Арсений Васильевич Ворожейкин

Сильнее смерти

Разрыв снарядов — приказ!

Наша эскадрилья базировалась недалеко от Москвы. В майское воскресенье мы были подняты по тревоге и срочно уехали на вокзал. Поезд уже ждал. Думали, он повезет нас на запад: фашистская Германия начала захватническое шествие по Западной Европе.

Однако мчались на восток. Все считали — в Китай. Там наши летчики-добровольцы помогали китайскому народу воевать с японскими оккупантами. Но проехали ту станцию, с которой сворачивали поезда, следующие к китайской границе.

На седьмые сутки остановились в Забайкалье. Станция Разъезд. Сопки. Между сопками аэродром с восемнадцатью новенькими истребителями, еще пахнущими заводской краской.

— На облет машин вам дается три дня, — сказал начальник гарнизона. — А потом… потом видно будет. Может, полетите воевать.

Воевать?!

Мы все были воспитаны на героях гражданской войны. Смелость в нас била ключом. И конечно, мы рвались туда, где требовалось с оружием в руках защищать интересы Родины.

Любимые наши герои — Чапаев и Павка Корчагин. И смелость в наших глазах скакала на лихом коне с блестящей шашкой и криком «ура». Мы считали, что все дела на войне — только героические. Никто из нас не представлял, как тяжелы и изнурительны фронтовые будни. Ни один человек даже и не подумал, а готов ли он умело воевать?

Аэродром. С юга веяло горячим дыханием степей и пустынь, потеснивших сибирские леса на север. До нас здесь базировался 22-й истребительный полк. Он недавно по тревоге улетел в Монголию. О его судьбе пока никаких известий.

Лето стояло жаркое и сухое. Ясная погода держалась устойчиво. Летчики, истосковавшиеся за время пути по полетам, с горделивой радостью уходили в небо. В наших руках были новые самолеты «И-16» с мощным мотором и вооружением. Два пулемета и две двадцатимиллиметровые пушки — сила, какой еще не знал мир. А толстая броневая плита сзади летчика свидетельствовала, что истребитель предназначен не для мирных учебных полетов. Никто из летчиков до этого таких плит не видел. Она защитит от пуль сзади, спереди — широкий лоб самолета.

С утра и до вечера мы летали. Кажется, никогда еще так глубоко не сознавалась цена минуты, проведенной в воздухе. Никогда прежде так не обострялась тревога за страну, за спокойную жизнь своего народа, как здесь, на стыке трех границ. Это повышало нашу организованность. Чем разумнее мы используем каждый тренировочный полет, тем крепче будут профессиональные мускулы и зорче глаз.

В такой напряженной работе проходит день, проходит другой, третий… Наконец получили приказ — перелететь в Монгольскую Народную Республику.

14 июня 1939 года.

Граница.

Расставание с Родиной.

Человек не может равнодушно покидать свою страну, хотя бы и на время.

Новые чувства, ранее не испытанные, охватили нас. Как знать, может быть, кому-то уже больше никогда не придется увидеть родную землю, любимых, друзей, оставшихся в России.

Глаза, которым надо следить за приборами, не могут оторваться от земли. Голые, пустынные сопки советского Забайкалья по-новому близки и дороги. Вот ушла под крыло станция. Оловянная, промелькнул извилистой лентой Онон, блеснула речка Борзя. Наконец, окруженный со всех сторон желтеющими солончаками, под самолетом проплыл пограничный пункт Соловьевск — последняя точка советской земли.

Граница!

Ее следа нет ни на земле, ни в воздухе. Она нанесена только на карту. Но чувствуешь ее всем своим существом. Невольно оборачиваешься, бросая последний взгляд на родную землю и как бы безмолвно клянешься быть ей верным до конца своей жизни.

Монголия.

Полуденное, очень яркое солнце слепит глаза. Загораживаясь от него рукой, поглядываем на равнинные дали. Нигде ни домика, ни юрты, ни деревца — все голо, пустынно. Только на горизонте колеблется золотистое марево да изредка попадаются верблюжьи тропы. Кажется, солончаки, сговорившись с палящим солнцем, погубили все живое.

Впереди на желто-сером фоне — темная нить. Что такое? Карта дает ответ: вал Чингисхана, поросший травой. Это история, словно наглядное свидетельство того, что ни одно государство, как бы оно сильно и могущественно ни было, не может долго существовать, если оно основано на порабощении других народов.

За валом Чингисхана начинается зеленая степь. Изредка попадаются отары овец, дикие козы и стаи дроф.

Вскоре показываются строения и юрты городка Баин-Тумен. Здесь мы заправились горючим и полетели дальше.

Вот и пункт назначения — полевой аэродром. Необозримая равнина, покрытая цветущим разнотравьем. Десятка три истребителей «И-16», замаскированных сетями и травой. Несколько автомашин. Белеет юрта и две палатки. Посадочное "Т" завершает картину степного аэродрома. От него в тридцати километрах на запад — озеро Буир-Нур, в сорока на восток — река Халхин-Гол. За ней граница с Маньчжурией.

* * *

После посадки летчиков собрал командир 22-го истребительного полка майор Николай Георгиевич Глазыкин. Он только что проводил группу самолетов в сторону Халхин-Гола и, махнув туда рукой, пояснил:

— Улетели на фронт. Там появились японские истребители. До этой минуты нам никто официально о боях в Монголии не говорил. Об этом мы знали только по слухам. Все насторожились. Некоторые с опаской взглянули в ту сторону, откуда мог нагрянуть враг. А наши самолеты еще не заправлены бензином.

Майор, видимо, понял наше состояние и, улыбнувшись, каким-то домашне-спокойным голосом предложил:

— Садитесь, побеседуем,

Трава высокая, в разгаре цветения. Остро чувствуется запах полыни и дикого чеснока. Предзакатное солнце позолотило край неба. Все кругом, устав от дневного зноя, затихло.

— Не волнуйтесь, — продолжал Глазыкин, как бы ощупывая каждого из нас светлыми спокойными глазами. — Сегодня самураи в «гости» к нам не явятся, поздно. А за ночь все ваши машины будут подготовлены к бою. С рассветом перелетите на другую точку. Полк с завтрашнего дня будет базироваться поэскадрильно.

После короткого знакомства с нами командир рассказал о сложившейся обстановке на монгольско-маньчжурской границе.

Империалистическая Япония давно и последовательно осуществляет планы большой войны против Советского Союза. Она оккупировала Маньчжурию и продолжает захват китайских земель. На очереди стала Монголия как самый удобный плацдарм для нападения на советское Забайкалье с последующим завоеванием Сибири и Дальнего Востока.

В 1935 — 1936 годах японские империалисты организовали ряд вооруженных провокаций против Монгольской Народной Республики. Советский Союз пришел ей на помощь и заключил договор о взаимопомощи. Понимая, что теперь за Монголию заступится Красная Армия, японское командование тщательно готовилось к новому нападению. Район боевых действий для быстрого сосредоточения своих войск избрало очень удобный. Вплотную сюда подходили две японские железные дороги. У нас же ближайшая железнодорожная станция Борзя в 750 километрах.

С начала 1939 года японские войска неоднократно нарушали границу Монгольской Народной Республики. В мае их активность усилилась.

Советское командование, выполняя союзнические обязательства, отдало распоряжение: послать подкрепление к району конфликта. Первым на помощь прилетел 22-й полк. Ребята все молодые, необстрелянные, с нетерпением рвались проучить японских провокаторов.

И вот 27 мая первый воздушный бой. Шестерка наших истребителей в засаде вблизи границы. День летчики ждут, когда появятся японцы, два, три… А противника нет. Все беспокоятся, нервничают: не проглядеть бы. И наконец наблюдатели тревожно кричат: «Летят!»

Девять японских истребителей подходили к аэродрому засады. Наши летчики сразу запустили моторы и пошли в воздух. Однако взлететь успели только трое, а три самолета были сожжены на взлете. Из взлетевших тоже никто не смог сесть на свой аэродром. Двое заблудились и сели в степи. Третий летчик погиб в бою.

На другой день японцы отрядом около трех тысяч человек перешли в наступление. Начали бомбить советские войска и монгольских пограничников. Двадцать истребителей 22-го полка немедленно поднялись на перехват вражеских бомбардировщиков.

Первая десятка так рвалась в бой, чтобы отомстить за погибших товарищей, что не стала дожидаться второй группы, а сразу помчалась к фронту. Но не так-то легко было перехватить японских бомбардировщиков. Путь нашей десятке перерезали 18 японских истребителей.

Все наши смело вступили в бой. Ни один летчик не дрогнул, все дрались храбро, никто не вышел из боя. Каждый предпочел смерть, но хвост самураям не показал. Никто на аэродром не вернулся: восемь летчиков погибли, двое подбитыми приземлились в степи. Нашими было сбито только три японских самолета.

Хотя эти неудачные бои в монгольском небе произошли и далеко от Москвы, но Москва в тот же день узнала о них и прислала телеграмму. В ней особое, какое-то отеческое обращение к летчикам. Дорогие друзья, поймите, что в век техники, моторов и авиации, одной смелостью и ненавистью к врагу нельзя воевать успешно. Нужно умение и боевой опыт. Боевого опыта у вас нет, да и умения еще не хватает. Учитесь воевать. На помощь к вам вылетают боевые летчики-инструкторы.

Вскоре в Монголию прибыла большая группа летчиков — участников боев в Испании и Китае. Среди них Герои Советского Союза: Сергей Грицевец, Григорий Кравченко, Николай Герасимов, Иван Лакеев, Борис Смирнов… Они стали нашими боевыми наставниками.

Майские бои на земле с нашей стороны были успешными. Японский отряд, потеряв на поле боя более 400 убитых, отошел за государственную границу.

С той поры противник особой активности не проявлял. Наша сторона никаких поводов для обострения обстановки, разумеется, не создавала. Войска близко к границе не подтягивались. Однако противник готовился к новым боям, что было заметно по сосредоточению вблизи границы японской авиации и полетам разведчиков над Монголией.

В этот же вечер в эскадрилье состоялось открытое партийное собрание. Вопрос на повестке дня один: задачи личного состава в новых условиях. Как военному комиссару эскадрильи доклад было поручено сделать мне.

* * *

На фронте стояло затишье. Мы с утра и до вечера летали на учебные бои и на групповую слетанность. Наши учителя — боевые инструкторы. В перерывах между полетами затаив дыхание слушали их рассказы о воздушных схватках против японских захватчиков в Китае и с фашистами в Испании,

…В этот день к нам на аэродром прилетел Герой Советского Союза майор Сергей Иванович Грицевец. Высокий, худощавый, с энергичным лицом. На этот раз он о тактике с нами говорил мало, куда-то торопился. Перед отлетом предупредил:

— Будьте начеку. Есть данные, что японцы вот-вот начнут новую провокацию. Для лучшего управления истребителями с земли, — продолжал Грицевец, — в районе горы Хамар-Даба из белого полотна будет выложена стрела, показывающая направление полета. Кроме того, в сторону японских самолетов будет бить наша артиллерия. Разрывы снарядов — цветные. Они тоже будут показывать, где находится противник. Эти сигналы — приказ на уничтожение вражеских самолетов. В случае воздушного боя границу не перелетать. Сбивать самураев надо до границы.

Когда я подошел к своему истребителю, техник Васильев, только что устранивший неисправность на нем, попросил меня облетать машину. Смотрю на небо. Солнце садится, но до наступления темноты еще можно успеть. Я пошел за разрешением.

Командный пункт эскадрильи находился в полевой палатке, натянутой над котлованом, служившим укрытием на случай налёта авиации. Справа и слева от входа были оставлены земляные уступы выстланные постелями — командиру и мне для дневного отдыха. Выступ оставленный посередине, служил столом. На нем телефон. Телефонист сидел на двух патронных ящиках. В жару борта палатки поднимались, и она походила на большой зонт. Теперь вечерело, полотно было опущено.

Капитан Василий Васильевич Гугашин лежал на кровати и сочинял письмо домой. Он быстро договорился со штабом полка о моем вылете и напомнил:

— Только долго не крутись, темнота застанет.

В воздухе мотор работал чисто, никаких признаков неисправности. Солнце уже касалось горизонта и на землю ложилась ночь. Я хотел было идти на посадку, заметил впереди и выше себя белые, оранжевые и черные бутоны с разорванными краями. «Что за чудо?» — удивился я.

Мне никогда еще не приходилось видеть в небе такое художество. Я рассматривал его с острым любопытством… Да ведь это же бьет зенитная артиллерия! Я вспомнил пояснение Сергея Грицевца, вглядываясь в эти разрывы. Это приказ — наперехват самолетов противника! И приказ мне, потому что сейчас, наверное, в воздухе, кроме меня, никого. Но где враг?

Лохматых пятен на небе становилось все больше и больше. Некоторые из них начали расползаться и исчезать. Вдруг среди этих разрывов мелькнула серебристая точка. Японский самолет!

Позабыв обо всем на свете, я устремился за ним. Разведчик! Догнать и уничтожить! Обязательно уничтожить!

…Мотор давно работает на полную мощность. Ноги с силой уперлись в педали, как бы помогая самолету, и все мое тело подалось вперед. Однако сближение происходит слишком медленно. Наконец я оказался на одной высоте с разведчиком. Но расстояние между нами было по-прежнему велико. Отжимаю от себя ручку, чтобы увеличить скорость. Результата не достигаю: мой самолет проваливается, противник снова оказывается выше и даже дальше от меня, чем только что был. Нужно стрелять, решаю я,

То ли вспомнился совет боевых летчиков: «Прежде чем открыть огонь — оглянись!», то ли это был инстинкт самосохранения, но я обернулся. К счастью, противника в хвосте не было.

Разведчик делает крутой поворот вправо. Я за ним, резко срезая угол, чтобы догнать его. Крен слишком велик, мой самолет скользит и снова теряет высоту.

Почему разведчик, да еще с неубирающимися шасси, уходит от истребителя? Я нервничаю, спешу схватить его в прицел, но противник так далек от меня, что тонкие нити прицела почти закрывают его. Я торопливо нажимаю гашетки. Пушки и пулеметы молчат. «Раззява, — мысленно упрекаю себя, — позабыл подготовиться к стрельбе!»

Быстрое движение руки — оружие перезаряжено. Снова прицеливаюсь. Мои движения резки и суетливы. Разведчик не дается, выскальзывает из прицела, как ртутный шарик. Но вот он, вот он! Поймал! Длинный сноп красных и зеленых трассирующих пуль летит ему вдогонку, проходит ниже и пропадает. Я вижу это и немедленно беру поправку как раз такую, какую нужно по теории воздушной стрельбы, Вторая очередь, третья… Слышу бурление пушек и пулеметов. В кабине острый запах пороховой гари. Мои светящиеся трассы, кажется, пронзают врага. Об опасности, что сзади могут сбить, я уже не думаю. Все мысли, все действия только на уничтожение противника.

С нетерпением ожидаю падения разведчика. Сейчас, ну!.. А он, словно заговоренный от смерти, покачал крыльями и, подзадоривая меня, сделал горку, еще больше себя обезопасив,

Я не знал в тот момент, что этот японский самолет, недавно выпущенный, имел на Высоте большую скорость, чем «И-16». Мои 400 снарядов и 1500 патронов были израсходованы. Оружие замолчало. Я перезарядил его и в бессильном отчаянии нажал на спуск, уже не целясь. Сиротливая зеленая нитка протянулась вниз, в темноту.

Что такое? Внизу ничего не просматривалось. Слева чуть рдело небо и бледно мерцал горизонт. Впился глазами в остатки зари, будто в моей власти было ее задержать. Она быстро бледнела, растворялась, гасла. Подо мной сплошная тьма. В погоне за разведчиком на большой высоте, где еще светло, я не заметил, как на землю опустилась ночь.

Где я? Леденящий ужас резанул по сердцу. Почему-то прежде всего вспомнил Сергея Лазо, сожженного японцами в паровозной топке, потом летчика республиканской Испании Владимира Бочарова. Он вынужденно приземлился на вражеской территории. Фашисты жестоко его пытали, но не добились ни слова. После этого тело Бочарова разрезали на куски и сбросили в мешке на парашюте прямо на Мадрид.

Весь пыл бесплодной погони угас. Несколько секунд я летел в полной растерянности, ничего не предпринимая. Вихрь печальных мыслей сковал волю.

Прибор показывал 7600 метров высоты, но я не ощущал ни кислородного голодания, ни холода — страх японского плена заглушал все. Слова боевых инструкторов об осмотрительности наполнились новым, физически ощутимым смыслом.

Я силился припомнить, где летел. Ни время взлета, ни курса, каким сломя голову погнался за разведчиком, не запомнил. Да я об этом и не думал. Теперь я не могу определить, хотя бы приблизительно, свое местонахождение.

Кроме тьмы, укрывшей от меня землю, внизу ничего нельзя было обнаружить. При моем суетливом озирании по сторонам самолет часто накренялся то на одно крыло, то на другое, стрелка компаса разболталась, и я усомнился в правильности ее показаний.

— Паникуешь! — громко упрекнул я себя. — Компас врать не может: здесь никаких магнитных аномалий нет. — И уже в отчаянии закричал на себя: — Действуй по правилам, как учили!

Собственный крик и самовнушение подействовали. Засек по часам время. С большим трудом прекратил беспорядочное колебание компаса и отсчитал курс полета.

Растерянность, парализовавшая волю, под действием двух-трех маленьких, но осмысленных решений исчезла. Мысль заработала четче и ясней. Постарался восстановить схему полета. Припомнив, что помчался за разведчиком на зарю, а потом ринулся за ним вправо, я по карте приближенно взял направление на свой аэродром и стал снижаться.

Теперь жизнь действительно была поставлена на карту.

Время шло поразительно медленно. В кабине стало темно. Стрелки приборов и надписи без специальной подсветки различались плохо. Попытка включить освещение кабины не удалась: самолет не был подготовлен к ночным полетам.

2000 метров. Нигде ни огонька, словно подо мной и впереди все вымерло. Глаза жадно ищут хотя бы какой-нибудь маячок света — тщетно. Не за что даже зацепиться. Горизонт пропал, и определить свое положение в пространстве не по чему. Управлять самолетом в темноте стало трудно. От саднящего чувства одиночества, полной оторванности от мира нервно дрожат руки. Лететь по прямой мучительно. В стороне, мне кажется, непрерывно мерцают спасительные огоньки. Но это — самообман, какие-то вспышки галлюцинации. И все же то и дело ловлю себя на желании свернуть влево или вправо.

Во тьме все делается подозрительным, незнакомым. Даже и самолет вроде бы стал другим. В нем появилось какое-то странное своенравие: он будто стал непослушно-враждебным и упрямо несет к врагу.

Сомнение душит. Неуверенность и мнительность порождают безотчетный страх и суету, слепят глаза и сковывают ум. Хватаешься за первую подвернувшуюся догадку. Все что угодно — только бы не оказаться на вражеской территории. А самолет мчится. Я жду. Жду исхода. Сколько же можно ожидать? Надо куда-то отвернуться. А сознание, хотя и неуверенно, подсказывает: не надо. Не зря говорят, что и разуму иногда нужен усилитель. И я креплюсь.

Спасение — в спокойствии и выдержке.

Часы показали, что обратный полет продолжается пятнадцать минут. Всего пятнадцать. В этот момент мне стало ясно, каким будет финал: горючее кончится, мотор остановится и я провалюсь во тьму.

Продолжать полет с курсом, взятым мною, можно не более пяти минут. В противном случае я перемахну восточный выступ Монголии и окажусь в Маньчжурии. Надо садиться. Но как? Ночью я никогда этого не делал. Вместо посадки — удар о землю, и всему конец. И никто ничего не узнает обо мне. Комиссар пропал без вести. Пропал? Но меня ждут на аэродроме и наверняка пускают ракеты, чтобы привлечь мое внимание.

Стоп! Хватит мчаться в неизвестность! Надо встать в вираж и наблюдать, не появится ли спасительный маячок. Однако из опасения привлечь внимание японцев ракеты могут и не давать. Тогда, как только остановится мотор, прыгну на парашюте. Как сузился для меня мир!

О, счастье! Красные, белые и зеленые шарики слева прорезывали ночную мглу. Наши! Радость захлестнула меня. Как быстро меняются чувства в полете: то накал ненависти, доведенной до самозабвения, то страх, то беспредельная радость. Равнодушию ни на секунду нет места.

Внезапно ударила тишина. Она на миг оглушила и ослепила меня. Не пойму, что случилось. Но это только миг. Мотор остановился, но я дома. Радость снова захлестнула меня. Слышно, как бьется сердце. В небе спокойно сияют звезды. Почему я их раньше не видел?

Бесшумно, точно в какой-то безжизненной яме, теряю высоту. Сейчас должна быть земля. Гляжу вниз. Ничего не вижу. Может, выпрыгнуть? Но как оставить самолет? Его легкое посвистывание — как стон живого существа, жалобный голос о помощи. Будь что будет, попробую сесть.

Сел.

Боевое крещение

Сегодня 22 июня — самая короткая ночь, а нас подняли до зари, В теле сонная вялость, глаза слипаются. Такое чувство, что вроде забылся ненадолго, а вместо желанного сна — подъем. Пока ехали до самолетов, никто не обронил ни слова. Дремали.

Ночь прохладная. На траве роса. У своего истребителя я разостлал на земле самолетный чехол, лег и укрылся регланом. Кажется, только задремал, как раздался торопливый голос Васильева:

— По самолетам!

Прыжок, и я в кабине. Второе движение — и на мне парашют.

Через полчаса солнце поднялось над горизонтом и посеребрило росистую степь. Слабый ветерок, слегка пошевеливая траву, делал ее похожей на морскую гладь, поблескивающую мелкой рябью.

Аэродром застыл в тревожном ожидании. Кругом необыкновенная тишина. Шакал, бежавший по степи, издалека заметил самолеты, навострил уши и, принюхиваясь, немного постоял, потом поджал хвост и скрылся. Звонкие жаворонки, поднявшись высоко, начали славить начавшийся день. Воздух, пока еще не раскаленный, был спокоен. Ясные степные дали сливались с горизонтом.

На аэродром привезли завтрак. Из кабин вылезать не разрешалось.

— Есть не хочется, а вот чайку бы не помешало выпить, — сказал я технику.

Едва я принял из его рук кружку с какао, бутерброд с икрой и маслом, как в воздух взвились красные ракеты.

Аэродром пришел в движение, как потревоженный муравейник. Через минуту эскадрилья в воздухе.

Вылет оказался холостым. Пока самолеты заправляли бензином, мы позавтракали. И снова дежурство в кабинах.

Солнце уже поднялось в зенит и так раскалило землю, что на горизонте начался мираж. Волны раскаленного воздуха создавали впечатление, что вдали занялся пожар и медленно ползет к аэродрому. При более пристальном взгляде огонь и дым исчезали, открывалась картина безбрежного половодья. Куда-то схлынув, оно оставляло после себя огромные аэродромы, насыщенные техникой, потом поднимались нагромождения гор, по ним шли люди, мчались всадники… В приземном дрожащем воздухе можно было увидеть все, что находилось на монгольской земле.

Неподвижное сидение в кабине становится мучительным. Возникает неодолимое желание размяться, но можно только поерзать на парашюте, так плотно охватили меня привязные ремни, опоясавшие талию и плечи. Птицы и те не щебечут. Уставшие глаза сами начинают закрываться, и мираж нет-нет да и замельтешит в кабине. Понимаю, это уже вспышки галлюцинации, видения от жары и усталости. А дежурству в самолете и конца не видно.

Сегодня самый длинный день в году. Когда он кончится? Смотрю на часы. Время обеда, но он почему-то задерживается.

Тело окончательно задеревенело. Чувствую, что от четырехчасового сидения в таком пекле вот-вот засну или потеряю сознание. Дальше так продолжаться не может. Расстегиваю привязные ремни и, удлинив их, разминаю затекшие мышцы. В этот момент, словно набат, прозвучали выстрелы из ракетниц. Сигнал означал: всем немедленный вылет.

Запустив мотор, я увидел, как начался взлет с соседнего аэродрома. Поднялись и мы.

Эскадрилья плотным строем устремилась к Халхин-Голу. Вскоре показалась стая самолетов. Я подумал: свои, что взлетели раньше. Но группа слишком велика — 50 — 60 машин. В их полете было что-то необычное, чужое. И все серебристо-белые, не похожие на наши истребители. Они шли вызывающе спокойно, самоуверенно и красиво, словно являлись хозяевами монгольского неба. Мы развернулись на вражескую армаду.

Неверно было бы сказать, что сердце у меня в этот момент учащенно забилось. Нет. Оно екнуло, сжалось и застыло. Потом словно вспыхнуло, гневно и остро. Волнение новичка, ненависть, задор молодости — все переплелось. Кроме самолетов противника, я ничего не видел.

Вдруг произошло неожиданное — на японскую группу откуда-то сверху свалилась лавина самолетов. Удар был настолько силен и внезапен, что мне показалось, будто взрыв громадной силы разметал вражеский строй, оставив висеть горящие самолеты. Все завертелось в бешеной пляске.

Ошеломленный этой внезапной атакой, я непроизвольно оглядывал новую, до сих пор невиданную картину воздушной схватки. И тут заметил, что на выручку японским самолетам спешили другие. Нужно было их задержать, и мы пошли навстречу им.

Лобовая атака! Ни в коем случае не сворачивать!

Отчаяние охватило меня.

Сколько было написано про эту лобовую атаку! Сколько сложено легенд о летчиках, геройски шедших в лоб на врага! Сколько нужно умения, воли, чтобы выйти из нее победителем!

Все во мне натянулось в струну, дыхание перехватило. Но вражеские самолеты так стремительно выросли передо мной, что я, не успев посмотреть в прицел, инстинктивно нажал на гашетки оружия. Сверкнули струи огня — и все исчезло.

Еще не веря, что эта страшная лобовая атака так просто кончилась, я какую-то долю минуты летел в напряженном ожидании столкновения: ведь ни я, ни противник — никто не отвернулся. По крайней мере мне так показалось.

А что с остальными? Я опомнился и оглядел небо. Рядом никого не было, а кругом творилось что-то невообразимое. Воздух кишел самолетами и струился огнем. Мне казалось, что горит само небо, а бешеный ветер раздувает это пламя, все захлестывая, крутя, ничего не оставляя в покое.

Я растерялся и не знал, что делать. Все мои представления о воздушном бое ничего общего не имели с видимым. Строя никакого нет. Где свои, где японцы — не разберешь: все перемешалось.

Вспомнил наказ боевых летчиков: «Если в бою оторвался от строя, то сразу же пристраивайся к первому попавшемуся своему самолету». Это я и хотел сделать, но передо мной очутился японский истребитель. Я бросился за ним. И возможно, настиг бы его, если бы на моем пути не вспыхнуло что-то белое, большое. Отскочить не успел. Самолет дернуло… Парашютист? Неужели свой? Но тут все стало ясно. Прямо на меня валился горящий вражеский самолет, только что оставленный летчиком.

Избежав столкновения с тяжелым факелом, я оказался рядом с японским истребителем, который шел со мной одним курсом. Впервые я так близко вижу вражеский самолет «И-97». Он отличался от моего белизной, большим размахом крыльев и неубирающимися колесами. Некоторое время мы летели рядом, парой. Ни он, ни я в течение этих секунд не пытались ни отстать, ни отвернуться. Каждый искал лучший способ обмануть «соседа», чтобы зайти к нему в хвост. Я хорошо мог разглядеть голову японского летчика. На ней была сетка с вделанными наушниками — радио, важное преимущество, которым мы не располагали.

Пытаясь обмануть противника, я плавно начал сбавлять газ, чтобы отстать и оказаться позади, но самурай разгадал это нехитрое намерение и спокойно повернул лицо в мою сторону. Наши взгляды встретились.

Вместо испуга, злобы или решительности, ожидаемых мною, на небольшом смуглом лице с усиками я увидел хладнокровную снисходительную усмешку. Мне стало не по себе. «Рубану крылом по кабине!» — решил я. И может быть, мы оба разлетелись бы от удара на кусочки, если бы в тот момент японец не был пронизан пулеметной очередью. Его кабина мгновенно обволоклась огнем и дымом.

«И-16», уничтоживший вражеский самолет, помахал мне крыльями, приказывая этим сигналом пристраиваться к нему. Но летчик не видел, что сзади у него сидит другой японец. Я поспешил на помощь. Враг оказался прямо перед моим носом, и я в упор нажал на гашетки. От вражеского истребителя, точно это был какой-то старый мешок, полетела труха и пыль. Я резко взял вверх, чтобы пристроиться к нашему самолету, уже мчавшемуся в атаку на звено противника.

Летчик стрелял мастерски. Короткая очередь — и еще один японский истребитель пошел вниз. И вдруг от этого напористого «И-16», стремительно уничтожившего двух японцев, потянулись струйки черного дыма. Командир, борясь с пожаром, швырнул машину в сторону. Огонь вырвался наружу. Хозяин самолета выпрыгнул с парашютом.

Бой был в самом разгаре, воздух кипел от огня, но вид яркого купола, выросшего над летчиком, вызвал у меня приступ бурного восторга. Жив! Два японских истребителя сделали попытку расстрелять беззащитного. Несколько наших истребителей бросились им наперерез, но в следующий момент произошло нечто ужасное: горящий «И-16» падал прямо на парашютиста. Дальше я уже ничего не мог видеть — по мне словно плетью хлестнула пулеметная очередь, в глазах что-то блеснуло. Уходя из-под огня, я без колебаний отдал ручку управления до отказа от себя и мгновенно провалился вниз.

Перевод машины в пикирование был так груб и резок, что меня наполовину вытащило из кабины, а управление вырвало из рук. Оглушенный толчком, ослепленный встречным потоком воздуха, который стал плотным, как вода, я ничего не видел. Страшный скоростной напор ревел в ушах, бил в лицо, проникал в легкие и ломал поясницу. Я был парализован; руки распластаны и прижаты к фюзеляжу, голова запрокинута назад, глаза ослеплены. И только где-то в глубине тлела неясная мысль: «Что это, сон или явь?»

Внезапно близко выросла земля. Конец всему. Как глупо! Опасность заставила очнуться. Я напрягся и ухватился за борта кабины. Мне удалось уцепиться правой рукой за ручку управления и втянуться в кабину.

Самолет снова в моей власти" Я немедленно устремился вверх, к солнцу, к товарищам. О привязных ремнях, которые удлинил перед взлетом, я и не подумал. А из-за них меня чуть было не выбросило из самолета.

Воздух по-прежнему бурлил огнем. Носились тупоносые «И-16», изредка попадались крутящиеся бипланы «И-15». Количество японских истребителей «И-97» увеличилось. Кроме внешних отличий, у них и движения были не такие быстрые, как у наших истребителей, а плавные, мягкие, похожие на ястребиные.

Я рвался в самую гущу боя. Все делал с каким-то остервенением и носился до тех пор, пока не заметил, что ураган боя ослаб. Я как бы притормозил себя, осмотрелся.

Даже мой глаз, глаз новичка, не мог теперь не заметить, что бой кончается преследованием врага.

Мы возвращались домой.

Степь теперь уже не выглядела такой чистой и свежей, как прежде. Она полыхала кострами и пеленалась дымом. Местами виднелись пятна разлетевшихся вдребезги самолетов.

* * *

Машина еще не закончила пробег после посадки, а навстречу мне уже бежал техник. Он поднял руки и указывал направление на стоянку. Это был мой техник Васильев. Все существо мое находилось там, в раскаленном небе, среди рева и грохота боя. Я не чувствовал под собой земли и, конечно, не замечал, на какой огромной скорости рулит мой самолет. Бедняга Васильев, схватившись за крыло, моментами повисал в воздухе. И только когда выключил мотор, я как бы спустился на землю и почувствовал значимость прошедшего вылета.

Вылезать из кабины не торопился. Все делал с торжественной и приятной медлительностью. Особенно тщательно подогнал привязные ремни. Теперь в бою при любом рывке они надежно удержат меня в сиденье. С той же деловой степенностью расправил лямки парашюта, чтобы удобнее было их накинуть при следующем сигнале ракеты. Всем существом я теперь понимал, что такие «мелочи» могут стоить жизни.

Сделал шаг, другой, вздохнул полной грудью. Как приятно чувствовать под собой твердую землю!

Разгоряченный прошедшим боем, я не испытывал ни тени усталости. Наслаждаясь тишиной, степным простором, торжествовал свое возвращение в эту жизнь.

— Ну, — сказал я Васильеву, не скрывая радости, но не находя подходящих, значительных слов, — теперь мы получили настоящее боевое крещение!

Техник что-то говорил мне, но расслышать его я не мог, потому что уши у меня заложило. Я зажал нос и начал с усилием в него дуть. В ушах зашипело, затрещало. На меня хлынули все звуки аэродромной жизни, а вместе с ними голос Васильева:

— Пробоины…

Пробоины в моем самолете!

С вниманием, с почтительностью, с долей острого сострадания, словно это касалось живого существа, стал я рассматривать пулевые пробоины, полученные машиной.

— Да-а… порядочно всадили, а с самолетом хоть бы что!.. — не без гордости заявил я.

— Двенадцать штук, — сказал Васильев. — Цифра «двенадцать», говорят, счастливая. Я их скоро залатаю. Да и крыло правое немного помято.

Я вспомнил столкновение с японским парашютистом. И вот результат. А Васильев продолжал:

— Наши сбили много японских самолетов. Около аэродрома выпрыгнули на парашютах три самурая. Один сделал себе харакири, второй… второго мы прикончили: он отстреливался. Третьего удалось пленить. С трудом, но пленили. Он кинжалом зарезал нашего техника… Сейчас этого японца отвезли на соседнюю точку,

И только теперь я заметил, как поредела наша самолетная стоянка,

— Васильев, что же ты молчишь? Где остальные? Вид осиротевшего аэродрома действовал удручающе. Я заспешил на командный пункт.

У палатки уже собрались летчики и оживленно беседовали о прошедшем бое. Командир эскадрильи капитан Гугашин, рослый, с русой шевелюрой, изрядно поредевшей на макушке, шел мне навстречу:

— Ну, комиссар, здорово у нас получилось…

— А где остальные летчики? — перебил я его.

— Не волнуйся. Все сели нормально на других аэродромах: не хватило бензина долететь до своего. А теперь, пока готовятся самолеты к новому вылету, давай быстренько съездим и посмотрим на пленного самурая.

Пленного окружили летчики и техники и с любопытством разглядывали его. Рубашки на японце не было. Тело в ссадинах. Руки связаны за спиной.

В Монголии полно было комаров. Они много приносили нам неприятностей. Мы их звали «самураи» или «враг номер два». И сейчас, хотя у пленного и связаны руки, он ловко работал ногами: сидя на земле, пятками давил комаров на спине и на голове.

— Здорово! — вырвалось у Василия Васильевича, когда он увидел, как свободно орудует ногами японец.

— Развязать! — раздались голоса.

Развязали. Плотный, коренастый, мускулистый парень. Смотрит как загнанный зверек, готовый броситься на нас. Один из летчиков, предупреждая его, показал на свой пистолет. Посыпались вопросы. Пленный ни слова.

— Да самурай ни бельмеса не понимает по-русски! — сказал кто-то из летчиков.

Самурай — это рыцарь. По рыцарским законам он не должен сдаваться в плен. Оказавшись в плену, обязан сделать харакири — вспороть себе живот. Для этого каждый имел холодное оружие.

— Дать ему нож, пускай выполнит свой последний долг, — предложил кто-то и пояснил: — Этот мерзавец своим кинжалом зарезал техника, когда тот делал ему перевязку.

Кинжал снова оказался у японца. Он с любовью разглядывал сверкающее лезвие. Но эта любовь у него быстро исчезла. Самурай на полный голос выругался по-русски и с каким-то остервенением отбросил кинжал.

Несколько секунд пленный стоял в задумчивой растерянности. Потом с вызывающей улыбкой посмотрел на нас и заговорил на чистейшем русском языке;

— Вы думаете, что я дурак и кончу жизнь самоубийством? Я знаю ваши законы. Вы должны сохранить мне жизнь. Я вам пригожусь. Я бывал в Москве, во Владивостоке, в Харькове… Летал на вашем истребителе «И-15». Самолет неважный, но «И-16» хорош! Знаю, что у вас из военных школ выпускают летчиков — слабачков. Чтобы стать полноценным истребителем, нужно прослужить в строевой части не меньше двух-трех лет, а здесь у вас больше половины второго года службы…

О военных школах пленный сказал правду, тогда курсанты со стрельбами и воздушными боями только знакомились, да и летали в школах на старых самолётах, а в строевых частях шло перевооружение на новые. Поэтому летчику после школы требовалось освоить новый самолет и овладеть его боевым применением.

— Смотри, как у японцев разведка хорошо работает, — шепнул мне Василий Васильевич. Японец продолжал:

— …Знаю, что здесь у вас нет ни одного летчика с боевым опытом. А я воевал в Китае. Сбивал там ваши самолеты. И здесь уже двух завалил. Таких, как я, микадо сюда прислал больше двухсот. И скоро они с вами расправятся. А раз со мной случилось несчастье, то я к вашим услугам. Используйте меня инструктором…

— Какой нахал! — возмутился Василий Васильевич и взял меня за руку: — Поедем, комиссар! Обойдемся без этого «учителя».

Ты прав. Однако полезно посмотреть, с каким опытным врагом имеем дело. А насчет того, что у нас здесь нет летчиков с боевым опытом, — японская разведка дала осечку.

* * *

Техник Васильев ремонтировал самолет, а я лежал под крылом в тени и думал о прошедшем сражении.

Первый бой, первый бой!.. Какой ты бурный, стремительный, опьяняющий. Что главное в тебе? Кажется, все, потому что все памятно, и памятно навсегда.

Первая схватка с противником, первый бой — и я подбит! А ведь об этом всерьез я никогда не думал. Такое положение было чуждо моему сознанию. Я видел себя только нападающим. А если иной раз и приходила на ум черная смерть, то выступала она как предмет раздумий, лично ко мне не относящихся. О своей гибели я мог думать только как о героической, громкой, торжественной.

На деле же получалось совсем не так.

С трезвой, отчетливой ясностью представил я, как мог сегодня, абсолютно никем не замеченный, оказаться похороненным под обломками своего самолета.

От такой картины ледяные мурашки прошли по спине. Естественный инстинкт боязни смерти, заглушенный нервным напряжением, заговорил только сейчас, в спокойной обстановке. Видно, и страх может опаздывать. Это хорошо, что он жжет позднее. Ой, так ли?

Страх… Только сейчас я понял, что в бою не ощущал никакого страха. А что это, хорошо или плохо? Я сравнил себя с ребенком, который не опасался огня, потому что не знал, что огонь жжет и от этого бывает больно.

Человек, впервые бухнувшийся в бассейн, закрывает глаза и ничего не видит, а только ощущает воду. Так и летчик в первом воздушном бою. Он чувствует и схватывает лишь то, с чем непосредственно соприкасается, не проникая вглубь, не охватывая общей картины.

Отдельные мгновения схватки вспыхивали в памяти одно за другим, рождая множество вопросов. Но эти вопросы и отрывочные картины проносились в голове без всякого порядка, вихрем: уж очень все было необычным. Я мог приходить в восторг, изумляться, испытывать жгучую боль и гнев — анализу события не поддавались.

Уже было известно о гибели командира полка майора Николая Георгиевича Глазыкина. Его труп, без единой пулевой царапины, но сильно разбитый тупым ударом, опустился на парашюте рядом с упавшим самолетом. Я вспомнил, как напористый «И-16», сбивший двух японских истребителей, вдруг вспыхнул и летчик, выбросившийся на парашюте, был накрыт во время спуска своим же падающим самолетом…

Привязные ремни…

Я снова с большей силой, острее, глубже переживал отчаянные секунды. Видимо, такое положение в бою, когда летчик короткое время не в состоянии управлять самолетом, может возникнуть и в будущем. Причин много: потеря сознания из-за большой перегрузки, ранение, сплошные облака… Причин много, а исход один — неуправляемый самолет быстро врежется в землю. Как это предотвратить? Мне пришла мысль сделать так, чтобы самолет, переставший чувствовать летчика, сам набирал высоту. Для этого надо его отрегулировать, чтобы он не сваливался на крыло, а сам уходил ввысь.

А лобовая атака! Ее таинственная грозность, посильная якобы лишь выдающимся воздушным бойцам, перестала для меня существовать. Но главное то, что после этого боя я стал не таким, каким был еще сегодня утром. Понюхал пороха в бою, глянул смерти, в глаза. А встреча со смертью, какой бы быстротечной она ни была, опаляет человека. После такого свидания он либо становится крепче, либо сдает, слабеет. Все зависит от того, как он морально подготовлен к такому испытанию.

Над аэродромом опустились сумерки. Разорвались и погасли зеленые ракеты, возвещая конец первого дня нашей боевой жизни.

После разбора первого нашего боевого дня мы пошли на ужин.

Столовая находилась недалеко от стоянки самолетов. Палатка с продовольствием и посудой, две походные кухни и разостланные на земле скатерти — вот и все ее убранство. Усаживаясь на земле, летчики подгибали ноги калачиком. Комарья было так много, что казалось, это гудят вражеские самолеты.

За ужином мы узнали, что в прошедшем бою с японской стороны участвовало 120 истребителей, с нашей — 95. Враг потерял 31 самолет, мы — только 12.

Первый шаг сделан.

Совесть — сильнее смерти

Летчики эскадрильи быстро наращивали боевой опыт. Однако во фронтовом небе мы были только что оперившимися птенцами. В своих отрастающих боевых крыльях уже чувствовали упругую силу, но еще далеки были до познания всех тонкостей воздушных схваток.

Враг имел численное преимущество в истребителях и летал большими группами. К тому же все японские летчики прошли школу боев в Китае. Мы же пока могли противопоставить им только неукротимое желание победить и бдительность на земле и в воздухе.

Радио у нас не было. И чтобы противник не застал нас врасплох, мы с рассвета и до темноты почти не вылезали из самолетов. Дежурили. От палящего солнца над кабинами смастерили навесы — подобие зонтов. И сейчас, хотя кругом зной, под полотняной крышей прохладно. Я даже читаю газету.

Ко мне подошел техник Васильев и спросил:

— Нет желания попить холодной водички?

— Откуда она?

— Выкопал погребок. За ночь остыла. И вот уже середина дня, а она ледяная.

С великим наслаждением я напился прохладительного напитка, привезенного за сорок километров с реки Халхин-Гол.

— Хороша водичка, эликсир жизни! Кудесник ты! — с благодарностью сказал я Васильеву.

Вскоре мы поднялись в воздух наперехват вражеских самолетов.

* * *

В этом сражении, как и в предыдущих, наш плотный строй сошелся на встречных курсах с таким же плотным строем японских истребителей. Начало битвы напоминало кулачный бой — стенка на стенку. После первой же атаки боевые порядки истребителей рассыпались Гигантский клубок из самолетов, сверкая огнем, забушевал в небе. Потом, словно не выдержав накала, распался и растекся в синеве ручейками.

Мне пришлось преследовать одиночный истребитель. Извиваясь, как вьюн, он ускользал из моего прицела и приближался к государственной границе. Перелетать ее нам не разрешалось. Я торопился с атакой и из-за спешки попал под меткую очередь японца. Это меня разозлило, и я с еще большей решимостью пошел было снова в нападение. И тут, откуда ни возьмись, появился «И-16» под номером «05» и резко помахал крыльями, требуя, чтобы я пристроился к нему. А как же с самураем? Но самолет еще резче качнул крыльями.

Такие сигналы могли подавать только командиры и комиссары эскадрилий и полков. Я пристроился к незнакомцу. Тот сразу же помчался за врагом и открыл по нему огонь. «Не попадешь же, далеко», — мысленно упрекнул я товарища.

Красные и зеленые нити, заструившиеся вокруг противника, заставили его метнуться в сторону. Я за ним, но «И-16» снова резко и коротко махнул крыльями и продолжал полет по прямой.

Не одобряя маневр своего ведущего, я нехотя выполнил его команду. Скорее всего из любопытства, чем подчиняясь: мне, как комиссару, тоже было дано право махать в воздухе крыльями. Верно, у меня не было уверенности, что я, имея это право, поступлю правильно, не выполнив команду этого «И-16».

И действительно, метнувшийся в сторону японец затормозил, уменьшил скорость. Мы же, продолжая полет по прямой, этим воспользовались и настигли его еще до реки. Правда, он оказался чуть в стороне от нас, но стоит немного довернуться — и враг будет в прицеле. И сделать это, как мне казалось, надо быстрее.

К сожалению, мой ведущий не торопился с атакой. И противник, видя, что его пока никто не тревожит, продолжал лететь на всех парах. «Уйдет! — забеспокоился я, увидав впереди зеленую пойму Халхин-Гола. — Чего же медлить?»

И тут случилось, как мне показалось, что-то невероятное, выходящее за мои представления о воздушном бое. «И-16», словно предупреждая вражеского истребителя: «Иду на вы», — помахал крыльями и плавно, демонстративно заложил самолет в глубокий крен в сторону японца. Тот понял — разворот для атаки. И чтобы не попасть под прицельный огонь, круто повернулся на атакующего.

Я заметил, что наш истребитель только сделал крен в сторону японца, а самолет удержал в прямолинейном полете. Это была имитация атаки, ложное движение, тонкая хитрость. И враг клюнул — сам наскочил на прицел истребителя, но в следующее мгновение понял свою оплошность и попытался снова вывернуться. Однако было уже поздно. «И-16» на миг, на очень короткий миг, застыл у него в хвосте. Совсем рядом! Как лезвие кинжала, блеснул огонь, и противник, словно споткнувшись, рухнул прямо в реку.

«Вот это да! — восхитился я неизвестным мне приемом атаки. — Очередь — и самурай концы в воду».

Вслед за мной приземлился и «И-16» с номером «05». Из него быстро выскочил летчик. Это был Сергей Грицевец. Значит, это он с одной очереди снял вертлявого японца.

— Кто сейчас летал на двадцать втором? — с какой-то строгой заинтересованностью спросил он.

Я представился, приготовившись выслушать суровый упрек за свои суетливые атаки. К моему удивлению, строгое лицо Грицевца расплылось в приветливой, по-детски открытой улыбке.

— Спасибо за помощь, товарищ старший политрук, — сказал он и, видя мою растерянность, пояснил: — Вы прикрыли меня, а я докончил самурая. Не дал ему удрать.

Мы сели на траву. Грицевец снял шлемофон и подставил свою голову с негустыми русыми волосами солнцу. Только сейчас я заметил, что моложавое лицо этого тридцатилетнего человека уже порядочно покрыто мелкими морщинками. Видимо, не так легко далось ему летное мастерство и бои в Испании.

Он пригласил сесть и Василия Васильевича.

— Могу сообщить вам приятную новость: теперь нам при преследовании противника разрешили перелетать государственную границу.

— А я торопился сбить самурая… — вырвалось у меня.

— И поэтому не вогнали его в землю?

— Не только поэтому. Стрелять не научился. Школу летчиков кончил полтора года назад. А за это время в части стрелял по конусу всего два раза.

Сухое и сильное лицо Грицевца сразу стало суровым.

— Мало, очень мало. Но осознать свой недостаток — тоже победа. Я научился стрелять только на четвертый год пребывания в строю, когда за плечами было уже более двух десятков стрельб по конусу. А сейчас вы не уничтожили самурая еще и потому, что не учли маневренность японского истребителя. Он весит тысячу триста килограммов, а наш пушечный на пятьсот килограммов тяжелее. Следовательно, «И-97» значительно маневреннее нашего «И-16». Поэтому самурай легко и выскальзывал из вашего прицела. Воздушный бой — это прежде всего расчет, а потом только натиск, А что касается преимуществ истребителей, то наши имеют два преимущества. Первое — большая скорость. Это главное в бою! Она позволяет догнать противника и легко выйти из боя. Второе — мощное оружие. На японском истребителе два пулемета со скорострельностью в три-четыре раза меньше наших. На «И-16» четыре пулемета, а ваша эскадрилья пушечная. Если удачно таким огнем окатить самурайскую машину, она развалится…

Грицевец сделал паузу и, немного подумав, продолжал:

— Надо отметить, что у нас в обучении была ошибка — стреляли по конусу с четырехсот метров. Бои в Испании и Китае показали, что огонь с такой большой дистанции малоэффективен. Надо стрелять с дальности не более ста метров. А лучше всего подходить в упор и бить. — Грицевец взглянул на Гугашина: — Прошу сегодня же выбрать время и поговорить об этом с летчиками. Обратите особое внимание, чтобы они не вели бои с японцами на виражах, а использовали преимущество своей скорости для атак на догоне и вертикальном маневре. Бой должен основываться на принципе: атаковал и отвалил для занятия нового исходного положения для нападения.

Сергей Иванович не относился к категории говорливых людей. Он был скуп на слова. Имел аналитический склад ума и из каждого факта делал выводы. При этом его лицо с необыкновенной живостью меняло выражение.

Беседа наша о проведенном вылете заставила меня взглянуть на воздушный бой, как на очень сложное и тонкое искусство. В нем, кроме технического мастерства и боевого опыта, надо хорошо знать врага и особенно его психологию. И тактика, и приемы борьбы так же разнообразны, как разнообразны и человеческие характеры.

В заключение Грицевец как бы шутя заметил:

— А вообще говоря, в воздухе надо вести себя так же, как и на земле, только немного вдумчивее, быть более настойчивым и очень осмотрительным.

* * *

Говорят, у доброй славы шаг короче и медленней, чем у плохой. Может быть, иногда так и бывает. На войне, однако, хорошие дела людей, молва о ратных подвигах разносятся по фронту с быстротой молнии. О них узнают моментально, будто сердца бойцов наделены способностью пересылать на любые расстояния весть о геройском поступке товарища. Трусость же и всякая другая подлость привлекают к себе внимание, словно зловоние, только там, где эта мерзость гнездится.

Эскадрилья прилетела с фронта. И я только успел подойти к командному пункту, где уже собралось много летчиков, как услышал восторженные слова Василия Васильевича:

— Комиссар! Мне сейчас позвонили из штаба: в этом бою был сбит командир соседнего полка Забалуев, а майор Грицевец сел на «И-16» и вывез его. В Маньчжурии сел, из Маньчжурии вывез! Прямо из-под носа самураев.

— Да ну-у? — проговорил я скорее с недоверием, нежели с восхищением.

А правильней всего будет сказать, что в первую минуту об известии о небывалом в истории случае я подумал: это невозможно прежде всего в силу беззаконности. Никто не имеет права садиться на территории противника. Даже и с целью, чтобы забрать сбитого товарища. Об этом не написано ни в одном уставе и наставлении.

Но если и допустить, что в азарте боя кто-то забылся и опустился на земле врага, то ведь достаточно какой-то ничтожной помехи: камера лопнула, кочка попала под колесо… — и он сам может остаться там, на чужой земле. А потом, как можно разместить на истребителе второго человека? Где? В кабине? Но в кабину сам едва втискиваешься. Разве что посадить товарища к себе на плечи? Но туловище останется торчать, и его вырвет из кабины напором воздуха. Да и самолет, пожалуй, не оторвется от земли: мощности мотора не хватит.

— Нет, ты что-то путаешь! — нерешительно проговорил я.

— Да я сам не поверил, — почти кричал Василий Васильевич, — а все, оказывается, об этом уже знают! Вон, видишь, люди собираются кучками. Только об этом и говорят.

Мы, летчики, знавшие много примеров яркой воинской доблести, не смогли быстро осмыслить происшедшее. Да и японцам, как потом стало известно, сразу и в голову не пришло, что советский истребитель садится перед их носом. Все враги, наблюдавшие за посадкой нашего самолета, наверное, думали, что летчик решил добровольно сдаться в плен или же что его машина подбита. И только тогда поняли все, когда Грицевец с Забалуевым оказались уже в воздухе.

Имя Сергея Грицевца гремело по всей стране. Этот человек рисовался нашему воображению как живое воплощение всех ратных достоинств. И вот он раскрылся перед нами еще новой, неожиданной стороной.

Никогда прежде не приходилось мне испытывать так глубоко заразительную силу геройского поступка. Я невольно спросил себя: «А я бы смог сделать то, что сделал Грицевец?» И мысленно представлял вражескую степь, товарища на ней и бегущих к нему японцев. И тут же ответил: «Раньше бы я о таком даже и не подумал». Теперь мне казалось, что каждый из нас пойдет на такое дело. Видимо, то же самое испытывали и другие.

— Вот это человек! — сказал лейтенант Иван Красноюрченко. — Теперь, мне кажется, одна наша эскадрилья сможет драться со всеми самураями. И никто из нас не дрогнет.

В этот же день мне довелось видеть Грицевца. Ни одним словом, ни одним жестом не выказывал он своего превосходства перед другими летчиками и был совершенно свободен от благосклонной к ним снисходительности, унижающей человека.

Среди нас находился корреспондент армейской газеты. Он спросил Грицевца;

— О чем вы думали, когда садились в тылу японцев?

— Спасти человека.

— А если бы что-нибудь случилось с самолетом? Летчик улыбнулся:

— Помирать вдвоем все легче, чем одному.

— Разве вам смерть не страшна, что вы так легко говорите о ней? Выражение лица Сергея резко переменилось, и он с раздражением сказал:

— Одни мертвые да ненормальные смерти не боятся. Есть совесть, она сильнее смерти.

Грицевец, как я его понял, относился к категории летчиков, которые, рассказывая о своих боевых делах, говорят с оттенком некоторой шутейности. Слушателям порой кажется, будто герой совершал свои подвиги легко и чувствовал себя при этом примерно как на приятной прогулке. Но это есть не что иное, как бесхитростная уловка, на которую идет человек, чтобы заставить себя говорить спокойно. На самом же деле во время таких воспоминаний у него, бывает, спазма сжимает горло и влажнеют глаза.

Нельзя без боли тревожить душевные раны.

* * *

После июньской воздушной битвы 38-тысячная японская армия при поддержке более 250 самолетов перешла в наступление. Она переправилась через Халхин-Гол и заняла гору Баин-Цаган — удобную позицию для развития успеха.

Этой вражеской группировке мы могли противопоставить 12-тысячный отряд с тройным превосходством в танках и броневиках и около 200 самолетов.

Почти двое суток шли ожесточенные сражения и на земле, и в воздухе. Наконец под вечер 4 июля советско-монгольские войска, подтянув все резервы, изготовились к общему наступлению по всему фронту. Перед бомбардировочной авиацией стояла задача: нанести удар по противнику, окопавшемуся на горе Баин-Цаган. Наша эскадрилья получила приказ: непосредственным сопровождением прикрыть «СБ» (так мы сокращенно называли скоростные бомбардировщики) от атак японских истребителей. Это был первый наш полет с такой задачей.

Сделав за день семь вылетов, пять из них с воздушными боями, летчики чувствовали сильную усталость. Жара и боевое напряжение окончательно отбили аппетит. К обеду почти никто не притронулся. Спросом пользовался только компот. Лица у всех заметно осунулись, покрасневшие глаза были воспалены. Командир, чтобы убедиться, смогут ли летчики выдержать восьмой вылет, обратился к самому щуплому на вид:

— Хватит ли силенок еще разок слетать?

Летчик указал на солнце:

— Светило устало: видите, уже клонится к покою. Мы же, раз надо, выдюжим.

— Тогда по самолетам! «СБ» уже на подходе. Встреча с ними над аэродромом.

В колонне из шести девяток показались наши скоростные бомбардировщики. Поджидая нас, двухмоторные машины сделали круг над аэродромом. Мы, одиннадцать истребителей, пристроились к ним сзади.

Не долетая километров десяти до горы Баин-Цаган, мы заметили японские самолеты. Прикрываясь блеском кроваво-закатного солнца, три девятки уже шли в атаку на нас, а одна осталась наверху.

Тридцать шесть самолетов. На каждого «И-16» по три с гаком. Мы оказались сразу же скованы боем вражескими истребителями и были оторваны от бомбардировщиков. Я отчетливо увидел, как группа врага, задержавшаяся на высоте, теперь устремилась на «СБ».

Связанные боем, мы оказались в силках тактической ловушки, умело расставленной опытным противником. Несколько секунд — и бомбардировщики подвергнутся удару. Я попытался было вырваться из клубка боя, но не смог: в хвосте у меня засел японец. Зато один наш пулей вырвался из сети и устремился на защиту бомбардировщиков.

Один против девяти? Японец, засевший у меня в хвосте, от чьей-то очереди вспыхнул. Не теряя ни мгновения, я помчался вслед за товарищем, чтобы вдвоем преградить путь самураям к колонне «СБ».

Этим маневром мы создали вторую группу непосредственного прикрытия бомбардировщиков, в то время как командир и остальные летчики эскадрильи составляли ударную группу. Она связала боем основные силы противника. Это был зародыш нового боевого порядка истребителей при прикрытии бомбардировочной авиации. Впоследствии такое построение из двух групп применялось на Халхин-Голе неоднократно.

Мы вдвоем, как часовые, заняли места в хвосте колонны бомбардировщиков. Три звена японцев догоняли нас сзади. Мы приготовились первый их удар принять на себя. «А если они снимут нас? Тогда начнется расправа с „СБ“, — стрельнула безжалостная мысль. — Как быть? Развернуться и подставить нападающим широкие лбы своих самолетов? Это результата не даст. Они съедят нас и прорвутся к „СБ“. Что же предпринять, что?»

Никто и никогда не пытался мне объяснить, что такое интуиция воздушного бойца. Да, вероятно, я бы не очень и прислушался к рассуждениям на столь малоконкретную тему.

В воздушном бою мысль работает импульсными вспышками, так как быстрота событий не оставляет времени на логически-последовательное обдумывание своих действий. Одна такая вспышка охватывает целую картину боя. Другая — заставляет действовать с такой решительной быстротой, что порой не успеваешь и подумать о цели этого маневра. Руки в таких случаях опережают мышление. Это и есть интуиция, подсказанная опытом.

Именно так произошло и сейчас. Моим напарником оказался Иван Красноюрченко. Мы оба воевали тринадцатый день, что, безусловно, послужило решающей причиной нашего внезапного и одновременного броска в одну сторону — вверх, на солнце. Круто, стремительно мы отскочили от своих «СБ». Я не успел еще закончить маневр и держал машину в развороте с набором высоты, как ясная мысль внезапным толчком придала всем моим движениям холодную расчетливость и подсказала следующее действие.

И все подтвердилось.

Конечно, японские истребители преследовать нас не стали. Да и зачем? Самураи прекрасно понимали, что если мы захотим выйти из боя, то догнать нас они не смогут. А главное было в другом: японцы увидели, что мы спасаемся бегством, и перед ними теперь открылась самая важная цель — впереди без всякого прикрытия шла колонна бомбардировщиков, на которую они и бросились.

Одно звено вражеских истребителей нападало сверху, привлекая на себя огонь наших стрелков и давая тем самым возможность двум другим звеньям подойти к строю «СБ» и расстреливать их сзади снизу, где они менее всего защищены. Ничего не скажешь, умно придумали!

Мы оказались в стороне и выше противника. Японцы, увлеченные погоней за бомбардировщиками, нас не видят. Верные своему правилу, они будут стрелять наверняка только с короткого расстояния. Мы должны, обязаны бить тоже наверняка, чтобы опередить коварный удар.

Красноюрченко и я пошли на два нижние звена противника. От них шла главная опасность для «СБ». Мы удачно оказались сзади японцев на дистанции выстрела и, как в тире, тщательно прицелились. Почти одновременно два японских истребителя, не успев открыть огня, повалились вниз, оставляя за собой грязный след копоти. Один даже развалился. Сильны наши пушки! Да и два пулемета немалый добавок. Оставшиеся самураи, ошарашенные внезапной гибелью своих, круто развернулись.

В это же время из тройки «И-97», напавших на бомбардировщиков сверху, от ответного огня стрелков с турельных пулеметов один самолет вспыхнул, а двое вышли из боя.

Как приятно видеть поверженного противника! Я тогда еще не знал, а малый опыт не мог подсказать, что ликовать в небе так же опасно, как и вести воздушный бой без осмотрительности. Три — пять секунд восторга, радости — и противник этим воспользовался: к напарнику подобрались три истребителя, ко мне — пара. Для выхода из-под атаки нам оставалось одно — резко вывернуться. Но за время этого короткого маневра самураи могут ударить по «СБ», уже вставших на боевой курс.

Колонна в 54 бомбардировщика вот-вот должна нанести удар по окопавшимся самураям на горе Баин-Цаган. Надо, любой ценой надо удержать истребителей врага хоть на полминуты. Иначе прицельный бомбовый удар по японцам будет сорван. Пока самураи расправляются с нами, наши «СБ» должны успеть сбросить бомбы.

Мы загородили бомбардировщиков своими самолетами, подставив себя японцам. Мы были мишенями. И враг, чтобы пробить себе дорогу, торопился расправиться с нами. Как мы ни старались защитить друг друга, но японцам удалось быстро разъединить нас, а потом я и совсем упустил из вида товарища.

Уклоняясь от огня, я маневрировал, но пули нет-нет да и хлестали по мне. Я слышал их дробные удары по бронеспинке. Какой неприятный звук! Но я ждал. Долго ждал. Секунды казались бесконечностью. От самолета летели хлопья перкали и щепки, но «ишачок» все еще был послушен мне. Когда же стало невмоготу продолжать эту «игру», я краем глянул на «СБ».

Они летели в прежнем боевом порядке, плотно и грозно. Только зенитные разрывы шевелились около них. И наступил момент, которого я так ждал, — посыпались бомбы! Мне показалось, что мой самолёт стал легче и маневреннее, словно он тоже освободился от бомб. К тому же на помощь «СБ» уже спешили наши истребители.

Теперь можно и уйти из-под расстрела, но я увидел, что один бомбардировщик, видимо подбитый зенитками, вывалился из строя и, дымя, начал снижаться, неуверенно разворачиваясь назад. За ним мгновенно бросился самурай.

Я круто рванулся на врага, чтобы защитить «СБ». От перегрузки на миг потемнело в глазах. Но только на миг. Снова вижу противника. Две-три секунды полета — и японец передо мной на расстоянии выстрела. Целюсь. Очередь, вторая… Посмотреть, что стало с самураем, не успел. В кабине сверкнул огонь, брызнули искры, зазвенел и загрохотал металл. Мне показалось, что самолет разваливается. Сбит? «Не посмотрел назад», — досадовал я на себя и, вместо того, чтобы камнем провалиться вниз, зачем-то оглянулся, В хвосте — «И-97»! Он как бы в ответ на мой взгляд еще раз окатил меня пулями.

Дым, запах бензина и огонь ворвались в кабину. Ожгло плечо. Стало душно и жарко. Чтобы погасить пламя, резко кинул самолет вниз. Машина отвесно устремилась к земле, но огонь не гас. Надо прыгать с парашютом.

Выводя самолет из пикирования, отстегнул привязные ремни.

А высота? Взгляд на землю. Она рядом. Прыгать нельзя. И тут резанула тишина: встал мотор и пропал огонь. Очевидно, его сдуло во время пикирования. Надо садиться.

Я выпустил шасси.

Степь впереди была ровная, зеленая. А что сзади? Три японских истребителя висели над моим затылком. А я единственно что мог сделать — наблюдать за землей и посадить самолет. Все внимание земле. От врага избавиться уже было не в моей власти.

Дробными ударами пули хлестали по моему самолету. Надеясь на бронеспинку, как на крепость, я прижался к ней. Сжал плечи, опустил ниже голову и жду, когда погаснет скорость. Жду…

Но вот один истребитель вырвался вперед. За ним второй. «Ага, не удержались, проскочили!» — возликовал я, замечая, что и третий не сумеет удержаться в хвосте.

Теперь, пока противник будет разворачиваться на повторный заход, надо успеть сесть, А как только самолет приземлится — выскочу из кабины, иначе доконают на пробеге. И тут произошло то, о чем нельзя было и подумать. Японец прошел надо мной в такой близости, что едва не коснулся моей головы. Его мотор ревел на полную мощность. Упругая струя воздуха рванула крыло моего «И-16». Он перевернулся. Земля и небо пропали, все затрещало, загрохотало, все мои Внутренности стиснуло… В этот миг аварийной акробатики я ничего не мог сообразить, словно это происходит не наяву, а во сне. Потом все внезапно оборвалось.

Один на один с волком

Истребитель терпит неудачу от истребителя в большинстве случаев тогда, когда не подозревает об опасности, не видит ее и очень далек от того, что называется предчувствием беды. Если он молод, неопытен, только начинает воевать — его подводит неумение вовремя заметить противника. Если поражение терпит обстрелянный боец, то тут роковую роль играет обычно физическая усталость.

В воздушном бою, когда все до предела напряжено, обстановка то и дело принуждает летчика создавать перегрузки, намного превышающие его физические возможности. На покраснение в глазах, повреждение слуха, на секундную потерю сознания многие не обращают внимания, хотя это самые настоящие физические травмы, требующие специального лечения. Эти травмированные органы чувств хотя и на короткое время, но снижают остроту восприятия действительности и замедляют рефлексы летчика. Однако часто такие явления расцениваются как беспечность.

Очевидно, и у меня в восьмом за день вылете силы были ослаблены, но я не обращал на это внимания и продолжал драться, полагая, что все делаю правильно. Фактически мои движения были уже не точными, рефлексы замедленными и мысль работала нечетко.

Первое, что я увидел, придя в себя, — голубое небо и в нем японские самолеты. Проведенный бой еще жил в моем сознании, и я инстинктивно хотел взглянуть назад: нет ли и там вражеских истребителей. Однако шелохнулись только голова и руки. Тело и ноги точно зажаты в тисках.

А между тем один «И-97» опасно близко. Он сверху атакует меня. Раздался пулеметный треск, и засвистели пули. Я еще по-прежнему думал, что нахожусь в небе, и, выходя из-под удара, метнулся со всей силой. Жгучая боль ударила в поясницу, из носа хлынула кровь, и пропало небо. Тут я понял, что произошло. Сбит и, придавленный самолетом, лежу на земле. Свободными оказались только руки. Беспомощно размахиваю ими и с жадностью глотаю воздух, которого не хватает стиснутым легким.

Самураи, должно быть, заметили, что я жив, и огонь их пулеметов стал еще злее.

В глазах то свет мелькал, то тьма, сознание путалось. Кровь заполнила рот, забивала нос, мешала дышать. Мне удалось повернуть голову набок. Теперь стало легче, сознание заработало яснее. Я отчетливо увидел, как встали надо мной в круг три японских истребителя.

Почувствовал запах гари и бензина. Неужели сгорю? Сейчас мне казалось, что надо мной не вражеские самолеты, а сама смерть изготовилась для последнего удара. В памяти мелькнул японец с усиками и со снисходительной хладнокровной усмешкой. И как тогда, в первом вылете, безудержная ярость вскипела во мне. Я почувствовал в себе огромные силы и так рванулся из самолета, что треснул его борт.

Мне удалось освободиться от парашюта и расстегнуть поясной ремень. Слыша, как хрустят ребра, я все-таки вытянул себя из машины по живот. Дальнейшие усилия ни к чему не приводили. Таз и ноги застряли в кабине.

Попытался сделать еще один рывок, чтобы помять борт. Это вызвало нестерпимую боль в сдавленном позвоночнике. Меня словно перерезали пополам. От слабости обмяк. Ни движения, ни мысли. Кругом свист и шипение пуль. Что-то сыпалось в лицо. Это щепки, пыль, комки земли… Наверное, уже мертв и меня закапывают… Но тут с ревом, обдав струёй ветра, пронесся японский истребитель. Я опять ощутил едкий запах гари. Чего я жду? Я еще жив! Жив!

Не обращая больше внимания ни на вражеских истребителей, ни на загоревшийся самолет, я начал с лихорадочной быстротой скрести под собой землю. Она никогда не видела плуга, была тверда, как камень, и плохо поддавалась моим пальцам.

Это были те минуты, когда человек отдает всего себя на борьбу за жизнь. Я почувствовал себя способным процарапать не только землю, но и камень. Пальцами, кулаками, зубами, головой лихорадочно отшвыривал из-под себя землю. И вот наконец выбрался из приготовленной мне самураями могилы. Не раздумывая, снял с себя кожанку и начал тушить пожар. Горел только деревянный фюзеляжи, к счастью, огонь еще не успел расползтись и добраться до вытекающего из разбитого бака бензина.

И только тогда, когда покончил с огнем, заметил, что самолет разбит и изрешечен не одной сотней пуль. Целой осталась одна бронеспинка. Она даже не треснула. «И зачем было из-за спасения этих обломков портить реглан? — с огорчением подумал я. — Теперь придется и кожанку списать в расход».

Я оглядел небо Самолеты с неубирающимися колесами скрывались за горизонтом. Поднял кулаки и крикнул им вслед:

— Ну, погодите!

Хриплый голос показался мне чужим, на губах было что-то липкое. Посмотрел на руки: пальцы изодраны и кровоточат, на некоторых сорваны ногти. Нос и губы разбиты, от гимнастерки и брюк остались клочья, все тело в ссадинах и ушибах, а из левого плеча хлещет кровь. С благодарностью вспомнил врача, давшего мне индивидуальный пакет.

После перевязки снял шлем с разбитыми очками и ощупал голову. В двух местах она оказалась разбитой Нагнулся, чтобы поднять шлем, но острая боль ударила в поясницу. Я охнул, такой она была сильной и внезапной. Неужели повредил позвоночник? Это значит — не летать.

С каким-то злым упрямством, превозмогая боль, резко наклонился за шлемом, поднял его, распрямился и снова бросил. Я жив!

Оглушенный происшедшим, я с запоздалой радостью потопал ногой по земле, как бы заново убеждаясь, что стою на ней. После свидания со смертью иными глазами воспринял мир. Никогда еще не чувствовал и не представлял его в таких неповторимо свежих красках.

Наслаждаясь жизнью, не испытывал никакого одиночества и умиленно, растроганно оглядывался вокруг. Мне казалось, угасающее солнце светило только мне, зеленая степь, залитая оранжевым огнем, блистала только для меня. Ветерок ослаб и ласково гладил покалеченное тело, умеряя боль.

Над головой с гулом промелькнуло звено наших истребителей. Это вывело меня из блаженного оцепенения, Я по-деловому стал оглядывать степь в надежде увидеть людей, раздобыть машину и добраться до аэродрома.

Но в тишине расстилалась безлюдная ширь, темнело чистое небо. Ни души. Только что-то блестело, образуя возвышение над гладью травы. Рядом с возвышением обозначилась фигура человека. Со сбитого самолета? Я двинулся навстречу, но тут же остановился: где я нахожусь? А вдруг в Маньчжурии? Страшная догадка обдала меня таким леденящим холодом, что несколько секунд я стоял, как парализованный, потеряв способность соображать.

Безоглядная степь и тускнеющее небо встали между мной и товарищами, отделили от Родины. Одиночество навалилось на меня. Борьба за жизнь показалась никчемной, бессмысленной. Я пожалел, что не погиб вместе с самолетом.

И тут я вспомнил про Грицевца. Зло выругал себя за минутную слабость. Где бы я ни находился — у меня есть оружие. Оно поможет при любой опасности.

Рука сама потянулась к пистолету. Но его не оказалось на месте. Да ведь я отстегнул ремень, когда выбирался из-под самолета. Скорей к обломкам машины! Я опасался, что пистолет может взять раньше меня кто-то другой: я только что видел человека,

Поясной ремень с кобурой, в которой был пистолет, оказались на месте. Пока подпоясывался, меня окутала ночь и я стал куда-то проваливаться. «Измучился», — подумал я с досадой и жалостью к себе.

Чтобы окончательно не потерять сознание, я напряг живот, как часто это делал в воздухе при больших перегрузках. В глазах прояснилось, и я увидел закатное солнце.

Крепко подпоясавшись, проверил исправность пистолета. Держа его в руке, направился в ту сторону, где видел человека. Там никого не оказалось. «Значит, почудилось», — решил я, оглядываясь.

Холмиком возвышались обломки японского самолета. По белым металлическим частям догадался — это погребенный «И-97». Он упал вертикально, мотор почти весь ушел в землю. Машина не разлетелась по сторонам, а смялась, расплющив летчика.

Недалеко от японского истребителя лежал наш бомбардировщик. Он произвел посадку на живот и сгорел уже после приземления. Передняя часть фюзеляжа с кабиной летчика и штурмана была обглодана огнем. Расплавившийся металл белыми струями стек на землю. Через покоробившиеся ребра фюзеляжа виднелось тело летчика. Голова его была закинута назад, руки держали штурвал. Рядом с самолетом в траве лежал в крови стрелок. Я понял, почему он здесь, а не возле пулемета. Видимо, был ранен в воздухе и после посадки сумел вылезти из своей кабины, чтобы помочь командиру выбраться из машины. Вероятно, он делал это из последних сил и, не добравшись до летчика, рухнул замертво.

Штурмана в самолете не было. Вероятнее всего, он выпрыгнул на парашюте и теперь, как и я, добирается до своего аэродрома.

Почему летчик не выпрыгнул? Ведь он посадил самолет, — значит, был жив. Мертвый стрелок явился ответом. Раненный, он не в силах был воспользоваться парашютом. Летчик же не мог его оставить, бросить с самолетом и решил посадить горящую машину, чтобы на земле оказать помощь раненому, но, очевидно, в последний момент сам потерял сознание.

Не встретив никого живого, я двинулся в том направлении, куда пролетело звено наших истребителей. Видимо, они держали курс к себе на аэродром. Значит, там и монгольская земля.

Пройдя немного, я сообразил, что придется добираться ночью, а компаса у меня нет. Повернул назад к самолету, чтобы снять с него компас. Не дойдя до своего разбитого «И-16», я потерял последние силы. Надо немного отдохнуть. Едва прикорнув, я впал в беспамятство.

* * *

От сильных толчков и боли в теле я очнулся. В свете луны увидел склонившегося надо мной человека. Он обшаривал меня. Как ни был я слаб, все события дня вспышкой восстановились в памяти. Я понял, что передо мной сбитый самурай, которого я видел около обломков самолета. Я сжался, подобно пружине, приготовился к прыжку.

Японец, очевидно заметив, что я пошевелился, занес ногу для удара, но я перехватил его сапог на взмахе, и удар по голове был смягчен. Он без промедления выхватил нож, огнем блеснувший в свете луны. Собравшись с силами, я как лежал на спине, так с этого положения рывком с отчаянной решимостью носками сапог ударил нападающего в лицо.

Такой выходки от полумертвого человека враг, должно быть, не ожидал. Он охнул и упал навзничь. Я немедленно вцепился обеими руками в руку с ножом и с хрустом ее крутнул. Нож выпал. Я потянулся за ним, но самурай ногой отшвырнул меня.

Вскочив на колени, он выхватил свой пистолет. Левой рукой я успел схватить японца за кисть, в которой блеснуло оружие. Я тоже успел выхватить из кобуры пистолет, но японец вцепился в большой палец моей руки, державшей «ТТ». Вцепился мертвой хваткой, как бульдог…

Мы оба старались навести стволы оружия друг на друга. Почти одновременно раздалось несколько выстрелов. Выстрелы самурая прогремели у самого моего уха. Я чувствовал, что моя левая раненая рука ослабла. Она вот-вот разожмется.

Отчаянная попытка навести свой пистолет на японца ни к чему не привела. Враг, удачно схвативший меня за палец, начал его выламывать. Стараясь пересилить один другого, мы оба, как по команде, вскочили на ноги. Враг был коренаст, но ниже ростом. Захватив мою правую руку с пистолетом, он создал себе лучшее тактическое положение.

Наша ярость не знала предела. Моя раненая левая рука уже не в состоянии была отвести дуло пистолета противника от головы, а правая — удержать оружие. Я выпустил пистолет и резким рывком выхватил зажатый японцем палец. Теперь обе мои руки вцепились в локоть руки японца, державшей оружие.

Пользуясь преимуществом в росте, я оторвал самурая от земли. Свободной рукой он хотел схватить меня за горло, но вместо шеи попал мне пальцами в рот. Приподнятый за правую руку и зажатый моими зубами, японец оказался распятым в воздухе. Пустив в действие ноги, он начал колотить меня" Взмахом я бросил его на землю, не разжимая зубов.

Японец выронил пистолет и умоляюще что-то залепетал. Сидя на самурае верхом, я подумал, что он сдается и просит пощады. «Лежачего не бьют», — и я расслабил руки, но тут же получил удар в подбородок. Очевидно, русская поговорка не всегда и не везде приемлема. В некоторых обстоятельствах и лежачих надо добивать. И я снова набросился на врага…

…Передо мной японец с усиками и снисходительной улыбкой на лице. Такого я уже видел в первом воздушном бою. На чистом русском языке он командует: «Встать!» Потом громко злорадно смеется: «Попался!» У меня нет сил пошевелиться. Он наводит на меня пистолет и угрожает пристрелить. Оскалив зубы беззвучно смеется. Из его рта струями извергается огонь заливая всю степь.

Мне становится душно и страшно. Я беспомощен перед этим чудовищем. Рука тянется к пистолету но кобура пуста. Бешеная ярость овладела мной. Я бросился на врага, но тот ускользнул, исчез, подобно привидению. По инерции лечу вперед. Не встретив никакой преграды, падаю на колени. Озираюсь по сторонам.

Вижу над собой сияние яркой и холодной луны. Рядом — разбитый самолет. Звезды, степь… А где японец? Сжимаюсь, приготавливаюсь к новой борьбе. Никого нет. Тихо. Опасаясь, что враг прячется за самолетом, прыжком бросаюсь в сторону и, обессилев, валюсь на землю.

В голове все перемешалось: явь, прерванная потерей сознания, перешла в бред. Теперь, очнувшись, я принял бред за действительность.

Я лежу на земле, готовый к отпору. Глаза шарят по степи, руки и ноги дрожат, слух улавливает биение сердца. Кажется, стоит шевельнуться кузнечику, как я брошусь на него, не раздумывая. Все тихо, как в могиле. Уж не сон ли это? Я пощупал кобуру, и точно так же, как в бреду, нашел ее пустой. Бред совпал с действительностью, и я подумал, что японец где-то здесь.

Как наяву представив его пинок, я снова, будто защищаясь, вскинул руку. Ободранные пальцы неосторожно коснулись разбитого виска. От боли я издал тяжелый стон. Опасаясь выстрела, еще плотнее прижался к земле. Щека коснулась чего-то теплого, влажного… Я не сразу догадался, что это откушенные пальцы японца.

А луна светит ярко, ослепительно. Враг не может не видеть меня! Он где-то тут! И я вскочил, но, обессилев, снова рухнул на землю.

Выстрела не последовало. Все так же держалось над степью безмолвие. «Может, он убежал?» — ободрял я себя догадкой. Бред не выходил из головы. Японец где-то здесь!

Как в воздушном бою, я осмотрелся. Никого. И что есть силы закричал:

— Эй, выходи!

Но даже эхо, как в открытом море, не отозвалось на мой крик. Это был не вызов врагу, а жалобный стон еле живого человека. Голова кружилась, глаза заволакивал мрак, и только слух напрягался, ожидая услышать вражеский шорох. Но ничто не нарушало тишину.

Я тяжело встал и, пошатываясь, направился к самолету.

При свете полной луны степь просматривалась далеко, ночная прохлада освежала. Снять компас с самолета оказалось не под силу. Разбитые пальцы ни к чему не могли прикоснуться. Левая рука не слушалась, поясница сгибалась с трудом.

Я поспешил уйти прочь от страшного места.

При ходьбе возбуждение стало проходить, но боли в голове, пояснице и груди становились острее. Я стал задыхаться и уже с трудом передвигал ноги. Совсем обессилев, остановился и лег. Звезды и луна колыхались. Страшно кружилась голова. Полное безразличие ко всему сковало меня.

На этот раз очнулся от мягкого тепла, обдавшего мне лицо. Но не тепло, огонь пышет в лицо. Что такое? Горю в самолете? Душно! Что-то мягкое лезет в рот… Звериная морда облизывает мои губы, нос… «Марзик!» — я вспоминаю собаку, которая была у меня в детстве.

В пятом и шестом классах я учился в Городце Горьковской области. От нашей деревни это пятнадцать километров. Каждый понедельник с четвертью молока и караваем хлеба (питание на неделю) я спозаранку уходил из дому в город. Особенно трудно было зимой, когда пробирался ночью по снежным сугробам, в метель и пургу.

Однажды взял с собой Марзика. Не успел отойти от деревни и пяти километров, как собака опасливо завыла и прижалась ко мне. Я наклонился и, успокаивая, погладил ее. В тот же миг, невесть откуда взявшись, на дороге замелькали зеленые шары. Это были волки. Волки сбили меня с ног. Собака резко взвизгнула.

Когда опомнился, от моего Марзика остались только клочья. Бутылка с молоком разбилась, пришлось неделю сидеть на одном хлебе с водой. После этого случая мать купила мне фонарик. С тех пор ночью на этой дороге я всегда держал в руках фонарик, словно пистолет на взводе.

«Это не Марзик», — разглядывая волка, понял я. А солнце нестерпимо жжет все тело. С трудом поворачиваюсь на бок. В голове звон, солнце то появляется, то исчезает. Земля колышется. Не хватает воздуха. Жарко и душно. Сочная трава покрыта росой. Метелки ковыля и востреца склонились под ее тяжестью, стоят, не шелохнувшись. В воздухе чувствуется аромат степных цветов, перемешанный с утренним, здоровым, немного сыроватым запахом земли. Все дышит свежестью. И в небе, и в степи — повсюду разлит величавый покой. Степь, кругом степь. Земной шар. Я на верхушке его…

Снова лобастая волчья морда. Волк стоит рядом, в двух шагах, к чему-то принюхивается. О нападении он, видимо, не помышляет.

Мы беззлобно смотрим друг на друга. С любопытством разглядываю широкий лоб хищника, его могучую грудь, шею. Это четвероногое настроено куда миролюбивее самурая, который бросился на меня с ножом. Вот как может ожесточить война! Люди становятся злее волков.

Я пошевелил разбитыми губами:

— Иди сюда!

Мне хотелось погладить его, но волк, поджав свой длинный хвост, затрусил мелкой рысцой: он не доверял мне, и я не был на него в обиде.

Пронесшийся у самой земли «И-16» расколол тишину. Трава заколыхалась. Волк рванул по степи широкими прыжками.

Жизнь и война шли своим чередом.

Лежу один. Все оставили меня.

Нужно идти, но как? Пытаюсь подняться, земля проваливается…

Раздается гул моторов Летят «И-16». Их много. Больше полусотни.

Слежу за ними. Начинается воздушный бой… Чувствую себя выброшенным из жизни. Глаза влажнеют.

Два парашютиста спускаются прямо на меня. Кто они?

Хватаюсь за кобуру пистолета. Она пуста.

Доносится топот поворачиваю голову. Всадники. Японцы?

Вскакиваю на ноги и тут же валюсь как подкошенный.

Меня теребят слышу незнакомую речь, но мне так хорошо, уютно, что ни до голосов, ни до людей нет никакого дела. Я не мог больше ни чувствовать, ни думать.

Отлетался…

Бледная синева. В ней мерцает огонек. Это напоминает ночь. Луна. Чистое небо. Погода хорошая. Рано проснулся, нужно еще спать… Почему я вижу луну? Сознание проясняется. Луна исчезла, появилась синяя лампочка. Сделал движение головой — боль отозвалась во всем теле.

— Лежите тихо. Все хорошо… — послышался чей-то голос. «Всадники!» — вспомнил я и встрепенулся. «Где нахожусь?» — хотелось спросить, но разбитые губы слиплись, будто срослись. Глядя на склонившуюся надо мной голову, с усилием разомкнул рот, медленно и невнятно выдавил из себя какие-то звуки.

— Все хорошо, — повторил тот же голос. — Вы у своих и скоро поправитесь.

Кто возле меня скрытый сумраком? Свет мне нужен, свет! Электрическая лампочка вспыхнула ослепительно как солнце. Боль ударила в глаза. Я зажмурился.

— Режет? Я выключу.

— Нет, нет! — Я осторожно поднял веки. Надо мной склонилась женская голова.

Я закрыл глаза и снова открыл их.

Теперь ничто не мешало мне вглядеться в это лицо. Женщина. Светлые пышные волосы, внимательные и нежные глаза. Усталая улыбка.

— Тише! Вам вредно разговаривать.

Я сделал движение губами, чтобы спросить где нахожусь и что за добрая фея со мной но она как бы упредила меня:

— Вы в госпитале, в Чите. Я медицинская сестра Лида. Ждала, когда вы проснетесь

Удерживая меня от расспросов, она старалась больше говорить сама — о том, как меня, запекшегося в собственной крови, с еле прослушиваемым пульсом, подобрали монгольские конники и как потом самолетом я был доставлен сюда. Двое суток лежал сознания. После переливания крови ко мне возвратилась жизнь.

Я попросил пить. Она взяла стакан с клюквенным киселем, стала кормить меня с ложечки. Губы кровоточили. Выпив стакан крепкого чая, почувствовал себя так, что готов был немедленно встать.

— Ни в коем случае! У вас поврежден череп, из затылка вынут металлический осколок. А потом, еще неизвестно, что покажет рентген.

Лида продолжала говорить. Я уловил из ее рассказа слова «И-16» и «японец».

— Какой японец?

— Японец мертвый лежал недалеко от вашего разбитого самолета. Тут же были подобраны и два пистолета.

Так, значит, я все же добил самурая?

…Семь суток мне не разрешали вставать. Сегодня я ждал прихода врача. Что он думает о моем лечении, сколько времени оно будет продолжаться?

От Лиды мне уже было известно, что при тех повреждениях, которые я получил, к полетам не допускают. Но я чувствовал в себе силу, надеялся на свой организм и не сомневался, что авиации еще послужу.

Тайком я уже не раз пробовал вставать и нагибаться Острые боли в пояснице не давали наклоняться так свободно, как прежде, но я полагал, что со временем все войдет в норму. Что же касается медицины, то ее на фронте обойти легче всего.

На вид я здоров, а по прибытии в часть свидетельство о болезни никто, конечно не спросит. И я смогу приступить к полетам. А дальше видно будет. Рискну. А если разобьюсь? Но расстаться с истребительной авиацией не легче, чем расстаться с жизнью.

А теперь, после того как приобрел кое-какой боевой опыт и почувствовал, как стучится смерть, я стал обстрелянным солдатом. Даже личное поражение в бою обогатило мои познания и подняло на новую ступень военного опыта. Опыта, который многим стоит жизни или увечья.

Я буду снова летать. И воевать буду намного лучше, чем прежде. Мне казалось, что кто не был сбит, тот еще не полноценный истребитель. Опыт, доставшийся дорогой ценой, придавал уверенность и силу. Преступно было бы все это похоронить из интересов осторожности, ради сохранения собственной персоны.

Разве забудется нападение японца, вид наших летчиков, погибших на бомбардировщике их стремление до последнего вздоха помочь друг Другу? Все это звало снова в строй. Мое намерение летать — твердое. И совесть с ним в согласии.

Занятый такими мыслями, я ожидал врача.

Он вошел в палату с сестрой, не по годам подвижный и бодрый. Не здороваясь, тоном, в котором было больше скрытого юмора, чем строгости проговорил, скидывая с меня одеяло:

— Ну, соколик, полежал, теперь пора и поплясать! А ну-ка, поднимись!

Медленно, немного перевалившись на правый бок и не показывая вида, как мне трудно, я свесил ноги с кровати, приподнялся и сел, слегка опираясь руками о постель.

— Перед выходом на ринг хороший боец всегда должен немного посидеть. Вот минутку так и отдохни, — все тем же насмешливо-строгим голосом продолжал военврач, отходя от кровати и с расстояния пытливо вглядываясь в мои глаза.

Все передо мной завертелось, палата накренилась вправо — прямо я удержаться не мог, как ни старался.

Врач заметил это и шутливо спросил:

— Сам наклонился или комната под хмельком? Я хорошо понял вопрос, но чтобы выгадать время и дождаться, когда пройдет головокружение, переспросил. Врач словно меня не слышал.

— Очень хорошо! Я боялся за голову. Сейчас все пройдет: просто мозжечок привык к одному положению и немного капризничает. Головокружение прошло. Смотрю на врача. Он на меня.

— Ну, кто кого переглядит?

Я с улыбкой перевел взгляд на. Лиду.

— Правильно, нечего на старика глазеть, когда рядом такая красотка. — Чуть отойдя, он внимательно наблюдал за мной. — С головой все в порядке. Сотрясения мозга не было.

Врач приблизился ко мне, сел.

— Теперь сними рубашку. Осторожно! Резких движений делать нельзя. Синяки проходят, ранки затягиваются… Больно? — Он осторожно нажал на нижние позвонки.

— Чуть.

— Чуть? — без всякой шутливости, скорее с сочувствием и строго сказал врач: — Это не «чуть», а трагедия, соколик, настоящая трагедия для летчика. — Он взял у Лиды рентгеновский снимок и поднял на свет так, чтобы я тоже мог увидеть его. — Вот как обстоит дело, смотрите: второй, третий и четвертый поясничные позвонки сдавлены, усики их разбиты. Это называется компрессионным переломом. Я, уже зная об этом, молчал. Он помедлил немного.

— Послушайте-ка, ведь вы летчик-истребитель?

— Да.

— И любите свою профессию?

— Да.

Он возвратил снимок Лиде и посмотрел на меня с пристальным вниманием.

— Ну вот и отлетались. Теперь приобретайте другую.

— Я выздоровлю, лечите хорошенько.

— Удивляюсь вашему спокойствию — с заметным неодобрением сказал врач. — После такого приговора все летчики с ума сходят.

— Потому и не волнуюсь, что приговор ваш окончательный и обжалованию не подлежит.

— Странное дело, характер у вас не летчика-истребителя, — с удивлением сказал врач.

Запасы моей выдержки в миг иссякли. Я выпалил с обидой и задором:

— Все позвонки выворочу, а сгибаться спину заставлю! И, не давая врачу опомниться, стремительно, как на уроке гимнастики, встав на коврик, распрямился во весь рост, расправил грудь и плечи, а потом с маху, словно переломившись в пояснице, достал руками пол и застыл в таком положении.

— Вот! А вы говорите…

— Что ты, что ты! Как можно?

Врач и Лида, не ожидавшие такой выходки, подхватили меня. От боли в пояснице и груди в глазах стало темно, как при перегрузке в полете, палата куда-то валилась. Но я чувствовал сильные руки и, храбрясь, вытянулся, как штык. Простояв несколько секунд, пока в глазах не просветлело, упрямо повторил:

— А вы говорите…

— Вижу, вижу, что летчик-истребитель. — Врач уложил меня в постель. В его голосе звучала отцовская нежность. — Зачем показывать старику такие фокусы? Это может тебе сильно повредить. До чего «разгеройствовался», вон даже пот прошиб.

Я тяжело дышал, облизывая языком выступившую на губах кровь. Мягкая подушка приятно охватила отяжелевшую голову. Я виновато сказал, глядя в добрые глаза врача:

— Захотелось размяться.

— Не горячись, Аника-воин, не горячись! У тебя вся жизнь впереди, сейчас лечиться нужно… Помятые ребра дышать не мешают?

— Немного есть, но терпимо.

— Лидуша, дай, пожалуйста, снимок грудной клетки! Он молча посмотрел снимок, прочитал в истории болезни запись рентгенолога.

— Так, говоришь, когда наклонишься — больно? Это тебя бог наказал, чтобы не устраивал пока гимнастических выступлений,

— Не буду, — покорно ответил я.

— Ну хорошо! Верю. Но запомни: когда острые боли пройдут, физкультура будет необходима, иначе позвоночник начнет окостеневать и скует движения. Пояснице нужна будет постоянная разминка, но без резкости. Никакие прыжки недопустимы. О парашюте не говорю — это исключено.

Он осматривал меня в лежачем, сидячем и стоячем положениях, простукивал молоточком и пальцами, велел дышать, делать наклоны, изгибаться… Потом сказал:

— Все идет как нельзя лучше! Сестра, — он посмотрел на Лиду, — сколько больной весил, когда делали рентген?

— Семьдесят три девятьсот. Врач перевел взгляд на меня;

— А до госпиталя?

— У меня идеальное было соотношение веса к росту — семьдесят пять на сто семьдесят пять.

— Вес почти восстановился. — Врач снова взглянул на сестру: — Больного завтра можно перевести в общую палату. Там ему будет веселее.

Перед уходом Лида положила на тумбочку пачку газет:

— Почитайте. В них есть о Халхингольских боях.

Первое известие о Халхингольских событиях было напечатано в газетах от 27 июня. О них я уже знал и сам принимал участие. Поэтому с жадностью прочитал сообщение от 9 июля и, конечно, особое внимание обратил на действия авиации.

«…В результате решительной контратаки советско-монгольских войск и авиации, японские войска, переправившиеся на западный берег реки Халхин-Гол, к исходу 5 июля с большими для них потерями отброшены к востоку от реки Халхин-Гол…»

«А граница в этом районе от реки на восток проходит в двадцати километрах, — отметил я про себя. — Значит, японцы еще из Монголии не выброшены. Значит, еще предстоит их выкурить».

"Одновременно за 2 — 5 июля, — продолжал я читать, — происходили воздушные бои крупных сил авиации обеих сторон. Во всех этих воздушных столкновениях поле боя неизменно оставалось за советско-монгольской авиацией. Японская авиация за период боев со 2 по 5 июля потеряла сбитыми 45 самолетов. Потери советско-монгольской авиации — 9 самолетов.

По сведениям Штаба советско-монгольских войск, начальник бюро печати Квантунской армии Кавахара за опубликование лживых и хвастливых сообщений о мнимых успехах японской авиации смещен со своего поста и заменен полковником Вато".

* * *

И вот снова Монголия. Теперь она кажется мне не просто дружественной территорией, как это было при первом перелете границы, а чем-то близким, дорогим. Бои и кровь, пролитая за эту землю, углубили мои чувства.

Обстановка в небе изменилась. Самолетов у нас стало не меньше, чем у японцев, но воздушные бои не затихали, а с каждым днем их накал нарастал. В отдельных схватках только одних истребителей доходило до трехсот и более машин. И я сразу же включился в боевую работу. Однако поврежденный позвоночник напоминал о себе. После боя иногда становилось до того худо, что, не отходя от самолета, приходилось ложиться и отдыхать.

Как и у большинства летчиков, у меня было профессиональное самолюбие. Я не хотел быть слабее товарищей и менее выносливым, чем они. На свои слабости никому не жаловался.

И вот я снова в воздухе. Целый полк — более 70 истребителей — летит на штурмовку железнодорожных эшелонов, только что пришедших на станцию Халун-Аршан. Три эскадрильи составляют ударную группу. Четвертая — группа прикрытия Ее задача; охранять ударную от атак вражеских истребителей.

Станция находилась в шестидесяти километрах от района боевых действий. Для японцев она была самым близким пунктом разгрузки и держалась нашей авиацией под постоянным контролем. Кроме бомбардировщиков, для ударов по ней привлекались и истребители.

Чтобы скрыть сосредоточение войск и избежать лишних потерь, японцы подавали эшелоны и производили выгрузку, как правило, ночью. На этот раз они поспешили с доставкой солдат и были засечены разведчиками. Успеть захватить эшелон на выгрузке до темноты могли только истребители.

Около пятидесяти километров маршрута пролегало над безжизненными горами Большого Хингана, в которых и находилась станция. Горы начинались холмистыми отрогами и постепенно переходили в отвесные скалы. Блестевшими на солнце вершинами и затемненными впадинами они сверху походили на застывшие морские волны с белесыми гребешками.

Мне уже приходилось летать над ними, и всякий раз, едва послышится в гуле мотора фальшивая нотка, невольно застываешь и весь обращаешься в слух. Ровное, чистое гудение успокаивает, С облегчением вздохнешь и снова с настороженным любопытством рассматриваешь плывущие под тобой островерхие громады.

…Кругом только горы и горы. Но вот вдали появилась темная полоса Она быстро растет и расширяется. Над ней стелется сизая дымка. Издали кажется, что здесь только что прошел гигантский плуг, раздвинув угрюмые склоны, а сизая дымка не что иное, как глубинное дыхание земли.

Сквозь дымку в этой извилистой борозде, растрескавшейся ущельями, показывается станция с рыжими черепичными крышами. Тонкая нить железной дороги едва заметна. На полных парах к станции подходит товарный состав. Другой эшелон стоит под выгрузкой.

Подлетаем к цели. Внизу блеснули светлые языки пламени. Это залпы зенитной артиллерии. В прошлый налет на станцию зенитки ударили прямо под строй эскадрильи, а сейчас начали бить заградительным огнем. Очевидно, не хватило выдержки, не утерпели, сами раскрыли себя раньше времени. Это хорошо. Наша эскадрилья без промедления обрушилась на заговорившие батареи, чтобы заткнуть им глотки. Две других — на поезда. Четвертая осталась в небе для охраны штурмующих.

После первого удара по артиллерии командир эскадрильи повел нас на повторный заход. Теперь мне хорошо видно, что состав, только что находившийся в пути, остановился. Его паровоз окутался белым облаком пара. Посередине эшелона, освещая затененные склоны гор, пылали вагоны, из них выскакивали люди.

Зенитный огонь заметно ослаб. Но несколько пушек продолжали бить из ущелья. На них-то круто и вел командир нашу эскадрилью. На этот раз заход был в сторону высокой горы, и я, как ни храбрился, трезво рассудил, что круто выхватить машину над зенитками не в моих силах, поэтому пикировал под небольшим углом.

Отстрелявшись, я плавно начал выводить самолет из пикирования, намереваясь спокойно перевалить через гору. К моему удивлению, она начала передо мной быстро расти. Я понял, что если сейчас буду так же осторожно управлять машиной, то встречи с громадиной не избежать. Пришлось резко поднатужиться. От нестерпимой боли в пояснице пропало небо, горы, самолеты… Темень накрыла меня.

«Все, отлетался!» — резанула мысль. А великий инстинкт жизни, инстинкт самосохранения уже подсказывал: дальше тянуть ручку нельзя, а то самолет перевернется и упадет на скалы. Отдать ручку от себя — врежешься в гору. И я вспомнил, что машина у меня отрегулирована так, что сама может идти вверх. И я полностью доверился ей.

В глазах снова появился свет. Передо мной что-то темное. Оно приближается… «Да это гора», — ужаснулся я и хотел было рвануть истребитель, но понял: мой самолет, как бы карабкаясь по склону громадины, уже «вползал» на ее макушку.

Опасность столкновения миновала. Впереди открылась прежняя панорама Большого Хингана. Я жив и вижу мир. Радость захлестнула меня. Скорей за командиром! И тут с треском блеснул в глазах огонь, и меня, как пушинку, швырнуло кверху. Это разорвался зенитный снаряд, пущенный артиллеристом по вершине горы, очевидно служившей пристрелочной точкой. Мой самолет оказался над ней, и без всякого маневра. Японские зенитчики не упустили момента.

Машина, поставленная взрывом на дыбы, затряслась, мотор захлебнулся и зачихал. «Ишачок», потеряв скорость, рухнул вниз.

Я думал, что мне пришел конец, но, к счастью, самолет свалился в широкое ущелье. Удара не последовало. Мотор, выручай! И он, как бы прочихавшись, подхватил машину и вынес меня из ущелья.

И снова подо мной притаившиеся скалы. Одни скалы. Мотор тянул. Правда, с меньшей силой, но тянул. Его сильно трясло. Я попытался уменьшить обороты, но он чуть было совсем не заглох. Мне стало ясно — двигатель поврежден, а в нем — моя жизнь. Теперь все во мне подчинялось неровному, одышистому гудению металла, и ничего другого на свете, кроме него, не существовало. Вот уж действительно, когда летчик и мотор слились воедино.

Из разбитых цилиндров начало выбивать масло, его брызги втягивало в кабину. Через одну-две минуты прозрачный козырек, предохраняющий от встречного потока воздуха, весь был залит маслом. Пришлось высовывать голову за борт кабины, отчего стекла летных очков, и без |того уже помутневшие от масляной эмульсии, стали совсем темными.

Сначала я пробовал протирать очки руками, но только размазывал масло по стеклу. Тогда я сбросил очки, рассчитывая продолжать полет без них. Едва сделав это, почувствовал, как горячая липкая жидкость залепила глаза. Пилотировать самолет стало невозможно. Где земля, где небо — не могу понять.

Выпрыгнуть на парашюте? Да! И скорей! Пока не врезался в скалы. Я торопливо освободился от привязных ремней. Рывком поднял ногу на сиденье, готовый к прыжку. А позвоночник?..

Вихрем пронеслись печальные мысли. О том, как комиссия признала не годным к летной службе, как скрыл от товарищей травму позвоночника… Сейчас для меня прыжок на парашюте — самоубийство.

Мысли, что мне ни при каких условиях нельзя покидать самолет, странным образом успокоили меня.

Догадался сбросить с рук перчатки, и голыми, еще не очень липкими от масла руками удалось немного протереть глаза. Самолет с большим креном шел на снижение. Выправляя его и защищаясь от масла, я приподнялся над кабиной. Встречный поток обдал лицо. Голова, оказавшаяся выше козырька, обдувалась чистым воздухом, масло уже не било в глаза.

А мотор все чихал. И у меня не было другого выхода, кроме ожидания. И я ждал. Беспомощно ждал. Подо мной медленно, ужасно медленно плыли ощетинившиеся в страшном спокойствии горы Большого Хингана. Глядя на них, я только сейчас догадался, что если бы и выпрыгнул на парашюте, то из этих гор все равно бы не выбрался.

Минута полета. Пять… Семь… Вечность…

Мой спаситель — мотор, с жалобным стоном, плача гарью и маслом, тянул и тянул, пока внизу не показалась равнина, не появился родной аэродром.

Твердо стою на земле и смотрю на багрово-красную зарю.

Хорошо бы завтра ненастье — отдохну!

Ура, товарищи!..

К началу августа наша авиация значительно усилилась количественно и качественно. Все устаревшие машины были заменены. Появились истребители новой марки — «Чайки». В нашу эскадрилью прилетела пятерка «И-16» с реактивным вооружением которого не было в то время ни в одной зарубежной армии. Активно начала действовать ночная группа тяжелых бомбардировщиков «ТБ-3».

Войска сосредоточенные в районе Халхин-Гола, были сведены в армейскую группу под командованием комкора Г. К. Жукова.

Для более тщательного наблюдения за действиями противника формировалась отдельная разведывательная истребительная эскадрилья. У нас в Союзе это была первая истребительная авиационно-разведывательная часть. Я был назначен в нее комиссаром.

Ясным августовским утром лечу к новому месту службы на новеньком «И-16» с четырьмя пулеметами. Пушечный истребитель не подходит для разведки: тяжеловат.

Вот и аэродром. Посадка разрешена. Горючего в запасе еще много. Надо ознакомиться с районом нового пристанища.

Беру курс в сторону линии фронта. Не успел отлететь, а уже заметна темная полоса Халхин-Гола и желтые песчаные барханы противоположного берега. До фронта так близко, что сюда может достать и артиллерия японцев.

В такой близости к переднему краю сидят только истребители-перехватчики. Что ж, будем, значит, летать и наперехват! Какой же истребитель усидит на земле, когда виден враг! Возвращаюсь.

На аэродроме только один «И-16». Приземляюсь и подруливаю к нему. Меня встречает длинный, худой лейтенант в выгоревшем шлеме и в изрядно поношенном реглане. Кожанка ему явно коротка, отчего лейтенант кажется еще более нескладным, долговязым. Губы большие и от сухости потрескались. Я представился.

— А-а! Значит комиссар ко мне? — с приветливой и по-детски непосредственной веселостью отозвался он, подавая руку; — Гринев Николай Васильевич.

Знакомясь, я уточнил, что назначен, собственно, комиссаром эскадрильи… Чернущие глаза Гринева настороженно скользнули по моему новому реглану. Сухое, костлявое лицо потускнело. Я заметил, что у него при этом нервно, как бы обнюхивая, подергивается верхняя губа и ноздри.

— Что, только прибыл в Монголию? Еще не воевал?

После моего ответа он успокоился и не без гордости заявил:

— А я здесь с первых стычек с самураями. Сбивать — сбивали, но судьба миловала — ни разу не был ранен.

Мы перешли к деловому разговору. Выяснилось, что назначенный начальником штаба эскадрильи капитан Василий Николаевич Борзяк уже вызван в штаб группы за получением задания. К обеду должны прилететь все летчики. С завтрашнего дня начинается работа по плану.

К середине дня все встало на свои места. Аэродром принял обычный вид. Самолеты, расположившись полукругом на расстоянии ста — двухсот метров друг от друга, находились в боевой готовности. Посередине стоянки — палатка командного пункта эскадрильи. Летчики, собравшиеся из трех истребительных полков, в ожидании совещания сидели возле палатки и вели между собой разговор, словно давнишние знакомые.

Женя Шинкаренко, кряжистый, низкорослый крепыш, «держал банчок», как в авиации называют такие вольные беседы. Его крупное смуглое лицо с темной синевой от чисто выбритой бороды, с густыми, сросшимися бровями на первый взгляд могло показаться угрюмым и злым. Но стоило ему открыть белозубый рот и произнести хотя бы два слова, как оно становилось на редкость симпатичным.

— Я говорю своему командиру полка, — продолжал Шинкаренко, — сжальтесь надо мной, не посылайте в разведчики. Я хочу драться с самураями в небе. А он; «Разведчики сталкиваются с противником еще больше, чем мы!..»

До нас донеслась суховатая, точно разрыв крепкого полотна, стрельба авиационных пулеметов Послышался отдаленный рокот моторов. В стороне фронта словно пчелиный рой, клубились самолеты. Гринев вскочил и, застегивая шлем, крикнул в палатку:

— Капитан Борзяк! Связь со штабом группы установлена?

— Штаб группы на проводе!

— Передайте: вылетаем!

Начальник штаба поспешно выскочил из палатки:

— Товарищ командир! Отставить вылет! Сегодня нам дан день на организацию…

— Какая там организация?! — гневно перебил его Гринев. — А если нас будут сейчас штурмовать, мы тоже организацией будем заниматься?

— Товарищ командир, — продолжал невозмутимо-спокойно Василий Николаевич, — нам приказано с завтрашнего дня, как только заметим самолеты противника, подниматься в воздух, не дожидаясь разрешения.

— Это другое дело! — Гринев расплылся в довольной улыбке и, сняв с головы шлемофон, приказал Борзяку: — А теперь доложи план нашей работы.

Весь район разведки — 200 километров по фронту и до 100 — 150 километров в глубину — делился на участки. Каждый участок предназначался для звена, которое должно изучить его до последнего кустика, до самой маленькой ямки, и держать под постоянным наблюдением, просматривая ежедневно не менее трех раз. Все дороги брались под особый контроль. Такая организация воздушной разведки, совместно с другими средствами, позволит нашему командованию с большей точностью знать расположение противника.

* * *

Никто не мог себе представить, что нам придется так много работать. Мы вылетали не только как разведчики, но и как перехватчики, и как постоянный резерв командования. Воздушные бои часто происходили над нашим аэродромом.

Но эскадрилья имела существенное преимущество в сравнении со всеми другими. Ожидая вылета, мы не дежурили в кабинах самолетов. Это помогало сохранять силы. У меня даже спина стала заживать. Во всяком случае, я уже мог переносить в полете порядочные перегрузки, не испытывая острых болей.

Ведя постоянные наблюдения за противником, мы видели, как с каждым днем прибывают его силы Сосредоточение наших войск тоже не могло ускользнуть от взора разведчиков. Мы понимали, что назревают большие события.

В воскресенье 20 августа нас разбудили раньше обычного.

— Наверно, японцы перешли в наступление, — проворчал кто-то.

— Нет, — раздался в двери юрты ровный голос Борзяка. — Получен приказ о нашем наступлении. Сегодня…

Василий Николаевич не договорил. Радостные возгласы заглушили его. Первыми из эскадрильи взлетели Шинкаренко и я. Нам было приказано с появлением нашей авиации над фронтом просмотреть, какие изменения произошли у противника за ночь. При этом нас строго-настрого предупредили, чтобы мы ни в коем случае не появлялись над передовой прежде, чем к ней подойдут первые эшелоны нашей авиации. Нельзя раньше времени поднимать врага. Пускай его разбудит вой и взрывы бомб.

Ночной туман халхингольской поймы испарился, и предстоящее поле битвы было видно с воздуха как на ладони. В нескольких местах наведенные за ночь нашими войсками переправы тонкими нитями перерезали реку. На сизых берегах реки привычный глаз без труда различал паутину окопов и ходов сообщения, но ни людей, ни техники не было видно.

На стороне японцев все было тихо, и никаких изменений я не заметил. Но вот над передовой, широко расплывшись по небу, появилась хорошо знакомая мне пушечная эскадрилья. Ниже ее, окаймленные истребителями, шли небольшие группы бомбардировщиков «СБ».

Японцы не догадывались, что это волна советских самолетов специально была послана для подавления огня зенитной артиллерии. И зенитки сразу заговорили, тем самым обнаружив себя. Бомбы, снаряды, артиллерия и штурмующие пушечные истребители заставили замолчать зенитные батареи врага.

Не успели еще развеяться черные хлопья разрывов японских зениток, как в южной стороне неба показалась вторая, главная волна советских бомбардировщиков под охраной множества истребителей «И-16». Над этой волной в утренней синеве начинающегося ясного дня шли девятки «Чаек». Из 350 японских самолетов, сосредоточенных у Халхин-Гола, в небе не было ни одного.

Такого одновременного массированного авиационного налета с участием около 400 самолетов в то время еще не знала история. Сверху казалось, что какая-то черно-серая лава вырвалась из глубин земли и, расплываясь, поглощала японские окопы, а вместе с ними и людей, и технику.

Для противника это наступление было настолько неожиданным, что в первые полтора часа он не мог послать ни одного ответного снаряда, ни одной бомбы.

Японское командование не могло предположить, что советско-монгольские войска опередят его в наступлении, намеченном на 24 августа.

— Ох и силища же теперь у нас!.. — сказал я технику Васильеву, вылезая из кабины.

К моему удивлению, он не выказал особой восторженности, не без достоинства, правда, сказав:

— Мы тоже видели! Бомбардировщики почти над нами проходили. Вопреки обыкновению, он даже не спросил меня о работе мотора.

И тут я заметил, что Васильев едва сдерживается, чтобы не сказать мне какую-то счастливую новость.

Васильев вообще отличался медлительностью, а на этот раз, когда должен был всего-навсего опустить руку в наколенный карман комбинезона и достать конверт, он казалось вовсе одеревенел. Да, это было письмо! Первое письмо за три месяца. Ничего кроме исписанного родным почерком тетрадного листа, я больше не видел. Я будто был у себя дома и разговаривал с женой мамой и братом. Пожалуй впервые я всей душой ощутил, что Родина начинается с семьи. Семья — личный тыл для каждого солдата-фронтовика. И как приятно, что в твоем тылу все в порядке! Не понятно только, почему письма на фронт не снабжаются особым литером: «Весьма срочно и быстро», а то сегодня написал, а ответа жди месяцами.

А жизнь на аэродроме шла своим чередом. Васильев осматривает капоты, мотор. Мастер по вооружению, взглянув на пулеметы, не сделавшие ни одного выстрела, пошел осматривать другой самолет. Шинкаренко, который видел, как приятно взволновало меня письмо, стоял неподвижно у самолета и смотрел в степную даль, может быть, вспоминая свои Скоморохи под Житомиром. Я упрятал письмо в нагрудный карман гимнастерки, и мы с Женей пошли на командный пункт докладывать о разведке.

* * *

После обеда летчики лежали на свежем сене. Рядом телефонный аппарат. От слабого ветерка перешептывались желтеющие травы. Высоко в небе парили два орла, а за ними, обучаясь у родителей, уступом шли два орленка.

— Как думает комиссар, — спросил Гринев, глядя в небо, — когда мы покончим с самураями?

— Я готов хоть сегодня. А ты как думаешь?

— Я полагаю… — растягивая слова начал Гринев, но не кончил. — Расскажи-ка, что женушка пишет?

Обычно фронтовики в минуты ожидания боя больше говорят о родных, любимых, чем о войне. И я с охотой выполнил его просьбу.

Гринев задумался. Потом заговорил;

— Надоело бобылем ходить. Уж скоро тридцать стукнет. Вон орлы — цари птиц, — он ткнул рукой в небо — и то парами живут. Как кончится эта заваруха — женюсь. Отпускной билет был уже выписан. Для свадьбы и отпуск специально взял, да вот микадо помешал…

Раздался звонок телефона: всем немедленно в воздух.

Перед нами 70-километровая полоса дыма и огня. Основной плацдарм сражения — восточный берег Халхин-Гола — кишел людьми и техникой. 12 советско-монгольских дивизий и бригад пехоты, кавалерии, танков и бронемашин с артиллерийскими и инженерными частями поднялись из своих укрытий и устремились на самураев.

Монгольская кавалерия, действуя на флангах, сметала отряды прикрытия вражеской конницы. Советские танковые и мотоброневые бригады вместе с пехотой и артиллерией взламывали оборону противника и охватывали кольцом 75-тысячную отборную японскую армию. Наш центр активными действиями не позволял противнику выйти из окружения.

У горы Хамар-Даба, где находился главный командный пункт наших войск, 50-метровая стрела указывала эскадрилье направление на большую группу японских бомбардировщиков. Они летели под охраной истребителей. И их было значительно больше, чем нас.

С надеждой я посмотрел назад, рассчитывая увидеть близко другие группы наших истребителей. Они спешили, но еще были далековато. Успеют ли? Одной нашей эскадрилье будет трудно пробиться к бомбардировщикам.

Как только мы пошли в атаку, все «И-97» дружно навалились на нас и захлестнули боем. Однако кто-то сразу поджег японский истребитель. Огненная карусель треснула. Мы с Гриневым воспользовались этим и пошли на бомбардировщиков. Но на нас сверху сразу же кинулась шестерка «И-97»: одно звено на Гринева, другое — на меня.

Враг настигал нас сзади. Я вижу, как командир уже приготовился принять на себя японские пули: втянул голову в плечи, утопил свое длинное тело в кабине, прячась за бронеспинку. Теперь он не смотрит назад, весь устремился вперед, сосредоточился, чтобы лучше прицелиться. Нет сомнения: он не свернет с курса. Как его защитить?

Я знал, как меток огонь японских истребителей. Смотрю на них. Вижу их противные носы. Они вот-вот изрыгнут смерть. Если я сейчас не защищу командира, то мы погибнем раньше чем достигнем бомбардировщиков. И я немедленно бросил своего «ишачка» на звено, атакующее Гринева. Тройка японцев, сидящая у меня сзади, на миг опоздала с погоней за мной. И этого мига было достаточно, чтобы я длинной очередью из четырех пулеметов окатил японца, ближе других подобравшегося к моему ведущему,

Зная, что враг уже успел подобраться ко мне сзади, резко крутанул машину в сторону. И вовремя: очередь самурая прошла мимо. В этот момент я смог взглянуть на командира. Он уже нырнул под группу врага. В голове ее тут же раздался сильный, перекрывший гул моторов взрыв, вспыхнуло пламя, посыпались бомбы. Это взорвался флагманский бомбардировщик, разметав весь свой плотный строй.

Задача была выполнена. Но где Гринев? Не попали ли в него осколки? Не вцепились ли в него истребители? А может, он сам врезался в флагманский самолет противника?

Увидеть командира было уже невозможно. Картина боя резко изменилась. К нам подоспела помощь и все вражеские истребители были отсечены от своих бомбардировщиков. А они, большие неуклюжие, пытаясь уклониться от атак юрких «И-16», в беспорядке летали в небе. Великолепные мишени. Несколько таких махин свалилось на землю, а три взорвались, подобно пороховым бочкам, и разлетелись цветными брызгами.

На помощь бомбардировщикам спешила новая группа японских истребителей, но наперехват ей уже мчалась пятерка «И-16» и несколько «Чаек». «Мало», — подумал я и хотел было лететь к ним. И тут случилось необычное.

От нашей пятерки на японскую группу истребителей хлынула какая-то волна темных искрящихся комет. Настигнув врага, они вспыхнули бледным огнем, оставив в небе черные шары разрывов. От этих шаров один самурайский истребитель вывалился из строя и закувыркался вниз, два рассыпались. Остальные поспешно развернулись и полетели к себе.

В первый момент я подумал, что это метко ударила наша зенитная артиллерия, но у нее разрывы были не такие. Увлеченный боем, я не стал больше гадать, что это было за явление. Потом на земле узнал, что это прогремел первый боевой залп наших реактивных снарядов. Сорок снарядов. Их выпустила пятерка «И-16», которую вел летчик-испытатель Николай Иванович Звонарев.

После этого залпа воздушный бой покатился в глубь Маньчжурии. Наши «И-16», имея большую скорость, чем японские самолеты, легко догоняли их и расстреливали. Преследуя противника, я увидел под собой одиночного «И-16». Он держал курс на нашу территорию, но ему угрожала опасность: тройка вражеских истребителей подбиралась к нему сзади, а он, ничего не предпринимая, летел по прямой. Наверно, подбит. А может, и летчик ранен?

Один «И-97» быстро настигал нашего истребителя. Два других отстали. А скорее всего, охраняют атакующего. Очевидно, командира. Надо немедленно защитить попавшего в беду товарища. Надо! И скорей! А как?

Отвесно бросаю машину вниз. Пикирую на полном газу. Мотор ревет. Ревет на всю силу. Скорость опасно нарастает. Земля приближается. Пора выходить из пикирования. И выходить надо резко, иначе встречи с землей не избежать. А позвоночник? Выдержит! Его я уже приучил к перегрузкам.

Ловлю в прицел самурая. Увлекшись погоней, он не видит меня. Но я помню об опасности и слежу за противником, который сзади, и одновременно за приближающейся землей. Она сейчас не менее опасна, чем противник.

Голова крутится, как на шарнирах. Сзади два «И-97» устремились на меня, а к ним подбирается «И-16». Однако он помочь мне уже не успеет. Надежда только на себя. На быстроту и расчет.

Враг на мушке. Очередь! Удачная очередь. Медленно ухожу вверх. Теперь можно и оглядеться.

Второго вражеского истребителя хлещет огнем наш. Однако и на него уже нацеливается самурай. Скорей на выручку! Японец замечает меня — и наутек. Два горящих факела падают на землю. Ко мне пристраивается «И-16». По большому номеру на фюзеляже узнаю Шинкаренко. Какое-то мгновение мы летим с Женей рядом, глядя друг на друга, и улыбаемся. Победа! Торжество!

Но бой есть бой. Не теряя времени, погнались за удирающим самураем. И все же нас опередили свалившиеся сверху два «И-16». Один из них был самолет Гринева.

Вскоре и третий японец нашел себе могилу.

* * *

23 августа советско-монгольские войска окружили и раскололи на части японскую армию, вторгшуюся на монгольскую землю. Днем и ночью шли упорные бои по ее уничтожению.

На рассвете 31 августа спокойный, бесстрастный капитан Борзяк разбудил нас радостным возгласом:

— Ура товарищи! — И официально-торжественно доложил: — Самураи-захватчики разгромлены. Из окруженной группировки мало кому удалось улизнуть.

Женя Шинкаренко включил свет от аккумулятора и завел патефон:

И беспрерывно гром гремел, И ветры в дебрях бушевали…

У нас было всего четыре пластинки а эта любимая. Шинкаренко недавно пристрастился прокручивать ее каждое утро, когда мы одевались. Сейчас же все слушали песню с новым особым вниманием, не испытываемым раньше. Ее воинственные слова, воспевающие мужество русского человека, как нельзя более были кстати. Шинкаренко с чувством подпевал патефону.

Нам смерть не может быть страшна, Свое мы дело совершили…

— Женя, выключи патефон и закрой свой поющий ротик, — попросил капитан Борзяк. — Есть еще приятная новость: Указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 29 августа все летчики, кто участвовал в боях с мая и июня месяца, награждены орденами…

— Вот здорово! — раздались голоса.

— Среди награжденных тридцать один Герой Советского Союза, — продолжал Василий Николаевич. — Из них — десять летчиков. Майорам Кравченко и Грицевцу присвоено звание дважды Героя Советского Союза. Из нашей эскадрильи награждены орденом Красного Знамени… — и начальник штаба назвал фамилии летчиков. Среди них был командир и я.

— Женя, — вскочил с постели Гринев, когда Борзяк закончил информацию о награждении, — командирую тебя за дрофами Закатим пир на весь мир!

Но Борзяк словно холодной водой окатил нас:

— Приказано всем сейчас же сесть в кабины и дежурить.

— Как так? — У Гринева от удивления округлились губы.

— А вот так! — Борзяк не изменил своей монотонной педантичной интонации, — Приказ есть приказ! И просили передать чтобы внимательно следили за воздухом. Не исключена возможность, что самураи пойдут еще на какую-нибудь авантюру.

— Не прозеваем, — заверил Гринев.

И никто в этом не сомневался. Теперь смелость не бурлила в нас нетерпением — скорей в бой, на подвиг! Теперь она не казалась всадником с саблей на лихом коне и громовым «ура». В огне битв вся эта наивность неопытности и молодечества переплавилась в боевую зрелость.

Говорят, человек рождается дважды: первый раз — физически, второй — Духовно. Мы испытали третье рождение — стали настоящими военными людьми. Мы познали, что война — это не романтика приключений, что героика в ней так же буднична, как буднична и сама настоящая жизнь.

* * *

Предупреждение из штаба армейской группы о бдительности было своевременным. Самураи разбитые в августе, снова начали сосредоточивать силы и вести активные боевые действия. Даже в первой половине сентября дважды пытались наступать свежими резервами. Их авиация усиливалась с каждым днем. Воздушные сражения по накалу и количеству участвующих самолетов в отдельные дни не уступали августовским.

1 сентября 1939 года фашистская Германия напала на Польшу.

В свете этих событий Халхингольская битва представлялась нам одним из этапов в едином замысле подготовки империалистами войны против Советского Союза. И естественно, возникал вопрос: а не готовятся ли японцы к новому наступлению в больших масштабах? Однако 16 сентября случилось то, в чем мы уже начали сомневаться.

Проснулись мы не от гула моторов, как привыкли, а от странной тишины. Солнце уже поднялось, но аэродром молчал. Я поторопился одеться и вышел из юрты.

От палатки командного пункта в воздух взвились ракеты, означавшие конец еще не начинавшегося сегодня дежурства.

— Конец войны… Мир! Ура!..

Волнующее эхо победы пронеслось по аэродрому,

Пока народ, возбужденный и радостный, собирался на митинг, капитан Борзяк вводил нас в курс последних известий, только что переданных из штаба группы.

Уже несколько дней в Москве шли переговоры о перемирии. Советское и Монгольское правительства, чтобы способствовать успеху переговоров, отдали распоряжение командованию наших войск проявлять максимальную выдержку, не поддаваться на провокации врага. Однако самураи в сентябре так накалили обстановку, что весь Дальний Восток поставили на грань большой войны! А расчет был прост: запугать нашу сторону и добиться выгодного соглашения.

За время Халхингольской битвы мы уничтожили 660 самолетов противника, своих потеряли 207.

С любовью гляжу я на свой «И-16». Спасибо тебе, дорогой мой «ишачок»! Ты оказался куда лучше японского истребителя «И-97». И по скорости и по крепости. Ты не раз спасал меня, принимал на себя вражеские пули. Спасибо и твоему творцу Николаю Николаевичу Поликарпову!

В историю Советских Вооруженных Сил вписана новая яркая страница. Четыре жестоких месяца на Халхин-Голе показали, с каким умением и твердостью советские люди выполняют свой интернациональный долг, отстаивая дело мира.

Вот об этом прежде всего и скажу на митинге. О выстраданном, справедливом торжестве и о тревоге, с которой мы думаем о мире.

Не все, кто защищал Монгольскую Народную Республику, смогут отпраздновать нынешний светлый день. Не дождались его 173 советских летчика, погибшие на Халхин-Голе.

А где наши боевые инструкторы, «испанцы», как мы зовем бойцов-коммунистов, которые первыми из нашего крылатого племени схлестнулись в мадридском небе с фашистскими пиратами? Где товарищи, участники воздушных боев в Китае против японских захватчиков?

Много они сделали здесь на монгольской земле, передавая нам свой опыт. Их с нами уже нет. Они срочно отбыли к нашим западным границам.

Война надвигалась с той стороны. Япония в ней не выступит против нас на стороне фашистской Германии. Одна из основных причин — Халхин-Гол.

Content

Арсений Васильевич Ворожейкин
Сильнее смерти

Разрыв снарядов — приказ!

Боевое крещение

Совесть — сильнее смерти

Один на один с волком

Отлетался…

Ура, товарищи!..