каждый всадник имел по два заводных коня. Воины, закаленные на долгих облавных охотах, не знали усталости. Они пересаживались с одной лошади на другую, покрывали за день огромные расстояния. Многие носили кольчуги и железные шлемы, а кони беков, эмиров и нойонов были украшены серебром.

И впереди этого войска, под белым знаменем Золотой Орды, ехал он, Узбек-хан. Легко и радостно он чувствовал себя, сидя на гнедом густогривом иноходце. Кровь кипела в молодом стройном теле, и горбоносое сухое лицо было красивым и строгим.

Стремительно было движение туменов Узбека. Вскоре далеко позади остались желтые просторы Дешт-и-Кипчак, и, миновав широкий и тихий Тан, они вышли к Дербенту.

Железные Ворота гостеприимно распахнулись перед ханом. Местная мусульманская знать не оказала сопротивления единоверцу. Узбек-хана ждали, и потому появление золотоордынского войска явилось полной неожиданностью для эмира Тарамтаза, поставленного ильханом защищать рубежи государства.

Словно бешеный поток хлынули тумены Узбека через Железные Ворота на равнину Ширвана, сметая на своем пути немногочисленные отряды врага. Небо покровительствовало хану в первом походе, и удача его не оставляла. Через несколько дней белое знамя Орды уже развевалось на берегу Куры, и воины, довольные легкой победой и богатой добычей, ставили свои походные шатры в зеленой и прохладной долине.

Как и Берке, Узбек-хан был ревностным мусульманином. Узнав, что неподалеку от привала его туменов находится ханака – обитель дервишей из могущественного мусульманского ордена суфийцев, хан отправил к ним близких людей во главе с братом Кутлук Темира – Сарай Кутлуком. Дервиши встретили посланцев хана с большим почетом. Шейх ханаки вознес аллаху молитву, прося долгой жизни опоре ислама великому Узбек-хану и побед над неверными его доблестному войску.

И только после обильного угощения, когда гости собирались в обратный путь, словно невзначай шейх пожаловался Сарай Кутлуку на обиды, нанесенные вои-нами Орды ордену. Слова его были пристойны, лицо излучало доброту, но в глазах, глубоко спрятанных под кустистыми бровями, вспыхивали жесткие, недобрые огоньки. Тихим голосом, склонившись в полупоклоне, шейх говорил:

– Доблестные воины великого Узбек-хана захватили много наших людей, угнали тридцать тысяч баранов. Нашлись такие, кто, забыв заповеди пророка Мухаммеда, прельстился имуществом, принадлежащим мечети и слугам аллаха. Пусть великий хан проявит справедливость и поможет нам вернуть то, что отняли у нас его воины. Аллах вознаградит его и продлит ему счастливые дни царствования.

– Я передам твои слова моему повелителю, о мудрый шейх… – сказал Сарай Кутлук.

И он передал их Узбек-хану. Хан Золотой Орды впал в ярость. Ему, хорошо знающему, сколько войн пришлось вести Орде за земли Азербайджана, нужна была здесь надежная опора, а кто мог ею стать, как не секта дервишей, которая оплела своей паутиной города и селения этого края? Община поистине стала всемогущей. К тихим, вкрадчивым словам, идущим из ханаки, прислушивались с почтением и страхом и простой дехканин, и знатный купец.

Узбек-хан велел вернуть общине скот и в знак признания и искупления вины послал шейху слиток серебра величиною с конскую голову. Были найдены и воины, осмелившиеся войти в мечеть и в дома служителей аллаха с корыстными мыслями. Одному из них отрубили голову и, продев сквозь уши волосяной аркан, повесили на шею другому. Туленгиты из личной охраны хана провели его между шатрами, и всякий из многотысячного войска мог видеть, что будет с каждым из них, если он поступит так же, как поступили эти двое.

Не довольствуясь этим, Узбек-хан послал гонцов с приказом к предводителям правого и левого крыла войска. В приказе говорилось: «Тот, кто будет красть или насильно забирать скот и вещи, принадлежащие мусульманской общине дервишей, будет пойман и отдан для наказания мюридам шейха. Никто не смеет творить насилие над жителями ханаки или над теми, кто нашел там убежище. Если же знающий о преступлении, совершенном кем-либо из воинов, не донесет об этом, а станет укрывать виновного, то он также будет предан смерти как соучастник преступления».

Тяжким выдался для Ирана год лошади. Страшные грозы бушевали над ним, а с неба низвергались потоки воды, и реки выходили из берегов, смывая и разрушая жилища. Двинулись в поход и крестоносцы. Эмир Чопанбек из рода сулудзу, неся большие потери в людях, с трудом сдерживал их войско. Неспокойно стало и на других границах.

Обстановка для Узбек-хана сложилась благоприятной. Но, окрыленный первыми успехами, он потерял осторожность, забыл, что перед ним сильный и опытный враг, умеющий даже в трудную минуту собрать силы и оказать сопротивление. Хан не задумался, почему приходилось отважному Ногаю неоднократно возвращаться в эти земли, чтобы удержать, сохранить их за Золотой Ордой.

Беспечно, в веселии и развлечениях проводило время на берегу Куры войско хана, пока не стало известно, что навстречу ему движется внук Газана – Абусеит с десятью туменами. Еще более встревожило сообщение, что в тылу Узбек-хана, на пройденных и покоренных землях, неведомо откуда появились сильные отряды противника. Опасаясь окружения, хан, даже не попытавшись собрать свои силы в один кулак, велел отступать.

Бросая награбленное, оставляя гурты захваченного скота, тумены Узбек-хана поспешно отходили к Дербенту. И отход этот скорее походил на паническое бегство, а бегущего бьет каждый, у кого хватает смелости и решительности.

Тяжело переживал Узбек-хан свое неожиданное поражение. Черный от злости и от степной пыли, возвращаясь в родные степи Дешт-и-Кипчак, он шептал: «Придет еще мое время! Я отомщу за позор! Мое время придет!»

* * *

«Смута спит; да проклянет аллах того, кто ее разбудит!» – говорится в одном из преданий о пророке Мухаммеде. Спала смута в Золотой Орде в последние годы правления Токтай-хана, и пришедший ему на смену Узбек-хан до последних своих дней не давал ей проснуться. Соколиным оком следил он за многочисленными чингизидами, безжалостной рукой вырывал с корнем каждый росток непокорности. Ни до Узбек-хана, ни после не знала Золотая Орда такого расцвета и могущества, такого единения. Необъятны были ее земли. Принадлежала Орде Юго-Восточная Европа от Днепра на восток вместе с Крымом и Булгаром, Среднее и Нижнее Поволжье, Южный Урал, Северный Кавказ до Дербента, северный Хорезм, земли в нижнем течении Сейхуна и степи, лежавшие на север от нее и Аральского моря до рек Ишима и Сарысу.

Как и прежде, начиная с самого возникновения Золотой Орды, на окраинах ее не прекращались войны за пограничные земли, за пастбища и водопои, но в самой Орде царили мир и покой. Купцы, проезжавшие через владения Узбек-хана, говорили: «В этих землях стоит такая тишина, что жаворонки вьют свои гнезда на спинах овец».

Золотая Орда имела сильное войско, и потому подвластные ей народы не решались даже мысленно воспротивиться любому приказу хана, исправно платили подати. На бесконечных дорогах Орды установилась тишина – исчезли шайки барымтачей, еще недавно безнаказанно грабивших купеческие караваны и случайных путников. Во времена Узбек-хана караван, вышедший из Ургенча, за три месяца мог дойти до Крыма. Купцы отваживались отправляться в долгий путь без охраны, и повсюду, если в казну Орды вносилась плата, на ямах им давали ночлег и еду.

Но не только военная мощь обеспечивала спокойствие Орде. В городах развивалось ремесло, дехкане без страха выходили на свои поля, и никто в эти годы не разрушал их арыки, по которым струилась живительная влага. И не потому, что при Узбек-хане поборы с ремесленников и дехкан стали меньшими. Они по-прежнему оставались высоки, по-прежнему в казну хана уходила большая часть заработанного в мастерских или выращенного на полях, но совсем иной стала жизнь, когда человек чувствовал, что над его головой не висит меч жадного до добычи и оттого не знающего пощады воина. Ушел страх за свою жизнь, и люди почувствовали себя счастливыми, довольствуясь малым.

Но главное богатство Орде давала торговля. Пришел на землю мир, и потянулись в города купцы с востока и запада. Великий Шелковый путь пролегал через просторы Дешт-и-Кипчак. Он-то и манил к себе купцов со всех сторон света.

Еще при хане Токтае, отдавшем Крым в управление своему родственнику эмиру Янже, города Кафа и Судак сделались крупными торговыми центрами. Ловкие генуэзские купцы умели жить в мире с правителями Золотой Орды. В Кафу и Судак приходили караваны с шелками из Китая, с драгоценными камнями, жемчугом и кораллами из Индии, орусутские купцы везли сюда шкурки соболя, бобра, куницы и белки, мед и воск, кочевники доставляли к черноморским пристаням шкуры и шерсть. Все это пользовалось спросом в средиземноморских странах. В ответ они присылали ткани, фарфор, выделанные кожи, посуду из стекла, дорогие украшения из золота и серебра.

Трудно переоценить значение Великого Шелкового пути для Золотой Орды и для стран, которые он связывал между собой. По нему шли не только товары, за которые люди платили звонкой монетой, по нему пришла на запад арабская алгебра и труды Абдимансура аль-Фараби – великого ученого, жившего в девятом веке в городе Отраре и написавшего «Комментарии к логике Аристотеля», врачебные каноны Ибн-Сины из Бухары, знания, добытые великими учеными и мыслителями Востока Аль Бируни, Ар Рази, Али ибн Аббасом. Восток же узнал философские и научные трактаты Демокрита, Платона, Аристотеля, Птолемея, Архимеда и Эвклида.

Не только купцы шли Великим Шелковым путем. Вместе с ними отправлялись в долгий и опасный путь люди, которые хотели видеть величие и необъятность мира своими глазами. Они разносили правдивые сведения о других странах и народах, собирали по крупицам знания, рассеянные по всему свету.

Семнадцать лет прослужил у хана Хубилая венецианец Марко Поло, и благодаря ему на карте, вычерченной в год овцы (1247) М. Санудо, появились Грузия, Китай, Дербент. По его же сведениям, в год барса (1254) на карту, составленную П. Медичи, были нанесены остров Суматра и Бенгалия. Книга великого венецианца, написанная им о своем путешествии по Шелковому пути, помогла Христофору Колумбу через двести лет в его плаванье, приведшем к открытию Америки.

Великий Шелковый путь начинался от плодородных равнин Китая. Одна его ветвь уходила по берегу Южно-Китайского моря на Цюаньчжоу, потом морем до Сабы. Отсюда через Андоманское море и Бенгальский залив на Малаймур и Куилон, затем Аравийским морем до иранского города Ормуза.

Другая ветвь, начавшись от Ханбалыка, через горы и пустыни улуса великого монгольского хана и Дешт-и-Кипчак вела к приморским городам Ирана. Подобно большой реке, что, выйдя на безбрежные равнины, разделяется на протоки, имел этот путь одно начало – город Ханбалык и четыре ответвления. Первый вел из улуса великого монгольского хана через Кашгар и Керман в Ормуз, второй шел на Кабул, Султанию, Тебриз. Но самое большое значение для Золотой Орды имели две последние караванные тропы. Начинаясь, как и все остальные, от Ханбалыка, одна из них, миновав города Алмалык, Ургенч, Сарай-Берке, заканчивалась в Азак-Тана, другая через Хорезм и безводное плато Устюрт, выводила к иранским городам, стоящим на берегу Хазарского моря.

До Узбек-хана мало кто из купцов отваживался пользоваться этими тропами. Безводье, отсутствие мира на землях, через которые приходилось идти, заставляло караванбаши выбирать иные пути.

Но чем спокойнее становилось в Золотой Орде, тем оживленнее делались эти дороги Шелкового пути. Казалось, этому благоденствию никогда не наступит конец, и вечно будут идти своей мерной, неторопливой поступью бесконечные вереницы верблюдов по просторам Азии, и гортанные крики погонщиков, смешиваясь с тонкой степной пылью, будут глохнуть, теряться в дрожащем знойном мареве.

Но всему приходит конец. В год коня (1354) Османская Турция захватила пролив Дарданеллы и тем самым закрыла единственные ворота, ведущие в Средиземноморье.

Минуло еще несколько десятилетий, и Хромой Тимур, разгромив тумены золотоордынского хана Тохтамыша, обрубил вторую ветвь Шелкового пути. Великое дерево засохло. Еще совсем недавно шли здесь караваны и звенели человеческие голоса, а теперь окрест лежали заброшенные поля, разрушенные селения. В золе и пепле медленно умирала могущественная и богатая столица Золотой Орды – город Сарай-Берке. И ее не пощадил Хромой Тимур.

Морские державы той эпохи – Испания и Португалия – начали искать иные пути к богатствам Индии и Китая. Они нашли их, и постепенно забылось былое величие Шелкового пути. Лишь летописи и легенды донесли до нас рассказы о той поре – удивительные и противоречивые, полные глубокой правды и красочного вымысла.

Но до гибели Шелкового пути с времен Узбек-хана оставалось долгих двести лет, и ни один провидец не смог бы тогда предсказать его печальную участь. А пока по нему шли и шли бесконечной чередой караваны и баснословно богатые купцы зарывали на его обочинах клады, чтобы скрыть свои истинные доходы от золотоордынских сборщиков пошлины.

Богатели купцы, богатела и Орда. Особой благосклонностью Узбек-хана пользовались купцы-мусульмане. И дело было даже не в том золоте, которое поступало от них в казну. Другое заставляло его всячески поощрять купцов и приближать наиболее знатных к себе. Они превратились в глаза и уши хана. Кто, как не вечные странники, лучше других осведомлен, что творится в том или ином государстве, улусе, городе? И купцы не жалели денег и подарков, когда надо было развязать чей-нибудь язык, так как знали: Узбек-хан щедро платит за каждую важную новость.

В мирное время купцы-мусульмане были лазутчиками хана; когда же появлялась необходимость, они снабжали его войско оружием и верховыми лошадьми. Им принадлежало право доставлять на строительство дворцов и мечетей поделочные камни, еду и одежду для рабов, через них доставались самые дорогие ковры, золотые и серебряные украшения из разных концов света, индийский чай и китайский шелк.

…Отбросив в сторону кинжал, Узбек-хан поднялся с постели и, бесшумно ступая по ковру, прошелся по юрте.

Сон не забывался. Он уже не пугал, но хану было не по себе. Неужели настолько несправедлив мир, что не дано человеку до конца почувствовать себя счастливым?

Хан вдруг понял, что совсем не случайно вспомнилось ему далекое. Все двенадцать лет он думал, как вновь помчатся его тумены по просторам Ширвана, как в смятении и страхе побегут перед кипчакской конницей враги.

Он чингизид, а они не прощают позора. Разве можно забыть унижение, как вслед за его отступающим в беспорядке войском хлынули на земли северного Кавказа, принадлежащие Орде, тумены Чопанбека. Эмир грабил селения, убивал людей, угонял скот, а Узбек-хан, не сопротивляясь, бежал без боя в глубь кипчакских степей.

Давно обрела силы Золотая Орда, способные отомстить за прошлую обиду, но что-то мешало Узбек-хану привести мстительный замысел в исполнение. Сначала под предводительством кипчака Акберена возникла смута в Мавераннахре, и хан, почувствовав, что она может перекинуться на его земли, отложил поход. Затем неспокойно стало в орусутских княжествах. Так и проходили год за годом.

Великий Чингиз-хан учил не прощать обид. Пора подумать, как выполнить его завет. Узбек-хан мудр. Время научило его, что рассчитывать на успех, имея только сильное войско, нельзя. К походу следовало хорошо подготовиться, все узнать о враге и, выждав удобный момент, нанести удар, сильный и беспощадный.

Хан набросил на плечи теплый халат и неторопливо вышел из юрты. Утро только начиналось. Солнце поднялось над невысокой грядой островерхих белых гор. Глубокие тени лежали в их морщинах, и потому освещенные пики и выступы скал казались белее.

Налетел небольшой порыв ветра, и ноздри хана затрепетали, уловив запах мокрых водорослей и соли, – совсем близко, за невысокими холмами, лежало Черное море. По телу Узбек-хана пробежала волна зябкой дрожи, и он плотнее запахнул на обнаженной груди халат.

Прошло семь дней, как приехал он в Крым, чтобы посмотреть на строительство его нового дворца и мечети. Хан был доволен и выбранным местом, и как распоряжались работами два брата Сауыт и Дауыт – мусульманские купцы, которым он поручил это важное дело. Место братья выбрали удачное. Узбеку оно понравилось. Рядом море – стоило только закрыть глаза и прислушаться, и можно услышать его могучее дыхание и плеск волн, накатывающихся на шуршащую прибрежную гальку. На юге темно-синей глыбой высилась гора Карадаг, а если обратить взор на восток, то увидишь большой торговый город Кафу.

Хану пора возвращаться в Сарай-Берке, но он медлил с отъездом. Со дня на день должен прибыть караван купцов-братьев, везущий шелк из Ханбалыка. Вместе с товаром, под видом купца, должен отправиться за море его доверенный человек. Ему предстояло добраться до Египта и от имени хана вступить в переговоры с мамлюками.

Большие надежды возлагал Узбек-хан на свое тайное посольство. Не столько о торговых делах должен вести речь доверенный человек, сколько о единении мусульман Золотой Орды и Египта. Как и Берке, Узбек мечтал сделаться знаменем ислама в Дешт-и-Кипчак и подвластных ему землях. Без поддержки могучего мусульманского государства, каким в это время был Египет, сделать это будет не легко.

Союз с мамлюками дал бы хану уверенность, что если Иран осмелится двинуть свои тумены на Золотую Орду, то получит удар в спину. Объединенная единой религией, подвластная ему Золотая Орда стала бы еще сильнее.

Пожалуй, из всех ханов, которые были до него, лишь Узбек понимал, что сбор податей с купцов, ведущих свои караваны через его земли, – дело не совсем надежное. В любое время Иран мог прервать, закрыть одно из ответвлений Великого Шелкового пути и лишить казну Орды большей части получаемого ею золота. Чтобы этого не произошло, хан хотел завладеть иранскими приморскими землями и городами. Тогда ничто не грозило бы благополучию Золотой Орды, а трон хана никогда бы не покачнулся. Поэтому и нужна победоносная война с Ираном, а кто, как не мамлюки, люто враждующие с потомками ильхана Кулагу, могли стать верными союзниками?

Для хана-кочевника мечта об овладении морскими путями была дерзкой. Но Узбек верил в успех. Если удастся заключить союз с мамлюками Египта, то не окажется силы, способной противостоять этому союзу. Золотая Орда и Египет приведут в трепет народы и государства подлунного мира. Узбек понимал, что минули времена, когда все можно было решить только войском и жестокостью. В исламе, который широко распространялся в его владениях, видел хан огромную силу, способную объединить и заставить народы повиноваться. И потому он не следовал примеру великого Чингиз-хана, который одинаково относился ко всем религиям. В молодые годы после недолгих раздумий он принял мусульманство, а когда родились сыновья Таныбек и Джанибек, велел совершить и над ними обряд обрезания. Узбек отдал сыновей в медресе, где седобородые улемы учили их арабскому языку и заставляли читать Коран.

Выбрав путь, Узбек-хан заставил последовать своему примеру эмиров, нойонов, беков и даже нукеров. Тот, кто нарушал законы, установленные пророком Мухаммедом, считался неверным и должен был умереть. Только тот, кто пять раз в день творил намаз и соблюдал пост, мог рассчитывать на милость хана.

Имамы, муфтии, кари, мюриды, купцы, видя в Узбек-хане ревностного мусульманина, начали повсюду прославлять его деяния, называть достойным продолжателем дела пророка Мухаммеда.

Широкое распространение ислама в степи еще больше сблизило монголов и кипчаков. Рушились освященные веками устоявшиеся обычаи и законы, по которым жила монгольская знать. И порой чтобы сохранить голову при хане-мусульманине, приходилось отказываться от заветов, оставленных великим Чингиз-ханом.

Вместе с исламом пришла в Дешт-и-Кипчак новая культура, стало сказываться сильное влияние арабов и персов.

В безбрежной степи, где кипчаки знали только то, что оставили им предки – саки, сарматы, где на курганах в бессонном карауле стояли каменные идолы – обатас, а люди украшали свою одежду узорами, напоминающими завитки рогов горных баранов – архаров, вместе с Кораном, четками и чалмой появились буйные в своем красочном многоцветье арабские и иранские ковры, дорогое оружие. Вместе с арабской письменностью пришли в Дешт-и-Кипчак книги, легенды и сказания – «Тысяча и одна ночь», «Четыре дервиша», «Заркум», «Сал-сал».

Медленно, но уверенно входили в жизнь кипчаков и мусульманские обряды, связанные с женитьбой и похоронами, с соблюдением постов и обрезанием мальчиков. В золотоордынских городах строили мечети с диковинными голубыми куполами и высокими минаретами, со стенами, украшенными причудливой арабской вязью. Для детей степняков и монгольской знати открывались медресе.

В «Пояснении к Корану», написанном последователем пророка Мухаммеда халифом Османом, сказано: «Насколько бы ни был сильным правитель народа, но если он сам плохо выполняет заповеди Корана, он не сможет заставить подвластный ему народ следовать путем пророка Мухаммеда».

Узбек-хан стал самым ревностным мусульманином в Золотой Орде. Он все делал по установлениям пророка. Хан построил гарем, где находились четыре его жены и множество аманат-кум – наложниц. Пять раз в день, согласно заповеди Мухаммеда, совершал намаз, и если наступало время молитвы, хан приказывал своим воинам даже прекращать битву.

Весь март месяц, когда наступал праздник науруз, Узбек, как и положено правоверному мусульманину, соблюдал пост. Поев на рассвете, он не брал в рот даже макового зернышка до того часа, пока не уходило за край земли солнце и в небе не вспыхивала первая робкая звездочка, а муэдзин с высокого минарета не прокричит трижды голосом печальным и тягучим: «Аллах акбар!» – «Аллах велик!».

Как мог не повиноваться народ такому хану? Чье слово, как не его, было самым справедливым и самым бесценным?..

Чуткий слух Узбек-хана уловил дальний цокот копыт. Кто-то ехал по каменистой дороге, ведущей к его ставке. Хан прищурил раскосые глаза и стал ждать. Вскоре из-за поворота показался всадник в белой одежде и с белой чалмой на голове. И сейчас же выступили из укрытия, загородили копьями дорогу два рослых туленгита.

Узбек-хан не слышал, что говорил всадник, но туленгиты расступились, давая ему дорогу.

Хан всмотрелся. Теперь он его узнал. К юрте подъезжал имам из ставки покойного султана Жадигера.

Не доезжая до Узбека на расстояние брошенного копья, имам спешился и, согнув широкую спину в поклоне, стал приближаться к хану.

– Я приветствую тебя, о великий, пресветлый хан! – имам приложил руку к груди. Умный глаза его смотрели на Узбека снизу вверх, пытаясь угадать настроение.

– Будь гостем, – улыбнувшись одними губами, сказал хан. – Видно, важное дело привело тебя ко мне, если ты появился здесь, едва лишь солнце начало свой путь по небу.

– Ты ясновидец, о великий хан…

– Время совершать первый намаз. Сделаем то, чему учит нас пророк Мухаммед, и я выслушаю тебя.

Слуги принесли хану шелковый коврик, имам достал свой из переметной сумки…

* * *

Они сидели в юрте вдвоем. Слуги успели убрать постель, и имам неторопливо, перебирая четки, рассказывал хану то, ради чего он приехал к нему, опоре ислама. Дело действительно важное, ибо касалось чингизидов.

Когда средний сын Ток-Буги – султан Жадигер взял себе в младшие жены Ажар, ей было пятнадцать лет. В девочке, чистой и нежной, еще не проснулась женщина. Просто и доверчиво смотрела она на мир. Но не для того султаны берут себе в жены девочек, чтобы любоваться их красотой.

Широкогрудый, толстый Жадигер в первую же ночь бросил ее на ковер, и мял, и ломал ее хрупкое тело до самого рассвета, предаваясь любви. Дикий страх поселился в душе девочки после той ночи. Целый месяц пролежала она в горячке, исхудала, и близкие уже готовились к ее смерти. Но молодость помогла ей выжить.

Ажар больше не довелось узнать своего мужа. В холодный осенний день, охотясь на волка, Жадигер упал с лошади и сломал позвоночник. Покорная судьбе, Ажар не знала – радоваться ей или печалиться.

Прошел поминальный год, минула зима, наступило время, когда земля начинает щедро поить своими живительными соками степные травы, и Ажар расцвела словно цветок, поднявший свою головку над жухлыми прошлогодними травами. В глазах ее не стало прежней покорности, появилось тихое, мерцающее сияние, словно в зрачки заглянула луна. Совсем еще недавно тонкая как тростинка, Ажар округлилась телом, и стало видно, что она женщина.

Первым заметил ее зрелую красоту старший брат покойного Жадигера – Адилькерей. Ему под шестьдесят, и, казалось, чувства старого воина давно подернулись пеплом времени, а душа уподобилась угасающему костру, но случилось то, что случается, когда старик забывает о безвозвратно ушедших годах. Словно легкий ветер весны коснулся его впалых щек и иссеченного морщинами лба. Адилькерею захотелось вновь стать молодым.

И тогда он пошел к имаму и возжелал жену младшего брата. Законы шариата были на его стороне. По положению амангерства мусульманин имел право взять себе в жены вдову покойного брата.

Адилькерей был щедр. Прежде чем начать разговор, с имамом он одарил его соболиной шубой и горстью золотых монет. Имам с достоинством принял подношение, но важно перелистал страницы Корана.

– Да, – вымолвил он наконец. – По законам шариата ты имеешь право жениться на невестке. Я готов соединить вас… Но необходимо и ее согласие… В «Объяснении к Корану» Османа сказано, что вдова решает сама, кого из родственников мужа выбрать… И если Ажар не пожелает кого-нибудь из других братьев мужа, она твоя.

– Она не должна желать другого, – сердито сказал Адилькерей. – Я в роду старший, и потому решаю я.

– Справедливые слова, – согласился имам. – Но у султана Жадигера еще пятеро братьев… Они младшие… Я думаю, они не станут на пути твоего желания.

Недобрая улыбка тронула губы Адилькерея:

– Пусть только посмеют!..

– Все это так… – неопределенно заметил имам. – Могущество твое известно, рука твоя сильна… И все же, для того чтобы не нарушить заповеди пророка, сделать по его законам, надо спросить вдову…

– А если она не согласится? – упрямо спросил Адилькерей.

– А почему бы ей не согласиться? – вопросом на вопрос ответил имам.

Адилькерей подумал, покрутил головой, неохотно согласился:

– Пусть позовут ее…

Человек, посланный имамом, не смог отыскать Ажар. Раздосадованный, вернулся к себе Адилькерей. Охваченное пожаром желания сердце его стучало сильно и не хотело мириться ни с какой отсрочкой. Откуда было знать ему, сколько бед навлек он на свою седую голову, решив овладеть Ажар.

А в это время молодая женщина сидела далеко от дворца, в цветущем саду, и рядом с ней был младший сын Жадигера – Ерке Кулан. Красив и строен джигит, а глаза его сияли счастливым светом любви и молодости.

Немало дней прошло с той поры, как встретились губы Ажар и Ерке Кулана и близость соединила их. Безлунная ночь укрыла влюбленных, а ветер раскачивал кроны деревьев, чтобы даже птицы не услышали их горячего шепота и прерывистого дыхания.

В страсти своей забыли влюбленные обо всем. Она о том, что целует сына человека, который был ее мужем, он – что ласкает жену своего отца. Всесильна любовь, но меньше всего умеет она хранить свои тайны, и в этом слабость ее и беззащитность.

В тот день, когда вернулся Адилькерей от имама, тайна Ажар и Ерке Кулана стала ему известна. Вздрагивая от ярости, он приказал своим нукерам отыскать влюбленных. Нукеры умели исполнять поручения своего повелителя. Вскоре Ажар и Ерке Кулан, связанные волосяными арканами, были брошены к ногам султана.

Адилькерей послал за имамом. А когда тот пришел, сказал:

– Эти люди обвиняются в прелюбодеянии! Они пойманы на месте преступления! Я хочу их смерти, потому что они нарушили законы шариата! Разреши казнить, ибо за совершенное недостойны они жить! Я велю привязать отступников к хвосту коня!..

Имам прикрыл глаза, пряча страх и растерянность. Медленно текли сквозь его сухие пальцы бусинки четок.

Он наклонился к султану.

– Ерке Кулан чингизид, – негромко сказал он. – Явится ли мое слово справедливым… и одобрит ли его Узбек-хан – опора и надежда ислама? Великий хан Золотой Орды скоро будет в Крыму… Я знаю, сердце ваше полно гнева, но не подождать ли нам? Судьбу чингизида подобает решать чингизидам…

Адилькерей пристально посмотрел на имама. Глаза того были бесстрастны, и, как ни сильна жажда мести, султан подумал, что, пожалуй, следует прислушаться к его совету. Мысли хана всегда темны и непонятны для окружающих. Не лучше ли подождать, пока он не выскажет их вслух…

С трудом сдерживая злобу, сквозь стинутые зубы султан повелел:

– Бросьте преступников в зиндан, а мы решим, как поступить с ними.

Молчаливые, с каменными лицами нукеры ударами ножен заставили подняться Ажар и Ерке Кулана и поволокли их из дворца.

Мудрый, повидавший на своем веку многое, имам знал, что с чингизидами надо быть осторожным. В них текла кровь жестокого и коварного язычника Чингиз-хана. Что из того, что словно крепким арканом по рукам и ногам повязал их нынче ислам? Ажар и Ерке Кулан совершили преступление. По мусульманским законам связь сына с мачехой считается непростительным грехом и должна караться смертью, но давно ли минуло то время, когда это было обычным для монгольской знати? Именно поэтому важно знать, что думает о происшедшем сам Узбек-хан.

Имам был стар. Всю жизнь он свято выполнял заветы пророка Мухаммеда и не знал к отступникам пощады. Но теперь какое-то тайное предчувствие заставило его быть осторожным. Прибытие могущественного Узбек-хана в Крым не могло быть случайным. Не только для того, чтобы посмотреть, как идет строительство его нового дворца, проделал долгий путь хан. Будет ли уместным устраивать на его глазах казнь чингизида? Не попытаться ли погасить пожар, прежде чем он успеет опалить чьи-то крылья?

Мучимый сомнениями, имам отправил своего человека к Ажар. Он велел сказать молодой женщине, разумеется, так, чтобы не слышали чужие уши: «Если хочешь остаться в живых, согласись быть женой Адилькерея. Я же придумаю способ, чтобы прикрыть ваш грех с Ерке Куланом, и сумею убедить султана сменить гнев на милость».

Неутешительный ответ для имама принес посланец. Ажар сказала: «Сильна моя любовь к Ерке Кулану, и я не смогу оставить его даже ради жизни. Груз несчастья взяли мы на свои плечи, и пусть свершится предначертанная нам судьба».

Вот почему и отправился имам к хану через несколько дней после прибытия того в Крым. Вот почему сидел он сейчас перед Узбек-ханом.

Закончив свой рассказ, имам поднял взгляд на хана. Лицо того было сумрачно и не предвещало ничего хорошего. Старик подумал, что он все-таки поступил правильно, не осмелившись сам вынести приговор влюбленным. Ханы как орлы. Они видят то, что для других скрыто за краем земли, и потому решение их всегда мудро.

Узбек-хан поднялся с ковра и стал расхаживать по шатру. Потом он остановился перед имамом, и тот торопливо склонился перед ханом.

– Ты можешь идти, достойнейший имам. Ты сделал правильно, что пришел к нам. Мы пришлем к тебе человека, который скажет наше решение и укажет, как следует поступать с отступниками.

Старик, пятясь, вышел из шатра.

Узбек-хан долго смотрел в одну точку, но думал он совсем не о рассказанном имамом. Мысли хана были далеки. Он сразу мог дать совет имаму, но отсрочил его. Конечно, и Ажар и Ерке Кулан достойны смерти. Что из того, если юноша чингизид. Он, Узбек-хан, опора ислама в Золотой Орде, не должен знать снисхождения ни к кому. Если бы заповеди пророка нарушил его сын, он поступил бы так, как того требуют законы ислама. Завтра Узбек передаст свое решение имаму, а пока пусть народ с трепетом ждет его слова. Чем дольше продлится ожидание, тем значительней покажутся народу слова хана.

Узбек хлопнул в ладоши. В шатер неслышно скользнул туленгит и остановился в ожидании приказа.

– Что слышно с пути? Далеко ли караван?

– Гонца не было, мой повелитель…

Хан махнул рукой, и туленгит исчез. Узбек опоясал себя поясом с висящими на нем саблей и кинжалом и вышел из шатра.

Солнце поднялось высоко. Невидимое отсюда море рокотало за холмами тяжело и грозно.

Узбек-хан постоял, дожидаясь, когда глаза его после полумрака шатра привыкнут к ослепительному свету, и медленно пошел в сторону моря. Едва поднялся на увал, как увидел его совсем рядом – огромное, без берегов, в серебряной, сверкающей чешуе. Море мерно катило зеленовато-синие волны на песчаный берег.

Хан глубоко вдохнул прохладный солоноватый ветер и присел на серую глыбу известняка. Прищурившись, Узбек различил вдали белые точки – это носились над морем, то взмывая в голубую синь неба, то падая к сверкающей, в искрах света воде, чайки. Узбек-хан следил за их полетом, а мысли его вновь вернулись к тому, о чем он думал на рассвете, проснувшись от страшного сна.

Золотая Орда. Ради нее все поступки, все дела, все помыслы. Казалось бы, о чем беспокоиться: он, Узбек-хан, добился, что нет государства ее сильнее и могущественнее. Никто не смеет обнажить против Орды меча, страшась грозного ее гнева. Стоять ей нерушимо, вечно.

Узбек-хан невесело усмехнулся. Нет на земле ничего вечного – он это знал хорошо. Даже золотое солнце всходит в определенное время и, пройдя начертанный ему создателем путь, гаснет за краем земли, отпылав напоследок зловещим красным светом. И нет такой силы, которая заставила остановиться светило в зените хотя бы на один миг. То же происходит и с государствами. Узбек-хан вспомнил персидского царя Дария, Искандера Двурогого, своего предка Чингиз-хана. Они были великими полководцами, создавшими великие государства. Но настал срок, и, достигнув зенита славы, блеснув яркой звездой, государства каждого из них стремительно покатились вниз, рассыпались на мелкие осколки, похоронив под тяжестью междоусобиц былое величие. Придет пора, и эта участь постигнет Золотую Орду.

Узбек-хан знал, что так оно и будет, потому страшился будущего. Грех роптать на всевышнего, но слишком уж короткий определил он человеку век. Кажется, только вчера поднял хан свой меч на Елбасмыша и сел на трон Золотой Орды, а конечная, главная цель по-прежнему далека, как и в первый день, когда его назвали ханом. Сильно его государство, преданные воины охраняют границы, а удовлетворения нет, потому что не осуществилось главное. И когда оно осуществится, сам Узбек-хан не может с уверенностью сказать.

Решаясь на убийство двоюродного брата, Узбек мечтал, став ханом, раздвинуть границы Золотой Орды от кипчакских степей до Багдада и Шама, присоединить богатые города Мавераннахра. А единственное, что ему удалось, так не дать объединиться врагам Орды. В Сердней Азии добрый десяток правителей, и она не обладает той силой, какую представляла при Кайду. В Мавераннахре сидит хан Кебек, в Хорезме – Кутлук Темир, Хорасаном правят потомки Джагатая. И Афганистан, и Кавказ, и Иран, и Ирак, и Сирия живут своей жизнью – почти не подчиняясь тем, кому должны подчиняться.

Глаза Узбек-хан сделались прозрачными и холодными. Не отрываясь, смотрел он на бушующее море. Ему подумалось, что жизнь схожа с морем. И в ней много таинственного и непонятного, а жизнь каждого человека подобна волне, стремящейся к берегу, где ее ждет конец. На смену одной волне придет другая. И так будет до бесконечности.

* * *

Обширна площадь перед новой мечетью, но и она не вмещала всех желающих. Люди стояли тесно, дышали друг другу в затылки, во все глаза глядели на высокий деревянный помост с повисшими над ним двумя ременными петлями виселицы. Вислоусый палач с жирным лицом и тусклыми глазами медленно расхаживал по помосту, трогал сильной волосатой рукой, проверял на прочность ремни.

Ждал палач, ждали зрители. Тихий гул стоял над площадью. Люди старались разговаривать вполголоса, но их так много, что, казалось, шквальный ветер порывами проносился над их головами.

Великое событие совершалось в Крыму. Выносился приговор младшей жене покойного султана Жадигера – Ажар и его младшему сыну Ерке Кулану. Эти двое посмели нарушить законы шариата, переступить через заповеди, оставленные мусульманам для праведной жизни пророком Мухаммедом. Все знают, что за этот тяжкий грех виновных ждет смерть, но ведь последнее слово скажет великий хан Золотой Орды Узбек. Это ли не событие для правоверных мусульман? Это ли не праздник для душ, жаждущих справедливости?

Напротив помоста, где должна свершиться казнь, построен другой. На нем установлен походный трон, на котором сидит сам Узбек-хан, справа от него – советники и знатные воины, слева, во главе с имамом Крыма, – мусульманское духовенство: ишаны, муллы, мюриды.

Туленгиты привели Ажар и Ерке Кулана и бросили их на колени перед помостом, где сидел хан. Руки у молодых людей скручены за спиной волосяными арканами.

С жадным любопытством всматривался в их лица Узбек-хан. И Ажар, и Ерке Кулан знали свою участь, но странно: он не видел в их глазах страха. Даже в этот предсмертный час лица их были прекрасны, а сами они спокойны. Какая сила поддерживала их, что давало им возможность накануне смерти остаться гордыми? Неужели любовь всесильна?!

Откуда-то издалека донесся негромкий голос имама:

– Все готово, высокочтимый хан…

Продолжая думать о своем, Узбек рассеянно кивнул. Ему вдруг вспомнились строки, вычитанные в старой арабской книге: «Радость, пережитая человеком, молодит его, а душевные страдания старят и сокращают жизнь». Казалось бы, к нему, к Узбеку, никогда не должна прийти старость, потому что с самой юности он знал только радость и исполнение всех своих желаний. Он обладал самыми красивыми девушками и женщинами, легко расправлялся с теми, кого ненавидел, любил охоту с соколом на лисиц, гордый и счастливый, много раз ехал впереди своих доблестных туменов. Что нужно человеку для полного счастья, для вечной молодости? В двадцать лет Узбек сел на трон Золотой Орды… Почему же пришла старость, а она пришла, если постоянно одолевают мысли о смысле жизни.

Узбек-хан вдруг почувствовал, что одряхлело у него не тело, а душа. Быть может, испытанные им радости не были настоящими? Что же тогда настоящее и истинное, если не слава, не почет, не золотой трон, не обладание женщинами, не власть?

Снова издалека до хана донесся голос имама:

– Я сказал все… Ажар и Ерке Кулан совершили страшное преступление, и по законам, установленным пророком Мухаммедом, они будут казнены. Так как Ерке Кулан является чингизидом, его кровь не должна пролиться, потому и он, и Ажар будут повешены. Этот приговор, вынесенный по всем законам мусульманской религии, мы просим утвердить вас, высокочтимый тахсир хан…

Еще находясь во власти своих размышлений, Узбек-хан посмотрел на имама. Глаза того остро поблескивали, выжидательно следили за ханом.

«Приговор справедлив, – подумал Узбек. – Закон ни к кому не должен знать снисхождения, только тогда народ будет един, а ислам – вечен».

Узбек поднял руку, чтобы сказать слово, которого ждала, затаив дыхание, вся площадь, но в это время раздался яростный и хриплый голос султана Адилькерея:

– Я не согласен с приговором… Ажар сучка… Но на моей стороне право амангерства. Мой брат платил за нее калым… Пусть повесят Ерке Кулана, сбившего женщину с праведного пути, а жена брата, по законам шариата, должна принадлежать мне…

Узбек-хан усмехнулся и пристально посмотрел на Адилькерея.

«Странно устроена жизнь, – подумал хан. – Человек требует смерти сыну родного брата, лишь бы завладеть его женой. Что руководит сейчас султаном больше – похоть или желание мести? Быть может, оставляя ее жить, султан задумал мучить и унижать женщину до конца дней? И такое бывает».

Узбек опять посмотрел на Ажар и Ерке Кулана. Выслушав приговор, они по-прежнему оставались спокойными. Хану стало любопытно, как отнесется молодая женщина к тому, если он отменит казнь и подарит ей жизнь, но одной, без Ерке Кулана.

– Ты слышала, женщина, что сказал брат твоего покойного мужа? Если ты согласишься стать женой султана Адилькерея, то умрет только Ерке Кулан…

Женщина отрицательно покачала головой:

– Что из того, что нас не соединил мулла? Мы давно стали мужем и женой. Я поклялась, что никогда не покину Ерке Кулана. – Лицо Ажар дрогнуло. Она прикрыла глаза веками. – У нас есть одна просьба, великий хан… Если уж нам не суждено было жить вместе на земле, пусть после того, как будет исполнен приговор, нас похоронят в одной могиле…

По площади пронесся тихий гул. Никто не ожидал такого ответа, такой просьбы.

– Я против!.. – снова прохрипел Адилькерей. – Я должен владеть этой женщиной! Если она не согласна по доброй воле, то я укрощу ее силой, как я делаю это с необъезженными кобылицами!

Что-то заставило Узбек-хана продолжить затеянную им же самим игру, и он сказал:

– А что же делать с сыном твоего брата? Быть может, и ему следует подарить жизнь?

– Нет! – закричал султан, и к лицу его прилила темная кровь. – Он нарушил законы шариата. Он обязан умереть. И смерть он должен принять из моих рук, потому что он опозорил меня, втоптал в грязь честь своего отца!..

Узбек-хану захотелось спросить Адилькерея еще раз, действительно ли тот сможет собственными руками убить сына своего брата, но вдруг страшное воспоминание встало перед глазами, и готовые уже вырваться слова застряли в горле. Хан понял, что султан сделает то, о чем говорит. Ведь смог же он сам убить Елбасмыша – своего двоюродного брата.

Стараясь скрыть охватившее его замешательство, хан повернул голову к имаму, и тот понял, что Узбек ждет ответа.

– Просьба султана Адилькерея согласуется с законами шариата…

Люди на площади безмолствовали, затаив дыхание. Ждали, что же наконец решит хан.

Узбек прикрыл глаза и мысленно повторил про себя: «Надо быть твердым! До конца твердым!» Но ведь в конце концов и такая смерть отвечает требованиям шариата, и он не нарушит устои ислама, согласившись на просьбу султана. Народ должен видеть, что рука хана тяжела и он не знает пощады к отступникам от веры, но народ должен чаще видеть и мудрость своего повелителя. Не все ли равно, как умрет преступник. Но зато пройдут годы, и мудрость Узбек-хана прославится в легендах и сказаниях.

Решение пришло само по себе:

– Приговор высокого суда должен быть приведен в исполнение… Это так… Но надо учесть и просьбу султана Адилькерея. – Узбек-хан замолчал. Лицо его было величественным и спокойным. – Пусть Ерке Кулан примет смерть от его руки. Трижды проскачет виновный на коне перед султаном, и трижды тот имеет право выстрелить в него из лука. Если стрела Адилькерея поразит Ерке Кулана, то по праву амангерства он возьмет Ажар себе. И женщине не придется нарушать клятву: увидев смерть любимого, она поймет, что такова воля аллаха. Если же стрелы султана не причинят вреда Ерке Кулану, то… – Узбек на миг замолчал, и люди в мертвой тишине услышали, как тяжело и грозно ворочается за холмами море.

И вдруг кто-то не выдержал, крикнул:

– Что же будет тогда?!

Народ зашумел, голоса заспорили:

– Ему не суждено остаться в живых!

– Адилькерей прекрасный стрелок. За сто шагов он попадает в глаз бегущему сайгаку!

– Первая же стрела пронзит сердце Ерке Кулана!

И снова чей-то голос перекрыл остальные:

– Так что же с Ерке Куланом тогда будет, великий хан?!

Толпа затихла и, казалось, подалась, придвинулась к помосту хана.

– Тогда? – переспросил Узбек. – Все в руках аллаха. Если он захочет, чтобы грешник остался в живых, никто не посмеет причинить вреда тому, кому покровительствует сам аллах. Тогда Ерке Кулан и Ажар станут мужем и женой.

Возглас удивления пронесся над площадью:

– О мудрый хан!..

– О справедливый хан!

– Да продлит аллах твои годы!..

Узбек повернулся к Адилькерею:

– Ты согласен, султан?

Лицо того стало бледным, скулы выперли и заострились.

– Да, решение твое, хан, справедливо и угодно аллаху…

– Хочешь ли ты, Ерке Кулан, что-нибудь сказать?

Ерке Кулан, не отрываясь, смотрел в глаза любимой, потом повернул лицо к Узбеку:

– У меня есть одна просьба, о великий хан! Пусть Ажар поставят на моем пути. Вверяя свою жизнь в руки аллаха, я хочу видеть ее перед собой…

– Пусть будет по-твоему… – милостиво согласился хан.

Не ожидая приказа, зрители сдвинулись в сторону, освободили часть площади. Кто-то из молодых воинов торопливо подвел к Ерке Кулану своего коня.

– Возьми его, – сказал джигит. – Быть может, он принесет тебе счастье. Мой конь быстр как птица, и кто знает, может, он обгонит твою судьбу. Если посчастливится – считай коня своим…

Два туленгита отвели Ажар в конец площади, Ерке Кулану развязали руки. Кто-то из телохранителей султана подал Адилькерею тугой монгольский лук.

Узбек-хан поднял руку:

– Я сказал не все. Виновный проскачет перед стрелком на расстоянии ста шагов.

Лицо Адилькерея передернулось.

– Я убью щенка, если он будет скакать даже на расстоянии вдвое большем…

– Начинайте… – велел хан.

Легко вскочив на подаренного ему белого скакуна, Ерке Кулан медленно поехал с площади, и люди молча провожали его взглядами.

Отъехав на значительное расстояние, Ерке Кулан остановил коня и стал ждать сигнала. Наконец распорядитель подкинул свой борик.

Чуть помедлив, Ерке Кулан ударил коня пятками, и тот стремительно сорвался с места. Конь был замечательный. Он был похож на белого ястреба, молнией несущегося над самой землей.

Сощурив раскосые глаза, сведя к переносице мохнатые брови, Адилькерей ждал. И когда всадник поравнялся с тем местом, где стоял султан, тонко свистнув, сорвалась с тетивы стрела с железным восьмигранным наконечником.

Вздох, похожий на удар волны о берег, пронесся над площадью:

– Попа-а-а-ал!

Но всадник продолжал скакать, и люди тогда рассмотрели, что стрела расщепила переднюю луку седла, а джигит невредим.

Поравнявшись со своей любимой, Ерке Кулан нагнулся и поцеловал Ажар.

Не стало на площади тишины. Зрители бушевали. К небу неслись возбужденные крики спорящих, и птицы в страхе облетали площадь стороной.

И снова подбросил вверх свой борик распорядитель, и опять понес стремительный конь Ерке Кулана навстречу его судьбе.

Взвизгнула вторая стрела, и белые щепки от разбитой задней луки седла брызнули во все стороны.

Люди кричали, не слушая друг друга. Кто видел в происходящем руку провидения, кто утверждал, что Адилькерей делает это нарочно, чтобы показать, какой он меткий стрелок, и от третьей стрелы Ерке Кулану не уйти.

Султан молчал. Его лицо злобно побледнело и покрылось крупными каплями пота. Для третьего выстрела он выбрал стрелу с голубиным оперением и, нахмурив брови, стал ждать.

Зрелище захватило Узбек-Хана. Вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники походного трона, он всем телом подался вперед, ожидая кровавой развязки. Бешеный топот копыт обрушился на площадь, и в этот миг отчаянный, полный нестерпимой боли и горя крик ударил в уши людей. Никто не слышал, как пролетела пущенная дрогнувшей рукой султана стрела. Крик словно разбудил людей, и слезы сострадания выступили на многих глазах.

И вдруг наступила тишина. Люди не верили своим глазам – исчез джигит, исчезла молодая женщина со связанными руками. Белой птицей несся по степи белый конь. Бросив поперек седла Ажар, Ерке Кулан мчался прочь от ханской ставки. И вскоре знойное дрожащее марево скрыло беглецов.

Бледный, ни на кого не глядя, Узбек-хан поднялся с трона и, проведя ладонями по лицу, тихо сказал:

– Аллах акбар! Аллах велик!

– Коня! Скорее коня! В погоню за беглецами! – кричал в ярости Адилькерей.

– Остановись, султан! – властно приказал Узбек. – Неужели ты, безумец, станешь спорить с волей аллах? Тем, к кому он милостив, я дарю жизнь…

Площадь ревела от восторга. От топота и криков облако пыли поднялось к небу, и оно из голубого превратилось в мутное и тусклое.

Узбек-хан велел разогнать народ, а сам ушел в свой шатер.

На рассвете следующего дня в его ставку прибыл караван, с нетерпением ожидаемый ханом.

* * *

Значительное место в жизни Золотой Орды занимал Хорезм. Особенно сильным было его влияние в период правления Узбек-хана. Как иссушенная солнцем земля, впитывала, перенимала Орда все лучшее, что было у покоренных ею народов. В древние обычаи степняков с каждым годом входили новые, непривычные для них традиции. Изумленному взору кочевника открывались в городах сказочно украшенные дворцы, мечети с голубыми куполами.

Из разных государств шли в Орду купцы и ремесленники, но, пожалуй, больше она была связана с Крымом и Хорезмом. В Крыму смешались культура Рума и Ирака, Египта и Шама. Хорезм как в тигле сплавил культуры Китая и Индии, Ирана и Мавераннахра. К тому же он находился ближе к Орде, а значит, и общение кочевников с Хорезмом стало более частым и тесным.

Правда, возводили Сарай-Бату и Сарай-Берке мастера, доставленные из Рума, с Кавказа, из Египта и Руси, но руководили строительством хорезмийцы из города Ургенча.

Став ханом, Узбек сделал своею столицей Сарай-Берке, назвав его Сарай-ад джадид (Новый Сарай). Подражая предшественникам и желая еще больше прославить свое имя, Узбек-хан велел построить новый дворец, мечети и медресе. Он хотел, чтобы его столица походила на Ургенч. Краски и не знающие себе равных по красоте изразцы для отделки зданий везли из Медины и городов Хорезма.

В Сарай-Берке появились рабаты, караван-сараи, ханаки для приезжих мастеров и купцов. Купцы вели свои торговые дела, ремесленники имели возможность заниматься тем, что каждый умел и на что был способен. И уже не привозные, а собственные изделия преобладали на ордынских базарах. Учитывая вкусы кочевников, ремесленники изготавливали для них керамическую посуду, золотые и серебряные украшения, оловянные зеркала и медные кувшины.

Но не только ремесленников и купцов собирал в Орде Узбек-хан. Приехали сюда из Хорезма ученые люди и те, кто обладал знаниями и умением управлять государством. Узбек-хан верил им и назначал правителями золотоордынских городов. Так, городом Азак-Тана[1] правил эмир Мухаммед ходжа Аль-Хорезми, выходец из Ургенча. Золотоордынские беки, эмиры и нойоны становились частыми гостями в медресе и ханаках у правоверных мусульман, выходцев из Хорезма. В беседах с образованными людьми узнавали они многое из того, что удивляло их и заставляло по-иному видеть мир. Нередко гостем хорезмийцев бывал и сам Узбек-хан. Особенно любил он посещать ученого шейха Номодана.

Немалую роль в сближении Золотой Орды и Хорезма сыграл наместник Узбек-хана в Ургенче эмир Кутлук Темир. Решительный и смелый, он не только помог Узбеку в свое время стать ханом, но когда началась грызня других потомков Чингиз-хана за трон, он без всякой жалости расправился с двенадцатью эмирами и султанами. Кутлук Темир постоянно подогревал религиозные чувства Узбека и сам, будучи неграмотным, ревностно заботился о том, чтобы в хан-скую ставку отправлялись новые книги, написанные учеными людьми Ургенча или привезенные из чужих земель. Самое лучшее слал эмир в Золотую Орду. Узбек-хан, подозрительный к другим, искренне любил Кутлук Темира и всегда рад был встречам с ним.

В прошлом году эмир заболел и не смог, как обычно, побывать в Орде. Кроме того, до Узбека дошли слухи, что во владениях Кутлук Темира неспокойно. Хан не придал слухам значения, так как хорошо знал эмира и был уверен, что если что-то и произойдет, Кутлук Темир найдет способ, чтобы расправиться с непокорными и установить в землях Хорезма тишину и порядок. И все-таки необъяснимое беспокойство не покидало Узбека. Хан не любил писем. А прибывающий сегодня караванбаши был из тех немногих, кому Узбек доверял. Его слово имело равную цену с золотом.

Была и еще одна причина, заставлявшая хана с нетерпением ожидать караван. Ее он прятал глубоко в сердце, но, помимо его воли, мысль всплывала в памяти, и тогда портилось настроение, накатывалось раздражение. Это случилось вскоре после того, как он стал ханом. Узбек ненадолго приехал в Хорезм. И однажды, возвращаясь с охоты с берегов Джейхуна, остановился на ночлег в ауле рода тама.

Хан был молод, горяч и не хотел сдерживать своих желаний. Ночью он пробрался в юрту к понравившейся ему дочери аульного аксакала и, переборов ее сопротивление, овладел девушкой. Юный хан остался доволен проведенной ночью и, уходя на рассвете, пообещал в скором времени прислать сватов и сделать девушку младшей женой.

Время было беспокойное. Хан еще нетвердо сидел на троне, а Золотая Орда содрогалась от интриг и стычек между чингизидами. Приходилось больше думать о сохранении головы и трона, чем о любовных утехах. В походах и сражениях забыл Узбек о данном им обещании.

Не забыла только она. Вскоре ему стало известно, что девушка беременна. Терпеливо, боясь побеспокоить хана, ждала она сватов, веря, что он все-таки пришлет за нею своих людей.

Но время шло, и о том, что девушка беременна, стало известно всему аулу. Гневу родственников не было предела – велик был позор. В ярости отец был готов убить дочь, но потом, когда гнев утих, он велел отправить дочь в аул ее матери.

Прошел положенный срок, и на свет появился мальчик. Тело его было крепким, а голос громким и требовательным. Родственники, узнав, что ребенок рожден от хана, не посмели его убить. Они поставили для молодой женщины отдельную юрту и зажгли для нее отдельный очаг. Женщина была красивой, и, несмотря на то, что родила ребенка без мужа, многие хотели взять ее в жены, но она не пожелала никого видеть рядом с собой.

Обо всем этом Узбек узнал через три года. Сожаление о невыполненном им обещании растревожило сердце. Но не мог могущественный хан взять в жены женщину, которая родила ребенка, не имея мужа. Что из того, что Узбек знал, чей он? Людям прошлого не объяснишь. Имя хана должно всегда оставаться в чистоте, и подданные должны произносить его с тайным трепетом, а не с ехидной улыбкой.

Узбек рассказал о случившемся Кутлук Темиру и повелел ему позаботиться о женщине и ребенке. Эмир сделал так, что хан смог тайно увидеть своего сына. Мальчик удивительно походил на Узбека, и тот, растроганный, велел сообщить его матери, что, как только ребенок подрастет, его заберут во дворец и воспитают из него знатного человека и отважного воина.

С горькой усмешкой отнеслась женщина к словам хана, но в народе говорят, что обещание – это уже половина дела. Оставалось надеяться и ждать, что, быть может, на этот раз хан исполнит то, о чем говорит.

Благодаря заботам Кутлук Темира мать и сын ни в чем не знали нужды. Мальчик рос здоровым и крепким, и настало то время, когда люди стали называть подростка джигитом.

Нынешней осенью Узбек собирался забрать его в Орду, но из Хорезма пришло печальное известие, что мальчик неожиданно умер. Кутлук Темир сообщил, что в его кончине виновата болезнь. И впервые хан не поверил в правдивость слов своего эмира. Он не мог объяснить, откуда взялись сомнения. Ему показалось, что за случившимся кроется какая-то тайна.

Узбек никогда не брал этого мальчика на руки – сын был слишком далеко от него, но голос крови властно требовал узнать истину. Ведь с той поры, когда хан увидел, что мальчик внешне похож на него, он мечтал, что сын со временем и в остальном будет подобен отцу.

Неизвестность не давала покоя, и Узбек тайно послал в Хорезм к купцу Жакупу верного человека. Вот в чем была еще одна причина, заставлявшая хана с нетерпением ожидать прихода каравана.

* * *

Миновав Кафу, караван из трехсот верблюдов, груженных китайским шелком, индийским чаем, хорезмской сушеной сливой и янтарным кишмишом, двинулся в сторону Судака, где его ждали купеческие суда, готовые поднять паруса и выйти в море с привезенными товарами.

Велев каравану двигаться обычным путем, Жакуп в сопровождении четырех воинов повернул своего коня в сторону Старого Крыма, к ставке хана Узбека.

Здесь его ждали и встретили с подобающим почетом.

Выполнив все, что положено по обычаям степи, отведав ханского угощения, Жакуп, не дожидаясь расспросов, сам начал рассказывать о том, что интересовало Узбека.

Не напрасно доверял ему хан. Зоркие, умные глаза купца увидели многое из того, что было сокрыто от взора тех, кому полагалось видеть, а уши слышали не только то, о чем говорят громко.

Неторопливо и обстоятельно рассказал он Узбеку о том, что неспокойно в Хорезме. На базарах ремесленники, дехкане и торговцы все чаще говорят о Кутлук Темире без должного почтения. А совсем недавно взбунтовались рабы, доведенные людьми эмира до отчаяния. В Ургенче произошло настоящее сражение, и Кутлук Темир с большим трудом справился со восставшими. Руководил рабами улем по имени Акберен.

Хан нетерпеливо перебил Жакупа:

– Его поймали?

– Нет. Такие люди неуловимы. Рабы помогли ему скрыться.

Узбек досадливо поморщился.

– Кутлук Темир болен… – осторожно сказал купец. – Если бы не болезнь, быть может, все сложилось бы по-другому…

– Я знаю, что он болен, – резко бросил хан.

– Эмир болен, – поспешно сказал Жакуп. – Но он готовит войско для вашего похода в Иран…

– Когда он собирается выступить?

– Кутлук Темир ждет вашего слова…

– Хорошо. Но сам он не примет в походе участия?

– Разве пристало нездоровому возглавлять тумены? – Жакуп говорил мягко, стараясь не сердить хана. – В Хорезме неспокойно. Народ хмур, как море перед бурей. В такое время эмиру нельзя быть вдалеке от подвластных ему земель…

Узбек долго молчал. Лицо его стало угрюмым. Наконец он сказал:

– Ты должен сказать мне правду, от чего умер мой сын.

Купец опустил глаза.

– Почему ты молчишь?

– Мне нечего сказать… Я ничего не знаю… Но смерть мальчика необычна. Народ сочинил жоктау – песню-плач. Просто так это не делается. Поют только об очень уважаемых людях или когда человек умирает не так, как ему положено умереть, – от болезни или меча…

Хан подался вперед:

– Спой мне ее!..

Жакуп не осмелился посмотреть Узбеку в лицо.

– Я помню только начало… – осторожно сказал он. – Ее знает один из моих погонщиков…

– Я хочу слышать хотя бы начало, – требовательно сказал хан.

Лоб купца покрылся испариной, а лицо залила бледность.

– Хорошо… – помедлив, сказал он. – Песня начинается разговором матери с сыном…

– Пой! – жестко приказал Узбек.

Вздрагивающим от волнения тихим голосом Жакуп запел:

Мать

Скажи, мой жеребеночек, как быть?

Как нарушу я судьбы приказ?

Бог единственного сына хочет взять

И хочет, чтоб служил ты только ему.

Сын

Разве бог не забирал многих?

Достаточно ведь ему для службы их.

В иной идти не хочется мне мир,

Оставив близких и друзей своих.

Мать

Не обижайся, дорогой ты мой.

Среди людей тебя лишь выбрал бог.

Красавицу из рая даст тебе он,

Когда безгрешным ты к нему явишься.

Сын

Безгрешному и на земле чудесно.

Душа не может миром насладиться.

Пускай красива райская девчонка,

Со сверстницей моей ей не сравниться.

Мать

Велик всевышний, мудр и справедлив,

Он не обидит сына моего.

Иди и не гневи его.

Он двери в рай откроет для тебя.

Сын

Как я пойду туда, милая мать,

Все близкие ведь остаются здесь…

Ну, для чего мне нужен чей-то рай,

Коль я с тобою разлучусь навек?

Мать

Мой дорогой, что делать мне, как быть,

Коль в небесах звезда моя потухла?

С тобою лучше вместе я пойду,

Чтоб ты не знал, родимый, одиночества!

Сын

Не говори так, дорогая мать.

Останься здесь, придумав что-нибудь…

Быть может, явит мне всевышний доброту,

И на земле с тобой останусь я…

Жакуп замолчал, покорно склонив перед ханом голову. Не могло такого быть, чтобы хитрый купец не знал песню-плач до конца. Страх перед Узбеком заставлял его притворяться.

Хан, казалось, не заметил, что Жакуп закончил песню. Лицо его нахмурилось. Теперь он точно знал, что в смерти сына скрыта какая-то тайна. Странная песня, непонятная… Почему сын должен отправиться в рай и почему он не хочет? Что заставляет его отказаться от того, что уготовлено аллахом правоверному мусульманину? Почему он предпочитает променять рай на грешную жизнь на земле? Узбек задавал себе вопросы и не находил ответа. Неспроста сложена эта песня…

– Кто сочинил ее? – с подозрением глядя на купца, спросил хан.

– Песню поет народ… – уклончиво сказал Жакуп.

– Народ? – глаза Узбека зло блеснули. – Разве достойный народ, который верит в аллаха и следует путем пророка Мухаммеда, станет петь ее? Это песня черни, и у нее есть сочинитель… Должен быть…

Хан ждал ответа и смотрел в упор на купца. Лицо того залилось смертельной бледностью.

– Никто не знает всего до конца, великий хан… Ходит слух, что песню сложил улем Акберен, тот, что возглавил восстание рабов в Ургенче…

Ладони Узбека сжались в кулаки.

– Поймать! Во что бы то ни стало поймать! И отрубить голову!..

– Он достоин смерти… – согласился Жакуп. – Осмелившийся взбунтовать рабов…

– Достаточно того, что он сложил такую песню… Уже за это он должен стать пищей шакалов!.. Люди, которые поют его песню, могут подумать, что слова пророка Мухаммеда лживы! Мусульманин должен верить, что после кончины его ждет или рай, или ад. О рае он должен мечтать, а жизнь на земле считать лишь дорогой к нему. Это одна из опор, на которой держится ислам, и никому не позволено копать у ее подножья яму!

– Мудры твои слова, великий хан… – поспешно согласился Жакуп. – Куда денется от твоей мести этот несчастный… У Кутлук Темира длинные руки… – И чтобы как-то уйти от неприятного и опасного разговора, купец добавил: – Не угодно ли взглянуть на подарки, которые я привез в ставку?

– Нет! – резко сказал Узбек. Мысли его были заняты другим. – Завтра я отправляюсь в Орду. Пора готовиться к войне с Ираном, с красноголовыми…

Обрадованный, что хан переменил тему разговора, Жакуп осторожно заметил:

– Было бы хорошо, если бы прибрежные города Ирана стали принадлежать Золотой Орде. Когда-то я слышал поговорку: «Чем будет сыт другой, лучше пусть ест Кандыбай». Так и для нас, купцов. Зачем отдавать наше золото Ирану, если оно может стать твоим, великий хан? Мы никогда не чувствуем себя спокойными, покидая с караванами твои владения. Даже большая плата за провоз товаров не спасает от насилия.

Узбек улыбнулся одними губами. Глаза его оставались холодными.

– Искандер Двурогий говорил: «Там, где не пройдет все войско, проберутся мои ослы, груженные золотом».

– Слишком дорого приходится платить… Мусульманские купцы желают тебе, великий хан, удачи в задуманном деле…

– Хорошо, – сказал Узбек. – Готов ли твой человек для дальней дороги и верен ли он?

– Да, таксир…

– Пусть войдет для разговора, и я дам ему письмо к египетским мамлюкам.

Жакуп низко поклонился хану и, пятясь, вышел из шатра.

* * *

В год свиньи (1335), когда свирепые январские морозы сковали озера и реки, осуществился замысел Узбек-хана: его тумены подошли к Дербенту.

Каждый воин имел по две заводные лошади и готов был к стремительному походу. Не желая тратить время на взятие крепости, хан приказал воинам обернуть копыта коней кусками войлока, и тумены его благополучно прошли по льду замерзшей реки.

Зима года свиньи выдалась необычайно суровой. Отряды иранцев, которые должны были охранять Железные Ворота, не оказали серьезного сопротивления привыкшим к стуже воинам из Дешт-и-Кипчак.

Небо покровительствовало Узбеку. Накануне его похода ушел из жизни ильхан Ирана Абусеит. И, как повелось еще со времени Чингиз-хана, сразу же начались междоусобицы и распри между наследниками. И это тоже помогло хану осуществить задуманное.

Не спеша, не встречая серьезного сопротивления, Узбек вел свои тумены в глубь Ширвана. Остановился он на берегу Куры. На правом берегу реки его ждало иранское войско под предводительством лашкаркаши Арпакауна.

Весна пришла в эти благодатные земли, и думать о переправе, пока не спадет высокая вода в Куре, не приходилось. Оставалось терпеливо ждать.

Мутный бешеный поток с грохотом перекатывал по дну камни величиной с человеческую голову, и воины с обеих сторон забавлялись тем, что грозили друг другу дубинами-шокпарами да изредка пускали одинокие стрелы. До главной битвы было еще далеко, а по земле шла весна…

Позиция для золотоордынского войска оказалась не очень удобной. Узбек вскоре это понял. Кипчакской коннице требовался простор, а здесь он отсутствовал. Каждый день ожидания увеличивал силы иранцев – к ним прибывали подкрепления. С тыла, назойливые как мухи, тревожили иранские отряды, спускавшиеся с гор.

Узбек задумался. Если бы не весенний разлив Куры, он давно овладел бы Арраном и, конечно, не позволил врагу собрать силы для решающего сражения. Теперь обстановка складывалась не в его пользу. Но в события вмешалась судьба. Из Хорезма пришла печальная весть о смерти Кутлук Темира. Предлог для отступления был удачный.

Показав приближенным, что смерть эмира повергла его в глубокое горе, Узбек велел своим туменам возвращаться в Дешт-и-Кипчак. Боязнь оказаться окруженным и разбитым, как во время первого похода в Иран, заставила хана торопиться. И еще была причина для отступления – Узбек боялся, как бы после Кутлук Темира не нашелся в Хорезме человек, который бы захотел отделить эти благодатные земли от Золотой Орды. В дни смут обязательно появляется эмир, который приобретает силу и власть над другими. И убрать такого человека с дороги бывает нелегко.

Давно хорезмская знать косится на Орду. Лишь жестокий и сильный Кутлук Темир умел управлять недовольными и держал их в жесткой узде повиновения.

Под луной ничто не вечно. Кто знает: позарившись на Иран, не потеряет ли Орда Хорезм?

Узбек понимал, что на Хорезме держится благополучие Золотой Орды, а поэтому стоит ли в такой час гоняться по степи за куланом и не лучше ли иметь жеребенка на привязи?..

В середине лета тумены Узбека беспрепятственно прошли Дербент и повернули в родные степи.

Глава вторая

Во все годы своего правления пристально, с затаенной тревогой следил Узбек за течением событий в орусутских землях. Не было единства между орусутскими князьями, и все же что-то настораживало хана, заставляло быть подозрительным.

В год, когда Узбек сел на трон, великим князем владимирским был тверской князь Александр Михайлович. Недобрыми глазами смотрел он в сторону Золотой Орды и выжидал удобного случая выйти из-под руки золотоордынских ханов. В год барса (1327), когда Узбек собрался в свой очередной поход на Иран, восстала Тверь. Поход пришлось отложить.

В это тревожное для Орды время принял ее сторону московский князь Иван Данилович, прозванный впоследствии Иваном Калитой. Вместе с туменами хана двинулись на Тверь и московские полки. В благодарность Узбек через год после восстания пожаловал Ивана званием великого владимирского князя и доверил сбор податей со всех орусутских земель. С этого времени между Ордой и Русью установились внешне добрые и мирные отношения.

Никто, пожалуй, лучше князя Ивана Даниловича не понимал, что не пришло еще время сбросить ненавистное ярмо. Прежде надо сделать Русь сильной, богатой, собрать все силы под одной рукой. Пользуясь доверием Узбек-хана, князь Иван принялся укреплять Московское княжество, где лаской, а чаще силой принуждая князей-соседей к покорности. Без жалости и сострадания собирали его люди подати с крестьян, потому что и ордынского хана надо было улестить, и про свою казну не забыть.

Набирала силу Москва, и другие князья, видя ее могущество, смиряли гордость и искали покровительства и дружбы у богатого соседа.

Как ни тяжелы были княжеские поборы, но реже ходили золотоордынцы на русские земли войною, не пылали города, не лилась кровь. Относительное спокойствие установилось на Руси. Низко держал голову перед Ордой хитрый Иван Калита, но твердо вел свою линию.

Тишина на Руси давала возможность Узбеку пристальней наблюдать за делами в джагатаевском улусе. После смерти Кайду в один год рассыпалось, словно ком пересохшей земли, все то, что собирал он долгие годы. Мавераннахр, Семиречье, Восточный Туркестан… Каждый теперь имел своего правителя и никому не хотел подчиняться.

В год зайца (1303) ханом Джагатаева улуса с помощью Тубы сделался старший сын Кайду – Шапар. Но через четыре года ханом объявил себя его сын Кунжек. Недолгим было и его правление. Через два года он умер так же внезапно, как умирало большинство чингизидов. Быстро закатилась и звезда Толуя – внука Бори, умерщвленного когда-то Менгу-ханом. Его убил сын Тубы – Кебек.

Воспользовавшись междоусобицей, свергнутый в свое время Шапар решил вновь сделаться ханом. Он собрал войско и двинулся на Кебека. Сражение произошло на берегу реки Или и закончилось полным поражением Шапара.

Разоренные бесконечными войнами, пришли в упадок Мавераннахр и Восточный Туркестан. Народ роптал. По дорогам бродили разбойники, грабя местных жителей и отбирая у них последнее достояние, которое не забрали враждующие между собой чингизиды.

И тогда Кебек, не решаясь стать ханом, собирает чингизидов на курултай. Съехались потомки Джагатая и Угедэя. Ханом провозгласили старшего сына Тубы – Есен Буги. Отныне земли, принадлежащие Кайду, вновь перешли в руки потомков Джагатая.

Есен Буги оказался человеком с твердой рукой. Он сумел заставить остальных чингизидов подчиниться себе. Да и не время было для ссор. Все чаще совершали набеги на восточные земли улуса китайцы.

Есен Буги нуждался в союзниках для борьбы с Юаньским царством, и он послал своего человека к Узбек-хану, только что севшему на трон Золотой Орды. Однако Узбек не спешил с ответом. Его не интересовала война с далекими от его границ китайцами. Только спустя несколько лет он согласился на совместный с Есен Буги поход против Ирана. Однако поход из-за предательства нойона Ясуара окончился неудачей. Непрочный союз между Золотой Орды и улусом Джагатая распался.

В год лошади (1318) Есен Буги ушел из жизни. Его место занял второй сын Тубы – Кебек. Первое, что он сделал, перенес свою ставку из предгорий Тянь-Шаня в Мавераннахр. Он велел построить город Карши и отсюда начал править подвластными ему землями.

Оставаясь по образу жизни и по вере монголом, новый хан тем не менее не притеснял мусульман. Религии его не интересовали.

Совсем по-иному относился к ним Узбек-хан. В год курицы (1321) он получил новое мусульманское имя Султан-Мухаммед-Узбек. И, желая еще больше его прославить угодными богу делами, он по просьбе шейха великого Зенги-ата решил обратить в мусульманство те народы, которые до сих пор не считали для себя единственно верным путь, указанный пророком Мухаммедом. Таких еще много оставалось в Мавераннахре. Именно поэтому, собрав большое войско, Узбек, заранее предупредив хана Кебека, зачем он идет в Мавераннахр, выступил в поход.

Кебеку пришлось уступить Узбеку. Не хватало сил противостоять могучей Золотой Орде.

Иранцы, сталкиваясь на полях сражений с золотоордынскими воинами, называли их по имени хана Узбека – узбекианами. Постепенно и его воины привыкли к этому прозвищу. Задуманное ханом Узбеком легко исполнялось – за ним стояло войско, и потому новообращенных в Мавераннахре стали называть тоже узбекианами, а позже – просто узбеками.

Один из братьев Кебека, исповедующий буддизм, не простил ему легкой уступки Узбеку и задушил хана в постели. Место Кебека на троне занял Ельшигитай. Это было время, когда усилилась связь Востока с Западом. Издавна по караванным тропам Шелкового пути вместе с купцами шли и католические миссионеры. Благодаря им и доходили до Европы, не тронутой монгольскими нашествиями, сведения о далеких и загадочных восточных странах и их свирепых правителях.

Еще во времена правления Кебека венецианский посол в Табризе Марко да Молин в письме к дожу сообщал, что караванные пути, проходящие через Иран, становятся опасными, а мусульмане все нетерпимее относятся к купцам-иноверцам. Папская курия, обеспокоенная таким положением дел, решила усилить свое влияние в Золотой Орде и Джагатаевом улусе. Для этого намечалось создать новые епархии в Иранском царстве, Внутреннем Индостане, в Мавераннахре, в Хорасане и Туркестане. На Восток хлынул поток миссионеров.

Зная, что новый хан Мавераннахра Ельшигитай не привержен мусульман-ской вере, а больше тяготеет к христианам, папа Иоанн XXII назначил епископом Семисканта (Самарканда) уже неоднократно бывавшего на Востоке Томазо Мангазоло.

В это время Семиречье и Восточный Туркестан, где правил Дурра Темир, хотя и подчинялись Мавераннахру, на самом деле уже вышли из-под его контроля. Границы Джагатаева улуса сократились. Томазо Мангазоло быстро нашел путь к сердцу Ельшигитая. Христианская община в Мавераннахре вновь получила привилегии и начала завоевывать новых сторонников.

Шейх Золотой Орды Сеид-ата, узнав об отступниках, потребовал, чтобы Узбек наказал Ельшигитая. Однако Ельшигитай покинул бренный мир раньше, чем его настигла карающая рука хана Золотой Орды.

Пришедший на смену Тармаршин – буддист, недавно задушивший родного брата Кебека за его уступчивость мусульманину Узбеку, попросив у всевышнего прощения за свои грехи, принял мусульманство. Мечеть простила ему убийство брата и нарекла его новым именем – Алладин. Все возвращалось на круги своя.

Алладин жаждал славы. Он словно забыл, что в его улус входят Семиречье и Восточный Туркестан, и за все годы правления ни разу не побывал в этих землях. Зато, рассчитывая прославиться как военоначальник, совершил поход в Индостан.

Тщеславный, готовый на все ради того, чтобы о нем говорили, Алладин дальше и дальше отходил от обычаев монголов, от заветов великого Чингиз-хана. Воспользовавшись недовольством народа и знати, сын Дурра Темира – Бозан поднял против Алладина восстание. Тот бежал в город Газан, но по пути был схвачен балхинским эмиром Джанги, который поспешил его выдать Бозану. Предводитель восставших недолго думал, как поступить с пленником. Он собственноручно отрубил ему голову и объявил себя ханом Джагатаева улуса.

Бозан исповедовал ислам, но это не помешало ему жестоко разделаться со всеми своими противниками – близкими ему по крови чингизидами. Новый хан правил недолго. В год собаки (1334) он утонул в водах Или, и на трон сел внук Тубы – Женкиши. Оберегая свою жизнь, он решил быть подальше от своих родственников и перевел ставку в Алмалык. Хан боялся и ненавидел мусульман, и потому двери его дворца в Алмалыке широко открылись перед христианскими миссионерами. Спустя много лет Базиньянский епископ Джованни Мариньолли запишет в своей хронике: «Затем мы приехали в центр империи Алмалык. Купили участок, выкопали колодец, построили костел. Несмотря на то, что за год до этих событий здесь во имя Иисуса Христа приняли мученическую смерть епископ и шесть его сподвижников, мы открыто, не боясь никого, отслужили по ним мессу».

Вольготно чувствовали себя под покровительством Женкиши в Алмалыке католики, но не дремали и мусульманские шейхи. Борьба шла открытая и яростная. Взаимные расправы, тайные убийства стали обычным делом. В Алмалыке, по дороге в Китай, останавливался архиепископ Николай. А папские эмиссары Франциско Раймонду Руф и Лаврентий, излечив Женкиши от долго мучившей его болезни, уговорили хана окрестить его маленького сына и после совершения обряда дали ему имя Иоанн.

Сильна была религиозная рознь в Алмалыке, но еще более жестокой и кровопролитной оказалась борьба за власть. Потомки Джагатая и Угедэя словно обезумели. Они убивали друг друга, вели бесконечные войны. Мавераннахр, Семиречье, Восточный Туркестан оказались разоренными. Приходило в упадок ремесло, зарастали травой поля. Люди никогда не знали, кто у них хан и какой придерживаться веры, чтобы не потерять голову и не лишиться хозяйства.

В одной из стычек нашел свой конец Женкиши, и ханский трон захватил правнук Угедэя – Али-Султан, но вскоре его убил внук Кенжека – Мухаммед-Болта, а того, в свою очередь, – сын Ясуфа – Казан…

На долгие годы растянулась жестокая борьба между чингизидами за трон Джагатаева улуса. И не знал никто, не ведал, что уже лежал в колыбели тот, кто своею железной рукой властно пригнет к земле головы непокорных и заставит с трепетом произносить его имя – Тимур.

Пройдет еще немало времени, прежде чем Хромой Тимур утопит землю в крови, а пока ее в изобилии проливали потомки Чингиз-хана, выслеживали и уничтожали друг друга султаны и беки, и жестокие схватки под знаменами разных религий вспыхивали подобно молниям на многострадальной земле Джагатаева улуса…

* * *

Повсюду, где правила кривая монгольская сабля, роптал народ. Подолгу копил он ярость и внешне казался покорным, но наступало такое время, когда народ становился подобен дикому, необъезженному тулпару, вдруг вставал на дыбы, и его ненависть обрушивалась на тех, кто стоял на его пути. Он переставал повиноваться хану, не слушал льстивых слов судей – биев. Народ требовал справедливости и отмщенья за пережитые унижения, за вечный страх потерять голову.

По-разному укрощали правители взбунтовавшийся народ. Если на их стороне было войско, то устраивалась всеобщая резня; если хан чувствовал, что сил у него маловато, он не скупился на обещания и посулы.

В год свиньи (1335) в Хорезме восстали рабы и ремесленники. По сравнению с Мавераннахром жизнь здесь была более сносной. Кутлук Темир правил рукой жестокой, но не допускал междоусобиц среди чингизидов. И тем не менее изнутри ханство клокотало яростью. Как и везде, где правили чингизиды, солнце и луна светили только тем, кто был богат и знатен, для простых же ремесленников и дехкан жизнь еле теплилась.

Хорезм издавна славился торговлей рабами. На базарных площадях Ургенча можно было купить невольников из всех земель, куда ступало копыто монгольского коня. Здесь продавали рыжебородых орусутов и чернобородых кипчаков, дехкан Мавераннахра в пестрых тюбетейках, туркменских аламанов в высоких лохматых шапках… Отсюда, из Ургенча, живой товар перепродавался в Китай и Египет, в Индию и Рум.

В год свиньи на базарах Хорезма появилось особенно много невольников. Из-за смутного времени не приехали за живым товаром купцы из Египта, Ирана и Рума. Торговцы из Китая и Индии отобрали лишь молодых мужчин и красивых девушек. Тех же, на кого не нашелся покупатель, хозяева держали впроголодь. Вчерашние ремесленники, дехкане, воины десятками, сотнями умирали от голода и болезней. Число не проданных в этот год невольников на базарах Хорезма достигло почти десяти тысяч. Некоторые из них настолько обессилели, что не могли подняться с земли.

Именно в это время на невольничьем рынке Ургенча появился смуглолицый, в полосатом халате и голубой чалме человек, похожий на иранца. Трудно было узнать в нем кипчака Акберена. Никто не знал ни его прошлого, ни настоящего. Он мальчишкой покинул эти края в смутное и жестокое время. Детская память хранила дымы пожарищ, тела убитых на улицах восставшей Бухары. Тогда погибла и его приемная мать Кундуз. Другу отца, предводителю рабов Тамдаму, удалось бежать от ханской мести и спасти мальчика. После долгих скитаний они очутились в Багдаде.

Нелегкой оказалась жизнь на чужбине. Тамдаму удалось стать учителем в одном из мусульманских медресе. Выдав мальчика за своего сына, он обучил его грамоте.

Акберен оказался смышленым учеником – науки давались ему легко. Прошли годы, и он поднялся до звания улема – ученого-богослова. Умирая глубоким старцем, Тамдам рассказал юноше о событиях многолетней давности в землях Золотой Орды и причину их бегства на чужбину.

– Когда я умру, – сказал Тамдам, – ты должен вернуться на родную землю. Так уж устроено и предопределено в этой жизни: человек не может не вернуться на то место, где он впервые увидел свет. Ты старательно учился и прочитал много умных книг, и потому твое место не в Багдаде, а на родной земле Дешт-и-Кипчак. Обещай мне, что выполнишь мою просьбу.

Акберен сдержал слово. Через три года после смерти учителя он оказался во владениях Золотой Орды.

Молодой улем ходил по городам Хорезма, и душа его наполнялась смятением, а лицо мрачнело. Бесправие и произвол видел он вокруг. Как и в годы его детства, народ был нищ и не знал справедливости.

Особенно поразил Акберена невольничий рынок в Ургенче. Он увидел мертвых рабов под стенами глинобитных дувалов, увидел, что те, кого смерть пока пощадила, похожи уже не на людей, а на их тени. Но разве была у него возможность хоть чем-то помочь им? Сам нищий, носящий свое имущество с собой, Акберен не мог ни накормить людей, ни дать им одежду вместо рубищ. И тогда, объятый негодованием, он отправился в летнюю ставку Кутлук Темира – правителя Хорезма.

Эмир, как и другие потомки Чингиз-хана, с наступлением лета покидал дворец и переселялся в юрту. Место для его ставки выбиралось красивое, с богатым разнотравьем, с чистой горной рекой или светлыми родниками. Делалось так, как повелось издревле у монголов.

Никогда бы безродному улему не удалось увидеть Кутлук Темира, если бы он не обронил словно невзначай загадочные слова начальнику стражи: «Я из Багдада… Мне есть что сказать пресветлому правителю Хорезма…»

Эмир находился в плохом настроении. Прошлую ночь ныла печень и мешала сну. Не помогли унять нудную боль даже горячие хлебные лепешки табанан, которые лекарь прикладывал к вздувшемуся правому боку. Утром эмир выпил крепкого отвара дубовой коры, но от нее во рту только усилилась горечь.

В другое время Кутлук Темир не стал бы никого принимать, но сейчас, мучаясь от приступов то утихающей, то усиливающейся ноющей боли в боку и услышав от начальника стражи, что неизвестный прибыл из Багдада, решил, что, быть может, разговор поможет забыть хоть ненадолго о недуге.

Стражник откинул цветную занавеску, закрывающую вход в юрту, и пропустил улема.

Акберен, переступив порог, склонился в низком поклоне. А когда поднял лицо, увидел двух воинов, стоящих по правую и левую сторону от него, с обнаженными саблями. Затем глаза его, еще не привыкшие к полумраку, увидели толстый деревянный столб, поддерживающий свод огромной юрты. Столб обвивали тускло мерцающие серебряные змеи. И только после этого улем рассмотрел самого эмира.

Кутлук Темир возлежал на почетном месте – торе, устланном огненно-красным ковром, опершись локтем на белоснежные подушки. Лицо его, с длинными вислыми усами, было желтым и неприветливым.

Сердце Акберена, как он ни старался сохранить спокойствие, застучало сильно и часто. Улем справился с волнением и теперь уже без волнения оглядел юрту.

Кроме эмира здесь были его младшая жена Сакип-Жамал и незнакомый Акберену, даже по слухам, человек.

Мужчина мусульманин. Это улем определил сразу. Как и полагалось по этикету, он сидел немного ниже Кутлук Темира на атласной подушке, и в руках его были четки из крупного черного жемчуга удивительной красоты.

Бесспорно было одно: даже если этот человек не из знатного рода, то он очень богат и умен. Акберен уловил на своем лице его внимательный изучающий взгляд.

– Ассалам агалейкум… – произнес улем.

– Агалейкум ассалам… – ответил на приветствие мужчина.

Эмир промолчал.

В юрте наступила тишина. И никто бы не предсказал, что она предвещает – милость эмира или его гнев.

Слышно только, как Сакип-Жамал, сидящая от Кутлук Темира по левую сторону, тихо помешивает кумыс серебряным черпаком в большой деревянной чаше.

Без труда по лицу и одежде Акберен узнал в ней кипчачку. На молодой женщине красный камзол с нашитыми блестками, белое длинное платье с двойными оборками понизу. Голову прикрывал женский головной убор – саукеле, такой же красный, как и камзол, украшенный жемчугами и кораллами. На ногах ичиги из красной кожи с голубым орнаментом. Руки унизаны золотыми и серебряными кольцами с тускло посверкивающими в полумраке юрты драгоценными камнями.

Но особенно поразило Акберена лицо Сакип-Жамал. Оно было удивительно чистым, свежим и, как показалось улему, похожим на только что распустившийся степной цветок.

Собрав в кулак свою волю, готовясь начать разговор с эмиром, Акберен чувствовал на себе короткие, быстрые взгляды женщины.

– Ну, говори, кто ты и откуда? – прервал затянувшееся молчание Кутлук Темир. Глаза его холодно и изучающе всматривались в лицо улема, а рука, словно сама по себе, поглаживала правый бок, пытаясь унять боль. – Какая буря загнала тебя в наши края из Багдада?

– Я не перекати-поле, гонимое ветром… – губы Акберена тронула едва заметная улыбка. – Кипчакская степь моя родная земля. Здесь я родился. В детстве купцы увезли меня в Багдад, и только теперь я вернулся… Зовут меня Акберен.

Сакип-Жамал резко вскинула голову и пристально посмотрела в лицо джигита.

Еще в Ираке и Сирии слышал Акберен, что эмира называют опорой Золотой Орды. Сейчас, глядя на его могучую фигуру, неподвижное желтушное лицо, улем подумал, что Кутлук Темир еще и божье наказание для своих подданных. От него не дождешься ни добра, ни справедливости. Мелькнула мысль, что даже его младшей жене живется, наверное, несладко, хотя ее пальцы и унизаны золотыми кольцами.

Лицо эмира исказила гримаса боли, и он стал торопливо поглаживать вздрагивающей рукой правый бок. Спустя некоторое время лицо его прояснилось.

– Кипчаки тебе родственники… Выходит, что тогда я твой нагаши – дядя. Во мне ведь тоже есть кровь кипчаков. Возможно, и этот купец Жакуп твой ближайший родственник? – Кутлук Темир указал рукой на незнакомого мужчину.

Акберен отрицательно покачал головой и смиренно сказал:

– О купце я ничего сказать не могу… А о вас… Простой кипчак никогда не был родственником потомков ханов…

– Вот как ты умеешь разговаривать!.. – эмир нахмурился. – Придет время, и мы разберемся, кто родня, а кто чужой… А теперь говори, по какому делу пришел.

Сакип-Жамал протянула Кутлук Темиру серебряную пиалу с пенящимся кумысом. Эмир неторопливо отпил глоток.

– Два дела привели меня к вам… – Акберен помолчал, собираясь с духом. – Если вы разрешите, я хотел бы в Ургенче или в другом городе открыть медресе, чтобы обучать кипчакских детей грамоте и слову божьему…

– Говори дальше…

– Второе… – голос Акберена зазвучал глухо. Он едва справлялся с охватившим его волнением. – Вчера я был на невольничьем рынке в Ургенче. Сердце мое наполнилось болью…

– И что же ты там увидел такого, что так взволновало тебя, почтенный улем? – в голосе Кутлук Темира звучала насмешка, а глаза стали недобрыми, холодными.

Акберен сделал вид, что не заметил насмешки в словах эмира.

– На рынке собралось почти десять тысяч невольников… Поскольку купцы из многих государств в последнее время боятся отправляться в долгий и опасный путь, цена на рабов упала. Те, кому они принадлежат, начали говорить, что невольники не стоят сейчас даже того, что съедают… Их не кормят и не дают им одежды… Многих уже взял к себе аллах, другие живут в ожидании скорого смертного часа. Но ведь и невольники люди…

– Так чего же ты хочешь от меня?! – резко спросил Кутлук Темир. – Быть может, мне приказать воинам перебить всех рабов?!

– Зачем их убивать… – печально возразил Акберен. – Они скоро умрут сами… В вашей власти даровать им свободу… Вчерашние рабы станут обрабатывать землю и ковать железо… Среди них есть хорошие воины, и они могли бы служить Золотой Орде…

– По тому, как ты говоришь о рабах, похоже, что и ты происходишь из их племени. Зачем же тогда надел голубую чалму улема? Быть может, твое место среди них?

Боль не оставляла тела Кутлук Темира, и необъяснимое раздражение и злость туманили ему голову.

– Я пришел к вам как к повелителю народа Хорезма… – ровным, спокойным голосом сказал Акберен. Он уже понял, что пришел в юрту эмира напрасно, но отступать было поздно. – Пророк Мухаммед учил нас жалости к ближнему. Если невольникам нельзя дать свободу, то прикажите тем, кому они принадлежат, проявить милость к несчастным и давать им каждый день еду и хоть какую-нибудь одежду. Не то…

– Что ты хотел сказать?! – глаза Кутлук Темира блеснули.

– Я хотел сказать, что несчастные иначе умрут…

– Мне кажется, что ты хотел сказать что-то другое… – эмир погрозил Акберену пальцем. – Но поскольку ты приехал издалека, я на первый раз прощаю твои неразумные речи. Будет лучше, если наши пути больше никогда не пересекутся… Как поступать с рабами, знают те, кому они принадлежат…

Акберен понял, что пора уходить. То, на что он надеялся, никогда не сбудется. Волк не знает жалости к овце, и ее боль ему недоступна. Он поднялся на ноги и склонился в низком поклоне.

– Подожди. – Кутлук Темир остановил улема. – Почему ты уходишь, не узнав, что я отвечу на твою первую просьбу?

Акберен выжидающе молчал.

– Так вот, слушай мое слово. Человеку, который думает о благополучии рабов, нельзя доверять детей. Кипчакские дети должны расти жестокими и безжалостными, как волки. Только тогда из них получатся настоящие воины, способные высоко поднять славу Золотой Орды. Знания делают души людей мягкими. Сейчас и всегда счастье сопутствует тем, кто подобно волку, не знает жалости к другим. Те же, кто осмеливается поднимать голос за рабов, слабые люди. И если я разрешу тебе открыть медресе, то чему хорошему сможешь ты научить детей? Тебе все понятно, улем?

Лицо Акберена залила смертельная бледность. Низко поклонившись, он вышел из юрты эмира.

Зная крутой нрав Кутлук Темира, ни Сакип-Жамал, ни Жакуп не проронили ни слова.

* * *

Не разбирая дороги, брел по пыльной степи Акберен. Далеко позади остались ставка эмира и молчаливые нукеры с длинными копьями, стерегущие его жизнь и покой. Высоко в небе, будто роняя серебряные зерна на сухую землю, пел жаворонок. Но улем не слышал птичьи трели. Ярость, чувство бессилия душили его, а глаза застилала кровавая пелена.

Акберен, отправляясь к Кутлук Темиру, сердцем чувствовал, что напрасно теряет время, но где-то в глубине души тлела слабой искрой надежда, и хотелось верить в чудо. Ханы не факиры – они не совершают чудес. Разве не этому учил его Тамдам в долгих беседах? Разве не говорил мудрый старик, что счастье человека только в его руках?

Постепенно он успокоился и словно прозрел – перед ним растилался мир, полный чудесных красок и райских звуков. Акберен понял, что без борьбы ничего не добьешься и ему остается только победить или погибнуть. Третьего не дано. Но чтобы победить сильного, надо собрать слабых и сделать их несокрушимыми. Сколько их бродит по землям Золотой Орды! Начинать надо с невольников. Не может такого быть, чтобы их не поддержали ремесленники Ургенча. Народ стонет от несправедливости и поборов эмира. Если сольются эти две силы, они могут смело подняться против Кутлук Темира, и, быть может, если поможет аллах, победа окажется на их стороне. Отсюда, из городов Хорезма, пожар охватит великую степь Дешт-и-Кипчак, Мавераннахр. Суметь бы разжечь этот пожар. Как ни сильна Золотая Орда, но и она не сможет противостоять народу, если его охватит гнев. Народ устал и настрадался, сейчас подобен сухому камышу. Нужны лишь искры и ветер, тогда костер вспыхнет.

Акберен вдруг вспомнил младшую жену эмира Сакип-Жамал. Что-то знакомое почудилось ему в этой молодой красивой женщине. Улем был твердо уверен, что никогда не встречал ее. Тогда что же заставляет его думать о ней, почему, когда он назвал свое имя, она так стремительно вскинула голову и во взгляде ее мелькнула растерянность? Быть может, эта женщина ему когда-то приснилась, потому что в действительности он ее не видел. Двенадцатилетним увез его Тамдам в Багдад. А может, память забыла встречу, а сердце помнит? Тогда где же он ее встречал?

Перед Акбереном встали глаза Сакип-Жамал – большие, чистые, нежные. Он готов был покляться, что ему знакомы эти глаза. А может, такими он запомнил глаза своей приемной матери Кундуз? Нет. Здесь была какая-то тайна.

Акберену почудилось, что стоит он посреди бескрайней степи, солнце над которой еще не взошло, а молочно-белый туман плывет над низинами и где-то тревожно кричат журавли.

Сакип-Жамал… Как же он забыл это имя?! Туман начал редеть, и Акберен отчетливо вспомнил то, что было с ним двадцать лет назад. Ему словно открылось прошлое…

Маленькая смуглая девочка с тонкими коротенькими косичками… Акберен хорошо знал ее. Тогда, после гибели Кундуз, после подавления восстания рабов, Тамдам, скрываясь от мести хана Берке, задумал уйти в Ирак. Путь был неблизкий и в одном из аулов, что расположился в нижнем течении Сейхуна, они остановились на ночевку.

Печально встретил их кипчакский аул. Горе пришло в него. Семилетнюю дочь старейшины укусила змея, и глаза девочки уже начала закрывать пелена смерти. Узнав о беде, Тамдам, взяв с собою Акберена, направился в юрту старейшины аула. Он, как всякий человек, которому часто приходилось скитаться по свету, умел и знал многое. Знал он, какими травами лечить человека, укушенного серой песчаной змеей.

Три дня не отходил Тамдам от девочки, и, наконец, на четвертый день она открыла глаза и снова увидела мир таким, каким он был. Судороги не сотрясали ее тело, и ей захотелось жить.

Караван не мог ждать человека, случайно присоединившегося к нему в пути. Он снялся и ушел своей дорогой.

Отец девочки, счастливый, что беда миновала его юрту, уговорил Тамдама остаться и погостить в ауле еще три дня, обещая после дать коней и провожатых, чтобы они догнали караван. Тамдам с Акбереном остались.

Три дня провел Акберен рядом с маленькой Сакип-Жамал. Она еще не поднималась с постели, и он рассказывал ей сказки и веселые истории. Старейшина аула поклялся тогда, что, как только дети подрастут, он соединит их, потому что в счастливом исходе видел волю аллаха.

Тогда-то и запомнил Акберен взгляд Сакип-Жамал. Он не забывал, что у него где-то есть нареченная, но прошедшие годы отдалили девушку, и события двадцатилетней давности порой казались ему сном.

И вот сегодня… Прошлое словно вернулось и напомнило о себе растерянным взглядом Сакип-Жамал. Значит, и она помнит то, что было в детстве. Но что можно изменить, как поправить, если его суженая стала женой эмира Кутлук Темира, правителя Хорезма? Кто откажет хану, кто станет на его пути и не исполнит его воли?

Волна ненависти к эмиру захлестнула Акберена. По телу прошла дрожь. Душа требовала отмщения.

День угасал, солнце село за край земли, когда улем подошел к Ургенчу. Этой же ночью он встретился с предводителями рабов, и они проговорили до рассвета…

Не смогла сомкнуть глаз этой ночью и Сакип-Жамал. Она лежала с Кутлук Темиром, а мысли ее были далеко. Она вспоминала прошлое, и сердце ее учащенно билось. Рядом не спал, ворочался Кутлук Темир, тяжело вздыхал, иногда постанывал сквозь зубы от боли.

Зная его подозрительность, Сакип-Жамал лежала тихо, притворялась спящей, а в голове одна за другой сменялись картины далекого прошлого. Она смутно помнила детство, почти забыла лицо того мальчика, который должен был стать ее мужем, потому что он после той встречи не появлялся в их ауле. Отец и мать рассказывали ей о нем, и все же она не могла его представить себе. Хорошо помнила Сакип-Жамал только его имя – Акберен.

Тот ли был Акберен или случайно совпало имя, женщина не знала. Но встреча всколыхнула прошлое, заставила думать. Впрочем, все в руках аллаха. Ни один волос не упадет с головы человека без его воли. Значит, так и должно было произойти, как произошло.

Сакип-Жамал повзрослела, когда беда пришла в их дом – от холеры, что, подобно свирепому ветру, прокатилась в тот год по городам и степям Хорезма, умерли отец и мать. Аллах пощадил ее. А потом девушка попала на глаза Кутлук Темира, проезжавшего через их края с отрядом телохранителей, и пожелал взять ее в жены.

Кто бы воспротивился желаниям эмира?! Да и надо ли? Сакип-Жамал о желании и согласии никто не спрашивал, а для простого народа то, что случилось, казалось великим счастьем, выпавшим на долю сироты.

Но для самой Сакип-Жамал все, что произошло, показалось дурным сном. Она боялась и ненавидела Кутлук Темира – огромного, заплывшего жиром и старого. Но мужская сила еще не оставила эмира, и незаметно для себя Сакип-Жамал стала получать наслаждение от проведенных с ним ночей. Он больше не казался ей страшным, потому что она знала, каким он бывает в минуты страсти.

Женщина даже не делала попыток что-либо изменить в своей жизни. Она была покорна прихотям и желаниям мужа.

Кутлук Темир отличил ее от других своих жен и привязался к ней сердцем. Он одел ее в шелк, украсил золотом и почти каждую ночь, проводил в ее шатре.

Сакип-Жамал не родила ему ребенка, но эмир не очень тужил. Детей у него хватало от других жен, и Кутлук Темиру даже нравилось, что младшая жена не беременеет, сохраняя красивую фигуру и нежный цвет лица.

Все шло хорошо до тех пор, пока эмир не начал болеть. Ему перевалило за шестьдесят, и время, и болезнь сделали его раздражительным, отняли силы. Он не предавался с прежней страстью любовным утехам, и Сакип-Жамал, здоровая и красивая, переполненная желанием, с телом, жаждущим любви и ласки, ощутила пустоту.

Супружеская постель стала холодна. Больше не совпадали их желания, и даже в мыслях они отдалились друг от друга. Кутлук Темир чаще думал о том, кто станет править Хорезмом после его смерти, думал о детях, которых он оставит после себя в этом беспощадном, полном звериной ненависти мире. Сакип-Жамал тоже поняла, что лучшее из того, что у нее было, осталось позади. Уйдет Кутлук Темир, и некому будет ласкать ее тело, а у нее даже нет ребенка, ради которого стоило бы переносить одиночество. Сакип-Жамал поняла, что счастье ее призрачно. Ни золото, ни дорогие одежды не дадут ей того, что она имела бы, сложись жизнь по-иному. Так, как у ее подруг из родного аула. То, что было между ней и Кутлук Темиром, вовсе не любовь. Страсть затуманила, закрыла от нее главное, ради чего стоило и надо было жить.

Вот почему услышанное ею имя Акберена заставило сердце стучать сильно и громко. Это было похоже на голос из прошлого, на напоминание, что есть в мире иная жизнь.

Раньше, в молодости, Кутлук Темиру часто приходилось страдать от ран, полученных в битвах, и боль, казалось бы, была сильнее, чем сейчас, но почему тогда хотелось скорее выздороветь и жить, а нынче он к жизни равнодушен? Он отвернулся от жены и молил аллаха, чтобы тот послал ему покой и глубокий сон…

Утром, оставшись одна, Сакип-Жамал позвала в свой шатер Адильшу. Юноша был внебрачным сыном Узбек-хана, рожденным от кипчачки Бубеш. По приказу хана Кутлук Темир взял в ставку сына и мать.

Сакип-Жамал знала Бубеш с юности. Когда-то каждый год их аулы встречались на летних джайляу, и поэтому к сыну подруги она относилась как к младшему брату.

– Айналайын! Милый! Ты стал взрослым и должен уметь хранить тайны. Тебе исполнилось пятнадцать лет… – сказала Сакип-Жамал.

Юноша преданно смотрел ей в глаза, не перебивал, ждал, что скажет дальше его покровительница. Сакип-Жамал помедлила. Ею вдруг овладели сомнения: стоит ли доверять кому-то свою тайну? Но иного выхода не было – женщина знала, что лучше Адильши никто не справится с ее поручением.

Сакип-Жамал понизила голос до шепота, хотя они были одни и никто не мог их услышать:

– Ты видел вчера в ставке человека в голубой чалме?

Адильша кивнул:

– Да. Я видел его еще раньше, на базаре в Ургенче. Говорят, он приехал к нам из какого-то далекого города. Он улем – ученый человек…

– Правильно… – женщина кивнула. – Завтра вы едете с нукерами в Ургенч. Постарайся встретить этого человека снова… Я передам для него письмо… Но запомни: о нем никто не должен знать… Если о письме кто-нибудь узнает, нам с тобой не сносить головы…

Юноша, стараясь сохранить серьезный вид, как это и полагается взрослому воину, кивнул:

– Я все сделаю так, как вы велели…

Сакип-Жамал облегченно вздохнула. Пусть все будет так, как будет. У нее не было выбора. Только доверившись кому-то, могла она отыскать Акберена в шумной и пестрой сутолоке Ургенча.

* * *

Адильша чувствовал себя на базаре свободно и просто – он видел то, что хотел видеть, а уши его улавливали только то, что он хотел слышать. Незаметно отстав от нукеров, он направился к лавкам ремесленников, где уже однажды встречал улема. Предчувствие не обмануло его. Вскоре Адильша увидел того, кого искал.

Улем сидел в лавке мастера-чеканщика и пил с ее хозяином зеленый чай. В руке его на растопыренных пальцах ловко уместилась белая, в мелких от старости трещинках пиала. Крупные капли пота блестели на его высоком смуглом лбу.

– Ассалам агалейкум! – приветствовал его Адильша, не отрывая взволнованных глаз от глаз улема.

Тот удивленно посмотрел на незнакомого юношу и только собрался ответить на его приветствие, как в ладонь скользнул клочок бумаги. Ни о чем не спрашивая, Акберен повернулся спиной к текущему мимо лавки людскому потоку и пробежал письмо глазами:

«Был мальчик по имени Акберен, который с детства был наречен мне в мужья. А кто же вы?»

Подписи не было, но догадка обожгла улема – письмо от Сакип-Жамал, и написать это могла только она одна. Лицо Акберена побелело. Он посмотрел на чеканщика, и тот, видимо догадавшись, что нужно улему, кивнул ему на маленькую низкую дверь в глубине лавки.

– Подожди меня, славный юноша… – сказал улем. – Я сейчас вернусь… – Акберен скрылся за дверью.

На низеньком столе в крохотной комнатке, где могло поместиться не более двух человек, он увидел чернильницу и калам – тростниковую ручку. Два слова написал Акберен на письме, принесенном Адильшой: «Это я!»

Вернувшись в лавку, улем незаметно вложил письмо в руку юноши.

– Передай его той, которая послала тебя… – сказал он, и голос его прерывался от волнения. – Если она снова захочет дать о себе знать, приходи сюда. Не будет меня, письмо возьмет этот человек, – указал Акберен на бритоголового, с раскосыми глазами хозяина лавки. – Ему можешь верить так же, как и мне.

– Хорошо, агай… – почтительно прошептал Адильша и, спрятав письмо на груди, за отвороты халата, нырнул в толпу.

Нукеры встретили Адильшу недовольно.

– Где тебя носило, парень? – сердито сказал темнолицый, словно прокопченный в дыму костра, воин.

– Я потерял вас, – виновато оправдывался Адильша. Лицо его еще горело от возбуждения. – Здесь столько народа…

– Базар не место, где разевают рот… – проворчал нукер. – В следующий раз мы уедем без тебя…

Когда Адильша, вернувшись в ставку, отдал письмо Сакип-Жамал и она прочла ту фразу, что написал улем, силы оставили молодую женщину. Она опустилась на ковер и закрыла лицо руками. Сакип-Жамал не знала, радоваться ей или плакать. Она ждала такого ответа, и все же он показался ей неожиданным.

– Иди сюда… – позвала она Адильшу. А когда он несмело приблизился к ней, обняла юношу и совсем как маленького погладила по голове, по непокорным жестким волосам. – Спасибо тебе, братик! Ты принес мне радость.

Адильша опустил глаза:

– Я готов выполнить любой ваш приказ…

С этого дня Сакип-Жамал стала чаще находить причины, чтобы послать юношу в Ургенч, а ему – все труднее объяснять нукерам, почему он постоянно отстает от них на базаре. Особенно подозрительным был темнолицый воин – старший среди нукеров.

– С тобой однажды случится беда, – с угрозой сказал он Адильше, – гнев эмира страшен…

От зорких глаз нукера не ускользнуло то, что каждый раз, вернувшись их Ургенча, юноша спешит к шатру младшей жены Кутлук Темира.

А Сакип-Жамал уже не могла остановиться. Вспыхнувшее к Акберену чувство все глубже затягивало ее, все труднее ей было дождаться очередного письма от любимого.

И никто не подозревал, что близкая беда бродит рядом. Темнолицый нукер уже знал, кого ищет на базаре Адильша и что делает это по велению младшей жены эмира. Но, для того чтобы прийти к Кутлук Темиру с доносом, надо узнать еще больше, потому что словам эмир не поверит, и тогда вместо награды можно потерять голову.

Все имеет конец. Наступило время, когда письма уже не могли удовлетворить влюбленных, и они, презрев страх перед жестокой расплатой, встретились на окраине Ургенча в бедной глинобитной мазанке.

* * *

Акберен смотрел и не верил тому, что видит. Сквозь крохотное оконце заглядывала в комнату луна, и в ее серебристом призрачном свете он видел прекрасное обнаженное тело Сакип-Жамал. Женщина лежала на полу, на простой серой кошме, и груди ее, маленькие и крепкие, были похожи на белые бутоны нераспустившихся роз.

Улем смотрел, как шевелились от неутоленной страсти широкие бедра Сакип-Жамал, и думал, что за свои тридцать с лишним лет ему еще не доводилось испытывать такого наслаждения и страсти. Он знал женщин. Но то были просто женщины, случайно встретившиеся ему на пути. Эта же околдовала его, и порой ему начинало казаться, что на свете больше не существует ничего, кроме бедняцкой хижины и огромного счастья, наполняющего его душу.

Акберен приблизил свое лицо к ее лицу и увидел темные огромные глаза, в которых отражались лунные блики. Она протянула руки, и он почувствовал, как обвились они вокруг его шеи. Стало трудно дышать, и снова, в который раз он видел только ее безумные от страсти глаза и чувствовал, как билось, вздрагивало тело Сакип-Жамал.

– Как я могла жить без тебя?.. – сказала через некоторое время Сакип-Жамал, и голос ее ломался, и дыхание прерывалось.

– Я и себя спрашивал об этом, – помедлив, ответил Акберен. – Спрашивал и не нашел ответа… Я не верил, что два человека могут сделать друг друга такими счастливыми…

– Если бы это счастье было вечным!..

– А что может нам сберечь его? Кутлук Темир властен над судьбою, но ведь сердце твое не принадлежит ему…

Сакип-Жамал вздохнула:

– Если бы ты позвал меня за собою, я бросила бы все, я не испугалась бы самой длинной и трудной дороги…

Акберен устало провел рукой по лицу.

– Я верю тебе. Но ты ведь знаешь, что сделать мне это не просто. От рук хана погибли отец и мать. Его меч прервал жизнь моей приемной матери Кундуз; на чужбине, вдали от родной земли, умер Тамдам… Разве можно это забыть? Тысячи несчастных людей ждут, когда я укажу путь, который поможет им вновь почувствовать себя свободными. Только тогда, когда мои мечты исполнятся, я буду счастлив.

Сакип-Жамал прижалась к Акберену, и он ощутил на своей груди ее жаркое дыхание и услышал сбивчивый, молящий шепот:

– Разве нам недостаточно нашего счастья? Давай убежим!.. Нас не сможет отыскать ни Кутлук Темир, ни кто другой!.. У меня все готов для дальней дороги!..

Стараясь не встречаться с глазами женщины, Акберен отрицательно покачал головой:

– Меня ждут рабы… Я дал слово… Отступать поздно…

Сакип-Жамал рывком отстранилась от Акберена, и в низкой комнате наступила тишина. Луна больше не заглядывала в оконце, и сделалось очень темно. Где-то очень близко стоял рассвет…

Темнолицый нукер, едва наступили сумерки, затаился под развесистым урюковым деревом. Отсюда ему хорошо был виден дворец эмира и подходы к нему. От зорких глаз степняка не ускользнет никто из идущих во дворец или уходящих оттуда. Накануне он приказал страже под страхом смерти никого не пропускать во дворец.

Три дня назад приехал темнолицый нукер в Ургенч из ставки. Кутлук Темир приказал ему сопровождать свою младшую жену, которой захотелось побывать во дворце, в котором эмир и его приближенные обычно проводили зиму.

Сакип-Жамал объяснила свое желание Кутлук Темиру тем, что надо проверить, как рабы следят за сохранностью ковров и зимней теплой одежды. Быть может, в другое время эмир что-нибудь и заподозрил бы, но теперь им овладело равнодушие ко всему на свете, и потому он легко согласился. Как и положено, жене эмира был придан отряд для охраны и старшим Кутлук Темир назначил темнолицего нукера. Сменив находившуюся при дворце стражу, нукер приказал своим воинам без его разрешения никого не впускать во дворец.

Наступил вечер, и вокруг стояла тишина. Жители Ургенча обходили дворец стороной, с опаской косясь на застывшую у ворот стражу. Темнолицый нукер не забыл таинственные поездки Адильши на базар, и что-то подсказывало ему, что именно в эти дни, здесь, в Ургенче, он наконец узнает до конца тайну младшей жены эмира. Если между нею и человеком в голубой чалме существует какая-то связь, то он постарается проникнуть во дворец. Слившись с темным стволом урючины, нукер терпеливо ждал. Он слышал, как за стенами дворца смеются женщины и девушки, прибывшие вместе с Сакип-Жамал, как кто-то громко играет на дутаре. Спокойно и привычно.

Нукеру вспомнилось, как недавно, когда село солнце, вышел из дворца стройный джигит и, миновав площадь, скрылся в узких городских улицах. И, глядя ему вслед, нукер подумал, что он из тех, кто оставлен эмиром на лето во дворце, чтобы следить за порядком. Надо бы предупредить воинов, чтобы они не только никого не пускали во дворец без разрешения, но и не выпускали.

Так и не заметив ничего подозрительного, в полночь нукер пошел проверить караулы. Воины, привыкшие к порядку, были на местах. У дверей, ведущих в покои Сакип-Жамал, нукер остановился. За ними стояла тишина.

– Госпожа спит? – спросил нукер у воина, охраняющего покой жены эмира.

Тот пожал плечами.

– Ханум еще не возвращалась…

Нукер вздрогнул. Глаза его сузились, в них отразился страх.

– Куда она ушла?!

– Откуда мне знать? Разве ханские жены станут докладывать о своих делах простому воину? Она переоделась в мужское платье и ушла из дворца, когда было еще светло.

Нукер в бешенстве подскочил к воину:

– Почему ты ничего не сказал мне?

Тот попятился, прикрывая лицо рукой:

– Я думал, вы знаете… Когда ханум уходила, вы смотрели ей вслед… И я подумал…

Нукер ударил воина ногой в живот.

– Ты паршивая собака!.. Ты подумал!.. Я велю содрать с тебя шкуру!.. Ты ответишь мне!..

Воин, переломившись пополам, держась за живот, тихо стонал.

– С ней кто-нибудь был?

– Нет… Она одна…

Нукер хотел поднять тревогу, но понял, что искать жену эмира в ночном Ургенче все равно что пытаться найти в степи меченого зайца. Кроме того, если во дворце узнают о происшествии, слух дойдет и до Кутлук Темира, а эмир не простит ему оплошности. Хорошо, если все закончится только тем, что его снова сделают простым воином, но вероятнее, Кутлук Темир велит отрубить ему голову или забить до смерти палками.

Подтвердились самые страшные подозрения нукера. Сакип-Жамал, конечно, ушла к мужчине в голубой чалме. Но ведь не могла же она уйти совсем. Госпожа непременно вернется во дворец. И уж тогда…

– Слушай меня внимательно, вонючий шакал… – хрипло сказал нукер стонущему воину. – Если кто-нибудь во дворце узнает о случившемся, я сам убью тебя.

– Пусть отсохнет мой язык…

И без того смуглое лицо нукера стало черным. Придерживая на боку саблю, он побежал к наружным воротам дворца.

Сакип-Жамал пришла на рассвете. Срывающимся от ярости, от пережитого голосом, стараясь не смотреть ей в лицо, нукер спросил:

– Куда вы ходили, моя госпожа?.. Мы обыскали весь дворец…

Сакип-Жамал гордо вскинула голову. Лицо ее было бледным, а под глазами залегли синие тени.

– Какое тебе дело?! Как ты смеешь спрашивать меня?

Нукеру было страшно. Да, он должен был охранять жену эмира, следить за ней, и все-таки она была госпожой. Коварству женщин нет предела, и кто знает, как все может обернуться. Сколько раз видел он в жизни, что женщина заставляла поверить мужа в то, что черное – это белое, а белое – это черное. А что, если и с ним произойдет то же самое?

– Я не хотел вас обидеть… Но сам эмир поручил мне охранять вас, а если бы что-то случилось…

Сакип-Жамал вдруг подумала, что произойдет, если этот темнолицый донесет Кутлук Темиру… Ужас изморозью прошел по спине. Слишком хорошо знала она эмира, его характер, его нрав. Он не успокоится, пока не добьется правды. Для этого он пойдет на все.

Решение пришло неожиданно.

– Я сама скажу эмиру, где была, – сказала Сакип-Жамал. – Иди и вели седлать лошадей. Мы поедем в ставку.

– Слушаюсь и повинуюсь… – темнолицый нагнул голову и торопливо побежал к дворцовым конюшням, где наготове стояли лошади.

Сакип-Жамал задумчиво смотрела вслед нукеру. И, едва он скрылся с глаз, решительно повернулась и исчезла в узких и пыльных улочках города.

Целый день воины дворцовой охраны метались по улицам Ургенча, врывались в дома купцов и ремесленников, но Сакип-Жамал не находилась. Никто ее не видел, и никто о ней ничего не слышал.

Вечером, поняв, что поиски бесполезны, нукер на взмыленной лошади прискакал в ставку эмира. Валяясь в ногах Кутлук Темира, он торопливо и сбивчиво рассказал о том, что произошло, что он знал о связи Сакип-Жамал с человеком в голубой чалме.

Эмир слушал нукера, не перебивая. Желтая кожа на его исхудалом лице натянулась, а неподвижные глаза смотрели в упор, в них ничего нельзя было прочесть. Даже тогда, когда нукер закончил свой рассказ, Кутлук Темир не пошевелился. Молчание становилось жутким. Нукер, не отрываясь, следил за рукой эмира. Ему казалось, что тот схватится за саблю… и произойдет самое страшное. Но Кутлук Темир молчал. Дрожь начала сотрясать тело нукера, глаза помутнели, рот перекосила судорога.

Эмир вдруг заговорил. Голос его был ровным и тихим:

– Значит, ты не только проморгал мою жену, но и не знаешь, где ее искать?

Нукер во что бы то ни стало хотел сохранить жизнь. Стуча от ужаса зубами, он с трудом выговорил:

– О том, где находится госпожа, может знать только один человек…

Кутлук Темир подался вперед:

– Говори – кто.

– Ваш любимец Адильша.

– Откуда он может знать это?

– Он был посредником между госпожой и человеком в голубой чалме…

– Почему ты молчал об этом?

– Я хотел узнать, к чему приведет эта связь… Я хотел прийти к вам не с пустыми руками…

Желваки заиграли на скулах Кутлук Темира.

– Я не хочу тебя больше видеть… – он хлопнул в ладоши. В шатер вошли два воина. – Возьмите его. Пусть дадут ему пятьсот ударов плетью. Это моя награда…

Нукер закричал пронзительно и страшно.

– Уведите, – брезгливо сказал эмир. – Не умеющий ставить капкан сам попадается в него.

Едва утихли крики темнолицего нукера, Кутлук Темир велел привести Адильшу.

На все вопросы юноша отвечал: «Не знаю». Ни доброе слово, ни угрозы не смогли заставить его говорить.

– Хорошо, – устало сказал эмир. – Ты думаешь, что нет такой силы, которая бы развязала твой язык? Сейчас мои нукеры сорвут с тебя одежду и опустят в самый глубокий колодец с самой холодной водой. Быть может, это поможет тебе вспомнить то, что ты забыл. Я хочу знать совсем немного: какая связь была между Сакип-Жамал и человеком в голубой чалме. А самое главное – где их можно найти сейчас?

Адильша плакал, но молчал. И Кутлук-Темир велел исполнить свою угрозу.

Юношу недолго продержали в колодце. Эмир не забывал, что Адильша – сын Узбек-хана, но, когда его вытащили на поверхность, было уже поздно. Юноша заболел и через несколько дней, не приходя в сознание, так ничего и не сказав, умер. Его мать, Бубеш, от горя лишилась рассудка, и, чтобы она не натворила беды в ставке, ее посадили на цепь, приковав к вбитому в землю железному колу.

Кутлук Темир велел похоронить Адильшу с почестями, так, как было принято поступать с людьми из знатного рода, если их настигала смерть. Но скрыть правду о случившемся не удалось. На базарах Ургенча, в больших и малых городах Хорезма люди заговорили о жестокости эмира. Над глинобитными домами ремесленников и купцов, подобно ночной птице, неведомо откуда появившаяся закружилась песня-плач «Смерть сокола».

Это ее начал пересказывать в Крыму хану Узбеку купец Жакуп, но вовремя остановился, опасаясь ханского гнева. Всегда лучше, если твой повелитель узнает дурные вести от кого-нибудь другого. Зачем быть первым в худом деле? Всю песню, до конца, знал кипчак Жакуп, но только начало осмелился довести до ушей Узбек-хана. А дальше в ней пела-плакала несчастная мать:

Скажи ты мне, единственный ты мой,

Зачем всевышний разлучил нас рано?

Быть может, в рай решил тебя он взять.

Ведь справедлив он, говорят, без меры?

Сын отвечал:

Не бог небесный, мать, нас разлучил.

Эмир земной велел убить меня.

Мулла сказал: на небе рай. Так почему

Туда не поторопится эмир?

Песня-плач от имени Адильши рассказывала, как он был убит и как хотел жить, как радовался земным радостям и любил солнце.

Услышав песню, Кутлук Темир впал в ярость. Большую награду обещал он тому, кто приведет к нему улема в голубой чалме, который сложил эту песню. Но не нашлось в Ургенче человека, который предал бы Акберена, указал, где он скрывается.

Восстание рабов в Ургенче было подобно вспышке молнии на безоблачном небе. Кутлук Темир, занятый своей болезнью, не хотел верить соглядатаям, что среди рабов растет, набирает силу недовольство. Много лет правил он Хорезмом, и никто не смел поднять голову и дерзко посмотреть в глаза, никто не отваживался сказать неугодное ему слово. Что из того, что чернь недовольна? Не эмир создан для них, а они для него. Черни положено повиноваться, исполнять то, что пожелает ее повелитель, милостиво разрешающий ей жить на земле, дышать воздухом, видеть солнце.

Так думал Кутлук Темир. Поэтому он был твердо уверен, что бояться ему нечего. Достаточно одного слова, и невольники в один день будут усмирены. Их кровь потушит любой огонь, не дав ему разгореться. Жители Хорезма содрогнутся от жестокости и втянут головы в плечи, а взор их обратится к земле, и каждый поймет, что жизнь его подобна пыли на бесконечной караванной дороге.

Уверенный в себе, Кутлук Темир вооружил свое войско и отправил его на помощь Узбек-хану, решившему выступить против Ирана. В городе оставалось воинов ровно столько, чтобы следить за порядком и охранять ставку. Этого момента словно ждали рабы.

На рассвете, едва небо на востоке сделалось серым и на улицах Ургенча не появились даже водоносы, привыкшие просыпаться раньше других горожан, под напором толпы затрещали крепкие ворота хизара.

Ревущий, яростный людской поток вырвался сквозь пролом на узкие улицы города. Те, кому не хватало терпения, взбирались на глинобитные стены дувала, отгораживающего хизар, и прямо оттуда падали в остывшую за ночь дорожную пыль.

Стража пыталась встать на пути невольников, но сотни рук потянулись к сидящим на конях воинам, и те, даже не успев обнажить сабель, захлебываясь в крике, исчезали в людском бурлящем потоке, словно в водовороте вышедшей из берегов реки.

Истощенные, босые, в грязных лохмотьях, рабы не знали пощады. Долго ждали они своего часа. Люди Акберена принесли им накануне напильники, кузнечные клещи, ножи. Освободившись от цепей и колодок, невольники снова почувствовали себя людьми. В измученных голодом и болезнями телах горячо заструилась кровь, и им вновь захотелось жить и быть свободными. Что могло остановить, преградить путь тем, кто после долгой ночи увидел перед собой свет?

Удушливая желтая пыль поднялась над городом от топота тысяч ног. Ревущая, вопящая толпа, вооруженная палками с заостренными концами, обрывками цепей, катилась к площади перед зимним дворцом эмира.

Люди, которые еще вчера мечтали о смерти как об избавлении от мук и страданий, вновь обрели свободу. Они не знали, что будет с ними в скором времени и удастся ли им встретить взглядом восход солнца, но радость переполняла сердце каждого, и рабы ради свободы готовы были пожертвовать жизнью. Многие вспомнили, что совсем недавно, до своего пленения, они были воинами и ремесленниками и у них, как у каждого, рожденного свободным, когда-то были семьи, любимые и близкие.

Разбуженные шумом, спешили на площадь горожане. Никто толком не знал, что произошло. Кроваво-красная заря зажглась над Ургенчем. Толпа на площади росла. Откуда-то из переулка появилась группа всадников, и люди расступались, давая им дорогу. Один из них, в голубой чалме ученого – улема, опоясанный поясом воина с кривой саблей на боку, поднял руку.

По толпе пронеслось:

– Это он!..

– Акберен!..

– Он и его друзья помогли невольникам!..

– Кутлук Темир велит содрать с него кожу!..

– Еще неизвестно, кто с кого сдерет шкуру!..

– У эмира нет войска!..

Шум стихал. Взоры были обращены на Акберена.

– Люди! – он обвел глазами площадь. – Друзья! Каждый из нас только однажды приходит в эту жизнь! Разве не аллах, создавший все живое, отделил человека от скота и дал ему разум? Почему же хан и эмир превратили вас в бессловесный скот? Почему, разрушив ваш дом, отняв то немногое, что вы имели, они приравняли каждого из вас к паршивой овце и пригнали на базар, чтобы продать в рабство? Вы, еще недавно свободные люди, стоите сегодня на этой площади полуживые от голода, а на плечах ваших жалкие лохмотья. Может ли подобное вынести человек? Такую ли судьбу определил каждому из вас аллах?

Вопль ярости прокатился над площадью:

– Ты говоришь правильно, улем!..

– Жизнь раба невыносима!..

– Скажи нам, что делать дальше, как поступить!..

– Веди нас на Кутлук Темира!..

Акберен выждал, пока утихли крики:

– Я ходил к эмиру. Я просил спасти вас от голода и подарить свободу. Кутлук Темир выгнал меня из своей белой юрты и пригрозил, что, если я осмелюсь еще однажды нарушить его покой, он велит отрубить мне голову. Все мы люди! Все мы братья! Но по милости нашего эмира каждый завтра может превратиться в раба! Можно ли это стерпеть?! Можно ли жить в постоянном страхе?! Для того чтобы ничего не бояться, чтобы напомнить Кутлук Темиру и хану Золотой Орды Узбеку, что мы люди, нам надо быть вместе, подобно пальцам одной руки, подобно детям одного отца и одной матери. Но голоса нашего ни-кто не услышит, если в руках наших не будет длинных копий, острых сабель и тугих луков…

Глаза Акберена блестели, прерывистое дыхание вздымало его грудь. И снова всколыхнулась площадь:

– Веди!

– Скажи, где взять саблю!..

– Мы хотим быть свободными!..

Акберен поднял руку:

– Я укажу вам, где взять оружие. И после этого мы станем говорить с эмиром… Я уверен, что теперь он захочет говорить с нами, потому что нас много… и мы сильны!.. Идите за мной!

Акберен соскочил с лошади. Высокий, стройный, он, казалось, возвышался над толпой, и каждый из рабов видел голубую чалму.

Могучий людской поток устремился по улицам Ургенча. Улем шел быстро, и вскоре рабы бежали за ним, боясь отстать, потерять того, кто принес им избавление.

Акберен вел восставших туда, где хранились оружие и продукты, предназначенные для туменов Кутлук Темира.

В страхе разбегалась стража, даже не пытаясь встать на пути разъяренных людей. Да и кто мог противостоять тем, перед кем после долгой ночи отчаяния и страдания засветилась пока еще робкая заря свободы?

* * *

Непонятно, загадочно, странно устроена жизнь. О аллах, если ты действительно ее творец, то зачем все так перепутал? Почему любовь и измена встречаются порой на одной тропе, почему радость и горе не ходят друг без друга? Не дал ты человеку столько ума, чтобы смог он сам распутать этот клубок, оттого, быть может, и мечется он в своей короткой жизни от одного края к другому, ищет то, что не потерял, и находит то, чего не искал.

Убежав от темнолицего нукера, Сакип-Жамал вернулась к Акберену. Друзья улема надежно укрыли ее от преследователей. Огромное счастье и бесконечная тревога овладели с этого дня молодой женщиной. Акберен часто исчезал по ночам, уходя на тайные встречи с рабами и поддерживающими его горожанами. Иногда на несколько дней он уезжал из Ургенча.

Сакип-Жамал переживала за него, боялась несчастья, но постепенно страх сменился раздражением. Почему любимый должен был принадлежать еще кому-то, кроме нее? Почему судьба рабов для него дороже их собственной судьбы? Женское сердце чувствовало близкую беду. Сакип-Жамал не верила в то, что хотел совершить Акберен. Исподволь пыталась она ему это внушить, сманить на ту тропу, которую выбрал, веря в то, что, только идя по ней, они будут счастливы. Изворотлив женский ум. Желая добиться своего, Сакип-Жамал была щедра на ласку. Душными короткими ночами, прижимаясь к Акберену, она шептала ему об их будущей жизни, настойчиво уговаривала бежать из Хорезма. Сакип-Жамал рассказывала, что в укромном приметном месте она зарыла золото, которого им хватит до конца жизни, и оно позволит жить им без невзгод и лишений.

Акберен слушал ее, а мысли были далеки, и глаза видели совсем иное, чем видела Сакип-Жамал. Он пытался объяснить ей, почему не может уйти, бросив начатое дело. Но Сакип-Жамал, ослепленная тревогой за себя и за него, упорно твердила одно и то же. Желание по-прежнему влекло их друг к другу, но где-то за угарной дымкой любовного тумана виднелась развилка, у которой разойдутся их пути. Чем ярче краски, тем быстрее они тускнеют. Неожиданно родилась любовь Сакип-Жамал к Акберену и, подобно кусту курая, ярко вспыхнув в огне любви, сгорела, оставив пригоршню серого легкого пепла.

Все чаще задумывалась Сакип-Жамал о своей судьбе, о будущем. Вначале пыталась заглушить темные мысли, но они, тяжелые и холодные, находили крошечные трещины и, помимо ее желания, проникали в душу, отнимали покой и радость.

Однажды она поняла, что жалеет о прошлом, о том, чем заплатила за свою любовь. Вчерашняя жизнь казалась похожей на имран – райский сад. Там было весело и легко, звучала музыка и радугой переливались дорогие одежды. Здесь убогая мазанка с глиняным полом, застланным серой кошмой, закопченный очаг…

Сакип-Жамал знала, что Акберен любит ее. Но что из этого? Она представила себе их будущее и с ужасом поняла, что ее ждет одиночество. Да и могло ли быть иначе? Путь, на который встал Акберен, рано или поздно приведет его к пропасти. А что станет с ней? Кому она будет нужна и где найдет пристанище?

Все в Сакип-Жамал противилось такому концу. Она хотела любви, счастья, а дорога, на которую она ступила, вела к страданиям и мраку. Женщина лихорадочно искала выход и не видела его. И тогда она, отчаявшись, решилась на последний разговор с Акбереном.

Он произошел ночью, накануне восстания рабов. Тихо было в глинобитной мазанке. Потрескивал фитиль в светильнике, и глубокие тревожные тени затаились в углах.

Сакип-Жамал знала, что задуманное Акбереном свершится на рассвете. Она вздрагивала от каждого шороха.

Она приблизила свое лицо к лицу Акберена, в глазах стояли слезы.

– Ты любишь меня?

– Да.

Акберен обнял Сакип-Жамал за плечи и прижал к груди. Она почувствовала холод металла и догадалась, что под его одеждой кольчуга.

– Я заклинаю тебя нашей любовью! – всхлипывая, сказал Сакип-Жамал. – В последний раз прошу – не ходи туда! Сердце говорит мне, что ты погибнешь! Я хорошо знаю Кутлук Темира и его воинов…

– Поздно… – Акберен покачал головой. – Назад пути нет…

– Ради меня! Ради нашего счастья!.. – голос Сакип-Жамал то взлетал до крика, то падал до шепота.

Акберен отстранил ее от себя, поднялся на ноги. Комната была тесной и невысокой, он почти коснулся головой потолка. Акберен подошел к укрепленному на стене глиняному светильнику и всмотрелся в огонек. Язычок пламени, потревоженный его движением, закачался. Тонкая черная нитка копоти повисла в воздухе. По лицу заметались неясные тревожные тени.

– Там тысячи людей… – глухо сказал он. – Я не могу их предать… Разве после предательства можно жить?!

Сакип-Жамал видела, что Акберен тверд в своем решении, и ее охватило отчаяние.

– Ты сделал меня несчастной!.. – крикнула она. – Я ради тебя отказалась от дворца эмира, золота и серебра, от жизни, полной, как чаша!.. Я люблю тебя! Но сегодня ты уходишь, чтобы умереть. Ты отбираешь у меня последнее…

Акберен опустил голову. В комнате наступила тишина.

– Если бы у меня был дворец и золото, я бы тоже, не задумываясь, отдал их за твою любовь…

– Ты лжешь!..

– Нет… Мне пора идти…

Акберен прошел в дальний угол комнаты, поднял край кошмы и достал из тайника широкий кожаный пояс с пристегнутой к нему кривой монгольской саблей. Затем приблизился к Сакип-Жамал, наклонился над ней и погладил по голове:

– Ты жди меня… Я вернусь…

Она резко подняла голову, и он увидел ее запрокинутое бледное лицо с глазами, полными ненависти.

– Я знала, что ты уйдешь… Пусть аллах покарает тебя за то, что ты сделал со мной…

Оставшись одна, Сакип-Жамал упала на кошму и долго в ярости колотила по ней кулаками. Потом пришло спокойствие. Ей вдруг вспомнился Кутлук Темир, его огромное тело, большие, сильные руки. Она совсем забыла, что еще недавно ненавидела эмира и один его вид вызывал в ней отвращение. Снова горячая волна ненависти к Акберену захлестнула Скип-Жамал, у нее помутился разум. Она торопливо оделась и вышла на улицу.

Куда и зачем она идет, Сакип-Жамал не знала. Черное небо в блестках звезд выгнулось над нею, словно днище огромного казана. Ноги по щиколотку утопали в пыли, а от нагретых за день глинобитных дувалов тянуло сухим жаром. Она не услышала, как нагнал ее конный караул. И только когда всадники окружили Сакип-Жамал и один из них наклонился к самому лицу, она поняла, что перед нею воины Кутлук Темира.

– Ой-бой!.. – сказал воин не то удивленно, не то обрадованно. – Это же беглянка, младшая жена нашего эмира…

Он грубо схватил ее, оторвал от земли и бросил поперек седла.

– Вперед, джигиты! – крикнул воин. – Дорогой подарок привезем эмиру! Наш повелитель щедр и не забудет об обещанной награде!..

Поднимая облако удушливой пыли, всадники помчались по спящим улицам Ургенча.

Вскоре прохладный ветерок дохнул в лицо Сакип-Жамал, и она поняла, что узкие городские улицы остались позади. Воины мчали ее в ставку эмира.

Кутлук Темир не спал, когда воины бросили к его ногам Сакип-Жамал. Она лежала, уткнувшись лицом в пушистый ковер, не в силах пошевелиться от охватившего ее ужаса. Кому лучше, чем Сакип-Жамал, был известен нрав эмира. Кутлук Темир не знал пощады, и ей казалось, что сейчас, вскочив с возвышения, он выхватит из ножен меч – и все будет кончено.

Но молчал эмир, рассматривая лежащую у его ног беглянку, молчали нойоны и нукеры, оказавшиеся в юрте Кутлук Темира.

– Вернулась… – голос эмира звучал ровно, бесстрастно.

Сакип-Жамал задрожала всем телом.

– Заблудшей кобыле не ставят в вину, если она найдет свой косяк. Здорова ли ты?

Дрожь все сильнее колотила тело женщины.

– Встань, подойди ко мне… – Кутлук Темир протянул руки. – Не бойся…

Присутствующие в юрте были поражены. Женщину, которая опозорила эмира своим бегством, он принимал так, словно ничего не произошло. Никто не хотел верить глазам своим и отказывался верить тому, что слышали уши.

– Ну, встань же… – с ноткой нетерпения повторил Кутлук Темир.

Сакип-Жамал поднялась на непослушные ноги и несмело шагнула к эмиру… Он обнял ее своими большими ладонями, прижал к груди и, по кипчакскому обычаю, обнюхал лоб.

– А вы идите… – подняв глаза на толпившихся в растерянности нойонов, спокойно сказал Кутлук Темир. – Когда вы будете нужны, вас позовут…

Нойоны уходили, перешептываясь, удивленно пожимая плечами. Беглянка заслуживала смерти – так было всегда. В лучшем случае Кутлук Темир должен исполосовать ее плетью. Что-то странное, загадочное было в поведении эмира.

Когда за резными дверями исчез последний из находившихся в шатре, Кутлук Темир легко поднял Сакип-Жамал на руки и, даже не потушив светильников, отнес в постель.

Она не верила в то, что обошлось, не верила в свое счастье. И только тогда, когда эмир стал делать с ней то, что было ей знакомо по тем временам, когда он еще не был болен и силы не покинули его, Сакип-Жамал решила, что произошло чудо. Задыхаясь от счастья, что осталась жива, она отвечала на ласки Кутлук Темира, и ей казалось, что она никогда не покидала эту юрту, а все, что случилось, было дурным сном.

И все-таки эмир был слаб и болен. Он скоро устал, и Сакип-Жамал услышала его хриплое, прерывистое дыхание.

Потом они долго лежали молча. И Сакип-Жамал опять начал охватывать страх. Кутлук Темир прижал ее к себе и начал гладить по плечам, по телу.

– Теперь расскажи, где ты была. Я скучал по тебе…

Эти простые слова, сказанные тихим голосом, растревожили женщину. Она до конца поверила, что эмир простил ее. О аллах, кто затмил ей разум, когда она решилась на побег?! От мысли, что отныне все будет по-прежнему: и спокойная жизнь, и веселье, и блеск золота, и могучий Кутлук Темир рядом, слезы жалости к самой себе навернулись у Сакип-Жамал на глаза. Ничего не тая, она рассказала мужу об Акберене, о готовящемся восстании рабов.

Эмир слушал, не перебивая, сочувственно цокал языком, и Сакип-Жамал прониклась к нему доверием. Откуда ей было знать, что в тот миг, когда Кутлук Темир увидел ее лежащей у своих ног, он решил лишить ее жизни. Не таким человеком был эмир, чтобы прощать даже в сто раз менее виновных, чем Сакип-Жамал. Он знал, что если попытается что-либо у нее узнать, а она не захочет сказать, упрямая кипчачка даже под ударами плетей промолчит. Эмир обманул ее лаской.

* * *

Предательство Сакип-Жамал ножом ударило в спину восставших рабов. И когда утром, разгромив склады, где хранились продукты и оружие, они пришли к ставке эмира, здесь их уже ждали.

Ставка была окружена двойным рядом телег, а за ними укрылось войско, которое оставалось у Кутлук Темира. Тучи стрел встретили нападающих. Теряя убитых, они вынуждены были отойти.

А в это время по дорогам Хорезма, загоняя лошадей, мчались в аймаки гонцы эмира с приказом нойонам срочно слать в Ургенч войска.

Акберен понял, что осаждать ставку нет смысла. Скоро к Кутлук Темиру подойдет помощь, и тогда рабы будут обречены на гибель. Он приказал восставшим возвращаться в Ургенч. Надо было дать людям отдохнуть, разделить их на сотни и тысячи, чтобы утром они могли выступить в разные города Хорезма и Мавераннахра. Акберен знал, что повсюду найдутся сочувствующие, те, кто без колебания присоединится к восставшим рабам. Ремесленникам и дехканам невмоготу власть жестоких правителей. Измученные разорительными поборами, бесконечной борьбой за власть между чингизидами, они поддержат рабов.

Но Кутлук Темир многое узнал от Сакип-Жамал. Если отряды восставших разбредутся по городам, они со временем превратятся в грозную силу, подобно снежной лавине наберут мощь, и тогда кто знает, чем все кончится для Золотой Орды.

Долгую жизнь прожил эмир, не раз смотрел опасности в лицо, потому умел не терять голову ни при каких обстоятельствах. Ум его был жесток и коварен. Кутлук Темир вспомнил о слонах, которых держал в Ургенче для различных торжеств и празднеств. Шесть громадных животных находились под присмотром индусов-погонщиков. Эмир велел срочно доставить в ставку старшего над погонщиками.

Еще не старый, крепко сложенный перс, выслушав Кутлук Темира, не выказал удивления. Выпуклые темные глаза его были спокойны и непроницаемы.

– Я сделаю то, что ты хочешь, мой повелитель. Мне нужны будут только шесть ведер теплой воды, настой из трав я приготовлю сам…

– Я щедро вознагражу твое усердие, – сказал эмир.

Перс низко наклонился.

* * *

После полуночи перс и его люди привели слонов к хизару, где укрылись рабы. Воины Кутлук Темира молча несли вслед за ними нагретую воду. Прежде чем дать ее животным, перс плеснул в каждое ведро из кожаного бурдюка известный только ему настой.

Тихо в хизаре. Уставшие за день люди крепко спали, и только стража у ворот, вооруженная длинными копьями, прислушивалась к звукам, долетавшим сюда из города. Через некоторое время слоны начали проявлять беспокойство, и тогда перс, отступив в сторону, приказал воинам гнать животных прямо к воротам хизара.

Словно призраки ночи, похожие на иблисов – порождений ада, возникли громадные туши слонов перед рабами, несущими караул. Кто-то, пронзительно и тонко вскрикнув, всадил копье в бок надвигающегося чудовища. Вожак вскинул хобот, громко затрубил. В хриплом реве его была боль и ярость. Десятки стрел с тонким свистом вырвались из мрака ночи и впились в тела животных. Это сделали воины Кутлук Темира.

Слоны обезумели. Беспрестанно трубя от боли, от настоя, которым напоил их коварный перс, они бросились вперед.

Затрещали и рухнули ворота хизара. Шесть гигантов, круша все на своем пути, топча сидящих на земле рабов, метались по пространству, огороженному высоким глинобитным дувалом.

Крики ужаса, стоны умирающих, хруст ломаемых костей слились с ревом животных. Запах крови опьянил слонов. Лежащих они топтали, тех же, которые, придя в себя, пытались убежать, животные хватали хоботами и с силой швыряли на землю.

Кто-то догадался открыть запасные ворота, и толпа рабов ринулась из хизара. Но и здесь их ждала смерть. Отряды воинов Кутлук Темира, до поры скрывавшиеся в узких улочках Ургенча, осыпали их тучами стрел, рубили кривыми саблями. Но обезумевших людей остановить было нельзя. Уходя от смерти, они без страха шли на обнаженные сабли, сбрасывали воинов эмира с коней, уходили за город.

Страшен был рассвет нового дня над Ургенчем. Здесь еще помнили грабежи и убийства монголов, но такой жестокости видеть не приходилось. Огромная площадка хизара была устлана раздавленными человеческими телами, а мелкая желтая пыль, смешанная с кровью, превратилась в черную грязь. Среди трупов серыми мягкими глыбами лежали мертвые слоны с отсеченными хоботами, с животами, развороченными копьями, утыканные, словно ежи, стрелами.

Из десяти тысяч рабов, укрывшихся этой ночью в хизаре, после кровавого побоища в живых едва ли осталась половина.

Собравшись за городом, отбиваясь от отрядов Кутлук Темира, преследующих их, восставшие двинулись в сторону Мавераннахра.

* * *

После того как Кутлук-Темир ушел и Сакип-Жамал осталась одна, она попыталась выйти на улицу, но стоявшие у входа нукеры преградили ей путь древками копий.

– Эмир не велел госпоже отлучаться из юрты, – хмуро сказал один из них.

Сакип-Жамал хотела рассердиться, настоять на своем, как бывало в прежние времена, но слишком сильным было потрясение от случившегося, и она промолчала. Она не могла поверить в чудо. Всего ожидала она от мужа, но только не той странной доброты, непонятной и оттого пугающей, которую он проявил к ней.

Хотелось знать, что произошло в ставке, пока она отсутствовала. Быть может, тогда удалось бы многое понять и решить, как вести себя дальше.

– Скажи… – обратилась Сакип-Жамал к нукеру, – жива ли Бубеш – мать несчастного Адильши?

– Что сделается этой ведьме? – кривя рот в злой усмешке, отозвался он. – Видимо, аллах смилостивился над ней и вернул ей разум. Правда, она теперь другая… Вроде ее долго тащили на аркане за лошадью, а потом живой бросили…

– Позови ее сюда, – властно приказала Сакип-Жамал.

Нукер растерялся:

– Я не знаю… Эмир не приказывал…

– Тебе приказываю я! – голос Сакип-Жамал зазвенел от напряжения. Она поняла, что только так сможет заставить стражу подчиниться ее приказу. – Я повинуюсь твоему господину и не покидаю ставку. Ты же обязан повиноваться мне, потому что я жена эмира. Или, быть может, это не так? – голос женщины сделался зловеще вкрадчивым.

– Все так, моя повелительница…

Нукер растерянно топтался на месте. Оттого, что он никак не мог решить, слушаться ему или нет приказаний беглой жены эмира, на лбу выступили крупные капли пота. Наконец он решился и, повернувшись к своему товарищу, сказал:

– Пойди… приведи безумную Бубеш…

– Лишит нас голов наш повелитель…

– Исполняй что тебе приказано! – сердито крикнул нукер. Он, верно, и сам думал об этом, но как было отказать жене эмира? Она хотя и убегала от мужа, но пока он не лишил ее жизни, и кто знает, чем у них все закончится. – Какой вред может быть от безумной?..

Бубеш не узнать. Из цветущей женщины она превратилась в старуху – седые космы выбивались из-под платка, падали на желтые, ввалившиеся щеки, глаза смотрели тускло и отрешенно.

Она узнала Сакип-Жамал. Женщины обнялись.

Сидя на ковре, медленно раскачиваясь телом, Бубеш рассказывала, что произошло с ней, с ее сыном. Глаза женщины сухо блестели, и Сакип-Жамал поняла, что ее горе не стало меньше оттого, что минуло много дней после смерти Адильши. Кутлук Темиру следовало бы удалить ее из ставки, потому что кто знает, какие помыслы зреют в обугленной душе безумной женщины. Но, видимо, эмир боялся Узбек-хана.

Сна не было. Серебряный ковш в небе обернулся вокруг Железного кола, скоро должен был наступить рассвет, а глаз она не сомкнула.

Сакип-Жамал насторожилась. Ей послышались странные, непонятные звуки. Она распахнула деревянные, в позолоте, створки дверей. Порывистый и слитный гул человеческих голосов. Гул похож на тяжкий стон. Потом она уловила шум битвы – лязг железа, пронзительный свист сигнальных стрел.

Лицо Сакип-Жамал сделалось белым. Она не знала, что происходило в Ургенче, но догадаться было нетрудно. В памяти встал Акберен – не такой, каким он запомнился ей перед уходом, а тот, ради которого она решилась на побег. Неужели все то, что творится в городе, – ее вина? Так вот почему и зачем, лаская ее тело, расспрашивал так подробно о рабах и их предводителе Кутлук Темир!

Сакип-Жамал была уверена, что Акберен непременно погибнет, а значит, в смерти будет повинна она. Но, видит аллах, она не хотела его смерти! Она только поняла, что им никогда не быть вместе, и поэтому покинула его! Захотелось плакать, горько и надрывно. Сакип-Жамал закрыла лицо руками, но глаза и щеки были сухими. Слезы словно высохли, как высыхает родник в опаленной зноем степи. Дрожь сотрясла ее тело.

– Ты видишь, кровь… снова кровь!.. Она течет рекой!

Сакип-Жамал отняла ладони от лица и в страхе оглянулась вокруг. В юрте, кроме нее и Бубеш, никого не было. Значит, голос принадлежал безумной женщине.

– Зачем ты говоришь про кровь? – в отчаянии спросила Сакип-Жамал. – Не надо…

– Я вижу кровь! – Маленькая рука Бубеш теребила висящий на шее, на тонком ремешке, крошечный замшевый мешочек. – И ты скоро увидишь ее…

* * *

На рассвете в шатер вернулся Кутлук Темир. Лицо его горело от возбуждения, глубоко запавшие глаза сверкали, шелковый халат обрызган кровью. Эмир словно забыл, что он болен.

Кутлук Темир сбросил с себя окровавленную одежду, нукер стянул с него сапоги, и эмир прошел на почетное место. Сел на мягкие белые войлоки.

– Что молчишь, почему не встречаешь меня как положено – улыбкой и чашей кумыса? – спросил он вкрадчиво, глядя на Сакип-Жамал. В холодных и внимательных глазах Кутлук Темира отражались красноватые язычки пламени светильников.

– Что я наделала!.. Что наделала!.. – Сакип-Жамал нетвердой походкой подошла к мужу, в отчаянии протянула к нему руки.

Кутлук Темир больно толкнул ее в грудь кулаком:

– Подай кумыс!

Сакип-Жамал зарыдала.

С низким поклоном выступила из-за ее плеча Бубеш и протянула эмиру серебряную чашу.

– Что ты здесь делаешь? Кто пустил тебя сюда? – свирепо спросил он.

Бубеш ничего не успела ответить. Кутлук Темир вырвал из ее рук чашу и запрокинул голову, жадно выпил напиток.

– Меня позвала ваша жена…

– Пойди прочь и больше никогда не попадайся мне на глаза!

– Слушаюсь и повинуюсь, мой повелитель…

Что-то заставляло Бубеш медлить. Она нерешительно топталась на месте.

Глаза Кутлук Темира вдруг полезли из орбит, и он тихо повалился с мягких войлоков.

Губы Бубеш что-то шептали.

– Ты что, ты что говоришь?.. – закричала Сакип-Жамал.

– Я читаю молитву. Прошу у аллаха прощения… – тихо, с угрозой в голосе сказала женщина и, повернувшись, прямая и строгая, вышла из шатра.

Сакип-Жамал беспомощно оглянулась. На низком столике, где стоял серебряный кумган с кумысом, она увидела тот самый крошечный замшевый мешочек, что висел на груди Бубеш. Красная шелковая нитка на его горловине была развязана…

* * *

Через несколько дней, узнав о смерти верного эмира, Узбек-хан повесив на шею в знак траура пояс, повелел своим туменам повернуть коней головой к землям Золотой Орды и в очередной раз, так и не победив Ирана, вернулся в Сарай-Берке.

Глава третья

В год свиньи (1335), когда ушел из жизни последний ильхан Ирана Абусеит, прямой потомок отважного Кулагу, в государстве начались великие смуты и раздоры. Эмиры и нойоны, подобно диким камышовым котам – манулам, схватились между собой в яростной драке за трон. И как бывало не раз во владениях, принадлежащих потомкам Потрясателя вселенной, не вода, а кровь поила землю, и оттого пустели поля и вместо хлебного колоса буйно и привольно разрастались горькая полынь да колючий чертополох.

Опустели караванные тропы и все реже слышался звон колокольчиков на Великом Шелковом пути – купцы не отваживались идти через земли, где не было мира и не было одного хозяина, который защитил бы их от набега разбойничьих шаек. Люди боялись встречаться друг с другом в степи или в горах, а ложась спать, каждый мужчина клал у изголовья обнаженную саблю. Дороже хлеба и скота ценились тугие луки и острые стрелы.

Прекратилась торговля с западными странами. Генуэзцы и венецианцы, видя, что междоусобица в Иране затянется на долгие годы, начали искать обходные пути.

В Китай и Индию караваны шли теперь через земли Золотой Орды, Джагатаев улус, перевалы Памира и Гиндукуша. Нелегкой была эта дорога. И в землях Мавераннахра сделалось неспокойно. Никто из купцов не был более уверен, что, пройдя беспрепятственно в одну сторону, он на обратном пути не будет ограблен или убит.

Лишь Золотая Орда оставалась могучей и единой. Но разве могла она с мехами, медом и воском, с холстами, доставляемыми из земель орусутов и булгар, из Ибир – Сибири, восполнить торговцам яркие шелка Китая, дорогие изделия из Индии?

Все реже приходили в Дешт-и-Кипчак христианские миссионеры, все реже папские посольства посещали ставку Узбек-хана.

Тревожно стало в Крыму. Набирали силу, становились дерзкими османские тюрки. После похода на Византию в их руках оказались проливы Босфор и Дарданеллы. Тюрки брали с купцов большую пошлину и грозились закрыть проливы для купеческих кораблей неугодных им государств.

И снова в который раз, возвращался Узбек-хан мыслями к Ирану. Запустение на Шелковом пути ударило по ордынской казне. Золотая река превратилась в крохотный ручеек, и звон монет делался все тише, а глаза хана все реже услаждались видом дорогих товаров из заморских стран. С каждым годом труднее становилось поддерживать связь с мамлюками Египта, а их помощь и поддержка были так нужны Узбек-хану.

Он с нетерпением и надеждой смотрел в сторону Ирана. Эмиры рвали ильханство, созданное Кулагу, на куски, словно голодные псы шкуру барана. Узбек-хан понимал: наступает такое время, когда он сможет наконец осуществить свою давнюю мечту и захватить Арран и Ширван.

Пришла пора вмешаться в борьбу и вновь сделать Шелковый путь главной дорогой торговли. Если ему удастся осуществить свой замысел, с османскими тюрками можно договориться. И опять побегут корабли чужестранцев по морям, бесконечные караваны потянутся в Сарай-Берке, который теперь, при Узбек-хане, стал называться Сарай-ад Джадид (Новый Сарай).

* * *

Кутлук Темира предали земле с почестями. На похороны собрался народ со всего Хорезма, желая удостовериться в смерти ненавистного палача. И вдруг невесть откуда пронесся слух, что Кутлук Темир отравлен Сакип-Жамал и Бубеш.

Слух дошел до детей Кутлук Темира, и по их велению обе женщины оказались в зиндане. Вскоре они должны были предстать перед биями, и, если те докажут преднамеренность отравления эмира, Сакип-Жамал и Бубеш ожидала страшная казнь.

Народ роптал, жалея женщин. Узнав о ропоте, Узбек-хан послал срочно в Ургенч гонца с приказом освободить Сакип-Жамал и Бубеш. Имамы и муллы громко заговорили о великой справедливости хана.

Но не в справедливости было дело. Даже если действительно эти женщины виновны в смерти эмира, то чем они могут быть опасны Золотой Орде, оказавшись на свободе? Народ ненавидел Кутлук Темира, считая его бичом аллаха, поэтому для него великой радостью будет освобождение женщин самим ханом Золотой Орды.

По законам шариата ни Сакип-Жамал, ни Бубеш не имели права жить. Женщина, поднявшая руку на мужа или даже замыслившая что-то недоброе против него, должна быть предана смерти. Так завещал пророк Мухаммед своим последователям. Но кто может доказать вину Сакип-Жамал и Бубеш? Пусть решит аллах, виновны они или нет, а он, хан Золотой Орды, дарует им свободу, и народ, уверовав в его справедливость, станет благославлять его имя.

* * *

Тот, кому аллах предначертал великий путь и возвел его на трон, чтобы он повелевал людьми, должен обладать тремя качествами: умом, волей и знаниями. Первые два качества были дарованы Узбек-хану богом, знания он приобрел сам. Еще в детстве овладел хан арабской письменностью, изучил иранский и тюркский языки. В молодости, когда жил в Ургенче и не был ханом, он прочитал многие книги и узнал все, что тогда было известно на Востоке о строении Земли и Неба. Улемы, побывавшие во многих государствах, рассказывали ему об их устройстве, о том, где и как правят народом. Среди потомков Чингиз-хана Узбек был, пожалуй, самым образованным человеком.

В отличие от других ханов, повелитель Золотой Орды уделял много внимания устройству своего государства, приказывал возводить медресе и мечети, приглашал ученых людей в Сарай-ад Джадид. Нередко он собирал на таганак – большой ханский совет – подвластных ему эмиров и нойонов, особенно когда предстояло решить какой-нибудь важный для Орды вопрос.

Так было и на этот раз.

* * *

На летовку в этом году Узбек откочевал в низовья Итиля, не удаляясь далеко от своей столицы. Его ставка из шести белых юрт расположилась на берегу реки. На расстоянии, которое легко мог преодолеть и не сбить дыхания жеребенок-стригунок, он велел поставить юрты своих жен, еще дальше жили его сыновья Таныбек и Джанибек, а за ними раскинулись аулы эмиров и нойонов.

Непривычно выглядело в эту весну низовье Итиля. Насколько охватывал взор, под голубым небом стояли юрты и паслись бесчисленные стада. Травы поднялись до седла всадника.

Спокойно и размеренно шла жизнь на летовке. В вечерние часы, когда солнце касалось вершин далеких курганов, а волны Итиля становились розовыми, можно было видеть, как возвращались из степи группы всадников с ловчими птицами или со сворами борзых – тазы – длинноногих, поджарых, с узкими мордами. После вечернего водопоя, схватывая на ходу сочные клочки травы, поднимались от Итиля косяки коней с блестящими от сытости крупами.

Далеко в стороне от юрт хана и знати стояли аулы тех, кто пасет скот, готовит казы, чужук и жая[2], сквашивает молоко для курта[3], доит кобылиц, чтобы эмиры, спокойно беседуя, могли пить белый как снег и ароматный, как настой степных трав, кумыс.

Из серого войлока юрты тех, кто заботится о благополучии хана, его эмиров и нойонов, но и здесь идет своя жизнь, и здесь по-своему радуются. Поднимаются к потемневшему вечернему небу сизые дымки от разведенных перед юртами кизячных костров, хлопочут над черными, закопченными казанами женщины, где-то слышен звонкий девичий смех.

Уходит за край земли солнце, густеют сумерки, и невидимками становятся серые юрты бедняков. Но зато долго светятся во тьме белые ханские шатры, похожие на чаек, опустившихся на темно-зеленые волны безбрежного травяного моря по имени Дешт-и-Кипчак.

В юрте Узбек-хана самые близкие ему люди. Завтра потянутся к его ставке отряды и караваны со всех концов Золотой Орды – приедут эмиры, нойоны, бии, батыры на большой ханский таганак. Еще многолюднее сделается в степи, больше станет работы у черного люда. Всех надо накормить и напоить, потому что ханская щедрость должна быть такой же необъятной, как сам великий Итиль.

Но это будет завтра…

Узбек сидит на мягких войлоках, застеленных голубым шелковым покрывалом. Отражая пламя светильников, золотыми искорками вспыхивают в его руках янтарные бусинки четок. На плечи хана наброшен легкий зеленый чапан, расшитый серебряными узорами. Справа от Узбек-хана сидит темнолицый кареглазый человек с большими вислыми усами – это старший сын Таныбек. Ему под сорок, и грузным, большим телом он похож на кипчакского бая. Одет Таныбек богато – на нем шуба из хорькового меха, широкий, отделанный серебром пояс, на ногах зимние сапоги.

Рядом с ним младший сын хана – Джанибек. Ему за тридцать, но одет он так, как одеваются молодые джигиты, – в легкий бешмет, стянутый в талии узким шелковым поясом, в бархатные, расшитые крупными накладными узорами штаны, на ногах легкие сапоги – гутулы, на голове красный борик. Одежда выдает в Джанибеке человека легкого, веселого нрава.

Облокотившись на его колено, похожий на маленького хорька, пристроился старший сын Джанибека – Бердибек. Ему лет шесть-семь. Он рыж, как его великий предок Чингиз-хан, лицо беспокойное, нервное, глаза, словно две зеленые льдинки, смотрят на людей пристально, не мигая.

Слева от Узбек-хана хорезмский купец Жакуп. Он поджар и сух, а в сравнении с сидящими в шатре кипчакскими баями – огромными и сытыми – кажется изможденным.

Пожилая рабыня, примостившись у входа в шатер, разливает в серебряные чаши кумыс, а красивый и стройный юноша-слуга подает их гостям хана.

Говорит Жакуп. Речь его плавна и нетороплива. Он рассказывает, что повидал и услышал за свою долгую жизнь, бывая в заморских странах и о тех новостях, что привез недавно его доверенный человек, плавающий с товарами в Египет и к османским тюркам.

– Рассказывают знающие люди: страшные события произошли в королевстве рациев[4]. В годы давние король решил воевать с болгарским царем. Два огромных войска сошлись на берегах реки Искер, что впадает с полуденной стороны в большую реку Тунадарью[5]. И, увидев, что силы их равны и никому не одержать победы, уговорились они покончить дело миром. В знак верности слову каждый из них построил на своем берегу по церкви и увел воинов в свои страны. Прошло время, и сын того короля Стефан Душан, занявший престол своего отца, напал на болгар и разбил их. Воины его пленили болгарского царя. Очень огорчился отец и велел привести пленника в свой дворец. Он усадил его на почетное место, говоря, что царю не пристало сидеть где попало.

Сын рассердился на отца и пришел к нему во дворец… – Жакуп замолчал, отхлебнул из чаши кумыса, прикрыл глаза, словно отдыхая.

– И что же было дальше?.. – спросил Узбек-хан. Четки его лежали на коленях – слушая купца, он забыл про них.

– Дальше, мой повелитель… Дальше… сын крикнул отцу, что поверженному врагу нельзя оказывать почести, и ударом палицы разбил болгарскому царю голову…

В шатре сделалось тихо. Каждый обдумывал услышанное.

Джанибек-султан случайно глянул на Бердибека. Глаза сына возбужденно и радостно блестели.

– Что было потом? – нетерпеливо спросил кто-то.

– Король велел похоронить убитого царя в соборе святого Георгия. А сын, боясь мести отца, уехал в другой город. Старый король не хотел ему мстить, но сын подумал, что отец замышляет против него дурное, и, тайно вернувшись во дворец, задушил его ночью в постели.

Сидящие в шатре удивленно зацокали языками.

И вдруг послышался звенящий голос Бердибека:

– Отец, зачем ему надо было душить? Лучше убить вот так… – мальчик быстро вытянул правую руку вперед, – кинжалом…

Глаза Джанибека потемнели. Он хлестнул сына ладонью по щеке:

– Ты плохой мальчишка! Разве может сын убивать отца?!

Бердибек не заплакал, только нагнул упрямо голову, словно изготовился к драке.

– Зачем бьешь?! Если бы он не убил отца, то как бы занял его трон?!

– Вы послушайте, что болтает этот щенок!

– Не трогай его… – сказал Тюре-бий, задумчиво рассматривая взъерошенного мальчика. – Откуда знать ребенку, что убийство ближнего – это грех?

Кто-то из кипчакских баев тяжело вздохнул:

– Времена сейчас такие… Многие не знают, что хорошо, что плохо…

Вмешался Узбек-хан:

– Время, говоришь? Это мы должны объяснить молодым, что отцу грех убивать сына, а сыну – отца…

Хану показалось, что в глазах Тюре мелькнула усмешка. Не о нем ли подумал бий, не о Елбасмыше ли вспомнил? Давно это было, а никто не забыл. Прогоняя нахлынувшие воспоминания и стараясь перевести разговор на другое, Узбек повернулся к Жакупу:

– Рассказывай дальше. Покарал ли убийцу бог, или он смог выпросить у всевышнего прощение?..

Снова померещился Елбасмыш, опять привиделась катящаяся по ковру отрубленная голова двоюродного брата. По спине пополз противный холод. Сколько молился богу, упрашивая простить его, помочь забыть прошлое, скольким виновным даровал жизнь, надеясь, что небо заметит его деяния. В конце концов, случилась эта история в далекие молодые годы, и если бы люди знали, как часто тень убитого приходит во сне и наяву, они бы давно его простили и никто даже в мыслях своих не упрекнул Узбека.

Жакуп был купцом. И, если бы аллах не дал ему хитрости, он бы давно держал в руках не золотые дирхемы, а конский навоз. Жакуп знал, кому и что рассказывать.

– Дело, наверно, даже не в том, убил король отца или кого-то другого. Всякое бывает в этой суетной жизни… Я не улем, мне недоступны высокие истины. Я говорю про то, что видел и что знаю. Сев на трон, король не смог крепко натянуть вожжи и направить повозку своей государственности по нужной дороге. Она то грохотала по камням, то увязала в болоте. И народ понял, что бог наказывает короля за содеянное, понял и стал роптать. Король почувствовал, что бог гневается и оттого все, что он делал, обречено на неудачу. Уверовав в свои мысли, приказал во всех церквах и монастырях молиться за него и просить всевышнего отпустить его грех. Король пожертвовал священникам много золота, дал во владение новые земли и начал строить церкви. Он часто ездил молиться на могилу отца…

– Значит, не простил его бог? – перебил Жакупа кто-то из кипчакский баев.

– Я думаю, что простил, – глядя на Узбек-хана, твердо сказал купец. – История эта случилась давно, но король до сих пор жив. Не раз ходил он после этого в походы на греков и албанцев и всегда возвращался с победой.

Хан облегченно вздохнул. В истории, рассказанной Жакупом, он словно нашел ответ на то, что эти годы мучило его. Всю свою жизнь Узбек оставался правоверным мусульманином, свято выполнял заветы пророка, значит, и его должен простить аллах.

– Расскажи нам об османских тюрках, – попросил хан. – В чем их сила и откуда родилось их могущество?

Купец погладил широкой ладонью клинышек жидкой, тронутой сединой бородки.

– Знающие люди многое объяснили мне… Сила их – в повиновении своему повелителю. Каждый, кто живет на их земле – мусульманин он или нет, – подчиняется одним законам. И покоренные народы они заставляют жить так, как живут сами.

– Расскажи обо всем подробно, – повелел Узбек-хан. – Кто знает, быть может, нам когда-нибудь придется скрестить с ними мечи.

– Слушаюсь и повинуюсь, мой хан. Я постараюсь ничего не пропустить… У османских тюрков много воинов, и самое удивительное, что, сколько бы они ни ходили в походы, тумены их не редеют. Всякому известно: даже удачные походы уносят жизни людей, а тюрки воюют уже много лет беспрерывно, и земля их давно должна была бы обезлюдеть. Зная это, они научились поступать мудро. Захватив чужие земли, они думают не только о скоте, золоте, серебре и дорогих тканях, но и о том, как пополнить свое войско. Пленников они не убивают, а заставляют их принять мусульманство. И я видел, что нередко чужеземцы становятся более ревностными последователями учения пророка, чем некоторые тюрки. И так происходит с большинством народов. Только грузинам и армянам удается пока отстаивать свою веру. Они вынуждены подчиняться кызылбасовцам[6], но даже и те не могут повернуть их лицом к истинной вере нашего светлоликого пророка. По законам тюрков, если один из них погибает в битве, оставшиеся в живых обращают в мусульманство двух пленников.

– Ты рассказываешь очень интересно, – сказал Узбек-хан. – Но как же тюрки управляют подвластными им землями?

Слуга, неслышно ступая по ковру, подошел к Жакупу и протянул ему чашу с кумысом. Купец сделал несколько глотков и продолжал:

– Когда Осман, вождь племени огузов, одолел в битве сельджуков, он все завоеванные земли оставил за собой. Наиболее отличившимся бекам он выделял большие наделы и разрешал без всякой платы пользоваться водой и пастбищами, лесами и охотничьими угодьями. Но стоило беку в чем-то провиниться перед султаном, он отбирал владение и отдавал его другому. Земля не переходит по наследству от отца к сыну и не является собственностью рода, который когда-то там кочевал. Попавший в немилость бек обязан жить при дворе султана, и тот дает ему денежное жалованье, достаточное для безбедного существования. В любой час, доказав своей верной службой преданность повелителю, бек может получить свой или другой надел. Султан никогда не гасит искру надежды в сердцах своих подданных. До двухсот беков и другой знати обитает при его дворце, надеясь на милость султана. Этих людей называют мазулами. Так делают и те, кто садится на трон после султана Османа. И от этого окрепло государство тюрков. До сих пор их войско не знает поражений, потому что всегда придерживается мудрых заветов Османа. И еще султан Осман сделал то, чего до него никто не делал. Захваченных в походах мальчиков он не раздавал своим воинам. Муллы совершали над ними обряд обрезания, и дети народов-иноверцев становились мусульманами. Затем султан отдавал их под начало опытных воинов, которые в специально построенных хизарах обучали мальчиков военному искусству. Через некоторое время султан получал преданное бесстрашное войско[7], где каждый не знал ни своего рода, ни своего племени, а чтил за отца одного султана Османа. Одежда оружие и еда выдавались воинам из султанской казны. Во главе отрядов, охраняющих крепость, стояли знатные люди, носившие звание дизаров. Их помощники именовались чиханами. Во главе каждый из десяти воинов стоял булну-паша. Все, кто служил в войске, получали деньги. Дизар – одну золотую монету в день, чихан – по истечении четырех дней, булну-паша – каждый восемь дней, простой воин – через десять дней. Получалось, что благополучие каждого – будь он богат или беден – зависело от султана Османа, поэтому войско у тюрков едино, похоже на руку, где пальцы сжаты в крепкий кулак. Кто может противостоять такой силе?

– Хорошо рассказываешь, – задумчиво заметил Узбек-хан, – но так было при султане Османе, как живут тюрки сегодня?

– Мало что изменилось с того времени, когда на троне сидел Осман. Сейчас на троне его сын Орхан. Сын никогда не бывает во всем похож на отца. Орхан начал раздавать уделы отдельным бекам, не на время, а навсегда, но все равно государство его по-прежнему сильно, и соседи опасаются дерзко говорить о новом султане.

– Тюрки должны быть очень богаты, чтобы так устроить свое войско, – сказал Джанибек.

Жакуп мечтательно прикрыл глаза. Ему представились горы золотых дирхемов. Он лизнул языком губы, отпил кумыс из чашки.

– Когда я был в тех краях, один купец, часто бывающий во дворце и слову которого можно верить, сказал, что в казне султана столько золота, что его хватит для того, чтобы содержать войско в триста тысяч человек в течении пяти лет.

– Золото подобно черной змее… Чтобы воинам было чем платить за службу, надо постоянно ходить в походы, надо находить и побеждать врага, – сказл Тюре.

Узбек-хан словно не услышал слов бия. Лоб его был нахмурен, брови сошлись на переносице.

– Скажи нам, купец, что объединяет османских тюрков еще кроме золота? Ведь известно, что золото нужно человеку, пока ему не грозит опасность, но стоит занести над его головой меч, и он бросит все, чтобы спасти свою жизнь. Скажи, что предпочел бы ты: умереть на мешке золота или, отдав его врагам, уберечь свою голову?

Жакуп вздохнул. Изворотливый ум купца не соглашался с подобными крайностями. Он искал решение среднее, чтобы и золото не потерять, и жизнь сохранить. Наконец решился, покачал головой:

– Наверное, отдал бы, великий хан…

– Вот видишь… ты говоришь, что золото, которое дает султан своим воинам, делает их непобедимыми…

– Я не закончил свой рассказ…

– Продолжай, мы слушаем тебя.

– Есть и еще одна сила, которая объединяет тюрков, – учение пророка Мухаммеда. Для них все люди на земле делятся на правоверных мусульман и гяуров – неверных. Османские тюрки ходят в походы не только для завоевания чужих земель и захвата добычи, но и для уничтожения гяуров. Они смелы и отчаянны в сражениях, потому что верят: чем больше убьют неверных, тем угоднее будут аллаху, а когда придет время, перед каждым из них распахнутся ворота рая.

Смерти тюрки не боятся. Недаром их конные тумены называются акндив-агус – буйный поток. Неведом страх и пешим воинам – сарахаракам. Любого, кто нарушит порядок во время битвы или покажет спину врагу, ждет смерть от своих товарищей.

– Но не может же быть такого, чтобы в землях тюрков не осталось ни одного иноверца? – недоверчиво глядя на купца, сказал Тюре-бий. – Наш хан – опора ислама, но и он дозволяет жить в Золотой Орде тем, кто поклоняется духам или верит в Христа.

Жакуп согласно закивал головой:

– Разве я сказал вам, что там нет иноверцев? Они есть, потому что простой народ часто бывает крепок в своих заблуждениях и духи зла не дают ему увидеть свет истины, который идет от учения пророка. Всякого, кто молится иному богу, султан обложил большим налогом. Если такой человек занимается ремеслом или торговлей, он и за это платит в казну. Султан Осман старался быть справедливым и проявлял большое терпение к заблудшим. Того же он требовал и от своих беков. Если идущее в поход войско топтало копытами своих коней посевы гяуров, живущих на земле султана, то им выплачивалось все, что полагалось за потраву. И многие иноверцы, вкусив плод справедливости, прозревали и с чистым сердцем вступали на дорогу, ведущую к истинной вере. И султан Орхан поступает по законам отца. Рассказывают такой случай. Однажды женщина-гяурка обратилась к нему с жалобой, что его воин выпил у нее молоко, а заплатить отказался. Тогда, чтобы установить истину, султан приказал вспороть воину живот и посмотреть, есть ли там молоко. Женщина оказалась права, и ее отпустили с миром. Кто осмелится после подобного свернуть с пути справедливости, по которому идет сам султан? Кто откажется ему повиноваться? Так, во всем следуя учению пророка Мухаммеда, Осман и Орхан добились того, что и народ, и войско по первому слову султана готовы пойти на смерть…

Узбек-хан нахмурился:

– Ты слишком много рассказываешь нам поучительных историй, но до сих пор не сказал ни одного слова о том, что может произойти дальше.

– Великий хан, мне ли, слезинке на реснице аллаха, судить об этом? – Жакуп опустил глаза, стараясь не встретиться со взглядом хана.

– Тогда расскажи нам, что говорят об османских тюрках знающие люди в заморских странах.

Купец оживился. Теперь, что бы он ни сказал, никто не сочтет его слова за дерзость и за попытку поучать хана. Жакуп для важности помолчал, собираясь с мыслями, потом сказал:

– Всякое говорят знающие люди, но все сходятся на том, что если аллах не перемешает тот порядок, который установился на землях тюрков, и не отвернет от них своего лица, то рано или поздно султан Орхан двинет войско на Иран, а потом пошлет корабли к берегам Крыма.

Узбек-хан обвел присутствующих суровым взглядом. Он словно спрашивал их: понимают они, чем грозит Золотой Орде усиление османских тюрков? Если все произойдет так, как говорит купец, то Великий Шелковый путь никогда не будет великим – ветер засыплет глубокие колеи от тяжелых повозок, а степная полынь скроет следы караванов. Откладывать поход на Иран нельзя. Надо упредить тюрков.

Утром состоялся большой ханский совет – таганак, на котором эмиры, нойоны, бии, батыры и другая знать, приехавшая со всей Золотой Орды, единогласно решили начать поход в земли Ирана.

* * *

Сакип-Жамал и Бубеш, счастливо избежавшие смерти, скитались по дорогам Мавераннахра в поисках Акберена. Людская молва утверждала, что предводитель восставших рабов с отрядом в тысячу человек, спасшийся от преследования воинов Кутлук Темира, скрывался где-то в предгорных долинах.

Сакип-Жамал, разыскивая Акберена, не хотела думать о том, как встретит он ее. Ведь это она, только она виновата в том, что произошло с рабами. Сакип-Жамал, зная характер Акберена, не могла надеяться на прощение, но неведомая сила вела ее к нему, и она, подобно мотыльку, искала тот огонь, в котором должна была сгореть. Инстинкт женщины, которой в скором времени предстояло стать матерью, заставил ее брести по пыльным дорогам Маверан-нахра.

В Джизакской степи они наткнулись на аулы кипчаков и мангитов. Здесь женщины узнали печальную весть о том, что отряд Акберена уничтожен, а те, кому удалось спастись, разбежались кто куда. Жив ли предводитель восставших, не знал никто.

Целых два года прожили Сакип-Жамал и Бубеш в ауле кипчаков. Здесь увидел впервые солнце мальчик, рожденный Сакип-Жамал. Здесь и сделал он первые шаги.

Степные народы дорожат родством и при встрече всегда подолгу выясняют родословную друг друга до седьмого колена. И порой появляется тонкая ниточка, связывающая людей, живущих друг от друга за два-три месяца пути. Так случилось и здесь.

Через странников, останавливающихся в ауле на ночлег или недолгий отдых, Бубеш узнала, что у нее есть родственники по линии матери в роде уйсунь, кочующем близ Алмалыка.

Дождавшись каравана, идущего в ту сторону, женщины упросили караванбаши взять их с собой. Нелегок был путь, и казалось, не будет ему конца, а каждая ночь, когда караван останавливался на отдых, могла стать последней для людей, отправившихся в опасный путь, – повсюду бродили шайки разбойников, выискивая добычу. Но аллах хранил караван. И караванбаши был добр – он дал женщинам верблюда, и они по очереди ехали на нем, укачивая между горбами двухлетнего сына Сакип-Жамал.

Однажды, когда до Алмалыка осталось три дня пути, на рассвете на лагерь налетел отряд конников. Они потоптали и порубили походные палатки караванщиков, убили тех, кто пытался сопротивляться. Сакип-Жамал с сыном и Бубеш удалось спастись. Целый день просидели они в камышах небольшого озерца, а когда в степи наступила тишина и рассеялась пыль, поднятая конями разбойников, отправились искать жилье.

И снова, в который раз, приютил женщин бедняцкий аул. Люди, сами живущие в страхе перед возможным нападением разбойников, дали им кров и поделились тем, что у них было.

Худой, с впалой грудью старик, пустивший их на ночевку в свою юрту, протягивая узловатые темные руки к огню костра рассказывал:

– Страшно жить на земле. Ни ханам, ни аллаху не стали нужны люди, иначе зачем они позволяют им убивать друг друга? Расположение звезд на небе было благосклонно к вам, и только поэтому вы спаслись. Те же, кого захватили в караване лихие люди, будут проданы на базарах Хорезма, Бухары и Самарканда. Так может случиться с любым из нас… – бескровные губы старика тронула горькая усмешка. – Правда, меня они не станут захватывать и продавать. Я стар… Меня просто зарубят саблей или проткнут пикой. Если бы я был молод… – старик надолго замолчал. Беззвучно вспыхивали в очаге крохотные язычки огня, и на темных войлочных стенах юрты двигались беспокойные, тревожные тени. – Если бы я был молод… – повторил вдруг старик. – Я ушел бы к людям, которые промывают пески Алтын-Эмеля и реки Или и добывают для нашего правителя золотые зерна…

– А разве там легче жить? – тихо спросила Сакип-Жамал.

Старик поднял на нее усталые за долгий век глаза:

– Там не легче, но дошел слух, что они перебили всех, кого приставил к ним правитель, и теперь свободны. Я хотел бы пожить свободным, без страха за свою жизнь…

– Кто возглавляет этих людей? – волнуясь, спросила Сакип-Жамал.

– Я не видел этого человека, дочка, ни разу. Но, говорят, он умный и смелый джигит. Это он несколько лет назад повел за собой рабов Ургенча.

Сакип-Жамал и Бубеш переглянулись.

Утром они засобирались в путь, и старик ни о чем не стал их спрашивать. Не имеющий своей юрты волен идти туда, куда ему вздумается. Он дал женщинам в дорогу немного сушеного творога – курта и пожелал, чтобы аллах хранил их в дороге.

На исходе лета, когда пожухли, выгорели степные травы, а стебли синей полыни стали ломкими и жаворонки уже не пели своих песен, не поднимались к самому солнцу, Сакип-Жамал и Бубеш оказались невдалеке от тех мест, куда они так упорно стремились.

Много воды утекло в желтой реке Или за это время. Есен-Темир успел зарезать Жекинши-хана, сойти с ума и умереть от удушья в сундуке, куда его запрятал Али-Султан. Сюда, в Семиречье, доходили невеселые новости о расправах над неугодными в Мавераннахре. Знающие люди рассказывали, что по приказу Али-Султана мусульмане разрушали в Алмалыке христианские церкви, забивали на базарных площадях и на улицах тех, кто не следовал учению пророка Мухаммеда, а дома их и имущество брали себе. В городе были вырезаны миссионеры, прибывшие из Авиньона.

Совсем близко была заветная цель, но ноги уже не слушались женщин: истомленные, высушенные ветром и зноем тела требовали хотя бы небольшого отдыха. И снова Сакип-Жамал и Бубеш приютил случайно встреченный на пути аул.

Хозяин юрты, где они остановились, еще не старый горбатый мужчина, велел жене сварить для гостей мяса. Это была неслыханная щедрость. За долгую дорогу, за многие дни пути, привыкшие к сухому творогу – курту да к кислому молоку – айрану, которыми угощали их сердобольные пастухи, женщины впервые увидели мясо.

– Ешьте, дорогие гости, – сказал горбун. – У меня три овцы, и сегодня я зарезал одну из них. Последнее время в степи появляется слишком много воинов Али-Султана, и сердце мое чует, что это не к добру. Однажды они заберут все, а если я попытаюсь им помешать, меня объявят врагом нашего повелителя и зарубят на том месте, где я буду стоять. Так не лучше ли съесть этих овец самому и поделиться их мясом с гостями, которых прислал мне аллах?

Сакип-Жамал и Бубеш не знали, радоваться им такому щедрому угощению или печалиться вместе с хозяином. Они ели мясо, стараясь не показать своего голода. Хотелось расспросить, что делается сейчас в Алтын-Эмеле, но осторожность, которой они научились за долгие месяцы пути, заставляла выжидать удобного момента.

Хозяйка юрты налила им в деревянные чаши – кисе жирного, наваристого бульона – сорпы. Сакип-Жамал увидела в глазах женщины печаль и жалость человека, который сам много испытал в жизни невзгод и лишений.

– Пейте, милые…

Мужчина вдруг поднял голову и прислушался. Лицо его сделалось напряженным и встревоженным. И тут все уловили далекий и неясный топот копыт – неведомые всадники промчались по степи в стороне от аула. Некоторое время стояла тишина, потом до слуха донесся едва уловимый слитный гул, словно за краем земли заворочался ленивый и медленный гром.

Хозяин юрты схватил висящий у входа соил – тяжелую, с утолщением на конце дубину – и выскочил на улицу. Кочевнику, привыкшему к постоянным опасностям, слишком о многом говорили звуки, доносящиеся сейчас из степи, – в сторону аула двигался враг.

Женщины, бледные от сраха, бросились из юрты вслед за мужчиной. Но это было не нападение. Скоро они различили блеяние баранов, ржание лошадей, гортанные, злые стоны верблюдов. И над всем этим, словно разбуженные среди ночи птицы, носились тревожные и надрывные человеческие голоса – кричали женщины, плакали дети, ругались невидимые во тьме мужчины. Неведомое кочевье словно разделилось на два рукава и начало обтекать аул. Вдруг прямо из тьмы надвинулся на стоящих у юрты огромный черный всадник.

– Добрые люди, – попросил он хрипло. – Дайте напиться. Внутри все горит от пыли и криков…

Женщина-хозяйка метнулась в юрту и сейчас же появилась с большим деревянным ковшом в руках.

Человек наклонился с седла, бережно взял ковш и жадно, словно одним глотком, выпил воду.

– Спасибо, добрые люди…

– Почтенный, – подал голос горбун, сжимая в руке соил, – скажи, как это случилось? Откуда и куда бежите, словно спасаясь от врагов?

– Да вы что, ничего не знаете, что ли? – в голосе незнакомца звучало неподдельное удивление. – Разве нукеры Али-Султана не приезжали сегодня днем в ваш аул и не говорили, что в Алтын-Эмеле среди тех, кто добывает золото, появилась чума? Нукеры уже подняли людей во всех близлежащих аулах и под страхом смерти велели идти в сторону Кегеня и Нарынкола. Тех, кто не подчиняется, рубят на месте. Еще они предупредили, что если к нашему кочевью прибьется хотя бы один человек из Алтын-Эмеля, мы погибнем от этой страшной болезни. Любого чужака велено убивать. Сегодня ночью загорятся алтын-эмельские аулы, чтобы огнем очистилась земля от кары аллаха.

– Так что же ты нам сразу об этом не сказал?!

Вокруг юрты горбуна собрались все немногочисленные обитатели аула.

– Откуда я мог знать, что вам неизвестно об этом? – растерянно сказал всадник. – Разве я нукер Али-Султана, чтобы возить людям дурные вести… Скоро нукеры будут здесь. Они идут вслед за нашим кошем. Они и скажут…

И, в подтверждение его слов, к юрте приблизилось сразу несколько всадников. Один из них поднял над головой плеть и со всего размаха хлестнул гор-буна.

– Вы почему до сих пор не сняли юрты?! – закричал он. – Или для вас слово нашего Али-Султана подобно лаю собаки?! В Алтын-Эмель пришла чума, и, если вы немедленно не уберетесь отсюда, завтра вас некому будет хоронить и оплакивать! Эй! – всадник обернулся к сопровождающим его воинам. – Помогите этим ленивым волам, свалите их грязные юрты! Быть может, после этого они станут проворнее!

Не дожидаясь повторного приказа своего предводителя, нукеры помчались по аулу, рубя юрты саблями, протыкая их копьями. Слышно было, как с сухим хрустом ломались остовы бедняцких жилищ.

Сакип-Жамал и Бубеш помогали хозяину и его жене связывать в узлы нехитрые пожитки, вьючить их на верблюда. Зажгли большой костер, и в ауле стало светло. Шум сделался тише. Аул готовился к кочевке.

Кто-то тронул Сакип-Жамал за плечо, и она выпрямилась, испуганно оглянулась. Рядом стоял спешившийся молодой нукер и пристально всматривался в ее лицо.

– Сакип-Жамал-апай, я узнал вас, – негромко сказал он, – помните…

И она вспомнила. Ставка Кутлук Темира.

Мать джигита прислуживала в ставке, а она, Сакип-Жамал, часто угощала мальчишку сушеным урюком и сливами, дарила ему бараньи асыки… Потом его мать умерла, и ребенка увезли к родственникам в Бухару.

– Я тоже узнала тебя, – с грустью сказала Сакип-Жамал.

– Вы так исхудали… С вами случилась беда? – в голосе нукера послышались тревога и искреннее сочувствие.

– Долго обо всем рассказывать… Скажи лучше мне, что произошло в Алтын-Эмеле? Мы ведь шли туда, а теперь люди говорят, что там чума.

Джигит взял ее за руку и отвел в сторону от юрты, за черту, где встречались ночь и отблески багрового костра.

– Не надо бояться… В Алтын-Эмеле нет никакой чумы… Но то, что ожидает живущих там, хуже всякой чумы. Люди, которые мыли золотой песок, восстали и сегодня ночью должны погибнуть. Таков приказ Али-Султана. Будут убиты те, кто помогал им пищей из ближайших аулов. Вас прогоняют отсюда, чтобы никто не увидел того, что произойдет, и не вздумал помочь несчастным…

– О создатель, за что ты обрушиваешь на людей свой гнев?!

– В Алтын-Эмеле не знают о грозящей беде, – торопливо сказал нукер. – На рассвете воины окружат их и предадут их жилища огню, а тех, кто попытается бежать…

– Почему же ты не предупредил людей?! Разве у тебя нет сердца?

Джигит опустил голову:

– Я не мог этого сделать… Сотник следит за каждым нашим шагом…

Лицо Сакип-Жамал побледнело и заострилось.

– Я сделаю это сама, – сказала она. – Ты сможешь достать мне лошадь?

Джигит обрадовался:

– Конечно! Только придется взять еще один грех на душу. Я отберу ее у кого-нибудь из ваших аульных и привяжу в кустах, в двухстах шагах от родника…

– Иди, – сказала Сакип-Жамал, – да благословит тебя аллах за твое доброе сердце…

Вернувшись к костру, она позвала Бубеш и пересказала ей разговор со знакомым джигитом.

– Сестренка, – тихо сказала Сакип-Жамал, – одна горькая судьба связывала нас и долго вела одной дорогой. Я хочу помочь людям в Алтын-Эмеле… Там Акберен… Будь матерью моему сыну… Уходи вместе с аулом. Если аллах поможет мне, я найду вас, где бы вы ни были.

Женщины обнялись. Бубеш тихо заплакала.

* * *

Рассвет был серым и долгим. Тяжелое красное солнце, похожее на воспаленный огромный глаз, с трудом поднялось из-за края земли и неподвижно замерло среди глыб черных, как камни, туч. Черную, обожженную землю видело солнце и, быть может, поэтому не решалось начать свой обычный путь по небу. Еще видело оно две крошечные человеческие фигурки, бредущие по обугленной, словно проклятой самим богом земле. Один человек был большой, другой – маленький. От каждого их шага поднималось крошечное облачко серого легкого пепла от сгоревших трав, и скучный тихий ветер уносил его в сторону.

Бубеш не имела представления, куда она идет. Сынишка Сакип-Жамал, вцепившись в подол ее платья, медленно брел рядом. Ночью, когда коши разных аулов, согнанных со своих мест нукерами Али-Султана, начали сталкиваться в широкой степи на узкой караванной тропе, когда все смешалось и перепуталось, Бубеш с ребенком потеряла аул, который накануне дал им приют. Другие же коши не захотели принять их к себе, опасаясь, что женщина и ребенок могли оказаться из проклятого Алтын-Эмеля.

И вот перед рассветом женщина и ребенок оказались совсем одни. Еще ночью видели они, как полыхала от края до края степь, как поднимались над нею огненные смерчи. Потом пожар ушел, гонимый ветром, в неведомую даль, и только кисловатый синий дым тянулся из логов и низинок, где когда-то были густые заросли кустов, и умирающий огонь еще прятался в их корнях, чадил, словно надеясь, что кто-то подбросит ему пищи и он снова радостно запляшет под ветром, размахивая своими красными полотнищами. Но вокруг была голая, раздетая теперь уже до будущей весны земля. За все время мальчик ни разу не закапризничал, не заплакал, не попросил хлеба. Он молча шел рядом с Бубеш, терпеливо переставлял свои маленькие ноги и, совсем как взрослый, о чем-то думал.

Бубеш подумала о Сакип-Жамал. Где сложила она голову? Удалось ли ей пробраться через заграждения, выставленные воинами Али-Султана; предупредила ли она восставших, или бездыханного тела ее коснулись жаркие языки пламени ночного пожара? Ни небо, ни ветер не могли об этом рассказать.

А в это время Акберен уводил восставших и их семьи в сторону Восточного Туркестана. Сакип-Жамал успела предупредить алтынэмельцев, и потому воинам Али-Султана достались только брошенные, пустые юрты. Долго бродил еще после слух между людьми о страшной болезни – чуме, что появилась в долине реки Или, но, странное дело, никто не видел ни одного мертвого. На всякий случай кипчаки много лет не пригоняли сюда стада, а воины Али-Султана, которые должны были уничтожить восставших в Алтын-Эмеле, никому не рассказывали, что сожгли пустые юрты.

* * *

Едва земли Золотой Орды покрылись крохотными зелеными копьями-ростками молодой травы, как поднялись в небо, полетели в сторону Ирана вороны и стервятники, грифы и орлы-могильщики, а за ними, извиваясь по увалам и долинам, растянувшись от одного края земли до другого, поползла небывало огромная змея, поблескивая на солнце, словно чешуйками, остриями отточенных копий.

Длиннохвостые, короткогривые кони, привыкшие к дальним походам, шли неутомимой рысью, а сидящие на них всадники были веселы и беззаботны – впереди их ждали победы, богатая добыча и красавицы иранки. Никто не сом-невался в успехе, потому что вел своих бесстрашных воинов сам Узбек-хан – опора ислама, и было под его началом четырехсоттысячное войско. Хан ехал впереди войска на гнедом длинношеем скакуне, и ветер играл над его головой белым знаменем.

Справа у пояса хана висел меч дамасской стали в ножнах, украшенных золотой арабской вязью, слева – длинный нож с рукоятью из желтоватой слоновой кости. Седло – в золотых драконах и серебряных бляхах. Слева к нему был приторочен железный щит, а за спиной хана висел садак, полный красных стрел с оперением, сделанным из орлиных перьев. Грузное тело облегала кольчужная рубашка с короткими рукавами, голову украшал черный железный шлем с золотыми насечками.

Хан был одет и снаряжен подобно своим воинам, в любой момент готовый вступить в битву. Он даже отказался от хурши – оруженосца. Все оружие находилось при нем. Что из того, что Бату-хан и Берке не делали этого? Он, нынешний повелитель Золотой Орды, поступает так, как находит нужным. Прежние ханы никогда не шли во главе своего войска, предпочитая двигаться в стороне, чтобы любоваться его силой и мощью. Он повел воинов за собой, и пусть все видят в этом особый смысл и знают, что опора ислама с ними.

У каждого воина, отправившегося в поход, хорошее оружие, выданное из ханской казны, кольчужные нагрудники поверх одежды, заводной конь. Что может остановить таких воинов – бесстрашных и быстрых, готовых повиноваться каждому жесту, каждому слову любимого хана?

Вьется по равнинам и увалам войско-змея, все ближе оно к предгорьям Кавказа, и горе всему, что встанет на его пути. Обовьет оно всякого кольцами своего сильного тела, задушит, раздавит. Позади Узбек-хана, с двух сторон, едут два его сына – Таныбек и Джанибек на белоногих скакунах, за ними – самые преданные Орде эмиры, нойоны, батыры. В год змеи (1341) ползет на Иран войско-змея. Во все времена, еще от монгольских ханов, считался этот год недобрым и тяжелым для кочевников. Но решимость Узбек-хана была так сильна, что он ничего не боялся. Пусть тяжким станет этот год для его врагов.

И действительно, будто сам аллах покровительствовал хану. Соглядатаи, верные люди, донесли ему, что с самой ранней весны не пролилось над Ираном ни капли дождя, а месяц науруз – март – был похож на месяц шильде – июль, и травы погибли от зноя, не успев отцвести и родить семена.

И еще произошло небывалое – в апреле на высоких Кавказских горах растаяли, исчезли вечные снега, отчего на плодородные земли Ширвана и Аррана обрушились сели – грязекаменные потоки, потом реки обмелели, открыв человеческому взору белое, сухое дно. Неоткуда было брать воду для садов и полей, листва на деревьях скрутилась и осыпалась, а хлебный колос увял и лег на землю.

С тайным страхом и надеждой, ни с кем не делясь своими мыслями, Узбек готовился к первому сражению. Быть может, теперь навсегда земли Северного Ирана станут владениями Золотой Орды. Сколько раз ходил в походы! Были поражения и были победы! Но и тогда, когда побеждал, не мог удержать того, что попадало в его руки. Наступал срок, и приходилось отдавать приказ туменам возвращаться в степи Дешт-и-Кипчак. Сейчас же не только Ширван и Арран хотел покорить Узбек. Для того чтобы снова из медленно текущего ручейка превратить Великий Шелковый путь в полноводную и широкую реку, нужно было покорить себе города и крепости по южному берегу Хазарского моря.

Иран слабел с каждым днем. Когда-то молодое и сильное ильханство могло постоять за себя и не боялось выйти навстречу любому врагу. Теперь же эмиры, нойоны и беки, подобно неразумным детям, растащили владения, разорвали на лоскутья то, что в войнах и сражениях собирал под свою руку великий Кулагу.

Все чаще без должного уважения смотрели в сторону Ирана египетские мамлюки, и жадным волчьим блеском вспыхивали глаза османских тюрок. Чтобы добиться своего, Узбек-хану следовало спешить. Его конница без труда переправлялась через еще недавно бурные горные реки и за десять дней бросила к ногам хана Ширван и Арран. Огромное войско остановилось на берегу Куры, и Узбек велел в честь удачного похода возблагодарить аллаха. Были зарезаны тысячи баранов и устроен для воинов праздник.

Но всевышний, наверно, не принял жертвоприношения и не услышал слов благодарности, обращенных к нему. От теплой и мутной воды из Куры воины начали болеть желудком, и многих из них аллах стал забирать к себе. Кипчакские кони, привыкшие к густому травостою в родных степях, с каждым днем тощали, не находя себе пропитания на сожженных солнцем равнинах. Не помогало даже зерно, которое воины Узбека отбирали у местных жителей и пытались скармливать животным.

Узбек-хан велел повернуть свои тумены в сторону грузинских горных долин, надеясь найти там прохладу, но и здесь солнце было горячим, как раскаленный золотой слиток, и вместо травы воины увидели под копытами коней горячие серые камни.

Даже ночи не приносили прохлады, и полнотелый Узбек хан исходил липким потом. Недобрые предчувствия не покидали теперь его, и однажды сердце хана не выдержало – на рассвете, когда он беспокойно метался на постели из мягких белых войлоков, сердце остановилось.

Разбился остов великой Золотой Орды – умер грозный хан, правивший ею целых тридцать лет.

Нового хана ждала Орда. И он появился. Вместо погибшего орла в небо взлетел кобчик – на трон Золотой Орды сел старший сын Узбека – Таныбек.

* * *

Непрост был путь Таныбека к трону. Так уж повелось среди Чингизова потомства, что за, казалось бы, обычным событием стояла долгая кровавая борьба. Накануне назначения нового хана вся знать, от которой хотя бы в какой-то мере зависело, кому быть в Орде первым, разделилась на два непримиримых лагеря.

Внешне легко достался в свое время трон Узбеку, но, прежде чем решиться на убийство Елбасмыша, он позаботился о поддержке. Обычного убийцу, за которым никто не стоял, ждала бы сразу суровая и жестокая кара. Но у Узбека были люди, которые умели заставлять противников молчать, и потому он решился совершить то, что задумал. В ту пору на его стороне оказались эмиры со своими воинами, батыры, предводители кипчакских родов, мусульманские купцы.

Таныбек сел на трон Золотой Орды без кровопролития, но и за ним были те, кто определял законы, по которым жила степь Дешт-и-Кипчак.

Минули времена, канула в Лету та пора, когда для избрания хана, по заветам Чингиз-хана, собирался курултай. Отныне из установленного им правопорядка бралось лишь то, что нужно было в данный момент, что помогало более сильной стороне придать назначению нового хана видимость законности. Так было и на этот раз. Таныбек, старший сын Узбека, имел перед всеми другими родственниками преимущественное право на трон. Кроме того, верные ему люди пустили слух среди воинов, что Узбек, умирая, высказал свою волю совершавшему в этот момент над ним молитву кадию – хан повелел, чтобы его преемником стал именно Таныбек. Воля хана священна, да и кто посмел бы не поверить клятве, которую принародно дал кадий, сообщая правоверным последние слова хана?

Таныбека поддерживали в основном выходцы из Ирана. В последние годы вокруг него постоянно вились сладкоголосые хитрые персы, богатые купцы, фактически правившие Крымом генуэзцы, князья аланов, черкесов, знать болгар и гузов. Разные причины собрали их вокруг старшего сына Узбек-хана, но все вместе они представляли внушительную силу.

В год овцы (1331) Узбек женил старшего сына на Ануширван-хатун – дочери эмира Шейали, сына иранского эмира Хусейна. Недолог был мир между новыми родственниками. Поход Узбека на Иран сделал их врагами. По мусульманским обычаям, если воюют между собой близкие люди мужа и жены, то муж обязан отправить жену к ее отцу или же она должна во всем принять сторону новой родни. Ануширван-хатун не хотелось изгонять из своего окружения иранских ученых – музалимов, купцов, которые не давали скучать ей по далекой родине. Таныбек не пожелал терять красавицу жену и рожденного ею сына. Этим не преминули воспользоваться те, кто стоял на стороне Джанибека и желал ослабления его брата.

И тогда в начавшиеся распри вмешались генуэзские купцы. Им было невыгодно, чтобы совсем нарушились связи между Золотой Ордой и Ираном, – по-прежнему через эти государства вел путь, по которому на невольничьи рынки Востока поставляли рабов. И не только генуэзцев беспокоило это – полный разрыв с Ираном был не по душе булгарам и черкесам.

Близкие к Узбек-хану люди довели до его ушей, сколь пагубным будет для Золотой Орды полное прекращение торговли через Иран с восточными странами. И он, до глубины души ненавидя персов, приказал никому не вмешиваться в дела сына и невестки. С этой поры еще больше окрепли связи Таныбека с Ираном, с генуэзцами из Крыма.

Между сторонниками ханских сыновей установился, казалось бы, мир, но это только казалось. Они знали, что Узбек не вечен и близкая смерть уже стоит за его сутулыми от старости плечами, а значит, скоро придет время, когда на трон Золотой Орды сядет новый повелитель. Кто им станет: Таныбек или Джанибек?

Неожиданная смерть Узбека все смешала, и, воспользовавшись этим, мусульмане Дешт-и-Кипчак и Хорезма первыми успели объявить ханом Таныбека. Спокойный и выдержанный Джанибек не подал вида, что потерпел поражение, и не уронил ни одного худого слова о брате, хотя отчаяние толкало его на ссору. Он знал, что никто не поверил в то, что он смирился со случившимся. Какой степняк ради власти не пожертвует самым дорогим, даже жизнью близкого человека? Джанибек был чингизид, а потомки Потрясателя вселенной никогда добровольно не отказывались от трона. Но обстоятельства заставляли выжидать своего часа терпеливо, казаться на людях спокойным и делать вид, что ничего не произошло.

Мысль о троне, глубоко спрятанная от посторонних, не покидала Джанибека, и только любовь к младшей жене, которую он взял в прошлом году, помогала ему справляться с собой. Черкешенку Жанбике-ханум привезли с Кавказских гор. Юная и горячая, она сразу же влюбилась в самого младшего сына Узбек-хана – Хизырбека. Трудно ей было сладить со своим сердцем: младший брат ее мужа был красивым и веселым джигитом, и Хизырбек ответил юной горлянке взаимностью.

Грех со стороны обоих был страшным, но любовь взяла свое. С этой поры Хизырбек, сжигаемый ревностью, начал сторониться брата, и постепенно ощущение вины перед ним переросло в ненависть.

Ничего не знал об этом Джанибек, не знал, что оба брата всегда недолюбливали его за то, что он превосходил их умом, умел владеть своими чувствами.

О тайных встречах Хизырбека и Жанбике-ханум было известно только одному человеку – нукеру из личной охрану Хизырбека. Он в свое время помог им сойтись, а теперь задумал рассказать обо всем Джанибеку. Слишком малой показалась ему цена, которую платил Хизырбек за услугу.

* * *

В этот год Джанибек выбрал для летовки место на берегу светлого Яика. Зимой выпало много снега, и река стала полноводной и быстрой. Не пожелал далеко откочевывать и поставил свой аул поблизости и Хизырбек. В прежние годы он обычно следовал за Таныбеком.

Степь огромна, да и разве могут помешать друг другу братья? Под голубым, как китайский шелк, небом Дешт-и-Кипчак всем хватит места. Аулы братьев разделяло пространство, достаточное для того, чтобы устраивать конские скачки. Поодаль от них, в дрожащем степном мареве, виднелось еще несколько аулов, принадлежащих влиятельному бию Тюре. Это он пригласил в этом году на берега Яика Джанибека.

Едва весенние воды скатились в русло реки и открылась низкая пойма, как за одну ночь поднялись на ней густые зеленые травы, и степь сделалась похожей на яркий ворсистый ковер. Тальники отцвели и сбросили свои коричневые сережки в быстрые, еще мутные волны реки, а на березах лопнули клейкие, тугие почки и развернули навстречу солнцу крошечные блестящие листочки. Когда аул Джанибека пришел к месту летовки, сквозь зелень трав пробились первые тюльпаны. С каждым днем их становилось все больше и больше, и вскоре степь была охвачена невиданным пожаром – под ласковым ветром перекатывались низкие волны пламени и убегали за край земли.

В пойме реки лежали бесчисленные озера, похожие на осколки разбитого стекла. На них гомонили прилетевшие со всего света птицы, и стаи гусей проносились над аулами, почти касаясь крыльями верхушек юрт. Тучные стада бродили по безбрежному простору – скот жирел на глазах, шерсть делалась гладкой и блестящей, а в спокойных глазах отражались белые высокие облака. Жизнь была добра и ласкова к людям, и никто даже не мог подумать, что совсем скоро в этом безмятежном мире и покое снова будет литься кровь.

Каждое утро, раньше чем успевал проснуться аул, Джанибек в сопровождении кусбеги – воспитателей ловчих птиц – отправлялся на озера. Мир еще был объят тишиной, и только жаворонки, поднявшись в высокое небо, видели, как просыпается золотое солнце и собирается отправиться в свой долгий путь по синему морю неба.

Словно по зеленой воде брели неторопливо лошади, и их ноги сразу же становились темными и блестящими по самую бабку от холодной крупной росы. На луке седла, отделанного серебром и слоновой костью, привезенной заморскими купцами из далекой Индии, нахохлившись и зябко взъерошив перья, сидел светлый сокол с кожаным колпачком на голове.

И в этот день в сопровождении двух кусбеги Джанибек отправился к озеру на охоту. Телохранителей он не взял и радовался тому, что топот коней его стражи не нарушал рассветную тишину. Солнце еще не взошло. Чистая алая заря, подобно цветку, все шире разбрасывала по небу свои лепестки и обещала хороший день.

Озеро уже проснулось и встретило его разноголосым гомоном: крякали утки, гоготали возвращающиеся с ночной кормежки в степи серые гуси-казарки, трубили в серебряные трубы белоснежные лебеди-кликуны, со свистом проносились над головой стаи стремительных уток-чирков.

Оставив на берегу сопровождающих, Джанибек направил своего коня в заросли камыша. Скоро руки его и лицо ощутили прохладу, и он услышал, как тяжело и гулко плещется совсем близко большая рыба. Джанибек знал: сейчас камыши кончатся, конь вынесет его на серую песчаную косу и перед ним откроется тихая гладь озера.

Что-то вдруг заставило его насторожиться. Он не мог понять сразу, почудилось ему или он действительно услышал, как совсем рядом тихо, словно раздвинутый осторожной рукой, зашуршал камыш.

Джанибек натянул повод, и конь сейчас же остановился.

– Туре, не пугайтесь… – негромко произнес кто-то вздрагивающим голосом.

Рука непроизвольно метнулась к рукоятке сабли.

– Я хочу поговорить с вами…

Настороженно вглядываясь в густые заросли, Джанибек велел:

– Выйди и покажись мне, тогда я стану с тобой разговаривать…

– Я повинуюсь вашему приказу, туре…

Из камышей выдвинулся высокий джигит с темным от загара лицом. Глаза его, упрятанные под выступающими тяжелыми надбровными дугами, беспокойно бегали. Джанибеку показалось, что он видел этого джигита в свите Хизырбека.

– Ну говори же! – повелел он.

– Я не враг вам, а друг… – голос джигита ломался и вздрагивал. – Я ждал вас здесь, мирза, чтобы открыть одну страшную тайну…

Джанибек настороженно следил за джигитом.

– Язык мой не поворачивается… Но я должен это сделать… Ваша младшая жена обманывает вас… Она…

Кровь прилила к лицу Джанибека.

– Кто этот человек?!

Джигит замялся. Было похоже, что он уже жалеет о том, решился на эту встречу.

– Я не могу сказать… Пусть лучше ваши глаза все увидят сами… Сегодня ночью в аул приедет всадник в одежде табунщика… Он войдет в юрту вашей младшей жены… Ночи сейчас лунные, и вы легко узнаете его… Прощайте, мирза… – джигит низко поклонился Джанибеку.

– Подожди! – овладев собой, нетерпеливо сказал тот. – Кто знает об этом, кроме тебя, кто может подтвердить, что слова твои не лживы?

– Никто, мирза. Ни одна живая душа… Я не рассказывал об этом никому и из уважения к вам никому и никогда не скажу. Мой язык не привык болтать попусту.

Лицо Джанибека сделалось задумчивым.

– Вот, значит, как…

– Я знаю, – сказал джигит, – что новость, которую я вам рассказал, не оплачивается суюнши – подарком, и все-таки, быть может, вы когда-нибудь вспомните обо мне, не забудете мою услугу, сделанную ради спасения вашей чести…

– Если ты говоришь правду, я достойно отблагодарю тебя… – не отрывая от лица джигита взгляда, сказал Джанибек. – Иди…

Тот низко поклонился и попятился в камыши.

Тускло сверкнул кривой клинок, и голова джигита скатилась под ноги коня, а большое тело грузно рухнуло на землю.

Медленно вложил в ножны саблю Джанибек. Лицо его было спокойно, глаза с сожалением смотрели на поверженное тело.

Испуганные шумом, поднялись за камышами на крыло утиные стаи. Джанибек сорвал с головы сокола колпачок и подкинул его вверх:

– Вперед! Ну!

Птица черной молнией метнулась в небо. Джанибек пришпорил коня, и тот, сминая высокие стебли камыша, вынес его на песчаную косу.

Глаза Джанибека сузились, и в них вспыхнули искры азарта. Как зачарованный следил он за полетом сокола. Джанибек словно забыл о том, что он услышал только что от джигита. Забыл о том, что еще не остыла кровь убитого им человека.

Когда солнце поднялось над землей на высоту копья, довольный удачной охотой Джанибек и сопровождающие его кусбеги вернулись в аул. Никто бы не догадался по его поведению о том, что на душе мирзы неспокойно. Как обычно, он поел мяса, которое подал ему на серебряном блюде молчаливый слуга, выпил несколько пиал чая. Надо было собираться и ехать в аул Тюре. Бий ждал его сегодня. Но ехать расхотелось, и он велел послать гонца, чтобы тот передал бию, что встреча из-за его нездоровья откладывается.

Оставшись в юрте, Джанибек обдумал слова джигита. Верить не хотелось. Но если он сказал правду? Хорошо, если никто больше не знает об измене Жанбике. Тайна потомка великого Чингиз-хана должна быть священной.

Выход один: по существующему обычаю, следовало отправить Жанбике к родителям и тем самым показать всем, что как жена она ему больше не нужна. И, если никто не знает об ее измене, никто не посмеет сказать или подумать о Жанбике плохо. Сын Узбек-хана волен поступать так, как считает нужным. Ну а что, если джигит все-таки оговорил любимую жену?

Целый день не выходил мирза из юрты, и только к вечеру пришло четкое и ясное решение. Что толку мучить себя бесконечными сомнениями. Джигит сказал, что все случится этой ночью. Так не лучше ли один раз увидеть собственными глазами, чем слушать сплетни от других?

Когда на землю опустились густые сумерки и остывший ветер принес из степи запах полыни, Джанибек велел оседлать коня и, не взяв никого из своих телохранителей, стараясь остаться незамеченным, выехал из аула.

Крупные звезды перемигивались в бездонной черноте неба, потом ночь посветлела и из-за далеких увалов выкатился багровый шар луны.

В низине, близ аула своих жен, Джанибек остановился, стреножил коня, ослабил подпруги и пустил его пастись. Сам же, прихватив притороченный к седлу садак с луком и колчан со стрелами, начал взбираться на увал, у подножья которого раскинулся аул. На вершине в невысоких кустах таволги Джанибек лег на землю. Достал лук, проверил, хорошо ли натянута тетива, выбрал из колчана стрелу с четырехгранным булатным наконечником, пробивающим железную кольчугу.

Юрта Жанбике, похожая на белый курган, хорошо видная в лунном свете, находилась на расстоянии полета стрелы. Ни одна живая душа не могла бы подойти к ней незамеченной.

Оставалось терпеливо ждать. Медленно текла ночь. Ветер пригнал со стороны Хазарского моря стайку темных пушистых тучек, и они то наплывали на золотой диск луны, то разбегались во все стороны. Тихо было у подножья увала – аул спал.

Вдруг Джанибек насторожился. Чуткий слух его уловил далекий топот копыт. Он приложил ухо к земле. Ошибиться было нельзя – всадник приближался к аулу, и конь его спешил. Губы Джанибека тронула мстительная усмешка, а рука потянулась к луку. Он был отличным стрелком, и если это ехал тот, кого Джанибек ждал, то он спешил навстречу своей смерти.

Всадник появился неожиданно и совсем близко от того места, где затаился мирза. На фоне опускающейся к земле луны он показался Джанибеку огромным и тяжелым, словно высеченным из черного камня.

Всадник несколько мгновений смотрел на аул, потом соскочил с седла, легонько хлопнул коня ладонью по крупу, отпуская на волю, и, осторожно ступая по мелким камням, начал спускаться к аулу.

Джанибек хорошо видел широкую спину человека. Ни одна собака в ауле не подала голоса, и мирза понял, что пришелец не чужой. Но кто же он и действительно ли путь его лежит к юрте Жанбике?

Сердце Джанибека бешено колотилось. Даже сейчас не хотелось верить в измену жены. Мало ли в ауле девушек и молодых женщин, к одной из которых вот так, украдкой, ночью мог пробраться какой-нибудь отчаянный джигит? И когда сомнений не осталось, Джанибек успокоился и, привстав на колено, наложил стрелу на тетиву.

Человек остановился у юрты младшей жены и оглянулся вокруг. Мирза хорошо видел, что на нем простой чапан и островерхая шапка. Сомнений не оставалось: это был пастух. Так неужели Жанбике променяла его, сына могущественного Узбек-хана, на какого-то нищего?! Ярость душила мирзу. Джанибек начал медленно натягивать тетиву. Где-то еще теплилась надежда, что, как только незнакомец откинет полог, чтобы войти в юрту, раздастся испуганный, гневный крик Жанбике. Кто-то действительно нетерпеливо откинул полог, и мирза увидел жену. Протянув руки, с распущенными косами, она шагнула навстречу пастуху. Серебристый свет делал женщину удивительно красивой, неземной, похожей на райскую пери.

Пастух и женщина не успели обняться. Тонко свистнула стрела – и не то приглушенный крик боли, не то предсмертный стон услышал Джанибек. Человек покачнулся и рухнул лицом в истоптанную траву. Женский пронзительный вопль, полный ужаса, разнесся над предрассветной степью. Залаяли яростно собаки, послышался топот ног и бряцание оружия – это спешила на крик стража. Неодетыми выскакивали из юрт люди.

Джанибек, хищно сощурившись, еще несколько мгновений смотрел на растревоженный, похожий на муравейник аул, и на скулах его под туго натянутой серой кожей играли желваки.

Он неторопливо спустился в низину, снял путы с коня, взнуздал его, подтянул подпруги и, тяжело взобравшись в седло, поехал в сторону своей Орды.

Луна светила ему в глаза, потом она упала за гребень далекого увала, и наступила густая предрассветная тьма.

* * *

Долгим было правление Узбек-хана, и многое переменилось за эти годы в Золотой Орде. Если раньше всякие тяжбы между родами, дела о грабежах и насилиях, о драках и убийствах разбирали лица духовные – шейхи, кади, ишаны и кази, – то теперь это стали делать назначенные ханом судьи-бии.

Медлительна жизнь в степи, трудно поддается она переменам, хорошее и плохое часто прокатывается по степи, словно перекати-поле, не задерживаясь надолго, не останавливаясь, но и великая Дешт-и-Кипчак подвластная времени, и не в силах противиться ему ни древний уклад, ни человеческая душа.

К голосу биев стали прислушиваться эмиры и ханы, каждый старался перетянуть их на свою сторону, потому что за биями стоял род и, пусть небольшое, войско.

Бий Тюре имел большое тело и тихий голос. Никто и никогда не слышал, чтобы он закричал или оскорбил пришедшего к нему за справедливостью человека худым словом, но в решениях своих он был тверд и даже жесток. Тюре-бий любил смеяться, и в такие моменты лицо его становилось простецким и добрым, и незнающий человек никогда бы не подумал, что перед ним суровый и безжалостный судья. Никто еще не сумел прочитать его мысли, угадать, о чем он думает, глядя на собеседника. И если Тюре задумывал отомстить кому-нибудь, не было преград для властолюбивого бия. Разбирая тяжбу или оповещая народ о своем решении, он прежде всего думал о своей выгоде, о том, что это даст его роду и племени. Аллах не обидел его красноречием, и ему всегда удавалось убедить хана в правильности своего поступка.

Тюре-бий знал жизнь и умел поступать всегда так, как требовали того обстоятельства. Перед грозным Узбек-ханом он бывал мягче пуховой подушки, преданнее сторожевого пса, и никто лучше его не мог угодить желаниям повелителя Золотой Орды. Незаметно, подобно ужу, пробрался он в сердце хана и сделался его любимцем. В последние годы жизни Узбек нуждался в людях, говоривших ему угодливые слова, беспрестанно повторявших о его величии. Тюре-бий знал об этом и умел к месту сказать нужное слово.

Незадолго до своей скоропостижной кончины хан назначил его на должность субе-бия. Это было большое возвышение. Отныне Тюре становился вторым судьей – бием Золотой Орды. Выше него теперь был только Мангили, носивший звание тюбе-бия – первого судьи. Одной из причин назначения Тюре на эту должность явилось и то, что живущие в Дешт-и-Кипчак роды и племена стали в известной степени одной из прочных опор Узбек-хана.

Но ничто в этом мире не вечно. Стоило умереть Узбек-хану, и судьба отвернула свое лицо от Тюре. Он это почувствовал сразу. Но не таким человеком был бий, чтобы покориться обстоятельствам. На трон Золотой Орды сел новый хан, и надо было искать свой путь к его сердцу. Тюре отправил в ставку целый караван подарков, пообещал выдать за сына хана самую красивую девушку племени. Таныбек принял подарки, благосклонно отнесся к предложению женить своего сына на красавице, но своего отношения к Тюре не изменил.

Бий понял: с Таныбеком ему едва ли найти общий язык, едва ли тот станет прислушиваться к его советам. А что такое бий, которому не покровительствует повелитель Золотой Орды? Пройдет немного времени, и даже собственное племя, почувствовав, как ослабла узда, выйдет из повиновения, а это грозит потерей привычного уклада жизни.

Именно поэтому, спасая себя, и пригласил бий нынешней весной в свои владения среднего сына Узбек-хана – Джанибека. Длинно степное лето, и кто знает, как откроется при встречах мирза, – Тюре не знал ни одного чингизида, который бы легко смирился с потерей трона. Едва ли исключением в этом был и Джанибек. А если Джанибеку помочь, если он станет ханом?.. Мысль была дерзкой, заманчивой и страшной. Узнай о ней Таныбек – не сносить бию головы. Но трусливый никогда не добивается своего.

Утром того же дня, когда Джанибек совершил месть над пастухом, решившим опозорить его перед людьми, Тюре и мирза встретились. Чтобы никто не смог их подслушать, бий велел расстелить гостевой дастархан на вершине зеленой сопки в стороне от аула.

Не нарушая законов степного гостеприимства, Тюре не спешил с разговором. Он угощал мирзу сочным и жирным мясом яловой кобылы, заботливо подливал в его пиалу пахнущий степными травами кумыс, рассказывал новости, которые приносил в его аул степной узункулак.

Незаметно разговор перешел на дела Орды. Тюре умел задеть в человеке те струнки, которые сам же и выбирал. Недаром говорят, что если открытой раны касаться даже мягким шелком, все равно будет больно. Бий говорил о троне, о Таныбеке, и в голосе его слышалось то сожаление, то осуждение. И слова его достигли сердца Джанибека. Слушая Тюре, он поверил, что трон должен принадлежать только ему одному, и никому больше из сыновей Узбека. Править Золотой Ордой может только человек, который не боится переступить узы родства и который не останавливается ни перед какими препятствиями, появляющимися на его пути.

Прощаясь с мирзой, Тюре-бий многозначительно сказал:

– Если кто-то задумает тебя обидеть, то смелые мои джигиты будут на твоей стороне.

Это был уже не намек, а твердое обещание поддержки, если Джанибек решится выступить против брата.

* * *

Джанибек вернулся в Орду вечером. Еще издали увидел он, что перед каждой юртой воткнут шест с черным конским хвостом. Это была верная примета, что умер кто-то из уважаемых людей, принадлежащих к ханскому роду.

По обычаю, первым встретил его у юрты старик аксакал, чтобы сообщить печальную весть.

– Горе нам! – сказал аксакал. – Сегодня ночью кто-то убил стрелой твоего младшего брата Хизырбека близ юрты твоей токал Жанбике!..

Кровь отлила от лица Джанибека. Он вскинул голову и сквозь зубы спросил:

– Что делал среди ночи мой брат у юрты Жанбике-хатун?

Аксакал прикрыл глаза тяжелыми морщинистыми веками. Он понял намек, который прозвучал в словах мирзы: действительно, что делать человеку ночью возле юрты жены брата?

Старик вздохнул.

– Хизырбек, говорят, ехал из табуна… Может быть, его мучила жажда, и к кому как не к жене брата заехать, чтобы выпить чашу кумыса, если юрта ее на пути твоего коня?

Джанибек понял, что аксакал обо всем догадывается, но стоит согласиться с ним, и тогда убийство Хизырбека будет выглядеть не как месть, а как заранее задуманное преступление.

– Виновного поймали?

– Нет.

Выцветшие, как осеннее небо, глаза старика с немым укором смотрели в лицо Джанибека. Даже старейшинам не дозволено вмешиваться в дела чингизидов. Неужели мирза не понимает, что люди сразу же опознали его стрелу, и близкие Хизырбека уже отправили к хану Таныбеку гонца и велели ему назвать имя убийцы?

– Когда будут хоронить Хизырбека?

– Завтра утром.

Движением руки Джанибек отпустил аксакала и под пристальным взглядом десятков людей, прямой, с окаменевшим лицом, пошел он в свою юрту. И только здесь, оставшись один, мирза дал волю чувствам. Джанибек любил младшего брата. И, быть может, никогда бы не поднял на него руку.

Утром следующего дня, в окружении верных нукеров, мирза отправился на похороны в аул брата. Никто из встреченных не посмел посмотреть ему в лицо, никто не уронил упрека.

И, пока завершался обряд погребения, лицо мирзы оставалось спокойным и хмурым, а глаза ни разу не увлажнили слезы.

Вернувшись в свою Орду, так и ни разу не встретившись с Жанбике, он повелел с большим почетом отправить свою младшую жену к родителям.

Потянулись тревожные дни. Джанибек знал, что старший брат не простит ему убийства Хизырбека. Он обязательно воспользуется случаем, чтобы свести счеты, но как это сделает – оставалось только гадать. Быть может, хан подошлет убийцу, а быть может, отправит отряд, чтобы стереть с лица земли аул мирзы, а самому ему переломить позвоночник.

После семидневного поминания Хизырбека все прояснилось. Верный человек, прискакавший из ханской ставки, сказал:

– Таныбек страшно гневается. Он поклялся кровью смыть кровь. Хан разослал гонцов по кочевьям и велел собрать войско. Готовься к битве, мирза.

Джанибек понял: путь к отступлению отрезан. Оставалось или до конца идти вперед, или умереть. Не за брата мстил Таныбек, а просто представилась возможность оправдать в глазах народа желание избавиться от возможного соперника. Кто заступится за убийцу? Зато на стороне мстителя все.

И тогда Джанибек послал своего гонца к Тюре-бию со словами:

– Ты обещал мне своих отважных воинов. Они понадобились мне…

Узункулак уже разнес по Дешт-и-Кипчак весть о ссоре братьев, и Тюре-бий знал, зачем понадобились воины Джанибеку.

Не успела еще родиться новая луна, а в междуречье Итиля и Яика на пологих холмах сошлись в яростной битве воины Таныбек-хана и Джанибека-мирзы.

Аллах покровительствовал Джанибеку, и, прежде чем умер день, он одержал победу. Раненый, истекающий кровью Таныбек попал в руки воинов мирзы. Он просил пощады, но серая змея зависти уже подняла голову в душе Джанибека, плюнула в глаза ядом, и он приказал нукерам прикончить брата.

Так в год лошади (1342) на трон Золотой Орды сел новый хан, и никого не удивило в Дешт-и-Кипчак, что занял он его, пролив кровь братьев. Людская молва потом нарекла нового хана азь-Джанибеком – Мудрым Джанибеком.

Глава четвертая

Став ханом Золотой Орды, Джанибек не смог сделаться полновластным хозяином трона и не добавил к его славе новых деяний.

Если раньше всеми делами в Орде вершили потомки великого Чингиз-хана да знать из кочевников, то в последнее десятилетие все большее влияние на все дела стали оказывать города. Подобно степным племенам, каждый город теперь имел свое войско. Горожане не только снабжали степняков всем необходимым, но все чаще подсказывали им, как поступить в том или ином случае. Решения, принятые по подсказке городской знати, как правило, приносили Орде пользы больше, чем прежние походы, рассчитанные только на захват военной добычи. Выгоды от торговли сделались большими, чем от войн.

При Джанибеке словно заново расцвела столица Золотой орды город Сарай-Берке – Сарай-ад Джадид. Он повелел построить здесь множество мастерских, мечетей, медресе, дворцов. В народе говорили: «Наш азь-Джанибек из камня город высек». Повсюду на землях Золотой Орды победил ислам. Отныне его исповедовали мангиты и кипчаки, булгаро-татары и мордва с берегов Итиля, башкиры с верховьев Яика и кавказские племена черкесов, аваров, лезгин, осетинов, чеченцев, аланов, а также гузы из Хорезма. Мусульманами стали роды конырат и канглы, кочующие в низовьях Сейхун-дарьи, роды аргынов, кереев и найманов с берегов Ишима, Тобола, уйсуны, дулаты, жалаиры из северного Семиречья.

В городах были низвергнуты идолы – тобыты, молельни – гибратхананы, церкви и монастыри. Отныне народы Золотой Орды шли по пути, указанному пророком Мухаммедом, и на развалинах храмов иных религий возводили мечети. А из стран Востока, от арабов и персов вместе с учением пророка приходили в кипчакскую степь прекрасные легенды, сказания и сказки. Недавние кочевники, превратившиеся в горожан, учились в медресе не только грамоте и читали не только священные книги, но и труды ученых по астрономии, медицине и географии.

Нередко во времена Джанибек-хана на караванных тропах Дешт-и-Кипчак можно было встретить ходжу, муллу или ученого из далеких стран и городов Египта, Шама, Жезиры, Диярбакри, Рума, Персии и Багдада.

Белое знамя Золотой Орды с золотым полумесяцем стояло прямо и высоко. Никто не смел даже в мыслях дерзнуть причинить ей какой-либо вред. Знать склоняла головы перед Джанибеком, говоря: «Ты мудр! Нет хана сильнее тебя!» А когда так говорят все, трудно поверить в то, что они лгут. Хан любил купаться в лучах славы, и слова, возвышающие и восхваляющие его, были ему приятны.

Но так уж устроен мир, что, если начнет важничать простой человек, пострадает лишь он один; если же то же самое станет делать хан, беда грозит всему народу. Нося голову гордо и высоко, Джанибек не заметил, что для него уже вырыта яма и есть недруги, которые только и ждут момента, когда он оступится и упадет в нее на торчащие острые копья.

Тюре-бий, помогший в свое время Джанибеку стать ханом, приготовил для него коварную западню. На многое рассчитывал он, давая тогда тому воинов, но не многое осуществилось из того, о чем думалось.

И после победы над Таныбеком главным судьей Орды остался Мангили, назначенный на должность тюбе-бия еще Узбек-ханом. Оставил при себе Джанибек и главного визиря отца Махмуда. Тюре как будто бы вновь приобрел влияние при новом хане, тот всегда охотно прислушивался к его словам и вроде бы ценил больше других, но это не устраивало бия. Не за тем он в свое время рискнул головой, чтобы по-прежнему оставаться только третьим в благословенной аллахом Золотой Орде.

Что только ни делал Тюре, чтобы показать Джанибеку, что он один достоин занимать должность тюбе-бия, но хан как будто не замечал его стараний. Подобно щенку, выросшему у ног хозяина, крутил он хвостом, стлался под ноги хана обрывком серой кошмы, но все оказывалось напрасным. И тогда обида на хана смешалась в душе со злобой. Он по-прежнему был угодлив. Никто не догадывался, что черные мысли завладели Тюре. Незаметно, исподволь он претянул на свою сторону влиятельных биев Жагалтая и Тайши. По подсказке Тюре хан назначил начальником тысячи одного из кипчакских батыров, преданного бию.

Ткалась невидимая паутина вокруг Джанибека, и Тюре уже начал прикидывать, кто бы мог со временем занять ханский трон. Взгляд его все чаще останавливался на сыне Джанибека – Бердибеке. Бий легко нашел путь к сердцу этого человека. Бердибек был пуглив, как гиена, но жаден к славе. И Тюре, подогревая в нем честолюбие, учил, что добиваться своего необязательно в открытую, куда лучше, если все делается в ночной тьме, и нет ничего позорного в том, если враг будет устранен ударом в спину.

Мудрый Джанибек слушал сладкие речи окружающих и все больше пьянел от них. Все чаще отодвигал он от себя дела, связанные с жизнью Золотой Орды, и поручал решать их совету эмиров. Совет в большинстве своем уже давно состоял из людей Тюре. Разбирая ссоры между родами, эмиры поступали так, как хотел он. Постаревший тюбе-бий Мангили не мог противостоять людям Тюре и часто уступал в спорах. Тихо и незаметно забирал власть в свои руки субе-бий.

* * *

Однажды Джанибек собрал совет эмиров. Смуглый, горбоносый, в парчовом чапане, похожий на перса, сидел он на золотом троне. У подножья трона, на цветастом мягком ковре, подогнув под себя ноги, устроились те, кого он считал своей надежной опорой: белый как лунь тюбе-бий Мангили, широколицый, жирный Тюре, худой и поджарый, как гончая собака – тазы, Жагалтай, коренастый, плотно сложенный визирь Махмуд, бледнолицый, всегда настороженный эмир Кутлук Бука. Одеты они богато, ярко, и на лицах застыло величие и высокомерие.

Джанибек давно отвык советоваться со своими приближенными, поэтому и на сей раз он собрал их для того, чтобы сказать, что настало время приступить к выполнению условий договора, заключенного с венецианскими и генуэзскими купцами из Крыма. В год свиньи (1347) Золотая Орда пообещала им не пропускать идущие из Китая и Руси караваны через Мангышлак в земли Ирана.

Не прекращались смуты в Иране, и из-за страха быть ограбленными, а то и убитыми купцы все чаще поворачивали свои караваны в сторону Азак-Тана или Крыма. Все это устраивало генуэзцев, и теперь они уговорили золотоордынского хана сделать этот путь главным для всех. Отныне шелк и чай, соболь и лисьи меха, мед и воск грузились в Азак-Тана и Судаке на корабли, которые через проливы, минуя османских тюрок, отправлялись в страны Средиземноморья. Немалую прибыль получали от этого генуэзские купцы, не оставалась в убытке и Золотая Орда.

С почтением выслушали собравшиеся Джанибека и едва начали говорить слова восхищения и одобрения его мудростью, как в зал проскользнул слуга и, преклонив колено, нагнув голову, негромко сказал хану:

– Тахсир, в Орду приехал великий жирау Асанкайгы…

Собравшиеся зашевелились, начали переглядываться. Во всей Дешт-и-Кипчак не нашлось бы человека, который не знал бы Асанкайгы – Асана Печального. Прославленный сказитель, он был совестью степняков и жил всегда их радостями и горестями, мечтами и желаниями. Сказания, сложенные им, и крылатые слова его передавались из уст в уста, и, услышав их, джигиты насмерть загоняли самых быстрых скакунов, торопясь донести до других мудрые мысли великого жирау.

Пожалуй, из всех, кто присутствовал в этот раз на совете, один Тюре-бий был не рад приезду Асанкайгы. Великий старец умел видеть людей насквозь, легко угадывал их мысли и желания, и суеверный страх охватил бия. А что, если жирау разгадает его замыслы и расскажет о них хану?

– Где он сейчас? – спросил Джанибек.

– Он здесь, у дворца. Только что сошел со своего верблюда Желмая.

Лицо хана расплылось в улыбке.

– Жив мудрец… Проводите его в покои для гостей. Я сейчас приду… Властным жестом руки Джанибек дал понять, что совет закончен и все свободны.

Давно не видел он великого жирау. С той самой поры, когда начал заново отстраивать Сарай-Берке. Асанкайгы сказал тогда:

– Зачем ты строишь свой город рядом с орусутскими княжествами? Горе ждет тебя…

Хан в ответ на его слова рассмеялся:

– Что могут сделать орусуты, платящие Орде дань?

Жирау покачал головой:

– Не мне, странствующему сказителю, поучать ханов, но ты сидишь на золотом троне и должен видеть дальше. Ты стал самонадеян и горд. А рядом с этими птицами вьет всегда гнездо птица несчастья…

Джанибек тогда не прислушался к словам жирау, и тот уехал обиженный. При всем уважении к сказителю хан не мог представить себе такого, что орусуты когда-нибудь смогут собрать силу, способную угрожать могуществу Орды.

И сейчас, готовясь встретиться с Асанкайгы, он вспомнил песню-обращение, которую тот спел на тое, прежде чем уехать в глубь степей Дешт-и-Кипчак:

Эй, хан, если не скажу тебе я,

То откуда узнаешь ты…

Ты не хочешь принять мой совет.

Раскрасневшись, пьешь кумыс

И потеешь, разгорячившись телом.

Будь спокоен и послушай.

Меж китайцами и орусутами

Беззаботно строишь ты свой город.

Разве этого ты не видишь?

Послушайся моего совета –

Выбери землю другую.

На своем быстроногом Желмае

Найду ее я тебе.

И пусть откочует туда народ.

Если же словам моим не внемлешь

И не поступишь так,

Орусуты захватят город твой.

Горько заплачут жены и дети.

И это будет не сон, а правда.

Я вижу, хан, не веришь ты мне…

Помни, всякое случается в жизни.

Были времена, когда щука выходила из воды,

Чтобы построить свое гнездо на сосне.

Так говорят старые люди…

Послушай меня и поверь,

Если же уши твои закрыты для моих слов –

Я позабуду дорогу к тебе…

Из уважения к великому жирау Джанибек не стал спорить с ним. Даже мудрая старость может ошибиться, и именно пожилым людям чаще всего снятся плохие и страшные сны.

Тогда он сказал с плохо скрытым лукавством:

– Пусть будет по-твоему, Асанкайгы. Если ты найдешь реку прекрасней Итиля и землю лучше Сакистана[8], я прикажу народу пойти туда, куда ты укажешь.

И вот теперь великий жирау вернулся. На этот раз он приехал не один – его сопровождал известный в степи острослов Жиренше шешен. Ему за пятьдесят, но по сравнению с белым как лунь Асанкайгы он выглядел молодым ястребом.

С великим почтением встретил Джанибек уважаемых в степи людей. Он первым поклонился им и спросил о здоровье. И уже после, когда был съеден бесбармак, приготовленный из мяса молодой кобылицы, специально зарезанной для почтенных гостей, и младшая жена хана Тайдолла-ханум разлила в серебряные кисе ароматный кумыс, Джанибек сказал:

– Аксакал, вы вернулись в Сарай-Берке. Значит, то, ради чего отправлялись вы в далекое странствие, достигнуто? Вы нашли землю, в которой бы я смог построить новый город? Значит, есть на свете реки прекраснее Итиля и земли привольнее, чем Сакистан?

Великий жирау опустил глаза, лицо его было задумчивым и печальным.

– Не спеши, о хан, с расспросами. Я сам расскажу, что я видел и где побывал. – Асанкайгы помолчал. Бледные старческие губы его шевелились. Казалось, он что-то шептал или произносил молитву. – Прямо из твоего прекрасного города я отправился навстречу солнцу. И через много дней пути увидел реку, похожую на широкую ленту из голубого шелка. Имя этой реки Иртыш. Люди, которые живут по ее берегам, никогда не слышали слова «голод», потому что земля там родит высокие, сочные травы и скот плодится так же быстро, как в мокрое лето размножаются комары. Прекрасна эта земля, но недалеко от нее живут китайцы, а это наши враги с той поры, когда твой великий предок Чингиз-хан поднял над миром свое девятихвостое знамя.

Жирау отпил глоток кумыса и продолжал:

– И тогда я повернул своего коня в сторону, где в ночной небосвод вбит Железный кол[9], вокруг которого беспрестанно ходят семь светлых кобылиц. И там я увидел прекрасную реку Есир[10]. Там за шесть дней можно откормить отощавшего коня, а травы такие высокие, что овцы кажутся букашками, ползающими по шкуре медведя. Но и здесь нельзя строить город, потому что вокруг него нет ни гор, ни лесов и земля открыта любому врагу. Поворачивая коня в полуденную сторону, в последний раз посмотрев на Есир – Пьянящую реку, я назвал ее Есиль – река Сожаления. Такой показалась она мне.

Хан и все, кто присутствовал на тое, с интересом слушали Асанкайгы. Каждый из них бывал в тех краях, о которых рассказывал жирау: и на голубом Иртыше, и на берегах Есира, но старик говорил о знакомых местах так, словно пел песню или рассказывал сказку.

– В полуденной стороне твоих владений я увидел еще одну реку – Сейхун-дарью… Стремителен и страшен ее бег, а желтые волны похожи на табуны бешено мчащихся коней. И увидел я, что жить здесь можно, если на летовку уходить в Черные горы… Но строить здесь город нельзя.

– Почему? – спросил Джанибек. – Откуда здесь могут появиться грозные враги?

Жирау покачал белой головой.

– Туда всегда приходили враги. Это словно заколдованная земля. Предания говорят, что в далекие времена там были могущественные гунны. Не миновал Сейхун-дарьи великий завоеватель Искандер Двурогий… – Асанкайгы помолчал.-Да и твой предок Чингиз-хан именно оттуда двинул свои тумены в Дешт-и-Кипчак.

Собравшиеся согласно закивали.

– Выходит, что ни на востоке, ни на севере, ни на юге нет такой земли, где бы я мог построить новый город и сделать его славным городом Золотой Орды? – улыбнулся хан. – Придется остаться в Сарай-Берке…

– Если есть на свете такая прекрасная земля, которую омывают воды великого Итиля и светлого Яика, зачем хану искать что-то лучше? – хмурясь, сказал Тюре-бий.

Жирау пристально посмотрел на него.

– Не спеши… Я задам тебе загадку, и, если ты сумеешь ее отгадать, я поверю, что ты мудр, и стану слушать твои слова.

Бий презрительно усмехнулся. Но Асанкайгы словно не заметил этого. Он тяжело поднялся на ноги и вышел на середину комнаты, застланную огромным ярким ковром. Оглянувшись вокруг, жирау поставил на ковер у своих ног серебряную кисе, из которой пил кумыс, а затем неторопливо вернулся на место. Все с нетерпением ждали, что же будет дальше.

– Смотри, бий. Ворсистый ковер – это владения Золотой Орды, а серебряная кисе – Сарай-Берке, из которого мудрый Джанибек-хан правит подвластным народом. Так вот, сможешь ли ты сделать так, чтобы, не наступив на ковер, достать кисе? Думай, бий. И если ты скажешь мне, как это сделать, я стану тебя слушать.

Собравшиеся выжидательно смотрели на Тюре-бия. В глазах одних была тревога за своего покровителя, в других – можно было увидеть злорадство.

Низкий лоб покрылся испариной, маленькие глаза беспокойно забегали. Молчание затягивалось. Выждав еще немного, жирау вздохнул и сказал:

– Нет, тебе никогда не отгадать этой загадки… – Он обвел всех взглядом. – Может быть, кто-нибудь из вас сможет это сделать?

Молчание было ему ответом. Бии и эмиры прятали глаза.

– Я жду, – сказал Асанкайгы и посмотрел на хана.

Джанибек вдруг решительно поднялся со своего места.

– Я достану кисе…

Хан быстро подошел к стене и, завернув край ковра, начал его скатывать. Вскоре серебряное кисе оказалось в его руках, и, подойдя к великому жирау, он протянул его ему.

Лицо Асанкайгы утратило суровость.

– Теперь ты понял, почему я советовал тебе не строить свой главный город на краю государства?

– Да.

Джанибек сел на свое место, а жирау повернулся в сторону Тюре-бия. Тот был мрачный и злой, и красные пятна горели на его щеках. Никогда еще бию не приходилось переживать такого позора.

– Город, из которого хан правит своим народом, не должен находиться на краю подвластной ему земли, какой бы прекрасной она ни была, потому что рано или поздно найдется такой враг, который, дождавшись удобного момента, может неожиданно напасть, и кто, кроме аллаха, может знать, что тогда произойдет. Оставшись без предводителя, народ погибнет. Если же центр Орды построить в середине Дешт-и-Кипчак, враг не сможет остаться незамеченным, и, прежде чем овладеть городом, ему придется покорить земли, лежащие на его пути, а хан успеет собрать войско и выступить навстречу…

– Выходит, что великий Бату-хан, – перебил Тюре старца, – не думал о будущем созданной им Золотой Орды, когда поднял свое знамя на берегу Итиля и начал строить свой город Сарай-Бату?

– Отчего же? – Жирау прощающе улыбнулся, словно выслушал не бия, а несмышленого ребенка. – Он знал. Но Бату надеялся, что пройдет совсем немного времени, и построенный им город Сарай-Бату окажется в центре нового царства. Ему не удалось свершить все задуманное, но не забывай, куда доходили монгольские тумены под предводительством его славных нойонов. Так уж случилось, что сегодня и Сарай-Бату, и Сарай-Берке стоят на самом краю огромного блюда и напоминают два зернышка, готовые в любое время упасть.-Асанкайгы замолчал, и лицо его сделалось суровым, глубже стали морщины.-Совсем рядом, упрятавшись в лесах, лежат орусутские земли. Приходит время, и из беспомощного птенца вырастает беркут. Кто знает, не захотят ли орусуты когда-нибудь сделать с нами то, что сделали в свое время мы с ними.-И, повернувшись к Джанибеку, жирау сказал уже ему: – Еще есть время, великий хан, подумай над тем, что я сказал…

– Но ты ведь сам сказал, что не нашел такого места, где город мой был бы надежно защищен от врагов.

– Я не говорил этого, великий хан. Я просто рассказал тебе о реках, которые поят земли Золотой Орды на востоке и западе, севере и юге. Я нашел то, что искал. Подними свое знамя у подножья гор Улытау, там, где когда-то была ставка твоего предка Джучи. Эти горы лежат прямо в сердце Дешт-и-Кипчак, среди степей Сарыарка, похожих на благодатную сказочную землю Жеруюк. Там есть горы, в которых ты остановишь врага, есть реки и озера, из которых напоишь свои несметные стада скота.

Джанибек задумался. Как объяснишь старому Жирау, что нельзя золотоордынскому хану, подобно степному волку, забиваться в глушь и искать тихой жизни? Не только на берегу могучего Итиля стоит его столица – Сарай-Берке, есть еще вторая река, от берегов которой уйти невозможно, – Великий Шелковый путь. Что станет с Золотой Ордой, если ее хан перенесет свою ставку в далекую Сарыарку? Да, здесь, рядом, враг, но благодаря Шелковому пути, по которому везут не только дорогие товары, но и новости, Джанибек знает, что делается в Китае и Крыму, что замышляет Иран, куда направили своих коней османские тюрки.

Жирау пугает орусутами. Но сейчас они рядом, и можно в любое время укротить их огнем и мечом. А если уйти отсюда, они сразу же почувствуют, как ослабнет ханская рука, держащая поводья. Пущенная издалека стрела теряет силу, а часто и вообще летит мимо цели.

Нет. Если послушаться совета Асанкайгы, то орусутские князья действительно могут объединиться. Иран, перестав бояться, захватит земли Северного Кавказа, а османские тюрки отберут Крым. Конь, выходя пастись в степь, не опасается змеи, потому что у него сильные и крепкие, словно из кремня, копыта. Золотая Орда – могучая и сильная, так стоит ли ей кого-то бояться? Ее тумены растопчут всякого, кто посмеет встать на пути.

Да разве можно спрятаться от жизни? Приходит пора, и умирают одни государства, а на развалинах поднимаются новые. Сильные становятся слабыми, слабые – сильными. Наивен старый жирау. Кто может задержать время и кто осмелится противиться воле аллаха? Время не конь, на которого можно накинуть узду, аллах – не человек, которого можно уговорить или затоптать туменами. Все будет так, как будет.

Молчание затягивалось, и надо было ответить Асанкайгы. И тогда Джанибек сказал:

– Спасибо за добрый совет, ата. Он коснулся моего сердца, и я обязательно подумаю о том, что вы сказали…

Видно было, что старого жирау обидел уклончивый ответ хана, лицо его помрачнело. Он любил Джанибека и хотел ему добра.

Постоянно кочуя по просторам Дешт-и-Кипчак, Асанкайгы бывал в самых дальних уголках Золотой Орды, и ему доводилось видеть и слышать многое из того, чего не знал хан. Невеселые мысли посещали жирау, а тревога вселилась в душу. Все чаще мелькало в разговорах людей имя Тюре-бия, а слово его приравнивалось к ханскому. Старый жирау хорошо знал этого человека, знал его алчность и шакалью хитрость. Вот и сейчас тот сидит, важный и надменный, рядом с тюбе-бием Мангили, хотя делать ему этого не положено. Мангили – глубокий старик. Едва ли он может смотреть по-прежнему зорко вокруг и предостерегать Джанибека от коварства и несчастий. Не потому ли делами вершит Тюре?

Асанкайгы глубоко вздохнул, прикрыл устало тяжелыми веками глаза и вдруг негромко заговорил: – Если бить по камню, станет он песком, Из года в год труднее и злее время. Коль хан не видит, где добро, где зло, Людьми коварными окружит он свой трон.

Мангили-бий пожевал дряблыми старческими губами, и лицо его, иссеченное глубокими коричневыми морщинами, осталось бесстрастным, словно он не услышал слова жирау. Зато Тюре беспокойно заерзал на своем месте.

– Асан-ата, – вкрадчиво, стараясь казаться добродушным, сказал он. – Нам непонятно то, что вы сказали. Разве умный хан позволит приблизиться к себе людям коварным? Белый лебедь не дружит с вороньем, черного ворона нельзя представить рядом с лебедем…

Джанибек пристально смотрел на жирау. Лицо его улыбалось, но глаза оставались холодными и настороженными. Если Асанкайгы говорит такие слова, значит, он что-то знает.

Жирау встретился взглядом с ханом, и в глазах его мелькнула дерзость. Голос его окреп, сделался хриплым, как клекот старого орла.

– Ворон не птица,

Родня с мышами он.

Лебедь же без страха.

Плывет по гребням волн,

А врагов так много,

Все ему грозят.

Перебить бы воронов,

Придавить мышат.

Ножи точат слуги –

Скоро быть беде,

Про то не знает лебедь,

Качаясь на волне.

Джанибек увидел, как побледнел Тюре-бий, как ненависть вспыхнула в его взгляде и тут же погасла, уступив место учтивой натянутой улыбке.

Хан досадливо поморщился. Ему не хотелось думать о плохом. Золотая Орда сильна, он сам чувствует себя уверенно, крепко сидит на троне. Кто и что может сделать ему плохого? В нынешний приезд великий жирау не нравился ему. Слишком он много хочет такого, чтобы хан сделал по его советам. Это раздражало. Асанкайгы нынче каркает как ворон. А может, в этом виновата старость?

Джанибек решил повернуть разговор в другое русло.

– Асан-ата, я часто думаю о смысле жизни… Пусть ваш светлый разум поможет мне… В свое время мой великий предок Чингиз-хан покорил полмира. Но ведь если придет другой и сделает то же самое, то слава Чингиз-хана померкнет, подобно луне при ярком солнце, а имя его сотрется из памяти потомков… Если смертна даже слава, то что говорить о богатстве? Есть ли смысл собирать его, коли оно подобно грязи на руках, – стоит их вымыть, и все уйдет без следа. Что же тогда вечно в мире?

Асанкайгы оглядел собравшихся:

– Что ответите хану вы, верные слуги своего повелителя?

Мангили-бий, молчавший во время всего разговора, встрепенулся и повернулся к жирау:

– На свете, коль хочешь знать,

Не умирают воды вешние,

Горы многоступенчатые.

На небе – луна и солнце,

Земля, что всему основа…

Тюре-бий, радуясь, что неприятный для него разговор затух, как костер, в который никто не захотел подбрасывать кизяка, похвалил:

– Как верно сказал наш тюбе-бий…

Все согласно закивали, одобрительно загудели.

Асанкайгы улыбнулся:

– Что скажешь ты, Жиренше, человек, чье слово остро, как хорошо наточенный нож?

– Красиво сказал Мангили-бий, но я бы сказал по-другому:

– Коль льдом покроется вода –

Она погибла.

Закроют горы темные тучи –

Погибли горы.

Луна и солнце гибнут,

Уйдя за край земли.

Даже земля умирает,

Укрывшись белым снегом.

Все умирает в жизни.

Остается только имя человека,

Сотворившего добро.

И, словно продолжая мысль Жиренше, распрямив сутулую от старости спину, заговорил Асанкайгы:

– Хан, если у биев твоих

Ум будет глубоким, как море,

А взгляд острым, как у парящего орла,

И они сумеют дать тебе добрый совет,

А народ твой забудет о нужде,

То стоять Золотой Орде вечно

И имя ее будет бессмертным

Во веки веков…

Поздно ночью отпустил Джанибек гостей из своего дворца.

Прошли годы с той поры, когда покинул этот мир Узбек-хан, и ему, Джанибеку, удалось сохранить в неприкосновенности и славу, и богатство, и мощь Золотой Орды. Но где-то подспудно хан чувствовал, что надвигается на Орду невидимая постороннему глазу опасность. Все меньше настоящих, чистокровных монголов оставалось в его окружении, все меньше придерживались люди законов, оставленных великим Чингиз-ханом. К трону незаметно подползала, окружала его знать из местных, когда-то покоренных родов. Теперь при дворе можно было встретить кипчаков и алшинцев, кереев и найманов. Не было больше улуса Джучи, где единственными правителями и хозяевами жизни были монголы-чингизиды. За местной знатью стояла большая сила – племена и народы, населяющие Дешт-и-Кипчак. Оттого она все чаще стала вмешиваться в дела хана, безболезненно подавать советы.

Да, Мангили стар, он давно не справляется со своими обязанностями, но до последнего времени хан не спешил заменить его, потому что знал: совет эмиров поддерживает Тюре и наверняка потребует, чтобы тюбе-бием был назначен именно он, и никто другой. Джанибек чувствовал, как незаметно внушают ему эту мысль и старшая жена Токай-Токты-хатун, и сын Бердибек.

«Коль хан не видит, где добро, где зло, людьми коварными окружит он свой трон…» Это про Тюре сказал сегодня Асанкайгы. Давно плетет свою паутину бий вокруг Бердибека и друзьями его сделал батыров и баев из своего племени. Для чего это нужно Тюре? Конечно, он думает о будущем. Сам Джанибек не вечен, и если с ним что-нибудь случится, то, скорее всего, именно Бердибек сядет на золотоордынский трон. Все это так, но не хотелось думать о собственной смерти.

Хану вспомнилось далекое, почти забытое. Три года назад местом летовки он выбрал среднее течение Итиля. Рядом кочевал и Тюре-бий. Пока люди хана ставили юрты, Джанибек вместе со свитой отправился на ближайшее озеро, чтобы поохотиться со своим любимым соколом на гусей. Поездка затянулась, и он вернулся в ставку глубокой ночью. Подъезжая к аулу, в небольшой низине он наткнулся на двух стреноженных коней и юношу, охраняющего их. Без труда узнал хан быстроногого скакуна Тюре. Он спросил у джигита:

– Где бий?

Тот, вздрагивая от страха, ответил:

– Я не знаю, великий хан. Он ушел пешком в сторону вашего аула…

Остановившись в юрте младшей жены Тайдоллы, Джанибек велел джигитам обыскать весь аул, но найти Тюре. Но поиски ничего не дали. Бий словно провалился сквозь землю. Только после узнал хан, что джигиты, обойдя весь аул, не решились заглянуть в юрту его старшей жены. Именно там и был Тюре.

Джанибек не придал значения этому событию: трудно было поверить, что бий воспылал любовью к немолодой уже женщине, но что-то же нужно было там Тюре.

Потом произошел другой случай. Токай-Токты-хатун, побывав в ауле бия на праздничном тое, устроенном по случаю рождения у него сына, привезла оттуда подарок – слиток золота величиной с гусиное яйцо и самородок серебра, похожий на детский кулачок. Все это вспомнилось сегодня Джанибеку, все соединилось вместе. Долго же уговаривал, перетягивал на свою сторону Тюре-бий старшую жену хана и его сына.

Значит, прав Асанкайгы. Тюре-бия следует опасаться, и не надо торопиться с его назначением на новую должность. Нельзя допускать, чтобы у могучего тела Золотой Орды появилось несколько голов; нельзя, потому что иначе случится то, что случилось после Чингиз-хана, когда дети и внуки его растащили, разодрали на куски, словно шкуру барана, Великое Монгольское ханство. Стоит проявить слабость, и местная знать, возглавляемая такими людьми, как Тюре, захочет уйти из-под руки хана. Спокойствие и мир царят сейчас в Золотой Орде, но чем продолжительнее они, тем пристальнее следует смотреть вокруг, тем неожиданнее может быть беда.

Неспокойно вокруг Орды. На остров среди бушующего моря похожа она. Истекает кровью от междоусобиц Иран, османские тюрки легко расправляются со своими соседями, в Мавераннахре правят уже не чингизиды, а эмиры, выходцы из местных родов мангитов, барласов, канглы. Нельзя допустить, чтобы Золотая Орда превратилась в сгнившую шкуру, от которой всякий, у кого есть хотя бы немного силы, мог оторвать кусок.

* * *

Хан воздел руки к небу:

– О аллах, будь справедлив и милосерден! В твоей воле продлить дни Золотой Орды…

Асанкайгы, сощурившись, внимательно рассматривал мазар. Высокий голубой купол блестел под лучами утреннего солнца, и дивные узоры на белых стенах казались чудесными и таинственными письменами.

Джанибек пристально, с любопытством всматривался в лицо жирау. Он нарочно привел его сюда, на закатную сторону Сарай-Берке, чтобы показать мазар. Пусть разнесет Асанкайгы по степи весть о том, что он, Джанибек, выстроил для себя удивительную усыпальницу, равной по красоте которой не знает Дешт-и-Кипчак. Хан и в жизни, и в смерти должен быть велик.

– Асан-ата, вам нравится мазар? – не выдержав, спросил Джанибек.

Старик не ответил и, сутулясь, шаркая ногами, обутыми в мягкие сапоги, пошел к мазару. Он медленно спустился по каменным ступеням в подземелье. За ним шли Джанибек и сопровождавшие его эмиры. Воины несли горящие факелы.

Подземелье оказалось просторным и высоким, как ханская юрта. На его стенах, отделанных красным камнем, играли отблески огня, метались темные, тревожные тени.

– Для кого построен этот мазар? – тихо спросил жирау.

– Нет на земле человека, вечно живущего, – сказал Джанибек. Голос его звучал глухо. – Я построил его для себя.

– Напрасно ты это сделал, – печально сказал Асанкайгы. – Сшитая одежда требует, чтобы ее носили, расцветшая девушка хочет любви, построенный мазар…

Хан вздрогнул. Великий жирау как будто угадал его беспокойство, которое порой охватывало Джанибека после того, как был построен мазар, – хану иногда начинало казаться, что усыпальница зовет его.

Джанибек знал, что, по мусульманскому обычаю, нельзя готовить для живущего заранее могилу.

– Я хотел еще при жизни видеть, где придется лежать моему телу, – устало сказал хан. Он уже пожалел, что привел сюда Асанкайгы.

– Напрасно. Суета сует. Или ты подумал, что после твоей смерти потомки не смогут насыпать над могилой груду камней?

– Потомки… – с горечью возразил Джанибек. – Всегда ли они знают, где покоятся кости их предков? Им не остается времени, чтобы запомнить это. Они начинают делить власть и богатство. Знаете ли вы сами, где находится могила вашего отца Сабита?

– Я не ханский потомок. Я знаю. Его прах лежит в Кызылкумах, а могилу занесли пески. Что ж, на то воля аллаха. Человек не умеет останавливать вечно текущие барханы.

Джанибек словно не слышал слов жирау.

– Где могила Бату, Сартака, Берке, Кутлук Темира? Потомки не поставили над местом их погребения даже глиняного мазара. Волны Итиля давно размыли их могилы, а кости унесли в Хазарское море.

– Мудрые люди выбирают для своих умерших сухое место, – возразил Асанкайгы. – Мазар Джучи-хана до сих пор стоит в Карахенгире… – Он помолчал. – Мы, кочевники, не всегда ставим над могилами предков памятники и хороним их там, где застанет их смерть, но мы умеем хранить имена тех, кто при жизни творил добро. Не в могилах, а в сердцах, сказаниях и песнях…

Жирау повернулся и пошел из подземелья.

Яркий свет солнечного дня ослепил людей. Из-за Итиля набежал ветерок, теплый и мягкий, как ладошка ребенка. После мрачного подземелья жизнь показалась особенно прекрасной.

Движением руки хан остановил сопровождающих его эмиров и нукеров и прошел немного вперед с великим жирау. Ему хотелось побыть вдвоем с Асанкайгы, чтобы чужие уши не слышали то, о чем будет говорить.

Жирау вдруг резко повернулся к Джанибеку. Глаза его смотрели в упор, жестко, без страха перед повелителем Золотой Орды.

– Мне кажется, ты хочешь спросить, сохранит ли народ в своей памяти твое имя? Я отвечу тебе. Ты не был таким кровожадным, как другие ханы, и старался, чтобы в Дешт-и-Кипчак всегда был мир. Народ прозвал тебя в свое время азь – мудрым ханом. Но все это было давно…

– Разве я сейчас поступаю иначе? – хмурясь, перебил Джанибек.

Асанкайгы не отвел своего взгляда:

– Да.

– Что же я совершил такого, что достойно осуждения? Я – прежний Джанибек.

– Нет. Прежний стремился быть справедливым…

Великий жирау говорил дерзко, но недаром народ дал ему имя великий. Он своей честностью заслужил право не бояться говорить то, что думал. И еще никто в Дешт-и-Кипчак не посмел поднять на него руку или оскорбить.

– Разве я сейчас несправедлив?

– Сейчас – не всегда.

– Тогда скажи мне, Асанкайгы, в чем я ошибся.

– Я не всевышний, чтобы вести счет твоим ошибкам, но об одной, быть может самой главной, я скажу. Почему эмиром нижнего улуса ты поставил Кошкарбая?

– Но прежний, Абыз, не смог управлять улусом.

Жирау покачал головой.

– Ты уверен в том, чего твердо не знаешь… Абаз был хорошим эмиром. Но у него есть враг, которого ты садишь у подножья своего трона…

– Кто он?

– Имя его Тюре-бий. У них давние счеты. Ты выслушал одного – человека-лису и сделал так, как хотел он. А ведь ты, хан, сам воспитывал Абыза и учил его быть честным и преданным. И если сегодня глаза его от обиды не хотят смотреть в твое лицо, значит, виноват ты…

Джанибек что-то хотел возразить, но Асанкайгы не дал ему этого сделать. Повысив голос, он продолжал:

– Есть во всем случившемся и еще один твой просчет. Вместо Абыза, которого уважал народ, ты поставил своего родственника Кошкарбая. Он не превзошел предшественника ни умом, ни другими достоинствами, а потому в твоем проступке все усмотрели несправедливость. Одно худое дело стирает в памяти людей тысячу добрых поступков. Хан не имеет права совершать ошибки. Конечно, Абыз не умрет от того, что он больше не эмир, его уважает народ, у него есть богатство.

Джанибека охватило раздражение:

– Разве я не имею права как хан отдать в управление любой свой улус тому, кому захочу? Тем более что Кошкарбай мой родственник…

– Именно потому, что он твой родственник, и не надо было этого делать. Он родственник, да еще и глуп… Кто же посчитает такое назначение правильным и справедливым?

Они замолчали. Говорить было не о чем.

* * *

Пять раз теплые ветры с низовья Итиля растапливали снежное одеяло, которым укрывала Дешт-и-Кипчак белая зима, пять раз вырастали в степи высокие травы, чтобы несчитанные ханские стада могли дать потомство и нагулять ко времени увядания желтый мягкий жир. По-прежнему далеко от границ Золотой Орды были османские тюрки, дрались между собой эмиры в Иране, спокойно было в орусутских княжествах.

В год обезьяны (1356) в аул единственного сына Джанибек-хана – Бердибека на большой той съехались чингизиды, живущие на землях Золотой Орды, и степная знать.

Бердибек выдавал замуж свою младшую дочь Иннар-Сюбе-бегим за тринадцатилетнего Мамая, сына известного ногайского бия Хасана.

На свадебный той с дорогими подарками прибыли гости из Крыма, Азака, Булгара. Но самой большой радостью для Джанибека было то, что приехала его родная Кунжак – вдова московского князя Юрия Даниловича.

Двадцать лет минуло с той поры, когда последний раз ставила она к ханской коновязи своего иноходца. Кунжак было за шестьдесят, и хотя выглядела она еще хорошо, была крепкой и подвижной, но кто знает, праздник ли привел ее на родную землю или желание проститься в предчувствии близкой смерти?

Необычной была дорога Кунжак в орусутские земли. В год улитки, когда Золотой Ордой правил хан Токтай, за право сесть на княжение во Владимире схлестнулись два самых сильных князя: тверской – Михаил Ярославич и московский – Юрий Данилович. Каждый из них искал поддержки, а куда было за ней ехать, как не в Орду? Так встретились они однажды в Сарай-Берке.

Более ловким оказался Михаил Ярославич. Его речам внял хан, и Юрию Даниловичу пришлось смириться. Здесь, в Орде, и повстречал он юную Кунжак – сестру Узбека. Было ей в то время пятнадцать лет.

Сорокалетний князь, полюбив девушку и стремясь укрепить связь с Ордой, набрался смелости и обратился к Узбеку с просьбой отдать ему Кунжак ему в жены. Узбек, пристально следивший за событиями в орусутских землях, зная со слов верных людей, что среди княжеств Московское становится все более влиятельным, согласился на просьбу Юрия Даниловича.

Минуло пятнадцать лет. И снова начались раздоры между князьями. Московский князь сумел доказать, что Михаил Ярославич не до конца честен с Ордой, и Узбек, будучи уже ханом, принял сторону родственника. Михаил Ярославич был зарублен за измену, и ярлык на Владимирское княжество получил Юрий Данилович.

Только не успел московский князь воспользоваться своей победой. На обратном пути из Орды его убил сын Михаила Ярославича. Московским князем, после смерти Юрия Даниловича, стал его брат, прозванный впоследствии Калитой. Кунжак, овдовев, не захотела вернуться в Орду. Вместе с двумя сыновьями она осталась в Москве, лишь изредка приезжая погостить к родственникам на берега Итиля.

Иван Калита хорошо относился к сестре Узбек-хана. При нем Московское княжество окрепло, расширило границы, с помощью золотоордынского воинства он заставил подчиниться себе непокорных и строптивых князей.

Нелегким оказался путь, избранный Иваном Калитой. Своевольные бояре и мелкие князья не желали находиться под его рукой, но он был тверд и безжалостен. До самой смерти не смог Иван Калита сломить упрямство своих врагов. И когда княжить на Москве стал его сын Семен, бояре под предводительством Алексея Хвоста подняли бунт. Подобно отцу своему, Семен жестоко расправлялся с непокорными. Уцелевшие враги бежали в чужие земли. Князь Семен повелел собрать на могиле отца приближенных к нему людей и родственников и взял с них клятву в верности и единомыслии. За дела свои он получил прозвище Гордый.

Князь слыл Гордым, но с Ордой ладить умел, не забывал наезжать в Сарай-Берке с богатыми дарами, и, когда Литва, обеспокоенная усилением Московского княжества, попыталась натравить Джанибека на Семена, тот сумел убедить хана, что главными его врагами могут стать именно литовцы, а не орусуты.

В год змеи (1353) Семен неожиданно умер от чумы, и его место занял младший брат Иван. Новый князь не спешил выразить покорность Орде. Это обеспокоило Джанибека. Приезд Кунжак был кстати. От нее надеялся хан узнать, что задумал Иван и чего можно ожидать в дальнейшем. Но Кунжак успокоила Джанибека, сказав, что князь Иван ничего худого не замышляет против Орды.

С тревогой смотрел теперь хан в сторону османских тюрок, что все чаще останавливали купеческие суда в черноморских проливах, и невдомек ему было, что главная опасность рядом. В Мавераннахре набирали силу эмиры из местных тюркских родов, и семнадцатилетний Хромой Тимур уже пробовал крепость своей сабли в разбоях и барымте…

И к северо-востоку от Золотой Орды было неспокойно. Потомки хана Орду – основателя Синей Орды – ждали удобного момента, чтобы выказать неповиновение Джанибеку. Особенно усердствовал в этом эмир Урус.

Никому не дано заглянуть вперед, человеческий взор бессилен увидеть день завтрашний. Празднуя свадьбу своей внучки с сыном бия Хасана – Мамаем, даже подумать не мог хан, что именно этот худощавый, горбоносый, косоглазый юноша через десять лет нанесет сокрушительный удар Золотой Орде, разломив ее пополам, словно хлебную лепешку. Откуда было знать Джанибеку, что сопровождающие Мамая джигиты со временем станут его верными сподвижниками и помогут ему в исполнении коварного замысла.

Хан, сидя на тое, равнодушно смотрел на широкоплечего, с только что пробившимися усами Хазвина, на стремительного, сурового на вид Кара Бакауыла, начинающего жирау – юношу Азу. Все они были молоды, и каждый жаждал славы, богатства, а для этого готов был на любой отчаянный поступок. Во главе каравана из девяноста верблюдов, нагруженных дорогими подарками, на свадьбу прибыл отец Мамая – бий Хасан.

Уважительно встретил бия и Бердибек, и сам хан. Если остальные народы, населяющие Золотую Орду, были кто головой, кто хвостом ее, то кипчаки и ногайцы представляли два могучих крыла, и, случись беда, сломайся одно из них, не парить тогда больше Орде, не быть сильной: любой хищник, бегающий или ползающий, сделает ее своей легкой добычей.

Семь дней длился той – пылали огни под казанами, полными свежей, жирной баранины, рекой лился белопенный, пьянящий кумыс. Не было конца песням. Два будущих великих жирау Азу и Махмуд славили Дешт-и-Кипчак и отважных золотоордынских воинов.

Все было так, как принято в великой степи: и скачки, и борьба между самыми сильными воинами. А когда наступил срок, ушел в сторону Азака караван юного Мамая. И, согласно обычаю, было в нем девяносто верблюдов, и все они были навьючены бесчисленными подарками, которыми одарил зятя ханский сын Бердибек. Юная жена Мамая сидела в седле, украшенном золотыми пластинами, и белый иноходец, легко ступая, нес ее по безбрежной степи.

Через несколько дней двинулась в орусутские земли со своим караваном и Кунжак. Щедро одарил ее Джанибек, но самым большим подарком было то, что хан разрешил ей взять с собой двух своих малолетних сыновей, рожденных его наложницей.

* * *

В мечети было сумрачно и прохладно. Стоявший на возвышении шейх Мухиддин Бердай ровным, красивым голосом читал молитву – хутбу в честь хана.

Джанибек слушал шейха, казалось бы, внимательно, но, странное дело, часть слов проходила мимо его сознания. Может быть, он уже привык к молитвам, которые произносили в его честь, а быть может, мешало другое. Высокий, голубоглазый, с черной бородой и серебристыми нитями седины в ней, в шелковом зеленом чапане, в голубой чалме, шейх был красив. Хан смотрел на него и думал о судьбе Мухиддина Бердая. Воистину один аллах властен над государствами и людьми.

После смерти ильхана Абусеита, последнего из потомков Кулагу, вся северная половина Ирана оказалась под властью эмира Чопана. Ныне там правил его внук Мелик Ашраф. Народ привык к жестокости эмиров, но нынешний легко и не задумываясь расправлялся не только с людьми простыми. Стоило появиться у него подозрению в измене – и на землю катились головы знати, а нередко и мусульманского духовенства. Веря в аллаха, но больше надеясь на себя, побежали из Ирана улемы и шейхи. Известный ходжа-шейх Ганджи бежал в Сирию, ходжа Садреддин Ардабили укрылся в Гиляне, а один из столпов ислама в Иране – Мухиддин Бердай – нашел приют в Золотой Орде у Джанибека.

Трудные времена наступили в Иране. Хан об этом знал от купцов, приезжающих в Сарай-Берке из Табриза, Сердахса, Балейкена, Берды, Нахичевани. Все они просили его пойти на Мелик Ашрафа войною и взять под свою руку хотя бы Арран и Ширван. Об этом же постоянно говорила Джанибеку его третья жена Ануширван-хатун – дочь ширванского эмира Шейхамедина. Они прожили пятнадцать лет, и, хотя ни сына, ни дочери Ануширван хану не родила, он любил бывать в ее юрте…

Раздумья Джанибека прервала вдруг наступившая тишина. Шейх кончил молитву и теперь стоял, прикрыв глаза, и руки его с длинными и тонкими пальцами перебирали четки.

– Люди, – негромко уронил шейх, – сегодня я хочу сказать вам не обычное напутствие, какое полагается говорить после молитвы. Я хочу выразить боль и отчаяние. Пусть услышит и повелитель Золотой Орды, славный Джанибек-хан… – Теперь глаза Мухиддина Бердая были широко открыты и быстро перебегали по лицам собравшихся в мечети. – Наши братья по вере со слезами и молитвами обращаются к тебе, пресветлый хан! Спаси их! Спаси их от неправедного меча Мелик Ашрафа.

В мечети стало тихо, так тихо, словно все ушли отсюда.

– Говори, я слушаю тебя, шейх.

Мухиддин Бердай воздел к небу руки:

– О великий хан, прислушайся и услышь, как кричит ребенок, мать которого Мелик Ашраф продал в рабство, прислушайся – и ты услышишь, как рыдает девушка, любимого которой эмир велел засечь плетьми до смерти. Над Ширваном, с которым ты породнился, навис мрак. Дьявол тьмы Мелик Ашраф утопил в крови Арран. Над всем Ираном стоят черные тучи насилия, и солнце, именуемое справедливостью, исчезло за ними. Опустели некогда благодатные земли – засохли сады и заросли поля сорными травами, потому что те, кто давал им воду и ухаживал за посевами, спасая свою жизнь, убежали прочь, сами не ведая куда. Не может душа мусульманина смотреть на все это без содрогания! Девушки, красоте которых ты поражался, когда ездил туда за своей любимой женой Ануширван-хатун, стали от насилия похожи на столетних старух – лица их иссекли морщины, глаза потухли, а души налиты горем.

Кто-то из присутствующих тихо заплакал. На глазах шейха тоже выступили слезы. Он теперь не отрывал своего взгляда от лица Джанибека.

– При виде черных туч и людей, потерявших кров, не может остаться спокойным даже каменное сердце. О мой Иран, несчастная моя земля!

Джанибек закусил губу. Умел шейх говорить красиво, умел растревожить душу.

– Твой отец, Узбек-хан, был мудрым человеком, – сказал он, обращаясь к Джанибеку. – До сих пор я помню то, что произошло в дни моей молодости. Во время одного из походов в Иран его воины заняли крепость Бердан. Хан велел привести к нему трех самых знаменитых улемов и спросил их: «Что является самым главным на свете?» И один из улемов сказал: «Самое главное – богатство. Будешь богатым – поднимешься над всеми людьми. Они исполнят любое твое желание. Захочешь золотой дворец – его построят по твоему приказанию; пошлешь на дно морское за сокровищами – люди добудут их». И другой сказал: «Самым главным на свете являются твои дети. Кому оставишь ты свое богатство, если нет у тебя сына или дочери?» И третий улем сказал: «И богатство, и наследники ничего не стоят, если нет счастья. И богатство пойдет прахом, и дети не принесут радости, если аллах не дал тебе счастья».

Я помню, что сказал мудрым улемам тогда твой отец. Он сказал: «Богат-сво – кусочек льда в твоей руке. Наследники – это всего лишь след, оставленный тобою в жизни. Счастье же похоже на девушку на выданье: смотри во все глаза, иначе ее кто-нибудь уведет. Самое главное на свете – это мы, наши дела, которые останутся после нас на земле». Узбек-хана давно нет в живых, но каждый помнит, сколько свершил он славных дел, чтобы поднять высоко честь и славу Золотой Орды. – Голос шейха вновь окреп. – Ты, Джанибек-хан, унаследовал его трон и делами своими не запятнал имени отца. Ты справедлив, но ничто не интересует и не тревожит тебя, кроме того, что происходит в Золотой Орде. А ведь есть еще Арран и Ширван, где страдают и ждут твоей помощи братья по вере. Они молят аллаха и тебя, прося избавить их от Мелик Ашрафа. Аллах на небе, а ты на земле. Вспомни слова отца: «Самое главное на свете – это мы, наши дела, которые останутся после нас…» Выступи же со своим доблестным войском и покарай исчадие тьмы Мелик Ашрафа… Поступка твоего не забудут все мусульмане…

В мечети стояла тишина. Все ждали ответного слова хана. Но Джанибек молчал. В глазах шейха мелькнула растерянность. Он так рассчитывал, что тщеславный повелитель Золотой Орды, желая показаться справедливым и верным последователем пророка, сразу же откликнется на его горячие слова.

– Я знаю, многие боятся Мелик Ашрафа, – стараясь задеть самолюбие хана, сказал Мухиддин Бердай. – Но эмир просто шакал, привыкший питаться падалью… Хан Золотой Орды – это лев, чей грозный рык приводит в трепет и страх полмира…

И снова ничего не ответил Джанибек. Теперь все взоры были обращены на него. Высокая фигура шейха, продолжавшего все еще стоять на возвышении, ссутулилась, съежилась.

Джанибек вдруг поднял голову и обвел всех пристальным, изучающим взглядом:

– Я исполню свой долг и стану карающим мечом аллаха… Мои доблестные тумены пройдут по землям Аррана и Ширвана…

Хан повернулся и быстро пошел из мечети. За ним потянулась его свита. Тюре-бий, задержавшись, шепнул Бердибеку:

– Близок твой час, Бердибек-оглан. Чем бы ни закончился этот поход… – бий многозначительно замолчал, пряча глаза от горящего взгляда Бердибека.

Наконец тот отвернулся, словно не слышал, что сказал Тюре, а губы чуть слышно прошептали:

– Пусть будет то, что будет…

* * *

Джанибек понимал, что не так-то просто будет быстро собрать войско, раскиданное по улусам огромной Золотой Орды, и потому он поручил это дело своему сыну Бердибеку. За месяц предстояло тому привести под стены Сарай-Берке тумены, готовые к дальнему и нелегкому походу.

Загудела, как растревоженный улей, Золотая Орда. Джанибек, не любивший военные походы, не знающий опьяняющей радости битв, старался не вмешиваться в приготовления.

Миновав Дербентские ворота, войско Золотой Орды черным, бушующим потоком хлынуло на просторы Ширвана. Но, прежде чем начать военные действия, Джанибек послал своего человека к Мелик Ашрафу, повелев передать тому такие слова: «Ильханство хулагу принадлежит по праву потомкам Чингиз-хана. Покинь пределы Ирана, и ты останешься жить».

Но эмир гордо ответил: «Здесь один хозяин, и им являюсь я».

В это время на земли Ширвана и Аррана пришла непогода. С просторов Хазарского моря ветер пригнал туман, и он серой мглой закрыл долины и горы. Джанибек воспользовался этим и двинул свое войско через Бишкинский перевал на Берзент, Ардабиль и Серох. Возле городов Айве и Шерабьян хан велел туменам остановиться.

Посланные вперед отряды донесли, что войско Мелик Ашрафа, под предводительством эмиров Мухаммед-Кули и Шераф-Дербана, собралось близ крепости Уджан.

Все было готово к началу битвы, но на землю хлынули потоки дождя, а крупный град в клочья стал рвать походные шатры.

Только перед рассветом ветер из горных ущелий разметал по небу тучи, и красное усталое солнце посмотрело на землю. Повсюду малые ручьи и речки превратились в ревущие потоки, и случилось так, что войску Мелик Ашрафа оказалось некуда отступать.

Золотоордынские воины бросились на стан врага. Отчаянно дрались иранцы, но на второй день, окруженные со всех сторон, начали искать пути к спасению. Спасения не было.

Узнав об этом, Мелик Ашраф, отсиживавшийся в крепости Шенб-Базаны и ожидавший исхода сражения, велел погрузить свою казну на тысячу пятьсот верблюдов и четыреста пятьдесят ослов, двинулся в сторону Сандабада. Но случилось то, что часто случается с теми, кто вдруг лишается силы. Приближенные к эмиру музалимы схватили неудачника, поделили между собой его золото, а самого вместе с семьей выдали Джанибеку.

Хан велел казнить Мелик Ашрафа. Тогда местная знать и духовенство обратились к нему, чтобы он отдал завоеванные земли Ширвана и Аррана под управление Бердибека. Эта просьба устраивала Джанибека. Что могло быть лучше, чем удаление сына из своей ставки? Пусть сидит себе на самом краю Золотой Орды, пусть правит как хочет. Вспомнился страшный сон. Уверенный, что он теперь не сбудется, хан с облегчением подумал, что правы кипчаки, когда говорят о дурном сне, что он всего лишь помет лисицы.

С огромной добычей и дочерью Мелик Ашрафа прекрасной Султанбакыт вернулся Джанибек в Сарай-Берке. На душе его было легко и свободно, и хан даже несколько раз пожалел, что велел разрушить построенный для него мазар, увидев как-то дурной сон.

* * *

Напрасно сожалел о мазаре Джанибек. Совсем не пометом лисицы оказался его сон. Если судьба закидывает свои сети, она рано или поздно поймает в них человека, которого избрала своей жертвой. Пред судьбой равны все – и хан, и простой воин.

Через шесть месяцев после возвращения из похода, простудившись на охоте, хан тяжело заболел. Какие только травы не использовали табибы и знахари, но Джанибеку становилось все хуже и хуже, и он все чаще терял сознание. Вся власть в Орде перешла в руки Тюре-бия. Уверенный, что хан больше никогда не пройдет по земле и не сядет в седло, бий отправил гонца к Бердибеку со словами: «Твое время пришло».

Как и положено правоверному мусульманину, заботясь о теле и душе своего господина, Тюре приказал на месте разрушенного по приказу хана мазара строить новый.

Никто в Орде не сомневался, что Джанибек доживает последние дни. А вскоре глубокой ночью в ворота бия постучал Бердибек, тайно приехавший из Ширвана с десятью самыми преданными воинами.

Но всевышний как будто был против замыслов ханского сына. В это утро Джанибек впервые за долгие дни болезни пришел в себя и поднял голову от подушки.

– Пусть завтра соберутся ко мне на совет эмиры, – сказал он.

О чем хотел говорить хан, никому не суждено было узнать. Слуга шепнул ему о том, что в Сарай-Берке прибыл Бердибек.

Плохое предчувствие охватило Джанибека. Хан был уверен, что сын приехал не с добрыми намерениями, иначе зачем ему было прятаться.

Джанибек велел позвать старшую жену, мать Бердибека, – Токай-Токты-хатун. Глядя на нее исподлобья, с трудом шевеля бескровными от болезни губами, он спросил:

– Где твой сын? Почему ты не сказала, что он приехал в Орду?

Оплывшая от старости, некрасивая женщина стояла перед ханом, и он вдруг не поверил, что когда-то любил и ласкал ее тело. Глаза женщины были пусты, и Джанибек понял, что и он для нее давно уже не существует, и потому Токай-Токты-хатун ничего не скажет, даже если и знает правду о приезде сына.

– Уходи, – велел хан.

Женщина молча, неслышно вышла.

– Пусть войдет Тюре-бий, – приказал он.

Бий, как обычно, был рядом и вошел тотчас же.

– Быть может, ты скажешь мне, для чего приехал в Сарай-Берке Бердибек? – Губы Джанибека тронула недобрая усмешка. – Ну, говори…

Лицо Тюре залила смертельная бледность. Бердибек скрывался в его доме, и если бы хан узнал об этом, то бию наверняка не сносить головы.

– Ничего не знаю, мой повелитель, но если…

Джанибек вяло махнул рукой:

– Неверный пес! Иди и узнай все…

Тюре проворно выскочил из комнаты, где лежал больной хан. Петля аркана затянулась. Надо было действовать, иначе быть поздно. Бий хорошо знал, что будет с ним, если он промедлит. Крупные капли пота выступили на его лоснящемся от жира лице. Вскарабкавшись в седло, он, нахлестывая камчой коня, помчался к своему дому.

Очень скоро в сопровождении Бердибека и десяти нукеров Тюре вернулся во дворец. Стража почтительно расступилась перед ними, освобождая дорогу во внутренние покои. Бий пинком распахнул двери в комнату Джанибека. Лицо его было бледным и решительным.

– Великий хан, я привел вашего сына… – Злорадная усмешка тронула его полные губы.

Джанибек приподнялся на ложе, нахмурил брови. Глаза его испытывающе глядели на Бердибека:

– Почему ты вернулся в Орду, не предупредив меня?

Бердибек наклонился над отцом, словно собираясь просить прощения, и вдруг, вытянув вперед руки, схватил его за горло.

«Совсем как во сне», – мелькнуло в сознании Джанибека. Он попытался вырваться, освободиться от цепких пальцев сына – и не смог.

Последнее, что он увидел, – это размытое, словно в тумане, лицо великого жирау Асана Печального…

Когда Бердибек поднялся на ноги и попятился от неподвижного тела отца, Тюре-бий спокойный и тихий, занял его место. Он обмотал шею Джанибека белым платком, чтобы скрыть кровоподтеки, указательным пальцем правой руки натянул веки на вылезшие из орбит глаза хана.

– Шестнадцать лет справедливо правил Ордой наш хан… Пусть же земля ему будет пухом, – пробормотал Тюре, не глядя на Бердибека, потом решительно вышел из комнаты.

У двери стояли визири, эмиры, беки.

– Великий хан Золотой Орды славный Джанибек скончался, – сказал бий. – Он умер от удушья, его больным легким не хватило воздуха.

Собравшиеся опустили головы.

– Уходя из жизни, наш хан завещал трон своему сыну Бердибеку. Слышал это от хана и свидетельствую это я, новый тюбе-бий Золотой Орды – Тюре.

– Да здравствует хан Бердибек! Да будут долгими его дни! – закричал кто-то из эмиров.

Глава пятая

Не напрасно последние дни правления Джанибек-хана были омрачены тревогой. Во всех частях когда-то громадного, а ныне распавшегося на части, подобно расколотому зеркалу, Великого Монгольского ханства крепли, набирали силу тюркские роды. Еще недавно покорные, растоптанные туменами Чингиз-хана, они все чаще выдвигали из своей среды эмиров, готовых взять бразды правления в свои руки.

Османские тюрки крепко оседлали земли, прилегающие к Средиземному и Черному морям. Тюркские племена все настойчивее диктовали свою волю ханам Золотой Орды.

Первым из повиновения потомкам Чингиз-хана вышел Джагатаев улус – на землях Восточного Туркестана, Мавераннахра и Семиречья правили эмиры тюрки. Особенно чувствовалось их влияние в Мавераннахре.

В свое время, как и все потомки Чингиз-хана, Джагатай получил от отца четыре тысячи монгольских воинов вместе с семьями. Воины были представителями родов жалаир, барлас, каучин и арлат.

Аулы рода жалаир стали кочевать вдоль побережья Сейхун-дарьи, не удаляясь далеко от города Ходжента. Только много лет спустя часть рода ушла в Семиречье – в долину реки Аксу и к озеру Алаколь. Барласы избрали местом своей кочевки степи близ Шахрисабза, по Кашкадарье вплоть до селения Джизак. Арлаты и каучины расселились по берегам Джейхун-дарьи.

Шли годы, и обстоятельства заставили эти роды объединиться. Так появились каучин-жалаиры и арлат-барласы. Эмиры этих родов, ссылаясь на то, что их предки наравне с чингизидами в свое время покоряли эти земли, стали чаще претендовать на власть. Раздоры между знатью привели к разорению земель по восточному берегу Сейхун-дарьи, городов Семиречья и Восточного Туркестана.

Когда бывшим Джагатаевым улусом стал править дервиш Халел, принадлежащий к одной из ветвей Чингизова древа, влияние мусульман усилилось, а на кочевые монгольские роды обрушились немилость и гнев.

Монголы не захотели мириться с таким положением. Отступив из Мавераннахра, на востоке когда-то подвластных Джагатаю земель они образовали свое ханство Манглай-субе[11], названное впоследствии Моголистаном. В его состав вошли южная часть Семиречья, земли от Иссык-Куля до городов Кашгар и Куча в Восточном Туркестане.

После смерти Казан-хана монгольский бек Болатши из города Кульджи привез в Аксу семнадцатилетнего юношу Тулук-Темира, сына одного из монгольских эмиров. Но Болатши объявил людям, что юноша рожден от сына Тубы – Эмель-ходжи, а следовательно, является прямым потомком Чингиз-хана. Причину того, что до этого никто не слышал это имя, бек объяснил тем, что Тулук-Темир родился через несколько месяцев после смерти своего отца Эмель-ходжи.

Поверили ли монгольские эмиры рассказу Болатши или нет, но появление потомка Чингиз-хана устраивало их, и они подняли Тулук-Темира на белой кошме, объявив его ханом Манглай-субе.

Тулук-Темир оправдал ожидания. Он оказался грозным ханом. Воспользовавшись распрями между тюркскими эмирами, он вновь подчинил себе Мавераннахр.

Неведомы пути, которые уготовила судьба каждому, и ни один из живущих на земле никогда не может знать, где и с кем пересекутся его дороги. Судьба иль случай, обстоятельства или время свели в эти годы в Мавераннахре людей, непохожих и разных по своим устремлениям: Асыгата – сына бунтаря Акберена, улема Ардака и Хромого Тимура.

Асыгату было три года, когда умерла его приемная мать Бубеш. Следы отца и матери после их бегства из Семиречья затерялись где-то в горах и долинах Восточного Туркестана. Шайка бродяг-разбойников, которых в те годы было много на дорогах Золотой Орды, подобрала сироту и продала его на невольничьем базаре Хорезма бездетному караванбаши.

Так начиналась новая жизнь Асыгата. Когда мальчик подрос, караванбаши стал брать его с собою, и он увидел Кашгарию и Кульджу, столицу Золотой Орды – Сарай-Берке и множество других чужеземных городов. Уже в двадцать пять лет Асыгат самостоятельно водил караван по Великому Шелковому пути в Иран и Ирак.

Однажды среди невольников, которых гнали в Багдад, он увидел светловолосого, голубоглазого мальчика лет десяти. Тот был истощен, едва брел за караваном, и ясно было, что ему не осилить пути. Асыгат не был богатым человеком, но он сумел уговорить хозяина, чтобы тот продал ребенка ему. Мальчик оказался орусутом, и звали его Арсением.

В Багдаде за умеренную плату, договорившись с муллой, выходцем из Дешт-и-Кипчак, Асыгат устроил Арсения на учебу в медресе. Чтобы скрыть, кто он и откуда, мальчику дали новое имя, созвучное с прежним, – Ардак.

Потянулись годы. Ардак оказался сообразительным – ум его был быстр и цепок, легко усваивал книжные премудрости. Бывая с очередным караваном в Багдаде, Асыгат навещал Ардака. Мальчик давно превратился в юношу. Он свободно владел арабскими и кипчакскими языками, знал на память многие священные мусульманские книги, читал книги по астрономии и математике.

Кипчаки говорят: «У беды сорок лиц». Случилась беда с Асыгатом. На караван, который он вел, напали разбойники. Разграбив товары, убив купца, оставшихся в живых погонщиков и самого караванбаши они продали на невольничьем базаре.

Можно было считать, что Асыгату повезло: его купил один из жителей Багдада. Не было предела горю Ардака, когда он узнал об этом. У молодого улема было много знаний, но, как это часто бывает в жизни у таких людей, совсем не было денег. Рассчитывать на выкуп не приходилось, и тогда они решили бежать.

Только благодаря Асыгату, который знал дороги и тропы, ведущие в Дешт-и-Кипчак, им удалось уйти от погони.

* * *

Безрадостную картину увидел юный улем в Ферганской долине. Города лежали в запустенье, ремесленники разбрелись, бросив свои мастерские, обезлюдели базары. Дехкане, возделывающие поля, были изгнаны с насиженных мест тюрками-скотоводами, и там, где еще недавно зеленели хлеба и раскрывали свои белые коробочки кусты хлопчатника, паслись стада баранов. Кочевникам требовался простор, а поскольку на их стороне была сила, они уничтожали каждого, кто вставал на их пути.

И тогда Ардак направился в Самарканд. Но и здесь было неспокойно. Весь Мавераннахр напоминал большой котел, в котором начинает закипать вода, – между потомками Джагатая и тюркскими эмирами завязывалась жестокая и яростная борьба. Все чаще произносили люди имя Хромого Тимура.

В Золотой Орде не сходили с языка три имени: Урус, Тохтамыш и Едиге-батыр. Все они были равными, и еще ни один из них не проявил себя настолько, чтобы стать первым среди равных, но каждый был отмечен перстом судьбы и каждому было предначертано то, ради чего появился он на земле.

Урус принадлежал к чингизидам, ему недавно исполнилось двадцать семь лет. Высокий, быстрый в движениях, скорый на поступки, он был в полном расцвете сил.

Тохтамыш по происхождению тоже чингизид. Он на десять лет моложе Уруса и пока еще напоминал молодого сокола, только что оперившегося и готового подняться в небо. Но первые самостоятельные дела его и поступки говорили за то, что сокол будет смел и добычлив.

Едиге-батыр был моложе Уруса на целых одиннадцать лет и происходил он из рода ак-мангит, предки которого преданно служили ханам Золотой Орды. Несмотря на молодость, имя его уже было хорошо известно в Дешт-и-Кипчак. Коренастый, широкогрудый, он прославил себя в борцовских поединках. Но не только на богатырскую силу юного Едиге обращали внимание, но и на светлый ум.

В год смерти Джанибека Урус стал правителем золотоордынского улуса Белая Орда. Еще задолго до этого эмиры Белой Орды все чаще стали оставаться на зимовку в окрестностях городов Отрар, Сауран, Женди, Барчкент. Местные жители постепенно привыкли к ним, и когда правителем улуса сделался Урус, он без всяких осложнений превратил город Сыганак в свою ставку, объединив вокруг себя кипчакские роды, кочевавшие от гор Улытау до Аральского моря. Укрепившись, Урус все реже оглядывался на Сарай-Берке.

Бердибек, сев на трон Золотой Орды, старался не замечать своеволия Уруса. На севере зашевелились булгары, башкиры, мордва, да и из орусутских земель приходили новости неясные, противоречивые, но чудилась хану в них скрытая угроза. Поэтому, когда на Москве умер князь Иван, Бердибек, боясь дальнейшего усиления этого княжества, дал ярлык на княжение во Владимире суздальскому князю Дмитрию Константиновичу. В Москве это вызвало недовольство, но выразить его вслух пока никто не решился. Все, казалось, оставалось по-прежнему. Крепкой и могучей выглядела Золотая Орда, но изнутри ее ядро грыз червь по имени смута, и все чаще скрещивали свои сабли соперники, стараясь или приблизиться к трону, или, наоборот, уйти от него подальше, чтобы не чувствовать на своем затылке ханского подозрительного взгляда.

* * *

Иноходец с черной блестящей шерстью неслышно скользил средь высоких трав. Всадник, рыжий, с загоревшим до красноты угрюмым лицом, беспрестанно подхлестывал его камчой, торопил. Порой он беспокойно оглядывался по сторонам, объезжал кусты и подозрительно прислушивался к топоту коней его личной стражи, которая мчалась вслед за ним, отстав на расстояние, равное половине полета стрелы. Человек верил своим нукерам и не верил. Последнее время подозрения все чаще овладевали им, и потому глаза человека всегда оставались настороженными, а поступки делались странными, непонятными для близких ему людей.

Кто этот человек, бегущий от своей тени? Куда и зачем спешит он? Разве может спасти от смерти стремительная скачка? Разве не на земле рожден он и разве ему не известно, что предначертанное судьбой происходит быстрее, чем мчится лучший в степи тулпар, и стремительнее, чем летит стрела?

Знает все это хан Золотой Орды Бердибек, только не хочет верить. Разум его словно охвачен огнем, а в сердце поселился страх, который не покидает его ни днем ни ночью.

Вот и сейчас спешит он с верными своими нукерами в низовья Итиля, туда, куда совсем недавно откочевала со своим аулом младшая жена его отца Джанибека – Тайдолла с восьмимесячным сыном. У Бердибека и у мальчика матери разные, но отец один, а значит, в жилах их течет одинаковая кровь – кровь великих чингизидов. Не на смотрины торопится хан. Страшный замысел гонит его вперед. Чудится ему, что восьмимесячный брат его растет не по дням, а по часам и скоро наступит время, когда он захочет сесть на золотой трон. А разве может отдать его Бердибек кому-нибудь, если сам он заплатил за него смертью отца – мудрого Джанибека?

Мальчик совсем маленький. Ну и что из этого? Хан хорошо знает, что бедняк может разбогатеть, а ребенок вырасти. И тогда… Нет, во всем следует слушаться тюбе-бия Тюре. Этот хитрый человек умеет видеть сквозь землю и напрасно не бросит слова на ветер.

Сразу же после того, как Бердибек задушил отца и сел на трон Золотой Орды, Тюре сказал Бердибеку:

– Крепость или слабость трона зависит от хана, который на нем сидит. Смерть же хана в руках его родственников и потомков. Коль хочешь спокойно сидеть на троне, уничтожь всех, кто ведет свою родословную от Узбек-хана. Только тогда сон твой будет спокоен.

Долго думал Бердибек над словами бия. И выходило так, что Тюре прав. Разве не доказывало правоту его слов то, что он сам ради трона не остановился перед тем, чтобы убить родного отца? Страх черной змеей вполз в душу хана и больше не покидал ее.

Вскоре он пригласил на праздничный той во дворец двенадцать двоюродных братьев – отпрысков пятерых сыновей Узбек-хана от младших жен: Тынышбека, Ырынбека, Туктыбека, Тайтибека, Даулетбека. Ни одному не суждено было уйти с тоя. На рассвете их вынесли из дворца с отрубленными головами.

Замыслив недоброе, Бердибек был последователен. Каждый, кто доводился ему хотя бы дальним родственником, один за другим уходили в потусторонний мир. Смерть у каждого была разной. Один ломал позвоночник, упав с коня на охоте, другому доставалась чаша кумыса с ядом, третий исчезал вообще неведомо куда. Наконец наступило время, когда уже некого было убивать, и тогда снова появился Тюре-бий. Он-то и напомнил, что у младшей жены Джанибека есть восьмимесячный сын. Отступать было некуда. Оставалось убить и младенца.

Сквозь угарный кровавый туман, который застилал разум Бердибека, пробивалась иногда мысль: для чего так упорен в своих советах Тюре? Ему-то какая корысть от того, что хан уничтожит всех своих родичей? Бий уже немолод, он получил то, что хотел, и ему пора было успокоиться. Бердибек гнал от себя сомнения. Тюре всегда был предан ему, и разве не он научил, как стать ханом?

Откуда было знать Бердибеку, опьяненному пролитой кровью, что замыслы Тюре черны как ночь и простираются они так далеко, что даже страшно подумать? Бий один знал о всех делах хана, и не беспокойство о его благополучии толкало Тюре давать ему советы. Бердибек и не заметил, что давно похож на быка, которого ведут на волосяном аркане, привязанном за железное кольцо, продетое в нос. От бия невозможно было уйти, скрыться. Советуя, он давно повелевал.

Однажды, мучимый кошмарами, Бердибек решил убить всех, кто хотя бы что-то знает о его расправах с родственниками. На Тюре-бия обратил он свой взор. Но, когда решил исполнить задуманное, вдруг почувствовал, что сила и ярость покидают его, а на место них приходит страх перед этим человеком.

Вот и на этот раз, незадолго до нынешней поездки в низовья Итиля, все решил за Бердибека бий. Он без приглашения явился во дворец, без доклада, открыв дверь огромным животом, вошел в ханские покои. Крохотные глазки на заплывшем жиром лице настороженно глянули на Бердибека. Но едва Тюре успел сделать шаг, как черный щенок впился зубами в его ногу. От неожиданности бий взвизгнул, попятился к двери, едва не упал. Хан зло захохотал. Страх Тюре обрадовал его. Толстый, большой, хитрый бий испугался маленького щенка.

Раздосадованный Тюре, стараясь скрыть растерянность, выхватил из-за пояса камчу и замахнулся на щенка. Стоящий у дверей на страже туленгит прикрыл собаку своим телом, подставив спину под удар. Щенок принадлежал хану. Схватив его на руки, туленгит выскочил за дверь.

Бердибек продолжал хохотать. Бию сделалось не по себе. Он не любил и боялся, когда смеялся хан, особенно так, как сейчас, – лицо все в морщинках, а глаза холодные и пустые.

– Оказывается, и всесильный бий может испугаться? – сказал Бердибек.

– Еще бы… – Тюре уже овладел собой и пытался происшедшее свести к шутке. – Испугаешься, если в твою ногу вцепится ханский волкодав.

Но не за тем пришел к Бердибеку бий. Последнее время его тревожили поведение и поступки хана. Нутром, привыкший изворачиваться и лгать, Тюре почувствовал грозящую ему опасность. Надо было запутать следы, заставить Бердибека думать о другом, и поэтому, присев на почетное место, рядом с ханом, бий вкрадчиво сказал:

– Щенок – это щенок… Каким он будет, когда станет большой собакой? Сегодня он кусает за ноги, а завтра вцепится в горло…

Бердибек насторожился.

Тюре заметил это и не подал вида. Он продолжал:

– Все зависит от того, чему учат щенка, пока он маленький… Младшая жена твоего отца Тайдолла-хатун… Каким молоком станет кормить она своего сына? Не вырастет ли из него волчонок? Не наступит ли такое время, когда начнет он подстерегать тебя, чтобы вцепиться в горло? Тайдолла-хатун, наверное, думает о мести, ведь она любила Джанибека, а ты…

– Замолчи! – крикнул хан. Глаза его потускнели, он облизнул пересохшие губы. Перед мысленным взором встало давнее, но не забытое.

Это случилось в год, когда он стал правителем Ширвана и Аррана. Бердибек хорошо помнил это время. Он велел тогда привязать голову Мелик Ашрафа на высокий шест и воткнуть его возле главной мечети Тебриза. Знать приходила к новому правителю, чтобы сказать слова почтения, преподнести богатые подарки. Должен был состояться большой той по случаю удачного похода, но Джанибек, сославшись на нездоровье, не остался в Тебризе, а повернул своих коней в сторону Дешт-и-Кипчак. Вместо себя хан оставил свою младшую жену Тайдоллу-ханум – дочь черкесского князя.

После того как закончилось празднество, Бердибек решил уйти из Тебриза в богатые травами степи Деркамазума, так как близ города не оставалось кормов для кипчакской конницы. Обычай велел попрощаться с младшей женой отца. Тайдолла-ханум готовилась к возвращению в Сарай-Берке, но Бердибека встретила приветливо. Он и раньше обращал на нее внимание, но сейчас, в полумраке комнаты, молодая женщина показалась ему прекрасной. Не в силах скрыть проснувшееся в нем желание, Бердибек шагнул к Тайдолле-ханум, протянул руки, чтобы обнять ее, но она, стройная и гибкая, отступила в сторону, сорвала висящую на стене камчу и хлестнула ею по ковру у ног ханского сына.

Тайдолла-ханум не хотела ссоры, но побледневшее ее лицо было гневным и непреклонным и большие темные глаза сделались совсем черными. Пересилив себя, женщина с трудом улыбнулась:

– Я хотя и моложе вас, но по мусульманским законам являюсь одной из ваших матерей.

Бердибек опомнился. Ему, трусливому по натуре, сделалось очень страшно. Что, если о том, что хотел он сейчас сделать, узнает отец?

– Простите, ханум, – сказал он просительно. – Я зашел к вам только для того, чтобы попрощаться. Пути наши расходятся, и, быть может, надолго. Велики владения Золотой Орды, длинны степные дороги…

Они еще поговорили немного, и ни один из них ни словом не напомнил другому о том, что произошло.

Нет, не забыл Бердибек те минуты позора, тот страх, который он пережил тогда в присутствии Тайдоллы. Сейчас память услужливо напомнила ему все детали того события. Ярость тугим комом подступила к горлу. Как смела она, дочь черкесского князька, хлестнуть камчой ковер у его ног?! У ног будущего хана Золотой Орды! Как смела она не допустить его к себе?!

Тюре-бий, наблюдая за Бердибеком, понял, что стрела его попала точно в цель и теперь хан будет думать только об этом. Он мысленно возблагодарил аллаха и старую Токай-хатун за то, что она напомнила о Тайдолле. Бий понимал, что мать хана сделала это не из-за того, что действительно верила, что восьмимесячный сын Тайдоллы когда-нибудь станет угрожать Бердибеку. В это мог поверить только сам обезумевший хан, а потому она и мстила сопернице.

Джанибек взял Токай-хатун в жены, когда ей было пятнадцать лет. Тогда она была чиста лицом, светла и красива. Сорок лет прожили они вместе. Хан брал молодых жен, но по-прежнему любил ее и за советом шел к ней. Так было до тех пор, пока не появилась юная Тайдолла. С этого времени сердце Джанибека больше не принадлежало ей. Очень хорошо поняла это Токай-хатун, когда Джанибек метался в бреду во время болезни. Только имя соперницы повторял он сухими губами, словно напрочь забыл, что у него есть жена, которая подарила ему наследника. И после, когда все-таки пришел в себя, все спрашивал, не приехала ли Тайдолла.

Трудно было не полюбить прекрасную горянку. Юная, стройная, с огромными черными глазами, где бы ни появлялась она, повсюду слышался звонкий и веселый смех. Как мог не полюбить ее хан, в жилах которого уже начала остывать кровь, и желания все реже нарушали его долгий, похожий на осень сон.

Но то, что нравилось мужчине в Тайдолле, не могло нравиться женщине-сопернице, тем более что Токай-хатун видела, что горянка искренне любит Джанибека. Страшная смерть хана потрясла его младшую жену.

Нет давно Джанибека. Забыть бы старое, потушить в душе ненависть, но не может сделать этого Токай-хатун: ведь недаром она из рода чингизидов, где не знают пощады и не умеют прощать. Задумала она подослать убийцу к молодой женщине, но узнала, что та сама хотела наложить на себя руки, когда погиб хан, и отказалась от этой мысли: разве можно унизить человека смертью, если он сам ее ищет?

После смерти Джанибека аул Тайдоллы откочевал в низовья Жаика. И только через год встретились женщины на берегах Итиля. Неприятной новостью стало для старой ханши известие о том, что за это время Тайдолла родила сына. Жизнь вернулась к горянке, и она снова обрела радость.

Токай-хатун не хотела верить, что ребенок рожден от Джанибека. Она высчитывала сроки, но все было верно. И тогда с новой силой вспыхнуло желание мстить. Теперь Тайдолла была уязвима. Надо было или убить ее сына или разлучить ее с ним.

Вот тогда-то и позвала к себе старая ханша Тюре-бия:

– Слышал ли ты, достопочтимый бий, что у нашего сына хана Бердибека появился брат?

Тюре кивнул, но ни радости, ни печали по этому поводу не выразил, ожидая, что скажет дальше Токай-хатун. Старуха никогда не звала его для праздных пустых разговоров.

– В тринадцать лет мужчина, бывает, создает семью, – вздохнув, сказала ханша. – Не успеешь оглянуться, как сын Тайдоллы станет взрослым джигитом. Родственники его по матери – коварные и смелые черкесы… Не захотят ли они увидеть его на троне Золотой Орды? Что тогда станет с Бердибеком? – глаза Токай-хатун, мутные от старости, не мигая смотрели на Тюре.

– Все так, моя госпожа, все так… – поддакнул бий.

– И быть может, поэтому не выходит Тайдолла замуж… – продолжала ханша. – Если сын станет ханом… Разве радость замужества сравнится с такой радостью?

Тюре-бий хорошо понимал, что Токай-хатун недоговаривает многого. Едва ли ее так пугает восьмимесячный ребенок. Пока мальчик вырастет и захочет стать ханом, хвост козла, как говорят кипчаки, дорастет до неба, а хвост верблюда упрется в землю. Да и будут ли они сами и хан Бердибек к тому времени еще живы? Нет. Не страх за завтрашний день заставил старуху говорить, а месть, которая подобно горячим углям от уже погасшего костра, все еще жжет ее душу. И все же Тюре-бий был рад тому, что сегодня услышал. Совершенно случайно мать хана подсказала ему, куда теперь следует направить Бердибека и тем самым обезопасить себя.

Сейчас, сказав все это хану, Тюре ликовал в душе, видя, что брошенное им зерно упало на благодатную почву.

Глаза Бердибека помутнели, и казалось, что он видит что-то такое, чего не видит бий.

Мысль об убийстве сына Тайдоллы завладела им без остатка. Тюре знал эту особенность хана. Сейчас его можно было просить о чем угодно, и он, не в состоянии вникнуть в суть, легко поддастся уговорам и согласится на все, о чем ни попросишь его. Давно уже пугали бия события, происходящие в крымском улусе. Там крепли, набирали силу люди, которые со временем могли стать помехой его честолюбивым замыслам.

– Великий хан, дошел слух, что мангытский бий Муса выдал свою внучку Суюмбике за одного из сыновей тверского князя Александра, которого в свое время твой дед Узбек велел обезглавить.

– Ну и что? – Глаза хана блуждали. Он был весь во власти своих мыслей. – Я дал на это свое согласие…

Тюре вздохнул:

– А в прошлом году ты, великий хан, отдал Крым в управление Гиассидин-оглану. А ведь дочь его сына Хаджи-Керея взял себе в младшие жены муж твоей дочери Мамай…

Хан досадливо махнул рукой. Откуда ему было знать, что Тюре-бий давно с вожделением посматривал на Крым, мечтая прибрать этот улус к своим рукам. Бий только никогда не говорил об этом вслух, ожидая благоприятного момента. Заводить об этом разговор было рано, так как Гиассидин-оглан сидел в Крыму крепко, да и был он из рода чингизидов.

– Выходит, потомкам рода Мусы стоит еще породниться с литовскими князьями, и тогда…

– Что будет тогда?! – досадливо перебил Бердибек.

– Тогда… Тогда могут объединиться княжества Литовское, Тверское, Крым и Саксин. А это большая сила…

– А разве мне следует их бояться? Разве Золотая Орда обессилела и не может справиться с непокорными родами?

– Кто возьмется сказать, как все может произойти, великий хан? Сила ломает силу… В Крыму окреп Мамай. Эмиры слушаются и охотно выполняют его приказы. Ну, а если их поддержат османские тюрки, тогда…

– Разве мы заняты ловлей мышей и глаза наши смотрят в землю? – раздраженно перебил Бердибек. – Мы всегда вовремя видим тучу, если она осмелится подняться над Золотой Ордой.

– Все правильно, великий хан, – с сомнением в голосе сказал Тюре. – Но Муса – твой сват, а Мамай – муж твоей дочери…

– Разве я не расправился даже с самыми близкими, когда они осмелились замыслить против меня недоброе? В любой день готов я обнажить свой меч против того, кто посягнет на величие Золотой Орды.

– Великий хан, разве ты не чувствуешь, что опасность уже не за горами?

Бердибек зло отмахнулся от слов бия:

– По-твоему, куда ни повернешь голову, повсюду ждут меня враги?

Тюре понял, что разговор пора заканчивать. Бердибек не забудет того, что сегодня услышал. Нужно только ждать и в нужный момент подбросить огонек в сухой хворост.

– Я не говорю так… Крым, конечно, далеко от Сарай-Берке, а мощь твоя велика и сила не знает равных… Сын Тайдоллы – главный твой враг сегодня…

Зеленые глаза хана сузились.

– Вели готовить коней, – приказал он, и вздрагивающая ладонь его легла на рукоять сабли…

* * *

Летит, словно птица, стелется своим длинным телом в высоких травах иноходец Бердибека. Уже и ночная роса пала на травы, и бока коня сделались черными и блестящими от ее крупных капель. Близок аул Тайдоллы. Чуткий слух воинов улавливает, как лают собаки, а ноздри слышат запах кизячного дыма.

Не останавливаясь, не прячась, проскакал хан к самому большому шатру аула, без труда угадав, что именно Тайдолле принадлежит он. Спрыгнув с коня, бросив повод подскакавшему следом за ним нукеру, он рывком откинул расшитую узорами занавеску, закрывавшую вход в шатер…

Неярко горел светильник, и молодая женщина, сидя на подстилке из белых войлоков, кормила грудью ребенка. При виде Бердибека кровь отлила от ее лица: материнское сердце подсказало ей, что не напрасно приехал в ее аул хан – быть беде. Тайдолла крепко прижала к себе ребенка, закрыла его хрупкое тельце руками.

Бердибек медленно подошел к ней. В безумных, расширенных глазах его играли отсветы пламени светильника.

Он протянул вперед руку с камчой и брезгливо спросил:

– Это и есть твой сын?

– Он твой младший брат… – губы женщины вздрагивали, лицо кривилось.

– Где твоя камча? – вкрадчиво спросил Бердибек.

Тайдолла не поняла вопроса:

– Какая камча?

– Та, которой ты угрожала мне?

Женщина опустила голову:

– Прости меня, великий хан…

– А если не прощу?

Тайдолла молчала.

– Ты станешь моей рабыней…

– Да…

– Дай мне ребенка.

Женщина еще крепче прижала сына к себе.

– Зачем он вам, великий хан? – взмолилась женщина. Она знала: рассчитывать ей на чью-то помощь не приходилось.

Бердибек засмеялся:

– Я убью его.

Тайдолла увидела глаза хана – расширенные, безумные – и поняла, что пощады не будет.

– Ради аллаха!.. Не трогайте моего сына!.. У вас один отец, одна кровь течет в ваших жилах!.. Лучше убейте меня!..

– Ты мне нужна живая.

Бердибек шагнул к женщине и рванул из ее рук ребенка. Малыш громко заплакал. Хан поднял крошечное тельце над головой и со всей силы бросил его себе под ноги.

Казалось, Бердибек не слышал дикого крика Тайдоллы. Он стоял бледный, крупные капли пота стекали по его вискам, а бескровные губы шептали:

– Это тебе за то, что ты хотел стать ханом, это тебе за то…

Потом, словно очнувшись, Бердибек сказал:

– После того как справишь сорокадневные поминки, я заберу тебя к себе.

Хан повернулся и, нетвердо ступая, пошатываясь, пошел из шатра.

Прижав к себе безжизненное тельце сына, Тайдолла до рассвета просидела в юрте. Слез уже не было, только сухо и страшно блестели большие глубоко запавшие от горя глаза.

После семидневных поминок молодая женщина, бросив свой аул, тайно бежала с преданными ей людьми в низовья Жаика в улус Науруза Мухаммеда. Эмир, потомок Джучи, когда-то был близок к Джанибеку.

* * *

Будут ли деяния человека добрыми или злыми, порой не зависит от него самого. Трудно бывает человеку, держащему в своих руках повод власти. Все стремятся приблизиться к подножью его трона и, поскольку нелегко отличиться в ратных делах, стараются стать заметными, говоря громкие и льстивые слова. Горе правителю, если в душе его поселилась черная змея тщеславия и он не может отличить, где правда, а где грубая лесть. Постоянно думая о своем величии, правитель жадно ловит сплетни и слухи, и сердце его начинает изнывать от подозрений, а решения становятся случайными и несправедливыми.

Таким был Хан Бердибек, и потому самыми близкими для него сделались самые лукавые.

«Отца убивший не бывает ханом. Коль будет им, не проживет и года…» Бердибек, задушивший отца своего, правил уже два года. И чем дольше сидел он на троне, тем меньше мысли его были заняты делами Золотой Орды. Помня о своем преступлении, он постоянно был объят страхом за свою жизнь, оттого по малейшему подозрению, без раздумий и жалости, рубил голову каждому, кто казался ему подозрительным.

Льстецы, окружившие трон, славили справедливость и мудрость хана, не забывая при этом прибирать к рукам пастбища и множить свои стада. Но незаметно копили силы те, кто видел неразумность правления Бердибека, кто боялся, что в один день может рухнуть могучая Золотая Орда, развалившись на части, подобно дереву, у которого сгнили корни.

Но пока Бердибек крепко сидел на троне, потому что с одной стороны его подпирал Тюре-бий – глава совета эмиров, а с другой – муж его дочери Мамай с сильным войском ногайских татар. Какой волкодав осмелится в одиночку напасть на стаю волков? Вот почему до времени было тихо в орде, вот почему никто не решался столкнуть хана. Каждый пока был сам по себе и пристально следил за делами, происходящими в Сарай-Берке.

А дела, происходившие там, были суетливы и мелочны, и всякий разумный человек сказал бы, что заниматься ими недостойно хана Золотой Орды.

…Хмур и суров лицом Бердибек. Велев позвать к себе Тюре-бия, Мамая и Урак-батыра, он заговорил о новом походе на Иран. Не интересы Орды заставили его решиться на это, а старая обида на Ахиджук-эмира.

Еще тогда, когда Джанибек, завоевав Арран и Ширван, отдал их в управление Бердибеку, он, прослышав, что убитый Мелик Ашраф спрятал в городе Маранду свой знаменитый халат, обшитый драгоценными камнями удивительной красоты, послал туда эмира Ахиджука. Эмир должен был найти халат и привезти Бердибеку.

Ахиджук уехал. Но в это время стало известно о болезни Джанибека, и Бердибек, бросив подаренные ему земли, помчался в Сарай-Берке, чтобы не потерять трон.

Эмир нашел то, что ему было поручено найти, но отправлять драгоценный халат хану не спешил. Приехав в Тебриз, он собрал вокруг себя преданных людей и объявил себя султаном Аррана и Ширвана.

И вот сейчас, вспомнив о событиях трехлетней давности, Бердибек разволновался. Не ради возвращения завоеванных отцом земель Орде собирался двинуть он свои тумены – перед глазами стоял знаменитый халат Мелик Ашрафа в дорогих камнях.

Хан не спрашивал тех, кого пригласил к себе, готово ли к походу войско и согласны ли они с тем, что он им говорит. Помимо дорогого халата, хочется Бердибеку получить и выкуп с Ахиджука за убитого тем сына Мелик Ашрафа – Темиртаса.

В свое время привез Бердибек в Сарай-Берке заложниками Темиртаса и его сестру Султанбахит, но в прошлом году им удалось бежать. Брат и сестра с трудом добрались до города Ахлата и попросили убежища у Хизыршаха.

Темиртас, стремясь вернуть себе власть над Арраном и Ширваном, начал собирать вокруг себя тех, кто когда-то служил его отцу эмиру Мелик Ашрафу.

Ахиджук, узнав про это, собрал войско и двинулся к городу Ахлату. Недаром говорят, что своя шкура дороже. Хизыршах, боясь мести султана, велел схватить Темиртаса и выдать его Ахиджуку. Голову сына Мелик Ашрафа привезли в Тебриз на острие копья.

Лихорадочно, горящими глазами смотрел хан на сидящих перед ним Тюре, Мамая и Урака.

– Темиртас был заложником Золотой Орды. Ахиджук, зная об этом, убил его, вместо того, чтобы вернуть мне. Пусть теперь заплатит за беглеца – вернет его сестру Султанбахит и халат Мелик Ашрафа. Если же он не сделает этого, вы двинете тумены Орды на Иран.

Присутствовашие молчали. Что можно было сказать безумному хану? Разве поймет он, что не о перечисленных им мелочах необходимо думать, а о том, что Иран нужен Золотой Орде, чтобы не прерывался Великий Шелковый путь. Иной, чем при Узбек-хане и Джанибеке, стала Орда. Это видел всякий, кроме Бердибека. Не просто было собрать войско, способное противостоять красноголовым иранцам, потому что эмиры улусов, чувствуя близкие новые смуты, станут искать разные причины, чтобы не посылать к хану своих джигитов.

– Стоит ли, великий хан, из-за мелочей начинать поход в Иран? Быть может, следует подождать удобного случая… – неуверенно сказал Урак.

Руки Бердибека беспокойно задвигались, худые длинные пальцы словно искали потерянную нить.

Мамай, желая смягчить ярость хана, спросил:

– Если Ахиджук заплатит за Темиртаса, вернет Султанбахит и расшитый дорогими камнями халат, то станем ли мы воевать с Ираном или нет?

– К чему нам тогда Иран?

Мамай нахмурился. Снова мелькнула давняя, затаенная от всех мысль, что хан не в своем уме и пора всерьез подумать о том, чтобы покинуть его. Для этого надо отделить Крым и Сакистан и объявить себя ханом нового государства, а там, если удастся собрать сильное войско, без труда сесть на золотоордынский трон. Чем быть одной из ног огромного вола, не лучше ли жить самостоятельным теленком? Пройдет время, и теленок может превратиться в быка.

Бесстрастным, красивым было лицо Мамая, и никто бы не догадался в этот миг, о чем он только что подумал.

– Надо скорее посылать человека к Ахиджуку, – серьезно сказал он.

– Ты сказал правильные слова, – согласился хан.

Когда наконец ушли Урак и Мамай, Тюре-бий вкрадчиво сказал:

– Эти два ногайских батыра готовы и в слове, и в деле идти в одной упряжке…

– Они родственники, – возразил Бердибек. – Чему здесь удивляться?

– Чтобы без опасений править Ордой, нельзя допускать этого. Два эмира, имеющие войско и думающие одинаково, в любой миг могут стать твоими врагами.

Бердибек и без Тюре-бия хорошо знал это, но упрямо тряхнул головой, давая понять собеседнику, что право решать принадлежит только ему.

Тюре-бий приблизился к хану и, не отводя взгляда от его лица, сказал:

– Если объединятся между собой ногайские батыры, то смерть твоя, хан, придет от них.

Многое мог предвидеть хитрый и коварный бий, но на этот раз он ошибся. Смерть уже шла к Бердибеку, но нес ее другой человек.

* * *

Кельдибек – сын Ырынбека – был светел лицом, кареглаз и как две капли воды походил на покойного хана Золотой Орды Джанибека. Всякое бывает в жизни, и все-таки его отец являлся средним сыном Узбек-хана, и люди знали случаи, когда внук или правнук рождался похожим даже на своего далекого предка. Но здесь говорили о другом. Людская молва называла Кельдибека сыном Джанибек-хана. Трава не колышется без ветра. Наверное, все так и было, потому что давным-давно, когда Ырынбек был в далеком походе вместе с Кутлук Темиром, частым гостем в ауле его жены Ай-Кортки бывал Джанибек. Ырынбек не вернулся из похода, но это не помешало молодой женщине родить сына. Недолго вдовствовала молодая, красивая Ай-Кортка. Не прошло и года, как эмир Тайкожа с Мангышлака взял ее в жены и увез на берега Хазарского моря.

И вот теперь, через двадцать пять лет, Кельдибек вернулся в Золотую Орду. В Сарай-Берке на троне сидел Бердибек и уничтожал всякого, кто являлся прямым потомком Узбек-хана. Юноша, не желая оказаться в числе несчастных, скрылся в низовьях Жаика, где жила его дальняя родня.

Родственники хорошо приняли Кельдибека. Они выделили ему земли под пастбище, дали скот, юрты и разрешили жить отдельным аулом. Не только внешне был похож Кельдибек на своего отца. Он унаследовал его ум, обаяние, и вскоре к юноше потянулись те, кто был недоволен жестоким правлением Бердибека.

Однажды на тое, устроенном Наурузом Мухаммедом, Кельдибек встретился с Тайдоллой. Произошло это неожиданно, потому что юноша не знал, что она находится в этих краях.

Гости давно были в сборе, давно подали на низенькие круглые столики бесбармак, сваренный из мяса молодой яловой кобылицы, и ароматный кумыс лился рекой. Что и говорить, эмир Науруз Мухаммед любил увеселения, а жены его были одна красивее другой. Кельдибек залюбовался ими. Но когда в юрту вошла молодая женщина и произнесла традиционное приветствие: «Мир вам!» – юноша потерял дар речи.

Много видел он красавиц, но подобная встретилась ему впервые. Тайдолла, несмотря на то, что совсем недавно пережила страшное горе, была прекрасна. Молодость брала свое, и тело ее было стройным, гибким, а губы снова налились алым соком жизни.

Сразу померкла в глазах Кельдибека красота жен эмира. Подобно редкой жемчужине, излучала сияющий матовый свет Тайдолла. И, когда глаза их встретились, юноша больше не мог ни о чем думать, кроме как о ней. Ему хотелось остаться наедине с молодой женщиной, но до конца тоя этого не удалось сделать.

И только тогда, когда гости стали садиться на коней, чтобы разъехаться по своим аулам, Тайдолла сама подошла к Кельдибеку. Она, видимо, не знала, что он сын Джанибека, а считала его двоюродным братом погибшего хана.

– Кайным[12], – сказала Тайдолла, – я не смогла сегодня поговорить с тобою.

От звука ее голоса сердце Кельдибека задрожало и сладко обмерло.

– Страшные наступили времена. Даже близкие люди стали бояться друг друга, и никто не уверен, доживет ли он до завтра. Возьми вот это кольцо,-Тайдолла сняла с пальца серебряное колечко. – Пусть оно напоминает тебе, что есть на свете несчастная женщина, жена твоего старшего брата, сына которой убил кровавый хан Бердибек.

Кельдибек видел, что те, кто еще не уехал, внимательно прислушиваются к их разговору. И, как полагается настоящему мужчине и воину, он не позволил себе сказать лишнего слова. Когда женщина дарит кольцо со своей руки мужчине – это значит, что она верит в него и сердце ее расположено к нему.

– Я буду помнить, – твердо сказал Кельдибек и неторопливо тронул своего коня.

Никто не догадывался, что творилось в душе юноши, никто не знал, что самым сильным желанием его в этот миг было повернуть коня и снова увидеть прекрасное и печальное лицо Тайдоллы. Но он пересилил себя и, хлестнув камчой коня, помчался в степь.

* * *

Четыре желания движут поступками человека, четыре желания, подобно вечно не гаснущим кострам, согревают его. Приходя в жизнь, человеку хочется быть счастливым, богатым и любимым. И о славе Кельдибек мечтал. Счастье представлялось ему в виде золотого трона, на который он рано или поздно сядет, одолев Бердибека. И если до нынешнего дня все помыслы были связаны только с этим, то отныне в его жизнь властно вошла любовь к Тайдолле. Он искал встречи с молодой женщиной, а тот, кто ищет, найдет непременно.

Снова, совершенно случайно, увиделись они в ауле Науруза Мухаммеда. По обычаю степняков, Кельдибек не стал откладывать разговора и сразу же сказал Тайдолле о своих чувствах.

Женщина словно ждала этого разговора. На щеках ее вспыхнул легкий румянец, она открыто и прямо посмотрела в лицо Кельдибека.

– И я полюбила тебя с первого взгляда, – сказала Тайдолла. – Но я не могу выйти за тебя замуж, потому что дала клятву…

– Кому ты дала клятву и о чем она?

Женщина помолчала.

– Я поклялась себе. Замуж отныне я могу выйти только за того, кто убьет ненавистного Бердибека.

– А если его убьет другой?

– Его должен убить ты.

– А вдруг аллах не захочет, чтобы это совершил я?

– Значит, он против нашей любви… – упрямо сказала Тайдолла.

– Но ведь ты сказала, что любишь меня!

– Да. Но ради того, чтобы увидеть Бердибека мертвым, я пожертвую и собой, и своей любовью!

Кельдибек понял, что убеждать, спорить с упрямой горянкой бесполезно, тем более что их желания видеть хана Золотой Орды мертвым совпадали.

– Хорошо, – сказал он. – Я сделаю все, чтобы ты была довольна.

Ох как трудно осуществить задуманное! И все-таки пора было начинать. Вокруг достаточно людей, готовых поддержать Кельдибека в его борьбе против хана. Промедление могло обернуться поражением, потому что в степи очень часто люди меняют своих хозяев и не гнушаются совершить донос, если кто-то заплатит больше.

Можно было попытаться напасть на ставку Бердибека ночью и совершить убийство тайно, но не случится ли так, что смертью хана воспользуется кто-нибудь из чингизидов другой ветви и не займет золотоордынский трон раньше.

Нет. Убить Бердибека надо днем, так, чтобы все знали, кто это сделал и на чьей стороне сила. Тогда, увидев в Кельдибеке человека смелого и решительного, его поддержат многие эмиры, беки и бии.

Решив для себя, как ему надо действовать, Кельдибек с этого дня начал подстерегать хана. Его отряд из отборных воинов теперь постоянно кружил близ ставки хана, надеясь встретить того, когда он будет возвращаться с охоты или из какой-нибудь поездки.

Бердибек словно почувствовал надвигающуюся на него опасность. Он почти не выезжал из своего аула, а если и делал это, то его сопровождали многочисленные воины. Кельдибеку приходилось откладывать месть.

Но, видимо, так устроено: от того, что предначертано судьбой, нельзя убежать, нельзя укрыться в высоких горах, спрятаться на дне глубокого моря.

Бердибеку стало известно, что Тайдолла-ханум скрывается в ауле Науруза Мухаммеда. Снова встала перед глазами хана красавица горянка, и в больном его мозгу смешались два желания – овладеть ею и мстить. Неведомая сила заставила Бердибека торопиться, и он велел седлать коней.

Новость в степи летит быстрее, чем самая быстрая птица. Скоро Наурузу Мухаммеду было известно, что к его аулу идет отряд во главе с ханом.

Эмир хорошо знал, приютив в свое время Тайдоллу, чем это ему грозило. Но ненависть к Бердибеку победила благоразумие. И вот теперь выбора не оставалось. Хан заберет женщину и в отместку разорит аул, а самого эмира предаст смерти.

Науруз Мухаммед срочно послал гонца к Кельдибеку, велев передать ему: «Встреть хана в степи и убей. Второго такого случая не будет». Сам же, не надеясь на благоприятный исход, вместе с женами и детьми укрылся в камышовых зарослях Жаика, велев приближенным, если Бердибек придет в аул, сказать тому, что он уехал на охоту.

Неожиданной, но желанной оказалась для Кельдибека весть, которую принес гонец. Решили встретить хана в глубокой низине, заросшей кустами таволги. Здесь можно было спрятаться и до поры до времени оставаться незамеченными.

Нападение было внезапным. Многие воины из отряда хана даже не успели схватиться за оружие, как на головы их обрушились тяжелые дубинки и кривые сабли. Недолгой была битва. Обезумевшие кони, волоча за собой застрявших в стременах мертвых воинов с пронзительным ржанием уносились в степь.

* * *

Нахлестывая своего иноходца Тулпаркока, мчался прочь от поля битвы Бердибек. Не было в степи коня, равного Тулпаркоку, и не страшна была ему любая погоня, но на быстроногом коне сидел человек, участь которого была предопределена судьбой. Угодив передней ногой в сурочью нору, ударился о землю Тулпаркок, и хан, вылетев из седла, долго катился среди кустов, обдирая в кровь руки и оставляя клочья одежды на острых колючках. И едва он вскочил на ноги, налетел на него широкогрудый конь Кельдибека, и снова Бердибек оказался на земле. Он поднял руки, пытаясь закрыть лицо, но Кельдибек, привстав на стременах, с силой опустил на его голову сверкнувшую на солнце саблю. Рыжая голова Бердибека глухо стукнулась о землю и откатилась в сторону. Большие льдисто-зеленые глаза хана подернулись мутной дымкой…

Подскакал воин, проворно спрыгнул с коня, поднял за волосы голову с земли и, прежде чем положить ее в хуржун, потер большим пальцем веки хана и умело закрыл ему глаза.

Во все ближние и дальние аулы были посланы гонцы, чтобы объявить народу о смерти хана Золотой Орды Бердибека. После короткого отдыха отряд Кельдибека двинулся в сторону Сарай-Берке, и отовсюду спешили к нему навстречу, просили взять с собой: и простые воины, и эмиры, и бии, и батыры. Все выражали почтение и готовность служить верой и правдой.

– Голову хана вправе снять только хан. Кельдибек достоин быть ханом! – говорили они.

Встречать нового хана вышли из города в степь бии Тюре и Мангили. Еще вчера верой и правдой служили они Бердибеку, сегодня же кричали надоедливо и визгливо о том, сколько притеснений они от него выдержали и как рады, что будут отныне служить справедливому хану.

Самые знатные и уважаемые эмиры, взяв Кельдибека под руки, как велел обычай, усадили его на золотоордынский трон.

* * *

Нет на свете большего горя для народа, чем то, когда счастье вдруг улыбнется недостойному человеку и возвысит его над ним. Нет того числа несчастьям и невзгодам и никто не может помочь людям, потому что их правитель думает только о своей славе и благополучии.

Неузнаваемо вдруг переменился Кельдибек. Не было больше прежнего веселого, умного, отчаянного джигита. Сев на трон Золотой Орды, он сделался похожим на стервятника, подозрительно оглядывающегося вокруг. И, так же как и убитый им Бердибек, новый хан тоже стал питаться падалью – повсюду ему мерещились враги и заговоры, и он без устали рубил головы тем, кто казался ему подозрительным.

Отныне Кельдибек был глух к словам эмиров, которые помогли ему возвыситься. Ему казалось, что все они только и думают о том, чтобы убить его. Далекой и совсем ненужной казалась теперь ему Тайдолла, которой он еще недавно говорил о своей любви.

Неожиданно и, казалось бы, без особой причины закачалась Золотая Орда, затрещал ее остов. Если при Бердибеке только отдельные эмиры делали попытки выйти из ханского повиновения, то сейчас вдруг в разных концах Орды начались смуты. Кельдибек попытался подавить недовольство, взнуздать непокорных – и ничего не мог сделать. Вместо того чтобы собрать вокруг себя эмиров и с их помощью держать народ в кулаке, он продолжал натравливать их друг на друга.

Тот, кто поднял тяжелый меч и не смог удержать его, непременно ранит себя.

Первым почувствовал слабость хана эмир Мамай. Джанибек отдал в свое время Крым в управление потомству Токай-Темира, одного из отпрысков Джучи, но, когда на золотоордынский трон сел Бердибек, Мамай сумел выпросить этот улус себе. Он перевел свою главную ставку из Азак-Тана в Крым и стал осторожно и неторопливо прибирать к своим рукам земли в низовьях Итиля. Когда же ханом стал Кельдибек, Мамай окреп настолько, что почти вышел из подчинения Орды.

В Золотой Орде еще во многом придерживались законов, установленных великим Чингиз-ханом, и потому, не являясь потомком Потрясателя вселенной, Мамай не мог объявить себя ханом. Поэтому, по его желанию, ханом стал Абдолла – внук одного из потомков Джучи. Государством правит тот, кому подчиняется войско, а оно было в руках Мамая.

Полный желания добиться своего и зная, что, кто бы ни правил Золотой Ордой, любой хан станет противиться отделению Крыма и Сакистана, Мамай начал искать себе сильных сторонников. Взор его сразу обратился в сторону Литвы, где князем сидел Ольгерд, женатый на его дочери. Желая укрепить связь с орусутскими князьями, Мамай помог нижегородскому князю Дмитрию Константиновичу получить в управление великое княжество Владимирское, отобранное у малолетнего московского князя Дмитрия Ивановича. Исподволь, незаметно стал Мамай готовиться к походу на Сарай-Берке.

Распри в Орде ширились. Булат-Темир, сына Тугана, из потомства Джучи, объединился с булгаро-татарами и захватил верховья Итиля. Тогайбек, из потомства Сибана, подчинил себе мордву и даже осмелился чеканить собственные деньги. Он отправился походом на город Рязань, плативший дань Золотой Орде, но был разбит орусутскими воинами.

Неспокойно было и в Хорезме. Когда шкуру барана тянут со всех сторон, она начинает трещать, и никто не может заранее знать, какая ее часть оторвется. Неспокойно было у лезгин Северного Кавказа, что-то затевало обиженное Московское княжество.

Словно черная пелена закрыла глаза хана Кельдибека – он не желал ничего видеть. Даже у подножья его трона было неспокойно. Эмиры, окружавшие его и постоянно пребывавшие в страхе быть убитыми своим повелителем, разделились. Во главе одной группы оказался Тюре-бий, в другой находились эмиры Хаджи-Тархан, Хаджи-Черкес и Науруз Мухаммед.

Тюре-бий, как и при прежнем хане, был любим и уважаем Кельдибеком. Он научил его стравливать между собой эмиров, но бий забыл, что могилы для всех одинаковы.

Однажды хан позвал Тюре к себе и сказал ему:

– Вчера в моем шатре был Мангили. Он сказал, что это ты учил Бердибека убивать преданнейших эмиров и что если я не избавлюсь от тебя, то скоро стану похожим на прежнего хана.

Этой же ночью Мангили, вышедший по нужде из своей юрты, исчез. Только через несколько дней его случайно нашли далеко от аула в глубоком овраге. У старого бия был сломан позвоночник. Кельдибек велел похоронить Мангили с подобающим ему почетом и над могилой поставить мазар.

Хан был молод, но постоянный страх потерять золотой трон сделал его ум изощренным. Ему нравилось, когда неугодного для него человека убивал кто-нибудь другой, а не он сам. Через несколько дней Кельдибек пригласил в свою ставку горячего и своенравного Софы – сына Жарака, брата Мангили-бия, а затем велел позвать Тюре.

Ничего не подозревавший бий спокойно вошел в ханскую юрту, но когда увидел сидящего здесь Софы, темное лицо его, похожее от старости на днище закопченного казана, покрылось смертельной бледностью, а глаза, как две испуганные мыши, заметались в орбитах. Ответив на приветствия Тюре, хан сказал:

– Софы, я недоволен тобой. Пусть свидетелем нашего разговора будет почтенный аксакал Тюре-бий…

Софы вздрогнул, тело его напряглось. Он хорошо знал, что бывает с тем, кем недоволен Кельдибек.

– Великий хан, я не знаю за собой никакой вины. Ни словом, ни делом я не обидел вас…

Хан медленно покачал головой, пошевелил губами:

– Не мне нанес ты обиду, а своему благодетелю покойному – Мангили-бию. Говорят, ты долго жил подле него, и почтенный старец учил тебя мудрости…

– Я ничего не сделал ему плохого…

Кельдибек вздохнул, на лице его появилось выражение досады.

– Ты его родственник и уже хотя бы поэтому должен уважать дух покойного. Почему ты до сих пор не отомстил за его смерть?

– Я не знаю, кто убил его.

– Убийца сидит напротив тебя, – скучающе сказал хан. – Мангили убил Тюре.

– Великий хан! – в отчаянии крикнул бий, но Кельдибек не дал ему говорить.

– Убийца Тюре, – жестко повторил он. – Это говорю я, хан Золотой Орды. Мангили открыл мне тайну, а я поделился ею с бием, потому что всегда считал его верным и преданным человеком. Он же, думая о своих интересах, приказал джигитам убить достойнейшего человека, почтенного Мангили. – Хан повернулся к Тюре.

– Быть может, я говорю неправду? – высокомерно спросил он.

Бий стоял на коленях, протягивал к Кельдибеку руки, моля о пощаде. Он не мог сказать, что хан лжет, потому что это было бы еще большее преступление, чем убийство Мангили.

– Прости меня, великий хан!..

Но Кельдибек словно не слышал Тюре. Он, не отрываясь, смотрел на Софы:

– Я разрешаю тебе отомстить.

Софы метнулся к бию, рывком схватил его за седую бороду и запрокинул голову. Тускло сверкнул нож…

Хан неподвижно сидел на троне, спокойно наблюдая за происходящим. Софы стоял перед ним в одежде, залитой кровью.

– Ты посмотри, Софы, – брезгливо сказал Кельдибек, – какая черная, грязная кровь текла в жилах Тюре-бия. Вели своим джигитам, пусть тело этого кабана они завернут в кошму и ночью увезут подальше в степь.

* * *

Хан был в хорошем настроении. Легко и просто убирал он со своего пути врагов, убирал чужими руками. С каждым днем крепло убеждение, что никого подолгу нельзя держать у подножья трона, потому что обязательно наступит такое время, когда смотрящий снизу захочет сам стать ханом. Люди должны приходить и уходить. Всегда найдутся такие, кто мечтает стать подстилкой под ногами повелителя Золотой Орды, кто готов служить за жирную кость и с подобострастием заглядывать в глаза.

После того как Софы убил Тюре-бия, прошло не более месяца. Кельдибеку вдруг пришла мысль, поразившая его своей простотой. Не могло ведь так быть, чтобы Тюре оказался последним врагом. Непременно где-то должны были быть другие. Надо только хорошо подумать, перебрать в памяти слова и поступки близких к нему эмиров. Что-то уж очень тихо сидят в своих улусах Науруз и Хаджи-Черкес. Когда тихо – это тоже плохо. Тихие принимают неожиданные решения.

Чем больше думал хан о своих эмирах, тем больше сомневался в их преданности. Больное воображение его рисовало картины одну страшней другой, и вскоре он твердо верил, что жизни его грозит опасность.

Надо было свести вместе Науруза Мухаммеда и Хаджи-Черкеса и заставить их вцепиться друг другу в горло. Особенно страшным и ненавистным казался Кельдибеку Науруз Мухаммед. Эмир помог ему в свое время сесть на трон. Значит, он чувствует за собой силу, и кто знает, не захочет ли он завтра сделать ханом другого.

Кельдибеку вдруг вспомнилась Тайдолла. Все это время он не думал о ней и сейчас бы, наверное, не вспомнил, если бы Науруз Мухаммед не взял ее себе четвертой женой. Как посмел эмир это сделать, если в свое время ей говорил о любви сам хан? Почему он не спросил разрешения у него, Кельдибека?

Хан был недалек от истины. Видя несправедливость и жестокость по отношению к близким и преданным ему людям, Науруз Мухаммед все чаще думал о том, что он совершил ошибку, когда помог Кельдибеку.

Пользуясь тем, что в Орде постоянно лилась кровь и ханское окружение было занято распрями и ссорами, эмир начал исподволь копить силы, потому что был уверен: наступит такой день и час, когда жестокая рука хана дотянется и до него. Науруз Мухаммед искал себе опору среди других эмиров, так же, как он, недовольных правлением Кельдибека. Их был в Орде немало. И первым откликнулся Хаджи-Черкес.

И когда эмир услышал, что хан вызывает их обоих в Сарай-Берке, и, зная, как умеет Кельдибек расправляться с неугодными, натравив их друг на друга, он послал своего человека к Хаджи-Черкесу со словами предостережения. Еще он предлагал не откладывать устранение хана. Хаджи-Черкес во всем согласился с Наурузом Мухаммедом и даже брался сам убить Кельдибека. В согласии эмиров на союз уже крылась будущая вражда. Каждый из них хотел стать ханом и стремился обогнать соперника, прийти к трону первым.

Хаджи-Черкес приехал в Орду раньше, чем добрался сюда Науруз Мухаммед. Хан встретил его приветливо и, оставшись один на один, сказал:

– Меня беспокоит то, что Науруз Мухаммед самовольно присоединил к своему улусу земли, которые я ему не давал. Есть слухи, что он собрался сделать то же самое и с твоими землями. Этим слухам можно поверить, потому что эмир коварен и жесток.

Хаджи-Черкес знал, что такое вполне может случиться: эмиры никогда не отказывались взять то, что можно было взять у ослабевшего соседа, но сейчас Наурузу Мухаммеду, как и всем остальным, было не до этого. Каждый с тайным вожделением смотрел на золотоордынский трон.

Хаджи-Черкес сделал вид, что поверил словам Кельдибека.

– Если Науруз действительно задумал такое, – сказал он, – я лишу его жизни.

Кельдибек обрадовался. Враги легко втягивались в привычную для него игру.

– Я скажу об этом Наурузу Мухаммеду, как только он приедет, в лицо. Ты сможешь сам убедиться в правдивости моих слов.

– Я утоплю его в крови! – свирепо сказал Хаджи-Черкес. – Если, конечно, будет на это ваше разрешение, великий хан.

Не отводя от эмира возбужденно горящих глаз, Кельдибек шепотом произнес:

– Разрешаю. Коварный должен быть наказан. – Он провел по лицу ладонями.

Сердце хана ликовало. Он забыл обо всем на свете. Мысленно он видел обоих эмиров мертвыми.

С нетерпением ждал Кельдибек приезда в Орду Науруза Мухаммеда, и, когда тот наконец появился во дворце, он встретил его, сидя на троне, весь напряженный, словно тетива лука.

Кроме Хаджи-Черкеса и двух сопровождающих его батыров, в зале, где хан обычно принимал гостей, никого не было. Даже личной страже он велел выйти за дверь.

Науруза Мухаммеда сопровождал только один воин – высокий, темнолицый, с глубоко упрятанными под нависающими бровями глазами.

Гости переступили порог и остановились в глубоком поклоне.

– Я рад гостям, – хрипло сказал Кельдибек. – Приблизьтесь.

Науруз Мухаммед и воин подошли к подножью трона.

– Ассалам агалейкум, – произнес эмир, по степному обычаю протягивая к хану руки.

Кельдибек с холодной усмешкой ответил на рукопожатие. Науруз Мухаммед отступил в сторону, уступая место сопровождающему его воину.

Необъяснимое беспокойство охватило хана, но руки уже были протянуты, и он не успел их отдернуть. Железные пальцы стиснули его запястья. Кельдибек рванулся, хотел крикнуть, но в это время Науруз Мухаммед бросился на него и, схватив за горло, прижал хана к спинке трона.

Через некоторое время, когда все было кончено и тело хана обмякло, эмир отступил в сторону.

– Все, – сказал он шепотом и оглянулся вокруг.

Хаджи-Черкес и сопровождающие его воины по-прежнему спокойно сидели на своих местах.

– Аминь, – сказал Хаджи-Черкес.

– Аминь, – повторили, как эхо, воины.

Наступила гнетущая тишина, и первым ее нарушил Хаджи-Черкес:

– Приподнимите Кельдибека. Усадите его ровнее на троне…

Воины бросились исполнять приказ, сам же эмир неторопливо подошел к двери, широко распахнул ее и громко сказал:

– Пусть войдут все, кто пришел к хану…

За дверями, видимо, ждали этих слов. Торопливо входили эмиры и беки, бая и бии. Коротко взглянув на трон, они без труда понимали, что произошло, а потому, не задавая лишних вопросов, усаживались на ковер у его подножья. Собравшиеся были одеты празднично: в дорогие халаты, подпоясанные золотыми и серебряными поясами, головы их украшали бархатные шапки-борики, отороченные мехом выдры и соболя…

Хаджи-Черкес пристальным взглядом обвел присутствующих:

– Ушел из жизни Кельдибек – хан, проливавший кровь дорогих нам людей… Тих и спокоен сидит он теперь в последний раз на троне… – голос эмира окреп, и в нем зазвучала властность. – Снимите богом проклятого с трона, положите его в угол и накройте чем-нибудь…

Воины торопливо бросились исполнять приказ. Ухватив мертвого хана под руки, они волоком утащили его в дальний конец зала и прикрыли парчовым халатом.

– Я думаю, – сказал Хаджи-Черкес, – что самым достойным, кто бы теперь мог занять трон, является Науруз Мухаммед. Есть среди вас такие, кто захотел бы возразить мне?

Таких не нашлось. Собравшиеся дружно закивали головами, заговорили.

Торопливо, спотыкаясь, словно боясь, что кто-нибудь задумает раньше него сесть на золотоордынский трон, бросился вперед Науруз Мухаммед.

Собравшиеся торопливо вставали со своих мест и, склонившись в низком поклоне, мелкими шажками приближались к помосту, на котором стоял трон. Вперед вышли самые старые и почтенные из эмиров.

– Пусть будет благословенным ваше правление, великий хан! – сказали они в один голос.

Науруз Мухаммед благодушно улыбался в усы и милостиво кивал головой.

Хаджи-Черкес поклонился Наурузу Мухаммеду.

– Разреши, великий хан, оповестить народ о твоем избрании…

– Да будет так! – важно согласился новый хан.

Эмиры благословили его на золотоордынский трон, но, видимо, проклятие тяготело над самим троном, и всякий, кто становился его владельцем, был обречен. Не прошло и года, как Хаджи-Черкес, велев схватить Науруза Мухаммеда, передал его вместе с Тайдоллой в руки Хизыра – сына хана Саси-Буги, двинувшего свои тумены на Золотую Орду. Саси-Буги велел умертвить пленников. С его помощью на трон сел сам Хаджи-Черкес. Но не прошло и года, как его зарезал Хизыр. Через такой же срок Хизыра убил его собственный сын Темир-Ходжа. Но ему повезло еще меньше, чем его предшественникам. Пять недель правил Темир-Ходжа, потому что именно в это время, в год барса (1362), Мамай сделал ханом Крыма Абдоллу и с большим войском начал поход против Золотой Орды. Темир-Ходжа бежал в итильские степи, и здесь, на пыльной степной дороге, чья-то рука прервала нить его жизни.

За прошедшие пять лет после смерти Джанибека восемь ханов садились на золотоордынский трон, и каждый последующий убивал предыдущего. В междоусобной борьбе погибли многие эмиры, беки и бии. Народ обнищал от постоянных грабежей, и кровь обильно полила степи Дешт-и-Кипчак. Мамай, подобно стервятнику, напал на столицу Золотой Орды, сжег и разграбил.

Глава шестая

Бий Шахрисабза – Тарагай, глава рода барлас, увидел сон, будто стоит он на вершине горы, а вокруг глухая ночь – ни звезд, ни огонька на земле. Холодно и страшно ему. И вдруг почувствовал, как кто-то вложил в его руку меч. Тарагай поднял меч над головой и что было силы ударил им тьму. И случилось чудо – от удара разлетелись в стороны огненные молнии и вокруг сделалось светлым-светло. Откуда-то появился человек на белом коне, в белых одеждах и белой чалме. Он сказал: «Бий Тарагай, твоя жена беременна. Она скоро родит тебе сына. Сын, когда вырастет, будет править вселенной».

Всадник в белом был святым Хизыр-Гали-Ассалямом.

Утром о вещем сне бия узнал грозный Казаган-хан. Боясь за свою жизнь и власть, он приказал нукерам, когда Тарагай куда-то отлучился из аула, схватить жену бия и давить камнями ее живот. Но мальчик, о котором говорил святой, родился вовремя и был здоровым. Только небольшая хромота говорила о тех мучениях, которые перенес он во чреве матери.

Так рассказывает легенда о появлении на свет сына Тарагай-бия – Хромого Тимура, которому было суждено своей кровожадностью затмить Потрясателя вселенной Чингиз-хана.

И никто в те страшные годы не осмелился усомниться в правдивости того, что рассказывали ишаны и муллы, хотя многие знали, что Тимур от рождения не был хром, а, разбойничая на дорогах Мавераннахра, в одной из стычек получил несколько ранений, после которых одна его нога начала усыхать и на правой руке не хватало нескольких пальцев.

Тимур родился в год мыши (1336), девятого числа весеннего месяца кокек (апрель), в кишлаке Ходжа-Ильчар, что в полутора фарсахах западнее города Шахрисабза. И никто не придал значения этому событию, потому что в семьях знатных мусульман, согласно шариату, четыре жены и множество наложниц, дети рождались часто. Никого не беспокоило, есть ли вообще сын у бия Тарагая или его нет. Но Тимур сам обратил внимание на себя и заставил повторять свое имя.

Когда умер Казаган-хан и в Мавераннахре началась смута, Тимуру было около двадцати лет. Смелый и решительный, он собрал вокруг себя людей, которые не знали дома, предпочитая ночевать по глубоким оврагам вблизи больших дорог, и начал совершать набеги на соседние туркменские аулы.

Тимур грабил юрты, воровал женщин, угонял косяки лошадей. Имя его уже тогда произносили со страхом. Но однажды судьба отвернула от него свое лицо. С небольшим отрядом отчаянных джигитов он решил угнать лошадей у туркменского рода текежаумыт. Но кто-то предал его, и туркмены устроили засаду. Видя, что набег не удался, Тимур приказал своим людям отходить. Подобно горсти пшеницы, рассыпались они по степи, надеясь, что туркмены растеряются, не зная, кого преследовать. Но те были предупреждены о готовящемся нападении, и потому их оказалось больше. За каждым барымтачом погналось по два-три джигита. Над степью то и дело взлетали тяжелые дубинки – соилы, и очередной грабитель вываливался из седла.

Везло пока только одному Тимуру. Известный на весь Мавераннахр тулпар Актангер уносил его от погони. Давно отстали преследователи, и только один всадник упорно продолжал идти по следу, но, наконец, отстал и он. Тимур придержал коня и облегченно вздохнул. Но радость его была преждевременной. Из-за ближнего увала вновь появился всадник, и погоня возобновилась.

Оглядываясь на преследователя, Тимур видел его черного коня, черный халат и белую мохнатую шапку на голове. Туркменский батыр то отставал, то снова приближался. И Тимур понял, что встречи с ним не избежать.

В глубокой лощине, заросшей высокими кустами чия, он развернул своего коня и, подняв над головой соил, бросился на туркмена. Тяжелые дубинки встретились в воздухе, не причинив всадникам вреда. И снова помчались навстречу друг другу взмыленные от долгой скачки кони. На этот раз туркмен оказался проворнее. Привстав на стременах, он со всей силой опустил свой соил на противника. Тело Тимура обмякло, и он вывалился из седла. Конь, потерявший всадника, умчался в степь.

Невольными свидетелями поединка оказались Асыгат и Ардак. Укрывшись в тени высокого чия, они отдыхали у колодца. Совсем недавно расстались бывший караванбаши и улем с караваном, вместе с которым шли из Багдада, и, когда два неведомых им джигита скрестили свои тяжелые соилы, предпочли не обнаруживать своего присутствия.

Туркмен спрыгнул с коня, набросил поводья на луку седла и подошел к неподвижно лежащему врагу. Лицо его, разгоряченное поединком, было влажным, из-под лохматой белой папахи катились по скулам крупные капли пота. Туркмен ногой перевернул лежащего на спину, неторопливо вытащил из ножен кинжал.

Ардак не выдержал первым. Он выскочил из кустов и, подняв над головой руки, закричал:

– Прощения! Прощения!

Джигит вздрогнул, но сейчас же овладел собой, увидя, что перед ним два совершенно безоружных человека.

– Кто вы и откуда? – спросил он, исподлобья рассматривая незнакомцев.

– Будь великодушным, батыр. Выслушай нас, прежде чем совершить то, что задумал, – сказал Асыгат. – Мы улемы. Возвращаемся из Багдада. Зачем добивать того, чья жизнь и так висит на волоске? Быть может, он не настолько грешен….

Туркмен громко и зло засмеялся:

– Да знаете ли вы, кто это такой? Это сын бия Тарагая – разбойник Тимур. Сколько бед принес он туркменским аулам! Разве такой человек должен жить? – джигит вновь наклонился над неподвижным Тимуром.

– Не убивайте его, – попросил Ардак. – В шариате сказано, что там, где нет необходимости проливать кровь, не надо этого делать. Месть совершилась… Оставь его, и пусть аллах решит его участь.

– Напрасно вы просите за него, улемы. Разве грех убить коварного и бессердечного человека, который отбирает у бедняков последнюю лошадь или барана? Это святое дело, и аллах простит меня…

– Нет прощения за напрасно пролитую кровь, – упорно повторил Ардак.

Видно было, что джигит заколебался.

– Вы люди ученые. Знаете коран и шариат. Но разве может отыскать путь истины тот, кто от рождения слеп? Я могу послушать вас и отдать жизнь этого разбойника в руки аллаха… Но разве вы забыли, что змея первым кусает того, кто, замерзающую, согрел ее на своей груди…

– Нет на свете ничего дороже добра и снисхождения. И пока люди будут творить добро, мир останется стоять нерушимо. Соверши же доброе дело и ты. Коль твоему врагу посчастливится остаться в живых, быть может, свет истины откроется ему и сердце его смягчится.

– Не знаю. Змея остается змеей, даже если ее разрубить пополам… Я уступаю вашей просьбе и вручаю его жизнь воле аллаха. Прощайте.

Туркмен птицей взлетел в седло, и конь его скоро скрылся за гребнем увала. Асыгат и Ардак молча проводили его глазами.

Асыгат подошел к лежащему на земле Тимуру. Тот был без сознания.

– Ты знаешь, Ардак, у него лицо жестокого человека. Быть может, мы действительно напрасно вступились за него?

Улем отрицательно покачал головой:

– В любом случае зачем напрасно проливать кровь? А туркмен настоящий батыр. Он послушался совета. Если бы на земле люди только и делали, что мстили, мир бы давно насквозь пропитался и пропах кровью.

– Да жив ли тот, о ком мы столько говорим?

Асыгат наклонился над Тимуром и приложил ладонь к его губам:

– Кажется, дышит.

Подхватив Тимура под руки, Асыгат и Ардак перенесли его к колодцу. Кровоточащую рану на голове раненого Ардак промыл холодной водой, приложил к ней известные только ему листья, крепко перевязал лоскутом мягкой ткани.

Два дня прожили они у колодца, выхаживая Тимура, а он то приходил в себя, то снова терял сознание. Тело его пылало нездоровым, лихорадочным жаром. Но крепкий молодой организм справился с болезнью – опала опухоль, и он наконец стал разговаривать. Пора было трогаться в путь.

Ардак решил идти в Ургенч, а Асыгату было с Тимуром по пути, и потому, отыскав в степи лошадь Тимура, они решили добираться до Шахрисабза вместе.

Перед отъездом, хмуря густые брови, Тимур сказал Ардаку:

– Спасибо тебе, улем. Ты вернул мне жизнь, и ты много говорил о том, как следует человеку жить на земле. Я кое-что возьму из твоих советов. А если наши дороги когда-нибудь вновь пересекутся, можешь быть уверенным, что я не останусь перед тобой в долгу и сумею отблагодарить тебя.

После всего, что с ним произошло, Тимур сильно изменился. Проболев почти месяц, он однажды пришел в мечеть и долго слушал, как читал молитвы и говорил проповеди знаменитый шейх Шарафатдин. С этого дня он больше не занимался разбоем, другие, еще не ведомые никому мысли бродили в его голове. Много лет спустя он любил повторять: «Путь истины указали мне два человека – случайно встреченный улем и шейх».

Странно все преломилось в сознании Тимура – совсем иной, ведущий в обратную сторону выбрал он путь. О человеколюбии и кротости говорили ему Ардак и Шарафатдин, он же пошел путем насилия и кровопролития. Отныне за Тимуром шли не воры и разбойники, а воины. Он все чаще стал возглавлять отряды различных эмиров и принимать участие в междоусобных войнах.

В год барса (1362) вместе с внуком скончавшегося Казаган-хана Хусаином он пошел в поход на туркмен. Поход оказался неудачным. На берегу Мургаба туркмены наголову разбили их войско, а самих пленили. Два месяца Хусаин и Тимур просидели в зиндане кишлака Махан, пока местный эмир Алибек, когда-то водивший дружбу с Казаган-ханом, не освободил их. Едва живые от голода и жажды, добрались они до Мавераннахра и долго скрывались в окрестностях Шахрисабза, боясь гнева эмира. Старшая сестра Тимура – Кутлук-Турган-хатун отыскала их и увезла к себе в аул. Но Тимур не хотел мириться с положением беглеца и вскоре оказался в Самарканде.

Никто не знает, каким образом он отыскал путь к сердцу самаркандского эмира, но вскоре оказался во главе отряда в тысячу воинов. Вместе с Хусаином он совершил набег на соседний улус. Сражение его воины выиграли, но сам он был ранен в ногу и руку и c той поры получил прозвище Хромой Тимур.

Судьбу человека часто определяют обстоятельства. Родись Тимур немного позже или раньше, и звезда его, быть может, никогда не засияла на небосклоне. Незаметной пылинкой прокатился бы он по лику земли и канул в небытие, но в годы, когда ум его достиг зрелости, Мавераннахр раздирали междоусобицы. Бесчисленные эмиры вели нескончаемые войны за землю и воду, за славу и города. Не каждый из них мог похвалиться воинской доблестью, но каждому нужен был удачливый предводитель для войска.

Тимур был женат на сестре Хусаина – внука Казаган-хана – и потому захотел сделать родственника правителем Мавераннахра. Остальные эмиры воспротивились этому, но в руках Хромого Тимура были силы, которые позволили ему не считаться с их желаниями. Жестокий и решительный, он в год дракона (1364) добился своего. Отныне Мавераннахр принадлежал Хусаину, сам Тимур сделался его правой рукой, предводителем войска.

Именно в это время судьба снова свела Тимура и Ардака. На пыльной дороге, ведущей в Самарканд, стражники схватили улема, посчитав его шпионом одного из непокорных эмиров. Каково же было удивление Ардака, когда воины бросили его к ногам человека, сидящего на волчьей шкуре и удивительно похожего на того, которого он вместе с Асыгатом спас от гибели.

Тимур узнал улема. Он поднялся навстречу, сам разрезал ремень, стягивающий руки Ардака, и обнял его.

– Я же говорил, что дороги наши пересекутся, – сказал он. – Видишь, я верен своему слову и не забыл то, что ты сделал для меня.

Перед улемом стоял уверенный в себе, властолюбивый человек, совершенно не похожий на того, которого они подобрали в степи. Это был не предводитель разбойничьей шайки, а хозяин всего войска Мавераннахра.

– А твой товарищ не покинул меня, – сказал Тимур. – Я сделал его своим бакаулом. Кому же еще доверять пищу и питье, как не человеку, который спас мне жизнь,-и, обернувшись к стоящему у дверей нукеру, приказал: – Позвать сюда Асыгата…

* * *

До глубокой ночи сидели они – Хромой Тимур, улем Ардак и бывший караванбаши Асыгат. А когда пришло время прощаться, Тимур протянул Ардаку кожаный мешочек с золотыми динарами.

– Это плата за твой добрый поступок, – сказал он.

Улем не протянул навстречу руки, а только пристально посмотрел в глаза Тимура:

– Я не беру денег за совершенное добро. Да и зачем мне столько золота?

Тимур удивился:

– Я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь от него отказывался.

– Богатство несет человеку беспокойство и делает душу его суетливой. Я хочу жить тихо, в ладах с собой.

Тимур недоверчиво усмехнулся:

– Может ли в нашем мире быть место, где бы царил покой?

– Наверное, нет, – согласился Ардак. – Но уж если покой терять, то надо знать, ради чего. Только дела людей, их счастье и достойны этого.

– Но ведь без золота, одними благими намерениями никого нельзя сделать счастливым. Возьми то, что я даю тебе, и распорядись динарами так, как ты хочешь.

Ардак колебался. Наконец он взял мешочек с золотом. Ему понравились последние слова Тимура. Быть может, не напрасно спасли они тогда его в безлюдной степи. Человек, в руках которого сейчас находится такая сила, может совершить много доброго, если, конечно, пожелает, если слова, сказанные тогда Тимуру у колодца, упали добрыми зернами на добрую землю.

Прощаясь с улемом, Тимур сказал:

– Ты идешь в Самарканд. Я дам воинов, которые проводят тебя и уберегут от превратностей судьбы. Если же когда-нибудь потребуется моя помощь, я всег-да сделаю все, что ты попросишь. Ты подарил мне жизнь, а моя жизнь стоит всех сокровищ мира, – глаза Хромого Тимура загадочно блеснули. – Иди. И пусть дорога твоя будет легкой…

Выйдя из шатра Тимура, Ардак и Асыгат долго молчали. Звездная ночь плыла над землей. Спал воинский лагерь, и только кисловатый дым от почти погасших кизячных костров низко плыл над землей, щекотал ноздри.

– Мне кажется, – сказал Ардак, – что мы совершили дело, угодное богу, когда спасли Тимура.

Асыгат долго молчал:

– Не знаю. Я дольше тебя живу на земле и все равно ничего не могу сказать… Тимур умеет говорить мягко, но мне отчего-то часто стали вспоминаться слова туркменского батыра о том, что только время покажет, какой он человек.

Казаган-хан правил Мавераннахром двадцать лет, и все эти годы, благодаря хитрости и жестокости, удавалось ему удерживать в повиновении эмиров. Он хорошо понимал, что кочевые племена, населявшие подвластные ему земли, не могут жить без грабежа и барымты, и поэтому иногда отправлял свое войско в набеги на Герат и Хорезм. Как правило, оно возвращалось с большой добычей, и в улусах воцарялись спокойствие и тишина.

После смерти Казаган-хана его место занял сын Абдолла. Новый правитель перенес свою ставку в Самарканд. Это вызвало недовольство среди эмиров кочевых тюркских родов, и с этого началась великая смута, закончившаяся гибелью Абдоллы.

Воспользовавшись этим, Кутлук-Темир – хан Моголистана – совершил несколько набегов на города и кишлаки Мавераннахра. Однако в это время уже набрали силу эмир Хусаин и Хромой Тимур. Захватив города Кошом и Карши, они сделали местом своей главной ставки Балх. Большие города Мавераннахра – Бухара и Самарканд – остались в стороне от их непосредственного влияния. Давно вели спор между собой эти два города. И если кто-либо из прежних эмиров или ханов делал своей ставкой один из них, то в другом, как правило, собирались недовольные новым правителем.

Так случилось и теперь. Только ныне и в Бухаре, и в Самарканде одинаково ненавидели нового эмира. Оба города были центрами ислама, а Хусаин не смог привлечь на свою сторону духовенство, и потому муллы, имамы и улемы при каждом удобном случае внушали ремесленникам мысли о непочтении к новому правителю.

Во многом здесь был виноват и сам Хусаин. Жестокий и своенравный, он в своих решениях редко руководствовался благоразумием. Кроме того, жадность и скупость его не имели предела. На Востоке почтение и простому народу, и знати может внушить лишь тот правитель, который умеет ослепить богатством и роскошью. Хусаин же одевался всегда подобно обыкновенному нукеру, и нередко на одежде его можно было увидеть заплаты. Он никогда и никого не одаривал, и, быть может, именно поэтому мусульманское духовенство, привыкшее к щедрым подачкам правителей, так невзлюбило его и сразу же приняло сторону противников Хусаина.

Без радости в сердце приехал Ардак в Самарканд. На душе после встречи с Хромым Тимуром было неспокойно – все время чувствовалось, что тот говорил одно, а думал совсем о другом. И еще сомнения Асыгата… Они настораживали и пугали.

В городе, за высокими глинобитными стенами, было тревожно. На многолюдном, пестром базаре, среди разноязыкого говора без труда можно было услышать злые слова о Хусаине. Народ, измученный поборами, умело подогреваемый муллами и имамами, готов был взяться за ножи и выступить против любого, кто в это время, по его мнению, окажется виновным во всех бедах.

Здесь же, на базаре, в крошечной чайхане под развесистой кроной карагача, Ардак услышал имя Тимура.

Старый человек с редкой седой бородой, отхлебывая крошечными глотками чай из кисе, неторопливо рассказывал не то сказку, не то легенду о том, как появился на свет ближайший сподвижник Хусаина – Хромой Тимур. Лицо старика было неподвижно, бесстрастно, словно он сто раз рассказывал. Ардак насторожился и, стараясь не выдать охватившего его интереса, стал слушать.

– И когда Такине-хатун, средняя жена бия Тарагая, забеременела, пришел к ней во сне святой Хизыр-Гали-Ассалям. Она еще не знала, что беременна, и попросила святого даровать ей сына.

«Хорошо, – сказал Хизыр-Гали-Ассалям, – пусть будет так, как ты просишь». И протянул женщине ребенка с телом твердым и крепким, словно высеченным из камня, и сердцем, сотканным из нежнейших лепестков роз.

С радостью приняла Такине-хатун младенца и приложила его к своей груди, но он долго не мог поймать губами сосок, и она, рассердившись, шлепнула его ладонью по каменному заду – и заплакала от боли. Видя слезы матери, разрыдался и ребенок. Он плакал долго и безутешно, потому что сердце его было из лепестков роз и всегда переполнялось, словно бутон каплями росы, состраданием к тем, кому больно или плохо.

«Ну как, нравится тебе твой сын?» – спросил святой.

«Нет, – сказала Такине-хатун, – мне не нужен ребенок, у которого так близко находятся слезы. Дай мне другого».

Хизыр-Гали-Ассалям тяжело вздохнул и дал ей другого младенца. Сердце этого мальчика было из камня, а тело было обычным, как у всех нас, грешных.

И дала Такине-хатун ему грудь, и он, как и прежний, долго не мог взять сосок. И снова рассерженная женщина наказала младенца. Но этот не заплакал, словно не почувствовал боли.

«Хорошего сына подарил ты мне, святой Хизыр-Гали-Ассалям!» – крикнула Такине-хатун.

Но никто ей не ответил. Святой исчез. И тогда женщина, счастливая тем, что у нее будет сын, не умеющий плакать, громко рассмеялась.

Старик протянул пустую кисе чайханщику и задумался. Казалось, он больше не собирался продолжать свой рассказ.

– Так что же было дальше? – стараясь не испугать старика, спросил Ардак.

– Дальше? – тот вскинул голову, и глаза улема встретились с умными, настороженными глазами старика. – Дальше беспутная женщина спросила наутро ворожею, как истолковать ей сон. И та отвечала: «Плачешь во сне – будешь радоваться, смеешься – будешь плакать наяву».

Старик пожевал блеклыми губами, рассеянно взял из рук чайханщика кисе со свежим кокчаем и, помедлив, закончил:

– И еще сказала ворожея, что у сына, которого родит Такине-хатун, будет обычное человеческое тело, уязвимое для стрелы и сабли, зато сердце каменное. Сам он не будет никогда знать слез, зато других заставит стонать от боли и рыдать от горя.

И Ардаку вспомнился разговор с Хромым Тимуром. Он не придал значения его словам, посчитав их пустой болтовней и бахвальством человека, в руках которого неожиданно оказалось огромное войско. Чего не скажет тот, кто опьянел от власти. Придет время, упадет с глаз угарная пелена тумана и победит рассудок.

– Человек создан для радости, – сказал тогда Ардак.

Тимур усмехнулся. Густые брови сошлись на переносице, и между ними залегла глубокая складка.

– Мир не может обойтись без ада. Разве не об этом говорит легенда о святом Борыке? – Тимур обвел всех взглядом. – Помните, как любимец аллаха Борык хотел добиться от него, чтобы тот навсегда уничтожил ад?

Собравшиеся молчали, почтительно внимая словам Тимура.

– Не знаете? Тогда я расскажу… Много дней стоял неподвижно святой Борык, отказываясь от еды и питья и повторяя только, что если аллах не уничтожит ад, он не сойдет с этого места никогда. Аллах хорошо знал упрямство своего любимца и, боясь, что Борык превратится в каменный столп, согласился сделать так, как он просит.

Увидев, что желание его исполнено, святой забыл обо всем и, высоко подняв голову, пошел туда, куда повели его ноги. Но недолгим был его путь, еще короче оказалась радость от содеянного. Чья-то тяжелая палка обрушилась на спину Борыка.

Святой кричал от боли, молил о пощаде, но незнакомый ему большой черный человек продолжал бить его.

«В чем моя вина? За что я страдаю?»

«Вина твоя безмерна, – ответил великан. – Ведь, отдавшись своей радости, ты ногами топчешь самое святое на земле – хлеб. Оглянись вокруг – ведь ты идешь по хлебному полю, и в душе твоей нет страха перед наказанием, перед карой божьей. Подумай, что будет, если каждый станет поступать как ему вздумается, не оглядываясь назад, потому что отныне нет на земле ничего такого, чего бы люди боялись».

Борык посмотрел вокруг себя и действительно увидел, что в гордыне своей он не заметил, как истоптал много колосьев. Святой хорошо знал людей, и ему стало страшно. Он представил, что произойдет на земле, если человек станет совершать свои поступки, не чувствуя страха за содеянное.

«О аллах! – закричал он. – Я ошибся. Человека нельзя оставлять жить на земле без чувства вины! Пусть снова будет ад, которого бы люди боялись!»

Тимур замолчал, наблюдая, какой впечатление на собравшихся произвел его рассказ.

– Теперь вы поняли, что без страха человеку не обойтись? – спросил он с вызовом.

– Я говорил не о потустороннем аде, – уклончиво возразил Ардак. – Речь моя о тяжкой жизни людей на земле…

Ноздри Тимура хищно затрепетали.

– Более всего ад нужен не там, в загробном мире, а здесь, на земле. Если случится такое, что власть над миром когда-нибудь достанется мне, я покажу людям, каким должен быть ад. Если не держать народ в страхе, он не станет слушаться тебя. Я заставлю каждого трепетать, и каждый преклонит голову передо мной.

Сейчас, вспомнив разговор с Тимуром, Ардак понял, что говорил тот не случайные слова, а то, что было до поры до времени глубоко упрятано в душе. И сегодняшний рассказ старика о рождении Тимура совсем не случаен. Хромого Тимура хорошо знают в Мавераннахре, и если народ складывает такие легенды о нем, значит, предчувствие большой беды витает в воздухе. Выходит, он, Ардак, прочитавший множество мудрых книг, ошибся? Тимур действительно жесток, и большая беда кружит над городами и кишлаками благодатной земли Мавераннахра.

Улем ушел из чайханы и долго без цели бродил по городу. Что могут противопоставить люди злу, как его предотвратить?

В дни своей юности, когда он был рабом, Ардак видел в Иране, как поднялись люди против ненавистных шаха и беков. Страшное было зрелище. Толпы людей заполняли улицы, и улицы становились похожими на разбушевавшуюся реку Джейхун. Человеческая река сметала на своем пути все. Разъяренные люди, вооруженные кетменями и лопатами, крушили дворцы и дома знати. Среди восставших можно было увидеть и священнослужителей: ходжей, мулл, мюридов, улемов, в одной руке которых был Коран, а другая сжимала кривую саблю или тяжелую дубинку. Особенно неистовствовали мюриды в красных чалмах – глаза их горели сумасшедшим огнем, в руках сверкали остро отточенные большие ножи…

Казалось бы, что может остановить такую силу? Но ее остановили и растоптали коварство и хитрость. Значит, не этим путем – путем стихийного бунта – надо идти. Должно быть что-то еще, что бы могло объединить людей и собрать их в могучий кулак…

Ардаку вспомнилась Мекка… Тогда он только что закончил медресе и совершал паломничество по святым местам. И там увидел он несметные толпы людей. Только теперь они были безоружны и пришли, чтобы поклониться священному камню Кааба и духу пророка Мухаммеда, по преданию увидевшего свет именно в этом месте.

Утром, когда из-за края земли упали на широкую площадь первые лучи солнца, с главного минарета мечети раздался протяжный голос муэдзина:

– Аллах акбар! Велик аллах!

Десятки тысяч людей все как один упали на колени и стали творить намаз. А когда закончили его, имам прочитал молитву «Ясын» из тридцать пятой суры Корана, и снова с минарета упало на головы молящихся протяжное и тоскливое:

– Алла-а-а-ах акба-а-а-р!

Люди проводили по лицам сложенными ладонями, поднимались на ноги, и Ардака потрясло увиденное. Все они, словно в едином порыве, качнулись в сторону священного камня и, вытянув вперед правую руку, со слезами на глазах и с воплями двинулись вперед.

Так, быть может, именно в этом надо искать добрую силу, способную сокрушить силу злую? Имя аллха! Оно объединит людей! Надо только суметь направить их, указать врага, и тогда в мир придет справедливость.

С этого дня Ардак начал искать возможность сблизиться с самаркандским духовенством. Ему, улему, знатоку священных книг, удалось это сделать без особого труда. И здесь, как показалось Ардаку, он нашел именно то, что искал: имамы, ишаны, кади, муллы только выжидали удобного случая, чтобы поднять народ против Хусаина и Хромого Тимура. Особенно сблизился Ардак с молодым улемом Хурдеком Бухари. Оба они искренне верили, что под священным знаменем ислама можно повести людей на борьбу с ненавистными правителями, а затем выбрать ханом справедливого человека, который бы был одинаково добр и к ремесленнику, и к дехканину, и к кочевнику.

И снова в события вмешалась судьба провидения.

Пристально следили за всем, что происходит в Мавераннахре, ханы Моголистана. В год змеи (1365) хан Ильяс-Ходжа приказал своим туменам войти в земли, принадлежащие Хусаину, и разграбить его города.

В месяце мамыр (май) двадцать второго числа на берегу реки Чирчик сошлись два войска. После кровопролитной и долгой битвы, спасая оставшихся воинов, Хромой Тимур велел им отступить. Подобно стае саранчи двинулись в сторону Самарканда, грабя и предавая все на своем пути огню, тумены Ильяса-Ходжи. Еще раз попытался остановить их близ Шахрисабза Тимур, но, потерпев поражение, вместе с Хусаином ушел в Хорасан.

Беззащитными оказались города и кишлаки Мавераннахра. Самаркандцы, хорошо знающие, какие ужасы и беды несут с собой кочевые орды, решили самостоятельно защищать свой город. Из числа жителей они избрали предводителей – Мауляне-заде Самарканди, Мауляне Хурдека Бухари и чистильщика хлопка Наддара Абубакира Келеведи.

В мастерских, в кузницах день и ночь шла работа – стучали о наковальни молоты, жарко пылали горны – горожанам не хватало оружия, и ремесленники ковали сабли и ножи, делали наконечники для стрел.

Когда беда приходит из чужих земель, забываются свои обиды, и даже собственная знать, еще вчера безжалостно притеснявшая и грабившая, не кажется страшной. У горожан были воля и желание защищаться, но оружия мало, и потому на совете предводителей решили послать гонцов к Хусаину с просьбой или прийти на помощь, или дать оружие.

Выбор пал на Ардака. Три дня, без остановки, загоняя лошадей, мчались гонцы по следам отступившего войска, пока не отыскали его на другой стороне Джейхуна.

Эмира Хусаина в ставке не было, и их встретил Хромой Тимур. Настороженно, без особой радости слушал он то, что говорил улем, затем спросил:

– Значит, ты говоришь, что горожане смогут дать отпор врагу, если у них будет оружие?

– Море состоит из капель, – сказал Ардак, – когда поднимутся все – задрожит земля. Народ сейчас похож на громадную волну, способную сокрушить на своем пути любую скалу…

Тимур задумался. Он знал, что самаркандцы ненавидят его и эмира Хусаина. Не приди моголы, сила, которую скопили они, обернулась бы против своих правителей. Хорошо, когда ярость народа можно направить на других. Пусть же дерутся с моголами… А что будет дальше – покажет время.

– Ну что же… – помедлив, заговорил Тимур. – Если вам удастся одолеть врага, об этом не забудет весь Мавераннахр… Мыслями я с вами, но мне одному не дано распоряжаться войском. Эмир Хусаин в отлучке, и никто не знает, где пролегает сейчас его путь. Поиски заняли бы много времени, а потому единственное, чем я могу вам помочь, – это дать оружие. Возьмите его и сокрушайте тумены Ильяса-Ходжи.

Ардак без труда разгадал хитрость Тимура, но иного выхода не было. Он не мог ни приказать, ни потребовать, чтобы тот повел войско на помощь Самарканду. Но и на оружие Тимур оказался скуп. Караван из пятнадцати верблюдов загрузили видавшими виды, зазубренными саблями, собранными давным-давно на поле битвы.

Провожая Ардака, Асыгат хмурился, прятал глаза, вздыхал. Когда пришло время прощаться, он обнял улема и тихо сказал:

– Береги себя… Мы совершили с тобой страшную ошибку, вымолив у туркменского батыра жизнь для Хромого Тимура. У этого человека каменное сердце…

Ардак вздрогнул. Ведь эти слова он слышал от старика в чайхане. Если в разных концах государства о своем правителе люди говорят одинаково, значит, это правда.

* * *

Как ни спешил Ардак, караван с оружием не успел добраться до города. Тумены моголов уже осадили Самарканд. Когда-то неприступные, мощные стены защищали его, но, после того как здесь побывали воины Чингиз-хана, самаркандские укрепления лежали в развалинах, в стенах зияли проломы. В ожидании приближающегося врага жители как могли восстановили то, что можно было восстановить. Но главной их силой была решимость защищать себя, спасти женщин и детей от смерти и рабства.

Враг не ожидал серьезного сопротивления. Что могут сделать плохо вооруженные ремесленники и дехкане против туменов, которые победили войско Тимура? Только два дня потратили моголы, готовясь к штурму, но за это время многое успело произойти. На совете правителей города было решено не ждать, когда враг нападет, а выйти и встретить его у городских стен. Не терял времени даром и Ардак.

Видя, что пробраться в город у него нет никакой надежды, улем раздал оружие дехканам, бежавшим из разоренных кишлаков. Теперь под его началом оказался довольно большой отряд. Что из того, что люди были не обучены, плохо владели саблями и луками?

Ярость людей, еще вчера мирно возделывающих землю, не знала предела, когда в разгар битвы горожан с моголами они ударили противнику в спину. Враг не ожидал нападения. Опасаясь, что это передовой отряд спешащего на помощь Самарканду войска Хусаина и Хромого Тимура, тумены Ильяса-Ходжи сняли осаду и начали поспешно отступать. Бегущего в страхе батыра может легко победить даже женщина. Неотступно преследуемые жителями Мавераннахра, моголы спешно отошли в свои пределы. Такого еще не случалось в древнем Самарканде. Без хорошо обученного грозного войска, без мудрых эмиров и военоначальников победил простой народ. Мирная жизнь возвращалась в город. Снова открылись лавки торговцев, мастерские ремесленников, снова разноязыкий громкий говор стоял над базарной площадью.

Но благополучие было только кажущимся. По-прежнему, как и в дни нашествия моголов, Самаркандом правили Мауляне-заде Самарканди, Мауляне Хурдек Бухари и Наддар Абубакир Келеведи. Первые двое были из среды духовенства, и привычка оглядываться на правителей заставили их вновь послать Ардака в стан Хусаина и Тимура со словами: «Враг побежден. Какой совет дадут нам наши эмиры?»

Хромой Тимур вернулся с войском в Балх, Хусаин отсиживался в урочище Шиберту, готовый в случае победы моголов уйти в Индию.

Весть о победе народа в Самарканде и обрадовала, и напугала Тимура. Моголы ушли, но как поведут себя те, кто узнал свою силу и поверил в то, что может многое?

Только через несколько дней, встретившись с Хусаином, Тимур наконец дал ответ Ардаку.

Мауляне-заде Самарканди были посланы в подарок дорогой парчовый халат, меч и копье. На словах велено было передать, что эмиры довольны победой над врагом подвластного им города и разрешают править Самаркандом так, как решит совет, во главе которого обязан стать Мауляне-заде.

И снова, уже в который раз, бросил в душу Ардака зерна сомнения Асыгат.

– Не верь эмирам, – сказал он. – Где ты видел, чтобы два жадных и сильных так легко отказывались от такого богатого города, как Самарканд? Они просто ждут своего часа, чтобы взнуздать скакуна, вырвавшегося на волю. Берегитесь! Наступит время, и они придут под стены города, чтобы набросить на него волосяной аркан и, укротив, вновь вдеть ногу в стремя седла.

Грозные слова говорил Асыгат, но ни Тимур, ни Хусаин не делали ничего такого, что могло бы насторожить и усомниться в их искренности. И Ардак понемногу успокоился. Вернувшись в Самарканд, он передал слова эмиров совету, правившему городом.

С наступлением зимы мир и покой установились в землях Мавераннахра. Тимур с войском ушел к городу Карши, а Хусаин, по давней традиции, откочевал в урочище Салы-Сарай на берег Джейхуна.

Тишина стояла над Мавераннахром… Но все меньше ее оставалось в Самарканде. Казалось бы, народ добился своего и те, кого он поставил над собой, были проверены делами трудных дней. Но, видимо, так уж устроено, что не каждый сохраняет себя, получив в руки власть. Все чаще решения совета становились несправедливыми. Все реже три соправителя думали о нуждах людей, которые возвысили их над собой. Не было согласия и между ними самими. К советам со стороны они оставались глухи.

И вдруг ранней весной новость, страшней и неожиданней первого грома, обрушилась на Самарканд: тумены Хромого Тимура и Хусаина, переправившись через Джейхун, объединились и неторопливо двигаются в сторону города.

Страх перед возможной расплатой за самовольство просветлил разум правителей, забылись распри, и они, посоветовавшись, вновь велели Ардаку ехать к Хромому Тимуру, чтобы выведать, чем вызван поход.

Ардак прибыл в походную ставку эмиров, когда ни Хусаина, ни Хромого Тимура там не было – оба уехали на охоту.

Улема встретил взволнованный Асыгат.

– Я ждал твоего приезда… – сказал он. – Завтра войско двинется вперед и не остановится до самого Самарканда. Так повелел Тимур…

Лицо Ардака побледнело:

– Но зачем он это делает? Город выразил свою покорность. Если он хочет наказать правителей, то для чего такое большое войско?

– Не в правителях дело… – возразил Асыгат. – С ними можно было бы расправиться, подослав убийц… В Самарканде много врагов и у Хусаина, и у Хромого Тимура… Горожане ненавидят их… Победив моголов, они не боятся теперь эмиров. Кто же станет жить спокойно бок о бок с непокорными и своевольными? Как только Тимур вернется, он прикажет задержать тебя здесь, чтобы ты не успел предупредить горожан. Надо бежать… Это единственный выход!..

Не теряя времени, друзья заседлали коней и двинулись в сторону Самар-канда.

Велик был гнев Тимура, когда он узнал о бегстве своего бакаула и о том, что Ардак не дождался его. Эмиру стало ясно, что друзья решили предупредить горожан о предстоящей над ними расправе.

Поднимая облако едкой желтой пыли, по дороге, ведущей на Самарканд, помчались самые верные нукеры на самых быстрых конях. На рассвете, когда минула короткая летняя ночь, нукеры приволокли беглецов в шатер Тимура. Руки их были связаны, на шеи накинуты волосяные петли.

Тяжелым, не обещающим ничего доброго взглядом смотрел из-под насупленных бровей Хромой Тимур на Асыгата и Ардака. Впервые так смотрел он на них.

– Быть может, вы объясните мне, почему бежали из ставки? – спросил он.

– Если бы ты не знал, зачем мы это сделали, разве послал за нами следом погоню? – с вызовом сказал Ардак. – Мы спешили в Самарканд…

Едва заметная улыбка тронула губы Тимура, и трудно было понять, осуждает он беглецов или жалеет их.

– Вы сказали правду… Все это так… Но вы совершили предательство и за это должны быть преданы смерти. Но помня то, что вы сделали в свое время для меня, я готов исполнить любое ваше желание. Только после этого я прикажу отрубить вам головы… Так есть у тебя последнее желание? – Тимур посмотрел на Ардака.

– Только одно…

– Говори же…

– Мы когда-то были друзьями, теперь же мне хочется плюнуть тебе в лицо. Будь же навеки проклят! Я не боюсь смерти.

Лицо Тимура было хмурым и задумчивым, и слова Ардака, казалось, не произвели на него никакого впечатления. Он покачал головой:

– Я не обижаюсь на твои неразумные слова. Тяжело отдавать приказ о казни людей, которые когда-то спасли тебе жизнь. Но что поделаешь, если они встали на твоем пути и не понимают, что волею судьбы я пришел на землю, чтобы стать властелином вселенной.

Ардак смотрел на холодное горбоносое лицо Тимура, на его темные глаза, глубоко упрятанные в провалах глазниц, и впервые с ужасом подумал, что Хромой Тимур не просто болтает, не просто грозится, а все им давно взвешено и решено, и поступает он по велению своего разума и жестокого сердца. Сказать бы об этом людям, предупредить, какие беды их ждут, но теперь этого нельзя сделать. Ардак знал, что из рук Тимура не вырваться.

Тимур перевел свой мрачный взгляд на Асыгата:

– Три года ел я то, что подавал ты мне на стол. Мне бы стоило отблагодарить тебя…

Асыгат скорбно улыбнулся:

– Ты не способен благодарить. Ты можешь только заплатить за сделанное для тебя… Чтобы отблагодарить, надо иметь сердце… Я стар и потому ничего не боюсь… Убей меня, ибо я не хочу стать свидетелем твоих черных дел… Ты обязательно совершишь их, а я буду мучиться от мысли, что спас тебя на горе другим.

– Такой благодарности еще никто у меня не просил. Все три года ты знал, каков я. Неужели то, что я говорю сейчас, показалось тебе неожиданным? Меня сейчас занимает одна мысль – почему ты до сих пор не отравил меня?

– Я знал, что ты бессердечен, – сказал Асыгат. – Но бессердечных людей сейчас много, и я считал, что ты лишь один из них. Что могла бы в таком случае дать миру твоя смерть? Но сейчас, когда ты решил разрушить Самарканд и устроить там резню, я понял, что ошибался. Ты порождение ада, принявшее облик человека. Сейчас я жалею, что не отравил тебя…

Тимур задумчиво покачал головой.

– Выбрав свою дорогу, иди по ней до конца… – тихо, словно самому себе, сказал он. Лицо эмира начало бледнеть. Он посмотрел на нукеров, державших в руках концы веревок от накинутых на шеи беглецов петель. – Задушите их…-спокойно, не повышая голоса, сказал Хромой Тимур.

И пока нукеры исполняли то, что он повелел, эмир стоял неподвижно, чуть наклонив голову, и лицо его, спокойное и величественное, похоже было, высечено из камня.

* * *

Тумены Тимура и Хусаина ворвались в Самарканд ночью, когда никто этого не ждал. Люди, заранее посланные в город, указали воинам дома, в которых жили те, кто входил в совет по управлению городом. Их схватили, вывели за город в урочище Канигили и порубили саблями. Тимур сохранил жизнь только Мауляне-заде Самарканди за то, что тот был из знатного рода и в свое время, после победы над моголами, посылал к нему гонца с вопросом о том, как теперь поступать и что делать дальше.

Со времен Чингиз-хана не знали жители Самарканда такой дикой резни, какую учинил Хромой Тимур. Улицы города были залиты кровью, пощады не знал никто – ни старик, ни ребенок.

В скором времени неожиданно и загадочно умер эмир Хусаин. В год собаки (1380) Хромой Тимур стал правителем Мавераннахра.

* * *

По-разному приходят люди к власти. Одним она достается по наследству, другим помогают сильные друзья, третьи идут к заветной цели через трупы и кровь. Коварство и хитрость – главное оружие таких людей. И меч, и стрелу заменяет им умение льстить и убивать из-за угла ударом ножа в спину.

Таким был и Хромой Тимур. Но владел он и еще одним качеством, которого не было ни у одного эмира города. Если Тимур грабил, то грабил без всякой жалости; если сжигал города, то дотла; если устраивал резню, то ужасы о ней люди передавали из поколения в поколение.

Новый правитель Мавераннахра хотел удивить и напугать мир. Умертвив побежденных, воины по приказу Тимура воздвигали из отрубленных голов курганы.

Тимур был уверен, что слава его достигнет небес тем быстрее, чем больше уничтожит он людей, чем больше городов превратит в руины. Тимур мечтал бросить под ноги своего коня вселенную, а потому часто повторял: «Народы, живущие на земле, не стоят того, чтобы ими управляли двое».

Он проливал кровь, но главные дела ждали его впереди. Заняв место Хусаина, он делал все, чтобы подчинить себе остальных эмиров Мавераннахра.

Ничто так не ценилось у кочевников, как знатное происхождение. Оно нередко заменяло ум, воинскую доблесть, храбрость. Поэтому по приказу Тимура преданные ему люди стали распускать слух в народе о том, что во времена Чингиз-хана его предки за особые заслуги получили от Потрясателя вселенной право на управление аймаками, улусами. Но в это не поверил никто. Положение Тимура оставалось неустойчивым. Власть над Мавераннахром была в его руках, но управлять им он не имел права, пока среди других эмиров были люди, по знатности рода стоящие выше его и действительно ведущие свою родословную от Чингиз-хана. В любой миг, собрав достаточно сил, чтобы вступить в борьбу, они могли пойти против Тимура.

И тогда Тимур решил жениться на вдове эмира Хусаина, дочери Газан-хана – Инкар-бегим. Сближение с потомками Чингиз-хана, родство с ними давало возможность новому правителю Мавераннахра чувствовать себя более уверенно. Муж дочери хана стоял намного выше простого эмира, а имея за собой сильное войско, мог даже объявить себя гурханом. Родственные узы обязывали потомков Джагатая поддерживать Хромого Тимура.

Оставалось только сделать так, чтобы Инкар-бегим согласилась стать его женой. Захочет ли она разделить ложе с человеком, причастным к смерти ее прежнего мужа?

Еще когда Хусаин был жив, Тимур не раз ловил себя на мысли, что Инкар-бегим нравится ему, и желание обладать ею нередко охватывало его. Но тогда эмир со своим войском был нужен Тимуру больше, чем самая красивая женщина мира, и он легко подавлял в себе мысли о ней. Только однажды, когда по случайности они ненадолго оказались вдвоем, Тимур намекнул Инкар-бегим о своем желании. Женщина в ответ засмеялась.

– Если Хусаин узнает о твоих мыслях, – сказала она, – он прикажет своим нукерам сломать тебе вторую ногу.

Тщеславный Тимур едва поборол гнев, охвативший его. Он сделал вид, что слова Инкар-бегим не тронули его сердца, но в душе затаил на нее злобу и обиду. Он умел помнить и не прощать. Еще он поклялся, что наступит такое время, когда он сомнет дерзкую и его обнаженная грудь прижмется к груди строптивой красавицы.

Добиваясь своей главной цели – власти над Мавераннахром, Тимур на время забыл об Инкар-бегим. Исподволь, незаметно настраивал он тех, от кого могло зависеть будущее, против Хусаина. Тимур хорошо помнил, как возненавидели потомки Джагатая деда Хусаина Абдоллу, когда он решил сделать своею главной ставкой город Бухару. Привыкшие к кочевой жизни, руководствуясь заветами своего великого предка Чингиз-хана, они говорили: «Абдолла задумал спрятать от нас свои богатства, укрыть их за стенами крепости. Достойно ли так поступать степняку?»

Абдоллу убили. Теперь же, когда подобное сделал Хусаин, перенеся свою ставку в Балх, его ждала участь деда. И Тимур сделал все, чтобы это произошло как можно скорее.

Сейчас, когда Мавераннахр принадлежал ему, Тимур вспомнил вновь об Инкар-бегим. Но теперь, помимо мести, им владел и трезвый расчет. Вдова нужна была, чтобы возвеличиться над другими эмирами. Но как заставить ее стать его женой? Упрямая женщина могла и в этот раз посмеяться над ним, но теперь он, держащий в своих руках повод власти, не имел права простить ей этого, потому что, смирившись с отказом, он дал бы повод для насмешек.

Удачливый все находит на дороге. Людская молва донесла до ушей Тимура, что Инкар-бегим, овдовев, тайно встречается с джигитом, с которым она была дружна в детстве. Один раз в неделю на рассвете он приезжает к ее аулу и входит в белую юрту. Только на миг помутила ревность разум Хромого Тимура, тотчас же уступив место коварному замыслу. Теперь ему было понятно, почему так несговорчива была в свое время Инкар-бегим, почему казалась всегда преданной немолодому Хусаину.

Взяв с собой двух нужных ему людей, проверенных еще в ту пору, когда приходилось разбойничать на дорогах, он однажды, накануне среды, тайно выехал в сторону аула Инкар-бегим. Отпустив коней пастись в низине, Хромой Тимур вместе с нукерами поднялся на вершину сопки. Отсюда хорошо был виден аул вдовы – два десятка юрт у чистого родника. Ярко светила полная луна, заливая землю мерцающим колдовским светом. Тихо и безлюдно было вокруг.

После полуночи, когда созвездие Плеяд, похожее на горсть мелких алмазов, обернулось вокруг Темирказык – Полярной звезды и поднялось высоко в небо, из юрты Инкар-бегим выскользнул человек, с головы до ног укутанный в просторный халат, и быстро направился в сторону небольшого оврага. Только по походке можно было догадаться, что идет женщина. За нею неторопливо затрусил огромный волкодав.

Затаившиеся на сопке замерли. Что нужно женщине среди ночи в степи, что ищет она в глубоком овраге, похожем на черную трещину?

Ждать пришлось недолго. Женщина вскоре появилась. Тимур не поверил тому, что увидел. Зоркие глаза не могли его обмануть. В овраг спустился один человек – хрупкий и тонкий, а сейчас из него выбрался – большой и толстый.

Хромой Тимур вдруг тихо засмеялся.

– Смотрите, – сказал он своим спутникам. – Одним халатом укрылись двое. У них это здорово получается – даже ступают они одновременно.

Нукер с толстой короткой шеей и с могучей фигурой борца удивленно цокал языком.

– Нет на свете никого хитрее женщины… Даже дьявол не додумался бы таким образом провести в юрту чужого человека…

– Пора, – сказал второй нукер, разглаживая свои большие вислые усы.

– Нет, – Тимур сделал рукой предостерегающий жест. В глазах его тускло и зловеще мерцали лунные блики. – Пусть войдут в юрту и займутся своими делами… А уж потом…

Луна опускалась к земле, наливалась красным зловещим светом, приближался рассвет.

– Теперь пора, – тихо сказал Тимур, и густые его брови сурово и жестоко сошлись к переносице.

Трое неслышно спустились с сопки и направились к юрте Инкар-бегим. Навстречу им бросился волкодав, загривок его ощетинился, блеснули влажные от слюны белые клыки.

Длинноусый нукер протянул к нему руку, что-то сказал вполголоса, и пес виновато завилял хвостом. Тимур знал, кого брать с собой на это дело: нукер когда-то состоял в личной охране Хусаина и часто бывал в этом ауле.

Никто не помешал Хромому Тимуру приблизиться к юрте Инкар-бегим. После смерти Хусаина аулы его жен охранялись не строго, и те несколько воинов, которые должны были нести караулы, видимо, где-то крепко спали.

Резко отбросив полог, закрывающий вход в юрту, Тимур первым переступил порог. Язычок пламени в светильнике-ночнике резко качнулся, и по выгнутым стенам юрты заметались зловещие тени.

От того, что увидел Тимур, у него на миг перехватило дыхание. На белой перине, разостланной на почетном месте – торе, предавались любви Инкар-бегим и молодой джигит. Тела их были обнажены и блестели от пота.

По каменному лицу Тимура пошли красные пятна, но ни один мускул не дрогнул на нем. Медленно, словно нехотя, сел он на деревянный сундук, стоящий справа от входа.

Джигит испуганно метнулся к разбросанной на полу одежде. Руки его дрожали, безумно расширенные глаза, не отрываясь, смотрели на Тимура.

– Не спеши, – презрительно сказал Тимур. – Одежда тебе больше не понадобится… Возьмите его… – и он повернулся к своим спутникам. – И пусть свершится то, чего он достоин за свой поступок.

Джигит все понял. Он посмотрел на Инкар-бегим. В глазах его были тоска и безысходность.

– Прощай… – едва слышно сказал он.

Нукеры схватили джигиты за руки и выволокли из юрты.

Не отрываясь, смотрел Тимур на Инкар-бегим. Обнаженная, она по-прежнему сидела на измятой постели, и он невольно залюбовался ее телом. Круглые бронзовые плечи, тугие груди с коричневыми, упруго торчащими сосками, длинные ноги…

– Оденься! – властно приказал Тимур.

Инкар-бегим вскинула голову. Глаза ее сухо блестели. Она презрительно посмотрела на него, неторопливо поднялась с постели, не стыдясь наготы, вызывающе покачивая бедрами, прошла по юрте, сняла висящую на крючке одежду.

За стеной юрты послышалась короткая возня, потом что-то большое и тяжелое упало на землю.

Женщина метнулась к выходу. Не меняя позы, Тимур выставил вперед ногу, преграждая дорогу.

– Сядь! – жестко сказал он. – Сейчас сюда принесут то, что тебе нужно…

Инкар-бегим в нерешительности остановилась, напряженно вслушиваясь в доносящиеся с улицы звуки. И вдруг резко повернулась к Тимуру:

– Почему ты приказываешь мне, словно я твоя жена?! Я ханская дочь, и мужем моим был эмир Хусаин…

Злая усмешка растянула его губы.

– Да. Ты пока не жена, но будешь ею. – Он помолчал. – Ты будешь ею… если хочешь жить…

Полог, закрывающий вход в юрту, распахнулся, и в черном проеме появился длинноусый нукер. В вытянутой руке он держал голову джигита.

Инкар-бегим порывисто шагнула вперед и долго всматривалась в лицо джигита, словно навсегда запоминала его черты.

– Я отомщу тебе! – охрипшим голосом сказала она. В глазах женщины была жгучая ненависть.

Тимур снисходительно усмехнулся и, обращаясь к длинноусому, велел:

– Вы мне пока не нужны. Унесите тело и голову этого… – он презрительно шевельнул рукой, – бросьте его в овраге, из которого он вылез. Пусть тело осквернителя станет пищей для волков и хищных птиц.

Длинноусый молча поклонился и исчез за пологом.

Тимур встал с сундука и медленно, припадая на больную ногу, подошел к Инкар-бегим. Рукоятью камчи он приподнял ей подбородок и долгим пристальным взглядом посмотрел в лицо.

– А теперь заново расстели постель и разденься! – негромко и властно сказал Тимур.

Женщина отпрянула от него. Полные ее губы задрожали.

– Как ты можешь после того, что видели твои глаза здесь?!

– Разве ты не слышала, что сердце мое из железа? Делай то, что я приказал. Тимур не говорит дважды…

* * *

Инкар-бегим так и не выполнила своей угрозы, не отомстила Хромому Тимуру. И не потому, что не нашла в себе сил, а просто она была из рода великого Чингиз-хана, где женщины признавали за мужчинами быть жестокими и, однажды покоренные, становились им надежной и крепкой опорой.

Через несколько дней после той памятной ночи Тимур велел привезти Инкар-бегим в свою ставку.

– Ты должна стать моей женой, – сказал он. – Пусть мулла совершит положенный обряд.

– Я согласна, – твердо сказала женщина, в знак покорности опуская свою красивую голову. – Я давно ждала от тебя этих слов, высокочтимый гурхан…

Тимур прищурился, провел ладонью по лицу.

– Гурхан… – медленно повторил он. – Гур-хан… Гур-хан…

Через год, заручившись поддержкой потомков Джагатая, он сделал своей ставкой город Самарканд. И в этот же год, в год зайца (1375), прибежал к нему, ища защиты и поддержки, потомок Токай-Темир-хана, правнук Уз-Темира, сын правителя Мынгышлака Той-Ходжи, рожденный от женщины Котан-Кунчак из рода конырат – Тохтамыш. Будущий хан Золотой Орды спасался от мести Уруса.

Глава седьмая

Урус-хан, сероглазый, высокий, подавшись всем телом вперед, не мигая смотрел на своего родственника – эмира Мынгышлака Той-Ходжу.

– Итак, ты считаешь, что начинать поход против Золотой Орды не надо?

Круглое лицо Той-Ходжи было мрачным:

– Нам не будет удачи…

– Кто сказал тебе? – презрительно спросил хан. – Или, может быть, ты увидел плохой сон?

– Не сон заставляет меня быть осторожным. Звездочет Кази-заде Руми сказал, что звезда Кейван[13] повисла на самом краю небосклона.

Урус-хан зло засмеялся.

– Мы тоже обращались за советом к Кази-заде Руми. И он сказал нам, что на небе появилась кровавая звезда Баграм[14], а значит, поход наш будет удачным.

Той-Ходжа долго молчал, наконец, все так же не поднимая упрямо склоненной головы, сказал:

– Чего добьешься ты, разрушив остов Орды, созданный ханами Узбеком и Джанибеком?

– Я воздвигну новый остов!

– Выдержат ли твои плечи такую тяжесть? Не случится ли так, что ты станешь добычей молодого льва из Мавераннахра – Хромого Тимура? Твой враг не Золотая Орда, а Тимур. Точи свой меч на него, ибо он точит свой на тебя. Скоро Тимур подчинит себе Хорасан и Хорезм, и тогда взгляд его упадет на твои города, что стоят на желтой реке Сейхун, – эмир замолчал. – Я сказал. После не говори, что ты не слышал. И воинов своих я тебе не дам.

– Почему?! – в голосе Урус-хана клокотала ярость. – Кому станут помогать твои воины? Может быть, Мамаю?

Эмир резко вскинул голову:

– Да. Если Мамай сделается ханом Золотой Орды, он сумеет остановить Хромого Тимура. И разве вы не слышите, как зашевелились в своих лесах орусуты? Близко то время, когда они скажут о том, что не желают платить Орде дань. Только Мамай сможет остановить их и напомнить о покорности.

– Значит, ты хочешь, чтобы Золотой Ордой владел не я, а Мамай? – еще больше подавшись вперед телом, спросил Урус-хан.

– Я хочу… – Той-Ходжа не успел договорить. В руке Урус-хана блеснул нож…

Узнав о смерти отца в ставке хана Белой Орды, сын его, Тохтамыш, не стал дожидаться, пока гнев Уруса обрушится на него. Тайно, глубокой ночью, он бежал в Самарканд к Хромому Тимуру.

В дни, когда Тимур сделал Самарканд своей главной ставкой, никто из живущих на земле даже не мог предположить, каким станет древний город, когда дни великого Тамерлана подойдут к закату. Рабы еще не воздвигли прекрасных мазаров Регистана и не стояла под жарким солнцем, споря яркостью своих синих куполов с весенним небом, усыпальница Тимура – Гур-эмир.

Обычен и прост был облик Самарканда – города, который десятки раз топтали, превращая в прах, кони завоевателей и который всегда, подобно птице Феникс, возрождался из развалин и пепла. На северо-восточной стороне его по-прежнему высились остатки крепостной стены города Афросиаба, некогда стоявшего на месте Самарканда, да мусульмане со всего Востока приходили к мазарам Шохизиндана, чтобы поклониться праху младшего брата пророка Мухаммеда – Кусам ибн-Аббаса. Согласно преданию, пришел он в седьмом веке в Мавераннахр, чтобы принести людям свет ислама. Но коварные гяуры обезглавили проповедника в тот момент, когда он творил намаз. Воистину всесилен аллах. Кусам ибн-Аббас не умер. Он взял в руки свою отрезанную голову и спустился в глубокий колодец, который вел в райские кущи имрама. Муллы во всех мечетях рассказывают, что он и поныне живет там.

Недалеко от мазара Кусам ибн-Аббаса стояла древняя мечеть с высоким минаретом и находился центр Самарканда. Шесть улиц вели к нему.

Тимур хорошо понимал, что величие правителя – в его делах. Чтобы народ был послушен, его надо ослепить блеском богатства, заставить удивляться, а для этого город, где поселился правитель, должен поражать воображение, чтобы всякий, кто увидит его, мог сказать, что он прекрасен.

Всю свою жизнь, против какого бы государства ни поднимал свой меч Тимур, он прежде приказывал собирать ремесленников и строителей и отправлять их в Самарканд. Один за другим вырастали здесь дворцы и мечети, усыпальницы и медресе. И вскоре не было на всем востоке города прекраснее и величественнее Самарканда.

Имя Хромого Тимура стало греметь по всему миру, когда ему едва исполнилось сорок лет. Не было государства, чьи правители не бледнели бы при мысли о Тимуре и бессонными ночами не молились аллаху, чтобы тот отвел хищный взор от их земель.

Много женщин разных племен и народов знал Тимур, но железное сердце его принадлежало одной – Биби-ханум. Он взял ее в жены, когда она увидела только пятнадцатую весну. И никто не мог объяснить, чем покорила жестокого Тимура эта хрупкая женщина. А может быть, все дело было в том, что она смогла полюбить человека, при имени которого трепетал весь мир.

В год, когда Тимур повел свои тумены в Кашгарию, чтобы покорить моголов, посмевших выказать ему свою непокорность, Биби-ханум решила к его возвращению выстроить новую мечеть, равной по красоте которой не было бы в мире. Все она имела для этого: и золото, и искусных мастеров-рабов, но не было только одного человека, который бы придумал, какой быть мечети. И тогда она велела привести к себе известного иранского мастера, привезенного в свое время Тимуром в Самарканд, – Джусупа Ширази.

Это был спокойный медлительный мужчина, возраст которого перевалил за сорок лет. Он носил большую белую чалму, а худое горбоносое лицо его украшала густая, крашенная хной борода.

Выслушав Биби-ханум, Джусуп Ширази задумался.

– Мне не совсем понятно, моя повелительница, – наконец сказал он, – какой вы хотите видеть мечеть? Должна ли она быть похожа на те, что строят в Бухаре и Самарканде, или, быть может, вам больше нравятся мечети, которые строятся на моей родине, в Иране?

Биби-ханум отрицательно покачала головой:

– Нет. Мечеть не должна быть похожа ни на одну, уже известную людям. Нет на свете человека, равного великому Тимуру, поэтому и мечеть, построенная в его честь, должна превосходить все своим великолепием и красотой.

Мастер почтительно склонил голову.

– Я не смогу построить то, что вы хотите.

– Но почему? – лицо Биби-ханум сделалось недоверчивым. – Разве не о тебе говорят в народе, что ты умеешь творить чудеса?

– Люди склонны преувеличивать, моя повелительница…

Мастер хитрил. Он действительно умел много, но ему хотелось жить. Кто знает, останется ли всесильный, жестокий Тимур доволен тем, что он построит. Одно знал краснобородый иранец точно: что, если он не угодит эмиру, обезглавленное тело его будут терзать шакалы.

– Я не могу сделать то, что вы просите, – повторил мастер. – Но я знаю человека, который превзошел меня в искусстве строителя.

– Кто он и где его можно найти? – нетерпеливо спросила Биби-ханум.

– Он в Самарканде. Зовут его Али. Он тоже иранец…

– Пусть приведут его ко мне.

– Моя повелительница, он раб. Он живет в Хизаре вместе с другими пленниками твоего мужа.

Али вошел в комнату, где его ждала Биби-ханум, и опустился на колени.

Женщина внимательно и недоверчиво рассматривала молодого раба. Даже сейчас, когда он стоял на коленях, было видно, что он высок и строен. Узбекский поношенный халат, был тесен для сильного тела, и Биби-ханум невольно отметила, что грудь раба мускулиста и бронзова от загара.

– Ты действительно умеешь строить мечети? – спросила женщина.

– Да, – не поднимая головы, сказал раб.

– Ты знаешь, зачем я позвала тебя?

– Откуда мне знать мысли великих, тех, кто правит миром?

– Посмотри на меня, – властно приказала Биби-ханум.

Раб поднял голову. Глаза его, глубокие и темные, заблестели, а на смуглом красивом лице появилась улыбка.

– Чему ты смеешься? – недовольно спросила Биби-ханум.

– А разве грешно улыбаться, если видишь перед собой утреннюю звезду?

– Я позвала тебя не для того, чтобы выслушивать твои слова. Слушай то, что хочу сказать тебе я. Ты смог бы построить мечеть, красота котрой затмила бы красоту тех, которые уже видели люди?

– Могу, – не задумываясь, сказал раб.

– Тогда я повелеваю тебе…

– Что получу я за свою работу? – дерзко спросил раб.

– Ты будешь свободным…

Тот тихо, загадочно засмеялся:

– Этого мало, моя повелительница. Я готов до конца дней оставаться рабом…

– Если тебе этого мало, возьми все, что пожелаешь…

Биби-ханум испытывающе смотрела на раба. Скрытый смысл почудился ему в словах, но он заговорил снова, совсем серьезно:

– Я построю мечеть… Нет на свете ничего дороже красоты… О цене договоримся позже…

* * *

Тысячу рабов, знающих тайну замеса глины и резьбы по ганчу, изготовлению кирпича и обжигу цветных изразцов, велела предоставить Биби-ханум мастеру Али. Место для будущей мечети иранец выбрал сам. Оно занимало сто шестьдесят семь шагов в длину и сто девять в ширину. По замыслу мастера, в центре площади должна подняться главная мечеть с голубым куполом, а по краям ее – две поменьше. Пройти к главной мечети можно было только через огромные, украшенные цветными изразцами и исписанные сурами из Корана ворота – пештак. По углам высокой стены должны подняться четыре двадцатиметровых минарета, с которых каждый день на рассвете и закате голосистые муэдзины призывали бы правоверных на молитву во имя всемогущего и справедливого аллаха.

Минул год после того дня, когда Биби-ханум повелела мастеру Али начать строительство мечети, прежде чем она впервые приехала посмотреть на то, что уже сделано.

Увиденное поразило ее. Она долго ходила среди стен, украшенных цветными плитками и таинственно переплетающимися, загадочными узорами. Удивительной арабской вязью повсюду начертаны суры из Корана. Работы оставалось немного – полностью был готов пештак и две боковые мечети уже сияли голубыми куполами. Не было купола только над центральной, главной мечетью.

– Ты сделал то, о чем я мечтала, – сказала Биби-ханум мастеру. – Эта мечеть достойна великого Тимура. Поспеши с главным куполом.

Али дерзко глянул на женщину, и в темных глазах его засветился вызов:

– Я не могу выполнить то, о чем ты говоришь, моя повелительница, потому что…

– Чего тебе не хватает?

– Твоей любви.

Биби-ханум растерялась, к смуглым щекам прилила кровь. Никто еще в жизни не решался с ней говорить так откровенно и дерзко.

– Моей любви? – переспросила она.

– Да, – сказал мастер. Плечи его вдруг поникли. – Я полюбил тебя в тот день, когда впервые увидел! Любовь помогла мне сотворить то, что ты сегодня увидела. Она давала моей мечте крылья. Не знаю, поймешь ли ты меня, но сейчас, когда работа подошла к концу, именно любовь и дает мне ее завершить. Мечта моя увяла, как цветок, лишенный влаги в жаркий полдень, а руки бессильны.

– Разве ты забыл, кому я принадлежу?!

– Знаю! Но Тимур не страшнее смерти! Ради тебя я готов умереть в любой миг!

– Ты умрешь, если помутившийся твой разум не озарит свет благоразумия. Я даю тебе неделю, и если ты не станешь продолжать работу…

Биби-ханум резко повернулась и пошла к ожидающим ее нукерам.

* * *

Шел пятый год с той поры, как Хромой Тимур подчинил своей воле Мавераннахр. Покорились ему сопредельные земли, имя его было в зените славы, а воинская доблесть сделалась подобной обоюдоострому сверкающему мечу, вознесенному мощной рукой к вечно синему небу.

Никто и никогда не знал тайных мыслей Хромого Тимура, никто не мог сказать, куда направит он завтра своего коня и каие земли содрогнутся от невиданной жестокости его туменов.

Когда звезда удачи зажигается на небосклоне судьбы воителя, он не устает ходить в походы и не дает своему мечу заржаветь в ножнах. Решив навсегда покончить с ханством моголов, он двинул свое войско на Восточный Туркестан и Семиречье.

Весть о том, что в Самарканд, спасаясь от преследования Уруса, прибежал Тохтамыш, застала его в пути. Он оставил управлять войском вместо себя преданных ему доблестных военачальников – Мухаммедбека, Аббас-эмира и Актемир-батыра, сам же, отправив вперед гонца, спешно выехал в Самарканд.

Хромой Тимур был жесток и кровожаден, но это не мешало ему смотреть далеко вперед и предугадывать события. Вот и сейчас он прекрасно понимал, что рано или поздно Орда может стать его врагом. Мавераннахру грозит серьезная опасность. Могучие соседи заставят отказаться от мысли подчинить себе Хорасан и Хорезм и смогут угрожать самому Тимуру, вынуждая его сидеть в своих землях смирно и тихо. Этого правитель Мавераннахра допустить никак не мог. Именно поэтому он заторопился в Самарканд, когда узнал, что там находится Тохтамыш. На сына убитого Урус-ханом мынгышлакского эмира Той-Ходжи Тимур возлагал особые надежды: тщеславный Тохтамыш мог внести большую смуту в Белую Орду, а если ему помочь воинами и оружием, то борьба его против убийцы отца могла затянуться долго и тем самым ослабить предполагаемых врагов.

* * *

Биби-ханум радушно приняла Тохтамыша. Она знала тайные замыслы Тимура и, чтобы беглец не скучал до приезда мужа, велела всячески развлекать его. Почти ежедневно устраивались соколиная охота и всякие другие развлечения.

Тохтамыш был джигитом рослым, широкоплечим, из-под высокого лба на мир смотрели карие умные глаза. Он производил впечатление человека спокойного, задумчивого, а порой и скрытного. Но мало кто знал, как честолюбив Тохтамыш. За спокойной внешностью до поры до времени были упрятаны и решительность в поступках, и мстительность, и быстрота, и горячность. Из всех решений он умел выбрать единственно правильное.

Предаваясь развлечениям, устроенным для него Биби-ханум, он внимательно присматривался к тому, что происходило в ставке Тимура. Шло время, и он все больше верил в то, что избрал правильный выход, когда решил бежать в Самарканд.

Судьба, а порой и слепой случай ткут ковер человеческой жизни. Здесь, во дворце Тимура, свел случай Тохтамыша с девушкой по имени Кунайым-Жупар-бегим. Она была красива, стройна, а серые глаза ее доверчиво смотрели на мир. Девушка была из рода бурлас, к которому принадлежал и сам Хромой Тимур.

Тохтамыш встретился с нею на скачках, и души их потянулись друг к другу. Биби-ханум заметила и не стала мешать сближению молодых людей. Однажды на охоте они затерялись в густых зарослях на берегу небольшой речки и, стреножив коней, впервые испили пригоршню радости из родника наслаждения. Здесь же девушка шепнула Тохтамышу, что Хромой Тимур через неделю прибудет в Самарканд.

Возвращение Хромого Тимура в ставку было подобно возвращению огромной сказочной птицы самрук к своему гнезду. Весть о его скором приезде распространилась по базарным площадям и пыльным городским улицам. Беспокойство поселилось в душах людей. Милость или гнев выплеснет жестокий и неожиданный в своих решениях правитель после долгого отсутствия? Этого не мог предсказать ни простолюдин, ни прославленный звездочет. Неуверенность поселилась даже в душах близких к Тимуру людей.

Забеспокоилась и Биби-ханум. Спешно отправилась она к строящейся мечети, и гнев охватил ее от того, что она увидела. Главный купол еще не был готов. Мастер Али сидел в тени, отбрасываемой на пыльную землю величественным пештаком, и не то находился в глубокой задумчивости, не то дремал.

В гневе направила Биби-ханум своего коня прямо на мастера и, когда тот испуганно вскинул голову, закричала:

– Мой повелитель прибывает через неделю, а купол еще не закончен! Или тебе надоело носить свою голову на плечах?!

– Я уже говорил… Купол не будет готов до тех пор, пока ты не исполнишь моего желания, – упрямо сказал мастер. – Разреши мне хотя бы поцеловать тебя, и это даст мне новые силы…

Биби-ханум охватила ярость. Мастер не повиновался ни приказам, ни уговорам. И тогда она изо всех сил хлестнула Али камчой по голове.

Мастер тихо засмеялся:

– Твой удар для меня как ласка.

Биби-ханум обернулась к сопровождавшим ее нукерам:

– Возьмите раба и бросьте его в зиндан. Пусть там дожидается своего часа, когда палач прервет его глупую жизнь!

В этот же день Биби-ханум велела позвать к себе мастера Джусупа Ширази и приказала ему сделать то, от чего отказывался Али.

– Я видел мечеть, – задумчиво сказал Джусуп. – Это поистине великое творение. Но я ничем не могу помочь тебе, моя повелительница. У каждого мастера своя тайна, своя мысль. И если в это вмешивается другой человек, то, как правило, из этого ничего не выходит. Начатое одним и завершенное другим теряет гармонию. Мой совет вам – попытайтесь уговорить Али завершить купол. Быть может, побывав в зиндане, он станет более сговорчивым…

Был вечер, когда Биби-ханум велела привести к себе Али.

– Я велю обезглавить тебя, – тихо сказала она. – Завтра весь народ увидит, как покатится на землю твоя голова.

– Смерть от твоей руки станет мне наградой. Полюбив тебя, я сразу же понял, какая участь ждет меня… – Глаза мастера горели безумным светом, и Биби-ханум поняла, что ни обещанием награды, ни угрозами его не сломить.

Она вдруг без прежней злости посмотрела на Али и, как в первый день, когда увидела его, заметила, что раб красив. У Али были сильные, большие руки, мускулистая бронзовая грудь… Биби-ханум прикрыла глаза и вдруг, поддавшись охватившему ее волнению, тихо сказала:

– Подойди ко мне…

* * *

Тимур возвращался в Самарканд в хорошем настроении. Мысли его были заняты предстоящим разговором с Тохтамышем, и он знал, как поступит дальше и что скажет беглецу из Белой Орды.

За несколько дней пути от Самарканда Тимура встретил Саидахмед-ата – любимый ученик известного во всей Средней Азии шейха Ахмеда Яссави.

– Какие новости ты привез мне? – спросил Тимур. – Я долго отсутствовал в землях, которые по воле аллаха принадлежат мне, и потому обязан все знать.

– Тихо и спокойно в Самарканде, мой гурхан. Все с нетерпением ждут твоего возвращения, и лица людей, подобно лику луны, сияют от счастья, что скоро смогут вновь увидеть тебя. Ваша жена, пресветлая Биби-ханум, приказала в вашу честь построить прекрасную мечеть.

Саидахмед-ата владел красноречием в совершенстве и потому рассказал о мечети.

Довольная улыбка тронула губы Тимура.

– Мечеть строил Джусуп Ширази? – спросил он.

– Нет. Ее построил раб из Ирана Али.

– Откуда он взялся и кто отыскал его?

– Он был среди плененных тобой мастеров, а нашла его сама Биби-ханум.

Лицо Тимура стало суровым, и он больше ни о чем не спросил у Саидахмеда-ата.

У городских ворот гурхана встречали тысячные толпы людей, с высоких крепостных стен неслись хриплые вопли сырнаев и карнаев, приветствуя Тимура. Но он не спешил ехать во дворец. Он приказал Саидахмеду-ата проводить его к новой мечети. Хмурый, сидя в седле боком, ехал Тимур по улицам города.

У мечети он слез с коня, бросил повод нукерам и сказал:

– Пришло время вечернего намаза. Так давайте совершим его в новой ме-чети.

Тимур прошел под сводами величественного пештака и, словно он десятки раз бывал здесь, уверенно пошел туда, где находилась михрабе – площадка – место для совершения намаза.

Глубоко упрятанные под надбровными дугами его глаза внимательно рассматривали мечеть. Обернувшись к Саидахмеду-ата, он спросил:

– Скажи, не будет ли грехом, если мы совершим намаз без омовения? Ведь мы с дороги…

– Нет, мой повелитель, – закивал головой Саидахмед-ата. – Аллах прощает человека, если чисты его помыслы.

Закончив молитву, Тимур долго ходил по мечети, трогал рукой теплые голубые стены, потом задумчиво сказал:

– Только человек влюбленный может создать подобное чудо. – Глаза его сделались жесткими, лицо окаменело. Тимур повернулся к сопровождавшему его визирю: – Вели отрезать голову мастеру Али, а когда наступит ночь, пусть принесут ее во дворец, в покой Биби-ханум.

Прихрамывая больше обычного, он вышел из мечети и взобрался в седло.

Ночью, придя в покои Биби-ханум, Тимур долго всматривался в прекрасное лицо жены. Полураздетая, она сидела на постели, а он не спешил коснуться ее и предаться любви.

Наконец Тимур сказал:

– Ты сделала мне замечательный подарок. Мечеть действительно удивительна. Ничего подобного я еще не видел. Пусть же отныне она называется твоим именем. Так хочу я… – Он помолчал. – Заставить мастера построить такую мечеть не смог даже я – человек, перед которым трепещут люди. Видимо, страх не может родить чуда. Видимо, правильно говорили в старину, что крепость, которую не сможет взять военоначальник с десятью тысячами отважных воинов, легко покорят или осел, груженный золотом, или красивая женщина… Ты сумела заставить мастера Али… В этом твоя тайна… Чтобы она не лежала тяжким грузом на твоей душе, я велел обезглавить мастера…

Глаза Тимура сделались злыми и колючими. Он хлопнул в ладоши. Неслышно отворилась дверь, и в ее проеме возникла фигура стражника. На вытянутых руках он держал большое деревянное блюдо, прикрытое куском ткани.

– Подойди и посмотри! – властно приказал Тимур жене.

Медленно приблизилась Биби-ханум к стражнику, держащему блюдо. Дрожащей рукой откинула ткань и отшатнулась. На блюде лежала голова Али.

Справившись с волнением, Биби-ханум коснулась указательным пальцем белого лба мастера.

– Увидела?!

– Да, – твердо сказала женщина, и на лице ее не дрогнула ни одна чер-точка.

Тимур махнул рукой, и стражник исчез, почтительно затворив за собой дверь.

– Теперь забудем о нем, – сказал устало Тимур. – Жена гурхана должна быть безгрешной, живя среди греха, честной – среди моря лжи… Тебе понятно? А теперь потуши светильники…

Хромой Тимур не был чингизидом, а потому не мог объявить себя ханом. После женитьбы на вдове эмира Хусаина он велел называть себя гурханом и был доволен этим. Это звание возвышало его над другими эмирами, а сильное войско, стоящее за ним, заставляло их беспрекословно подчиняться новому правителю Мавераннахра. В кипчакской степи тюрки-кочевники называли его не «гурхан», а близким по звучанию словом «гореген», что означало «дальновидный». Персы же добавили к его имени слово «лангу» – «хромой». Чуть измененным дошло имя Тимура до русских и западноевропейцев. Здесь его стали называть Тимурлан – Хромой Тимур.

Нелегким и запутанным бывает возвышение восточного правителя, а путь, по которому ему приходится идти, всегда обильно полит кровью.

Эмира Хусаина Тимур убрал руками его брата Кайгусара, затем позволил близким Хусаина расправиться с Кайгусаром. И сейчас, готовясь встретиться с Тохтамышем, Хромой Тимур задумал подобное. Кто, кроме Тохтамыша, мог сильнее всех желать смерти Урус-хану, убившему его отца Той-Ходжу? Именно поэтому для Тохтамыша готовился самый сердечный прием. Когда он вошел в покои, где дожидался его Тимур, гурхан поднялся навстречу и, коснувшись грудью груди Тохтамыша, усадил его рядом с собой на почетное место.

– Легка ли была твоя дорога до Самарканда, батыр-оглан? – спросил Тимур.

Вопрос был праздный и больше задавался по традиции. Какой может быть дорога у беглеца, спасающего свою жизнь?

Тохтамыш улыбнулся:

– Я жив, значит, все слава аллаху… Видимо, и в том его воля, что пришлось мне подобно вору бежать темной ночью с родной земли…

Они проговорили долго. О чем был разговор, не знал никто, но, когда он закончился, Тимур велел позвать эмиров, беков и всех начальников.

– В нашем доме почетный гость. Прежде чем отпраздновать его приезд, я хочу сказать вам… Воробей, спрятавшийся в гнезде сокола, избежит когтей ястреба. Тохтамыш – не воробей, он – сокол с глазами, налитыми кровью. Он пришел к нам не для того, чтобы, собрав силы, сломать ему крылья. Тохтамыш – наш друг и враг нашим врагам…

– Твои слова полны мудрости, гурхан, – согласились присутствующие.

– Хорошо, что вы поняли меня. – Тимур обвел всех пристальным взглядом, и все опустили перед ним глаза. – Тохтамыш должен почувствовать себя у нас сильным и свободным, как чувствовал он это на родной земле. Для этого мы дадим ему все, что он пожелает.

Сказав это, Тимур набросил на плечи гостя дорогой халат и насыпал в каждый карман по горсти золота и драгоценных камней. Затем протянул Тохтамышу булатный меч.

– Пусть поставят для Тохтамыша отдельный шатер, пусть дадут ему стада скота, – приказал Тимур своему визирю. – Кроме того, мы дадим ему главный город Белой Орды Сыганак и еще города Отрар и Сауран.

Дверь, ведущая в женские покои, растворилась, и нукеры гурхана внесли знамя и барабан – даулпаз.

Тохтамыш слушал Тимура с улыбкой.

– Вы дали мне меч, знамя и даулпаз, – сказал он. – Но Сыганак, Отрар и Сауран принадлежат Урус-хану.

– Сегодня – да, но завтра они станут твоими.

– Каким образом?

– Ты отнимешь их у Урус-хана.

– Со мной два спутника…

– Под твоей рукой будет доблестное войско Мавераннахра. Завтра у тебя будут воины из рода жалаир.

Тимур хорошо знал, что делал. С первых дней своего правления в Мавераннахре он сумел привлечь на свою сторону потомков Джагатая, его поддерживал и род барлас, выходцем из которого он был, и только жалаирцы смотрели на гурхана косо, словно выжидали чего-то. Их-то он теперь и отдавал под начало Тохтамыша, который должен был подвластное ему войско увести в земли Белой Орды.

– Есть ли у тебя еще желания? – спросил Тимур.

– Нет. То, что вы сделали для меня, не имеет цены.

Тимур вдруг нахмурился:

– У тебя есть еще одно желание, но ты почему-то не хочешь мне о нем сказать…

Тохтамыш виновато опустил голову.

– Тогда скажу я. Коня не удержишь на чужбине без привязи, человека – без верной жены. Земля Мавераннахра должна стать для тебя родной. Мне известно, что есть у тебя на примете достойная девушка. Это Кунайым-Жупар-бегим. Если я не ошибся и ты действительно хочешь владеть ею – то возьми.

– Я не решался просить об этом…

Тимур поднялся со своего места.

– Все свободны до вечера. Пусть на той, который мы устроим сегодня в честь нашего гостя, придет священнослужитель, чтобы соединить молодых. Но не забывай, – Тимур повернулся к Тохтамышу, – Кунайым-Жупар-бегим – дочь моего младшего брата…

– Для меня великая честь породниться с вами, – горячо и искренне сказал Тохтамыш.

Никому не дано знать, что хранит в своих переметных сумах для него судьба. Пройдут годы, и в борьбе за власть Хромой Тимур, принимающий с таким почетом своего нового родственника, станет врагом Тохтамыша, а тому будет сниться во сне, как он перерезает горло гурхану.

* * *

В год барса (1362), став ханом Белой Орды, Урус сделал местом главной ставки город Сыганак. Едва почувствовав, что власть его укрепилась, он созвал на большой совет эмиров, беков, биев, старейшин родов, известных батыров. Щедр был Урус-хан. Каждого одарил богатым, достойным звания и положения подарком.

На совете Урус повел разговор о походе на Золотую Орду, и все согласились с ним. Было решено, пользуясь слабостью и междоусобицами, охватившими Золотую Орду, поставить ее на колени и, соединив с Белой Ордой, как в прежние времена, избрать нового хана. Им должен стать Урус-хан. Против этого замысла пошел только эмир Мынгышлака, отец Тохтамыша, – Той-Ходжа. Урус-хан убил его.

Урус-хан был умным правителем. Он умел смотреть вперед. Мавераннахр, Хорасан, Хорезм – все это были мелочи по сравнению с бескрайней Дешт-и-Кипчак. Он чувствовал, что пройдет немного времени, и, если не взять Золотую Орду под свое крыло, ее растащат по клочьям соседи, которые станут еще сильнее, и тогда кто знает, чем это обернется для него самого.

Несколько лет ушло у Урус-хана на подготовку сильного войска, способного победить Золотую Орду. Когда приготовления были окончены, он послал своих воинов под предводительством кипчакских батыров Ер Косая, Ер Кокше, Каракесека, Ер Саина, Ер Таргына, Нарик-улы Шори в сторону Жаика. В коротких стычках они разбили золотоордынские отряды, высланные им навстречу. Времена для него были благоприятными. В Сарай-Берке скончался хан Золотой Орды – Айбек, и на трон сел его сын Кари-хан.

Еще через год, так же неторопливо, Урус-хан поднялся с войском вверх по Итилю и захватил Сарай-Берке. Некогда могучая Золотая Орда отныне была в его руках, но предстояло еще взнуздать этого степного коня. А для этого должен был подчиниться Мамай, владевший Крымом и частью Саксина, выразить покорность булгары, мордва и башкиры – старые данники Орды.

Мамай в это время находился в зените славы, и удача сопутствовала ему, поэтому Урус-хан не решился вступить с ним в борьбу. И в верховья Итиля и Камы он решил до поры до времени не ходить, подумав, что будет разумнее укрепиться на захваченных землях.

Именно в это время дошли из Самарканда тревожные вести – с войском, которое дал ему Тимур, Тохтамыш двинулся на покорение Сыганака, Отрара, Саурана. Могучая рука Хромого Тимура направляла сына покойного мынгышлакского эмира.

Урус понял, что он недооценил Мавераннахр. Пока он был занят своими делами, там вырос сильный и коварный противник. И вот теперь интересы их столкнулись. И то, что Тимур дал Тохтамышу войско, говорило о том, что гурхан почувствовал свою силу и борьба предстоит не из легких.

Лазутчики приносили тревожные вести – Тохтамыш шел к Сыганаку, и надо торопиться, чтобы защитить земли Белой Орды.

Урус-хан спешно направил гонца к среднему сыну Кутлук-Буги, которого оставил в Орде вместо себя, с приказом постараться в битву с Тохтамышем не вступать, а ждать, когда он сам подойдет с войском.

* * *

Урус-хан хотел оттянуть время, Тохтамыш торопил события. И вскоре обстоятельства сложились так, что главные силы Кутлук-Буги и Тохтамыша встали друг против друга в степи южнее Отрара. Битву нельзя было откладывать.

На рассвете загремели барабаны, хриплые и тревожные понеслись над просыпающейся степью звуки карнаев, и слитный гул тысяч коней заставил задрожать землю.

Кутлук-Буги был уверен в победе. С высокого холма хорошо просматривалось поле битвы. И каждый воин мог видеть своего предводителя. Белое знамя билось на ветру над головой Кутлук-Буги, а сам он был одет в тускло поблескивающую кольчугу, для которой не страшны стрелы с самыми крепкими наконечниками.

Лишь напротив сердца в кольчуге оставлена маленькая дырочка, которую называли «судьбой» или «глазком».

«Жизнь и смерть человека в руках всевышнего, – говорил пророк Мухаммед. – Спасаться от смерти, прикрыв свое тело кольчугой, значит, идти против воли аллаха. Поэтому, коль определена тебе смерть, пусть стрела врага или острие его копья отыщет эту дырочку, и свершится божья воля». И если человек оказывался убитым именно через этот «глазок», его считали избранником самого аллаха и, будь это свой или враг, хоронили с почестями.

Кутлук-Буги верил, что еще не наступила пора, когда отпущенный ему срок жизни должен прерваться, и поэтому был спокоен.

На другом холме находился Тохтамыш. Приплясывал под ним темно-серый тулпар, рвался в битву. На Тохтамыше не было кольчуги, только островерхий железный шлем украшал его голову да две стальные пластины прикрывали грудь и спину. Богатырского сложения нукер держал над ним зеленое знамя Тимура.

Две конные лавины сначала легкой рысью, потом галопом, потом неудержимым потоком ринулись навстречу. Желтая пыль закрыла небо, сделалось так темно, что люди видели друг друга не далее, чем на длину древка копья. Слышаля звон сабель, удары тяжелых дубин по окованным железом щитам, крики ярости и боли, отчаянное ржание лошадей.

Трудно было понять, на чью сторону склоняется счастье, и лишь к полудню пыльное облако поредело, распалось, и стало видно, что белоордынские воины теснят тумены Тохтамыша.

Кутлук-Буги, видя, что враг дрогнул, поскакал со своими нукерами ближе к месту битвы, чтобы приблизить миг победы. Вокруг, словно тени, проносились всадники, – одни пытались спастись бегством, другие преследовали их. И вдруг один из отступающих привстал на стременах и, оборотясь назад, натянул тугой лук.

Тонко взвизгнула стрела и впилась в грудь Кутлук-Буги прямо напротив сердца, в «глазок» на кольчуге. На всем скаку вылетел из седла предводитель белоордынского войска и покатился под ноги мчащихся коней.

Вопреки ожиданиям, поражение Тохтамыша не расстроило Хромого Тимура. С почетом встретил его гурхан и вновь дал все, для того чтобы тот смог набрать новое войско, – и золото, и оружие.

Не прошло и года, как вновь сошлись противники. Теперь близ Саурана. Белоордынское войско возглавлял Токтикия – старший сын Урус-хана. И снова бежал Тохтамыш с поля битвы, потеряв большую часть своих воинов.

Выручил быстроногий конь. Домчавшись до берега Сейхуна, Тохтамыш торопливо разделся и, вцепившись в хвост коня, поплыл к противоположному берегу.

Он был уже далеко, когда к месту, где он бросил одежду, подскакали преследователи во главе с Казанши-батыром. Батыр был отличным стрелком. Пущенная им стрела достала Тохтамыша, но, видимо, не настало еще время, когда должна была прерваться нить жизни этого человека. Стрела не попала в торчащую над водой голову Тохтамыша, а впилась в руку, которой он держался за хвост коня. Ослабли, разжались пальцы, и Тохтамыш исчез в мутных волнах Сейхуна.

Казанши-батыр был уверен в зоркости своего глаза, и потому он повернул от реки коня. Но Тохтамыш не утонул. Теряя последние силы, выбрался он на берег и, истекая кровью, упал в заросли колючей джиды. Рану перевязать было нечем, потому что на нем не осталось никакой одежды.

Спасшиеся в битве воины, более удачно переплывшие Сейхун, нашли своего предводителя полумертвым. Они одели его в сухую одежду, напоили отварами целебных трав и вернули к жизни.

И в этот раз было непонятно, о чем думал Хромой Тимур. Он встретил Тохтамыша в Бухаре, и ни тени недовольства не мелькнуло на его каменном лице, когда он узнал о новом поражении. Одарив Тохтамыша богатыми подарками, Тимур велел ему ехать в Самарканд.

– Нельзя, чтобы люди считали тебя воробьем, потрепанным ястребом, – сказал он с усмешкой. – Человек, который объединился с гурханом Тимуром, даже потерпев поражение, должен чувствовать себя победителем.

У Хромого Тимура были основания усмехаться. Урус-хан победил Тохтамыша, но он же собственными руками начал копать себе могилу. Никто пока в Мавераннахре не знал об этом, кроме Тимура. Тайный гонец, посланный беком из окружения Уруса, только что сообщил, что хан расправляется с собственной знатью, подозревая многих в измене. Потеряли свои головы несколько ни в чем не повинных эмиров. Среди казненных и бек города Кумкента – Кутлуккия.

– Печальные вести принес ты, – сказал Тимур гонцу. – Значит, Урус-хан не испугался даже духа – аруаха волосатого Баба-Азиза?

– Нет. Хан после победы над Тохтамышем не боится не только духов святых, но, похоже, и самого аллаха.

– Смелый Урус человек. Очень смелый… – неопределенно сказал Тимур.

Мусульмане знали, что три поколения предков правителя Кумкента – Кутлуккия верно служили Золотой Орде. Далекий предок бека Баба-Туклис из рода белых мангитов, прозванный в народе волосатым Баба-Азизом, был шейхом гибратханы – мечети-усыпальницы в Мекке, и после смерти его причислили к лику святых. Его сын Сеиднакиб был шейхом Золотой Орды во времена Узбека. Он же и обратил хана в мусульманство.

Прав был Хромой Тимур. Высоко замахнулся Урус-хан, и вполне могло случиться, что, казнив Кутлуккия, он тем самым мог уронить топор на свои ноги.

Этой же ночью прибежал в Бухару и попросил защиты у Хромого Тимура сын Кутлуккия-бека двадцатипятилетний Едиге. Имя этого человека было известно в Дешт-и-Кипчак, и потому Тимур принял его, оказав почести, подобающие человеку из знатного рода.

– Что привело тебя ко мне? – спросил гурхан. Он знал, что ответит Едиге, и все-таки ждал его слов. – Если ты хочешь спокойной жизни, я дам тебе скот, юрты, женщин. Если же ты ищешь борьбы, то и здесь я смогу помочь тебе.

Едиге упрямо тряхнул головой:

– Разве можно думать о спокойной жизни, когда кровь отца требует отмщения?! Разве можно простить Урус-хану его поступок с моей сестрой Акмангит-Айым-бике?!

– Что сделал Урус с твоей сестрой?

– Ее, подобно рабыне, связали, бросили поперек седла и увезли в аул его младшего сына Темир-Малика. Тот насильно сделал мою сестру своей младшей женой.

– Обида твоя глубока. Ты имеешь право на месть, – задумчиво сказал Тимур. – Но хватит ли у тебя на это сил, сможешь ли ты до конца идти выбранной дорогой?

– Смогу! – глаза Едиге горели сумасшедшим огнем. – Я клянусь, что если судьба помешает мне убить Урус-хана, я убью его сына. Если и здесь кто-нибудь опередит меня, я убью сына его сына!

И, словно поддразнивая Едиге, Тимур сказал:

– Клятва твоя страшна. Она достойна мужчины и воина… Но время покажет, чья сабля крепче.

– Пока я дышу, я буду мстить! – Едиге помолчал. – Известно ли тебе, гурхан, что Урус готовится напасть на Мавераннахр?

– Нет. Но я думал об этом.

– Скоро к тебе придут люди хана и потребуют выдать Тохтамыша…

– Пусть приходят, – безразличным голосом сказал Тимур, – я давно жду их.

Едиге не обманул Хромого Тимура. Вскоре в Бухару прибыло посольство Урус-хана во главе с Кепек-мангитом и Тулужан-батыром.

Послы держались независимо, вели себя дерзко. Они передавали слова Урус-хана: «Тохтамыш убил моего сына, а ты дал ему приют и убежище. Свяжи Тохтамышу руки и ноги и отдай моего врага мне. Если же не сделаешь этого, быть великой битве».

Тимур ответил коротко и без должного почтения: «Воробей от ястреба прячется в тальнике. Тохтамыш нашел убежище у меня. Я не выдам его тебе. Если же ты хочешь крови, я готов».

Послы не остались ночевать в Бухаре, не отведали еды со стола гурхана – они сразу выехали в обратный путь.

Стало ясно: предстоит жестокая битва, после которой навсегда уйдет в небытие или Урус-хан, или Хромой Тимур. Двоим им сделалось на земле тесно.

В конце месяца казан (октябрь) в год дракона (1376), словно две высокие и неприступные стены, встали друг против друга в степи близ Отрара войска Тимура и Урус-хана.

По ночам, когда во враждующих станах воины разжигали костры, чтобы сварить мясо, звезды на небе меркли, так много было огней. По сто тысяч воинов привели на битву Урус-хан и Хромой Тимур.

Близилось время зимних холодов, и потому спор следовало решить как можно скорее, чтобы те, кто уцелеет в битве, успели вернуться в свои аулы, к теплым жилищам.

Главной ударной силой каждого из войск была конница, но у Тимура были и пешие отряды, состоящие из таджиков и узбеков, отлично владеющих луками и копьями.

Прошло несколько дней во взаимном выжидании, наконец Тимур в священный для мусульман день недели – пятницу – решил двинуть свои тумены на войско Урус-хана.

Совершив вечерний намаз, воины Мавераннахра легли спать, чтобы встретить утро полными сил.

В полночь над степью завыл голодным волком ветер. Он принес с севера тяжелые тучи, полные ледяного дождя и колючего снега. Долго не наступал рассвет, но, когда он пришел, ветер усилился настолько, что валил с ног, а из-за летящего снега вокруг не было ничего видно.

Большинство воинов, одетых по-летнему, дрожали от холода, пытаясь согреться у дымных кизячных костров.

И Тимур, и Урус-хан понимали, что начинать битву нет никакого смысла. Ни конница, ни пешие воины не смогли бы драться на раскисшей, заметенной мокрым снегом земле. Каждый молил аллаха о хорошей погоде, но небо, закрытое тучами, не пропускало их слов, и молитвы не достигали ушей бога.

Почти без перерыва, целый месяц, дул над степью холодный порывистый ветер, а когда он прогнал мокрые тучи и небо сделалось ясным, ударили морозы, и напитанная водой степь, заблестела от сковавшего ее льда. Кони не могли добыть себе корм, не могли даже передвигаться по степи. Их некованые копыта скользили по льду.

О сражении не могло быть и речи. Первым приказал начать отход Урус-хан. То же приказал и Хромой Тимур. Словно две огромные, обессилевшие змеи поползли в разные стороны по степи. Но Тимур не был бы Тимуром, если бы напоследок не попытался укусить врага.

Пятьсот всадников на лошадях, еще сохранивших силы, с обмотанными кусками войлока копытами, ночью ударили по отходящему войску Уруса. Но белоордынский хан был начеку и сумел дать отпор. Потеряв несколько десятков джигитов, отряд вернулся к войску Тимура. В этом ночном бою острие вражеского копья глубоко вспороло ногу сына Урус-хана – Темир-Малика.

Уползли в свои логова две змеи, чтобы, дождавшись теплых дней, вновь встретиться на степных просторах.

Хромой Тимур решил не уходить далеко от места будущей схватки и, достигнув окрестностей города Кеша, остановил свои тумены на зимовку. Здесь было тепло, и лошади могли прокормиться до весны на подножном корме.

Урус-хан был немолод. На обратном пути он почувствовал недомогание и, оставив войско под началом батыра Каракесека, поспешил в Сыганак. Лучшие знахари и колдуны пытались прогнать боль, засевшую в сердце хана, но все было напрасно. На третий день после своего приезда в Сыганак Урус-хан умер.

Велико было горе его жен и десяти сыновей. Во всех аулах, принадлежавших им, слышались стенания и плач. Белая Орда до самой весны была подобна телу без головы – эмиры судили и рядили, кому из сыновей Уруса быть ханом. И едва успели прийти к согласию и подняли на белой кошме самого старшего из них – Токтикия, как Тимур, подобно волку, ждавшему добычу в засаде, стремительно двинул свои тумены от Кеша и наголову разбил неподготовленное к битве войско Белой Орды. Токтикия еще некоторое время метался по степи, пытаясь собрать новые силы, но неожиданно заболел и умер.

Хромой Тимур, счастливый и довольный скорой и легкой победой, устроил в честь этого события большой той. Именно здесь, в цветущей весенней степи, он велел провозгласить Тохтамыша ханом. Отныне новому хану принадлежала Белая Орда и все земли, покоренные ею; отныне он становился единовластным правителем Дешт-и-Кипчак. На радостях, что осуществилась его давняя мечта, Тимур подарил Тохтамышу замечательного скакуна Каныкуклена, сказав:

– На нем ты легко настигнешь любого врага; если же придется бежать, конь спасет тебе жизнь…

Похоже, аллах дал Тимуру дар провидца. Он словно заранее знал, что должно произойти с Тохтамышем.

Тимур вернулся в Самарканд в начале года змеи (1377). И едва затворились за ним ворота, как вслед примчался гонец из Дешт-и-Кипчак:

– Белоордынские эмиры, выразив на словах Тохтамышу покорность, тайно сговорившись между собой, выбрали нового хана. Им стал младший сын Уруса – Темир-Малик.

Какой бы безбрежной ни была кипчакская степь, двум ханам здесь оказалось тесно. Темир-Малик, собрав войско, неожиданно напал на Тохтамыша и обратил его в бегство. Только быстроногий Каныкуклен выручил своего хозяина, спас от неминуемой смерти.

Снова Тохтамыш оказался в Самарканде. Подавленный бесконечными неудачами, он был жалок и тих. Отношение к нему Хромого Тимура внешне не изменилось, но неудачник всегда ищет виноватого. Ему стало казаться, что оставь Тимур больше воинов, и Темир-Малик никогда бы не отважился напасть на него.

Но каким бы сильным ни было отчаяние Тохтамыша, он не посмел выказать свою обиду гурхану. И с тех пор злоба к нему, подобно углям костра, постоянно тлела в Тохтамыше, укрывая слоем серого пепла. Тимур не отказал Тохтамышу в покровительстве, но и не спешил посылать в земли Орды войско, чтобы покарать эмиров-изменников. Он решил прежде подчинить себе Хорасан, Хорезм и Иран, а уже потом вновь вернуться к делам бывшего Джучиева улуса.

Тохтамыш по-прежнему нужен был Хромому Тимуру. Он считал, что рано или поздно сделает его золотоордынским ханом, и тот навсегда останется его верным и преданным человеком. Одно упустил из вида хитрый и подозрительный гурхан: Тохтамыш был из чингизидов, а потомки Потрясателя вселенной никогда не испытывали благодарности к тем, кто помог им в борьбе за власть, и не отличались верностью.

Ненависть к Тимуру все сильнее охватывала Тохтамыша. И последней каплей, окончательно сделавшей его заклятым врагом гурхана, стал случай, происшедший вскоре после бегства Тохтамыша из белой Орды.

Тимур устраивал большую облавную охоту. И, как повелось еще со времен Чингиз-хана, в ней участвовали тысячи людей. Простые воины в течение нескольких дней, окружив большое пространство, сгоняли все живое в одно место, и, когда в выбранном заранее урочище петля затягивалась, можно было увидеть бегущих рядом волка и оленя. Именно в это время приезжал сюда хан со свитой на прекрасных конях, сбруя которых была украшена серебром и драгоценными камнями. Хану предстояло начать охоту.

И если во времена Чингиз-хана такие облавы служили для того, чтобы воины не обрастали от безделья жиром и привыкали к трудностям походной жизни, а мясо добытых зверей делилось между всеми, кто принимал участие в облаве, то во времена Тимура охота превратилась просто в развлечение, и поэтому ханскую свиту сопровождали женщины и музыканты. Было весело, шумно, бестолково, а яркие, дорогие одежды делали процессию похожей на караван, отправляющийся весной на джайляу.

Только опытный глаз мог заметить, что охотники не смешиваются между собой, что здесь царит строгий порядок, сложившийся за долгие годы. Ближе к Тимуру держались самые знатные эмиры Мавераннахра: Туман-Темир, Урунги-Темир, Биясаиддин-тархан, Бахти-ходжа и другие. Особняком стояли те, кто принадлежал к Чингизову роду. Так, Тохтамыш ехал рядом с ханом Мавераннахра Мухаммедом. Оба – ханы, но только по названию. У Мухаммеда как будто бы есть своя земля, подвластный ему народ, но на деле за него правит гурхан Хромой Тимур. У Тохтамыша нет ни земли, ни народа, одно звание.

Три дня продолжалась охота, три дня входили в круг, образованный воинами, гурхан и его эмиры и упражнялись в точной стрельбе из лука по мечущимся оленям и лисам, загоняли лошадьми и били тяжелыми соилами степных волков. И только на четвертый день круг разомкнулся, и уцелевшие после побоища звери бросились спасаться по степным оврагам и балкам.

Довольный охотой возвращался Тимур в Самарканд. Хрипло ревели карнаи, выводила свою протяжную мелодию зурна. У самых ног иноходца бежал прирученный гурханом волк Коксемсер. Тимур любил его за великую преданность. Несколько лет назад вот так же, на охоте, воины нашли волчье логово. Пять щенков оказалось там. Одного из них Тимур взял себе, остальных велел убить. Волчонок вырос возле гурхана, привык брать мясо из его рук и повиноваться только ему. Больше чем любому из своих нукеров доверял Тимур волку, и, если гурхану казалось, что ему грозит опасность, он брал с собою Коксемсера. Громадный зверь всегда был настороже и готов в любую минуту прийти на помощь своему хозяину. И на этой охоте Коксемсер отличился. Четыре степных волка нашли смерть от его клыков.

Только внешне могло показаться, что все эти дни Тимур был занят охотой. Незаметно, исподволь наблюдал он за эмирами в своем окружении, за беками и батырами. И в который раз уже его взгляд задерживался на батыре Едиге, прибежавшем к нему в свое время из Белой Орды. Крепость меча узнают по его лезвию, батыра – по его поступкам.

Тимуру вспомнилась охота. Они долго и безуспешно преследовали матерого огромного волка, но тот уходил от погони, уворачивался от ударов соила. Наконец он затаился в густых кустах таволги. Окружив его, охотники начали медленно приближаться к тому месту, где, по их расчетам, залег зверь.

Едиге ехал рядом с Тимуром. Они почти одновременно увидели волка. Зверь, изготовившись к прыжку, ждал момента для нападения. С его оскаленных клыков падала на землю желтая пена, шерсть на загривке стояла дыбом.

Тимур поднял соил для удара. Но зверь опередил его. Сильное, большое тело волка взвилось над землей. Не на Тимура бросился зверь, а на Едиге, который в этот момент был чуть ближе к нему. Прыжок был таким сильным, что грудь зверя ударилась о грудь батыра. Едиге успел схватить волка за горло.

Испуганно храпел под батыром конь, крутился на месте, а Едиге все сильнее сжимал пальцы на горле хищника. Тимур не спешил на помощь батыру, и, даже когда подскакали другие эмиры, он жестом руки остановил их, не разрешая вмешаться в схватку.

Весь подавшись вперед, с горящими глазами, следил Хромой Тимур за схваткой человека и зверя. Наконец тело волка перестало извиваться, язык вывалился на сторону, и Едиге, подняв зверя над головой, отшвырнул его далеко в сторону.

– Ты достоин похвалы, – уронил гурхан. Тимур был скуп на слова одобрения, и то, что он сказал, было самой высокой наградой.

Когда Едиге, собственноручно содрав шкуру с задушенного им волка, перекинул ее через луку седла Тимура, гурхан подумал: «Этот человек смел и щедр. Со временем он мне пригодится».

Дорога до Самарканда была не близкой. По пути предстояло проехать аулы Тохтамыша и Едиге. По давней традиции кочевников, они теплое время года проводили вдали от города, в степи, жили в юртах, как это делали и их предки.

Занятый своими мыслями, Тимур не заметил, как подъехал, поравнялся с ним Тохтамыш.

– Высокочтимый гурхан, – сказал он. – Совсем рядом мой аул. Если бы вы захотели отдохнуть с дороги и выпить пиалу кумыса, это была бы большая честь для меня.

Тимур посмотрел на солнце. Оно стояло еще высоко, день только перевалил на вторую половину, и гурхан согласился. Здесь-то и произошла та история, которая окончательно сделала Тохтамыша смертельным врагом Хромого Тимура.

Едва кони свернули в сторону виднеющегося невдалеке аула, как Коксемсер, спокойно трусивший до этого у ног коня гурхана, насторожился и заволновался.

Людям известно, что волк всегда остается волком, но откуда им было знать о том, что произошло почти четыре года назад. Тогда Коксемсер еще был щенком, а нынешняя жена Тохтамыша Кунайым-Жупар-бегим жила при дворе Тимура. Однажды девушка сидела в покоях Биби-ханум. Никто не заметил, как подкрался к ней волчонок и, играя, сильно дернул ее за длинную косу.

От неожиданности Кунайым-Жупар-бегим вскрикнула, а когда обернулась и увидела того, кто так напугал ее и причинил боль, в сердцах ударила Коксемсера. Волчонок не завизжал, не отпрянул в сторону. Он, совсем как большой волк, изготовился к прыжку и, оскалив клыки, зарычал.

– Какой маленький и такой грозный, – сказала с улыбкой Биби-ханум. – Ты напрасно ударила его. Коксемсер все-таки волк.

Кунайым-Жупар-бегим и сама сожалела о своем поступке. Волчонок нравился ей. Она достала из кармана кусочек иримшика – сладкого сушеного творога – и бросила его зверенышу. Но впервые тот не принял от нее лакомства, а отскочил в сторону, настороженно следя за рукой девушки. С этого дня Коксемсер больше никогда не играл с Кунайым-Жупар-бегим и, завидев ее еще издали, старался избежать встречи, отводил в сторону злые глаза.

Девушка тоже чувствовала неприязнь к себе волчонка, и, по мере того как он рос и превращался в большого зверя, страх все чаще приходил в ее сердце.

С того времени, как Тохтамыш взял Кунайым-Жупар-бегим в жены, она реже стала бывать во дворце гурхана и постепенно забыла о своей ссоре с волчонком. И вот теперь, когда Тимур и его свита повернули своих коней к аулу Тохтамыша, беспокойство, которое вдруг проявил Коксемсер, никого не насторожило. «Наверное, чует чужих собак, – подумал Тимур. – Туго им сейчас придется…» Он хотел приказать своему хурши – псарю, чтобы тот взял волка на привязь, но не успел. Коксемсер вдруг рванулся вперед и, вытянувшись всем своим огромным и длинным телом, стремительно понесся к аулу. Короткие уши его были плотно прижаты к огромной лобастой голове. Сердце подсказывало Тохтамышу, что сейчас случится несчастье. Огрев коня камчой, он помчался вслед за волком, но было поздно. Как в страшном сне увидел он то, от чего кровь в его жилах заледенела…

На краю аула стояли люди, вышедшие встречать гостей, и впереди всех была Кунайым-Жупар-бегим с годовалым сыном на руках. Со всего разлета, взвившись в воздух, волк бросился на женщину и вцепился в ее горло. Ребенок, завернутый в цветное одеяло, выпал из рук матери, отлетел в сторону. Хрипя, давясь слюной, волк продолжал терзать неподвижное окровавленное тело женщины, распростертое на земле. Тохтамыш выхватил саблю, на всем скаку ударил ею зверя. Голова Коксемсера откатилась в сторону. Тохтамыш развернул коня, хотел спрыгнуть с седла, чтобы подбежать к жене и сыну, но оказавшийся рядом Тимур властно крикнул:

– Стой! Не подходи к ним!

Подскакал личный лекарь гурхана Акшаш – белобородый старик с глубоко упрятанными под выступающими надбровными дугами умными глазами.

– Объясни мне, что произошло с Коксемсером. Он никогда не смел броситься на человека, не знал вкуса его крови.

Лекарь, не слезая с коня, наклонился над телами женщины и волка. Чуть в стороне тихо и жалостливо плакал ребенок.

– Гурхан, – сказал наконец Акшаш, – вся пасть Коксемсера в кровавой пене, а шерсть на мертвом теле еще стоит дыбом, и судороги все еще дергают ноги волка. Это признак бешенства. Коксемсер мог заразиться им во время охоты, когда дрался со своими дикими братьями.

Тимур покачал головой:

– Я тоже подумал об этом. Волк был послушен… Жива ли женщина и как нам поступить дальше?

– Я не знаю, жива ли женщина. Но поступить надо так, как привыкли поступать наши предки. Место и все, на что могла попасть слюна бешеного животного, должно быть предано огню. Болезнь эта не поддается лечению, быстро находит новые жертвы.

Тохтамыш спешился, готовый броситься к сыну и жене.

– Остановись, безумец! – крикнул Тимур. – Брось в этот проклятый круг саблю, которой ты зарубил волка. На ней его кровь!

Тохтамыш швырнул саблю на землю.

– Высокочтимый гурхан, – сказал он, с трудом сдерживая ярость. – Я хочу забрать сына…

Глаза Тимура превратились в две узкие щелки.

– Ты хочешь, чтобы я навлек беду на весь Мавераннахр?! Садись на коня и уезжай! Глаза твои не должны видеть того, что сейчас произойдет! – И, повернувшись к нукерам, приказал: – Пусть часть из вас займется тем, что соберут в округе все, что может гореть, другие пусть помогут сняться с места аулу. Все это урочище должно быть предано огню! Немедленно!

– Гурхан! – в голосе Тохтамыша звучало отчаяние. – Разреши мне забрать сына.

– Нет, – жестко сказал Тимур. – Ты сделаешь так, как приказал я. – И, увидев на глазах Тохтамыша слезы, недобро, даже зло усмехнулся: – Будь мужчиной, хан! Твой великий предок Чингиз-хан не останавливался даже перед смертью собственных детей, когда этого требовали обстоятельства.

Гурхан повернул коня и медленно поехал к стоящему в стороне кургану.

Тохтамыш безумными глазами смотрел на прямую широкую спину Тимура, и в душе его разгорался пожар ненависти, который уже никогда и ничем нельзя будет потушить. Белые губы Тохтамыша шептали: «Мне нужна власть! Мне нужна власть и… сила! Я стану сильнее тебя! И тогда!..»

Тимур остановил своего коня на вершине кургана. Вокруг него сгрудилась свита. Все молча смотрели вниз. Оставленные там воины волокли со всех сторон срубленные сухие кусты, охапки курая – перекати-поля, разноголосо шумя, уходил в сторону снявшийся с места аул.

Над кучей хвороста закурился легкий сизый дымок, и вдруг белое в солнечном свете пламя взметнулось над тем местом, где произошла страшная трагедия. Тохтамыш закрыл глаза, зажал уши ладонями. Ему слышался жалостный плач сына и чудилось, что тот кричит единственное слово, которое научился произносить: «коке» – отец.

Когда степь, опаленная огнем, сделалась черной до самого края земли, Тимур тронул повод своего коня.

– Жалко Коксемсера, – сказал гурхан. – Он был верным другом…

Взгляды Тимура и Тохтамыша встретились. Глаза Тохтамыша были сухими и безжизненными.

Еще не минула короткая зима Мавераннахра, когда к Хромому Тимуру прибыл тайный гонец из Белой Орды. Он поведал, что хан Темир-Малик ведет беззаботную жизнь и, нарушив мусульманские заповеди, предается пьянству. «Если ты хочешь завладеть Белой Ордой, – сказал гонец, – то сейчас самое время двинуть свои тумены в ее земли, потому что войско разбрелось по аймакам, а эмиры, беки и батыры живут каждый сам по себе».

Хромой Тимур ждал этого момента. Войско Мавераннахра всегда было готово к походу, и, не мешкая, гурхан и Тохтамыш выступили в сторону главного города Орды – Сыганака.

Семь дней длилась битва. И когда на восьмой судьба повернулась лицом к Хромому Тимуру, воины Белой Орды бросились спасать свои жизни.

Заняв Сыганак, Тимур вновь объявил Тохтамыша ханом. Теперь он был уверен, что никто не помешает ему на будущий год двинуть свои тумены на Хорезм. Новый хан, благодарный за свое возвышение, станет сидеть тихо, и воля гурхана будет для него высшей волей.

Откуда было знать Тимуру, что тщеславие Тохтамыша не имеет предела и что тот давно мечтает сделать Белую Орду лишь местом, откуда, подобно тигру, собрав силы, он бросится на спину огромного, но уже одряхлевшего быка, имя которому Золотая Орда.

Но и Тохтамышу не все было известно. Уже изготовился к прыжку, чтобы совершить то же самое, что задумал и он, повелитель Крыма – Мамай. Московские князья собирали вокруг себя еще недавно разрозненные княжества, в единый кулак, и поднималась над Золотой Ордой налитая силой карающая десница, чтобы навсегда сокрушить ее могущество.

Ветер больших перемен и великих битв пригибал к земле высокие ковыли на просторах Дешт-и-Кипчак, стонали, без видимых причин рушились в лесных чащах деревья-великаны. И тот, кто имел чуткое сердце, кому дано было заглянуть в будущее, видели по ночам страшные и вещие сны.

В один из последних дней лета великий жирау Асанкайгы – Асан Печальный поднялся на вершину одиноко стоящей среди степи сопки. Когда-то вершину венчали могучие скалы, но время превратило их в прах. Он сел на темную и теплую глыбу и стал смотреть в степь.

Великому старцу давно перевалило за сто лет, он был бел, как земля после долгого снегопада, а глаза его, уставшие смотреть на мир и деяния людей, слезились.

Асанкайгы знал: скоро прервется нить его жизни, потому что никому не дано жить вечно. В последний раз объехал он на своем быстром как птица верблюде Желмае владения Золотой Орды и ее сердце – безбрежную Дешт-и-Кипчак.

Асанкайгы видел родную степь и не узнавал ее. Она стала совсем иной, чем в дни его юности и зрелости.

Те же люди – кипчаки, огузы, карлуки – выходили ему навстречу, приветствовали, он не узнавал их – совсем другим стало обличье людей, обычаи, привычки. Некогда свободно кочевавшие по степи роды ныне жили по законам, принесенным сюда монголами. Вся земля была поделена на улусы, и все повиновались одному человеку – хану.

Но где они сами, те грозные монгольские нойоны и воины, что страшным степным пожаром прошли в свое время по просторам Дешт-и-Кипчак? Подобно ложке соли в большом озере, растворили их покоренные народы, и только у детей, ныне непохожих на своих предков-кипчаков, можно было часто видеть черты монгольских воинов – скуластые лица и раскосые глаза.

Асанкайгы неотрывно смотрел в степь. У синего края земли рождались неприступные крепости и рушились, превращаясь в безобразные руины. Ветер времени сметал призрачные миражи, и он же создавал новые. Не такая ли судьба ждет и Золотую Орду? На жестокости стояла она. Жестокостью удерживала в повиновении покоренные народы.

Великий жирау вспомнил одну из заповедей Чингиз-хана. Даже к своим воинам был жесток Потрясатель вселенной. Он говорил: «Сытый конь не выдержит долгой скачки. Сытая гончая не поймает лису. Воин, идущий на битву, должен быть голоден. Тогда он делается злым и беспощадно уничтожает своих врагов». Теперь даже Хромой Тимур, не менее жестокий, чем Чингиз-хан, перед битвой досыта кормит своих воинов, а иногда дает им вино. Жестокости как будто бы не убавилось. Но теперь все чаще воин предает своего бека, бек – эмира, эмир – хана. По крови собственных отцов, братьев, детей бредет к золотоордынскому трону каждый новый хан…

Асанкайгы очнулся от дум. Он прищурил глаза, вглядываясь в даль. Ему почудилось, что он слышит перезвон колокольчиков идущего каравана. Но степь была пустынна и молчалива – Великий Шелковый путь умер, и больше некому было тревожить тишину древней Дешт-и-Кипчак.

Великий жирау вздрогнул. Далекий раскат грома донесся до его слуха. Он поднял лицо к нему, и порыв ветра вздыбил на его непокрытой голове редкие седые волосы.

Асанкайгы медленно поднялся на ноги. Со всех четырех сторон света ползли, клубились черные тучи, и из них, похожие на прямые орусутские мечи, падали на землю Золотой Орды большие слепящие молнии.

Примечания

1

Азак-Тана – город Азов.

2

Казы, чужук и жая – по-особому приготовленное конское мясо.

3

Курт – сухой кислый творог.

4

Рации – сербы.

5

Туна-дарья – Дунай (тюрское название).

6

Кызылбас – букв.: красноголовый (слово тюркское). Шииты – последователи учения одного из наместников пророка и зятя Мухаммеда – Хазрета Али. Они носили красную чалму. Фанатичные приверженцы ислама, они потратили много сил, чтобы обратить грузин и армян в мусульманство.

7

Впоследствии воинов, воспитанных подобным образом, стали называть янычарами (новыми воинами).

8

Сакистан – древнее название дельты Волги.

9

Железный кол – Полярная звезда (каз.).

10

Есир – древнее название реки Ишим (каз.).

11

Манглай-субе – край, граничащий с улусами тюркских эмиров, или аймак, расположенный на переднем крае.

12

Кайным – обращение к младшему брату мужа.

13

Кейван – планета Сатурн (перс.). По древним поверьям, если Сатурн появился у края небосклона, путника постигнет неудача: воин, отправившись в поход, попадает в беду.

14

Баграм – планета Марс (перс.).

Content

Ильяс Есенберлин
Шесть голов Айдахара

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Примечания