Джон Апдайк

Чтоб камни сделались хлебами

Норман Мейлер и искушения Христа

Библия напоминает прежде грозного, а ныне беззубого льва, его можно ласкать и дразнить — он не выпустит когтей, потому что когти на могучих лапах давно стерты. Некогда священный текст стал забавой для ученых и поэтов: даже на моих полках среди недавно полученных книг скопились стихотворные, в традициях иудаики, версии Бытия и Исхода (автор Эверетт Фокс) и Песни Песней Соломона (сочинение Ариэля и Ханы Блох). Семь лет назад Давид Розенберг — по его собственным словам — “восстановил и перевел утраченную Еврейскую Библию”, под названием “Книга И.”. Библия эта, как полагает он сам вместе с Гарольдом Блумом, была написана женщиной. В изданной в 1993 году “Утраченной Книге Рая” он предлагает нам еще более гипотетическую реконструкцию произведения, оригинал которого либо утерян, либо “заклятием обречен на забвение”. Начинает автор со слов Адама, причем строки сцентрированы — как стало модно со времен “явления компьютера народу”:

Дыханьем разговор ведем,

вдохновлены —

губами губ коснуться,

пить из тех глубин,

где слово, точно семя,

томится, вызревая, — до поры,

когда услышит зов.

Так жду тебя, и зов твой

касаньем губ

во мне запечатлен…

Что ж, возможно, он и прав, хотя смысл, проступающий из этого “пратекста”, смахивает на витиеватое, но вполне современное послание на День всех влюбленных. Кстати, чтобы потакнуть ревнителям равенства полов, канонические библейские тексты проходят теперь суровую цензуру: Богу положено быть разом и мужчиной, и женщиной, то есть существом бесполым. И это в совершенно патриархальной Библии! Во время церковных служб различных христианских конфессий все местоимения мужского рода убираются или теряют родовые признаки. Избавив Книгу от цепей, что приковывали ее к аналою и к латыни, Лютер отдал ее на откуп сочинителям, и все они — от Казандзакиса до Лагерквиста — так и норовят ущипнуть ее побольнее. Совсем недавно, в прошлом году, Уолтер Уангерин-младший опубликовал толстенный, на восемьсот пятьдесят страниц, пересказ под названием “Божья Книга: Библия-роман”. Другой романист, Рейнольдс Прайс, потрудился изучить греческие тексты и представил их продуманные изложения “Доступный Бог” (1978) и “Три Евангелия” (1996). В последнюю из названных публикаций он включил свои полные переводы Евангелий от Марка и Иоанна, а также некое третье произведение, “Апокрифическое Евангелие”, которое синтезировал сам. А теперь и Норман Мейлер представил читателям жизнь Иисуса в форме автобиографии и назвал ее “Евангелие от Сына Божия” (изд-во “Рэндом хаус”).

* * *

Среди многих бесспорно замечательных качеств этого литератора есть одно неувядающее свойство: он умеет увлечься темой и быстро стать знатоком почти в любой области человеческого знания. Древние египтяне, ЦРУ, Ли Харви Освальд, Пабло Пикассо, астронавты, боксеры-профи, секс, политика — все это и многое другое стимулирует его органы вербализации. Но все же пересказ Евангелий от лица Иисуса Христа застал врасплох даже самых ретивых почитателей Мейлера. В интервью для журнала издательства “Рэндом хаус” “Эт рэндом” Мейлер поведал читателям, что пришел к этой теме благодаря своей нынешней жене, которая выросла в баптистской общине Доброй воли в штате Арканзас. Наезжая в гости в ее родной городок, он посещал с тестем уроки Библии для взрослых в молельном доме. На еврея Мейлера там взирали как на диковину и обращались к нему с “забавным почтением”: попросили даже пролить свет на отдельные стихи из Нового Завета, смысл которых эти безыскусные христиане понимали не вполне. Сам Мейлер, прочитав Евангелия, нашел их “в отдельных местах замечательными”, “но там, где глаз не падает на гениальную фразу, проза выглядит пресной, а само повествование безнадежно противоречивым. Поэтому я решил, что этот удивительный сюжет необходимо изложить заново, причем как следует”. Кто же исправит огрехи и ляпы, пропущенные литературными комиссиями ранних христиан? Разумеется, сам Норман Мейлер. И он сказал себе: “Если я смог написать об Исиде, Осирисе и Ра, вряд ли Новый Завет окажется намного труднее”.

* * *

И ошибся он лишь отчасти. Его евангелие написано несложным, достаточно вольным английским языком, но осанистое необиблейское величие текста внушает жутковатый трепет. Порой предложения чересчур просты (“Мы ели и веселились”; “Он в слезах вышел вон. Он плакал”), другие же, наоборот, чересчур витиеваты (“В глазах моих, точно стражники на часах, стояли слезы”), но в целом тон выдержан и звучит вкрадчиво-убедительно. Откуда, собственно, льется благостный голос-дух Иисуса, возможно, лучше не вникать, но Мейлер берет этот тон с самого начала. Его Иисус жалуется на преувеличения и неточности, которые встречаются в Евангелиях, написанных “спустя много лет после моего ухода”, а потом сообщает читателям: “…Я решил изложить свою историю сам. Тем, кто непременно спросит, как слова мои попали на страницы книги, отвечу: считайте это еще одним маленьким чудом”. Иисус намерен исправить все неточности, хотя сам отнюдь не уверен, что такая задача окажется ему по силам. Он лишь надеется “не погрешить против истины” — в отличие от Марка, Матфея, Луки и Иоанна, которые “стремились увеличить число своих приверженцев”, как евреев, так и язычников.

* * *

Обзорное Евангелие от Мейлера занимает двести сорок две страницы. Оно в пять раз длиннее “Апокрифического Евангелия” Рейнольдса Прайса и оставляет впечатление более глубокое. Прайс предпринял попытку поверхностного, некоренного пересмотра текстов, ввел в традиционное повествование несколько поэтических деталей: явление Христа Иуде после воскресения; танец, завершающий Тайную Вечерю; несколько штрихов фрейдистского толка при описании сорока дней в пустыне. Кое-что из этих дополнительных красок Прайс почерпнул из апокрифов, неканонических Евангелий от Фомы и Иакова. Мейлер же на удивление точно придерживается канона: его добавлений и внезапно высвеченных деталей не найти в эзотерических текстах, они порождены его собственной творческой фантазией.

* * *

Его Иисус — самый настоящий плотник, и четырнадцать лет, прожитых им в подмастерьях у Иосифа, описаны автором с большой любовью. Попытки Иисуса найти “общий язык с древесиной” сквозной метафорой перерастают в его служение Господу и эхом отзываются в конце его земного пути, когда он с обидой взирает на сужденный ему крест, грубо сбитый из сырых, необструганных досок. Он и его семья — ессеи, иудейские сектанты. Мужчины-ессеи всегда облачены в белые одежды, неукоснительно соблюдают обряды и ведут крайне целомудренную жизнь, что, впрочем, не мешает Иосифу зачать четырех братьев Иисуса. Однако принадлежность Спасителя к секте разрешает вопрос, занимающий умы многих исследователей: степень его сексуальной активности.

* * *

Этот Иисус “томится среди ночи плотским соблазном”. Но Бог укрепляет его целомудрие на примере Соломона, чья вера пошатнулась из-за наличия семисот жен и трехсот любовниц. Дьявол в пустыне обвиняет Бога Отца в том, что он тайно вожделеет к Иезавели, а позже Иисуса бросает в жар при встрече с Марией Магдалиной. В этот миг в его голове все летит кувырком, все образы, вся антология библейской эротики проносятся перед его мысленным взором, но Иисусу удается разобраться в истинной сути блудницы: “…все-таки одна половина ее была кроткой, и этой своей половиной она принадлежала Богу”. Мейлер комбинирует два самых известных суждения Иисуса о плотском соблазне довольно рискованным образом: с одной стороны, терпеливое приятие в Евангелии от Иоанна (“…кто из вас без греха, пусть первым кинет камень” в женщину, которую застали в прелюбодеянии), с другой — очень резкая мысль в Евангелии от Матфея (которая впоследствии подвигнула многих и многих на самокастрацию): лучше лишиться части своей, “нежели быть целиком вверженным в геенну огненную”. Прелюбодеи найдут в евангелиях и прощение, и проклятие — смотря на какую страницу заглянут. Не то авторы евангелий имели разное на сей счет мнение, не то мысли самого Иисуса были в полном разброде, что, впрочем, доказывает его земную, человеческую природу.

* * *

Мужское начало Мейлера, его восприятие действенной силы как некой текучей материальной субстанции, отлично срабатывает в различных эпизодах исцелений. В интервью журналу “Эт рэндом” Мейлер говорит, что он, известный, признанный мастер, ощущает себя “наполовину человеком, наполовину кем-то еще”. Эта двойственность, чувство “человека в человеке” берет верх, когда Иисус, постоянно сомневаясь в своих возможностях и предназначении, неуверенно впускает в себя поток божественной мощи. Некоторые чудеса получают вполне рациональное объяснение. Например, хлебы и рыбы появились в нужном количестве благодаря тому, что имевшийся хлеб и три вяленые рыбки разделили на крошечные кусочки. Первое же Иисусово чудо, превращение воды в вино на свадьбе в Кане Галилейской, реконструировано довольно странным образом. Согласно Библии, мать просит его совершить чудо, а в ответ слышит упрек: “…женщина, почему ты мне это говоришь? Мое время еще не настало”. У Мейлера же Иисус не говорит Марии ничего, лишь молча съедает спелую виноградину, “напряженно думая о Духе, что живет внутри нее”, и превращает воду, налитую в кувшины, в вино. Позже, пытаясь одолеть море людских страданий, этот творец чудес периодически лишается божественной силы и впадает в прострацию. Акты исцеления чреваты окончательной потерей силы, они даются ему тяжело и отнюдь не обречены на успех. Когда в Иерусалиме к Иисусу обращается слепой от рождения человек, Спаситель выглядит до смешного растерянным:

* * *

Взглянув на слепца, я даже не понял, с чего начать: по бокам его носа не было хотя бы незрячих глаз. Лишь две щели темнели под бровями.

— Я верую, — воззвал я к Отцу. — Помоги моему неверию.

* * *

В конце концов, растерев слюну с землей и замазав несчастному глазные щели, Иисус его исцеляет, но фарисеи не верят чуду и избивают бывшего слепца, когда он настаивает на реальности происшедшего. Над головой Иисуса сгущаются тучи. Постоянное ощущение опасности, хрупкая ненадежность творимых чудес, смутный, не вполне постигнутый самим Иисусом удел — все это вплетено в ткань евангелия от Мейлера с первых строк. Само рождение Иисуса влечет за собой кровавую бойню и смерть невинных, а Спасителя всю жизнь потом преследует “душевная тяга к умерщвленным в Вифлееме младенцам”, он неотступно думает “об этих детях и о непрожитых ими жизнях”.

* * *

Мейлер пишет от первого лица, старательно напоминая нам, что мы — внутри Иисуса и смотрим на мир его глазами. То-то было бы чудо, если б нам и вправду удалось в это уверовать! Однако, возьмись автор детально прописать портрет центрального персонажа, перемежая отрывки из Нового Завета, пересказанные от третьего лица, с повествованием от первого лица, он обязан был бы ответить на вопрос, который гложет самого Иисуса: кто же он? Всеведущий Бог или обреченный на ошибки смертный, который неуверенно нащупывает путь к своей мученической кончине? Будь Иисус абсолютно всеведущ, он решал бы извечную шараду жизни иначе: холодно и бесстрастно. Однако не осененный неким вселенским даром предвидения, он вряд ли заслуживал бы поклонения. Раннехристианские конфессии придерживались в этом плане самых разных взглядов: докеты полагали, что Его тело было бесплотным видением; адопциане считали его простым смертным, которого Господь сделал приемным сыном. Западная, католическая ветвь христианства стояла за его человеческую сущность, восточноевропейская православная церковь молилась отстраненному, иконоликому Христу Пантократору. В 451 году на IV Вселенском соборе был выработан устоявшийся ныне догмат, который соединяет обе природы Христа и потому взрывоопасен: “Совершенный в Божестве и совершенный в человечестве… неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно познаваемый…” Четырьмя веками ранее апостол Павел прекрасно сформулировал квинтэссенцию этой тайны в “Послании к филиппийцам”: “Хотя был Он Богом по природе Своей, но не держался за это Свое равенство с Богом, но уничижил Себя Самого, приняв образ раба и сделавшись по виду человеком”. Без этого уничижения страдания Иисуса не были бы истинными, да и ответ, который дает христианство на теологический вопрос о сущности страдания (Бог сошел, чтобы страдать вместе с нами), никого бы не убедил.

* * *

Всем верующим христианам предлагается почитать человека, который ведал усталость и слабость, а порой даже плакал; который под настроение обрек на погибель фиговое деревце; который основал свое учение фактически на игре слов; который отверг столетние традиции иудейских обрядов; который якшался со сборщиками подати и женщинами сомнительной репутации; который постоянно донимал учеников вопросом “Кто я?”; который умолял Господа избавить его от грядущих страданий и который, уже на кресте, упрекнул Бога за то, что Тот его покинул. Именно такой Иисус, живой человек, смертельно надломленный выпавшей на его долю нечеловеческой миссией, и действует на страницах этого евангелия, написанного скептиком Мейлером, евреем, который не думал креститься, чью мать в детстве (как он признался в интервью “Эт рэндом”) одноклассники-католики в ирландском районе Нью-Джерси обзывали “убийцей Христа”. Мать так до конца жизни и не понимала, как может ее сын дружить с ирландцами.

* * *

В “Евангелии от Сына Божия” с начала до конца сохраняется уравновешенная благостность. В этом удивительная сила и, возможно, слабость книги, которую тесть, Мейлера баптист, будет, как мне кажется, читать без напряжения. Не то что другие биографии Иисуса (как, допустим, вышедшую из-под пера А. Н. Уилсона), где повествование беспрестанно прерывается колкими насмешками и гипотезами вроде “что было бы, если…”. В эту книгу органично включены все основные сотворенные Христом чудеса, вплоть до воскресения. Мейлер, в чьей прозе не единожды поселялись мистические эманации, вполне по-свойски управляется с библейскими бесами, а Сатане отводит большую роль со словами. Теологически Мейлер тяготеет к манихейству; его Иисус, к примеру, говорит в послесловии: “Бог и Маммона по-прежнему стремятся завладеть людскими сердцами. Но, поскольку силы у борцов примерно равные, торжествовать победу ни Бог, ни Сатана не могут”. Манихейство, разумеется, старая, почтенная ересь, которая пытается оправдать плачевное состояние человечества слабостью Бога. Кстати, Мейлер приравнивает Сатану к Маммоне по собственному почину. На самом деле “маммона” вовсе не божество, на арамейских языках это слово означает “богатство”.

* * *

Иуда у Мейлера — радикал шестидесятых годов, отпрыск богатой семьи, который вырастает в воинствующего социалиста. “Я ненавижу богачей, — говорит он Иисусу. — Они нас всех отравляют. Они тщеславны, недостойны, они не отзываются на упования тех, кто от них зависит. Они лгут беднякам, вся их жизнь проходит во лжи”. Иуда становится учеником Иисуса не потому, что верит в обещанное им спасение, а потому что посулы Христа воодушевляют бедняков. Оснований для такой концепции у Мейлера немного, лишь несколько строк в Евангелии от Иоанна (12, 3-5). Когда Иисус позволяет растереть себя нардовым миром (конец эпизода ищи в Иоанне, начало — в Марке и Матфее), протестующий глас поднимает именно Иуда. Он заявляет, что драгоценное масло следовало продать, а деньги раздать бедным. В евангелии от Мейлера Иисус впадает от нарда в сладостную истому, а Иуде говорит: “Нищие всегда с тобой. Ты сделаешь им добро всякий раз, когда только сможешь. Я же с тобой не навсегда”. Иуда после этого уходит и готовится предать Учителя. Современный евангелист демонстрирует нам моральную дилемму: с одной стороны — внутренний долг перед собратьями-неудачниками, с другой — прекрасная церемония заодно с инстинктивной, эгоистичной радостью бытия. Демонстрирует — и тут же прагматично подтасовывает ответ. “Много путей ведут к Богу, — пишет он. — Истина является порой лишь на мгновение, это не мешает ей быть истиной”.

* * *

Канонические Евангелия сурово скупы, их авторы не хотели или не умели дать событие крупным планом, высветить его кинематографически, чего подспудно ждет от текста человек современный. В Евангелии от Марка эпизод распятия предваряет сцену, в которой безымянные римские солдаты разыгрывают конфискованную одежду: “Распявшие Его делили одежды Его, бросая жребий, кому что взять”. Однако в сравнении с этим штрихом любые средневековые и современные описания — дешевая мелодрама. И, как мне кажется, у Мейлера сцена распятия тоже снижена до кича из-за добавленных им деталей. Боль вызывающе расцвечена: “…небеса раскололись надвое. В голове, внутри черепа занялся огонь, он разгорался, делился на радужные цвета; моя душа исходила сияющей болью”. Помимо известных семи высказываний Иисуса, сделанных на кресте, читатель встречает — среди метафорической лавы и молний — следующий слащавый диалог:

* * *

Я крикнул Отцу:

— Ужели не даруешь хоть одно чудо в этот час?

Отец ответил, и вой ветра донес Его ответ в самое мое ухо, заглушая боль:

— Ты отвергаешь мой суд?

— Никогда, — ответил я. — Покуда дышу — никогда.

Но мучения не оставляли меня. Даже небо корчилось в муках. И боль пронзала меня, точно молния. Заливала, точно лава. И я снова воззвал к Отцу:

— Одно чудо!

* * *

Что ж, критику — особенно ленивому — самое время отослать читателя к Библии (короля Якова), а на любой свежий, горячечно-пылкий пересказ лишь презрительно поморщиться. Однако Мейлер, при всей его пылкости, при всей необычности отдельных акцентов и оттенков, все же не предлагает нам такой резкий текст, как, допустим, английский писатель Джим Крейс в романе “Карантин”. Крейс описывает сорок дней, проведенных Иисусом в пустыне (испытание, помещенное в трех канонических Евангелиях между крещением Христа и началом его земного служения людям), как удивительный реалист, тонкий знаток быта Палестины при короле Ироде — и абсолютный еретик. Его Иисус — отрок, одурманенный молитвами и видениями, который погибает на исходе тридцати дней жесточайшего, изнурительного поста. При этом присутствуют шесть других персонажей: четыре паломника и ограбленный купец с женой. Все это коренным образом преображает традиционный сюжет и роль Сатаны в этом сюжете. Пересказ звучит вызывающе, он не только не сглаживает грубость отдельных эпизодов Библии, но, напротив, — бесконечно их множит. Крейс мастерски — до осязаемых галлюцинаций — прописывает детали, выказывая при этом изрядную жестокость. В романе всего в избытке: будни древнего мира, полные воровства, избиений, убийственных интимных сношений со зверьем и скотского обращения с женщинами; сомнительные религиозные обряды; ошеломляющая, необоримая красота пустынных гор. Согласно Матфею и Иоанну, Сатана пытался искушать Иисуса, предлагая ему превратить камни в хлеб; Иисус, как известно, отказался, и Крейс также оставляет камням их каменное величие.

Content

Джон Апдайк
Чтоб камни сделались хлебами

Норман Мейлер и искушения Христа