Константин Васильевич Сухов

Эскадрилья ведет бой

Город спит одним большим дыханьем.

Гаснут звезды. Предрассветный час…

Лишь не спят, не спят воспоминанья

И летят сквозь годы в мой рассказ.

Памяти серебряные крылья

Вновь, под изумленною луной,

Поднимают к звездам эскадрилью

В небо, опаленное войной.

Андрей Ивановский,

из фронтового блокнота.

Второе рождение

Апрельская ночь едва начала таять, а летчики уже заняли места в кабинах своих И-16 — «ишачков».

Накануне вечером, ставя боевую задачу, комэск старший лейтенант Николай Хоцкий велел пометить на полетных картах объекты для штурмовки и проложить маршрут.

— Осмотрительность и еще раз осмотрительность, — то и дело напоминал он своим летчикам.

Группа вышла в заданный район. Впереди, прямо по курсу, из предрассветной мглы все отчетливее стала вырисовываться ползущая по разбитой, разъезженной колесами и гусеницами дороге вражеская колонна.

Шестерка ударила с ходу, развернулась. Уже на втором заходе летчики имели возможность видеть результаты первой атаки. Но им некогда: все внимание — выбору новых целей.

И снова неистово ревут моторы, строчат пулеметы. На дороге пылают машины, рвутся боеприпасы.

А самолеты снова заходят на цель. И лишь когда иссяк боекомплект, когда на большаке остались от машин догорающие обломки, шестерка взяла курс на свой аэродром.

…"Ястребки" зарулили на свои стоянки, и сноровистые руки механиков вскоре вновь снарядили крылатых мстителей в очередной вылет.

Тот же курс, та же задача: на участке дороги, ведущей с Тамани через станицу Крымскую на Новороссийск, штурмовать вражеские резервы.

Шестерка появляется над колонной совсем неожиданно. Зашла с тыла, и нарастающий гул гитлеровцев не встревожил; думали, свои летят на фронт. И лишь когда в голове колонны вдруг взблеснуло оранжево-белое пламя и один за другим грохнуло несколько взрывов, фашисты поняли: самолеты — советские! И заметались на земле серо-зеленые фигурки, вздыбились запряженные цугом и тащившие орудия кони.

Выпустив эрэсы, истребители вышли из атаки и, перестроившись в правый пеленг, ударили снова. Каждый выбирал цель, ловя в прицел автофургон, цистерну, тягач. Вдруг с уцелевшей машины к самолетам потянулись жгуты ярких трасс: это бьют «эрликоны» Огоньки пляшут уже рядом с самолетом ведущего…

Подворачиваю, почти навскидку открываю огонь. Очередь вздымает серию фонтанчиков впереди автомашины с установленными на ней «эрликонами». От неожиданности водитель резко выворачивает руль, машина тут же влетает в кювет и опрокидывается.

Движение застопорилось. Машины с ходу нагромождаются друг на друга. Напуганные ревом моторов и стрельбой, лошади ошалело бьются в упряжках, переворачивают повозки.

Еще заход. Полыхает на дороге боевая техника врага, рвутся боеприпасы — те самые, которых фашисты так ждут под Новороссийском.

Ребята спешат нанести как можно больший урон врагу. Вот он — боевой азарт!

Внизу все уже пылает. Летчики обработали колонну «начисто». Но вот в стороне замечаю трактор, тянущий на прицепе цистерну. Горючее!.. Трактор уходит все дальше и дальше от дороги, от огня.

«Не-ет, не выйдет! Не уйдешь!..»

Разворачиваюсь. Это уже шестой заход. Самолет несется на каких-нибудь пяти — семи метрах от земли. Тут бы не столкнуться!..

Нажимаю гашетки. Истребитель вибрирует — это вступило в действие оружие. Трасса ложится все ближе к большущему баку. Замечаю: бьет лишь один пулемет — боеприпасы израсходованы.

И вдруг — вспышка. Проносясь над целью, ощутил, как качнуло самолет. Оглянулся: огромный ярко-красный шар полыхнул над землей.

Выйдя из атаки, через минуту еще раз оглянулся: над тем местом, где была цистерна, висел уже черно-серый дымный «гриб». Самолетов в небе не видно.

И только тут догадался: группа ведь уже ушла! На постановке задачи четко было сказано: произвести пять атак. Увлекшись и выполнив шестой заход, оказался оторванным от товарищей.

Теперь километров двадцать пять придется на форсированном режиме догонять их. Не беда — налегке сделать это несложно. Патронные ящики пусты, эрэсы израсходованы. Даю газ. Настроение хорошее: задание выполнено! Утро светлое, ясное. Солнце бьет прямо в глаза, ласкает теплым прикосновением лучей.

Плексиглас на фонаре пожелтел, потрескался, и это ухудшило его прозрачность, мешает вести наблюдение за воздухом, видеть землю. Как только вспомню слова комэска «Осмотрительность — и еще раз осмотрительность!», вытягиваю шею, слегка даже приподнимаюсь на сиденье, чтобы лучше обозревать пространство. В открытую кабину рвется воздушная струя, забивает дыхание.

Под крыльями мелькают заросшие лесом холмы, озера. Сквозь голубую дымку на юге просматриваются горы. За ними — море. И осажденный нашими войсками Новороссийск. Там идут тяжелые бои. На огненном клочке земли сражаются наши мужественные десантники. Туда, в район Мысхако, ходят истребители других полков нашей дивизии, а летчикам 84-А полка, оснащенного уже устаревшими «ишачками» и «чайками», дают боевые задания, выполнение которых по возможности меньше осложнялось бы ведением воздушного боя. Это и понятно: И-16 и И-153 явно уступают «мессершмитту» по скорости и вооружению, да и летный состав у нас преимущественно молодой, необстрелянный.

…Уже почти догнал своих товарищей. Лечу на бреющем. Щурясь от яркого солнца, собираюсь пристроиться и занять свое «законное» место. Боевой успех располагает к размышлениям. Прикинул: на счету, выходит, имею уже двадцать пять боевых вылетов. В трех воздушных боях участвовал. Хоть и трудные они были, по существу, оборонительные, но «крутился» ведь, стрелял!.. Не обольщаюсь: птенец еще — никакого, честно говоря, боевого опыта нет. Но в драку лезу! Вот только «мессера» как следует увидеть не могу. Замечаю, когда он уже промелькнет рядом, невесть откуда взявшись. Даю ручку, жму педаль — вираж, разворот… А его и след простыл. Ищу, обозреваю полусферы, И вдруг рядом — огненные трассы. Переворот — и ухожу из-под огня. Удивленно смотрю вокруг. А «мессер» опять коршуном сваливается откуда-то сверху.

Одного такого «фокусника» срезал командир звена Виктор Жердев. Ну и хватка! Научиться бы тоже так мгновенно реагировать на уловки противника!.. А ведь он в прошлом «бомбер». Не сам же учился искусству истребителя? А у кого? Пожалуй, у Александра Беркутова, Петра Середы, Александра Клубова, Михаила Саяпина, Николая Хоцкого…

Размечтался!.. Пора осмотреться… Верчу головой, «ощупываю» глазами даль. Как учили: вправо, вниз, вверх, вперед, налево, вниз, назад…

Небо чистое, справа сквозь кисейную дымку Проглядывает синеющая гряда гор. Слева, выше нас, проходят курсом на Крымскую группы самолетов: там идет воздушный бой — издали отчетливо видны оставленные горящими самолетами черные столбы дыма.

Смотрю вправо. В небе — ни пятнышка. Повернул голову снова влево, назад. Что это?..

Две пары «мессершмиттов», патрулировавшие над болотистой равниной, переходящей в предгорье, снова опоздали: русские самолеты, как и вчера, как и сегодня на рассвете, отштурмовали колонну и ушли. Нет, не ушли — уходят на восток: слева внизу в свете встающего солнца взблеснули самолеты. Ведущий четверки «мессеров» на фоне земли уже четко различил строй из пяти тупоносых истребителей. На некотором расстоянии от них тянулся шестой.

Видимо, дымный след, оставляемый обогащенной смесью форсированного мотора «ишачка», ведущим вражеской четверки был воспринят как признак того, что советский истребитель подбит. И предчувствие легкой победы разгорячило гитлеровца.

…В трех-четырех метрах ниже, сзади справа, замечаю вдруг… хвост самолета и половину фюзеляжа с четко выделяющимся на нем черно-белым крестом.

Тотчас же обдало холодным потом, по спине прошли мурашки. Вот так ситуация! Как же можно было так оплошать? Да что корить себя! Мгновения решают судьбу. Противник «сидит» на хвосте, вот-вот даст очередь, а как избежать этого? Вниз не уйдешь — земля рядом… Тяну ручку на себя по диагонали влево, даю правую ногу — пытаюсь скольжением уйти в сторону вверх.

И вдруг в кабине блеснуло пламя. Раздались треск и скрежет. Появился белесый дым, остро запахло гарью. И в ту же секунду ярче солнца сверкнула перед глазами вспышка. Заплясало пламя, больно ужалило в лицо и в руку.

Снаряд или два разорвались на приборной доске, третий, пронизав ее, вошел в бензобак, и горючее хлынуло в кабину. Теперь огонь ярко полыхал, угрожая испепелить и самолет, и летчика.

Нетрудно представить состояние человека, оказавшегося в центре гудящего костра. В запасе секунда-две. Малейшее промедление — смертельно опасно. Одного прикосновения к замку привязного ремня достаточно, чтобы он отстегнулся. В лицо будто впились тысячи тончайших игл. Рывком прикрываюсь левой рукой от огня. Хорошо, что глаза защищены очками, а на руках — краги. Приподнявшись, переваливаюсь через левый борт кабины…

Так четко вспомнилось наставление инструктора из Ейского училища старшего сержанта Александра Шилкова о действиях летчика в подобной ситуации — прыжок из горящего самолета методом срыва. Но тогда это была только теория…

Самолет идет с набором высоты. До земли метров пятьдесят, но парашют все равно не успеет раскрыться. Вот-вот фашист «добавит». Нет, надо бороться!..

Чувствую — парашют уже приподнят из чаши сиденья. Можно «рвать» кольцо! Рванул. «Т-тах» — послышалось позади. Этот звук, ласковый и спасительный, слышу часто и теперь. Какая-то сила потянула меня из кабины. Но, прежде чем повиснуть на стропах парашюта, впереди и выше успеваю увидеть промелькнувший силуэт «мессершмитта» в сиянии огненных трасс. Тут же горячей волной дохнуло снизу и до слуха долетело: «У-ух!..» Это взорвался на земле мой «ишачок»!.,

В небе, оказывается, в действие вступила еще одна боевая машина, невесть откуда взявшаяся (видимо, «охотник»!), молнией пронеслась мимо выходящего из атаки «мессера», ударив из всех точек. От того полетели какие-то куски, он задымил, раз-другой «клюнул», резко взмыл вверх, перевернулся через крыло и, опустив нос, отвесно пошел вниз. И уже два костра чадят невдалеке — один в перелеске, второй — в предгорье.

Несколько секунд меня куда-то несет. И вот слышны протяжный шелест, треск. Удар!.. Наступает поглотившая все тишина.

Сколько времени прошло? Открываю глаза — белое пятно. Постепенно проходит мутная пелена. Да это ведь парашют, зависший на ветвях деревьев!

Скосил глаза. Редколесье, кустарник. Над головой — белый шелк парашюта, выше мечется разноцветная трасса: видно, немецкий пулеметчик бьет с переднего края из крупнокалиберного пулемета, да никак не может взять прицел чуть ниже.

Лежу, прислушиваюсь. Не слышно ни пулеметной трескотни, ни уханья орудий. Только телом чувствую, как дрожит земля. Встать не могу — тело будто налилось свинцом, ноги словно не мои. Подтянуться на стропах не в силах. Даже на колено привстать не в состоянии. Кое-как достал из кобуры пистолет, да напрасно пытаюсь взвести курок. А вдруг фашисты покажутся? За себя постою: девятый патрон — в стволе.

Земля снова дрожит. Бьет артиллерия, рвутся снаряды. Значит, прихожу в себя. Замечаю невдалеке свежевырытую землю. Траншеи! Чьи?

— Лотчик, лотчик! — улавливаю идущий словно из преисподней голос. Настораживает произношение: явный акцент. Неужели, враг?

Поворачиваюсь резко набок, собравшись с силами, взвожу, наконец, курок пистолета. Присматриваюсь. Наподалеку, раздвинув кусты, показался смуглолицый солдат. Позади него — еще один. Такой же загорелый, чуть раскосый. Оба в шапках-ушанках, в шинелях с погонами. У первого краснеет по одной красной полосочке. «Ефрейтор, — мелькнула мысль. — Наши!»

— Ти лотчик?..

Понимаю недоумение ефрейтора: его смущает весьма странная солдатская экипировка — серая шинель, ботинки с обмотками. В его понятии летчик должен быть в реглане или кожаной куртке, в унтах. И вдруг этот образ померк. Странно, конечно, да кто виноват, такое уж время было: в начале войны довелось мне побывать и в кавалерии, ходить по вражеским тылам… Сменить «амуницию» еще не успел. И только увидев парашют, кожаный шлем, очки, правда, уже разбитые, ефрейтор понял, что перед ним действительно летчик.

Подполз солдат ближе, помог приподняться и освободиться от лямок, второй боец стянул с дерева и собрал парашют, положил его в сумку. И теперь вдвоем волоком потянули меня к траншее. Потом метров двести — триста, поддерживая и помогая двигаться, вели по ходам сообщения.

Так оказались в небольшом домике лесника, где разместился передовой медицинский пункт какой-то части. Вокруг — изрытая снарядами земля, поваленные деревья.

Миловидная девушка в белом халате перевязывает раненого.

— Сестричка, мы привели летчика. Помоги ему, пожалуйста.

— Конечно! Летчики нам ведь тоже помогают! — девушка улыбнулась. — Каждый день дерутся над нами с фашистами. Да этот, никак, с упавшего самолета? Живой, значит?

Закончив бинтовать раненого минометчика, сестричка принялась за меня: сделала прежде всего укол — ввела противостолбнячную сыворотку, смазала какой-то фиолетовой жидкостью ожоги на лице, затем, увидев кровь на воротнике, осмотрела шею и голову и обнаружила несколько мелких осколочных ран на затылке. А мне поневоле подумалось: «Метко целил фашист!»…

…Сестричка уже заканчивала бинтовать голову, как послышались близкие взрывы. Через оконные проемы избушки хорошо видны идущие в пикирование «юнкерсы».

Избушка заскрипела, заходила ходуном. Звякнули и посыпались оставшиеся кое-где стекла.

Такого еще не приходилось испытывать, хоть и попадал не под одну бомбежку.

Бомбили лесок, где, как оказалось, находились наши артиллерийские позиции. Взрывы гремели все ближе и ближе. Надо бы в укрытие, да где оно?

Инстинктивно заползаю под нары. Кругом — словно гудит ураган: в окна влетают комья земли, шлепаются на пол.

Вот так сюрприз! Взглянул на сестру — и глазам не верю: как ни в чем не бывало, она продолжает перевязывать раненых. На лице — ни кровинки, губы стиснуты. Какая сила воли!

«Вот это выдержка! Вот это характер!»…

Сестра улыбается:

— Тебе, летчик, подарок на день твоего второго рождения! — и подает осколок, извлеченный из головы.

Здорово подметила Нина: сегодня действительно как бы заново родился! Прикинул: двенадцать летчиков потерял полк до сей поры в подобных ситуациях. Я сбит тринадцатым по счету. И остался жить. Вот тебе и «чертова дюжина»!..

Наконец, бомбежка поутихла. В пустой проем окна мне видно, как в небе завязывается воздушный бой. Низко проходит восьмерка, за ней — шестерка «илов», потом идет группа наших бомбардировщиков под прикрытием истребителей. А выше — «лагги» и «яки» на разных высотах атакуют врага. Стучат, раскатисто гремят близкие и далекие очереди, на низких и высоких нотах поют моторы, то тут, то там в синеве вспыхивают оранжево-красные всплески огня и падают, оставляя черный дымный след, расстрелянные машины. Горит уже несколько «юнкерсов», вспыхнул ЛаГГ-3, за ним задымил второй… С высоты долетели до земли «голоса» пушек и пулеметов.

Оторвавшись на секунду от своего дела и мельком взглянув на меня, обеспокоено наблюдавшего за приземляющимися невдалеке парашютистами, медсестра спокойно сказала:

— У нас часто так. Мы уже привыкли.

Улыбнулась, подошла, посмотрела, хорошо ли держится повязка, помогла сесть на нары.

— Раньше, чем стемнеет, отправить тебя не смогу: видишь, что творится? Рядом наши артиллерийские позиции. Нащупали нас фашисты — вот и бесятся, — она кивнула головой в сторону противника.

— Ты уж потерпи до вечера.

Вскоре в избушку принесли на носилках летчика с «ила», сбитого зениткой, а буквально следом солдат привел еще одного авиатора с обожженным лицом, в обгоревшей гимнастерке, на которой отсвечивали два ордена Красного Знамени; этот, как позже выяснилось, был с «лагга».

— Сейчас, миленькие! — мягко сказала Нина. — Сейчас… Везет мне нынче на авиацию!.. Ничего — чуток потерпите. Все будет хорошо!..

…Когда стало смеркаться, подъехала телега, остановилась у разбитого крыльца. Не заходя в помещение, ездовой спросил:

— Сколько?

Нина, просунув голову в оконце, ответила:

— Пятеро!

И, помолчав немного, сказала:

— Здравствуйте, дядя Карпо! Вы что ж это не в духе нынче? Может, нездоровится?

— Здравствуй, здравствуй, голубушка! Да разве в духе дело-то? Намаялся я надысь. А тут еще обстрел этот.

— Иди, поешь — и в путь!

— Да уж поел — артиллеристы накормили. Вот лошаденке овса немного задам.

Через полчаса попрощался с сестричкой Ниной, от души поблагодарил ее за помощь и за доброту, уселся поудобнее на охапке соломы. И вдруг спохватился:

— Сестричка! Забыл определиться. Ну, где мы находимся?

— А-а! Понимаю: география, так сказать, интересует… Хочешь знать, в каком месте заново народился… Верно?

— Хочу запомнить и эту избушку, и тебя… Может, встретимся когда-нибудь, казачка!

— Угадал: я ведь из Ростова, Нижнегниловскую знаешь?

— А как же! Там аэроклуб закончил, летать начал в твоей станице.

— Земляки, выходит! Ну бывай, выздоравливай! Доброго тебе неба!

Нина звонко засмеялась, подошла и объяснила:

— Запоминай: лицом на север стою, слева станица Крымская, справа — Абинская, южнее два хутора есть: Шибик-один и Шибик-два. А между ними — избушка…

Пройдет время, и фронтовые пути-дороги наши снова накоротке сойдутся: в одной из сестричек, уже далеко на западе, узнаю Нину. Встреча взволнует и обрадует обоих.

Тем временем Карп Кузьмич (так звали ездового) повозился с упряжью, взял под уздцы гнедую кобыленку и повел ее к урочищу, где между деревьями петляла глубокая колея.

Уже за полночь, когда над головой на темном бархате южного неба ярко сияли огромные звезды, очнувшись от полузабытья, в которое повергло пережитое и перенесенное накануне, увидел Карпа Кузьмича сидящим на передке телеги. Он устроился полулежа и, подперев голову рукой, дремал. Гнедая трусцой бежала по ровной, укатанной дороге, торопясь доставить нас в медсанбат. Она хорошо знала и этот путь, обстреливаемый противником, и свои обязанности. Умное и доброе животное — лошадь!..

И враз подумал о своих друзьях-конниках, об оставленной в эскадроне такой же гнедой масти лошади по кличке Валет, понимавшей меня, казалось, с полуслова, особенно в ночных рейдах во вражеском тылу.

Проехали Абинскую, повернули на Краснодар. Впереди, в каком-нибудь километре, заплясали вдруг огни, взметнулось в темноту пламя. Ухнул тяжелый взрыв, за ним другой…

— Бомбит, проклятый! — со вздохом выдавил ездовой. — Все ему мало крови. Бить его надо, да посильней.

Что мог ответить Кузьмичу? Да, трудно. Но еще буду драться! Вот и мне врезал «мессер». Больно не только физически, а и душа от обиды горит. «Почему все же враг сбил меня? — думал всю дорогу, анализировал. — Поздно увидел его! Неправильно внимание распределял — как-то по шаблону, без учета реальных условий полета. Противник хорошо использовал дымчатую синеву гор и рельеф местности. Зная, что на этом фоне сможет скрытно подобраться, искал его повыше, на фоне неба, а он с принижением, буквально следом, как борзая за зайцем, идет и норовит ударить наверняка.

Урок это, хороший урок! Ну, погоди, встретимся еще!»

…В Краснодар добрались только на следующий день к обеду. Гнедая уверенно свернула в улицу, ведущую к госпиталю, и у крыльца приемного покоя остановилась.

— Бывайте, братцы! Поправляйтесь! — сказал Карп Кузьмич на прощанье, когда все пятеро его пассажиров были приняты на попечение медиков.

— Спасибо вам, добрый человек! Привет сестричке передайте, обязательно!

— Это уж непременно! — усмехнулся он в рыжие, прокуренные махоркой усы.

Дежурный врач — это был, как потом выяснилось, Михаил Месхи — осмотрел меня, ощупал, расспросил, записал что-то в историю болезни. Пришли еще несколько врачей. Сосредоточенно слушают сердце, велят дышать, покашлять. А боли адские — невозможно лежать ни на боку, ни на спине. Но не подаю вида, креплюсь. Мысль одна: в полк! Во что бы то ни стало — добраться в родной полк!

Подсел главврач. Расспрашивает, уточняет. Месхи что-то говорит ему. Слышно:

— Не будем в тыл отправлять, пусть отлежится: переломов нет, одни ушибы. Раны не глубокие.

Глаза у доктора добрые, голос мягкий. Чувствуется, человек он отзывчивый, можно довериться.

— Доктор, мне к своим надо. В полку быстрее вылечусь.

— Вам рентген надо сделать, провериться необходимо самым тщательным образом.

Стараюсь объяснить, как тяжко летчику жить без неба, да еще в такую пору, когда враг на пороге…

Врач снимает пенсне, тщательно протирает стекла платочком, щурит усталые глаза…

— Убедил! Согласен с доводами. Но у нас нет ни одной машины.

— Это не беда. Что-нибудь придумаем вместе, — говорит Месхи…

А минут через сорок уже лежу на пахучем сене, под головой парашют, впереди сидит местный казак и понукает свою тощую лошаденку. Михаил Месхи уговорил его доставить раненого в Краснодар: там — аэродром, там — летчики. А они своему товарищу обязательно помогут!..

В пути разговорились.

— Хорошо знаю эти места, — рассказываю казаку. — Отец, правда, с Орловщины. Но в гражданскую здесь воевал, с Ковтюхом эти края прошел, остался на Кубани. Жили родители на хуторе Кеслеровом, он теперь под немцем…

Рассказал и казак кое-что о себе. Глядь — а уже Краснодар! А вон и аэродром — самолеты виднеются. Их уже ждут: оказывается, доктор Месхи звонил сюда, объяснил, что да как. Вот и У-2 уже стоит готовый к взлету.

…Ребята помогли во вторую кабину забраться. Сел, хотел казаку спасибо сказать, хоть рукой помахать, да боль глаза туманит.

Затарахтел мотор, и самолет сразу же пошел на взлет. Промелькнули стоянки боевых машин. Техники, механики, летчики провожали взглядом «кукурузник».

Судьба впоследствии сведет меня с этими ребятами, сроднит на всю жизнь с боевым коллективом. А пока что знакомый до каждого винтика трудяга У-2 несет на своих крыльях туда, откуда взлетел на боевое задание — на аэродром близ станицы Красноармейской.

Там решительно ничего не знают. У-2 заходит на посадку, садится, рулит к командному пункту. Летчик выключает мотор, помогает подняться и выбраться из кабины.

Кое-как выпрямился, пытаюсь гримасу превратить хотя бы в подобие улыбки — впереди вижу ведь своих друзей — летчиков Сергея Никитина, Николая Ходкого, Ивана Руденко, Славу Березкина, Павла Клейменова, Виктора Жердева. Хочу им что-то сказать, да дух перехватило. Подходят командир полка майор Алексей Павликов и начальник штаба майор Иван Гейко. За ними спешит наш полковой доктор военврач третьего ранга Николай Калюжный. Со стоянок бегут девчата-оружейницы и радистки. Все смотрят на меня с недоумением, даже как-то оторопело.

Первым нарушил молчание начальник штаба.

— Посыльный! — повернувшись, крикнул он солдату, стоявшему у входа в землянку. Тот мигом подбежал к майору, внимательно выслушал его, вскинул руку:

— Слушаюсь! — и, крутнувшись, бегом умчался куда-то. Нет, не куда-то, вскоре узнал — на полевую почту.

Оказывается, только-только Иван Никитович Гейко подписал похоронку. Теперь все понял и послал солдата перехватить ее, пока не отправили.

А получилось так. Возвратилась пятерка И-шестнадцатых, ведущий и доложил командиру полка: Сухова, мол, сбили, летчики видели, как горящий самолет упал и взорвался. Парашюта в воздухе никто не заметил. Значит, погиб и «солдат». Тринадцатая потеря…

— Живой!..

Радость на лицах встречающих. Жмут руку командир, начальник штаба, суетится врач, что-то говорит ребятам, бросившимся обнимать товарища. На глазах у меня слезы. Видят — двинуться не могу. Догадались:

— Ничего, дружище, отлежишься, поправишься!

— Что нового? — скорее машинально спрашиваю друзей.

— Да ничего хорошего, Костя! — откровенно отвечает Руденко: парень он прямой, обиняков не любит. — За эти два дня еще троих потеряли в боях — Кальченко, Потеряева, Зюзина… На штурмовки больше не летаем. С сегодняшнего дня нам поставлена задача прикрывать взлет и посадку бомбардировщиков,

— Кстати, женский это полк, — уточнил Иванов и лукаво подмигнул мне.

— Хватит парня мучить! Давайте его сюда, — распорядился военврач, и мы вдвоем направились к домику, у входа в который висит белый флажок с красным крестом в центре.

…Дней пятнадцать пролежал в лазарете, выполнял все назначения врача: только бы хоть немного прийти в себя — и снова в кабину, снова — в бой!

Тем временем полк возвратился в станицу Фастовецкую: получена была новая боевая техника, и личный состав приступил к переучиванию.

Отлежался, подлечился и вот — вернулся в строй. Состояние, как говорится, удовлетворительное. Но боль еще ощущаю. Врачу, конечно, об этом не говорю — пройдет!

…Вторую неделю летчики осваивают новый истребитель. Когда впервые сел после лазарета в кабину, сердце сильно забилось в груди: «Вернулся в строй!..» По сравнению с «ишачком» эта машина сложнее в управлении, пилотировать ее не так-то просто, а ведь еще и стрелять надо, маневрировать!

Новый самолет существенно отличается от тех, на которых приходилось летать прежде, на нем установлено носовое колесо, и потому взлет и посадка имеют свои особенности…

Какое это счастье для летчика — снова держать в руке штурвал!.. Летчики отрабатывают то, что изучено «в классе» — в землянке, где проходят теорию, обстоятельно прорабатывают все, что услышано от старших, что записано в рабочей тетради. Приобретают навыки работы с прицелом, радиоаппаратурой. О, это большое дело — радиосвязь! Улучшится взаимодействие в бою, усовершенствуется управление экипажами. А это значит — крепче будут бить фашиста!

Тренажи, тренажи — и все на самолете. Но потом пошли полеты. Прилетели к нам два летчика из соседнего 45-го авиаполка — старший лейтенант Борис Глинка и младший лейтенант Иван Бабак, выпустили самостоятельно на новых самолетах руководящий состав нашего полка, а затем они начали вводить в строй и остальных летчиков.

Спарок пока нет, и навыки скоростной посадки нам дают на УТИ-4. Замечаю: врач все время держит меня в поле зрения.

— Все нормально! — говорю ему после очередного тренировочного полета. Он в ответ:

— Рад за тебя. Видать, счастливый ты, «солдат Сухов»! — и улыбается. Что у него в мыслях — не знаю. И не хочу знать: мне надо летать, все остальное — побоку!..

Любой ценой…

6 августа 1942 года один из истребительных авиаполков «раздвоился»: одна часть осталась на месте, а две эскадрильи «отпочковались» и по тревоге в срочном порядке перебазировались на новую географическую точку. Двадцать «чаек» на виду у Казбека перелетели через Кавказский хребет и совершили посадку на удобном для работы, мягком травянистом поле близ Орджоникидзе.

Уже сам по себе перелет был строгим экзаменом для летчиков, проверкой их пилотажного мастерства и штурманской подготовки. От погоды можно было ждать любых сюрпризов: метеобстановка в горах изменчива, коварна. Идти надо было на большой высоте над суровыми заснеженными скалами и глубокими ущельями. Люди знали: на случай вынужденной посадки шансов на удачу нет. Авиаспециалисты тщательно готовили машины к перелету. Летчики еще и еще раз изучали маршрут.

И вот — посадка…

Эти две эскадрильи обрели полную самостоятельность и, получив «статус» новой боевой единицы, сохранили за собой прежний полковой номер, но получили в придачу индекс «А». И отныне эта двухэскадрильная боевая часть именовалась 84-А истребительным авиационным полком. Что-то здесь было теперь от обозначения классов в школе.

Здесь жила добрая и славная традиция: «старички» тепло принимали молодых летчиков, заботились о них, создавали условия для быстрого ввода в боевой строй, помогали, учили, наставляли. Здесь царил особый дух, создававший тот психологический настрой, при котором летчик-истребитель видит главное свое предназначение: помогать другу в бою, уничтожать врага!

С фронтов идут неутешительные вести: четырнадцатый месяц полыхает война, кровопролитная, тяжелая. Враг совсем близко…

Трудное, очень трудное было время. По дороге, пролегающей близ аэродрома, идут в тыл обозы, потом движется вереница за вереницей усталая пехота, громыхая колесами, катит артиллерия, снова пехота, опять пушки — уже на «дутиках», машины. Потные, вконец усталые бредут пехотинцы. Опустив головы, не поднимая глаз, покачиваются в седлах казаки. Измотались в боях и теперь отходят, тоже с боями. Даже кони, и те словно видом своим выражают вину за то, что совершают этот вынужденный марш совсем не в том направлении — на восток.

Суровые, какие-то виноватые лица у солдат и командиров. Но их никто не осуждает: вон какие идут — перебинтованные, огнем опаленные, пороховым дымом закопченные. Видно, дрались стойко. Да слишком уж силы неравны! Отходят, спешат на переформирование эти разрозненные отряды.

Авиаторы молча провожают их взглядом. В глазах — печаль, в душе — сочувствие и боль. Тяжко на сердце, когда видишь такое, да еще где — на родной земле!.. А с высоты ведь еще виднее. Сердце кровью обливается, когда взору предстают отходящие наши войска. Значит, туго дело!..

Трудно сейчас, очень трудно всем — и пехотинцам, и артиллеристам, и авиаторам. И особенно кавалерии. Физически и морально. Не приучены казаки отступать. Их лихие натуры, их горячие кони словно созданы для стремительного, всесокрушающего удара. А тут поди сразись с бронированной силой, подставь себя и коня своего под губительный огонь, сжигающий, сметающий все живое!..

Но ведь надо сражаться. Иного выхода нет. А как будет завтра? Не исключено, что будет еще труднее…

Мы, молодые, готовимся к боям. И наряду со старшими товарищами примем на свои плечи все тяготы и лишения войны, все трудности жестоких боев.

И мысленно каждый из нас задавал себе вопрос: «А могу ли я в трудную минуту поступить так, как Кубати Карданов, Николай Маслов, Виктор Кужелев?» Когда их самолеты были подбиты, они, не раздумывая, как и Николай Гастелло, направили их в гущу скопления вражеской техники…

«Чайки» взлетают, уходят на задание, возвращаются, «заряжаются» — и снова улетают навстречу врагу. Эскадрильям нашего полка поставлена задача прикрывать с воздуха железнодорожные магистрали Гудермес — Прохладная, Моздок — Кизляр — Астрахань и Грозный — Беслан — Орджоникидзе.

«Работа» кажется нам скучной, несерьезной. Многие поговаривают о фронте. Настоящее дело, мол, только там: что ни взлет — то сражение. А тут жди, когда появится вражеский разведчик или бомбардировщик! То, что мы рвались на фронт, это, разумеется, само по себе было хорошо. Но мы были, что называется, молоды-зелены, боевого опыта у нас еще никакого не было. А враг, между тем, имел очень значительное техническое преимущество.

Полк наш истребительный, но оснащен машинами, которые уступают вражеским истребителям и в скорости, и в вооружении. Да и обстановка требует от командования временно «переквалифицировать» полк большей частью на штурмовые действия, тем более, что «штатных» штурмовиков Ил-2 еще очень мало.

А повсюду шныряют «мессеры», набрасываются на наши самолеты, стремительно атакуют, уходят на недосягаемую высоту, снова идут в атаку. Ни догнать их, ни уйти. «Мессершмитт-109» — это скорость порядка 630 километров в час, это мощный двигатель, цельнометаллический корпус, сильное вооружение — 2 пушки и 2 пулемета.

А что такое «чайка»? Биплан, сотворенный из дерева и перкаля. Скорость — 440 километров в час. Вооружение — 4 пулемета калибра 7, 62 мм…

Но летчики не падали духом, жили в ожидании боев. Ночь проводили по-фронтовому, спали под самолетными плоскостями, под копнами невдалеке от аэродрома.

Над головой — звездное небо: хоть астрономию изучай! Легкий шепот трав создает иллюзию мирной тишины. А в полночь послышался нарастающий гул моторов: вражеские самолеты-разведчики прошли в направлении Грозного и Махачкалы. Вскоре тем же курсом проследовало несколько групп бомбардировщиков…

Прибывший в полк невысокий, худощавый бригадный комиссар, изредка подергивавший левым плечом, беседовал с несколькими авиаторами у школьного здания, где теперь разместился штаб полка.

Наш батя, майор Антонов, доложил комиссару, что полк состоит из двух эскадрилий, оснащенных двадцатью самолетами И-153, способными нести по 200 килограммов бомбового груза и по 8 — 10 реактивных снарядов калибра 82 мм, а также вооруженных четырьмя пулеметами. Летчики выпуска 1938 — 1939 годов летают все в любых метеорологических условиях, но боевого опыта еще не имеют…

— Да-а! — раздумчиво произнес Дмитрий Константинович Мачнев, и плечо его дернулось раз-другой. — М-да-а!..

Посмотрел куда-то вдаль, потом, склонив голову, взглянул на носки своих тщательно начищенных сапог, поиграл желваками на скулах и после небольшой паузы, взглянув на часы, сказал:

— В двенадцать сорок всем составом полк должен нанести удар по моторизованной колонне противника, которая, по предварительным расчетам, подойдет к тому времени к Минеральным Водам. После выполнения задания посадку произвести на аэродроме Терский, откуда будут совершаться последующие вылеты. На ночь возвращаться на основной аэродром базирования.

Это был приказ. Комиссар в ту пору обладал равной с командиром властью. Надо было выполнять поставленную боевую задачу.

Майор Гейко прикинул по карте — и закусил губу: запаса горючего на полет до цели и затем на Терский едва хватит. Но приказ не обсуждают — его выполняют!..

Экипажи получили задание. Авиаспециалисты приступили к подвеске бомб и реактивных снарядов. Что же касается пулеметов, то они уже были снаряжены боекомплектом.

Короткий митинг. Призывное слово комиссара полка Василия Барабанова, взволнованные речи коммунистов и комсомольцев, поклявшихся драться не щадя себя. И вот команда:

— По самолетам!..

«Чайки» взлетают, выстраиваются в боевой порядок и берут курс на Минводы. Техники, механики, мотористы долго провожают их взглядом, пока силуэты улетающих на первое боевое задание самолетов не растаяли вдали.

Томительны минуты ожидания. Напряжены предельно все. Насторожен слух. Заострено зрение. И каждый раз уточняется время, и все ведут отсчет истраченных секунд. Механики тревожатся: «Дотянули бы!.. Хватит ли горючего?»

…Пора уже «чайкам» сидеть на своем аэродроме. А их еще и на горизонте не видно. Сотни глаз пристально всматриваются в даль.

И вдруг:

— Идут!..

Радостный возглас подхвачен десятками голосов:

— Вон где! Правее… Точно, идут!..

И те же глаза считают далекие точки, пересчитывают:

— Десять… Только десять! А где же остальные?

Вскоре все выяснилось: половина самолетов не дотянула до своего аэродрома из-за нехватки горючего. Садились истребители на вынужденную километрах в десяти от места базирования. Потом им подбросили горючее, и «чайки» перелетели на новый аэродром.

Если бы они не слишком увлеклись штурмовкой вражеской колонны, затянувшейся почти на полчаса, все обошлось бы нормально… И все же, как бы то ни было, первый боевой вылет полк 84-А совершил, задание выполнил!

А было так. Мотомеханизированная колонна фашистов к 12 часам 40 минутам, как это и определено было штурманскими расчетами, миновав Кумагорскую, подползала к западной окраине Минеральных Вод. Ведущий — командир полка Герой Советского Союза майор Яков Иванович Антонов — уже отчетливо наблюдал длинную серую «змею», от которой протянулось далеко в степь бурое облако пыли.

Майор Антонов качнул свой истребитель на правое крыло: «Приготовиться к атаке!»

Противник не успел еще и развернуть стволы зенитных пушек и пулеметов навстречу внезапно появившимся краснозвездным самолетам, как в голове колонны рванулись первые бомбы. И пошло-поехало!

Отбомбившись, «чайки» угостили фашистов эрэсами, потом принялись поливать колонну свинцовым дождем. Истребители снижались до пяти метров, стремительно проносились почти над самыми вражескими танками, бронемашинами, автомобилями, строча из пулеметов. Пылали грузовики, взрывались, разбрасывая далеко вокруг смерчи огня, бензозаправщики, поджигая танки и бронемашины.

Около пятнадцати штурмовых заходов сделал каждый летчик. Колонна превратилась в груды изуродованного, искореженного металла. Сотни трупов фашистов были разбросаны по земле.

Так состоялось боевое крещение 84-А истребительного авиаполка, вооруженного старенькими «чайками». Но это и приободрило летчиков и техников: значит, и наша «старушка», хоть и не сравнить ее с «яком» или «мигом», но все-таки кое на что еще способна! Особенно на штурмовки вражеской техники.

14 августа наши истребители вновь с успехом штурмовали танковые и моторизованные колонны противника. И на следующий день, и еще несколько дней подряд враг испытал на себе мощь штурмовых ударов легкокрылых «чаек». На всем пути от Минвод до Моздока на многих участках — трупы гитлеровцев, разбитая и сожженная боевая техника. Противник, продвигавшийся вначале со скоростью сорок — пятьдесят километров в сутки, под воздействием наших летчиков снизил темп движения. Изменили фашисты и тактику: отказались от коммуникационных линий и, раздробив войска, стали двигаться по проселочным дорогам.

Конечно, остановить танковые армады врага, нацелившиеся на Моздок, Грозный и Баку, не хватило сил. Фашистское командование, сосредоточив крупные группировки моторизованных войск, 23 августа предприняло наступательную операцию в направлении Майское, стремясь прорвать на этом участке нашу оборону.

«Остановить продвижение танков противника!» — гласил приказ командарма. И летчики 84-А полка успешно выполнили поставленную перед ними задачу. Вместе с другими авиационными полками они помогли нашим наземным войскам остановить противника.

На следующий день фашисты попытались с ходу прорваться в Моздок, форсировать Терек, захватить Малгобек, что открывало бы им путь к Грозному. Но и здесь противника постигла неудача.

…Утро 25 августа выдалось ясным, после небольшого ночного дождя природа казалась тщательно умытой, краски как бы усилились, стали сочнее, видимость — прекрасная. Глаз радуют зеленые долины, синие горы с белыми снежными вершинами вдали. Ярко сияет солнце. Но гром артиллерийской канонады, рокот самолетов в небе напоминают: идет война.

Полку поставлена задача нанести бомбоштурмовой удар по вражескому аэродрому Дортуй, который расположен в 120 километрах от нашего аэродрома.

Группу возглавил командир полка Герой Советского Союза майор Яков Антонов.

Восьмерку «чаек» сопровождали девять истребителей И-16 из соседнего, 88-го истребительного авиаполка.

На подходе к объекту краснозвездные машины были атакованы тремя группами «мессершмиттов». Наши летчики стойко отражали яростные атаки двадцати вражеских истребителей и упорно пробивались к вражескому аэродрому.

«Чайки» — на боевом курсе! Ведущий подает сигнал, переходит в пике, бросает бомбы. От других машин тоже отделяется смертоносный груз, падает на вражеские стоянки. Несколько секунд спустя на земле вздымаются огненные всплески взрывов.

Облегчившись, «ишачки» и «чайки» вступают в отчаянную схватку с «мессерами».

Итог боя внушителен: на стоянках уничтожено двенадцать «мессершмиттов», разрушены служебные сооружения, горят склады.

Но и у наших тяжелая потеря: сбит командир — майор Яков Иванович Антонов… Его ведомый лейтенант Павлов отважно дрался, защищая своего командира. Он сбил два «мессера», но враг непрерывно атаковал головную машину и поджег ее. Командир выбросился на парашюте. Гитлеровцы пытались расстрелять его в воздухе, но летчики Павлов, Лавочкин, Гарьков тщательно оберегали командира и, снижаясь, кружились вокруг него до самой земли. Они видели, как он приземлился, но больше ничем помочь ему уж не смогли…

В этом бою отчаянно дрался младший лейтенант Николай Трофимов. Смело сражались и другие ребята. На выходе из атаки был подбит самолет, пилотируемый молодым летчиком комсомольцем младшим лейтенантом Виктором Макутиным. Он сбил «мессера», но и сам оказался в прицеле врага.

…Радость победы! Хваленый «мессершмитт» горит: очередь пришлась по кабине. Молодому летчику трудно удержаться от соблазна взглянуть на дело своих рук. И Виктор, чуть накренив «чайку», провожает взглядом падающий истребитель противника. Непростительная беспечность! Этих секунд было достаточно другому вражескому истребителю. Товарищи видят, как он коршуном падает с высоты. Николай Трофимов даже закричал:

— Витя, отверни!

Да разве услышит Макутин? Было бы радио — предупредили бы. И отсечь огнем невозможно: от «мессера» уже несутся длинные трассы к ястребку Виктора.

Вот она, расплата за неосторожность: истребитель Макутина горит.

Но летчик жив: он вываливается из поврежденного самолета, и вскоре в небе забелел купол раскрывшегося парашюта.

«Чайки» носились вокруг: друзья защищали Виктора от врага. Но самое страшное в ином: внизу территория, занятая противником, и Виктора несет прямо в лапы врагу. К тому же летчик ранен…

И все же Макутину удалось уйти от погони. Он дошел до Терека, сумел переплыть бурную реку, добрался до своей части.

Месяц с лишним лечился летчик в госпитале. Поправившись, вернулся в родную эскадрилью и продолжал громить врага.

Их снова видели вместе — трех очень похожих друг на друга летчиков, неразлучных товарищей — Николая Трофимова, Николая Карпова и Виктора Макутина.

4 сентября противник навел переправу западнее Моздока и предпринял попытку перебросить часть своих сил на удерживаемый нашими войсками южный берег Терека в районе станицы Луковская с целью захватить там плацдарм.

В полк поступил приказ командующего 4-й воздушной армией, требовавший, несмотря на плохие метеоусловия, установить место переправы и сорвать противнику оперативный замысел.

Задание сложное, особенно если учесть исключительно плохие погодные условия. Новоназначенный командир полка, впоследствии Герой Советского Союза, капитан Петр Середа собрал летчиков, коротко объяснил задачу и спросил:

— Добровольцы есть?

Добровольцы были. Но раньше других успели встать лейтенант Гарьков и младший лейтенант Павлов. Несмотря на низкую облачность, они пробились к цели и поразили ее.

Нелегкая судьба выпала молодому летчику Николаю Трофимову. Не оправившись еще от первого ранения, он вылетел снова на боевое задание. На этот раз ему было поручено сфотографировать результаты штурмовых ударов по переправе. Гитлеровцы сосредоточили плотный огонь на одиночном самолете, шедшем, как по ниточке. Зенитный снаряд, пройдя ниже бронеспинки, разорвался в кабине. Летчик почувствовал острую боль. Превозмогая ее, он продолжал следовать избранным курсом на высоте 400 метров со стабильной скоростью и фиксировать на фотопленку разбитую понтонную переправу, горящие танки и автомашины, мечущихся в панике гитлеровцев. Летчик сумел дотянуть домой. Полгода потом лечился в госпитале, а когда «подремонтировался», снова вернулся к своей боевой профессии, чтобы еще сильнее бить врага, драться с ним в воздухе. На груди Николая засиял тогда первый орден Красного Знамени — признание его заслуг перед Родиной. Ходил еще прихрамывая, с палочкой, но это не мешало ему занять свое место в кабине новейшего истребителя.

Авиаторов потрясла в эти дни весть о героическом поступке летчика из соседнего полка, входившего в состав нашей же дивизии, комсомольца сержанта Василия Вазиана, над Малгобеком вступившего в неравный поединок с тремя Me-109. Он сбил одного «мессера», храбро дрался с оставшимися двумя, а когда боекомплект оказался израсходованным, раненый летчик пошел на таран и свалил на землю еще одного фашистского стервятника.

…Месяц спустя, 28 сентября, накопив резервы и обнаружив в нашей обороне слабое место, противник на узком участке фронта силой более чем двухсот танков предпринял попытку опрокинуть боевые порядки советских войск, чтобы, прорвав фронт, создать угрожающее положение на юге.

В полк поступил приказ командарма К. А. Вершинина:

«Любой ценой остановить танки противника, движущиеся на станицу Вознесенскую».

Командир полка капитан Петр Середа еще и еще раз пробежал глазами текст телеграммы, протянул ее комиссару и вслух раздумчиво произнес два слова: «Любой ценой…»

Батальонный комиссар Василий Степанович Барабанов перехватил взгляд и нервно постучал пальцами по столу. Его можно понять: волнуется — задача очень сложная. И вот — сигнал боевой тревоги.

Через двадцать минут шестнадцать «чаек» уже пикировали на фашистские танки с черно-белыми крестами на бортах.

Летчики еще только возвращались из полета, а в полку уже была получена телеграмма с пометкой «Вручить немедленно и объявить всему летному составу». Вот ее текст: «Атака танков отбита. Военный совет армии объявляет благодарность всему летному составу, принимавшему участие в отражении вражеских атак. В районе развилки дорог, идущих из Псевдаха на Сагопшны „чайками“ уничтожено и подбито 16 фашистских танков».

Слава о героических делах «веселых ребят» разнеслась по всему Тереку. Наземные войска видели в них лучших своих боевых друзей.

Краснозвездные «чайки» наводили на фашистских вояк ужас. И не только на передовой, но и во вражеском тылу, куда они летали для нанесения штурмовых ударов по вражеским аэродромам, складам, скоплениям войск. И каждый вылет обогащал боевую историю 84-А полка примерами мужества и отваги крылатых витязей.

…Весь день 14 декабря летчики полка наносили штурмовые удары по вражеским аэродромам Солдатская, Моздок, Зайцево. Итоги дня оказались внушительными: сбито в воздухе и уничтожено на земле 27 фашистских самолетов!

Разведка донесла: на аэродроме Солдатская базируется 45 самолетов противника. Но штурмовать его сложно из-за мощной системы противовоздушной обороны.

Командир эскадрильи старший лейтенант Иван Федоров изучил эту систему и выбрал наиболее оптимальный вариант удара.

….Восьмерка «чаек», ведомая Федоровым, появилась над аэродромом совсем неожиданно для противника. И все же два «мессершмитта» помчались на взлет. Младший лейтенант Виктор Макутин, сбросив бомбы, стремительно атаковал одного из них и расстрелял фашистского стервятника почти в упор, еще на взлете.

Увидев, что второй «мессер», набирая высоту, быстро сближается с ведущим и уже открыл огонь по самолету Федорова, его ведомый Виктор Макутин, поняв, что не сможет отсечь врага огнем, тут же принял дерзкое решение: резко развернувшись, на встречном курсе ударил «мессершмитта» всей массой своей машины.

В небе раздался грохот. Самолеты в одно мгновение превратились в обломки, которые стали падать на аэродромное поле врага.

Любой ценой, а точнее говоря — ценой собственной жизни герой спас своего командира.

О чем думал Виктор в те минуты? Этого уже никто не узнает. Но известно абсолютно достоверно: он любил жизнь, был молод и весел, верил в свою счастливую звезду… В час суровых испытаний он выдержал с честью экзамен на гражданскую зрелость.

Многие летчики видели эту волнующую картину боя. Она не только потрясла их — она позвала на подвиг.

Когда через несколько дней наши войска освободили станицу Солдатскую, состоялось захоронение останков отважного юноши. Виктор Макутин был погребен в центре станицы, на площади.

Трудящиеся Кабардино-Балкарии в знак признательности и благодарности впоследствии воздвигли в станице Солдатской памятник герою и его боевым друзьям.

Однополчане мстили врагу за Виктора, за других ребят, не вернувшихся из боя, за поруганную землю, за все злодеяния фашистов. К новому, 1943 году полк докладывал в вышестоящий штаб: за четыре с половиной месяца боевых действий, то есть к началу наступательных действий наших войск, летчики полка нанесли противнику значительный урон: подбили и сожгли 319 танков, уничтожили 1087 автомашин с живой силой и грузами, сбили в воздушных боях и уничтожили на земле 112 самолетов, разрушили 24 переправы, подавили 222 зенитных орудия и пулемета.

В этот героический полк вез нас, молодых, не оперившихся еще пилотов, капитан Середа из 6-го УТАПа, куда вернули авиаторов из пехоты, кавалерии, артиллерии и танковых частей.

…Вышли из самолета. Осматриваем аэродром. По целому ряду признаков улавливаем близкое дыхание фронта: невдалеке видны зенитки. У боевых машин в капонирах копошатся механики и мотористы. Видим среди них и девчат: это оружейницы, они снаряжают истребители боекомплектами.

Капитан Середа поправил на себе ремень, фуражку, бодро распорядился:

— Курс — на столовую!

И летчики, оживленно переговариваясь, заторопились вслед за командиром.

Навстречу нам шел невысокого роста худощавый майор — начальник штаба Иван Гейко. Мельком взглянул на нас и с улыбкой заметил:

— Очень уж худые орлята… Ну, ничего: откормим!

Наперебой что-то говорим ему, отшучиваемся. На лице майора сияет добрая улыбка. Он понравился всем, и от его теплых слов, от душевного гостеприимства пропадает дорожная усталость. Сразу почувствовали, что попали в дружный коллектив, в крепко спаянную боевую семью.

А за обеденным столом совсем стало ясно, что боевому пополнению здесь искренне рады. В зале один за другим появляются «старики», только что возвратившиеся с боевого задания. Не без зависти и с восхищением глядим на них.

Нет, они не боги — они обыкновенные люди. Приветливо улыбаются, здороваются кивком головы, некоторые подходят ближе, расспрашивают: откуда кто родом, какое училище закончили, воевали уже или нет, все ли комсомольцы, есть ли среди нас коммунисты. Оказывается, среди тех, с которыми мы ведем диалоги, находятся все три комэска, которых, естественно, интересует многое, и информация, полученная от каждого новичка, обстоятельно учитывается ими. Нет, не из корысти, не из желания тут же отобрать себе лучших. И не из простого любопытства. Новички уже виделись комэскам воздушными бойцами.

Здесь можно было убедиться, какая это дружная семья — авиаторы. Фронтовики быстро сходятся и находят общий язык с новичками, умеют наладить отношения, создать хороший настрой, вселить в молодую душу веру в себя, в боевой успех. Нет, они ничего не скрывают — ни того, что воздушный бой — не прогулка, что противник силен и коварен, что нужно выработать в себе немало качеств, дающих право рассчитывать на успех.

Обед длился дольше обычного. Прикидываем: в какой эскадрилье придется служить? Еще в учебном полку мы с Виктором Жердевым условились: если попадем в одну часть, будем проситься и в одну эскадрилью.

Номер не прошел: меня назначили в первую, Виктора определили во вторую. И объяснили: так надо — Жердев в учебном полку окончил курсы командиров звеньев и теперь сразу пошел «на повышение».

На следующий день всех новоприбывших летчиков собрали в штабе, и командир полка представил каждого командирам эскадрилий.

В строй вводили по специально составленной программе. Изучали матчасть, тактику, район боевых действий. Учебных классов не было, занимались прямо на аэродроме — на самолетных стоянках, в землянке командного пункта

На седьмой день закончили теорию, сдали зачеты и приступили к летной подготовке на И-16. Нужно было налетать 6 — 8 часов по вводной программе, отработать групповую слетанность в составе пары, звена, эскадрильи, затем — воздушный бой одиночно и звеном, облетать район боевых действий и выполнить стрельбы по наземным целям.

Программа ввода в боевой строй весьма обширная, трудная и потребовала затраты времени. Но здесь распоряжалась война — она диктовала свои условия. Особенно тяжело приходилось «старикам». Возвращаются наши наставники из боя и нас обучают, вводят в строй.

Лучше всего заниматься под открытым небом: весна ведь, воздух чистый. В синем небе плывут легкие облака, сияет солнце над головой. Красотища! Порой отвлечешься — и вроде нет войны.

Да вдруг зазвенит, зальется тонкой медью снарядная гильза — команда «Воздух!». Приближается враг. Расчетам занять боевые места, остальным — в укрытия.

А однажды «мессеры» появились над нами совсем неожиданно. Но отпугнула их… «зенитная реактивная установка», сконструированная полковым умельцем инженером по вооружению старшим техником-лейтенантом Бородиным. Изготовил он из сварного металла треногу, укрепил на ней «пусковое устройство» с реактивным снарядом. Шутят ребята:

— «Катюшу» соорудил!

«Конструктор» даже не отшучивался, только улыбался: ладно, мол, смейтесь, издевайтесь…

А тут «мессеры». Хорошо, что заметил их вовремя. Нажал кнопку пуска, щелкнуло что-то, зашипело — и эрэсовский снаряд, оставляя белесый след, рванулся навстречу воздушным пиратам. Снаряд разорвался совсем близко от вражеских самолетов. Фашистские летчики решили не испытывать судьбу, предпочли уйти, пока не поздно.

Инженер ходил в этот день именинником. И командир похвалил его, и комиссар доброе слово сказал. Затем Бородин модернизировал эту установку, улучшил ее, усилил. А потом бригада умельцев — техники эскадрилий по вооружению техники-лейтенанты Царев и Тупицын во главе с Бородиным, проявив настойчивость и изобретательность, изготовили установки для подвески и пуска эрэсов на всех самолетах И-16.

Летчики рады — истребитель хорошо усилен огнем: берет теперь под плоскости по 4 — 8 реактивных снарядов.

…Сидим на низеньких скамеечках, слушаем своего комэска Михаила Саяпина. Еще два-три дня — и на И-16 будем участвовать в боевых вылетах. Как Виктор Жердев. Правда, у него и опыта побольше, и подготовка лучше. А мы с Сережей Никитиным и Иваном Руденко еще «зеленые», как и другие товарищи, которых взял в полк капитан Середа.

О Сергее. Хороший был парень. И летчиком стал хорошим. Да недолго суждено ему было летать и воевать. Он погиб в небе Донбасса. Сгорел в жаркой схватке нашей шестерки с численно превосходящей группой вражеских истребителей.

Собрания личного состава проводились под «небесным шатром». Партийные и комсомольские — тоже. И беседы агитаторов, и короткие — в промежутках между вылетами — политинформации. Как правило, о международном положении, событиях на фронтах, о делах в тылу. А выдастся передышка — тут тебе и концерт полковой самодеятельности. Талантов нашлось немало и среди летчиков, и среди техников — плясуны, певцы, чтецы. Ну а в БАО, где много было девчат, тем более. Как говорится, сам бог велел им быть и плясуньями, и певуньями.

Посидишь, послушаешь песни задушевные, того и гляди, сам еще спляшешь — и словно подзарядили тебя.

…Перед тем, как подписать приказ о вводе в боевой строй молодого пополнения, командир полка лично проверил многих из нас. Мы освоили полеты по кругу, в зону, строем, по маршруту, на учебный воздушный бой, стрельбу по наземным целям и облет района боевых действий. Но времени на все это отводилось чрезвычайно мало — около семи часов.

Со мной в зону полетел капитан Петр Середа.

— Не плохо! — похвалил в конце проверки Петр Селиверстович. Выше оценки у него не было.

О капитане Середе услышали удивительную историю. Это был один из ярких эпизодов. Рассказал его нам комиссар нашей дивизии Дмитрий Константинович Мачнев.

Без точных разведывательных данных командующему фронтом нельзя было разобраться в обстановке, сложившейся к 18 июля 1942 года на одном из важных участков — в районе Белая Калитва, Каменск-Шахтинский. Под сильным натиском превосходящих войск противника наши части отходили. Донесения о передислокации нередко либо запаздывали, либо вовсе не поступали в штаб. И тогда командующий сказал: «Необходимо послать лучшего, наиболее опытного разведчика. Надо определить положение сторон. Кроме того, следует отыскать окруженные противником части Девятой армии и установить с ними связь».

Приказ был передан командиру авиационного полка.

«Да, задание сложное и опасное, — размышлял он, думая о том, кого послать. — А не поручить ли его капитану Середе?»

И капитан полетел. Да не один — повел звено. Перед вылетом летчики изучили маршрут, наметили порядок действий в воздухе на случай изменения обстановки: противник совсем близко, «мессеры» охотятся за легкой добычей. Разыграли несколько вариантов, договорились об условных сигналах.

…Под крылья стремительно бежит земля, набегают терриконы, мелькают речушки, лесопосадки, дороги.

Ведомые строго держат место в боевом порядке, ведут наблюдение за землей, осматривают воздушное пространство. Летят уже пятнадцать минут, двадцать, меняют маршрут, профиль полета.

На дороге, пролегающей по берегу реки, показалась вереница машин. Истребители снизились немного — и вдруг заплясали вокруг самолетов огненные шарики. Ясное дело: зенитки.

Энергичный противозенитный маневр — и звено продолжает выполнять боевую задачу. Летчики действуют, как и оговорено командиром, исходя из конкретно складывающихся условий и обстановки.

Повернули на северо-восток, осмотрели складки местности, рощицы.и пошли на юг.

И вот уже через две-три минуты полета внизу увидели знакомые очертания полуторок. Они только-только прошли по мосту, переброшенному через речку, и теперь неторопливо катили по дороге, почти пополам разделившей зеленое поле.

В соответствии с договоренностью, ведомые повернули домой — сообщить сведения о противнике. А комэск продолжал полет. Его заинтересовали зеленые «полуторки» и идущая по дороге колонна пехоты. Движутся в сторону противника, форма на бойцах — советская… А что, если сесть невдалеке, выйти из самолета, подойти к дороге, расспросить, какой они части?..

Капитан снизился, прошел вдоль дороги, накренил истребитель. Наши! Да что-то никакой реакции. Обычно машут руками, приветствуют. А эти молчат. Видимо, устали, да и настроения нет: вон какая трудная обстановка на фронте!..

Истребитель планирует, садится. Не выключая мотора, а только переведя сектор газа на малые обороты, летчик выбирается из кабины, соскакивает с крыла на землю, спешит к дороге.

Подходит еще ближе. Тонко поет мотор берущего небольшой подъем автомобиля, за ним видна колонна. Бойцы идут тяжелым шагом. Устали, видать. Вдруг голос:

— Летчик, уходи!.. Беги отсюда! Немцы!.. Мы — пленные

Тут же рванула воздух автоматная очередь. Жгучей болью свело ногу. Прихрамывая, капитан Середа метнулся к самолету. А за спиной уже трещало и стрекотало, над головой, возле самого уха со свистом проносилось «фыоть», тут и там вырывались из земли черные фонтанчики.

Летчик добежал до тихо рокочущего самолета, прыгнул на крыло, уцепился за борт кабины и, превозмогая боль, в мгновение ока забросил свое натренированное тело на сиденье.

Не успел протянуть руку к приборной доске — ощутил сильнейший, обжигающий удар в лицо и резкую боль. И увидел кровь, сбегающую струйками на рукав.

Но нашел в себе силы дать газ. Новый удар. Будто стрелой пронзило грудь, сперло дыхание. Поплыл перед глазами горизонт, потускнели краски вокруг. Затихли звуки. От дороги что-то кричали, но капитан не мог взять в толк, что именно. У самолета — гитлеровцы, стреляют почти в упор.

А мозг работает. Трезво и расчетливо. Мозг диктует, что надо делать: «газ», «разбег», «ручку на себя»…

Усилием воли он собрался, погасил эту неимоверную боль и дал винту обороты. Мотор ревел, самолет, тронувшись с места, тотчас побежал быстрее и быстрее. Ослабевшей, но еще сильной рукой капитан взял ручку на себя…

Далеко-далеко впереди замаячил знакомый ориентир, и летчик взял на него курс.

Вдогонку взлетевшему самолету фашисты палили из винтовок и автоматов. Да это уже было бессмысленно. Немцы и сами это понимали, но остервенело вели огонь — от злости, от досады, что упустили добычу, которая сама, казалось, шла в их руки.

…Встречный ветер освежил летчика, пригасил боль. Капитан сквозь красноватую пелену, застилавшую глаза, смотрел вниз, вдаль, стараясь поточнее сориентироваться. И вдруг увидел тех, кого искал. Сбросил вымпел и довернул свою машину так, чтобы сесть в Новочеркасске, там штаб дивизии, и добытые сведения он изложит «в первые руки», и немедленно, потому что время не терпит.

Одного только опасался: хватит ли сил. Но он будет бороться, он должен продержаться еще немного. Еще чуть-чуть…

Ах, как трудно, как тяжко даются эволюции!.. Истребитель снижается, заходит на посадку на аэродром Хотунок, осторожно идет над землей, касается ее колесами, делает пробежку и замирает на месте. Мотор выключен. Летчик почему-то остается в кабине.

К истребителю спешит комдив. Рядом с ним бежит комиссар. Летчик — бледный, окровавленный, привстал, доложил командиру, что задание выполнено, и враз обмяк, рухнул без сознания. Друзья бережно уложили раненого на носилки и отправили в госпиталь.

Только через два дня Петр Середа пришел в себя и подробно рассказал о случившемся.

…7 марта 1943 года нас проверял на боевую зрелость сам командир полка капитан Петр Селиверстович Середа. Он повел на боевое задание шестерку, в составе которой было три опытных летчика и три новичка — Виктор Жердев, Сергей Никитин и я.

Итак, первый боевой вылет. Собран «солдат Сухов», сосредоточен. Накануне испытывал некоторое волнение. Сейчас, слушая приказ, ловлю каждое слово командира, запоминаю все элементы боевого задания.

Паша группа должна отштурмовать колонну вражеских войск на марше. Еще на земле мысленно представлялось, как она движется, а в душе уже заранее нарастала ярость: «Ох, и ударю, ох, и задам фашистам перцу!»

…Лечу замыкающим, и потому хорошо видны все наши самолеты. Хоть и «привязан» к хвосту ведущего звена старшины Ивана Похлебаева, а на землю да на карту временами поглядываю да и головой по сторонам ворочаю — осматриваю пространство, Курс: через Старонижнестеблиевскую и Красноармейскую — на Тамань. Вражеские колонны ползут где-то там.

Погода пасмурная, видимость плохая: туманы бродят по низинам, земля какая-то серо-черная. В просветы видны плавни. Прошли дожди, и уровень воды поднялся: то и дело тускло поблескивают зеркальца озер. А дальше — широкий разлив Кубани, вышедшей из берегов. Впечатление такое, будто Азовское море сместилось.

Слева летит младший сержант Сергей Никитин. Высокий, рыжеватый парень. Шинель на нем куцая, на ногах обмотки. Но ничего этого сейчас не видно: сидит в кабине летчик — меховой шлем на голове, квадратные очки на глазах. Тоже вертит головой, временами улыбается мне: доволен!

Виктор Жердев идет в первом звене справа. Он хоть и во второй эскадрилье, но сейчас командир полка взял его с нами для «усиления».

Левее, в командирском звене, идет старший лейтенант Николай Хоцкий. Он в полку — один из «старичков». Провел уже немало воздушных боев и штурмовок. На его счету есть даже сбитые «мессеры». Отлично ориентируется в воздухе, смело дерется, и командир полка не случайно взял его в группу.

Хоцкий на фронте с осени сорок первого года, был сбит, выпрыгнул из горящей машины, подлечил раны — и снова вернулся в эскадрилью. В ноябре 1942 года, имея на своем счету более двухсот боевых вылетов, был награжден орденом Красного Знамени, а теперь вот — и второй получил…

Ребята вернулись из боя хмурые, расстроенные. Слышим, ко-мэск спрашивает кого-то, что, мол, носы повесили.

— Похлебаева сбили.

— Который это? Из тех, что недавно прибыли — высокий такой, поджарый?

Во второй эскадрилье служил парень, скромный с виду, а летал здорово. И вот… Сбили и его. Чуть было не погиб: выбрасываясь из кабины, зацепился за ручку управления, обгорел, но все же сумел быстро сориентироваться — высвободил ногу и отделился от падающего самолета. Парашют раскрылся и невредимым донес его до земли. Вот когда пригодился довоенный опыт инструктора парашютного спорта!..

17 марта пятерка И-16, ведомая штурманом полка капитаном Александром Беркутовым, взлетела с аэродрома близ станицы Днепровской на разведку в район станиц Петровская и Черноерковская. Над Таманью встретились наши истребители с тремя группами «мессеров» общей численностью 14 самолетов и вступили с ними в бой. Ведущий атаковал в лоб «мессершмитта» и сразу же сбил его. Вскоре задымил и стал падать еще один Me-109, сраженный Михаилом Саяпиным. Но четверка «мессеров» стремительно атаковала сверху самолет лейтенанта Потеряева и сбила его…

Это уже был «наш», из тех, кого привез в полк капитан Петр Середа.

Бой длился уже 25 минут. Горючее было на исходе. Боекомплекты тоже почти израсходованы. «Мессеры» подожгли истребитель старшего лейтенанта Михаила Саяпина. Капитан Александр Беркутов через несколько мгновений поймал в прицел серое тело «мессера» и дал короткую очередь, еще один Me-109 будто вздрогнул, крутнулся и вошел в пике.

Два летчика коммуниста не вернулись из этого боя. Горькая, тяжелая это была потеря. Но и враг ощутил силу ударов наших ребят: четыре «мессера» догорали на земле.

Мы, новички, уже обжились в своих эскадрильях. Узнали много интересного из боевой истории полка, перезнакомились, подружились и со «стариками», и с такими же, как сами, молодыми пилотами, да и с техническим составом, хлопотавшим у самолетов и днем, и ночью.

Весь полк очень переживал гибель Михаила Саяпина. Был он веселым, задорным, хорошо пел, плясал. В общем — душа-человек. И хороший командир, отважный боец.

Они дружили давно — Николай Хоцкий и Михаил Саяпин. И вот не стало друга. Впервые вижу, как взрослый, мужественный, не знающий страха в бою летчик рыдает от боли, ударившей в самое сердце. Он лежит на самолетных чехлах в пустом капонире, где стоял истребитель комэска. И не стесняясь слез, плачет навзрыд. Знать, велика его боль, тяжела утрата. Его успокаивают механик и моторист, уже оплакавшие своего командира…

Он не простит врагу, он будет яростно мстить ему и за Михаила, и за других, он увеличит боевой счет на десяток вражеских машин…

Через день лейтенанты Александр Клубов и Юрий Чикин, младший лейтенант Сергей Иванов и старшина Виктор Жердев вылетели четверкой на штурмовку переправы через речку, наведенную противником близ станицы Черноерковской.

Удар был нанесен стремительно и точно. Эрэсы сделали свое дело — переправа перестала существовать. А там, где еще несколько минут тому назад виднелись вереницы боевых машин, пылали костры, тянулись ввысь столбы густого дыма.

Вскоре одиннадцать истребителей, ведомые Александром Клубовым, ушли на очередное задание. На пяти самолетах были подвешены 25-килограммовые бомбы и эрэсы. На шести И-16 — по 8 эрэсов.

Задача — отштурмовать артиллерийские позиция северо-западнее станицы Анастасиевская, с которых фашисты ведут сильный огонь по боевым порядкам наших войск.

— Надо помочь пехоте! — улыбнулся перед вылетом Клубов. Приняв доклад механика старшего сержанта Вадима Адлерберга, он забрался в кабину. «Молодец! — подумал Александр о своем механике. — Очень старательный и добросовестный парень. И дело свое отлично знает. Любит самолеты…» И еще раз улыбнулся товарищу, поднял приветственно руку над головой.

Вадим — высокий, худощавый — выпрямился и, сияя глазами, тоже вскинул вверх руку, желая удачи. Он летал в аэроклубе на У-2, мечтает стать летчиком.

Первым взлетает Александр Клубов. За ним следом выполняют разбег еще десять истребителей. У каждого перед глазами — яркое полыхание Боевого Знамени, что поставлено на старте, у каждого в сердце решимость драться за троих.

…Цель увидели еще издали: внизу, слева по курсу то и дело вспыхивали оранжевые огоньки. По четыре кряду. Поодаль — еще четыре одновременных выброса пламени. Что и гадать: две артиллерийские батареи.

Удар нанесли с пикирования. Вниз полетели бомбы. Лейтенант Юрий Чикин старался поточнее прицелиться, и это ему удалось: прямым попаданием бомбы уничтожено было орудие и его расчет. Еще два орудия подавили Клубов и Жердев.

Разворот… И тут заговорили «эрликоны». К самолетам потянулись дымные шнуры трасс. Вокруг истребителей заплясали огненные шарики разрывов. Вот длинная трасса настигла машину Юрия Чикина. Вспыхнуло пламя. Летчик бросил самолет вниз, попытался эволюциями сбить предательские желто-оранжевые язычки огня. Но они росли на глазах и уже подбирались к кабине.

В лицо ударило горячее дыхание костра, дым, горький и удушливый — мешает смотреть вперед.

Коммунист Юрий Чикин трезво оценивает ситуацию. Отдает себе полный отчет в том, что это — последнее решение, последние минуты жизни.

Покинуть машину — значит, попасть в плен. Нет, он поступит по-иному. Он даже гибелью своей нанесет противнику урон… Последнее, что Юрий вспомнил, слова командира: «Выполнить задание любой ценой!»

Пылающий ястребок, круто снижаясь, вонзается в землю там, где пилот разглядел скрытый камуфляжем большой склад боеприпасов.

И рванул воздух взрыв, эхом отозвавшись в сердцах друзей: «Любой ценой!..»

Семья родная — полк гвардейский

…30 мая 1943 года в полк прилетел «полномочный представитель» — крепко сбитый, коренастый майор. Собрали молодых летчиков. Он представился: Павел Павлович Крюков. Побеседовал «вообще», а потом стал подробно с каждым толковать, предварительно ознакомившись с личным делом.

Майор Крюков отобрал пятнадцать летчиков — Виктора Жердева, Николая Карпова, Александра Клубова, Николая Трофимова, Вячеслава Березкина, Сергея Иванова, Сергея Никитина, Виктора Примаченко, Павла Клейменова… и сказал:

— Будете продолжать службу в славном Шестнадцатом гвардейском истребительном авиаполку и учиться мастерству у наших асов…

А на следующий день на самолете Ли-2 мы, молодые, двадцатилетние ребята, вместе с «крестным нашим отцом» майором Крюковым улетели навстречу новой своей жизни — новым боям, новым испытаниям.

…И вот представитель 16-го гиап старший группы майор Крюков выстраивает вновь прибывших, докладывает командиру полка подполковнику Николаю Исаеву. Тот поздоровался, сказал несколько слов, но тут же, увидев летчиков, идущих со стоянки после возвращения из боевого вылета, крикнул одному из них:

— Покрышкин! Твоими эти соколята будут. Принимай пополнение, учи!

Покрышкин подошел. На нем — выгоревшая хлопчатобумажная гимнастерка, в руках планшет и перчатки. Остановился, подбоченился, смотрит на каждого.

— Здорово, солдатик! — губы его тронула улыбка. — И ты к нам?

Улыбка вдруг гаснет. В глазах — недоумение: замкомдив при нем отдавал приказ, а тут прежний «маскарад». Больше того, вместо форменных брюк, которые обгорели, когда меня сбил «мессер», на мне теперь широкие коричневые вельветовые шаровары навыпуск, в которые за неимением других нарядил меня комэск «до лучших времен».

— Знание получил? — между тем спрашивает Покрышкин.

— Старший сержант уже!

— Ого! Скоро генералом станешь. А почему без погон?

— Не выдали.

— Ну, ничего, здесь мы тебя переоденем. Главное, чтобы летать умел хорошо и дрался с противником смело!..

Из новичков была укомплектована группа, которую и передали на попечение капитана Покрышкина. Он уже был Героем Советского Союза, но Звезду еще не получил. На его полинявшей гимнастерке сияли ордена Ленина и Красного Знамени — высокие награды за ратные дела. Не знали мы, да и он тоже, что уже майором стал: приказ из Москвы еще не дошел до полка. Вот в капитанских погонах и ходит.

Его уже знали многие, слышали о дерзких и неотразимых атаках, видели его «почерк» в небе, поражались отваге, восхищались находчивостью и инициативой. Он был новатором, он вел поиск, отбрасывал старое, изжившее себя, он мыслил, творил новое в тактике, в искусстве побеждать врага.

Это была в полном смысле «Школа Покрышкина». Даже небо над головой становилось частенько «учебным классом»: противник

в то время блокировал наши аэродромы, и к нам нередко наведывались то «юнкерсы», то «хейнкели», а чаще всего — «мессершмитты». И если навстречу им взлетал «наш капитан», как мы его еще долго называли, все с волнением и восхищением наблюдали бой, результатом которого неизменно становились дымящиеся обломки вражеского стервятника.

Мы впоследствии твердо усвоили покрышкинскую формулу боя: «Высота — скорость — маневр — огонь!»

В полку было заведено, что «старички» обязательно берут с собой на боевое задание молодежь, при этом новичка никогда не ставили замыкающим в группе, а держали в середине строя — учили и в то же время тщательно оберегали от коварных ударов «мессеров».

Ну, а если вдруг группа подвергалась огневому воздействию зениток противника, новичок слышал в наушниках подбадривающий голос:

— Не робеть! Повторяй маневр. Спокойно!..

…Воздушное сражение в небе Кубани, длившееся несколько месяцев, не знает себе равных. Советские летчики развенчивали миф о непобедимости гитлеровских люфтваффе. Но несли большие потери. Авиаторы дрались геройски, самоотверженно, не щадя жизни ради достижения победы над ненавистным врагом. В каждом летчике пылал дух Петра Нестерова. Дух патриота, сына великой Отчизны.

Первый самостоятельный вылет в новом полку на новеньком истребителе и радует, и волнует. С одной стороны, это целый праздник в душе. С другой — крайнее беспокойство: а подчиню ли себе вот эту стремительную, грозную боевую машину, смогу ли слиться с ней воедино в воздушном бою?

Полеты еще в 84-А полку на этом самолете прошли успешно. Машину освоили: летали по кругу, вели радиообмен с руководителями полетов, выполняли их команды. Правильно зашел на посадку и я, хорошо приземлился, возле «Т».

— Нормально! — сказал Покрышкин.

Человек он немногословный, сдержанный. Поругать надо — без особых эмоций, но довольно выразительно одно слово скажет — и провинившемуся все станет ясно. Похвалить кого решил, тоже одним словом обойдется.

Приятно стало на душе: сложная и строгая машина поддается…

Молодежь работает над аэродромом под надежной охраной: в воздухе дежурят «старички», неровен час, «мессеры» нагрянут. На земле, в лесопосадке, тоже пара истребителей замаскирована, может взлететь в любой момент. И зенитчики начеку у своих орудий стоят.

Первый вылет в зону в этот день прошел нормально: все элементы простого пилотажа выполнены хорошо.

…Вечерело. Уставшее за день солнце спешило на покой и, уже прячась за горизонт, окрасило в багровый цвет белесый доселе край огромного темно-серого облака.

— Быть завтра дождю! — без сомнения заключил техник моего самолета старший техник-лейтенант Иван Яковенко.

Примета оправдалась. Как ни крепок предрассветный сон, а до сознания все же дошло: льет за окном дождь. Да еще какой!

А головы не поднять: очень уж спится хорошо под шелест дождя. Шумит за окном, и уже ровным счетом ничего не слышишь — ни торопливой дроби падающих с высоты и разбивающихся о какую-то жестянку струй, ни заунывной песни рассерженного ветра, ни плутающего по станичным околицам грома.

Наконец проснулись. В горницу вошла хозяйка, предложила молоко.

— Спасибо, хозяюшка! Мы лучше вечерком молочка попьем. А сейчас — некогда… Извиняйте!..

На лице Полины Никандровны отразилась искренняя досада…

…Полеты сегодня с утра все-таки «отбили»: низкая облачность, шквалистый ветер, дождь. Аэродром раскис. Но так или иначе, время попусту не пропадает: нельзя летать, можно заниматься, изучать тактику, аэродинамику, матчасть: новый истребитель требует умелых рук и грамотных действий.

Позанимались два часа. Третий час — вроде «обмена мнениями». Точнее говоря, это был час общения ветеранов и молодежи, более полного ознакомления с историей полка, приобщения новичков к сложившимся здесь традициям.

Майора Покрышкина вызвали на командный пункт, и занятия продолжает проводить штурман полка майор Крюков. Жадно ловим каждое слово Пал Палыча, как все тепло зовут его здесь. Сразу заметили: его любят в полку, уважают. Крепко сбитый, коренастый, он словно налит силой. Лицо открытое, приветливое. Говорит скороговоркой, временами чуть-чуть заикается. Глаза добрые, улыбка подкупающая. Когда он вспоминает боевых друзей своих, павших в первых суровых сражениях, глаза его вдруг загораются каким-то особым пламенем, и голос начинает дрожать от волнения. Подбородок бледнеет: следствие полученного в воздушных боях ожога.

Дерется он отчаянно. Да и только ли он? Так дрались и Валентин Фигичев, Кузьма Селиверстов, Николай Искрин…

Кстати, Кузьме Егоровичу Селиверстову первому в 55-м истребительном авиаполку было присвоено звание Героя Советского Союза. Он за короткий срок совершил 150 боевых вылетов, провел 60 воздушных схваток, в которых лично сбил 11 вражеских самолетов.

Известно уже новичкам кое-что и об истории полка. Он именуется 16-м гвардейским, а прежде имел другой номер и именовался 55-м истребительным авиационным. Сформирован осенью 1939 года в Кировограде. Организатором этого полка и первым его командиром был майор Виктор Петрович Иванов. Это был отличный летчик, волевой, прекрасно подготовленный, требовательный к себе и другим командир. В первые же дни войны он яростно сражался с врагом, показывая летчикам образец мужества и боевого мастерства, командирской зрелости. На его личный счет записываются одна за другой победы в воздушных боях. К началу 1942 года на его боевом счету было 6 сбитых вражеских самолетов. Он совершил более 150 боевых вылетов на штурмовку вражеских аэродромов, коммуникаций, переправ, провел два десятка воздушных боев.

Уже 5 ноября 1941 года майору В. П. Иванову вручают высокую правительственную награду — орден Ленина.

Авторитет и уважение снискал у авиаторов и назначенный начальником штаба полка майор Александр Никандрович Матвеев. Комиссаром был вначале старший политрук Григорий Ефимович Чупаков, а затем батальонный комиссар Михаил Акимович Погребной. Парторгом полка был избран старший политрук Ногинский. Сколотилась и хорошая, деятельная комсомольская организация.

Ребята держат равнение на Федора Атрашкевича, на Семена Хархалупа. Все они люди скромные, но уже в боях прославившиеся отвагой и мастерством. Уже заявили о себе и новички, недавно пришедшие в полк после окончания военного училища, — Валентин Фигичев, Викентий Карпович, Константин Миронов, Кузьма Селиверстов, Леонид Дьяченко…

Незадолго до начала войны полк перевооружается на новую технику: получает первоклассные по тому времени истребители МиГ-3. Застигнутые врасплох, эскадрильи все же сумели дать достойный отпор врагу. Но силы и боевые возможности были далеко не равны. Сразу же дала себя знать недооценка, а точнее сказать, несерьезное отношение наших летчиков к радиосвязи. Какие огромные, широкие возможности обеспечила бы радиосвязь! Ан нет — «мелочь», считают пилоты и «сигналят» по старинке — условным покачиванием машины с крыла на крыло…

Начальник связи капитан Григорий Тимофеевич Масленников нервничает: сколько убеждал, сколько учил, напоминал, показывал!

Лытаев кипятится:

— Да что бы ни говорили, не так это: не мешать, а помогать нам радио предназначено!..

Не прошло и нескольких дней, как многие летчики убедились в его правоте. После того, как кто-то поплатился. Сбили только потому, что, сняв в полете шлемофон с головы (неудобно, мол, мешает, да и жарко в нем), летчик не мог услышать предупреждения наземной станции, что на него заходят в атаку «мессеры». Другой просто-напросто не включил приемник. Даже сам Пал Палыч — опытный, испытанный воздушный боец — тоже махнул рукой на радио: обойдусь, мол, и без этой диковины.

Позднее он признал ошибочность своих прежних взглядов на радиосвязь и откровенно рассказал нам, что из этого получилось. А получилось то, что его… сбили. И напарника — тоже.

…Пал Палыч вспомнил, как он в первый день войны, выполняя со своими ведомыми разведывательный полет на полный радиус, должен был, используя установленную на самолете радиостанцию, сообщать данные о воздушной и наземной обстановке на аэродром Семеновка. Однако он так ни разу и не воспользовался радио связью. Можно себе представить, как на земле беспокоились, гадая о возможных причинах молчания разведчиков.

Тем временем звено Крюкова вело за линией фронта воздушный бой с большой группой вражеских истребителей. Трудный бой…

В разговор включается капитан Григорий Масленников:

— Не забуду, как мы вызывали вас, как ждали от вас хоть двух-трех фраз. Командир полка то и дело спрашивал меня: «Молчит?» А что сказать в ответ? Эфир полон шорохов, тресков, иногда и чужая речь слышна, а голоса Пал Палыча так и не услышали.

— Да-а! — виновато тряхнул головой Пал Палыч. — Было дело!.. Вот и хочу сегодня наказать ребятам, чтобы так не поступали. На ошибках, особенно на собственных, быстро учатся!..

Как же было потом? Пал Палыч изложил все подробно. Выйдя из боя, он не смог восстановить ориентировку и посадил поврежденный истребитель на другом аэродроме, А ведь и подкрепление вызвать, бесспорно, помогла бы радиостанция. Немцы так и делали. Однако он тогда рацию даже не включил.

…Враг наседал. Полк вел трудные оборонительные бои. Летчики выполняли различные боевые задания — дрались с воздушным противником, наносили штурмовые удары по живой силе и технике фашистов, а особенно по переправам.

За смелость и отвагу, за мужество и героизм Виктор Иванов, Валентин Фигичев, Николай Лукашевич, Александр Покрышкин, Викентий Карпович награждены были орденом Ленина, Павел Крюков — орденом Кроеного Знамени. Орденами и медалями награждена была большая группа авиаспециалистов.

8 марта 1942 года «за проявленные отвагу в боях за Родину с немецко-фашистскими захватчиками, стойкость и мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава» 55-й авиаполк преобразован в !6-й гвардейский истребительный авиационный полк.

В конце июня 1942 года 16-й гвардейский авиаполк вводится в состав создаваемой 2!6-й истребительной авиадивизии, командиром которой назначается Герой Советского Союза генерал-майор авиации Владимир Илларионович Шевченхо, а комиссаром — бригадный комиссар Дмитрий Константинович Мачнев.

В списках 16-го гвардейского — 28 летчиков. Они стали своего рода цементирующим ядром новой боевой части.

Слава полка жила не только в донесениях, а и в рассказах, становившихся легендами. Пропаганде боевых традиций большое внимание уделял комиссар майор Михаил Акимович Погребной. Партийные и комсомольские собрания, нередко проходившие накоротке, перед вылетом на боевые задания или в перерывах между боями, звали на подвиг, без страха и сомнения вели крылатых витязей в бой.

В армейской и фронтовой печати, в «Красной звезде», в «Комсомольской правде», «Известиях» то и дело мелькали знакомые имена.

И порой казалось, что новички тоже действовали вместе со старшими товарищами с блокированного врагом аэродрома близ «Ростсельмаша», и с аэродрома батайской авиашколы, и с Хотунка…

Были бои на Украине, на Дону, на Кубани, Ставрополье, Северном Кавказе. Были героические подвиги не ради славы — ради жизни на земле.

Осенью 1942 года после горячих сражений полк был отведен на отдых и переучивание на новую боевую технику — самолеты типа «Аэрокобра».

8 апреля 1943 года как авангард переученного и заново укомплектованного личным составом и новой материальной частью полка на краснодарском аэродроме совершила посадку первая эскадрилья, возглавляемая капитаном Александром Покрышкиным.

Начиналась особая страница в боевой истории 16-го гвардейского истребительного авиаполка, ибо весной 1943 года в небе Кубани сошлись в суровом поединке воздушные силы противоборствующих сторон. Здесь решался вопрос, кто кого победит.

…С первых же дней этого сражения летчики 16-го гвардейского смело, отчаянно-дерзко вступили в бой с хвалеными асами отборных эскадр Геринга. В район Кубани с обеих сторон было стянуто огромное количество боевых самолетов. Некогда тихий, безмятежный небесный простор превратился в своего рода «воздушный Сталинград» — в небывалую битву в воздухе.

Завязались упорные воздушные бои, которые перерастали в величайшие воздушные сражения.

Уже 11 апреля в районе Краснодара было зарегистрировано 854 самолето-пролета противника, из них 681 зарегистрирован с пометкой «бомбардировщик». На следующий день враг бросил сюда такое же количество своих самолетов. Три десятка стервятников было сбито.

В этот день штурман полка майор Павел Крюков вступил над Абинской в единоборство с четырьмя «мессершмиттами». Последовали молниеносная атака и меткий огонь — и один за другим запылали три «мессера». Четвертый, осиротев, задал стрекача.

Об этом уникальном бое узнали мы от ветеранов. Конечно, рассказано было в общих чертах. А как хотелось узнать подробности! Пал Палыч сам все изложил:

— А что, собственно, рассказывать? Ну, пошел на задание, увидел «мессеров», атаковал и сбил одного, второго… Умолк: все, кажется, рассказал.

— А третьего как?

Нам подробности нужны, а для него они уже в тумане, ему они теперь и ни к чему: дело ведь сделано — сбил тройку «мессов». Четвертый удрал, а то бы и его прикончил.

— Очень уж рассердился, — пояснил Пал Палыч.

Родился он в 1906 году. В партию вступил в 1932 году. Тогда же и служить начал. Участвовал в боях на Халхин-Голе. Воевать на советско-германском фронте начал с первого же дня войны — с 22 июня… Награжден тремя орденами Красного Знамени. С одним приехал он с Халхин-Гола. Вторым наградили его в декабре сорок первого года. Третий получил за тот бой, в котором трех «мессеров» кряду вогнал в землю… И все-таки некоторое время спустя Пал Палыч рассказал подробности того незабываемого боя. А дело было так.

Истребители прикрывали наши войска в районе станицы Абинская. Находясь на высоте 2500 — 3000 метров, майор Крюков получил по радио предупреждение «Тигра» — станции наведения:

— «Кобры»! Справа — «мессы»!..

Оглянувшись, Крюков увидел четыре Me-109, с дымом шедших ему наперерез. Он резко развернулся вправо и пошел в лобовую атаку…

Огонь майор открыл метров со ста — ста пятидесяти по ведущему второй пары «мессеров» и сразу же сбил его. Снова резкий, но теперь боевой разворот с набором высоты — и сверху сзади атакован «мессер» разбитой пары, но ему удается увернуться.

Затем — энергичная атака по ведомому первой пары. Зашел сзади и с дистанции 30 — 50 метров поджег его. Беспорядочно падая, тот вскоре достиг земли и взорвался.

Майор Крюков продолжает вести бой, преследует оставшегося «мессера» и в районе Крымской настигает его. Там Me-109 и упал, сраженный пушечно-пулеметной очередью. По смельчаку ударили зенитки, вокруг истребителя стали рваться снаряды. Выполнив противозенитный маневр, Пал Палыч покинул опасную зону. Возвратился в район Абинской, к своей группе, и продолжал выполнять задание.

Со станции наведения, где находился командующий ВВС Южного фронта генерал К. А. Вершинин, на командный пункт дивизии полетела радиограмма:

«Один наш истребитель вел воздушный бой с четырьмя „Мессершмиттами-109“, сбил три, которые горящими упали северо-восточнее станицы Крымская, а четвертый бежал… Земля восхищена. Бойцы просят сообщить фамилию летчика…»

На следующий день на Краснодар нацелилось несколько групп вражеских бомбардировщиков. В наушниках прозвучал голос «Тигра»:

— Всем-всем, кто находится в воздухе, идти в район Краснодара!.. Всем-всем…

Взволнованный голос генерала Бормана услышал и Покрышкин. Он в это время, возглавляя восьмерку, прикрывал наземные войска в районе Крымская, Троицкая.

— Прикройте город! — звучал в наушниках голос комдива. Покрышкин тут же включился в радиообмен и коротко произнес:

— Вас понял!..

И повел свою группу на юго-восток.

Восьмерка истребителей, построенная «этажеркой», состоит из двух четверок — ударной и прикрывающей, идущей с превышением на 600-800 метров. Ее возглавляет младший лейтенант Николай Науменко. Пара идет над парой уступом от солнца с превышением одна над другой на 200 — 300 метров. Вдали сквозь дымку показалась станица Крымская.

Ударная четверка идет на высоте 4 тысячи метров.

Развернувшись, Покрышкин замечает вдруг впереди шесть быстро увеличивающихся точек. «Мессеры»! Несутся навстречу. Значит — лобовая атака, противник стал применять ее в последнее время. Что ж — вызов принят!..

Небольшой доворот — и четверка устремляется навстречу врагу.

Дистанция быстро сокращается — скорость сближения огромная. Некоторые гитлеровские летчики издалека открывают огонь.

«Сдают нервишки!» — подумал Покрышкин, отсчитывая мгновения.

Силуэт выбранного для атаки «мессершмитта» надвигается. Видны летящие от него огоньки, и трассы проносятся совсем рядом.

«Пора!» — И все семь огневых точек выбрасывают вперед затаившийся в истребителе заряд.

Серая масса «мессера» метеором проносится над самой кабиной, и снова становится светло, снова небесный простор перед глазами — ясный, сияющий, необозримый.

— Разворот! — летит в эфир команда ведущего. Это — своей четверке. А той, что наверху, особо:

— Науменко, атакуй «худых» сверху!

Николай все видел, видит он и «мессеров», которых осталось пять: один уже кувыркается, объятый пламенем.

Сейчас он выполнит команду — ударит сверху. Но что .это? Из-за облаков вываливается еще одна группа «мессеров». Туг же в эфир летит предупреждение:

— Командир, выше — четверка!..

— Вижу… Прикрывай!

Науменко знает: если Покрышкин произнес «прикрывай», значит, фашисту, которого он атакует, отмерены лишь секунды! Как хочется взглянуть туда, где идет бой, увидеть своими глазами неотразимый удар комэска, но делать этого ни в коем случае нельзя: у него, Николая Науменко, своя задача, его долг — прикрывать атаку, зорко следить за наседающим сверху врагом.

Тем временем ударная четверка настигает «мессеров». Мелькают огоньки, мечутся в небе трассы. Покрышкин убежден: Науменко сорвет атаку верхних Me-109, не пустит их сюда, в зону боя.

В эфире шорох, потрескивание, напряженная тишина. И вдруг восхищенный возглас младшего лейтенанта Ивана Савина:

— Горит!..

Радуется парень успеху своего товарища — Николая Науменко.

А вот и он сам получил возможность отличиться: взял упреждение, как учил командир, дал очередь с короткой дистанции, чтобы наверняка! — и «месс» вспыхнул.

Тут и Сутырин в радиообмен вклинился:

— Есть еще один!..

Оставляя дымный след, подбитый им «мессершмитт» стал выходить из боя.

В считанные минуты потеряв четыре машины, противник предпочел убраться восвояси.

Тем временем наша восьмерка вновь занимает прежний боевой порядок. С «Тигра» летит в эфир подбадривающая, поднимающая дух благодарность за быстрые, решительные действия. А как ликует пехота! Жаль, не видят этого летчики, не слышат тех добрых, похвальных слов, которые летят с земли вдогонку быстрокрылым краснозвездным машинам.

На подходе к Абинской Покрышкин замечает: идет воздушный бой. А тут и «Тигр» информирует:

— На полутора тысячах восьмерка «мессершмиттов» гоняет четверку наших «лаггов».

— Вижу!

Внезапная атака сверху — и два «мессера» почти одновременно выбрасывают в небо все разгорающееся пламя. Валится один, за ним, словно стремясь опередить его, закручивая дымную спираль, понесся к земле второй.

Ведущие наших четверок еще увеличили свой боевой счет. Уже шесть сбитых в одном вылете!

Враг в замешательстве! Но Покрышкин сбивает еще одного «худого».

Утратив инициативу, противник теряет организованность, и один за другим «мессеры» спешат уйти. Этим воспользовался Михаил Сутырин и на догоне достает очередью еще одного «худого».

Итак, в одном вылете — два воздушных боя и восемь побед! Три из них — на счету комэска Александра Покрышкина.

Восемь — ноль! До этого такого результата в небе Кубани еще никто не добивался!

Но самое главное состоит в том, что это был не частный эпизод. Это было начало перелома в ходе боев полка — — боев наступательных, тактически более совершенных, неотразимых.

Бой, проведенный 12 апреля 1943 года, показал, что врага можно бить с минимальными потерями. Эта схватка учила многому, вселяла дух уверенности в сознание и сердца наших воздушных бойцов.

Личная храбрость, героизм — это качества, конечно, хорошие. И мастерство, умноженное на внезапность, похвально. В данном случае «автору» трех побед явно сопутствовала удача. Кто знает, быть может, «мессами» управляли не очень опытные летчики…

Два других боя рисуют совсем иную картину. В основе успеха здесь — трезвый расчет, творческое прочтение обстановки, гибкая тактика, уверенный удар. Здесь фактически групповой бой, а не поединок одного только вожака, восьмерка в одном вылете провела схватки с двумя группами вражеских самолетов численностью по десять — двенадцать истребителей. Тактическое и огневое мастерство, взаимодействие, слаженность, четкое выполнение команд, взаимовыручка, молниеносная реакция на изменившуюся ситуацию. Все это и обеспечило успех.

В тот же день в районе станицы Ахтырской упал еще один вражеский истребитель. Сбил его лейтенант Андрей Труд, ведомый комэска-три Вадима Фадеева. Фашистский летчик выбросился с парашютом из горящего «мессера» и приземлился невдалеке от передовой, где его и пленили наши пехотинцы.

Активно действовали и летчики братского — «дзусовского» — 45-го истребительного авиаполка, базирующегося на том же, что и мы, аэродроме. Полк этот находится здесь уже несколько месяцев, при этом ведет довольно упорные бои с противником.

…Они вели бой над станицами Крымская и Абинская, где прикрывали наземные войска. Шестерка «аэрокобр» смело вступила в схватку с 27 бомбардировщиками Ю-88 и Хе-111, прикрываемыми пятнадцатью «мессершмиттами».

Таким образом у врага было семикратное превосходство! Пехотинцы с тревогой наблюдали за происходящим.

Шестерка стремительно атаковала головную группу бомбардировщиков, внесла замешательство в их боевой порядок. А когда загорелся один, а за ним и второй «юнкерс», когда шлейф дыма потянулся за падающим «мессершмиттом», враг и вовсе дрогнул. Вторая и третья девятки «хейнкелей» и «юнкерсов» стали облегчаться — скорее освобождать бомболкжи, разворачиваться и со снижением уходить на северо-запад. А шестерка уже крутила «карусель» с «мессершмиттами», и за несколько минут враг лишился еще трех своих истребителей.

— Молодцы! — звучит в наушниках довольный голос командира дивизии. И тут же следует короткое, как приказ, слово:

— Время!..

Летчики знают: пора домой — горючее в баках на исходе.

Пара за парой шестерка приземляется. В Поповической уже знают об успехе: «Тигр» не замедлил передать приятное сообщение.

Вечером, во время ужина, как-то исподволь началось и переросло в бурное обсуждение нынешнее событие. Оживленно было за столом, где сидели «именинники» — лейтенант Борис Глинка и младший лейтенант Николай Кудря. В порядке признания их боевого успеха им помимо «наркомовских» ста граммов подобревший, улыбающийся командир БАО преподнес «от себя и своих подчиненных».

Ребята разгорячились — и теперь ведут откровенную дискуссию, доказывая друг другу и своим оппонентам достоинства и преимущества тех тактических приемов, которые они сегодня применили.

Кудря накануне тоже завалил «мессера» — четвертого по счету, и теперь у него числится их уже пять, а помимо того — еще и сбитый Юнкерс-88: Парень считает себя уже вполне зрелым бойцом.

Но старшие товарищи превосходно знают: опыта у Николая еще маловато. А вот у Бориса Глинки — другое дело: боевого опыта ему не занимать! А ведь оба — молодые бойцы. Правда, Борис возрастом постарше, ему под тридцать, а Кудре пошел двадцать второй.

Обычно спокойный, уравновешенный, «ББ», как в шутку стали называть друзья старшего Глинку в отличие от «ДБ» — младшего из братьев, Дмитрия, не в меру разошелся, горячится, доказывая собеседнику, что в бою ни в коем разе нельзя… кипятиться.

Стало шумно. В разговор включились и другие «именинники» — степенные, опаленные схватками, видавшие виды пилоты.

— Да уймитесь же, ребята! — с улыбкой говорит им комэск капитан Михаил Петров. — Лучше на занятиях по тактике докажите друг другу, кто из вас прав…

Спорщики… соглашаются.

— Ладно, пошли! — говорит Дмитрий. — Айда на танцы. Какие там красивые казачки ждут нас! — таинственно улыбнулся он и, задорно подмигнув брату, выбил чечетку. Столовая опустела в одну минуту.

Аэродром у нас один. И танцплощадка одна. Оттуда доносится музыка. Не грех сегодня повеселиться, разрядиться. Завтра — снова в бой!..

17 апреля после мощной артиллерийской и авиационной подготовки гитлеровцы силами боевой группы «Ветцель» в составе двух пехотных, одной горнострелковой дивизий и ряда других частей перешли Б наступление с целью сбросить наших десантников с Мысхако в море. В этот день наши посты ВНОС зарегистрировали из 1650 самолето-пролетов противника 1500 только в районе Мысхако, Новороссийск. Самолеты шли группами по тридцать — сорок Ю-88, Хе-111 и Ю-87 под сильным прикрытием истребителей. Колонны порой состояли из ста и более боевых машин.

Нетрудно представить напряженность воздушных боев, перераставших в воздушные сражения, длившиеся по нескольку часов подряд. В этот и последующие дни было зафиксировано по сорок — пятьдесят групповых воздушных боев.

Вражеская авиация обладала преимуществом в базировании. В частности, истребительные авиаэскадры противника «сидели» на аэродромах, находившихся в каких-нибудь двадцати километрах от линии фронта, в то время как наши аэродромы располагались далеко от передовой, порой за сто и более километров.

Трудно было десантникам: авиация противника, используя благоприятно сложившиеся для нее обстоятельства, группами по тридцать — сорок самолетов бомбила боевые порядки наших войск и причалы в районе плацдарма. Наши летчики наносили вражеской авиации значительные потери, снижая эффективность ее действий, но из-за недостатка сил еще не могли предотвратить ее удары.

Каждый понимает: надо помочь десантникам, их надо во что бы то ни стало прикрыть с воздуха, защитить от массированных ударов «юнкерсов» и «хейнкелей».

И над маленьким клочком героической земли, над зарывшимся в скальный грунт десантом разыгрываются жестокие воздушные сражения.

«Тем, кто видел их, кто в них участвовал, тем они запомнятся на всю жизнь!» — так сказал однажды младший лейтенант Федор Кутищев, пришедший в полк осенью 1944 года. А тогда, в 1943 году, он был на Мысхако, сражался в составе отважного десанта и, оставаясь душой и сердцем летчиком, из узкого каменистого окопа с восхищением наблюдал за действиями своих крылатых братьев. Он верил, что победит, верил, что вернется в небо, что продолжит борьбу с врагом там, в вышине…

…В полдень 17 апреля уже в третий раз с аэродрома стартовала восьмерка истребителей — ударная группа. Повел ее тогда в район Мысхако комэск гвардии старший лейтенант Вадим Фадеев. Группу прикрытия из четырех самолетов возглавил старший лейтенант Григорий Речкалов.

Чтобы выйти в район прикрытия, надо было пройти над отрогами Главного Кавказского хребта, местами затянутого облачностью, затем развернуться над морем.

Горная гряда позади. Ведомый Фадеева лейтенант Андрей Труд увидел впереди голубеющий простор. С восторгом подумал: «Море! Красотища-то какая!»

Правило быть осмотрительным становится у летчика привычкой. Сейчас Андрей скорее интуитивно почувствовал, что враг где-то совсем близко. Оглянулся — и сразу же увидел, как на траверсе Анапы, с моря, со стороны солнца несколькими волнами курсом на Новороссийск тяжело плыли в воздухе пикирующие бомбардировщики Ю-87, а над ними извивались «мессершмитты» — истребители прикрытия.

Андрей бросил взгляд вверх: там шла четверка прикрытия Николая Искрина.

Слева, с Анапского аэродрома, вздымая за собой ленты желтоватой пыли, взлетали вражеские истребители.

«Спешат сюда. Быть бою над морем! А вода в апреле холодноватая!» — невесело улыбнулся Андрей своим мыслям: кому, мол, сегодня уготована купель?

Он всегда шутил — такой уж у него характер. Оптимист по натуре, он обладал здоровым чувством юмора.

Посмотрел вправо. Поодаль внизу проплывал окутанный дымом Новороссийск. А еще больше дыма, частых багровых вспышек увидел на небольшом пятачке — полуострове Мысхако. Именно этот участок необходимо прикрыть от ударов вражеских бомбардировщиков. Там, зарывшись в каменистую землю, насмерть стоят отважные десантники — моряки, сошедшие на сухопутье, чтобы продолжать борьбу с врагом любыми доступными средствами, пехотинцы, минометчики, артиллеристы. Они буквально вгрызлись в скальный грунт и прочно удерживают плацдарм. Малыми силами, но несгибаемым духом своим, полные отваги и мужества, они упорно противостоят вражеским полкам и дивизиям. Противник пытается сбросить их в море. Наседает с трех сторон на смельчаков. Но те стойко обороняются, стоят насмерть. Здесь проверяется огнем характер, здесь кровью пишется история.

Впоследствии этот клочок героической, непобежденной территории под названием Малая земля станет символом героизма, отваги, несгибаемого мужества…

…Вначале в район Мысхако подошла дюжина Ю-87 и девятка «мессеров». Ведущий — старший лейтенант Фадеев — передал:

— Речкалов, атакуй «худых»! — а сам ринулся в атаку на бомбардировщики…

Веселый и жизнерадостный, Вадим, любимец полка, в бою преображался. Он пылал ненавистью к врагу, рвался в бой и дрался отчаянно, забывая порой о грозящей ему опасности. Фадеев увлекался боем, искал противника. А найдя его, по сторонам, а тем более назад уже не оглядывался. Он надеялся на щит, прикрывавший его, на своего напарника Андрея Труда, на летчиков группы. Вадим спешил сразить врага. Он словно сливался воедино со своим истребителем, и огонь пушки и пулеметов был испепеляющим огнем его сердца, измученного болью за страдания наших людей, которым подверг их враг.

И вовсе не удивительно, что за сравнительно короткий срок — за три недели — Фадеев успел сразить около двух десятков вражеских самолетов и был первым из летчиков 4-й воздушной армии, дравшихся на Кубани, представлен к званию Героя Советского Союза.

Итак, Фадеев атакует противника. А тем временем группа Речкалова уже «сняла» двух «мессеров», которые, пылая, почти отвесно падают в море.

Фашистские летчики уже вызвали подкрепление, и в район боя спешат еще двенадцать Me-109 и четыре «Фокке-Вульфа-190» — только недавно появившаяся в кубанском небе новинка гитлеровских люфтваффе: истребитель очень маневренный, имеет мощное вооружение — четыре 20-миллиметровые пушки. Летают на нем лучшие асы…

Бой длится уже двадцать минут. Трудный и жаркий бой! Вадим Фадеев уже отправил на землю три вражеских самолета — два истребителя и один бомбардировщик. Иван Савин «разделался» с двумя «мессершмиттами». По одному сбили Владимир Бережной и Григорий Речкалов. Удача сопутствовала и Михаилу Сутырину. Он улыбался, радовался. Еще бы! Сошелся с хваленым «фоккером» — и вогнал его в землю. Значит, и вражескую новинку можно превращать в металлолом!..

Радость победы омрачила нелепая, трагически окончившаяся случайность. Из боя не вернулся младший лейтенант Владимир Бережной. В пылу сражения он столкнулся со своим ведомым…

А несколько времени спустя командир полка соберет летный состав. За грубый, нетесаный стол сядут и комиссар, и лучшие летчики. Это будет своеобразное занятие, которое в отчетах назовут летно-тактической конференцией. Собственно, это будет тот же разбор боевых вылетов, но более подробный, обстоятельный, с выводами и рекомендациями.

Командир полка скажет:

— Враг обладал тройным численным превосходством, имел он и качественное преимущество. Но мы дрались лучше. Однако успех омрачен нелепой случайностью…

Встал Покрышкин, задумчивый, сосредоточенный.

— Не согласен. Бережной погиб не случайно. Причина — неслетанность. Нельзя комплектовать пары, а тем более группу летчиками из разных эскадрилий. Мы доходим до того, что в одну группу вводим звенья из различных эскадрилий. Вчера же послали группу во главе с Фадеевым, в ее состав включили звено Речкалова из первой эскадрильи и четверку Искрина — из второй. Они не слетаны. Больше того, у Бережного ведомым был летчик из другого звена, ни разу с ним не летавший. Как результат — трагедия.

Пора добиться стабильности пар и не нарушать приказ командующего. А то на бумаге у нас одно, а на деле — другое.

Нельзя также ходить мелкими группами. Противник действует группами по десять — двенадцать истребителей, посылает одновременно по нескольку таких групп на разных высотах.

И еще одно: считаю недопустимым включать в одну группу двух комэсков. Это ведет к нарушению дисциплины боя.

Покрышкин говорил истину. Жаль, однако, что к нему прислушались не сразу. Быть может, обстановка вынуждала комплектовать смешанные группы. Но воздушные бои подтвердили его правоту. И то, чего он добивался, все же сделали, хотя и после того, как «грянул гром» — погиб Вадим Фадеев.

На конференции были проанализированы итоги первых воздушных боев на новой технике и результаты применения новой тактики, разработаны отдельные рекомендации.

Как ни прискорбно было говорить о потерях, пришлось констатировать: не вернулся с боевого задания старшина Александр Голубев, сбиты командир звена младший лейтенант Николай Науменко и летчик младший лейтенант Павел Горохов. Несколько выступавших подчеркнули, что причина случившегося — косность, сила привычки, приверженность к шаблону. И в самом деле: кое-кто из летчиков, несмотря на то, что стал обладателем современной, хорошо вооруженной, скоростной боевой машины, продолжает цепко держаться старых приемов, не использует имеющиеся возможности своего самолета, робко переходит на вертикальный бой, редко использует радио, опасается нового боевого порядка, предпочитая ему старый — «плоский», скученный, пренебрегает осмотрительностью, не соблюдает дисциплину боя, не учитывает применяемых противником разнообразных тактических приемов по той простой причине, что… не изучает их. В результате — снижается боевая активность и, как правило, бой становится оборонительным.

Статистика, однако, показала, что враг несет довольно ощутимый урон в тех случаях, когда наши летчики навязывают ему бои на вертикалях. Можно, оказывается, бить хваленых «королей воздуха», да еще как бить!..

Только смелее надо внедрять новые элементы тактики воздушного боя, увереннее использовать возможности своего самолета.

Сама жизнь на конкретных, весьма убедительных фактах утверждала: надо избавляться от старого, от схоластики, от косности, надо повернуться лицом к истине, признать ее, осмыслить происходящее, искать новые формы борьбы…

Один из опытных, бывалых командиров-авиаторов — наш комдив, человек творческой мысли, генерал-майор авиации Александр Владимирович Борман, длительное время находившийся на главной радиостанции наведения, наблюдавший не один десяток воздушных боев, тщательно проанализировавший их и сделавший определенные выводы, решил письменно изложить свою точку зрения и отправил на имя своего непосредственного начальника — командующего 4-й воздушной армией письмо следующего содержания:

«Я пришел к выводу, что надо в корне менять психологию летчика, которая крепко в него вклинилась — это метод оборонительных боев первых дней войны, где преобладает локтевая связь или зрительная, где товарищи как будто подбадривают друг друга. Для сегодняшнего дня это большое зло. Надо дать летчикам почувствовать свободу маневра, чтобы они больше не ходили роем и не жужжали, как пчелы. Надо дать летчикам почувствовать их силу в паре.

Ликвидировать мнимую боязнь — потеряться в воздушном пространстве.

Нужен решительный перелом. Нужно влить уверенность в летчиков, и это надо начинать в первую очередь с командиров полков, которые, опасаясь потерь, посылают на задание во всех случаях группу в четыре — восемь — двенадцать самолетов и не дают инициативы ведущим пар. Командиры групп, в свою очередь, боясь потерять из поля зрения всю группу, водят ее в скученных боевых порядках, связывая этим свободу маневра, и не управляют ею творчески, занимаясь простой опекой.

Как правило, в бою парой легче драться, маневрировать и при необходимости выходить из боя».

Генерал Борман остро, принципиально поставил вопрос о необходимости менять тактику ведения воздушного боя, по-новому строить боевые порядки, считать боевой единицей пару истребителей, перестраивать психологию летчика, учить его действовать творчески, активно, вселить в него наступательный дух.

В частях началась перестройка.

А вскоре наступил перелом не только в настроениях, но и в самом ходе всей битвы в воздухе.

Важную роль в достижении нашими летчиками успехов Сыграла радиосвязь, с помощью которой стали вести управление боем, осуществлять взаимодействие групп, согласовывать маневры пар непосредственно в ходе схватки. Летчики упорно изучали установленную уже не на отдельных, а на всех истребителях радиостанцию.

Порой учила летчиков и жизнь.

Однажды группа Вадима Фадеева возвращалась на свой аэродром. Ведущий дал своим ведомым команду садиться, а сам, кружась над аэродромом, стал вдруг выражать вслух свое настроение, распевая арии из какой-то оперы, заодно докладывая и об успешном выполнении задания, и конечно же забыл об осмотрительности.

На КП всполошились: в воздухе появились два «мессера», надо срочно предупредить об этом Фадеева. Но как это сделать, если канал занят «исполнителем»?

И Вадим, самодовольный и беспечный, оказался объектом атаки. Он обнаружил незваных гостей в момент, когда уже трассы вонзились в его самолет…

С трудом посадил подбитый истребитель, вышел расстроенный, огорченный неожиданным финалом своей «оперы».

На разборе крепко досталось и ему, и другим летчикам, допускавшим нарушения радиодисциплины. Фадеев и сам сильно переживал случившееся. И он, и его товарищи хорошо понимали, что могло быть и хуже…

Тогда ему повезло. Но вскоре любимец полка, отважный воздушный боец, отличный товарищ Герой Советского Союза Вадим Иванович Фадеев погиб.

Крупный, ширококостный, с окладистой бородой, почти двухметрового роста волжанин, он как бы олицетворял собой черты и характер своего великого народа. Его любили друзья и боялись враги. И позывной у него был необычный — «Борода».

Ровесник Октября, он вырос патриотом своей Отчизны.

Через много лет после окончания войны вышла книга В. И. Погребного «Человек из легенды». На обложке очень выразительный рисунок: бородатый летчик-богатырь, заслонив ладонью глаза от слепящего солнца, улыбается, всматриваясь в небесную синь. На голове у него шлем и очки, в петлицах гимнастерки — три «кубаря». На плечах — парашютные лямки. Позади виднеется кок истребителя и трехлопастный винт…

Таким его запечатлел однополчанин Евгений Новицкий.

16-й гвардейский авиаполк подарил молодым летчикам много новых друзей. Вот капитан Валентин Фигичев. Поджарый, подвижный, он ни на секунду не мог оставаться спокойным. В бою становился безудержно смелым, отчаянным. Был командиром звена. Отличная техника пилотирования, быстрая реакция, четкая логика мышления открыли перед ним большие перспективы. В суждениях был прям, не выносил фальши, «рубил сплеча» правду. В коллективе его уважали, любили.

Один из первых в полку Валентин Алексеевич Фигичев в 1942 году был удостоен высокого звания Героя Советского Союза.

Образец мужества, верности долгу показал Викентий Павлович Карпович, тоже ставший Героем Советского Союза. Свято следовал воинской клятве старший лейтенант Николай Искрин.

В июле 1940 года он закончил учебу в Батайском авиационном училище вместе с Алексеем Маресьевым, который был старшиной отряда его 3-й эскадрильи, Анатолием Кожевниковым, выросшим до генерала, Харитоновым, одним из первых в Великую Отечественную совершившим таран, с Тотминым, прославившимся мужеством и отвагой. Все они впоследствии станут Героями Советского Союза.

И вот 7 августа 1941 года, выполняя перелет с тылового аэродрома на фронтовой, звено три И-16, в составе которого был и Николай Искрин, встретило два вражеских бомбардировщика Ю-88. Командир звена покачиванием крыльев подал знак ведомым:

— Атакуем!

И звено с набором высоты пошло на сближение с «юнкерсами». Неожиданно они разделились: один полез вверх, а второй резким снижением пошел к земле.

Разделилось и звено истребителей: правый ведомый погнался за уходящим на высоту «юнкерсом», а Николай Искрин, прикрывая командира звена Татаринцева, догонял второго «юнкерса». Вот они его настигли. Высота — 700 метров. Ведущий открыл огонь по левой плоскости стервятника. Искрин, заметив, что задний стрелок открыл огонь по командирской машине, ударил по турельной установке. Вражеский пулемет замолчал. Теперь можно перенести огонь — и Искрин бьет по правому мотору. Левый мотор уже горит. «Юнкерс» облегчается — сбрасывает бомбовый груз, но продолжает лететь на запад.

Николай видит, что командир звена резко вырывается вперед и пытается развернуться «юнкерсу» в лоб. Но в этот момент трасса штурманских пулеметов накрывает истребитель. Высота небольшая. И-16 вспыхнул, от него что-то отделилось. Но парашюта Искрин не увидел.

Он дает длинную очередь. Горит уже и правый мотор. «Юнкерс» падает. На окраину села Михайловки бегут люди…

Это был первый боевой трофей молодого летчика-истребителя.

Но на фронтовой аэродром прилетели только двое: он и второй ведомый. Жаль было командира!..

В феврале 1942 года лейтенант Искрин был переведен в наш полк. Собственно, вся вторая эскадрилья представляла тогда группу летчиков-новичков, прибывших вместе со «своим» комэском — старшим лейтенантом Анатолием Комосой. Был там и лейтенант Аркадий Федоров. Оба тоже стали Героями Советского Союза.

Дрался Николай Искрин в небе Украины, защищал Донбасс, прикрывал крыльями и сердцем своим Красный Луч и Ровеньки, Ворошиловград и Чистяково. Штурмовал наступающие войска противника, вел разведку вдоль реки Миус, где проходила линия фронта, участвовал в яростных воздушных боях.

Первую награду ему вручал сам командующий Военно-Воздушными Силами фронта генерал К. А. Вершинин. Это было 25 мая 1942 года. Потом он удостоился еще одного ордена Красного Знамени и ордена Отечественной войны 1 степени. 1 июля 1943 года командующий 4-й воздушной армией и командующий Северо-Кавказским фронтом подпишут представление на присвоение заместителю командира эскадрильи старшему лейтенанту Николаю Михайловичу Искрину высшего в стране отличия — звания Героя Советского Союза «за исключительное мужество и героизм, проявленные в боях с фашистскими захватчиками, за лично сбитые десять самолетов противника», — как сказано было в этом документе.

21 апреля 1943 года он в составе восьмерки вылетал несколько раз. В первом вылете сопровождали 18 Ил-2, наносивших удары по артиллерийским позициям противника на высотах юго-западнее станицы Крымская. Группу вел майор Павел Крюков. Николай Искрин возглавил ударную четверку.

Идя выше штурмовиков и четверки истреби гелей непосредственного сопровождения, Искрин сквозь тонкую пелену облаков увидел в стороне и немного выше три силуэта. Вот они скрылись в облаке, потом вынырнули один за другим. И сразу ринулись вниз. «Охотники!» — понял Искрин. «Неужели не видят нас?..»

«Предупреждать своих поздно. Надо действовать», — и сразу же полупереворотом переходит в атаку. Ведомые за ним.

Пытается догнать ведущего «мессера», но перед ним вдруг возникает другой истребитель противника. Огонь ведет «навскидку». Трасса достигает цели — «мессер» вспыхнул, падает. Ведущий «месс», увидев трассу, резко уходит влево вверх и ныряет в облако.

«Где же третий?»

А тут в наушниках голос ведомого Николая Старчикова слышится:

— Атакую!

И через мгновение справа, чуть ли не у самой плоскости «кобры» Искрина, вверх с дымом к облакам несется «мессер», а за ним метрах в пятидесяти — истребитель Старчикова.

«Почему не стреляет? Давно пора!» — встревожен Искрин.

Ответом слышится в эфире раздосадованный голос Старчикова:

— Растуды твою… Забыл оружие включить!.. Уходит, гад!..

Но штурмовики спасены. Они могут уверенно работать по целям. Искрин видит, как «илы» обрабатывают высоты.

«Тигр» подтверждает падение «мессера», сраженного Искриным. И передает:

— В воздухе спокойно. Противника нет.

Наши истребители встречным крутом под самой кромкой облаков проходят над целью, которую обработали штурмовики. С других высот, с разных сторон по самолетам бьют зенитки.

Истребитель Искрина вздрагивает от близких разрывов. Летчик разворачивает свою четверку вдогон уходящим «илам». Когда приземлились, вызывают на командный пункт.

На пороге — начальник связи капитан Григорий Масленников, в руках бумажка.

— Здорово вы поработали! Вот радиограмма. Командующий фронтом генерал Петров благодарность объявляет за хорошую боевую работу штурмовиков и истребителей…

Приятно, конечно, радостно. Но радоваться некогда: паре Искрина дают новое задание. Теперь она пойдет в составе восьмерки, собранной из летчиков всех трех эскадрилий.

Станция наведения «Тигр» передала:

— Всем, кто в воздухе, идти на Мысхако…

Идет туда восьмерка. Высота — пять тысяч метров.

Искрин видит, как над морем, разворачиваясь огромной дугой, звено за звеном становятся на боевой курс Ю-88 — бомбить отважных десантников.

Навстречу восьмерке метнулось несколько пар «мессершмиттов». Поздно! Ударная четверка Фадеева уже атакует в лоб бомберов, и в небе вспыхивает сразу два факела.

Четверка Искрина «вяжет» истребителей. И еще два задымили; падают, скрываются под водой в Цемесской бухте.

Строй бомбардировщиков нарушен. Бомбы сброшены на воду, лишь отдельным самолетам удается прорваться к Мысхако, и они спешно уходят на запад, под прикрытие своих зениток.

Бой затих. Восьмерка собралась и взяла курс домой. Ведущий доложил командиру полка:

— Бой длился двенадцать минут. Рассеяна группа бомбардировщиков, сбито пять. По одному «мессеру» сбили Труд, Ершов и Искрин. Мы с Табаченко — по «юнкерсу»…

А вскоре был последний бой Искрина. 16 мая 1943 года в полдень мы были на аэродроме и вдруг увидели взлетающие поперек посадочной полосы «яки» соседнего истребительного авиаполка. Они спешили, очень спешили.

Глянули вверх: «мессы»! С бреющего боевым разворотом уходят на высоту. Одна пара, вторая. Еще три самолета поодаль. Семь!..

До слуха доносятся звуки стрельбы. Что это — бой или штурмовка?

От самолетов из капониров высыпали авиаторы и, задрав головы вверх, смотрят в небо. И вдруг над аэродромом с юго-востока появляется какой-то самолет. Идет низко — не выше ста метров от земли. Маневрирует, но очень уж вяло, видимо, летчик ранен.

А за ним, буквально на хвосте, повторяя его маневры, висит «мессершмитт». Не иначе — ловит в прицел.

Летчики забеспокоились, зашумели наперебой:

— Почему зенитки молчат?

— Близко очень, можно и по своему ведь ненароком ударить!

— А «яки» что не видели?..

Кто за кобуру хватается, кто за винтовкой метнулся.

А самолеты уже над головой. Раздался перестук очереди, от «мессершмитта» потянулись короткие дымные шнуры. ЛаГГ-3 качнулся и, наклонив нос, пошел вниз и ткнулся в землю возле землянки командного пункта. Раздался взрыв, брызнул огонь.

«Мессер» спокойно развернулся, нагло покачал крыльями несколько раз, вот, мол, я — над аэродромом, ничего не боюсь, и с небольшим снижением стал уходить на юго-запад.

И тут ударили зенитки — и навстречу ему, и вдогон. Шапки разрывов вздувались вокруг «мессера», сопровождали его. Один снаряд все же настиг фашиста, видимо, прямым попаданием отбило почти половину крыла, и тот как-то странно крутнулся, а несколько секунд спустя за капонирами, за станичными хатами поднялся столб воды и дыма и донесся глуховатый, как стон, звук.

— Хана! В озеро плюхнулся! — прокомментировал сцену рядом стоявший техник. Вверх полетели шапки, пилотки, кто-то кричал «ура», кто-то в сердцах матерился:

— Будешь знать, где раки зимуют!..

И инстинктивно люди бросились туда, где упали самолеты: одни в сторону озера, другие за КП, где дымилась в мягкой земле воронка — все, что осталось от «лагга».

Это произошло в считанные минуты, и у каждого в душе творилось невообразимое. Ругали фашиста, в то же время и в адрес нашего самолета сыпались нелестные слова: неуклюжий, мол, тяжелый, сколько же он жизней унес!..

Вдруг снова послышался гул, на его фоне четко прозвучали отрывистые очереди. С юго-запада, со стороны станицы, к аэродрому подтягивался бой. Кто с кем дерется? «Яки», которые только что взлетели?

Присматриваюсь: нет, не «яки», а «кобры» это. Четверка, еще, кажется, пара. А вон и «мессеры». Горит уже кто-то…

Звуки воздушного боя становятся глуше: он снова стал оттягиваться на юг, к станице Славянской.

Вскоре на стоянке заговорили о том, что якобы привезли сбитого летчика.

— Кого?

— Фамилию не знаю, но он из братского полка, что на «кобрах» летает.

— Так их ведь не один в нашей дивизии! Из Сорок пятого или из Шестнадцатого гвардейского?

— Не знаю этого…

Вечером в столовой вижу, наш врач идет с каким-то майором, тоже медиком, ужинать садятся. Мы к ним с расспросами: кто да что, жив летчик, не сильно ли ранен?

Майор, оказывается, — полковой врач из шестнадцатого гвардейского авиаполка. Часа два тому назад прилетел на УТ-2. Уже в госпитале побывал, подробности узнал. Скучный сидит, сокрушается: хороший летчик, замкомэск, летать уже вряд ли будет, раненую ногу, видимо, ампутируют.

— Кто же это? Фамилия как?

— Старший лейтенант Искрин.

— Николай Михайлович? — уточняет один из наших летчиков.

— Он самый. А вы знаете его?

— Как же, вместе летали, не один бой провели!..

Майор Головкин тяжело вздохнул: врач, он по опыту знает, что ампутации не избежать. И человека жаль, и летчика отважного полк теряет…

…Прошло полгода. По пути на Кавказ, куда летчики направлялись за новыми самолетами, решили всей компанией завернуть в Ессентуки и проведать Николая Искрина. Идею эту подал его ведомый, уже старший лейтенант, Николай Старчиков. Горячо поддержал ее боевой друг Искрина, летавший с ним с первых дней войны, старший лейтенант Аркадий Федоров.

Очень хотелось и нам, молодым пилотам, поближе познакомиться с. прославившимся боевым мастерством однополчанином: мы ведь в это время уже тоже были в Шестнадцатом! К тому же много слышали об Искрине и от Крюкова, и от Покрышкина, и от комиссара нашего Погребного.

Виктор Жердев, Александр Клубов, Иван Руденко, Саша Ивашко, Иван Олефиренко в один голос:

— Поехали!

Ночью сошли в Минеральных Водах со своего «пятьсот-веселого» и, уговорив водителя старенькой полуторки «подбросить» нас до Ессентуков, побросали в кузов свои парашюты, мигом перемахнули через борт — и поехали. Место в кабине занял «житель сиих мест» лейтенант Виктор Жердев: ему не терпелось домой, очень хотелось скорей повидать родителей, жену.

На рассвете веселой гурьбой, неся на плечах огромные свои темно-зеленые сумки, ввалились в еще затянутый туманом госпитальный двор. Дежурный врач всполошился, выбежал навстречу.

— Тише, товарищи! Раненые еще спят…

— На ходу! Вон уже гуляют по аллеям, — показывает Иван Руденко в сторону, где виднеются фигурки в халатах, бушлатах.

Действительно, кое-кто уже встал, вышел на прогулку, учится ходить на костылях или опираясь на палку.

— Мыкола! — закричал вдруг Николай Старчиков. — Мыкола! — и бросился к одной из скамеек, стоявших невдалеке.

Человек, сидевший на ней в задумчивом одиночестве, поднял голову, настороженно смотрит в нашу сторону.

— Хлопцы!.. Аркаша, Николай! — отозвался хриплым, взволнованным голосом. — Откуда вы? Как сюда попали?..

Искрин пытается привстать, но костыли соскальзывают со скамейки, и он тяжело опускается на нее.

Николай Старчиков уже обнимает его. Подбегают Федоров, Труд. Наклоняются, тоже целуются с другом боевым. Подходим и мы, здороваемся, включаемся в разговор…

Незаметно стало рассветать, а задушевной беседе нет конца. Вот уж и солнышко взошло, туман рассеялся. Парк, сплошь усыпанный уже опавшими листьями, не утратил своей величественной красоты. Бодрящий воздух, как бальзам, очищает легкие, Хочется дышать глубоко, полной грудью. Поднимается настроение, Андрей Труд так и сыплет остротами, его поддерживает «на виражах» Виктор Жердев, раздается смех, оживляется и

За разговорами незаметно бежит время. Подходит дежурный врач, приглашает всех на завтрак:

— Распорядок дня нельзя нарушать, пора подкрепиться…

— Спасибо, доктор, у нас все есть! — отозвался Жердев.

— Надо обязательно есть горячую пищу!. Федоров тут же нашелся:

— Так у нас и «горячее» есть! — и потянулся к своей парашютной сумке.

И все же гостеприимные медики уговорили нас посидеть по-домашнему и даже настояли, чтобы мы шли в столовую. В уютном, уже опустевшем обеденном зале у окна за крайним столом завтракали две женщины в капитанских погонах и майор, оказавшийся заместителем начальника госпиталя. Они оживились, завидев нас, стали звать за свой стол — благо был он довольно длинный.

— В тесноте, да не в обиде! — сказал, здороваясь, Андрей Труд и, выхватив у Старчикова его красивую бутылку, поставил цимлянское поближе к дамам.

За столом пошел мужской разговор. Искри на интересовало, как дела в полку, как ребята, что нового. Называл фамилии, уточнял, что да как, внимательно слушал своих собеседников. Временами взгляд его становился задумчивым: знать, уходил невеселыми своими мыслями далеко-далеко…

Тут же Андрей Труд, или Николай Старчиков, или кто-то другой старались отвлечь его от невеселых дум, успокоить. Но Иван Руденко вдруг напрямую спросил:

— Как же все случилось?

Аркадий Федоров зацыкал на него, стал строить гримасы и глазами, жестами показывать, что же ты, мол, делаешь?!.

У Ивана под горящим, укоризненным взглядом Федорова, сидевшего как раз напротив, голова как-то сразу вдавилась в плечи, лицо покрылось красными пятнами.

— Не надо, Аркаша! — мягко сказал Искрин. — Я расскажу, пусть наука будет молодежи, пусть ошибок не делают.

Он помолчал немного, словно собираясь с мыслями и с сила ми, и тихо начал:

— Ты ведь, Андрей, и ты, Николай, — оба вы, конечно, помните тот злополучный день шестнадцатое мая. Ты со мной, Коля, тогда в паре летел. А ты, Андрей, с Речкаловым шел. Так? Прикрывали нас… Вели мы разведку, искали вражеские танки у линии фронта близ станицы Неберджаевская. Снизились парой, и я увидел штук двадцать «коробочек», если не больше.

Встретили нас здесь довольно негостеприимно — сильным зенитным огнем.

— Да, «шарлышки» «эрликонов» полнеба закрыли, — подтвердил Андрей Труд.

— Рванул я машину, на восток развернулся. Высота — полторы тысячи. А сзади, вижу, с дымом пара нас догоняет. Думал, ты, Андрей, с Речкаловым. Глядь — а уже шнуры ко мне тянутся,

И завертелся я. А выше — еще пара «мессеров»…

— Да, туговато нам пришлось тогда! — говорит Старчиков. — Здорово ты вертелся, тезка!.. От того «худого», ведущего ихнего, который никак от тебя отстать не хотел. Стрелял он, стрелял, а трасса вокруг да около твоего самолета ходит… И я свою «старушку» кручу-кручу, да никак упреждение взять не могу. Ты, помню, все кричал: «Гришка, спускайся! Гришка, снижайся!..» А его — ни слуху, ни духу… Потом вижу: ты закувыркался. Думаю, конец тебе!.. И «худые» шарахнулись в стороны. А мимо меня вдруг трасса пронеслась. Я переворотом под нее шмыгнул. Смотрю, ты у земли «кобру» выравниваешь. Осмотрелся — «худых» нигде нет…

Искрин к Андрею:

— А вы с Речкаловым куда подевались? Я вас не видел уже тогда, когда снизился и танки считал…

— Я ведь за Речкаловым смотрел. Потерял вас из виду на фоне камышей, а тут еще заметил выше нас «худых» — идут встречным курсом. Гришка и полез к ним. Я, естественно, следом. Слышал, как вы кричали, звали. Но потом все утихло… До «худых» мы не дотянулись, да и они, видимо, нас не заметили — почесали на Крымскую. Прилетаем домой, а вас еще нет…

— Ясно! — сказал Искрин. А что ему было ясно, знал только он один.

— Так вот, доложив после посадки о результатах разведки и проведенного в том вылете боя, имел я неприятный разговор и с командиром полка, и с Речкаловым, которому чуть было в ухо не врезал. Расстроился: могли ведь сбить нас, Николай, обоих: мы ведь на них… (кивнул в сторону Андрея) надеялись. Тоже мне «прикрытие»!.. Плохой осадок на душе остался, пошел в землянку, лег на нары, а перед глазами «худой» на хвосте, огоньки разбрасывает… Лежу, задумался. Вдруг звонок. Дневальный трубку взял, слушает — и сразу как закричит: «Все — бегом на ка-пэ! Командир полка вызывает».

На командный пункт прибежал, когда там уже было несколько летчиков из других эскадрилий. Раздается приказ:

«Группа бомбардировщиков в сопровождении истребителей идет на Красноармейскую. Всем — в воздух!»

Восьмерка получилась сборная, «укомплектовалась» буквально на ходу, из тех, кто ближе к командному пункту в ту минуту находился. Возглавил ее капитан Покрышкин. Как сейчас помню, в шестнадцать десять взлетели. Со мной, как это часто бывало, Старчиков в паре пошел. К Красноармейской подошли на высоте около четырех тысяч метров. Увидели группу вражеских истребителей. Идут прямо навстречу. Слышу команду Покрышкина: «Атакуем с ходу!»

Вижу, чуть ниже, прямо на меня в лоб прет «худой». Слегка наклонив самолет, успеваю дать очередь из пушки и пулеметов. От «мессера» что-то полетело, он уже горит, но упорно продолжает идти на меня и стреляет. Видать, настырный фашист попался! Едва не столкнулись. Проношусь над «мессершмиттом», оглядываюсь. А он по инерции вверх ползет, от пылающей правой плоскости отваливаются куски, и самолет, кувыркаясь, начинает падать. Глянул вверх. Еще один «мессер», очевидно, ведомый сбитого мною фрица, под небольшим утлом атакует меня спереди. Скорость у меня приличная, выхватил резко машину вверх и сам пошел ему в лоб. Он проскакивает и переворотом уходит вниз. Я за ним. Осмотрелся, нет моего ведомого. Ты, Коля, оторвался, видимо. А может, я сам резко сманеврировал? В общем, не вижу тебя.

— Так я ведь сзади был, когда горящий «худой» крутился. Но в это время «мессер» сверху по мне врезал. Правда, не попал, но пришлось мне почти до самой земли кувыркаться!.. А когда вывел самолет, никого не увидел. Набрал высоту, стал запрашивать, никто не ответил. А бой, слышу, идет, кто-то кричит:

— «Худой» на хвосте!.. Искал тебя на высоте над Красноармейской, а ты, оказывается, был внизу…

Искрин сидит, барабанит пальцами по столу:

— Догнал все же я «худого», атаковал. Видно, в мотор попал: вначале задымил он. Смотрю, «мессер» стал скользить. Даю еще очередь. Мимо! Проскакиваю, а у него винт еле вращается. Развернулся, ищу глазами, где же «мой» фриц. А он уже на земле, на брюхе лежит возле Славянской. Уже и люди бегут к нему. Летчик от самолета отскочил. Да куда он побежит?.. Думать-гадать некогда было. Пошел с набором в район Красноармейской к своей группе. Ищу наших. Вдруг замечаю: два Ме-109-Г сверху сзади — со стороны солнца — атакуют меня. Дистанция метров двести. А высота у меня небольшая — метров восемьсот. Резко, с набором разворачиваюсь на них: тут «стесняться» нечего! В это мгновение ведущий «мессер» и дал очередь. Слышу, по хвосту ударило. Истребитель мой бросило, крутануло с крыла на крыло. Хоть и привязан был, а головой о борт в кабине несколько раз «приложился». Чувствую: падаю! Убрал газ, попытался выровнять машину, но она словно взбесилась, никак не слушается. Дал полный газ — мотор взревел, самолет рванулся вперед, задрал нос, но тут же вошел в левый плоский штопор. Быстро стала надвигаться земля. Рванул аварийный рычаг сброса дверцы. Меня потянуло из кабины, но что-то удерживает: не отстегнул привязные ремни!.. Только замок разомкнул — меня сразу и вытянуло из кабины. И тут же сильный удар по ноге ощутил. Да, думаю, советы позабыл. Надо было ноги подобрать, как бы в комок собраться!.. Учили ведь: чтобы стабилизатором не зацепило… Да что теперь-то? Боль — адская, в глазах потемнело. Сознание помутилось, но все помню. Инстинктивно рука потянулась к груди, рванула кольцо. Послышался хлопок — парашют раскрылся. Меня тут же подбросило, несколько раз качнуло. Вскоре ощутил удар: земля! Сильный ветер свалил меня, вздувшийся белый купол потянул за собой. В горячке, не чувствуя боли, поднялся, подтянул стропы и погасил парашют, пробежал три-четыре шага, но резкая боль в ноге вынудила упасть. Лег набок, отстегнул лямки, чего-то жду. Подскакал верхом на лошади солдат. «Ну что, жив, летчик?» — спрашивает. — «Что-то с ногой неладно, сильно болит», — отвечаю ему. — «Потерпите. Сейчас должна подойти за вами машина»…

Подошла полуторка. Меня усадили в кузов. …За поворотом, перед въездом в станицу Красноармейскую, увидел у самого проселка сидящий на брюхе обгоревший самолет, возле которого суетились три солдата с лопатами в руках, забрасывая землей уже ослабевшие язычки пламени. Это был мой истребитель. Смотрел на него с болью и тоской и мысленно прощался, как с живым существом. Предчувствие подсказывало, что вряд ли придется снова сесть в кабину боевой машины.

…Когда и как доставили меня в госпиталь, не знаю: в пути потерял сознание. Очнулся поздно вечером. Чувствую — лежу на чем-то очень жестком. Оказывается, на операционном столе. Пожилой врач с бородкой клинышком ощупывает ногу, пальцы, стопу, пристально осматривает, снова щупает. Глянул и я краем глаза — она какая-то синяя. «Больно?» — спрашивает. — «Очень, доктор. Не могу терпеть!..»

Подошла операционная сестра, положила мне что-то холодное на лицо. В нос ударил резкий запах…

Пришел в себя лишь на следующее утро. Лежу на кровати. Нога болит, пальцы вроде бы шевелятся. Откинул край одеяла — и обмер: ноги-то нет! До колена отхватили. Как же теперь жить буду! Что ждет меня? Расстроился очень. Мысли мрачные в голову лезут. Смотрю — подсел ко мне наш полковой врач майор Василий Сергеевич Головкин. Успокаивает. А на следующий день проведал меня комиссар нашей второй эскадрильи капитан Барышев, который потом и доставил меня сюда, в Ессентуки на санитарном «кукурузнике»… Вот и вся моя одиссея…

…Друзья пилота сидели притихшие, взволнованные. Внимательно слушали однополчанина, сочувствовали, думали, как помочь парню, как убедить, что не все потеряно. Подбадривали, как могли.

— Протез хороший сделают, еще и летать будешь!..

— В полку тебя ждут, дело по душе подберут…

— Поправляйся, сил набирайся, а там все хорошо будет!.. На бледном лице старшего лейтенанта Искрина появилась добродушная улыбка.

— Спасибо, ребята! За все вам — превеликое спасибо!.. Слышал, слышал: деретесь здорово, молодежь хорошая. Рад за вас!

…Всю дорогу мысли там, в полку, где ребята остались, и в только что покинутом госпитале, где долго еще будет долечиваться Николай Искрин. В полк, может, он и вернется, в порядке, так сказать, исключения. Но в небо путь ему уже заказан! А жаль — хороший человек, отменный вояка! Кто заменит его в боевом строю? Лукьянов, Федоров, Старчиков, Труд, Клубов?.. Петр Табаченко, Николай Чистов, Николай Трофимов, Вениамин Цветков, Николай Карпов? «Заявки» дают серьезные, дерутся неплохо. А может, Виктор Жердев, Саша Ивашко, Жора Голубев, Иван Руденко, Александр Торбеев?..

Поезд набирает скорость, полотно гнет дуги в межгорьях. За окном — ночь. Тускло мерцает лампочка над дверью. Нет-нет да и заглянет в окно полная луна. Давно затих вагон. Мерно стучат колеса, подрагивает, поскрипывает на поворотах вагон. За лесом полыхают зарницы.

Спешит и наш поезд туда — в тревожную даль. Туда, где не вешние громы будят тишину.

Академия… в землянке

В кабине пахнущего заводской краской новенького истребителя просторно, удобно, даже уютно. Много приборов, лампочек, тумблеров. На ручке управления — кнопка и гашетка, есть из чего ударить по врагу: семь огневых точек, в числе которых есть и пушка, гарантируют успех в бою, конечно, при непременном условии, что летчик хорошо владеет машиной, обладает молниеносной реакцией, способен действовать тактически грамотно, смело, решительно.

Невдалеке от взлетной полосы, спиной к невысокой, густой стене зеленого кустарника, за столом, на котором возвышается прямоугольник рации с тонкой, стрельчатой антенной с крестообразными «усиками» наверху да стоят два или три телефона, сняв летную куртку и жмурясь от яркого солнца, сидит майор Покрышкин и пристально всматривается в каждый выруливающий к линии старта самолет и что-то говорит, поднося к губам грушу микрофона.

Слева от руководителя полетов надежно обосновался лейтенант Андрей Труд. На правах дежурного по полетам он сосредоточенно смотрит то на старт, то куда-то вдаль, где над линией горизонта вот-вот должна появиться точка — заходящий на посадку самолет. Нет-нет да и обведет натренированным взглядом синий купол над головой, обшарит каждое облачко, комком белой ваты брошенное на иссиня-голубой небосвод.

Рядом — группа молодых летчиков, собравшихся не из простого любопытства: они и здесь учатся.

— Заходит! — громче обычного, чтобы через прижатые к ушам телефоны, через шорох и голоса, которыми полон эфир, мог услышать его доклад Покрышкин, Андрей Труд коротко, лаконично извещает руководителя полетов о появлении очередного самолета, идущего на посадку.

Майор Покрышкин, не прекращая радиообмена, согласно кивает головой и, скосив взгляд, посматривает влево, отдает кому-то невидимому приказание, провожает взглядом садящийся истребитель и снова подымает к губам микрофон:

— Пятидесятый, взлет разрешаю!..

Это — мне. Долго ждал этой команды. Но, услышав ее, даже вздрогнул, торопливо хватаюсь за сектор газа, отпускаю тормоза. Двигатель, получив обогащенную смесь, сразу же переходит с малых оборотов чуть ли не на максимальные, винт бешено завертелся, потянул машину вперед.

«Ты только двигатель, смотри, не форсируй, Костя. Машина совсем новая!» — тут же воспроизвела память строгое предупреждение техника звена техника-лейтенанта Григория Клименко.

Верно, самолет доверили, как говорится, с иголочки. Новый-новехонький, все в кабине блестит, все надписи четко выделяются, нигде ни пятнышка, ни царапинки, да и откуда им взяться — всего лишь пять часов налета имеет истребитель!

Перед тем, как сесть в машину, еще раз спросил техника, какой режим держать на заданной мне высоте. Дело в том, что, согласно плановой таблице, надлежало выполнить два полета. Первый считался «ознакомительным»: человек я в 16-м гвардейском авиаполку новый, только-только прибыл с пополнением. Правда, со мной уже подробно беседовали, установили уровень летной подготовки, степень боевой выучки.

Самолет — тоже новый. Если тип этого истребителя уже известен и на нем немного летал еще в 84-А полку, то предоставленный в мое распоряжение экземпляр не был еще как следует облетан, его только пригнали и лишь опробовали, сделав несколько полетов, и передали в строй.

Потому техник и напоминал не раз:

— Не перегружай машину, не форсируй двигатель!..

Как не понять его? Во-первых, кто же из авиаспециалистов не стал бы беречь самолет? Во-вторых, каждая боевая машина в прямом и переносном значении — на вес золота: цени его хоть как боевую единицу, хоть как вещь, приобретенную на народные средства.

Все идет нормально. Докладываю на землю: зону и эшелон занял. …Работа идет почти над самым аэродромом. Здесь — зона, отведенная молодым летчикам. И сделано это предусмотрительно: вражеские истребители блокировали почти все наши аэродромы на Кубани. Наш — не исключение, частенько наведываются «мессеры» и в район Поповической. Штурмуют, атакуют заходящие на посадку самолеты. А уж о неосмотрительных, увлеченных пилотированием новичках, да еще на новой для них, малознакомой, неосвоенной машине и говорить не приходится. Какой же фашист не клюнет на легкую добычу!

Вот и выбрали для молодых зону на виду. В стороне барражирует пара. Это опытные воздушные бойцы майор Павел Крюков и младший лейтенант Николай Чистов нас охраняют.

Набрав высоту, приступаю к отработке упражнения. Это фактически простой пилотаж. Но смысл его — восстановить навыки, развить и закрепить их, чтобы затем совершить переход от простого к сложному. И второе. Командир мой, наблюдая за полетами, должен определить степень подготовленности каждого новичка: спарок ведь не было… Вот и осваиваем «аэрокобру» после И-16, что называется, «на ощупь»…

Выполнил данное мне задание. Доложил об этом. И услышал:

— Тридцать три…

Это — домой!

Осталось рассчитать посадку с учетом сноса — сильный боковой ветер осложнял экзамен, затем произвести приземление в границах посадочных знаков.

Разумеется, самое главное сейчас не дать «козла», аккуратно «притереть» машину у полотнища, выложенного в виде буквы «Т».

Истребитель послушен. Земля надвигается довольно стремительно.

Легкий толчок — шасси «нащупали» землю и теперь катят по полю немного задравшую нос машину. Это — тоже новый элемент, и он не похож на укоренившийся на прежних типах машин навык посадки самолета.

Скорость падает, носовое колесо опускается — и самолет уверенно совершает пробег. Вроде бы все верно: сел, как полагается. А как со стороны «смотрелся» самолет — это скажет майор Покрышкин.

Покрышкин сказал:

— Все нормально. Готовься ко второму вылету. Выполнишь сложный пилотаж. Не забудь ранверсман — поворот на «горке»! Особенность помнишь?

— Так точно!

— Ну, давай, готовься!..

Все знали, что Покрышкин на похвалу скуп, словами не разбрасывается. Если говорит, все по делу, ничего лишнего. Фразы У него короткие, будто рубленые. Улыбается редко. Но характером Добр, сердцем отзывчив.

Накануне Александр Иванович занимался с новичками. Собственно, занятия он проводил со всеми летчиками полка, но особое внимание уделял группе новичков — молодым пилотам, пополнившим 16-й гвардейский авиаполк. Как раз в эти дни майора Покрышкина назначили на должность заместителя командира полка по воздушно-стрелковой службе.

Характерно, что вначале в других полках не очень-то большое значение придавали этой службе и порой доверяли ее технику, в лучшем случае — инженеру по вооружению. Сказывались недооценка ее, недопонимание роли и значения. И тут вдруг ее возглавил летчик, Герой Советского Союза, человек уже известный, в боях прославленный.

С первого же дня, как только Александр Иванович принял пополнение под свое командование, молодые летчики почувствовали его опеку.

Покрышкин знал цену неудач. Полк только весной 1943 года в боях на Кубани понес тяжелые потери — погибло 25 пилотов! Он не только переживал, он анализировал причины, повлекшие эти потери. Их было немало — и объективных, и случайных. Нельзя было оставаться безучастным наблюдателем происходящего. Надо было действовать!..

У майора Покрышкина были хорошие, надежные помощники — майор Павел Крюков, капитан Сергей Лукьянов, лейтенант Андрей Труд, младший лейтенант Николай Чистов… Проводя занятия, особенно по тактике воздушного боя, он нередко ссылался на них, на их «практику»: вот, мол, как в той или иной ситуации действовал конкретный, сидящий здесь же, рядом с нами, пилот. Мы поворачивались, обращая на счастливчиков восхищенные взоры. Но Покрышкин был прям и откровенен и не только воздавал похвалу. Нередко он анализировал чьи-то ошибки, обстоятельно раскладывал промашки, но, щадя порой самолюбие их «автора», предпочитал оставить его анонимом: он верил в каждого, он знал, что на ошибках тоже учатся, особенно молодые ребята. Много внимания акцентировалось на разборке тактических приемов противника, изучении применяемых гитлеровскими летчиками уловок, маневров, действий. Учитывался даже немецкий педантизм и конструктивные особенности той или другой вражеской машины. И много иных факторов, порой совсем неожиданных.

Он учил осмысленным атакам, уверенным, четко отработанным маневрам, стремительным, неотвратимым ударам — так, чтобы поразить врага наверняка, обязательно — победить!..

— Представьте себе, что вы едете на велосипеде или на мотоцикле, — обращается к нам Александр Иванович.

Мы тут же «представляем». Кое-кто даже руки перед собой держит на воображаемом руле.

— Хорошо, хорошо! — улыбается майор. — Поле ровное или Дорога широкая. Надо развернуться. В какую сторону скорее всего повернете руль?

Реакция быстрая и движения одинаковы: правая рука уходит рывком вперед, левая, естественно, назад.

— Влево! — отвечает Николай Карпов.

— Влево, влево, — утверждают Жердев и Голубев.

— А почему это — влево? — возражает вдруг Сергей Никитин.

— Захочу — и вправо поверну.

— Правильно: если захочу! А если инстинктивно, так сказать, подсознательно? Я ведь как задал вопрос: куда скорее всего повернете?

— А-а! — тянет Никитин. — Тогда, конечно, влево.

— Почему?

— В силу привычки, да и удобнее как-то, — размышляет вслух Сережа Иванов.

— Так, так!.. Почти убедительно, — майор усмехнулся. — Для того чтобы ответить на этот, казалось бы, простой вопрос, надо «заглянуть» и в физиологию, и в психологию… Человек устроен несимметрично. Поворот, как правило, он сделает в сторону слабой руки, как бы защищая наиболее важный орган — сердце. Теперь представьте, что вы оказались в экстремальных условиях — за вами гонится «мессершмитт» в левом развороте. Земля близко — уйти вниз, «нырнуть» под врага невозможно. Нельзя уйти и вверх — там, за облаками, ходят «фоккеры». А враг уже взял упреждение — вот-вот ударит. Ваши действия?

Будто обожгло: «моя» ситуация! О, теперь знаю, как и что надо делать: горьким опытом научен! Поднимаю руку.

— Давай, Сухов, излагай!

— Значит, оглядываюсь и вижу: «мессер» свое брюхо показал. Тут мешкать нельзя: фриц упреждение вынес, вот-вот ударит. Сам уже в облаке. «Месс», возможно, тоже войдет в него, а скорее, будет ждать меня на выходе. Ладно, пусть! Он наверняка убежден, что я буду продолжать левый вираж. Но я хитрее — делаю в облаке правый разворот. И пока он меня искать станет, в хвост ему зайду — и сам ударю!

— А ведь и впрямь — попадется фашист! — восклицает вдруг Николай Карпов. Он сидит рядом, все время внимательно слушает Александра Ивановича, весь в каком-то восторженном оцепенении. И вот прорвалась в нем накопившаяся энергия.

Разговор продолжается. Тактика в соединении с психологией увлекла ребят. Невдалеке сидят и другие «слушатели» — старшина Виктор Жердев и младший сержант Сергей Никитин. Поодаль — Александр Клубов. Этот уже многое испытал и повидал, многому обучен. Но не скрывает глубокого интереса к разговору и принимает в нем активное участие. Лицо у него рыжевато-красное — следы еще незажившего ожога. Ресницы еще тоненькие, коротенькие, белесые, еще отрастают взамен тех, что слизало пламя, когда летчик горел на подбитой в бою «чайке». Глаза у парня сверкают каким-то внутренним огнем: торопится Саша, рвется в новые бои. Угадываю его мысли: ему скорее хочется проверить в схватке только что услышанные «секреты».

Впереди сидят два лейтенанта — Виктор Примаченко и Вениамин Цветков. Этим тоже не терпится скрестить с противником огненные трассы.

Сержант Виктор Никитин что-то говорит своему соседу младшему сержанту Сергею Никитину. Тот усмехается.

Тихо перешептываются старший лейтенант Николай Ершов и щупленький сержант Вячеслав Березкин:

— Ты сегодня летишь?

— Запланировали…

— Тогда порядок! — Ершов доволен за младшего товарища.

Покрышкин обводит взглядом пилотов. О чем думает он в эти мгновения, что на душе у майора? Увидел новые лица и вспомнил, возможно, тех, других, с которыми летал крыло в крыло и которых унесла война? Старается предугадать боевую судьбу сидящих перед ним совсем еще юнцов? Или видит их, окрепших, возмужавших, слетанных, настоящими асами, бьющими хваленых гитлеровских вояк, которым небо пол-Европы служило полигоном? Там набрались они боевого опыта, там взращивали свою амбицию. «И вот этим юнцам, наверное, — думал Александр Иванович, — суждено добивать тех вояк, окончательно развенчать миф о непобедимости „ангелов смерти“ люфтваффе».

К весне сюда, на Кубань, слетелась целая стая хищников. Геринг послал свои лучшие кадры спасать репутацию «непобедимых воздушных сил» — 3-ю истребительную эскадру «Удет», 51-ю «Мельдерс», 54-ю «Зеленое сердце», а затем и «Бриллиантовую эскадру», эту особую группу асов, летавших на лучших истребителях Германии — «Фокке-Вульф-190»… В документах на сбитых вражеских летчиков значилось о принадлежности их к эскадре «Ас-пик». Падали на землю асы, неделю тому назад снятые с противовоздушной обороны Берлина, мастера авиационного спорта, пересевшие на истребитель…

Война в воздухе в апреле — мае достигла своего апогея. Нелегко давались нам победы. Многих крылатых бойцов недосчитался полк. Но ребята дерутся, как львы. Скоро — и молодых черед.

…Занятия ведутся регулярно. Теоретическая часть подкрепляется, развивается, усиливается практической. В свою очередь, разборы полетов — тоже отличная учеба.

…И вот лечу на сложный пилотаж в зону. Помню наказ майора Покрышкина сделать ранверсман — поворот на горке. Привязался только поясным ремнем. Плечевые ремни решил не надевать совсем: они мешают вести круговой обзор. Вон вдали, на синеватом фоне протянулись две тоненькие ниточки инверсии: вражеские «охотники»! Высматривают добычу. Невдалеке, стремительно набирая высоту, ушла на перехват дежурная пара наших истребителей. С высоты хорошо просматривается даль. Внизу, в кудрявой зелени садов станица Поповическая. К северной ее околице прижалось огромное поле нашего аэродрома.

Настроение прекрасное, на душе легко: стал ведь уже «настоящим» истребителем!.. Рядом надежные товарищи. Да и сам не промах: веду круговой обзор, набрался храбрости, ищу противника. Самолет полностью снаряжен боекомплектом. Чуть что, могу сразиться с врагом. Семь огневых точек — сила!

Зона. Одна за другой выполняются все горизонтальные фигуры, начинается комплекс вертикальных. Закончив его, самолет некоторое время идет со снижением, потом осторожно подбирается ручка — больше, больше. Линия горизонта убегает, а сверху наползает синева, мелькают белесые тонкослойные облака. Вот-вот самолет, описав по вертикали полукруг, выйдет в верхнюю точку, ляжет на крыло и, опустив нос, перейдет в пикирование.

Все идет своим чередом. Но что это? Истребитель, словно бы отяжелев, теряет скорость. Дать газ? Но техник ведь предупреждал: ни в коем случае не форсировать мотор!

Пока размышляю, самолет лег на спину и… сразу же перешел в перевернутый штопор.

Этого еще не хватало! Обычный штопор не так уж и давно тревожил летчиков, пугал их. И хоть в далеком 1916 году знаменитый русский летчик Константин Арцеулов, проявив новаторство, разгадал причину этого «грозного» явления и победил дракона, унесшего не одну жизнь, на мгновение вдруг ощутил себя на месте Арцеулова, пытающимся разгадать причину перевернутого штопора и найти способ обуздать его. Но как мало времени, какие слабые возможности! Неведомая сила отрывает от сиденья. Ноги сошли с педалей, и вот уже болтаюсь из стороны в сторону в просторной кабине. Пытаюсь за что-нибудь ухватиться — уж очень неловко и неудобно чувствовать себя в состоянии невесомости. А тут еще ремень слабо затянут, к тому же на педалях не оказалось контрящих ремешков.

Положение странное: земля оказалась над головой. Значит, повис «вверх колесами». Ручка вибрирует, никак ее не захватить, бросает из стороны в сторону. Убран газ, дан снова, но ничего не получается: педали не достать, руль поворота бездействует. Мало того, фишка рассоединилась, и радиосвязь прервалась.

Виток за витком, к земле. Машина неуправляема. Высота три тысячи метров, две с половиной, полторы… Земля мелькает где-то рядом. Ах, Арцеулов, победивший штопор! Отважный и решительный сокол, подскажи, что должен делать пилот в подобной ситуации на истребителе типа «аэрокобра»?

Мысль работает быстро, четко. Под комбинезон холодными мурашками заползает страх: еще два-три витка и, как говорят пилоты, «полон рот земли». Мозг в какие-то мгновения успевает перебрать советы, инструкции, рекомендации, читанные в приказах, слышанные от бывалых «пилотяг». Нет, ничего дельного так и не вспомнилось. Да и некогда вспоминать. Выход один…

Рывком хватаю справа красную ручку — и дверца кабины в мгновение, ока отваливается. В кабину гудя врывается тугая струя воздуха. Миг — и замок привязных ремней открыт. Какая-то сила выхватывает меня из кабины.

Собравшись в комок, выкатываюсь на правую плоскость и соскальзываю с нее в бездну. И тут вижу, как самолет из перевернутого перешел в обычный штопор…

Над головой вспухает белый купол. Скорость падения уменьшилась, упругая сила начинает медленно раскачивать, как на качелях.

Где же самолет? Не видно. Земля приближается. Хорошо различаются зеленые и желтые прямоугольники огородов, серая лента проселочной дороги и сбегающие с пригорка к небольшой речушке квадратики домов. И вдруг замечаю свой истребитель. Он неслышно, осенним листом, плавно снижаясь, идет к земле. Летит так, будто управляет им искусный пилот. И так же плавно, осторожно отвернув от домов, плюхается на чей-то огород.

Из ближайших хат стали выскакивать люди, к самолету что есть мочи спешит детвора, от детишек стараются не отстать женщины, спотыкаясь, бегут за ними и старики.

Земля рядом. Подтягиваю стропы… Удар. Парашют плавно накрывает подсолнухи.

За частоколом подсолнухов виднеются ровные ряды зеленых кустиков — помидоры. С другой стороны растет картофель. Быстренько собираю парашют и спешу к самолету: до него рукой подать — метров пятьдесят. Он лежит цел-целехонький, как ни в чем не бывало. Только крылья опущены будто у подстреленного орла. Жаль стало: как же, загубил такую машину!

Взваливаю парашют на согнутую от горя спину, выхожу по тропинке на улицу. На душе кошки скребут. Голову опустил: что же будет теперь? Не иначе, судить станут. Не оправдаться…

До крайних домов станицы еще не дошел, а уж навстречу пылит полуторка, притормозила. Из кабины выскакивает Григорий Клименко.

— Ты куда это собрался?

— В тюрьму, куда ж еще! — отвечаю, а у самого к горлу подкатывается ком.

— Ладно тебе, садись, горемыка!..

Забрался я в кузов, сел на парашют. Как доложить начальству, что сказать?

И тут же собственный ответ готов: «Правду скажи! Подробно объясни, как все произошло».

…Машина подкатила прямо на старт, к командному пункту. Командир полка здесь же. Только вскинул руку к виску и начал Докладывать, Исаев жестом остановил меня:

— Иди к Покрышкину. Пускай он решение принимает! Подошел к майору, доложил.

— Ну что? Иди, продумай свой полет, хорошенько проанализируй, а на разборе доложишь. Там и разберемся.

Полеты продолжались. Но недолго.

Ушел я в тень, отыскал укромное местечко, сел на бугорок, призадумался. Вспомнились все подробности, детали почти по минутам. Уже и на обед ребята пошли, а мне не до еды. Подошли друзья Виктор Жердев и Николай Карпов:

— Брось горевать, Костя! Живой остался, а это не так уж и плохо. Подкрепиться пора, еда остынет.

За обедом явно для того, чтобы отвлечь товарища от мрачных мыслей, Андрей Труд, с присущим ему юморком, рассказал, как мой полет «виделся» с земли. Андрей несомненно работает на публику, и ребята от души смеются.

— Смотрю, — говорит Андрей, — Костик выполнил все горизонтали, пошел на вертикали. Я и говорю Покрышкину: «Смотри, командир, сейчас наш казак кувыркаться с норовистой кобылки будет: уж очень он фигуру „размазал“, скорость на подходе к верхней точке — нуль!..» Что-то отвлекло нас и когда снова взглянули, «кобра» уже крутилась в штопоре… Тут Покрышкин спокойно, чтобы это спокойствие передалось и летчику, говорит по радио: «Ничего страшного, мол. Выводи энергичнее!»

Но Костя не мог слышать этого, у него отсоединился разъемник — радиофишка. Наушники сорвало с головы, и они болтались по кабине. Во-вторых, находясь в состоянии, близком к невесомости, оторванный от органов управления, он ничего сделать не мог, разве что воспользоваться последним шансом на спасение.

А рассказчик продолжал:

— Но вот самолет, выйдя из штопора, стал с небольшим углом с высоты 500 — 600 метров планировать. Покрышкин видит это и спокойно произносит в микрофон: «Плавненько, плавненько выводи!..» А Труд бьет его по плечу: «Глянь-ка, командир! Чуть повыше: „солдат“ наш уже на веревках болтается!» Взглянул Александр Иванович, а метрах в пятистах от самолета купол парашюта висит. Покрышкин не на шутку разволновался и закурить ищет. Это при его-то выдержке и хладнокровии! Но тут Покрышкина вдруг вызвали на командный пункт. А несколько минут спустя шестерка истребителей, ведомая им, пошла на взлет и легла курсом на Мысхако.

Перед вечером, когда усталое солнце склонилось к горизонту, когда в остывающем воздухе резко запахло чебрецом и полынью, стало совсем тихо вокруг. Будто и нет никакой войны. Живи, наслаждайся!.. Может, это просто сон? Может, и не надо куда-то идти, что-то объяснять?

Хожу сам не свой, спотыкаюсь, как лунатик. Зашел в землянку — «тактическую академию», сел на привычное место. Ребята молчат.

Появляется Покрышкин. Начинает разбор. Говорил мало, только по существу. Первому дал слово мне.

Поборов смятение и волнение, стал коротко, а главное, честно, откровенно излагать, как все было, проанализировал свои ошибки, высказал мнение о причине случившегося.

За то, что привязался только поясным ремнем, Покрышкин похвалил. Объяснил еще раз: плечевые ремни «подтягивают» пилота к спинке сиденья и мешают осмотрительности. А вот за то, что привязался слабо, дал взбучку. И снова объяснил всем, что происходит с летчиком в подобном случае.

А я сидел, опустив голову, ждал «приговора». И вдруг слышу:

— Учитывая честность и откровенность Сухова, учитывая правильно сделанный им анализ ошибок, считаю возможным не отстранять его от полетов. — И, обращаясь к комэску первой эскадрильи Григорию Речкалову, произнес фразу, услышав которую я готов был плясать: — Планировать на полеты!

Много лет спустя, получив письмо от бывшего сослуживца, работника штаба капитана Александра Викторовича Прилипко, ныне Героя Социалистического Труда, узнал, что Покрышкину пришлось вести упорный бой с руководством полка, доказывая, что потерпевшего аварию ни в коем случае не следует изгонять из части, ибо случившееся не следует квалифицировать как неспособность летать.

После этого случая авиаспециалисты взялись за молодых по-настоящему. Инженер эскадрильи Кожевников требовал, чтобы они досконально изучили материальную часть. Проводил занятия, на которых не только изучали теорию, но и выясняли, что на практике должны делать в случае того или иного отказа. Проверял знание оборудования самолета, грамотность пользования им в полете, в воздушном бою.

Некоторое время спустя летчики вновь сдавали зачеты по эксплуатации самолета, двигателя и оборудования, по правилам ведения радиообмена.

…Разбор окончен. Такой трудный день остался позади. Расходимся по своим квартирам в станице. Местные жители относятся к нам тепло, дружелюбно, стараются создать самые благоприятные условия для отдыха, приглашают за стол, угощают фруктами.

Сегодня хозяйка встретила меня с крынкой молока,

— Ешь, родимый, поправляйся! Нынче скучный ты. Знать, очень устал. Измаешься за день на своем ираплане, что и за неделю не отдохнешь…

Полина Никандровна Николаевская присела рядом.

— Может, чайку вскипятить? Говори. Мигом самовар поставлю…

Помолчала, повздыхала, потеребила пальцами бахрому чистой скатерти. Глаза ее повлажнели.

— Мой вот где-то под Ейском сейчас дерется с супостатом. Кто знает, может, наши казаки тоже вот так же на постой стали. Чья-то мать моего мужа обстирает и накормит. Да ведь мы все вроде как одной семьи люди… Одна родня, в общем…

Но мне было не до еды. Нелегкие думы не давали покоя. Стыд жег душу. Как же я так сплоховал…

Трудно все же было самому разобратья в психологии летчика. Один прилетит с боевого задания — глаза сияют, лицо пылает, движения порывисты. Торопится. Готов тотчас же повторный вылет совершить — вот только техники да механики осмотрят истребитель, дозаправят его, а вооруженны снарядят боекомплектом… Другой зарулит на стоянку — и еще долго сидит в кабине в глубокой задумчивости: то ли заново переживая уже оставшееся позади, то ли что-то вспоминая. Потом выберется из самолета, отойдет в сторонку, свернет самокрутку, закурит.

Прислушаешься иной раз к товарищам, докладывающим командиру подробности только что выполненного задания или проведенного воздушного боя, и начинаешь недоумевать: один недооценил противника, другой переоценил, третий «слона не заметил», хотя речь шла об одном и том же эпизоде. Винить тут некого: один так видит событие, факт, другой — по-иному.

Вот здесь-то и помогал разобраться во всем Александр Иванович. Он обстоятельно анализировал воздушный бой, подчеркивал его слабые стороны, характеризовал, кто и как вел себя в схватке с противником, какие замечены были недостатки, кто добился если не победы, то преимущества над противником и в чем оно выражалось, какой маневр целесообразно было выполнить, атакуя противника, и как следовало уходить из-под огня, коль оказался у врага в прицеле.

Различие взглядов на бой во многом объяснялось характером летчиков, разным восприятием происходящего. А пока начинающие истребители жадно прислушивались к рассказам бывалых фронтовиков, то и дело восхищавших нас своим бесстрашием, дерзостью и мастерством. Мы видели в них настоящих асов. Кумирами для нас были Павел Крюков, Валентин Фигичев, Александр Покрышкин, Николай Искрин, Вадим Фадеев… Но на кого все-таки равняться, на кого ориентироваться? Кого считать подлинным героем? — то и дело спрашивал себя. Того, кто на изрешеченном самолете вернулся из боя, или того. кто не подставлял себя под вражеские трассы, кто, разгадав замысел противника, сумел навязать ему свою волю и с честью выйти из всех передряг выполнить задачу, вернуться домой невредимым?

— Летчика-истребителя не собьют, если он всегда видит противника, — сказал однажды как резюме Александр Иванович. И фраза эта врезалась в мою память, осталась в ней навсегда. Об осмотрительности уже кое-что знал, кое-какие выводы сделал для себя по собственному опыту, хоть похвалиться им еще и не мог. А тут такой вывод, да еще из уст Покрышкина!..

Но речь уже шла не только о личной осмотрительности. Это качество стало, так сказать, коллективным. Летит группа — все видят летчики: что вокруг, выше, ниже. Идет бой — информацию дают друг другу, предупреждают, подсказывают, просят подсобить. Слышишь в эфире:

— Виктор! Вижу тебя. Тяни «худых» выше. Или:

— Жердев! Справа ниже — пара «худых» угрожает Ивашко. Атакуй! Прикрою…

Нетрудно представить, что какую-нибудь минуту спустя «худые», как фронтовики называли фашистские истребители Me-109 за тонкий фюзеляж, уже испытывали на себе и тактику, и меткость огня наших летчиков.

Мужание

Ровно два месяца — весь июнь и июль 1943 года — учил молодых пилотов Покрышкин, наставлял их, анализировал наиболее интересные бои, приводил характерные примеры из практики, четко разграничивал, как надо летать, атаковать и как не надо поступать в тех или иных ситуациях. Он любил порядок, требовал строгой дисциплины боя, а не бесшабашной удали, залихватских трюков, бравады. С интересом воспринималась его наука. Тем более, что он открывал такие секреты, о которых и не подозревали. В «старом» полку был И-16. А тут ведь новейший истребитель! Удастся ли овладеть машиной, можно ли подчинить ее себе и успешно воевать на ней?

А Покрышкин наставлял:

— Надо быстро оценивать складывающуюся воздушную обстановку, логично мыслить, мгновенно принимать единственно верное в той или иной ситуации решение. И не паниковать!

Говорил Александр Иванович спокойно. В голосе, в манере держаться, в доводах — уверенность, сила.

Как опознавать самолеты противника, строить маневр на атаку, с какой дальности открывать огонь, как выходить из-под вражеской трассы — все это брали для себя из богатой «копилки» нашего наставника, на счету которого было уже четыре сотни боевых вылетов и 29 лично сбитых вражеских самолетов.

— Удачливый! — говорят одни.

— Умелый! — отвечают другие, познавшие трудности, побывавшие в переделках, опаленные пороховым дымом бойцы…

В тишине фронтовой «академии» с подслеповатыми окнами и довольно ощутимой сыростью звучит ровный голос Покрышкина:

— Паника — наш первый враг! Иной вдруг как завопит: «Мессы!» Да еще протяжно, да еще несколько раз. Услышит такое «предупреждение» новичок и задергается в кабине, закрутится волчком, бросая взгляды на все триста шестьдесят градусов. А «мессеры» еще бог знает где — в десяти — пятнадцати километрах и в стороне. А чего кричать, чего паниковать? Куда полезнее сориентировать других, где противник — справа, слева или впереди, сколько самолетов…

Потом не раз слышали в полетах голос Александра Ивановича:

— «Худые» справа… Выше, слева — «фоккеры». Смотрите внимательно!..

Рассказывал однажды Александр Иванович, как он осваивал, изучал в полете трофейный Me-109, к каким выводам пришел, проверив его на воздушный бой с нашими истребителями. Характерно, что Покрышкин объективно оценивал противника, не скрывал истины, напоминал, что нам придется драться с сильными, хорошо обученными, опытными летчиками-истребителями, имеющими в своем распоряжении новейшую боевую технику, которая оснащена сильным и мощным вооружением. Он прямо и недвусмысленно подчеркивал: учитесь, овладевайте боевым мастерством, свой дух, свою жажду мести постарайтесь соединить с высокой выучкой. Только так можно стать бойцом, способным бить врага.

…Теория сочетается с практикой. Полеты, изучение техники, теория. Каждое утро, после завтрака — политинформация.

Прямо на аэродроме выступают то комиссар, то парторг или комсорг, коротко комментируется очередная сводка Совинформбюро. В перерывах между полетами собирает в кружок агитатор или комсорг наш Анатолий Лытаев, проведет беседу, прочитает две-три информации из газеты — и снова к самолетам.

Кто не летает или свое время уже «выбрал», тот работает на тренажере. Покрышкин настойчиво требует ежедневно тренироваться в прицеливании и «ведении огня». Уже стреляли из ШКАСа в капонире по макетам. Прицел на нем настоящий, самолетный. Теперь пулемет с тем самым прицелом, установленный на треноге, «путешествует» по окраинам аэродрома: то в одном месте поставят, то в другом, то дальше, то ближе — идет тренировка в прицеливании по реальным самолетам с расстояния 25, 50, 100 и 200 метров, под различными ракурсами отрабатывают глазомерное определение дальности до цели по величине проецируемого в прицеле изображения. А вот движущаяся цель — идущий на посадку самолет. Тренога стоит невдалеке от посадочного «Т», и поочередно отрабатывается глазомер…

Несколько дней подряд донимает Пал Палыч: требует так изучить район полетов и район боевых действий, чтобы на зачетах на память каждый мог на чистом листе бумаги изобразить все зигзаги передовой, линейные и площадные ориентиры, указать характерные особенности рельефа, расположение своих аэродромов и аэродромов противника, отметить зоны, прикрытые нашей зенитной артиллерией, и районы, сильно защищенные средствами вражеской противовоздушной обороны.

Изучается также и техника врага. У него появились здесь истребители «Фокке-Вульф-190». На них стоят двигатели воздушного охлаждения, и потому они несколько тупоносы. Вооружение очень сильное — четыре пушки. Есть и модифицированный вариант истребителя Ме-109 — пушечный, с усиленным двигателем. Он обозначен буквой «Ф». Появились также Ме-109-Г.

Усилил противник и вооружение бомбардировщика Хе-111: установил 13-миллиметровые пулеметы — два в штурманской кабине и один на турели у воздушного стрелка.

Еще и еще раз внимательно изучаются секторы обстрела у одиночных самолетов Хе-111, Ю-88, Ю-87, показания пленных немецких летчиков. С молодыми усиленно занимаются майор Григорий Масленников, техники-лейтенанты Анатолий Лытаев и Николай Кукушкин: приучают к работе с радиостанцией, показывают, как ею пользоваться, объясняют устройство приемника и передатчика.

В начале июля штурман полка майор Павел Крюков стал проводить занятия по карте. На розданных летчикам листах — Ростов, Новочеркасск, Сталине, Ворошиловград, Белгород…

— Изучайте маршруты на Донбасс. Все переглянулись: нет, неспроста это!..

— Что, скоро в Таганрог полетим? — спросил майора младший сержант Сергей Никитин.

— Полетим! — спокойно, с твердой уверенностью в голосе ответил Пал Палыч. — Только его прежде освободить надо.

— А в Новочеркасске, случаем, садиться не будем?

— Если полетим, сядем! — невозмутимо продолжал штурман.

— Сами полетим или с лидером? — съязвил Сергей Иванов, и на его лице появилась ехидная усмешка.

Всем памятен был недавний случай, когда группу «яков» лидер привел вместо Ростова в… Таганрог, занятый фашистами. Несколько самолетов село, но, обнаружив ошибку, дали по газам и ушли. А один или два истребителя, поврежденные огнем зенитных средств, подняться уже не могли.

Штурман уловил «прозрачный» намек Сергея Иванова и тут же нашелся:

— Надеяться на лидера можно, но и самому надо хорошо знать район полета и маршрут перелета. Это — обязательно. Каждому следует вести ориентирование от взлета до прихода на аэродром посадки…

Что ж, летчик-истребитель он и штурман, и инженер, и воздушный стрелок, не говоря уже о том, что он прежде всего пилот.

Все ему надо знать. И надеяться только на самого себя. Ведь он один в кабине!..

…Молодежь уже заметила, что «старики» еще накануне получили новые «чисты к полетным картам. Обратили внимание: Донбасс. Теперь нам велено обстоятельно изучить этот район. Да еще и зачеты сдать.

Сам Пал Палыч знает район досконально — — дрался здесь в сорок первом и сорок втором годах. Терял друзей, испытал горечь отступления. Теперь спешит с возмездием врагу.

— Готовьтесь к зачетам основательно, проверять буду строго, — говорит майор Крюков. — Дело в том, что на Донбассе очень легко заблудиться: много похожих пунктов, масса терриконов, однотипных объектов, железных дорог, переплетающихся, теряющихся в тупиках шахт и заводов. И погода там бывает неблагоприятная, видимость плохая, часто дымка висит над землей. Рельеф сложный: небольшие высотки, овраги. Крупных линейных ориентиров мало. А те, что есть, нехарактерны. Река Миус петляет по глубоким оврагам, поросшим кустарником и мелколесьем. Глазу зацепиться не за что. Неровен час, блуданешь — к противнику попадешь! — закончил штурман свои наблюдения строгим предупреждением.

Клубов, обычно спокойный, сдержанный, вспылил:

— Замучили нас зачетами! Теперь на седьмое опять готовься…

Он, как и Николай Трофимов и Виктор Жердев, уже включен в состав боевых групп. «Ему летать надо, а тут зачеты да проверки! — мысленно распаляет он себя. — Надоело уже: весь месяц корпим — то матчасть изучаем, то аэродинамику, то сдаем тактику, то штурманскую подготовку».

— Лучшая проверка — бой! — вступает в разговор Виктор Жердев. — А тут еще и Масленников со своей радиодисциплиной! Житья от него нету!

— И ты «арию поешь»? — на пороге появился… Масленников. Укоризненно качает головой.

За всех отшутился Виктор Жердев:

— А что, уже и петь нельзя?

— Можно, почему же? Только — в самодеятельности или после хорошего ужина

— Не горячитесь, ребята! — выждав, когда утихли споры, сказал Крюков:

— Вы сдали зачеты за Кубань. А теперь — за Дон и Донбасс. Это не прихоть…

Екнуло у меня сердце: неужто и впрямь в Новочеркасске удастся побывать? Три года не был дома. Как там мои?..

— Пал Палыч, так, может, и на Хотунок сядем?

— А ты что, новочеркасский?..

— Так точно, оттуда!

Глаза у штурмана засияли. Не зазноба ли ему вспомнилась? Ведь Новочеркасск — город студентов, город «молодой». Сколько красивых девчат здесь — донских и кубанских казачек! Не удивительно и влюбиться летчику в черноглазую дивчину, и ей — в симпатичного парня…

Нет! У него был свой счет: летчики Кузьма Селиверстов, Алексей Белослутцев, Иван Войтенко, Игорь Гуденко, Александр Гросул, Григорий Золотарев, комиссар эскадрильи Федор Захаров, комэск Константин Ивачев, а еще Яков Князев, Степан Комлев, Даниил Никитин, Григорий Никулин… Сердце стучало набатом, память вела перекличку. Они требовали отмщения, друзья боевые, товарищи, сгоревшие в небе фронтовом. И он спешил…

— В общем, седьмого зачеты. Приказ подписан, и прошу его не обсуждать, — закончил «дискуссию» штурман полка и направился к выходу.

А в ночь с четвертого на пятое уже на востоке небо посветлело, загудело за окнами, зазвенело:

— Подъем, тревога!..

Неумытые, непричесанные, заспанные, на ходу застегивая ремни с висящими на них пистолетами, да прихватив планшеты, летчики побежали к машине: полуторка ждет, мотор урчит.

Несколько человек уже расположились в кузове — Клубов, Жердев, Трофимов… Николай Трофимов что-то бубнит еще полусонному Николаю Карпову. С противоположной стороны друг за дружкой буквально влетают в машину Саша Ивашко и Николай Чистов. Следом за ними Павел Клейменов. Горячий, беспокойный Рыжик — Сергей Никитин — торопит шофера:

— Жми быстрей!

Впереди за поворотом пылит еще один газик, взявший «на борт» летчиков второй эскадрильи. Из дальней хаты выскочил кто-то из наших ребят, мчится к дороге, наперерез нам. Гимнастерка — в руках, зато белый подшлемник уже на голове. Машет планшетом:

— Стой! Братцы! Меня забыли!..

Хохот в кузове.

Да это ведь лейтенант Виктор Примаченко.

— А парфюмерию свою прихватил? — шутит Жердев.

— Никуда не денется — вечером побреется!..

Опять смех: Примаченко суеверен, и перед вылетом к бритвенному прибору даже не прикоснется.

Несколько минут промчались как-то незаметно — и вот уже аэродром. Машина останавливается у землянки командного пункта. Руководство уже здесь. Начальник штаба майор Яков Михайлович Датский спрашивает:

— Кто не получил дополнительных листов карт района севернее Ворошиловграда?

Слава Березкин замечает:

— А у нас и южнее его нет!

Начальник штаба, всегда серьезный, сейчас с улыбкой парирует:

— И ты воевать настроился?

— А что, мне разве все время на У-2 летать? Хватит почту да соль и кукурузу для БАО возить!..

— Ладно-ладно, получай, Березкин, и ты — бумаги не жалко!

Вячеслав засиял, побежал за клеем, чтобы скорее нарастить свою уже изрядно потертую полетную карту новеньким, пахнущим свежей краской листом.

До завтрака успели и карты поклеить, и мнениями, точнее говоря, предположениями обменяться. Нет, не зря штурман на север сориентировал: на полученных листах отчетливо видны шрифтом покрупнее напечатанные названия: Харьков, Ворошиловград, Лисичанск, Купянск, Изюм, Белгород…

…Молодые летчики весь день провели на стоянках эскадрилий. До обеда никто не летал. Мысленно прокладывали, а потом «изучали» маршрут перелета, томились ожиданием: полетим или не полетим?

Только сутки спустя узнали: наши войска ведут упорные бои под Курском, Орлом и Белгородом…

В готовности просидели не день и не два, а всю неделю. «Старики», а с ними кое-кто из молодых — Клубов, Трофимов, Жердев, Голубев — изредка летали в район Мысхако и станиц Киевской, Абинской, Крымской, прикрывали войска, а порой и вели воздушные бои: в июле здесь, на Кубани, наступило относительное затишье.

Сидели на земле, ждали хороших новостей и все время надеялись, что вот-вот перебросят туда, где идут яростные воздушные схватки, — в район Белгорода и Курска.

Каждый раз спрашивали то командира, то комиссара:

— А завтра полетим?..

— Не знаю!

Техники и механики, интуитивно предчувствуя перебазирование, укладывали свои чемоданы, пересчитывали инструмент, собирали запасные части — все болты, гаечки и шплинтики, у каждого ведь свой НЗ.

О зачетах Пал Палычу не напоминали. И он помалкивал почему-то. Забыл? Скорее всего, ни ему, ни кому-либо другому из начальства сейчас не до зачетов: есть другие дела — поважнее!..

Так в тревожном ожидании прошла неделя. Но ничего не произошло. Эскадрильям возвращен прежний ритм. Выполняются те же, что и раньше, боевые задания, вылеты небольших групп на боевые задания.

Майор Покрышкин все так же часто водит группы, по-прежнему продолжает настойчиво работать с молодежью, он уже прикидывает, кого в какую эскадрилью следует направить. Учитывает уровень летной подготовки и боевой опыт каждого молодого пилота. По нескольку раз побывали в боях на новом самолете Александр Клубов, Виктор Жердев, Николай Трофимов, Георгий Голубев. Но есть и такие, с которыми, прежде чем брать их на задание, надо еще поработать, на спарке проверить технику пилотирования — не летали ведь дней десять, могли и навыки утратить.

Правда, проверять придется не на «кобре». Есть свой УТИ-4, который построже заморских. Если летчик хорошо слетает на этом самолете, считай, что все будет нормально на боевом.

Майор Покрышкин, возглавив воздушно-стрелковую службу, стал фактически заместителем командира полка. Его, первую, эскадрилью доверили капитану Григорию Речкалову. Командирского опыта у него еще нет, хотя он как воздушный боец здесь, на Кубани, хорошо проявил себя и показал высокие качества истребителя. Не удивительно, что Александр Иванович опекает его, помогает. Тем более, что из первой эскадрильи некоторые опытные летчики переведены в другие с повышением, и она оказалась несколько ослабленной.

Все это учитывает Покрышкин, и в «свою», первую, назначает Александра Клубова, Вениамина Цветкова, Виктора Жердева, Александра Ивашко — тех из новичков, которые посильнее.

Два боевых друга, два Николая — Трофимов и Карпов — назначены в третью. Раскололась «святая троица» (все, как близнецы, удивительно похожи друг на друга — и ростом, и комплекцией, и манерой держаться), Николай Чистов оказался в первой!.. А потом и Карпова Клубов «выпросил» себе в ведомые — слетались, мол, еще в 84-А полку. Сумел убедить Клубов начальство, что пару разрывать никак нельзя, даже если летчики в другой полк переходят. Но друзья при любой возможности собирались вместе. Официантки их часто путали, пока одна не растолковала своим подружкам:

— Вон тот, у которого волосы темнее, Карпов.

— Ну, а из этих двоих, русоволосых да голубоглазых, — который Чистов, а который Трофимов?

— Застенчивый — Чистов, а хмурый, сосредоточенный, прихрамывает чуток — это Трофимов.

Сдружились ребята давно. Совсем еще недавно «близнецов» было четверо — неразлей вода, говорили в полку. Да стряслась беда: погиб Виктор Макутин. Спасая ведущего группы старшего лейтенанта Ивана Федорова, пошел на таран и свалил фашиста.

Пройдет меньше года, и останется в живых из «троицы» только один Николай — Трофимов. 31 мая 1944 года не возвратятся из трудного боя над городом Яссы ни Карпов, ни Чистов…

Пополнилась первая эскадрилья и менее опытными летчиками. Пришли сюда сержанты Георгий Голубев, Вячеслав Березкин; Павел Клейменов, младший сержант Сергей Никитин и я, «солдат Сухов», еще не переодетый — в тех же коричневых вельветовых шароварах и цвета хаки брезентовых сапогах. Что же касается воинского звания, то еще не знал, что командующий армией уже подписал документ, согласно которому надлежит носить погоны с одним просветом и одной звездочкой. Но приказ еще был где-то в пути…

В середине июля майор Покрышкин проверил меня на УТИ-4. Выполнили один полет в зону, находились в воздухе 45 минут. На этом учебно-тренировочном истребителе довелось летать немало. Машина нравилась, она легка в управлении, хотя и считается «строгой». В свое время я освоил пилотаж как из второй, так и из первой инструкторской кабины.

Вот и сейчас сижу впереди. А во второй — командир и наставник. Ему еще и лебедку крутить — шасси убирать.

Целый академический час находиться в воздухе под неусыпным оком проверяющего — не фунт изюма съесть! Чувствую — каждое его движение — под контролем. Не забываю об осмотрительности: зона ведь в прифронтовой полосе, сюда и «мессеры» заявляются «в гости», охотятся за легкой добычей.

На одном дыхании выполняю оба комплекса фигур высшего пилотажа на высоте три — три с половиной тысячи метров. Слышу по СПУ — самолетному переговорному устройству:

— Теперь давай два комплекса на полутора тысячах!..

Задание усложнилось. Для меня это — малая высота. Бои на ней уже вел будучи в прежнем полку. Но фигуры крутить?..

Успокаивает мысль: «В случае чего — майор подстраховывать будет!»

Носился над крышами разбуженной станицы, пикировал, виражил, делал горки, боевые развороты, крутил бочки, петли, иммельманы. Мотор неистово, как разъяренный зверь, ревел, пугая все живое. Носились по дворам куры, метались из угла в угол поросята, детвора удивленно смотрела в небо, а рассерженные казачки грозились нарушителю спокойствия кто кулаком, а кто кочергой.

— Давай домой! — передал по СПУ Покрышкин

Зашел на посадку по всем правилам, то параметры на снижении, «притер» самолет у самого «Т», зарулил.

Мотор как-то смачно шлёпнул, стрельнул выхлопными газами и затих. Соответственно и винт качнулся, замер. И стало непривычно тихо.

— Разрешите получить замечания? — обращаюсь к проверяющему.

— Разрешаю. Только замечаний особых нет: пятерка тебе за пилотаж!

А под вечер слушок: Покрышкину нынче нагоняй был от дивизионного начальства якобы за нарушение летной дисциплины.

— Формулировочка-то какая! — хитро улыбается Саша Клубов. — Не нарушай покой населения и …начальства.

…Настроение приподнятое, легко на душе: тебя признали настоящим летчиком.

И уже на следующий день в составе звена меня посылают пусть не к линии фронта, но все же на боевое задание — прикрывать свой аэродром. Разумеется, не одного, а в группе. Попутно отрабатывается слетанность в составе пары и звена.

Но пройдет еще с полгода, пока почувствую себя по-настоящему воздушным бойцом. Понадобится ни много, ни мало, а более ста боевых вылетов, два десятка воздушных боев, несколько сбитых вражеских самолетов.

— Богатым стал наш Долуда, — подмигивает механик Иван Михайлович Яковенко и кивает в сторону соседа, который то у одного самолета копошится, то к другому спешит.

— Что? Клад нашел? — в тон ему продолжает разговор техник-лейтенант Григорий Штакун, обслуживающий машину Виктора Жердева.

— Смирный теленок двух маток сосет! — заключает техник-лейтенант Павел Ухов, которому доверен истребитель Георгия Голубева.

Механики, не отрываясь от дела, ведут разговор так, чтобы Долуда их слышал. Тот слышит, но, странное дело, «не заводится». Напротив, улыбается открытой, добродушной улыбкой.

— Ничего, — говорит он коллегам, — и с двумя управлюсь. А чуть что — вы поможете.

И впрямь: механик оказался «хозяином» двух машин: уже видавшей виды «аэрокобры» с пооблупившейся кое-где краской, с закопченными капотами и совершенно новой машины, нарядной, чистенькой, попахивающей краской. Ее только что пригнали из тыла, и кто-то велел поставить здесь, а не в дальнем конце поля, где уже стояло несколько таких же сверкающих новизной истребителей…

Стайкой не спеша летчики идут к самолетам, ведут деловой разговор с майором Покрышкиным, одолевают его вопросами. Он терпеливо слушает каждого, обстоятельно отвечает.

Два лейтенанта, два Александра — Клубов и Ивашко — только что уточнили: скоро молодых возьмут в бой. Но, оказывается, не всех. Кого же? Ну, Клубова, Жердева, Трофимова — это ясно. Кого еще?..

Александр Иванович ведет юнцов на стоянку неспроста.

Каждый летчик, — утверждает он, — должен хорошо знать материальную часть.

— Не бойтесь запачкать руки, присматривайтесь ко всему, что делает техник или механик. Надо уметь не только заправить самолет, надо каждому научиться производить осмотры, проверять исправность двигателя, приборного оборудования, уметь устранять неполадки… Все может пригодиться!

Зачем и почему — ясно. А вдруг сел на вынужденную? Там механика не будет…

Остановились у истребителя с бортовым номером «13». Это и есть хорошо знакомая нам командирская машина. Собственно, это уже «бывшая» его машина. Правда, Александр Иванович долго колебался, решая, менять ли ее на новый, только что пригнанный в полк истребитель: привык к нему. Спрашивает у Долуды, не греется ли двигатель?

— Нет, все нормально!

Грех отказываться: легка в пилотаже, послушна руке. Теперь, сравнивая все «за» и «против», он приходит к мысли: «тринадцатая» уже свое отлетала, свое отслужила — подработалась на форсажах да на крутых горках… Много боев на ней провел. Пора и двигатель менять…

Рядом стоит самолет командира полка — почти новый. Пушчонка здесь 20-миллиметровая, хотя в боекомплекте 200 снарядов. Но чтобы «юнкерсов» и «хейнкелей» бить — надо оружие помощнее. Вот оно: 37-миллиметровый снаряд, их в боекомплекте только 40 штук, но, будучи расчетливым, их можно уверенно использовать для борьбы с бомбардировщиками, что и является теперь важнейшей нашей задачей.

Видим, мастер по вооружению рядовой Соня Халитова сняла капот — снаряжает пушку боекомплектом.

— Дай-ка снарядик подержать! — говорит ей Покрышкин.

Оружейница протягивает длинного, тупоносого «поросеночка»: латунная гильза, снаряд с цветными поясками и белым колпачком.

Хотел наш Батынок — сержант Павел Клейменов — взять и тоже «взвесить» его на руке, а Соня тут же предупредила:

— Осторожно, это фугасный!..

— А какие еще? — полюбопытствовал Рыжик — младший сержант Сергей Никитин.

— Бронебойные, — включился в разговор подошедший к группе техник-лейтенант Николай Дурнов, старший техник эскадрильи по вооружению.

— Проще говоря, болванки, — уточняет Виктор Жердев. Тем временем Дурнов достает из ящика упомянутый снаряд и демонстрирует его нам.

— Ничего, шарлышка, любую броню пробьет. Можно и по танку врезать! — комментирует Саша Ивашко. На его обгорелом лице появляется довольная улыбка: мысленно он уже представил себе отверстие в бронированном корпусе вражеского танка.

— По танку? — вопросительно взглянул на нас Покрышкин. — Вряд ли годится: начальная скорость маловата — шестьсот метров в секунду. Бронестекло в самолете и бронеспинку возьмет.

Ивашко пожал плечами. На его сухих, потрескавшихся тонких губах появляется капелька крови. Ожог еще как следует не зажил, а парень не унывает, живет мыслями о новой машине, о новых боях: «Мне бы хоть ту, старенькую, покрышкинскую… Не беда, что на ней „чертова дюжина“ намалевана!»…

Словно угадав его мысли, Андрей Труд как-то странно вертит ладонью и говорит:

— Ни за что не сел бы: вертится, как…

Раздается взрыв хохота. Растянул в улыбке рот и Андрей:

— А что, правду говорю.

— Да не ври ты! Машина — классная, — вставляет свое слово в защиту действительно удачного экземпляра Долуда.

Кстати, о «чертовой дюжине». От кого-то мы уже слышали, что машина, прибывшая в полк с бортовым номером «13», долго оставалась без хозяина. Получилось так, что облетывать ее еще в запасном полку во время переучивания начал Александр Иванович. В воздухе она ему понравилась.

Когда после посадки он сказал инженеру полка майору Апполинарию Урванцеву: «Будет моя!» — тот многозначительно, не говоря ни слова, кивнул на фюзеляж.

Покрышкин вначале не понял:

— Что, уже кому-то отдал? Инженер ухмыльнулся:

— Да ты на номер глянь! Покрышкин махнул рукой:

— Ерунда! Сказал ведь — беру!

— А я разве против? Бери, бери! — поспешно ответил Урванцев. — Может, и повезет…

Повезло! На этой машине Покрышкин свалил, как выразился Саша Клубов, 17 вражеских самолетов… Были там и «мессы», и «хейнкели», и «лаптежники». И ни разу самого не сбили, хотя однажды несколько пробоин и привез.

Наблюдаю за Александром Ивановичем, Вижу, вроде колеблется. О чем-то с техником разговор ведет и то нос «старушки» своей, то лопасть винта поглаживает. Подошел к крыльевым пулеметам — а их по два на каждой плоскости, постоял в задумчивости, к чему-то присмотрелся, чему-то улыбнулся, видимо, вспомнил яркий эпизод. Затем как бы оценивающе посмотрел на полуматовую поверхность новинки, чистенькой, без единой царапины…

Но не об этом сейчас его мысли. Он взвешивает возможности одной и другой машины: «тринадцатую» он знает, нравится она ему, легкая в управлении. Новую взять? Как она поведет себя? Пушка помощней, но запас снарядов маловат. Зато бить можно наверняка и «юнкерсы», и «хейнкели». Расчетливо бить, с близкой дистанции, так, чтобы каждый снаряд — в цель!..

И Покрышкин решительно шагнул к новой машине.

Григорий Долуда, со стороны пристально наблюдавший за майором, тут как тут:

— Товарищ командир, какой номер малевать?

Молодежь хихикнула, оживилась. Каждый стал вносить свое предложение.

Один советовал написать единицу: майор, мол, был командиром первой эскадрильи, к тому же на полковых машинах этого номера нет, так что «сам бог» велел изобразить эту цифру.

— Нет, — сказал Александр Иванович. — Первый номер должен быть у командира полка.

— Так он же не летает, все время «болеет», — съязвил Саша Клубов.

— Все равно, не положено!

— Тогда «десятку»!

— Лучше «тридцатку» — по количеству сбитых, — уточняет подошедший к группе новый инженер полка капитан Копылов.

Молчавший доселе младший лейтенант Николай Трофимов с улыбкой произносит:

— Надо глядеть вперед — до ста считать… Пиши «сотню»!.. Александр Иванович, поддавшись общему настроению, тоже засмеялся, согласно махнул рукой:

— Ладно: сто — так сто! Пиши…

Григорий Долуда уже к делу готов. Откуда только появилась в его руках баночка с белой краской? Уже и пульверизатор, оказывается, есть, и трафарет подготовлен — единичка и ноль.

Нашлись в момент и добровольные помощники: один подкатывал баллон со сжатым воздухом, другой поточнее пристраивал трафарет, третий, отойдя подальше, «нивелировал» на глаз работу.

Не прошло и нескольких минут, как на новой машине красовалась свеженькая, ярко-белая цифра «100».

Техник звена Павел Лоенко на обложке нового формуляра тоже аккуратно вывел такую же цифру.

С этого дня у Покрышкина стал утверждаться и новый позывной: Сотый…

…Полк работает, личный состав живет напряженной фронтовой жизнью. Истребители выполняют задания «на любой вкус» — не только перехватывают вражеские самолеты, но и сопровождают штурмовую и бомбардировочную авиацию, ведут разведку не только в интересах своего полка, но и дивизии и воздушной армии. 17 июля пара за парой покидают Поповическую, чтобы вскоре приземлиться на полевом аэродроме близ станицы Старонижнестеблиевская, откуда ближе к линии фронта, к району боевых действий.

А пять дней спустя совершаю свой первый в 16-м полку боевой вылет к линии фронта. Четверка истребителей летит на прикрытие наземных войск в районе станиц Крымская и Киевская.

Задачу ставил ведущий — Александр Иванович. Он коротко объяснил порядок действий:

— Со мной в паре пойдет Чистов, — сказал майор. — Он уже совершил несколько боевых вылетов, открыл счет лично сбитых самолетов — «худого» свалил… Сухов пойдет с Жердевым. Боевой порядок — «фронт». Интервал между парами двести пятьдесят — триста метров, превышение такое же. Дистанция — сто — сто пятьдесят метров.

Затем Покрышкин уточнил обстановку. Противник снизил активность. Ходят лишь его «охотники» — парами и четверками, реже — большими группами. Возможна встреча с бомбардировщиками.

— Особое внимание обратите на «тройки». Как правило, в их составе — один опытнейший ас, второй его прикрывает, а третий выполняет роль «приманки», вроде бы подставляет себя, заманивает… под удар вот этого самого аса, с которым все время держит связь. Ясно? — Александр Иванович обвел вокруг вопросительным взглядом.

— Смотрите район…

Подняли планшеты. Мысленно проложили маршрут: Троицкая — Киевская, разворачиваемся севернее Новороссийска на 180 градусов и «маятником» на высотах 5 — 3 тысячи метров на повышенной скорости «прочесываем» заданный район.

На карте знакомые названия — те, которые запомнились в апреле: Крымская, Абинская, хутор Кеслеров, где в свое время жили мои родители, Греческий… А вот и места «второго рождения» — хутора Шибик-первый и Шибик-второй, где-то здесь был сбит… Крымская уже освобождена от фашистов, а Новороссийск еще у врага.

— Чего задумался? — голос Покрышкина вернул меня к действительности.

Я поднял глаза на командира:

— Свое боевое крещение вспомнил: три месяца тому назад в этих местах подловил меня «худой»…

— Теперь не зевай! Думаю, осмотрительнее стал да половчее?

Отвечаю утвердительно, улыбаюсь, бодрюсь, а у самого кошки на сердце скребут: неприятно идти туда же, но успокаиваю себя, стараясь настроиться на оптимистический лад. Да и основание есть: уже влетался, «чувствую» самолет, верю в него, а еще больше — в боевых друзей своих…

Через десять минут пара за парой взлетаем. Сразу набрали высоту, пошли вдоль железной дороги курсом на Красноармейскую, развернулись влево на девяносто градусов. Под крылом Славянская, желтоватая лента Кубани. Паводок уже заметно спал. Справа вдали сквозь белесую дымку просматривается голубеющий простор. Это еще не Азовское море, а поросшие камышом кубанские плавни.

Под крылом так называемая Голубая линия — система вражеских оборонительных сооружений. Псевдоним придумали сами фашисты, веря, что за эту голубую черту не пробьются наши войска. Используя болотистую местность, гитлеровцам удается некоторое время сдерживать наши войска, нацелившиеся через Тамань на Керчь, а там — и Крым…

Впереди — синеватая гряда гор, а за ней очертания Черноморского побережья. С высоты пять тысяч метров в развороте видна береговая черта. А там, в стороне, над Новороссийском и Мысхако — сплошное, неподвижное темно-серое облако дыма, поднявшееся почти до двух тысяч метров.

Ведущий связывается с передовым командным пунктом дивизии:

— Я — Сотый, иду на работу… Тут же отвечает «Тигр»:

— В воздухе спокойно, противника нет.

С учетом обстановки и положения солнца ведущий дает команду:

— Разворот вправо сто двадцать…

Как только ведущая пара выполнила разворот вправо градусов на 70, стала разворачиваться группа. Сразу же занял место слева от своего ведущего. Такое перестроение продиктовано обстоятельствами. Когда шли на юг, боевой порядок четверки — правый пеленг — обеспечивал хороший обзор: солнце находилось слева и выше ведущего группы. Следовательно, и он, и его ведомый очень хорошо видели вторую пару, то есть Жердева и меня, и обозревали все западное пространство — воздушный сектор над территорией, занятой противником. В то же время их пара, находясь выше справа, отчетливо видела ведущих: солнце не мешало обозревать пространство, и в случае, если бы противник попытался зайти в атаку со стороны солнца, его обязательно своевременно обнаружили и сорвали бы его замысел.

Теперь опять идем так, что солнце не мешает нам хорошо видеть друг друга и обозревать пространство, искать противника.

Курс — на Варениковскую, маршрут пролегает над занятой противником территорией. Мысль ведущего: в районе Анапы, Варениковской и Темрюка — аэродромы противника. Отсюда вражеская авиация летает на Киевскую, Крымскую и Мысхако. Авось и подловим неожиданно «лаптежника» или «худого», а то и «раму»?..

На подходе к вьющейся внизу реке Кубань слышу в наушниках голос Покрышкина:

— Впереди ниже справа пара «худых». Жердев, прикрой!

Как просто, буднично, привычно: увидел оценил — без промедления атаковал!..

Покрышкин сближается с «мессерами». Те, видимо, и не подозревают, что уже висят на волоске от гибели, и продолжают идти курсом на Крымскою.

Я вижу, как «мессер» резко перевернулся на спину, за ним повторил маневр и Покрышкин, неотступно преследуя противника.

— Дальность триста… двести… сто… пятьдесят!

Это — голос Покрышкина. Урок продолжается! Его истребитель нацелился на заднего «мессера». От «аэрокобры» вдруг отделились искрящиеся разноцветные пунктиры. Они буквально осыпали кабину пилота, сверкнули фейерверком вокруг «мессера». Он скользнул влево, опустил нос и, выписывая в небе большую дымную спираль, пошел к земле.

Покрышкин передает в эфир:

— Бью второю!

Но не успел он сблизиться с «мессершмиттом», как тот резким левым переворотом нырнул под машину Покрышкина и колом устремился вниз.

— Ладно, пусть идет! — услышали летчики. И поняли: ведущий не стал гнаться за противником потому, что не мог бросить молодежь, оставить ее без присмотра ни на мгновение.

А на земле снова был урок. Александр Иванович собрал всех молодых летчиков, с которыми работал, а нас было пятнадцать «салажат», провел разбор…

И снова — урок! Для меня, и для всех нас.

Боевая учеба и боевая работа продолжались. Покрышкин в течение всего июля почти ежедневно брал меня на боевые задания.

С этой поры и до конца войны в группы, которые водил Александр Иванович, неизменно входило звено, в составе которого были мы с Жердевым.

Прошло несколько дней. Па стоянке построен весь личный состав полка. Зачитывается приказ объявляется боевой расчет.

— Командир первой эскадрильи — капитан Речкалов, — громко произносит начальник штаба майор Датский. И скороговоркой продолжает перечислять командиров и летчиков этой эскадрильи:— Заместитель командира эскадрильи — лейтенант Клубов; командиры звеньев — лейтенант Ивашко, младший лейтенант Жердев; старшие летчики — лейтенанты Цветков, Самсонов; летчики — лейтенанты Чистов, младшие лейтенанты Голубев, Сухов, Березкин, Карпов, Иванов…

Строго закреплены экипажи — летчик, техник или механик, моторист, оружейник. Другие авиаспециалисты закреплены за звеном или эскадрильей.

Техником на мой самолет назначен старший техник-лейтенант Иван Яковенко, мотористом — старший сержант Таджат Ктоян, оружейником — рядовой Аня Родникова.

Машина доверена новенькая. Красивая, стремительная, нигде ни вмятинки, ни царапинки. Двигатель наработал всего лишь восемь часов. На фюзеляже только вчера мы вместе с механиком нарисовали — разумеется, с помощью трафарета — ярко-красную звезду. И рядом — цифру «50».

На этом самолете и с этим номером мне суждено было пройти войну до самого конца.

Здравствуй, Украина!

Конец июля 1943 года. Отгремели для нас кубанские бои. В воздушных сражениях летчики 9-й гвардейской истребительной авиадивизии приобрели богатый боевой опыт, которым «старики» охотно делились с молодежью. Подведены были итоги боев. Состоялась летно-тактическая конференция, на которой лучшие воздушные бойцы обменялись своими наблюдениями, раскрыли «секреты» достигнутых успехов, обобщили их, разработали рекомендации, реализация которых другими летчиками сулила уже в ближайшем будущем немало новых побед над противником.

Приняты меры к доукомплектованию боевых единиц. Штат нашего 16-го гвардейского авиаполка теперь полный. Самолетный парк по-прежнему состоит из однотипных боевых машин.

Относительный отдых — боевая учеба и ввод новичков в строй — позади. Теперь ждут нас новые бои. Знаем это и тщательно готовимся к ним, отрабатываем приемы атак, совершенствуем технику пилотирования, штудируем теорию.

Технический состав еще и еще раз внимательнейшим образом проверяет самолеты, приводит их в состояние готовности к немедленным действиям.

Вскоре в полк приехал начальник разведки дивизии майор Евгений Новицкий, собрал личный состав — доводит информацию о противнике.

Заканчивая беседу, он говорит:

— Учтите: наша дивизия теперь находится в Резерве Главного Командования…

Тут же Сергей Никитин подбрасывает гостю вопросик:

— Так что? Резерв — это вроде бы второй эшелон?.. Новицкий усмехнулся:

— Напротив: посылать будут на самые ответственные участки — туда, где воздушная обстановка сложнее и труднее. Короче говоря, туда, где предполагается провести важнейшие операции. В Резерв Главного Командования передаются самые лучшие части, это вы тоже учтите!

— Могут и под Курск послать? — интересуется Саша Ивашко. Мы знаем, что взор его устремлен еще дальше — в родную Белоруссию.

Майор Крюков опережает Новицкого:

— Забыл разве, какие карты получил?

— А-а! Ясно: Донбасс ждет нас!

— Не только Донбасс, а и вся Украина.

Где-то совсем близко гремит-грохочет Курская битва. Там тоже идет упорная борьба за господство в воздухе. Немецко-фашистское командование стянуло на этот участок фронта авиационные соединения как из самой Германии, так и с других театров военных действий, с других фронтов, что составляло почти 70% численности военно-воздушных сил противника, действовавших в тот период на советско-германском фронте.

Итак, противник пытается взять реванш за Кубань, добиться перевеса в воздухе.

Отзвуки Курской битвы долетают и до нас — и не только в виде сводок Совинформбюро. Не лишено логики предположение, что в любой момент могут перебросить и нас в те места: мы ведь Резерв Главного Командования!

По всему видно: вот-вот будем перебазироваться. Точно! Прилетели два Ли-2. Мы уже не сомневаемся: для передовых команд! И словно в подтверждение догадки садятся еще и три «пешки» — самолеты Пе-2.

— Лидеры! — говорит Андрей Труд и почему-то хмурится:

— Что, мы разве сами не могли бы перелететь? Не доверяют?..

— Верно, далеко полетим! — высказывает предположение Виктор Жердев. И «расшифровывает» свою мысль:

— На близкое расстояние обзаводиться лидерами разве стали бы!..

В этом умозаключении есть бесспорный резон.

— Дождались, наконец! Целый месяц ждем, — радуется Николай Трофимов, соскучившийся по «настоящему делу», как он называет воздушные бои.

Не терпится в драку не одному ему. Торопятся воевать и Сергей Никитин, и Павел Клейменов. В кубанском сражении им по недостаточной подготовленности не привелось активно действовать, не успели, и оба горят неукротимым желанием «наверстать упущенное».

Спешат ребята освобождать от врага родную землю. Не знали оба, да и не могли этого знать, что судьба уже отмерила им срок, оставила всего лишь полтора — два месяца быть вместе с друзьями, видеть солнце, улыбаться. Оба вскоре погибнут в боях: один в небе Донбасса, второй — близ Запорожья…

— Всем летчикам срочно прибыть на ка-пэ! — примчался с приказанием посыльный.

Спешим на командный пункт.

Нас знакомят с экипажами лидеров, с которыми уточняем очередность вылета эскадрилий, особенности радиообмена, маршрут перелета, порядок взлета, сбора и следования. «Порядок! — шепчет стоящий рядом Иван Олефиренко и, подмигнув мне, добавляет: — Летим, Костя!»

— Первая посадка в Новочеркасске, на аэродроме Хотунок, — объявляет штурман.

«Хотунок! Хотунок! — вздрагивает сердце. — Мой Хотунок, мой Новочеркасск!..»

Николай Трофимов толкает меня в бок:

— Повезло! Может, и дома побываешь?

Пожимаю плечами: кто ж его знает, получится ли?

Сразу как-то тревожно стало: писем не получаю, как там мои родные, понятия не имею.

Вспомнился Хотунок и связанные с ним события не такого уж и далекого прошлого. И бахчу возле него вспомнил, и казака с плеткой, и знакомство с Анатолием Ивановичем Невским — моим добрым наставником, а потом и учителем, давшим путевку в небо. И первые полеты на планере, и широко раскинувшийся подо мной зеленый город с прямыми, «под линейку», улицами…

К вечеру оба Ли-2, приняв на борт передовую команду, улетели.

…Вначале стартует третья, за ней первая эскадрилья. Идем в правом пеленге звеньями. «Сотка» — впереди слева. Маршрут пролег через станицы Тимашевская, Кущевская, Аксайская. Посадка — близ Новочеркасска, на Хотунке.

Первый день августа радует прекрасной погодой. Утро солнечное, видимость отличная.

Ровно гудит мотор, исправно поет свою нескончаемую песню. Бегут навстречу легкие облачка. Внизу — такие знакомые мне с детства места!.. Проплывает Дон. А вот и река Аксай, параллельно которой протянулась железнодорожная колея, а вокруг — плавни.

Покрышкин ведет радиообмен с землей. Начальник штаба подполковник Датский, убывший с передовой командой, сообщает:

— Ветер слабый, северо-восточный…

Снижаемся. Отчетливо виден Новочеркасск: Триумфальная арка, дороги на Ермаковскую улицу, в центр города, на Ростов.

Можно представить мое волнение: лечу над улицей своего Детства! Вот он — мой дом, второй от угла… Цел! И школа цела.

Идут по улице люди. Жаль, что снизиться больше нельзя, Может, кого-нибудь и узнал бы сейчас? А что с аллеей, засаженной акациями, той самой, что ведет к памятнику Ермаку? Вроде бы поредела… И сразу осенила догадка: вырубили деревья фашисты! Хорошо еще что памятник уцелел. Стоит гордый казак, символизируя нашу необоримую русскую силу…

Приземлились, зарулили. Собрались летчики: майор Покрышкин должен дать дальнейшие указания. А я — к нему:

— Товарищ командир, разрешите в город подъехать?

— А, да ты ведь здешний! — Покрышкин на мгновение задумался. Но, прикинув все обстоятельства, все-таки разрешил.

— За сорок минут управишься?

— Управлюсь! — радостно отвечаю ему и бегом на попутный мотоцикл.

Подъехали к дому. Соскочил с мотоцикла, бегу в наш двор. А навстречу соседка тетя Варя Попова:

— Ой, кто же это?.. Никак, наш Костя? Костенька!..

И заплакала, запричитала тетя Варя: сын ее, а мой дружок, Вася убит во время обороны Новочеркасска. Осунулась, похудела. Как утешить ее, что сказать?

Подходят другие соседки, обнимают, плачут: у каждой — свое горе, своя беда. У всех — одна: война.

— Заходи, сынок, к нам, у вас закрыто.

Настороженно смотрю тете Варе в глаза. Сердце замерло.

— Тетя Настя в поле, колоски пошла собирать. Только к вечеру вернется…

— А Колька? Колька где?..

— В армии твой братишка, недавно письмо прислал. Отлегло…

— А ты-то как? Сказывала Настя — летчиком стал. Не ты ли сейчас над самыми крышами пролетел?.. Бей Гитлера, сынок, бей эту нечисть! Всем миром просим… Отомсти гадам за наше горе!..

Было в этих словах столько гнева, столько неподдельного чувства!

— Будем бить, тетя Варя.!.. Лечу вот на фронт ведь… Она притихла, вытерла слезы, обняла, трижды поцеловала и тихо сказала:

— С богом, сынок! — и осенила… крестным знамением.

— Вы ж неверующая, в церковь никогда не ходили?..

— Это для порядка, — смущенно улыбнулась молодая еще женщина.

Расстегнул планшет, достал карандаш и кусочек бумаги, написал свой адрес:

— Передайте, пожалуйста, тете Насте. Скажите: у меня все хорошо… Будьте здоровы!

И побежал к мотоциклу.

…Успел! Наш комэск капитан Григорий Речкалов ставил как раз задачу на перелет.

…В полдень 1 августа эскадрилья приземлилась в чистом поле, невдалеке от небольшого хутора в одну улочку. Два десятка хатенок, дворики, хозяйственные постройки, кудрявые сады… Это и есть хутор или село с красивым названием Любимое. Отсюда будем летать на Украину…

Когда сели и стали рулить, удивился: сам Глеб Копылов, инженер полка, стоит с флажком в руке и показывает направление движения в… деревню. Ничего не могу понять: что он делает, куда показывает?

А тут слышу, Александр Иванович Покрышкин, явно обращаясь ко мне, передает по радио:

— Смелее, смелее! Там покажут, куда заруливать.

«Там», как я уже понял, значит в самой… деревеньке. «Что-то новое, — думаю. — Но начальству виднее!..»

Уже замечаю и «сотку» на краю хутора, и Александра Ивановича: тот, согнувшись (шнур коротковат), стоит на плоскости, прижимает рукой «ларинги»:

— Рулите по улице, техники встретят! Не газуйте, пыль не поднимайте…

«Въезжаю» в улицу. Во дворах уже места для самолетов подготовлены. Кое-где и заборы сняты.

А вот и мой техник — Иван Михайлович Яковенко машет рукой, давай, мол, сюда, Константин!

Выключил двигатель — и дальше по инерции закатываюсь во двор. Механики развернули самолет, ухватившись за консоли, докатили его на подготовленное между хатой и сараем место. Тут же и Григорий Клименко, руководит своими «технарями», торопит их, чтобы поскорее маскировочную сетку набрасывали

Натянули ребята сетку, веток разных набросали, ни за что не распознать, что на хуторе самолеты стоят, да еще где? Между хат!.. Рядом сад. Фруктов много в то лето уродило. Грушами да яблоками все ветки сплошь усыпаны, млеют на солнце, вызревают под благодатными лучами. А вот абрикосы уже осыпались.

На пороге хатенки старушка в платке стоит, наблюдает за тем, что мы делаем. Поздоровались, она в ответ:

— День добрый, сынки!..

А тут по улице бензозаправщик катит, в каждый двор заезжает, самолетные баки топливом заполняет.

Во двор напротив, через дорогу, «сотка» зарулила. Вышел из кабины Покрышкин, спрыгнул на землю, о чем-то с техником звена управления полка старшим техником-лейтенантом Павлом Лоенко разговор завел…

Всех летчиков собрали на аэродроме, у землянки командного пункта. Начальник штаба ознакомил с обстановкой на участке Фронта, где предстоит действовать: авиация противника активности здесь пока не проявляет.

— Основная задача, — сказал Датский, — это прикрытие районов выгрузки, передвижения наших войск в районы сосредоточения, борьбы с разведчиками и бомбардировщиками противника.

Обратил он наше внимание и на то, что гитлеровское командование ведет усиленную воздушную разведку: в последние дни летают главным образом самолеты «Фокке-Вульф-189». Видимо, враг располагает какими-то данными о готовящихся операциях и проверяет или уточняет их.

— Учтите, — напоследок подчеркнул он. — По дорогам движется много нашей конницы, поэтому запрещено ходить на бреющем, чтобы не пугать лошадей.

Покрышкин улыбнулся, вспомнив, что Датский пришел в авиацию из… кавалерии.

— Не стращай ребят! Никак свою конницу забыть не можешь. Она ведь по ночам совершает марши.

— Да, но днем она в балках и перелесках укрывается. Напугаются лошади — разбегутся…

— А ты посоветуй, чтобы их покрепче привязывали, — отшутился Александр Иванович. — Спроси вон у «солдата Сухова», он ведь тоже бывший кавалерист.

Развеселились ребята, грохнул смех.

Поднялся штурман, сидевший на скате землянки. Попросил внимания.

— Надо облетать район боевых действий, изучить линию фронта. Обратите внимание: река Миус сейчас мелководна, ее плохо видно. А фронт проходит по ней. Есть места, которые противник плотно насытил зенитными средствами, особенно «эрликонами», — сказал Пал Палыч. — Поэтому не следует снижаться над передовой ниже двух тысяч метров…

Группами по 6 — 8 самолетов облетываем район боевых действий и прикрываем наши войска. Летал весь полк. Вначале ушло три группы, затем еще две.

…Знойный день угасал. Погода тихая, безветренная. С запада, со стороны передовой низко стелются над землей дымы, из-под колес изредка бегущих по дорогам машин вздымается облаком буроватая пыль. На сизо-желтой сетке, закрывшей горизонт, пропечатался светлый круг: уходящее на покой солнце тщится одарить землю последними лучами.

После выполнения боевого задания возвращаемся домой. Первым сел Покрышкин, за ним — Голубев. Зарулил уже и Жердев. И вдруг против старта на малой высоте проносится пять наших штурмовиков Ил-2, а вслед за ними : дымом тянется шестой. Он проходит буквально над нами, снижается. Хорошо видны развороченный левый борт, дыра в плоскости Как он только держался в воздухе, как долетел?

Тем временем штурмовик «плюхается» на землю, совершает несколько прыжков. И вдруг от него пошли трассы — огоньки понеслись в сторону нашего КП, веером рассыпались над землянкой, над стоящим возле нее самолетом с бортовым номером «100». Слышу отрывистое стрекотание пулеметов, глухую дробь пушек. Что он делает?! Люди, стоявшие на крыше и на скате землянки, возле самолета, метнулись кто куда — одни побежали, другие попадали на землю. «Ил» развернулся влево. Штурмовик чуть ли не цепляет своей правой плоскостью «сотку». Покрышкин, находившийся на плоскости своего самолета и по радио управлявший посадкой экипажей, в мгновение ока тоже оказался на земле…

От «илюши» отделились и полетели в стороны какие-то темные предметы. Бомбы… Ну и «гость» заявился!

Но увиденное, оказывается, еще не все. Пока наша группа находилась в воздухе, тоже случилась беда, о чем рассказали ребята.

Оказывается, перестраиваясь после взлета и набора высоты, Клубов «вышел» на солнце выше своего ведомого Николая Карпова, а тот, ослепленный ярким светом, на некоторое время потерял из виду ведущего и, полагая, что он ниже — как это и должно было быть, тоже «полез» повыше во избежание столкновения. Но тут же… столкнулся с машиной Клубова и обрубил ей хвост. При этом и самолет Карпова получил повреждения.

Обе машины стали беспорядочно падать. Летчикам ничего не оставалось, как воспользоваться парашютами. Приземлились они в районе аэродрома. Невдалеке пылало два костра…

Так вот почему такой активный был радиообмен! Мне показалось, что над нашим аэродромом идет бой. Вот он, какой «бой» был!..

…У командного пункта собрались все, кто был поблизости. Да и с дальних стоянок спешат, бегут механики, мотористы. Санитарная машина примчалась, наш «доктор Айболит» — майор Сергей Головкин осматривает и ощупывает пилота с «ильюшина». Невысокого роста, щупленький, весь в масле и копоти, он похож сейчас на тракториста, ремонтировавшего свою старую машину.

— Да все нормально, цел я, цел! — повторяет он. А врач словно ничего и не слышит, велит в «санитарку» садиться.

— Как же ты, парень, на посадку шел? Не видел перед носом землянку, самолет, людей?.. — Покрышкин, засунув большие пальцы рук за ремень, насупился, пристально смотрит исподлобья на нежданного гостя. — Видишь, что натворил! Точнее, что мог бы натворить?! — Александр Иванович энергичным жестом указал на бомбы и бомбочки.

Летчик, почти мальчишка, съежился, чуть не плачет.

— Простите, не хотел я этого. Двигатель почти не работал, машина рулей не слушалась… Подбили меня. Я ведь очереди давал неспроста, чтобы люди разбежались. А то ведь несет прямо на них, «ил» не подчиняется.

— А бомбы почему обратно вез? На кой леший они нам нужны? — кипятился инженер по вооружению капитан Кузьма Бессекирный.

— Так меня ведь во время выхода из первой атаки зенитка саданула. Систему сброса повредило…

Покрышкин беззлобно чертыхнулся. Андрей Труд и Виктор Жердев перемигивались и втихомолку посмеивались, жестами показывая, как Покрышкин, увидев несущийся прямо на него штурмовик, ловко сиганул с крыла…

Кто-то пытается урезонить Андрея. Он, приложив палец к губам, с напускной строгостью произносит:

— Тс-с! — и показывает на уже сложенные в штабелек бомбы. — Не шуми, а то сдетонируют!.. Раздался хохот.

— Смех сквозь слезы, — отозвался инженер первой эскадрильи капитан Иван Кожевников.

— Товарищ командир! — кричит капитан Копылов. — Гляньте, какие пробоины!..

«Ильюшин» стоял к нам правым бортом, и никто не видел, что у него слева. Покрышкин, а за ним еще несколько человек идут к штурмовику. Копылов показывает левый борт и низ. В фюзеляже пробоины такие, что, пожалуй, человек сквозь эти дыры пролезет, и левая плоскость разворочена. Кабина, вся верхняя и левая части самолета залиты маслом, вытекавшим из поврежденного мотора. И ничего удивительного теперь нет, что летчик не в состоянии был подчинить израненную машину. Хорошо еще, что так обошлось.

— А ведь и впрямь — хорошая машина! — довольно улыбается Григорий Чувашкин. — Живучая! Поглядите-ка, на чем долетел — на одной совести, можно сказать. Честно говорю: живучий наш «ильюха»!

Шутит, улыбается сейчас Чувашкин. А несколько минут тому назад он со страхом наблюдал, как неуправляемый «ил» несется прямо на его «сотку». Не до смеха было ему, только пятки сверкали, когда он, проявив необыкновенную прыть, убегал со скоростью спринтера.

Рядом появляется второй «именинник» — длинный, худой, ссутулившийся Владимир Душанин. Он все время порывался доложить Покрышкину о поломке, но наш комэск капитан Речкалов одергивал его:

— И без тебя хватает!.. Сам доложу… Самолет уже закатили на стоянку, поломка небольшая. За ночь сделают…

Но Покрышкин не забыл. Он словно почувствовал, что виновник где-то рядом:

— А где Душанин?

— Я!.. — ответил Тушканчик, высунувшись из-за спины своего командира Григория Речкалова.

— А ты что скажешь?

— Против солнца заходил, глаза слепило, да пыль еще землю закрыла, ничего не видать!

— А почему мои команды не выполнял? Я ведь тебе по радио сколько раз подсказывал: «Подбери, подбери!..»

Душанин переминается с ноги на ногу, виновато глаза опустил, молчит. Потом, как бы опомнившись, продолжает:

— Не расслышал вашей команды…

Иди на стоянку, помогай ребятам восстанавливать самолет!

— Есть! — встрепенулся Владимир и, круто развернувшись, побежал к своей машине.

…Не успели еще разойтись любопытные, не тронули еще с места «ил», как вдали, прямо по летному полю, пыля, показалась легковушка. Опять нарушение! Покрышкин побледнел и в сердцах произнес:

— Кого это несет?

Все притихли, пристально смотрят на приближающуюся машину. Комэск-три майор Сергей Лукьянов узнал ее:

— Да это ведь комдив спешит!

Покрышкин на мгновение задумался: как докладывать о происшествиях, с чего начинать — с Клубова или с «горбатого»?

Но что это с трофейным «фиатом»? Он весь в дырках.

Машина подкатила, остановилась. Открылась дверца. Кого-то поругивая, с трудом выбрался из автомобиля полковник Дзусов. Ощупывает бедро, к чему-то присматривается, внутрь заглядывает, головой качает.

Подходим ближе. Ба, вся машина в пробоинах. На голове у комдива кровь, на лбу царапины. И тут, кивнув на «ил», Дзусов сердито спрашивает:

— Гдэ этот?.. Гдэ лэтун?

Подводят чумазого паренька с «ильюшина».

— Это ты меня «штурмовал»? С ума сошел, что ли? Нэ выдишь, что наша территория? Летчик обескуражен:

— Нет, нет! Никого я не штурмовал, товарищ полковник. Меня подбили над целью, еле дотянул сюда. А из пушек дал очередь, чтоб людей предупредить, что машина неуправляема… Как ни горько было, люди искренне сочувствовали. Понимали: на войне всякое бывает!

Но потом, на разборе боевого дня, от Дзусова влетело многим — и за недостаточную осмотрительность, и за неграмотную разбивку старта, и за нарушение радиодисциплины…

С рассвета следующего дня пошла у нас напряженная боевая работа. На аэродром прибываем еще затемно. Истребители уже обслужены, заправлены, снаряжены.

Живем мы километрах в пяти-шести от Любимого, на хуторе Мирском. Сделано это из предосторожности, чтобы не подвергать опасности весь личный состав в случае бомбежки. Опыт научил!

Подняли летчиков сегодня рано. Ехали с «комфортом»: стоя в кузове полуторки и крепко держась друг за друга. Машина домчала до КП. Здесь уже дожидались Покрышкин и все комэски — Речкалов, Тетерин и Лукьянов.

— Все в сборе? — Александр Иванович обвел взглядом пилотов и, убедившись, что прибыли все, продолжил:

— На задание первыми пойдут две группы: одну поведет Речкалов, вторую — я. Остальные — согласно графику. Начальник штаба ознакомит с ним. Задача — прикрыть наши наземные войска от действий вражеской авиации в районе Куйбышево, Дмитриевка, Марьяновка.

Куда и сонливость девалась. Значит, вперед пойдем!

— А ведь чувствовалось, что наши вот-вот рванут! — делится мыслями Саша Клубов.

— Донбасс ждет! — присоединяется к нему второй Саша — Ивашко. Пританцовывает и потирает руки, выражая свое нетерпение скорее принять участие в боях.

Ребята правы: летая над прифронтовыми районами, замечали не раз движение наших войск. А прошлой и позапрошлой ночью отчетливо слышали гул танковых двигателей, рокот автомобильных моторов. Это по проселкам под покровом темноты двигались колонны войск и боевой техники, подтягивались в места сосредоточения, готовились к решительному броску.

Чуяло сердце: близится нечто важное и у нас!..

А что с вражеской авиацией происходит? Фашистских самолетов в последние дни почти не видно. Только высоко в небе замечаешь вдруг тонкие дорожки инверсии: противник ведет глубокую разведку и далеко в тыл на большой высоте пролетают его воздушные лазутчики.

Нашей эскадрилье не везет: врага не встречаем. А вот соседний, 100-й гвардейский истребительный полк, что ни вылет — дерется. Есть у него и успехи, но есть уже и боевые потери: не возвратился с боевого задания младший лейтенант Василий Семенов. Остро переживаем беду…

Но вот чаще обычного стали попадаться нам на глаза «рамы», и это ведь тоже неспроста! Явный признак, что нынешнее затишье — перед бурей.

…5 августа. Раннее утро. Погода хорошая. Солнце сияет, обещает пригреть еще сильнее, чем накануне.

Вылетаем шестеркой. В паре с Александром Ивановичем идет Жора Голубев. Во второй паре — лейтенант Александр Клубов и старший лейтенант Александр Самсонов. Я иду ведомым у младшего лейтенанта Виктора Жердева.

Выруливаем между хат. Жители Любимого уже привыкли и к своим беспокойным постояльцам, и к рокочущим под самыми окнами самолетам.

Итак, задание получено, все предельно ясно. Выруливаем.

Мечутся куры, с кудахтаньем шарахаются от выкатывающихся из-за построек самолетов.

Стараемся сильно не газовать, чтобы не вздымать пыль.

А вот и желто-зеленое, опаленное августовским зноем поле. До войны растили на нем хлеб. Теперь оно служит нам взлетно-посадочной площадкой. Вот закончится война — и снова будет волнами перекатываться здесь пшеница, будут тихо шептаться колосья, слушая звонкое пение жаворонка…

— Я — Сотый! Разворот влево сто двадцать…

Мне, замыкающему, видно, как все пять плывущих в воздушном просторе машин почти развернулись. Солнце теперь слева.

Выполняю разворот тоже. Самолет делает крен…

Но что это? Впереди справа и ниже показалась группа бомбардировщиков: три идут плотно, четвертый и пятый приотстали. А вон и шестой, идет с дымом, видимо, пытается догнать свою группу.

Солнце по-прежнему ярко светит с высоты.

Посмотришь вверх — видимость отличная. А на высоте полета и ниже не то дымка, не то кисея, образовавшаяся дыханием моря и прогретой степи. Но силуэты «юнкерсов» видны отчетливо: самолеты заходят на бомбометание с нашей территории и уже становятся на боевой курс.

Переключаюсь на передачу, кричу:

— Сотый! Жердев!.. Бомберы!.. Спустя пару секунд снова:

— Сотый! Бомберы…

Молчат — и один, и другой. В ответ — ни звука. Лишь сильнее прежнего потрескивает разрядами эфир.

Никакой реакции. Как же быть?

В голове все сильнее, все отчетливее, как приказ, мысль: «Атаковать!..»

Два чувства некоторое время борются во мне. Голос разума: «Бросить группу, бросить ведущего?!» И тут же голос совести: «Противник рядом! Возможно, товарищи не видят его. Он уже на боевом курсе. Сейчас на головы наших солдат посыпятся бомбы! Не допустить этого!»

Мгновенно выполнив правый полупереворот, на пикировании сближаюсь с замыкающим «юнкерсом». Вот уже перед глазами вырастает, увеличивается в размерах крестатая махина. «Почему же стрелок не открывает огня? Не видит или подпускает ближе, чтобы ударить наверняка?..»

Ракурс — одна четверть. Только хотел нажать гашетки, а «юнкерс» вдруг подвернул вправо. «Отлично! Будто намеренно решил подставить всего себя…»

Дальность — сто метров. Еще меньше… Силуэт уже вышел за пределы сетки прицела. Нажимаю сразу обе гашетки. Струя огня тут же скрывает очертания вражеского самолета. В стороны полетели какие-то обломки, пронеслись мимо кабины. Отчетливо вижу, как «юнкерс» терзают изнутри огненно-белые вспышки. Азарт мешает порой охотнику сосредоточиться. Да и трудно оторваться от такого зрелища: ведь первый трофей! И вдруг какая-то сила швыряет мой самолет в сторону.

Ударяюсь головой о дверцу кабины, отпрянул, ударился еще раз. Ярко вспыхнули перед глазами какие-то блики — и тут же погасли. Истребитель, крутнувшись, стал беспорядочно падать. Земля быстро приближается. Успеваю заметить показания высотомера: почти две тысячи метров. А было ведь четыре с половиной тысячи! Столько потерять за какие-нибудь сорок — пятьдесят секунд!..

Даю рули на вывод, и самолет послушно выходит в нормальный горизонтальный полет. В недоумении осматриваю из кабины свой истребитель, ищу повреждения. Крылья — на месте, двигатель работает нормально, пробоин нигде нет. Что за наваждение! И почему вдруг стало тихо?

Ах, вот в чем дело: не слышно радио — сорвало с головы наушники! Пошарил рукой, нащупал их, надел. И тотчас же услышал в эфире знакомый спокойный голос Александра Ивановича, вызывающего на связь станцию наведения. «Тигр» так же спокойно ответил ему:

— В воздухе противника нет.

И тут же встревоженный голос Жердева:

— «Пятидесятка», где ты? Вопрос был обращен ко мне.

— Слышишь меня? — продолжал Жердев. — Тебе — «тридцать три!..»

Это была условная команда идти домой. Но вначале — в район сбора, который находился над городком Куйбышево. Взглянул на карту, взял нужный курс.

Когда пришел в район сбора, группу свою уже не обнаружил: ушла.

Время торопит домой — горючее на исходе. Дымка уплотнилась, видимость ухудшилась. Земля просматривается плохо, а если взгляд и «пробьет» синеву, нет четкого ориентира, за который можно «зацепиться». Тут и там — двойные рельсовые ниточки, терриконы, однотипные приземистые строения, никак привязаться к местности не могу. Горят населенные пункты в прифронтовой полосе. Дают себя знать близость Азовского моря и «соседство» дымящихся терриконов. И висит, расползается над землей синевато-серое марево — не дым и не туман. Из-за этого и видимость отвратительная. А тут и за воздухом надо внимательно следить, чтобы «мессершмитты» не подловили.

Большой спиралью снижаюсь в направлении солнца: где-то там, на востоке, аэродром.

В голове роятся весьма неутешительные мысли: «Бросил группу, без разрешения атаковал бомбардировщик… Ну, держись, достанется тебе, Костя, „на орехи“!..

И все же что произошло? Никак не могу понять случившегося.

Вдруг осенило: так истребитель ведь в струю от винтов «юнкерса» попал! Вот и опрокинуло… Увлекся, про коварное свойство воздушного потока вовсе и забыл. И вот что получилось… Как же теперь домой добраться?..

Всматриваюсь вниз. Замечаю двойную пыльную дорожку.

Взлетает пара истребителей. Значит — аэродром!.. Снижаюсь — и с ходу произвожу посадку. Вижу: самолеты похожи на истребители Як-1, укрыты в лесопосадке. Подруливаю, но двигатель из предосторожности не выключаю. Идут навстречу две женщины-летчицы, планшеты в руках. Подходят механики. Открываю дверцу.

— Что, блуданул? — опережает меня вопросом догадливый технарь. Его коллеги улыбаются: бывает, мол.

— Да нет, — отвечаю. — Горючее кончилось…

— А наше подойдет?

— Должно бы…

Вскоре подошел бензозаправщик.

— Что, женский полк здесь стоит? — спрашиваю солдата-водителя.

— Нет, «обыкновенный». Правда, несколько летчиц есть. Отчаянные, на истребителях летают.

— А что за место?

Боец назвал шахтерский поселок, и этого было вполне достаточно, чтобы, развернув карту, сразу же и сориентироваться: нахожусь юго-восточнее Красного Луча. До своего аэродрома рукой подать!..

— От винта! — кричу, и любопытных словно ветром отбросило от самолета.

Взлетел. И через несколько минут уже заходил на посадку.

Сел, зарулил на стоянку. Выключил двигатель — и быстренько на крыло, спрыгнул на землю и бегом помчался на командный пункт.

Посмотрел на меня Александр Иванович долгим, испытывающим взглядом. Ничего не сказал, не упрекнул, не ругал. Одно лишь слово произнес:

— Слабак!..

Тот взгляд месяца два на себе чувствовал. И слышал все время: «Слабак!..»

Наказывать меня Покрышкин не стал. И от полетов не отстранил, продолжал брать на все боевые задания.

…Две недели действовали с этого импровизированного аэродрома. Дни стояли жаркие, знойные. Прилетишь, выберешься из душной кабины, а гимнастерка на тебе вся от пота мокрая.

Пока авиаспециалисты готовят истребитель к повторному вылету, передохнешь немного. А тут и механик спешит, докладывает:

— Самолет готов!..

Доволен я экипажем. Что и говорить — молодцы! Четко, слаженно работают техник звена Григорий Клименко, механик самолета Иван Михайлович Яковенко, усердный, старательный, уже немолодой человек, отличный специалист, любящий свою профессию, бережно относящийся к боевой технике. У него многому научились «младшие братья» — мотористы. В том числе и Ктоян.

Мне же Иван Михайлович еще и как отец. Да и впрямь: в два раза старше по возрасту и в три по званию!..

Готов, значит, истребитель, можно снова летать, драться с ненавистным врагом. Начальник штаба полка недаром как-то намекнул «летунам»: скоро, мол, будет славная работенка!..

Вот она — успевай только механики истребитель заправлять да снаряжать!..

Уходит на задание группа уже старшего лейтенанта Александра Клубова. В ее составе старший лейтенант Иван Олефиренко, младшие лейтенанты Сергей Никитин и Николай Карпов.

Уплыл вдаль, растворился в небе гул моторов. Но тишина властвует не дольше минуты, снова загудел в несколько мощных голосов аэродром — на старт вырулила наша шестерка. И группа Клубова, и наша, и другие шестерки и восьмерки спешили делать свою «работенку».

Задача сегодня — прикрыть от ударов вражеской авиации наземные части, нанести штурмовые удары по железнодорожным узлам Харцызск, Ясиноватая, Макеевка, где скопились вражеские эшелоны, атаковать составы на перегонах, блокировать аэродромы противника. Каждой группе дается конкретное задание.

…Возвращаемся на аэродром к вечеру, когда уже сумерки опускаются на землю. Четыре вылета позади!.. День был напряженный. Сделано немало. Во всяком случае, все группы выполнили боевые задания, действовали успешно, без потерь провели воздушные бои. Противник понес потери. Это — на нашем участке. Но всех интересует и обстановка на других фронтах. Как там обстоят дела?

Тут без централизованной информации не обойтись. Ее дают нам политработники и офицеры штаба полка и штаба дивизии.

Часто видим на стоянке «нашу Ирину» — бывшую летчицу, комиссара эскадрильи 46-го ночного легкобомбардировочного авиаполка, а теперь помощника начальника политотдела дивизии по комсомольской работе капитана Ирину Дрягину.

Искренне, от души радуемся боевым успехам наших войск в Курской битве, завидуем собратьям, которые сейчас сражаются в горячем небе над Орлом, Курском, Белгородом: душа истребителя рвется в сражение. Мы не мыслим себя без боя. Гордимся победами своих коллег, действующих севернее нас. Вот у них, считают многие из нас, действительно сейчас горячие денечки: настоящая «работенка»!..

Сидим на разборе. Слушаем. Все, что говорится, о чем идет речь, — очень важно. Это ведь — тоже для нас школа. Но усталость берет свое. Уже темно. Пора бы и поужинать, разрядиться, отдохнуть. Но внутренний голос приказывает: «Слушай, учись!..» И впрямь: разве знал то, что услышал и сегодня, и вчера, и в другие дни? В этом полку так заведено: в конце рабочего дня, пусть накоротке, но обязательно подвести итоги, сориентировать летно-техническии состав, сосредоточить внимание на главном, что будем делать завтра…

Война для нас — трудная работа. Это не только физические нагрузки, но и напряжение нервов, испытание моральных сил, психологических возможностей человека. И при всем этом нужно еще постоянно совершенствоваться в тактике ведения боя.

— Думать надо, — неоднократно напоминает молодежи Александр Иванович. — И не только в полете, а и перед вылетом, и после боя, анализировать свои действия, уточнять, что нового увидел в поведении противника.

…На следующий день возвратились из полета, зарулили на стоянку. Задание выполнено. Время обедать.

Питаемся невдалеке от стоянки. Уже и обед привезли. Сегодня здесь распоряжается Тоня Гладкая, маленькая, шустрая, круглолицая, добродушная дивчина. Всех старается накормить, всем доброе слово сказать. Подружки шутят, но и зависти не скрывают: уж очень многие симпатизируют юной казачке с Кубани. Девчата предлагают украинский борщ и гречневый суп, ставят на стол второе, компот. Есть огурцы, помидоры, лук. Есть и фрукты. Но лучше всего сейчас пойдет на десерт арбуз: трещит под ножом, показывая ярко-красную середину. Андрей Труд ловко нарезает его — и на тарелке веером лежат уже аккуратные ломти. Разбираем их, наслаждаемся: сочные, сладкие!..

За двумя грубо сколоченными столами трапезничает наша первая эскадрилья. Кое-кто на зеленой травке расположился, иным удобнее и лучше в тени, под крылом самолета, пообедать.

Шутки, смех, оживленный говор.

— Вот и «настроение» идет! — вскакивает на ноги Володя Душанин и, широко шагая, торопится навстречу почтальону Ане Родниковой, выполняющей эти обязанности «по совместительству»: основная ее специальность — мастер по вооружению. Доверили ей ночную работу — возить секретную почту, а потом и обычную корреспонденцию стала доставлять она в часть.

— Письма, ребята! Письма! — и начинает Аня выкрикивать фамилии.

Кто был на войне, тот помнит, тот хорошо знает, как ждали фронтовики вестей от своих близких.

Добровольные помощники вызвались содействовать Ане в ее благородном деле: дублируют, громко называют фамилии счастливчиков — и «треугольнички» быстро находят своих адресатов. Ребята уединяются, с какой-то жадностью, с упоением читают каждое слово, каждую строку, выведенную рукой близкого, дорогого человека. Одни улыбаются, другие хмурятся, третьи — сосредоточенно-строги, четвертые чем-то взволнованы, обескуражены. Эмоции, эмоции!.. Не всем приносят такие долгожданные письма радость и удовлетворение. Нередко несут они и тревогу, и печаль, и горе… Война!..

— Ладно, хватит бездельничать… Комэски, всех — ко мне!

Покрышкин стоит невдалеке, наблюдает за происходящим, садится на траву. К нему подходят летчики и рассаживаются полукругом.

— Через сорок минут вылетаем, — Покрышкин сосредоточенно смотрит на часы, словно проверяя точность сказанного. — Пока есть время — излагайте…

Майор приучает нас быть наблюдательными. Все знают: ему надо докладывать о том, что нового заметил у противника, как провел бой, какие допустил ошибки, промахи в процессе вылета или воздушного боя. Он учит думать, анализировать, быстро оценивать обстановку, принимать решение. Наиболее оптимальное, единственно верное в данной ситуации. Иначе на успех рассчитывать бесполезно. И еще учит он очень важному качеству — говорить коротко, о самом важном и существенном.

Сейчас Александр Иванович сам начал анализировать действия боевых групп. Подтвердил, что применяемый нами боевой порядок прикрытия бомбардировщиков Пе-2 оказался правильным. Во-первых, ни один бомбардировщик не был атакован противником. Пусть враг и опоздал, но он не преминул бы атаковать замыкающую девятку. Сегодня он этого не сделал. Почему? Да потому, что мы действовали не по шаблону…

Во-вторых, Олефиренко нарушил дисциплину и поставил под угрозу вторую и третью девятки «пешек», выходившие из пикирования. Хорошо, что противника в это время не было в воздухе. А если бы вражеские истребители не опоздали или находились в этом районе, наши бомбардировщики могли оказаться атакованными.

— Предупреждаю всех, и не только Олефиренко, — нахмурившись, сказал Покрышкин. — Не спешите, не увлекайтесь, не горячитесь!..

Нам нетрудно было понять Ивана Олефиренко: парень пришел в боевой полк из транспортной авиации, пересел на истребитель, но летчиком-истребителем еще не стал. А как он жаждет утвердиться в этом качестве, как стремится открыть боевой счет! Все это понятно, все это похвально, но голову терять нельзя: подобная «самодеятельность» таит в себе опасность как для самого Олефиренко, так и для его товарищей.

— Будет и у вас, и у Олефиренко немало еще соблазнов атаковать, сбить противника, нам предстоят нелегкие бои, — продолжал майор. — Но главная наша задача с завтрашнего дня — это надежно прикрывать наземные войска от ударов вражеской авиации, бить ее, вынуждать сбрасывать бомбы либо на свои войска, либо неприцельно. Следовательно, встречать врага будем за линией фронта. И не увлекаться, не гоняться за отдельными самолетами: не сбил сегодня — собьешь завтра! Главное — выполняй ту задачу, которую тебе поставили. Не забывай, что противник хитер, любит «выманивать» наших истребителей из района, где он собирается нанести удар, и, подставив под огонь своего «охотника», сбить тебя…

Мы уже знали повадки врага, разгадывали его приемы. Он посылал в район выбранной им цели группы расчистки воздуха, «приманками» пытался отвлечь наши истребители, увести их в сторону, чтобы, связав их боем, дать возможность своим бомбардировщикам отбомбиться.

— Не вздумайте «клюнуть» на подобную приманку: собьют! — наставлял молодежь майор. — Да и задачу не выполните. И еще одно важное наставление сделал он:

— Сказано соблюдать радиомолчание, значит, надо молчать! От этого тоже в немалой степени зависит успех боевого вылета. А вы иногда увлекаетесь посторонней болтовней!..

Да, было такое на днях: кто-то, увидев, как «пешки» пикируют, выразил свой восторг при включенном передатчике:

— Красота какая!..

Масленников высказал сейчас свое предположение:

— Не Жердев ли?

Покрышкин строго глянул на Виктора. Тот вскочил:

— Нет, товарищ командир, не я!..

— Предупреждаю всех, — в голосе майора звучит металл. — Радиодисциплину соблюдать самым строгим образом!

…Перед каждым боевым вылетом проигрывается несколько возможных вариантов: Покрышкин стремится предугадать характер действий противника. Учитываются тактические приемы, выполнявшиеся им в предыдущих вылетах или боях на данном участке фронта. У каждой вражеской эскадры были свои излюбленные маневры.

Знакомили нас и с разведывательной информацией. Частенько приезжал из штаба дивизии майор Евгений Новицкий и сообщал подробные сведения: какие авиационные части противника действуют на нашем участке, старые ли это «знакомые» или переброшенные с других фронтов эскадры, группы.

Поднимался Покрышкин, добавлял: противник хоть и склонен к шаблону, но периодически все же меняет тактику, использует новые приемы атак.

— Вот, к примеру, в первом сегодняшнем вылете встретилась нам еще одна вражеская «новинка». Правда, на Кубани гитлеровцы ее тоже применяли, но вы, молодежь, этого, возможно, не знаете.

Майор сделал паузу, снова посмотрел на часы. Продолжил:

— Идем мы четверкой. Вроде все спокойно, противника нигде нет. Вдруг замечаю: впереди, ниже нас метров на тысячу, пара «худых» жмет. Подрастянулись «мессеры». Но вот, очевидно, заметив нас, стали уходить. Нет, не переворотом, да к земле, а «змейкой» в горизонтальном полете: вроде как дразнятся, хвост подставляют — атакуйте, мол. А может, делают вид, что нас вовсе и не замечают?..

Осмотрелся я, нигде больше противника не видно. Даю Жердеву команду атаковать, а мы с Голубевым пошли большим радиусом и наблюдаем за происходящим. Назад посматриваю, а еще больше — вверх. «Мессеры» на солнце подворачивают, тянут нашу пару на высоту. Меня будто током ударило, будто кто приказал: «Посмотри вниз!..» Глянул — а там на скоростях снизу, с дымом под Сухова и Жердева пара «худых» заходит. Сближаются очень быстро — метров триста уже остается. Еще несколько секунд — и ударят.

В одно мгновение делаю переворот — и колом на них. А сам кричу:

— Жердев, «худые» сзади снизу!..

Не успел открыть огня, обе «кобры» тоже переворот вправо выполнили — и уже над «мессерами» висят. Те, опасаясь столкновения, круто отвернули влево и почти вертикально продолжают уходить в сторону солнца.

Противник рассчитывал, что за приманкой вся четверка бросится, а этого им и надо… Ведь пара «охотников» спикировала, разогнала скорость и шла снизу с уверенностью, что собьет обязательно кого-то из тех, кто «клюнул» на уловку.

Не вышло!..

…На таких примерах и учил нас Александр Иванович. А уж если ведет группу, то подготовленную к действиям по предварительно разработанным и проигранным двум-трем вариантам действий. Неизменным оставалось лишь одно: боевая единица — пара. Уже достигнута в этом стабильность, ведущий и ведомый слетались, сработались. Хорошо слетаны уже и звенья, и эскадрилья в целом. Перетасовки почти исключены, разве что по каким-то особым причинам и обстоятельствам производится перемещение. Не взлетел по какой-то причине ведомый, возвращается ведущий. Третий здесь поистине лишний. И в бою — та же «привязанность»: один из пары выходит из боя, напарник идет рядом, прикрывает, сопровождает.

Порой под защиту берет боевого товарища вся группа. Все решается в зависимости от конкретных обстоятельств. Но так или иначе, незыблемо действует закон боевого братства.

Наши наступающие войска стремятся прижать противника к Днепру, чтобы там, у водной преграды, нанести ему еще более ощутимые удары и затем гнать дальше. Одновременно развернулись упорные бои по освобождению Донбасса.

Первыми 13 августа пошли в наступление войска Юго-Западного фронта, получившие задачу ударом из-под Изюма в направлении Барвенково, Павлоград опрокинуть и разгромить противостоящие части врага и выходом в район Запорожья, а затем на юг отрезать фашистам пути отхода к Днепру.

План этот, разумеется, знать мы в ту пору не могли, но уже 14 августа в послеобеденный час срочно был собран весь летный состав. Штурман полка раздал тем, у кого их еще не было, дополнительные листы полетных карт.

— Знакомые места! — восклицает Андрей Труд, пробежав глазами названия городов, в районе которых нам — и это вполне очевидно — предстоит действовать.

И уже на рассвете следующего дня эскадрилья за эскадрильей совершаем посадку близ Новоалександровки, что юго-восточнее Белгорода. Летели сюда почти час и все время курсом на север.

Теперь мы временно вошли в состав 17-й воздушной армии, которой командует генерал В. А. Судец: статус Резерва Главного Командования действует!..

Для начала — знакомство с районом боевых действий. Поражает необычность ландшафта: тут и там видны какие-то белые пятна, будто настоящий снег лежит на земле. Да откуда ему взяться, снегу-то, на календаре — август? Вскоре недоумение мое рассеялось. Объяснили: это открытые меловые отложения. Так вот откуда название Белгород пошло!

Когда летели, слева по курсу увидел озеро округлых очертаний. «Хороший ориентир!» — отметил про себя. Белые отложения тянутся по западному берегу реки — тоже для ориентировки превосходно. Это очень важно, если учесть, что Новоалександровка — небольшой населенный пункт, каких немало на нашей земле. Не перепутать бы, не заблудиться!..

Остаток дня уходит на маскировку самолетов и на ознакомление с боевой задачей.

На аэродром прибыли представители штаба армии. Они заинтересованно рассматривают наш самолет: таких машин в объединении нет.

— Интерес — интересом, — замечает Александр Иванович. — А вот силуэты «кобры» вашим зенитчикам вряд ли известны? Да что зенитчикам, летчики, пожалуй, тоже не все знают.

— Верно, — говорят хозяева. — Учли это — наметили показать ваш истребитель и зенитчикам, и летчикам, которые у нас на «яках» да на «лавочкиных» летают.

— Нелишне взглянуть и тем, кто на штурмовиках и на бомбардировщиках летает, — добавил Пал Палыч…

Технический состав еще и еще раз проверяет готовность боевых машин к вылету. Истребители заправлены, снаряжены, двигатели опробованы.

На рассвете предстоит вылететь на прикрытие наземных войск в район Изюм, Студеное, Каменка.

…Едва начала таять ночь, мы уже на ногах. Нервничаем: туман! Сидим в кабинах, ждем, работать при таких погодных условиях не разрешают. Туман идет волнами, наплывает со стороны Северского Донца и Оскола, стелется над землей. Надоело ждать! Да и спину уже поламывает: целый час в напряжении. Тревожно: «наше» время истечет, других пошлют, а мы так и останемся «несолоно хлебавши».

Но вот в туманной завесе появились разрывы солнце сквозь «окна» стало посматривать на землю. А тут и ветерок подул. По всему видно — распогодится…

Вдруг — ракета! Взметнулась яркой звездочкой ввысь, описала дугу, рассыпалась искрами.

Пара за парой взлетаем. Шестерку ведет Александр Клубов. В паре с ним младший лейтенант Николай Карпов. У меня ведущий все тот же — Виктор Жердев. Во второй паре идут лейтенант Андрей Труд и лейтенант Александр Ивашко.

Набрали высоту. Сверху земля словно пуховым одеялом укрыта. Лишь на западе видны «проплешины» — туман рассеивается.

Курс — на юго-запад. Продолжаем идти с набором. Ведущий устанавливает связь с командным пунктом, располагающимся у самой передовой.

Высотомер показывает двенадцать тысяч футов. Перевожу в метры: четыре тысячи… И вдруг в тишине эфира (строго соблюдаем режим радиомолчания!) четко прозвучал голос с ярко выраженным белорусским акцентом — кто же не узнает его! — Сашу Ивашко:

— Впереди, ниже — чатыре самолета!

И тут же, будто спохватившись, скороговоркой уточнил:

— Две «рамы»! Жердев дополнил:

— С ними — пара «худых»! Смотри выше!

На фоне ярко-белой шали тумана ниже нас четко обозначились два «мессершмитта», а немного в стороне от них и чуть ниже плыли два «Фокке-Вульфа-189».

Две «рамы» сразу, да еще с такими «кавалерами»?! Неспроста это! Очень важное задание выполняют — не иначе. А коль так, то и охранять их должны весьма тщательно. Значит, где-то есть еще истребители помимо этих двух «мессеров».

Через остекление кабины хорошо виден «верх». Вот они! Над самой головой идут с превышением в три тысячи метров, не меньше, отчетливо прорисовались два инверсионных следа. Веду взгляд по тем «ниточкам». Есть!

Повел глазами влево-вправо — еще два силуэта: оставляя за собой серовато-белые дымки, на форсаже «лезет» вверх пара «фоккеров». Вражеские летчики либо не видят наших, либо что-то замышляют.

Вступаю в радиообмен:

— Я — Пятидесятый, выше — четверка «фоккеров»! Не успел закончить фразу, Клубов передает:

— Жердев, смотри за «мессами», не снижайся!.. Труд, прикрой: атакую!

В небе уже протянулись четыре шлейфа инверсии. Вражеские самолеты идут зигзагом — осматривают пространство.

Опять голос Клубова:

— Карпов, ты — правую. Я — левую…

Андрей Труд вносит ясность:

— Бейте, я «худых» свяжу!

Через несколько секунд слышен голос нашего Трапочки — Саши Ивашко:

— Есть! Горит!

А тут и земля голос подала:

— Обе горят. Обе! Молодцы!..

Здорово ребята врезали — обе «рамы» подожгли, отняли «дам» у «кавалеров»!..

Проходит еще несколько секунд. Труд горячится:

— Сашка, закручивай! Земля тоже предупреждает:

— «Кобра», «кобра»! На хвосте — «месс»! На аэродроме Андрей Труд рассказывал:

— Взял я ведомого «мессера» в прицел, а он в сторону «рам» вдруг как метнется. Что такое, думаю? Перевел взгляд дальше — а они обе горят. По привычке оглянулся — и вижу, что к Ивашко снизу «мессер» подбирается. С дымом, гад, идет — спешит! Дистанция еще большая, но уже шнуры потянулись к «кобре» — стреляет фашист! Черт возьми, думаю, ситуация критическая, предупредить Сашу не успею — пока он на мой голос отреагирует, беда случиться может. Вот я одновременно с «голосом» и бросил самолет в сторону ведомого, а Трапочка тут же резкий отворот сделал. «Месс» же, чтобы не столкнуться с его «коброй», рванул вправо вверх и подставил свое грязное брюхо. Тут я его и подловил.

— И не видел, что «месс» крадется сзади, — улыбается Ивашко. — Загляделся, как трапки от «рам» полетели. Вдруг ты на меня валишься. Я ручку вправо от себя и ногу дал — чуть в штопор не сорвался. «Кадушка» что надо получилась! Даже прочность кабины пару раз проверил головой. А тут трассы мимо меня промелькнули, а потом и «мессер» на «горку» полез…

— Ну и заливаете вы, братцы! — ухмыляется подошедший к группе Николай Чистов. — Да что ни говори, дело сделано! Поздравить вас пришел. Молодцы, на новом месте открыли боевой счет!..

Противник не знал о появлении на этом участке фронта наших истребителей и потому вел себя беспечно.

Не знали этого и наши летчики из других авиационных полков, действовавших здесь. Иначе почему бы это «лавочкины» и «яки» вдруг стали заходить на нас в атаку, пытались завязать воздушный бой? Ответ простой: принимали «аэрокобру» за вражеский истребитель «Хейнкель-113»: уж очень были схожи их силуэты.

Случалось порой, что «аэрокобру» обстреливали и наши зенитчики, стоявшие на охране других аэродромов.

Не потому ли Клубов с тревогой в голосе спросил Андрея Труда после возвращения с задания:

— Ты, случаем, не «лобатого» свалил? («лобатым» летчики называли наши истребители Ла-5 и Ла-7, которых в запале боя можно было принять за ФВ-190).

— Да ты что? Зрение у меня нормальное, кресты с пятидесяти метров различить еще могу!

— А то мимо меня, когда я из атаки выходил, два «ла-пятых» прошмыгнули, — объяснил Клубов.

— Ладно, ладно! Хватит травить, на ка-пэ быстрей пошли — там всех собирают, — и Александр Клубов, наш замкомэск, забросив планшет за плечо, широко зашагал в сторону командного пункта.

…Покрышкин говорил спокойно, кратко, каждое слово — «в строку», весомо:

— Будем вести борьбу с высотными разведчиками противника. Ходят через наш участок по нескольким направлениям, главным образом на восток и на юг, в сторону Воронежа и Ростова, специально оборудованные «юнкерсы-восемьдесят восьмые», способные забираться на высоту девять-десять тысяч метров. «Достать» их способны только мы.

…Ясное солнечное утро, видимость — «миллион на миллион». Ведущий группы майор Покрышкин коротко ставит задачу: надо поймать разведчика во что бы то ни стало!

— Вылетаем четверкой, — поясняет Александр Иванович. — Наберем высоту над своей территорией и уйдем на юго-запад поглубже во вражеский тыл. Район «охоты» Маяки, Голая Долина, Краматорская, Былбасовка. Строй — разомкнутый: мы с Голубевым будем на высоте девять тысяч метров; Жердев.и Сухов — на тысячу метров выше нас и на километр в стороне… Смотрите, чтобы «худые» к нам не подкрались!.. Напоминаю: строго соблюдать полное радиомолчание. В случае обнаружения разведчика пропустим его в наш тыл, и уже там с ним будем разделываться. Не забудьте проверить исправность кислородного оборудования: долго им не пользовались. Подгоните маски.

Стрелка высотомера показывает 32 тысячи футов — 10 тысяч метров. Чуть ниже и в стороне плывет по воздуху ведущая пара. Самолет ведет себя вяловато, а потому стараюсь плавно работать рулями, как бы «мелкими», осторожными движениями. Подтягиваюсь к Жердеву, а он из кабины подает рукой знаки: не надо, мол, держись на расстоянии. Так задумано: лучше вести наблюдение за своим ведущим и в то же время хорошо видишь пару нашего командира.

Солнце находится слева, светит очень ярко, играет лучами на обшивке, на округлостях и остекленных частях самолетов.

На запад территория просматривается отлично. Земля с такой высоты кажется прикрытой «газовой» дымкой или кисейным покрывалом. Выше горизонта — чистое-чистое небо. Нигде ни пятнышка.

Вдруг вдали замечаю какую-то белую ниточку, точнее, какие-то пунктирообразные обрывки тонкого белого следа. Неужели, инверсия?

Нет, не ошибся: уже и Жердев информирует Покрышкина:

— Впереди — самолет!..

Глазастый он, Виктор!

Тут же звучит голос ведущего группы:

— Вижу. Он — выше нас…

Кислородная маска с непривычки сковывает движения. Да и мысль тревожит: «Не сорвалась бы!..» Сорвется на такой высоте, считай, конец. А тут еще в отдельных местах покрылось инеем остекление кабины: за бортом ведь мороз!

Тем временем не опознанный еще самолет пересекает нам курс и углубляется в наш тыл.

— Не разворачиваться! — приказывает Покрышкин. Ведущая пара уже находится выше нас, и Жердев приподнимает нос своего истребителя — тоже «полез» еще выше.

— «Юнкерс»! — одно только слово произнес Покрышкин, дав нам понять, что надо готовиться к бою.

Значит, впереди — цель. Больше нигде ничего не видно, «мессеров» нет. Выходит, враг надеется лишь на высоту, полагает, что, как и прежде, пройдет в наш тыл безнаказанно — никто до него не дотянется…

Нет уж: на сей раз не выйдет!

Истребитель начинает покачиваться. Да и ничего удивительного: стрелка высотомера почти недвижима, хотя нос самолета приподнят. Мотор работает звонко. Но скорости не ощущаю; видимо, это и есть предел возможностей — потолок. И выше уже не забраться.

«Сотка» тем временем, выполнив разворот, идет уже параллельным «юнкерсу» курсом, но с небольшим принижением. Ведомый приотстал.

Мы с Жердевым упорно пытаемся «вскарабкаться» выше, но тут замечаю, что хоть мы с «юнкерсом» уже на одной высоте, зато расстояние до него увеличилось.

Жердев чуточку «отжимает» нос своего истребителя. Скорость постепенно увеличивается, зато высота полета немного уменьшилась. Как у той птички в присловье получается: «Нос вытащит — хвост увязнет!»

Дистанция как бы стабилизировалась, но на «юнкерсе», видимо, нас уже заметили. Притом не Покрышкина, который почти уже подобрался к разведчику сзади справа снизу, а только меня с Жердевым. От самолета какие-то дымки пошли — то ли форсаж летчик включил, то ли пороховые установки в действие ввел, чтобы скорость увеличить и оторваться.

Но вот дымки исчезли, «юнкерс» начал опускать нос и левым разворотом попытался уйти вниз.

Вслед за вражеским разведчиком с доворотом идет и «кобра» Покрышкина. Секунда, две, три… Дистанция сокращается. И тут от истребителя понеслись к «юнкерсу» яркие красно-белые огоньки. Они вонзались в зеленоватый корпус и, казалось, тотчас же угасали в сигарообразном чреве бомбардировщика.

Потом из него выпорхнуло черное облачко, за ним — белое, еще и еще заплясали над «юнкерсом» дымки, что-то взблеснуло внутри. Он качнулся с крыла на крыло, завалился вправо. Из распоротой плоскости потянулся длинный красный язык огня, волоча за собой клок серого дыма. Потом дым как бы оторвался от падающей машины и повис в небе. А яркий факел, все разгораясь и разгораясь, стремительно несся к земле.

«Кобра», планируя, некоторое время идет в стороне вслед за «юнкерсом». Но никаких сомнений быть уже не может: разведчик «готов»! Дело сделано.

— Порядок! — восклицает Жердев.

Наша пара догоняет на пикировании ведущего группы. Скорость быстро нарастает, в ушах стало поламывать. Прибираю обороты, отхожу в сторону. Бросаю взгляд на высотомер: стрелка, делая обратный отсчет, быстро бежит по кругу. Скорость почти 900 километров в час!

Ощущение такое, будто кабину раздувает. Становится жарко.

Поглядываю и на «юнкерс». Он начинает разваливаться. На землю падают только горящие обломки. А в небе долго еще будут висеть раскачиваемые ветром дымные космы.

…Четверка в сборе.

— Красиво получилось! — не удержавшись, делюсь впечатлением с Жердевым.

— Не болтай! — охлаждает мой восторженный пыл Покрышкин.

«Радиомолчание ведь!» — укоряю себя.

Стало совсем жарко. Перекрываю подогрев и ощущаю бодрящую свежесть забортного воздуха, вентилирующего кабину.

— Как с горючим? — запрашивает ведущий. Жердев отвечает:

— Нормально!

Опять голос Покрышкина:

— Сухов, ты что — на параде?

Сразу же отреагировав на резонное замечание, отхожу в сторону метров на двести, занимаю установленную дистанцию боевого порядка пары: линия фронта совсем рядом.

Идем домой. На земле от начальника штаба узнали, что и наши товарищи из соседнего, Сотого гвардейского полка сегодня отличились: тоже «подловили» разведчика.

На душе радостно: подарок к завтрашнему празднику — Дню Воздушного Флота — есть!

Идем на КП. Верный пес Кобрик бежит рядом, то и дело подпрыгивает, лизнуть норовит.

— Ах ты, чудачок! — мягко поглаживаю четвероногого друга. 18 августа — наш праздник. Утром собрались на митинг. Командование поздравило нас, пожелало новых боевых успехов. Зачитав телеграмму, замполит Михаил Акимович Погребной произнес короткую речь.

— Сегодня вслед за нашим Юго-Западным фронтом перешел в наступление и Южный фронт. Началось освобождение Донбасса и южной Украины, — громче обычного, дабы подчеркнуть смысл происходящего события и его важность, комиссар произносит последние слова.

В ответ — аплодисменты. Наступление! Значит, ринутся вперед наши наземные войска, придет в движение приготовившаяся к броску пехота, рванут на врага танки, сокрушать начнет оборону противника артиллерия, понесется и сбросит на головы фашистов смертоносный груз бомбардировочная и штурмовая авиация.

Как хорошо, как складно умеют говорить и Иван Руденко, и Виктор Жердев, и Иван Олефиренко, и Саша Ивашко. Скромные, незаметные вроде бы, они сейчас словно преобразились. Глаза горят, румянец на щеках зарделся, взволнованно бьются сердца. Скорее хочется в бой!

…Вечером подвели итог. Лихо сражались наши ребята! Никитин «снял» разведчика. Как ни лавировал «Юнкерс-88», а не ушел от Сергея! Николай Чистов отправил на землю «лаптежника». Не остался в долгу и Саша Ивашко — с «мессером» расправился.

Героем дня стал летчик Сотого гвардейского полка нашей же дивизии Василий Шаренко: в первом вылете он сбил «Дорнье-215», а во втором — «мессера». Пополнили свой боевой счет и Михаил Петров, и Дмитрий Глинка, и другие летчики. «Взнос» оказался весомым.

В последующие дни делаем по три-четыре, а то и по пять боевых вылетов. Наши войска продолжают вести наступление широким фронтом.

Двинулся, покатился девятый вал…

Из боя — в бой

В полдень 21 августа взлетаем и без лидера, эскадрилья за эскадрильей возвращаемся на прежнее место базирования — на полевой аэродром, что прижался вплотную к маленькому селению с красивым названием Любимое.

Перелетели. Авиаспециалисты из передовой команды уже здесь — и сразу к машинам: осмотр, заправка. Летчиков вызывают на командный пункт. Думал, как это водится, разбор. Ан нет: постановка боевой задачи. Вот так сразу: с корабля — на бал! Теперь мы вновь в составе 8-й воздушной армии. Действовать будем уже тремя полками. Сто четвертый гвардейский, переброшенный сюда с Кубани, теперь тоже с нами — в одной дивизии. Майор Покрышкин сразу же знакомит нас с боевой обстановкой и ставит боевую задачу, которую предстоит выполнять — прикрывать действия подвижной конно-механизированной группы генерала Н. Я. Кириченко.

…Вечереет. Техников и механиков прибыло мало, и летчики спешат помочь им быстрее подготовить самолеты к боевому вылету.

Наконец, все готово. В небо взлетает ракета, и группа за группой идут истребители на взлет.

Разбег, отрыв, набор высоты. Внизу проплывают знакомые места. Идем на высоте четыре тысячи метров. Ниже, немного в стороне, чинно плывут по воздуху стремительные, сигарообразные, украшенные двумя килями «пешки». Еще ниже — группа «ильюшиных». Впереди — заволоченная дымом местность: горят подожженные врагом села, пылают танки, автомашины, полыхают стога, и дым пожарищ сливается с кисловатым пороховым дымом от разрывов мин, снарядов, бомб.

Противника в воздухе не видно. Но в наушниках все чаще слышится напряженный радиообмен: кто-то просит прикрыть его, значит, пошел на врага в атаку; кто-то предупреждает собрата: «Илья, Илья! Отверни — „худой“ справа!» — кто-то довольно непосредственно и смачно выражает свое настроение короткой, но емкой руганью.

Значит, где-то близко идет бой. И тем не менее радиостанция наведения «Тигр» спокойно заверяет:

— Противника в воздухе нет!

Все верно: в том районе, куда направляемся, его пока нет. В любой момент он может появиться, о чем незамедлительно предупредят. Но, как говорится, «на бога надейся, а сам не плошай!» — смотри в оба!

Вот и район прикрытия. Он ограничен географическими пунктами Донецк-Амвросиевка, Колпаковка, Грибовка, Криничка, Артемовка. Здесь идет сосредоточение войск, вводимых затем в прорыв. Видим, как волнами проходят на запад наши бомбардировщики и штурмовики. Вражеских самолетов в первом вылете так и не встретили.

Когда возвратились, Иван Руденко, расплывшись в улыбке, говорит своему механику Григорию Шевчуку:

— Да, нашей авиации сегодня действительно немало!

— А ты думал, без нее можно сколько-нибудь серьезную операцию провести? — подковырнул Ивана Слава Березкин. — Тут уже дня три такое творится!.. Фронт ведь — весь Южный фронт! — Слава аж руку вскинул вверх, чтобы придать своим словам надлежащее звучание, — перешел в наступление! Давят наши фашистов…

— По всему видать: здесь и есть направление главного удара! — высказал свое предположение Трапочка.

Все эскадрильи к заходу солнца выполнили по боевому вылету. Теперь у самолетов хлопочут авиаспециалисты: завтра и в последующие дни нам предстоит действовать в том же районе и с той же задачей.

Следующий день был очень напряженным для всех — все три эскадрильи совершили по нескольку боевых вылетов. Почти каждый сопровождался воздушными схватками: дрались летчики с превосходящими силами врага, который бросал против наших наступающих войск все, что было у него в наличии, — шли и «юнкерсы», и «хейнкели» волнами по 20 — 30 самолетов, а порой и группами в полсотни бомбардировщиков, конечно же, не без сильного прикрытия. И всю эту армаду необходимо было сдерживать, не пускать к нашим войскам, колошматить, гнать вспять.

Вхолостую не летали: если не воздушный бой, значит, штурмовка вражеских наземных войск. Но так или иначе — боевое задание выполняли ребята.

Отличились многие летчики. Но особенно трудное испытание успешно выдержали ребята из третьей эскадрильи, без потерь вышедшие победителями в двух острых сражениях.

…Шестерка истребителей, ведомая комэском Сергеем Лукьяновым, вылетела в район Климовка — Криничка — Марьевка — Донецк-Амвросиевка. Еще не набрали высоту, а с «Тигра» уже взволнованный голос майора Александра Бычкова предупредил:

— Лукьянов, быстрее: с юго-запада на двух с половиной тысячах тридцать «лаптежников»!..

— Понял. Иду! — отозвался Лукьянов.

Не прошло и двух минут, как ведущий третьей пары Николай Трофимов передал:

— Ниже справа впереди вижу две группы «юнкерсов» и шесть «мессеров».

Комэск тут же приказал:

— Атакуем первую группу! — и сверху, почти в лоб, пара за парой, ринулись истребители навстречу вражеским бомбардировщикам.

Быстрое сближение. Противник и опомниться не успел, как два «юнкерса» уже вывалились из строя и, объятые огнем и дымом, неудержимо неслись к земле: Лукьянов и Федоров не промахнулись!

Выйдя боевым разворотом из атаки в сторону солнца, шестерка тут же нанесла удар по второй группе Ю-87, но теперь сзади. И еще два «лаптежника», уже перешедшие было в пикирование на цель, так и пошли горящими вниз и врезались в землю. На этот раз боевое счастье улыбнулось двум ведомым — Цветкову и Табаченко.

Станция наведения уже голосом Дзусова подбадривает истребителей:

— Так их, покрепче бейте, ребята!..

Обе группы рассеяны. Неприцельно побросав бомбы, «юнкерсы» перешли на бреющий, удирают. Стрелки ведут беспорядочный огонь.

Но в район боя уже подходит третья группа — еще 10 вражеских бомбардировщиков под прикрытием шести «мессершмиттов».

— Командир, с юга идут еще! — доложил Лукьянову Табаченко. Но комэск уже видел «гостей»:

— Пусть идут. Мы их сейчас «приласкаем»!

И Трофимову, пара которого находилась выше, тут же отдал приказ атаковать врага.

Николай Трофимов — опытный боец. Командир знал, что на него вполне можно положиться, ибо он смел, расчетлив, осмотрителен, способен быстро принять самое оптимальное решение. И он его принял: поймал в прицел ведущего группы бомбардировщиков. Атаку надежно прикрыл ведомый — Петр Кетов.

Но вдруг с высоты на Трофимова понеслись два «мессершмитта» — и сорвали атаку.

Трофимов увернулся от трасс и бросил в эфир только три слова:

— Петя, бей ведущего!

А сам, резко взмыв вверх, закрутил на восходящей спирали бой с «мессерами», связал их, давая возможность товарищу реализовать задуманный тактический план.

Он не видел, как полыхнуло в небе яркое облако огня, как подбитый Кетовым вожак третьей группы фашистских стервятников вышел из строя и устремился на запад.

Строй бомбардировщиков рассыпался, и теперь четверка во главе с Лукьяновым гоняла метавшихся у земли «лаптежников».

Тем временем Кетов, пристроившись к своему ведущему, тоже ввязался в бой с вражескими истребителями прикрытия, не пуская их вниз.

Когда шестерка возвратилась на аэродром, еще не остывший Трофимов нервно похаживал от самолета к самолету и все время с досадой повторял:

— Вот, вот, «худые» помешали, гады, «лаптежника» завалить!..

Но огорчался Николай недолго: примерно час спустя, выполняя второй боевой вылет в тот же район, он сбил «мессера».

Бой был обычный: шестерка Лукьянова, встретив два десятка Ю-87 в сопровождении шести Me-109, первым делом разогнала бомбардировщики, заставив вражеских пилотов сбросить груз на свои же войска. Лукьянов сбил «юнкерса». После этого наши истребители схватились с «мессами», и Трофимов, успев на какие-то мгновения поймать в прицел ведущего вражеской шестерки, меткой очередью сразил его, второго «мессершмитта» сбивает Николай Ершов.

Вечером внимательно слушали сводку Совинформбюро и с восторгом восприняли известие об успешно развивающемся наступлении наших войск.

— Ура! — крикнул кто-то из ребят.

— Да погоди ты! — цыкнули на него прильнувшие к репродуктору авиаторы, жадно ловившие ухом знакомые названия населенных пунктов Донбасса, освобожденных от врага.

Уже совсем стемнело, когда прямо на стоянке прибывший в полк начальник штаба дивизии полковник Борис Абрамович ознакомил летчиков с самой свежей информацией, поступившей «сверху»: боевые действия наземных войск развиваются успешно, все полки дивизии действуют активно. Почти каждый вылет сопровождается воздушными боями.

Невдалеке стоит Николай Трофимов, молча слушает рассказ начальника штаба. Отведя задумчивый взгляд, долго смотрит куда-то вдаль — туда, где скрылось за горизонтом солнце и теперь чуть сереет узкая полоска, разделяющая землю и небо. Николай неотрывно глядит туда, будто увидел не вспыхнувшую в сумеречной синеве звезду, а заметил пылающий факелом истребитель, таранивший врага. Молчит… Видимо, вспомнил своего друга Виктора Макутина…

А на следующий день он «высказался»: сбил два вражеских самолета — «Юнкерс-87» и «Хейнкель-111».

…«Тигр» громким голосом звал на помощь:

— Всем, кто в воздухе, идти в район Успенское — Калиновка! Всем, кто в воздухе…

В эти самые минуты в том районе над самой землей носились двенадцать Ю-87 и два Me-109, бомбили и штурмовали наши войска на передовой и колонны, двигавшиеся по дорогам. Там и станция наведения находилась и, вполне возможно, ее запеленговали немцы, послали авиацию…

И, как назло, ни одного нашего истребителя нигде не видно. Уже авианаводчикам досталось от пехотинцев и артиллеристов, а особенно от кавалеристов.

— Туды вашу, растуды! — кричал усатый полковник кавалерист, вломившись в траншею к Бычкову. — Выдь да поглянь, что творится! Кони очумели, бегут в свет. А ты тут мешкаешь!.. Давай, вызывай скорей своих летунов, — умолял он Бычкова. Трофимов только что взлетел со своей четверкой на патрулирование — и вдруг услышал этот призыв. Стрелка высотомера подбиралась к двухтысячной отметке. Маловато! Но всегда спокойный, Трофимов таким же спокойным голосом ответил:

— «Тигр», вас понял: иду!..

Сектор газа — вперед, почти полностью. Дали обороты моторам и ведомые. И четверка истребителей со снижением, чтобы увеличить скорость, устремилась в угрожаемый район, на помощь наземникам.

Трофимову уже видно, что впереди по косой спирали носятся вражеские самолеты. К ним тянутся с земли трассы, взблескивают, несутся и от них огоньки вниз.

Вражеские летчики, видимо, заметили приближающуюся четверку Трофимова. А может, их предупредили свои авианаводчики: атаки сразу прекратились, и «юнкерсы» гуськом один за другим стали на бреющем уходить на запад. Исчезли и «мессеры». Только три «юнкерса», сомкнувшись в плотный боевой порядок и ощетинившись турельными установками, стали прикрывать огнем уходящих.

«Тигр» уже не приказывал, он упрашивал:

— Братцы, сбейте хоть одного! Подбодрите, пожалуйста, пехоту и кавалеристов. Покажите, что вы настоящие истребители!..

— Это мы можем! — спокойно ответил Трофимов. У него вмиг созрел план атаковать тройку. Собственно, тех, что ушли, уже не догнать. А этих наказать еще можно, да и следует!

— Ершов, прикрой!

И пара Трофимова, резко спикировав, выравнивается буквально в десяти — пятнадцати метрах над землей и снизу атакует тройку. С «юнкерсов» веером идут трассы, стрелки остервенело бьют вниз по заходящим в атаку истребителям. Но Трофимова уже никто не остановит: он выбрал левого ведомого в тройке, нажал гашетки — и длинной очередью «распечатывает» свежий боекомплект. Бомбардировщик виляет хвостом — летчик, резко действуя рулями, пытается выйти из-под огня. Да разве ж ему увернуться от трасс, посланных Трофимовым! Две-три секунды «юнкерс», получивший солидное «угощение», продолжал еще полет, а потом, цепляясь за деревья и крайние полуобгоревшие хаты села Кринички, разбрасывая по огородам куски пылающего металла, наконец тяжело грохнулся на пригорке и выбросил вверх густую смесь багрового огня и черного дыма.

Трофимов этого не видел: дав очередь и зная, что ударил наверняка, он тут же взял ручку на себя и, выйдя из атаки, крутанул «бочку». Не видел он, как Кетов, прикрывая атаку своего ведущего, перенес огонь на второй, затем на третий «юнкерс» и тотчас же «успокоил» вражеских воздушных стрелков.

Пехота ликовала. Выскочив из укрытий, солдаты махали на радостях руками, подбрасывали вверх кадки…

Это было в полдень. А вечером Трофимов, ведя бой в составе группы, которую повел Лукьянов, в том же районе сразил бомбардировщик другого типа — «Хейнкель-111». Такую же машину отправил на землю и младший лейтенант Василий Семенов.

Весь день только и разговоры о Трофимове. Поражает и восхищает его поистине новаторская, смелая, стремительная атака, «под четыре четверти». Ребята расспрашивают его, как да что. Тут уж проявляется профессиональный интерес. Вопросы разные: и как ведет себя самолет на таких углах, и как упреждение выносить, и как потом лучше из атаки выходить. Николаю неловко быть в центре внимания, он пытается отшутиться, показывает движениями рук, как действовала его пара. Товарищи не оставят Николая в покое, и позднее новый тактический прием будет подробно изучен на специально проведенном занятии.

Накануне о младшем лейтенанте Трофимове тоже говорили как о летчике, открывшем боевой счет в небе освобождаемого нашими войсками Донбасса. Сойдясь с «Мессершмиттом-109», он дерзко атаковал его — и сбил. Это был второй «мессер» на боевом счету Николая.

Как же было не порадоваться за товарища? Хорошо воюет Николай! По-хорошему завидуют ему: у него «на балансе» вон сколько побед! Еще в 84-м авиаполку о нем уже говорили как о превосходном бойце. Хоть и молодой, а хватка у него железная. Напорист, смел, решителен, действует не по шаблону — мыслит! Он уже командир звена.

Ребята к Николаю, а он им:

— Идите к Семенову, поздравьте парня с успехом. Он сегодня тоже «хейнкеля» завалил. Василий улыбается:

— Так я ведь следом за командиром шел… В общем, делал, как учили…

Едва только забрезжил рассвет, первая эскадрилья уже в воздухе. «Тигр» на связь не выходит: идем к линии фронта, соблюдая полное радиомолчание. Высота — четыре с половиной тысячи метров.

Вдруг сквозь тихое потрескивание эфира в наушниках послышался бас Покрышкина:

— Внимание, впереди ниже — «лаптежники»!..

Присматриваюсь. Вот они! В двух тысячах метрах ниже от нас встречно-пересекающимся курсом двумя группами идут двадцать Ю-87. Позади них мухами носятся «мессершмитты».

Ведущий уже приказал паре старшего лейтенанта Андрея Труда прикрыть атаку. Сам же, возглавив ударную группу, без промедления ринулся на врага.

С полупереворота вслед за командиром устремляемся на «юнкерсов». Скорость быстро растет. Ведущий моей пары Виктор Жердев открывает огонь. Трасса впивается в «юнкерс», идущий замыкающим в первой группе. Он сразу же вспыхнул. Пилот тщетно пытается скольжением сбить пламя: огонь раздувается все сильнее. Участь этого «юнкерса» решена: он переворачивается на спину и, оставляя в небе дымящийся след, не меняет положения до самой земли.

Вражеские летчики явно не ожидали такой дерзости и спешат облегчиться: вниз посыпались бомбы — лишь бы куда. Теперь «юнкерсы» строят оборонительный круг, Но спасет ли это их?

Впереди хорошо вижу «сотку» Покрышкина. Следом за ней летит истребитель его ведомого младшего лейтенанта Георгия Голубева.

Но что это? Два «мессершмитта» справа, почти под 90 градусов с довольно далекой дистанции — примерно с 500 — 600 метров — открыли огонь, Бить прицельно с такого расстояния — почти абсурд. Скорее всего гитлеровские летчики пытаются отсечь огнем наши истребители, сорвать атаку. А может, рассчитывают на то, что со сближением с целью точность огня повышается.

«Неужели бьют по самолету Покрышкина?» — током ударила мысль. Присматриваюсь: «сотка» уже выходит из атаки — еще один «юнкерс» горит. И в то же мгновение замечаю, как что-то взблеснуло в самолете Голубева, потом за истребителем потянулась сизоватая, на глазах погустевшая до черноты струйка дыма. А вот уже и пламя облизывает фюзеляж. От истребителя вначале отлетела отстреленная дверка кабины, затем из кабины выпрыгнул и Жора Голубев…

Жердев, выйдя из атаки, обнаружил вместо пары только один самолет. Приблизился — и четко увидел на его борту цифру «100». Что такое? Командир — без прикрытия! А где же ведомый?..

Не мешкая, сразу же пристроился к «сотке», осмотрел пространство. В обстановке сразу не разобраться: бой растянулся, истребители носятся ниже, в гуще бомбардировщиков.

Никто, кроме меня, в этой кутерьме не увидел, как над падающим Голубевым вздулся купол парашюта. Не оставлять же товарища в беде! Подошел ближе и, снижаясь спиралью вслед за ним, внимательно осматриваю пространство, чтобы не дать нежданно появившемуся «мессеру» расстрелять парашютиста. Только убедившись, что Жора приземлился в расположении наших войск, боевым разворотом с набором высоты ухожу в Сторону поселка Куйбышево — в район сбора группы: станция наведения уже настойчиво твердит:

— Вам — «тридцать три», вам — «тридцать три»!..

Бомбардировщики, рассеянные и разгромленные, ныряют вниз и на малой высоте вразброс удирают на запад.

Прицельно отбомбиться по нашим войскам мы им не дали, а это и есть главная наша задача сегодня. Гнаться за ними не будем — горючее на исходе. Но на смену нам идет группа «яков». С высоты они устремляются на «лаптежников».

Идем домой. На земле — кромешный ад. Тут и там тянутся к небу космы дыма, взблескивают вспышки. Возле самолета, совсем близко, тоже вздуваются черно-серые шапки — рвутся зенитные снаряды среднего калибра, мелькают «шарики», посылаемые с земли «эрликонами». В кабине запахло кисловатым: пороховая гарь втягивается внутрь вместе с воздухом. Да и обычным, горьковатым «земным» дымком потянуло, и за стеклами кабины стало как-то сумеречно.

Сквозь мглистую пелену, кое-где не такую плотную, вижу землю, сплошь забитую войсками, ринувшиеся в прорыв наши танки, автомашины. А вон и кавалерия спешит — тут и там, прикрываясь от вражеского взора балками да перелесками, рысят конники небольшими группами, кое-где и по открытому полю несутся, торопятся проскочить противнику в тыл, а там уже знают ребята, что делать: не давать фашистам покоя ни днем, ни ночью!

Вскоре подлетаем к своему аэродрому, садимся. Итак, группа сбила четыре вражеских самолета: два «юнкерса» уничтожил Александр Иванович, одного зажег Виктор Жердев. Группу фашистских истребителей, тех, что носились вокруг бомбардировщиков, уменьшили на одного «мессера» Алексей Черников и Андрей Труд.

Огорчало лишь одно: потеряли мы один истребитель. Как-то нелепо все получилось… Где же сейчас Жора Голубев, что с ним?..

Трудное испытание выпало на долю младшего лейтенанта Вячеслава Березкина. В паре с лейтенантом Вениамином Цветковым вылетел он на разведку в район прорыва. Определили: наши войска вклинились в глубь занятой врагом территории километров на двенадцать. Участок прорыва напоминает равнобедренный треугольник с основанием семь-восемь километров. Подвижные части продолжают идти вперед. Противник оказывает им яростное сопротивление.

Пара уже возвращалась. Шла на высоте три тысячи метров. И вдруг Цветков заметил внизу «раму»: тонкий ее силуэт темнел под сизоватым слоем дымки.

И впрямь, надо было обладать очень острым зрением, чтобы в серовато-сизом мареве заметить эту малоразмерную машину, висевшую над землей всего лишь на тысячеметровой высоте. При других обстоятельствах лейтенант Цветков не решился бы вступить в бой, да и командование строго предупреждает: разведчику ставится своя особая задача, и выполнять он должен только ее. Но тут он увидел вражеского разведчика-корректировщика. Мог ли Цветков допустить, чтобы враг получил важные, ценные данные о положении наших войск, мог ли он допустить, чтобы уже сегодня противник предпринял контрмеры против развивающих успех советских войск?..

В эфир полетел короткий приказ Березкину прикрыть атаку. И пара стремительным маневром ринулась вниз — на врага.

Истребители развили огромную скорость. Цветков не учел, что именно это и помешает вести прицеливание: истребители будут рыскать из стороны в сторону, и «раму» никак не удастся поймать в перекрестие прицела хотя бы на два-три мгновения. Открывать же огонь «навскидку» бессмысленно — только вспугнешь врага.

Атака ведущего сорвалась, и огорченный неудачей Цветков стал выводить истребитель из пике вверх, как вдруг прямо перед собой обнаружил четверку «мессеров», прикрывавших своего разведчика.

«Вот так незадача! Как же я их раньше не заметил?» — досадовал Цветков. И тут же оправдывал себя: «В таком дыму разве все заметишь!..»

Но главное состояло в ином: обнаружь он «эскорт», вряд ли решился бы на такой рискованный маневр. Теперь поздно было переигрывать, надо было искать самый оптимальный выход.

Цветков не видел, что Березкин уже и сам пытался это сделать, но успеха не добился: трассы прошли мимо «фокке-вульфа», и «рама», словно бы издеваясь над молодым летчиком, вновь, как ни в чем не бывало, висела в небе.

Выйдя из атаки «змейкой», Березкин погасил скорость и снова приник к прицелу. Еще немного, и можно будет нажать гашетки. Но «рама» — машина изворотливая, да и пилотов на нее сажают искусных. Полупереворот — и «фокке-вульф» уплывает под атакующий ее истребитель, с ревом проносящийся вперед. Но молодому летчику Вячеславу Березкину и вторая неудача простительна: он ведет первый свой воздушный бой. Да с каким противником! С которым не всякий опытный боец мог бы вот так сразу справиться.

Вячеслав нервничает уже, торопится. Да, опыта у него нет. И от старших товарищей не раз слышал, какая это коварная штука — «рама»! Теперь сам убеждается.

«А как там Цветков? — тревожит мысль. — Ему ведь одному с четырьмя не совладать. Каждая секунда дорога!..»

Истребитель Березкина вновь заходит в атаку. И вдруг от «фокке-вульфа» потянулись к нему дымные шарики. Что-то сверкнуло у Вячеслава перед глазами, глухо забарабанило по самолету и с треском ворвалось в кабину. Горячая струя воздуха обдала пилота. И тотчас же он ощутил резкую боль в левой руке и в левой ноге. Бросил короткий взгляд на пальцы — кровь… А «рама» уходит.

Нет, он не отпустит ее, он не даст ей уйти! Ручку от себя, еще. Вражеский разведчик увеличивается в размерах, сверкающая остеклением гондола как раз в перекрестии прицела. Гашетки нажаты. Но почему не ощущается обычного в подобных случаях подрагивания машины, когда стреляют пулеметы и отрывисто ухает пушка? Надо бы трассам появиться, потянуться огненными шнурами к врагу. Но их нет. Почему?.. И тут вдруг понял Березкин: кончился боекомплект! А боль в руке и в ноге все сильнее, в глазах мелькают круги. И все же он не отказывается от мысли победить. Затуманенным взором видит наплывающее на него тело «рамы». Вражеский летчик пытается сманеврировать.

«Не уйдешь!» — стиснув зубы, упрямо повторяет он себе. И Резко дает левую ногу, испытывая при этом сильную боль. Тут же отклоняет ручку управления тоже влево. Истребитель скользящим ударом правым крылом бьет вражеский самолет по хвостовому оперению. Сквозь гул мотора летчик уловил звон и скрежет металла.

Вспышка. Мимо кабины метнулись обломки «рамы». Валится на поврежденное правое крыло истребитель. А под ним, лишенный хвоста, волчком уже вертится «фокке-вульф» и начинает рассыпаться.

Два вражеских летчика, выброшенные из оторвавшейся от разваливающегося фюзеляжа гондолы, повисли на парашютах. Третий член экипажа, видимо, был убит при таране. Спустя минуту-две невдалеке, наполненный ветром, вздулся еще один парашют: это спускался на землю Вячеслав Березкин.

Он видел, как ниже чуть в стороне, подтягивая стропы, пытаются скольжением изменить направление снижения гитлеровские летчики. Это им удается, их начинает быстро сносить в сторону, как раз туда, где еще находится враг.

«А где же сяду я?» — с тревогой думает Березкин. Пристально всматривается вниз. Приближающаяся земля пестрит вспышками огня, явственно уже слышны трескотня пулеметов и орудийный гром. Регулировать снос он не может — левая рука перебита, а одной правой это не удается сделать. Остается отдать себя воле случая. «В самое пекло попал! — с горечью подумал Вячеслав, поняв, что внизу идет бой. — Не погиб в воздухе, прикончат на земле… А, будь что будет!..»

Удар. Адская боль в ноге заставляет забыть все — и где ты оказался, и что надо делать в момент приземления. А вздувшийся купол качнулся взад-вперед и, наполненный ветром, туго натянул стропы и поволок раненого летчика по земле. Березкин опомнился, с трудом погасил парашют, лежит, всем телом ощущая, как дрожит от взрывов земля. Впереди колышется трава: кто-то ползет! Враг или друг? Летчик вытащил из кобуры пистолет.

Свои!.. Березкин увидел на пилотке звездочку — и сразу отлегло от сердца.

— Ну что смотришь? — тихо сказал солдату, пристально и настороженно разглядывавшему летчика. — Ты лучше помоги. Солдат спросил:

— Ранен? — но сразу же понял, что задает лишний вопрос. Повернулся, махнул рукой — и вот уже трое молодых, крепких парней захлопотали возле Березкина. Пока один быстрыми движениями собирал парашют, двое других, расстелив плащ-палатку, осторожно уложили на нее летчика.

— Потерпи, браток: сейчас мы тебя доставим. Раны перевяжут — сразу легче станет!

Вскоре Березкин был уже в медсанбате, где ему оказали первую помощь. Солдаты, доставившие его сюда, а их уже было четверо, стояли невдалеке в тревожном ожидании, готовые подсобить медикам, готовые как и чем только можно помочь собрату, такому же юному, как и они, пареньку, доконавшему «раму», от которой второй уже день не было покоя.

Березкин — бледный, усталый, измученный болью — лежал на лавке, полуприкрыв веки. Он слышал, как один из солдат тихо сказал врачу:

— Доктор, если кровь нужна, мы дадим… Медик ответил:

— Спасибо, ребята! Кровь есть. Потом второй голос тихо прошептал:

— А он не останется калекой?

— Не останется, если сегодня же доставим в госпиталь.

…Вечерело. Солнце вот-вот спрячется за горизонт, а духота все та же стоит. Хоть бы ветерок подул, а еще лучше — дождик бы землю омыл, освежил!

Устали авиаторы, особенно от этой изнуряющей жары. Летчикам не хочется и на КП идти: лечь бы под крылом да соснуть в тени немножко. Уже четыре вылета за нынешний день совершил. Прилег на жухлую, выгоревшую травку. И не заметил, как погрузился в дрему.

Вдруг услышал какие-то возбужденные голоса на стоянке, топот, кто-то кому-то кричал:

— Что там еще стряслось?

— Голубев вернулся!

Летчики, как по команде, бросились бежать к КП.

Стоит наш Жора, держит перед собой скомканный, стропами внахлест увязанный парашют, улыбается, что-то говорит то одному, то другому. Его обнимают ребята, целуют. Рады все, очень рады! И Веня Цветков, и Виктор Жердев, и Сергей Никитин. А уж о чувствах механика его самолета Паши Ухова и говорить не приходится: у того слезы на глазах блестят, слезы радости.

Со стоянки широким шагом приближается Покрышкин. Обнимает своего ведомого, притягивает к себе.

— Подловил все же тебя «мессер». Вот подлец!.. Жора улыбается:

— Бывает! — как-то виновато отвечает он. — Удар только ощутил, да две тени мимо промелькнули.

— Ну-ка, расскажи, Сухов, еще раз, как все было! Пришлось подробно повторить все, что видел.

— Понял? — и, обращаясь уже ко всем, Покрышкин напомнил:

— Об осмотрительности ни в коем случае нельзя забывать!.. Ну, а если видишь, что противник издалека ведет огонь, тоже маневрируй, уходя скольжением под трассу.

Слово по слову: разговоры, расспросы. Не успели страсти улечься, не успели ребята разойтись, а тут еще одна радостная новость:

— Слава Березкин жив!

— Где он? Кто сказал?

— Зачем — «сказал»? Вон он — в кузове сидит! — сияет от счастья механик старшина Иван Бовшин.

Можно себе представить, с какой болью слушали мы Вениамина Цветкова, вернувшегося из полета без своего ведомого!

— Березкин таранил «раму», — сообщил он командиру. — Оба самолета упали. Парашютистов не видел… Да и некогда было глянуть: с четырьмя «мессерами» пришлось драться…

Слушали его летчики, сочувствовали, только у начальника штаба заметно возникло какое-то недоверие к его докладу. Цветков ведь вернулся без своего ведомого и не мог толком объяснить, что и как произошло в бою…

И вдруг — Славка жив!

Бежим к остановившейся невдалеке машине. Взобрались на борт и вот видим на охапке соломы носилки и полулежащего на них друга. Лицо бледное, рука в бинтах, нога тоже.

— Привет, Слава!

— Здравствуйте, ребята!

— Досталось тебе, видать?

— Да, «угостил» фашист проклятый! Только и я ведь в долгу не остался…

— Что же теперь?

— Известное дело — госпиталь! Упросил вот медсестру, чтобы в полк завернули. Подходил уже Покрышкин, сказал, чтобы не волновался: подлечусь — меня обратно в полк заберет командир. Пошел в штаб бумагу в госпиталь готовить…

— Вот видишь, все будет хорошо: подлечишься — и снова на истребитель сядешь!

…Он вернулся в родной полк в канун Октябрьских праздников, вернулся в радостный для всех день, когда пришло известие: Киев — наш! А тут и Слава на пороге — слабый еще, но сияющий от счастья: добился своего!

Рассказывал потом, сколько пережил: ранения тяжелые — сустав на руке разбит, пальцы висят, нога отекает от ходьбы. Страдал от боли, но упорно разрабатывал руку и ногу. На медкомиссии вначале списать хотели, потом в транспортную авиацию согласились отправить. А он свое:

— Я ведь истребитель! Смотрите, все нормально — и рукой, и ногой могу действовать… Показывает, а боль такая, что искры из глаз. Но терпит, виду не показывает, даже улыбается.

Убедил врачей. Ладно, — сказали, — поезжай в свой истребительный полк…

Он вернулся в нашу боевую семью через два с лишним месяца, когда полк стоял в Аскании Нова. Представился Покрышкину. Тот обнял его:

— Ну вот — вернулся. Я ведь говорил — все будет хорошо!..

Слава еще не ведал, что о его подвиге знала вся дивизия, что в комсомольских организациях проходили собрания, на которых призывно звучали слова: «Драться, как дрался член комсомольского бюро полка младший лейтенант Березкин!..»

Тихий, скромный, немного застенчивый, он проявил в бою завидное мужество, волю к победе над врагом.

Не меньше мужества проявил он, чтобы отстоять свое право снова летать на истребителе, чтобы продолжать борьбу с врагом, драться, нести возмездие фашистам.

Он воевал отважно, дерзко. И завершил войну в небе Берлина и Праги.

Но вернемся к тому августовскому дню, полному неожиданностей. Он еще не закончился, когда боевой «баланс» подкрепили Николай Старчиков и его ведомый Николай Белозеров: прикрывая наземные войска в районе Сухая Балка, они сбили Me-109.

В этот день увеличили свой личный боевой счет Цветков, Олефиренко и Труд, сбившие ФВ-189, Ю-87 и Ме-109.

Через час, когда совсем стемнело, летчики потянулись на ужин. Богатый событиями день уходил в прошлое. Настроение у всех приподнятое, кое-кто предчувствовал, что нынешняя трапеза может затянуться: больше обычного суетятся официантки, комэски в сборе, зовут летчиков занять места за столами.

На месте и наш «ансамбль» — три старичка музыканта внимательно смотрят в сторону двери. В столовой она разместилась в просторной крестьянской хате — шумно, весело.

Вдруг грянул «Авиационный марш»: скрипка, баян и пианино заполнили ставшее тесным помещение мажорной, волнующей сердце мелодией.

Вошли Погребной, Покрышкин, Крюков, Ирина Дрягина. Следом за ними шагнул через порог начпрод с двумя чайниками в руках, за ним — загадочно улыбающийся командир БАО.

Андрей Труд моргнул Ивану Руденко:

— Расщедрился: к «наркомовским» добавку выдал! Что-то случилось!..

И впрямь: что происходит? Идут бои, сегодня вон как дрались! Ну, хорошо: радость победы на душе, радость, что вернулись Голубев и Березкин… Нет, что-то еще, чего мы не знаем…

Покрышкин и комиссар сели с первой эскадрильей, Пал Палыч устроился в кругу второй, а в третью заторопились командир БАО и помощник начальника политотдела дивизии по комсомольской работе капитан Ирина Дрягина.

Погребной встал. Все притихли.

— Вот Андрей Труд только что обрадовался — пир, мол, сегодня будет, — начал комиссар свою речь. — Что ж, не грех нам и отметить нынешний день наших подвигов и побед. Трудный он был, напряженный, немало волнений доставил нам. Но и радостей сколько он принес: мы счастливы, что целым и невредимым вернулся в свою семью Георгий Голубев, что остался живым совершивший таран Слава Березкин, мы горды тем, что многие из нас пополнили боевой счет. Но самое главное состоит в том, что фронты наши решительно наступают. Вчера, как вы знаете, освобожден Харьков!

Все возбужденно зашумели.

— Это еще не все. Есть еще одна замечательная, радостная для всех нас новость. Только что мне сообщили: подписан Указ Президиума Верховного Совета, которым Александру Ивановичу Покрышкину, — Погребной от волнения уже выкрикивал слова отрывисто, на высоких нотах, — присвоено звание дважды Героя Советского Союза!..

Он ухватил своего смущенного соседа за руку, стал обнимать, Покрышкин, испытывая неловкость от того, что оказался в центре внимания, привстал, потом сел, снова встал, не зная, как ему быть верить в эту новость или ждать официального сообщения, принимать поздравления или попытаться утихомирить разбушевавшуюся, восторженно ликующую боевую семью. А шум действительно поднялся невообразимый. Хата, казалось, вот-вот рухнет под напором распирающих стены восторженных возгласов.

Комиссар поднял руку. Стало тихо.

— Тем же Указом многие летчики удостоены высшего в стране отличия. Из нашей дивизии звание дважды Героя присвоено также Дмитрию Борисовичу Глинке, Героя Советского Союза — Константину Григорьевичу Вишневецкому…

И вновь все гремело, люди аплодировали, вскакивали с мест, спешили поздравить виновников торжества.

Покрышкин взял свою алюминиевую кружку, до половины наполненную «наркомовскими» ста граммами, поднял. «Зал» замер.

— Спасибо, комиссар, за приятную весть. И вам, друзья, от чистого сердца спасибо. Поднимаю этот тост за всех вас, за будущие наши успехи и победы, за нашу молодежь, за то, чтобы за этими столами после боя не оставалось пустых мест.

И снова вздрогнула хата. «Оркестранты», не скрывая выступивших на глазах слез, взволнованно добывали из своих инструментов звуки, которые, сливаясь воедино, отдаленно напоминали торжественно-бравурный туш.

…Ужин затянулся дольше обычного. Забыли ребята даже о танцах, о девчатах, напрасно дожидавшихся своих партнеров чуть ли не до полуночи.

Потом в хате-столовой прозвучал вежливо-требовательный голос командира:

— Комэски, всем — на отдых!.. А дежурному Покрышкин шепнул:

— Подъем — в четыре тридцать…

Дежурный по полку адъютант первой эскадрильи младший лейтенант Иван Горовенко улыбнулся, отмечая про себя: «Целый час командир прибавил летчикам на сон! Это хорошо!..»

Рано утром следующего дня, едва только просветлело небо на востоке, весь личный состав построился возле стоянки третьей эскадрильи, находившейся в готовности номер один.

Короткий митинг открыл комиссар дивизии Дмитрий Константинович Мачнев. Он говорил о наступлении наших войск, о боевых успехах летчиков всех трех полков, о награждении наиболее отличившихся.

Высокий душевный подъем владеет каждым. Люди рвутся в бой. А вот и ракета, описав в светлеющем небе дугу, брызнула искорками и погасла.

— По самолетам!

Аэродром огласился набирающим силу рокотом.

Задача не меняется, и новый день — это боевые будни, становящиеся для нас обыденным делом атаки, перехваты противника, схватки с численно превосходящими группами бомбардировщиков и истребителей.

Каждая эскадрилья имеет свою конкретную задачу — в соответствии с общей задачей полка, которому указана полоса прикрытия участка, на котором действует казачья дивизия. Она устремилась на юг и глубоким прорывом к Азовскому морю должна закрыть таганрогскую группировку противника. Враг понял это, и в районе села Салы и на северном берегу Миусского лимана ведет ожесточенные бои, пытаясь сдержать стремительное продвижение донских и кубанских казачьих сотен.

Прикрывая кавалеристов, мы перехватываем вражеские бомбардировщики, стараемся бить их еще на подходе к целям…

…Спал — не спал: только успел коснуться головой подушки — и словно провалился куда-то.

На рассвете — снова взлет: прикрываем наземные войска, выдвинувшиеся уже в район населенного пункта Краснодарово. Три вылета совершили. Под крыльями пылят по дорогам и прямо по степи — напрямик! — наши танки, рысят эскадроны — хлынули вперед и растекаются по тылам противника. Конники перерезают коммуникации, наносят стремительные удары по вражеским колоннам, налетают по ночам на его гарнизоны, бьют фашистов беспощадно, нагоняют на них страх, сеют панику…

Для нас стало уже обычным выполнять по нескольку боевых вылетов за день. Молодежь совершает их по два-три. А что говорить о «стариках»!.. Взяв на себя основную нагрузку, они вылетают по четыре-пять, а то и по шесть раз. Как правило, каждый вылет, каждое задание осложняется боем или штурмовкой.

Порыв у всех высокий. Каждый считает своим патриотическим долгом внести личный вклад в освобождение от оккупантов родной Украины.

Боевое напряжение огромное. А тут еще и жара… У летчиков гимнастерки не успевают просыхать от пота.

Да и что удивительного? Вылет следует за вылетом — успевай только авиаспециалисты осматривать, заправлять и снаряжать боевые машины.

Вот Яковенко, сняв гимнастерку и повязав голову мокрым полотенцем, спешит осмотреть двигатель, потом контролирует заправку самолета, проверяет, как он снаряжен боекомплектом.

В такой зной привычно чувствует себя, пожалуй, только моторист старший сержант Ктоян. Он улыбается, шутит, наблюдая за тем, как техник звена старший техник-лейтенант Григорий Клименко, поливая раскаленную солнцем плоскость самолета колодезной водой из ведра, чтобы на ней можно было работать, плещет воду и на себя, кряхтит, отдувается — и спешит к очередной машине.

— А что бы вы делали у нас на Кавказе? — хитро прищурив глаза, спрашивает он офицера.

— Приидемо писля вийны до тэбэ в гости — тоди и побачимо! — парирует Клименко.

Моторист доволен, хохочет…

Авиаторы спешат, авиаторы — на подъеме: наши войска гонят врага, освобождают все новые и новые города и села Украины!

Летаем на разные участки фронта, выполняем самые разнообразные боевые задачи, ведем воздушные бои в районах Криничка, Грибовка, Донецк-Амвросиевка, Федоровка, Тимофеевка, Мало-Кирсановка, добираемся уже и в район Мариуполя. Прикрываем от налетов вражеской авиации наши войска, ведем разведку, охраняем железнодорожные узлы, где разгружаются наши резервы, сопровождаем группы бомбардировщиков, оберегаем от ударов с воздуха корабли Азовской военной флотилии с десантниками на борту. И все время — бои, бои…

…Солнце еще не взошло, а мы уже в воздухе. Идем восьмеркой. Боевой порядок — уже твердо установившийся для эскадрильи: «этажерка», одна четверка — ударная, вторая — прикрытие. Ведет группу Александр Иванович Покрышкин.

В районе Колпаковка, Артемовка появилась большая группа вражеских бомбардировщиков — около полусотни Хе-111 и Ю-88, которых прикрывает десятка «мессершмиттов».

С ходу, почти в лоб, атаковали бомбардировщики — и пара за парой, ведя огонь, вся восьмерка как бы пронзила вражеский строй девяток.

Иду в последней паре с Жердевым, вижу, как понеслись вперед огненные струи, как с «юнкерсов» первой группы стали отделяться темные чушки — бомбы, а с других самолетов потянулись к нам шнуры огня и дыма: это вражеские штурманы били из установленных в их кабинах крупнокалиберных пулеметов.

Развернувшись, попали под трассы турельных установок, защищавших заднюю полусферу. А тут и «мессеры» опомнились…

Но все делалось, как говорится, по расписанию: главная цель — внезапным ударом ошеломить численно превосходящего врага, посеять в его рядах панику, внести замешательство — и снова бить.

Так и сделали: сманеврировали, вышли из-под огня — и ринулись в очередную атаку, но теперь уже — на догоне.

Бомбардировщики поспешно облегчились и разворачиваются на запад, подставив свои тела под удобный для атаки ракурс в одну четверть. Горит еще один «юнкерс», полыхнул в стороне и «мессер»…

Общий итог боя: Черников, Чистов и Ивашко сбили по «юнкерсу», Жердев вовремя заметил грозящую товарищу опасность и, переложив истребитель, мгновенно атаковал «мессера», заходившего снизу на Ивашко, увлеченного атакой бомбардировщика…

Очень трудный и сложный бой пришлось вести в этот день Клубову и его ведомому Карпову.

Вылетели на «охоту» парой, а минут через пятьдесят Клубов вернулся один, без ведомого. С земли было видно, как заходящий на посадку самолет ведет себя весьма неустойчиво, то взмывает, то клюет. На запросы руководителя летчик не отвечает.

Мы только что возвратились своей восьмеркой с задания. Поразился, увидев этот странно садящийся самолет. Кто это? Клубов или Карпов? Что с ним?.. Взлетали вместе: восьмерка, ведомая Покрышкиным, шла выполнять основную задачу — прикрывать наземные войска, а пара Клубова должна была действовать в качестве «охотников» выше нашей группы на полторы — две тысячи метров, не будучи «привязанной» к восьмерке, но действуя с ней в одном районе.

Ходили «маятником» по треугольнику Колпаковка — Надежный — Донецк-Амвросиевка. В воздухе было спокойно. По истечении срока патрулирования возвратились домой.

И вот наблюдаем, как садится вернувшийся вслед за нами «охотник», рулит уже на стоянку. Поспешили навстречу. Истребитель зарулил на свое место, остановился, двигатель умолк. На плоскость выбрался Клубов. Разгоряченный, возбужденный, машет кому-то рукой, потрясает зажатым в ней белым подшлемником и наушниками.

Несколько человек почему-то сгрудились у хвостового оперения — что-то с интересом и удивлением рассматривают, щупают.

Подошел Александр Иванович. Механик самолета Григорий Шевчук докладывает ему:

— Истребитель деформирован: на фюзеляже образовалась «гармошка», киль согнут, лючок сорван… Но пробоин нигде нет.

Клубов, весь мокрый, в гимнастерке, расписанной солевыми разводами, спрыгнул с плоскости и тоже удивленно таращится на свой самолет, с недоумением поглядывает на своего техника.

— Ого, как скрутило заморскую технику! — с улыбкой произносит, наконец, Клубов. — Не думал, что машина подведет…

— Да ты толком скажи, что произошло, где Карпов? — сердито произнес Покрышкин. И Клубов рассказал… …В то время, когда наша восьмерка выполняла разворот, он с высоты увидел вдруг ниже себя пару «мессеров». И, чтобы не пустить их в район нашего действия, стремительно ринулся на них. Ведомого зажег сразу и тут же намеревался перенести огонь на ведущего. Но инстинктивно, а точнее, заученно: «Осмотрительность и еще раз осмотрительность!..» — бросил короткий взгляд назад. Как хорошо, что он вовремя это сделал! Буквально на хвосте у него и у Карпова «сидели» два вражеских истребителя. Вначале Клубов опешил: странные какие-то «мессеры» — никогда ему до сей поры не приходилось встречать подобных. Первое, что он увидел, — это красную «змею», медленно вращающуюся на носу самолета. Сам кок, точно так же как и весь истребитель, окрашен в белый цвет…

Это отпечаталось в сознании Клубова в одно короткое мгновение. А в следующее, поняв и всем телом ощутив, что находится уже в прицеле «мессера» и тот вот-вот даст по нему очередь, Клубов рванул ручку на себя и, дав ногу, резко взмыл вверх, ввинчиваясь в небо крутой спиралью. При этом успел нажать тангетку и предупредить Карпова:

— «Худые» сзади! — полагая, что ведомый повторит его маневр.

Карпов повторил — вот он тоже крутит спираль, уходя на высоту. Выйдя из-под атаки, Клубов хорошо видел идущий свечой самолет ведомого. Но он… горел.

Увидел Клубов и двух «блондинов», которые, как на параде — крыло в крыло, плавно разворачивались с набором высоты, явно любуясь результатами своей «работы».

Карпов выпрыгнул, и Клубов нырнул вниз, выжидая, когда раскроется парашют. До земли было не больше четырех тысяч метров, когда в небе распустился белый купол. Ветер сносил его на восток, к своим — и это немного успокоило Клубова, продолжавшего, сопровождая взглядом снижающегося товарища, пристально осматривать пространство.

Догадка оправдалась: Клубов увидел, как пара белых истребителей разделилась: один еще издали открыл огонь по парашютисту, а второй заходил в атаку на него, Клубова.

Метнул россыпь огней навстречу тому, который угрожал товарищу, нырнул под трассу второго «мессера», вышел боевым разворотом вверх, спикировал, еще раз отсек огнем фашиста, так и норовившего расстрелять Карпова в воздухе, метнулся навстречу «своему», тот переворотом выскользнул из-под удара и тут же сам стал заходить Клубову в хвост. Как «крутились» — не передать! Сколько ни пытался Клубов подловить «худого», тот неизменно изворачивался. Напротив, Клубову каждый раз приходилось резкими маневрами бросать свой истребитель то на «мессера», то нырять вниз, уходя от вражеской трассы, то крутить «бочки» или имитировать беспорядочное падение. В общем, крутился так и в таком темпе, как, пожалуй, никогда еще не использовал свое пилотажное мастерство. По всему было видно: очень уж опытные сидели в тех белых «мессах» пилоты — асы из асов.

Теперь было ясно, почему такой вид у самолета: фюзеляж деформировался, антенну сорвало, передатчик со своего места сместился, от адской перегрузки срезало даже крепежные болты.

— Слабовата техника для наших пилотов! Клубов вон какую перегрузку выдержал. Железо и то в штопор свернулось! — шутит техник первой эскадрильи по радио старший техник-лейтенант Николай Кукушкин, внимательно выслушавший рассказ Клубова и тщательно обследовавший весь самолет.

— Что же это за белые «мессеры»? — заинтригованный услышанным сообщением о новоявленных истребителях необычной окраски спрашивает Клубова Сергей Никитин.

— А шут их знает! — пожимает плечами Александр. И добавляет: — По всему видать — пилоты на них сидят вышколенные.

И впрямь: кто же на тех белых «мессерах» летает? Испытатели, прошедшие специальную подготовку? Или летчики-инструкторы школ тактической подготовки — вроде тех, которые попадались нам на Кубани? А может — асы из какой-то новой группы или эскадры, переброшенной с другого фронта или снятые с ПВО Берлина?..

Как бы то ни было, факт остается фактом, и он настораживал всех: противник решил преподнести нам «сюрприз». Надо учесть это обстоятельство!

Прямо возле «клубовского» самолета Покрышкин провел импровизированный разбор — благо собрались здесь почти все наши летчики.

— «Охотников» будем выделять обязательно, пусть сопровождают основные группы, — решительно заявил он. — Всем же внимательно смотреть за воздухом. Не увлекаться, не гоняться за отдельными самолетами или парами. По всему видно, что первая пара «мессеров», которую атаковал Клубов, была для него и для Карпова вроде приманки с тем, чтобы подвести наших летчиков под удар белых «мессеров». Что они «охотники» — у меня никакого сомнения нет…

Через несколько дней в полк возвратился Николай Карпов: с поврежденной во время приземления ногой, он все же сумел попутным транспортом добраться домой. Опираясь на палку, заросший, усталый, он вдруг появился в дверях землянки КП и, отыскав глазами командира, с улыбкой выдохнул:

— Прибыл!..

Подбежали ребята, помогли ему сесть, забросали вопросами, и он немного дополнил рассказ Клубова.

— За воздухом я смотрел все время. Видел, как Сашка атаковал «месса», как тот загорелся и стал падать…

— Все ясно: засмотрелся! — перебил его Виктор Жердев и добавил: — А оглянулся, когда уже «мессы» ударили по тебе!.. Карпов смущенно ответил:

— Не везет — и все! Давал ведь зарок не засматриваться на горящий самолет, да зрелище очень уж увлекательное, приятное, когда враг горит!..

— Смотри, Николай! В бою разглядывать «картинки» очень опасно! — дружески наставлял товарища Николай Чистов. — По себе знаю.

Карпов согласно кивал головой: понимаю, мол, разумею…

26 августа, уже на исходе дня, наша эскадрилья успешно провела воздушный бой, не позволив противнику помешать конникам развивать успех. Солнце устало склонилось к закату, на земле лежат длинные тени. Световой день кончается, и задание, с которого мы возвращаемся, несомненно сегодня последнее.

Только легли на обратный курс, земля вызывает на связь ведущего, и он принимает команду изменить курс.

Теперь идем точно на юг. Сверяем местность с картой, отыскиваем взглядом подготовленную для нас новую площадку близ села Ново-Равнополье. Снижаемся — и вслед за ведущим садимся на новом месте.

Вся неделя в конце августа характерна была непрерывными боями, с каждым днем становившимися все напряженнее.

Обстановка накаляется: противник вводит в бой все больше и больше авиации, привлекаемой не только с близлежащих аэродромов, но и из глубокого тыла: бомбардировщики идут большими группами на разных высотах. Встречаются группы Ю-87 и Хш-129. Первые применяются как пикирующие бомбардировщики для борьбы с живой силой и боевой техникой, для нанесения ударов по колоннам войск. «Хеншель-129», как правило, используется для борьбы с танками — самолет хорошо вооружен. Усилил противник и прикрытие: «юнкерсы», «хейнкели» и «хеншели» идут, как правило, в сопровождении истребителей. Чаще стал противник посылать и отдельные группы «Фокке-Вульфов-190» и «Мессершмиттов-109» в свободный полет и на «охоту»: они ходят восьмерками и десятками, ими управляют хорошо обученные, опытные пилоты. Нередко встречаемся с новыми модификациями «Мессершмитта-109», обозначенными индексами Г-2 и Г-4. На них установлено усиленное вооружение, мощнее двигатель.

Тактику гитлеровцев хорошо знаем: завяжут схватку с нашими истребителями, потом в процессе боя наращивают свои силы.

Но мы уже не те, что были в сорок первом и начале сорок второго года! Мы тоже кое-чему научились, располагаем отличной боевой техникой, горим жаждой возмездия.

Боевой счет наших летчиков растет, пополняется. Многие одержали уже немало блестящих побед. Так, Чистов и Олефиренко вогнали в землю по «Фокке-Вульфу-189». А ведь «раму», да еще прикрытую истребителями, сбить не так легко! Обретает уверенность и остальная молодежь, совершенствует тактическую выучку и огневое мастерство. Наша кубанская «школа Покрышкина» совершенствуется.

Однажды группа из шести самолетов во главе со старшим лейтенантом Аркадием Федоровым атаковала восемьдесят «Хейнкелей-111» и «Юнкерсов-88», шедших двумя колоннами на какую-то важную цель.

Федоров уже получил было команду «Тридцать три» — «Идите домой». Время патрулирования заканчивалось, горючее было на исходе. И в эти минуты ведущий увидел в небе две колонны вражеских бомбардировщиков — две армады!

Первым делом Федоров обезглавил колонну — флагманский «юнкерс», дымом выписывая в небе замысловатый рисунок, навсегда покинул своих собратьев по разбою. Федоров же, вызывая по радио подмогу, продолжал вести бой. Как он потом сокрушался, что в баках оставался минимальный запас горючего, которого едва хватило долететь до аэродрома и сесть…

На разборе получили в этот день дополнительную информацию. Порадовали нас боевые друзья из двух соседних полков Алексей Закалюк и Иван Бабак: оба сбили по «Фокке-Вульфу-189».

Закалюк отличился и в следующий день — сбил Me-109. А через день вновь проявила себя группа Федорова. Встретив в районе Федоровки и Мало-Кирсановки около семидесяти Ю-87 и Ю-88 в сопровождении восьми «мессершмиттов», его десятка так же дерзко атаковала противника и сбила четыре «юнкерса» и три Ме-109. Одного «мессера» сбил ведущий — Аркадий Федоров.

Открыл счет и Павел Клейменов: померившись силами с «мессером», вышел из боя победителем. Увеличил личный боевой счет на одного «мессера» Николай Чистов. Сбили по «Юнкерсу-88» Саша Торбеев, Сергей Никитин и Вениамин Цветков.

Молодежь убедительно заявила о себе. Начало положено!..

Наша первая эскадрилья с рассвета совершила три боевых вылета и в двух воздушных боях сбила три Ме-109, два Ю-87 и Хш-129.

Иван Михайлович Яковенко говорит своему коллеге Григорию Штакуну:

— Зря недоверчиво относились мы к нашим юным командирам: гляди-ка — бьют ребята фашистов! — и, сплюнув через плечо, произносит:

— Тьфу-тьфу, потерь-то нет!

Полных нечеловеческого напряжения сил, промчалось еще несколько дней. На несколько дней мы приблизились к чему-то значительному, большому, во что верим, к чему стремимся и к чему — мы твердо уверены в этом — придем, живыми или нет, но все же придем! Мы в это верим, мы это знаем точно, мы обязательно повергнем врага, победим!

И как ни уставали порой, как ни трудно было, немного передохнув, а если говорить точнее — то просто прикорнув, на рассвете нового дня вскакивали со своих постелей и, быстро умывшись и, перехватив бутерброд с чаем или пирожок со стаканом какао, спешили к своим самолетам…

Диву теперь даюсь: какую нагрузку способен выдержать молодой организм! Но разве до отдыха, если надо довершать сражения, если надо доводить наше правое дело до победного конца!..

Фашисты упорно пытаются! удержаться на левобережье реки Молочной. Гитлер, оказывается, приказал установить «границу» по реке Молочной, потребовал от своих генералов остановить на этом рубеже русских, сдержать натиск советских войск.

Вдоль западного берега реки возведены укрепления, строятся долговременные огневые точки, оборудуются инженерные сооружения. Укрепленная линия получила название «Вотан». По замыслу гитлеровского командования, она должна сдержать наши войска, не позволив им выйти ша оперативные просторы Южной Украины, не пустить их в Крым.

Наше командование, разрабатывая планы наступательных операций, нуждалось в самых достоверных сведениях о положении войск противника и его резервов. С этой целью усиленно велась войсковая разведка, в том числе и авиационная.

Активно ведется нами и разведка вражеских укреплений на реке Молочной и резервов, идущих на линию «Вотан».

Решительно, отважно действовали не только наши разведчики Вениамин Цветков, Александр Ивашко, Николай Коряев, но и летчики других истребительных авиаполков нашей дивизии.

Командир эскадрильи Алексей Закалюк вылетел парой на доразведку: ему поручено было установить местонахождение танковой колонны противника.

Идя на высоте от тысячи метров до бреющего полета и тщательно обследовав в предполагаемом районе все складки местности, комэск близ места впадения реки Молочной в море все же разглядел тщательно замаскированные в балках вражеские танки. Прошел раз, снизился, стал проходить над головами фашистов, и тут вдруг ударили «эрликоны».

С трудом дотянул Закалюк поврежденную машину до своего аэродрома, сел, доложил командиру полка Семенишину о результатах разведки, а потом осмотрел свой истребитель. Механик самолета старшина Иван Форманюк сокрушенно качал головой: три снаряда угодили в машину — хвост разбит, радиооборудование выведено из строя, от коробки реле вооружения ничего не осталось. И все же старшина заверил комэска:

— Не беспокойтесь, товарищ командир, к утру отремонтируем самолет!

Всю ночь напролет трудились авиаспециалисты, усердно работали всем звеном. А утром старшина Иван Форманюк удивил комэска — доложил, что истребитель отремонтирован и готов к боевому вылету.

От души благодарил Закалюк верных, надежных помощников летчиков. Понимали ребята ситуацию, знали, как рвется комэск в бой, тем более, что на полетной карте были теперь знакомые ему еще с 1941 — 1942 годов географические названия…

Конец августа 1943 года был весьма «урожайный» не только для летчиков нашей эскадрильи и нашего полка, но и для соседей.

…Идем на юго-запад. Боевой порядок — уже утвердившаяся у нас еще на Кубани «этажерка». Шесть самолетов сегодня — в ударной группе, четыре — в прикрывающей. Где-то слева впереди вот-вот покажется Азовское море.

Уже чувствуется дыхание осени: на аэродром ветерок то и дело «пригонял» клочья приподнятого тумана, и только к двенадцати часам, когда солнце прогрело воздух, и туман стал рассеиваться, нам дали разрешение на взлет. Да и в штабе дивизии к этому времени уже знали, что летчики соседнего полка успешно провели только что бой над Ефремовкой и Федоровкой. Ведущий сообщил по радио, что район открыт, работать можно. А нам как раз туда и надо!

Речкалов идет в паре с Чистовым, Клубов — с Голубевым, мы с Жердевым. Это и есть ударная группа. Старчиков и Виктор Никитин да два Сергея — Иванов и Никитин — наше прикрытие.

…С высоты уже видно Федоровку: небо здесь действительно чистое. Снижением разгоняем скорость, проносимся над колоннами наших войск, которые торопятся к передовой.

Показались дымы: горят небольшие хутора, горят поля неубранного подсолнуха и кукурузы. Пылают на дорогах машины, подбитые авиацией и артиллерией противника. Тут и там чернеют воронки, вздымаются султаны земли. А вот и линия фронта — идет бой.

Ведущий выходит на связь с «Тигром». Майор Бычков скороговоркой передает:

— С юга — бомберы! Большая группа…

— Вижу! — отвечает Речкалов. Тут же голос:

— И я вижу! — это Старчиков: он идет выше нас метров на тысячу.

А вражеские бомбардировщики идут как раз на той же высоте, что и он.

Речкалов приказывает:

— Атакуем все!

Мне видно, как первые две девятки «юнкерсов», подворачивая вправо, становятся на боевой курс — вытягиваются вдоль дороги и вот-вот начнут бомбить.

За первой идут еще две группы. Дальше видна еще одна. «Мессеров» пока не вижу. «Может, они выше?» — и пристально осматриваю пространство над головой. Все чаще оглядываюсь назад.

Клубов, словно угадав мое беспокойстве, передает «сверху»:

— «Худых» нет. Атакую третью девятку! Речкалов требует:

— Жердев, подойди ближе!

Подтягиваемся. Замысел ведущего предусматривает стремительные действия плотным боевым порядком.

— Атакуйте! Атакуйте! — приказывает «Тигр». Голос не спутаешь ни по тембру, ни по акценту: сам комдив Дзусов.

…Сзади снизу врезаемся в строй первой группы «юнкерсов», несколько растянувшейся в развороте. Мне видна только пара Клубова: оба истребителя разом выбросили вперед ярко-оранжевые стрелы, и они вонзаются в тело бомбардировщика, который идет крайним слева. Он сразу же воспламеняется. Воздушные стрелки длинными очередями заслоняются от дерзкой пары, трассы расходятся веером, но дотянуться до истребителей не могут. Пылающий «юнкерс» тем временем уже вывалился из строя, скользит на крыло, видимо, пытаясь сбить пламя. Но огонь уже охватил весь фюзеляж, и кажется, будто это огромный факел, кем-то брошенный с высоты, отвесно падает на землю.

Тем временем Жердев атакует другую тройку «юнкерсов», ведущих яростный огонь из турельных установок по самолетам Клубова и Голубева. Держусь своего ведущего, внимательно слежу за его действиями, повторяю каждый маневр. Он уже бьет по цели — открываю огонь и я.

От правого «юнкерса» тройки к самолету Жердева потянулась вдруг огненная нить, и я тут же переношу ответный огонь — скорее на отсечение, нежели на поражение. Хоть и не сбил «своего», но зато командира прикрыл.

Проскакиваем под бомбардировщиками новой группы Ю-88. Успеваю заметить: под закопченным брюхом уже полуоткрыты люки! Вот-вот они раскроются полностью, и «юнкерс» сыпанет бомбы. Надо уходить! Ручку от себя, резко нажимаю правую педаль — и самолет юзом скользит в сторону.

Скорость растет. От бомбардировщиков отделяются темные чушки — бомбы пошли вниз.

«Юнкерсы» разворачиваются, но неожиданно попадают в зону сильного зенитного огня — вокруг самолетов вздуваются, вспухают сероватые шапки разрывов, сверкают багрово-оранжевые огоньки рвущихся в небе снарядов малокалиберной артиллерии.

Слева, чуть выше нас, горит бомбардировщик, подожженный Клубовым. А вот задымил еще один. Сомнений нет — Иванов не промахнулся!

Выскакиваем наверх. Осматриваюсь, но все время держу в поле зрения своего ведущего — стараюсь не отстать от него.

Вдруг слышится голос Клубова:

— Голубев, «худой»!..

Предупреждает ведомого, что «мессер» заходит на него сзади — Георгий этого не видит.

Между тем строй «юнкерсов» третьей девятки уже тоже нарушился — два бомбардировщика отходят в сторону, один с дымом пошел к земле. Над оставшимися мечутся «мессершмитты». А вон и два парашютиста раскачиваются на стропах. Это дело рук Сергея Иванова.

Жердев предупреждает:

— Костя, смотри — «худой»: атакую!..

Вовремя заметил ведущий, что на меня нацелился «мессершмитт» — и тут же, переложив свой истребитель влево, Жердев полупереворотом пошел в атаку, открыл огонь. «Мессер» как-то странно крутнулся вокруг оси — летчик маневром уходит из-под трассы. Она тянется совсем рядом с вражеским истребителем, огоньки пляшут то слева от него, то справа. Неужели, уйдет?

Нет, напрасны волнения: «мессер» уже горит.

Ай да Жердев! И выручил, и урок преподал…

Пара Александра Клубова круто идет на высоту. Жердев тоже потянулся за ними. Я, естественно, иду следом.

Вдруг перед глазами замелькали, замельтешили огоньки. Ниже нас, оказывается, идет еще одна девятка. Но это уже бомбардировщики другого типа. «Хейнкель-111» и воздушные стрелки взяли нас на прицел.

Маневрируем, уходим из опасной зоны. А в мыслях снова: «Осмотрительность!..»

Мимо нас с Жердевым проносится пара истребителей: это Николай Старчиков и Виктор Никитин спешат ответить «хейнкелям» на брошенный ими вызов.

Проходят секунды. В наушниках только слабое потрескивание и какой-то шорох. Потом — восклицание:

— Горит!

Кто-то из наших пополнил боевой счет. Интересно, кто? Оказывается, Николай Старчиков поджег «Хейнкель-111». «Тигр» информирует:

— Подтверждаю: семь сбитых! Кавалеристы и пехотинцы благодарят вас. Молодцы!..

Снова молчание в эфире, шорох, потрескивание. И вдруг взволнованное, торопливое предупреждение:

— Еще бомберы, еще!..

Слышны чьи-то приглушенные расстоянием и забиваемые помехами голоса. Радиообмен идет на «нашей» волне, значит, это летчики одного из братских полков нашей дивизии завязали бой. В эфир проскакивают кое-какие фразы, из которых можно догадаться, что это дерется сейчас группа Василия Шаренко. Да, нелегко его восьмерке, бросившей вызов двадцати «юнкерсам» и шести «мессершмиттам»! Бой идет где-то в районе Щербаково. Надо быть настороже: вражеские истребители где-то близко.

В стороне, в направлении Щербаково — Федоровка крутится «карусель»: кто-то дерется. Очевидно, это и есть группа Шаренко… Им бы помочь сейчас, но у нас — свое задание, да и горючее на исходе…

А «Тигр» уже ведет радиообмен с группой, идущей нас сменять. Легко узнаю голос старшего лейтенанта Павла Еремина.

Мы собрались, берем курс на свой аэродром, продолжаем внимательно слушать эфир. Да, здорово помогает нам радио. Без него теперь и не мыслится воздушный бой. Как же прежде обходились летчики без радиосвязи? Просто немыслимо, трудно представить это.

В наушниках улавливаются еще какие-то переговоры: рядом ведет бой группа Сотого авиаполка. «Тигр» поздравляет капитана Петрова еще с одним «лаптем». Молодец, Михаил! Сегодня у него это уже вторая победа.

Земля подтверждает:

— Упал западнее Федоровки!

Радуемся за боевых товарищей. Знаем: такое же чувство испытывают и другие наши ребята.

Приходим домой в хорошем расположении духа: еще один удачный вылет состоялся!..

Особенно отличился в этот день Клубов: он сбил три вражеских самолета! Жердев и Чистов одержали по две победы. Иванов, Старчиков, Труд, Олефиренко, оба Никитины — по одной.

Немного не повезло Речкалову: он сбил «Юнкерс-87», но уходя из-под трасс атаковавшего его «мессершмитта», очень уж резко потянул на себя ручку управления, и его «кобра» деформировалась. Как только нашему комэску удалось до своего аэродрома долететь?

Итак, сели. Техники и механики ждут нас на стоянке, спрашивают, как вел себя самолет, исправно ли действовало вооружение — эти вопросы узаконены установленным порядком. Потом можно и про бой расспросить, и присмотреться, нет ли в самолете пробоин, и доброй шуткой обменяться…

Стали известны и результаты боев, проведенных нашими собратьями. Группа капитана Шаренко уничтожила три Ю-87 и два Me-109. Два бомбардировщика свалил ведущий, а обоих «мессеров» расстрелял младший лейтенант Иван Бабак.

На следующий день — а он оказался еще напряженнее — снова пошли в тот же район.

Четыре раза ходили — и почти каждый вылет сопровождался острыми схватками с врагом.

…Противник всеми силами пытается сдержать натиск наших войск, по-прежнему бросает на боевые порядки крупные силы авиации, при этом стал все чаще посылать свои самолеты еще большими группами — уже не только по полсотни, а и по восемьдесят, сто «юнкерсов» и «хейнкелей», прикрываемых до сорока истребителями… В боевых действиях участвуют бомбардировочные эскадры, базирующиеся не только в Таврии, но и на крымских аэродромах…

Единение сердец

…Получены сведения, что гитлеровцы вывозят из Мариуполя все, что только можно увезти. А что нельзя — взрывают, жгут. Надо спешить, не дать врагу превратить в руины то, что создавалось трудовым народом в годы наших пятилеток.

У нас к врагу и так был суровый счет, а когда с высоты увидели, что сделали фашисты со славным городом-тружеником Мариуполем, кровь закипала в жилах, ярость клокотала в груди, звала в суровый бой.

Наступление наших войск стремительно развивалось. Ожесточенные сражения идут на земле и в воздухе. Что ни день — перебазируемся, передвигаемся вслед за «девятым валом» наступления. Многие летчики совершают по пять-шесть боевых вылетов. На их счету становится все больше и больше побед.

Нелегко в эти дни авиаспециалистам. Изнуряет тридцатиградусная жара, а работать надо в высоком темпе — осмотреть самолет, заправить горючим, пополнить боекомплект. А тут и ракета — сигнал взлетать и выполнять очередное боевое задание. Какое — в воздухе станет известно: по радио сообщат.

Поистине виртуозно работали в эти горячие дни техники и механики. Вот старший техник-лейтенант Иван Яковенко. Порою поневоле удивлялся, как ему удавалось в считанные минуты подготовить истребитель к очередному вылету?..

Моторист младший сержант Рая Целлярицкая, обжигая пальцы, возится у разгоряченного мотора. Она тщательно выполняет все операции, проявляет заботу о том, чтобы двигатель работал в воздухе надежно. Под стать ей и мастера по вооружению Аня Родникова и Соня Халитова. Внимательно выверяет параметры, следит за исправностью приборного оборудования кабины механик старшина Александр Коршунов. Заботлива, усердна в своем ответственном деле и наша «служба спасения» в лице парашютоукладчицы Клавы Михальчевой…

Настроение у всех приподнятое: наши войска гонят фашистов! Каждому хочется внести свой вклад и в освобождение Украины от гитлеровских захватчиков, работать еще лучше.

Враг цепко держится за стратегически важные центры. Он понимает, что их ему не удержать, — и предает огню и разрушению все, что можно сжечь и уничтожить. Болью сжимается сердце, когда тут и там видишь космы черного дыма над нашими городами и селами. Враг бесчинствует на нашей земле. Мы знаем: нас ждут, к нам взывают о помощи. И мы вместе со всей нашей армией спешим на крыльях своих краснозвездных самолетов принести людям избавление от страшной гитлеровской чумы.

Прорвав сильно укрепленную оборону противника — так называемый Миус-фронт, наши войска 30 августа освободили Таганрог. На очереди Краматорск, Сталино, Мариуполь…

Никогда прежде я не был в этих городах и знал о них, пожалуй, не более того, что изложено в учебниках географии. Но тогда, перед их освобождением, они стали дороги не меньше, чем родной Новочеркасск. И не только мне — всем однополчанам.

Встретил Алексея Закалюка — «сидим» ведь вместе, действуем с одного аэродрома. Он сокрушенно качает головой:

— Какие варвары!.. Что творят!..

И рассказал, что он видел, когда, возвращаясь из разведки, прошел над береговой чертой. Город разрушен, портовые сооружения уничтожены. Близ причала заметил наполовину затопленный парусник «Товарищ». Защемило сердце: на этом учебном судне ему перед войной пришлось плавать… Тут и там виднелись металлические скелеты заводских корпусов, зияющие пустыми глазницами окон кирпичные коробки некогда красивых зданий. В районе «Азовстали» в небо поднялось огромное бурое облако: фашисты взрывали знаменитые наши заводы.

— Драпать фрицы собираются! — констатировал Закалюк. — Свою тактику выжженной земли проводят.

9-я гвардейская истребительная авиадивизия взаимодействует с частями 130-й Таганрогской и 221-й стрелковых дивизий 44-й армии, а также с кораблями Азовской военной флотилии. Все они нацелены на Мариуполь. Существенную помощь оказывает им конно-механизированная группа генерала Н. Я. Кириченко.

Последний, третий в этот день вылет с аэродрома Ново-Равнополье. После выполнения задания на прикрытие наземных войск в районе Варваровки возвращаться сюда уже не будем.

На постановке задачи велят пометить на полетных картах новое место базирования с интересным названием — Русский Колодец.

…Бои в небе шли жестокие. В район Коньково — Чертомлык — Сартана — Садово-Васильевка 2 сентября вылетела наша шестерка. Погода была пасмурная, видимость ограниченная, и это усложняло выполнение задания.

Неожиданно из облачности вывалилась пара «мессершмиттов». За ней появилась вторая. Никто из нас не мог знать, сколько «мессеров» идет следом за ними, но бой уже завязался. Разворот, стремительная атака, очередь — и «худой» валится на землю: на счету Клубова есть еще один стервятник! Примеру товарища последовал Георгий Голубев.

Из облаков вынырнули еще две пары Me-109. Бой разгорается. Наш ведущий сбивает еще одного «мессера». Четвертого сразил Виктор Жердев.

Оставшаяся четверка «мессершмиттов» поспешила скрыться в облаках.

Наша шестерка выполнила задание и добыла ценные разведывательные сведения, успешно проведя при этом короткий, но весьма убедительный бой.

Летаем ежедневно. Все время ведем бои в районе Сартана, Красноармейское. Молодежь уже втянулась в бои и получает почти такую же нагрузку, что и «старики», — совершает по три-четыре боевых вылета в день.

…5 сентября с аэродрома Русский Колодец третий раз вылетаем на прикрытие наземных войск в районе Красноармейское, Сартана.

Полдень. В воздухе густая дымка, видимость очень плохая. Марево наползает со стороны Азовского моря и плывет на север. Два предыдущих вылета прошли с боями. Этот тоже вряд ли обойдется без острой схватки с противником.

Аэродромом служит нам большое почти круглой формы поле. Посадку совершаем с ходу, взлет выполняем звеньями, а нередко и эскадрильей — площадка позволяет.

Идем сейчас шестеркой. Мы с Жердевым — во второй паре. Боевой порядок эшелонирован по высоте и в глубину. Ведущий — Александр Иванович Покрышкин — построил его так, чтобы солнце было сбоку и, следовательно, он мог хорошо видеть всех нас, а в случае появления противника быстро обнаружить его и не позволить атаковать.

Ходим «качелями» под углом к линии фронта. Высота — две — четыре тысячи метров. Линия боевого соприкосновения войск сверху кажется контуром огнедышащего дракона.

На походе к району прикрытия замечаем внизу едва обозначившийся в мглистой дымке силуэт «рамы». Она медленно плывет вдоль линии фронта, и мы сближаемся с ней на попутно-пересекающихся курсах. Докладываю ведущему:

— Сотый, ниже нас — «рама». Я — Пятидесятый…

Самолет ведущего выполнил эволюции — Покрышкин, накренив истребитель в одну, затем в другую сторону, пристально осматривает пространство.

— Не вижу!..

Ничего удивительного в том нет: впереди дымка плотнее, она и скрыла от взора командира «Фокке-Вульф-189», который ведет разведку.

Тишина в эфире длится секунды две-три. И вдруг — команда:

— Жердев, атакуйте!

Можно понять ведущего: главная задача группы — прикрытие войск в указанном районе. Но «рама» здесь неспроста… Так что можно, выполняя приказ командования «при всех обстоятельствах вести борьбу с вражескими разведчиками и корректировщиками», снять попутно, если удастся, и этого «фокке-вульфа»…

Жердев уже выполнил левый полупереворот и с пикирования атакует противника. Следую за ним. Скорость стремительно нарастает, и нос самолета так и ходит влево — вправо. Немного приотстал, и идем в правом пеленге, внимательно наблюдаю за воздухом, особенно за задней полусферой.

От «рамы» к самолету Жердева стремительно помчались ярко-белые пунктиры: стрелок заметил атакующий истребитель и теперь отбивается от него.

Жердев тоже открыл огонь — все семь точек выбросили мощный заряд, способный в мгновение ока уничтожить цель. Но при одном условии: если он в нее попадет. Однако Жердев на сей раз промахнулся: большая скорость вызвала рыскание истребителя и летчику никак не удавалось прицелиться и ударить наверняка. Атака сорвалась.

— Костя, сбавь скорость и атакуй снизу. Прикрою…

Сразу же возникает вопрос: а как ее погасить, большую скорость? До цели метров триста — триста пятьдесят, нахожусь уже ниже «рамы»…

Убрал газ, но все равно скорость сближения велика.

И тут вдруг мысль-приказ: «Выпусти щитки!..»

Мгновение — и мой истребитель как бы подскакивает вверх, задирает нос, закрыв им цель. Кажется, что машина вышла из повиновения.

Сейчас, думаю, стрелок достанет меня…

С силой — двумя руками — отжимаю штурвал от себя, нос опускается, истребитель уходит под «раму». Скорость сближения уменьшилась, но все равно «фокке-вульф» продолжает «наползать» и уже выходит за пределы сетки прицела. Дистанция сокращается. Семьдесят метров, пятьдесят… Вот так, сзади снизу, под ракурсом в одну четверть и атакую — бью по гондоле. Нажал гашетку, по самолету пробежала сильная дрожь: заработали все шесть его пулеметов и пушка. В кабине запахло кисловатой пороховой гарью. Заплясал фейерверк огней вокруг вражеского разведчика. Мимо меня пронеслись какие-то куски. «Рама» накренилась вправо. Тут же даю ручку от себя и влево, нажимаю левую педаль — ухожу под нее. Жду удара: впечатление такое, что обязательно зацеплю «раму» хвостом. Нет, обошлось! Она резко перевалилась вправо и заштопорила. Жердев довольным голосом, в котором слышится и восторг, и одобрение, передает:

— Готова! Молодец, Костя! Посмотри вниз: два фрица на веревках болтаются.

— Вижу!

Уже хорошо виден и самолет Жердева, и два купола, под которыми висят две фигурки, и спиралью разматывающая за собой струйку дыма зловещая «рама».

Вот она упала — на земле неярко блеснула вспышка…

— Пристраивайся!

— А парашютисты?

— Никуда не денутся — внизу наши.

Две-три минуты полета, и в районе Красноармейское пристраиваемся к своей группе. Покрышкин получил информацию с земли: «рама» упала севернее станции Сартана. Ответил:

— Дома разберемся…

Клубов уступает нашей паре «законное» место. Вижу, как он, качнув крыльями, привлекает мое внимание. Смотрю, он показывает большой палец: молодец, мол, поздравляю с первой победой.

Когда возвратились, Покрышкин собрал всех летчиков и провел разбор, одобрил наши действия. Он развил мысль дальше и заключил:

— Наилучший способ атаки «рамы» — снизу сзади под ракурсом ноль четвертей и одна четверть. Огонь открывать со ста метров, а то и ближе. При этом — по гондоле. Это еще раз подтвердил последний бой.

Весь следующий день я не летал, помогал технику на стоянке. Половину дела закончили. Утром вместе со всеми приехал на аэродром, а Яковенко докладывает:

— Самолет к полету готов!

Вот те и раз! Оказывается, технический состав все равно трудился ночью. «По привычке», — как объяснил Иван Михайлович. Не отдыхали ребята и после того, как закончили дела на моем истребителе — стали помогать своим коллегам из других звеньев: надо было вводить в боевой строй поврежденные самолеты, ремонтировать их, скорее готовить к новым сражениям с врагом.

Вновь перебазирование. Не успели привыкнуть к аэродрому у села Русский Колодец, как поступает приказ перелететь к самому Азовскому морю.

Очередным пристанищем стало село Обрыв. Село имеет такое необычное название совсем не случайно: оно расположено на крутом, обрывистом берегу моря. Станешь лицом к воде, сколько видит глаз — необъятная, какая-то серая и загадочная гладь морского простора. Если долго смотреть в степь — тоже морем покажется.

Выходим в район Мариуполя и со стороны моря.

Летать над водой сложно, особенно молодым летчикам. Мне, окончившему морское авиаучилище и уже имевшему некоторый опыт полетов над водным простором, и то надо как бы заново привыкнуть к обстановке. А каково «сухопутным» ребятам?

— Все сливается — и небо, и вода. Горизонта не видно — только серая пелена вокруг, — сетует Михаил Новиков.

— Даже гул двигателя какой-то иной, — добавляет Иван Руденко.

Он говорит правду, по-иному слышишь «свой» мотор: так распространяются и отражаются от водной поверхности звуковые волны. Акустика иная — сказал бы специалист. Эти размышления прервал чей-то возглас: — Мы вернулись, ребята!..

Да это ведь механик по вооружению Валериан Германишвили радостно произнес: вспомнил, как два года тому назад наш полк стоял на этом же месте и вел тяжелые бои с численно превосходящим противником.

Кто-то из авиаспециалистов, кажется, Виктор Короткое, припомнил, как тогда, в сорок первом, Германишвили сконструировал спаренную установку пулеметов ШКАС для защиты аэродрома у поселка Красный Маяк и однажды, когда вдруг появился в небе «мессершмитт», дал по нему очередь — и… сбил его. Несколько дней спустя он метким огнем уничтожил группу вражеских мотоциклистов, пытавшихся прорваться в район аэродрома.

Валериан трудится за двоих, снаряжает самолеты, проверяет вооружение, помогает товарищам. Он пылает жаждой мести врагу, причинившему столько страданий нашему народу.

Здесь, в Обрыве, однополчане оказались в трудный, тяжкий период войны, когда под натиском врага приходилось отходить все дальше и дальше в глубокий тыл страны. Многие сложили головы в жарких сражениях. На смену им пришли другие: чувствуем ответственность перед теми, кто не дожил до этого дня. Должен драться за себя и за них!..

Теперь диапазон боевой работы значительно расширился: штурмуем отступающие по дорогам гитлеровские войска (район Козловки), прикрываем наземные части (район Волновахи и Мариуполя), ведем воздушные бои над акваторией Азовского моря.

На суше, на море и в небе — жестокие бои, наступательная операция достигла высшего напряжения.

Свежая радостная весть: 8 сентября освобожден город Сталино, а 9 сентября освобожден Краматорск! На следующий день — новое огромной важности событие — враг изгнан из Мариуполя!.. В боях за этот славный город особо отличились воины 221-й стрелковой дивизии. Их боевому успеху содействовали части 4-го гвардейского Кубанского кавалерийского казачьего корпуса, совершившие глубокий обход мариупольской группировки противника на волновахском направлении. Отважно сражались высаженные в тылу фашистов бойцы морского десанта из 384-го отдельного батальона морской пехоты под командованием старшего лейтенанта К. Ольшанского и капитан-лейтенанта В. Немченко. Отличились в боях многие летчики. Накануне освобождения Мариуполя от фашистских оккупантов ведущий пары наших истребителей, выполнявших разведывательный полет, командир звена младший лейтенант Иван Бабак обнаружил на перегоне Мариуполь — Волноваха много эшелонов: гитлеровцы спешили вывезти в тыл награбленное добро.

Однако что это? Внимание Бабака привлекли товарные вагоны, из окон-люков которых подавались какие-то знаки. Истребители снизились. И летчик отчетливо увидел десятки рук, протянутых к краснозвездным самолетам. Их приветствовали, им махали косынками, кепками, платками. К ним взывали о помощи.

Возвратившись на аэродром, Бабак доложил командиру о результатах разведки, о положении войск противника, об эшелонах.

— Угоняют нашу молодежь на каторгу! — с горечью произнес командир дивизии Ибрагим Дзусов. И тут же приказал снарядить несколько групп истребителей с задачей блокировать эшелоны.

Группа Ивана Бабака первой нанесла удар — вывела из строя паровозы передних эшелонов. Вслед за ней в действие вступили группы Павла Еремина, Николая Старчикова, Михаила Петрова.

Движение приостановилось. Из вагонов высыпали люди. Вражеская охрана открыла было огонь, но с проносившихся над самыми головами советских истребителей потянулись огненные трассы.

Рев двигателей, треск очередей ошеломил гитлеровцев, вынудил бросить все и искать спасения.

Тем временем молодежь, которую фашисты намеревались увезти в рабство, разбегалась в степь, в балки — подальше от страшной опасности быть угнанными в рабство. Было подсчитано: только в небе Мариуполя наши летчики сбили 27 вражеских самолетов, штурмовыми ударами уничтожили 69 автомашин, 13 паровозов, 18 вагонов с грузами, много живой силы и боевой техники врага.

За активные боевые действия в операции по освобождению Мариуполя приказом Верховного Главнокомандующего от 10 сентября 9-я гвардейская истребительная авиационная дивизия получила почетное наименование «Мариупольская», всему личному составу была объявлена благодарность. Многие авиаторы удостоились правительственных наград.

15 сентября приземлились на окраине Мариуполя. Аэродром еще не был полностью разминирован, и несколько авиаторов подорвались на минах.

С аэродрома хорошо видны пылающий город, развалины домов, нагромождение искореженных взрывами металлических конструкций на тех местах, где были заводские корпуса.

Промышленные предприятия, железнодорожное хозяйство, портовые сооружения — все разрушено, взорвано, предано огню. Узнали: гитлеровцы замучили и расстреляли 50 тысяч и угнали на фашистскую каторгу 60 тысяч мариупольцев.

Воины поклялись отомстить врагу, еще сильнее, крепче бить фашистов.

С этого дня в истории города и в истории 9-й гвардейской истребительной авиадивизии началась новая славная страница большой и нерушимой дружбы трудящихся города и воинов-авиаторов.

За короткий срок личный состав дивизии собрал и внес в банк 160 тысяч рублей на восстановление разрушенного фашистами хозяйства Мариуполя, призвал трудящихся города ударной работой крепить мощь Родины. Командование 9-й гвардейской авиадивизии учредило переходящее Красное знамя для вручения лучшему производственному коллективу города.

В свою очередь, мариупольцы бросили клич: «Будем равняться на фронтовиков!» Среди трудовых коллективов развернулось движение за право стать обладателем переходящего Красного знамени 9-й гвардейской Мариупольской авиадивизии.

Командование и политотдел дивизии установили прочные связи с партийными и советскими органами и трудовыми коллективами Мариуполя. На фронт прилетали делегации трудящихся города, в свою очередь Мариуполь посещали представители авиационного соединения, носящего почетное наименование города, который оно освобождало.

Мариупольцы собрали средства на постройку двух самолетов-истребителей и затем вручили их летчикам своей дивизии.

Один из самолетов был приобретен на средства, собранные учащимися и преподавателями средней школы № 2.

Инициатором сбора средств на покупку самолета была комсорг школы ученица 10 класса Галя Кушнарева…

А некоторое время спустя, 16 апреля 1944 года, в городе состоялся многолюдный митинг, на котором новейшие истребители, купленные на собранные мариупольцами средства, передавались боевым летчикам, специально прилетевшим в свой город.

…Летчики помогли Гале Кушнаревой взобраться на крыло самолета. Девушка впервые выступала перед такой огромной аудиторией на городском митинге. Но она не смутилась, не растерялась:

— Бейте крепче проклятых фашистов! — звонкий девичий голос, подхваченный весенним ветром, эхом покатился вдаль. — Гоните врага с нашей земли! Храбро сражайтесь за нашу любимую Родину!

Боевая машина, на фюзеляже которой красной краской было начертано «От учащихся и учителей средней школы № 2 города Мариуполя», улетела на фронт. Туда же улетел и второй истребитель, приобретенный мариупольцами.

Права летать на «именных» машинах удостоились представители украинского народа Герои Советского Союза Василий Шаренко и Иван Бабак. На этих боевых машинах, свято выполняя наказ своих земляков, летчики-герои сбили 28 вражеских самолетов.

Иван Бабак летал на самолете, приобретенном учащимися и преподавателями школы № 2, которая носит теперь имя летчика 9-й гвардейской авиадивизии Героя Советского Союза Владимира Семенишина, погибшего в боях за Родину и похороненного в Мариуполе. Иван Ильич Бабак был до войны учителем и после войны вернулся к своей гуманной, благородной профессии, длительное время работал в Полтаве, там живет и ныне.

Когда на встрече ветеранов дивизии в Мариуполе благодарные горожане преподносят своим освободителям цветы, поневоле приходит мысль о том, что среди этих цветов есть и те, которые вывела бывший комсомольский вожак, помощник начальника политотдела дивизии по комсомольской работе, в прошлом боевая летчица, а ныне доцент МГУ, доктор сельскохозяйственных наук Ирина Викторовна Дрягина.

Наш бессменный начальник политотдела дивизии генерал-майор в отставке Д. К. Мачнев — почетный гражданин города Мариуполя. Этой высокой чести удостоен и А. И. Покрышкин.

И друга крепкое плечо…

…Морозное утро. Механик Николай Годулянов проводил своего боевого друга, командира звена старшего лейтенанта Викентия Карповича в ответственный полет — на разведку.

Истребитель МиГ-3 взял курс на Горловку, затем повернул на Макеевку. Летчик зорко всматривался в даль, видел пожары, полыхавшие на земле, дороги, запруженные беженцами, отходящие в тыл войска. Время неумолимо уходит, а того, ради чего он полетел, выяснить пока что не удалось: где противник, куда он нацелился ударить?

Уже пора возвращаться. Что доложит он командиру? Что врага не обнаружил? Но ведь фашисты где-то здесь, под крылом: притаились, укрылись от холода в домах… И никаких следов — все скрыла белая пелена…

Карпович сверился с картой, взял курс на Чистяково. И предчувствие не обмануло его: на дорогах — колонны автомашин, танки. Снизился, и вскоре на другой дороге, ведущей в Снежное, увидел еще одну вереницу вражеской техники.

Слишком велико было в сердце чувство гнева, чувство ненависти к фашистам, чтобы вот так просто повернуть и уйти домой.

Развернулся, снизился и обстрелял колонну. Уже идя домой, увидел вдруг скопление вражеской пехоты. «Угостил» и ее. Слева, справа, впереди заметались, заплясали серые шары разрывов. Сквозь рев мотора летчик не мог слышать, как неистовствуют «эрликоны», как бьются, словно в падучей, вражеские пулеметы.

Вдруг — удар. Самолет тряхнуло. Нестерпимая боль обожгла левую руку, и она как-то странно, плетью, повисла, вышла из повиновения. Но это еще не все: резкая боль пронзила ногу, что-то острое, как кинжал, вонзилось в грудь…

Нет, он не должен упасть, он просто-напросто не смеет об этом и думать — домой, только домой: ведь добыты важные сведения о противнике!..

И «миг» стремительно несется туда, где за дымом пожарищ, за остуженным горизонтом прильнул к поселку Астраханка аэродром. Там ждут его. Ждет командир, боевые друзья. Механик самолета Коля Годулянов давно уже стоит на морозе, пристально всматриваясь в даль. Холод забирается под меховую куртку, стынут ноги, коченеют руки. Но Николай не может себе позволить пойти погреться — он весь в напряжении, начеку, словно на посту верности.

А в небе — ни точки, ни звука. Кругом — белое безмолвие. Но вот Годулянову вдруг почудился далекий рокот. Механик рванул с головы ушанку, ладонью заслонил глаза от яркого света и, всматриваясь в еле заметную точку, возникшую в небе, слушал тишину. Уже не точка — уже силуэт самолета выделяется четко на фоне сероватого неба, уже приглушенный гул перешел в рокот. И вдруг Николай Годулянов ощутил в груди теплые толчки: «Мотор — мой!» — механик способен узнать свою машину «по голосу»!..

Самолет все ниже, все ближе. Но радость тут же сменяется беспокойством, на лице Годулянова недоумение и тревога. Что это: мотор дает перебои, а истребитель как-то странно переваливается с крыла на крыло?

Годулянов побежал за самолетом. Истребитель как бы плюхнулся на полосу, пробежал немного и застыл на месте. Мотор тихо рокотал. Из кабины никто не появлялся.

Николай вскочил на крыло. С противоположной стороны у кабины показался только что подоспевший сюда инженер эскадрильи старший техник-лейтенант Николай Коновалов. Они увидели страшную картину: окровавленный летчик, мертвой хваткой сжимая ручку управления, склонился головой на правую руку. Левая висела безжизненно, и сквозь растерзанный осколками рукав наружу проступила кровь.

К самолету уже спешила санитарная машина. Когда летчика укладывали на носилки, он вдруг открыл глаза и, узнав командира, произнес:

— В районе Чистяково — танковая группа, близ Снежного — механизированная. Идут на Ростов…

И потерял сознание.

…С того дня прошло немало лет. И вот они встретились — летчик и механик. Узнали друг друга сразу. Молча обнялись — и долго стояли так: голова к голове. Потом каждый рассказал о себе.

Находясь в госпитале, Викентий Карпович узнал, что ему, одному из первых в полку, присвоено высокое звание Героя Советского Союза. После излечения летчик возвратился в свой родной 16-й гвардейский истребительный авиаполк и продолжал бить врага.

Годулянов же был переведен в другую часть. И только уже после войны судьба свела их вместе на несколько дней. Они искренне рады были такому счастливому случаю, вспомнили былое, друзей-товарищей своих, верных долгу, преданных святому делу защиты Родины.

…И друга крепкое плечо… Кто не подставлял его товарищу, когда тот оказывался в беде? Кто не опирался на это плечо в свой самый трудный час? Большая это сила — и ничем не измерить ее!..

Есть у меня фронтовой товарищ Алексей Закалюк. Встретимся — вспоминаем наше боевое братство, яркие, волнующие эпизоды, просто, убедительно, ярко раскрывающие и душу нашего человека, и его моральную чистоту, и верность долгу.

В середине марта 1943 года привелось Алексею в составе группы истребителей сопровождать наши бомбардировщики, наносившие удар по косе Чушка, где наша разведка обнаружила большое скопление войск противника.

Бомбардировщики вышли на цель, стали на боевой курс и приступили к бомбометанию. Делали это уверенно, спокойно, словно бы и не рвались вокруг снаряды, не полосовали небо трассы смертельного огня.

Один бомбардировщик оказался подбитым. Он задымил, приотстал от группы, отвернул в сторону и пошел со снижением. Командир истребительного авиаполка, возглавлявший группу прикрытия, передал по радио:

— Закалюк, Вильямсон — прикройте.

И пара краснозвездных истребителей повернула к подбитой машине, взяла под защиту боевых друзей. Два «мессера», пытавшиеся добить поврежденный бомбардировщик, тут же были отогнаны от него.

Старший лейтенант Закалюк пытается связаться с экипажем подбитого самолета, но это никак не удается: видимо, радио на бомбардировщике выведено из строя, не действует.

А тяжелая машина идет все ниже, ниже. Закалюку хочется крикнуть:

— Поближе к берегу идите, ребята. Держитесь!

Но не услышат его «бомберы». Крылья готовы истребители подставить, хоть как-нибудь помочь — да это невозможно. А внизу море, холодное море.

Обессиленный бомбардировщик, протянув в небе косой дымный след, планирует и садится на воду. Над ним кружат два истребителя, проносятся низко-низко, взмывают, снова снижаются. Закалюк и Вильямсон знают: подбитая машина может продержаться на плаву лишь несколько минут. А потом что?

Экипаж выбрался на центроплан. Трое в меховых комбинезонах машут истребителям руками. Взывают о помощи? Нет — прощаются: знают, что друзья в сложившейся ситуации ничем уже им не помогут.

Проходит несколько минут. Бомбардировщик погружается в воду. Холодные волны смыкаются над ним, над головами трех смельчаков…

Каково наблюдать такую картину?..

Слезы на глазах, боль в груди, вздох тяжелый — от бессилия и отчаяния — и крепче сжат штурвал, и клятва мстить врагу…

То было в середине марта на траверсе станицы Голубинской. А пять недель спустя произошел второй подобный случай.

Как и тогда, Алексей Закалюк и Александр Вильямсон шли в составе восьмерки истребителей, прикрывавших группу бомбардировщиков, которым была поставлена задача нанести удар по артиллерийским позициям, с которых противник вел яростный огонь по героическому десанту на Мысхако.

Бомбы легли в цель. Левым разворотом самолеты стали уходить. Правый крайний бомбардировщик немного приотстал, и по нему сосредоточили весь огонь вражеские зенитки. Один снаряд попал в правый мотор…

Заметив, что от нашего бомбардировщика потянулась струйка дыма, ведущий восьмерки истребителей майор Владимир Семенишин приказал:

— Закалюк, Вильямсон — прикройте!..

Опять была названа эта пара!.. Тогда ведущим был командир полка, теперь — командир эскадрильи. Но и тот, и другой превосходно знали, кому можно доверить такое задание, на кого можно положиться.

И пара истребителей, отделившись от своей группы, пристраивается к подбитому самолету. Он теряет высоту, тянет на Геленджик…

На этот раз связь с бомбардировщиком — отличная. Закалюк быстро прикидывает — и убеждается: до Геленджика «бомбер» не дотянет! Как же быть?

— «Большой»! Подворачивай к Кабардинке!

Бомбардировщик послушно берет левее. Еще минута. Закалюк прикидывает — и убеждается: нет, не дотянет «бомбер» до берега!

— Ребята, раздевайтесь! — летит на борт бомбардировщика неожиданный совет Закалюка. Он-то уже видел и знает, как в таких случаях бывает. И тут же добавляет: — Вода уже теплая. Подержитесь на воде — самолет минут пять «плавает». А станет тонуть — вы от него подальше отплывите. Скоро катер придет… И тут же, чтобы там, на бомбардировщике, слышали это, своему ведомому подает команду:

— Виля, иди в Геленджик, вызови катер!..

— Так он уже идет — вижу! — отвечает Вильямсон.

Глянул вниз Закалюк — точно: катер белую дорожку по воде тянет. Спешит. А куда? Да что гадать! Тут же трассой указывает катерникам направление.

А бомбардировщик уже на воде покачивается. Истребители над ним по кругу ходят, за воздухом посматривают.

Проходит минута, две, три… Катер все ближе. Ребята в сторону берега поплыли. Бомбардировщик вскоре затонул.

Закалюк спохватился, глянул на бензиномер — и сразу в эфир:

— Виля, пошли!

Но до своего аэродрома, в Кореновскую, истребители не дотянули, сели в Поповической, дозаправились и полетели домойю Доложили командиру обо всем. Тот крепко пожал обоим руки: высшая это честь — товарищу помочь, особенно если он оказался в беде!

Несколько дней спустя в истребительный авиаполк приехал представитель от «бомберов», явился к командиру. Так, мол, и так: по всем данным выходит, что 20 апреля ваши ребята наш экипаж спасли. Прибыл вот за ними — в гости приглашаем, о боевом братстве побеседуем, о фронтовом товариществе поговорим.

Закалюка в полку не было — послали на недельку в Ессентуки здоровье поправить, отдохнуть. И в гости к морским авиаторам поехал один Александр Вильямсон. Принимали его, как говорится, по высшему разряду…

Много лет спустя, когда из Новороссийска велась телепередача о торжествах в связи с присвоением городу звания города-героя, на экране показали фотографию юнги-катерника, награжденного медалью за спасение экипажа подбитого врагом бомбардировщика.

Герой Советского Союза полковник запаса Александр Вильямсон тут же позвонил из Симферополя в Киев своему бывшему командиру Алексею Закалюку:

— Передачу смотрел? — был первый вопрос.

— Смотрел!

— Ну, что скажешь?

— Ты о юнге?

— Разумеется!

— Уверен: это «наш» был экипаж.

— И я точно так думаю!..

Впрочем о юнгах-героях в войну немало было легенд. Вот еще одна из них.

…Наши истребители вели трудный бой над Мысхако и оттягивались в сторону моря. В воздухе было много самолетов, и нелегко сразу уловить, где свой, а где чужой. Сходятся, крутятся, стреляют, горят, падают…

Упал в Цемесскую бухту и подбитый Як-1. Летчик повис на парашюте, спускается на воду, хотя почти и не питает надежд на спасение: до берега далеко — не доплыть. Вода холодная (апрель!) — долго на волне не продержишься.

И все же…

Перед приводнением заметил летчик, что от берега отошел торпедный катер: бурунный след за ним потянулся. Чей? Наш или вражеский?..

В общем, упал лейтенант Саша Ивашко на воду на траверсе Новороссийска, быстро подмял под себя парашют, сбросил шинель да сапоги, чтобы облегчиться. Но довольно скоро осознанно почувствовал, как с каждой секундой все труднее и труднее держаться ему «на плаву». Огнем горит вторично обожженное лицо, а тело судороги сводят.

Когда катер подошел, летчик уже совсем обессилел.

С катера багром зацепили парашют, подтянули его, а Саша мертвой хваткой держался за спасительный шелк.

Так и вытащили его из воды, подняли на палубу.

Он не успел разглядеть своих спасителей, не успел и слова сказать им. Услышал только сильный треск и грохот. И в то же мгновение потерял сознание.

Очнулся только на берегу. Увидел, как с катера осторожно снимают на шинели еще несколько человек. А по пути в госпиталь узнал Ивашко от моряков: катер, который спешил ему на помощь, обстреляла вражеская артиллерия, а затем, когда летчика уже принимали на борт, налетела пара «мессеров» и проштурмовала суденышко.

«Мессершмитты» заметили катер с высоты, развернулись, снизились и пошли на него почти на бреющем. Сквозь неистовый гул моторов послышался треск, полетели деревянные щепы от рубки. Засверкали, заплясали на палубе разрывы. Над головой пронеслись одна за другой две ревущие тени.

Катер качнуло с борта на борт, развернуло. Послышались тревожные голоса. Запахло чем-то резким, удушающим. И стало на секунду тихо. Но тут взревели мощные двигатели, катер задрожал, рванулся с места и понесся, словно на крыльях.

Уже на берегу Саша узнал: это мальчишка моторист сам привел катер к причалу. Потому что больше некому было это сделать: мичман, командир катера и матрос были убиты, второй матрос был тяжело ранен…

Вот вам и юнга!..

У Саши Ивашко, боевого летчика, отчаянно смелого парня, выступили на глазах слезы. Что же получается: моряки его спасли, а сами погибли!..

— Ты что это, летун, приуныл? — хрипловатым баском спросил сопровождавший его матрос. — Не надо, браток: на войне всякое бывает!..

Пройдет немногим больше года. В жарком воздушном бою, сойдясь с четверкой «фоккеров» лоб в лоб, Саша Ивашко получит тяжелое ранение. Он мог покинуть самолет и спастись на парашюте. Но внизу был город — старинный город Берестечко, и поврежденный истребитель упал бы на его улицы, на крыши домов. А там — люди, там дети…

И летчик тянул, сколько мог, сколько было сил, отводя беду от людей. А поврежденный самолет шел все ниже, все ниже…

Только убедившись, что истребитель упадет в поле, израненный летчик позволил себе воспользоваться парашютом. Залитыми кровью глазами он видит, что ветер несет его на дома. Но сил что-либо предпринять уже нет.

Он упал на крышу двухэтажного дома. Потом сорвался вниз.

Еще удар. И сознание погасло…

…Благодарные жители поставили мужественному летчику памятник. Украинская киностудия сняла об отважном летчике документальный фильм, который нельзя смотреть без волнения.

И вдруг память выхватила из своих глубин где-то прочитанные строки:

Мы помним все:

и шквальный ветер,

и пламя, бьющее в лицо,

и после боя — тихий вечер,

и друга крепкое плечо…

Кто только ни подставлял мне свое плечо? Чтобы поддержать, поднять, помочь удержаться, взобраться на ступеньку выше, прийти к своей мечте… Кто только ни протягивал руку помощи, кто не приходил на выручку в трудную минуту!.. И делал это бескорыстно, от чистого сердца, от щедрости души.

Плечо друга… Будучи еще в 84-А авиаполку, поразился истории.

…Враг на Кубани, рвется к бакинской нефти. Бои идут в предгорьях Кавказа.

25 августа 1942 года с боевого задания не возвратился командир полка Герой Советского Союза майор Яков Иванович Антонов. Его «чайку» атаковали и подожгли «мессеры». Командир выбросился на парашюте…

Механик самолета сержант Афанасий Басенков долго возил с собой личные вещи командира, надеясь, что он жив, что он все же вернется. В полку было заведено: если авиатор погиб, друзья берут на память что-нибудь из его вещей. Басенков счел кощунством даже открыть командирский чемоданчик. Что-то позванивало там, перекатывалось, видимо, бритвенные принадлежности, мыльница, зубная щетка. Но механик так даже и не заглянул вовнутрь: не мог, не смел!

Случилась оказия — кто-то ехал в Ереван. Сержант попросил сослуживца сделать доброе дело — отвезти жене майора Антонова командиров чемоданчик.

Вскоре на имя Афанасия Басенкова пришла из Еревана посылочка: безопасная бритва, носовые платки, носки, полотенце, ручной вязки шерстяные перчатки. А еще в ней была фотография майора Антонова. Лежало там и благодарственное письмо, написанное женой командира. Афанасий обратил внимание на то, что некоторые строчки как бы расплылись. И догадался: женщина писала ему письмо, не в силах сдержать слезы…

Сержант Басенков обслуживал затем самолет капитана Петра Селиверстовича Середы, ставшего Героем Советского Союза.

Потом был механиком самолета, на котором летал Иван Похлебаев. Видимо, хорошо знал свое дело Афанасий, старательнейшим образом готовил истребитель к каждому боевому вылету: ни разу не знала его машина отказа. А коль так, то и воевать на ней летчик мог уверенно: не подведет!

Так или иначе, а и третий подопечный сержанта Басенкова — замкомэск, а потом и командир эскадрильи Иван Григорьевич Похлебаев тоже удостоился высокого звания Героя Советского Союза.

Полковник запаса Похлебаев теперь вспоминает добрым словом сержанта Басенкова:

— Работать с ним было легко. Это был грамотный, любящий свое дело специалист. Превосходно знал материальную часть, заботился, чтобы двигатель работал безупречно.

В свою очередь, механик высоко ценил своего командира и за человеческую доброту, и за умение грамотно эксплуатировать боевую технику. В своем письме он писал: «Каким бы трудным ни был воздушный бой, совершив посадку и зарулив на стоянку, капитан Похлебаев сжато, вразумительно изложит, как вел себя истребитель, как работал мотор…» А эта информация для механика очень важна.

С Иваном Григорьевичем «в паре» работал сержант Афанасий Басенков до самого конца войны, обслужив около двухсот боевых вылетов его истребителя.

…Механик остается на земле. А взлетит самолет, уйдет на задание летчик — он мыслями там, в далеком небесном просторе, он рядом с другом своим, он ждет его, ждет с победой.

И снова творит свое нелегкое дело — готовит боевую машину к заоблачной схватке.

Много общего у них — друзей боевых. Как и у летчика, погоны он носит с голубой окантовкой. И не каждый различает их по профессиональной принадлежности. Увидит, что в авиационной форме — летчиком называет.

Но в отличие от пилота авиаспециалист «прикован» к аэродрому. Здесь его рабочее место, здесь он трудится, творит свое дело в любую погоду, в любое время суток. Функции, скажем, у механика самолета поистине универсальные: чинить, клепать, клеить, латать, снаряжать, заправлять, проверять — в общем, делать все (и при этом все уметь делать!), чтобы обеспечить летчику оптимальную возможность для выполнения боевой задачи.

Нередко, особенно в начальный период войны, возвратится из боя истребитель, а на нем живого места нет. Резервных машин тоже нет: в полку и так некомплект. Надо восстановить, отремонтировать боевую машину: утром она должна снова вступить в схватку с врагом.

И ребята трудятся всю ночь. Трудятся дружно, на совесть. А уж если они дали слово к утру ввести истребитель в строй — слово свое обязательно сдержат!..

На заре развития военной авиации летчиков называли героями воздуха, а то и звонче — «королями» воздуха. Не стану оспаривать: образно сказано. Верно подмечено было уже в ту пору, сколь сложен ратный труд воздушного бойца. Время подтвердило эту истину. Но время, события, факты подтвердили еще одну непреложную истину: славен и героичен и ратный труд боевых помощников летчиков. Он сопряжен тоже с риском и опасностью, требует не только мастерства и самоотверженности, но и мужества, отваги, стойкости, ответственности и взаимного доверия.

В первый день войны полк понес боевые потери. Рядом с именами погибших летчиков имена их боевых друзей, сердцем, разумом, руками помогавших им взлететь навстречу врагу, чтобы остановить его, не пустить в пределы Отчизны.

…Воентехник второго ранга Дмитрий Камаев готовил истребитель к очередному вылету, когда над аэродромом появились фашистские бомбардировщики. Он не покинул своего поста, он лишь торопил себя — скорее выпустить истребитель на взлет. Стали рваться бомбы, сброшенные «юнкерсами». Дмитрий Аркадьевич Камаев продолжал трудиться, невзирая на опасность: он выполнял свой долг. Вражеский осколок сразил его на боевом посту.

В списке боевых потерь первого дня войны появились записи: летчик Алексей Суров, техник Дмитрий Камаев, моторист младший сержант Фаддей Вахтеров…

Потом будут в этот печальный список вписываться новые имена, и четыре года войны пополнят его до внушительных размеров, и за каждой строкой, за каждой записью останется чья-то жизнь, чья-то судьба, чья-то неспетая песня. И только память живых будет вечно хранить те имена — летчиков, техников, мотористов, представителей многих других профессий, юных и уже немолодых, веселых и застенчивых, семейных и неженатых, рослых и приземистых, чернявых и белобрысых — разных-разных, но объединенных одним стремлением, одним духом, одной страстью — победить врага.

А какие порой трудности выпадали на их долю!..

…Первая военная зима была холодная, лютая. То мороз ударит, то метель разгуляется. Не успеет трактор расчистить волокушей аэродром от снега, как снова хмурится небо, заходят серо-свинцовые тучи то с тыла, то с фронта. Механики нервничают: только воду зальешь — надо скорей мотор запускать. И наоборот: не сольешь вовремя воду — разморозится блок двигателя.

Однажды ночью разбудили авиаторов выстрелы. Не успели одеться — дверь в землянку распахнулась и на пороге вырос сержант Николай Годулянов, с головы до ног осыпанный снегом, да так, что и повязки дежурного по штабу не видать на рукаве. В темный проем врывались завывания ветра да истошный вопль сирены.

— Штормовая тревога! — переведя дух, крикнул сержант. И, борясь с упругим ветром, швырявшим в распахнутую дверь крупные хлопья снега, метнулся обратно.

Снег пошел еще с вечера, но падал он как-то тихо, почти отвесно, ровно устилая землю белым пушистым ковром.

А ночью вдруг разыгралась метель. Механики поспешили к самолетам. Шквальный ветер срывал с истребителей чехлы, раскачивал крылатые машины, грозился опрокинуть их. Казалось, вот-вот он подхватит их и неудержимо зашвырнет в даль, скрытую мятущейся, гудящей стеной из ветра и снега. По стоянке, громыхая, раскатывались взад-вперед пустые металлические бочки. Еще мгновение — и легкий У-2 сорвется с якорей.

Моторист Василий Вадешкин, временно обслуживавший связной самолет, вместе с подбежавшими ему на помощь авиаспециалистами пытается удержать машину.

Снова завыла сирена. Опять раздались близкие выстрелы. Это «сигналили» тем, кто спешил на аэродром из поселка через открытое поле.

Инженер полка капитан Глеб Николаевич Копылов, мокрый от таявшего на нем снега, сидел за своим столом в землянке в ожидании какого-то важного телефонного звонка и ставил задачу старшему технику-лейтенанту Ивану Трофимовичу Скороходу.

Инженер успел уже поднять на ноги младших авиаспециалистов, примчался в штаб. Сержант Годулянов доложил ему, что техники, ремонтировавшие самолеты, Григорий Шевченко, Иван Яковенко, Илья Косой, Александр Чебукин, очевидно, заблудились: они давно уже ушли на стоянку, но здесь не появлялись.

Глеб Николаевич неспроста вызвал инженера эскадрильи Ивана Скорохода.

— Возьмите еще одного техника в помощь. С вами пойдет десять младших авиаспециалистов. Растянете веревку, по краям будете идти вы и Клименко. Ребятам объясните, как они должны действовать: держаться за веревку!.. Ищите заблудившихся…

Идти было трудно. Ветер буквально валил с ног. Впереди — белая стена. Кажется, протяни руку — не увидишь ее.

Шли десять минут, двадцать, сорок. Минуло уже около часа. И вдруг веревка напряглась, натянулась.

— Нашлись! — воскликнул сержант Александр Коршунов, и голос его сразу же потонул в свирепом завывании пурги…

Частые перебазирования породили ряд довольно сложных проблем. А время неспокойно: враг занял Харьков, бои идут в Донбассе, танковые клинья фашистов нацелились на Таганрог, Ростов, Новочеркасск.

Случалось, что передовая команда не успевала прибыть на новое место базирования и подготовить прием самолетов: она еще в пути, а истребители уже совершают посадку на указанной им площадке. Бывало, что из-за нехватки транспортных средств техническому составу приходилось догонять свой полк пешком и на попутном транспорте. Некоторые блуждали (время-то какое неспокойное было!) — и находили свою часть только спустя две-три недели.

Это усложняло боевую работу полка: задачи ему поставлены, а людей, на которых возложена подготовка самолетов, не хватает.

Авиаторы «в общих интересах» пошли на риск: летчики стали при перелетах брать техников, механиков на борт — сажали их за бронеспинку истребителя и «доставляли» по воздуху к новому месту базирования. Это было небезопасно, в известной мере сковывало летчика в случае встречи с противником.

Механики знали, на что идут: лететь без парашюта, в неудобном, буквально скрюченном положении, летом изнывая от духоты, а зимой дубея от холода, да еще сознавая, что никак не исключается встреча с противником, — прямо скажем, надо было набраться храбрости, надо было сознанием долга суметь подавить страх. Но желание помочь летчику бить врага было сильнее других чувств, сильнее каких-то там предосторожностей.

— Рискнем? — многозначительно спрашивал техник Иван Яковенко летчика Валентина Фигичева. И тот согласно, утвердительно, бодро отвечал:

— Рискнем!

И боевые друзья на пару делили и надежду, и страх, и опасность. Ради того, чтобы уже через час истребитель вновь взмыл в небо — сражаться!

…Наступающие войска 20 сентября подошли к реке Молочной. Вот она, пресловутая линия «Вотан»!.. Здесь, на заранее подготовленных, сильно укрепленных рубежах, противнику на некоторое время удается сдержать натиск наших войск. Разворачивались сильные, упорные бои на земле и в воздухе. Приходилось встречаться с еще большими группами самолетов противника. Сентябрь на исходе, и погода еще больше портится, капризничает: то солнце светит, то вдруг нахмурится небо, поплывут облака. Но мы летаем и деремся.

…Прошло еще несколько дней, и очередной бой, интересный и необычный, был записан в наш актив как новаторский. Провели его четверкой.

…Курс — на северо-запад, к Большому Токмаку. Летим вдоль линии фронта. На земле идут ожесточенные бои за Мелитополь. Видимость очень хорошая.

Противника пока не видно. Но как только группа по команде А. И. Покрышкина выполнила разворот влево на девяносто градусов, мы тут же услышали предупреждение:

— Впереди — бомбардировщики!

И действительно: колонна за колонной, почти на одной с нами высоте на светлом фоне неба четко обозначились силуэты приближающихся самолетов.

— Атакуем в лоб! — командует Покрышкин.

Мы уже знаем по опыту: надо подтянуться, сомкнуться, ибо такая атака требует удара «кулаком» — всей мощью одновременно.

Бомбардировщики все ближе. Истребителей сопровождения нет. Во всяком случае, их не видно, сколько ни всматриваемся и вверх, и вниз, и по сторонам.

И вдруг — в наушниках резкий голос Покрышкина:

— Не стрелять: «пешки»!

А я уже приготовился было к открытию огня — выжидал лишь, когда ударит ведущий. И тут…

Что ж, по своим, выходит, чуть не врезали!

Рассуждать некогда. Проскакиваем над встречными самолетами — и тут замечаем промелькнувшие черно-белые кресты на плоскостях и окрашенные в желтый цвет консоли. Какие же это «пешки»?..

Покрышкин уже обнаружил, что «обознался» — и в эфире звенела команда:

— Разворот на сто восемьдесят!

Элемент внезапности был утрачен, и это огорчало и командира и его ведомых. Теперь повторять атаку придется на догоне, да еще под огнем вражеских стрелков.

Развернулись. И тут увидел, что первая наша пара уже в гуще врага. Мы с Жердевым как-то приотстали от пары Покрышкина и теперь догоняем ее. Она уже атакует вражеские бомбардировщики. Но в следующее мгновение теряю ее из виду: впереди в небе возникло быстро вздувающееся каплеобразное, похожее на огненный аэростат, облако. Вспышка показалась ярче солнца. Отвернуть было поздно, и наша пара пронеслась под полыхающей огненной массой. Истребитель сильно тряхнуло, даже какой-то странный хлопок послышался, запахло порохом и бензиновой гарью.

Где Жердев? А первая пара куда девалась? Что с ними?..

Позади уже не облако, а отдельные очаги в виде огромных капель висят в небе. А над ними два парашютиста раскачиваются на стропах.

С тревогой посматриваю назад: неужели пламя охватило их самолеты?

Справа и слева горят еще два бомбардировщика. А впереди третий может разделить их судьбу, если…

Вот он скольжением с переходом в пикирование пытается оторваться от насевшего истребителя.

В наушниках — повелительный голос командира:

— Жердев, атакуй уходящий вниз «юнкерс»!

Значит, это Жердев гонится за врагом. Догоняю ведущего. И замечаю трассы, потянувшиеся к атакующему врага самолету. Увеличиваю угол пикирования — и, зайдя снизу, тоже открываю по бомбардировщику огонь.

Слушаю эфир — и радуюсь: командир жив! А как было тревожно думать о том, что истребитель Покрышкина оказался вдруг внутри огненного облака.

Нет, все обошлось: из полыхающего шара вырвался истребитель, «прошив» его насквозь…

Мы с Жердевым долго гнали — до самой земли — того «юнкерса», поочередно атаковали его — то врозь, то парой. Стрелок яростно отбивался. Истребитель Жердева получил несколько пробоин. Уходя, «юнкерс» юлил, скользил, пикировал до самой земли, пытаясь над ней выровняться и на бреющем уйти. Но, видимо, летчик не рассчитал — и поздно выхватил машину. Та дала просадку — и, ударившись о землю, вспыхнула и развалилась на части.

Пора домой: стрелки бензочасов подходят к нулю. Пошли курсом на свой аэродром. Сели. Жердев дорулил до стоянки, а двигатель моего самолета заглох в конце пробега.

А дома — вновь беспокойство: Покрышкин с Голубевым не вернулись…

Мы уже и про трудный бой рассказали, и про огненное облако, сквозь которое пронесся истребитель нашего командира. То и дело в даль вглядываемся — ищем глазами точки в небе. Тщетно! Кошки на сердце скребут: прошло целых полчаса… Как быть? Докладывать начальнику штаба или немного повременить?.. Идти на КП не решаемся. Покидать стоянку не спешим. Все ждем: может, сейчас прилетят, сядут?.. Но тревога не покидает нас: командира потеряли!..

Примчался в эскадрилью Датский.

— В чем дело? Где вторая пара?

Лицо у начальника штаба бледное, глаза горят. Говорю ему, что слышал команды, которые передавал нам Покрышкин. Жердев тоже подтверждает это. Не верит!

— Потеряли, разгильдяи, командира! — кричит. — Под суд попадете…

Мы уж и сами встревожились: где же командир? Больше часа уже прошло. И вдруг в небе показались два самолета, заходят на посадку.

Все притихли, ни живы ни мертвы, пристально наблюдают за снижающимися истребителями.

— Они!..

А получилось вот что. Затянувшийся бой вынудил Покрышкина и Голубева из-за нехватки горючего сесть на другом аэродроме и заправиться там, чтобы лететь домой.

Там и пообедали. Вот и ушло на эти «операции» более часа.

«Сотка» зарулила на стоянку, двигатель затих. Открылась дверца, Александр Иванович ступил на крыло — и сразу к Чувашкину с вопросом:

— Жердев с Суховым где?

— Да вон, — кивнул головой механик в нашу сторону. — Начштаба их пытает!

— А-а… Тогда все в порядке!

Вместе с начальником штаба мы уже спешили к командирскому самолету. На нем заметны следы копоти, оставленные осколками царапины. Покрышкин показывает механику какие-то мелкие пробоины.

— Сможешь заделать?

— Постараюсь! — отвечает Чувашкин.

— Вот рвануло! — говорит ему Покрышкин. И тут же высказывает предположение: — То ли во взрыватель бомбы на «юнкерсе» угодила пуля, то ли бензобаки взорвались?.. Но подобного мне еще испытывать не приходилось.

— А почему лобовую атаку отменили? — спрашивает Жердев.

Командир хмурится:

— В последнюю секунду мне вдруг показалось, что это вовсе не «юнкерсы», а наши «пешки». Против солнца ведь атаковали, оно и слепило глаза. Потом понял, что ошибся. Пришлось на ходу исправляться. Все вроде обошлось. Главное, не дали фашистам прицельно ударить по нашим войскам. Комдив передал, что все нормально получилось…

— А сколько сбили? — поинтересовался Датский.

— Три. Да Жердев с Суховым одного…

— Четыре, значит!..

Прошло несколько дней. Было часов восемь утра. Вторая эскадрилья — в готовности номер один, все остальные летчики тут же на краю аэродрома, возле лесопосадки, невдалеке от командного пункта устраиваются завтракать. Прямо на земле расстелены клеенки, скатерти: тепло, солнце пригревает — «бабье лето»!.. Официантки быстро разложили посуду, поставили хлеб, принесли сметану и разливают ее из кувшинов в кружки. А вот и горячее несут — пирожки и пончики. Настроение веселое. Здесь же четвероногие наши друзья, Кобрик и два его «друга» Як и Киттихаук, «приписанные» ко второй и третьей эскадрильям, остро реагируют на вкусные запахи, крутятся рядом, ждут «угощений».

И вдруг слух уловил какое-то необычное колебание воздуха. Оно нарастало — напористо, угрожающе. Шарить в небе взглядом не пришлось: прямо перед глазами, просвечивая сквозь верхушки акаций, над кустами молодого карагача, на бледно-голубом фоне четко обозначились темные крестики, которые, все увеличиваясь в размерах, обрели уже очертания бомбардировщиков.

— «Пешки» возвращаются! — спокойно сказал кто-то из ребят. И ему поверили: линия фронта находилась всего лишь в двадцати километрах.

— А почему без истребителей? — вслух высказал свое сомнение Петр Кетов. — Да и прямо на нас идут…

Приступившее уже к завтраку общество всполошилось, насторожилось: и впрямь — почему?

Кобрик завыл, чуя беду.

Армада из нескольких групп бомбардировщиков уже висела почти над головой, когда кто-то крикнул:

— «Юнкерсы» и «хейнкели»!..

И впрямь: четыре девятки Ю-88 и Хе-111 тяжело плыли над нами, над нашим аэродромом. И хотя было абсолютно бесспорно, что идут они бомбить не нас, в душу все же закралась тревога: а вдруг сыпанут, развернутся — и ударят?!

Кое-кого потянуло укрыться, иные стремглав побежали к своим самолетам.

Группа истребителей стартовала в небо. Гнались долго, но сорвать налет на аэродром у села Черниговка, где стояли «илы», не смогли. Пара истребителей — как потом оказалось — Сафонов и Душанин — догнала одну девятку уже в районе Большого Токмака, врезалась в строй бомбардировщиков, стала их атаковывать. Душанин потом рассказывал: «Азарт был очень сильный, хотелось сбить сразу всех. Но стрелки помешали: домой 26 пробоин привез… Жаль, не повезло!» Зато другим нашим летчикам удалось наказать противника…

Не успели поздравить Олефиренко, Ивашко, Труда и Чистова со сбитыми «хейнкелями», как в воздухе опять засветилась ракета. И снова истребители пошли на взлет. Идем своей восьмеркой — с Клубовым во главе… Курс — в район Эристовки, Куйбышево, Бурчака.

С высоты уже просматривается река Молочная: скорее, угадываем, что она протекает именно здесь — все на земле затянуто дымом, даже солнце не в состоянии пробить своими лучами плотную серо-мглистую пелену.

В наушниках слышу голос Дзусова. Он находится на «Тигре» и торопит нас:

— Скорее, ребята! Скорее!..

Это и нас касается, и взлетевшей вслед за нами восьмерки Лукьянова.

— Большая группа бомбардировщиков, — объясняет Ибрагим Магометович. — Высота четыре — пять тысяч метров.

Впереди, прямо перед собой, видим рассыпанные по небу в строгом порядке маковые зернышки. Они темнеют, становятся все больше, крупнее. Сколько же их? Сосчитать пока что трудно, да ясно одно: много!

А майор Бычков торопливо передает:

— С юго-запада на Эристовку, Бурчак идет более ста «хейнкелей» и «юнкерсов» под прикрытием шестнадцати «мессершмиттов». Всем «маленьким» идти на Бурчак!.. Всем «маленьким» идти на Бурчак!..

— Понял! — ответил Лукьянов, приняв команду. Ему со своими ребятами лететь надо еще минут пять. А мы уже на боевом курсе.

Секунды бегут. Скорость сближения огромная, и армада вражеских машин словно надвигается на нас сверху. Быть бою! Жестокому бою.

— Сомкнуться. Атакуем в лоб! — передал Клубов.

Мы хорошо знаем проверенный практикой наш излюбленный прием внезапно атаковать численно превосходящего противника стремительным ударом в лоб, ошеломить его дерзостью, неожиданно складывающейся ситуацией. Расчет простой и верный: выбить из девяток, особенно из головной, несколько машин, лучше всего — сбить флагмана, внести замешательство в ряды противника, посеять среди него панику — и снова бить из наиболее выгодного положения.

Вот и сейчас мы с Жердевым, идя правее командира, стараемся поймать в прицел врага. Еще только собираемся открыть огонь, а впереди, чуть выше и левее, в небе словно вздулся шар из яркого Пламени. Хорошо видно отвалившуюся от «хейнкеля» плоскость с мотором. Она странно кувыркнулась и, падая, пронеслась совсем близко от самолета Жердева.

Один есть!..

Открываем огонь тоже — бьем по самолетам второй группы. И два «хейнкеля», будто по мановению волшебной палочки, сразу же загораются.

Успевает произвести атаку второе наше звено — звено Павла Еремина. Николай Чистов и Александр Ивашко подбили по бомбардировщику.

Сразу же ринулись в очередную атаку. Объект ее — следующая группа бомбардировщиков. Снизу как бы «прочесываем» всю вражескую колонну. «Мессершмитты», прикрывающие ее сверху, вначале не поняли, что происходит. А когда увидели горящие «юнкерсы», заметались.

В эфире — разноголосица на все лады, на любые тона: команды, советы, порою и ругань. Не слышно даже, что передают с земли. Что ж, — идет бой, и каждый выражает свои чувства.

Мы уже проскочили всю колонну, разворачиваемся на сто восемьдесят градусов — и атакуем снова, на догоне, опять-таки снизу: не «вылазим» наверх, к «мессерам» и продолжаем бить врага. Жердев сбивает еще одного.

Тем временем группа Лукьянова подоспела в район боя. Ведущий видит, что две девятки уже рассеяны и со снижением разворачиваются, уходят. Объектом его атак становится третья девятка противника. Удар наносится с такой же стремительностью, в лоб.

В этом бою наши летчики сбили 8 вражеских бомбардировщиков и два подбили. Но есть и потери: огнем с «юнкерса» сбили самого молодого летчика — Николая Попова. Очень уж близко подошел он к бомбардировщику, зажег его, но стрелок успел огрызнуться огнем — и чуть ли не в упор разрядил крупнокалиберный пулемет в истребитель. Тот загорелся.

Два самолета так и упали горящими в днепровские плавни — наш и вражеский.

Когда возвратились домой, обратили внимание, что истребители наши сплошь забрызганы маслом. А самолет Клубова — так тот весь, даже остекление кабины, — покрыт плотной жирной пленкой грязно-желтого цвета. Оказывается, выпущенная Клубовым трасса вспорола маслобаки, и масло брызнуло из бомбардировщика фонтаном. Распыляясь в воздухе, оно и обдало проносящийся близко истребитель.

За этот бой, проведенный над Мелитополем, многие летчики удостоились высоких правительствённых наград.

Оказывается, советские войска 26 сентября изготовились к наступлению, и потому враг всеми силами пытался сорвать его. Гитлеровское командование определило: это и есть направление главного удара на Сиваш, на Перекоп.

Сегодня же в штабных документах и бой нынешний будет описан, и донесения в вышестоящую инстанцию составлены, а в наших летных книжках появятся свежие записи.

Многие летчики пополнили за эти дни свой боевой счет, отличились в воздушных боях. Только за последние шесть дней сбито десять Ю-88, три Ю-87 и десять Me-109.

Но останутся в документах и печальные записи: не все вернулись домой, не все дожили до победы над нашим врагом. В числе их — Александр Самсонов и Василий Семенов.

Таврия — Сиваш — Перекоп

С аэродрома Розовка мы действовали до 11 октября — прикрывали районы Мелитополя, Эристовки, Пришиба, Большого Токмака. Затем поближе к Большому Токмаку и перебазировались на большую ровную, как стол, площадку, над которой господствовала небольшая, похожая на курган и служившая летчикам ориентиром высота с отметкой «93».

Через несколько дней войска 4-го Украинского фронта прорвут оборону противника на реке Молочной, а пока что мы действуем главным образом в качестве «охотников», наносим удары по вражеским эшелонам на единственной железнодорожной магистрали, питающей мелитопольскую группировку гитлеровцев на участке длиной 100 километров между станциями Мелитополь и Партизаны.

Летели однажды домой, а над степью — огромный столб черного дыма. Дома узнали: это Михаил Лиховид, выполняя парой разведку районов Акимовка, Григорьевка, Геническ, обнаружил на станции Бутлюг железнодорожный состав с шестью цистернами и проштурмовал его.

Почти двое суток бушевал на станции огонь, перекинулся на другие эшелоны, пристанционные сооружения, склады. Хороший был для нас ориентир — подпиравший небо черный султан. И не удивительно, что в центре внимания авиаторов был в эти дни скромный черноволосый юноша Миша Лиховид: он нанес противнику огромный урон. К тому же за несколько дней до этого свалил «раму», потом Ю-87.

Всего же наши летчики за время боев на этом участке сбили в воздушных боях 27 стервятников.

Идут радостные вести: 14 октября наши войска освободили Запорожье, 23-го — Мелитополь, а 25-го — Днепропетровск.

Все время прикрываем наши войска, летаем в районы Мордвиновки и Данило-Ивановки, ведем бои — яростные, горячие.

Перебазируемся часто: за месяц четыре аэродрома сменили. Погода с каждым днем ухудшается. Дышит море, ему «помогают» Днепровские плавни, а еще Гнилое море — Сиваш. Низко стелются туманы, нависают над самой головой тяжелые облака, то и дело моросят дожди. Но боевая работа не прекращается. Полеты, правда, выполняются не каждый день и не с прежней интенсивностью.

Ходим четверками и шестерками. Как правило, на малых высотах.

К концу октября все чаще летаем в район Перекопа, прикрываем переправы через Сиваш. Видим все: и идущую по лежащему на понтонах настилу артиллерию на конной тяге, торопящихся на противоположный берег пехотинцев. Даже саперов, стоящих по пояс в воде и обеспечивающих устойчивую работу переправы. Тут и там бьют из воды фонтаны — фашисты ведут артиллерийский огонь по переправе. Авиация пытается ее бомбить, но безуспешно. Как только забрезжит рассвет, со стороны Крыма появляются группы самолетов Ю-87 под прикрытием «мессершмиттов». Тут их мы, истребители, и встречаем, не пускаем к переправам, к войскам, торопящимся прорваться в Крым.

…1 ноября двумя группами — во главе одной Речкалов, вторую повел Клубов — вылетели на прикрытие наших войск. Видна хорошо переправа, видны отчетливо длинной цепочкой вытянувшиеся подразделения войск, идущих на подмогу тем, которые ведут жаркое сражение с врагом уже на крымской земле.

Мы как раз проскакивали участок между Перекопом и Армянском, когда операторы станции РУС-2 обнаружили идущую курсом на север большую группу фашистских бомбардировщиков. Некоторое время спустя незнакомая еще нам станция наведения «Ракета-7» (таких станций немало было разбросано вдоль линии фронта, так что у нашего «Тигра» появились коллеги) и навела нашу группу на три десятки Ю-87.

Завязался бой. Пара Речкалова с ходу атаковала первую десятку, мы с Жердевым — вторую.

Не осталась без дела и группа Клубова: ее другая станция наведения нацелила на «Хеншелей-129», штурмовавших наши войска. Особенно не любили этот самолет танкисты: «хеншель» применялся гитлеровцами для борьбы с нашими танками. На нем в подменой гондоле установлена была 75-миллиметровая пушка. Кроме того, он имел на вооружении четыре 20-миллиметровые пушки. Все вооружение «смотрело» вперед. Когда «хеншель» стрелял, наблюдался огромный сноп огня…

Вражеские пилоты, увидев приближающуюся к ним четверку истребителей, сразу же прекратили штурмовку и стали уходить на бреющем: «хеншель» сзади не защищен, и встреча с истребителем не сулит ему ничего хорошего.

Клубов намеревался догнать крылатых разбойников и расправиться с ними, но вдруг впереди слева заметил девятку Ю-87, заходящую на бомбометание; там, на окраине Армянска, уже вели бой наши войска.

— Атакуем! — коротко передал он в эфир и довернул истребитель левее. Ударом снизу с короткой дистанции он поразил «лаптежника», затем зашел в хвост второму — и тоже сбил его короткой очередью. Первый упал близ Армянска, второй — возле Буденновки.

Пополнил свой счет на одного Ю-87 и Николай Ершов. В конце боя Николай Трофимов сбил «мессера», затем подбил еще одного.

Тем временем наша четверка продолжала вести борьбу со «своими» «юнкерсами». Жердев зажег одного, затем двух подряд снял Речкалов. Атаковал и сбил «лаптежника» Голубев.

Все смешалось. А вот подходит и третья десятка вражеских бомбардировщиков, и мы с Жердевым атакуем ее.

На Жердева, атакующего выбранную цель, заходит сзади резко вышедший из круга «юнкерс», чтобы неожиданным ударом из передних установок если не сбить Жердева, то хотя бы сорвать его замысел.

Но враг явно переоценил и свои возможности, и сложившуюся обстановку. Я резко подворачиваю вправо свой истребитель и открываю огонь почти что навскидку. Дал длинную очередь — вел огонь до самого сближения с «юнкерсом». Пронесся мимо него и не видел, что и как произошло дальше.

Только позднее от станции наведения узнал: сбил! Бомбардировщик упал южнее Перекопа.

Услышал — и еще не поверил. Только дома, после того, как лаборанты проявили пленку фотокинопулемета, убедился: есть на моем счету третья победа!

Задумался: у моего товарища Жоры Голубева счет сбитых самолетов в два раза больше. Жердев довел свой счет до двенадцати. Саша Ивашко «подровнял» его до десяти… Как мне догнать их? Хожу все время ведомым, а он, как известно, имеет свою задачу — быть щитом у командира, прикрывать его действия, оберегать от вражеских ударов…

Сразу после возвращения из очередного боя, прямо на стоянке я оказался в центре волнующего события, которое запомнилось на всю жизнь.

Заруливая, увидел двух комиссаров — начподива Мачнева и заместителя командира полка по политчасти Погребного, явно дожидавшихся нашего возвращения. Выключил двигатель, спрыгнул с плоскости, спешу, как и другие, доложить старшему из них — Дмитрию Константиновичу Мачневу о результатах вылета. Мачнев — в хорошем расположении духа, улыбается.

— А ты сбил?

— Да, товарищ полковник: одного сбил!

— Вот и поздравляю. И не только с боевым успехом, а главное — со вступлением в партию, коммунист Сухов!.. И вручает партийный билет.

— Дерись еще лучше!

— Буду драться!..

Погребной тоже тепло поздравил меня, крепко пожал руку, обнял.

Стою перед ними, перед товарищами — смущенный и немного растерянный таким неожиданным вниманием. Не успел еще заявить о себе, вклад пока слишком мал, вечером подсчитал: за 2 месяца совершил 119 боевых вылетов, участвовал в 23 воздушных боях, а сбил всего только три самолета. Да, скромный, очень скромный пока что итог.

Но тут же ищу оправдание: зато обеспечивал своим ведущим, да и другим летчикам эскадрильи неотразимость их атак. А они за это время «наломали» фашистским коршунам крылья. Да так, что только щепки летели!

…Море не давало Покрышкину покоя. Чем ближе к нему мы располагались, тем чаще Александр Иванович что-то прикидывал по карте, замерял расстояния, рассчитывал.

— Что-то опять придумывает наш командир! — скорчив хитрую гримасу, делился с нами догадкой вездесущий Андрей Труд.

Он не ошибся. В скором времени Покрышкин приступил к реализации своего замысла вести «охоту» над морем.

Что же тревожило его, что будоражило мысль, давало энергию творческому поиску?

Море. Точнее говоря — небо над морем. А еще точнее — «воздушный мост», проложенный противником из Одессы, на котором используются транспортные самолеты Ю-52 для доставки боеприпасов, горючего, продуктов питания и снаряжения блокированным в Крыму гитлеровским частям. На борту «юнкерсов», как стало известно, нередко перебрасывается и командный состав…

В общем, для Покрышкина главным было — ликвидировать «воздушный мост». Но как, если до него от нашего аэродрома не так уж близко?

— Далековато! — вслух рассуждает Александр Иванович, прикинув расстояние по карте. — Горючего не хватит… А что, если поставить дополнительные подвесные баки?!

Своей мыслью поделился с техником. Тот счел ее вполне реальной, тем более, что «посуду» предусмотрительный командир не сдал на склад, как другие.

— Дело нужное, интересное, — лукаво стрельнул глазами техник звена управления полка Павел Лоенко. — Отчего же не помочь фрицам искупаться? Правда, водичка сейчас холодноватая, но ничего — это полезно…

Вскоре техники поставили по одному подвесному баку на два истребителя, и 5 ноября Покрышкин с Голубевым вылетели в пробный дальний рейс — в район южнее Каркинитского залива.

Пришли в предполагаемый район пролетов транспортной авиации противника, походили немного, внимательно осматривая воздушное пространство. Погода сложная — низко нависли над бушующим штормовым морем тяжелые облака. Чуть приподнимешься — ничего не видно. А внизу волны гуляют на бесконечном просторе, вода близко — опасно…

Но вот на сером фоне обозначилось два пятнышка. Нет, не чайки: станет ли птица в такую непогодь крылья себе ломать, «юнкерсы» это. Уже отчетливо видны и очертания трехмоторной машины.

Покрышкин сразу же пошел на сближение с противником, как всегда, ударил с короткой дистанции. Самолет загорелся.

А тут и Голубев атаковал второго — и тоже зажег его. Два костра, не успев разгореться, плюхнулись в воду. Дым над ними долго не раскачивался: свирепый ветер размотал его в клочья…

Летали потом на «охоту» еще не раз и командир со своим ведомым, и другие наши летчики. Сбили еще несколько Ю-52, вынудив гитлеровское командование ликвидировать «мост», связывавший Одессу с Крымом.

Коль баки позволили увеличить «плечо», отдельные пары стали ходить и в районы Никополя, где еще оставались немцы, и тоже перехватывали транспортные самолеты противника. Летали порой и поодиночке, разумеется, наиболее подготовленные летчики — Павел Еремин, Михаил Новиков, да и другие наши асы. Сбивали Ю-52 и там, срывали доставку отрезанным гитлеровским частям боеприпасов и продовольствия…

Полк, изрядно «поизносивший» в непрерывных боях материальную часть, должен был получить новые самолеты.

Была укомплектована группа летчиков для перегона машин из Закавказья. В эту группу назначен был и я.

Сборы короткие: приказано завтра убыть, накануне вечером Все уже уложено. Да что фронтовику укладывать? Бритвенный прибор, мыло и полотенце…

Пункт назначения, указанном в командировочном предписании, отыскали на карте: далеко!..

Добирались не без трудностей. «На перекладных», главным образом — поездами. Ехали неделю. Насмотрелись всякого, да и испытали немало сами. Что же он натворил, враг проклятый! Сколько бед, сколько горя причинил он нашим людям!

— Ну, вернемся в полк, — говорили ребята, — сочтемся с фашистами и по этому счету!..

По пути «заглянув» на денек к Искрину в Ессентуки, прибыли, наконец, на место.

Поселились в какой-то казарме летной школы. Старались побыстрее решить наши дела — получить самолеты и отправиться в часть. Но мы здесь не одни: желающих получить «свои» самолеты вон сколько!

Аэродром находится за городом. Погода отличная. Взлетают и садятся самолеты: курсанты местного училища учатся летать. Но аэродром теперь не только в их распоряжении: он является промежуточным для поступающих машин. По периметру — несколько стоянок, на которых длинными рядами выстроились истребители. Новенькие, сверкающие на солнце свежей краской и оттого кажущиеся какими-то нарядными, праздничными, вовсе не предназначенными для войны.

Наша дюжина боевых машин стоит возле самого КДП — командно-диспетчерского пункта. Направляемся туда. Приступаем к приемке. Прежде всего проверяем комплектность. Все на месте — и инструмент, и чехлы. Но надо же и двигатели опробовать.

— Да что тут пробовать, их только вчера перегонщики доставили, — говорит кто-то из местных техников. А прибывший вместе с нами инженер полка капитан Глеб Копылов многозначительно возражает:

— Порядок есть порядок!..

И наши техники и механики проверяют все, уточняют, если вдруг возникло сомнение: они приучены к порядку не только своим старшим начальником: маршрут дальний, а лидера не будет — полетим сами. Техника должна работать безупречно.

Через день улетели. Накануне побывали на базаре, накупили ребятам гостинцев, загрузили все лючки, куда только можно было что-нибудь положить, пристроить, даже пустые патронные ящики использовали как «тару» — затолкали туда узелки да пакеты. И за бронестекло, что за спиной, тоже кое-что пристроили.

Наконец, взлетели, легли на нужный курс. Садились в Махачкале, затем в Армавире и, наконец, в Новочеркасске (вот он, мой Хотунок!). Нигде никаких осложнений, никаких задержек. Погода всюду — как по заказу. Только родной Новочеркасск встретил низкой облачностью и снегопадом.

Садиться было сложно. Однако все прошло нормально. Зарулили, заправились, уточнили у синоптиков погоду на маршруте. Ничего утешительного не услышали: погоды нигде дальше нет — ни в Мариуполе, ни в Мелитополе. А нам в Асканию Нова надо!

Осталось одно — терпеливо ждать, «ловить» погоду. А дом ведь — рядом! Тянет туда. Ой как хочется повидаться со своими!

И вот вечером всей гурьбой — целой дюжиной крепких, веселых, задорных парней — заваливаемся в мой родной дом, на Ермаковскую 99. Моя тетя Анастасия Ванифатьевна в первое мгновение, увидев нескончаемую, как ей показалось, вереницу переступающих порог гостей, даже растерялась, пришла в ужас, но вдруг заслышав мой голос, радостно воскликнула:

— Костя!.. — и бросилась меня обнимать.

Алексей Черников тоже пожелал выразить сыновнее чувство, но Трапочка его опередил:

— Добры вечар, маманя! Принимайте сынов. А на стол, на табуретку ребята уже выкладывали хлеб, консервы, колбасу, мандарины…

— Зачем? — смутилась мать. — Сейчас картошки наварю, поужинаем.

— Конечно, поужинаем! — заулыбался Трапочка, — да еще и по рюмочке винца за ваше здоровье выпьем! — и торжественно извлек из куртки бутылку «токая».

Тут и соседи на голоса заглянули, в одно мгновение весь двор известили:

— Костя с ребятами приехал!

Слово к слову, а тут новость и для меня:

— А брат твой Колька ведь тоже тут!

— Как это, где?!

— Да в госпитале, на Московской, в здании Первой школы.

— Близко ли это? — загорелся Клубов.

— Да вот же, недалеко, — отвечаю, — десять минут ходьбы.

— Надо идти к нему. Прямо сейчас.

— Да, чай, не пустят, — усомнился кто-то. — Строго нынче там.

— Пошли, пошли, ребята! Проведаем парня.

Всей гурьбой в госпиталь и завалились. Да прямо к начальнику. Так, мол, и так — летим на фронт, ждем погоды. А тут вдруг узнали, что брат одного из наших летчиков у вас на излечении находится. Повидаться пришли.

— Это можно. Только чтобы порядок не нарушался…

— Все поняли, товарищ подполковник, — ведет «переговоры» Клубов: порядок ни в коем разе не будет нарушен!

А через несколько минут, глядим, в сопровождении лечащего врача заходит в кабинет Николай.

— Костя, ты? — воскликнул с порога. Мы бросились друг к другу… Лечащий врач говорит:

— Через два-три дня уже выпишется. Рана зажила, скоро и в строй можно будет направить.

— А куда пойдет?

— В запасной полк. Клубов тут же нашелся:

— А не лучше ль в наш полк? Все время воюет, найдется дело и для Николая, заберем его с собой, оружейником станет у брата — будет «семейный экипаж».

— Не имеем права, — отвечает врач.

— Да какое тут право надо? Расписку дадим — так, мол, и так: в 16-й гвардейский авиаполк взяли парня.

— Ладно, — сказал начальник госпиталя. — Пусть по-вашему будет. Только утром пусть кто-нибудь из вас придет за документами.

Николай сияет: не ждал, не гадал…

Возвратились домой «чертовой дюжиной» — нас ведь теперь оказалось… тринадцать. Шутим, смеемся, «обыгрывая» этот факт. Примета, мол, неверная — все наоборот у нас выходит…

Картошка уже сварилась. Садимся за стол. Всем место нашлось, и гостям нашим — тете Варе да тете Паше Поповым тоже. Застолье получилось на славу.

Мать об одном тревожилась: где на ночь всех разместить?

— Не беспокойся, у нас это просто делается.

— Да как же?..

Просто и вышло. Стол придвинули к стенке, на полу постелили все, что можно было постелить, — и улеглись. И через несколько минут все уже спали крепким, здоровым сном уставших зa день людей.

Рано утром — стук в дверь. Открываю. Заходят директор школы, учителя, среди них — и бывшая моя классная руководительница Зоя Федоровна Пастухова: повидаться пришли, а заодно приглашают на встречу с учащимися. Очень просят: первый ведь учебный год после освобождения города от фашистской оккупации…

— А что? Дело-то важное. Надо детям доброе слово сказать! — говорит Николай Новиков. Ребята дружно поддержали идею.

Идти недалеко — школа ведь через дорогу. Половина здания занята под госпиталь, вторая половина — классы. В прежние времена здесь было реальное училище. Перед войной — Третья средняя школа. Мне довелось учиться в ней. Чисто, уютно было. В физическом, химическом, биологическом кабинетах — различное оборудование, наглядные пособия, макеты, приборы… Теперь ничего не осталось — фашисты разбили, разграбили…

Встречу проводили в вестибюле. Выступающий взбирался на табуретку, чтобы его лучше видели и слышали ребята, и рассказывал им о том, как наши воины дерутся на фронте, призывал хорошо учиться, помогать старшим.

Видим вдоль стен взрослых — забинтованных, в халатах, с костылями в руках. Оказывается, и раненые тоже заинтересовались нами — пришли послушать товарищей боевых.

С затаенным вниманием ловили ребята каждое слово Клубова, Ивашко, Черникова…

Дали слово и мне. Прямо скажу: никогда не испытывал такого волнения, как в эти минуты. Хотелось сказать очень много, хотелось выразить чувства, которые вдруг сильно и властно овладели мной здесь, в родной школе. Враг поломал наши планы, втоптал в грязь мечты. Он посягнул на самое святое — на землю нашу, на Родину, на солнце, на жизнь.

Невдалеке увидел мальчишку, глаза которого сияли каким-то особым блеском. На лице — одухотворение и добрая зависть. Еще бы: у Клубова на груди — два ордена Красного Знамени и орден Отечественной войны, у Ивашко — тоже «Знамя».

Когда спросил ребят:

— Кто из вас хочет летчиком стать? — над головами взметнулся лес рук. Едва ли не первым вскинул вверх руку тот мальчишка.

Не знал его тогда. А много лет спустя встретил. В звании полковника. В авиационных погонах.

— Спасибо, Константин Васильевич! Благодаря вам и друзьям вашим я тоже летчиком стал.

Человек этот — Юрий Васильевич Клочков.

На следующий день погода улучшилась. Долго ли нам собираться? А тут и машина подъехала.

— А как же с Колькой будет? — у матери всегда чувствительное сердце, всегда есть повод для тревоги.

— С нами поедет на аэродром, с нами и полетит.

Уже продуман «вариант». Коль наш Ли-2, на котором из Кировабада добирается домой технический состав, где-то задерживается, Николая возьму в свой самолет, усажу его за заднее бронестекло. Так и сделал. Отвинтил и снял бронеспинку, выгрузил подарки, которые везу друзьям, и ребята, «уплотнившись», разместили пакеты в своих машинах, а Кольке велел забраться за сиденье. Залез он, ворочается: тесно даже полулежа в той «норе». Жарко. Но терпеть можно.

— Клади мне голову на плечо!..

Полетели…

Прошли Мариуполь, а на подходе к Мелитополю заволновались: погода ухудшилась, повалил снег. Пришлось садиться на первую попавшуюся площадку. Увидели сверху капониры — значит, аэродром… Сели.

Оказалось, никого здесь нет — ни авиации, ни обслуживающих ее подразделений. А тут и темнота закрыла все. Заночевали. Пришлось самим же и самолеты свои охранять. Так до утра и просидели на этом покинутом аэродроме. Благо, сумели связаться с Мелитополем, дали знать о себе.

Утром пришел бензозаправщик, пополнил баки наших самолетов горючим. Снялись — и взяли курс на Асканию Нова.

Как же встречали нас в полку! Мы рады. Рады и нам: прибыли, новые машины пригнали!

Рады за друзей боевых: здорово дерутся ребята! Паша Еремин за это время лишил противника восьми самолетов! Покрышкин сбил пять, Олефиренко — четыре, Федоров — три, Старчиков, Голубев и Березкин — по два… Ах, какие же они молодцы!..

Интересно послушать подробности. Восхищаемся многими своими однополчанами и по-доброму завидуем им: дерутся ведь!..

В числе особо отличившихся — и капитан Аркадий Федоров. Прикрывая переправу на остров Русский, ведомая им группа истребителей вступила в бой с сорока Ю-87, шедшими с прикрытием.

Схватка была острой, нелегкой. На переправу не упала ни одна бомба. Зато в Сиваш упало шесть «юнкерсов» и два «мессера».

Как же было не поздравить друзей с боевыми успехами!..

Подарки да гостинцы ребятам по душе и по вкусу пришлись. Настроение у всех хорошее. Тем более, что Новый год, как говорится, «на носу»…

…Вечереет. Собираемся на ужин. Идем в столовую все той же гурьбой, весело переговариваемся, вспоминаем смешное да веселое, оттого и поминутно хохотом разражаемся.

Возле столовой замечаем, командир полка, подполковник Исаев, стоит. Приутихли. Козырнули. Он ответил. Улыбается.

— А, Сухов! Иди-ка сюда!..

Подошел. Выпрямился, докладываю, как это по-уставному полагается.

Исаев головой кивает — понятно, мол, знаю, кто ты да что ты. И роется в кармане своей меховой куртки, что-то достает.

— На! — говорит вдруг. — Тебе вот награда пришла. Кстати, ты ведь уже старший летчик. Можно ведущим посылать…

И протягивает коробочку.

Взял, поблагодарить даже от неожиданности не успел, Исаев кивает: иди, мол, догоняй своих товарищей.

Побежал. А в душе нетерпение: что же у меня в руке?

Подошел к свету, раскрыл — и чуть не ахнул: орден Красного Знамени отливает золотом и пурпуром.

Вручил Исаев правительственные награды Александру Клубову и Виктору Жердеву.

Рады были и встрече со Славой Березкиным. Для возвратившегося из госпиталя в родную часть Березкина много было нового: два с половиной месяца на войне вобрали в себя массу событий, памятных дат, новостей, эпизодов. Все ему интересно: и как воевали ребята в его отсутствие, и как готовились к новым боям, какие изменения и перемещения произошли в эскадрилье, да и в полку в целом, насколько эффективно наведение истребителей с помощью локатора. Вопросов — тьма. Но один беспокоит его больше всего: что скажет полковой врач? Ранение ведь серьезное. Посмотрит бумаги, ощупает раны… Возьмет, да и напишет заключение: «Может летать только на легкомоторном самолете…» И все. И прощай тогда истребительная авиация! Неужели, снова на «кукурузник» садиться?..

Ходил Березкин в домик, где обосновался расчет радиолокационной станции, ходил вокруг него, наблюдал, как из высокой трубы изнутри вдруг вырывалась ввысь ракета — сигнал истребителям на взлет. Эту «рационализацию» внес наш новый командир полка — майор Покрышкин, чтобы ускорить подачу сигнала дежурным истребителям. Ракетница вставлялась в трубу, и прямо из землянки ракета выстреливалась ввысь. Значит, где-то далеко появился противник, и незамеченным ему уже не подойти: зоркие «глаза» локатора обнаружили врага! Теперь по радио ведущий, находясь уже в воздухе, получит целеуказание. Здорово!..

Погода плохая, над землей висит туман, плывут тяжелые облака, видимость никудышная. А локатор своими электроволнами «пробивает» мглистую толщу и «видит», что делается вдали и на высоте. Эх, полететь бы с ребятами!..

Напрасно тревожился Вячеслав: врач не стал чинить ему препятствий.

…Один из первых боевых вылетов после возвращения из госпиталя Березкин произвел в составе восьмерки, ведомой Покрышкиным.

Как всегда, бой был коротким, стремительным и результативным. Еще несколько «юнкерсов» воткнулись в грязно-серые волны Сиваша.

Березкин проверил себя, разумеется, под опекой товарищей и, главным образом, командира, потихоньку стал восстанавливать, как говорят летчики, утраченные навыки. Болела какой-то далекой, ноющей болью, не хотела повиноваться рука, да и нога как бы «запаздывала». Но постепенно Вячеслав отработал и согласованность действий, и незамедлительную реакцию. А про боль словно и забыл.

Уже возвращались домой, когда вдруг забарахлил двигатель.

«Этого еще не хватало!» — с досадой подумал Вячеслав. В случае остановки мотора сесть вынужденно некуда: сколько видит глаз — вода, болотистые островки. В общем — Гнилое море.

Дал чуть-чуть ручку управления от себя — двигатель работает без перебоев. Слегка приподнял нос истребителя — двигатель стал «чихать», капризничать.

Доложил Покрышкину.

— Иди, иди! Не нервничай, тяни потихоньку…

Строй как бы сомкнулся. Ведущий его четверки Иван Олефиренко — рядом, поглядывает на Вячеслава, жестом показывает: Держись! И все другие ребята подтянулись поближе, бодрость вселяют.

А высота падает, падает… Дотянул!..

Со «стреляющим» двигателем с трудом сел.

Самолет поставили в стороне. Стали осматривать его авиаспециалисты — ничего не могут взять в толк. Тут и инженер полка.

Сам копается в двигателе, сам в кабину забрался и на разных режимах опробовал его.

— Ерунда! Все нормально, двигатель работает хорошо! — безапелляционно заявил он. — Просто Березкин разучился летать.

Больно было Вячеславу слышать такое «заключение». Да что поделаешь?

…В следующий полет ушел на этом истребителе Владимир Душанин. Разогнал машину, стал взлетать. Уже оторвался метров на десять. И тут двигатель враз заглох. Пришлось сажать самолет на «живот».

— М-да! — выдавил Копылов, обходя истребитель вокруг и перебирая в голове возможные причины случившегося. И, не высказывая уже никаких заключений, отдал приказание оттянуть самолет на край аэродрома.

На другой день выяснилась причина: кусочек резины, отслоившийся от внутреннего покрытия баков, перекрывал поступление бензина в трубопровод.

— Ну так что — умеет Березкин летать или не умеет? — с подковыркой спросил Копылова Покрышкин.

— А-а, все умеют! — отмахнулся от него инженер и заторопился к другому самолету. А вдогонку ему Александр Иванович бросил:

— Извинись хоть перед человеком!..

…Прошло несколько дней. По данным станции РУС-2, со стороны Джанкоя приближалась большая группа вражеских самолетов. Навстречу ей была по радио перенацелена находившаяся в воздухе четверка Павла Еремина, в составе которой был и Вячеслав Березкин.

Истребители, патрулировавшие на высоте 6000 метров, стали резко снижаться. И вдруг на самолете Ивана Олефиренко открылась дверка. Внутрь ворвался поток воздуха. Летчик с трудом выровнял машину, сбавил скорость и принял единственное решение — возвращаться на аэродром.

— Присоединяйся к первой паре! — передал Березкину Олефиренко и развернулся домой.

А впереди уже видны «лапотники», и Вячеслав сосчитал: двадцать два!

Как же хотелось скорее ударить по врагу, испытать себя, доказать, что и глаз у него меткий, и рука не дрогнет!..

Его истребитель несется с огромной скоростью. Уже и ведущую пару обогнал. Вот они, «юнкерсы», несут под своими крыльями бомбы для тех солдат, что гонят врага с родной земли.

Истребитель уже в гуще грозного, ощетинившегося огнем гудящего строя.

Поймал в прицел одного — дал очередь. Тут же навскидку перенес огонь на следующего — и опять нажал гашетки. Обе короткие атаки оказались результативными: два «юнкерса», объятые огнем, падали. Вслед за ними повалились вниз еще два: одного сбил Еремин, второго — его ведомый Михаил Новиков.

Вернулся Вячеслав домой в приподнятом настроении: теперь на его счету уже три победы!

Подходит к нему Еремин и выговаривает:

— Ты что ж это своего ведущего бросил?.. А тут как раз от командного пункта Олефиренко спешит, разговор слышит.

— Не он меня, а я его бросил! — и улыбается. — Дверка меня подвела… А ты, Слава, молодец! Поздравляю с боевым успехом.

Друзья обнимают Вячеслава, крепко жмут руку, желают новых побед.

…Канун Нового года. Погода вконец испортилась, низко нависшие над землей туманы поставили полк «на прикол»: на боевые задания уже несколько дней никто не летает. Но дежурство не снято. Вахту несут поэскадрильно и держат постоянную связь с расчетом радиолокатора РУС-2. Как только обнаружится, что в воздухе появились вражеские самолеты, на перехват уходят одна или две пары истребителей, в кабинах которых находятся наши лучшие, самые опытные пилоты.

Остальные скучают, особенно тоскуем по небу мы, «перегонщики»: командировки выбили нас из колеи. Торчим на аэродроме, общаемся со своими боевыми друзьями, коротаем время в беседах с техническим составом, обмениваемся новостями.

Подходит лейтенант Василий Онищенко. Одет, что называется, с иголочки, умытый, наглаженный.

— Рановато собрался встречать Новый год! — подковырнул его Жердев. — Небось к девчатам собрался?

— Угадал: они-то и пригласили, но не только меня, а и моих друзей.

Жердев поблагодарил Василия за внимание, но сказал, что уже приглашен. Не приняли предложения и другие ребята. Я засомневался: надо бы развлечься, тем более, что праздник — необычный, да как-то неловко было заявляться к девчатам в своем ха-бе — хлопчатобумажном обмундировании: уж очень контрастировало бы оно с тем, в которое обрядился Василий.

Механик Унанян сразу догадался о причине моей нерешительности. Наклонился и прошептал:

— Надевай мою гимнастерку. Чудак, обязательно иди с Василием, знаешь, какие красивые там девчата!..

— Где это — там?

— О, да ты не в курсе дела!.. Пока тебя не было, госпиталь тут недалеко разместился…

Когда стало смеркаться, мы с Василием Онищенко неторопливо шагали по длинной улице, миновали два кирпичных корпуса, в которых разместился госпиталь, и повернули к небольшому домику, где находилось общежитие. Василий был в приподнятом настроении, все время шутил, явно стараясь меня развеселить и подбодрить. Было сравнительно тепло, и мы шли без курток. На моей тщательно выглаженной хлопчатобумажной гимнастерке сияли привинченные по случаю праздника два ордена — Красного Знамени и Красной Звезды.

— Глянь-ка, нас уже ждут! — толкнул меня локтем в бок Василий.

Глазастый же! Заметил в темном проеме два девичьих силуэта.

— А вы что, только вдвоем? — спросила одна из девушек.

— Придут еще ребята, попозднее, — ответил Василий. — С наступающим, девочки! Здоровья и счастья вам. А всем нам — скорой победы…

— Спасибо, дорогие! И вам — всего самого лучшего желаем… Милости просим, заходите!

Слышна музыка — играет патефон, звучит голос Клавдии Шульженко. Открылась дверь — в глаза ударил яркий свет.

Сияло все — и окна, и беленькие занавесочки, и уже накрытый стол стеклянной и фарфоровой посудой. Семь или восемь девушек стрельнули на нас глазами, улыбаются, весело отвечают на наши приветствия, на поздравления. Две уже танцуют и, не прерывая своего занятия, подключаются к разговору.

Одна, в старшинских погонах, сидит на диванчике и лукаво улыбается.

— Ба, Нина!

Вскочила, бросилась ко мне. Обнялись, расцеловались.

— Вот видишь, и знакомых нашел! — не унимался Василий. — И как ты ухитрился? Месяц не был здесь, а вчера прилетел — и уже родственницей обзавелся!..

— О, это давняя история! — сказала Нина. А я дополнил:

— Во-первых, Нина — моя землячка. Во-вторых, можно сказать, моя спасительница.

— Так уж и спасительница! — смутилась девушка. Девчата притихли, прислушались, заинтересовались.

— Ой, да тут что-то очень интересное… Расскажите!..

И враз умолк патефон, что указывало на серьезные намерения хозяев услышать интересную историю. Пришлось уступить их настойчивости и вкратце рассказать, как горел, как артиллеристы подобрали меня и доставили, в домик лесника, где медсестра Нина оказала первую помощь.

Начали застолье тостом за встречу, за земляков, за скорую победу… Пригодился и токай, припасенный в командировке.

Вспомнили мы пути-дороги, приведшие нас в эту комнатушку. Рассказала Нина о себе: была ранена, попала в этот госпиталь на излечение, а потом начальство оставило ее здесь служить.

Проводили мы старый год. А в новом посидели минут сорок — и стали собираться домой. Мы понимали девчат: с утра им на дежурство заступать надо. Они же знали: если погода позволит — мы полетим на задание.

Вышли. Новые наши знакомые проводили нас до поворота — и поспешили отдыхать. Заторопились и мы.

А туман такой, что домов на противоположной стороне улицы не видать. Поспорили с Василием, каким «маршрутом» лучше идти. Пошли напрямик. И забрели… в вольер к зверям. Отделались легким испугом и порванными брюками.

…В Аскании Нова пробыли еще три дня. А четвертого января снялись с аэродрома и взяли курс на Черниговку, есть такое большое село в Запорожской области: на отдых, учебу, пополнение материальной частью и личным составом, как сказано было в приказе.

Вскоре мне, как и нескольким другим летчикам нашей эскадрильи, имевшим опыт перегона самолетов, снова была поставлена задача получить и доставить в Черниговку новые истребители.

В дальнюю дорогу отправились и некоторые летчики из второй и третьей эскадрилий. Компания получилась солидная, веселая и дружная.

И снова были поезда и вокзалы, пестрые толпы спешащих людей, но уже не на восток, а большей частью на запад, были неожиданные встречи и волнующие истории. Потом открылся взору экзотический Кавказ с его незатемненными городами, шумными, красочными базарами и в Вазиане, и в Тбилиси, и уже на знакомом нам аэродроме.

И снова было ожидание самолетов. На сей раз, к сожалению, более длительное.

Некоторые ребята, поехали в ЗАП подбирать молодежь для пополнения. Трофимов, Федоров, Жердев, Клубов летали с кандидатами, проверяли технику пилотирования, вели с ними учебные воздушные бои. Наконец, подобрали хорошую группу. Так появились в нашем полку младшие лейтенанты Андрей Иванков, Владимир Кириллов, Владимир Петухов, Виктор Жигалов, Алексей Сеничев, Николай Кудинов… Пройдет немного времени — и старшие товарищи тепло примут их в свою боевую семью, и вскоре молодежь превосходно покажет себя в воздушных боях.

А пока что — томительное ожидание: самолетов долго нет, не поступают.

Уже половина апреля 1944 года прошла. Значит, мы здесь более двух месяцев «болтаемся», поистратились. А главное — тревожимся: как же там, в Черниговке? Без нас могут и на фронт отбыть!.. Все группы «перегонщиков», за исключением нашей, Уже покинули аэродром на самолетах. А мы все еще ждем…

Потом появляется партия машин, доставленных «лётом».

Ребята повеселели. Кое-кто уже и на рынок сбегал — «заготовки» произвел. Как же: документы оформляются, началась приемка самолетов. Инженер получил инструменты и чехлы из белого шелка. Летчикам выдали бортпаек. Получено уже и разрешение на перелет.

И вдруг испортилась на маршруте погода. Ах, как же мы досадовали!..

Но это еще не самое страшное. Потому что пополз слушок: отобрать, мол, хотят у нас самолеты, чтобы передать их другим «покупателям», которые приехали всего лишь три дня тому назад.

Взыграла в нас кровь, всколыхнулись долго сдерживавшиеся терпением чувства:

— Как это — отобрать? Мы тут два месяца корпим, еле дождались машин, уже десять дней с ка-пэ не вылазим — «пробиваем» погоду, а они — отобрать!.. Не-ет, не на тех напали, не отдадим!..

Нас не интересовали пружины, приводившие в действие механизм распределения самолетов. Был, видимо, на сей счет приказ, были чьи-то соображения, продиктованные теми или другими обстоятельствами. Но нас тревожило свое: дома нас ждут и молодежь «безлошадная», и многие «старики», чьи истребители так поистрепались в горячих сражениях, что годятся разве что в утиль.

Олефиренко задумался: ему, старшему группы, надо что-то предпринимать. Подозвал Копылова и Жердева — они его заместители и помощники — и решительным тоном говорит:

— Завтра улетим — во что бы то ни стало!..

Меня, Березкина и Руденко в качестве «заготовителей» командир тут же отправляет на рынок. Ребята обшарили свои карманы, и в «общий котел» посбрасывали мятые рубли и трешки, ссыпали даже мелочь: путь предстоит далекий, провизия нужна.

…Только вошли в ворота большого, богатого и красочного городского рынка, а тут навстречу гурьба «летунов». Глянул — Иван!

— Похлебаев! — чуть ли не взвопил Руденко, увидев своего тезку и командира по 84-А полку. Березкин весь в улыбке:

— Откуда вы, братцы, взялись!

— Из солнечного Крыма! — весело, сияя глазами, ответил Похлебаев. Руки у него заняты покупками, и тискаем его только мы. Он кричит:

— Осторожно, черти! Задавите! — и смеется радостно, неподдельно. Его спутники удивленно наблюдают эту сцену. Да и базар весь не без интереса смотрит на нас. Подходит пожилой человек.

Смотрим, а возле нас уже целое общество местных старожилов собралось: один протягивает редис, второй — лепешку, третий — какую-то травку, очень популярную в этих местах.

Благодарим дедов. Они согласно кивают головами:

— Хорошо… На здоровье вам, дорогие сынки!..

Вижу, ребята с Похлебаевым боевые: все с орденами. Мне интересно узнать от Похлебаева более подробно о товарищах и командирах, с которыми вместе служил в 84-А полку.

— Как Хоцкий, Худяков, Овечкин? Командир полка прежний — Павликов? — спрашиваю Ивана.

— Командир тот же, — отвечает Похлебаев. — Хоцкий и Худяков — нормально: воюют! А вот с Овечкиным беда случилась. Настораживаюсь:

— Какая? Что стряслось?

— Прилетели на новый аэродром. Он пошел напрямик к командному пункту и напоролся на мину. Ногу парню ампутировали… Пострадали тогда и другие ребята, но раны получили легкие, несерьезные. Сергею больше всех досталось. Жаль его…

Да, жаль — хороший парень. Теперь — отлетался.

Смотрю на Ивана. Возмужал, окреп. На лице шрамы видны: горел ведь, теперь на всю жизнь следы остались. На груди поблескивают два ордена Красной Звезды и Красного Знамени.

— Где сейчас?

— Под Севастополем полк дерется. Прибыл вот за самолетами, скорее бы получить!

— А ребята твои откуда пришли?

— Мои гвардейцы?.. Да, кстати, мы ведь теперь уже гвардейцы!

— Поздравляю!

Рядом с Похлебаевым стоит высокий, худой младший лейтенант с орденом Славы на груди.

— Вот, пожалуйста, знакомься: Борис Дементеев — один из наших новичков, пришедших в полк после того, как вы улетели с Крюковым. Взял его ведомым. Доволен: смелый, отчаянный. За пять месяцев уже пять самолетов сбил. На «раму» да на «фоккера» у него злость особая. Мне уже дюжину обеспечил. К Красному Знамени представлен. В общем — парень что надо. Буду в ведущие его продвигать…

Борис смущается, краснеет. С нескрываемым любопытством изучающе разглядываю почти двухметровую «жердь» и по-доброму улыбаюсь.

— Да что вы, товарищ командир? — испытывает неловкость юноша от похвал своего командира. Похлебаев в ответ:

— Что есть — то и говорю!

Потом повернулся к невысокому, тоже младшему лейтенанту и, кивнув головой, продолжал:

— Вот и смену ему готовлю: Виктор Маслов будет моим ведомым (впоследствии Виктор Маслов собьет пять вражеских самолетов).

Смотрю на него: как же он лицом похож на одного из наших летчиков — Николая Белозерова. Поставь их рядом — родными братьями сочтешь! Комплекция у него такая же, как и у нашего «малыша» — Николая Коряева. А что касается духа, то, пожалуй, У всех летчиков он один: драться до победы!

— Значит, хорошо ребята подготовлены?

— Всеми довольны у нас, — отвечает Похлебаев. — В запасном полку молодежь неплохо натренировали. Она и тактику изучила кубанскую, и пилотаж отшлифовала, и воздушные бои отработала. Думаешь, не зря полгода в Закавказье просидели?

— А как твои дела?

— Мои? А что — воюю!

— Скромничает наш командир: уже восемнадцать самолетов сбил — и почти всё «мессов» да «фоккеров» валит, — уточнил Маслов. И добавил: — К Герою представлен!..

— Да брось ты, Виктор! — посуровел Похлебаев.

— А что скромничать? — старается разрядить ситуацию Дементеев. — Вы же сами сказали:

— Что есть — то и говорю…

Тут и третий спутник Похлебаева — Сергей Иванов (их было два, и этого «величали» Сергеем Сергеичем, он потом Героем Советского Союза станет) — в их разговор включился:

— Сильный бой неделю тому назад провели мы с комэском над Севастополем. Не могу не рассказать!.. И рассказал:

— Накануне мы сопровождали группу «Ильюшиных», а наши соседи шестеркой вылетели на прикрытие войск в районе Севастополя и построили плотный боевой порядок. Нам даже видно было, как пара «худых» с высоты атаковала ту шестерку и сразу же сбила два наших истребителя. Хорошо, что летчикам удалось выпрыгнуть…

И вот когда нам поставили задачу прикрывать наземные войска в том же районе, Иван Григорьевич на предварительной подготовке сказал:

— Боевой порядок построим «этажеркой» Покрышкина: пойдем парами одна над другой, на разных высотах.

Комэск в паре с младшим лейтенантом Березовиком шел на высоте 3500 — 4000 метров; младший лейтенант Дементеев с младшим лейтенантом Герасимовым и младшие лейтенанты Степанов и Чуприн (ударная группа) — на трех тысячах. Рассредоточились по фронту и в глубину.

В таком боевом порядке пришли в район прикрытия. Борис Дементеев, встретив на «своей» высоте пару «фоккеров», атаковал их и сбил одного. В то же время вторую пару ФВ-190, находившуюся выше, атаковал комэск и тоже отправил на землю одного. Второго гнали до самой земли. Тот улепетывал домой, но это его не спасло: сбил его все же Похлебаев — возле вражеского аэродрома фашист и упал.

Правда, самолет комэска попал под огонь «эрликонов» и получил повреждение, и пришлось Ивану Похлебаеву садиться вынужденно в поле. Но то была уже наша территория.

— Ну, ты и даешь! — восторженно произнес я и похлопал Похлебаева по плечу. А Березкин тут же перевел разговор в иное русло:

— Да хватит вам — все про ребят да про ребят! А как там наши девчата?..

— Девчата? А что? Отличные у нас помощницы, — отозвался Похлебаев. — У Бориса вот лучше спроси: он даже успел уже в одну из них влюбиться.

— В кого же?

— А помнишь, у нас механиком по радио была Рая Михайлова?

— Помню — как же: красавица наша! Вот Костя до сих пор забыть ее не может.

Дементеев покраснел до ушей. А я ему сразу же «успокоительное»:

— Ты не нервничай и не ревнуй. Рая не только мне — всем нашим ребятам нравилась. Скромная, трудолюбивая. Ребята не дадут соврать: человек она хороший и специалист отменный.

Похлебаев уточнил:

— Да, она действительно молодчина. Прежде, когда в полку И-шестнадцатые были, она не могла развернуться, показать свои знания и способности. Теперь уже к правительственной награде представлена: за то, что обеспечивает безупречную работу радиосвязи. Обслужила более полутысячи боевых вылетов!.. Как же ее не ценить!

Славу Березкина разговор не устраивает: ему и про других девчат хочется узнать. И Похлебаев уступает его просьбе — и о парашютоукладчице Марии Гриневой, которая фактически спасла Ивану, мне и другим ребятам жизнь, рассказывает, и об оружейницах, механиках сообщает все, что знает. Потом коротко заключает:

— Очень хорошо трудятся наши девушки. Старательно, добросовестно.

Он говорит о чем-то еще, а у меня вдруг мысль появляется: «Неужели они наши самолеты забирают?..» И тут же «вооружаюсь» доводом: наш полк еще только готовится перелететь на фронт, а 101-й гвардейский дерется, да еще как! И где? Под Севастополем!.. Нет, не жалко, если машины отдадут Похлебаеву…

Прощаемся. Руденко что-то говорит Похлебаеву — и тот вдруг оживляется:

— Ну как, тезка: мои носки греют?

— Не только греют, а и память «оживляют»!.. Как и Костины вельветовые штаны…

Все дружно расхохотались: знали ведь историю. Когда Иван Руденко, возвратившись из кавалерии в авиацию, стал летать, Похлебаев заметил однажды, что ботинки у парня обуты на босу ногу. А на дворе — март…

И как-то вечером достал Похлебаев присланные ему в подарок шерстяные носки домашней вязки и протянул товарищу:

— На-ка, Ванюша, надень. А то простудишься! Летчику же здоровье нужно…

Год назад это было — в станице Днепровской. Сколько же событий произошло за этот год!..

…Все двенадцать самолетов, крыло к крылу, ровным рядом выстроились на краю аэродрома. Ходим возле них, что-то осматриваем, проверяем. К нам уже привыкли и технический состав, и охрана Уже и вещи поскладывали, лючки покупками загрузили. Парашюты в кабинах, на сиденьях лежат. Зашли мы на командный пункт, то да се, интересуемся погодой. Диспетчер подбодрил нас: ждет, мол, подтверждения разрешения на вылет.

Ждем тоже. Да уже и нервничать стали: уж очень долго задерживается это самое подтверждение — не меньше двух часов прошло.

Олефиренко еще раз к синоптикам сходил. Смотрим — шагает бодро, размашисто.

— По самолетам!..

Мы — к кабине, а часовой тут как тут:

— Стой! Стрелять буду! Олефиренко издали кричит ему:

— Двигатели опробовать надо. Тебе что, впервой? А разрешение сейчас будет.

Солдат смягчился, пропустил. Потом примирительно говорит:

— Только парашюты не надевайте.

— А зачем нам парашюты, браток? — снисходительно, с ухмылкой спрашивает его Жердев.

Солдат пожал плечами: дело, мол, ваше.

Летчики уже в кабинах. Запустили двигатели, прогревают их. Вроде бы проверяют связь — наушники надели.

— Взлет! — вдруг прозвучала команда Ивана Олефиренко.

И, повинуясь этому приказу, все двенадцать двигателей дружно взяли басовую ноту и все двенадцать истребителей прямо со стоянки, поперек старта, покатились вперед, разбежались и пошли на взлет.

…В Черниговке встречало нас не только все руководство полка, а даже комдив и комиссар, как мы продолжали называть начальника политотдела дивизии Мачнева.

Зарулили, собрались, идем докладывать начальству — вот мы, мол, какие молодцы: хоть и долго сидели, но могли еще дольше оставаться там, если бы не проявили прыть и находчивость.

Чем ближе подходим, тем больше удивляемся: почему хмурится новый наш командир полка Покрышкин, чем недоволен Дзусов, кто обидел Мачнева?

Старший группы попытался отдать комдиву рапорт, а Дзусов, сердито махнув рукой, прервал его на полуслове: не надо, мол, и без того все известно

— Что же вы, разгильдяи, натворили? — загремел Ибрагим Магометович чуть ли не на весь аэродром. — Самолеты украли! Телеграммы от начальства идут одна за другой, ругают меня — что за «дикая дивизия» у тебя?!

Бушевал батя минут десять, кипятился, возмущался, устраивал разнос. Потом закурил, успокоился, помолчал и вдруг… широко улыбнулся:

— А все же молодцы: самолеты пригнали. А. они нам очень нужны! При такой плохой погоде огромное расстояние преодолеть и ни одного самолета не поломать — настоящие орлы!..

— Они, конечно, орлы, но старшего группы наказать надо за самовольство, чтобы другим неповадно было! — вставил свое слово Мачнев.

— Наказать всегда можно. А надо ли: через несколько дней вылетаем на фронт.

Вопрос, заданный комиссару, в ответе не нуждался.

И тогда легко вздохнули все: хоть и грянул гром, да молния не блеснула. Наступила разрядка. А тут еще комдив, подозвав Жердева, сощурив глаз, спросил:

— Ну, как там у нас, на Кавказе? Шашлыки есть? А какие анекдоты привез?..

И воинство заулыбалось — и прибывшее домой, и то, что с нетерпением ожидало нас.

Мы вернулись!

Черниговка. В этом большом украинском селе продолжали боевую учебу, мужали, росли. Иван Олефиренко уже комэск, командует нашей первой эскадрильей. А совсем вроде бы недавно переучивался он, придя в полк из транспортной авиации. Сумел постичь нелегкую науку. И тут не просто продвижение по службе, не стечение обстоятельств, в результате чего стал он комэском. На эту должность тщательно отбирают кандидата, взвешивают, обдумывают, анализируют, прежде чем отдать приказ. И делают это компетентные люди, сами прошедшие этот этап — эскадрилью.

Кто он — комэск? Это главная фигура боевого подразделения. Это он водит в бой группы самолетов, и вся тяжесть управления групповой воздушной схваткой лежит на нем. От него, его мастерства, его выучки, воли зависит результат сражения, а значит, и жизни летчиков доверены ему. В этом ли не авторитет ведущего воздушного бойца!

На такую же должность, но в третью эскадрилью назначен Герой Советского Союза Александр Клубов. Он ли не мастер сверхточных атак и меткого огня? Но этого мало: надо обладать умением руководить людьми, заражать их примером, вести за собой. Надо уметь командовать боевым коллективом. Герой Советского Союза Аркадий Федоров принял штурманскую службу полка.

Речкалов уже заместитель командира нашего полка. Пал Палыч Крюков назначен командиром 104-го гвардейского авиаполка, а 100-м полком командует тоже наш «выдвиженец» — бывший комэск, майор, Герой Советского Союза Сергей Лукьянов.

Во главе нашего полка теперь дважды Герой Советского Союза Александр Иванович Покрышкин, и это — немаловажный факт. Вырос он. И вместе с ним выросли многие из тех, кого он учил и наставлял.

Пришло пополнение. В числе новоприбывших «возвращенные» из пехоты, кавалерии, даже из морских десантных подразделений летчики. Были среди новичков и молоденькие выпускники летных училищ. В первую эскадрилью зачислены младшие лейтенанты Андрей Иванков, Николай Кудинов, Алексей Сеничев. Два последние были в свое время техниками, переучились и стали «летунами».

К тому времени, когда мы в качестве «перегонщиков» возвратились в полк, «старики» разобрали их ведомыми. Мне выбирать не пришлось: остался один Виктор Жигалов, худощавый, веснушчатый, совсем еще мальчишка. А были мы ведь одногодки… На фронте взрослеют быстро.

Познакомились. Опыта у Виктора (разумеется, боевого) еще нет: из училища направили его в запасный полк, а оттуда — прямиком к нам, в боевую часть. Видно по всему — летать любит. В строй его уже ввели. Но надо еще с ним слетаться. А времени совсем мало.

Потолковали, разобрались, что к чему, наметили план действий. Нравится парнишка все больше. Вот только вид у него неказистый — стебелек, да и только!..

К тому ж новичку надо многое дать. На это необходимо время: разговорами летчика ведь не научишь. Теория должна подкрепляться практикой. Сто раз напоминай ему об осмотрительности, а один раз «даст зевака» — тут как тут уже и «мессер» атакует…

Не менее важно уметь стрелять — быстро прицеливаться, метко вести огонь. Виктор хорошо показал себя на полигоне — все Цели поразил. А как будет по воздушным целям бить? Это еще проверить тоже надо.

Тревожит меня еще один вопрос: как он будет держаться в паре, да и в целом в группе? Как воспримет боевую атмосферу?

Присматриваюсь к Виктору. Вроде бы никаких признаков безволия. Сам просится:

— Возьмите меня ведомым!

Можно понять парня: в нем уже и самолюбие заговорило, да и обидно как-то стало. Товарищи, с которыми вместе пришел он в полк, уже летают парами со своими ведущими, отработали групповую слетанность, а он еще «кустарь-одиночка» — только-только «закрепился» за ведущим…

Жизнь отвела нам всего лишь пять летных дней. «Спрессовали» программу, можно сказать, до предела.

Первым долгом, отработали слетанность пары. Выполняли по нескольку полетов ежедневно. Вели учебные воздушные бои — один на один и пара на пару. Какие только ни делал я «выкрутасы», какие только резкие маневры ни выполнял — тот рядом. Пытался ему и в хвост зайти, и снизу «ударить» — крутится здорово! Держится. Значит — не оторвется…

И видит меня хорошо, и машину чувствует, и реакция у него быстрая. Да и в воздухе хорошо видит — каждый раз докладывает: «Сзади, сверху, снизу…»

Даже на фоне пестрой земли замечал силуэт самолета… Порой его доклад заставлял меня повнимательнее всмотреться в даль.

В общем — молодцом оказался Виктор. Ведомым своим я был очень доволен.

Затем учили новичка держать свое место в строю звена. А коль это отшлифуется, в строю эскадрильи будет держаться уверенно. Правда, этот элемент Виктор отрабатывал уже в процессе перелета на фронт. А маршрут оказался не близкий — более тысячи километров.

…Перелет закончен. Сели в тех местах, где полк начинал войну. Хоть это и символично, да огорчал тот факт, что мало вернулось ветеранов — тех, кого поднял в тот июньский рассвет военный гром.

Сюда, под Бельцы, возвратились Пал Палыч Крюков, Иван Вахненко, за это время он из техника «переквалифицировался» в летчика, Андрей Труд, Григорий Речкалов и, разумеется, наш теперь уже комдив, Александр Иванович Покрышкин. Технический состав почти тот же.

Вижу на аэродроме, как техники обступили кого-то, ведут оживленный разговор с каким-то летчиком. Спрашиваю ребят, кто это, — и кивком головы указываю на незнакомца.

— Да это же Валентин Фигичев!

— А-а! — отвечаю так, будто знаю его. Собственно, лично с ним не был знаком: тот ушел из полка до того, как я туда пришел. Но в боевой истории части Валентин оставил большой след. Много слышали мы о Фигичеве от ветеранов полка. Рассказывали о нем удивительные вещи. Как он в составе восьмерки истребителей МиГ-3 спустя месяц после начала войны штурмовым ударом по аэродрому Бельцы нанес ответный «визит» гитлеровцам, в результате чего враг лишился тринадцати самолетов. Как, «оседлав» оказавшийся на аэродроме Ил-2 «одиночку» — без стрелка — Фигичев штурмовал на нем вражеские колонны, устремившиеся на Одессу и в Таврию. Как, вылетая на разведку и обнаружив «стоящую цель», Фигичев первым делом наносил по ней штурмовой удар, подавлял зенитные средства, а следовавшие за ним истребители МиГ-3, И-16, «Чайка» расправлялись с моторизованными колоннами гитлеровских войск, обрушивали огонь на железнодорожные эшелоны, склады горючего и боеприпасов. Вспомнили, как он уничтожил на станции Раздельная крупный склад горючего, вызвав огромный пожар.

Теперь сошлись его фронтовые дороги с дорогами старых боевых друзей. Начав войну командиром звена, он к этому времени вырос до командира 129-го истребительного полка, с которым нам предстояло действовать бок о бок. И вот смуглый, худощавый, черноволосый летчик в вылинялой добела гимнастерке, на которой искрятся Золотая Звезда, два ордена Ленина и два Красного Знамени, чистый, подтянутый, аккуратный, обнимается и целуется со всеми окружившими его ребятами. Он улыбается, глаза его сияют, он восторженно выкрикивает имена и бросается обнимать очередного боевого товарища.

Оказывается, он знал, что полк летит на «его» аэродром, и ждал нас.

«Так вот он какой, Фигичев!» — с улыбкой думаю я и проникаюсь еще большим уважением к этому общительному, доброму человеку, боевая храбрость которого, дерзость и находчивость не знали, казалось, границ.

Через три дня перелетели на аэродром Стефанешты (это уже Румыния), а с рассветом следующего дня начали облет района боевых действий.

Несем боевое дежурство, летаем на прикрытие наземных войск. Привычная наша «работа»!

Полк находится в подчинении командующего 2-м Украинским Фронтом в составе 5-й воздушной армии.

…До 28 мая сидим в готовности номер один и номер два, прикрывая из состояния боевого дежурства наши войска в районах Яссы и Тыргу-Фромос.

Стало известно, что противник готовится к наступлению на ясском направлении. Необходимо было ослабить его авиацию, помешать ей выполнить задуманные гитлеровским командованием планы.

Вот и приказ: с рассвета 29 мая наш полк должен блокировать передовые вражеские аэродромы, на которых базируются истребители.

Почти полгода мы готовились к этим боям. Знали и понимали, что они будут не менее упорными, чем те, которые пришлось вести нам до этого.

Длившийся более пяти месяцев перерыв требовал известной психологической подготовки «стариков». Не секрет ведь: день-два не слетаешь на боевое задание, уже это чувствуется там, в небе, когда мгновения решают исход твоих или вражеских атак. Быстрота реакции, умение взаимодействовать, безошибочно выбирать самый оптимальный вариант атаки… Это целый комплекс, вырабатываемый практикой и поддерживаемый постоянными тренировками.

Случился перерыв — неизбежны «провозные» для восстановления утраченных навыков. Закон этот строг и не признает компромисса, не пасует перед авторитетами, не преклоняется перед званиями и рангами…

В общем, хотя и противостоит полку 4-й воздушный флот противника, с летчиками которого нам уже приходилось драться в небе Кубани и южной Украины, новые встречи с ними еще таят немало загадочного.

…Погода отличная — тепло, ясно, безветренно. Самолеты рассредоточены, хорошо замаскированы в лесопосадках и садах.

Местное население тепло и радостно встретило нас. Но какая-то настороженность в глазах людей все же заметна: фронт близко… Читаем их мысли: «А вдруг снова придут гитлеровцы!»

Детвора, особенно мальчишки лет десяти — двенадцати, так и льнет к нам. Весь день она толчется возле аэродрома, предлагает различные денежные знаки — марки, форинты, левы и даже доллары — в обмен на рубли. Нам смешно: зачем?

Удивляет: совсем еще дети, а в коммерцию уже втянуты.

Вечерком невдалеке от нашей столовой заиграла вдруг скрипка и, тонко подпевая ей, на высоких нотах весело отозвалась флейта. Мы потянулись туда, на площадь, где в нашу честь начинался импровизированный концерт.

Женщины держат корзинки с черешней, клубникой — угощают нас. Старики — бутылки с искристым, рубинового цвета домашним вином, наливают в стаканы, а наши знакомые ребята разносят их и произносят «просим»… Звучала «сырба», горячил кровь «чардаш», радовала сердце быстрая полька. Плясали местные девчата, плясали и Пал Палыч, Жердев, Руденко. И даже Дмитрий Константинович Мачнев не удержался и вдвоем с Пал Палычем показал собравшемуся народу русскую пляску.

Играла музыка, звенели медали. Развеселились все.

…Когда покидали Стефанешты, многие пришли проводить нас. Были среди них и взрослые, и дети.

…30 мая был днем первых сильных воздушных сражений с активным и многочисленным противником после наших «каникул». С рассвета восьмерками полк летает на боевые задания. После мощной артиллерийской подготовки к массированных ударов авиации противник силами четырех танковых, пяти пехотных и одной горнострелковой дивизий перешел в наступление из района Ясс в общем направлении на Карпиций.

К этому времени мы уже подлетали в район прикрытия и услышали в эфире отрывистые команды, предупреждения и… ругань. Издали замечаем несколько горящих самолетов: идет воздушный бой.

«Наверху» уже светло — встающее из-за горизонта солнце золотит наши самолеты. А земля еще окутана сумерками, и внизу то и дело сверкают оранжевые вспышки.

Для Виктора Жигалова нынешний боевой вылет — четвертый по счету. Но встреча с противником — первая. В это утро состоялось боевое крещение новичка.

…Группу ведет Николай Чистов. Ведомым у него Иван Руденко. Во второй паре — Саша Ивашко с Вячеславом Березкиным. Это — ударная группа.

В четверке прикрытия — Жердев, Душанин и мы с Жигаловым. Наша пара — крайняя, идем на высоте 5000 метров — выше всех. Пара Чистова ниже на тысячу метров, и временами теряется из виду на фоне темных еще полей и дыма…

Слышен радиообмен Покрышкина с ведущим нашей восьмерки, командир поторапливает, сообщает обстановку. Только что отбомбившиеся фашистские бомбардировщики атакованы истребителями других полков нашего корпуса. А на подходе на трех — трех с половиной тысячах метров более двадцати «Фокке-Вульфов-190».

«Фоккеры» уже видны.

— Жердев, прикрой! — скороговоркой произносит Николай Чистов и сразу же своим звеном устремляется в атаку. За ним последовала пара Жердева.

Мы оттянулись, идем парой по большому кругу и наблюдаем за действиями товарищей, готовые в любую секунду прийти им на помощь. Внимательно слежу за воздухом. Непрерывно верчу головой, посматриваю каждый раз назад: как там ведомый?

«Молодец, Виктор! Без подсказки принял боевой порядок „пеленг“, точно выдерживает установленную дистанцию в 200 — 250 метров. В случае если попытается атаковать противник, ведомый тут же отсечет его огнем».

Впереди внизу сверкнули строчки, понеслись чередой «фонарики»: это ребята уже открыли огонь, вступив в схватку с «фоккерами».

Вдруг два наших истребителя круто пошли вверх. В чем дело? Оказывается, Жердев и Руденко заметили двух «фоккеров», пытавшихся атаковать пару Чистова, увлекшуюся преследованием удирающих «фокке-вульфов». И получилась целая цепочка, которую сейчас замыкаем мы с Виктором, ибо пошли за парой Жердева и прикрыли ее.

Вот от истребителя Жердева рванулись трассы. В наушниках голос Жигалова:

— Ух, красота какая!..

Молодой летчик впервые видит такую картину. Восторг юноши обрывает чья-то бесцеремонная фраза с земли:

— Помолчи, болтун!

Тем временем Ивашко и Березкин действуют «в окружении» противника — завязали на горизонталях бой с вражескими истребителями, пытающимися штурмовать наши войска. Но с «фокке-вульфами» драться на горизонталях нелегко. Благо, что попались неопытные летчики, и Ивашко удается поджечь одного. Остальные разворачиваются, уходят на запад.

Собрались — и продолжаем патрулировать. На смену нам уже идет очередная группа — сужу об этом по радиообмену.

А вот и команда «тридцать три»…

Бой был не очень трудным, и победы нам достались легко.

Николай Чистов еще раз показал свою боевую зрелость, сумел правильно организовать действия пар и увеличить свой личный счет еще одним «Фокке-Вульфом-190». Да и сами летчики проявили тактическую гибкость, смелость и решительность. Что ж, опыта им не занимать. Всем, кроме одного Виктора Жигалова. Но и он научится, станет отважным воздушным бойцом: хватка у парня есть!..

Этот бой знаменателен и для меня — впервые участвовал в нем в качестве ведущего пары.

На земле, как принято, разбор, тщательно проанализировали действия каждого. Тоже учеба, особенно — для новичка. Виктор возбужден, глаза блестят: радуется парень, хоть и мокрый весь, даже гимнастерка прилипла к телу. А в шесть утра еще не жарко.

Похвалил Виктора и замкомэск Жердев. Командир эскадрильи Андрей Труд поздравил его с боевым крещением. Каждый от души пожелал новому боевому товарищу ратного успеха.

Но разбор — не только хвалебные слова. На нем, как правило, скорее услышишь и замечания, и критическую оценку действий, и нелицеприятный упрек, а то и резкое слово. Не «в общих чертах», а довольно объективную оценку, аргументированную, конкретно выраженную и подкрепленную убедительными фактами и доводами.

Успех успехом, а ошибки все же были допущены. На сей раз досталось Трапочке. Нет, его не ругали. Его просто-напросто пожурили.

— Зачем надо было драться на виражах с «фоккером», который — и это хорошо всем известно — по маневренности нисколько не уступает нашему истребителю? — допытывался Чистов. И утверждал: — У вас были все условия после атаки уйти за мной вверх. Хорошо, Жердев увидел, что «лобатый» мне на хвост сел, и свалил его…

Ивашко, еще не остывший после жаркой схватки, пытается оправдать свои действия, но его аргументы слишком слабы.

Комэск подводит итог боя:

— Вам удалось сорвать штурмовку, начатую противником, и сбить три «фоккера»…

…Десять самолетов под командой Еремина вылетели на задание. Сбив «фоккера», открыл боевой счет Иван Вахненко. По одному Хш-129 свалили Еремин, Торбеев, Иван Онищенко и Никитин. А Новиков и Иванов записали на свой счет по «фокке-вульфу». Но к району прикрытия на высоте три тысячи метров подходит новая группа вражеских самолетов — 30 Ю-87 и около двадцати истребителей.

С «Тигра» Покрышкин торопит Клубова:

— Иди в район Скулени, помоги Еремину!

— Понял. Иду!..

Подошел, когда бой уже затих. Увидел дымки уходящих на юг вражеских самолетов.

А тут земля вновь взволнованно вешает:

— Подходят «лаптежники»!..

Он увидел их: тоже шли группами по 6 — 9 самолетов с прикрытием.

— Трофимов, прикрой!..

Первая атака не дала результата, но вражеские летчики все же были ошеломлены, и боевой порядок фашистских самолетов нарушился.

Повторной атакой Клубов на догоне сбивает ведущего первой десятки «юнкерсов».

Истребители противника коршунами набрасываются на отважную четверку. Тогда ведущий группы прикрытия лейтенант Николай Трофимов бросается товарищам на выручку, атакует и сбивает «фоккера», втягивает в схватку вражеские истребители, связывает их боем, чем дает возможность ударной группе беспрепятственно расправляться с бомбардировщиками…

Итог боя — пять уничтоженных самолетов противника.

Шестнадцать самолетов готовы к взлету. Ждем команды. В наушниках слышим довольно активный радиообмен: группа Еремина ведет трудный бой.

Девятнадцать пятнадцать. Ракета!

Первыми взлетают две четверки ударной группы: одну возглавил Клубов, вторую — Трофимов.

За ними стартует восьмерка прикрытия под общим руководством Речкалова. Иду в ее составе и я в звене Ивашко ведущим второй пары.

«Тигр» сразу же выводит нас в район Вултурул, Скулени, и наводит на два десятка «Фокке-Вульфов-109». Они идут двумя группами: одна — на трех с половиной, вторая — на четырех с половиной тысячах метров.

Обе ударные четверки с ходу завязали бой с нижней группой вражеских истребителей.

Нашу восьмерку Речкалов «тянет» вверх: под нами запестрели Разрывы зенитных снарядов.

Вот и враг: хорошо видно вторую десятку «фоккеров» — она растянулась и начинает разворачиваться в сторону Ясс, не пытаясь даже ввязаться в бой и помочь своим коллегам, уже ведущим схватку. Не иначе, «завлекают» нас…

Голос Карпова в эфире:

— Есть: горит «фоккер»!..

Шарю глазами по огромному простору — где же он, тот горящий враг? Не нахожу. Зато вижу двух «фоккеров» на кабрировании, следом тянется за ними пара наших истребителей. Это Петухов и Барышев. Сужу об этом по радиообмену: Клубов, предупредив их об опасности — «фоккеры» увязались и за ними, резко бросив свой истребитель в пике, открывает огонь и отсекает врага. Карпов не отстает от своего ведущего и тоже стреляет. Один из «фоккеров» переворотом устремляется вниз, Клубов и Карпов метнулись за ним, а второй, немного отвернув вправо, продолжает идти вверх.

Его уже подстерегает Трофимов, и метров с семидесяти бьет врага, да так, что «фокке-вульф» вмиг взрывается, и только обломки да черно-белое облачко, нашпигованное искорками, возникает там, где секунду-две тому назад стремительно несся куда-то вражеский истребитель.

Тем временем вторая группа «фокке-вульфов» совершает новый маневр — разделяется. Три пары чуть ли не парадным строем идут прямо на нас и, ведя огонь, проскакивают мимо, ныряют вниз. Опять демонстрация: пытаются увлечь за собой, увести с высоты, где мы барражируем. Нет, не выйдет! Мы на уловку «не клюем»! Твердо заучили правило: у кого высота — у того и перевес. Теперь мы в буквальном смысле висим над «каруселью», которую крутит группа Клубова, не давая «фоккерам» выйти вверх и с высоты ударить по ней.

Эфир перенасыщен звуками — в наушниках свистит, гудит, воет, кто-то кому-то подает команду, кто-то кого-то предупреждает об опасности, снова шум, треск, брань… Кто-то включил передатчик и не отпускает тангенту — ив уши бьет буквально треск, давит угнетающе зудящий напев умформера. И вдруг, как после обвала, наступает тишина. И четко, внятно слышен резковатый голос Покрышкина:

— С юго-запада — до пятидесяти «юнкерсов» и двадцать истребителей. Высота три — три с половиной…

На фоне синеватой дымной пелены, сквозь которую едва-едва просматривается земля, хорошо видны тут и там разбросанные группки самолетов. Вокруг них, выше и ниже, взблескивают огоньки рвущихся в небе снарядов, проносятся цветные ниточки пулеметных трасс, вспухают темные комья дымков — бьют зенитки среднего калибра.

А ниже, почти у самой земли, над занятой нашими войсками территорией то и дело появляются необычные дымки — желтые и белые: это вражеская артиллерия дает целеуказания авиации — вот, мол, куда надо бросать бомбы…

Пустить туда врага мы не можем. И не пустим!

Вот Ивашко переходит в пикирование, я за ним, атакуем головную шестерку Ю-87. По второй группе кто-то из наших тоже ведет огонь: видимо, пара Петухова завершает атаку. Два «лапотника» уже горят.

Интуиция это или привычка, но вдруг словно бы кто приказал: «Оглянись!»…

И почему-то именно в тот момент, когда никак не хочется отрываться от прицела: очень уж заманчивая цель, «юнкерс» почти вписался в прицел. Дистанция — двести метров, еще несколько мгновений, и нажму гашетки.

Но трезвый разум охлаждает страсть, и снова звучит внутренний приказ: «Оглянись — там ведь Жигалов один, и больше никого из наших за плечами нет!..»

Быстрый, почти молниеносный взгляд бросаю вправо вверх и затем вниз. Жигалов должен быть где-то в поле зрения. Ага — вот он! А что это за дымки ниже его?.. «Фоккеры»! Вот-вот дотянутся до Виктора, уже пытаются взять упреждение. Если даже и крикнуть в эфир, предупредить ведомого об опасности, успеет ли он быстро и правильно отреагировать? В одно мгновение бросаю свой самолет в сторону Жигалова, и Виктор, предотвращая столкновение, левым полупереворотом уходит под меня, но, оказавшись над «фоккерами», сразу же сориентировался и устремился им навстречу. Те от неожиданности метнулись вправо, стали уходить вверх.

Тем временем Виктор, разогнав на пикировании скорость, переводит истребитель в набор высоты и пристраивается ко мне.

Так и хочется похвалить молодого летчика за смелость, за грамотные действия. Но сделаю это не сейчас, а когда возвратимся на аэродром.

Продолжаем полет. Осматриваюсь. Внизу творится невообразимое: сущий ад — да и только! Смешались «юнкерсы», «мессеры» и «фокке-вульфы» с нашими самолетами, и не разберешь, кто кого атакует, кто уходит из-под огня.

В стороне вижу двух «фокке-вульфов», намеревающихся забраться выше нас. Эфир забит настолько, что и не пытайся установить связь. Доворачиваю истребитель и нацеливаюсь на заднего «фоккера». Но ведущий вражеской пары выполняет переворот и тут же устремляется вниз, атакуя кого-то из наших в той «куче». Крутнулся и «мой» «фоккер» и тоже почти отвесно вошел в пике.

Как ни быстр взгляд, брошенный в сторону ведомого («Молодец, Жигалов, не отстает!»), на какое-то мгновение теряю вражескую пару из виду. Вот незадача! Где же они, те «фоккеры», которых только что преследовал? Да вот же — опять «лезут» вверх. Видимо, их атака сорвалась, и теперь они снова пытаются занять выгодное положение для повторения удара. Нет уж — теперь им не уйти!

Резко беру на себя ручку, выношу упреждение. Впереди с дымом «ползет» все выше и выше «мой» «фокке-вульф». Даю очередь. Сверкнула трасса, замелькали впереди, перед самым носом вражеского истребителя, огоньки. По моим расчетам, Он вот-вот должен был напороться на этот фейерверк, который и решит его участь.

Но что это? Перед взором вдруг вырастают контуры еще одного «лобатого». Он всплывает в каких-нибудь пятидесяти метрах и своим желтым носом закрывает «фоккера». И то, что в ту же секунду увидел, что буквально парализовало пальцы, уже коснувшиеся было кнопки открытия огня из пушки: в поле зрения четко вырисовывались ярко-красные звезды на камуфлированных плоскостях. Так это ведь «лавочкин»!

С трудом отвернул, чтобы не столкнуться с ним. На резком маневре истребитель буквально дрожит. А страх уже холодит душу: попал ведь в своего, наверняка попал!..

Проходят отяжелевшие, растянувшиеся секунды. «Фокке-вульф» падает: «лавочкин» все же завалил его. Подходит еще один, ведомый, и оба, присоединившись к нашей группе, продолжают вести бой. Откровенно говоря, злюсь на этих друзей: «украли» ведь у меня «фоккера», а теперь как ни в чем не бывало крутятся рядом…

Со станции наведения, именующейся «Мушка-7» (это передовой командный пункт командира нашего авиакорпуса генерала Утина), передана новая команда:

— Всем, кто в воздухе, идти на Карпиций, Вултурул: идет большая группа «юнкерсов» и «хейнкелей» с истребителями. Высота — четыре — пять тысяч метров…

Идем с набором высоты. Жигалов — на своем месте. Молодец, новичок! Невдалеке плывет и пара «приблудившихся» Ла-7. Ведущий покачивает крыльями — поддразнивает. Показываю ему кулак.

К нам подстраивается еще пара истребителей. На борту одного из них знакомая цифра — «25». Это Ивашко. Значит, второй — Слава Березкин… Наконец, команда «тридцать три» — домой: горючего едва хватит на обратный путь. «Лавочкины» тоже возвращаются.

К счастью, под нами какой-то аэродром. Включаю передатчик и — докладываю Ивашко:

— Сажусь к соседям — горючего мало!

— Давай. Только не задерживайся.

— Понял.

Сели с Жигаловым с ходу. Заруливаем. За нами один за другим садятся «лавочкины». Такие же по окраске — желтоносые. «Ну, найти бы мне того архаровца!» — думаю я.

А тут подруливает Ла-7 прямо к нам. Летчик выбрался из кабины, спрыгнул на землю, подошел к техникам, внимательно осматривающим самолет. Вот они забегали вокруг истребителя, засуетились, позвали летчика, что-то показывают ему.

Подошли с Виктором к «желтоносому». Это ведь «мой» — вон сколько пробоин темнеет!

— Ну что, получил! — спрашиваю летчика с ехидцей. — Сколько насчитал?

Он поднял голову — и хоть бы что: улыбается!

— Семь.

Пересчитал и я «просверленные» моей трассой отверстия. Действительно, семь: все — от крупнокалиберных, в фюзеляже и в плоскости.

— Что же ты за летун? — спрашиваю с укором. — Ты что, меня не видел?

— Видел.

— Зачем же под трассу полез?

— Да цель уж очень хорошая. Ты его сверху хотел ударить, а я ведь гонюсь за ним чуть ли не от самой земли.

— Мы ведь столкнуться могли — я тебя не видел!.. А что, если бы я из пушки врезал, да не в него, а в тебя попал?

— Тогда бы мы с тобой сейчас не разбирались, — зубоскалит мой «крестник».

Поговорили, отвели душу, пощипали друг друга, потом помирились. Поздравил я нового своего знакомого еще с одной победой. Он оказался комэском, Героем Советского Союза, старшим лейтенантом: под летной курткой не видно ни погон, ни Золотой Звезды. Ходил, оказывается, с напарником на «охоту».

— Не спеши, Константин. Переночуй у нас, завтра полетишь домой, — уговаривает меня.

— Нет, не могу…

— Что ж — вольному воля!.. Сейчас только распоряжусь, чтобы побыстрее заправили ваши самолеты.

А минут сорок спустя мы уже были на своем аэродроме в Стефанештах.

Там и узнали окончательный итог. Он был более чем внушителен: двенадцать — один.

Единственно плохо — самого Еремина сбили, и он выбросился с парашютом.

…Над аэродромом уже сгущались сумерки. Солнце легло на горизонт и подсвечивало только далекие облака на западе. Летчикам велели собраться в одном из пустых капониров: вот-вот с передового командного пункта должен приехать комдив и провести разбор этого первого дня воздушных боев в районе Ясс.

Вдруг — очередь, вторая. Специфический звук стрельбы нам Хорошо знаком: «мессершмитты»!.. В ту же секунду затукали зенитки, охраняющие аэродром. А вот и «гости» — стремительно Проносятся вдоль границы аэродрома два «мессера». Мы их увидели, когда они уже выполнили «горку» метров на сто, потом нырнули вниз и «змейкой» стали уходить от трасс 37-миллиметровых пушек, посылавших и посылавших вдогонку им снаряды.

Потом стало совсем тихо: «мессеры», уйдя на бреющем, скоро скрылись из виду. Прекратили пальбу и пушки.

Но вот послышался какой-то новый звук. Вроде бы «кукурузник» тарахтит. Но как-то странно — с перебоями. Уже видно его — у самой земли несется, чуть ли за капониры не цепляется. Мотор явно перегрет — дымные выхлопы выстреливает. Вот он плюхнулся, круто развернулся и, прижимаясь к лесопосадке, катит к нашей стоянке. Остановился.

Бегом устремляемся ему навстречу. Мотор чихнул, винт качнулся — и замер. Из обеих кабин сразу же выскочили двое. Один спрыгнул на землю, а второй повернулся, перегнулся и что-то тяжелое достает из кабины. Когда соскользнул на землю, мы увидели в его руках… бронестекло. Бледный, но улыбается.

— Витя!.. Примаченко!.. Жив!..

Ребята восторженно улыбаются, обрадованные такой встречей. Тем временем летчик быстро обходит самолет, осматривает его. Да, досталось «кукурузнику»: в перкалевой обшивке плоскостей зияет несколько рваных дыр, в фюзеляже — тоже.

Перевожу взгляд на летчика и… не верю: Щербина!

— Миша, откуда ты взялся? Быстрый, пристальный взгляд на меня.

— Костя, ты?.. Каких только встреч не бывает на грешной земле! — произносит бывший старшина летной группы в Ейском авиаучилище. Обнялись, расцеловались. Стали друг друга расспрашивать.

— Так ты, оказывается, тоже возвратился в авиацию!

— Как видишь. Только вместо истребителя «оседлал» вот эту «стрекозу», — отвечает Михаил.

Ребята смотрят на нас, удивляются. Объясняю им:

— Однокашник. Вместе в училище были, потом вместе в пехоту попали. Два года не виделись.

Рад я нынче несказанно: и Виктор вернулся целый да невредимый, и старый друг нашелся.

Ребята тем временем Виктора Примаченко донимают:

— Ну что, опять операцию «открыл», — съязвил Николай Старчиков.

Клубова больше интересует, цел ли самолет. Он почти уверен, что цел: так обычно бывало прежде, когда Виктор садился вынужденно. Но на сей раз Примаченко помрачнел и долго не отвечал на вопрос.

— Сел-то я нормально, — тихо начинает он. — Правда, переднее колесо в траншею закатилось. А бой невдалеке идет, снаряды Рядом рвутся. Чувствую, самолет спасти не удастся. И тогда решил хоть заднее бронестекло снять. Полез, снял. Думаю: надо еще и часы прихватить. Но тут кто-то меня за парашют тянет. Оглянулся — два наших солдата…

Только успели они меня в траншею приволочь, а тут мины или снаряды возле самого истребителя стали рваться и разнесли мою машину вдребезги.

— Волноваться нечего — тебе это не впервой! — с ехидцей произнес Жердев. — Считай, без тебя и эта операция завершена будет. А бронестекло можешь подарить Иванкову — ему оно больше пригодится, тем более что у него есть только броненаголовник.

Ребята засмеялись.

Виктор сердито, с нескрываемой обидой глянул на Жердева.

— Да ты не дуйся: на правду не обижаются… Спрашивают Щербину:

— Где же ты его взял? — и указывают на Виктора.

— Пехотинцы привезли на нашу эскадрильскую площадку: мы ведь обслуживаем штаб 7-й гвардейской армии. Начальство и распорядилось отвезти «гостя» домой. Вот я его и привез…

Прибыл комдив. Приказал отремонтировать «кукурузник» — и его сразу же принялись латать наши авиаспециалисты.

В целом боевой день был успешный к показал, что мы не только сохранили боевую форму, хорошо владеем тактикой группового воздушного боя, не только не утратили в связи с длительным перерывом приобретенные ранее навыки, но и сумели разгадать некоторые новые приемы противника.

В то же время в ходе боев этого дня проявились и недостатки, которые должны были бы насторожить всех…

О них хорошо, убедительно сказал на разборе Покрышкин.

— Опять допускаются нарушения радиодисциплины, — с возмущением говорил он. — То, что ругаются, — ладно: душу отводят. Но перебивают один другого, передающий не называет своего позывного, некоторые включаются в радиообмен и забывают выключить передатчик. Почему сбили Примаченко? — комдив, задав вопрос, сам же и стал отвечать на него: — Потому что его ведущий ни свой позывной не назвал, ни позывной ведомого. Вышло, что он предупреждает всех, а не одного лишь своего напарника. Или взять Еремина…

Еремин, услышав свою фамилию, встал, выпрямился. Лицо, ободранное, исхлестанное ветками в момент приземления, сразу же налилось багровостью.

— Слышал предупреждение?

Глаза комдива смотрели в упор, и комэск, испытывая неловкость за свою оплошность, к тому же, зная, чем она могла обернуться, честно ответил:

— Да что и говорить, товарищ командир: конечно, не слышал. Уже в атаку пошел, по «юнкерсам» бью — азарт охватил, даже забыл, что тангенту нажатой держу.

— А что ведомый?

Вскочил напружиненный Новиков:

— Сам из-под «фоккера» выкручивался, но Еремину кричал:

— Сзади «фока»!

— Все вы — «фока», «фока»! Готовиться на земле лучше надо! И меньше в воздухе болтать. Сколько раз об этом напоминать надо? Уже и командир корпуса мне за вас замечание сделал: во-первых, шумите без толку, во-вторых, с его станцией наведения ведущие почему-то не связываются, а ведь она для нас — главная… И еще одно. Из-за лишней болтовни пеленгатор невозможно, когда это необходимо, использовать.

Высказал Покрышкин свои замечания — и вроде бы душу отвел. Хоть и резковато говорил, но знал и верил: ребята все учтут и постараются не повторять недостатков. Эта мысль, эта уверенность помогла Покрышкину строить вторую часть выступления, нацеленную уже вперед, в завтрашний день. Летчики внимательно ловили каждое слово командира дивизии, осмысливая его новые рекомендации по тактике.

— Противник широко применяет свой старый метод — высылает в районы предстоящего бомбометания группы «расчистки воздуха». Идет он и на различного рода уловки и ухищрения, стремясь «выманивать» наши истребители, уводить их из районов прикрытия. Не поддавайтесь на удочку, не увлекайтесь, присматривайтесь, думайте, оценивайте ситуацию. Учтите еще одно: ходят вражеские «охотники», подлавливают оторвавшиеся от групп и неорганизованно выходящие из боя самолеты — будь это одиночный или пара. Летают мастера, бьют с высоты на больших скоростях. Выполняют только одну атаку — и сразу же уходят… Воздушные сражения над Яссами во многом напоминают кульминационные воздушные бои в небе Кубани — как по массированности, так и тактикой: смешанные группы разнотипных самолетов эшелонируются по высоте, идут «волнами», противник применяет хитрость…

Покрышкин помолчал, словно бы изучая, все ли в аудитории восприняли сказанное, и продолжал:

— Общая обстановка: противник упорно пытается прорвать нашу оборону, разорвать боевые порядки сильными ударами на небольших по протяженности участках фронта. Завтра с рассвета быть готовыми работать большими группами по 12 — 16 самолетов с перекрытием по времени, и каждая очередная группа будет находиться в готовности номер один: возможно, придется вылетать всем составом полка. Речкалов, помоги Глинке создать стабильные группы. Он ведь новый человек в полку.

…И вот наступил день 31 мая. Он действительно оказался сложным и трудным. И даже печальным.

Первый вылет состоялся на рассвете. В пять сорок пять вылетает группа Еремина в составе двенадцати самолетов в тот же Район. Иду в паре с Лихачевым, на самом «верху».

Тут надо пояснить: у меня теперь два ведомых, которых беру поочередно на задания, даю им «провозные», как говорят авиаторы. Хорошо уже дерутся оба — и Жигалов, и Лихачев. У Лихачева есть сбитые самолеты.

Уже в конце патрулирования обнаружили две группы Ю-87 общим числом 27 самолетов и одиннадцать Ю-88. Каждая прикрыта была восьмеркой Me-109. Сбили шесть самолетов врага…

Второй вылет в тот день явился для нас суровым предостережением от погони за количеством сбитых самолетов и непомерного увлечения личного счета побед в воздухе, что приводило к нарушениям боевого порядка и управления воздушным боем, а в результате этого — к неоправданным потерям.

…Было девять сорок утра. На взлет уходят четырнадцать истребителей — экипажи первой и третьей эскадрилий. Во главе ударной восьмерки — Александр Клубов.

Иду в составе шестерки прикрытия, которую ведет командир всей группы майор Речкалов. Высота — 5 тысяч метров. Район прикрытия — станция Ларга. Земля просматривается будто сквозь толстое синеватое стекло — дымка тяжело повисла.

Группа Клубова идет ниже нас. Других самолетов нигде не видно.

Клубов, судя по его ответу радиостанции наведения, видит противника. Странно, мне с высоты еще не удалось обнаружить врага, а он уже видит!..

— Клубов, атакуй: прикрою! — подает команду Речкалов командиру ударной восьмерки.

Но не прошло и нескольких мгновений, как пара Григория Речкалова круто устремилась вниз. За ней следом почти отвесно своими парами ныряем в бездну и мы с Чистовым. Пикируем долго. Стрелка высотомера быстро идет по кругу. Хорошо уже видна группа Клубова, атакующая на догоне три десятки Ю-87. Что происходит? Почему это мы вдруг вместо прикрытия взяли на себя иные функции?

Мимо нас, ведя огонь, снарядами проносятся «мессершмитты». Сцепиться бы с ними, не пустить к истребителям группы Клубова. Но Речкалов и Чистов, поймав в прицел по «юнкерсу», уже стреляют.

Группы смешались, «разделение труда» не устояло перед азартом, подогретым желанием пополнить личный боевой счет.

Эфир забит командами, треском и шорохом, какими-то возгласами, бранными словами. Вслушивайся — не вслушивайся, лови знакомый голос — не лови, ничего все равно не разберешь в этом диком смешении звуков.

Тем временем «мессершмитты» и «фоккеры» парами и четверками подходят в район боя с разных направлений, с разных высот и сразу же, с ходу устремляются на нас.

Первую атаку ударная группа провела удачно: Клубов сбил подряд два Ю-87. Затем, вступив в схватку с четырьмя ФВ-190 и двумя Me-109, отправил одного «фоккера» на землю. Речкалов тоже сбил одного. Николай Чистов довел свой счет до девяти, а Николай Карпов уничтожил восьмого.

Успех подбодрил. Но упиваться победой было еще очень рано: куда ни глянь — одни кресты мелькают. Впечатление такое, что вся наша группа оказалась в западне, в окружении вражеских истребителей. И уже не бой идет, а свалка образовалась, ревущий клубок крутится в небесном пространстве, сверкает фейерверком трасс. А его, этот клубок, все время держат под огнем вражеские истребители.

Смотрю в оба, маневрирую, опасаюсь столкнуться как со своими, так и с вражескими истребителями.

Бой постепенно смещается в сторону Ясс — ближе к противнику. Уловка тут же разгадана: гитлеровцы преднамеренно оттягивают нас туда. Снова промелькнули кресты. Опасаюсь за ведомого: как-никак опыта у него мало. Но Жигалов держит свое место. Я уже отбил несколько атак, предпринятых противником против него.

С земли поступает команда:

— Речкалов, Клубов, набирайте высоту, атакуйте «юнкерсов»!..

Вскинул глаза вверх — и все стало ясно: там важно плывут Ю-88 и Хе-111. Идут уверенно, четким строем. Уже на боевой курс стали.

Хорошо сказать — набирайте высоту!.. А как ее набрать, если «худые» не пускают? То и дело приходится от них отбиваться, выкручиваться, выходя из-под атаки и ныряя под трассы. Настроение — не из лучших. Даже страх какой-то заполз в душу: если не собьют, то, чего доброго, столкнешься в этой «куче» с какой-нибудь машиной. Ну и карусель!..

Горючее уже на исходе, и надо выходить из боя. Парами и одиночками вырываемся из кольца — ив сторону. А Жигалов (какой молодец!) держится, будто нитью привязанный. Оба все время тем и заняты, что выручаем друг друга да отгоняем вражеские истребители, так и норовящие зайти то мне, то ему в хвост.

Подлетаем к аэродрому. Впереди со снижением идет чья-то пара. Передний истребитель дымит, за ним каждый раз вспухают в небе темные «мячики». Второй беспокойно ходит то слева направо, то справа налево — оберегает товарища, готовый крылья ему подставить, помочь продержаться хоть еще немного.

Догоняем их. По бортовому номеру определяю: Иван Руденко подбит. А рядом с ним идет самолет из третьей эскадрильи.

Но дотянул Иван израненную машину, посадил ее на фюзеляж. Хорошо сел, удачно: самолет почти не получил повреждений.

Вот и аэродром. Садимся поодиночке. Зарулили. Сосчитали: взлетело 14 истребителей, возвратилось только 7…

Кто же остался там, в неведомой, тревожной неизвестности? Что с ними? Живы ли?..

Время тянется в ожидании, сердце полнится беспокойством… И вот узнаем: не вернулся с задания Николай Чистов: «Мессершмитт-109» сбил парня, увлекшегося атакой «юнкерса» и не подозревавшего о грозящей ему опасности.

Лишились мы и Николая Карпова.

Защищая своего ведущего Александра Клубова, он отбил атаку «фокке-вульфа» и зажег его, но и сам был подбит. Пришлось прыгать из горящего самолета. Высота была небольшая. Никто не видел раскрывшегося парашюта.

Так как все произошло над занятой противником территорией, уточнить подробности не удалось. Николай, видимо, разбился.

Не возвратилась из этого боя также пара Петухов — Барышев. О их судьбе долго ничего не было известно. И только семь месяцев спустя, когда полк находился уже на территории Польши, вернулся Барышев. Рассказал, что выбросился с парашютом из горящей машины, обгорел. Попал в плен. А Петухов погиб. Он долго тянул на пылающем истребителе на свою территорию, но не долетел…

Пара Табаченко — Чертов «дружно» села на соседнем аэродроме: кончилось горючее. Заправили самолеты — и к вечеру появились дома. Оба истребителя имели по нескольку пробоин.

Нетрудно представить, какое настроение овладело каждым, как тяжко переживал весь боевой коллектив случившееся. Неудача в бою, потеря людей и техники… Хоть и сбили несколько вражеских самолетов, но потери понесли несравнимые. Речкалов стоит расстроенный, Трофимов места себе не находит — обоих друзей своих закадычных потерял. Клубов хоть и пытается выглядеть спокойным, внутреннего волнения скрыть ему не удается. Это был шок. Но он постепенно проходил, уступая место трезвому размышлению над происшедшим. Как и почему такое случилось, в чем причина, кто виноват?..

Надо было дать ответы на целую серию вопросов. Требовался тщательный, честный анализ дел и обстоятельств.

Лица у всех осунулись. Погасли улыбки. Каждый пытается осмыслить свалившуюся вдруг беду. И в самом деле: не вернулись ведь не новички, а отличные, многоопытные воздушные бойцы, умелые пилоты.

Табаченко с Чертовым, к примеру, «идут» с самой Кубани, приличный боевой счет оба имеют, ни разу сбитыми не были. А Чистов, Карпов, Руденко?.. В каких только переделках не приходилось им бывать!.. Только у Петухова и Барышева боевого опыта нет: оба прибыли из запасного авиаполка на стажировку. Хорошие летчики-инструкторы. Петухов был в ЗАПе командиром звена. Прибыл фронтового опыта набраться: счел своим долгом воевать. В Черниговке настоял на своем и уговорил Покрышкина оставить его в полку.

Так что же произошло?

Загадка постепенно разгадывается. И хоть мнения несколько разошлись, общий вывод в значительной степени объяснял все Довольно точно и объективно.

Уже позднее, подводя 16 июня итоги участия в сражении над Яссами, Покрышкин об этом бое скажет:

— Одна из причин происшедшего состояла в том, что принятый, узаконенный у нас и хорошо оправдавший себя боевой порядок групп был нарушен. Не стало взаимодействия этих групп, распавшихся по сути на бессистемно действующие пары и даже одиночки. Руководства воздушным боем не было. Некоторые летчики отрывались от своих ведущих, отставали от своих групп. Злую шутку сыграло и тщеславие, погоня за пополнением личного счета сбитых самолетов. Атаки порой выполнялись без надежного прикрытия. Допускались серьезные нарушения радиодисциплины (Покрышкина эти обстоятельства привели в ярость: сколько надо говорить, сколько напоминать такие элементарные требования?!)…

Прежде чем провести разбор, комдив все тщательно проанализировал, обдумал, взвесил. Что еще могло оказать на летчиков негативное воздействие? А то, что уверовали в собственную непогрешимость, переоценили свои силы и возможности и недооценили противника?.. А что? Вполне возможно!

Было еще одно предположение, которое он долго не решался высказать вслух. Отбрасывал его, снова «ловил» и, как бы взвешивая на весах объективности, решился вдруг поделиться с собравшимися:

— Чем все же объяснить то, что произошло — дезорганизацию? — Покрышкин обвел взором присутствующих. — А может, кто из вас боится, может, кем-то владеет страх, сковывает действия, мешает?..

Аудитория словно бы съежилась, совсем притихла от столь неожиданного вопроса. Подними сейчас комдив любого и спроси, ведом ли ему страх, он бы ответил… Здесь, в этой настороженной тишине, в обстановке, где просто невозможно сфальшивить и сказать неправду, здесь каждый сказал бы прямо и откровенно: страх в нем живет где-то в самых дальних тайниках души. Конечно, это коварное чувство волей своей, силой разума надо уметь погасить.

Да, бояться может каждый. Думать, загадывать, вернется ли он из боя.

Летчики словно затаились, стараясь уловить, к чему клонит комдив. А он вдруг спокойно разрядил скованность и напряжение:

— Думаете, мне не бывало страшно? И в сорок первом, сорок втором и потом на Кубани?.. Но теперь страха нет. И у вас его не должно быть. Сегодня в сердце, в мыслях, в руках ваших должна быть только уверенность! Она помогает побеждать врага.

Покрышкин, обычно всегда сдержанный, никогда не позволявший себе повышать тон, был сегодня резким.

— Состав групп должен быть постоянным, слетанным, — говорил он. — Боевой задор — штука хорошая. Но не надо терять голову. Помните: бросив группу и погнавшись за одиночным вражеским самолетом, наш летчик снижает ударную силу патруля, предает напарника. Не секрет, что у нас есть потери по вине самих же летчиков. Возвращающихся с вынужденных посадок летчиков встречают в полку чуть ли не как героев. Конечно, радостные чувства друзей вполне естественны. Но плохо, что никто не анализирует допущенных этим летчиком ошибок, не требует от него объяснений, не учит его, не спрашивает с ведущего за ошибки его ведомого. Нам нужны летчики — истребители самолетов противника, а не летчики, истребляющие свои машины! — заключил Покрышкин.

Чувствовалось, что ему нелегко было сказать все это, да еще в присутствии командира корпуса. Но его доклад на летно-тактической конференции ничего общего не имел с разносом, с критиканством. Объективный анализ причин неудачи сопровождался комментариями, умозаключениями, выводами, и каждому становилось ясно: только порядок, организованность, дисциплина в сочетании с мастерством, мужеством и отвагой, стремлением во что бы то ни стало победить врага способны обеспечить успех.

А как здорово, поистине — в лоб, сказал он о страхе!.. Да, в самом деле: потеря в течение одного дня нескольких наиболее, пожалуй, опытных наших летчиков угнетающе подействовала на весь коллектив, а новички и вовсе духом пали. Вчера еще моральный дух был у всех высок, никто и в мыслях не держал, что может вдруг все перемениться и сегодня уже многие из нас окажутся в тисках моральной и физической усталости, за которой стоят неуверенность, боязнь…

Поднялся командир корпуса генерал Утин — уважаемый в среде авиаторов военачальник.

— Претензий к Девятой истребительной авиадивизии у меня нет! — произнес он. И зал, готовый услышать «разгромную» речь, словно замер, не веря услышанному. А генерал вел мысль дальше:

— Летчики дрались над территорией, занятой противником. Сражались сильно, самоотверженно. Потери, на мой взгляд, объясняются в немалой степени еще одним важным фактором: сказывается почти полугодичный перерыв в боях. Некоторые летчики слишком «стараются», сломя голову атакуют противника, увлекаются, не применяют хитрости, теряют выдержку. Ведущий должен отвечать за судьбу ведомого. Еще одно: нарушая радиодисциплину, летчик мешает товарищам, мешает командному пункту и операторам радиопеленгатора…

Командир корпуса как бы беседовал с собравшимися, и каждый принимал его слова так, будто они сказаны именно ему. И каждый сделал в этот день серьезные выводы из этого сурового урока.

…Не добившись успеха в Ясской наступательной операции, противник с 7 июня стал перебрасывать свою авиацию на тыловые аэродромы.

Штабники подсчитали: за одну неделю проведено 52 групповых воздушных боя, в которых принимало участие 608 наших и 1238 вражеских самолетов. Наши летчики сбили в воздушных боях 128 вражеских самолетов.

Выдающийся успех выпал на долю Александра Клубова: он за эту неделю лично уничтожил 9 вражеских самолетов!

Нашим частым гостем бывала Ирина Дрягина. Круг ее забот был довольно обширным — и собрание помочь секретарю старшине Виктору Короткову провести, и о пополнении рядов ВЛКСМ позаботиться, и в протоколы заглянуть, и актив проинструктировать. Авторитет ее был высок еще и потому, что она кровно связана была с боевой авиацией: летчица ведь, летала на боевые задания, когда в женском авиаполку служила, к тому же комиссаром эскадрильи там была.

Внимательная, отзывчивая, деловитая, знающая и технику и людей, она снискала у авиаторов большое уважение.

Много помогала она, в частности, и комсоргу нашей эскадрильи старшему сержанту Юре Храповицкому.

Как-то обстоятельства потребовали улучшить штурманскую подготовку летчиков. Комсомолия горячо взялась помочь командиру и в этом деле. Что и как надлежит сделать, подсказала Ирина. Провели собрание, выпустили специальные боевые листки, организовали дополнительные занятия с авиаторами, пригласили выступить лучших специалистов, подготовили по нескольким темам бюллетени. Летчики хорошо изучили район боевых действий.

Точно такая же работа проведена была и с целью изжития нарушений радиодисциплины.

В общем, молодцы были наши комсомольцы!

Коммунисты призывали молодежь держать равнение на лучших воздушных бойцов, изучать опыт мастеров огня и маневра, учиться у них искусству побеждать врага.

И мы следовали этим призывам, мы действовали так, как требовал долг, как подсказывала совесть. И час от часу росло наше мастерство. Николай Трофимов стал заместителем командира 3-й эскадрильи. Мне доверили звено, и теперь в подчинении были три летчика, техники, механики, мотористы — более двух десятков подчиненных.

Теперь и забот прибавилось: хоть и знаю людей, их характеры, Уровень их подготовки, а все же предстоит с ними поработать, слетаться, чтобы водить эту группу в бой; нас, летчиков, теперь уже четверо, и это — целое тактическое подразделение, способное самостоятельно выполнять сложную боевую задачу.

Наступившая в середине июня передышка позволила проанализировать успехи и недостатки в боях. Этот перерыв помогал добиваться сколоченности звена, отрабатывать слетанность в боевых порядках самостоятельно звеном и звена — в составе эскадрильи.

Звено — это я и мой ведомый Виктор Жигалов, старший летчик Иван Вахненко и его напарник Алексей Сеничев: два опытных летчика и два молодых, но уже обстрелянных — оба в Ясской операции успешно выдержали строгий экзамен на боевую зрелость.

Наступившее затишье — явление временное, это лишь спад боевой активности. Несколько дней летаем мелкими группами на боевое патрулирование, ходим на «охоту» парами. И тренируемся, тренируемся…

Так, однако, долго продолжаться не может. Чувствуется, если на этом участке фронта противник не возобновит активности, обязательно перебросят туда, где воздушная обстановка обостряется.

Тем временем полк пополняется материальной частью взамен вышедшей из строя. Теперь за ней в тыл не летаем: ее доставили в полк перегонщики. Пришли из запасного полка и новые ребята. Среди них не только молодые летчики, но и инструкторы, «вырвавшиеся» на фронт для стажировки. В нашу эскадрилью назначены двое — лейтенант Турченко и младший лейтенант Голосуй. Есть и опытные, проверенные в схватках бойцы, переведенные из других частей.

Передаем новичкам опыт. Обучая их, учимся и сами — перенимаем все интересное, значимое у своих соседей.

В начале июля 1944 года догадки о предстоящем перебазировании обрели реальность: моему звену командир поставил задачу сопровождать транспортные самолеты Ли-2 с передовыми командами на борту. Уточняя маршрут, поняли: перебрасывают в новый район боевых действий. Находится он севернее нынешней дислокации.

Выходит, летим на 1-й Украинский фронт — навстречу новым боям…

Здесь Нестеров летал!..

Итак, Ясская операция для нас — уже история. Подведены итоги, сделаны выводы. Но впереди ждут новые бои. Там, куда должны перелететь, войска явно нацелены на вражеское логово. Предстоит трудная боевая работа — ни для кого это не секрет.

Да и удивят ли нас сражениями? Для летчиков они — будни, на то и созданы истребители, чтобы драться с врагом.

Когда совершали перелет, где бы ни садились, на всех аэродромах видели много нашей авиации: «сидят» бомбардировщики, штурмовики, истребители. Понимали: сосредоточиваются полки, собирается мощный кулак. Душа радовалась: вон сколько у нас крылатой силы!..

…Новое место базирования нашего полка — Михалувка. Аэродромом служит ровное поле, со всех сторон окаймленное густым смешанным лесом. Деревья здесь могучие, высокие. До передовой километра три-четыре. Чтобы противник нас не засек, прилетаем на бреющем, прижимаемся чуть не к верхушкам остроконечных сосен и пихт, называемых здесь ялицами.

Вечереет. Сумерки не позволяют хорошо видеть землю, и потому садиться сложно. Однако все хорошо: один за другим самолеты притираются к густо-зеленому покрову, катятся некоторое время и, сбавив скорость, отруливают в дальний конец площадки, где, быстро подхваченные сильными руками авиаспециалистов, рассредоточиваются, закатываются на предварительно подготовленные места и сразу же маскируются.

Нет-нет, да и просвистит-прошелестит над аэродромом снаряд и тяжело грохнется где-то там, в нашем тылу. Это вражеская артиллерия «нащупывает» цели. С высоты мы видели сосредоточивающиеся войска, скопление боевой техники. И противник, видимо, уже кое-что разведал. В любое время он сможет и нас обстрелять.

Ночи проходят в беспокойстве и тревоге: только вздремнешь — стрельба вдруг начинает рвать на части тишину. Где-то совсем близко палят из винтовок и автоматов, нередко и пулемет дробным татаканьем поднимает нас с постели. По нескольку раз за ночь выскакиваем из хат. Невдалеке зарево приподнимает над землей тяжелый полог ночи: горит соседнее село. Местные жители, похватав детей, жмутся поближе к нам…

Во второй половине дня 13 июля, когда находились на аэродроме на занятиях, вдруг загудело все вокруг, застонала от взрывов земля. Над лесом засверкали молнии залпов «катюш». В районе передовой заполыхал огонь, все заволокло дымом.

Оказывается, наш 1-й Украинский фронт «досрочно» перешел в наступление, намеченное вначале на 16 июля. Когда командованию стало известно, что противник скрытно отводит свои войска на новые рубежи обороны, оно решило немедленно перейти в наступление.

Вот тогда-то и ринулся 1-й Украинский вперед и стал взламывать вражескую оборону.

Полку поставлена задача прикрыть действия наземных частей в районе Горохув, Кременец, Стоянув, Радзехув.

Перед нами опять наши «старые знакомые» — части 4-го воздушного флота Германии.

Во всяком случае, противник расположил свою авиацию как раз напротив — на аэродромных узлах Замостье, Демблин, Радом, Львов, Стрый, Жешув.

Спешим к самолетам. И вот уже группа за группой взлетаем, берем курс на северо-запад, где части 13-й армии генерала Пухова уже начали крушить вражескую оборону.

Набрали высоту. Внимательно осматриваю пространство, поглядываю на землю: видимость плохая, сизая дымка мешает «привязываться» к ориентирам. Но бой идет жестокий — тут уж никакого сомнения нет: бесконечно вспыхивают оранжевые огоньки, тянутся огненно-дымные шлейфы за несущимися на врага реактивными снарядами «катюш», тут и там сверкают тонкие нити трассеров.

А в небе, куда ни кинь взор, видны колонны самолетов: наши бомбардировщики, штурмовики, истребители идут на разных высотах почти одним курсом — на запад!

В наушниках ловлю знакомые фамилии: Кирток, Драченко, Балабин, Андрианов… Хорошо знаю этих ребят: месяц назад мы взаимодействовали под Яссами. Значит, и они сюда переброшены…

Три вылета совершили за день. Участки прикрытия каждый раз «меняют местоположение»: значит, войска наши явно продвигаются вперед.

Два полка, наш и 100-й, базируются вместе, на одном аэродроме. Уже после второго вылета услышали: не вернулся из боя Михаил Девятаев из Сто четвертого авиаполка. Жаль парня!..

Напряженный боевой день на исходе. Задачу выполнили успешно. Одно плохо: летчики не успели облетать район боевых действий, а поэтому кое-кто, потеряв ориентировку, сел вынужденно вне своего аэродрома.

И тем не менее настроение приподнятое: наш фронт пошел вперед!

По карте определить совсем нетрудно: войска нацелились на Станислав, Львов, Ярослав, Перемышль и Сандомир…

На следующий день еще до рассвета мы уже были на ногах. В землянке «ББ» — командир полка майор Борис Глинка и комэск Андрей Труд.

— Задача сегодня такая, — говорит «ББ» и обрисовывает обстановку. Потом командир полка заключает:

— Поведу первую группу.

Жердев сразу же к нему с вопросом:

— А как же я?

— Ты отдохни!

— А кто ведомым идет с вами?

— Как — кто? Твой и пойдет!

— Так у него опыта маловато: стажер ведь…

Действительно, младший лейтенант Лихачев, летчик-инструктор запасного авиаполка, пригнал новый самолет вместе с другими перегонщиками и остался у нас на месячную стажировку.

Хорошо дрался над Яссами. «ББ» это знал. И теперь ответил Жердеву:

— Вот и хорошо: летчик он отменный, а что боевого опыта маловато — получит. В группе ведь все вон какие «волки»!..

…Восьмерка сошлась лоб в лоб с «мессершмиттами». Ведя огонь, она пронеслась на бешеной скорости мимо них.

— Разворот! — скомандовал «ББ» и резко бросил свой истребитель в вираж. Команду приняли и выполнили все семь подчиненных ему летчиков. Но у командира разворот получился быстрым, энергичным, а его ведомый отреагировал с запозданием в какую-нибудь секунду — не больше. Да и остальные три пары не успели за «ББ».

Вот и вышло, что группа несколько оторвалась от своего ведущего. Впрочем, точно так же можно утверждать, что ведущий оторвался от своей группы.

Истребители сблизились с «мессерами», когда командир уже крутился в их гуще. В бой вступили все. Замелькали кресты, заплясали перед глазами трассы. Охваченные боевым азартом, летчики ничего не видели, кроме выбранной для атаки цели. Никто и не заметил, как машина командира была атакована, как он выпрыгнул из горящего самолета, хотя уже пылающую машину увидели. На КП полка приняли по радио:

— Я — Борис, горю!..

Домой группа вернулась без командира. Что доложить начальству? Никто — ни ведомый командира, ни Клубов — ничего вразумительного сказать не могли. Отвечали одно:

— Горящий самолет наблюдали…

Уже позднее, когда сослуживцы навестили в госпитале «ББ» — он во время покидания самолета получил перелом бедра от удара стабилизатором, тот рассказал им, как все произошло.

— На лобовых мой самолет не был поврежден, хотя трасса прошла возле самой кабины, — вспоминал командир. — Развернувшись, сразу же вступил в бой с «мессерами». И вдруг истребитель содрогнулся. Смотрю, в правой плоскости уже несколько дыр. В ту же секунду сверху вниз совсем рядом пронеслись два «худых»… Плоскость уже горит, самолет крутнуло раз, другой. Все, Думаю, надо прыгать… Сбросил дверцу, стал вываливаться. А тут резкий удар в бок — чуть сознание не потерял.

Приземлялся «ББ» в полусознании. К тому же ветром сносило его на лес.

Кто его подобрал, как он оказался в госпитале, ничего этого Глинка не знает. Одно лишь помнит: ударило его стабилизатором. А сбили вражеские «охотники».

— Подловили все же, черти! — с досадой произнес командир.

И впрямь: в последующие дни эта вражеская тактика стремительно атаковать сверху летчика, внимание которого отвлечено атакой на горизонталях, дорого обошлась нам. Таким же приемом, когда группа еще и боя не завязала, был сбит ударом «охотника» сверху замкомэск из 104-го полка капитан Александр Румм. Пришла и из других полков информация о том, что противник стремится в первую очередь выводить из строя ведущих групп, то есть опытнейших воздушных бойцов. А это значит: ослабить группу, деморализовать ее, лишить руководства.

Если весной в небе Кубани противник использовал своих асов для уничтожения новейших наших самолетов, ради чего, к примеру, из Павлограда были переброшены на Тамань 80 экипажей эскадры «Удет», в небе Украины и над Яссами гитлеровцы часто гонялись за оторвавшимися одиночными самолетами, то теперь враг перестроил свою тактику на борьбу с наиболее опытными нашими летчиками. Этим он пытался компенсировать свои неудачи в воздушных сражениях…

День 16 июля выдался хмурый, пасмурный. Небо на высоте 2 — 3 тысячи метров затянула сплошная облачность.

Четверке истребителей, которую в пять тридцать утра повел замкомэска старший лейтенант Александр Ивашко, поставлена задача прикрывать передний край в районе Переваньче, Стоянув.

Ведомым у командира группы идет надежный, проверенный в суровых схватках летчик Вячеслав Березкин. Во второй паре лейтенант Георгий Голубев с младшим лейтенантом Николаем Кудиновым.

Внизу идет бой. Наши войска, опрокинув врага севернее Львова, заходят противнику в тыл. Где-то западнее Львова войска, устремившись в прорыв, продолжают преследовать отходящего противника на Сан и Вислу.

Четверка проносится над полем боя.

Вдруг справа Березкин увидел четверку «фоккеров», шедшую прямо на него с Ивашко. Противник нисколько не сомневался, что внезапность и мощное вооружение обеспечат ему быструю и легкую победу.

Ведущий тут же предупрежден. Да, он видит врага!.. Мгновенно оценив ситуацию, Ивашко принимает единственно верное решение — принять вызов и атаковать противника в лоб.

…Истребители стремительно сближаются. От «фокке-вульфов» потянулись длинные дымные шнуры, замельтешили яркие шарики — вражеские летчики бьют с дальней дистанции. Наши пока не открывают огня: они научены разить врага с коротких дистанций, чтобы удар был наверняка.

Младший лейтенант Березкин, идущий несколько правее сзади, видит, как буквально над самой кабиной, над головой Ивашко сверкнула молния — разорвался снаряд. Попал он в верхнюю часть кабины или «самоликвидировался», сказать трудно. Пора нажимать гашетки — и самолет Березкина завибрировал, выплеснув навстречу «фоккерам» струи огня.

Машины, неистово ревя моторами, встретились, и, пронесясь на встречных курсах и разойдясь «гребенкой», точас же стали разворачиваться, чтобы снова сойтись в жарком поединке.

Березкин, не получив команды от ведущего, но хорошо по опыту зная, что надо делать, круто положил свой истребитель на крыло, развернулся и опять пошел в атаку. Но почему командир так медленно разворачивается, будто проявляет осторожность? Фашисты вот-вот могут ударить снова!..

Самолет Ивашко выравнивается, но начинает идти со снижением. И Березкин понял, что командир ранен. Задача ведомого, его назначение, его долг — прикрыть ведущего. Березкин не оставит командира, он будет его защищать!

А «фоккеры» уже развернулись, «фоккеры» атакуют. Как жаль, что Голубев и Кудинов оторвались и теперь где-то в стороне.

Березкин тем временем уже принял решение: драться! Один против четверки. Отчаянный, отважный парень! А хватка — бывалого бойца.

Как же быть? Ведь не шутка — четверо против одного! Он свяжет врага боем и тем выиграет время, дав раненому командиру возможность уйти домой.

Уже отчетливо видны тупорылые «фоккеры». Они совсем близко — сближение стремительное, счет идет на секунды. И тут Березкин делает резкий разворот — чего противник никак не ожидал — и последнему ведомому четверки влепил очередь в хвост. «Фокке-вульф» загорелся.

Как он падал, Вячеслав не видел: его внимание целиком было сосредоточено на оставшихся трех вражеских истребителях.

В небе крутилась, вертелась, ревела неистовыми голосами форсированных моторов большущая карусель. Вот один из «фоккеров» ринулся в атаку, но Березкин увернулся «бочкой», а когда вражеский истребитель проскочил мимо, Вячеслав поймал его в прицел и послал вдогонку мощную струю огня. Враг был расстрелян почти в упор.

Теперь против Березкина осталось только два «фоккера». Наш истребитель снова атакует. Но противник… не принимает боя, спешит уйти.

Вячеслав сделал свое дело: защитил командира, сбив при этом два гитлеровских самолета. Но горючего в баках остается совсем мало. Глубокое пикирование, над лесом выравнивание — и теперь прямиком домой.

Но горючее кончилось, двигатель стал. Пришлось садиться в поле близ хутора Коржковецкий. К счастью, все обошлось благополучно.

Вскоре — несколько часов спустя — добрался в свой полк, доложил начальнику штаба подполковнику Датскому. Потом приехал наведенец майор Вишневецкий и подтвердил результаты боя, да еще добавил: схватку наблюдал с земли командующий «3-й армией генерал Пухов и приказал разыскать смельчака, передать ему благодарность „наземников“.

А потом в полк прилетел комдив полковник Покрышкин и велел построить личный состав 16-го гвардейского истребительного авиаполка.

— От имени Советского правительства награждаю тебя, Слава, орденом Славы! — тепло, по-отцовски произнес он и крепко пожал смущенному юноше руку.

Полк рукоплескал отважному воздушному бойцу, а он стоял перед строем, перед лицом своих товарищей и командиров и с тревогой думал о человеке, ради которого вступил в смертельную схватку. Что с ним, где Ивашко?

…Он получил тяжелую рану. Он мог бы покинуть самолет, но внизу лежал город Берестечко, и чтобы машина не свалилась на улицы этого города, на дома, — а там люди, там дети, — Александр тянул сколько можно было тянуть, сколько хватило сил…

— Уже после войны благодарные жители поставили мужественному летчику памятник.

Узнав о гибели Саши Ивашко, его боевые друзья поклялись отомстить врагу за этого прекрасного парня.

В тот же день, 16 июля, группу из 12 самолетов повел в бой Покрышкин.

Уже в конце патрулирования в районе Сушно на высоте 1500 метров Покрышкин увидел идущие встречным курсом до сорока Ю-87 и Хш-129 под прикрытием восьми «Фокке-Вульфов-190».

Противник заметил нас и стал… быстро сбрасывать бомбы, перестраиваться в колонну по одному и становиться в оборонительный круг.

Покрышкин тут же скомандовал:

— Атакуем!

Имея небольшое превышение над противником, ударная восьмерка устремилась в атаку, объектом которой стали бомбардировщики. А группа поддержки завязала бой с истребителями.

Покрышкин ударом сверху в лоб вовнутрь круга сбивает одного за другим два «юнкерса». Мой ведущий тоже отправляет на землю одного «лапотника». Очередная атака Покрышкина, и горит «Хеншель-129».

Четыре атаки — четыре победы! И все это — на виду у наших войск.

Бой ведет и группа прикрытия. Ударил с близкой дистанции ведущий, за ним — Клубов, Вахненко, Иванков, и еще четыре «юнкерса» запылали в небе!

А поодаль потянули вниз дымные ленты два «фоккера», с которыми быстро расправились Андрей Труд и его ведомый лейтенант Турченко, открывший свой боевой счет. Отличился сегодня Турченко и тем, что своевременно предупредил Покрышкина о намерении двух «фоккеров» зайти ему в хвост.

Без потерь вернулась наша «дюжина» домой, на аэродром Михалувка. Счет блестящий — 10:0! Хорошо деремся! Да и как иначе? Небо здесь — особое. Великий наш Нестеров летал здесь, в небе Волыни. Почти тридцать лет прошло с той поры, как совершил он свой бессмертный подвиг.

…26 августа 1914 года русская армия повела наступление на австрийскую крепость Перемышль. Противник уже несколько дней подряд вел разведывательные полеты, пытаясь раздобыть сведения о передвижении русских войск.

Появился вражеский аэроплан и в тот день. Командир XI корпусного авиационного отряда штабс-капитан Петр Николаевич Нестеров быстро сел в кабину «морана» и взлетел навстречу «альбатросу». Набрав высоту, он резко бросил свою машину вниз и ударил колесами вражеский самолет. «Альбатрос» со сломанным крылом закувыркался в воздухе и стал падать. Невдалеке от местечка Жолква он врезался в землю. Упал и «моран», пилот которого подвигом своим вписал новую страницу в боевую историю отечественной авиации. Основоположник высшего пилотажа, он впервые ввел в практику воздушного боя новое, невиданное и грозное оружие — таран.

Ценою жизни он одержал победу. Но он не погиб — Нестеров обрел бессмертие и жив сегодня в делах и помыслах его крылатых братьев.

…Однажды во время подготовки к боевому вылету в планшете комдива увидел показавшиеся несколько странными две фотографии. С одной глянул усатый красавец в форме офицера старой армии: погоны, звездочки, аксельбанты. Мундир с высоким воротником. Несколько орденов на груди. Спокойный взгляд, благородное, мужественное лицо.

— Симпатичный казак! — говорю тихо.

— Да не казак это! Неужели не узнаешь?.. Нестеров это, Петр Николаевич Нестеров! — говорит Покрышкин.

— Так это в здешних местах он таран свой совершил?

— Точно, в здешнем небе! А на чем летал, знаешь? — Александр Иванович лукаво улыбается и достает из-под целлулоида второй фотоснимок. Точнее говоря, почтовую открытку с довольно четко воспроизведенной фотографией, на которой изображены Петр Николаевич Нестеров и его механик Нелидов на фоне самолета тех времен.

Но самое интересное таилось на обороте открытки:

«Дорогому Александру Ивановичу на память от семьи П. Н. Нестерова. А. И. своими героическими подвигами доказал на деле, что он любит Родину так же, как и П. Н. Нестеров.

М. НЕСТЕРОВА. 21.IV.44 г.».

И узнали мы, что оба эти снимка подарены А. И. Покрышкину дочерью отважного русского летчика весной 1944 года, когда Александр Иванович побывал в Горьком. Навестив там друга, он к своему удивлению узнал, что по соседству живет дочь П. Н. Нестерова. Познакомились. О многом переговорили. О людях крылатой мечты, о силе нашего духа, о святости долга защищать свою Родину.

Улетал Александр Иванович на фронт под огромным впечатлением от такой неожиданной встречи и с драгоценным подарком — оригинальной фотографией выдающегося русского летчика и экземпляром выпущенной в России еще до революции массовым тиражом почтовой открытки с изображением двух авиаторов. Те фотоснимки он бережно носил с собой на фронте, как величайшую драгоценность.

…И поняли мы, что те десять самолетов, догоравших на земле, — своеобразная дань памяти великого Нестерова.

А обстановка накаляется. Противник, отводя свои наземные части, пытается крупными силами авиации воздействовать на наши наступающие войска, задержать их продвижение и закрепиться на рубеже Локачув, Завидув, Охлопув, Стоянув.

Наши войска устремились вперед и спешат преодолеть водный рубеж — реку Сан, на который они вышли к исходу 23 июля на участке протяженностью 45 километров между населенными пунктами Куриловка, Минина.

Истребители ходят группами по 12 самолетов, во главе этих групп не только командиры эскадрилий и командир полка, а и частенько сам командир дивизии и его заместитель подполковник Леонид Иванович Горегляд.

Все идет хорошо. И успехи в боях есть, и дух «на высоте», и настрой драться силен, и страх подавлен, отодвинут на задний план.

Несколько раз уже я водил свое звено на задание. Правда, ни одного боя в качестве руководителя группы еще не провел. Обстановка в эскадрилье сложилась такая: комэска — капитана Андрея Труда — сбила зенитка, и большую группу может повести в бой только Жердев, замкомэск. А если потребуется повести две шестерки? Одну поведет он, а кто вторую?

К тому же все эти дни испытываем большое напряжение — по три-четыре вылета выполняем: войска продвигаются вперед, и длина нашего «плеча» доходит до ста двадцати километров.

Перебазируемся в Незнанув. И вот новый командир нашего полка капитан Григорий Речкалов приказывает мне возглавить шестерку.

Доверие — дело хорошее. Но надо быть объективным, честным и перед людьми, и перед самим собой.

— Так я ведь еще звено как следует не водил! Уверенности нет, справлюсь ли с заданием?

— Справишься — не прибедняйся!

Приказ — закон. Задание: выйти к переправам через реку Сан в районе Ярослав, Перемышль и прикрывать их.

Ведомым беру стажера младшего лейтенанта Голосуя, а Жигалову (вижу, устал парень) дал возможность отдохнуть.

Не успели прийти в район прикрытия — минут пять — семь походили над переправами — станция наведения подает голос:

— На подходе истребители противника!

Назревает бой. Как там наши орлы? Все на местах? Вроде бы, все… Стоп — а где же Голосуй?..

Глянул вниз — а он уже выполнил переворот и к земле идет.

Перевожу истребитель в пикирование (не оставлять же новичка!), по радио вызываю его:

— Голосуй, в чем дело? Что у тебя?

Молчит.

Догоняю его истребитель уже у самой земли. Он — в разворот, крутнулся в одну сторону, в другую — и взял курс на восток. Обернулся — четверка сзади идет. Это хорошо, что никто не оторвался! Перевожу взгляд вперед, ищу ведомого — исчез, как в воду канул!..

А станция наведения, знай, одно кричит:

— Сухов, на переправы!..

Развернулся — и с набором высоты взял курс в район, указанный моей группе в боевом задании.

Под нами Радзехув. Здесь уже шесть «фоккеров» появились — заходят на бомбометание. Два «мессера» их прикрывают. Вовремя мы подошли! Они на 1000 метров, мы немного выше. «Фокке-вульфы» облегчаются — «ссыпают» свои бомбы и завязывают бой. «Мессеры» тут как тут.

Атакуем их. Бой скоротечный. Сразу же сбиваю «мессершмитта». Следом Вахненко расправляется с «фоккером». Враг отказывается от продолжения схватки — уходит.

Наше время — на исходе. Горючего в баках остается мало, запрашиваю «тридцать три».

В наушниках слышны переговоры — очередная наша группа подходит в район патрулирования. Ее ведет Жердев.

Возвращаемся домой. Идем пятеркой. Где же Голосуй, что с ним, почему так поспешно исчез?

Жердев, возвратившись из полета и узнав о моих треволнениях, говорит:

— А ты что, забыл, как мы за ним все эти дни гонялись? Как ни полетим, так и знаем одну работу: Голосуя «ловить». Сколько раз уже говорили с ним, предупреждали… Вон Турченко — тоже стажер, а как здорово летает! Уже два самолета сбил, а этот явно трусит. Ждет — не дождется окончания стажировки. Хватит с ним возиться! Доложу командиру, что больше брать его на задания нельзя: ненадежный он партнер!..

К вечеру пришло в полк сообщение: младший лейтенант Голосуй сел на вынужденную километрах в шестидесяти от аэродрома. Правда, сел на шасси. Самолет цел. Летчик ждет горючего, чтобы перелететь домой.

Жердев сам поехал с бензозаправщиком, осмотрел самолет и сам же пригнал его в полк. А Голосуя ни в эскадрилье, ни в полку больше не видели. На том и закончилась его фронтовая «стажировка».

Командиру полка попало от комдива за то, что меня, неподготовленного, он назначил ведущим группы. А мне от этого вдвойне неприятно.

После этого группы, в зависимости от складывающейся обстановки, комплектовали из восьми — двенадцати самолетов и водили их наиболее опытные летчики — Жердев, Трофимов, Старчиков, Клубов, Федоров, Еремин…

…Хожу ведущим пары, а чаще — когда летит комдив — продолжаю летать ведомым у Жердева в составе нашей неизменной «покрышкинской» четверки.

Рад за Тушканчика: младший лейтенант Владимир Душанин открыл боевой счет — сбил Ю-87. На земле его от души поздравили техники и механики. Особенно счастлив был техник его самолета техник-лейтенант Юматов.

…Аэродром в Незнануве — обширное зеленое поле. «Плечо» удлинилось, ибо мы летим вслед за продвигающимися вперед войсками, оберегаем от ударов с воздуха переправы, по которым идут и идут на запад войска: они спешат выйти на Вислу.

Что ни взлет — то воздушный бой. Порой летчики так увлекаются схваткой, что не замечают происходящего рядом. Виктор Никитин и Петр Табаченко с различных направлений атаковали одного и того же «фоккера», сбили его и… столкнулись. Хорошо, что живыми остались — выбросились на парашютах.

Тот день вообще был «днем сюрпризов». Группа Андрея Труда штурмовала колонну отходящего противника, и трасса «эрликонов» крепко зацепила истребитель ведущего. Ведомый Труда младший лейтенант Иван Руденко, сбив «Юнкерс-87» и «Фокке-Вульф-190», сам оказался в тяжелом положении: самолет его получил пробоину, двигатель заклинило — пришлось садиться «на живот».

Возвратился на «своих двоих» Табаченко, за ним Никитин, а потом и Труд. Все довольны: ребята живы, комэск — цел и невредим. А вот Ивана Руденко все нет и нет. Неужто погиб?..

…Вечерело. Самолеты уже зарулили на стоянки. Вдруг на взлетно-посадочной полосе появляются два всадника. Один из них «подрулил» к пустому капониру.

— Тпру-у! — громко произнес он.

— Да это ведь Иван!.. Ребята, Руденко вернулся!..

«Крылатый кавалерист» еле сполз с неоседланного коня, за ним «приземлился» и второй всадник — осанистый казак в кубанке, при сабле. Оба были навеселе. Иван, широко расставляя ноги, еле передвигался, но улыбался, широко, до ушей, растянув рот и обнажив свои белые редковатые зубы:

— Привет, братцы!.. Привет!..

Все бросились к нему — обнимают, жмут руку. Засыпали вопросами, интересуются, что да как с ним произошло.

Рассказал Иван, как сел «на живот».

— Думал, к немцам попал, — рассказывал Иван. — Хотел уже было отстреливаться. Глаза таращу: земляки ко мне спешат — казаки! Ну, думаю, все: спасен!..

Приняли Ивана, как говорится, «по первому разряду».

…Вслед за ушедшими вперед войсками перебазируемся и мы, да так, что день за днем — новые географические названия заучиваем: Незнанув, Гуйче, Рава-Русская, Лисьи Ямы и Мокшишув. Боевая задача — все та же: прикрытие переправ, но теперь уже переброшенных через Вислу.

Активно действуем, напористо. Успешно воюют и летчики наших братских полков.

Так, группа старшего лейтенанта Александра Вильямсона в скоротечном бою сбила три самолета подряд. Очень результативный бой провела шестерка истребителей, ведомая командиром 104-го гиап Павлом Павловичем Крюковым: за каких-нибудь двадцать минут вогнала в землю 6 фашистских разбойников, «переполовинив» группу «хейнкелей». При этом Крюков сбил два, Графин, Бобров, Веретенников, Закалюк — по одному.

Над Вислой-рекой

За время Львовской операции полк наш несколько раз менял дислокацию. Ничего удивительного в этом нет. Напротив — это вполне закономерно: идет наступление, наземные войска напористо теснят противника к пределам Германии.

На сей раз «сели» на площадке, с трех сторон окруженной густым лесом, а с четвертой к ней подступило поросшее диким кустарником болото. Главная наша задача — прикрывать наведение переправ через Вислу в районах Тарнобжег и Баранув.

С высоты в широкие «окна» четко просматривается земля. «Привязываемся» к ориентирам, наблюдаем за происходящим внизу, не прекращая наблюдения за воздушным пространством. Дороги, сходящиеся у Тарнобжега, кажутся пустынными. Верно: Днем движение здесь сведено до минимума. Зато по ночам «топает» по ним пехота, катят грузовики, подтягиваются к передовой танковые резервы.

Еще одно «окно». Снизу его будто большой синеватой газовой косынкой прикрыли. Очертания ориентиров нечеткие. Дымится сожженная деревня. Темными трещинами кажутся траншеи, вокруг которых то и дело зажигаются желто-оранжевые огоньки — рвутся снаряды.

Летим еще несколько минут — ив образовавшийся просвет глянул освещенный солнцем сказочный город на высокой горе, старинная крепость со средневековым замком, стрельчатые башни…

Но на полетной карте отчетливо обозначено: «Сандомир». И незачем спорить с реальностью: город красив, и каждый дом, каждый камень там представляют большую культурную и историческую ценность.

В том городе сейчас засел враг. Сандомир надо взять, очистить его от гитлеровцев, да так, чтобы не причинить древнему городу вреда.

Радостная весть ожидала нас на новом месте базирования: услышали сообщение, что нашими войсками освобожден от врага Львов. В ознаменование этого события наш 6-й, «Утинский» гвардейский истребительный авиакорпус получил наименование Львовского. Что тут было! Ребята кричали «ура», поздравляли друг друга и… требовали от командира БАО прибавки к «наркомовским», чтобы достойно отметить такое важное событие.

В этот день в столице нашей Родины гремели, озаряли небо победные салюты и в честь тех, кто освободил от врага старинный Львов, и в честь освободителей Перемышля, Станислава, Белостока, Даугавпилса, Шяуляя.

На следующий день, 28 июля, войска 1-го Украинского фронта освободили город Ярослав, затем форсировали Вислу и стали сразу же расширять захваченный плацдарм, именующийся в сводках сандомирским.

Чаще стали поднимать в воздух экипажи, несущие на аэродроме боевое дежурство в готовности номер один.

На передовой, у самых переправ, установлены радиолокационные станции типа РУС-2, операторы которых ведут неусыпное наблюдение за воздухом. Как только заискрятся на экранах отметки от целей, идущих направлением на восток, на аэродром немедленно поступает приказ командира корпуса или командира дивизии поднять столько-то истребителей для оказания противодействия врагу.

Оба — и генерал Утин, и полковник Покрышкин — оборудовали свои командные пункты тоже у самых переправ. А вот аэродром от них теперь далековато, и радиус полета — как в район Тарнобжега, так и на Баранув — «тянулся» до 140 километров. Поэтому продолжительность патрулирования над полем боя ограничивается пятнадцатью — двадцатью минутами. И если бой завяжется в конце патрулирования, хватит ли горючего дойти домой?

А местность болотистая, лесистая. Вынужденная посадка ничего хорошего не сулит…

По состоянию на 1 августа враг сосредоточил на нашем участке фронта 380 самолетов, базирующихся на аэродромах Бриг, Ченстохов, Олау и Оппельн, из них 200 — бомбардировщики. В Кракове, по данным разведки, сосредоточено 100 истребителей.

Три недели стоим в Лисьих Ямах. И все это время ведем напряженные бои — над переправами, над захваченным у противника плацдармом на виду у старинного города Сандомир.

1 августа повел четверку. В паре со мной идет Кудинов, с Голубевым — Иван Руденко. Промеряем по карте расстояние до указанного нам пункта Седлец — 130 километров! Быстро произвели расчеты — и в кабину. Взлетели.

Пробили облачность, подходим в район прикрытия переправ на высоте 4 тысячи метров. Облачность около пяти баллов. Земля просматривается лишь в «окна».

Вдруг со станции наведения майор Бычков передает:

— Сухов, над плацдармом ходит «рама» — корректирует огонь своей артиллерии. Сейчас она пошла с юга на север. Высота — восемьсот — тысяча метров…

— Понял! — отвечаю и «ныряю» в одно из «окон». Следом идет пара Голубева. Скорость нарастает — слышен свист: километров 800 в час будет!

План строю такой: снизившись, пойти над самой землей, чтобы на ее фоне противник не сразу заметил. Сам же — весь внимание. И «раму» заметил в момент, когда оказался почти на одной с ней высоте. Не спускаю с вражеского корректировщика глаз: цель малоразмерная, изворотливая. Глазом не успеешь моргнуть — может увернуться. Решил ударить по гондоле.

Несколько секунд — истребитель уже над самой землей. Выравниваю самолет, иду на сближение. Остается метров триста, уже приготовился к открытию огня. И тут «переигрываю» первоначальное решение: «А не лучше ли ударить по мотору: над нашей ведь территорией ходит — подобью самолет, уйти он не сможет и сядет где-нибудь вблизи наших позиций. Ребята и возьмут летчиков в плен, эти уж точно кое-что знают. Разведчики ведь…»

Вот в прицеле уже правый мотор. Вращается винт, взблескивает на солнце круг, мешает поточнее прицелиться. Пора! Метров сто остается до «Фокке-Вульфа-189». Нажимаю гашетки.

Ясно вижу: попал! Сверкнули искры, брызнули огнем Разрывы.

Проносясь над «рамой», успел заметить, как она перевернулась и колом, почти отвесно, пошла к земле.

Бычков бодрым голосом сообщает:

— Готова!.. Падает…

Но наши восторги были преждевременными: «рама» у самой земли вдруг выровнялась и на бреющем стала уходить на запад.

Отстав, Кудинов подвернул на «воскресшую» цель и стал атаковать ее. От «фокке-вульфа» навстречу ему несутся трассы — стрелок яростно отбивается от истребителя. Он и меня брал в прицел, да только не успел пристреляться. Командую Голубеву:

— Прикройте, но не снижайтесь! Сверху могут быть «худые».

Мы вдвоем с Кудиновым строим «ножницы»: он с одной стороны атакует, я — с другой. Затем разворачиваемся — и повторяем атаку.

Живучая ведь! Уже по нескольку атак выполнили, уже и стрелок не стреляет — поразили его все же, а «рама» тянет и тянет к своим. Километров пятьдесят ее гнали, да никак добить не могли: один мотор только работает, вот-вот плюхнется, но уходит…

Кудинов выполняет последний заход, атакует. Трасса как бы вонзается в самолет. Тот словно бы сделал просадку и, пропахав по земле метров двести, замер.

Мы с Кудиновым поднялись вверх. Вторая пара пристроилась — и четверка взяла курс на свой аэродром. Тревожно: хватит ли горючего? Включаю передатчик и сообщаю майору Бычкову:

— Лежит «на животе» в пяти километрах западнее Сташува.

— Молодцы!.. Сейчас поеду. Да, кто сбил?

— Мы с Кудиновым!

— Поздравляю! Приходим домой.

— Ну что, Коля? Твоя последняя была атака — так что трофей твой! — говорю Кудинову.

— Нет, командир: это твоя четырнадцатая победа. Я только помогал тебе добить «раму»!..

Спорим, доказываем друг другу, чей это трофей. Наконец, вмешалось начальство.

— Кудинов прав: твоя, Сухов, работа. Тебе его засчитываем. А на следующий день пришел в полк майор Бычков.

— Нашел «раму», — стал он рассказывать. — Диву даюсь, что за фокус: вся изрешечена, почти триста пробоин насчитали. Но не в том дело. Сидят фрицы в кабине в одних трусах — жарко им было! И все трое — мертвые.

— Раздеты — это понятно: жарко было под колпаком на солнцепеке, — высказываю я свою версию. — Вначале был убит стрелок. Затем — штурман. А летчик, очевидно, был тяжело ранен, да не пожелал садиться на нашей территории — думал удрать. Но не вышло: все-таки сел. Да тут же и дух испустил.

— Не отрицаю: могло и так быть, — соглашается Бычков.

Корю себя за то, что, приняв решение, в последнюю минуту «переиграл» его. Нет, ни в коем случае нельзя вот так, «на ходу», менять план атаки. Наметил вначале ударить по гондоле, надо было так и поступать!

С той поры, приняв решение, никогда его не менял.

Что касается Кудинова, то он вскоре лично сбил два вражеских самолета, обеспечил другим летчикам, с которыми летал в качестве ведомого, возможность пополнить боевой счет.

А я и по сей день чувствую себя перед Николаем должником.

На следующий день, 2 августа, взлетает восьмерка… Иду с Жигаловым второй парой. Группу прикрытия возглавляет Андрей Труд. В конце патрулирования с радиостанции наведения «Уран-3» капитан Вишневецкий передает:

— В районе Ясляны на высоте триста метров десять «фоккеров» стали в круг и штурмуют наши позиции.

Мы находимся на высоте 4 — 4, 5 тысячи метров. Облачность баллов пять. В разрывы облаков земля просматривается плохо: мешает сильная дымка. И не удивительно, что ведущий отвечает:

— Не вижу!

Сам поражаюсь, как это мне, находясь метров на 200 — 300 выше него, удалось четко увидеть «карусель». Доложил — и сразу же получил команду:

— Атакуй, прикрою!

В паре с Жигаловым через одно из «окон» ринулись вниз — и на тысячеметровой высоте увидели группу вражеских истребителей, штурмующих наши войска.

«Уран-3» волнуется, требует:

— Быстрее атакуйте! Быстрее!..

Обернулся (движение это стало привычным перед выполнением атаки) — ведомый не отстает! А пары ноль-пятого не вижу. Искать, запрашивать некогда. Тем более, что он сказал: «Прикрою!» Но тут четверка Труда «вываливается» из облака — и теперь можно действовать наверняка. Атакую «фоккеров» с ходу, войдя внутрь «круга» — их боевого порядка.

Вот один из них после штурмовки выходит с набором высоты с тем, чтобы занять свое место в боевом порядке. Но он уже у меня в прицеле. Не успел вражеский пилот опомниться, как у него перед глазами заплясали огненные фонтанчики. Гитлеровец инстинктивно попытался уйти под трассу, однако уже поздно: судьба его решена!..

Как «фокке-вульф» падал, как на земле взметнулся взрыв, не видел. Услышал только возглас Жигалова:

— Готов, «фока»!

Сам же сближаюсь в эти мгновения со вторым ФВ-190. Но он заметил это и, выполняя «змейку», снижается, прижимается к земле и пытается уйти на запад.

Заходящее солнце слепит глаза. «Фоккер» все время «дергает» хвостом и пытается держать нос «на солнце»: так трудно взять его в прицел — гитлеровский летчик это хорошо знает.

Взмыть немного и ударить его сверху вниз нельзя: можно поразить наших пехотинцев. Выход один — бить снизу вверх. И все же на какое-то мгновение удается поймать темный силуэт на фоне яркого, цвета плавящейся меди пятна. Нажимаю гашетки — и сноп огня рванулся вперед, настиг разбойника!

Уже отвернув и выйдя из атаки, замечаю на земле костер. В наушниках громкий торопливо захлебывающийся голос Жигалова:

— Есть, порядок! — и тут же: — Командир, сзади «фоккер»!

Резко бросаю истребитель влево — и тотчас справа проносится «лобатый», буквально осыпаемый огненными шариками. Следом за ним несется мой ведомый. От «фоккера» тянется белый дым: значит, Жигалов хорошо попал — никуда теперь врагу не деться!

— Хватит, Виктор! Пошли домой…

Радиообмен весьма активный: ребята дерутся. Слышен возбужденный голос Ивана Вахненко:

— Горит!

Оказывается, он тоже подловил «фоккера» и свалил его. Осматриваю пространство: где же остальные «фокке-вульфы»? Исчезли!

Прекратили штурмовку — и врассыпную.

Вишневецкий со станции наведения от имени командования передает нам благодарность. Подтверждает падение четырех «фоккеров», дает команду «тридцать три».

Да, пора домой: солнце уже почти скрылось за горизонтом, земля темнеет, а до аэродрома еще путь длиной 130 километров! Трудно будет садиться в сумерках.

Беру своей парой курс на восток. Осматриваюсь — ищу группу. Сзади справа, чуть выше нас, идет четверка. Кто?.. Слышен голос Труда:

— «Ноль-пятый»! Это ты впереди слева?

Выходит, мою пару он принимает за командирскую. И впрямь — где же ведущий с Вахненко? Ведь ноль-пятый уверил меня, что прикроет атаку. Странно! Быть может, что-то случилось?..

Сели. В полку результаты боя уже известны: с «Урана-3» сюда уже сообщили о нашем успехе.

На командном пункте все в сборе, кроме ведущего «ноль-пятого». Он садился последним и задерживается на стоянке.

Комдив с улыбкой встречает нас. Рад и начальник штаба, стоящий рядом с Покрышкиным.

— Почему задержались? Вы что — ночники? Скажите спасибо Датскому и заведующей столовой: та все тарелки привезла и Все наличное масло отдала, чтобы можно было срочно плошки Зажечь.

Молчим. Но видим, как лицо комдива проясняется, светлеет.

— Кто сколько сбил? — спрашивает он.

За группу пока что никто ему не докладывал: это должен был сделать ведущий. Молчит и Труд. И отвечает теперь каждый За себя.

— Свалил одного «фоккера», — говорит Вахненко, поймав а себе взгляд полковника.

— Тоже одного зажег, — сообщает Жигалов. И тут же добавляет: — Но не видел, как он падал.

— Упал, упал! — подтверждаю и называю место падения вражеского стервятника.

— Ну, а ты сколько сбил?

— Два, товарищ комдив.

— Отличился, значит?

Покрышкин перевел взор на Андрея Труда. Тот, улыбаясь развел руками:

— Моя группа не дралась — была в прикрытии… Отворилась дверь. В землянку вошел ноль-пятый и Копылов

— Товарищ полковник! — выпрямился он и вскинул руку к виску. — Группа вела бой с десятью «фокке-вульфами». Подробности доложить пока не могу. Станция наведения подтверждает падение четырех «фоккеров». Двух сбил я…

Все враз переглянулись, и на лице каждого можно было прочесть недоумение: арифметика — наука точная! И четыре — это лишь два плюс два…

Покрышкин, побагровев, приказал Копылову:

— Немедленно доложи расход боекомплектов по каждому самолету, проверь фотоконтроль. Копылов же докладывает:

— Вахненко и Жигалов израсходовали половину боекомплекта, Сухов — весь. В группе Труда весь боекомплект цел. Кассеты фотоконтроля на обработке.

Покрышкин пристально смотрит то на инженера, то на нашего «ноль-пятого»:

— Доложены результаты лишь по семи самолетам…

— О восьмом разрешите доложить отдельно, — нарушил неловкое молчание Копылов.

— Нет, докладывай сейчас!.. У нас не должно быть тайн от летчиков, которые дерутся вместе. Они должны все знать, доверять один другому!..

Понимаем: неудобно инженеру при нас докладывать комдиву о действиях «ноль-пятого».

Труд просит разрешения у комдива выйти из землянки.

Покрышкин будто и не слышит его. Сурово требует:

— Копылов, почему молчишь?!

Инженер виновато моргнул глазами, помешкал секунду — другую и тихо начал:

— На ноль-пятом израсходовано семь патронов крупного калибра. Работал только один пулемет. Остальной боекомплект цел.

— Пленка с ноль-пятого тоже на обработке?

— Нет: фотокинопулемет не был заряжен.

И тут комдив взорвался:

— Что ж это такое? Семью патронами сбил два «фоккера»! Ты что же — решил чужие победы присвоить себе? Мало своих? Датский! Ответишь головой, если эти два «фоккера» будут записаны на личный счет этого м… Проверь — и представь мне все материалы фотоконтроля и личные рапорты экипажей об этом бое. Наведи порядок: каждый самолет должен ходить на боевое задание с исправной аппаратурой фотоконтроля. А вам всем (Покрышки повернулся к летчикам) через час представить рапорта с точным описанием атак. Сравню их с данными фотоконтроля…

Комдив не выносил фальши, не допускал очковтирательства, презирал нечистоплотных людей. Он убежден был, что летчик, да еще истребитель, который ведет схватку один на один с противником, должен обладать высочайшими моральными ценностями. Он виделся ему не только бойцом, а еще и полномочным представителем своего народа, ведущего справедливую, честную, прямую, бескомпромиссную борьбу за утверждение справедливости на земле.

Стоим в раздумье. Обескураженные и растерянные. Неловко и обидно как-то: дожили — по чьей-то вине попали на подозрение. Нечестность и непорядочность одного обернулись недоверием ко всем. Впрочем, комдив принял правильное решение: проверить — и удостовериться, кто прав, а кто виноват…

А мысль идет дальше: «Что произошло с ноль-пятым? Ведь он здорово дрался на Кубани и на Украине. И вдруг стал „мудрить“. Недаром говорят, что слава портит человека. Мы прежде равнялись на него, старались брать с него пример. Учились у него. А как нам быть теперь?

…Бегут дни, как близнецы, похожие один на другой. Сидим однажды перед рассветом в кабинах в готовности номер один. Небо на востоке едва только начало сереть. Еще и сон не прошел — дремлется: очень устал за последние дни. Но чутко прислушиваюсь к радиообмену: наушники надеты. Правда, один немного сдвинут, чтобы можно было словом-другим переброситься с механиком. Иван Михайлович ветошью еще и еще раз Дотирает стекла, удаляет с крыльев капельки росы, выступившей за ночь на остывшем металле. Машина блестит, и он любуется «пятитидесяткой». Ухаживает он за ней очень тщательно, готовит

К вылету с какой-то одержимостью, внимательно осматривает все узлы

— Как за любимой ухаживаешь?.. Смеется:

— Куда уж мне! Возраст не тот…

— Да хватит, Михалыч! Все равно сейчас забрызгаю на взлете

— Та що це ты кажеш! Треба, щоб машина чиста була и справна!

А тут как раз взвилась вверх ракета: на взлет! Иван Михайлович раскрутил стартер. Двигатель запущен. Даю оборотыы, отпускаю тормоза. Истребитель тронулся с места, побежал быстрее, быстрее…

Путь туда же — в район переправ. Курс — на Тарнобжег.

Переправа, переправа,

Берег левый, берег правый.

Снег шершавый, кромка льда…

Кому память, кому слава,

Кому темная вода, —

Ни приметы, ни следа…

Как же здорово сказано! С чувством, со смыслом, с душой… Не в этих ли местах бывал поэт и, вдохновленный увиденным, написал эти волнующие строки?!

Возвратились через полтора часа. Уже светло, и солнце косыми лучами пытается согреть землю. Еще тепло, но дыхание осени явственно чувствуется по ночам. Кое-где в лесу уже и листья в багрянец да в золото окрасились.

Зарулили, иду докладывать…

…Со вчерашнего дня наша задача в основном сведена к прикрытию наземных войск, ведущих теперь не наступательные, а оборонительные бои — тяжелые и напряженные.

Противник, собрав мощный кулак, силами 3-й и 16-й танковых дивизий 11 августа перешел в контрнаступление с целью отбросить наши войска на восточный берег Вислы и тем ликвидировать сандомирский плацдарм.

На участок западнее Сандомира командование начинает посылать не только штурмовую и бомбардировочную, но и истребительную авиацию для оказания помощи нашим войскам, дерущимся с противником.

…Рано утром 18 августа, выполнив боевое задание, берем курс уже не на обжитый аэродром, а на прифронтовую площадку у села Мокшишув. До Вислы отсюда километров двенадцать.

Весь день летаем на прикрытие войск, намертво ставших на сандомирском плацдарме и оказывающих яростное сопротивление неприятелю. Уже ясно: контрнаступление гитлеровцев сорвано.

В полдень штурмовики наносили удар по вражеским танкам, пытавшимся смять наших пехотинцев на одном из оборонительных участков в районе Кихары.

Положение там сложилось критическое, и тогда наше командование бросило штурмовую авиацию. Одна из групп, которую вел младший лейтенант Иван Драченко, была атакована «фокке-вульфами» и «мессершмиттами».

Какая-то станция наведения тревожным девичьим голосом тонким фальцетом бросила в эфир фразу:

— Помогите Драченко!.. Помогите Драченко!..

— Сейчас, красавица, поможем, — ответил Иван Руденко. Голос комдива:

— Сухов, атакуй «фоккеров», отсеки их от «илов»!

— Понял! — коротко отвечаю. — Шестерка уже сориентирована.

Пикируем. Хорошо видно, как у штурмовиков на практике действует «карусель», как пилоты бьют из пушек по танкам, а воздушные стрелки отбивают атаки «фоккеров» и «мессер-шмиттов».

Вражеские истребители увлеклись, пытаясь воздействовать на «Ильюшиных», и не замечают нас. Выходя из атаки вверх, они попадают под наши трассы. В считанные мгновения два «фокке-ра» и один «мессер» окутываются пламенем и падают. Остальные враз, как распуганные воробьи, разлетаются в стороны и устремляются на северо-запад.

Покрышкин подбадривает:

— Молодцы! Кто сработал?

— Вахненко, Гурченко, Руденко… Тот же девичий голос пропищал:

— Спасибо, ребята!

— А как тебя зовут, красавица? — Иван Руденко верен себе.

— Лиля.

— Приходи вечером, Лилечка, на танцы.

— А клуб ваш где?

— Рядом с вашим, — продолжал Иван рассыпаться бисером.

— Прекратите болтовню, женихи! — решительно пресек «сватовство» Покрышкин. — Сухов! Слева впереди видишь разрывы снарядов?

Глянул вперед — и по курсу левее заметил на земле пляску темных фонтанчиков.

— Вижу! — отвечаю комдиву.

— Там пехота противника штурмует наших на высотке. Пройдись…

— Понял!

Пара за парой пикируем. Комдив нацеливает нас:

— Левее, левее… Вот так — хорошо!

Три захода выполнили, весь боекомплект израсходовали. Заставили гитлеровскую пехоту залечь, а потом и вовсе отказаться от попытки сбросить наших с той высотки.

А вечером радостное сообщение: наши войска штурмом овладели Сандомиром. По этому случаю состоялся митинг: ведь мы отныне, как сказано в приказе Верховного Главнокомандующего, будем именоваться 16-м гвардейским Сандомирским полком.

Итак, мы — сандомирцы!

«Обмыли» за ужином такую хорошую весть, выпили с ребятами наши «наркомовские» за новые успехи, за окончательную Победу. Торопимся: в открытые окна врывается пение труб, начинаются танцы. Играют ребята из БАО. Человек пятнадцать «духовиков» по вечерам будоражат нашу молодую кровь. Как жаль, что не научился хорошо танцевать! Кое-как умею «переставлять ноги» под мажорную музыку. Потоптались немного — и пошли отдыхать: рано утром лететь на боевое задание.

Летали весь день. А вечером снова праздник, да еще какой!

Поздновато, правда, пришла эта добрая весть — уже затемно. Вначале она даже ошеломила всех: неужто? Ничего подобного до сей поры не было. А тут вдруг сообщают: Александру Ивановичу Покрышкину присвоено звание трижды Героя!

Выходит, первый в стране — это наш командир, наш учитель и наставник!

Проверяем и перепроверяем эту весть: не розыгрыш ли? Летчики народ такой, что и пошутить могут. Но оказалось — правда!

Жил Александр Иванович в отдельном домике невдалеке от фольварка, в котором располагался летный состав. Собрались штабные работники, высыпали пилоты. И всем полком помчались поздравлять своего командира.

Подходим к домику, а там уже дивизионное начальство. Каждый норовит обнять «именинника», пожать ему руку, сказать что-то теплое, идущее от самого сердца — он этого заслужил. Стараемся и мы свои чувства выразить.

Утром — митинг в полку по такому поводу. Полковник Покрышкин стоит смущенный, улыбается, благодарит за приветствия и поздравления. Выступил он тоже, доброе слово сказал, подчеркнул, что в этом — и наша заслуга, и не только летчиков, но и техников, механиков, мотористов, специалистов всех служб.

А на следующий день полк захлестнула волна корреспондентов. Примчалась фронтовая группа кинооператоров во главе с Михаилом Ашурковым. Были здесь оператор Валентин Орлянкин, режиссер Яков Авдеенко. Из армейской газеты «прилетели» специальные корреспонденты Анатолий Хорунжий и Владимир Степаненко. Ехали и ехали «труженики пера» до самого вечера, потом с утра следующего дня и до ночи принимал и размещал гостей командир БАО, а наш замполит майор Василенко совсем уже закрутился и полушутя произнес:

— Давайте, ребята, лучше пресс-конференцию устроим… Еще через несколько дней в полк приехал корреспондент «Комсомольской правды» Юрий Жуков. Он долго жил с нами в одном общежитии, присматривался к каждому, изучал жизнь и боевую работу авиаторов. Почти через двадцать лет выйдет в свет его книга «Один „миг“ из тысячи», в которой он опишет нашу жизнь — опишет правдиво, со знанием дела да так образно, будто сам сидел в кабине и вел бои.

Вот так и стали мы объектом «атак» корреспондентов и фотокорреспондентов. Каждого интересует, что да как, каждому надо объяснить ситуацию, растолковать подробности, назвать отличившихся в бою. И отказать неудобно, и много говорить с ними неловко: ребята заметят, скажут, что бахвалишься…

«Киношники» аппаратуру на аэродроме установили, съемки ведут. Валентин Орлянкин начальству досаждает — просит, чтобы «устроили» ему воздушные съемки: очень уж заманчиво бои заснять!..

А вездесущие фотокорры и у самолетов мотаются, и на стоянке заставляют кого-то позировать, и стремятся интересный кадр «схватить» на взлете.

Прилетишь домой, спешишь доложить ведущему или на КП, торопишься — корреспондент тут как тут, будто из-под земли вырос.

— Не могу сейчас, — говорю. — Позднее поговорим. А он свое:

— Одну только минуточку, еще один маленький вопросик…

Вечером хочешь скорее поужинать — на танцы торопишься: оркестр уже играет. А тут корреспондент знаки тебе подает: пойдем, браток, потолкуем.

Тут вальс душу надвое кроит, а журналист тебя пытает — как в атаку заходил, с какой дистанции огонь открыл…

Настойчивый народ, корреспонденты! Мы понимали: работа у них такая — делать быстро, оперативно, заботиться о достоверности фактов.

Теперь жалеем, что убегали, увиливали от встреч с ними…

А несколько дней спустя в полк пришла весть, потрясшая весь личный состав. В районе села Майдан, что в 20 километрах юго-восточнее города Рава-Русская, совершил вынужденную посадку молодой летчик. Для ремонта и перегонки самолета к месту посадки были посланы замкомэск старший лейтенант Михаил Лиховид, техник Краснянский и механик по вооружению сержант Фонкевич.

Во время подготовки самолета к вылету экипаж был окружен конной бандой буржуазных националистов, насчитывавшей около шестидесяти человек.

Авиаторам пришлось вступить в бой. Мужественные патриоты отстреливались до последнего патрона. Но силы были слишком неравны.

Озверевшие бандиты схватили тяжело раненных авиаторов, подвергли их нечеловеческим пыткам и истязаниям, а затем облили бензином и заживо сожгли.

Погибли наши прекрасные боевые товарищи. Михаил Лиховид известен был как умелый, мужественный воздушный боец. В воздушных боях он сбил лично 16 вражеских самолетов, а 6 уничтожил на аэродромах. Звание Героя Советского Союза ему присвоили уже посмертно.

9 сентября. Вечереет. Зашли в столовую, а во дворе оркестр Уже играет. Быстро с едой расправляемся, торопимся: в окно видны танцующие пары. Много девчат появилось: в Джикове развернуто несколько госпиталей, и вот врачи, медсестры, девчонки из обслуживающего персонала пришли к нам в гости.

С Жердевым вышли мы из столовой, когда «Брызги шампанского» уже затихли. С крыльца увидели своих эскадрильских Ребят, обосновавшихся стайкой возле танцплощадки, и направились к ним. Снова заиграла музыка. Над городком поплыл вальс.

Подошел к стройной миловидной девушке в офицерской форме:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите пригласить вас на танго?

— Что ж, лейтенант, можно, — ободряюще улыбнулась она.

Девушку звали Лида. Танцевала она отменно. Движения легкие, четкие. И сама симпатичная, славная. Разговорились и, как видно, понравились друг другу. В конце танцев осмелел и предложил Лиде проводить ее «к месту дислокации».

— Пожалуйста! — снова улыбнулась девушка. Проводил ее. Пригласил и завтра заглянуть на часок.

— Не получится: раненых очень много — буду занята.

— Тогда послезавтра приходите. Буду ждать…

— Приду…

Но так и не появилась. Проходит вечер, другой. Забеспокоился я: уж не случилось ли чего? Мою тревогу заметил Вахненко, похлопал по плечу:

— Что, брат, влюбился? Это хорошо. Девушка прекрасная. Только тебе посмелее бы нужно быть. В бою не робеешь, а тут крылышки опустил: не пришла! Да в таком случае надо самому идти к ней. Стесняешься один — пойдем вдвоем!..

Воспрянул я духом:

— Согласен, пошли!

И не зря. Сошлись тогда, в Джикове, наши жизненные пути, чтобы никогда уже не разойтись: вскоре после войны мы с Лидой Тихоновской поженились…

Линия фронта стабилизировалась. Шло накапливание сил перед решительным штурмом вражеского логова.

Возвратились из командировки Покрышкин, Голубев, Жердев, Труд. Они пригнали новые наши самолеты Ла-7 и спарку УЛа-5 — подарок новосибирцев.

Стали наши летчики переучиваться, осваивать первоклассный советский истребитель. Уже многие вылетали на нем. Работаем с аэродрома Стале. Там есть бетонная взлетно-посадочная полоса, которую отступавший противник не успел разрушить.

Но линия фронта близко. Частенько прилетают сюда «подарочки» от фашистов — тяжелые снаряды, посылаемые орудийной установкой большой мощности — «Бертой».

И тем не менее группа летчиков ежедневно отправляется из Джикова в Стале на автомашинах, чтобы совершать тренировочные полеты. Протяженность пути — километров пятьдесят. Поездки доставляют истинное удовольствие уже потому, что совершаем как бы экскурсию близ «своего» города — Сандомира.

Для меня такие поездки особенно желательны, так как путь лежит через Велевес, а там моя невеста — Лида. Порой, получив разрешение командира, пользуюсь «транзитом» и доезжаю с ребятами до Велевеса, а к вечеру, возвращаясь, они забирают меня домой.

…1 ноября весь полк потрясла трагическая гибель Героя Советского Союза капитана Александра Клубова. Отважный воздушный боец, сразивший 31 вражеский самолет лично и 19 в группе, сложил свою голову не в схватке с врагом, не в сражении, а на глазах товарищей во время облета новой машины. На посадке колесо попало в небольшую воронку, присыпанную на бетоне землей и размытую дождем. Истребитель скапотировал — и летчика придавило бортом кабины опрокинувшейся машины. Клубов умер на руках у своего учителя и командира, и эта нелепая утрата явилась как для Покрышкина, так и для всех нас глубоким личным горем.

Хоронил Клубова весь полк. Моему звену было поручено пролететь над траурной процессией и дать прощальный салют.

Выполнив горку, я, Жигалов, Березкин и Руденко дали троекратный залп.

Возвратившись на аэродром, долго не могли прийти в себя, мы не скрывали своих слез и никак не могли, не хотели верить, что нет среди нас этого чудесного человека, отважного бойца.

Клубова похоронили в Тарнобжеге, затем его останки перезахоронены были во Львове, в сквере перед зданием университета, а потом перенесены на Холм Славы.

Позже на его надмогильной плите камнерезу пришлось перед словами «Герой Советского Союза» высечь слово «Дважды»: второй Золотой Звезды Александр Федорович Клубов был удостоен посмертно — через полтора месяца после окончания войны.

Много лет прошло, а Сашу Клубова однополчане не забыли. Встретимся, всегда вспоминаем своих боевых друзей. Помним все — и лица товарищей своих, и их привычки, особенности характера, голоса.

Однажды собрались мы в клубе на концерт. А артисты где-то задержались. Начальник клуба с ног сбился, телефон оборвал. Что делать?

И вдруг на авансцену вышли два Героя Советского Союза — Александр Клубов и Николай Лавицкий. И… заполнили «паузу» импровизацией. Лавицкий хорошо играл на гитаре — играл и подпевал солисту — Клубову.

Целый час выступал этот своеобразный дуэт, исполнил несколько романсов, потом поочередно Николай и Александр читали стихи. Звучали со сцены Пушкин, Блок, Есенин.

Клубов знал на память десятки пушкинских стихов и прочитал несколько. Потом читал Блока — «Русь» и «На поле Куликовом». Затем вдвоем с Лавицким исполнили Есенина… Они пели «Клен ты мой опавший», и многие в зале плакали: здесь были и воины разных возрастов, и эвакуированные, и местные жители — и у каждого был свой клен… Каждый думал о родной земле, о том, что можно сделать еще, чтобы скорее прогнать с нее ненавистных врагов.

17 ноября вызывает меня командир полка майор Речкалов и говорит:

— Жердев назначен комэском вместо Труда, который занял должность начальника воздушно-стрелковой службы вместо Клубова. Комдив утвердил твою кандидатуру на заместителя командира первой эскадрильи.

Прихожу в эскадрилью. Иван Вахненко только глянул на меня — и сразу же спрашивает:

— Отчего такой озабоченный?

Рассказываю. Делюсь с ним своими сомнениями:

— Боюсь, не справлюсь…

— Справишься! — твердо, убежденно произносит Иван. — Не боги горшки обжигают!

Моя родная эскадрилья

Начало 1945 года ознаменовалось крупной наступательной операцией, ставившей целью освобождение польского народа от гитлеровской чумы. Советская Армия выполняла благородный интернациональный долг, великую освободительную миссию.

Первоначально намеченная дата наступления неожиданно была изменена с тем, чтобы ускорить события, быстрее реализовать стратегический замысел, и 1-й Украинский фронт пришел в движение не 20-го, как планировалось, а 12 января.

О причине такой «поправки» мы догадывались: в Арденнах гитлеровские войска прижали наших союзников, и положение англо-американских войск, особенно в районе Саарбрюкена и Карлсруэ, стало критическим.

И Ставка Верховного Главнокомандования, невзирая на неблагоприятные метеорологические условия, принимает решение ускорить подготовку к наступательным действиям и начать их на 8 дней раньше, чем это было вначале запланировано.

Ускоренным темпом велись переброска резервов, сосредоточение боевой техники и живой силы, подтягивались тылы. На направлении главного удара создавалась высокая плотность пехоты, артиллерии, танков. На этом направлении главного удара находились и мы.

Не так уж часто летчиков, да еще истребителей, вывозят на передовую. А тут собрали всех командиров звеньев, заместителей командиров и командиров эскадрилий, руководящий состав полкового и дивизионного масштаба и на машинах группами провезли по боевым порядкам наших наземных войск, показали (разумеется, из укрытий) первую линию вражеской обороны, ориентиры, к которым «привязывается» наша артиллерия. Из траншей и блиндажей, с командных пунктов командиров стрелковых батальонов с помощью стереотрубы, а то и без нее мы наблюдали за вражескими позициями, отчетливо видели даже отдельных гитлеровцев. Нас разделяло расстояние в каких-нибудь 300 — 400 метров. На нейтральной полосе лежали сбитые самолеты «Хеншель-129», «Юнкерс-87», «Фокке-Вульф-190» и два наших — Ла-5 и Ил-2. Даже в ротах побывали — это еще ближе к передовой. Продемонстрировали нам свое мастерство артиллеристы — показали, как ведется пристрелка, что такое «вилка», как поражается цель.

Мы увидели, с какой большой опасностью сопряжена боевая работа артиллеристов и пехотинцев. Поделились ребята мыслями — и пришли к выводу, что нам, истребителям, все же легче, чем им.

Проезжая по сандомирскому плацдарму, увидели много замаскированной боевой техники — танки, самоходные орудия, пушки на огневых позициях. Обратили внимание, что стоят они довольно плотно, в буквальном смысле — «ствол к стволу».

Это было 10 и 11 января. Небольшой мороз, метет поземка. Беспокоимся: погоды нет — летать не можем. Чувствуем: не зря нас вывозили на передний край… Вот-вот начнется!

Заехали также и на один из аэродромов, где нам показали площадку, на которую мы должны перелетать — Боржомув…

Рекогносцировка позволила нам подробнее ознакомиться с районом предстоящих боевых действий. На обратном пути то и дело встречались нам колонны танков, артиллерия на марше, обозы.

Беседуя с командирами полков и батальонов, договаривались о взаимодействии, сигналах и целеуказаниях.

К вечеру 11 января совершили перелет непосредственно к линии фронта — сели на сандомирском плацдарме близ Боржомува. Место знакомое — по рекогносцировке.

Сели, зарулили на стоянки. Комдив уже здесь, начальник штаба тоже.

Итак, на рассвете 12 января загремело, загрохотало вдали, покатился над землей несмолкаемый гул. Но длился артналет недолго, и вскоре наступило затишье.

Все мы находились на аэродроме. Уже второй завтрак привезли, а летчики все еще сидят в кабинах и ждут… у моря погоды. Кто в такую круговерть рискнет выпустить экипажи в воздух? Снегопад, низкая облачность. Противоположный край аэродрома не разглядеть.

И все же чутко прислушиваемся к шороху в наушниках — а вдруг команда, приказ?..

Часов в десять снова послышался нарастающий гул. Грозный и неукротимый. Целый час, а может дольше, грохотал и неистовствовал «бог войны».

Покрышкин ночью возвратился с передовой и теперь информировал нас о боевых действиях наземных войск. Затем поставил задачу. Будем прикрывать наземные войска. Сказал — и улыбнулся:

— Старые знакомые — Тринадцатая армия генерал-полковника Пухова.

Сделал паузу, подошел к карте.

— Район Мотовице, Кельце, — карандаш коснулся одной точки, передвинулся к другой. — Учтите, погода очень сложная, наших войск здесь очень много — весь сандомирский плацдарм насыщен ими, особенно вблизи передовой. Обращаю ваше внимание, — голос командира зазвучал выше. — Линия фронта хорошо обозначена, и за эту черту не ходить: у противника сосредоточено много защитных средств.

Полковник Абрамович, воспользовавшись паузой, излагает свой «интерес»:

— Надо разведать положение наших подвижных войск, связаться с авианаводчиками Макеевым, Бычковым…

Покрышкин сделал жест рукой — погоди, мол, начштаба — успеется. И, обратившись снова к летчикам, но дав начальнику штаба понять, что это говорится главным образом для него, сказал:

— Погода улучшится, можно будет повыше подняться. Тогда и уточним, где войска. А что на бреющем искать? Только напороться на «эрликоны»!..

Жердев ответил:

— Понял! Комдив добавил:

— Вылет — через двадцать минут!..

Выходим из домика, где обосновался командный пункт. Покрышкин еще раз напутствует летчиков:

— Будьте, ребята, осторожны: погода вон какая!

Полковник Абрамович из-за спины комдива, приподняв свой планшет, легонько постукивает по целлулоиду пальцем, привлекает внимание Жердева и выразительной мимикой не столько просит, сколько настаивает на том, чтобы Жердев все же доразведал обстановку.

Виктор мягко улыбнулся и кивнул головой: ладно, мол, — сделаем!

Он был человеком обязательным, живо откликался на просьбу, не считал за труд оказать помощь или содействие каждому, кто в этом нуждался. Сейчас он понимал заботу начальника штаба, которому позарез нужны были свежайшие данные о положении сторон.

Вылетели экипажи «усиленной» четверкой, когда пары комплектуются опытными летчиками, а не смешанным составом «старичок» — «новичок».

Пришли в район Хмельник, Балица, Дуже. Нижний край на высоте 200 — 300 метров, над головой висят тяжелые «шапки» холодных облаков. Прошли на 150 — 200 метрах. Хорошо просматривается полоса прорыва наших войск. Сплошным потоком ринулись в «проран» войска.

Линия фронта сместилась — противник под натиском наших частей отошел. Образовалась пустота: трижды пройдя вдоль бывшей линии фронта, ни разу не заметили хоть какого-нибудь движения.

— Пора «тридцать три», — говорю ведущему.

— Погоди, — ответил Жердев. — Пройдем еще немного — посмотрим, что там, западнее…

Его смущала эта пустота, которую ни назвать, ни сравнить с нейтральной полосой никак нельзя было. Ему нужны были не условные, не приблизительные данные, а истинное положение вещей. Тем более, что пообещал начальнику штаба разведать обстановку.

Две-три минуты идем на запад. Впереди показался городок Шицин. Мы с Иваном Руденко идем на высоте 80 — 100 метров; пара Жердева летит впереди слева и с превышением на 50 метров, мелькает в рваной облачности — держу ее все время в поле зрения.

И вдруг будто молнии засверкали во мглистом небе. С разных сторон земля бросила вверх россыпи огненных трасс. Яркие шарики замелькали впереди, сбоку, выше… Заученным, отработанным движением бросаю машину вправо. Иван Руденко, идущий пеленгом сзади, повторяет резкий маневр. Кричу, чтобы слышали и он, и Жердев с Березкиным:

— Ниже, ниже!..

Сам прижимаю истребитель чуть ли не к верхушкам деревьев, и трасса обгоняет меня, мечется над головой.

Проносимся над Шицином. К домам жмутся группы солдат, одетых в черные комбинезоны. Вражеские танкисты!.. А вон и танки — стоят между домами.

Держу правее — и выхожу из зоны огня. Руденко рядом. А Жердев и Березкин построили противозенитный маневр отворотом влево.

И вдруг послышался взволнованный голос Березкина:

— Виктор, горишь! Горишь!..

А Жердев, поняв, что его положение весьма сложное, поставил самолет на крыло и стал резко снижаться, пытаясь таким способом выйти из-под трасс и сбить пламя.

Лейтенант Березкин видел, как комэск устремился к земле.

Что было дальше, он не мог рассмотреть — облачность поглотила самолет.

Вернулся Березкин один. Доложил, что и как произошло. Высказал предположение, что Жердев сел на вынужденную…

Да, он сел на фюзеляж у дороги восточнее хутора Пежнице, что в девяти километрах севернее города Хмельник. Раненый летчик нашел в себе силы посадить поврежденный истребитель. Но здесь еще был враг. К самолету с диким воплем устремились фашистские зенитчики: невдалеке находилась та самая батарея, которая и подбила Жердева. Помчались к самолету и отступавшие по дороге фашисты.

Часа два спустя наши танкисты, гнавшие врага на запад, увидели полуобгоревший краснозвездный истребитель. Неподалеку лежал раздетый почти донага, окровавленный летчик. Бездыханный, весь исколотый штыками.

Ах, Жердев, Жердев! Не суждено было тебе дойти до вражеских границ. А какой был боец, какой летчик!..

Ничем не мог помочь ему Березкин. Тем более что горючее было на исходе.

На третий день выехали на хутор Пежнице посланные командиром авиаторы. Расспросили местных жителей о том, что произошло. Подошел местный ксендз и с горечью, с душевной болью рассказал, как глумились гитлеровцы уже над мертвым советским летчиком. Раздели, сняли с него гимнастерку с орденами, кололи тело штыками. Бросили труп в канаву — и бежали.

Поляки похоронили героя. Потом, 16 января, его останки были перезахоронены в Тарнобжеге на городском кладбище, а со временем прах его перенесли в Сандомир.

…Несколько лет спустя после окончания войны в Ессентуках, на родине Виктора Жердева, показывали снятый фронтовыми операторами документальный кинофильм «В небе Покрышкин». Прослышав об этом, заволновался отец Виктора — Иван Ефимович, засуетилась мать Евдокия Ивановна, заторопились в кино, хотя давненько уже не были там.

Они сидели в зале как завороженные: экран перенес их в ту обстановку, в которой жил и действовал их сын. Стремительно носились в небе самолеты, стучали очереди, гудели моторы. Вот и летчики, техники, механики, мотористы, с которыми бок о бок служил Виктор. Они хорошо знали его, и он знал всех их… А вот Покрышкин. Выходит из кабины, останавливается на крыле, улыбается, приветливо машет кому-то рукой. Несколько летчиков подхватили Покрышкина на руки.

И вдруг мать вскрикнула во весь голос, на весь зал: — Витя!.. Мой Витюшенька!..

Мать сразу узнала сына. Она вскочила с места, хотела бежать туда, к самому экрану, но Иван Ефимович, глотая слезы, убеждал жену:

— Успокойся, мать! Куда ты рвешься?!

Зал, обычно остро и бурно реагирующий на малейшее нарушение тишины, сейчас молчал: зрители все поняли, люди сразу же догадались о том, что произошло.

А мать никак не могла совладать с собой. Сердце стучало, звенело в груди, казалось, оно вот-вот вырвется наружу.

— Успокойся, мать! Не шуми — прошу тебя…

Голос Ивана Ефимовича дрожал: вот он, сын, совсем рядом… Как ни тяжко переживать уже притухшую было боль, Иван Ефимович все же доволен был, что посмотрел фильм: и друзей Виктора повидал, и словно с сыном повстречался. А мать долго еще рассказывала соседям да знакомым, как увидела в кино сына, как тот поздравлял своего командира с третьей Золотой Звездой.

…Когда освободилась должность командира первой эскадрильи, у Покрышкина не было ни сомнений, ни колебаний относительно кандидатуры на вакантное место: он знал всех, чувствовал, кому можно доверить боевой коллектив, — и назначил комэском капитана Виктора Жердева.

Жердев начал свое «восхождение» в небо с бомбардировочной авиации. Но ни на день не расставался с мечтой стать летчиком-истребителем.

Чернявый, стриженный под «бокс», стройный и подтянутый, всегда до озорства веселый, он быстро сходился с людьми и становился «душой общества». Так было в одном полку, в другом и, наконец, в «покрышкинском» тоже.

Летая на И-16, тогда еще старшина, Виктор Жердев воевал отважно и открыл боевой счет в небе Кубани.

В небе Украины раскрылся его талант воздушного бойца. Здесь он возмужал, здесь приобрел богатый боевой опыт и тактическую зрелость. Мариуполь, Осипенко, Мелитополь, Перекоп, Сиваш, Яссы, Львов, Сандомир — вот лишь некоторые географические названия, помеченные на его полетных картах в период боев.

Он лично сбил 17 вражеских самолетов. И сразил бы еще немало, если бы не шальной снаряд…

В тот же день, уже вечереть стало, в эскадрилью пришли комдив, командир полка, замполит майор Василенко, начальник штаба подполковник Датский.

Поговорили с ребятами, посочувствовали нам.

— Ну, Сухов, — повернулся ко мне полковник Покрышкин, — тебе командовать нашей первой эскадрильей!

Стою, не знаю, что и ответить. А мысль бьется потревоженной птицей. «Месяц только в замкомэсках хожу… Правда, вырос здесь, всех знаю и все меня… Но командовать, да еще первой, его эскадрильей!..»

Откровенно и говорю Александру Ивановичу:

— Не рановато ли?

— На войне все делается вовремя! Молодость — не помеха. Главное — боевой опыт. А его у тебя достаточно. Сколько? Полтора десятка уже завалил?

— Четырнадцать на счету.

— Вот и хорошо! Группы, знаю, водишь нормально — шестерки и восьмерки. А это ведь и есть эскадрилья…

— Запомни: партия тебе доверяет этот пост, — вступил в разговор майор Василенко.

— В общем — командуй! — сказал, словно отрубил, Покрышкин, как об уже решенном деле сказал.

Пожал руку, похлопал по плечу, что значило «Не робей!», и, резко повернувшись, ушел. За ним последовали и его спутники.

На дворе холодно, морозно. Через 40 минут лететь на боевое задание: будем прикрывать наши части, изготовившиеся брать Ченстохов.

Мысли возвращаются к только что состоявшемуся разговору. Не верится, что доверили первую эскадрилью — боевой коллектив, имеющий богатейшую историю. Кто его возглавлял? В начале войны — превосходный летчик капитан Федор Атрашкевич. Он погиб ровно через неделю после начала войны. Самолет подбила зенитка, и отважный комэск направил горящий истребитель на скопление войск у переправы через реку Прут.

Командовал эскадрильей старший лейтенант Константин Ивачев. В октябре 1941 года он не вернулся с боевого задания — погиб под Таганрогом.

В трудную пору ее возглавлял и Александр Покрышкин, к нему-то и пришли мы — совсем юные пилоты — весной 1943 года, в разгар воздушного сражения в небе Кубани. У него учились, у него перенимали опыт. Он рос, он шаг за шагом поднимался на более высокие должностные ступени. Его сменяли мастера огня и маневра Григорий Речкалов, Иван Олефиренко, Андрей Труд, Виктор Жердев. Их личный вклад в славу нашей эскадрильи огромен. Вместе с тем они передавали опыт своим питомцам, растили из них мастеров атак.

И вот на заключительном этапе войны эстафета передана в мои руки. Высокая это честь! Как буду выглядеть? Ведь от роду всего лишь 22 года, а в подчинении теперь будут люди много старше, особенно из технического состава.

Не строю иллюзий: трудно будет. Но уверен: помогут партийная и комсомольская организации. Уже несколько раз заводил разговор парторг полка капитан Семен Пыжиков. И не просто беседовал — а как бы опекал. Теперь все понятно: и он «присматривался» еще в ту пору, когда надо было решать вопрос о замкомэске. Не без него шла речь и о кандидатуре на командира эскадрильи.

Секретарем партийного бюро эскадрильи коммунисты избрали Вячеслава Березкина. С ним можно работать. Под стать ему и секретарь комсомольской организации нашей эскадрильи — механик самолета старший сержант Юра Храповицкий: это грамотный, активный, трудолюбивый, веселый юноша.

На этих ребят вполне можно положиться: они в любом деле помогут командиру.

Сами трудятся много, не считаются со временем. Авторитетные. Умеют работать с людьми, вести их за собой и, главное, вдохновляют товарищей личным примером: они — не освобожденные секретари, и наряду со своими служебными обязанностями активно выполняют и общественную работу. Диву порой даешься: когда они отдыхают? Работают днем, если надо — и ночью возле самолетов копошатся. Смотришь — и боевой листок выпустили ребята, и собрание провели, и интересную статью, собрав сослуживцев в кружок, прочитали и обсудили, и самодеятельный концерт подготовили.

А командиры звеньев какие? Орлы! Вахненко, Голубев. Да и Березкин, хоть и не утвержден еще, а только «допущен к исполнению обязанностей», тем не менее ему вполне доверить можно звено. Многие летчики отлично показали себя в боях — Руденко, Душанин, Кудинов. И молодежь пришла в подразделение неплохая — Сеничев, Борейко, Митягин.

Пришел к нам из запасного авиаполка вернувшийся в авиацию десантник-малоземелец младший лейтенант Федор Кутищев. Коренастый, с буйным чубом, сильный физически, он и силу духа показал в трудных сражениях на Мысхако в феврале и марте 1943 года. Он, рядовой краснофлотец, но летчик по профессии, заменил тяжело раненного командира взвода и в течение месяца удерживал с ребятами клочок земли у знаменитого колодца. Был ранен. Вылечился — и снова вернулся туда, где шли жаркие бои. Приказ Верховного Главнокомандующего вернул его, летчика, в родную стихию. И дрался Федор с воздушным противником дерзко, мужественно, самоотверженно. Он-то знал, как нелегко тем, кто воюет на земле, без воздушного прикрытия. И Кутищев прикрывал братьев по оружию надежно.

Взял Федора ведомым… И не ошибся. За короткий срок — четыре месяца — он лично сбил пять вражеских самолетов и мне обеспечил шесть побед. А сколько раз выручал меня в бою, прикрывал, защищал?..

А взять техников, механиков, мотористов, оружейников… Многие с первых дней воюют. В числе ветеранов Иван Яковенко, Павел Ухов, Иван Орищенко, Иван Бовшик, Григорий Штакун, техники звеньев Григорий Клименко, Григорий Шевчук, старший техник по вооружению Николай Дурнов, техник по радио Николай Кукушкин, инженер эскадрильи, опытнейший специалист Иван Кожевников и многие другие.

Какие ребята! Впрямь — золотые!.. С такими можно служить, с такими бить врага легче.

Хорошо знаю их. Да и они меня превосходно знают. Если Верят, поддержат — дела пойдут хорошо. Впрочем, а почему надо сомневаться? Вот они подходят, поздравляют с назначением, подбадривают.

Верю: помогут!..

…Свой первый боевой вылет в новом качестве комэска выполнил 17 января: восьмерка прикрывала наши войска, штурмовавшие Ченстохов.

Вылет — как вылет. Ведомым идет у меня Федор Кутящее. Погода сложная, но, проносясь над городом, видим: бегут фашисты! Снизились и проштурмовали километрах в десяти западнее города колонну отступающих вражеских войск: целеуказание получили от авианаводчика, находящегося в танковом батальоне.

К вечеру, когда «рабочий день» завершился, услышали сообщение: Ченстохов взят!

Радуемся, конечно. Ведь в этом есть и частица нашего ратного труда.

Через день перелетели на аэродром Марьянка, что на окраине Ченстохова, и получили задание прикрывать наши войска в районах Краков и Крайцбург, переправы близ городов Оппельн, Бриг, Олау, Бреслау…

В Ченстохове не задерживаемся. Уже 18 января некоторым передовым отрядам 3-й гвардейской танковой армии генерала П. С. Рыбалко (а мы ее прикрываем) удалось выйти на прежнюю польско-германскую границу. На следующий день на линию старой границы вышли 5-я гвардейская армия А. С. Жадова, 52-я армия генерала И. А. Коротеева. И мы летаем уже над вражеской землей.

И опять своими крыльями прикрываем переправы. Только уже через Одер. Мы пришли!..

Одно мешает — погода. Снежные заряды словно состязаются в коварстве, в попытках удержать нас на земле. Но летаем, ходим четверками и шестерками.

24 января садимся в Альтдорфе. Нигде ни души. Брошены дома, опустел поселок. Ревет голодная скотина, визжат свиньи, гогочут гуси. В квартирах царит безмолвие. Впечатление, что хозяева только что вышли, сейчас зайдут. Но не идут: они бежали. Их запугали «зверствами красных» — и они, поверив гитлеровской пропаганде и заслышав близкие орудийные раскаты, бросили все, спасая собственные души.

Хоть бы одного немца увидеть, объяснить ему, что мы не воюем с народом, а несем ему избавление от гитлеровского фашизма. Пусть бы объяснил своим соотечественникам, своим землякам. И пусть возвращаются, пусть живут спокойно и не боятся нас.

Командир БАО мечется: если с размещением и питанием технического и летного состава вопрос решен, то с нежданно-негаданно оказавшимся на его попечении огромным хозяйством, хором, требующим еды, никак своими силами не управиться. Вон сколько недоеных коров на скотном дворе! Они уже не мычат — они ревут. Что делать? Уже и технический состав на помощь батальонным ребятам пришел: задают корм, принялись коров доить. Смотрю, Иван Михайлович машет мне, подает ведерко:

— Ну-ка, принимайся и ты, браток, за дело — надо буренок выручать.

Показал, как это делается. Присел я возле бурой коровенки, одной рукой кое-как подоил ее. Получилось! И у других дело пошло.

Но сделанное — лишь капля в море: скота здесь вон сколько — около четырехсот голов!..

Командир батальона аэродромного обслуживания все же нашел выход. Вышел на шоссе, а там колонны вызволенных из гитлеровского рабства людей идут. Остановил их, показал на скотный двор рукой, объяснил, что да как. Были в этой колонне люди разных национальностей. Русские, украинцы, поляки сразу же перевели просьбу советского офицера — и оживились бледные лица, заулыбались люди. Свернув с шоссе, толпой заспешили на помощь.

Поселили летчиков в замке, серой громадой возвышающемся в глубине большого, тщательно ухоженного парка. Прошлись по его аллеям, осмотрели территорию, увидели пруды с деревянными «шлюзами», а в секциях — взблескивающих серебристыми и золотистыми чешуйками карпов.

— Неплохо устроился барон! — сказал Вахненко.

— Барон — не барон, а фашист отъявленный! — добавил Руденко.

— Откуда тебе это известно? — Кутищев не сомневается, но хотел бы узнать «сам факт».

— Ты вон в замок зайди да погляди, сколько фашистских знамен там лежит! — вскинулся Руденко.

— Вот бы тебе тот фон-барон попался! — с подковыркой говорит Березкин.

— Да и ты б его не миловал.

— Выходит, лучше б ему не попадаться?..

— Понял это — удрал. Сообразительный, — констатирует Алексей Сеничев.

Вот так, беседуя, подошли к высокому темно-серому зданию в три этажа. Позади него — несколько флигелей.

Решительно ступили через порог. Большой светлый зал с высокими окнами. Люстра под потолком. Добротная мебель. Рояль. Картины в золоченых рамах. С тех картин удивленно смотрят на нас предки бежавшего хозяина. А мы уже ничему не удивляемся — ни этой гулкой тишине, ни этой роскоши, ни целой кипе фашистских знамен из плотного искусственного шелка, сложенных в углу.

Командир, собрав летный состав, сказал:

— Можно было бы и занятия провести, но лучше, думаю, вам дать сегодня отдохнуть. Летной погоды не предвидется.

Вернулись в замок. Обнаружили прекрасную библиотеку. Было здесь много разных изданий на различных языках. Увидели мы и наши книги и, бережно беря их в руки, с тревожным волнением думали о путях, приведших этих пленниц сюда, в мрачный, чужой замок, о судьбах людей, которым они принадлежали, об авторах, составляющих нашу национальную гордость.

…«Нет уз святее товарищества»…

Николай Трофимов негромко начинает читать своим боевым друзьям гоголевского «Тараса Бульбу», и мерцающий свет коптилки пламенем загадочного костра играет на задумчивых, немного усталых лицах летчиков, полукругом сидящих и стоящих возле товарища, пристроившегося на вращающемся стульчике у пианино, на котором стоит «осветительный прибор» — нехитрое солдатское изобретение — сплюснутая наверху снарядная гильза с зажженным фитилем.

— Почитай! Вслух почитай, Николай! Для всех…

И Трофимов стал читать. И потянулись ребята к неровному, трепетному, очень похожему на пламя свечи огоньку.

О чем задумался лейтенант Вячеслав Березкин? А что так встревожило-взволновало младшего лейтенанта Николая Кудинова? Или ведомого Покрышкина — старшего лейтенанта Георгия Голубева? Какие мысли владеют сейчас самим чтецом — Николаем Трофимовым?

Пожалуй, вспомнил каждый что-то очень свое, очень близкое, дорогое, родное. А может, встали перед глазами образы друзей, сгоревших в небе фронтовом?.. Они несли на своих быстрых крыльях освобождение людям, несли возмездие врагу, но не донесли его сюда — в чужое небо, в чужую страну, откуда выползла война.

Верные долгу, свято соблюдая закон боевого братства, живые дерутся теперь и за павших друзей-товарищей своих.

…Почти месяц «работаем» с аэродрома. Обжили замок. И тут пошел наш 1-й Украинский фронт в наступление. Да и не только он — три Белорусских и еще три Украинских тоже.

Висло-Одерская операция завершилась крупной победой наших войск. На западном берегу Одера захвачен важный плацдарм. Наши войска вышли на ближние подступы к Берлину.

6 февраля взят Бриг. 8 февраля наши войска возобновили наступление севернее и южнее окруженного города-крепости Бреслау.

До 9 февраля прикрываем наступающие части. Нашей авиации много. Но противник оказывает сильное противодействие, пытается бомбить и штурмовать наши войска.

А тут сюрприз за сюрпризом преподносит погода. Начались оттепели. Аэродром наш грунтовой — раскисает. Если при заморозках на рассвете еще взлетишь, то при возвращении садишься с большим трудом — колеса вязнут в месиве. А о том, чтобы взлететь, уже и помышлять нечего.

Сидели «на якоре» всю неделю и, как говорится, ждали у моря Погоды. Нужен мороз, а его все нет и нет. Да и вряд ли уже будет: солнце повернуло на лето — весна!

Вот когда досадно на душе! Аэродромы все разрушены, бетонированные взлетно-посадочные полосы противник взорвал, привел в негодность. Грунтовые использовать невозможно. А летать надо: войска нуждаются в нашей помощи, поддержке и защите.

Утром встаешь с надеждой, что вернулась… зима. Но нет мороза, как нет и солнца. За окном идет мокрый снег, гуляет ветер или бродит над землей туман. В общем, хуже такой погоды не бывает.

И все же сидим в кабинах — скорее «для порядка», дежурим по два, по четыре…

В это время наша передовая команда вместе с армейскими работниками аэродромной службы обнаружила брошенный гитлеровцами грунтовой аэродром близ поселка Аслау. Здесь были у врага большие авиаремонтные мастерские, с ангарами, с бетонированными площадками между ними.

Рядом пролегала автострада Бреслау — Берлин.

Удачный участок оказался между двумя виадуками, находившимися друг от друга на расстояние 3 километра.

Около автострады — небольшой, но густой ельник. На противоположной стороне — просторное поле. Судя по тому, что на нем всюду разбросаны разбитые транспортные планеры, способные нести на борту по 20 — 30 человек, здесь у противника тоже был аэродром.

Аэродром с мастерскими решено было предоставить в распоряжение частей нашей дивизии.

Когда.в Аслау прибыла передовая команда, в штаб дивизии тут же по радио было передано:

— К приему самолетов не готовы — грунтовая полоса раскисла…

Покрышкин забеспокоился: такой поворот рушил все планы. Войска уходят вперед, радиус действия полков удлинился до предела, да и работать с Альтдорфа из-за распутицы уже невозможно. Что делать в сложившихся условиях?

И тогда он решил попытаться взлететь, чтобы осуществить свой новый план…

К счастью, в ночь на 18 февраля подморозило. Покрышкин еще затемно приказал всем летчикам занять места в кабинах и быть готовыми к перелету. Сам же в паре с Голубевым взлетел и взял курс на Аслау…

Сидим уже час, полтора. Солнце взошло. Земля отходит: у техников и механиков на сапогах уже повисли «галоши». Неужели, так и будем здесь беспомощно сидеть?

И вдруг почти бегом на стоянку, запыхавшись, влетает подполковник Датский и прямиком спешит к моему самолету:

— Давай на Аслау! Подлетая, свяжешься по радио с комдивом. Он сам будет всех сажать… Первой идет твоя эскадрилья, потом — Старчикова, за ней — Трофимова.

Двигатель набирает обороты. Осторожно выруливаю на полосу, даю газ, истребитель разбегается и, как бы оттолкнувшись от земли, взмывает в небо. На душе отлегло: оторвался! Еще несколько минут — и вся эскадрилья в воздухе. Идем курсом на Аслау.

По-весеннему светит солнце. Воздух на высоте чист, прозрачен. Нигде — ни точечки. Будто и нет никакой войны. Только справа по курсу — дымы: то горит окруженный Бреслау.

Вдали замаячили ориентиры, указывающие, что мы подходим к Аслау. Включаю передатчик, вступаю в связь с Покрышкиным, снижаюсь:

— Видишь автостраду?..

С высоты 500 метров хорошо просматриваются две серые ленточки, разделенные посредине желтоватой полосочкой.

— Вижу!

— Хорошо. А посадочный знак «Т» слева?

— Вижу. Но там ведь места для посадки мало.

— Получишь больше — садись на автостраду. Там ширина достаточная: каждая полоса, — по девять метров… Старайся на желтую дорожку не выкатываться…

— Понял! Командую пилотам:

— Роспуск! Посадка по одному…

А через день-два на этом же участке и таким же способом Покрышкин принимал еще два своих полка.

Аэродром на автостраде действовал! Эскадрильи вели бои. А в перерывах проводились занятия, тренировки. Люди чувствовали себя на пороге больших, значительных событий. Знали: раненый фашистский зверь, уползающий в свою берлогу, еще не добит. Он будет отчаянно сопротивляться. Но каждый наш воин нес в своем сердце возмездие и готов был к любым испытаниям.

Сердце Кутузова

Горячие, ожесточенные бои. На земле — кромешный ад. В воздухе отчаянные схватки. Противник упорно сопротивляется, стремясь всеми силами и возможностями сдержать натиск наших войск, остановить их, не пустить в глубь своей территории.

Но тщетны потуги фашистского командования: ничто уже не остановит наш могучий натиск. Судьба гилеровского разбойничьего государства предрешена!..

Развернув на самолетном крыле планшет и прокладывая маршрут на юго-запад для выполнения очередного задания, замечаю вдруг название «Бунцлау». Что-то очень знакомое… Неужели?..

Рядом у самолета о чем-то беседуют два комсорга — Юрий Храповицкий и Виктор Коротков. Оба — грамотные, начитанные ребята.

— Парни, гляньте-ка сюда, — и острием карандаша показываю им на карте смутившую меня географическую точку.

— Да, Бунцлау. А что?.. — размышляет Виктор.

— Так здесь ведь «захоронено» сердце Кутузова! — вдруг воскликнул Юра, да так, будто сделал величайшее открытие.

…Более ста тридцати лет прошло, и русские воины снова там, куда, преследуя Наполеона, привел их прадедов великий полководец фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов. История повторилась! Поистине: «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет!..»

В апреле 1813 года здесь, в Бунцлау, закончил свой жизненный путь человек, соединивший в себе полководческий гений и несгибаемый дух патриота. Тело Кутузова забальзамировали и отправили в Петербург. А на возвышении, у той дороги, по которой победно шла русская армия дальше на запад, преследуя врага, был установлен монументальный памятник русскому стратегу.

Теперь по той исторической дороге шли на запад, преследуя врага, советские воины — наследники и продолжатели ратной славы своих великих предков. И в каждом сердце звенела гордость: «Мы отстояли Россию! Мы освобождаем народы Европы от фашистского рабства!..»

Фельдмаршал Кутузов в одном из своих приказов по вверенной ему русской армии подчеркивал: «Заслужим благодарность иноземных народов и заставим Европу с удивлением воскликнуть: непобедимо воинство русское в боях и неподражаемо в великодушии к добродетелям мирным! Вот благородная цель, достойная воинов, будем же стремиться к ней, храбрые русские солдаты!..»

И в феврале 1945 года эти слова великого полководца звучали актуально, злободневно.

Воздавая дань уважения М. И. Кутузову и всему русскому воинству, командующий 1-м Украинским фронтом Маршал Советского Союза И. С. Конев издал приказ по войскам, обязав при этом военного коменданта г. Бунцлау учредить почетный караул у памятника. Всем войсковым частям и отдельным военнослужащим при прохождении мимо памятника надлежало отдавать воинские почести…

В этом карауле стояли и наши воины-авиаторы. Многие посетили квартиру-музей, где жил и скончался великий русский полководец. Наши воины-комсомольцы в книге отзывов музея оставили такую запись: «Образ великого полководца вдохновляет нас на еще большие подвиги». Здесь побывали А. И. Покрышкин и его заместители, командиры полков. Пришли на поклон все наши летчики и авиаспециалисты.

В связи с Днем Красной Армии Верховный Главнокомандующий издал приказ № 5. В газетах опубликованы материалы Крымской конференции трех держав. В войсках идет широкая пропаганда этих важных политических документов. Как непосредственно к ним относящийся воспринимают наши авиаторы опубликованный в «Правде» призыв ЦК КПСС «Слава советским воинам, сокрушившим немецкую оборону в Силезии и развивающим наступление за рекой Одер!»

В приказе № 5 Верховного Главнокомандующего подчеркивается, что воины 1-го Украинского фронта добились выдающегося боевого успеха — продвинулись с сандомирского плацдарма в глубь Силезии на 480 километров. Шутка ли — полтысячи километров!.. А ведь в этом есть и наш немалый вклад.

25 февраля в 16.35 наша четверка взлетела на прикрытие войск в районе Бунцлау. Иду с Кутищевым. Во второй паре — Бондаренко с Куликовым.

Лаубан и Левенберг еще у противника, и наши войска ведут упорные бои, штурмуя эти города. Часть войск уже прорвалась туда и завязала уличные бои.

Погода для нас хорошая: облачность хоть и сплошная, но высоко приподнятая — на трех-четырех тысячах метров. Видимость — до 10 — 12 километров.

Станция наведения авиакорпуса работает сегодня позывным «Рыбкин». Передает вдруг:

— С запада на высоте полторы — две тысячи метров — «рама».

— Вижу! — без промедления отвечаю.

«Фокке-Вульф-189» буквально висит под нами: похоже, что корректирует огонь своей артиллерии.

— Бондаренко, прикрой! — и устремляюсь почти отвесно вниз и на выходе из пикирования с дистанции 150 — 50 метров открываю огонь. «Рама» разваливается на глазах. Проскакиваю вверх, а мимо летят обломки вражеского разведчика.

Оглянулся — ведомый идет в двухстах метрах сзади. Молодец!..

Пара Бондаренко немного выше и в стороне. Подстраиваюсь к ней.

«Рыбкин» благодарит нас, подтверждает падение гитлеровского самолета.

Но радоваться рано: выше метров на 800 впереди вновь вижу «раму»! Что за фокус? Галлюцинация?

Нет! Ее сопровождают, переходя с одной стороны на другую, четыре истребителя.

Запрашиваю «Рыбкина»: — Что за самолеты?

— Как — что? «Рама» и четыре «мессера», — и тут же добавляет: — Атакуйте!

В ту же секунду созревает решение ударить ее тоже снизу.

Скорость большая, сближение быстрое — идем на встречно-пересекающихся курсах. Небольшой отворот «змейкой» вправо — и на левом развороте оказываюсь почти в хвосте у «Фокке-Вульфа-189».

«Рама» уже в прицеле: сейчас ударю. Но по уже выработавшейся привычке оборачиваюсь: Федор Кутищев идет чуть выше, оттянувшись метров на триста. У него сейчас очень хорошая возможность атаковать истребители прикрытия. Коротко передаю ему:

— Бей «худых»!..

Сам же, метров с двадцати пяти, не более, ударил из всех точек. И сразу же, отжав ручку влево и дав левую ногу, юзом ухожу от столкновения с целью. Успеваю «сфотографировать» взглядом горящий левый мотор, рваные дыры в фюзеляже и в плоскостях, а в разбитой гондоле — в различных позах силуэты членов экипажа.

Тут же слышен голос Кутищева:

— «Мессер» горит!

Станция наведения «открытым текстом» извещает:

— Два самолета падают. Оставшиеся удирают. Спасибо от пехоты и от нас!..

В войсках, обложивших Левенберг, ликование. Даже бой поутих — все, задрав головы, наблюдают за воздушной схваткой. А когда увидели один за другим три падающих вражеских самолета, стали бросать вверх шапки и каски.

…На смену нам ведет свою группу старший лейтенант Виктор Никитин:

— Костя, поздравляю! Видел вашу работу…

Плотным строем четверка проносится над дорогой, близ которой стоит священной памяти обелиск. Идут по ней войска, нескончаемой вереницей торопятся на запад. И, переходя на строевой шаг, держа равнение на гордость и славу России, отдают воинские почести великому сыну ее — Михаилу Кутузову.

Вечером — снова бой. В том же районе. Высота 4000 метров.

«Рыбкин» зовет на помощь:

— Сухов! Десять «фоккеров» штурмуют наши войска… Пристальный взгляд вниз:

— Вижу!.. Василий, прикрой!..

Переворот — и стремительное падение вниз. Кутищев не отстает.

— Федя, не робей!..

Скорость нарастает с каждым мгновением. Отчетливо видна построенная противником «карусель»: выходя из круга, «фоккеры» круто пикируют, стреляют по войскам (значит, уже отбомбились!) — и, выходя на высоте 150 — 200 метров из атаки, снова, сделав горку, возвращаются в круг.

Снижаюсь метров до ста и, использовав свой проверенный прием — бить снизу вверх, чтобы не поразить пехоту, — ловлю в прицел выходящего из атаки «фокке-вульфа» и даю очередь из всех точек. Перед глазами вспыхивает пламя. Вражеский истребитель делает «горку», видимо, летчик попытался выйти из-под трасс. Но было уже поздно…

Проскочив, оглядываюсь: «фоккер» ударился о землю, взметнул оранжево-белую вспышку.

«Рыбкин» бодрым голосом извещает:

— Есть один!.. — И тут же дополняет: — Остальные рассыпались.

Вдруг в стороне Левенберга замечаю одну, а затем и вторую четверку ФВ-190 в сопровождении двух «мессершмиттов»: разворачиваются, заходят на бомбометание.

Быстро работает мысль: «Пока противник не видит нашу группу на фоне земли, надо ударить тоже снизу, но теперь уже в лоб…»

«Фоккер» — машина серьезная, во всяком случае, четыре пушки, если не шесть, смотря какая модель. Мощный мотор, закрывающий летчика спереди, бронированная кабина…

Размышления длятся мгновение… То ли ведущий заметил нас, то ли вражеский авианаводчик с крыши одного из городских домов Левенберга предупредил его, так или иначе, первая четверка принимает лобовую атаку и, немного подвернув, со снижением устремляется на нас и сразу же, метров с шестисот, дружно открывает плотный огонь. Трассы мельтешат перед глазами.

Но нет, мы не свернем! Все мои ребята уже выбрали цели. Ловлю в прицел «фоккера» и я.

«Только — ведущего! Только — ведущего!..» Метров с трехсот открываю огонь. Трассы как бы вливаются во встречные трассы врага, образуя огненный вихрь…

Самолет даже качнуло, когда проносился над «фоккером». Успел заметить, что он уходит на вертикаль уже пылающим, с развороченным «животом».

Лечу уже над самыми крышами Левенберга, мелькают дома, улицы, дворы, столбы, деревья…

И вдруг прямо перед глазами возникает в полном смысле стена огня: вижу даже, как расчеты крутят, разворачивая нам навстречу скорострельные зенитные установки — и уже бьют с крыши «эрликоны», сыпанули густыми очередями пулеметы. Вижу даже гитлеровцев, вскинувших вверх «шмайсеры».

И все небо исчерчено, исполосовано трассами. А до земли каких-нибудь 50 метров… И вдруг замечаю в правом крыле — пробоины! Из отверстий вырываются огоньки… Плохо дело: там ведь бензобаки!

Выскочил из того огненного ада у самой земли. Иду уже над территорией, занятой нашими войсками. Плоскость горит. Ищу место, где можно было бы «притереть» истребитель на фюзеляж. Но такого места нет — всюду войска.

Вот незадача! Слышу тревожный голос Бондаренко:

— Сухова сбили!..

Обернулся: где ж это он ходит? Взглянул — и обмер: вторая четверка «фоккеров» идет с дымом за мной вдогонку. Расстояние уже метров 300 — 350. Сейчас добьют! На это они мастера…

Пытаюсь подать сектор газа вперед и оторваться от «фоккеров», а он без движения — заклинило. Значит, попал снаряд и в систему управления.

Что же делать, как быть? Вот-вот «съедят»!..

И тогда приходит мысль… подвести противника под огонь наших зениток.

Подворачиваю — «фоккеры» за мной. И тут как ударили им навстречу 37-миллиметровые наши пушечки, как затараторили счетверенные пулеметные установки, да так, что на пути стервятников выросла огненная изгородь — они и бросили преследование. Одна пара вправо метнулась, вторая круто влево вниз устремилась. Ушли.

А огонь на моем истребителе разгорается. Уже не пульсирует пламя, а тонкой струйкой вырывается из отверстия в плоскости.

До аэродрома рукой подать, но вряд ли дотяну. И сесть негде. А прыгать нельзя — высота уж очень незначительная, метров сто от земли, не больше. Да и покинь машину — она на наших солдат, на боевую технику упадет.

Впереди показалась поляна. Решаю прыгать. Но прежде попытаюсь повыше забраться. Беру ручку на себя, истребитель задрал нос, пошел в набор. Скорость упала. Высотомер показывает уже 600 метров. Взглянул на плоскость — струйка огня исчезла. Попробовал опустить нос, скорость стала расти, но пламя все сильнее: предательский оранжево-красный язычок удлиняется, набирает силу. Видимо, связано это с уровнем бензина в баке.

Опять задираю нос — пожар угасает. Впереди уже наш аэродром показался.

А в наушниках все тот же голос:

— Сухова сбили! — кричит и кричит Бондаренко.

Аэродром уже подо мной. Дотянул! Но на автостраду садиться не стал — не рискнул. Предпочел бетону раскисший грунт аэродромного поля.

Выпустил шасси механически. Зашел, выпустил щитки. Завис На небольшой скорости. Высота тридцать метров, двадцать, десять, пять…

Земля!..

Метров сто пятьдесят прошел, пропахал в мягком грунте тройную дорожку. Но шасси выдержало. Самолет замер на месте. Двигатель выключен. Сам себе не верю, что нахожусь дома!

Быстро открываю правую дверцу, хочу скорее посмотреть, какие повреждения получил истребитель. А тут в небе гул: наша тройка идет на посадку. В наушниках опять слышен голос Василия Бондаренко, по радио докладывающего заместителю командира полка Аркадию Федорову…

Три истребителя один за другим сели на автостраду, зарулили на стоянку своей эскадрильи.

А я еще в грязи вязну, осматриваю свой самолет. Семь пробоин насчитал; все семь 20-миллиметровыми снарядами «просверлены». Всадил все же «фоккер», но мне повезло — не в жизненно важные узлы. Правда, в барабан 37-миллиметровых снарядов и в патронные ящики 12, 7-миллиметровых пулеметов есть попадания. К счастью, они уже были пусты: за мгновение до этого выпустил последние снаряды и патроны в него, в «фоккера». Он, выходит, опоздал на какие-то доли секунды. Пробит был и бензобак.

Подбежали наши техники, спешат ребята из соседнего полка — может, помощь нужна? Спасибо, друзья!..

Оставляю машину на попечение авиаспециалистов, а сам, отряхнувшись, иду на КП докладывать командиру. Гляжу, Бондаренко уже объясняет Федорову — жестикулируя, что-то очень живо, возбужденно рассказывает. Кудинов и Кутищев, печально опустив головы, стоят с ним рядом.

Они меня не видят, а командир полка, заметив, что я приближаюсь, улыбнулся и подогревает Бондаренко:

— Так, так. Ну и что же дальше?

Подхожу сзади к Василию и пальцем легонько по плечу постукиваю его.

Он оборачивается и застывает в неподдельном изумлении. Глаза расширяются, округляются. Лицо сделалось бледным-бледным, потом враз налилось пунцовой краской.

— Как? Ты ведь упал — я сам видел!

— А может, то «фоккер» шлепнулся? Ладно. Речь не об этом. Вот ты, к примеру, на мастера радиосвязи недавно экзамен сдал. Так? Но какой же ты мастер, если зажал тангенту и полчаса не отпускаешь ее?! Меня действительно могли сбить. Ни слова не дал сказать — весь эфир забил… Опытный боец — и вдруг оплошал! Такое нашим ведомым можно было бы простить, а вот тебе — ни за что!..

Поглядываю на Федорова, тот кивает, продолжай, мол, да с песочком!

— Федя! — поворачиваюсь к Кутищеву. — А ты почему оторвался? Что с тобой произошло?

— Товарищ командир! — выпрямился Кутищев, глаза виноватые. — Когда шли над городом и я увидел стену огня перед глазами, — не знаю, как и получилось, — инстинктивно потянул ручку На себя, а очнулся, когда увидел, что рядом со второй нашей парой на трех тысячах оказался… Пристроился к ним — и тоже ничего ни запросить, ни передать не могу. А вас из виду потерял. Где искать, не знал.

— Такое «взаимодействие» не годится, — говорю Василию. — Я ведь на тебя понадеялся…

— Да так получилось, командир. Я ведь с «мессерами» дрался…

«Нет, нельзя полагаться „на авось“, — размышляю. — Надо лучше, тщательнее готовиться на земле, отрабатывать варианты воздушного боя в зависимости от складывающейся обстановки. Порой легкие победы отвлекают нас от черновой работы…»

Доложил Федорову честь по чести. Подбегает помначштаба капитан Павленко. Чуть ли не за рукав тянет:

— Надо бой описать. Быстрее! Ведь в дивизию докладывать…

— Да погодите, не до писанины сейчас! Дайте остыть…

— Посидишь, поговорим — вот и остынешь!

— Ну и дотошный же вы, Леонтий Иванович!

— Служба такая. Вот поумнеешь — не раз вспомнишь нас, штабистов…

В соседнем полку был летчик Николай Климов. Пятый по счету с такой фамилией. Два погибли в боях. Еще двое находились в госпитале. Шестым человеком, носившим эту распространенную русскую фамилию, была белокурая, веселая девушка Люба — механик-оружейница.

Когда Николай прибыл в эскадрилью, ему велели принять истребитель с несколькими заплатами на фюзеляже и на плоскостях.

В первый боевой вылет его снаряжала певунья-оружейница. Вот девушка и приглянулась Николаю.

— Тебе удобно выходить за меня замуж — не придется менять фамилию, — сказал Любе Николай.

— Война идет, а он замуж, замуж!..

И все же убедил Николай девушку, что и война идет ради жизни на земле.

Они поженились.

…В канун Нового года Николай провожал в тыл свою молодую супругу и просил подарить ему сына.

Люба родила дочь. Назвала ее Валентиной. Но дочке было суждено расти без отца. Не видела она его, не испытала его ласки.

Мать и дочь долго не знали подробностей гибели Николая. И только много лет спустя после окончания войны, на встрече ветеранов боевые друзья рассказали ей все, как было…

5 марта 1945 года. Погода пасмурная. Шестерка истребителей взлетела на прикрытие переднего края. С пункта наведения предупредили:

— Будьте осторожны: в воздухе «рогатые»! То была новинка у противника — «мессершмитты» с радиолокаторами.

Сейчас, в облачную погоду, они легко могли обнаружить наши самолеты и внезапно атаковать их.

…Так оно и получилось: четверка «мессеров», как из засады, появилась вдруг из ватной мглы и стремительно пошла в атаку на пару Климова. Обменялись короткими очередями, разошлись, развернулись — и снова лобовая атака.

Опять разошлись.

Теперь — третья встреча на лобовых. Скорость сближения огромная. Николай выбрал ведущего четверки. Собрался весь. Решился…

Боекомплект израсходован — и он ударил врага, крылом своего истребителя срезал кабину «мессера».

На землю стали падать горящие обломки. Вслед за ними, переворачиваясь, шел к земле и краснозвездный истребитель…

Отважного летчика старшего лейтенанта Николая Климова похоронили в Бунцлау — рядом со старинным памятником фельдмаршалу Кутузову.

Через десять дней, 15 марта, случилось и у нас трагическое событие. Новоназначенный командиром нашего полка капитан Иван Бабак вылетел в паре с совсем еще молодым летчиком на свободную охоту и был подбит зениткой. Самолет загорелся, и летчик стал садиться на вынужденную. Обгоревший, полуживой, попал в плен к фашистам.

Трудно сказать, как сложилась бы судьба Ивана Ильича, если бы не стремительное наступление наших войск.

…Наши самолеты хорошо замаскированы — и не только в лесу, а и в… огромных ангарах мастерских. Противнику невдомек, что там сейчас тесно от истребителей. Аэродром ведь использовать невозможно. Что касается автострады, то по ней бесконечной вереницей идут и идут в оба конца машины, движутся обозы, шагают колонны войск. А мы — летаем!..

Сделали так: под виадуками установили шлагбаумы, поставили часовых, провели телефонную связь с командным пунктом истребительного авиаполка. Надо взлетать — звонок часовым. Те перекрывают движение. Самолеты выруливают, взлетают. Как только уйдут, шлагбаумы открываются, движение транспорта возобновляется.

Как только самолеты начинают подлетать к «аэродрому», снова движение перекрывается до тех пор, пока самолеты не сядут и не отрулят.

Так и работаем с автострады — прикрываем войска, ведем воздушные бои.

Уже и март на исходе. Вражеское командование взбешено: откуда все же летают русские? Забрасывали в наш тыл разведчиков-парашютистов, тщательно высматривали с воздуха «подозрительные» места — безрезультатно.

Однажды наши бойцы задержали переодетого в гражданскую одежду парашютиста, а на аэродроме как раз работала группа кинооператоров во главе с Георгием Семеновичем Александровым.

Кадры, как говорится, «в руки пошли». Сцена была тут же запечатлена — и теперь ее можно увидеть в фильме «В небе Покрышкин».

…У ангара рядом со стоянкой первой эскадрильи ребята затеяли игру в футбол. Погода сложная, летать нельзя. Очень поразмяться захотелось. Команды — «тридцать на тридцать». Шум, гам. Потому и не услышали гула приближающихся «фоккеров». Они шли с запада на восток.

Наша берет, жмем на прорыв. Ворота третьей эскадрильи уже совсем близко. И вдруг увидел над лесочком, на фоне серого неба, три надвигающихся на нас самолета и что есть силы, чтобы перекричать галдеж, закричал:

— «Фоккеры»!

Эффект был довольно неожиданный. Вначале все замерли, соображая что к чему. А вражеские самолеты уже в каких-нибудь двухстах метрах от нас. Уже видно под фюзеляжами что-то темное…

Кто-то еще крикнул: «Фоккеры»! — и все поняли: нет, не шутка это, не розыгрыш. И врассыпную — кто куда. Одни попадали, другие метнулись к ангарам, мы с Иваном Руденко в несколько прыжков оказались на стоянке — и к самолетам: может, взлететь успеем… А за спиной странный треск какой-то, похожий на разрывы гранат. «Футболисты» падают на землю, ползут к щели.

Снова треск. Потом гул затих, и наступила вдруг тишина. Полная, первозданная. Нигде — ни звука… Ушли!..

Подал голос один, другой. Постепенно разговорились ребята, приходят в себя, стали собираться. Часть помчалась туда, где несколько минут тому назад видны были разрывы.

Повезло нам: никого не задело, никого не ранило. Кое-кто прихрамывает — ушибся, но улыбается счастливой улыбкой: синяком, мол, отделался. Другой обнаружил еще не остывший осколок в… противогазе. Третий стал на площадке собирать в пилотку обломки металла, ему помогают ребята, и вот уже две пилотки доверху наполнены.

— Несколько кассет с бомбочками бросил. Но с перелетом! — с видом знатока сообщает младший лейтенант Борейко.

— Дело совсем не в этом: плохо, что противник обнаружил нас!

— А нам сейчас все же повезло, — улыбается Андрей Труд. — Поздно «фоккеры» нас заметили, а потому не вовремя швырнули свои бомбочки. Видимо, наш «футбол» и для фрицев удивлением был…

Из ангара (там теперь разместился командный пункт! выскочил подполковник Датский:

— Хлопцы, большой кучей не собираться. «Фоккеры» могут возвратиться и повторить налет…

Расходимся к своим самолетам, греемся на весеннем солнышке в ожидании своей очереди лететь на смену боевым друзьям. Летчики других эскадрилий сейчас на задании. График составлен «с перекрытием» — и вот-вот нам будет дана команда взлетать.

Вдруг — взрывы. За ангарами — в трехстах — четырехстах метрах от того места, где мы сидели, рвутся не то снаряды, не то мины.

Из «окна» в облаках вываливается «фоккер», за ним второй. Гул моторов достиг земли, когда они вновь ушли за облака.

— Отбомбились по соседству! — с горечью произносит инженер нашей эскадрильи Иван Семенович Кожевников…

И многие стремглав мчатся туда, где только что прогремели взрывы: может, помощь нужна?..

Пробегая между ангарами, увидел смеющихся ребят. Михаил Бузуев, Николай Коряев, Виктор Никитин, несколько механиков, солдаты из БАО покатываются со смеху. Теперь-то им и самим смешно, как все, заслышав взрывы, пытались поскорее втиснуться через узкий люк в водопроводный колодец.

А за ангаром — суета, взволнованные чем-то, бегают люди. Помчался туда. Санитарная машина подкатила. Значит, что-то произошло.

…У самолета лежит окровавленный Веня Цветков, любимец полка, молодой командир эскадрильи. Услышав разрывы и увидев вынырнувших из облачности «фоккеров», он метнулся к своему самолету, чтобы взлететь на перехват противника. То ли бомба замедленного действия разорвалась, то ли новая серия бомб упала — так или иначе большим осколком Вениамин был тяжело ранен. Он истекал кровью, и хлопотавшие возле бледного летчика врачи никак не могли остановить кровь.

— В лазарет! — крикнул врач водителю, и санитарная машина помчалась в городок.

Своего комэска сопровождал его ведомый Николай Коряев: он видел, он понимал, что командир обречен.

Вениамин Цветков скончался в пути. Он умер на руках своего боевого товарища.

Веню Цветкова все хорошо знали как превосходного, смелого воздушного бойца, как добрейшего человека, надежного товарища. Он самоотверженно дрался с врагом, свалил почти полтора Десятка гитлеровских самолетов. Он много еще сделал бы для победы, если бы не тот нелепый случай.

Месяц только прошел после гибели Николая Климова — и вот новая трагедия.

Тогда Климов, сойдясь на лобовых, не думал о себе. А война Уже издыхала, война была на исходе. Он знал, он чувствовал это. Но он знал: большая победа складывается из отдельных подвигов, из частных боевых успехов. Он должен был победить сейчас врага. Во что бы то ни стало любой ценой!..

Всей силой своего пламенного сердца хотел приблизить победу и Веня Цветков, окажись он в открытом бою в подобной ситуации.

Хоронили Цветкова все полки. В ангаре установили гроб. Попрощались. Поклялись боевому товарищу бить врага еще сильнее.

Могила его — в Лигнице, на офицерском кладбище. А образ живет в памяти боевых друзей всегда…

Война подходит к концу. Состояние у всех решительное: драться!

Действуем, нацелившись на запад. А за спиной у нас еще идут бои с довольно большой группировкой вражеских войск, окруженной в городе-крепости Бреслау. Туда днем и особенно ночью летают транспортные самолеты Ю-52 и доставляют осажденному гарнизону боеприпасы, продовольствие, снаряжение.

Нам поставлена задача вести борьбу с транспортными самолетами противника, не пропускать их пролета в наш тыл.

Доходят сведения, что наши союзники активизировали бомбардировки германских городов и челночными полетами с аэродромов Италии и Англии наносят мощные удары по важным стратегическим объектам фашистской Германии. Это понятно: пора, давно пора выполнить союзнические обязательства! Но зачем было дотла разрушать Дрезден, зачем так жестоко надо было бомбить Гамбург и другие города?

После бомбардировки Дрездена, находясь от него на довольно значительном расстоянии, мы на следующий день увидели далеко за линией горизонта поднявшуюся к небу стену черно-серого дыма. Она расплывалась вширь, забиралась все выше и висела в воздухе несколько недель.

Месяца три спустя мне привелось проезжать через Дрезден. Собственно, от него осталось только название да развалины домов, оплавившиеся камни напоминали, что на этом месте был большой город. Кому и зачем это надо было — снести с лица земли дело рук человеческих, убить массу ни в чем не повинных людей, среди которых были десятки тысяч стариков и детей?

В период апрельских боев часть авиации союзников бомбардировщики «летающая крепость» и группы истребителей «лайтинг», очень похожих на «раму», шли в наш глубокий тыл. В частности, «летающие крепости» базировались на аэродроме Полтавского узла, а оттуда совершали налеты на объекты в Германии.

Только умолкли зенитки, охраняющие наш аэродром, — они вели огонь по Ю-52, возвращавшемуся из Бреслау, и прекратили огонь потому, что на перехват ему взлетели истребители, — как в образовавшееся вдруг «окно» проглянуло сине-голубое небо и на его фоне четко вырисовался силуэт большого самолета. Присмотрелись: шасси выпущено. Похоже, «Юнкерс-52»!..

Метнулся к самолету и я. Яковенко, поняв мое намерение стал раскручивать стартер. Секунда — и я уже в кабине. Двигатель загудел. Даю газ, пошел на взлет. Курс — на Бреслау: туда ушел неопознанный самолет. Полный газ, набор высоты…

У самолета Ю-52 шасси неубирающееся. И потому эта деталь, да курс полета, — на Бреслау, где сейчас сидят гитлеровцы, не вызывают сомнений, что передо мной враг. А впереди и выше замечаю четыре «фокке-вульфа». И твердо решаю: сбить надо «юнкерса»! Осторожно подкрадываюсь и с двухсот метров снизу открываю огонь из всех точек.

В правой плоскости и в фюзеляже уже темнеют отверстия, где-то внутри рвутся снаряды, и белый дымок вырывается наружу. Плоскость горит!

Выхожу из-под цели влево метрах в пятидесяти от нее. Из-за облаков выглянуло солнце и осветило атакованный мною самолет. И что же вижу? Это не темная, каким обычно бывает «юнкерс», а ярко-белая, серебристая машина. И не три, а четыре двигателя. По всему фюзеляжу — от носа до хвоста — искусно нарисованный дракон. А в белом круге — синяя звезда, от нее — полоски по краям… Ведь это американский самолет!..

Чувствую, как волосы под дужкой наушников зашевелились и становятся дыбом. И холодный пот враз прошиб: рубанул союзника! Что теперь будет?..

Заметив впереди «фоккеров», летчик стал отклонять «крепость» вправо, на юг, и с небольшим снижением начинает обходить Бреслау.

Что делать? Теперь надо прикрывать союзника, а то «фоккеры» добьют его. Пошел рядом. Довел до Ченстохова. Там он и совершил посадку.

Убедившись, что «крепость» нормально произвела посадку, развернулся и скорей — домой!

Лечу и думаю: что же теперь докладывать? Трибуналом ведь дело пахнет!

На аэродроме уже ждал Покрышкин. Подхожу, докладываю:

— Подбил «крепость», села в районе Ченстохов… Комдив смерил меня суровым взглядом, но сказал примирительно:

— Нехорошо, Сухов, союзников бить… Но ничего, авось все утрясется.

…В эти дни замечаем усиленное движение наших войск по Всем дорогам, особенно по автостраде Бреслау — Берлин.

Противник, ведя усиленную разведку, обнаружил это и предпринял контрмеры. Одно из средств — разрушить на автостраде мосты, переброшенные через реки. Это мощные сооружения. И гитлеровское командование считает, что, выведя их из строя, можно на некоторое время задержать подтягивание резервов.

Сидим однажды у радиостанции, с помощью которой обеспечивается посадка наших самолетов. Идет довольно активный радиообмен. Вечереет. Последняя группа возвращается с задания.

И вот слышен голос майора Михаила Петрова — штурмана Сотого полка:

— Не стреляй! Не стреляй!.. Сейчас опознаем цель… Чей-то голос:

— Каракатица какая-то! Очень уж большая… Петров:

— Да это ведь «юнкерс-восемьдесят восемь», а на нем верхом «фоккер» сидит!..

Кто-то повелевает:

— Атакуй!.. Атакуй!.. Пауза длится недолго:

— Горит! — врывается в наушники возглас. Второй как бы дополняет:

— Глянь, «фоккер» оторвался… Смотри, Миша, лезет вверх! Снова пауза. Мы уже нервничаем: ребята увлеклись, а тут сумерки надвигаются — как садиться будут?.. И вдруг — восклицание:

— Ну и взрыв!.. На лес упал твой «юнкерс»…

…Когда группа Петрова возвратилась, сумерки совсем уже сгустились.

Заинтригованные, мы заспешили на стоянку соседей. Идут летчики, возбужденные какие-то, оживленный разговор о чем-то ведут. А вот уже докладывают командиру своему — Герою Советского Союза Сергею Лукьянову:

— Возвращаемся с боевого задания, — сообщает майор Петров, — и тут замечаю нечто неправдоподобное. Присмотрелся — «юнкерса-восемьдесят восьмого» оседлал «фоккер». Представляете? На «юнкерсе» моторы работают, у него — тоже винт крутится. Видел я перед войной, как наши ТБ-3 по два И-16 несли. Немцы, видимо, без нашего патента работают…

Подошел начальник разведки дивизии Евгений Новицкий.

— Нет, это другое! — сказал он, и все повернули к нему головы. Командир поздоровался с Новицким.

— Ну-ка, расскажи нам, в чем здесь дело?

— Это, товарищ подполковник, последние вздохи у немцев. С бомбардировщиков часть летчиков пересела на истребители. А машины, выработавшие ресурс, противник стал использовать как управляемую торпеду: их начиняли взрывчаткой, на специальных креплениях устанавливали истребитель с летчиком на борту, который из своей кабины управлял и «юнкерсом» — взлетал, выходил на цель. Используя такую «комбинацию», получившую название «Мистель», гитлеровцы и пытались разрушать мосты и другие важные объекты.

…На следующий день мы поехали на место падения сбитой Михаилом Петровым «каракатицы», которая стала его 14-и победой в воздушных боях.

Перед нами предстала огромная воронка, а вокруг нее — на сотни метров поваленный лес.

После этого парами и четверками ходим на прикрытие мостов через реку Нейсе, да и через более мелкие переброшенные: все эти сооружения сейчас очень важны!..

…Вечером 14 апреля в срочном порядке, эскадрилья за эскадрильей перелетаем на аэродром Бурау. Это небольшая, длинная и узкая грунтовая полоса, словно бы стиснутая с боков густым хвойным лесом.

Техники, прибывшие сюда заранее, принимают нас, указывают места стоянок — и сразу же, как только заруливаем, принимаются маскировать самолеты.

Чувствуем: отсюда наш путь проляжет прямиком на Берлин.

Через день удостоверились, что в своих предположениях не ошиблись!

Маршрут проложен на Берлин

16 апреля 1945 года. День — как день. Напряженный ритм боевой работы, неукротимое стремление драться с врагом, наносить ему урон. Не знали мы тогда, что начинается наступление на берлинском направлении.

Все на аэродроме. Светает. И как-то враз вздрогнула земля, качнулось небо над головой…

Откуда-то со стороны Нейсе стал накатываться тяжелый гул, полыхнули зарницы небывалой грозы.

Аэродром — совсем близко от передовой, и даже чувствую, самолет мой вздрагивает всем своим металлическим телом, как при землетрясении.

Но мы уже догадались, что это: артиллерийская подготовка! Да какой силы!..

Насторожились, прислушиваемся.

— Орудия бьют. Только чьи? — произносит кто-то.

— Как — чьи? — с видом знатока говорит Федор Кутищев. — Конечно, наши!

И, как учитель на уроке, объясняет:

— Во-первых, по «голосу» узнаю. Во-вторых задание на сегодня какое? — сам же спрашивает, сам же и отвечает: — Прикрывать в районе Клейн-Кольциг…

Дольше часа гремит-грохочет на западе. Дрожит земная твердь, подрагивает самолет. Сидя в кабине, чувствую это пятками своими.

Над головой, высвеченные лучами восходящего солнца, плывут колонны наших бомбардировщиков. Идут волнами — полками. Сколько видит глаз. Это полбинцы. Они направляются бомбить опорные пункты врага. Они сейчас «добавят» фашистам после артиллерийского штурма.

А вот проносятся «крылатые танки» — знаменитые «Ильюшины», оберегаемые «Яковлевыми» и «Лавочкиными». Это — рязановцы…

Держись, фашист! Прячь не прячь голову в траншею — все равно не укроешься, от возмездия не уйдешь!..

Прошли над нами, пронеслись на запад наши боевые друзья-товарищи. Не терпится: вот-вот и мы пойдем. Чутко вслушиваюсь в эфир.

Но команда поступает не «на слух», а «на глаз»: взметнулась ввысь, описала дугу и, как-то по-особому сверкая, отвесно падает ракета. Она еще не коснулась земли, а всё на аэродроме пришло в движение. Сердца стучат: «Наконец!»

Первой стартует эскадрилья Николая Старчикова. Погода есть! Пара за парой уходят ребята в бой, уносятся вдаль.

Теперь — наша очередь. Уже в наушниках послышался торопливый, деловой радиообмен: до фронта ведь рукой подать — несколько минут лёта.

Согласно графику нам надлежит взлетать через тридцать минут. Но каждый знает: обстановка может потребовать немедленного вылета. И чутко ловим каждое слово в эфире.

Техники, механики, оружейники, прибористы — все оживлены. Работают быстро, даже вдохновенно: на лицах сияют улыбки. А в них — вера в успех. Настроение «тружеников аэродрома» передается и нам. Знаем: последний нажим — и с врагом будет покончено.

Иван Михайлович в который уже раз обходит машину, еще и еще раз заглянет в лючок, проверит систему — и обязательно тряпочкой (а она у него все время в руках) сотрет пыль, которой давным-давно уже и нет. И повторяет тихо:

— Ни пуха, ни пера!..

Рядом — истребитель моего ведомого Федора Кутищева. Поодаль — самолеты Голубева и Кудинова. Дальше стоит звено Василия Бондаренко.

Улыбаются ребята. Это очень хорошо!..

А минуты тянутся.

Но вот стрелки часов показали «наше» время. И тут же — голос подполковника Датского:

— Сухов, давай!

Идем на взлет. Следом выполняет разбег пара Голубева. Взлетев, она срезает угол и, пристроившись к нам, занимает свое место в боевом порядке.

А вот и четверка Василия Бондаренко, забираясь выше нас, завершает построение «этажерки». Идем в указанный нам район.

Потом нам скажут, что это и есть направление главного удара: здесь действуют войска 5-й гвардейской армии генерала Д. С. Жадова и 13-я армия генерала Н. П. Пухова.

Как только набрали высоту, сразу же увидели дым, тянувшийся стеной над линией фронта. Оказывается, это наши штурмовики поставили дымовую завесу, чтобы скрыть от глаз противника и места наведения переправ, и передвижение наших штурмовых подразделений, наступающих войск.

Проходя над Нейсе, наблюдаю: сколько охватывает глаз — будто водяные фонтанчики во время летнего дождя пляшут на земле: это рвутся снаряды и мины. Грохочет, и в небе вздуваются «шапки» зенитных разрывов, чертят пунктиром линии пулеметные трассы.

Навстречу нам идут уже отбомбившиеся «пешки»: надо смотреть повнимательнее, чтобы не столкнуться!.. Их опекают истребители прикрытия. Немного уклоняюсь, чтобы не мешать коллегам, и связываюсь со станцией наведения. Оттуда докладывают:

— В воздухе спокойно, противника нет! Будь повнимательнее, постарайся нашим не мешать.

— Не мешаю!..

День оказался «урожайным»: наша эскадрилья произвела четыре боевых вылета. Встретиться с вражеской авиацией не привелось, но в двух вылетах израсходовали боекомплект на штурмовку войск противника, отходивших на вторую полосу обороны.

Однажды увидели «диковинку» — стремительно приносившийся на малой высоте самолет с двумя странными «сигарами» на тех местах, где полагалось быть моторам. Не было у них и винтов.

Самолет этот попытался атаковать возвращавшихся домой «Ильюшиных», но, встреченный бдительными «яками», промахнулся, ушел вдаль и стал штурмовать колонну наших автомашин, двигавшихся к линии фронта.

Когда ушел тот странный самолет, мы забеспокоились. Во-первых, скорость у него небывалая — порядка 800, а то и больше километров в час. Мощное вооружение — явно четыре пушки (видели ведь четыре огненных «шнура»). Два двигателя…

Вернулись на аэродром. Доложили командиру о выполнении боевого задания. Сообщили о странном самолете: скорость большая, винтов не видно…

Он тут же по телефону доложил информацию начальнику дивизии полковнику Абрамовичу (комдив был на передвои). От него Федоров услышал:

— Только что получили разведсводку. Немцы применяют одноместный реактивный истребитель Ме-262. Вооружение на нем — четыре 30-миллиметровые пушки. Будьте внимательны, осмотрительны: такие самолеты действуют как «охотники» против оторвавшихся одиночных наших самолетов. Штурмуют колонны наших войск на автостраде, бьют по бензоцистернам. Спланируй несколько пар «охотников» — надо попытаться подловить такого «мессера». Действовать надо на участке Котбус — Заган — Зарау, — сказал начштаба.

К вечеру услышали: наземные войска успешно наступают, форсировали реку Нейсе, преодолели первую полосу фашистской обороны и вышли к оборонительной системе «Матильда».

Начальник штаба все время знакомит летчиков с изменениями линии фронта, а командир полка майор Федоров ставит задачу на следующий день. Улавливаем горьковатый запах: дым щекочет ноздри, ест глаза, першит от него в горле.

С высоты хорошо видно, как ветер, дующий на восток, сносит все больше на нас тот дымовой туман. Смешалось в нем все — и дымовая завеса, поставленная штурмовиками, и пороховая гарь, и тяжелые космы пожарищ: горит все — и лес, и населенные пункты, и боевая техника на передовой и в глубине вражеской обороны. Горький, удушливый дым обволакивает все — и нет от него никакого спасения. Начинаясь у линии фронта, он стелется, плывет над землей, вздымается все выше и выше.

Сизый этот туман таит в себе опасность столкновения с другими самолетами, усложняет полеты, вынуждает подниматься выше и выше, чтобы оказаться над ним.

Уже на следующий день дым «поглотил» наш аэродром. Кашляем, чихаем, ругаемся. Плохо спали из-за него эту ночь: гарь душит, от нее и горечь во рту.

Вылетаем. Задача — прикрытие наших войск, ушедших западнее, поближе к Шпрее, вести также и «охоту» в районе Котбуса. Наши танкисты стремительным броском, во взаимодействии со стрелковыми частями, прорвав вторую полосу обороны гитлеровцев, вышли на оперативный простор и тем самым открыли наступающим войскам путь к Шпрее. Это была последняя водная преграда на пути к Берлину.

Дух в войсках высокий, подъем — небывалый. Зачитан приказ командующего Первым Украинским фронтом, смысл которого — обеспечить быстрое форсирование реки Шпрее.

Летаем с рассвета. Аэродром все еще закрыт сине-белой горьковатой «на вкус» пеленой. Но мы не можем не летать! Нам иначе нельзя. Правда, взлет выполняем с предосторожностями, по одному. Пробив «туман», на высоте три — три с половиной тысячи метров собираемся и группой, как правило восьмеркой, идем в указанный район.

Порой говорят: а что погода? Ерунда!.. Нет, не мелочь это. Вот конкретный случай: ветер изменил направление. В результате усложнилась наша боевая работа.

Аэродром закрыт дымом, широкой полосой смещающимся на восток.

Нет, мы не можем оставаться «привязанными» к земле! В десять сорок взлетели снова. Набрали две с половиной тысячи метров и глазам своим не верим: необозримый голубой простор — лети, куда хочешь. Даже странно как-то: внизу — затянутая плотной пеленой земля, здесь ярко светит солнце, а под крыльями огромным покрывалом простерлась синевато-белая кисея.

Курс держим к линии фронта, в район Зелессен — Шпремберг — Нойштадт для прикрытия боевых порядков войск, наступающих на Берлин.

В наушниках — голос комдива, спокойный, уверенный:

— В воздухе противника нет. Но смотрите в оба!..

В район прикрытия подошли на высоте 3500 метров. Мы с Кутищевым, Голубев с Кудиновым — ударная четверка. В группе прикрытия — Бондаренко с Душаниным и Березкин — Руденко. Строй — правый пеленг, эшелонированный по высоте.

Под нами уже Шпремберг. Внимательно осматриваю пространство. И вдруг впереди немного ниже нас замечаю четверку «Фокке-Вульфов-190», идущих встречно-пересекающимся курсом.

— Бондаренко, я — «Полсотня». Прикрой!..

Доворотом в сторону солнца ударная четверка занимает выгодное для атаки положение. «Фоккеры» продолжают идти тем же курсом — вражеские летчики и не подозревают о грозящей им опасности.

Левым полупереворотом ухожу под «фоккеров» и сзади снизу под одну четверть атакую замыкающего вражеской четверки. Дистанция быстро сокращается: двести, сто, пятьдесят метров. Пора!..

И в то же мгновение гитлеровский летчик, почуяв неладное, взмыл и боевым разворотом попытался выйти из-под удара.

Резко беру ручку я на себя и — ощутил действие большой перегрузки: тело вдавило в спинку сиденья, в глазах стало темнеть. Длилось это секунды две-три. Но вот впереди вновь видны очертания «фокке-вульфа». Прицелился, дал очередь. Вражеский истребитель вспыхнул.

Выходя из атаки, осмотрелся. Один из оставшихся трех «фоккеров» глубоким виражом пытается зайти мне в хвост. Энергичным движением бросаю свой истребитель под «фокке-вульфа», а Кудинов тут как тут — и с короткой дистанции буквально расстрелял фашиста: от «фоккера», будто отрезанный, отлетает большой кусок левой плоскости — и самолет, несколько раз перевернувшись, загорелся.

Тем временем Голубев тоже атаковал врага, энергично зашел в хвост и сразил его.

Итак, три фашиста сбиты! Остался один. Избавившись от бомб, он круто пошел вверх, на солнце, пытаясь прикрыться его слепящим сиянием — и уйти. Но вторая четверка начеку. Ведущий второй пары Вячеслав Березкин передал старшему группы прикрытия Василию Бондаренко:

— Впереди ниже — «фоккер»!

— Вижу, — ответил Бондаренко, — атакую!

Стволы его истребителя брызнули огнем — и четвертый вражеский самолет, охваченный пламенем, пошел к земле.

Но тут в наушниках послышался взволнованный голос Кудинова:

— Внимание, «фоккеры»!

Это на «своей» высоте он увидел восемь увеличивающихся в размере точек: вражеские истребители спешили в район боя.

Голубев со своим ведомым находился выше противника и, использовав это преимущество, сразу же атаковал ведущего вражеской группы. Из горящего истребителя вывалился пилот, в небе вздулся черно-белый купол парашюта.

Глянул вниз — ив двухстах метрах увидел идущий на огромной скорости «фокке-вульф», с его консолей срывались белые струйки инверсии: он пытался зайти в хвост Кутищеву. Размышлять некогда! Переворот — ив пикировании ловлю врага в прицел. Очередь — и снова удача: «фоккер» тут же разваливается на части.

Бой несколько затянулся. Земля, пристально наблюдающая за происходящим в небе, молчит. Затаили дыхание пехотинцы, танкисты, артиллеристы: трудно сейчас их боевым друзьям — летчикам, а как помочь?..

Навязываем противнику бой на вертикалях. Четверка Бондаренко не позволяет «фоккерам» выйти вверх и занять выгодное для атаки положение.

Но в разгар боя станция наведения вдруг подала голос:

— Внимание, на подходе третья группа!..

Тут же в эфире послышался голос «глазастого» Березкина:

— Вижу шестерку «фоккеров» и пару «мессершмиттов». Идут выше нас…

Приказываю четверке Бондаренко продолжать атаковать врага, а свою ударную группу веду на высоту — навстречу новой схватке.

Стремительным ударом Бондаренко сбивает «фоккера», второго подбил Душанин. Противник пытается построить оборонительный круг, но «закрыть» его не может из-за непрерывных атак.

Нашу четверку, набирающую высоту, атакуют два Me-109. Кутищев вовремя заметил маневр противника и заградительным огнем отсек их. «Мессеры» круто ушли вверх, но сам Кутищев оказался атакованным. На помощь товарищу поспешил Георгий Голубев — и отбил атаку «фоккера».

Вражеские истребители устремляются вниз, пытаясь отыграться на «илах». Голубев пикирует следом за «фоккерами», ловит в прицел одного из них. Тот боевым разворотом пытается уйти от преследования, но попадает под трассу Кутищева. Еще одним стервятником стало меньше!

А тут и Березкин подловил в прицел врага — и тот, объятый пламенем и дымом, стал рассыпаться, разваливаться еще в воздухе.

Воздушный бой постепенно угасает, а вскоре и вовсе прекращается. Самолетов противника нигде больше не видно. Горючее на исходе, время вышло.

Внизу — Котбус. Пары пристраиваются. Берем курс на свой аэродром.

Когда сели, уточнили результаты — и пошли докладывать командиру. А он улыбается: все, мол, знаю! Вон ребята уже и боевой листок заканчивают — сейчас вывесят. Спасибо, ребята, молодцы!

Проведя схватку с двадцатью вражескими самолетами, мы сбили девять и подбили один. Счет — 10:0! Василию Бондаренко, Георгию Голубеву и мне удалось сбить по два вражеских самолета, Березкин, Кутищев и Кудинов сбили по одному «фоккеру» и Душанин подбил одного. Ни одной пробоины не получили сами в этих трудных поединках. Это, пожалуй, был самый памятный бой за всю войну. За него был награжден орденом Александра Невского.

Через три дня перебазировались вслед за стремительно наступающими войсками на аэродром Нойхаузен. День за днем нам поручают все новые районы для прикрытия. Ведем воздушные бои и нередко штурмуем отходящего противника — помогаем пехотинцам и танкистам сокрушать врага, теснить его все дальше на запад.

Прикрывая войска в районе Потсдама, увидели с высоты горящий Берлин. Он словно притягивает к себе движущиеся по дорогам войска. Идут на скоростях «коробочки»: это спешат на огневые рубежи танкисты генерала Лелюшенко, а южнее, оставляя у себя в тылу разрозненные, деморализованные части противника, спешат вперед, торопятся к новым боям танкисты генерала Рыбалко. А ближе к городу развернутые фронтом войска непрерывно штурмуют врага. В воздухе много нашей авиации: бомбардировщики и штурмовики несут и несут свой смертоносный груз. Бьет артиллерия — и через головы наступающих, и прямой наводкой. Всюду вспышки, дымы. Летит на головы фашистов огонь возмездия!

Боевые вылеты последних дней совершаем к Эльбе, на прикрытие переправ в районе городов Мейсен и Риза.

29 апреля мы увидели на западном берегу Эльбы длинные колонны темно-зеленых грузовиков, танков… Американские войска! Итак, фашистский зверь повержен! Но бои еще продолжаются.

30 апреля — «поворот» в тыл: там остались окруженные вражеские группировки, продолжающие оказывать сопротивление.

Одна из них в районе Шпремберга предприняла попытку вырваться из кольца и уйти на запад.

Нам поставлена задача помочь своим наземным частям.

В воздух поднялась наша первая эскадрилья. Ведет ее командир дивизии полковник Покрышкин. В паре с ним — Голубев. Во второй паре — Березкин и Руденко. В четверке прикрытия идем мы с Кутищевым и Вахненко с Сеничевым.

Подходим к цели на высоте 2000 метров. Лес, дымы. Только что отсюда ушли наши «илы». Внизу — противник. Покрышкин повел группу в атаку. Один заход, второй… Идем пара за парой, штурмуем противника. Выполняем третий заход…

Вдруг откуда ни возьмись — «фоккер»: стремительно проносится на бреющем. Шальной какой-то! Но вот он с дальней дистанции открывает огонь. Целится в «сотку»!..

Резким переворотом бросаю свой истребитель в пике и почти навскидку открываю огонь. К нему сбоку тянется еще одна трасса. «Фоккер» как-то странно дернулся, качнулся и с дымом пошел над лесом. А вот и конец: за густо-зеленой грядой блеснула вспышка огня…

Выполнили еще один заход — и развернулись домой.

Сели. Осмотрели машины. Все целы. Только киль командирской машины пробит в двух местах. Хорошо, что те снаряды были не осколочно-фугасные.

Оказывается, это Слава Березкин «фоккера» свалил. Вовремя заметил, вовремя и ударил! От комдива нашего беду отвел…

А на следующий день, 1 мая, Слава опять отличился в бою. Полетели мы четверкой на прикрытие переправ в район Мейсена, а там «фоккеры». Завязали с ними бой. Березкин одного за другим отправил на землю двух «фокке-вульфов». И стало на его счету 10 личных побед.

Пополнил за последние две недели свой счет и Федор Кутищев: он у нас недавно, а уже пять самолетов сбил. На три единицы пополнил свой счет Василий Бондаренко.

А всего в апреле летчики эскадрильи сбили в воздушных боях 28 вражеских самолетов. Считай, целый вражеский авиаполк уничтожили!

По всему уже заметно: враг деморализован, агонизирует.

2 мая пал Берлин. Над рейхстагом полощутся на ветру красные знамена. Берлинский гарнизон капитулировал. Полная и окончательная победа близка — это чувствуется по всему. Но враг еще сопротивляется, и бои идут — горячие, напряженные.

7 мая перелетаем в Гроссенхайн. Это был хороший базовый аэродром у противника. Отличное поле, широкая бетонированная взлетно-посадочная полоса, ангары, превосходные жилые помещения. И полный аэродром разбитой вражеской техники. Славно поработали наши штурмовики, прилетели сюда и истребители. Часть оставшейся техники уничтожили сами бежавшие отсюда гитлеровцы.

Здесь мы и увидели «демона» — реактивный истребитель Ме-262. Один был сожжен — только «скелет» остался. А второй стоял целый-целехонький. Ничего не скажешь — красивая, стремительная машина. Низкая посадка, острый нос, два реактивных двигателя, четыре 30-миллиметровые пушки. Снаряды длинные, а гильза короткая.

Обстоятельно рассмотрели истребитель, забирались поочередно в кабину… Технику и вооружение противника надо знать.

8-го мая — затишье. А девятого… С самого утра гудел аэродром. Самолеты стартовали в небо и брали курс на Прагу. Полетела и наша эскадрилья. Внизу — нескончаемые вереницы танков, автомашин, спешащих через Рудные горы, через Судеты на помощь братскому народу.

Противника в воздухе не встречаем. Всего лишь 10 — 15 минут барражируем над Прагой — и ложимся на обратный курс: путь неблизкий, расчет времени пребывания в воздухе ограничен запасом горючего.

Иногда проносимся на бреющем над Златой Прагой. А на улицах, на площадях — ликование: наши войска уже здесь! Толпы людей встречают их, забрасывают цветами, дарят улыбки своим освободителям и добрые слова.

Возвратились на аэродром. Зарулили на стоянки. Ждем чего-то необычного. Уже и сумерки землю окутали. Тишина.

А поздно вечером вдруг подняла всех на ноги стрельба. Огонь вели из всех видов оружия. Стреляли и зенитки, охранявшие наш аэродром…

В это самое время в Москве гремел и сиял разноцветными огнями праздничный салют из тысячи орудий — самый мощный и внушительный за все годы Великой Отечественной войны. Салют Победы. В честь тех, кто поверг ненавистного врага, в память о тех, кто самой дорогой ценой — жизнью своей — заплатил за то, чтобы этот желанный день настал.

Здесь, в Гроссенхайне, мы думали о многом, тянулись мыслями и сердцами домой, в столицу нашу, на родину свою. Здесь тоже гремел салют, и он был отголоском — нет, просто небольшой частицей того тысячеорудийного московского салюта…

Никто в эту ночь не спал. Радовались, обнимались, поздравляли друг друга.

И как же странно было утром 10 мая услышать сигнал боевой тревоги! Но он звал — настойчиво и требовательно, властно и строго. И каждый понял: это — приказ!..

…Все на местах. Самолеты, как всегда, подготовлены, снаряжены боекомплектом. Командир ставит задачу: прикрыть Прагу!

— Так война ведь закончилась! — осторожно бросает фразу Андрей Труд.

— Для нас она еще продолжается, — отвечает майор Аркадий Федоров и добавляет:

— Недобитая фашистская группировка угрожает Праге… Чехословацкий народ просит помощи…

— Все ясно. Поможем! — за всех коротко говорит Николай Трофимов.

На прикрытие ушла вначале третья эскадрилья. Потом ее сменила вторая. Теперь — наша очередь. Часы показывают двенадцать пятьдесят девять.

Вылетаем двумя группами.

А полтора часа спустя, совершив посадку, узнали: пока находились в воздухе, в полк поступил приказ прекратить боевые действия.

В синем-синем небе ярко сияло солнце. На душе — смешение чувств. Теперь было ясно: с войной покончено.

…Через огонь, через труднейшие испытания мы шли к тебе, Победа! Теряли друзей боевых, видели горе и слезы людей наших, дым пожарищ, руины городов и сел. Но мы шли вперед, уверенные в правоте своего дела. И мы пришли к тебе, Победа!

И ты теперь с нами на все времена…

Вместо эпилога

…Машина мчит нас на юг — к морю. В открытые окна врывается ветер, пахнущий жнивьем и разнотравьем.

Впереди, за верхушками тополей, мелькнули знакомые очертания, и вскоре взору предстал самолет, целящийся в небо с постамента, похожего на катапульту. Кажется, что он сию минуту взмоет ввысь.

Остановились. Вышли. Нет, не желание отдохнуть, развлечься, погреться на южном солнышке и искупаться в ласковом море собрало нас вместе. Меня и Федора Кутищева привела сюда память сердца. А сыновей наших — Александра и Олега — долг быть верными боевым традициям отцов своих.

У основания постамента на гранитных плитах литерами цвета горячей крови начертано: «В честь 30-летия Победы над фашистской Германией воинам-гвардейцам 9-й истребительной авиадивизии — жители станицы Калининской».

В войну она называлась Поповической.

…Давно лелеял мечту посетить места былых сражений, вспомнить друзей-товарищей своих, сложивших головы в битвах за честь и независимость Отчизны. Хотелось через годы увидеть места боевой юности своей.

А еще хотелось показать эти места сыну Александру и как бы передать ему, молодому офицеру, эстафету подвига и ратной славы.

Уже побывали в родном Новочеркасске, показал сыну школу, где учился, рассказал, как уехал в Ростовский аэроклуб, давший мне путевку в небо.

Заехали в Ростов. Встретились с генерал-майором авиации П. С. Середой — «крестным отцом» моим, наставником и учителем.

Посетили рабочий город Жданов, бывший Мариуполь, где живет немало друзей-однополчан. И в этом особый смысл: ведь наша дивизия освобождала этот город от немецко-фашистских захватчиков и получила наименование Мариупольской.

Повидались с бывшим начальником политотдела нашей авиадивизии Дмитрием Константиновичем Мачневым, посетили многие школы, встречались с красными следопытами.

Не миновали и Ейск, где расположено училище летчиков.

Вместо полетной карты держу теперь в руках «Атлас автомотбильных дорог». А названия — те же, до боли знакомые: Старонижнестеблиевская, Днепровская, Красноармейская, Тимашевская… Городами стали бывшие станицы Крымская и Славянская. В одних стояли, над другими летали, сражались. А там, близ Новороссийска, на клочке родного берега — полуострове Мысхако, названном фронтовиками Малой землей, отважно сражались десантники. Был тогда среди них будущий мой ведомый Федя Кутищев — «член экипажа» нашей «Волги». Каким восторженным взором провожал он истребители, «давшие жару» вражеским бомбардировщикам!..

Боевая судьба сведет нас со временем, и мы будем летать крыло в крыло, будем вспоминать весну сорок третьего: он — оплавленные взрывами камни Малой земли, я — горячее небо над ней.

Он станет самым близким моим боевым другом — ведомым. Вместе закончим войну в небе Берлина и Праги.

Примечательно, что сын Федора Кутищева — капитан, летчик-истребитель, закончивший в свое время теперь уже «наше» Ейское военное училище летчиков, служит и учит молодежь летать в том училище, которое закончил в войну его отец.

Приняли из рук отцов и достойно несут в будущее эстафету мужества и славы и сыновья других наших с Федором однополчан. У Вячеслава Березкина оба сына — офицеры: Валерий уже подполковник, Игорь — капитан.

Сын бывшего механика Павла Федоровича Емельянова — майор, командир зенитно-ракетного подразделения. Политработником стал сын нашего полкового врача Василия Головкина. А бывший начальник штаба Матвеев гордится внуком, закончившим Суворовское училище и решившим стать офицером.

Подобных примеров много: идут сыновья дорогами отцов!.. Но с единственной целью, с единственной мыслью — обеспечить мир на земле, не допустить военного пожара.

Помню, как после окончания войны уезжали домой однополчане. В разные уголки страны пролегли их дороги. Многие возвратились домой, чтобы творить, созидать, строить. Немало поехало учиться, приобретать сугубо мирные профессии. А часть людей осталась служить: не наша в том вина, что с окончанием Великой Отечественной войны опасность нового всемирного пожара не миновала.

Остался в армии и я. Недавно лишь уволился в запас. Некоторые служат в Вооруженных Силах и теперь. Бывший наш комдив, а ныне маршал авиации А. И. Покрышкин долгое время возглавлял ЦК ДОСААФ СССР. Генералами стали Н. Трофимов, Г. Дольников, Л. Горегляд, П. Берестнев, И. Дзусов. Все они удостоены звания Героя Советского Союза.

В академии посланы были учиться Андрей Труд, Георгий Голубев, Николай Трофимов. Закончил академию и я.

Опыт свой и знания передавали молодежи, учили ее боевому мастерству, воспитывали патриотов своей Отчизны.

А прошлого не забыть. И когда однополчане съезжаются на очередную встречу, только и слышишь:

— А помнишь?!

И где бы мы ни собирались — в Москве, Жданове, Львове, Краснодаре, Славяносербске — предаемся воспоминаниям о незабываемом. Выступали в школах, на предприятиях, в колхозах, воинских подразделениях.

Особо надо сказать о письмах. Они идут отовсюду, они волнуют душу, будят воспоминания. Вот уж поистине кровью окропленная, годами проверенная дружба! Ветераны переписываются, делятся радостями, спешат боевым братьям на помощь. Пишут Виктор Петрович Иванов, Григорий Масленников, Иван Похлебаев, Ирина Дрягина, Григорий Клименко и многие, многие другие. Работая над этой книгой, я советовался с ними, уточнял отдельные факты и эпизоды, учел многие пожелания. Беседы с ними, полученные от них письма помогли восстановить в памяти отдельные события, уточнить даты, соблюсти достоверность описываемых эпизодов.

Некоторые письма не мог читать без волнения. Вот, например, письмо бывшего механика по электро — и спецоборудованию старшего сержанта Ильи Гурвица, служившего в звене управления.

Самым ярким для него воспоминанием остался незабываемый день 3 июля 1944 года. Проверив работу оборудования и покинув кабину, Илья спрыгнул с крыла на землю, чтобы доложить приближающемуся к самолету командиру «сотки» о состоянии оборудования на самолете: все, мол, в порядке.

Вскинул руку, прищелкнул каблуками, но вместо доклада… неожиданно выдохнул:

— Товарищ командир, дом мой совсем рядом… Нельзя ли?.. Он уже три года воевал. Не знал, не ведал, живы ли родители, что с братом.

— А где твой дом? — отрывистая покрышкинская скороговорка вселяла надежду, и старший сержант выпалил:

— В ста километрах. В Тульчине… Парнишка не верит услышанному:

— Через час в Вапнярку летит «ли-два». Скажи пилоту, что я разрешил взять тебя на борт…

Через каких-нибудь 15 минут писарь Иван Соболев уже вручал счастливчику увольнительную записку на сутки. А на стоянке боевые друзья Александр Казеко, Петр Андреев, Петр Саблуков, Михаил Бреусов, Виктор Шабалов, Владимир Титуров, не сговариваясь, быстренько снарядили Илью в дорогу: один гимнастерку принес новенькую, с погонами, второй сапоги получше у старшины раздобыл, третий достал из вещмешка синюю, довоенного образца пилотку с эмалевой красной звездочкой на голубом поле (авиатор ведь!), четвертый пачку табака сует (пригодится!), пятый банку тушенки и буханку хлеба укладывает.

Самолет уже прогревал двигатели, трап был убран, и друзья буквально на руках «забросили» Илью в чрево транспортной машины.

…Он возвратился через сутки. Усталый, встревоженный.

— Ну что? Как дома?..

Илья рассказал: мать жива, отца за несколько дней до освобождения города убили оккупанты, брат воюет…

— А обратно как добирался? — спросил кто-то.

— «Голосовал»… Спасибо фронтовым водителям!

«Прошло с той поры много лет, — пишет Илья Гурвиц. — И странно порой: чем дальше уходит в историю пережитое, тем отчетливее, до мельчайших подробностей вспоминаются отдельные события, эпизоды. И тот незабываемый для меня один день войны. И все чаще думаешь: каким же человечным должен быть командир, чтобы на фронте, в разгар боевых действий, по одному только невесть как сорвавшемуся с языка механика-мальчишки „дом рядом“, понять его тревоги и дать увольнение на целых 24 часа!..»

Много интересного сообщают в своих письмах и другие однополчане. А какие, порой совсем неожиданные, бывают встречи!..

Стоим как-то с Алексеем Закалюком на улице Ленина в Киеве. Беседуем. Смотрю, мой товарищ на одного из прохожих очень уж пристально смотрит. Высокий, немолодой уже человек останавливается.

— Леша!..

Обнялись, расцеловались, как старые и добрые друзья.

Оказывается, бывший корреспондент армейской газеты, а ныне профессор, известный литератор Степан Андреевич Крыжановский тоже узнал одного из героев своей поэмы, написанной еще в суровом сорок первом году…

А как неизмеримо много делают красные следопыты, бережно заботясь о том, чтобы установить имена безвестных героев, собрать и сохранить для истории материалы о великом всенародном подвиге!.. Особенно благодарны мы, ветераны, учащимся мариупольских школ за этот благородный труд, за неустанный поиск и бережно хранимые в музеях боевой славы реликвии.

Помнит нас и народ Кубани, тепло встречают ветеранов в станицах, близ которых во время войны были наши аэродромы. Многих из нас узнают жители тех станиц, многих и мы узнаем и вместе радуемся счастливой встрече.

Но не все вернулись с войны… Стоят на кубанской земле обелиски, напоминающие о суровом времени, о героях боев за свободу и счастье советских людей.

Во многих школах здесь тоже есть музеи боевой славы, и красные следопыты ведут свой благородный поиск.

Примечательный факт: в средней школе станицы Мишкино, близ Новочеркасска, ребята еще в 1946 году начали вести поиск и создали комнату боевой славы, где есть много материалов о А. И. Покрышкине и его учениках. Пионерская дружина с той поры носит имя прославленного советского аса.

В наших полках было много москвичей. Ветераны заботятся о том, чтобы молодежь воспитывалась на славных традициях. В Москве в одном из профессионально-технических училищ создан базовый музей, экспозиция которого повествует о делах и людях покрышкинской дивизии.

Активно работают и сибиряки. Музеи созданы в Новосибирске, Иркутске, Красноярске. И молодежь здесь тоже живо интересуется боевым прошлым представителей старшего поколения и старается во всем следовать примеру своих отцов и дедов.

Каждая встреча — это свидание ветеранов со своей фронтовой юностью. Нити памяти тянутся в уже далекое прошлое. Но чувства наши не остыли, они всегда источают тепло — неиссякаемую энергию верности делу, которому мы посвятили жизнь.

Радушный прием оказывают нам местные партийные и советские органы, трудящиеся городов и сел, куда приводят нас дороги неугасающей памяти.

Радуемся тем переменам, которые произошли за послевоенные годы на нашей земле, гордимся трудовыми достижениями нашего народа.

Поднялся из руин Мариуполь. Утопают в зелени его улицы и проспекты, поднялись ввысь белокаменные дома, звенят повсюду детские голоса, сияет солнце, плещется у берега морская волна. А по вечерам сияют над городом мирные огни, озаряют небо вспышки трудового пламени — варится для страны металл.

Мы приезжаем сюда, как в родной дом, зная, что мариупольцы искренне рады нам.

Тепло принимали нас в городе Славяносербске Ворошиловградской области. И встреча вылилась в яркую демонстрацию единства армии и народа. Нас помнили многие жители бывшей станицы, а ныне чудесного социалистического города. Мы посетили многие предприятия, школы, побывали в совхозах и колхозах, выступали с воспоминаниями и словно отчитывались перед народом своим за дело, которое он доверил нам.

Здесь, в Славяносербске, в трудный военный период формировалась наша дивизия, здесь наши боевые полки собирались с силами, чтобы вскоре погнать врага с нашей священной земли. В этом небе самоотверженно дрались наши летчики за то, чтобы наступило счастливое сегодня.

Выступали на этих встречах не только мы — гости. К трибуне выходили и хозяева, делились новостями. И мы вместе с ними радовались трудовым победам рабочих и колхозников, прочным знаниям учащихся, удачным поискам красных следопытов. И понимали: здесь умеют растить и воспитывать патриотов!..

Разумеется, собираясь вместе, фронтовики словно передают эстафету славы молодому поколению Страны Советов. И каждая встреча — это не только воспоминания, это главным образом заряд энергии, посылаемой в будущее. Энергии, которая способна заряжать молодые сердца жаждой подвига во славу любимой Родины.

Очень ярко это проявилось недавно — в марте 1983 года, когда страна отмечала 70-летие своего славного сына Александра Ивановича Покрышкина. Огромное множество писем, телеграмм, приветственных адресов получил юбиляр. Отовсюду, из разных уголков страны летели в Москву слова, полные любви, признательности и уважения этому необыкновенному человеку, гордости и славе нашего народа.

Приехали на юбилей и мы, его боевые друзья — и вместе со всей страной чествовали своего командира, своего учителя. И мысли неизменно уносили нас в прошлое. Он виделся нам тридцатилетним. Энергичным, ищущим, дерзким в бою. Нас поражало не просто его искусство драться смело и, если так можно выразиться, осмысленно, будучи вооруженным не только огневой мощью боевой машины, но и силой логики, безошибочностью принимаемых решений, тактической новизной и совершенством предпринимаемого маневра. А еще и твердая вера в неизбежный успех атаки — стремительной и точной.

Он по новому строил боевые порядки. Он применил новую тактику…

Итак — новаторство. А что это такое в условиях фронтовой жизни?

Это не просто поиск более эффективных способов борьбы с противником, усовершенствование техники и вооружения. Это еще более сложный процесс ломки устаревших канонов, всего отжившего в тактике воздушного боя.

Поначалу — это напряженная работа мысли. Да, выросли скорости боевых самолетов, усилено вооружение. Следовательно, неизмеримо возрастает цена секунды. Мгновение — и положение сторон меняется: то ты атаковал, а то вдруг сам оказался объектом атаки.

Все это верно. Но не изменился человек: он остался таким же, каким и был. С теми же физическими, моральными, психологическими качествами, с теми же возможностями. А требования жизнь предъявляет уже очень и очень высокие. Летать, «крутиться» — одного этого мало. Надо еще — и не просто интуитивно, а безошибочно верно, точно — уловить то мгновение, когда огонь окажется наиболее эффективным, угадать этот самый «момент поражения». И не менее важно — надо уметь очень метко стрелять, бить врага наверняка.

Покрышкин ясно понимал, что все это — властные требования времени. И ни одно из них не может быть удовлетворено только лишь желаниями или стремлениями. Путь один: учиться и учить других, постигать сложную науку побеждать не единолично, а всем боевым коллективом.

И он показал себя не только выдающимся военным летчиком, новатором, но и превосходным педагогом.

Я назвал свою книгу «Эскадрилья ведет бой», ибо поставил своей целью рассказать о людях нашей первой эскадрильи, которой командовал А. И. Покрышкин и которая стала своеобразной школой боевого мастерства и растила кадры не только для нашего 16-го гвардейского истребительного авиаполка, но и для других полков.

Покрышкин — не просто личность, национальный герой, феноменальный воздушный боец, лично сваливший на землю 59 вражеских стервятников. Это целая полоса в нашей авиации, это новая тактика, это целая школа наступательного воздушного боя. Я утверждаю это по праву одного из его многочисленных учеников и воспитанников. Я опираюсь на факты из жизни.

Он начал войну командиром звена, а закончил ее командиром истребительной авиационной дивизии, оставаясь неотделимым от своего боевого коллектива — своей первой эскадрильи, этой когорты Героев, уничтоживших 452 гитлеровских самолета, что в переводе на общедоступный язык составляет примерно 12 — 15 авиационных полков. А если учесть, что его тактику взяли на вооружение многие советские летчики, то мы вправе говорить о поразительном результате его новаторства.

Он развил все лучшее, что было в отечественной авиации, он развил и умножил традиции, заложенные славным сыном России Петром Нестеровым, продолжил поиск, начатый Евграфом Крутенем, воспринял почерк Степана Супруна, создал свою школу, опыт которой стал достоянием отечественной авиации и вооружает боевым мастерством летчиков-истребителей и сегодня.

Покрышкин открыл нам психологию летного труда. Он мыслил сам и учил мыслить своих учеников. В «школе Покрышкина» учились не только искусству грамотно пилотировать самолет, брать от боевой техники все, на что она способна.

Здесь смотрели вперед. Здесь, сохраняя верность лучшим традициям отечественной авиации, проявляли смелое новаторство, вели неустанный поиск, творили, мечтали. Это была школа боевого товарищества, школа человечности, школа воспитания патриотов. И образцом для всех был немногословный, наделенный от природы мудростью и добротой, предельно честный и бескомпромиссный ее руководитель — Александр Иванович Покрышкин. Волевой, решительный, беспредельно храбрый, он взлетал навстречу противнику с твердой верой в успех, в победу. И эту веру внушал другим, учил воевать, учил побеждать.

И вся его послевоенная жизнь — своеобразное продолжение фронтовых подвигов, развитие и утверждение идей, родившихся в ходе сражений. И почти сорок послевоенных лет, полных самоотверженного труда во славу и на благо Отчизны, неотделимы от тех трудных, опаленных войной четырех фронтовых лет.

Страницы его жизни — это поистине боевой формуляр солдата партии, сына великой Родины, человека из народа, вся жизнь которого — образец беззаветной верности ленинским идеям.

Сегодня питомцы его питомцев учат нашу славную молодежь летать и побеждать.

Вот почему в своей книге я посвятил столько места этому незаурядному человеку.

Я рассказал о многих боевых товарищах — людях разных боевых профессий, коммунистах, комсомольцах, беспартийных, сердца которых стучали в унисон, ибо у всех была одна цель — отстоять свою землю, защитить свою страну, победить врага. И они выстояли!..

Назвал я и тех, кого уже нет с нами, но образы которых мы всегда носим в своем сердце. Они пали в священной борьбе, но они обрели бессмертие.

Война закалила нас. Война же научила нас всегда держать порох сухим, постоянно крепить боевую готовность, проявлять высокую бдительность.

Ветераны считают своим священным долгом работать с молодежью. Мы бываем в частях и подразделениях, в учебных заведениях и на предприятиях.

Мы продолжаем служить делу защиты Родины.

Очень большую работу ведет совет ветеранов нашей дивизии, возглавляемый Героем Советского Союза генерал-лейтенантом авиации Н. Л. Трофимовым. Деятельно трудится секретарь совета бывший летчик Виктор Васильевич Маслов.

Много сил и энергии отдает военно-патриотическому воспитанию молодежи бывший комиссар нашей дивизии генерал-майор в отставке Дмитрий Константинович Мачнев, почетный гражданин города Жданова.

Вряд ли найдется среди ветеранов человек, который не сказал бы доброго слова помощнику начальника штаба — нашей «ходячей энциклопедии» — майору в отставке Леонтию Ивановичу Павленко. Это он сохранил и в памяти своей, и в документах много ярких страниц жизни и боевой деятельности авиаторов.

Многие ведут большую работу по военно-патриотическому воспитанию подрастающего поколения. Даже бывший наш летчик Андрей Иванков, вот уже два десятилетия прикованный тяжким недугом к постели, находит силы для работы с юными патриотами.

Несут молодежи слово о подвиге всенародном Ирина Дрягина, Иван Похлебаев, Михаил Петров, Борис Дементеев, Николай Хоцкий, Николай Искрин, Анатолий Лытаев, Виктор Короткое, Николай Годулянов, Аня Родникова, Рая Целлярицкая, Клава Михальчева и многие, многие другие. Их мысли, пожелания, чувства и тревоги в меру своих возможностей автор отразил в этой книге. Безмерно благодарен он и авторам многих фотоснимков, сделанных в годы войны, — механику-фотолаборанту Хачатуру Темирханяну и полковнику в отставке Евгению Новицкому.

Особенно много труда вложил в оформление этой книги наш летчик-истребитель, художник-любитель подполковник запаса Алексей Семенович Закалюк.

Автор благодарит всех, кто оказывал ему помощь в сборе материалов для этой книги.

Радует, что память сердца — жива. Что ветераны занимают активную жизненную позицию. Коммунисты и беспартийные, они не знают покоя, они всегда там, где больше всего нужны. Не считаясь со временем, невзирая на годы, на нездоровье, стараются побывать на встречах, повидаться с боевыми друзьями, идут в трудовые коллективы, в воинские части, учебные заведения, выступают перед комсомольцами, пионерами, октябрятами. И тогда светлеют взоры моих однополчан: вот они — те, к которым шли они сквозь свинцовые метели. На них — и надежда наша!.. Им, молодым, и посвятил автор книгу свою.

Content

Константин Васильевич Сухов
Эскадрилья ведет бой

Второе рождение

Любой ценой…

Семья родная — полк гвардейский

Академия… в землянке

Мужание

Здравствуй, Украина!

Из боя — в бой

Единение сердец

И друга крепкое плечо…

Таврия — Сиваш — Перекоп

Мы вернулись!

Здесь Нестеров летал!..

Над Вислой-рекой

Моя родная эскадрилья

Сердце Кутузова

Маршрут проложен на Берлин

Вместо эпилога