Диана Уинн Джонс

Вихри волшебства

ОТ АВТОРА

Существуют тысячи миров, и все они совсем не такие, как тот, в котором мы живем. Мир Крестоманси расположен по соседству с нашим, и разница лишь в том, что магия там распространена так же, как у нас музыка. Этот мир кишмя кишит всяческими магами — волшебниками, колдунами, ведьмами, чудодеями, кудесниками, факирами, заклинателями, волхвами, ведунами, шаманами, прорицателями, гадателями, ясновидящими и так далее, от самой что ни на есть слабенькой сертифицированной ведьмочки и до могущественнейшего из чародеев. А чародеи — они не только могущественны, но и загадочны. Их магия совсем не такая, как у других, она гораздо сильнее, к тому же у чародея может быть и больше одной жизни.

Так что если всех этих деятельных магов было бы некому контролировать, обычным людям пришлось бы туго, и не исключено, что в конце концов они стали бы рабами всякого рода волшебников. Поэтому правительство поручает сильнейшему из чародеев следить за тем, чтобы все колдовали строго по закону. У такого чародея девять жизней, и должность его называется Крестоманси. КРЕС-ТО-МАН-СИ. И очень важно, чтобы у него были не только сильные магические способности, но и сильный характер.

КУДЕСНИК НА КОЛЕСАХ

Усердный Маг, он же Рьяный Кудесник, был неудачник от природы. Крестоманси лишил его магических способностей, а следовательно, и средств к существованию. Поэтому Рьяный Кудесник решил ступить на путь криминала, угнать автомобиль — потому что очень любил автомобили — и продать его. На Хай-стрит в Вулверкоуте он приглядел чудную машину, но потерял голову, когда полицейский застукал его за возней над замком и подъехал на велосипеде поближе — поглядеть, чего это он там возится. Кудесник бросился бежать.

Полицейский, налегая на педали, помчался за ним, вовсю дуя в свисток, и тогда Рьяный Кудесник перелез через ближайшую ограду и снова бросился бежать, а свисток все свистел, и вот Кудесник оказался на заднем дворе дома бывшей Дипломированной Ведьмы, своей приятельницы.

— Что мне делать? — простонал он.

— А я откуда знаю? — пожала плечами Дипломированная Ведьма. — Мне без колдовства не легче, чем тебе. Я знаю только одного человека, который по-прежнему при деле, — это один маг-француз, он живет в Шепперд-Буш.

— Адрес, — попросил Рьяный Кудесник.

Дипломированная Ведьма дала ему адрес.

— Но добра от него не жди, — нелюбезно предупредила она. — Жан-Пьер просит за свои услуги целое состояние. А теперь спасибо, что не задержался и не навел на меня полицию.

Рьяный Кудесник вышел с парадного крыльца Ведьмы на Ковен-стрит, съежившись при звуке по-прежнему надрывающихся вдали полицейских свистков. Кудесник решил, что время у него на исходе, и кинулся в ближайший магазин игрушек, где и расстался с последней полукроной ради игрушечного пистолета. Вооружившись, он отправился в почтовое отделение.

— Кошелек или жизнь! — рявкнул он на почтовую служащую.

Рьяный Кудесник был крепкий молодой человек, у которого всегда был такой вид, словно ему не мешает побриться, и почтовая служащая не усомнилась, что нрав у него отчаянный. Она покорно позволила ему обчистить кассу.

Рьяный Кудесник сунул деньги в карман вместе с пистолетом, кликнул такси и проехал в нем до самого Шепперд-Буш, потому что ехать в такси было почти так же здорово, как и владеть собственным автомобилем. Заплатить пришлось просто уйму денег, но все равно Рьяный Кудесник прибыл к магу-французу, имея в кармане двести семьдесят три фунта, шесть шиллингов и четыре пенса.

Маг-француз пожал плечами на самый что ни на есть французский манер.

— И чего вы от меня хотите, мой юный дг'уг? Лично я стаг'аюсь не обижать полицию. Если хотите помощи, это будет стоить.

— Сто фунтов, — согласился Рьяный Кудесник, — Спрячьте меня.

Жан-Пьер снова пожал плечами.

— За такие деньги, — заявил он, — я могу спг'ятать вас двумя способами. Могу пг'евг'атить в маленький кг'угленький камешек...

— Нет, спасибо, — поспешно ответил Рьяный Кудесник.

— ...и положить в ящик стола, — довершил Жан-Пьер. — А могу отправить в совег'шенно дг'угой миг'. Могу даже отпг'авить в такой миг', где магия по-пг'ежнему будет пг'и вас...

— Магию обратно?! — воскликнул Рьяный Кудесник.

— Но это будет стоить вдвое дог'оже, — сказал Жан-Пьер. — Да, конечно, вы можете получить магию назад, если отправитесь в миг', над котог'ым Кг'естоманси не властен. Этот человек не всемогущ, знаете ли.

— Хочу туда, — решил Рьяный Кудесник.

— Хог'ошо. — Жан-Пьер словно бы устало взял колоду карт и выставил их перед собой веером. — Выбиг'айте каг'ту. Так г'ешится, какой именно миг' будет иметь счастье лицезг'еть ваш синий подбог'одок.

Когда Рьяный Кудесник потянулся за картой, Жан-Пьер отдернул руку.

— В любом из этих миг'ов деньги совсем не такие, как ваши фунты, шиллинги и пенсы, — предупредил он. — Так что можете отдать мне все, что у вас есть.

Пришлось Рьяному Кудеснику выложить все двести семьдесят три фунта, шесть шиллингов и четыре пенса. Тогда ему разрешили выбрать карту. Это оказалась десятка треф. «Ничего себе карта», — подумал Рьяный Кудесник. Конечно, гадать он не умел, но знал — десятка треф означает, что кто-то на кого-то ополчился. Рьяный Кудесник сразу решил, что ополчившимся будет он сам, и вернул карту Жан-Пьеру. Жан-Пьер беспечно бросил карты на стол, и Рьяный Кудесник как раз успел заметить, что все они были десятками треф, но тут он оказался по-прежнему в Шепперд-Буш, но совсем в другом мире.

Он стоял на чем-то вроде парковки у большой дороги. По этой дороге мимо него неслось столько машин, сколько он за всю жизнь не видел, а еще грузовики и иногда — большие красные автобусы. Все кругом было в автомобилях. А что, неплохой мир!

Рьяный Кудесник втянул ноздрями восхитительный запах бензина и повернулся к ближайшему припаркованному автомобилю — поглядеть, как он устроен. Авто было совсем не такое, как то, которое он хотел угнать в Вулверкоуте. Ради эксперимента Рьяный Кудесник проделал над капотом магический пасс. К его восторгу, капот тут же приоткрылся примерно на дюйм. Француз не врал. Рьяный Кудесник получил магию обратно.

Рьяный Кудесник только собрался открыть капот и углубиться в таинственные недра двигателя, когда заметил корпулентную даму в форме с желтой кокардой на фуражке, приближавшуюся к нему с явно недобрыми намерениями. Наверно, она из полиции. Но теперь Рьяный Кудесник снова умел колдовать и не стал паниковать. Он просто опустил капот и непринужденно направился прочь. К его удивлению, дама за ним не пошла. Она смерила его взглядом, полным глубоких подозрений, и засунула за «дворник» какую-то записку.

Тем не менее Рьяный Кудесник счел за лучшее идти себе и идти. Он свернул на другую улицу, поглядывая на автомобили, и вдруг что-то заставило его поднять глаза. Прямо перед ним высилось огромное мраморное здание. Роскошная золотая вывеска гласила: «Городской банк». «А ведь с такими-то средствами, — подумал Рьяный Кудесник, — гораздо проще раздобыть авто, чем просто угнать его. Если ограбить этот банк, можно купить собственный автомобиль!» Он вынул из кармана игрушечный пистолет и вошел в великолепные двери.

Внутри все было очень тихое, учтивое и спокойное. Хотя народу было много — кто ждал у окошек, кто просто слонялся туда-сюда, — никто, казалось, не заметил Рьяного Кудесника, растерянно стоявшего в сторонке, помахивая пистолетом. Ему пришлось подойти к окошку, отпихнуть в сторону очередь и направить пистолет на барышню за стеклянной перегородкой.

— Деньги или жизнь, — объявил он.

Тут-то его, конечно, заметили. Кто-то вскрикнул. Барышня за стеклом побелела и нажала на кнопку рядом с кассовым аппаратом.

— А... а сколько вам нужно, сэр? — промямлила она.

— Все, — твердо ответил Рьяный Кудесник. — Быстро. — Потом он подумал, что, наверное, пожадничал. Но так было проще.

По обе стороны от застекленной стойки все застыли, глядя на него, и явно боялись пистолета. А барышня услужливо открыла ящик с деньгами и начала пересчитывать пачки пятифунтовых банкнот, постоянно сбиваясь от спешки и рвения.

Пока она возилась с деньгами, двери банка открылись и кто-то вошел. Рьяный Кудесник глянул через плечо и увидел, что это всего лишь маленький человечек в полосатом костюме, который оторопел не меньше, чем все прочие. Барышня как раз передавала Рьяному Кудеснику первую пачку денег, и тут маленький человечек закричал совсем не маленьким голосом:

— Не глупите! Он шутит! Это игрушечный пистолет!

Тут же на Рьяного Кудесника все набросились. Трое мужчин попытались его схватить. Какая-то старушенция раскрутила в воздухе сумочку и огрела его по голове: «Вот тебе, воришка!» Затрезвонил звонок. Но этого мало: снаружи донеслось дикое завывание — все ближе и ближе.

— Полиция! — завизжала старушенция и снова накинулась на Рьяного Кудесника.

Рьяный Кудесник повернулся и кинулся бежать, а все пытались удержать его и преградить ему путь. Последним перед ним оказался тот маленький человечек в полосатом костюме. Он схватил Рьяного Кудесника за рукав и сказал:

— Одну минуточку...

К тому моменту Рьяный Кудесник впал в такое отчаяние, что пальнул в него из игрушечного пистолета. Из дула вырвалась струя воды, угодила человечку в глаз и залила шикарный костюм. Человечек отшатнулся и выпустил Рьяного Кудесника. Кудесник вылетел за дверь банка.

Вой снаружи стоял жуткий. Он раздавался из автомобиля с надписью «ПОЛИЦИЯ» с голубым мигающим огоньком на крыше, который несся по улице прямо навстречу Рьяному Кудеснику. У тротуара, развернувшись навстречу полицейскому автомобилю, стояло очень неплохое авто. Большое, блестящее, дорогое авто. Хотя Рьяный Кудесник был в панике и совершенно не понимал, как полиция успела про все прознать, не заметить роскошную машину он не мог. Когда полицейский автомобиль остановился, завизжав тормозами, и из него посыпались патрульные, Рьяный Кудесник распахнул дверь прекрасной машины, прыгнул на сиденье за рулем и разразился взрывом отчаянного волшебства.

Полицейские у него за спиной попрыгали обратно в свой автомобиль, с визгом заложили крутой вираж и ринулись за ним. Рьяный Кудесник видел погоню в маленькое зеркальце, которое кто-то предусмотрительно прикрепил к ветровому стеклу. Он крутанул руль, и прекрасная машина завернула за угол. Но полицейский автомобиль не отставал. Рьяный Кудесник с воем сворачивал за все новые и новые углы. Но полицейская машина пристала к нему, как пиявка.

Рьяный Кудесник додумался потратить часть волшебства, которое заставляло машину ехать, на то, чтобы машина стала по другому выглядеть. Так что как только он свернул еще за один угол и попал на шоссе, на котором оказался в самом начале, он выжал из себя последнюю унцию магии и сделал машину розовой. К его облегчению, полицейский автомобиль пронесся мимо и с ревом исчез вдали.

Рьяный Кудесник слегка расслабился. Теперь у него была собственная прекрасная машина, и пока что ему ничего не грозило. Но надо было еще узнать, как заставить машину двигаться не волшебными средствами, к тому же вскоре Рьяный Кудесник обнаружил, что существует масса правил дорожного движения, о которых он даже не подозревал.

Ну например, все автомобили держались левой стороны, и шоферы были очень недовольны тем, что по встречной полосе движется огромная розовая машина. Еще на некоторых улицах получалось так, что все автомобили движутся навстречу розовой машине, а люди в этих автомобилях грозят Кудеснику кулаками, тычут в него пальцами и кричат что-то обидное. К тому же на перекрестках горели какие-то огни, и все почему-то сердились, если Рьяный Кудесник проезжал мимо этих огней, когда они были красные.

Умом Рьяный Кудесник не блистал, но все равно скоро догадался, что розовые машины бывают редко. А уж розовую машину, которая нарушает все эти странные правила подряд, и подавно заметят. Так что пока Рьяный Кудесник гнал все вперед и вперед в поисках тихой улочки, где можно будет выяснить, как же машина на самом деле работает, он ломал себе голову, как бы еще замаскировать машину. Он заметил, что у всех машин есть таблички спереди и сзади, а на них стоят буквы и цифры. Это все и решило.

Переднюю номерную пластинку он заменил на «РК100», а заднюю — на «ЭЮЯ123» и вернул машине красивый блестящий серый цвет, а потом спокойно рулил себе, пока не оказался в боковых переулочках с тихими домиками. К этому времени он окончательно вымотался. Особенно силен в колдовстве он никогда не был, а теперь и вовсе все забыл от отсутствия практики. Он был рад остановиться и принялся искать ручку, которая заводит двигатель.

Ручек там было полно, но ни одна не делала то, чего он добивался. Одна ручка, например, залила все ветровое стекло водой. Другая открыла все окна, и в них ворвался холодный влажный воздух. Еще одна зажгла все огни. А еще одна издала такой вопль, что Рьяный Кудесник аж подпрыгнул. Сейчас все сбегутся!

Он впал в панику и обнаружил, что шее сзади становится то жарко, то холодно, а прямо над воротником, посередине, возник ледяной островок страха. Он дернул еще одну ручку. Заиграла музыка. От следующей послышались голоса: «На выезде... Да. Розовая. Не знаю, как он успел так быстро ее перекрасить, но это точно он...»

Рьяный Кудесник весь покрылся холодным потом, но понял, что колдовскими способами подслушивает полицию и что за ним все еще гонятся. В панике он нажал еще одну ручку, из-за которой по ветровому стеклу бешено заметались «дворники», вытирая воду, которую выпустила первая ручка.

— Ы!!! — воскликнул Рьяный Кудесник и раздраженно поднял руку, чтобы потереть ледяной островок на шее.

Ледяной островок соединялся с длинной, теплой, мохнатой мордой. Владелец морды явно был против того, чтобы его просто отодвинули. Он испустил глубокий басовитый рык и поток теплого вонючего воздуха.

Рьяный Кудесник отдернул руку. Он в ужасе нажал еще одну кнопку, из-за которой водительское сиденье стало медленно отклоняться назад, пока Рьяный Кудесник не лег на спину. Тут оказалось, что он смотрит в морду такой огромной псины, каких он в жизни не видел. Эта была здоровенная серо-сивая зверюга с клыками, вполне отвечающими ее размерам. Видимо, Рьяный Кудесник угнал машину вместе с собакой.

— Гр-р-р-р-р-р, — повторила псина. Она наклонила здоровенную башку, коснувшись холодным дрожащим носом лба Рьяного Кудесника так, что тому показалось, будто его сверлят дрелью, и шумно обнюхала его лицо.

— Отвали, — слабо пробормотал Рьяный Кудесник.

Тут стало еще хуже. Рядом с огромным псом на сиденье кто-то подпрыгнул. Тоненький пронзительный голосок, очень сонный, спросил:

— Пап, а зачем мы стоим?

— Трам-тарарам! — произнес Рьяный Кудесник.

Он осторожно скосил глаза под мордой здоровенного пса. Да, точно: на заднем сиденье рядом с собакой сидело какое-то дитя — довольно маленькое, с рыжеватыми волосенками и заспанным чумазым личиком.

— Ты не мой папа, — обвинило его дитя.

В целом Рьяный Кудесник даже любил детей, но от этого конкретного младенца надо было избавиться, и как можно скорее. За то, что он украл машину, собаку и ребенка, его могут упечь пожизненно. Тех, кто крадет детей, как-то не любят.

Рьяный Кудесник в панике сел обратно и стал жать на кнопки. Огни загорелись, «дворники» заерзали, обогреватель загудел, но в конце концов Кудесник нашел нужную кнопку, и сиденье грациозно поднялось. Он заколдовал заднюю дверь, и та открылась.

— Вон, — велел он. — Оба вон. Выходите и ждите, папа вас найдет.

Собака и ребенок повернули головы и посмотрели на открытую дверь. Потом они разом обратили к Рьяному Кудеснику озадаченные и даже несколько возмущенные лица. Это же, в конце концов, была их машина!

Рьяный Кудесник попробовал их улестить:

— Выходите. Славная собачка. Хороший мальчик.

— Гр-р-р, — сказала собака, а дитя добавило:

— Я не мальчик.

— Я пса имел в виду, — поспешно оправдался Рьяный Кудесник.

Рык сделался громче, машину затрясло. Вероятно, псина тоже не была мальчиком.

Что ж, Рьяный Кудесник умел признавать поражение. Страшно жалко, конечно, ведь машина была такая прекрасная, но этот мир битком набит машинами. Если заблаговременно убедиться, что в машине никого нет, можно угнать любую. Рьяный Кудесник захлопнул заднюю дверь и попробовал открыть свою.

Собака оказалась куда проворнее его. Не успел он взяться за ручку, как мощные зубы впились ему в плечо, сквозь ткань куртки. Он чувствовал, как они вонзаются ему в кожу. К тому же псина еще сильнее зарычала.

— Отпусти, — без всякой надежды взмолился Рьяный Кудесник, сидя очень смирно.

— Поехали! — скомандовало дитя.

— Почему? — застонал Рьяный Кудесник.

— Потому что я люблю кататься, — объяснило дитя. — Когда ты поедешь, Буксир тебя отпустит.

— Я не знаю, как заставить машину ехать, — сердито отозвался Рьяный Кудесник.

— Ну и дурак, — осудило его дитя. — Папа всегда поворачивает вон те ключики и еще давит ногами на педали.

Буксир подтвердил эти слова новым рыком и чуть сильнее сомкнул зубы. Дело свое Буксир явно знал, а оно состояло в том, чтобы подтверждать все, что говорило дитя. Рьяный Кудесник вздохнул, подумав о долгих годах в тюрьме, но нашарил ключи и нашел педали. Он повернул ключи. Он нажал на педали. Двигатель завелся и взревел.

Тогда послышался другой голос.

«Вы забыли пристегнуть ремень, — сообщил он. — Я не могу продолжать работу, пока вы не пристегнете ремень».

Тогда-то Рьяный Кудесник и понял, что беды его только начались. Теперь на него ополчилась машина. Он представления не имел, что это за ремень, но просто удивительно, на что способен человек, если за плечо его держит целая пасть, полная белых клыков. Рьяный Кудесник нашел ремень. Он пристегнул его. Он нашел рычаг с подписью «Вперед» и дернул за него. Он нажал на педали. Двигатель взвыл, но больше ничего не произошло.

«Расход бензина, — кисло доложила машина. — Отпустите ручной тормоз. Я не могу про...»

Рьяный Кудесник нашел в полу какую-то палку и потянул за нее. Та щелкнула, будто крокодилья пасть, и машина дернулась.

«Расход бензина, — занудно продолжала машина. — Отпустите ножной тормоз. Я не могу продолжать...»

К счастью, поскольку Буксир рычал даже громче, чем машина, Рьяный Кудесник первой снял с педали левую ногу. Машина рванулась по дороге.

«Расход бензина», — не унималась она.

— Заткнись, а? — в тоске произнес Рьяный Кудесник.

Но оказалось, что заткнуть машину можно, только если не жать так сильно на правую педаль.

С другой стороны, Буксир вроде бы остался доволен тем, что машина поехала. Он отпустил Рьяного Кудесника и нависал над ним с заднего сиденья, а дитя все распевало: «Мы едем, едем, едем!»

Рьяный Кудесник покорно ехал, А что еще поделаешь, если против тебя неизвестное дитя, собака размером с буксир и еще машина. Все, что оставалось Рьяному Кудеснику, — это сидеть себе, не давить на педаль слишком сильно и стараться поворачивать на самые тихие улочки.

— Как тебя зовут? — спросил он, сворачивая на широченную прямую дорогу, на которой в ряд могли поместиться три автомобиля.

— Джемайма Джейн, — ответило дитя. — Мы едем, едем, едем!

Рьяный Кудесник продолжал ехать, бормоча заклинания. Тут Буксир проделал акробатический прыжок и приземлился на пассажирское сиденье рядом с ним, где и расселся, как король, глядя на дорогу. Рьяный Кудесник отодвинулся от него подальше и смазал финал заклинания. Зверюга была размером с хорошего льва!

«Расход бензина», — заметила машина.

Из-за всего этого заклинание у Рьяного Кудесника не получилось. Вышло только сделать Буксира невидимым.

С заднего сиденья раздался вопль:

— Где Буксир?!

Пустое пространство на пассажирском сиденье яростно зарычало. Рьяный Кудесник теперь не знал, где у зверюги зубы. Он поспешно снял заклятье. Рядом снова возник Буксир, и вид у него был укоризненный.

— Не смей так больше делать! — рассердилась Джемайма Джейн.

— Не буду, если мы выйдем и пойдем пешком, — хитроумно предложил Рьяный Кудесник.

Это предложение было встречено молчанием, слегка расцвеченным тихим рыком. Рьяный Кудесник решил бросить эти попытки и поехал дальше. Домов у дороги больше не было, только деревья, трава и иногда коровы, и дорога все вилась и вилась вдаль, и не было ей конца. Прекрасная серая машина с номерами «РК100» спереди и «ЭЮЯ123» сзади добрый час ехала себе и ехала. Солнце стало садиться в кроваво-красные облака над какими-то зелеными холмами.

— Ужин хочу, — провозгласила Джемайма Джейн.

При слове «ужин» Буксир разинул пасть и стал ронять слюну. Он задумчиво поглядел на Рьяного Кудесника, прикидывая, какие его части вкуснее.

— Буксир тоже хочет кушать, — пояснила Джемайма Джейн.

Рьяный Кудесник скосил глаза и глянул на громадный розовый язык Буксира, лежащий на огромных белых клыках.

— Остановлюсь у первой забегаловки, — покорно сказал он. Он стал обдумывать хитроумный план, как бы улизнуть от обоих пассажиров — и от машины тоже — и при первой возможности остановиться. Если сделаться невидимым, собака его не заметит...

Ему вроде бы повезло. Почти сразу же у дороги показалась большая голубая вывеска «У Харбери», под которой были намалеваны нож и вилка. Рьяный Кудесник затормозил так, что шины запищали.

«Расход бензина!» — возмутилась машина.

Рьяный Кудесник решил не обращать на нее внимания. Он резко остановился среди других автомобилей, сделался невидимым и попытался выпрыгнуть из машины. Но он забыл про ремень. Ремень задержал его ровно настолько, чтобы Буксир успел вонзить ему в рукав клыки, причем оказалось, что от этого Буксир тоже становится невидимым.

«Вы забыли ручной тормоз», — напомнила машина.

— Тьфу! — захрипел в отчаянии Рьяный Кудесник и поставил машину на ручной тормоз. С учетом невидимых клыков Буксира, впившихся ему в руку, это было непросто.

— Принеси мне всего, и побольше, — потребовала Джемайма Джейн. Похоже, ее вовсе не тревожило то, что оба ее спутника пропали из виду. — Буксир, пусть он мне мороженое купит.

Рьяный Кудесник выбрался из машины, таща за собой невидимого Буксира. Он попытался снова схитрить.

— Пошли вместе, покажешь, какое мороженое тебе купить, — окликнул он Джемайму Джейн.

Несколько случившихся на парковке человек обернулись на невидимый голос.

— Я хочу посидеть в машине! Я устала! — заныла Джемайма Джейн.

Сомкнувшиеся на рукаве Рьяного Кудесника невидимые зубы тихонечко заурчали. На руку ему упала капля.

— Ладно уж, — буркнул он и направился к кафе в сопровождении четверки невидимых тяжелых лап.

Вообще-то это было даже хорошо, что их обоих никто не видел. На двери висела огромная табличка: «Вход с собаками воспрещен». К тому же у Рьяного Кудесника не было денег. Он подошел к длинной стойке и стал брать пирожки и лепешки рукой, свободной от хватки Буксира. Он совал их в карман, так что они тоже становились невидимыми.

Кто-то показал на сдобную булочку, за которую он взялся, и закричал:

— Глядите! Привидение!

Тут вопли послышались вдоль всей стойки. Рьяный Кудесник поднял глаза. Через зал на уровне человеческой груди летело большое шоколадное пирожное, в котором не хватало куска в форме пасти. Буксир тоже о себе не забывал. Все с визгом отшатывались. Пирожное пустилось в галоп и с треском выскочило за стеклянные двери. В этот самый миг кто-то выхватил сдобную булочку из рук Рьяного Кудесника.

Это была девушка-кассирша, которая не боялась привидений.

— Эй, человек-невидимка, или кто вы там, — сказала она. — Отдайте.

Рьяный Кудесник снова впал в панику и побежал вслед за пирожным. Он хотел так и бежать — как можно дольше и дальше и в сторону, противоположную прекрасной машине. Но едва он оказался снаружи, как выяснилось, что пирожное ждет его, лежа на земле. Предупредительный рык и горячее дыхание заставили Рьяного Кудесника подобрать пирожное и направиться к машине. Впившиеся в рукав зубы подтвердили, что ведет он себя как надо. Рьяный Кудесник в отчаянии повиновался.

— А мороженое? — неблагодарно спросила Джемайма Джейн.

— Не было, — отозвался Рьяный Кудесник, которого Буксир как раз запихивал в машину.

Он швырнул на заднее сиденье пирожное, лепешки и пирожок со свининой. Он чувствовал, что Буксир время от времени обнюхивает его, чтобы убедиться, что он на месте. В промежутках было слышно, как Буксир ест. Рьяный Кудесник только радовался, что Буксира не видно, такой при этом был шум. Он обернулся, чтобы убедиться в этом. Нет, куда там, — вот он, Буксир, во всей своей видимой красе, сидит сзади и облизывает просторные щеки. Поглядев на Джемайму Джейн, Рьяный Кудесник был вынужден поскорее отвести взгляд. Она была по уши в шоколаде. Спереди по ней бежала шоколадная река, и шоколад покрывал ее кудряшки, будто жидкая грязь.

— А почему ты дальше не едешь? — строго спросила Джемайма Джейн.

Буксир тут же поднялся на могучие лапы, чтобы подтвердить ее волю.

— Да еду я, еду! — закричал Рьяный Кудесник и поспешно завел двигатель.

«Вы забыли пристегнуть ремень, — занудно напомнила машина. А когда она тронулась, то добавила: — Пора зажигать фары. Нужны фары».

Рьяный Кудесник запустил «дворники», открыл окна, включил музыку и наконец сумел зажечь фары. Он снова вырулил на дорогу, страстно ненавидя всю троицу. И поехал. Джемайма Джейн встала на сиденье за его спиной. От шоколадного пирожного она удручающе оживилась. Она хотела поговорить. Она ухватилась для устойчивости за ухо Рьяного Кудесника липкой от шоколада рукой и запыхтела в другое ухо шоколадом и вопросами:

— А почему ты взял нашу машину? А почему у тебя столько колючек на подбородке? А почему ты не любишь, когда тебя тянут за нос? А почему ты невкусно пахнешь? А куда мы едем? А мы что, всю ночь ехать будем? — и очень много подобных вопросиков.

Рьяному Кудеснику пришлось отвечать на все эти вопросы без запинки. Если он не отвечал, Джемайма Джейн дергала его за волосы, крутила ухо или тянула за нос. Если ответ, который давал Рьяный Кудесник, почему-то не устраивал Джемайму Джейн, Буксир принимался рычать, и Рьяному Кудеснику надо было срочно подыскивать ответ получше. Очень скоро он был по уши в шоколаде не хуже Джемаймы Джейн. Он задумался о том, в силах ли человеческих быть более несчастным.

Оказалось, что в силах. Буксир вдруг поднялся и попытался, пошатываясь, развернуться на заднем сиденье, издавая странные звуки.

— Буксира сейчас вырвет, — сообщила Джемайма Джейн.

Рьяный Кудесник с визгом затормозил у поребрика и настежь распахнул все четыре двери. «Теперь-то Буксиру придется выйти, — подумал он. — Тогда можно будет рвануть с места и оставить Буксира на обочине».

Едва он это подумал, как Буксир тяжело рухнул прямо на него. Сидя на Рьяном Кудеснике, он изверг шоколадное пирожное на обочину шоссе. Это заняло некоторое время. Между тем Рьяный Кудесник прикидывал, действительно ли Буксир весит с хорошую корову или это только так кажется.

— А теперь поехали, поехали! — заторопилась Джемайма Джейн, когда Буксир наконец закончил свои дела.

Рьяный Кудесник послушался. Он поехал. Тогда наступила очередь машины. Она засверкала на него красной лампочкой.

«У вас кончается бензин», — заметила она.

— Здорово! — с чувством ответил Рьяный Кудесник.

— Поехали! — требовала Джемайма Джейн, и Буксир, как обычно, ее поддержал.

Рьяный Кудесник ехал сквозь ночную тьму. Теперь машину наполнил новый неприятный аромат. С шоколадом он не сочетался. Рьяный Кудесник решил, что это Буксир. Он ехал и ехал, а машина занудно повторяла свое замечание насчет бензина, а когда они проехали вывеску «Бентуэлл», она почему-то сменила пластинку и заявила:

«Вы едете на резервном бачке».

Тут она разговорилась и пояснила: «У вас осталось бензина на десять миль. У вас кончается...»

— Да слышал я, — ответил Рьяный Кудесник. — Придется остановиться, — с огромным облегчением сказал он Джемайме Джейн и Буксиру. А потом, чтобы Джемайма Джейн больше не твердила, чтобы они ехали, и еще из-за того, что новый запах сочетался с шоколадом все хуже и хуже, он спросил:

— И чем это тут пахнет?

— Мной, — довольно дерзко ответила Джемайма Джейн. — Я наделала в штанишки. Это все ты. Ты не отвел меня в дамскую комнату.

При этих словах Буксир вскочил на ноги, рыча, а машина внесла свою лепту:

«У вас кончается бензин».

Рьяный Кудесник громко застонал и с визгом въехал под вывеску «Бентуэлл». Машина укорила его в расходе бензина, а затем добавила, что бензин кончается, но Рьяному Кудеснику было уже не до этого. Он выскочил из машины и еще раз попытался убежать. Буксир выскочил за ним и сомкнул зубы на штанине Рьяного Кудесника, которой немедленно пришел конец. А Джемайма Джейн вылезла вслед за Буксиром.

— Отведи меня в дамскую комнату, — потребовала она. — Ты должен поменять мне штанишки. Чистые лежат сзади в мешочке.

— Я не могу отвести тебя в дамскую комнату! — завопил Рьяный Кудесник. Он никак не мог придумать, что же делать. А что в таких случаях делают? Дано: один взрослый Рьяный Кудесник мужского пола, одно дитя женского пола и одна псина, вцепившаяся Кудеснику в штанину, — скорее всего, мужского пола, но всякое может быть.

Спрашивается: куда идти — в дамскую комнату или в мужскую? Рьяный Кудесник решительно этого не знал.

Похоже, придется делать это на людях, прямо на парковке. Кудесника замутило. Это была последняя капля. Джемайма Джейн отдавала ему приказы громким начальственным голосом. Буксир неумолчно рычал. Отчаянно сражаясь с непосильной задачей, Рьяный Кудесник слышал, как вокруг собираются люди. Они хихикали. Наплевать. Теперь он конченый Кудесник. Когда он поднял глаза и увидел, что окружен кольцом полицейских и что прямо перед ним стоит тот человечек в полосатом костюме, он не почувствовал ничего, кроме облегчения.

— Сам пойду, — выдохнул он.

— Ой, папа, привет! — закричала Джемайма Джейн. Несмотря на шоколад, вид у нее мгновенно стал просто очаровательный. А Буксир тоже совсем изменился и принялся игриво ластиться к ногам человечка, поскуливая, будто щеночек.

Человечек подхватил Джемайму Джейн со всем ее шоколадом и прочими причиндалами и грозно взглянул на Рьяного Кудесника.

— Если вы обидели Пруденс или собаку, — отчеканил он, — вы за это поплатитесь.

— Обидел! — истерически хохотнул Рьяный Кудесник. — Этот ребенок — бандит, какого свет не видывал, кроме разве что этой машины и этой псины! А псина еще и ворует! Это меня обидели! И вообще она сказала, что ее зовут Джемайма Джейн.

— Это уловка, которой я ее научил, чтобы защитить от тех, кто практикует именные заклятья, — почти засмеялся человечек. — У собаки тоже есть тайное имя. Как и у всех катиакских псов-демонов. Вам известно, кто я, Кудесник?

— Нет, — ответил Рьяный Кудесник, стараясь глядеть на резвящегося Буксира без излишнего почтения. Он слышал о псах-демонах. Эта зверюга умела колдовать покруче его самого.

— Я Каттузо, — сообщил человечек. — Маг-финансист. Я агент Крестоманси в этом мире. Пройдоха Жан-Пьер все время посылает сюда людей, и все они попадают в переделки. Мое дело — их находить. Я шел в банк, чтобы помочь вам, Кудесник, а вы сбежали и угнали мой автомобиль...

— Ох, — только и сказал Рьяный Кудесник.

Полицейские откашлялись и начали приближаться. Рьяный Кудесник приговорил себя к длительному тюремному заключению.

Но Каттузо поднял руку и остановил полицейских.

— Послушайте, Кудесник, — предложил он. — Можете выбирать. Мне нужен человек, который ухаживал бы за машинами и выгуливал Буксира. Согласны — приступайте, нет — отправляйтесь в тюрьму. Ну что?

Из огня да в полымя. Буксир поймал взгляд Рьяного Кудесника и облизнулся. Рьяный Кудесник решил, что лучше уж тюрьма.

Но тут Джемайма Джейн — или, вернее, Пруденс, — сияя, повернулась к полицейским.

— Он будет играть со мной и с Буксиром! — объявила она. — Он очень любит, когда его тянут за нос!

Рьяный Кудесник еле сдержал стон.

ПОХИТИТЕЛЬ ДУШ

Мур Чант просто места себе не находил, и не было ему покоя ни одному, ни в компании. А все из-за этого мальчика-итальянца, которого Крестоманси нежданно-негаданно привез в свой Замок из Италии.

— Мур, это Антонио Монтана, — представил гостя Крестоманси, вид у которого после путешествия был очень усталый. — У него крайне интересные магические способности, вот увидите.

Мур поглядел на мальчика-итальянца, а мальчик-итальянец протянул руку и сказал:

— Здравствуй. Пожалуйста, называй меня просто Тонино.

Он превосходно говорил по-английски, но в конце каждого слова чуточку запинался, как будто привык, чтобы слова кончались на «о». Мур тут же понял, что будет дни считать до того светлого мига, когда кто-нибудь увезет Тонино обратно в Италию. И понадеялся, что этот «кто-то» додумается увезти Тонино побыстрее.

Дело было не только в превосходном английском и хороших манерах. У Тонино были светлые волосы того самого сероватого оттенка, который принято называть пепельным, и Мур даже и не знал, что у итальянцев бывает такое. Пепельный блондин — это очень изысканно, и Мур сразу почувствовал, что у него-то самого шевелюра, как простая солома. Но этого мало — у Тонино были доверчивые карие глаза и перепуганный вид, и к тому же он с виду казался явно младше Мура. Гость был такой милый, что Мур отнял руку настолько быстро, насколько это позволяли приличия, и сразу понял: все считают, что он теперь будет с Тонино нянчиться.

— Приятно познакомиться, — соврал он.

Тут, конечно, Крестоманси добавил:

— Я полагаюсь на вас, Мур: не сомневаюсь, что вы поможете нашему гостю освоиться в Англии и свыкнуться с нашей жизнью.

Мур вздохнул. С этой минуты его ждет беспросветная скука.

Но на деле оказалось еще хуже. Все дети в Замке единогласно постановили, что Тонино просто прелесть. Они из кожи вон лезли, чтобы с ним подружиться. Дочь Крестоманси Джулия терпеливо учила Тонино разным британским играм, в том числе крикету. Сын Крестоманси Роджер тоже участвовал в уроках крикета, а потом целые часы напролет соревновался с Тонино, у кого заклинания лучше. Воспитанница Крестоманси Дженет тоже часы напролет расспрашивала Тонино об Италии. Дженет была из другого мира, где все совсем не так, и ей было ужасно интересно, что именно там не так.

И все равно, несмотря на подобное внимание, вид у Тонино вечно был одинокий и потерянный, и поэтому Мур отчаянно старался его избегать. Он понимал, что Тонино ужасно скучает по дому. По правде говоря, Мур был уверен, что Тонино сейчас чувствует себя точно так же, как чувствовал себя сам Мур, впервые оказавшись в Замке Крестоманси, и Мур не мог побороть досаду на то, что кто-то присвоил себе его личные чувства. Мур понимал, что это глупо, — вот почему ему было не по себе наедине с самим собой, — но и с Джулией, Роджером и Дженет ему теперь тоже стало невесело. Мур считал, что они зря подняли весь этот дурацкий шум вокруг Тонино. До его появления Джулия и Роджер нянчились именно с Муром. Он уже привык быть самым маленьким и несчастненьким, и тут пришел Тонино и испортил ему весь праздник. И Муру совсем не становилось легче оттого, что все это было ему яснее ясного.

Еще хуже было то, что самого Крестоманси очень интересовали магические способности Тонино. Несколько дней он почти целиком провел с Тонино — проделывал всевозможные опыты, чтобы выяснить пределы его могущества, — а в это время Муру, который привык считать, что это у него интересные магические способности, предлагалось в одиночку сражаться в кабинете чародея с премудростями теоретической магии.

— Мне думается, — объяснял Крестоманси Муру, — что Тонино не только может усиливать чужие чары, но и пользуется волшебством, которое творят другие. Если это так, то дарования у него весьма необычные. К слову, — добавил он, оборачиваясь в дверях, и Муру показалось, будто он такой высокий, что едва не задевает потолок, — к слову, вы, по всей видимости, еще не показали Тонино Замок. Как так получилось?

— Я был занят... я забыл, — надулся Мур.

— Может быть, вы все же сумеете изыскать время, несмотря на всю вашу занятость, — произнес Крестоманси, — а не то я, вероятно, почувствую в себе некоторую склонность к серьезному недовольству.

Мур вздохнул, но кивнул. Ослушаться Крестоманси, когда он так говорил, не мог никто. Но теперь Муру стало ясно, что все его чувства Крестоманси прекрасно известны, но никакого сострадания не вызывают. Погружаясь в пучину своих печалей, Мур снова вздохнул.

В теоретической магии он совершенно запутался. Беда была в том, что Мур инстинктивно творил волшебство, и вправду относящееся к сфере высшей магической теории, но совершенно не знал, что именно он делает. Крестоманси говорил, что Муру обязательно нужно изучать теорию, а иначе когда-нибудь по ошибке он наделает ужасных дел. Что же касается Мура, ему хотелось только одного — чтобы можно было магическими средствами решать теоретические задачи, — а именно для этого, судя по всему, магия и не годилась.

Мур получил шесть ответов и был уверен, что все они — полная чушь. Тогда, чувствуя, что его все бросили, да еще к тому же и навязали ему обузу, он повел Тонино с экскурсией по Замку. Получилось плохо. Почти все время Тонино был белый, робкий и усталый и только и делал, что ежился в длинных холодных коридорах и на темных сырых лестницах. Муру ничего в голову не приходило, кроме каких-то тупых банальных фраз вроде «Это называется малая гостиная», «Это классная комната, тут у нас уроки с Майклом Сондерсом, только он сейчас в Гренландии» или «Это передняя, она отделана мрамором».

Тонино несколько ожил, только когда они подошли к огромным окнам, выходившим на бархатно-зеленую лужайку и огромные кедры в саду, Тонино даже оперся коленом на подоконник, чтобы выглянуть наружу.

— Мама мне о них рассказывала, — кивнул он. — Только я не думал, что тут так зелено и мокро.

— А откуда твоя мама знает про сад? — спросил Мур.

— Она англичанка. Она жила здесь, в этом Замке, когда Габриэль де Витт, прежний Крестоманси, собрал сюда на обучение много детей с магическими талантами, — объяснил Тонино.

Муру снова стало досадно, и он даже почувствовал себя обманутым, поняв, что Тонино, как и сам Мур, имеет какое-то отношение к Замку.

— Значит, ты тоже англичанин, — сказал он. Прозвучало это так, словно он обвинял Тонино в каком-то преступлении.

— Нет, я итальянец! — твердо ответил Тонино. И очень гордо добавил: — Я принадлежу к самому главному чародейскому роду в Италии!

Ну что на это ответишь? Мур уже собрался было сказать: «А зато я буду следующим Крестоманси — понимаешь, у меня девять жизней», но понял, что это глупое хвастовство. А ведь Тонино не хвастался. Он просто пытался объяснить, что в Замке он чужой. Поэтому Мур просто привел Тонино обратно в игровую комнату, где его уже поджидала Джулия, готовая учить его играть в карты, и потащился прочь с сознанием выполненного долга. После этого он старался избегать Тонино. Ему не нравилось чувствовать себя так, как он чувствовал себя из-за Тонино.

К несчастью, на следующий день Джулия слегла с корью, а еще на следующий день заболел и Роджер. Мур уже болел корью — задолго до того, как оказался в Замке, — и Тонино тоже, Дженет не помнила, была ли у нее корь, но объяснила всем, что в том мире, откуда она родом, корь тоже бывает, — она это точно знает, потому что от кори делают прививки.

— Может, мне тоже сделали, — с надеждой добавила она.

Милли, жена Крестоманси, поглядела на нее встревожено.

— Все равно держись-ка лучше подальше от Роджера и Джулии, — посоветовала она.

— Но вы же колдунья! — воскликнула Дженет. — Вот и сделайте так, чтобы я не заразилась!

— Магия на корь практически не действует, — объяснила ей Милли. — Очень жаль, но это так. Муру можно навещать Джулию и Роджера, если он захочет, но тебе лучше не надо.

Мур отправился сначала к Роджеру, а потом к Джулии и был просто потрясен тем, как им худо. Он сразу понял, что пройдет добрый месяц, прежде чем они снова смогут нянчиться с Тонино. К тому же он сам не заметил, как быстро и хладнокровно (и невзирая на предостережения Милли) наложил на Дженет заклятье, чтобы она не подхватила корь тоже. Мур знал, что это едва ли не самый эгоистический поступок в его жизни, но не мог вынести даже мысли о том, что ему предстоит остаться один на один с Тонино. В классную комнату он вернулся в прескверном настроении.

— Ну, как они там? — нетерпеливо спросила Дженет.

— Ужасно, — произнес Мур из самых глубин своего прескверного настроения. — Роджер весь багровый, а Джулия даже страшнее обычного.

— А ты что, думаешь, что Джулия страшная? — удивилась Дженет. — Ну то есть когда здоровая...

— Да, — припечатал Мур. — Ты же сама говорила — коротышка и кубышка.

— Ну, знаешь! Я тогда злилась и говорила совсем не то, что думаю! — воскликнула Дженет. — Никогда мне не верь, если я злюсь, Мур. Вот помяни мое слово, Джулия вырастет просто супер какой красавицей, не хуже отца! Они же одно лицо. А ты и сам понимаешь, что Крестоманси совершенно непростительно высокий, красивый и брюнетистый!

Во время этой речи Дженет все время сухо покашливала. Мур озабоченно оглядел ее. На прехорошеньком личике Дженет не было ни пятнышка, но золотые волосы свисали вялыми сосульками, а большие голубые глаза чуточку покраснели. Мур заподозрил, что опоздал с заклятьем.

— А Роджер? — буркнул он. — Тоже вырастет просто супер каким красавцем? Дженет задумалась.

— Он пошел в Милли. Но, — добавила она и снова закашлялась, — он все равно будет страшно милый.

— А я нет, — грустно отозвался Мур. — Я хуже всех. По-моему, я превращусь в злого колдуна. И еще, по-моему, ты тоже заболела.

— Нет! — возмущенно закричала Дженет.

Но она действительно заболела. К вечеру она уже лежала в постели, вся в красную пупырышку и даже страшнее, чем Джулия. Снова по лестницам забегали служанки с горячим молоком и всякими жаропонижающими отварами, а Милли по новенькому телефону, установленному на мраморной лестничной площадке, позвонила врачу и попросила его приехать еще раз.

— Я прямо с ума сойду, — пожаловалась она Муру. — Дженет совсем разболелась, еще хуже Роджера и Джулии. Будь хорошим мальчиком, пойди-ка посмотри, чтобы Тонино у нас не скучал.

«Так я и знал!» — подумал Мур и нога за ногу побрел обратно в игровую.

За его спиной снова затрезвонил телефон. Мур услышал, как Милли сняла трубку. Он прошел еще три шага и услышал, как трубку повесили. Милли горестно застонала, и тут же из кабинета вышел Крестоманси — посмотреть, что случилось. Мур благоразумно сделался невидимкой.

— Боже мой! — воскликнула Милли. — Звонил Мордехай Робертс. Ну почему всегда все сразу? Габриэль де Витт хочет завтра повидать Тонино.

— Как неудобно! — огорчился Крестоманси. — Мне завтра непременно надо быть в Серии Первой на Магическом Конклаве!

— Но не могу же я бросить детей! — всплеснула руками Милли. — Дженет потребуется всевозможное колдовство, особенно для глаз! Неужели нельзя отложить визит Габриэля?

— Боюсь, нет, — покачал головой Крестоманси. — Завтра у Габриэля последняя возможность повидать кого бы то ни было. Жизни стремительно покидают его. А когда я рассказал ему о Тонино, он очень воодушевился. А, вот что можно сделать. Надо послать с Тонино Мура. Габриэль интересуется Муром почти в той же степени, что и Тонино, а Муру очень полезно чувствовать ответственность.

«И ничуть не полезно! — подумал Мур. — Ненавижу ответственность! Ну почему именно я? — тосковал он, невидимо ретируясь в игровую. — Ведь могли бы послать любого волшебника из Замковых служителей или мисс Бессемер — да кого угодно! Хотя, наверное, все будут очень заняты — ведь Крестоманси уедет, а Милли надо ухаживать за Дженет».

В игровой на потертом диванчике свернулся Тонино, погруженный в одну из любимых книжек Джулии. Он едва поднял голову, когда дверь отворилась, словно бы сама по себе, и Мур, встряхнувшись, снова сделался видимым.

Тут Мура осенило, что Тонино — настоящий книжный червь. Те же симптомы, что и у Дженет и Джулии. Это его порадовало. Мур тихонько отправился в свою комнату, собрал там книжки, которые ему подсовывали Дженет и Джулия и которые Муру как-то не глянулись, — в самом деле, с чего Дженет решила, будто он станет читать книгу под названием «Милли идет в школу»?! — и отнес всю охапку обратно в игровую.

— На вот, — буркнул он, сгружая книги на пол возле Тонино. — Дженет говорит, они ничего.

И он подумал, забираясь на другой потрепанный диванчик, что именно так и становятся злыми волшебниками — когда делают добрые дела ради дурных целей. Мур начал ломать голову над тем, как избавиться от опеки над Тонино на завтра.

Мур всегда боялся навещать Габриэля де Витта. Пожилой волшебник был такой старомодный и колкий, и так ясно было видно, что он чародей, и все время надо думать, как себя вести, и все время быть по-старомодному учтивым... Но сейчас-то еще хуже. Как говорил Крестоманси, все девять жизней старого Габриэля покидают его одна за другой. Каждый раз, когда Мура возили навестить Габриэля де Витта, тот казался все старее, слабее и изможденней, и Мур втайне боялся, что вот однажды придет он к Габриэлю и поведет учтивую беседу — и вдруг в самом деле увидит, как старика покидает одна из его жизней. Как не завизжать!

Этот страх был так силен, что Мур едва мог разговаривать с Габриэлем — лишь глядел во все глаза и ждал, когда того покинет жизнь. Габриэль де Витт сказал Крестоманси, что Мур — мальчик странный и скрытный. На что Крестоманси самым что ни на есть ироническим тоном ответил: «Да что вы говорите?»

На самом деле, обижался Мур, это с ним надо нянчиться, и нечего ломать его дух, заставляя сопровождать всяких маленьких итальянцев ко всяким престарелым чародеям. Но придумать, как бы отвертеться от этого так, чтобы ни Милли, ни Крестоманси не разоблачили бы его в ту же минуту, Муру не удалось. Кажется, Крестоманси догадывался, что Мур не вполне честен, еще до того, как тот сам это понимал. Мур вздохнул и отправился спать, надеясь, что к утру Крестоманси передумает и решит послать с Тонино кого-нибудь другого.

Этого не случилось. Крестоманси (в сине-зеленом шлафроке с узором в виде пенных волн) появился в столовой, когда Мур и Тонино завтракали, и сообщил им, что они едут в Далвич поездом в десять тридцать навестить Габриэля де Витта. Потом он вышел, и вбежала Милли, очень усталая, потому что полночи просидела с Дженет, и сунула им деньги на билеты. Тонино нахмурился:

— Я чего-то не понимаю. Леди Чант, разве монсиньор де Витт не был предыдущим Крестоманси?

— Пожалуйста, называй меня Милли, — попросила Милли. — Да, это правда. Габриэль занимал этот пост, пока не решил, что Кристофер готов сменить его, а потом ушел в отставку... А, вот ты о чем! Ты думал, он умер! Ох, нет, нет, вовсе нет. Вот увидишь, Габриэль полон жизни и остроумия, как всегда.

Когда-то Мур тоже думал, будто предыдущий Крестоманси умер. Он думал, что всегда нужно, чтобы предыдущий Крестоманси умер, и тогда на пост заступает следующий, поэтому очень тревожился за нынешнего Крестоманси — а ну как последние две жизни возьмут да и покинут его, и на Мура свалится тяжкое бремя ответственности за использование магии во всей вселенной? Он очень обрадовался, когда узнал, что дела обстоят гораздо проще.

— Только не волнуйтесь, — успокаивала их Милли. — Мордехай Робертс встретит вас на станции, а после обеда отправит обратно на такси. А здесь Том подбросит вас на станцию на машине и встретит с обратного поезда в три девятнадцать. Держи деньги, Мур, и вот тебе еще пять шиллингов — вдруг захотите перекусить на обратном пути, потому что мисс Розали, конечно, очень предупредительна, не сомневаюсь, но о том, какой у мальчиков аппетит, она не имеет ни малейшего представления. Никогда не имела и с годами не меняется. А когда вернетесь, все мне расскажете.

Она нежно обняла каждого и выбежала из комнаты, бормоча: «Ячменный отвар с лимоном, через полчаса жаропонижающее, потом глазные капли...»

Тонино отодвинул чашку с какао.

— Боюсь, меня укачает в поезде.

Так оно и оказалось. Хорошо еще, что когда молодой человек, исполнявший обязанности секретаря Крестоманси, привез их на станцию, Муру удалось занять отдельное купе. Тонино забился в уголок прокуренной клетушки и, до отказа опустив окно, замер, прижав к губам платок. Нет, его не стошнило, но он все бледнел и бледнел, пока Мур не перестал верить своим глазам, потому что живой человек так побледнеть не может.

— И что, тебе всю дорогу от самой Италии было так худо? — потрясенно спросил Мур.

— Даже хуже, — промямлил Тонино сквозь платок и стал отчаянно сглатывать.

Мур знал, что должен проявить сочувствие. Его и самого страшно укачивало, но только в машине. Но, вместо того чтобы пожалеть Тонино, он даже и не знал, что чувствовать — превосходство или раздражение по поводу того, что Тонино опять было хуже, чем ему.

По крайней мере, это означало, что разговаривать с Тонино не придется.

Далвич был приятным местечком немного к югу от Лондона, в котором, как выяснилось сразу после того, как поезд отошел от перрона, дул сильный ветер, так и гнувший деревья, так что свежего воздуха оказалось хоть отбавляй. Тонино вдохнул полной грудью и начал понемногу приобретать прежний оттенок.

— Путешественник из него просто хуже некуда, — с симпатией заметил Мордехай Робертс, сопровождая их к такси, которое ждало неподалеку от станции.

Этот Мордехай Робертс всегда представлял для Мура некоторую загадку. У него были легкие, почти белые кудри и кожа кофейного цвета, и выглядел он куда большим иностранцем, чем Тонино, но говорил он при этом на превосходном и вовсе не иностранном английском. К тому же его английский выдавал в нем человека образованного, что тоже было загадкой, поскольку Мур всегда думал — это как-то само собой подразумевалось, — что мистер Робертс — просто слуга, которого наняли ухаживать за Габриэлем де Виттом, когда он ушел в отставку. Но при этом мистер Робертс, судя по всему, и сам прекрасно умел колдовать. Когда они забрались в такси, он посмотрел на Мура с упреком и сказал:

— А знаешь, существует несколько сотен заклинаний против укачивания.

— А я думал, я сделал так, чтобы его не укачивало, — смущенно ответил Мур. С ним вечно так было — никогда не знаешь, когда колдуешь, а когда нет. Но на самом деле Мура смутило то, что он прекрасно понимал: если он и правда наложил на Тонино заклятье, то вовсе не ради Тонино. Мур терпеть не мог, когда людей при нем тошнило. Опять то же самое — добрые дела ради недобрых, эгоистичных целей. Такими темпами он определенно вот-вот превратится в злого колдуна.

Габриэль де Витт жил в просторном современном доме с большими окнами и металлическим коньком крыши по последней моде. Дом стоял среди деревьев на новом шоссе, за которым из окон открывался вид на деревню.

Мисс Розали распахнула перед ними чисто-белую парадную дверь и пригласила войти. Она была смешная маленькая женщина с заметной проседью в черных волосах, всегда и неизменно носившая серые кружевные перчатки. Мисс Розали тоже представляла для Мура загадку. Под серым кружевом ее левой перчатки поблескивало массивное золотое обручальное кольцо, а это, как думал Мур, должно означать, что мисс Розали замужем за мистером Робертсом, но при этом ее все равно приходилось называть мисс Розали. И еще она вела себя будто ведьма. Однако ведьмой она не была. Захлопнув входную дверь, мисс Розали сделала несколько резких пассов, словно налагая охранные чары. А на самом деле чары наложил мистер Робертс.

— Идите наверх, мальчики, — велела мисс Розали. — Сегодня я оставила его в постели. Так, понимаете, взвинтил себя перед встречей с юным Антонио, что ему худо стало. Очень ему не терпится поглядеть на необычную магию. Сюда, пожалуйста.

Они пошли вслед за мисс Розали по лестнице, покрытой толстым ковром, и оказались в просторной солнечной спальне. На больших окнах трепетали белые занавески. Все крутом было белое — стены, ковер, постель со взбитыми белыми подушками и белым покрывалом, букет ландышей на столике у кровати — и такое чистенькое, словно в комнате никто не жил.

— А, Эрик Чант и Антонио Монтана! — сказал Габриэль де Витт из груды подушек. Его высокий суховатый голос звучал напряженно и нетерпеливо. — Рад вас видеть. Подойдите и садитесь, чтобы мне было вас видно.

По обеим сторонам кровати стояли простые белые стулья. Тонино с донельзя перепуганным видом бочком присел на ближний. Мур его прекрасно понимал. Обходя кровать и устраиваясь на втором стуле, он подумал, что комната, наверное, такая белая для того, чтобы Габриэля де Витта можно было разглядеть. Габриэль был так худ и бледен, что на фоне обычных цветов совершенно бы потерялся. Белые волосы сливались с белизной подушки. Щеки так запали, что под высоким белым лбом и резкими скулами образовались темные впадины. Из-подо лба взволнованно глядели два пронзительных глаза. Мур старался не смотреть на треугольник белых завитков на груди, который виднелся в вырезе белой ночной сорочки под заострившимся подбородком Габриэля. Почему-то Муру казалось, что это неприлично.

Но самым ужасным, как подумалось Муру, пока он садился, был висевший в воздухе запах болезни и старости и то, что, несмотря на всю эту белизну, повсюду таилась тьма. В углах было как-то серо и сумеречно. Мур не сводил глаз с узких, оплетенных вздутыми венами рук Габриэля, сложенных на белом покрывале, рук настоящего чародея, — потому что во всей комнате если и было что-то нормальное, так это они, — и от души надеялся, что визит не затянется.

— Ну что не, юный Антонио, — начал Габриэль — его бледные губы так пересохли, что Мур не мог на это смотреть. — Я слышал, что волшебство у вас получается лучше всего, если вы используете чужие заклятья.

Тонино робко покивал:

— Думаю, да, сэр.

Мур все глядел на неподвижные сложенные руки Габриэля и готовился к беседе о теории магии на добрый час. Однако, к его удивлению, разговор о непонятном продлился едва минут пять.

— В таком случае, — говорил Габриэль, — я, с вашего позволения, проделаю небольшой эксперимент. Очень небольшой и совсем простой. Как вы видите, я сегодня чувствую себя нехорошо. Мне бы хотелось посредством слабого колдовства попробовать сесть, но я полагаю, что без вашей помощи мне это не удастся. Согласитесь ли вы мне поспособствовать?

— Конечно, — ответил Тонино. — А подойдет ли... подойдет ли для этого заклинание силы? Мне придется петь, если вы позволите, поскольку в Каса Монтана колдуют именно так...

— Разумеется, — заверил его Габриэль. — Как только вы будете готовы.

Тонино откинул голову и запел — к удивлению Мура, очень мило и мелодично и, кажется, по-латыни, а руки Габриэля шевелились на покрывале — еле заметно. Когда песня окончилась, подушки вокруг Габриэля вспухли пышной грудой, которая подпихнула старика в спину и усадила его. А потом подушки подтолкнули его еще чуть-чуть и слегка опали, а Габриэль уселся сам по себе, совершенно устойчиво.

— Молодец! — похвалил Габриэль. Он был в очевидном восторге. По резким скулам разлился блеклый румянец, а глаза со дна впадин сверкнули. — У вас, молодой человек, весьма сильные и необычные способности. — Он нетерпеливо повернулся к Эрику: — Теперь я хочу поговорить с вами, Эрик. Это очень важно, В сохранности ли ваши оставшиеся жизни? У меня есть причины полагать, что кое-кто жаждет их заполучить. И мои тоже.

Мур вспомнил о некоей картонной книжечке со спичками, половина из которых была уже сожжена.

— Ну, в общем, Крестоманси запер их в сейфе в Замке и наложил всякие заклинания... Им там хорошо.

Глаза Габриэля блеснули, всматриваясь в даль, — он тоже поглядел на жизни Мура.

— Это правда, — кивнул он. — Они в надежном месте. Но должен сказать, что пока вторая жизнь Кристофера хранилась в этом сейфе, я не переставал тревожиться. Видите ли, я поместил его последнюю жизнь в золотое колечко и запер туда, — было время, когда Кристофер терял едва ли не по жизни в неделю, и вы лее понимаете, в таких случаях приходится что-то предпринимать, — но для меня стало большим облегчением, когда он женился и можно было вручить его жизнь Милли в виде обручального кольца. И я бы предпочел и даже настаивал, чтобы ваши жизни оберегали столь же ревностно. Ведь спички так недолговечны.

Мур это понимал. Но в то же время ему казалось, что лучшего стража, чем Крестоманси, на свете просто нет.

— А кто их ищет, как вы думаете? — спросил он.

— Это очень странно, — ответил Габриэль, по-прежнему глядя вдаль. — Единственный человек, соответствовавший формам магии, которые я ощущаю, умер более двухсот лет назад. Чародей, известный под именем Норман Таррантул. Он был из последних по-настоящему злых волшебников.

Мур уставился на Габриэля, который все глядел вдаль, словно костлявый старый пророк. Тонино по ту сторону кровати тоже не сводил глаз с Габриэля и, судя по его виду, боялся не меньше, чем Мур.

— А почему, — хрипло спросил Мур, — вы считаете, что это кто-то из прошлого?

— Поскольку... — начал Габриэль.

Тогда-то и случилось то, чего Мур так боялся.

Лицо Габриэля де Витта внезапно утратило всякое выражение. Подушки у него за спиной медленно осели, и старик теперь снова лежал. И тут стало видно, как призрачный Габриэль де Витт как будто бы вылезает из самого себя. Высокий старик в длинной белой сорочке выбрался из старика, лежавшего на кровати, и некоторое время постоял, переводя печальный взор с Мура на Тонино, а потом ушел куда-то далеко, причем эта даль странным образом не относилась к белой комнате.

Оба мальчика повернули головы, чтобы посмотреть ему вслед. Мур обнаружил, что сквозь очертания уходящего старика видны и Тонино, и ландыши на ночном столике, а потом и угол белого шкафа. Уходя, старик становился все меньше и меньше, а потом растворился в белой дали.

Мур сам ужасно удивился, что сдержался и не завизжал, — хотя он и вправду чуть не завизжал, когда снова посмотрел на того Габриэля де Витта, который лежал в постели, и обнаружил, что лицо у него посинело и еще сильнее осунулось, а рот открывается все больше и больше. Мур онемел и не мог шелохнуться, пока Тонино не прошептал:

— Я видел тебя сквозь него!

Мур нервно сглотнул.

— И я. Я тоже тебя видел. Это почему?

— Это была его последняя жизнь? — спросил Тонино. — Он теперь насовсем умер?

— Не знаю, — ответил Мур. — Наверное, надо кого-нибудь позвать.

Однако, судя по всему, этот «кто-то» и так все узнал. По ковру за дверью протопали чьи-то шаги, и в спальню ворвалась мисс Розали, а за ней мистер Робертс. Оба они подбежали к постели и встревожено уставились на Габриэля де Витта, словно ожидая, что он вот-вот оживет. Мур снова бросил взгляд на синевато-восковое лицо и открытый рот и подумал, что это уж точно и несомненно мертвец — никого мертвее Муру видеть не доводилось. Ему, конечно, показали родителей перед похоронами, но они казались просто спящими, совсем не такими, как сейчас Габриэль.

— Не волнуйтесь, мальчики, — затараторила мисс Розали. — Просто его покинула еще одна жизнь. У него в запасе еще две.

— Нет, ты забыла ту, которую он отдал Ашет, — напомнил ей мистер Робертс.

— Ах да! — воскликнула мисс Розали. — И правда, совсем забыла! Но все равно у него осталась еще одна. Вот что, мальчики, давайте-ка вы подождете внизу, пока в него не вселится новая жизнь! Иногда на это уходит довольно много времени...

Мур и Тонино были рады случаю покинуть спальню. Но едва они это сделали, как Габриэль пошевелился, рот у него захлопнулся, а лицо снова стало лицом живого человека — человека бледного и нездорового, но, несмотря на это, полного сильных чувств.

— Розали, — произнес он слабым и капризным голосом, — предупредите Крестоманси. По моему дому рыщет Норман Таррантул. Я весьма отчетливо ощущаю его присутствие.

— Глупости, Габриэль! — воскликнула мисс Розали очень резко и авторитетно. — Не может этого быть! Вы же знаете, что этот Норман Таррантул, как бы там его ни звали на самом деле, жил во времена первого Крестоманси — за сто лет до вашего рождения!

— А я вам говорю, я его чувствовал! — настаивал Габриэль. — Он здесь был, когда уходила моя предыдущая жизнь!

— Да откуда же вы знаете? — возразила мисс Розали.

— Я уверен! Я изучал этого человека! — упорствовал Габриэль. Голос у него слабел и дрожал все больше. — Едва став Крестоманси, я принялся изучать его, ведь надо было понять, что такое по-настоящему злой волшебник, а он был самым изобретательным из них! А то, что происходит сейчас, Розали, очень изобретательно! Он пытается стать сильнее любого Крестоманси. Предупредите Кристофера, что ему грозит опасность. И в особенности Эрику. Предупредите Эрика!

— Да-да-да, — защебетала мисс Розали, настолько явно насмехаясь над Габриэлем, что старик попытался в отчаянии повернуться в постели, скинув одеяло на пол. — Конечно, предупредим, — сказала мисс Розали, поднимая одеяло. — Успокойтесь, Габриэль, не то вам опять станет нехорошо от волнения, а мы сделаем для вас все, что захотите, честное слово. — Она стала строить мистеру Робертсу многозначительные гримасы, чтобы он вывел Мура и Тонино из комнаты.

Мистер Робертс кивнул. Он взял мальчиков за плечи и выпихнул их на лестничную площадку. Когда он прикрывал за ними дверь, послышался голос Габриэля:

— Послушайте, Розали, я в здравом уме! Таррантул научился путешествовать во времени! Он очень опасен! Я знаю, что говорю!

Судя по голосу, Габриэль де Витт так ослабел и расстроился, что мистер Робертс, вид у которого был очень встревоженный, прошептал:

— Знаете, мальчики, поезжайте-ка домой. По-моему, сегодня он уже не сможет больше разговаривать. Я вызову вам такси и позвоню в Замок — скажу, что вы приедете более ранним поездом.

Муру больше всего на свете хотелось именно этого. Тонино, по всей видимости, тоже. Мур жалел только о том, что они пропустят обед. Но в представлении мисс Розали обед обычно состоял из помидора и горки зеленого салата, а у Мура с Тонино в запасе было пять шиллингов, которые дала им Милли. Мур спустился по лестнице вслед за мистером Робертсом, мечтая о пончиках и пирогах в станционном буфете.

К счастью, едва они вышли за ворота, как на дороге показалась повозка. Это был старомодный конный кеб наподобие коробочки на колесах, на верхушке которой сидел кучер. Кеб был обшарпанный, а кони совсем дряхлые, но мистер Робертс с явным облегчением замахал рукой и, пока мальчики забирались внутрь, расплатился с кучером.

— Как раз успеете на двенадцать тридцать, — сказал он. — Кучер, пожалуйста, побыстрее.

Он захлопнул дверь, и кеб тронулся. В нем воняло и трясло, колеса скрипели, но Мур считал, что стоит и потерпеть ради того, чтобы поскорее отсюда убраться. До станции было совсем недалеко. Мур откинулся на спинку сиденья в полутемной повозке и почувствовал, что от облегчения в голове не осталось никаких мыслей. Ему не хотелось вспоминать о Габриэле де Витте еще очень долго. И он стал думать о пирогах в станционном буфете и о сандвичах с солониной.

Но после получаса тряски, вони и скрипа Мур все-таки начал беспокоиться. Он повернулся ко второму мальчику, лица которого в полутьме видно не было.

— А куда мы едем-то?

Тонино — если того, второго, действительно звали Тонино, потому что Мур вовсе не был в этом уверен, — растерянно помотал головой.

— Мы едем куда-то на северо-восток, — ответил он. — Меня укачало.

— Глотай почаще, — посоветовал Мур. Он был уверен только в одном — ему поручено присматривать за тем, вторым, кто бы он ни был. — Наверное, уже недалеко, — успокоил он его. И понял, что не знает, что это за «недалеко» и где это. Его несколько удивило, что он не имеет об этом ни малейшего представления.

Однако насчет недалеко он действительно не ошибся. Минут через пять, когда тот, второй, принялся отчаянно сглатывать едва ли не каждую секунду, кеб надрывно заскрежетал и остановился, сверху послышалось громкое «Тпру» кучера, и дверца рядом с Муром распахнулась. Мур заморгал и выглянул наружу — там было серо, показалась грязная мостовая и ряд очень-очень старых домов, который тянулся в обе стороны насколько хватало глаз. «Наверное, мы где-то в предместьях Лондона», — подумал Мур. Пока он ломал над этим голову, кучер сказал:

— Два белобрысых парнишки, как вы велели, начальник.

Тот, кто открыл дверь, прислонился к ней, чтобы их разглядеть. Мальчики оказались лицом к лицу с низеньким старикашкой в засаленном черном сюртуке. Круглые пронзительные карие глаза и бурое лицо, все изрезанное морщинами, невероятно напоминало обезьянье, и только по мягкой черной шляпе, какие носят священники, можно было определить, что это все-таки человек, а не обезьяна. Да и то не совсем точно. Мур вдруг понял, что он теперь вообще ни в чем не уверен. Широкий обезьяний рот разъехался в усмешке.

— Да, те самые двое, — произнес старикашка. — Как велено. — У него был сухой резкий голос, и он прохрипел сухо и резко: — А ну вылезайте. Живо.

Пока Мур и Тонино послушно выбирались наружу, оказавшись на длинной улице, застроенной древними полуразрушенными домишками, — все почти одинаковые, как обычно бывает, когда строят сразу много, чтобы расширить город, — человек в черном вручил кучеру золотую монету.

— Просто чудо, что вы здесь, — прошамкал он. Было непонятно, к кому он обращается — к кучеру или просто говорит с самим собой, — но кучер все равно с превеликим уважением притронулся к шляпе, щелкнул кнутом и поехал прочь, скрипя и скрежеща. Казалось, что кеб уезжает по полуразрушенной улице рывками и с каждым рывком его видно все хуже и хуже. Еще не доехав до конца улицы, он сделал последний рывок и совсем пропал из виду.

Мальчики глядели ему вслед.

— Это почему? — спросил Тонино.

— Он ведь из будущего, — прохрипел человек-обезьяна. И опять было похоже, будто он говорит с самим собой. Но тут он, кажется, заметил мальчиков. — Пошли. И никаких глупых вопросов. Не каждый день я нанимаю двух подмастерьев из работного дома и хочу, чтобы свои харчи вы отработали. Пошли.

Он резко развернулся и зашагал к ближайшему домишке. Мальчики последовали за ним, решительно ничего не понимая, и вошли в темную прихожую за некрашеной дверью, которая с громким стуком захлопнулась. За прихожей оказалась большая комната, где было куда светлее, потому что вдоль стены тянулись грязные окна, выходившие на какие-то кусты. Обезьяноподобный втолкнул их в комнату, и Мур понял, что это мастерская волшебника. Она была вся пропитана запахом магии и драконьей крови, а пол покрывали нарисованные мелом символы. У Мура появилось мучительное чувство, что вообще-то значение этих символов ему полагается понимать и что они стоят совсем не в том порядке, к которому он привык, но стоило ему об этом задуматься, как символы утратили для него всякий смысл.

В глаза ему бросился ряд пентаграмм, вытянувшийся вдоль стены. Их было восемь, каждая последующая новее предыдущей, начиная с самой старой, облезлой, слева и до самой правой, новенькой, белой, перед которой был промежуток — там пентаграмму, видимо, стерли.

— Пришлось отступиться. Слишком оберегают, — заметил человек-обезьяна, когда Мур посмотрел на промежуток. И снова было похоже, будто он говорит сам с собой, потому что он тут же крутанулся на каблуках и распахнул дверь в торце комнаты. — Пошли-пошли, — поторопил он мальчиков и засеменил по уходившим вбок каменным ступеням в холодный каменный подвал.

Мур поспешил за ним, успев лишь подумать, что последняя пентаграмма, после стертой, была ему почему-то знакома, и тут обезьяноподобный развернулся на нижней ступеньке и уставился на них.

— Ну, — спросил он, — и как же вас звать?

Конечно, это был самый что ни на есть резонный вопрос, но мальчики переглянулись и так и застыли, дрожа, на холодных плитах. Оба понятия не имели, как их зовут.

Старикашка нетерпеливо фыркнул, рассердившись на их глупость.

— Как-то вы уж слишком забывчивы, — пробурчал он — так, что казалось, будто он говорит с самим собой. И ткнул пальцем в Мура. — Ну? — спросил он Тонино. — Это кто?

— М-м-м... — протянул Тонино. — Оно что-то значит... Латынь какая-то вроде... Феликс или что-то вроде этого. Да, Феликс.

— А он кто? — Старикашка рывком повернулся к Муру.

— Тони, — сказал Мур. Это было совсем не то имя, ничем не лучше Феликса, но ничего более правдоподобного придумать не удалось. — Его зовут Тони.

— А не Эрик? — допытывался старикашка. — Который тут Эрик?

Оба мальчика замотали головами, хотя у Мура промелькнула мысль, что это имя означает какой-то редкий сорт вереска. Мысль была такая дурацкая, что Мур поскорее отогнал ее.

— Ну и ладно. Тони и Феликс, вы теперь мои подмастерья. В этой комнате вы будете есть и спать. Тюфяки возьмите вон там. — Старикашка махнул бурой волосатой рукой куда-то в темный угол. — Вон в том углу стоят метлы и совок. Я приказываю вам подмести комнату и вообще прибрать тут все и почистить, и уж извольте постараться. Когда все приберете, можете расстилать тюфяки.

— Простите, сэр... — начал Тонино. Он испуганно умолк, когда морщинистая старая обезьяна развернулась и поглядела на него. Тогда он сказал совсем не то, что собирался: — Простите, сэр, а как нам вас называть?

— Меня обычно зовут господин Таррантул, — сообщил старикашка. — Можете называть меня просто «господин».

При звуке его имени Мур ощутил легкую тревожную дрожь. Наверное, из-за того, что он уже изрядно недолюбливал этого обезьяноподобного старика. От него так мерзко пахло — старыми тряпками, сыростью, нездоровьем, — и это напомнило Муру о... о... о чем-то полузабытом, но все равно от подобных воспоминаний становилось страшновато и как-то не по себе. И тогда, чтобы прийти в себя, Мур произнес то, что не решился сказать Тонино:

— Сэр, мы еще не обедали. Круглые обезьяньи глаза господина Таррантула прищурились.

— Правда? Ну что ж, приберете и подметете комнату — получите поесть. — С этими словами он повернулся и помчался по Каменным ступеням к двери, а полы тускло-черного сюртука развевались у него за спиной. На площадке он остановился. — И смотрите у меня, никакого колдовства! — рявкнул он. — Не потерплю здесь подобных фокусов! Никаких глупостей. Это место находится во времени, которое отделено от всего остального времени, и извольте вести себя здесь как следует!

Он вышел за дверь и захлопнул ее за собой. Мальчики услышали, как снаружи задвинули засов. Другой двери в подвале не было. Еще наружу выходило окно под самым потолком, наглухо закрытое и такое грязное, что сквозь него ничего не было видно, — в это окно сочился скудный серый свет. Мур и Тонино поглядели на окно, на дверь и друг на друга.

— А почему он сказал «никакого колдовства»? — спросил Тонино. — Ты что, умеешь колдовать?

— Не думаю, — ответил Мур. — А ты?

— Не... не помню, — с несчастным видом пожал плечами Тонино. — Ничего не помню.

И Мур тоже ничего не мог вспомнить, как ни старался. Он ничего не знал наверняка — в том числе и того, зачем они здесь оказались и нужно ли теперь бояться или просто огорчаться. Из последних сил Мур цеплялся за то единственное, в чем был твердо уверен: Тонино моложе его, и он, Мур, должен заботиться о Тонино.

Тонино дрожал.

— Давай найдем метлы и начнем подметать, — сказал ему Мур. — Согреемся, а когда закончим, он даст нам поесть.

— Может, даст, а может, и не даст, — отозвался Тонино. — Ты что, ему веришь?

— Нет, — мотнул головой Мур. Оказалось, что в глубинах замороченного сознания было еще что-то незыблемое. — Но лучше не давать ему повода нас не кормить.

Они разыскали две истертые метлы и совок с длинной ручкой в углу у лестницы, а еще там была груда поразительно разнообразного мусора — ржавые жестянки, затянутые паутиной доски, всякие тряпки, такие древние, что превратились в кучки пыли, трости, битые горшки, сачки для бабочек, удочки, половина тележного колеса, сломанные зонтики, шестеренки от часов и прочий хлам, обветшавший настолько, что уже никто не догадался бы, для чего он был когда-то предназначен, — и начали уборку.

Обсуждать было нечего, и они начали с того конца, где лестница. Там было чуточку чище. Дальше громоздились старые занозистые столы и сломанные стулья, к дальнему концу комнаты их становилось все больше и больше, а всю заднюю стену скрывала паутина — Муру и в голову не приходило, что простая паутина может быть такой толстой и пыльной. К тому же у лестницы было слышно, как в комнате наверху кряхтит и бормочет господин Таррантул, а значит, и он их слышал. У обоих мальчиков засело в голове, что если он будет слышать, как они стараются, то все-таки решит принести им поесть.

Они мели несколько часов напролет. Они вытирали пыль какими-то ошметками древних тряпок. Мур нашел старый мешок, и они ссыпали в него полные совки пыли, паутины и битого стекла. Они с шумом шаркали метлами по полу. Тонино выволок из другого угла еще кучу всякого хлама и нашел под ним тюфяки. Они были засаленные, комковатые и такие сырые, что на ощупь казались просто мокрыми.

Мур с грохотом свалил поломанные стулья в кучу и разложил на них пропахшие плесенью тюфяки проветриваться. К этому времени оказалось, к большому удивлению Мура, что расчищено уже полкомнаты. В воздухе клубилась пыль, из-за нее у Тонино текло из глаз и из носа, одежда и волосы у мальчиков были все в пыли, а лица — в серых полосах. Руки были черные, а под ногтями еще чернее. Мальчики хотели есть и пить и совершенно вымотались.

— Мне надо попить, — просипел Тонино.

Мур еще раз подмел лестницу, стараясь при этом побольше шуметь, но господин Таррантул ничем не показал, что слышит. Может, позвать его?.. Однако для того, чтобы осуществить задуманное, потребовались изрядные усилия. И почему-то вышло так, что Муру не удалось назвать господина Таррантула господином, как он ни старался. Мур вежливо постучал в дверь и крикнул:

— Простите, сэр! Простите, сэр, мы очень хотим пить!

Ответа не последовало. Когда Мур прижался ухом к двери, возни господина Таррантула слышно не было. Мур мрачно спустился обратно.

— По-моему, его там нет. Тонино вздохнул.

— Он узнает, когда мы все уберем, и тогда вернется, не раньше. Он волшебник, это точно!

— Но передохнуть-то нам можно! — сказал Мур.

Он оттащил тюфяки к стене и устроил из них подобие дивана. Оба с радостью уселись. Матрасы все еще были страшно сырые и воняли просто ужасно. Мальчики изо всех сил старались этого не замечать.

— А почему ты решил, что он волшебник? — спросил Мур, чтобы отвлечься от вони и сырости.

— По глазам, — ответил Тонино. — У тебя такие же глаза.

Мур вспомнил круглые блестящие глаза, господина Таррантула и поежился.

— И совсем не такие! — обиделся он. — У меня глаза голубые!

Тонино опустил голову и обхватил ее руками.

— Извини, — прошептал он. — Я почему-то на секунду решил, что ты волшебник. А теперь я сам не знаю, что я думаю.

При этих словах Мур встревожено заерзал. Было очень страшно обнаружить — если позволить себе это заметить, — что стоит ему о чем-то подумать, особенно о магии, и тут же оказывается, что думать особенно не о чем. В этом холодном подвале осталось только то, что было прямо здесь и прямо сейчас, и гнусный, как из щербатого рта, запах тюфяков, и сырость, которая выползала наружу вместе с вонью и уже пропитала одежду.

Тонино рядом с ним снова задрожал.

— Нет, так не годится, — решил Мур. — Вставай.

Тонино неловко поднялся.

— По-моему, это какие-то чары, чтобы мы его слушались, — вздохнул он. — Нам же сказали, что взять тюфяки можно будет, только когда мы все приберем.

— А мне наплевать, — отозвался Мур.

Он взял верхний тюфяк и потряс его, чтобы вытряхнуть вонь — или чары.

Оказалось, что делать этого совсем не стоило. Почти сразу же весь подвал наполнился густой, душной, вонючей, комковатой пылью.

Мальчики даже друг друга почти не видели. Но то, что Мур все-таки разглядел, было ужасно. Тонино согнулся пополам и все кашлял и кашлял, страшно, сухо, и подвывал, задыхаясь, когда пытался глотнуть воздуха. Муру показалось, что Тонино вот-вот совсем задохнется, и он обезумел от ужаса — хотя ума у него оставалось кот наплакал.

Он уронил тюфяк, отчего поднялась еще одна туча пыли, поднял метлу и, трепеща от страха и вины, кинулся вверх по ступеням и заколотил по двери ручкой метлы.

— Помогите! — кричал он. — Помогите! Тони задыхается!

Ничего не произошло. Прекратив колотить в дверь, Мур по тишине, которая стояла по ту сторону, сразу понял, что господин Таррантул просто не снисходит до того, чтобы его слушать. Тогда Мур снова побежал вниз, в густую-прегустую пыль, схватил задыхающегося Тонино за локоть и пихнул его вверх, на лестницу.

— Встань у двери, — велел он. — Там воздух чище.

Он слышал, как Тонино кашляет, взбираясь по лестнице, а сам тем временем побежал к грязному, мутному окошку и со всей силы ударил в него ручкой метлы, словно копьем.

Мур хотел разбить стекло. Но мутная пластина только треснула белой звездой и дальше не подавалась, как Мур ни стучал в нее метлой. К этому времени Мур уже кашлял и задыхался, почти как Тонино. И страшно разозлился. Господин Таррантул решил сломить их дух. Ну так ничего не выйдет! Мур пододвинул к окну тяжелый занозистый верстак и влез на него.

Окно было из тех, которые надо поднимать и опускать. Встав на верстак, Мур оказался носом на уровне ржавого шпингалета, запиравшего две половинки окна. Мур ухватился за шпингалет и принялся яростно дергать его. Шпингалет развалился, и ладно — зато окно теперь было не заперто. Мур швырнул вниз ржавые обломки и обеими руками ухватился за грязную раму. Дернул вниз. Дернул вверх. И стал ее трясти.

— Дай помогу, — просипел Тонино, влезая на верстак рядом с ним и пытаясь отдышаться, потому что всю дорогу от двери сдерживал дыхание.

Мур с благодарностью подвинулся, и оба потянули раму вниз. К их радости, верхняя половина окна подалась и соскользнула, и над головами у мальчиков появился просвет шириной дюйма в четыре. В просвет было видно решетку на уровне мостовой и шагающие мимо ноги — ноги в старомодных башмаках с высокими каблуками и пряжками спереди.

Это было очень странно. Странно было и то, что в лица им сквозь щель дул свежий воздух, а при этом наружу вылетали клубы пыли. Но тратить время на то, чтобы подумать об этих странностях, мальчики не стали. Обоих осенило, что если удастся до конца опустить верхнюю половину окна, можно будет вылезти наружу и сбежать. Они повисли на раме, угрюмо пытаясь ее сдвинуть.

Но оказалось, что как ни тяни, а окно больше не открывается. Когда Мур, застонав, отпустил раму, Тонино стукнул кулаком по нижней ее половине и крикнул очередной проходившей мимо паре башмаков с пряжками:

— Помогите! Помогите! Нас тут заперли!

Ноги протопали мимо, даже не задержавшись.

— Не слышат, — сказал Мур. — Наверное, это чары.

— Так что же нам делать? — взвыл Тонино. — Есть хочу!

Мур тоже ужасно хотел есть. Насколько он мог судить, давно пора было пить чай. Он подумал о том, как пьют чай в Замке, о сандвичах с кресс-салатом и о кремовых пирожных... Стоп! В каком таком Замке? Воспоминания вспыхнули и погасли, оставив лишь туманную идею сандвичей с кресс-салатом, роскошных сандвичей с обрезанной корочкой, и пирожных, благоухающих сливками и вареньем. В животе у Мура забурчало, и он был готов взвыть, как Тонино. Но надо было сохранять присутствие духа, потому что он старше Тонино.

— Он сказал, что даст нам поесть, когда мы все уберем, — напомнил он. — Так что давай пойдем и все доделаем.

Они слезли на пол и снова принялись за работу. На сей раз Мур постарался как следует все организовать. Теперь он следил за тем, чтобы они работали понемногу, и нашел два относительно целых стула, чтобы сидеть на них и отдыхать, пока новую порцию пыли вытягивает в окно. Мало-помалу они добрались до дальнего конца подвала. К тому времени, когда свет, проникавший сквозь грязь на окне, стал золотистым, вечерним, Мур и Тонино были готовы начинать чистить заднюю стену.

Подобного они не ожидали. Вся стена от пола до потолка была затянута плотным слоем грязной пыльной паутины толщиной по меньшей мере два фута, которая колыхалась и трепетала под легчайшим ветерком, проникавшим из окна, серая и зловещая. За свисающей паутиной едва виднелся еще один старый занозистый стол. На нем, в самой середине, стояла маленькая черная коробочка.

— Как ты думаешь, что это? — поинтересовался Тонино.

— Погляжу. Наверняка опять хлам какой-нибудь. — Мур, содрогаясь, протянул левую руку сквозь паутину — от липкого вкрадчивого прикосновения его едва не замутило — и схватил черную коробочку.

Сомкнув вокруг нее пальцы, он сразу почувствовал, что это очень важный предмет. Но когда он осторожно вытащил добычу, изо всех сил стараясь не касаться паутины, оказалось, что это всего-навсего старая черная жестянка, в крышке которой грубо прорезано круглое отверстие.

— Жестяная чайница, — разочарованно протянул Мур. — Кажется, из нее хотели сделать копилку. — Он потряс коробочку. Внутри загремело.

— Давай посмотрим, — предложил Тонино. — Может, там что-то ценное.

Мур поглядел в дырочку, заработав при этом еще одно пятно черной грязи на лбу. Коробочка была покрыта многолетними напластованиями жирной копоти. Однако открывалась коробочка легко, и крышка со стуком упала. Внутри была горстка красной фасоли. Семь штук.

Мур на всякий случай высыпал их на ладонь — действительно, вот обидно, просто фасолинки. Наверное, они пролежали в жестянке целую вечность. Две выглядели еще ничего себе, четыре были все скукоженные и в морщинках, а одна такая старая, что превратилась в высохший бурый комочек. Было ясно, что ничего ценного в них нет.

— Фасоль! — скривился Мур.

— Да, — кивнул Тонино. — А ты вспомни сказку про Джека Фасолинку.

Мальчики переглянулись. В подвале чародея может быть все, что угодно. Перед глазами у обоих предстали могучие стебли фасоли, прорастающие сквозь потолок и дальше до самой крыши дома, и каждый из них взбирается по своему стеблю и бежит от господина Таррантула, из-под его власти... И тут-то они и услышали, как на двери в том конце подвала отодвигают засов.

Мур высыпал фасолинки в карман и поскорее нахлобучил на жестянку крышку. Тонино взялся за метлу. Он подождал, когда Мур аккуратно поставит старую жестянку обратно на деревянный стол, прямо в чистый, без пыли, кружок, где она стояла раньше, а потом поднял метлу и принялся ловко снимать со стены паутинные волны.

Господин Таррантул распахнул дверь и побежал вниз по каменным ступеням, крича:

— Хватит, хватит, паршивец! Прекрати сейчас же! Ты что, не видишь, что это чары? — Он промчался по комнате и подбежал к Тонино, занеся кулак.

Тонино со стуком уронил метлу и отскочил. Мур не знал, что собирается сделать господин Таррантул — ударить Тонино или наложить на него заклятье, — но все равно бросился между ними.

— Не из-за чего вам его бить! — воскликнул он. — Вы сами велели все убрать, чтобы было чисто.

На миг господин Таррантул навис над ними, кипя от злости. Мур чувствовал, как пахнет немытой старостью изо рта господина Таррантула и сыростью от его сюртука. Он поглядел в круглые пылающие глаза, на шевелящиеся морщинки и длинные волоски на лице господина Таррантула, и тут ему стало и тошно, и страшно разом.

— И еще вы обещали нас накормить, когда мы все доделаем, — добавил он — терять-то, все равно нечего.

Господин Таррантул пропустил это мимо ушей, но злость его поумерилась.

— Да ради этих чар... — сказал он в своей обычной манере, как будто говоря с самим собой. Вокруг широкого безгубого рта виднелись белые крапинки. — Да ради этих чар я сделал так, что прожил бессчетные годы сверх отмеренного мне срока. Эти чары перевернут мир. Эти чары отдадут мир мне! А какой-то несчастный мальчишка едва не уничтожил все одним махом, собравшись смести их со стены!

— Я не знал, что это чары! — возразил Тонино. — А для чего они?

Господин Таррантул засмеялся. Это был очень тихий, внутренний смех, и рот господина Таррантула был закрыт, словно хранил свои тайны.

— Для чего? — переспросил он. — А для того, чтобы создать чародея с десятью жизнями, который будет могущественнее всех ваших Крестоманси! И я это сделаю, только извольте больше сюда не лезть! Не смейте их даже пальцем трогать!

Он обошел мальчиков и стал размахивать руками перед стеной, как будто сплетая или скручивая что-то. Серый клок паутины, который сорвал Тонино, затрепетал и поднялся на место. Тогда господин Таррантул стал делать руками какие-то приглаживающие круговые движения, и паутина начала раскачиваться туда-сюда, становясь все толще и гуще, поднимаясь наверх, прилипая к потолку. Муру показалось, что он видит целые полчища крошечных, почти невидимых ползучих существ, суетящихся в серой толще, — они чинили чары так, как хотел господин Таррантул. Пришлось отвести глаза. А Тонино, наоборот, глядел на существ с интересом и удивлением.

— Ну вот, — сказал наконец господин Таррантул. — Больше сюда не подходите. — И он развернулся, направляясь к двери.

— Постойте, — остановил его Мур. — Вы обещали нас накормить. Сэр, — поспешно добавил он, когда господин Таррантул в ярости обернулся. — Мы все убрали, сэр.

— Я дам вам поесть, — ответил господин Таррантул, — как только вы скажете, который из вас Эрик.

Как и раньше, это имя ничего не сказало ни тому, ни другому, но оба уже так проголодались, что Мур тут же показал на Тонино, а Тонино — на Мура.

— Он! — хором крикнули они.

— Ясно, — фыркнул господин Таррантул. — Не знаете. — Он снова развернулся и побежал прочь, бормоча что-то себе под нос. Когда господин Таррантул начал подниматься по лестнице, бормотание стало членораздельным. Наверное, он решил, что им оттуда его не слышно. — Проклятье, я ведь тоже не знаю, кто из вас кто! Ну ладно, придется просто убить вас обоих — одного, должно быть, несколько раз!

Когда дверь с грохотом захлопнулась, Мур и Тонино уставились друг на друга, впервые по-настоящему испугавшись.

— Давай-ка опять попробуем открыть окно, — сказал Мур.

Но окно по-прежнему не шелохнулось. Мур стоял на столе, тыча ручкой метлы в щель и надеясь таким образом снять наложенное на окно заклятье, и тут он услышал, как на двери снова заскрипел засов. Мур спрыгнул на пол, перехватив метлу, словно дубинку.

На пороге появился господин Таррантул с горящим фонарем, который он поставил на верхнюю ступеньку. Видеть свет было приятно. К этому времени в подвале стало уже совсем темно. Мальчики смотрели, как господин Таррантул повернулся и ногой выпихнул на верхнюю ступеньку рядом с фонарем поднос.

— Вот вам ужин, мальчишки, — сказал он. — А теперь следующее задание. Слушайте хорошенько, Я хочу, чтобы вы наблюдали за теми чарами на дальней стене. Глаз с них не сводите. И как только вы увидите, что там что-то изменилось, вы должны пойти и постучать в дверь и сказать мне. Если сделаете все как надо, получите в награду по кексу с изюмом — каждый!

Теперь господин Таррантул говорил с каким-то склизким дружелюбием, от которого обоим мальчикам стало не по себе. Мур толкнул Тонино локтем, но Тонино и сам сообразил, что к чему, и тут же принялся выяснять, к чему относится это дружелюбие.

— А что должно случиться с чарами? — спросил он голосом очень серьезным и невинным.

— Да, надо же нам понимать, что будет-то, — закивал Мур.

Господин Таррантул помедлил, явно не зная, что им ответить.

— Вы увидите волнение, — сказал он наконец. — Да, волнение среди паутины. Это будет довольно странно, но бояться вам не следует. Это будет просто душа одного чародея, который в настоящее время лежит на смертном одре, и она быстро, почти мгновенно, и без всякого вреда для вас превратится в фасолину. Позаботьтесь, чтобы фасолина была должным образом опущена в коробку на столе, а потом пойдите и доложите мне. И тогда я дам каждому из вас по кексу с изюмом. Сделайте все как следует, и я каждому дам по кексу с изюмом. Ведь вы же хорошие мальчики, правда?

— Конечно, — заверили его оба.

— Вот и хорошо. — И господин Таррантул скрылся за дверью и закрыл ее за собой.

Мур и Тонино осторожно поднялись по лестнице и посмотрели, что там на подносе. На подносе были жестяной кувшин с водой, черствый хлебец и кирпичик сыра — такой старый и влажный, что казался скорее куском мыла, которым только что пользовались.

— Как ты думаешь, это отравлено? — прошептал Тонино.

Мур обдумал его слова. В каком-то смысле то, что они добились от господина Таррантула хоть какой-то еды, было своего рода победой, но при этом они понимали, что господин Таррантул все равно не станет тратить хорошую пищу на тех, кого он собирается убить. Кормили их только для того, чтобы утихомирить.

— Нет, — заключил Мур. — Он бы тогда дал нам что-нибудь получше. Знаешь, если он что и отравит, так эти его кексы с изюмом.

Тонино, судя по всему, тоже размышлял, пока они несли фонарь и поднос вниз по лестнице и устраивали их на верстаке посреди комнаты.

— Он говорит, — заметил Тонино, — что прожил гораздо дольше обычной человеческой жизни. Как ты думаешь, у него это получалось потому, что он убивал мальчиков... своих подмастерьев?

Мур подтащил к верстаку два наименее шатких стула.

— Не знаю, — ответил он. — Может быть. Вот что. Когда сюда явится призрак чародея, надо попросить его о помощи.

— Хорошая мысль, — кивнул Тонино, А потом добавил: — Если он может помочь.

— Конечно, может, — успокоил его Мур. — Чародей есть чародей, даже когда он уже призрак.

Они разломали твердый хлебец на куски и принялись старательно жевать его и резиновый сыр, по очереди прихлебывая воду из жестяного кувшина. Вода на вкус была затхлая, словно из пруда. Живот у Мура заболел почти сразу. А вдруг, подумалось ему, он сделал неправильные выводы и убогий ужин все равно отравлен? С другой стороны, возможно, эта еда была просто неудобоваримой или просто сама мысль о яде убедила желудок Мура в том, что его отравили.

Мур внимательно глядел на Тонино, высматривая признаки отравления. Но Тонино, судя по всему, поверил Муру. В мягком свете фонаря глаза Тонино понемногу начинали блестеть, а грязные осунувшиеся щеки заметно порозовели. Глядя, как Тонино догрызает последние кусочки сыра, Мур решил, что в этой еде яда не было. Живот немного отпустило.

— Все равно есть хочу, — вздохнул Тонино, с сожалением откладывая сырную корочку. — Так хочу есть, что готов даже фасолинки проглотить.

Мур вспомнил, что сунул фасолинки в карман, когда господин Таррантул стал ругаться. Он вытащил их и положил все семь штук рядом с фонарем. И тут оказалось, что они заметно округлились и заблестели. На четырех из них совсем не осталось морщинок. Даже самая старая и высохшая стала больше похожа на фасолинку, чем на ссохшийся бурый комочек. В свете фонаря они переливались приглушенными тонами красного и багряного.

— Интересно, — сказал Мур, катая их пальцем. — Интересно, это все тоже чародеи?

— Наверно, — отозвался Тонино, неотрывно глядя на фасолинки, — Он говорил, что хочет создать чародея с десятью жизнями. Получается, что здесь их семь, а скоро появится восьмая. Откуда же он собирается взять еще две?

«Из нас», — подумал Мур, надеясь, что Тонино до этого не додумается.

Но тут самая свежая и блестящая фасолинка внезапно подпрыгнула и перевернулась в воздухе, сделав сальто. Тонино позабыл, о чем они только что говорили, и заворожено нагнулся над верстаком.

— Смотри, она живая! Интересно, остальные тоже живые?

Похоже, они действительно ожили. Все фасолинки одна за другой вздрагивали и начинали подпрыгивать, и вот уже они катались по столу, то и дело подскакивая в воздух, даже самая старая, хотя у нее хватало сил лишь на то, чтобы перекатываться с боку на бок. Самая новенькая фасолинка так разошлась, что едва не соскочила со стола. Мур поймал ее и водворил к остальным.

— Они что, прорасти решили? — шепнул он.

— Как в сказке! — ахнул Тонино. — Ой, растите, ну пожалуйста!

При этих словах самая новенькая фасолинка лопнула по всей длине, обнажив бледно-зеленоватое нутро, — несомненно, живое. Но это было совсем не похоже на прорастающую фасоль. Скорее на взлетающего жука. Мгновение мальчики видели две пятнистые красноватые половинки шкурки, которые разошлись в стороны, словно надкрылья, а потом будто растворились. В воздухе развернулось нечто светлое, прозрачное, зеленоватое. Проросток очень быстро расправился в плоский семиугольник и стал ужасно похож на большой парящий фиговый листок, сотканный из зеленоватого света. В нем даже были нежные прожилки, и он еле заметно пульсировал.

К этому времени пять других фасолинок тоже полопались и проросли. Каждая превратилась в зубчатый листок с прожилками, но все были немножко разные, и Мур узнал листья плюща, смоковницы, винограда, клена и еще платана. Даже самая старая, седьмая фасолинка — и та пыталась прорасти. Но она так иссохла, и настолько было очевидно, как ей трудно, что Тонино прижал половинки указательными пальцами и помог ей лопнуть.

— Чародеи, чародеи, пожалуйста, помогите! — молил он, глядя, как фасолинка разрастается в маленький чахлый листок.

«Рябина», — подумал Мур и даже удивился — откуда он столько знает про деревья? Он печально посмотрел на стайку хрупких трепещущих зеленоватых теней, собравшихся у фонаря, и вдруг понял, что Тонино был совершенно прав, когда засомневался в том, что чародеи им помогут. Может быть, эти зеленые фитюльки когда-то и были чародеями, — Мур решил, что и в этом Тонино был прав, — но это же не призраки. Они мягкие, беспомощные и обалдевшие. Все равно что умолять о помощи только что вылупившихся из куколок бабочек.

— Вряд ли они нам помогут, — проговорил он. — Они даже не понимают, что с ними произошло.

Тонино вздохнул.

— Они чувствуют себя ужасно старыми, это правда, — согласился он. — Но и новыми тоже. Это мы должны им помочь. Надо спрятать их от господина Таррантула.

Он попытался поймать старый чахлый листок, но тот яростно вывернулся у него из пальцев. Остальные из-за этого перепугались. Они задрожали, затрепетали и ринулись спасаться за кувшин.

— Перестань! Ты их пугаешь! — велел Мур. И тут он услышал позади, в дальнем конце комнаты, какое-то шарканье. Оба — и Мур, и Тонино — резко обернулись.

Там, сияя среди перепутанной паутины, бился в липких пыльных нитях еще один лист — очень большой. Он трепетал и рвался еще более яростно, чем тот чахлый листок, который пытался убежать от Тонино, но с каждым движением все больше увязал в спутанных сетях и спускался все ниже и ниже к черной жестянке.

— Это тот мертвый чародей! — воскликнул Тонино. — Ой, скорее! Надо ему помочь!

Мур медленно поднялся. Ему было страшно. Так бывает, когда в комнату вдруг залетает птица, — ее паника почему-то очень заразная, — но когда он увидел, как сияющий лист внезапно превращается в фасолинку и падает, падает, падает в черную жестянку, он кинулся к дальней стене и в ужасе просунул руки за серый спутанный саван паутины. Он еле успел отбить фасолинку ребром левой ладони. Фасолинка отскочила от жестянки и свалилась на пол. Мур подхватил ее. Едва оказавшись у него в руке, фасолинка треснула и разрослась в лист — больше, ярче и зазубренней остальных. Мур накрыл его второй ладошкой, отнес, чувствуя, как он там щекочется, к свету и осторожно выпустил, и лист присоединился к прозрачной, пульсирующей, живой стайке, сияющей под фонарем. «Как мальки на отмели», — подумал Мур.

— Идет! — шепнул Тонино. — Прячь их скорее!

Мур услышал, как открывается дверь над лестницей. Он похлопал в ладоши над стайкой листьев.

— Кыш! — зашипел он. — Прячьтесь!

Листки шарахнулись от его рук, но — вот ужас-то! — остались где были, забившись за кувшин.

— Да бегите же! — умолял Тонино, когда господин Таррантул затопал по лестнице, отчаянно ругаясь. Но листья не двинулись с места.

— С чем вы там играете, мальчишки? — кричал господин Таррантул. Он заторопился к паутинному занавесу. — Судя по пентаграммам, Габриэль де Витт умер примерно две минуты назад. Его душа уже должна была прибыть! Почему вы не стучали в дверь? Вы что, так старались набить себе брюхо, что ничего не заметили? Недоумки!

Он промчался мимо верстака с фонарем, даже не взглянув на них. Листья затрепетали, когда их едва не смел порыв злобного ветра, поднятого полами черного сюртука. И тут, к невероятному облегчению Мура, новый, большой лист приподнял зубец, будто маня остальных, и тихонько соскользнул с края верстака во тьму. Остальные свернулись и юркнули за ним, словно стайка плоских рыбок, решивших уйти на глубину, а старый чахлый листок едва поспел за прочими. Мур и Тонино скосили глаза, чтобы убедиться, что листья спрятались, а потом поглядели на господина Таррантула. Он раздвигал паутину в стороны, чтобы добраться до жестянки.

Он схватил ее. Поднял. Потряс. И развернулся, прижав ее к груди, в таком изумлении и отчаянии, что Мур едва его не пожалел.

— Пустая! — простонал он. Лицо у него стало как у самой грустной обезьяны в самом жестоком зверинце в мире. — Пустая! — повторил он. — Все пропали! Все души, которые я скопил, пропали! Труд всей жизни! Что же пошло не так? — При этих словах горе на его лице внезапно сгустилось в гнев и подозрительность. — Мальчишки, что вы сделали?!

Мур давно уже был готов ужасно перепугаться, как только господин Таррантул поймет, что это они во всем виноваты. Его несколько удивило, что чувствовал он скорее собранность, чем страх. Очень помогало то, что напротив сидел Тонино и вид у него был стойкий и спокойный.

— Улетели, — сообщил Мур.

— Они стали расти — добавил Тонино. — Понимаете, это же были фасолинки, а фасолинки прорастают. А почему вы расстроились, сэр? Вы что, собирались их проглотить?

— Конечно да! — почти что взвыл господин Таррантул. — Я перехватывал души мертвых Крестоманси более двухсот лет, ты, глупый мальчишка! Накопив девять штук и проглотив их, я стал бы самым сильным чародеем всех времен! А вы их выпустили!

— Но там же было только восемь, — напомнил Тонино.

Господин Таррантул обнял жестянку и растянул рот в широкой улыбке.

— Нет, — прошамкал он. — Девять. У одного из вас, мальчишки, моя девятая душа, и остальные восемь тоже не выйдут из этой комнаты. — И он закричал, громко и неожиданно: — Куда они делись?

Мур и Тонино подскочили и сделали вид, будто они и представления об этом не имеют. Но крик, по всей видимости, напугал души мертвых чародеев, жавшиеся под столом. Один из средних листков, похожий на фиговый, рванулся на свободу, промчался между треснутыми ножками стула, на котором сидел Мур, и ринулся к лестнице и открытой двери. Остальные решили от него не отставать, словно не могли и мысли допустить, чтобы остаться, и понеслись за ним сияющей цепочкой.

— Ага! — воскликнул господин Таррантул.

Он уронил жестянку, с невероятной скоростью пробежал по комнате и взлетел на первые три ступеньки, как раз успев преградить дорогу беглым душам. Дверь над ним с грохотом захлопнулась. Цепочка листьев свернулась у самого подножия лестницы, а там они на миг растерянно замерли, а потом метнулись в сторону — самая новая душа неслась впереди, а самая маленькая и старая отчаянно пыталась не отстать.

Тогда господин Таррантул спрыгнул с лестницы и выхватил из груды хлама сачок.

— Ишь, живчики! — процедил он сквозь зубы. — Ну так недолго вам летать!

Из кучи мусора сами собой выскочили еще два сачка и прыгнули в руки — один Муру, а второй Тонино.

— Сами выпустили, — зашипел господин Таррантул, — сами и ловите! — И с этими словами он помчался длинными прыжками за струящейся цепочкой душ держа сачок наготове.

Мур и Тонино вскочили на ноги и стали делать вид, будто тоже ловят беглые души, изо всех сил мешая господину Таррантулу. Тонино забегал то спереди, то сзади, размахивая сачком совершенно не туда и вереща то «Поймал!», то «Тьфу ты, упустил!», старательно держась подальше от струящейся цепочки душ. Мур рысил рядом с господином Таррантулом, и стоило господину Таррантулу замахнуться сачком на души, Мур тоже замахивался и то задевал господина Таррантула за локоть, то подсекал его сачок своим, не давая поймать беглянок.

Господин Таррантул рычал и рявкал на Мура, но был слишком занят ловлей душ, чтобы сделать ему что-нибудь. Они носились вдоль стен подвала, словно чокнутые энтомологи, Тонино скакал в середине, переворачивая на своем пути поломанную мебель, а цепочка сияющих, отчаянно перепуганных душ пролетела по комнате на уровне пояса, шарахнулась от паутинного савана и наконец устремилась вдоль стены с окном, забирая все выше и выше.

«Окно, окно!» — Мур отчаянно пытался внушить душам эту мысль, несясь наперегонки с господином Таррантулом. «Окно открыто!» Но листья были так перепуганы, что не заметили окна и снова заструились к лестнице. Там у листика плюща, кажется, появилась мысль, что дверь по-прежнему открыта, и он попытался взлететь по ступеням. Остальные притормозили и развернулись, чтобы последовать за ним.

Заметив это, господин Таррантул опять закричал «Ага!» и кинулся на них с сачком наготове. Пришлось Муру и Тонино совершить серию поистине акробатических прыжков на лестницу сбоку, а то там бы души и попались.

«Да разлетайтесь же, глупышки! — думал Мур. — Что же вы кучкой-то держитесь?»

Но перепуганные души, похоже, больше всего на свете боялись расстаться. Мур чувствовал, как они думают, что стоит им остаться одним — и они пропали. Они так и полете ли стайкой до угла и опять вдоль стен, под самым потолком, а господин Таррантул не отставал от них, Мур носился рядом. В один душераздирающий миг старая чахлая душа не рассчитала полета, задела паутину и застряла в ней. И снова все прочие души остановились и стали ее ждать! Мур едва успел отбить сачок господина Таррантула, кинуться в паутину и разодрать ее, выпустив попавшуюся душу на волю.

Пока она догоняла остальных, Тонино промчался через подвал и втиснулся за стол, который Мур подтащил к окну, чтобы открыть его. Стол с грохотом повалился. Цепочка душ уже набрала было скорость, но тут они снова оцепенели. Тонино вытянул руку вверх и стал размахивать сачком туда-сюда перед окном, чтобы души поняли намек.

Они его поняли — по крайней мере, большой новый лист, который, судя по всему, был Габриэлем де Виттом. Он обрадованно метнулся к окну. Сияющая зеленая цепочка остальных последовала за ним — и все они вылетели в щель в темноту ночи, как будто их вынесло наружу сквозняком.

«Ура! — подумал Мур, опираясь на сачок и пытаясь отдышаться. — Теперь ему незачем будет и нас убивать».

Господин Таррантул издал яростный вопль:

— Вы открыли окно! Вы разрушили мои чары!

Он замахнулся на Мура, потом на Тонино, словно бы что-то бросал. Мур почувствовал, что его окутывает нечто прочное, легкое и липкое. Он едва успел подумать, что это здорово напоминает ощущение, которое бывает, если случайно заденешь паутину, как господин Таррантул метнулся вверх по ступеням. Мур и Тонино, обливаясь потом и задыхаясь, грязные и усталые, обнаружили, что вынуждены бежать по ступеням за ним.

— И чтобы я вас все время видел! — пропыхтел господин Таррантул, пробираясь через комнату наверху.

Так быстро Тонино бежать не мог и едва не упал ничком, когда они оказались в прихожей. Мур рывком поставил его на ноги, а господин Таррантул между тем уже вылетел в парадную дверь, и мальчиков тоже швырнуло вперед, на улицу. Снаружи было темно, хоть глаз выколи. Окна всех домов были занавешены шторами, а фонарей тут и вовсе не было. Господин Таррантул остановился, тяжело дыша, и, должно быть, принялся дико озираться.

Секунду или около того Мур еще надеялся, что беглые души сумели улизнуть или по крайней мере им хватило ума спрятаться.

Но ума у душ не было. «Мозгов-то у них нет, и думать им нечем», — печально подумал Мур. Листья стайкой толкались в конце улицы, их зеленоватое сияние было видно так же отчетливо, как и в подвале, и они лихорадочно подскакивали, словно обсуждая, что же делать дальше.

— Вон они! — победно воскликнул господин Таррантул.

Он помчался по улице, едва ли не волоком потащив Мура с Тонино за собой.

— Ну улетайте же! Спрячьтесь где-нибудь! — задыхался Тонино, когда они бежали, спотыкаясь, по мостовой.

В самый последний момент души их заметили, а может быть, наконец додумались несуществующими мозгами, что делать, — этого Мур не знал. Как бы то ни было, когда господин Таррантул уже занес сачок над душами, они спиралью взмыли вверх под предводительством большого листа, который был Габриэлем де Виттом, и исчезли за коньком крыши углового дома.

Господин Таррантул взвыл от досады и тоже взлетел. Мура и Тонино подняло в воздух вместе с ним, их стало страшно крутить и качать из стороны в сторону. Но не успели они опомниться, как их уже несло на огромной скорости над крышами и трубами.

К этому времени Мур вцепился в Тонино, а Тонино в Мура, и оказалось, что при помощи сачков, так и оставшихся у них в руках, можно очень даже неплохо удерживать равновесие в воздухе, и они все летели и летели вперед, и встречный ветер хлестал им в глаза и рвал волосы. Они видели, как стайка зеленых душ несется впереди над грязным полем с какими-то осликами, а потом над лесом. В небе появился громадный месяц, которого Мур раньше не заметил, — он лежал среди туч рогами вверх, и в его свете души казались еще зеленее и ярче.

— Быстрее! — рявкнул господин Таррантул, когда они тоже понеслись над лесом. Мур услышал, как Тонино шепчет:

— Летите так же быстро, как и он, летите так же быстро, как и он...

Именно это и происходило. Господин Таррантул рявкал свое «Быстрее!» несколько раз: один раз — когда месяц куда-то исчез и внизу снова завертелись тысячи крыш и труб, потом — когда ненадолго пошел дождь, а потом — когда полная луна осветила нечто вроде парка. Но зеленая стайка душ летела впереди в точности на том же расстоянии. Темный пейзаж внизу снова изменился, однако души не стали ближе, но и дальше тоже не стали.

— Чтоб вас! — задыхался господин Таррантул. — Они летят в будущее! Уже сто пятьдесят лет! Мальчишки, отдайте мне вашу силу. Я приказываю!

Мур почувствовал, как энергия стремительно вытекает из него по паутине, которой его опутал господин Таррантул. Чувство это было отнюдь не приятное, но зато оно как будто бы развеяло туманную пустоту в мозгу. На лету Мур обнаружил, что голова его полна смутных воспоминаний, в основном — о местах и лицах: замок, темноволосый красавец с иронией в голосе, дама в перчатках, глубокий старик, лежащий в постели. И запах. От старика в постели исходил тот же самый тошнотворный сырой запах, который мощно, волнами разносился от несущегося впереди господина Таррантула. Но Муру все не удавалось сложить эти воспоминания в цельную осмысленную картинку. Куда легче было заметить, что лес печных труб внизу сменился деревней, дома выстроились в цепочки вдоль полей, — и слушать Тонино, который все шептал:

— Летите, как мы, летите, как мы!

— Ты что, его заклинание используешь, что ли? — шепнул Мур.

— Кажется, да, — прошептал Тонино в ответ. — Вроде бы я и раньше так делал.

Муру тоже вспомнилось, что Тонино, кажется, умел проделывать подобные фокусы, но не успел он задуматься, откуда он это знает, как пейзаж внизу снова резко изменился. Теперь под ними были красивые газовые фонари, деревья вдоль широких дорог и дома, стоявшие поодаль друг от друга в окружении садов. Сияющая стайка душ впереди пронеслась над деревней, а потом над тускло блеснувшими рельсами.

— Я знаю это место! — воскликнул Мур. — По-моему, мы тут были утром!

Почти тут же господин Таррантул удивленно заворчал:

— Я-то думал, он ведет их к себе домой, но мы уже пролетели мимо! Куда же они?!

Души впереди промчались над высокими деревьями и почти сразу же ринулись вниз, к большому зданию с рядами освещенных окон.

По-прежнему озадаченно ворча и кряхтя от напряжения, господин Таррантул тоже перелетел через деревья и потащил Мура и Тонино за собой.

Они как раз успели увидеть, как души по-прежнему сияющей цепочкой с большим листом во главе степенно устремились в большую полукруглую дверь в середине здания. Заметив это, господин Таррантул яростно взвыл и потянул мальчиков вниз с такой скоростью, что Мур зажмурился от страха. Это было даже быстрее, чем просто падать.

Они с размаху шлепнулись наземь — к счастью, на мягкую лужайку. Тонино и Мур быстро поднялись на ноги, а господин Таррантул, прежде чем подняться, долго ворочался и возился, пыхтя и задыхаясь, и казался тощим, согбенным и осунувшимся, словно настоящая обезьяна. Мальчики видели его очень ясно, потому что из полукруглой двери падало достаточно света, — старик стоял, опершись на сачок, и пытался отдышаться. Над дверью высветились буквы: БОЛЬНИЦА СЕРДЦА ГОСПОДНЯ.

— Больница! — застонал господин Таррантул. — С чего их сюда-то понесло? А вы что глядите, недоумки? Надо же их поймать! — И он снова помчался вперед, опираясь на сачок, словно на палку, и бормоча себе под нос: — Ну почему я всегда так старею, когда попадаю в будущее? Да скорей же, паршивцы, скорее!

Он затащил их внутрь — в самый что ни на есть обычный больничный коридор, длинный, бледно-зеленый, залитый ярким светом и настолько пропитанный всякой дезинфекцией, что это перешибло даже запах от господина Таррантула. Мур и Тонино тут же всем телом почувствовали, какие они грязнущие. Они попытались остановиться. Но у дальнего конца коридора, почти желтая в ярком свете больничных ламп, виднелась стайка душ, нервно пританцовывающая у лестницы, будто бы опять не понимая, что делать дальше. Казалось, от света у господина Таррантула открылось второе дыхание. Он пустился галопом, размахивая сачком, и мальчикам тоже пришлось перейти на галоп.

Когда они пробежали уже полкоридора, из какой-то двери показалась медсестра-монахиня с полукруглым тазиком. Она была из тех монахинь, которые носят такие огромные крахмальные чепцы с оттопыренными углами, похожие на корабль под всеми парусами.

«С такой штуковиной на голове особенно не попрыгаешь», — подумал Мур. Однако монахиня попалась очень даже прыгучая. Господин Таррантул несся прямо на нее, словно бешеная обезьяна в черном сюртуке, а Мур и Тонино беспомощно бежали за ним. Чепец монахини возмущенно затрепыхался, и она отскочила обратно за дверь, вцепившись в тазик и вытаращив глаза на пробегавших мимо незваных гостей.

Души заметили их приближение и взялись за ум. Самая большая метнулась вверх по лестнице, а остальные устремились следом, все вверх и вверх, вдоль проведенной по стене четкой зеленой линии. Господин Таррантул притормозил пятками, крутанулся на каблуке и затопал по ступеням вслед за беглянками. Волей-неволей пришлось и Муру с Тонино тоже броситься наверх.

Когда все они добежали до площадки, из вертящейся двери как раз выходила еще одна монахиня: она придерживала дверь спиной, чтобы вытащить в коридор большой поднос, уставленный бутылочками. Души ловко обогнули ее накрахмаленный чепец и ринулись в палату за дверью. Монахиня их не заметила. А увидела она господина Таррантула, который, скалясь от напряжения, мчался к двери, словно бешеная обезьяна, и еще двух грязных, потных, опутанных паутиной мальчишек, бежавших за ним. Монахиня уронила поднос и завизжала.

Господин Таррантул оттеснил ее в сторону и ринулся в палату, таща мальчиков за собой.

Они оказались в длинной комнате с тусклыми лампами и рядами кроватей вдоль стен. Души уже долетели почти до середины палаты, по-прежнему боязливо сбившись в стайку. Но в комнате вовсе не было тихо. У Мура появилось странное чувство, что они оказались в птичьем гнездовье. Отовсюду раздавался какой-то странный звук — не то писк, не то кваканье.

Секунду спустя он понял, что кваканье доносится из крошечных белых колыбелек, подвешенных на крюках в изножий каждой кровати. В кроватях были исключительно дамы очень усталого вида, а в каждой колыбельке лежал крошечный, морщинистый, краснолицый новорожденный младенчик — по крайней мере, в ближайшей к Муру колыбельке их было даже два, — и пищали именно младенчики, к хору присоединялись все новые и новые, потому что визг монахини и звон бутылочек, а потом грохот двери и яростный вопль господина Таррантула, волочившего Мура и Тонино по проходу между кроватями, перебудили всех младенцев до единого.

— Это же родильное отделение, — ахнул Мур, мечтая как можно скорей оказаться отсюда подальше.

Тонино совсем задыхался, но все же выдавил улыбку.

— Знаю. Души все-таки оказались умницы.

Господин Таррантул между тем все вопил:

— Остановите их! Не дайте им проникнуть в детей! А не то всему конец!

Он кинулся к стайке душ, занеся сачок.

В душах, как видно, проснулось наконец некоторое разумение. Когда господин Таррантул бросился на них, они стайкой поднялись над его сачком, мотавшимся туда-сюда, и разлетелись в восемь разных сторон. Около секунды господин Таррантул умудрялся держать их в воздухе, размахивая сачком и дико вереща, но потом две души перелетели ему за спину.

Лист плюща и фиговый листок ринулись к двум колыбелькам, словно шутихи. Каждый на мгновение завис над вопящим младенцем, а затем плавно спланировал в разинутый ротик. И листья исчезли. На лицах обоих младенцев появилось выражение полнейшего изумления. А потом они завопили еще громче прежнего, сморщив мордочки и молотя воздух ручками.

«Должно быть, это очень странное чувство, — подумалось Муру, — когда вдруг понимаешь, что у тебя две души, но ведь, наверное, это совершенно безвредно». И уж конечно, лучшего убежища от господина Таррантула было не найти.

Мур пихнул Тонино локтем в бок:

— Давай-ка им поможем.

Тонино кивнул. Они успели как раз вовремя — оставшимся душам приходилось туго. Господин Таррантул носился туда-сюда, замахиваясь сачком на мечущиеся души, а большинство новоиспеченных мамаш, несмотря на усталость, уселись в постелях и стали решительно возражать против такого бесчинства. Душ они, кажется, не видели, но не заметить господина Таррантула было трудно.

— Что это вы тут делаете, а? — сердито спросили несколько женщин. Еще одна заявила:

— Не подпущу этого сумасшедшего к моему малышу!

Она выхватила вопящего младенца из колыбельки как раз тогда, когда над ним завис кленовый листок, и прижала его к груди. Кленовому листку пришлось лететь к соседней колыбельке, а там на него обрушился сачок господина Таррантула, который, к счастью, промахнулся.

— Маньяк! — определила мамаша из соседней кровати. — Позовите сестру!

— Я уже, — ответила мамаша из постели напротив. — Я два раза звонила.

— Безобразие! — хором воскликнули несколько мамаш. А еще несколько закричали на господина Таррантула, грозясь позвать полицию, если он не уберется отсюда подобру-поздорову.

Между тем одна душа за другой уворачивалась от господина Таррантула и скрывалась в младенческих ртах. И вот уже остались всего две — самая старая и самая новая. Самый старый листок все еще отставал в размере, хотя вроде бы даже немного подрос, и по-прежнему был слабенький и соображал туговато. Он тоже примеривался нырнуть в какого-нибудь младенца, но делал это робко и медленно, а когда рядом с ним ударял сачок господина Таррантула, листок только и мог что взлететь высоко к потолку, где парил самый новый листок, который, наверное, пытался объяснить старому, что надо делать.

Старый лист снова боязливо спустился, и тут ему на помощь подоспели Мур и Тонино. Господин Таррантул уже замахнулся сачком. Но пришлось ему так и замереть с поднятой рукой, потому что двери палаты резко распахнулись и грозный голос пророкотал:

— Покорнейше прошу объяснить, что все это значит?!

Это была мать-настоятельница. Не узнать ее было невозможно, и дело тут не в размерах накрахмаленного чепца, не в суровости темно-синего одеяния, не в массивном серебряном кресте на прицепленных к поясу четках и даже не в шести футах роста. Это стало ясно сразу. Сила ее личности была такова, что стоило ей пройти по палате, как почти все младенцы перестали вопить.

Большой лист, который был Габриэлем де Виттом, поспешно слетел из-под потолка и уже приготовился вселиться в последнего вопящего младенца. Те мамаши, которые успели сесть, поспешно улеглись обратно, а та, которая вынула ребеночка из колыбельки, с виноватым видом сунула, его назад и тоже улеглась. Мур и Тонино, чувствуя себя не менее виновато, замерли с руками по швам и стали отчаянно делать вид, что пришли навестить новенького братика или сестричку. Господин Таррантул разинул безгубый рот, словно мать-настоятельница наложила на него заклятье. Но Мур решил, что это вряд ли волшебство. Когда мать-настоятельница скользнула по нему холодным взором, он сразу понял, что все дело в силе личности. Ему страстно захотелось провалиться сквозь пол.

— Я решительно не желаю знать, милостивый государь, — обратилась мать-настоятельница к господину Таррантулу, — что вы здесь делаете. Я хочу только одного — чтобы вы взяли этот ваш сачок и этих ваших чумазых хулиганов и покинули это помещение. Немедля.

— Конечно, мэм...

Господин Таррантул съежился. Обезьянье лицо перекосила виноватая гримаса. На мгновение даже показалось, что он послушается и уйдет. Но маленькая ошарашенная старая душа, с несчастным видом зависшая под самым потолком, внезапно решила искать спасения у матери-настоятельницы. Она штопором метнулась вниз и очутилась на огромном белом чепце — и там и осталась, трепеща на накрахмаленной верхушке. Господин Таррантул уставился на нее круглыми обезьяньими глазами.

— Вон, милостивый государь, — прогудела мать-настоятельница.

Лицо господина Таррантула сморщилось. Мур услышал, как тот шепчет:

— Ну что ж, хотя бы одна... И тут он снова сделал такое движение, словно что-то бросал.

— Застынь! — каркнул он.

Мать-настоятельница сразу стала прямой и неподвижной, как статуя. Младенцы снова завопили.

— Отлично, — сказал господин Таррантул. — Никогда не выносил монашек. Набожные ханжи.

И он привстал на цыпочки, чтобы поймать в сачок усевшуюся на крахмальной верхушке душу. Но чепец матери-настоятельницы оказался слишком высок. Когда господин Таррантул задел его сачком, убор затрясся, мать-настоятельница пошатнулась, и душа, вместо того чтобы оказаться в сачке, слетела вбок, прямо в колыбельку с близнецами. Оба как раз разорались во всю мочь.

Мур с радостью увидел, как душа скрылась в одном из ротиков, но не заметил, в каком именно, потому что господин Таррантул сердито отпихнул его и попытался отцепить колыбельку от кровати.

— Хотя бы эта! — выкрикнул он. — Все придется начать сначала, но пусть будет хотя бы одна!

— Вот еще! — возмутилась мамаша близнецов.

Она выбралась из постели и стала надвигаться на господина Таррантула. Она была огромная. Могучие руки, казалось, вспахали немало полей, замесили тонны теста и отжали горы белья и стали сильнее, чем руки большинства мужчин. Все остальное скрывала просторная белая сорочка с оборкой вокруг ворота, а над оборкой оказалось неожиданно миловидное и очень решительное личико.

Мур окинул ее взглядом и, когда она шествовала мимо, предупредительно сунул ей в руку свой сачок. Она благодарно кивнула и словно бы машинально повернула сачок наоборот, взявшись за него около сетки.

— Отпустите эту колыбельку, — раздельно произнесла она, — а не то пожалеете!

Господин Таррантул поспешно подвесил колыбельку обратно к кровати и отскочил:

— Будем же благоразумны, сударыня, — пролепетал он непереносимо склизким и угодливым голосом. — У вас тут два прелестных младенца. Что если, скажем, я дам вам золотой за пару?

— В жизни, — сказала огромная дама, — не слышала ничего более омерзительного!

И она взмахнула черенком сачка, держа его обеими руками.

Господин Таррантул только и успел, что взвыть «Два золотых!», и тут черенок сачка стукнулся об его голову со свистом и хрустом. Шляпа господина Таррантула свалилась, обнажив иссохшую бурую лысину, и он с криком отпрянул, пошатнулся и рухнул прямо на мать-настоятельницу. Мур и Тонино едва успели подпереть ее и не дать свалиться, а господин Таррантул с воем соскользнул на пол, цепляясь за ее рясу.

И тут он ударился голым черепом о серебряный крест, который висел у матери-настоятельницы на поясе. Раздался странный треск, в воздухе повис сильный запах. Господин Таррантул передернулся и шмякнулся об пол, как шмякается пустой мешок. И Мур увидел, что у ног его валяется старое бурое неживое нечто, такое сухое и скукоженное, что вполне могло сойти за мумию обезьяны. У обезьяны был такой вид, словно она умерла столетия назад.

Мур первым делом принялся тревожно оглядываться, чтобы выяснить, куда же подевалась душа господина Таррантула. Ему вовсе не хотелось, чтобы она тоже вселилась в какого-нибудь младенца. Но, наверное, если у господина Таррантула и была когда-то душа, ее давным-давно и след простыл. Мур ее не видел и не чувствовал. А потом он поглядел на бурую мумию и, вздрогнув, подумал; «Если это злой волшебник, то увольте, я таким быть не хочу!» И вот тут-то он и вспомнил, кто он такой и что он тоже чародей. И тогда мысли и чувства так захлестнули его, что он застыл на месте.

Младенцы тем временем вопили во всю мочь дружным хором, а мамаши по большей части радовались и рукоплескали. Мамаша близнецов сидела на постели и твердила, что ей как-то нехорошо.

— И неудивительно! — сказала мать-настоятельница. — Вы молодчина, милочка! Прекрасный удар, один из лучших на моей памяти!

А Тонино, стоя с другой стороны матери-настоятельницы, сделал наконец то, что, как Мур теперь понимал, надо было сделать несколько часов назад, — он воскликнул своим чистым сильным голосом в полную силу:

— Крестоманси! Крестоманси, сюда, скорее!

По палате пронесся порыв теплого ветра, будто поезд прошел, и одновременно повеяло необычным пряным запахом совсем иной вселенной, и вот посреди комнаты, лицом к лицу с матерью-настоятельницей, уже стоял Крестоманси.

Вид у него был поразительный. Видимо, на Магическом Конклаве полагалось появляться в обтягивающей длинной белой рубахе поверх широченных черных брюк. Поэтому Крестоманси казался едва ли не выше матери-настоятельницы и гораздо, гораздо тоньше.

— А, мать Джаниссари, — произнес он. — Добрый вечер. Мне представляется, мы с вами встречались в прошлом году.

— На конференции по церковному праву, и зовут меня мать Джастиния, — отвечала мать-настоятельница. — Я несказанно рада вам, сэр Кристофер. У нас тут, кажется, неприятности.

— Вижу, вижу, — покивал Крестоманси. Он опустил взгляд на останки господина Таррантула, а потом поднял глаза и посмотрел на Мура и Тонино. Затем он оглядел палату, вопящих младенцев и ошарашенных мамаш, смущаясь все больше и больше. — Мне кажется, часы посещений уже кончились, — заметил он. — Быть может, кто-нибудь возьмет на себя труд объяснить мне, почему мы все здесь собрались. — Наморщив лоб, он легонько взмахнул рукой, отчего все младенцы перестали вопить и мирно уснули. — Так-то лучше, — сказал Крестоманси. — Тонино, объяснитесь, пожалуйста.

Тонино все рассказал — ясно и четко. Несколько раз Мур мог бы вмешаться и кое-что! добавить, но он старался молчать — так ем; было стыдно. И не только потому, что он, чародей с девятью жизнями, настолько поддался колдовству господина Таррантула даже имя свое забыл, — и при этом ведь должен же он был заметить, когда на него налагали заклятье, а произошло это, наверно, в том старом кебе! Нет, дело не в этом — как мог он, Мур, позволить себе настолько погрузиться в свою нелюбовь к Тонино, что они оба из-за этого едва не погибли?!

Все еще усугублялось тем, что Тонино постоянно твердил — Мур держался молодцом, Мур сумел колдовать, несмотря на чары господина Таррантула! Самому же Муру казалось, что и то и другое — неправда. В свою пользу он мог сказать только, что пожалел попавшиеся души и помог им спастись. И еще Муру было радостно обнаружить, что теперь Тонино ему нравится. Ведь Тонино все это время был спокоен и собран — лучшего товарища по несчастью и желать нельзя. И тогда Мур думал, что умение Тонино пользоваться чужими чарами оказалось вдвое полезнее всех Муровых талантов.

— Значит, Габриэль де Витт умер, — печально сказал Крестоманси.

— Ну, не совсем, — ответил Тонино, показывая на спящих младенцев. — Он же где-то здесь!

— Да-да, но мне представляется, что он... или она... и не подозревает, кто он теперь, — улыбнулся Крестоманси. Потом он вздохнул. — А Норман Таррантул прятался во временном пузыре и собирал души всех Крестоманси... И еще он, вероятно, убивал подмастерьев, чтобы продлевать себе жизнь, ожидая, когда он соберет десять душ... Большая удача, что он решил похитить вас двоих. Без этого мы никогда не сумели бы его изловить. Но теперь все позади, и мне думается, что следует поскорее избавиться от его останков: ведь там может быть какая-нибудь зараза. Давно ли выстроена эта больница? — спросил он у матери-настоятельницы.

— Примерно семьдесят лет назад, — не без удивления ответила та.

— А что здесь было до этого? — продолжал расспрашивать Крестоманси.

Мать-настоятельница пожала плечами, отчего ее чепец так и затрепетал.

— Полагаю, поля...

— Хорошо, — кивнул Крестоманси. — Тогда я смогу прямо отсюда отправить тело в прошлое. Конечно, стоит пожалеть того несчастного, который споткнется о него в поле, но, помнится, именно это некогда и произошло... Ведь его нашли мертвым в канаве где-то неподалеку от Далвича. Попрошу всех отойти.

Мур, Тонино и мать-настоятельница отступили на шаг. Не успели они остановиться, как обезьяноподобную мумию на полу окутало голубое сияние, и Нормана Таррантула не стало. На полу быстро подсыхала лужица, едко пахнущая больницей.

— Антисептик, — объяснил Крестоманси. — Однако теперь нам еще следует позаботиться о будущем восьми душ. Мур, не припомните ли вы, в каких именно младенцев они вселились?

Мур застыдился еще сильнее. Все младенцы были для него на одно лицо. А когда души залетали по палате туда-сюда, все так перепуталось...

— Совсем не помню, — признался он. — В одного из близнецов точно, но в которого — не знаю. И все.

— Они летали по всей комнате, — вступился за него Тонино. — Может быть, их мамы что-то заметили?

— Большинство людей, — ответил Крестоманси, — неспособны видеть души. Для этого нужно волшебство. Ну, хорошо. Значит, все будет не так просто.

Он повернулся и прищелкнул пальцами. В дальнем конце палаты появился молодой человек, исполнявший обязанности секретаря Крестоманси. Он явно не привык к такого рода срочности. Его застали как раз в середине процесса завязывания пестрого галстука-бабочки, и бедняга едва не уронил его. Мур увидел, как секретарь ошалело глядит на мамаш, младенцев и мать-настоятельницу, а потом — на растрепанных грязных мальчиков и тут же делает вид, что ему подобное зрелище абсолютно не в диковинку.

— Том, — обратился к нему Крестоманси, — не в службу, а в дружбу, сделайте мне, пожалуйста, список имен и адресов всех находящихся здесь матерей и детей.

— Сделаю, сэр, — кивнул Том, стараясь казаться деловитым и компетентным.

Некоторые мамаши, услышав это, возмутились, и мать-настоятельница спросила:

— Так ли это нужно? Мы предпочитаем конфиденциальность...

— Совершенно необходимо, — твердо ответил Крестоманси. Он повысил голос, чтобы все мамаши его услышали. — Некоторые из находящихся здесь детей будут наделены очень сильными магическими способностями. Вероятно, у них также окажутся чужие воспоминания, что может напугать и их, и вас. Мы хотим иметь возможность помочь им, буде такое случится. Мы также хотим дать им надлежащее образование, чтобы они умели пользоваться своими магическими способностями. Но поскольку никто не знает, у какого именно ребенка окажутся такие дарования, мы хотим иметь возможность найти при необходимости любую из вас. Еще мы намерены предоставить каждому из находящихся здесь детей правительственную стипендию в размере пятисот фунтов в год до достижения восемнадцати лет. Не кажется ли вам, что подобные условия искупают нарушение конфиденциальности?

— Вы что, хотите сказать, что деньги дадут, даже если никакого волшебства в ребенке не окажется? — спросила одна из мамаш.

— Именно так, — кивнул Крестоманси. — Но, само собой, стипендию можно будет получить только в том случае, если ребенка раз в год будут привозить в Замок Крестоманси для магических испытаний.

— Моя, наверное, и так ведьмочка, — пробормотала другая мамаша. — Потому как мамин папа...

Мамаша близнецов сказала:

— Хорошо, беру деньги. А то ума не приложу, на что детей вырастить. На близнецов я как-то не рассчитывала. Спасибо, сэр.

— Это я благодарю вас, сударыня, — поклонился ей Крестоманси. — Том вам все объяснит. — Том, который только что наколдовал себе ручку и блокнот, при этих словах взглянул на него с мольбой и страхом. Крестоманси не обратил на это никакого внимания. — Он справится, — сказал он Муру. — Ему за это платят. А вам с Тонино, по всей очевидности, нужна ванна и основательный ужин. Давайте-ка поскорее отправимся домой.

— Но... — начал Мур.

— Но что? — спросил Крестоманси.

Мур не знал, как выразить терзавший его стыд. Он был уверен, что едва не стал кем-то вроде Нормана Таррантула, но не смел признаться в этом Крестоманси.

— Я ничего такого не заслуживаю, — буркнул он.

— Не больше чем эти близнецы заслуживают по пятьсот фунтов в год, — весело ответил Крестоманси. — Не знаю, что грызет вас, Мур, но, по моим представлениям, вы великолепно держались в очень опасной ситуации, не имея возможности полагаться на волшебство. Подумайте об этом.

Тонино рядом с Муром вскрикнул. Мур поднял глаза от пола и обнаружил, что они находятся в главном парадном зале Замка Крестоманси — прямо на пентаграмме под люстрой. Им навстречу по мраморной лестнице сбежала Милли.

— Ты их нашел! — воскликнула она. — Я так волновалась! Мордехай позвонил и сказал, что посадил их в кеб, а кеб исчез в конце улицы! Он так расстроился! А знаешь, Габриэль де Витт умер нынче вечером...

— Некоторым образом, — кивнул Крестоманси. — В каком-то смысле Габриэль по-прежнему среди нас. — Он перевел взгляд с Милли на Мура и Тонино. — Ах, это никуда не годится. Все так устали. Вот что я вам скажу. Когда корь пройдет, можно будет снять виллу где-нибудь на юге Франции — с бассейном. Потом Тонино сможет оттуда вернуться в Италию. Как вам такая мысль, Тонино?

— Очень нравится, сэр, только я не умею плавать, — ответил Тонино.

— И я тоже, — сознался Мур. — Вот оба и научимся.

Тонино просиял, а Муру было радостно обнаружить, что Тонино ему действительно нравится — и еще как.

СОТЫЙ СОН КЭРОЛ ОНЕЙР

Кэрол Онейр была самой юной на свете создательницей снов-бестселлеров. Газеты называли ее Гениальное Дитя. Ее фотографии регулярно публиковали и ежедневные газеты, и ежемесячные журналы — на них она то сидела в кресле с одухотворенным видом, то нежно прижималась к мамочке.

Мамочка очень гордилась успехами Кэрол. Издатели, которые публиковали ее сны, — фирма «Волшебные грезы» — тоже. Ее работы продавали в больших голубых запечатанных бутылках, перевязанных вишневыми атласными лентами — в таких хорошо держать джиннов; еще можно было приобрести дорожную подушечку со всеми снами Кэрол Онейр — ярко-розовую, в форме сердечка, «Сонные комиксы Кэрол», шляпную ленту «Грезы Кэрол Онейр», браслет-талисман Кэрол Онейр и с полсотни прочих сувениров.

В семь лет Кэрол обнаружила, что принадлежит к числу тех редких счастливцев, которые могут управлять сюжетами своих снов, а затем высвобождать сны, после чего маг-сонник размножает их и закупоривает в бутылки — покупай и радуйся. Кэрол обожала смотреть сны. Она записала уже ни больше ни меньше как девяносто девять полнометражных снов. Ей страшно нравилось, что ей уделяют столько внимания и что мамочка покупает ей уйму дорогущих безделушек. Так что для нее было ужасным ударом, когда однажды вечером она улеглась в постель, собравшись увидеть свой сотый сон, и ничего не произошло.

Для мамочки это тоже было ужасным ударом, ведь она как раз заказала завтрак с шампанским — отметить Сотый сон крошки Кэрол. Фирма «Волшебные грезы» расстроилась не меньше, чем мамочка. Ее глава, душка мистер Хитри, поднялся среди ночи и приехал в Суррей самым первым поездом. Он успокоил мамочку, и он успокоил Кэрол, и он уговорил Кэрол лечь и снова попытаться увидеть сон. Но у Кэрол все равно ничего не вышло. Всю следующую неделю она ежедневно пыталась увидеть сон, но снов не было вовсе, — даже простых снов, какие бывают у простых людей.

Спокойно к случившемуся отнесся только папа. Едва разразилась буря, он немедленно отправился на рыбалку. Мистер Хитри с мамочкой показали Кэрол лучшим врачам — а вдруг Кэрол больна или переутомилась? Но Кэрол была здорова. Тогда мамочка отвезла Кэрол на Харли-стрит к знаменитому магопсихиатру Герману Разумбергу. Но и мистер Разумберг ничего не обнаружил. Он сказал, что душевное состояние Кэрол в полном порядке и что ее уверенность в себе с учетом всех обстоятельств на удивление высока.

В авто по дороге домой мамочка плакала и Кэрол тоже всхлипывала. Мистер Хитри все твердил: «Что бы ни случилось, это не должно просочиться в газеты!» Но было, конечно, уже поздно. На следующий день во всех газетах появились заголовки вроде «КЭРОЛ ОНЕЙР ПОСЕТИЛА ПСИХИАТРА» и «НЕУЖЕЛИ СНАМ КОНЕЦ?». Мамочка снова разрыдалась, а Кэрол даже не стала кушать завтрак.

Вернувшись к обеду с рыбалки, папа обнаружил, что на парадном крыльце рядами расселись газетчики. Он осторожно проложил себе дорогу удочкой, говоря направо и налево:

— Беспокоиться не о чем. Моя дочь очень устала, и мы везем ее в Швейцарию отдохнуть.

Оказавшись наконец внутри, он сообщил:

— Большая удача. Я договорился, что Кэрол посмотрит специалист.

— Не говори глупостей, дорогой! Мы же вчера были у доктора Разумберга! — всхлипнула мамочка.

— Знаю, дорогая. Но я же сказал «специалист», а не «врач», — возразил папа. — Видишь ли, я учился в школе вместе с Крестоманси — очень недолго и давным-давно, когда мы были даже меньше, чем Кэрол. По правде говоря, он потерял свою первую жизнь, потому что я стукнул его по голове крикетной битой. Ну а теперь он главный чародей на свете и, конечно, персона куда важнее Кэрол, так что мне стоило изрядных трудов добраться до него. Я боялся, что он не пожелает меня вспомнить, но он вспомнил. Крестоманси сказал, что посмотрит Кэрол. Беда в том, что он отдыхает на юге Франции и не хочет, чтобы к нему туда нагрянули газетчики...

— Ничего, я все улажу! — радостно воскликнула мамочка. — Крестоманси! Мистер Онейр, я восхищена. Более того, я потрясена!

Два дня спустя Кэрол с родителями и мистером Хитри сели в Кале в «Швейцарский Восточный экспресс», в спальный вагон первого класса. Газетчики тоже сели в «Восточный экспресс», но только в вагоны второго и третьего классов, а подсевшие позже немецкие и французские репортеры вынуждены были стоять в коридорах. Битком набитый поезд катил себе по Франции и наконец глубокой ночью прибыл в Страсбург, где все всегда пересаживаются. Спальный вагон Кэрол, в котором спала Кэрол с родителями, перецепили к хвосту «Золотой Стрелы Ривьеры», а «Швейцарский Восточный» отправился в Цюрих без нее.

Мистер Хитри поехал в Цюрих. Хотя он и маг-сонник, объяснил он Кэрол, но квалификации его хватит лишь на то, чтобы все газетчики в поезде думали, будто Кэрол по-прежнему там.

— Если Крестоманси хочет, чтобы его не беспокоили, значит, беспокоить его не будут, — заметил он. — Меня же уволят, если я позволю хотя бы одному газетчику подойти к нему на милю!

К тому времени, как газетчики разоблачили обман, Кэрол с родителями прибыла в приморский курортный городок Тенье на Французской Ривьере. Там папа, позволив себе лишь раз-другой тоскливо взглянуть в сторону казино, распаковал удочки и отправился на рыбалку. Мамочка с Кэрол взяли кеб и отправились вверх по склону на частную виллу, где отдыхал Крестоманси. Они надели лучшие свои наряды. Ведь еще никогда им не приходилось встречаться с персоной, важнее Кэрол. На Кэрол было голубое атласное платье в оборках — того же цвета, что и бутылочки с ее снами, — а под ним — не меньше трех кружевных нижних юбочек ручной работы. Еще на ней были ботиночки на пуговках в тон платью, в тщательно завитых локонах — голубая лента, а в руках — голубой атласный зонтик от солнца. Еще она надела бриллиантовый кулончик-сердечко, брошку, на которой бриллиантами было выложено «КЭРОЛ», два сапфировых браслета и все шесть золотых. Застежки на голубой атласной сумочке были тоже бриллиантовые и в виде двух «К». Мамочка была еще более великолепна в вишневом парижском платье, розовой шляпке и всех своих изумрудах.

На, лестнице, которая вела на террасу, их встретила довольно простенького вида женщина, и мамочка, прикрыв рот веером, шепнула Кэрол, что служанкам, право, не подобает одеваться так пышно. Кэрол завидовала, что у мамочки есть веер.

На террасу вело столько ступенек, что, когда они поднялись наверх, Кэрол ужасно запарилась и потеряла желание разговаривать. Пусть себе мамочка восторгается великолепным видом на море, пляж и даже улицы Тенье. Мамочка верно подметила, что казино выглядело просто очаровательно, а лужайки для гольфа — необычайно мирно. Правда, при вилле оказался собственный плавательный бассейн. В бассейне плескалась и верещала целая куча детей, и, с точки зрения Кэрол, это портило весь пейзаж.

Крестоманси читал в шезлонге. Когда гости подошли, он поднял голову и ошарашено заморгал. Затем он, видимо, вспомнил, кто они такие, и поднялся, чтобы весьма учтиво пожать им руки. На нем был отменно скроенный костюм из натурального шелка. Кэрол сразу поняла, что он стоит никак не меньше мамочкиного парижского платья. Взглянув в лицо Крестоманси, она мысленно ахнула: Боже мой! Да он вдвое красивее Фрэнсиса! Она быстренько подавила эту мысль и спрятала ее подальше. Мысль была из тех, про которые Кэрол даже мамочке не рассказывала. Но это вовсе не значило, что Крестоманси ей понравился — слишком уж высок, волосы слишком уж черные, а темные глаза — слишком уж сверкающие. Кэрол сразу стало ясно, что проку от него будет не больше, чем от мистера Разумберга, а мистер Разумберг напомнил ей Мелвилла.

Тем временем мамочка говорила, задержав руку Крестоманси в своих:

— Ах, сэр! С вашей стороны так любезно прервать ради нас свой отдых! Но ведь даже мистер Разумберг не обнаружил, что мешает нашей девочке по-прежнему видеть сны...

— Ничего-ничего, — ответил Крестоманси, отнимая руку. — Откровенно говоря, мне интересно посмотреть на случай, поставивший в тупик самого Разумберга. — Он обернулся к той служанке, которая встретила их у террасы. — Милли, не проводите ли вы миссис... м-м-м... О'Лень вниз, пока я поговорю с Кэрол?

— Что вы, в этом нет необходимости, сэр! — с улыбкой возразила мамочка. — Я никогда не оставляю мою лапочку одну! Кэрол знает, что я буду тихонечко сидеть в уголке и нисколько не помешаю!

— Неудивительно, что Разумберг ни до чего не докопался, — вполголоса заметил Крестоманси.

И тут — Кэрол, гордившаяся своей наблюдательностью, так и не поняла, что произошло, — мамочки почему-то на террасе не оказалось. Сама же Кэрол сидела в шезлонге напротив Крестоманси, который тоже сидел в шезлонге, и слышала, как затихает вдали мамочкин голос: «Я никогда не отпускаю Кэрол одну... Она же мое единственное сокровище...»

Крестоманси устроился поудобнее, откинувшись в шезлонге и скрестив длинные элегантные ноги.

— Ну что ж, — начнем. — А теперь будьте так любезны, поведайте мне, что и как именно вы делаете, когда создаете сон.

Об этом Кэрол рассказывала уже раз сто, не меньше. Она снисходительно улыбнулась и начала:

— У меня в голове появляется такое особенное чувство, и я сразу понимаю, что вот-вот родится сон. Понимаете, сны являются когда им угодно, и их нельзя ни остановить, ни отложить. Поэтому я говорю мамочке, и мы идем наверх, в мой будуар, и там мамочка устраивает меня на специальной кушетке, которую сделал мне мистер Хитри. Потом мамочка запускает грезограф, катушка начинает крутиться, и мамочка на цыпочках уходит, и под тихое жужжание я мирно засыпаю... И тогда приходит сон и увлекает меня...

Крестоманси не стал ничего записывать, как мистер Разумберг или газетчики. Он не кивал, чтобы подбодрить ее, как мистер Разумберг. Он просто отрешенно смотрел на море, Кэрол подумала, что он мог бы по крайней мере велеть тем детям в бассейне вести себя потише. Визг и плеск был такой громкий, что Кэрол приходилось почти кричать. Кэрол решила, что Крестоманси ведет себя ужасно невнимательно и неделикатно, однако продолжала рассказывать:

— Я уже научилась не бояться и идти туда, куда поведет меня сон. Это словно путешествие, полное приключений и открытий...

— А когда это происходит? — совершенно бесцеремонно перебил ее Крестоманси. — Ночью?

— Когда угодно, — пожала плечами Кэрол. — Если сон уже готов, я и днем могу лечь на кушетку и поспать.

— Надо же, как удобно, — промурлыкал Крестоманси. — То есть во время, скажем, скучного урока вы можете поднять руку и сказать: «Извините, пожалуйста, мне надо выйти и увидеть сон»? И что, вас отпускают домой?

— Мне, пожалуй, следовало объяснить, — отвечала Кэрол, которой стоило немалых усилий сохранять достоинство, — что мамочка устроила мне домашнее обучение, и поэтому я могу видеть сны когда угодно. Это словно путешествие, полное приключений и открытий, — иногда в подземных пещерах, иногда в заоблачных дворцах...

— Да-да. А как долго вы видите сон? Шесть часов? Десять минут? — снова перебил Крестоманси.

— Примерно полчаса, — ответила Кэрол. — Иногда в облаках или, быть может, в пучинах южных морей... Я никогда не знаю заранее, куда отправлюсь и кого встречу в пути...

— Так вы за полчаса заканчиваете целый сон? — еще раз перебил ее Крестоманси.

— Конечно нет. Некоторые мои сны длятся более трех часов! — сказала Кэрол. — А люди, которых я встречаю, — о, они такие необыкновенные и чудесные...

— Итак, вы видите свои сны в получасовых отрывках, — подвел итог Крестоманси. — И я полагаю, что вам приходится продолжать сон с того самого места, на котором прервался предыдущий получасовой отрывок.

— Само собой разумеется, — фыркнула Кэрол. — Вам ведь, наверное, уже говорили, что я могу управлять своими снами. А лучше всего у меня получается видеть сны равными кусками по полчаса. Будьте так добры, прекратите постоянно меня перебивать, я же стараюсь как можно лучше все вам рассказать!

Крестоманси отвернулся от моря и поглядел на нее. Он был явно удивлен.

— Моя дорогая юная леди, вы вовсе не стараетесь рассказать мне все как можно лучше. Видите ли, я тоже читаю газеты. Вы пытаетесь всучить мне тот же вздор, что и «Тайме», и «Кройдонской газете», и «Народному Ежемесячнику», и, несомненно, бедняге Разумбергу. Вы говорите, что сны приходят к вам когда им угодно — но строго по полчаса каждый день и что вы никогда не знаете, куда отправитесь и что произойдет, — но прекрасно умеете управлять своими снами. Ведь все это сразу не может быть правдой, вам не кажется?

Кэрол стала двигать браслеты на руке туда-сюда, стараясь успокоиться. Это оказалось непросто, потому что солнце было ужасно жаркое, а визг, доносившийся из бассейна, — ужасно громкий. Кэрол всерьез задумалась, а не уволить ли Мелвилла и не сделать ли злодея в следующем сне из Крестоманси, и тут вспомнила, что следующего сна запросто может и не быть, если Крестоманси не придет ей на помощь.

— Я вас не понимаю, — заявила она.

— Что ж, тогда перейдем к разговору о самих снах, — рассудил Крестоманси. Он указал с террасы вниз, на голубую-голубую воду в бассейне. — Вот моя воспитанница Дженет. Это та светловолосая девочка, которую все остальные как раз сталкивают с трамплина. Она любит ваши сны. Она приобрела все девяносто девять, хотя, боюсь, Джулия и мальчики относятся к этому весьма презрительно. Они говорят, что ваши сны — сплошная слезливая муть и вечно одно и то же.

Разумеется, Кэрол была глубоко обижена тем, что ее сны называют слезливой мутью, но она сочла за лучшее этого не высказывать. Она снисходительно улыбнулась фонтану брызг, в котором скрылась Дженет.

— Дженет надеется, что, когда мы завершим нашу беседу, у нее будет возможность познакомиться с вами, — сообщил Крестоманси. Кэрол улыбнулась еще шире. Она обожала знакомиться с поклонниками. — Когда я узнал, что вы приедете, — добавил Крестоманси, — я попросил у Дженет вашу дорожную подушечку самой последней модели.

Улыбка Кэрол стала несколько уже. Людям вроде Крестоманси ее сны вряд ли понравятся.

— Мне понравилось, — признался Крестоманси. Улыбка Кэрол стала шире. Отлично! — Но, знаете ли, Джулия и мальчики правы, — продолжал Крестоманси. — Ваши хеппи-энды действительно весьма слезливы и пошловаты, и всегда происходит одно и то же. — При этих словах улыбка Кэрол снова стала заметно уже. — Однако в целом сны невероятно динамичны, — заметил Крестоманси. — Много действия и очень много народу.

Эти толпы мне нравятся — в рекламе вашей продукции это называется «тысячеликая труппа», — однако, честно говоря, декорации у вас, на мой взгляд, не слишком убедительны. Арабский антураж в девяносто седьмом сне просто ужасен, даже если сделать скидку на юные лета автора. С другой стороны, ярмарочная площадь в последнем сне несет на себе отпечаток подлинного дарования.

К этому времени улыбка Кэрол становилась то узкой, то широкой с такой частотой, что куда там дублинским улочкам. И поэтому ее едва не застало врасплох, когда Крестоманси вдруг сказал:

— И хотя вы сами в своих снах никогда не появляетесь, многие ваши персонажи кочуют из сна в сон — в разных обличьях, разумеется. Я насчитал примерно пять-шесть актеров на главных ролях.

Это было слишком близко к тому, о чем Кэрол не говорила даже мамочке. И едва ли такое приходило в голову газетчикам.

— Но таковы законы снов, — покачала головой Кэрол. — Я же всего лишь око...

— Да-да, это вы говорили «Гардиан», — подтвердил Крестоманси. — Если там именно это имели в виду под мудреным словом «Окка». Теперь я понимаю, что это, должно быть, была опечатка. — Вид у него стал совсем отрешенный — к большому облегчению Кэрол, потому что Крестоманси, по всей видимости, не замечал, как она расстроена. — А теперь, — продолжал он, — я полагаю, что вам пора поспать, а я посмотрю, почему ваш сотый сон настолько не заладился, что вы решили его не видеть.

— Да нет же, все было как надо! — запротестовала Кэрол. — Просто сон не приснился...

— Это вы так говорите, — отмахнулся Крестоманси. — Закройте глаза. Вы можете вздремнуть, если вам хочется.

— Но как же... Как же так — спать прямо посреди визита? — поразилась Кэрол. — И... и еще дети в бассейне ужасно шумят!

Крестоманси небрежно коснулся пальцами плиток, Кэрол увидела, как он поднимает руку, словно бы тянет что-то снизу вверх. На террасе стало тихо. Кэрол видела, как внизу плещутся дети, рты у них открываются и закрываются, но до ее ушей не долетало ни звука.

— Ну что, кончились у вас предлоги? — поинтересовался Крестоманси.

— Никакие это не предлоги! А как вы собираетесь определить, снится мне сон или нет, без грезографа с катушкой и мага-сонника, который прочел бы запись? — ехидно спросила Кэрол.

— Ах, осмелюсь предположить, что прекрасно обойдусь и без них, — заметил Крестоманси. Он сказал это мягко, даже сонно, но Кэрол вдруг вспомнила, что он — самый главный чародей на свете и вообще персона куда важнее ее самой.

Она поняла, что Крестоманси думает, будто у него хватит могущества справиться со всем самостоятельно. Ну и пусть его. Уж она над ним посмеется. Кэрол пристроила голубой зонтик так, чтобы он чуточку прикрывал ее от солнца, и откинулась в шезлонге, прекрасно зная, что ничегошеньки не выйдет...

...и оказалась на рыночной площади, как раз там, где кончился ее девяносто девятый сон. Перед ней была большая грязная лужайка, покрытая всякими бумажками и прочим мусором. Вдали, за хлопающими на ветру матерчатыми тентами, виднелось чертово колесо, полуразобранные прилавки и какая-то высокая штуковина — наверное, остатки качелей. Чувство было такое, будто место это давно заброшено.

— Ну вот еще! — возмутилась Кэрол. — Так ничего и не прибрали! О чем только думают Пол и Марта?!

Не успела она это договорить, как виновато хлопнула себя по губам и резко обернулась, чтобы проверить, не прокрался ли за нею Крестоманси. Но позади была лишь скучная замусоренная трава. «Вот и хорошо!» — подумала Кэрол. Разумеется, никто не может пролезть за кулисы личного сна Кэрол Онейр без ее разрешения! Кэрол с облегчением выдохнула. Здесь она хозяйка. Об этом она тоже никогда не говорила даже мамочке, хотя на какой-то миг там, на террасе в Тенье, ей стало страшно, что Крестоманси вот-вот ее разоблачит.

На самом деле, как и заметил Крестоманси, на Кэрол работали всего шесть персонажей. В ее труппе был Фрэнсис — высокий, белокурый и красивый, с приятным баритоном, — он играл Героев. В конце он всегда женился на тихой, но одухотворенной Люси, тоже белокурой и очень хорошенькой. Еще был Мелвилл — черноволосый и стройный, с бледным злым лицом, — он играл Злодеев. Мерзавцы получались у него так хорошо, что иногда Кэрол заставляла его играть несколько ролей в одном сне. Но он всегда оставался джентльменом — вот почему учтивый мистер Разумберг напомнил Кэрол Мелвилла.

Оставались трое — Бимбо, который был уже староват и играл Мудрых Старцев, Жалких Нищих и Одряхлевших Тиранов; Марта — она была на ролях дамы в возрасте и представляла Тетушек, Матерей и Злых Королев — и просто Злых, и с Золотым Сердцем; и Пол — невысокий и похожий на мальчика. Пол специализировался на ролях Верного Пажа, хотя иногда он бывал и Приспешником Злодея, и в обоих амплуа его часто убивали в финале. Поскольку больших ролей ни Полу, ни Марте не полагалось, им было поручено присматривать за тем, чтобы тысячеликая труппа между снами чистенько все прибирала.

Но на этот раз никто не стал этого делать.

— Пол! — закричала Кэрол. — Марта! Где моя тысячеликая труппа?

Ничего не произошло. Ее голос раскатился эхом и затих в пустоте.

— Прекрасно! — снова закричала Кэрол. — Я вас сейчас разыщу, и тогда не обрадуетесь!

И она направилась к хлопающим на ветру тентам, осторожно переступая через мусор. С их стороны полнейшее безобразие, думала она, бросить ее тут одну, ведь она так старалась получше их сочинить и придумать им сотни обличий, и ведь это благодаря ей они стали некоторым образом не менее знамениты, чем она сама. Едва Кэрол это подумала, как наступила босой ногой в растаявшее мороженое. Вздрогнув, она отпрыгнула — и тут обнаружила, что на ней почему-то купальный костюм, как на тех детях в бассейне Крестоманси.

— Ну вот еще! — сердито воскликнула она.

Тут она вспомнила, что, когда пыталась увидеть свой Сотый сон, события в нем развивались точно так же и на этом месте пришлось его оборвать. Ведь такой сон может увидеть и простой человек. Из такого сна даже приличной шляпной ленты не сделаешь. На сей раз она невероятным и тщательно направленным усилием сделала себе голубые башмачки на пуговках и голубое платье со всеми нижними юбочками. Так было гораздо жарче, зато сразу становилось ясно, что она занимается делом. И она решительно двинулась дальше и дошла до самых хлопающих тентов.

Тут снова чуть не начался обычный сон. Кэрол бродила среди полощущихся тряпок и поваленных прилавков, под огромным каркасом чертова колеса и покореженными качелями, мимо одной пустой карусели к другой — и нигде не было ни души.

Вперед ее гнали исключительно злость и досада, и наконец она увидела какого-то человека и едва не прошла мимо, решив, что это просто очередная кукла из павильона восковых фигур. Он сидел на ящике у раскрашенной шарманки, снятой с какой-то карусели, и тупо глядел в пространство. Кэрол подумала, что актеры из ее тысячеликой труппы, наверное, при необходимости подрабатывают, притворяясь такими куклами. Точно она этого не знала. Но этот был белокурый, а значит, играл Хороших и работал с Фрэнсисом.

— Эй, вы! — топнула она ножкой, — Где Фрэнсис?

Он ответил ей скучным, каким-то неопределенным взглядом.

— Мандрагора, — сказал он. — Абракадабра. Что говорить, когда нечего говорить.

— Да-да, только вы же сейчас не массовку озвучиваете, — попыталась вразумить его Кэрол. — Я хочу выяснить, где мои Главные Герои.

Человек рассеянно махнул куда-то за чертово колесо.

— У себя, — сообщил он. — Собрание комитета.

Пришлось Кэрол отправиться туда. Не успела она пройти и двух шагов, как этот человек окликнул ее:

— Эй, ты! А спасибо сказать?

«Грубиян!» — подумала Кэрол. Она обернулась и строго посмотрела на него. Оказалось, что он прихлебывал из вонючей зеленой бутылки.

— Вы пьяны! — возмутилась Кэрол. — Где вы это взяли? В моих снах нет места алкоголю!

— Норман меня зовут, — представился человек. — Вот, горе топлю.

Кэрол поняла, что толку от него не добьешься. Пришлось ей сказать «Спасибо» — просто чтобы он больше не орал ей вслед — и пойти, куда было указано. Идти пришлось через целое поле цыганских повозок. Поскольку вид у них у всех был какой-то конфетный и размытый, Кэрол спокойно прошла мимо, решив, что они тоже из ее тысячеликой труппы. Она знала, что та повозка, которая ей нужна, будет самая что ни на есть настоящая с виду и очень даже четкая. Так оно и оказалось. Правда, повозка скорее напоминала просмоленный черный сарайчик на колесах, зато из его ржавой трубы поднимался всамделишный дымок.

Кэрол принюхалась. Вот странно. Пахнет карамелью! Тут Кэрол сочла за лучшее застать своих работников врасплох. Она решительно протопала по черной деревянной лестнице к двери и распахнула ее.

На нее хлынул дым и запах спиртного и карамели. Все ее работники толпились внутри, но, вместо того чтобы вежливо обернуться и выслушать ее распоряжения, как случалось обычно, никто из них поначалу не обратил на нее никакого внимания. Фрэнсис сидел за столом и резался в карты с Мартой, Полом и Бимбо при свете свечек, воткнутых в зеленые бутылки. Возле каждого из них стоял стакан с вонючим вином, однако, к ужасу Кэрол, сильнее всего воняло из бутылки, к которой присосалась Люси. Прелестная нежная Люси сидела на скамейке у стены, хихикая и прижимая к груди зеленую бутылку. В тусклом свете Кэрол показалось, что лицо у Люси стало как у гнома, а волосы, как выразилась бы мамочка, «в некотором беспорядке». Мелвилл что-то жарил на плите у двери. Кэрол было стыдно даже смотреть на него. Мелвилл напялил белый засаленный передник и улыбался сонной улыбкой, помешивая стряпню. Трудно было даже представить себе нечто менее злодейское.

— И что это здесь происходит? — вопросила Кэрол.

Услышав это, Фрэнсис обернулся, и Кэрол сразу стало видно, что он не брился добрую неделю.

— Дверь жакрой, а? — раздраженно потребовал он. Может быть, он шепелявил оттого, что в зубах у него была здоровенная сигара, — но Кэрол боялась, что скорее всего Фрэнсис просто пьян.

Она захлопнула дверь и встала перед ней, сложив руки на груди.

— Я требую объяснений, — твердо сказала она. — Я жду.

Пол хлопнул по столу картами и быстренько сгреб к себе поближе кучку монет. Потом он вынул из своего мальчишеского рта сигару и обратился к ней:

— Ну и жди хоть до завтра или начинай переговоры. У нас забастовка.

— Забастовка? — переспросила Кэрол.

— Забастовка, — подтвердил Пол. — Мы все бастуем. Я уговорил тысячеликую труппу бастовать сразу после последнего сна. Мы требуем улучшения условий труда и долю прибыли побольше. — Он усмехнулся Кэрол — дерзко и довольно неприятно, — и теперь, вблизи, Кэрол увидела, что рот у него не такой уж и мальчишеский. Пол был старше, чем она думала, и лицо его покрывали циничные морщинки.

— Пол — наш уполномоченный, — объяснила Марта.

К удивлению Кэрол, Марта оказалась довольно молодой женщиной с рыжеватыми волосами и надутым оскорбленным лицом. Когда она продолжила речь, в ее голосе послышались слезы:

— Знаешь, у нас тоже есть кое-какие права! Условия, в которых вынуждена жить твоя тысячеликая труппа, возмутительны, а сны идут один за другим, и ни у кого из нас нет никакого свободного времени! И при этом никакого удовлетворения от работы! Только вспомни, какую чушь приходится играть нам с Полом!

— Одни паршивые эпизоды, — кивнул Пол, проворно сдавая карты. — В частности, мы протестуем против того, чтобы нас убивали буквально в каждом сне. Тысячеликую труппу расстреливают в каждой финальной сцене, и нам за это не только компенсации не полагается, — куда там, вставай и давай гони следующий сон!

— Ин... ник-к-кгда не д-дают выпить... — вставил Бимбо. Кэрол поняла, что он безобразно пьян. Нос у него совсем побагровел, а седые волосы слиплись. — Д-д-дна крашеная в-водица... Снач-чала ст... ст... стибрили яблоки из сна п-про заколдованный сад... Вино поставили... Щас виски гоним. Эт' луч-чше.

— И ведь ты нам ни гроша не платишь! — возмутилась Марта. — Приходится самим брать себе награду за труды!

— А откуда тогда у вас деньги? — поинтересовалась Кэрол, указывая на большую гору монет, лежавшую перед Полом.

— Эпизод в восточной сокровищнице и еще кой-какая бутафория, — ответил Пол. — Пиратский клад. А по большей части — просто разрисованные бумажки.

Тут вдруг заговорил Фрэнсис — громко и нагло:

— А я требую признания! Я играл девяносто девять разных героев — и хоть словечко благодарности на подушечке или на бутылке! — Он стукнул кулаком по столу. — Эксплуатация, вот что это такое!

— Да, мы требуем, чтобы на следующем сне стояли наши имена, — подтвердил Пол. — Мелвилл, дай-ка ей список наших жалоб.

— Мелвилл — секретарь забастовочного комитета, — пояснила Марта.

Фрэнсис снова стукнул по столу и рявкнул:

— Мелвилл!

А питом все разом закричали:

— МЕЛВИЛЛ!!!

И только тогда Мелвилл повернулся от плиты, держа в одной руке сковородку, а в другой — листок бумаги.

— Не хотел, чтоб помадка подгорела, — оправдался он. И вручил бумагу Кэрол: — Держи, душечка. Не я это придумал, но не хотелось всех подводить.

К этому времени Кэрол уже прислонилась к двери и потихонечку плакала. Этот сон обернулся сущим кошмаром.

— Люси! — в отчаянии позвала она. — Люси, ты что, тоже с ними?

— Не трогай ее, — велела Марта, которую Кэрол мало-помалу начинала крепко недолюбливать. — Люси достаточно перенесла. Во всех ролях ей приходилось быть игрушкой, прихотью, собственностью мужчин. Правда, лапочка моя? — спросила она Люси.

Люси подняла взгляд.

— Никому не понять, — уронила она, печально глядя в стену. — Ненавижу Фрэнсиса. А мне вечно приходится идти за него замуж и жить ща... час... часливо до конца дней...

Фрэнсиса это, конечно, взбесило.

— И я тебя ненавижу! — заорал он, вскакивая.

Стол с грохотом опрокинулся, и стаканы, монеты, бутылки и свечи тоже полетели на пол. В темноте началась ужасная неразбериха, но дверь за спиной у Кэрол все-таки распахнулась, и она со всех ног кинулась прочь...

...И обнаружила, что опять сидит в шезлонге на залитой солнцем террасе. В одной руке у нее была бумажка, а зонтик скатился к ногам. К большому своему огорчению, Кэрол обнаружила, что на голубом платье остался длинный липкий потек чего-то похожего на карамельную помадку.

— Tonino! Vieniqui! — крикнул кто-то.

Кэрол обернулась и увидела, что Крестоманси возится со сломанным шезлонгом, а вокруг толпится куча людей, которые хотят обойти его и убежать по ступеням вниз. Поначалу Кэрол никак не могла понять, что это за люди, пока не заметила среди них Фрэнсиса, а потом Люси: та одной рукой стиснула горлышко бутылки, а другой вцепилась в Нормана — того человека, который сидел на ящике и которого Кэрол увидела первым. Остальные, наверное, тоже из тысячеликой труппы, решила она. Кэрол все еще соображала, что же произошло, когда Крестоманси бросил сломанный шезлонг и остановил последнего оставшегося на террасе.

— Извините, сэр, — обратился к нему Крестоманси. — Не будете ли вы так любезны перед уходом объяснить, что происходит?

Это был Мелвилл — по-прежнему в засаленном переднике; узкой злодейской ладонью он разгонял дымок над сковородкой и глядел на свою помадку с горестным выражением узкого злодейского лица.

— Безнадежно пригорела, — вздохнул он. — Вы спрашиваете, что происходит? Ну, видите ли, это брожение в тысячеликой труппе началось примерно тогда, когда Люси влюбилась в Нормана, так что не исключено, что все затеял именно Норман. Они жаловались, что у них нет ни малейшей возможности жить нормальной человеческой жизнью, и Пол их услышал. Понимаете, Пол весьма честолюбив, и он, как мы все, сознавал, что Фрэнсис на самом деле не создан для роли героя...

— Конечно нет. У него безвольный подбородок, — согласился Крестоманси.

Кэрол ахнула и совсем было собралась решительно возразить — и тогда бы не обошлось без фонтана слез, — но тут вспомнила, что небритый вялый подбородок Фрэнсиса под длинной сигарой действительно выглядел как-то неубедительно.

— Ну что вы, при чем тут подбородки? — отмахнулся Мелвилл. — Только посмотрите на мой — а ведь я не больше негодяй, чем Фрэнсис — герой-любовник. Но и у Фрэнсиса есть склонность к вздорным выступлениям, и Пол умело на этом сыграл, а в этом ему помогли Бимбо и его виски, а Люси была на стороне Пола, потому что ее уже тошнило от вечных оборочек и необходимости липнуть к Фрэнсису. Они с Норманом решили завести ферму. А Марта, девушка, по моим представлениям, донельзя легкомысленная, примкнула к ним, потому что ей до смерти надоело постоянно прибирать на сцене. Ну а потом они все пришли ко мне.

— А вы отказались? — уточнил Крестоманси.

— Да, и я упорствовал все время, пока создавались «Горбун из Монте-Кристо» и «Арабский рыцарь», — признался Мелвилл, танцующей походкой пересекая террасу, чтобы пристроить сковородку на балюстраде. — Видите ли, я очень люблю Кэрол и ради нее готов играть троих мерзавцев разом, если она этого захочет. Но когда она начала делать сон о ярмарочной площади сразу после «Лондонского тирана», мне пришлось признать, что все мы катастрофически переутомились. Ни у кого из нас не было ни секунды на личную жизнь. Вот это да, сэр, — добавил он. — Гляньте-ка — по-моему, тысячеликая труппа готовится отпраздновать это так, что будьте нате...

Крестоманси подошел к нему и облокотился на балюстраду, чтобы посмотреть вниз.

— Боюсь, вы правы, — кивнул он. — А как вы думаете, почему Кэрол заставляет вас так много и тяжело работать? Честолюбие?

Со стороны города доносился такой шум, что Кэрол не удержалась и тоже поднялась из шезлонга. Тысячеликая труппа толпой направлялась на пляж. Актеры радостно вбегали в воду, таща за собой небольшие купальные кабины на колесах, или просто срывали с себя одежду и кидались в море. Прочие отдыхающие подняли по этому поводу крик. Еще больше крику было на главной площади у казино, где тысячеликая труппа хлынула в элегантные кафе, громогласно требуя мороженого, вина и лягушачьих лапок.

— Презабавно, — хмыкнул Мелвилл. — Нет, сэр, не только честолюбие. Скорее можно сказать, что Кэрол упивается успехом, а ее мамочка упивается ею. Довольно трудно, знаете ли, что-то прекратить, если чья-нибудь мамочка полагает, что все должно идти по-прежнему.

Теперь по главной улице несся конный кеб, а вслед за ним мчалась вопящая толпа взбудораженного народу. Их преследовал небольшой отряд жандармов. Все это происходило потому, что седобородый господин в кебе самым возмутительным образом швырял во все стороны горсти монет и драгоценностей. «Наверное, по большей части они позаимствованы из арабской сокровищницы и пиратских кладов», — подумала Кэрол. Она и сама не знала, чем все это обернется — стекляшками или настоящими самоцветами.

— Бедняга Бимбо, — покачал головой Мелвилл. — Сейчас он считает себя этаким царственным Санта-Клаусом. Слишком часто играл эту роль. Боюсь, пора ему на покой.

— Как жаль, что ваша мама велела кебу подождать, — сказал Крестоманси Кэрол. — Кто это там? Марта, Пол и Фрэнсис? Направляются прямо в казино.

Так оно и было. Кэрол видела, как они, взявшись за руки, втроем танцуют вальс на мраморных ступенях. Веселье для этой троицы только начиналось.

— Пол, — заметил Мелвилл, — как-то говорил мне, что знает способ сорвать банк.

— Весьма распространенное заблуждение, — отозвался Крестоманси.

— Но как? — возмутилась Кэрол. — У них же и денег-то нет!

С этими словами она случайно опустила взгляд. Бриллиантовый кулончик исчез. Бриллиантовая брошка тоже. Сапфировые браслеты и все-все золотые тоже пропали. Даже застежки с сумочки и то были сорваны.

— Меня ограбили! — взвизгнула Кэрол.

— Марта, наверное, — печально предположил Мелвилл. — Не забывайте, что она играла воровку-карманницу в «Лондонском тиране».

— Мне представляется, что вы задолжали им изрядные гонорары, — заметил Крестоманси.

— Но что же мне делать? — зарыдала Кэрол. — Как мне их вернуть?

Мелвилл явно переживал за нее. Внешне это выражалось злодейской усмешкой, но Кэрол прекрасно его поняла. Мелвилл просто лапочка.

А у Крестоманси, наоборот, вид был удивленный и слегка скучающий.

— Неужели вы действительно хотите вернуть всех этих людей? — поинтересовался он.

Кэрол открыла рот, чтобы сказать: да, еще бы! Но она этого не сказала. Они так веселились. Бимбо в жизни не был так счастлив, как сейчас, когда он несся по улицам, разбрасывая драгоценности. В море плескались счастливая толпа, а по площади сновали официанты, принимая заказы и расставляя на столиках кафе перед тысячеликой труппой бокалы и тарелки. Кэрол оставалось только надеяться, что за это все платят настоящими деньгами. Если повернуть голову, становилось видно, что тысячеликая труппа добралась и до площадок для гольфа, причем большинство было уверено, что гольф — игра командная, вроде хоккея.

— Пока Кэрол собирается с мыслями, расскажите, пожалуйста, Мелвилл, что вы сами думаете о ее снах, — предложил Крестоманси. — С точки зрения участника.

Мелвилл печально потеребил усики.

— Я боялся этого вопроса, — признался он. — Конечно, Кэрол невероятно талантлива, иначе у нее вообще ничего не вышло бы, но иногда возникает такое чувство... м-м-м... такое чувство, что она повторяется. Скажем так: я думаю, что Кэрол, вероятно, не позволяет себе быть самой собой в той же мере, в которой она не позволяет этого нам.

Тут Кэрол поняла, что из всей своей труппы по-настоящему любит только Мелвилла. От остальных ее просто тошнило. Кэрол никогда себе в этом не признавалась, но за эти годы труппа крепко ей надоела, но у нее не было времени выдумать кого-нибудь поинтереснее, потому что постоянно приходилось срочно делать следующий сон. Может, просто уволить всех скопом? А вдруг это обидит Мелвилла?

— Мелвилл, — волнуясь, спросила она, — вам нравится быть негодяем?

— Как пожелаешь, дорогая, — ответил Мелвилл, — однако, вынужден признаться, иногда мне хотелось быть... как бы так выразиться... не совсем законченным мерзавцем. В общем, незаконченным мерзавцем, фигурой несколько более сложной...

Это было непросто.

— Я попробую, — подумав, сказала Кэрол. — Только тогда мне придется на какое-то время перестать видеть сны и потратить его... на то, чтобы по-новому посмотреть на людей... Вы подождете? На это может уйти больше года...

— Разумеется, — улыбнулся Мелвилл. — Позови, когда понадоблюсь. — И он склонился перед ней и поцеловал ей руку в своей утонченной, самой что ни на есть злодейской манере...

...И Кэрол снова обнаружила, что сидит в шезлонге. Однако на этот раз она терла глаза, а на террасе никого не было, кроме Крестоманси, — держа в руках сломанный шезлонг, он говорил, кажется по-итальянски, с тощеньким маленьким мальчиком. Мальчик, по всей видимости, поднялся на террасу из бассейна. На нем были купальные панталоны, с которых капало на плитку.

— Ой! — воскликнула Кэрол. — Так мне все это и правда только приснилось! — Она обнаружила, что во сне уронила зонтик, и нагнулась его поднять. Кажется, на него наступили. А на платье у Кэрол оказался длинный потек помадки. Тут Кэрол, конечно, проверила, на месте ли брошка, кулончик и браслеты. Их не было. Брошку так и вообще вырвали с мясом. Кэрол перевела взгляд на балюстраду — там стояла небольшая закопченная сковородка.

Кэрол вскочила и бросилась к балюстраде, надеясь, что увидит, как Мелвилл спускается с террасы. На ступенях никого не было. Зато она как раз заметила кеб Бимбо, который теперь стоял в конце улицы в окружении жандармов. Бимбо в нем не было. Наверное, он проделал фокус с исчезновением, который она изобрела для сна «Горбун из Монте-Кристо».

Тысячеликая труппа выходила из моря на пляж и укладывалась позагорать или учтиво просила у прочих отдыхающих мячик поиграть. Теперь Кэрол едва ли могла отличить своих актеров от обычных туристов. На площадке для гольфа какой-то человек в красном блейзере выстроил вновь прибывших в шеренгу и учил их делать первый удар. Тогда Кэрол посмотрела в сторону казино, но там не было ни следа Пола, Марты или Фрэнсиса. Из переполненных кафе на площади, однако, доносилось пение — уверенное, слаженное, потому что в тысячеликой труппе, само собой, было несколько хоров. Кэрол обернулась и с упреком посмотрела на Крестоманси.

Крестоманси прервал беседу по-итальянски, взял маленького мальчика за костлявое плечо и подвел к Кэрол.

— Наш Тонино — довольно необычный маг, — сказал он. — Он усиливает магию других людей. Когда я обнаружил направление, в котором вы мыслите, то решил попросить его помочь нам, несколько подкрепив ваше решение. Я подозревал, что вы придете к такому выводу. Именно поэтому мне не хотелось допускать сюда газетчиков. Не хотите ли искупаться? Не сомневаюсь, Дженет с радостью одолжит вам купальный костюм и, вероятно, чистое платье.

— Спасибо... да, конечно... но... — начала Кэрол, и тут маленький мальчик показал на что-то у нее за спиной.

— Я говорю по-английски, — сообщил он. — Вы уронили бумажку.

Кэрол поспешно обернулась и подхватила ее. На ней красивым почерком с наклоном было написано:

«Отныне Кэрол Онейр освобождает Фрэнсиса, Люси, Марту, Пола и Бимбо от дальнейшего выполнения профессиональных обязанностей и предоставляет тысячеликой труппе бессрочный отпуск. С вашего любезного позволения, я также ухожу в отпуск. Остаюсь вашим преданным слугой.

Мелвилл»

— Ничего себе! — воскликнула Кэрол. — Ну и ну! Что же я скажу мистеру Хитри? И как мне все объяснить мамочке?!

— С Хитри я поговорю сам, — успокоил ее Крестоманси, — но ваша мама — это целиком и полностью ваши трудности, хотя ваш отец, вернувшись из кази... гм... с рыбалки... непременно вас поддержит.

Папа действительно поддержал Кэрол несколько часов спустя, да и с мамочкой оказалось куда проще, чем обычно, поскольку ее страшно смутило, что она приняла жену Крестоманси за служанку. Однако к этому времени Кэрол больше всего хотела рассказать папе о том, что ее шестнадцать раз сталкивали с трамплина и что теперь она может проплыть целых два гребка — ну, почти.

ТИРСКИЙ МУДРЕЦ

Жил-был мир под названием Тира, в котором небесная иерархия была организована просто лучше некуда. Ее механизм был отлажен настолько точно, что всякий бог и: всякая богиня досконально знали свои обязанности, полагающиеся им молитвы, точное расписание работы, однозначно определенный характер и неоспоримое место над и под другими богами.

Такого порядка придерживались все — и сам Зенд Вседержитель, царь богов, и все боги, божества, божки, привидения и знамения божественной воли вплоть до самой что ни на есть нематериальной нимфы. Даже невидимым драконам, которые жили в реках, полагались свои невидимые демаркационные линии. Вселенная работала как часы. Человечество, конечно, все время норовило нарушить распорядок, но боги все улаживали. Так было на протяжении тысячелетий.

Поэтому когда посреди ежегодного Фестиваля Воды, на котором полагалось присутствовать исключительно водяным божествам, Зенд Всемогущий наткнулся взглядом на Империона, бога солнца, который мчался к нему через анфиладу небесных покоев, стало очевидно, что сама природа вещей дала трещину.

— Вон! — возмутился Зенд.

Но Империей по-прежнему несся вперед, отчего приглашенные водяные божества шипели и испарялись, и на гребне волны жара и теплой воды подкатился к подножию трона Зенда.

— Отец! — воззвал Империей.

Высшие божества вроде Империона имели привилегию называть Зенда Отцом. Зенд не помнил, действительно ли он отец Империона. Происхождение богов было совсем не так регламентировано, как их нынешнее существование. Но Зенд знал, что Империон, чьим бы сыном он ни был, грубо попрал все правила.

— Ниц! — сурово велел Зенд.

Империон не послушался и этого приказа. Может, и к лучшему, потому что небесный пол был весь мокрый и от него и так уже вовсю валил пар. Империон не сводил с Зенда пламенного взора.

— Отец! Родился Мудрец-Ниспровергатель!

Зенд вздрогнул под покрывалом горячих клубящихся облаков и попытался смирить свои чувства.

— В священных книгах сказано, — объявил он, — что родится некий Мудрец, который подвергнет все сомнению. Его вопросы низвергнут небесный порядок, и боги погрязнут в анархии. Сказано также...

Тут Зенд понял, что Империон заставил и его самого тоже нарушить все правила. Протокол предполагал, что Зенд призовет бога пророчеств и велит ему справиться с Книгой Небес. Тогда Зенда осенило, что Империон и есть бог пророчеств. Это входило в выверенный перечень его обязанностей. Зенд напустился на Империона:

— А зачем, собственно, ты сюда явился и сообщил это мне?! Ты же бог пророчеств! Иди и посмотри в Книгу Небес!

— Я уже посмотрел, Отец, — ответил Империон. — И обнаружил, что при самом воцарении богов я предсказал появление Мудреца-Ниспровергателя. Сказано, что Мудрец родится и я об этом ничего не узнаю.

— Но тогда как так вышло, — подловил его Зенд, заработав очко, — что ты сообщаешь мне, будто он родился?

— Сам факт, — сказал Империон, — что я посмел прийти сюда и прервать Фестиваль Воды, показывает, что Мудрец родился. Наше Низвержение уже началось, это очевидно!

Водяные божества разом оцепенели. Они жались по дальним углам покоев, стараясь держаться подальше от Империона, но им было все слышно. Зенд попытался собраться с мыслями. Пар от Империона и пена отчаяния, которая так и валила от остальных, привели небесные покои в состояние настолько близкое к хаосу, что такого Зенд не видел целые тысячелетия. Еще немного, и никакого Мудреца с его вопросами уже не потребуется.

— Оставьте нас, — велел Зенд водяным божествам. — События, неподвластные даже моему контролю, вынуждают меня прервать Фестиваль. Вам сообщат о принятом мною решении. — К ужасу Зенда, водяные не спешили уходить — еще одно свидетельство Низвержения. — Честное слово, — добавил он.

Тогда водяные образумились. Они стали покидать покои волнами — все, кроме одного. Этим одним был Окк, бог всех океанов. Окк по статусу был равен Империону и не боялся жара. Он остался на месте.

Зенду это не понравилось. Ему всегда казалось, что Окк менее других богов склонен к порядку. Он не знал своего места. Он был не менее беспокоен и непостижим, чем само человечество. Но если Низвержение уже началось, что может поделать какой-то Зенд?

— Тебе позволено остаться, — милостиво сказал он Окку и снова обратился к Империону: — Так откуда же ты узнал, что родился Мудрец-Ниспровергатель?

— Я справлялся с Книгой Небес по другому вопросу, — сказал Империей, — и она открылась на странице с моим пророчеством о Мудреце-Ниспровергателе. Поскольку там говорится, что я не смогу предсказать день и час, когда родится Мудрец, отсюда следует, что он уже родился. Остальная часть пророчества, однако, оказалась похвально точной. Через двадцать лет начиная с этого дня он примется задавать вопросы Небесам. Что же нам предпринять, чтобы остановить его?

— Ума не приложу, — беспомощно ответил Зенд. — Пророчество есть пророчество.

— Но надо же что-то делать! — взорвался Империон. — Я требую! Я же бог порядка еще в большей степени, чем ты! Только подумай, что случится, если солнце пойдет по небу не так, как надо! Мне от этого придется даже хуже, чем прочим! Я требую, чтобы Мудреца-Ниспровергателя нашли и уничтожили прежде, чем он сможет задавать вопросы! Зенд оторопел:

— Но это немыслимо! Если в пророчестве говорится, что он будет задавать вопросы, тогда он должен их задавать!

Тут к ним подошел Окк.

— В каждом пророчестве есть свое слабое место, — напомнил он.

— Конечно! — рявкнул Империон. — Я и сам вижу, не хуже тебя! Воспользовавшись преимуществом того беспорядка, который начнется из-за рождения Мудреца, я прошу Зенда Вседержителя убить его и тем самым опровергнуть пророчество. Порядок будет восстановлен.

— Я не имел в виду логические фокусы, — заметил Окк.

Два бога уставились друг на друга. Пар от Окка окутывал Империона, а потом проливался дождем обратно на Окка — с регулярностью дыхания.

— А что ты в таком случае имел в виду? — поинтересовался Империон.

— По всей очевидности, — объяснил Окк, — в пророчестве не говорится, в каком именно мире Мудрец будет задавать свои вопросы. Существует множество иных миров. Человечество называет их возможными мирами — в том смысле, что они когда-то составляли с Тирой единое целое, но после каждого неоднозначного исторического события откалывались и начинали жить самостоятельной жизнью. У каждого возможного мира свои собственные Небеса, Наверняка есть хотя бы один мир, в котором среди богов нет того порядка, что у нас. Пусть Мудрец окажется в таком мире. Пусть он там задает свои предопределенные вопросы.

— Отличная мысль! — Зенд захлопал в ладоши от облегчения, не подумав, что насылает на всю Тиру страшные грозы. — Ну что, Империон, согласен?

— Да, — ответил Империон. Он вспыхнул от радости. А поскольку удержать его было некому, он немедленно впал в пророческий транс. — Но должен предупредить, — заявил он, — что там, где играют в игрушки с Судьбой, происходят странные вещи.

— Странные — вероятно, но не беспорядочные, — отрезал Зенд. Он призвал водяных божеств обратно, а с ними и всех богов Тиры. Он объявил, что только что родился младенец, которому на роду написано сокрушать все подряд, и что всем богам предписывается разыскать этого младенца хотя бы на краю земли.

(«Край земли» — формулировка совершенно официальная. Разумеется, Зенд не считал, что Тира плоская. Но это выражение не менялось долгие годы, как и весь уклад Небес. Оно означало «везде».)

Обитатели Небес перевернули Тиру вверх дном. Нимфы и дриады прочесали горы, пещеры и леса. Домашние боги заглянули во все колыбельки. Водяные боги обшарили побережья, пляжи и отмели. Богиня любви подняла все свои записи, чтобы дознаться, кем могли быть родители Мудреца. Невидимые драконы обыскали баржи и плавучие домики. Поскольку свои боги в Тире были решительно для всего, ничего не было упущено и все было осмотрено. Империей искал даже усерднее прочих, заглянув во все утолки и трещинки на одной стороне мира и заставив богиню луны проделать то же самое на другой.

И никто Мудреца не нашел. Были, конечно, две-три ложные тревоги, — например, одна домашняя богиня доложила о некоем младенце, который вопил не переставая. От этого ребенка впору было на стенку полезть, сказала она, и если это не Низвержение, тогда что же? Были также отчеты о младенцах, которые родились с зубами, с шестью пальцами и прочими странностями. Но во всех этих случаях Зенду удавалось доказать, что эти дети не имеют ничего общего с Низвержением. Через месяц стало ясно, что младенца-Мудреца не найдут.

Империон был в отчаянии, ведь, как он и говорил Окку, порядок значил для него больше, чем для всех прочих богов. Он так разволновался, что даже солнце стало остывать. В конце концов богиня любви посоветовала ему отправиться вниз на землю и расслабиться со смертной женщиной, а то как бы он сам не стал Ниспровергателем.

Империон понял, что она права. Он спустился на землю навестить женщину, которую любил уже несколько лет. Среди богов было признанной традицией любить смертных. Некоторые являлись возлюбленным во всякого рода иллюзорных обличьях, а у некоторых было несколько возлюбленных разом. Но Империон был и честным, и верным. Он никогда не являлся Нестире иначе как в облике прекрасного мужчины и любил ее очень преданно. Три года назад она подарила ему сына, которого Империон любил почти так же, как и Нестиру. Пока не родился Мудрец, который так сильно тревожил Империона, он и вовсе пытался чуточку изменить небесные законы и добиться того, чтобы его сына тоже признали богом.

Звали ребенка Таспер. Снизойдя на землю, Империон увидел Таспера, который возился в кучке песка у дома Нестиры, — это был очень красивый мальчик, светловолосый и голубоглазый. Империон с нежностью подумал, научился ли Таспер говорить как следует. Нестира очень волновалась, что их сын поздно начал разговаривать.

Империон приземлился рядом с сыном.

— Привет, Таспер! Что это ты тут копаешь?

Вместо ответа Таспер поднял светлокудрую головку и крикнул:

— Мама! Почему, когда папа приходит, становится так светло?

Всю радость Империона как рукой сняло. Конечно, никто не сумеет задавать вопросы, не научившись говорить. Но все-таки до чего жестоко, что именно его сын оказался Мудрецом-Ниспровергателем!

— А что в свете такого плохого? — обиженно спросил Империон.

Таспер сердито взглянул на него.

— Мне непонятно. Почему?

— Наверное, потому, что ты радуешься, когда меня видишь, — предположил Империон.

— Не радуюсь, — возразил Таспер. Нижняя губа у него отвисла, а большие голубые глаза заволокло слезами. — Почему светло? Мне непонятно. Мама! Я не радуюсь!!!

Из дома выскочила Нестира — она была так встревожена, что едва улыбнулась Империону.

— Таспер, малыш! Что случилось?

— Мне непонятно! — рыдал Таспер.

— Что тебе непонятно? В жизни не встречала такого пытливого ума, — гордо сказала Нестира Империону, поднимая Таспера на руки. — Вот почему он так долго не говорил. Он не хотел разговаривать, пока не понял, как задавать вопросы. А если ему не ответишь, он будет рыдать часы напролет.

— А когда он начал задавать вопросы? — нервно спросил Империон.

— С месяц назад, — ответила Нестира. Тут Империону стало и вправду страшно грустно, но он это скрыл. Ему было ясно, что Таспер и есть Мудрец-Ниспровергатель и что надо отправить его в другой мир. Он сказал с улыбкой:

— Любовь моя, у меня чудесные новости. Таспера признали богом. Сам Зенд Вседержитель хочет сделать его своим виночерпием.

— Ой, уже? — расплакалась Нестира. — Он же совсем крошка!

У нее нашлась куча других возражений. Но в конце концов она отдала Таспера Империону. Подумайте сами, разве можно желать своему ребенку лучшего будущего? На прощание встревоженная Нестира засыпала Империона потоком советов насчет того, что малыш ест и когда ему пора баиньки. Империон поцеловал ее на прощание, и на сердце у него было тяжко. Он не знал, когда решится теперь увидеть Нестиру из опасения сказать ей правду.

И вот с Таспером на руках Империон отправился в срединные просторы под Небесами подыскивать другой мир.

Таспер с интересом смотрел вниз на голубой изгиб мира.

— А почему... — начал он.

Империон поспешно заключил его в сферу забвения. Нельзя было допустить, чтобы Таспер задавал здесь свои вопросы. Вопросы, которые сокрушат землю, в срединных просторах могут оказать еще более разрушительное действие. Сфера представляла собой серебряную оболочку — не совсем прозрачную, но и не мутную. В ней Таспер словно бы спал, и пока сферу не откроют, он не будет ни двигаться, ни расти. Обезопасив таким образом малыша, Империон взвалил сферу на плечо и шагнул в соседний мир.

Он шел из мира в мир. Приятно было обнаружить, что их почти бесконечное множество, но выбрать оказалось невероятно трудно. В некоторых мирах царил такой беспорядок, что Империон вздрагивал при мысли о том, чтобы оставить там Таспера. В некоторых боги страшно сердились на Империона за вторжение и кричали на него, чтобы он убирался. В других возмущалось человечество. Один из миров оказался таким рациональным, что, к ужасу Империона, боги в нем и вовсе умерли.

Многие миры всем были хороши, пока Империон не допускал в себя пророческий дух, а тогда становилось ясно, что Тасперу будет здесь плохо.

Но вот наконец нашелся подходящий мир. Он был спокоен и элегантен. Немногочисленные боги вроде бы были достаточно цивилизованны, но не слишком строги. Империону показалось даже странным то, что эти боги поделились с человечеством частью своего могущества. А человечество при этом вовсе не злоупотребляло этим могуществом, и пророческий дух заверил Империона, что если он оставит здесь Таспера, заключенного в сферу забвения, откроет ее тот, кто будет обращаться с мальчиком очень хорошо.

Империон положил сферу в лесу и поспешил обратно в Тиру, чувствуя несказанное облегчение. Там он доложил обо всем Зенду, и Небеса возликовали. Империон позаботился о том, чтобы Нестире достался в мужья невероятный красавец богач и чтобы вместо Таспера у нее народилась куча детей. Потом он не без печали вернулся к размеренной жизни Небес. Отлаженный механизм Тиры шел и шел вперед без всяких признаков Низвержения.

Прошло семь лет.

Все это время Таспер ничего не знал и оставался трехлетним. Потом настал день, когда сфера забвения распалась на две половины и он сощурился от солнечного света — несколько менее золотого, чем тот, к которому он привык.

— Так вот из-за чего все тревоги, — пробормотал себе под нос высокий дяденька.

— Бедняжечка, — нежно сказала тетенька.

Окружал Таспера лес, а над ним стояли какие-то люди и глядели на него, но, насколько Тасперу было известно, с тех пор как он воспарил в срединные просторы вместе с отцом, не произошло ничего. Он закончил вопрос, который как раз начал задавать.

— А почему мир круглый? — спросил он.

— Интересный вопрос, — заметил высокий дяденька. — Обычно ответом на него служит следующее соображение: потому что углы сглаживаются, когда планета вращается вокруг солнца. Однако, вероятно, так сделано для того, чтобы можно было закончить там, где начал.

— Сэр, вы его только запутаете такими рассуждениями, — сказала другая тетенька. — Он же совсем крошка.

— Нет, ему интересно, — возразил другой дяденька. — Взгляните на него.

Тасперу и правда было интересно. Высокий дяденька был что надо. Таспер пока не понимал, откуда он тут появился, но решил, что высокий дяденька наверняка оказался при нем, потому что отвечал на вопросы лучше Империона. Таспер задумался, куда же подевался Империон.

— А почему ты не мой папа? — спросил он высокого дяденьку.

— И снова очень тонкий вопрос, — похвалил его высокий дяденька. — Потому что, насколько нам удалось установить, ваш папа живет в другом мире. Позвольте узнать ваше имя.

Это снова было в пользу высокого. Таспер никогда не отвечал на вопросы, он их только задавал. Но это был приказ. Высокий дяденька понимал Таспера.

— Таспер, — послушно ответил Таспер.

— Ах, какая лапочка! — улыбнулась первая тетенька. — Я бы хотела его усыновить.

Остальные тетеньки, собравшиеся вокруг, горячо это одобрили.

— Это невозможно, — серьезно возразил высокий. Голос у него был нежнее сливок и твердый, как скала.

Дамам осталось только выпрашивать у него разрешение поухаживать за Таспером хотя бы денек. Ну, часик.

— Нет, — мягко отвечал высокий. — Его нужно немедленно вернуть.

На это все собравшиеся тетеньки закричали, что дома Таспер подвергнется громадной опасности. Высокий дяденька сказал:

— Разумеется, я о нем позабочусь. Затем он протянул руку и поднял Таспера.

— Идемте, Таспер.

Едва Таспера вынули из сферы, как обе ее половинки испарились. Одна из тетенек взяла его за свободную руку, и они направились прочь — сначала верхом на лошадке, и Тасперу страшно нравилось, как его качает, а потом в большущий дом, где была совершенно непонятная комната. Там Таспер сидел в пятиконечной звезде, а вокруг мелькали картинки. Люди кругом мотали головами.

— Нет, опять не тот мир. Высокий дяденька отвечал Тасперу на все-все вопросы, и тому было так интересно, что он даже не обиделся, что ему не разрешают ничего есть.

— А почему нельзя? — спросил он.

— Поскольку вы самим фактом вашего здесь пребывания заставляете мир колебаться, — затейливо объяснил высокий. — Если внутри вас окажется пища, она, будучи плотной субстанцией, принадлежащей этому миру, может даже разорвать вас на части.

Вскоре после этого появилась новая картинка.

— Ах! — закричали все.

— Так это Тира! — сказал высокий.

Он удивленно поглядел на Таспера.

— Должно быть, кто-то решил, что вы существо беспорядочное, — заметил он. Затем он снова поглядел на картинку — лениво, но настороженно. — Никакого беспорядка, — промурлыкал он. — Никакой опасности. Пойдемте со мной.

Он снова взял Таспера за руку и повел его в картинку. При этом волосы у Таспера заметно потемнели.

— Элементарная предосторожность, — пробормотал высокий, словно бы извиняясь, но Таспер не обратил на это никакого внимания. Таспера совершенно не заботило, какого цвета были у него волосы с самого начала, а кроме того, его страшно занимало то, с какой невероятной скоростью они двигаются. Они ворвались в город и резко остановились. Рядом стоял очень славный домик — как раз на границе бедного квартала.

— Эти люди нам подходят, — заметил высокий дяденька и постучал в дверь. Ему открыла очень грустная женщина.

— Прошу извинить меня, сударыня, — произнес высокий дяденька. — Вы случайно не теряли маленького мальчика?

— Да, — кивнула женщина, — но это же не... — Она заморгала. — Ой, Таспер! Куда же ты убежал? Ах, сэр, спасибо вам огромное! — Но высокого уже не было.

Звали женщину Алина Альтан, и она была настолько уверена в том, что Таспер — ее сын, что Таспер и сам в этом уверился. Он счастливо зажил с ней и ее мужем, который был хороший врач и работал очень много, но при этом почему-то богаче не становился.

Скоро Таспер позабыл и высокого дяденьку, и Империона, и Нестиру. Иногда, правда, его страшно удивляло — как, впрочем, и его маму, — что своим друзьям Алина представляла его так: «Это Бидиан, но мы обычно зовем его Таспер». Благодаря высокому человеку никто так и не узнал, что настоящий Бидиан забрел на реку, а там его съел невидимый дракон.

Если бы Таспер помнил высокого дяденьку, то удивился бы еще и тому, почему его появление словно бы подтолкнуло доктора Альтана на путь процветания. Жители соседнего бедного квартала вдруг обнаружили, какой он замечательный врач и как недорого берет. Вскоре Алина смогла отправить Таспера в очень хорошую школу, где он своими бесчисленными вопросами доводил учителей до белого каления. Как теперь часто и с гордостью говорила его новая мать, ум у него был донельзя пытливый. Хотя он быстрее прочих людей усвоил Десять Первых Уроков и Девять Добродетелей Детства, учителям частенько становилось от него так тошно, что они рявкали: «Знаешь что?! Иди спроси невидимого дракона!» — а так обитатели Тиры говорят всегда, когда чувствуют, что вопросов с них уже хватит.

Таспер мало-помалу, с огромным трудом отучил себя от обыкновения никогда не отвечать на вопросы. Но все равно вопросы он предпочитал ответам. Дома он задавал вопросы постоянно: «Зачем кухонный бог раз в год должен отправляться на Небеса с докладом? А можно мне в это время красть печенье? Зачем невидимые драконы? Если болезни насылают боги, как же папа их лечит? Почему у меня все время появляются маленькие братики и сестрички?»

Алина Альтан была превосходной матерью. Она с усердием отвечала на все эти вопросы — в том числе и на последний. Она рассказала Тасперу, откуда берутся дети, завершив отчет так:

— И тогда, если боги благословят мою утробу, появится малыш.

Она была женщиной набожной.

— Не хочу, чтобы тебя благословляли! — возмутился Таспер, снизойдя до утверждения, что делал только тогда, когда очень уж волновался.

Правда, у него не было выбора. К тому времени, как ему сравнялось десять, боги сочли уместным благословить его двумя братиками и двумя сестричками. В качестве благословений, по мнению Таспера, они просто никуда не годились. Они же были еще совсем маленькие — какой от них прок?

— Ну почему им не столько же лет, сколько мне? — допытывался он. И вот у Таспера образовался на богов небольшой, но чувствительный зуб.

Доктор Альтан между тем продолжал процветать, и рост его доходов даже опережал прибавления в семействе. Алина наняла няньку, кухарку и множество совершенно непостоянных мальчиков-слуг. И вот, когда Тасперу исполнилось одиннадцать, один такой мальчик-слуга робко сунул ему сложенный бумажный квадратик. Таспер в изумлении развернул бумажку. Она была странная на ощупь и вроде бы даже дрожала в его пальцах. Еще от нее исходило сильное ощущение того, что говорить о ней не следует никому. Записка гласила:

Дорогой Таспер!

Вы оказались в необычном положении. Прошу Вас непременно позвать меня сразу, как только Вы столкнетесь лицом к лицу с самим Собой.

Я буду наблюдать за Вами и прибуду по первому зову.

Ваш Крестоманси

Поскольку к тому времени у Таспера не осталось ни малейших воспоминаний о ран — нем детстве, записка совершенно сбила его с толку. Он откуда-то знал, что говорить о ней никому нельзя, но еще он понимал, что к мальчику-слуге этот запрет не относится. Зажав бумажку в руке, он кинулся в кухню вслед за мальчиком.

На верху кухонной лестницы его остановил оглушительный грохот бьющегося фарфора. За грохотом немедленно последовал голос кухарки, разразившейся потоком обвинений разной степени справедливости. Таспер понял, что в кухню лучше не соваться.

Итак, мальчик-слуга, которого звали очень странным именем Мур, находился в процессе увольнения, как и все мальчики-слуги до него. Таспер счел за лучшее подождать Мура у задней двери. Он посмотрел на зажатую в руке записку. В пальцах у него закололо. Записка исчезла.

— Пропала! — закричал Таспер, и потому, что он предпочел утверждение вопросу, сразу стало ясно, как он взволнован. О том, что было дальше, Таспер, пожалуй, и рассказать бы толком не смог. Вместо того чтобы подождать мальчика, он помчался в гостиную, собираясь, несмотря на все свои ощущения, рассказать о случившемся маме.

— Знаешь что? — начал он. Этот вопрос сам по себе ничего не значил, и Таспер применял его для того, чтобы что-нибудь сообщать окружающим и при этом не изменять своему обыкновению изъясняться исключительно вопросами. — Знаешь что? — Алина подняла глаза. И тут Таспер, несмотря на то что совсем уже собрался рассказать ей о таинственной записке, неожиданно для себя выпалил: — Кухарка только что вышвырнула нового слугу!

— Ну вот! — огорчилась Алина. — Теперь придется искать нового!

Таспер страшно на себя разозлился и начал снова:

— Знаешь что? Странно, что кухарка и кухонного бога не вышвырнула!

— Тише, милый! Нельзя так говорить о богах! — укорила его набожная женщина.

К этому времени мальчик-слуга уже ушел, а у Таспера пропала охота говорить о записке кому бы то ни было. Записка стала его личной волнующей тайной. Он думал о ней как о Письме от Незнакомца. Иногда, когда никто не слышал, Таспер даже шептал про себя странное имя Незнакомца. Но ничего не происходило, даже если он произносил его вслух. Спустя некоторое время он бросил это делать. Тасперу теперь было о чем подумать. Его увлекли Правила, Законы и Системы.

Правила и Системы являлись важной частью жизни населения Тиры. При такой великолепной организации Небес в этом не было ничего удивительного. Люди определяли свои поступки правилами вроде Семи Неуловимых Учтивостей или Ста Дорог к Богоподобию. Таспера учили подобным вещам с трех лет.

Он привык слышать, как Алина с подругами спорят о достоинствах Семидесяти двух законов Домоводства. И вдруг Таспер обнаружил, что все Правила образуют для человеческого разума потрясающие подпорки, за которые очень удобно цепляться, словно вьюнок. Тогда он принялся составлять перечни правил и уточнений к правилам и возможных способов делать нечто противоположное правилам, не нарушая правил. Он сочинял новые своды правил. Исписал целые тома и нарисовал уйму схем. Изобретал игры со сложными и разветвленными правилами и играл в них с друзьями.

Сторонние наблюдатели считали эти игры плохо продуманными и слишком запутанными одновременно, но Таспер с друзьями нарадоваться на них не могли. Лучшим моментом в любой игре был миг, когда кто-нибудь бросал игру и кричал: «Я придумал новое правило!»

Увлечение правилами длилось, пока Тасперу не исполнилось пятнадцать. Однажды он шел домой из школы, обдумывая правила Двадцати Элегантных Причесок. Отсюда видно, что Таспер обращал внимание на девочек, хотя пока что девочки его вроде бы не замечали, И вот он решал, какой девочке какую прическу следует носить, когда вдруг его взгляд приковала к себе меловая надпись на стене:

Если правила — подпорки для разума, почему ему нельзя взять да и вылезти к солнышку? Так говорит Мудрец-Ниспровергатель.

В тот же день на Небесах снова настало смятение. Зенд созвал к своему престолу всех высших богов.

— Мудрец-Ниспровергатель начал действовать, — зловеще объявил он. — А ведь я полагал, Империон, что ты от него избавился.

— Я тоже так полагал! — ответил Империон. Он разозлился даже больше Зенда. Если Мудрец начал вещать, значит, Империон избавился от Таспера и отказался от любви Нестиры совершенно напрасно!

— Должно быть, я ошибся, — признал он. Тут подал голос Окк, от которого исходил легкий пар.

— Отец Зенд, — сказал он. — Могу ли я со всем почтением заключить, что на этот раз вы будете сами разбираться с Мудрецом — во избежание новых недоразумений?

— Именно это я и хотел предложить, — с благодарностью кивнул Зенд. — Все согласны?

Все боги были согласны. Они слишком привыкли к порядку, чтобы поступить иначе.

Что же касается Таспера, то он глядел на меловую надпись, трепеща до подметок сандалий. Это еще что? Кто подслушал его тайные мысли о правилах? Кто такой этот Мудрец-Ниспровергатель? Тасперу стало стыдно. Он, который так прекрасно умел задавать вопросы, не додумался до такой ерунды! Почему, в самом деле, разуму нельзя вылезти выше подпорок правил?

Он отправился домой и спросил родителей, кто такой Мудрец-Ниспровергатель, в полной уверенности, что они это знают, и не на шутку встревожился, когда оказалось, что они не знают. Но у них был сосед, который отправил Таспера к другому соседу, а тот послал Таспера к своему другу, а этот друг, когда Таспер наконец нашел его дом, сказал, что слышал, будто Мудрец — это очень умный молодой человек, зарабатывающий на жизнь богохульством.

На следующий день кто-то смыл надпись. Однако назавтра на той же стене появился скверно отпечатанный плакат.

МУДРЕЦ-НИСПРОВЕРГАТЕЛЬ СПРАШИВАЕТ:

КТО ПРИКАЗАЛ СЛУШАТЬСЯ ПРИКАЗОВ? ПРИХОДИТЕ В ВЫСОЧАЙШИЙ КОНЦЕРТНЫЙ ЗАЛ МАЛОГО УМИЛЕНИЯ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ В 6.30

В шесть двадцать Таспер ужинал. В шесть двадцать четыре он решился и встал из-за стола. В шесть тридцать две он примчался, отдуваясь, в зал Малого Умиления. Оказалось, что это небольшое обшарпанное зданьице у самого его дома. Там никого не было. У сварливого сторожа Таспер узнал, что встреча состоялась вчера. Таспер пошел прочь в глубочайшем разочаровании. Отныне его будет терзать вопрос, кто приказал слушаться приказов. Это был хороший вопрос. Он показывал, что Мудрец-Ниспровергатель и вправду очень умен.

Чтобы растравить свои раны, Таспер на следующий день пошел в школу мимо Концертного зала Малого Умиления. Ночью здание сгорело. Остались лишь обугленные кирпичные стены. Когда Таспер пришел в школу, многие обсуждали эту новость. Говорили, что здание вспыхнуло без нескольких минут семь накануне вечером.

— А вы знаете, — спросил Таспер, — что позавчера там был Мудрец-Ниспровергатель?

Так он обнаружил, что не ему одному интересно про Мудреца. Половина его одноклассников были горячими сторонниками Низвержения. Тогда же девочки удостоили его своего внимания.

— Он потешается над богами, — сообщила одна девочка. — Никто никогда не задавал подобных вопросов.

Однако большая часть класса, и мальчики, и девочки, знали не больше Таспера, и большая часть этих сведений была из вторых рук. Но один мальчик показал Тасперу аккуратную газетную вырезку, в которой известный ученый писал о «так называемой доктрине Низвержения». В статье занудно пережевывалось то, что Мудрец и его последователи нелюбезны с богами и нарушают все правила.

Из этой статьи Таспер узнал немного, но все-таки что-то. Он с грустью понял, что зря так увлекся правилами и отстал из-за этого от своего класса в изучении чудесной новой доктрины. Он тут же стал Адептом Низвержения.

Теперь Таспер бегал с друзьями по улицам и писал на стенах:

НИЗВЕРЖЕНИЕ — НАШ РУЛЕВОЙ!

Довольно долго однокашники Таспера знали о Мудреце только то, что можно было почерпнуть из обрывков вопросов, написанных на стенах и затем поспешно стертых:

ЗАЧЕМ МОЛИТЬСЯ? ПОЧЕМУ К БОГОПОДОБИЮ ВЕДУТ СТО ДОРОГ —

НЕ БОЛЬШЕ И НЕ МЕНЬШЕ?

ГДЕ НАХОДИТСЯ ПЕРВАЯ СТУПЕНЬ В НЕБЕСА? ЧТО ЕСТЬ СОВЕРШЕНСТВО — СУЩНОСТЬ ИЛИ СОСТОЯНИЕ?

КАКОЕ БОГАМ ДЕЛО ДО НАШЕГО СТРЕМЛЕНИЯ К СОВЕРШЕНСТВУ?

Таспер как одержимый записывал все эти изречения. Да, конечно, ему уже случалось грешить одержимостью, но теперь все было иначе. Таспер все думал и думал. Сначала он просто выдумывал умные вопросы, чтобы задать их Мудрецу, и стремился изобрести вопросы, которые еще никто не задавал. Но в процессе разум его несколько подраспустился, и вскоре Таспер стал ломать голову в основном о том, что Мудрец ему ответит. Он размышлял над правилами и порядком и обнаружил, что за хитроумными вопросами Мудреца стоит некая мысль. У него в голове звенело от думанья.

Мысль, стоящая за вопросами Мудреца, открылась Тасперу тем утром, когда он впервые брился. Он подумал: а ведь для того, чтобы боги были богами, им необходимы люди! Ослепленный этим открытием, Таспер вытаращил глаза на свое отражение в зеркале, наполовину вымазанное белой пеной. Если люди не будут верить в богов, боги обратятся в ничто! Небесный порядок и все правила и установления на земле существуют исключительно благодаря людям! Это же совершенно ясно!

И тут Тасперу вспомнилось Письмо от Незнакомца.

— Уж не лицом ли я к лицу с самим собой? — спросил Таспер, глядя на себя в зеркало. Но в этом он не был уверен. И пришел к выводу, что, когда наступит решительный момент, колебаться он не станет.

Тут до него дошло, что Незнакомец-Крестоманси, несомненно, и есть Мудрец. Таспер был потрясен. Мудрец проявил особый интерес к мальчику-подростку по имени Таспер Альтан! А исчезающая записка — как это в духе неуловимого Мудреца!

Мудрец между тем был по-прежнему неуловим. Следующее достоверное известие от него Таспер вычитал в газетной заметке, где говорилось о том, что в Поднебесную Галерею ударила молния. Еще в заметке говорилось, что крыша здания провалилась «спустя секунды после того, как молодой человек по прозвищу Мудрец-Ниспровергатель закончил свою очередную проповедь, полную тоски и сомнений, и вместе с последователями покинул галерею».

«Какие тут сомнения? — сказал себе Таспер. — Он все знает про богов. Если я об этом знаю, то он — тем более!»

Они с одноклассниками отправились в паломничество на развалины галереи. Это здание было лучше, чем зал Малого Умиления. Похоже, дела у Мудреца шли в гору.

Потом произошли поразительные события. Одна девочка нашла в газете крошечное рекламное объявление. Мудрец собирался прочитать еще одну лекцию в громадном зале Царственного Великолепия. Да, дела у него шли в гору. Таспер с друзьями нарядились в лучшие костюмы и отправились туда все вместе. Однако, судя по всему, в газете ошиблись и напечатали не то время. Лекция как раз закончилась. Из зала потоками выходили люди, и вид у них был разочарованный.

Таспер с друзьями еще стояли на улице, когда здание взлетело на воздух. Им повезло, что их не ранило. Полиция сказала, что это была бомба. Таспер и его друзья помогали выносить раненых из охваченного пламенем зала. Это было потрясающе, но к Мудрецу отношения не имело.

К этому времени Таспер понял, что не знать ему покоя, пока он не найдет Мудреца. Он твердил себе, что хочет убедиться, стоит ли за вопросами Мудреца то, до чего он додумался. Но дело было не только в этом. Таспер был уверен, что его судьба таинственно связана с судьбой Мудреца. Он точно знал — Мудрец хочет, чтобы Таспер его нашел.

Но теперь в школе и вообще по городу ходили упорные слухи, что с Мудреца довольно лекций и бомб. Он удалился, чтобы написать книгу. Она будет называться «Вопросы Низвержения». Еще поговаривали, что Мудрец поселился где-то в районе улицы Четырех Львов.

Таспер отправился на улицу Четырех Львов. Вел он себя там беспардонно. Он стучал во все двери и расспрашивал прохожих. Несколько раз ему велели идти и спросить невидимого дракона, но он не обращал на это внимания. Он спрашивал и спрашивал, пока кто-то не сказал ему, что госпожа Тунап из дома номер 403 может что-то знать. Таспер постучал в дверь дома номер 403, и сердце у него колотилось.

Госпожа Тунап оказалась довольно суровой дамой в зеленом тюрбане.

— Боюсь, молодой человек, ничего не могу сказать, — развела она руками. — Я здесь недавно. — Но не успело сердце Таспера упасть совсем уж глубоко, как она добавила: — Но у прежних владельцев был жилец.

Очень тихий господин. Он отбыл как раз перед тем, как я сюда переехала.

— А адреса он не оставил? — затаив дыхание, спросил Таспер.

Госпожа Тунап сверилась со старым конвертом, приколотым к стене прихожей.

— Здесь говорится, что жилец отбыл на площадь Золотого Сердца, дружок.

Однако на площади Золотого Сердца оказалось, что молодой человек, который мог оказаться Мудрецом, лишь осмотрел комнату и ушел. После этого Тасперу ничего не оставалось, как возвращаться домой. Альтаны не привыкли к подросткам и разволновались, когда Таспер вдруг решил исчезнуть из дому на целый вечер, не сказавшись.

По странному стечению обстоятельств дом номер 403 по улице Четырех Львов сгорел той же ночью.

Тасперу было яснее ясного, что убийцы охотились на Мудреца, как и он сам. Теперь он еще больше был одержим тем, чтобы разыскать Мудреца. Он понимал, что, если успеет перехватить Мудреца прежде, чем его настигнут убийцы, его, возможно, удастся спасти. А то, что Мудрец не засиживался подолгу на одном месте, было более чем извинительно.

А Мудрец и вправду подолгу нигде не засиживался. Слух переселил его на улицу Воробьиных Восторгов. Когда Таспер взял след Мудреца, оказалось, что тот уже перебрался на Фавноватую площадь. С Фавноватой площади Мудрец, судя по всему, переехал на бульвар Сильного Ветра, а потом в бедный домишко на Вокзальной улице. И еще адреса, и еще...

К этому времени у Таспера появился некий нюх, шестое чувство того, где может оказаться Мудрец. Достаточно было слова, простого намека на тихого жильца, и Таспер уже мчался по следу, колотил в двери, расспрашивал всех встречных, выслушивал советы спросить невидимого дракона и совершенно ошеломлял родителей тем, что так и норовил каждый вечер улизнуть из дому. Но как бы быстро Таспер ни действовал в ответ на легчайший намек, всегда оказывалось, что Мудрец только что съехал. И в большинстве случаев по пятам за Таспером являлись убийцы. Дома горели и взрывались — иногда Таспер еще не успевал свернуть с улицы.

И вот наконец он краем уха уловил совсем туманное упоминание какого-то адреса то ли на Новой Единороговой улице, то ли совсем в другом месте. Таспер отправился на Новую Единороговую, сокрушаясь, что пришлось полдня проторчать в школе. Мудрец мог позволить себе вольно странствовать, а Таспер целый день был прикован к месту. Неудивительно, что ему не удавалось настичь Мудреца. Но на Новую Единороговую он возлагал огромные надежды. Это был бедный район, в котором Мудрец недавно уже появлялся.

Увы, увы. Дородная женщина, открывшая Тасперу дверь, грубо рассмеялась ему прямо в лицо:

— Отстань, малец! Иди спроси невидимого дракона!

И захлопнула дверь.

Таспер остался на улице, совершенно раздавленный. И ни намека на то, где искать дальше. В голове его всплывали мысли одна другой ужаснее: он выставил себя дураком, он искал черную кошку в темной комнате, где ее никогда не было, никакого Мудреца не существует. Чтобы не думать об этом, он дал волю гневу.

— Ладно! — закричал он закрытой двери. — Я пойду и спрошу невидимого дракона! Вот вам!

И вот гнев погнал его к реке и дальше на ближайший мост.

Он остановился посреди моста, опершись на парапет, и понял, что вот теперь-то он точно выглядит дурак дураком. Невидимых драконов не бывает. Он знал это точно. Но одержимость не отпускала его, и поэтому волей-неволей приходилось что-то делать. И все равно, если бы на мосту в ту минуту кто-то появился, Таспер бы просто ушел. Но мост был заброшенный. Чувствуя себя последним дураком, Таспер сотворил молитвенный знак Окку, властелину океанов, поскольку именно Окк отвечал за все, что связано с водой, — но сотворил этот знак втайне, под парапетом, чтобы уж точно никто не видел. А потом он произнес тихо-тихо, почти шепотом:

— Эй, есть тут невидимый дракон? Хочу кое-что спросить.

Вокруг него взметнулись брызги. Чем-то мокрым задело по лицу. Таспер услышал громкий плеск и увидел на парапете три мокрых пятна — на расстоянии примерно двух футов друг от друга, каждое размером в две его ладони. Еще непонятнее было то, что на парапет неизвестно откуда капала вода — длинной полосой в два с лишним Тасперова роста.

Таспер выдавил смешок.

— Я представил себе дракона, — сказал он. — Если бы здесь был дракон, те мокрые пятна показывали бы, где он опирается на перила брюхом, У водяных драконов нет лап, А судя по длине водопада, я, наверное, представил себе дракона длиной футов в одиннадцать-двенадцать.

— Мой рост четырнадцать футов, — сообщил голос из пустоты. Голос был пугающе близко от лица Таспера и испускал на него туман. Таспер отшатнулся. — Поскорее, божье дитя, — сказал голос. — Что ты хотел спросить?

— Я... я... я... — заикался Таспер.

Дело было не в том, что он испугался. Это было настоящее потрясение. Все его соображения насчет того, что боги нуждаются в людях, чтобы в них кто-то верил, разом пошли кувырком. Но он взял себя в руки. Голос у него разве что слегка дрогнул, когда он сказал:

— Я ищу Мудреца-Ниспровергателя. Не знаете случайно, где он?

Дракон рассмеялся. Это был необычный звук, похожий на якобы птичьи трели, которые издают водяные свистульки.

— Боюсь, я не смогу в точности указать тебе место, где находится Мудрец-Ниспровергатель, — ответил голос из ниоткуда. — Ты должен найти его сам. Думай головой, божье дитя. Ты наверняка заметил, что есть некоторая закономерность...

— Еще какая! — воскликнул Таспер. — Куда бы он ни отправился, я за ним не успеваю, а потом все взлетает на воздух!

— И это тоже, — согласился дракон. — Но и в местах его жительства тоже есть некоторая закономерность. Найди ее. Это все, что я могу сказать тебе, божье дитя. Еще вопросы будут?

— Как ни странно, нет, — ответил Таспер. — Спасибо вам большое.

— Не за что, — сказал невидимый дракон. — Люди вечно рекомендуют друг другу спросить у нас что-нибудь, а сами делают это крайне редко. Надеюсь увидеть тебя снова. — В лицо Тасперу ударила волна водянистого воздуха. Он перегнулся через парапет и увидел длинный аккуратный всплеск в реке и потом — серебристые пузыри. А потом все исчезло. Таспер с изумлением обнаружил, что ноги у него дрожат.

Он заставил ноги слушаться и побрел домой. Он отправился в свою комнату и, прежде чем сделать что-либо еще, поддался суеверному побуждению, о наличии которого в себе и не подозревал, и вынул из ниши над кроватью домашнего божка, которого Алина заставляла там держать. Он осторожно выставил божка за дверь. Потом он разложил на полу карту города и горстку красных наклеек и отметил все места, где упустил Мудреца.

Результат заставил его заплясать от восторга. Дракон был прав. Налицо закономерность. Мудрец начал с хороших квартир в богатых кварталах. Потом он постепенно перемещался в сторону бедных районов, но двигался по кривой — сначала к вокзалу, а потом обратно в более богатые места. Мудрец направлялся к нему! Новая Единороговая улица была совсем неподалеку. Следующая его квартира будет еще ближе! Надо только не пропустить, где начнется пожар!

К тому времени уже стемнело. Таспер отодвинул шторы, высунулся из окна и стал смотреть в бедные кварталы. Слева было красно-оранжевое сияние — судя по всему, на улице Урожайной Луны. Таспер громко рассмеялся. Он был прямо-таки благодарен убийцам!

Он ссыпался по лестнице и кинулся прочь из дома. Вслед ему неслись встревоженные вопросы родителей и вопли братишек и сестренок, но он просто захлопнул за собой дверь. Две минуты отчаянного бега — и вот он уже у пожарища. На улице мелькали черные силуэты. Люди складывали на улице мебельные пирамиды. Другие люди усаживали в обугленное кресло ошарашенную женщину в съехавшем набок коричневом тюрбане.

— А жильца у вас не было? — допытывался у нее кто-то.

Женщина все пыталась поправить тюрбан. Больше она ни о чем не могла думать.

— Он куда-то ушел, — ответила она. — Наверное, в «Полумесяц».

Таспер не стал ничего ждать. Он ринулся дальше.

«Полумесяцем» называлась таверна на углу той же улицы. Большинство ее посетителей сейчас, судя по всему, были на пожаре, помогали таскать мебель, но внутри горел тусклый свет, так что было видно белое объявление в окне. «СДАЮТСЯ НОМЕРА», — гласило оно.

Таспер кинулся внутрь. Бармен сидел на табурете у окна и тянул шею, чтобы посмотреть пожар. На Таспера он не взглянул.

— Где ваш постоялец? — задыхаясь, выпалил Таспер. — У меня к нему письмо. Срочное!

Бармен не повернулся.

— Наверху, первая дверь налево, — ответил он. — А крыша-то уже занялась. Надо бы пошевеливаться, чтобы спасти дом на той стороне.

Таспер дослушивал его слова уже наверху. Он кинулся налево. Он стукнул по двери кратчайшим из стуков, распахнул ее и ворвался внутрь.

Комната была пуста. Свет горел, и Таспер увидел голую кровать, грязный стол с пустой кружкой и несколькими листками бумаги и камин с зеркалом над ним. Рядом с камином оказалась вторая дверь, и она только что захлопнулась. Судя по всему, только что в нее кто-то вышел.

Таспер кинулся к двери. Но всего на миг он отвлекся, заметив свое отражение в зеркале над камином. Он не собирался останавливаться. Но в зеркале обнаружилась некая странность — оно было старое, потускневшее и из-за этого на миг сделало его отражение гораздо старше. Теперь он выглядел изрядно за двадцать. Таспер обернулся...

...и вспомнил Письмо от Незнакомца. Вот оно. Точно. Сейчас он увидит Мудреца, Надо только его позвать. Таспер подошел к двери, которая все еще слегка покачивалась. Он замер. В записке было сказано позвать сразу. Зная, что Мудрец стоит там, за дверью, Таспер приоткрыл ее — самую чуточку — и придержал кончиками пальцев. Его обуревали сомнения. Он думал: «А правда ли, что я верю, будто люди нужны богам? Так ли я в этом уверен? Что мне теперь сказать Мудрецу?» Он отпустил дверь, и она захлопнулась.

— Крестоманси, — понуро сказал Таспер.

Сзади послышался всхлип вытесняемого воздуха. Таспер обернулся через плечо. Он застыл. У голой кровати стоял высокий человек. Это была совершенно невероятная фигура в длинном черном плаще, расшитом чем-то вроде желтых комет. Взметнувшийся плащ продемонстрировал изнанку, желтую, с черными кометами. У высокого человека были очень гладкие черные волосы, очень яркие темные глаза, а на ногах — красные шлепанцы.

— Как славно, — сказал диковинный человек. — Я уже было испугался, что вы решите выйти за эту дверь.

Голос вернул Тасперу память.

— Вы отправили меня домой через картинку, когда я был маленький! — обрадовался он. — Вы Крестоманси?

— Да, — ответил высокий диковинный человек. — А вы Таспер. А теперь мы с вами уйдем отсюда, пока дом не загорелся.

Он взял Таспера за руку и подтолкнул его к двери, которая вела на лестницу. Едва он открыл ее, как повалили густые клубы дыма и послышался резкий треск. Стало ясно, что таверна уже горит. Крестоманси снова захлопнул дверь. От дыма оба закашлялись — причем Крестоманси кашлял так яростно, что Таспер испугался, как бы он не задохнулся. Он оттащил его обратно на середину комнаты. Теперь дым проникал и между половиц, отчего Крестоманси снова закашлялся.

— Только я лег в постель поболеть... — объяснил он, когда снова смог говорить. — Такова жизнь. Эти ваши упорядоченные боги не оставили нам выбора.

Крестоманси шагнул по дымящемуся полу и распахнул дверь у камина.

Дверь открывалась в пустоту. Таспер коротко вскрикнул от ужаса.

— Истинно так, — закашлялся Крестоманси. — Предполагалось, что вы разобьетесь насмерть.

— Может, спрыгнем на землю? — предложил Таспер.

Крестоманси помотал приглаженной головой.

— После всего этого — нет. Нет. Надо переместить театр военных действий на вражескую территорию и навестить богов. Не будете ли вы так любезны одолжить мне на время ваш тюрбан?

От этой странной просьбы Таспер снова остолбенел.

— Я бы использовал его как пояс, — прохрипел Крестоманси. — По дороге на Небеса довольно холодно, а у меня под шлафроком только пижама.

Полосатое белье Крестоманси и правда казалось несколько тонковатым. Таспер медленно размотал тюрбан. Предстать перед богами с непокрытой головой едва ли хуже, чем в пижаме, рассудил он. К тому же он ведь не верил в богов. Он вручил тюрбан Крестоманси. Тот обвязал черно-желтое одеяние полосой бледно-голубой ткани, и, судя по всему, ему сразу стало гораздо удобнее.

— А теперь держитесь за меня, и все будет хорошо, — сказал он.

Он снова взял Таспера за руку и шагнул в небеса, увлекая его за собой.

Некоторое время Тасперу от потрясения было трудновато говорить. Он лишь дивился тому, как уверенно они восходят на небеса, словно бы по невидимым ступеням. Крестоманси шел весьма непринужденно, лишь иногда покашливая и слегка ежась, но Таспера он держал крепко. Совсем скоро город превратился в горстку кукольных домиков и красных пятен двух пожаров далеко-далеко внизу. Вокруг них, вверху и внизу, рассыпались звезды, словно бы путники уже прошли над некоторыми из них.

— Подниматься на Небеса довольно долго, — заметил Крестоманси. — Не хотите ли по дороге что-нибудь узнать?

— Да, — ответил Таспер. — Вы сказали, что боги пытаются убить меня?

— Они пытаются уничтожить Мудреца-Ниспровергателя, — объяснил Крестоманси. — Может статься, они и не понимают, что это одно и то лее. Видите ли, вы и есть Мудрец.

— Да что вы, нет! — запротестовал Таспер. — Мудрец гораздо старше, и он задает вопросы, которые мне и в голову не приходили, пока я о нем не услышал.

— Ах да, — кивнул Крестоманси. — Боюсь, во всем этом есть нечто, напоминающее замкнутый круг. Это вина тех, кто пытался избавиться от вас, когда вы были маленьким ребенком. Насколько я могу заключить, вы в течение семи лет пребывали в трехлетнем возрасте — пока не вызвали в нашем мире такое возмущение, что пришлось вас найти и выпустить. Но в этом мире, в Тире, где все так основательно налажено и организовано, существует пророчество, что вы начнете проповедовать в возрасте двадцати трех лет — то есть в текущем году. Поэтому проповеди и начались именно в этом году. Вам не надо было даже объявляться. Скажите, случалось ли вам говорить с кем-либо, кто действительно слышал проповеди Мудреца?

— Нет, — отозвался Таспер. — До меня только сейчас дошло.

— Никто не слышал, — сказал Крестоманси. — Вы начали очень скромно. Сначала написали книгу, на которую никто не обратил внимания…

— Нет, не так все было! — возразил Таспер. — Он... Я... ну, в общем, Мудрец писал книгу после проповедей!

— Но как же вы не видите, — покачал головой Крестоманси, — что, поскольку вы вернулись в Тиру, фактам пришлось согласовываться с вашим существованием? Для этого им пришлось идти в обратном порядке, пока обстоятельства не сложились так, что вы оказались именно там, где должны были быть. Это было в том номере в таверне, в начале вашей карьеры. Полагаю, что вы уже достаточно взрослый и можете начинать. И я подозреваю, что наши небесные друзья с некоторым опозданием пытаются все исправить и покончить с вами. Ни к чему хорошему для них это не приведет, о чем я им вскоре и сообщу. — Он снова закашлялся.

Они взобрались так высоко, что вокруг стоял трескучий мороз.

К этому времени мир превратился в темный изгиб далеко внизу. Таспер видел солнечное зарево, показавшееся из-за изгиба. Они все поднимались и поднимались. Светлело. Появилось солнце — огромное яркое пятно в неизмеримой дали. К Тасперу снова вернулись туманные воспоминания. Он старался убедить себя в том, что все это неправда, но ничего у него не вышло.

— Откуда вы все это знаете? — тупо спросил он.

— Доводилось ли вам слышать о боге по имени Окк? — прокашлял Крестоманси. — Он приходил поговорить со мной тогда, когда вам полагалось быть в вашем нынешнем возрасте. Он тревожился... — Крестоманси снова закашлялся. — Нет, придется беречь остатки голоса до Небес...

Они все поднимались и поднимались, и звезды плыли вокруг, и вот то, на что они опирались, отвердело. Вскоре они уже шли по темной лестнице, чем выше, тем сильнее отсвечивавшей перламутром. Тогда Крестоманси отпустил руку Таспера и с явным облегчением высморкался в носовой платок с золотистой каймой. Перламутр сменился серебром, а серебро — ослепительной белизной. Наконец они пошли по ровной белизне — из зала в зал.

Боги вышли им навстречу. Вид у них был неприветливый.

— Боюсь, мы одеты неподобающим образом, — пробормотал Крестоманси.

Таспер посмотрел на богов, потом на Крестоманси — и съежился от смущения. Хотя одеяние Крестоманси было восхитительным и необыкновенным, все равно это с очевидностью были халат и пижама. И то, что у него на ногах, — это шлепанцы на меху, и только. И если вокруг пояса у него обернута голубая лента — так это тюрбан, которому сейчас полагалось находиться у Таспера на голове.

А боги сияли великолепием — в золотых шароварах, в тюрбанах, усыпанных самоцветами, и чем важнее они были, тем роскошнее становились их наряды. Таспер заметил одного бога в сверкающем золотистом плаще, который почему-то вперился в него дружелюбным и почти тревожным пламенным взглядом. Напротив него стоял кто-то большой и вроде бы жидкий, весь в жемчугах и бриллиантах. Этот бог коротко, но совершенно определенно подмигнул.

В конце зала, на массивном престоле, высилась грозная фигура Зенда Вседержителя, облаченная в бело-пурпурные одеяния и с короной на голове. Крестоманси посмотрел на Зенда снизу вверх и задумчиво высморкался. Едва ли этот жест можно было назвать почтительным.

— По какой причине двое смертных проникли в наши покои? — холодно прогрохотал Зенд.

Крестоманси чихнул.

— Из-за вашей собственной глупости, — ответил он. — Вы, тирские боги, так замечательно все устроили и так давно у вас все отлажено, что вы не в состоянии увидеть ничего выходящего за рамки установленной рутины.

— За такие слова я разражу тебя молнией! — провозгласил Зенд.

— Если хоть кто-то из вас хочет жить дальше — нет, — парировал Крестоманси.

Среди прочих богов прокатился шепоток протеста. Они собирались жить дальше. И хотели понять, чего добивается Крестоманси. Зенд счел это угрозой своему авторитету и решил на всякий случай принять меры предосторожности.

— Продолжай, — кивнул он.

— Одна из самых сильных ваших сторон, — сказал Крестоманси, — это то, что ваши пророчества всегда сбываются. Почему же, если пророчество чем-то вам неприятно, вы пытаетесь отменить его? Мои дорогие боги, это же первосортная глупость! Кроме того, никто не может остановить собственное Низвержение, особенно вы, тирские боги. Но вы обо всем забыли. Вы забыли, что своей превосходной организацией лишили и себя, и человечество последних проблесков свободной воли. Вы отправили Таспера, Мудреца-Ниспровергателя, в мой мир, забыв, что в моем мире существуют случайности. Именно по случайности Таспера нашли всего семь лет спустя. К счастью для Тиры. Мне становится страшно при мысли о том, что могло случиться, если бы Таспер оставался трехлетним весь отпущенный ему век.

— Это я виноват! — закричал Империон. — Это все я! — Он повернулся к Тасперу. — Прости меня, — сказал он. — Ты мой сын.

«Вот интересно, — подумал Таспер, — не это ли имела в виду Алина под благословением утробы?» Он-то всегда считал, что это фигура речи. Таспер посмотрел на Империона, щурясь от божественного сияния. Ничего себе бог, из честных, но Тасперу было ясно, что кругозор у него ограниченный.

— Конечно, я вас прощаю, — учтиво поклонился он.

— Очень удачно, — продолжал Крестоманси, — что никому из вас так и не удалось убить Мудреца. Таспер — сын бога. Это значит, что такой, как он, может быть только один, а из-за пророчества обязательно нужно, чтобы он оставался в живых и проповедовал Низвержение. Вы могли уничтожить Тиру. И, по правде говоря, из-за вас она пошла трещинами. Тира слишком хорошо организована, чтобы расколоться на два альтернативных мира, как это случилось бы с моим. Вместо этого вышло так, что начали происходить события, которые не могли произойти. Тира начала трескаться и коробиться, и вы сами подготовили собственное Низвержение.

— Что же нам теперь делать? — испугался Зенд.

— Действительно сделать можно лишь одно, — сказал ему Крестоманси. — Пусть Таспер живет как жил. Пусть он проповедует Низвержение, прекратите попытки взорвать его. Это дарует вам свободную волю и свободное будущее. И тогда Тира либо исцелится, либо расколется надвое — безболезненно и аккуратно, — на два полноценных мира.

— Так что же, мы стали причиной собственного падения? — горестно вопросил Зенд.

— Это было почти неизбежно, — кивнул Крестоманси. Зенд вздохнул:

— Хорошо. Таспер, сын Империона, я крайне неохотно даю тебе благословение отправиться в Тиру и проповедовать Низвержение, Ступай с миром.

Таспер поклонился. Потом он надолго замолчал. Он не заметил, как и Империон, и Окк пытаются привлечь его внимание. В газетной заметке говорилось, что Мудрец полон тоски и сомнений. Теперь он знал, почему это так. Он посмотрел на Крестоманси, который снова высморкался.

— Как мне теперь проповедовать Низвержение? — взмолился он. — Как мне не верить в богов, если я видел их собственными глазами?!

— Этот вопрос вы неминуемо должны были задать, — просипел Крестоманси. — Отправляйтесь в Тиру и задайте его.

Таспер кивнул и повернулся, чтобы уйти. Крестоманси наклонился к нему и добавил из-за носового платка:

— И задайтесь, прошу вас, еще вот каким вопросом: бывает ли у богов грипп? Боюсь, я их всех перезаражал... Будьте хорошим мальчиком, узнайте и сообщите мне.

Content

Диана Уинн Джонс
Вихри волшебства

ОТ АВТОРА

КУДЕСНИК НА КОЛЕСАХ

ПОХИТИТЕЛЬ ДУШ

СОТЫЙ СОН КЭРОЛ ОНЕЙР

ТИРСКИЙ МУДРЕЦ