Диана Уинн Джонс

Волшебники из Капроны

От автора

Мир Крестоманси не такой, каким мы его знаем сегодня. Это мир, параллельный нашему, — мир, где творить волшебство так же нормально, как заниматься математикой, а люди ведут себя намного старомоднее. Италия все еще раздроблена на множество карликовых государств, во главе каждого — герцог, и в каждом своя столица. В нашем мире Италия давно уже единая страна.

Оба эти мира никак между собой не связаны. Тем не менее, события, о которых я здесь рассказываю, будем считать, так или иначе произошли. Правда, я не обо всем все знала, и Кэри Дэвис, Гейнор Харви, Элизабет Картер и Грэм Болстон приоткрыли мне, как разворачивался поединок между двумя волшебниками. А мой муж, Дж. А. Барроу, пользуясь советами Бейзила Коттла, нашел подлинные слова «Капронского Ангела». И мне хочется всех их очень, очень поблагодарить.

Глава первая

Нет ничего труднее на свете, чем правильно сотворить чары. Дети из семьи Монтана знали об этом чуть ли не с пеленок. Сотворить заклинание не штука, это может каждый. Но чтобы оно — письменное ли, устное или пропетое — сработало, тут все должно быть правильно, а то такое можно натворить...

Вот, например, Анджелика Петрокки чуть-чуть сфальшивила: взяла не ту ноту, и ее отец стал ярко-зеленым. Вся Капрона — да что Капрона, вся Италия — несколько недель про это гудела.

Лучшие чары и сегодня поступают из Капроны, несмотря на недавние волнения из-за Казы Монтана и Казы Петрокки. Если вы знаете верные слова — те, которые работают, когда нужно наладить приемник или вырастить помидоры, — то очень даже вероятно, что кто-то из вашей семьи отдыхал в Капроне и привез заклинание оттуда. В Капроне на Старом мосту стоят два ряда каменных лавочек, обвешанных, как флажками, длинными разноцветными конвертами, пакетиками и свитками.

Впрочем, в Италии чары можно достать в каждом чародейном доме. И все они будут с этикетками, указанием, как их употреблять, и фирменным знаком изготовителя. Если захотите узнать, кем изготовлены ваши чары, поройтесь в семейном архиве. Если вам попадется инструкция на листке вишневого цвета с эмблемой в виде черного леопарда, значит, заклинание из Казы Петрокки. А если наткнетесь на салатно-зеленый конверт с крылатым конем, то оно изготовлено в Казе Монтана. Оба дома поставляют такие отменные чары, что люди, не очень сведущие в этом деле, полагают, будто даже конвертами можно творить волшебство. Это, конечно, ерунда. Потому что, как не раз слышали Паоло и Тонино, заклинание есть правильные слова, правильно произнесенные.

Оба великих дома — Петрокки и Монтана — восходят к тем временам, когда было основано само государство Капрона, более семисот лет тому назад, И между ними царит лютая вражда. Они даже не разговаривают друг с другом. Случись кому-нибудь из рода Петрокки, проходя по узким, мощенным золоченым булыжником улочкам Капроны, встретить кого-нибудь из рода Монтана, оба отведут глаза в сторону и бочком-бочком поспешат миновать друг друга, как если бы обходили вонючий хлев. Их дети ходят в разные школы, и каждому наказано: не сметь и словом перекинуться с ребенком из другого дома!

Бывает, однако, иногда молодежь из обоих домов — Монтана и Петрокки, — прогуливаясь вечером по широкой улице Корсо, столкнется там невзначай. В таких случаях все остальные капронцы немедленно прячутся кто куда. Потому что хватает страху, если эти Монтана и Петрокки пускают в ход кулаки и камни, а если они принимаются напускать друг на друга чары, тут ужас что может случиться.

Так однажды по милости неистового Ринальдо Монтана на Корсо три дня с неба плюхались коровьи лепешки. Среди туристов воцарилось глубокое уныние.

— Один из Петрокки мне надерзил, — заявил Ринальдо, сверкнув самой искрометной своей улыбкой. — А у меня в кармане случайно оказалось новенькое заклятие.

Петрокки сердито жаловались: Ринальдо, говорили они, переделал свое заклинание в разгар схватки. Кто же не знает, что все его чары — любовные!

В обоих домах взрослые сами детям никогда не объясняли, отчего между Монтана и Петрокки пошла такая вражда. Рассказать об этом по заведенному порядку предоставлялось старшим братьям, сестрам и двоюродным. Паоло и Тонино снова и снова слушали эту историю от сестер Розы, Коринны и Лючии, от двоюродных братьев и сестер — Луиджи, Карло, Доменико и Анны, — и потом опять от троюродных — Пьеро, Луки, Джованни, Паулы, Терезы, Беллы, Анджело и Франческо. И сами рассказывали ее шестерым младшим двоюродным, по мере того как они подрастали. Монтана были большой семьей.

Двести лет назад — гласит молва — главный Петрокки, по имени Рикардо, забрал себе в голову, что герцог Капронский заказывает у семьи Монтана больше заклинаний, чем у Петрокки, и написал главному Монтана, по имени Франческо, презлющее письмо. Франческо страшно рассердился и немедля пригласил всех Петрокки на парадный обед. Он-де придумал новое блюдо и хочет, чтобы Петрокки его отведали. И тут же скатал из письма Рикардо Петрокки длинные тонкие жгутики и произнес над ними одно из самых сильных своих заклятий. И они превратились в спагетти. Петрокки уплетали их за обе щеки, и все заболели, а Рикардо тяжелее всех — потому что нет ничего хуже, как объесться собственными словами. Он не простил Франческо Монтана, и с тех пор обе семьи живут в непримиримой вражде.

— Вот так, — завершала эту историю Лючия, которая чаще других ее рассказывала, хотя была старше Паоло всего на год, — появились спагетти.

Лючия же шепотом поведала им о том, какие ужасные, языческие порядки заведены у Петрокки. И о том, что Петрокки никогда не ходят к мессе и никогда не исповедуются; и что никогда не купаются и не меняют белья; и что не женятся, но при этом — тут шепот становился еле слышным — детей плодят, как котят; а лишних детей вполне способны топить, как тех же котят; и даже, как известно, бывало, поедали лишних дядюшек и тетушек; и какие они невозможные грязнули, так что от Казы Петрокки пахнет на расстоянии, а жужжание мух слышно по всей Виа Сант-Анджело.

Там было еще много всего такого, кое-что даже похуже: у Лючии было живое воображение. Паоло и Тонино каждому ее слову поверили и возненавидели Петрокки всеми фибрами души, хотя прошли годы, прежде чем как тот, так и другой увидели первого Петрокки собственными глазами. Однако еще совсем маленькими они однажды утром улизнули из дома и добрались по Виа Сант-Анджело почти до самого Нового моста: очень уж им хотелось взглянуть на Казу Петрокки. Но никакого запаха, ни жужжания мух, которые должны были помочь им в поисках, они не услышали, а сестра Роза нашла их, прежде чем они нашли Казу Петрокки. Роза — а она была на восемь лет старше Паоло и даже тогда уже совсем как взрослая — посмеялась над их трудностями и по доброте душевной отвела к Казе Петрокки. Дом оказался не на Виа Сант-Анджело, а на Виа Кантелло.

Их ожидало разочарование. Дом был точно, такой же, как Каза Монтана. Такой же большой, как Каза Монтана, и из того же золотистого капронского камня, и, наверно, такой же старый. Внутрь вели огромные ворота из сучковатого дерева — точно такие же, как их собственные, а на стене над воротами возвышалась такая же, как у них, золоченая фигура ангела. Роза пояснила, что оба ангела поставлены в память о том Ангеле, который явился первому герцогу Капронскому и принес ему с неба свиток с нотами. Но об этом мальчики знали. Тут Паоло отметил, что от Казы Петрокки вроде бы не очень пахнет, на что Роза прикусила губу, а потом сказала: на фасаде, мол, чрезвычайно мало окон, да и те закрыты наглухо.

— Я так думаю, у них, как и у нас, все происходит во дворе, — решила она. — Все запахи, верно, там и собираются.

Мальчики с нею согласились: верно, так оно и есть, однако им хотелось подождать, пока не выйдет кто-нибудь из Петрокки. Но Роза сказала — нет. Она считает, это было бы очень глупо, и потащила их домой. И пока она уводила их, они все оглядывались; и увидели, что на Казе Петрокки четыре золоченые башенки — по одной на каждом углу, тогда как на Казе Монтана всего одна, надвратная.

— Это потому, что Петрокки — задаваки, — объяснила Роза. — Пошли, пошли, — тащила она их за собой.

Так как каждую башенку венчала шапка, крытая фасонной черепицей, такой же, как на их крышах и крышах по всей Капроне, они не показались Паоло и Тонино чем-то сверхзамечательным, да и спорить с Розой им не хотелось. Они были разочарованы в своих ожиданиях, а потому послушно последовали за ней в Казу Монтана и, миновав собственные ворота из сучковатого дерева, возвратились в свой бурлящий двор. Там Роза их отпустила и тут же помчалась вверх по лестнице в галерею.

— Лючия! — кричала она. — Где ты, Лючия? Мне надо поговорить с тобой!

Двери и окна открывались во двор по всей окружности, а с трех сторон его охватывала галерея с деревянными перилами и черепичной крышей, ведя в комнаты верхнего этажа. Дядюшки, тетушки, двоюродные братья и сестры, а также кошки — все были заняты кто чем: смеялись, стряпали, обсуждали заклинания, купались, загорали и просто дурачились. Паоло вздохнул с облегчением.

— Вряд ли в Казе Петрокки жизнь так бьет ключом, — сказал он, подхватывая ближайшую кошку.

Не успел Тонино согласиться с братом, как их уже ласково обнимала тетя Мария; она была толще тети Джины, но не такая толстая, как тетя Анна.

— Куда же вы запропастились, милые мои? Я уже полчаса, а то и больше, жду вас на урок.

В Казе Монтана все усердно трудились. А Паоло и Тонино уже обучались первым правилам волшебства. Если тетя Мария не могла ими заняться, урок им давал отец — Антонио. Антонио был старшим сыном главы Казы Монтана, Старого Никколо, и после его смерти должен был ее возглавить. Это, считал Паоло, тяжелым грузом лежало на его отце. Худой, нервный, он смеялся куда реже, чем другие Монтана. И был не такой, как они. Не такой, потому что, вместо того чтобы предоставить отцу выбрать ему жену в одном из колдовских домов Италии, он, отправившись погостить в Англию, вернулся оттуда женатым на Элизабет. Элизабет учила мальчиков музыке.

— Если бы я учила эту Анджелику Петрокки, — любила она повторять, — никто по ее вине не стал бы зеленым.

Старый Никколо говорил, что Элизабет — лучшая музыкантша в Капроне. И поэтому, если верить Лючии, Антонио его женитьба сошла с рук. Но Роза сказала, что это глупости. Роза очень гордилась тем, что она наполовину англичанка.

Паоло и Тонино, пожалуй, больше гордились тем, что они Монтана. Ведь это замечательно — знать, что принадлежишь к семье, которая всему миру известна как величайший колдовской дом в Европе, если не считать Петрокки. Иногда Паоло просто изнывал от нетерпения: когда же он наконец вырастет и станет таким, как его кузен, неистовый Ринальдо! Ринальдо все давалось легко. Девушки в него влюблялись, заклинания рождались на лету. Он еще в школе создал семь новых заклинаний. А в наши дни, как сказал Старый Никколо, сотворить новые чары — дело нелегкое. Их и без того уже пруд пруди. Паоло восхищался Ринальдо беспредельно. Вот кто настоящий Монтана, говорил он Тонино.

Тонино не возражал: он был на год с небольшим младше Паоло и очень уважал его мнение; правда, самому ему всегда казалось, что настоящий Монтана — как раз Паоло. Паоло все схватывал сразу — не хуже Ринальдо. Мог без всякого колдовства заучить то, на что Тонино потребовалось бы много дней. Тонино был тугодум. Ему, чтобы запомнить что-то, приходилось это повторять и повторять. А Паоло — так Тонино казалось — родился с даром к волшебству, какого у него самого и в помине не было.

Временами Тонино впадал в глубокое уныние: ну почему он такой неспособный! Никто его этим не попрекал. Сестры, даже книжница Коринна, часами сидели с ним, помогая. Элизабет заверяла, что он ни одной фальшивой ноты ни разу не взял. Отец бранил за излишнее усердие, а Паоло уверял, что в школе он будет на мили и километры впереди остальных ребят. Паоло уже ходил в школу, и школьные предметы давались ему так же легко, как волшебство.

Но и когда Тонино пошел в школу, он оставался таким же тугодумом, каким был дома. Школа его окончательно подавила. Он не понимал, чего хотят от него учителя. К концу первой недели, в субботу, он почувствовал себя таким несчастным, что сбежал из дому и, глотая слезы, кружил по Капроне. Его не было дома уже несколько часов.

— Я не виноват, что способнее него, — говорил Паоло, едва удерживая слезы.

— Ну, ну, — бросилась утешать его тетя Мария. — Только не плачь! — обняла она его. — Ты у нас такой же умный, как мой Ринальдо, и мы все гордимся тобой.

— Пойди поищи Тонино, Лючия, — распорядилась Элизабет. — Не надо так огорчаться, Паоло. Мало-помалу Тонино, даже сам того не замечая, усвоит заклинания. Со мной было то же самое, когда я приехала. Может, мне рассказать об этом Тонино? — спросила она Антонио, который поспешил спуститься с галереи. В Казе Монтана, если у кого-то случалась беда, вся семья принимала это близко к сердцу.

Антонио потер рукой лоб:

— Пожалуй. Надо поговорить со Старым Никколо. Пойдем, Паоло.

И Паоло двинулся следом за своим подтянутым, стремительным отцом — через залитую солнечными бликами галерею в прохладную синеву Скрипториума. Там две сестры Паоло, Ринальдо, еще пять двоюродных да двое дядей, стоя за высокими конторками, переписывали заклинания из больших, одетых в кожаные переплеты книг. Каждая была снабжена медным замочком, чтобы никто не мог похитить семейные секреты. Антонио с Паоло шли мимо пишущих на цыпочках. Только Ринальдо улыбнулся им, не прекращая писать. Где у других перья скрипели и спотыкались, у него оно летело словно само собой.

В комнате за Скрипториумом дядя Лоренцо и кузен Доменико штемпелевали зеленые конверты — ставили на них крылатого коня. Окинув проходивших мимо него отца с сыном пристальным взглядом, дядя Лоренцо решил, что беда не так велика, чтобы Старый Никколо не справился с ней один. Он кивнул Паоло и сделал вид, будто хочет тиснуть ему на лоб крылатого коня.

Старый Никколо находился в следующем помещении — теплом, пропахшем затхлостью зале, отведенном под библиотеку. Он как раз совещался с тетей Франческой насчет лежащей на пюпитре книги. Тетя Франческа приходилась Старому Никколо родной сестрой, а Паоло, следовательно, двоюродной бабушкой. Тучная, в три обхвата, она была раза в два толще тети Анны — и такой же кипяток, как тетя Джина, даже погорячее.

— Но заклятия Казы Монтана, — кипятилась она, — всегда отличались изяществом, а это какое-то неуклюжее! Это...

Тут оба круглых старческих лица повернулись к Антонио и Паоло. Лицо Старого Никколо и глаза на нем были круглые и недоумевающие, как у младенца. Лицо тети Франчески, маленькое для ее необъятного туловища, и глаза, тоже маленькие, выглядели на редкость проницательными.

— Я как раз собирался к вам, — сказал Старый Никколо. — Только мне казалось, неладно с Тонино, а ты приводишь ко мне Паоло.

— С Паоло все ладно, — вмешалась тетя Франческа.

Круглые глаза Старого Никколо остановились на Паоло.

— Переживания твоего брата, — произнес он, — не твоя вина, Паоло.

— Не моя, — сказал Паоло. — Это школа виновата.

— Нам подумалось... — вставил свое слово Антонио. — Может, пусть Элизабет объяснит Тонино: в нашем доме нельзя не учиться волшебству.

— Но это удар по его самолюбию! — воскликнула тетя Франческа.

— Мне кажется, он не самолюбив, — сказал Паоло.

— Нет, Тонино не самолюбив, но ему, бедняге, плохо, он чувствует себя несчастным, — возразил ему дед, — и наша обязанность — его успокоить. Знаю, знаю! — И его младенческое лицо засияло. — Бенвенуто.

Он произнес это имя совсем негромко, но по всей галерее уже гремело:

— Бенвенуто к Старому Никколо!

Во дворе забегали, там тоже стали звать. Кто-то ударил палкой по кадке с водой:

— Бенвенуто! Куда же он, этот кот, запропастился? Бенвенуто!

Но Бенвенуто, естественно, не спешил предстать пред господские очи. В Казе Монтана он был главою кошачьего племени. Прошло добрых пять минут, прежде чем Паоло услышал поступь его твердых лап, двигавшихся по черепичной крыше галереи. Затем последовал глухой звук удара — это Бенвенуто совершил трудный прыжок через перила галереи на пол. Еще мгновение, и он уселся на подоконнике в библиотеке.

— А вот и ты, — приветствовал его Старый Никколо. — Я было начал беспокоиться.

Бенвенуто сразу же выставил пистолетом заднюю лапу, косматую и черную, и стал ее вылизывать, словно только для этого и пожаловал.

— Ну-ну, будь добр, — сказал Старый Никколо. — Мне нужна твоя помощь.

Широко открытые желтые глаза Бенвенуто повернулись к Старому Никколо. Бенвенуто не отличался красотой. Голова у него была необыкновенно широкая и какая-то тупоугольная, с серыми проплешинами — следами многих и многих драк. По причине этих драк уши у него приспустились на глаза, так что казалось, будто Бенвенуто ходит в косматой бурой шапке. Уши эти, получившие сотню укусов, были покрыты зазубринами, словно лист остролиста. Сразу над носом, придавая морде злобно-настороженное выражение, красовались три белые проплешины. Нет, никакого отношения к его положению главы кошачьего племени в колдовском доме они не имели. Они были результатом его пристрастия к говяжьим отбивным. Как-то он вертелся под ногами у тети Джины, когда та стряпала, и тетя Джина плеснула ему на голову говяжий жир. С тех пор Бенвенуто и тетя Джина упорно друг друга не замечали.

— Тонино чувствует себя несчастным, — сообщил Старый Никколо.

Бенвенуто, видимо, счел эту информацию достойной внимания. Он подобрал вытянутую лапу, спрыгнул с подоконника и опустился на книжную полку — все это одним махом и, как казалось, не шевельнув и мускулом. Теперь он стоял, предупредительно помахивая своей единственной красой — пышным черным хвостом. Во всех остальных местах шкура его сильно поизносилась, превратившись в нечто обтрепанное, грязно-бурое. Кроме хвоста еще одним свидетельством того, что Бенвенуто некогда представлял собою великолепный образец черного персидского кота, был пушистый мех на задних лапах. И, как на собственном опыте знали все коты и кошки в Капроне, эти пушистые «штанишки» скрывали мускулы, достойные бульдога.

Паоло во все глаза смотрел на деда, задушевно беседовавшего с Бенвенуто. Он всегда относился к Бенвенуто с уважением. Кто же не знал, что Бенвенуто ни у кого не станет сидеть на коленях, да и царапнет всякого, кто попробует его схватить. И еще Паоло знал, что все коты и кошки — превосходные помощники, когда дело идет о волшебстве. Но ему раньше и в голову не приходило, что они очень многое понимают. Теперь же, судя по паузам, которые Старый Никколо делал в своей речи, Паоло не сомневался, что Бенвенуто деду отвечает. Паоло взглянул на отца, чтобы убедиться, так это или не так. Антонио было явно не по себе. И, глядя на встревоженное лицо отца, Паоло сообразил: очень важно понимать, что говорят кошки, а Антонио этого не умеет. «Надо поскорее научиться понимать Бенвенуто»; — подумал Паоло. Его это сильно беспокоило.

— Кого из своих ты порекомендуешь? — спрашивал Старый Никколо.

Бенвенуто поднял правую переднюю лапу и лизнул ее как бы невзначай. Лицо Старого Никколо расплылось в светлой младенческой улыбке.

— Замечательно! — воскликнул он. — Бенвенуто берется за это сам!

Бенвенуто чуть пошевелил кончиком хвоста. В следующее мгновение, вновь вскочив на подоконник, да так плавно и стремительно, что, казалось, кисть художника провела в воздухе черную линию, он исчез. Тетя Франческа и Старый Никколо сияли, а Антонио по-прежнему стоял потерянный и несчастный.

— Теперь Тонино в добрых руках, то бишь лапах, — провозгласил Старый Никколо. — Мы можем о нем не беспокоиться, разве только он побеспокоит нас.

Глава вторая

Тонино уже успокоился — забылся в суете золоченых улиц Капроны. Он выбирал улицы поуже и шагал посередине, где жарило самое яркое солнце, а над головой полоскалось выстиранное белье, и играл в такую игру: в тень попадешь — умрешь. По правде сказать, он уже несколько раз «умирал», прежде чем добрался до Корсо. Один раз с солнечной мостовой его вытеснила толпа туристов. Потом дважды пришлось сойти в тень из-за повозок и еще раз уступить дорогу экипажу. А однажды по улочке проехал длинный, лоснящийся автомобиль, непрерывно урча и отчаянно сигналя, чтобы ему освободили дорогу.

Когда Тонино подошел ближе к Корсо, он услыхал, как какой-то турист сказал по-английски: «Ха! Там Панч и Джуди!» Очень довольный собой, — понял, хоть и по-английски! — Тонино нырнул в толпу; он толкался и пробивался, пока не очутился впереди всех зрителей и смог наблюдать, как Панч до смерти избивает Джуди над верхним краем раскрашенной сцены-будки. Тонино вовсю хлопал Панчу и одобрительно кричал: «Давай, давай!» А когда какой-то тип, пыхтя и сопя, тоже втиснулся в толпу, возмущался нахалом вместе со всеми. И напрочь забыл, какой сам он несчастный.

— Не пихайтесь! — прикрикнул он на него.

— Будьте же людьми! — взмолился нарушитель порядка. — Мне непременно надо видеть, как Панч облапошит палача.

— Так помолчите, — зашумели все вокруг, включая Тонино.

— Я только сказал... — начал было этот человек. Он был грузный, с потным лицом и со странными манерами.

— Да заткнись же! — закричали все. Толстяк запыхтел, заухмылялся и стал, открыв рот, смотреть, как Панч расправляется с полисменом. Ни дать ни взять, совсем как маленький. Тонино с раздражением искоса на него поглядывал, придя к заключению, что это, верно, сумасшедший — из добродушных. При всякой шутке он закатывался неудержимым смехом, да и одет был престранно: щеголял в костюме из искрящегося красного шелка и с золотыми пуговицами. На груди переливались медали. Вместо обычного галстука шея была повязана сложенным вдвое белым платком, который придерживала большая брошь, мерцавшая как слеза. На башмаках искрились металлические пряжки, а колени прикрывали золоченые нашлепки. Прибавьте сюда блестящее от пота лицо и белые зубы, сверкавшие каждый раз, когда он смеялся. Словом, весь он с головы и до пят сиял и блестел.

Мистер Панч тоже обратил на него внимание.

— Что там за умник-разумник? — прокаркал он, подпрыгивая на своей деревянной дощечке. — У него, я вижу, золотые пуговицы. Может, это сам Папа?

— Нет, не Папа! — отозвался Мистер-Блистер, очень довольный.

— Может, это герцог? — ухнул мистер Панч.

— Нет, не герцог! — гаркнул Мистер-Блистер, а вслед за ним и толпа.

— Не нет, а да! — каркнул мистер Панч.

Пока все дружно орали «нет, не герцог», двое молодчиков с озабоченным видом вовсю протискивались сквозь толпу к Мистеру-Блистеру.

— Ваша светлость, — обратился к нему один из них, — епископ уже полчаса как прибыл в Собор.

— Тьфу ты, пропасть! — рассердился Мистер-Блистер. — Вечно вы меня за горло берете! Нельзя уж мне... Досмотрел бы эту штуку до конца. Я так люблю Панча и Джуди.

Оба молодчика посмотрели на него с укоризной.

— Ладно, ладно, — проворчал Мистер-Блистер. — Заплатите кукольнику. И остальным тоже что-нибудь там дайте.

И, повернувшись, заспешил, пыхтя и сопя, в сторону Корсо. На какое-то мгновение Тонино засомневался: может, этот Мистер-Блистер в самом деле герцог Капронский. Но двое молодчиков и не подумали заплатить кукольнику и никому другому ни гроша не дали. Они просто, тихие и смирные, засеменили за Мистером-Блистером, словно боялись его потерять. Из всего этого Тонино сделал вывод, что Мистер-Блистер и впрямь сумасшедший — только богатый — и эти двое наняты его ублажать.

— Кр-крохо-бор-ры, — каркнул мистер Панч и занялся Палачом, стараясь половчее перехитрить его и отправить на виселицу вместо себя. Тонино смотрел не отрываясь, пока мистер Панч не раскланялся и не удалился с триумфом в раскрашенный домик в задней части сцены. Только тогда, повернувшись, чтобы уйти, Тонино вспомнил, какой он несчастный.

Возвращаться в Казу Монтана ему не хотелось. И вообще ничего не хотелось. И он побрел, как и прежде, куда глаза глядят. Он шел и шел, пока не оказался на Пьяцце Нуова — Новой площади, что на холме в самом западном конце Капроны. Там он, в мрачном настроении, уселся на парапет и стал глазеть на богатые виллы и герцогский дворец по другую сторону реки Волтавы, на длинные арки Нового моста. «Что если, — думалось ему, — туман тупости в голове у меня не рассеется и я проведу в нем всю оставшуюся жизнь?»

Новая площадь появилась тогда же, когда и Новый мост, около семидесяти лет назад. Ее соорудили, чтобы все могли любоваться Капроной — тем великолепным видом, который сейчас открывался перед Тонино. Умопомрачительный вид! Одна беда: куда бы ни обращал Тонино взгляд, везде он натыкался на что-то, имевшее отношение к Казе Монтана.

Взять хотя бы герцогский дворец, чьи башни из золоченого камня прямыми линиями прорезали безоблачную синеву неба. Каждая золоченая башня в верхней части «просматривалась» снаружи так, чтобы никто не мог, вскарабкавшись снизу, атаковать солдат за зубчатой стеной с бойницами, над которой развевались красно-золотые флаги. В стены, по два с каждой стороны, были вделаны щиты, и это означало, что Монтана и Петрокки сотворили над каждой башней заклинания для пущей их защиты. А огромный, белого мрамора фасад был инкрустирован кусками мрамора всех цветов радуги, и среди прочих — вишнево-красными и салатно-зелеными.

Золоченые виллы, разбросанные по склону ниже дворца, все имели на стенах салатно-зеленые и вишнево-красные диски. Кое-где их скрывали верхушки посаженных перед домами изящных небольших кипарисов, но Тонино знал: диски там непременно есть. И на арках Нового моста из камня и металла они тоже есть; на каждой красовалось по эмалированной пластинке, на одной — красная, на другой — зеленая, поочередно. Новый мост был под охраной самых сильных из всех заклинаний, какие только Монтана и Петрокки могли сотворить.

Теперь, когда от реки остался лишь журчащий по гальке ручеек, в заклинаниях не было нужды. Но зимой, когда в Апеннинах хлестали ливни, Волтава превращалась в бурный поток. Арки Нового моста еле его выдерживали. Старый мост — изогнувшись и сильно вытянув шею Тонино мог его видеть — не раз оказывался под водой вместе с причудливыми домиками, которые тянулись по обе его стороны. Все их при паводке затапливало. Если бы не заклинания, которые Монтана и Петрокки в свое время сотворили над быками Старого моста, у самого их основания, его бы давно уже снесло.

Тонино слышал, что говорил Старый Никколо: заклинания, охраняющие Новый мост, стоили огромных усилий всему дому Монтана. Старый Никколо помогал с заклинаниями еще в возрасте Тонино. Вот уж, что он, Тонино, никак не мог бы. Чувствуя себя ужасно несчастным, он смотрел на золоченые стены и на красные черепичные крыши Капроны, видневшиеся внизу. В каждой, без сомнения, был запрятан капустно-зеленый листок. А ведь самое важное из всего, что когда-либо довелось сделать Тонино, это проштамповать крылатого коня на обратной стороне такого листка. И ничего большего, в чем он был глубоко уверен, ему в жизни не сделать.

Тут Тонино показалось, будто кто-то его зовет. Он оглядел Пьяццу Нуова. Никого. Несмотря на замечательный вид, который с нее открывался, ее редко посещали туристы: слишком далеко! В первую очередь взгляд Тонино приковали к себе мощные железные грифоны; каждый с воздетой к небу лапой, они восседали по всему парапету на некотором расстоянии друг от друга. Еще несколько грифонов в центре площади сбились в дерущуюся кучу, из которой бил фонтан. И даже тут Тонино некуда было деться от своей семьи. Чуть ниже огромных когтей ближайшего грифона виднелась металлическая пластинка. Салатно-зеленая. И Тонино расплакался.

Сквозь слезы ему вдруг показалось, будто один из дальних грифонов сошел со своего каменного постамента и теперь движется в его, Тонино, направлении. Был он без крыльев — то ли где-то их оставил, то ли очень крепко сложил. Не успел Тонино это подумать, как ему объяснили — несколько свысока, — что кошкам крылья ни к чему, и Бенвенуто уселся на парапете рядом с ним, смотря на него укоризненным взглядом.

Тонино всегда относился к Бенвенуто с величайшим почтением.

— Привет, Бенвенуто, — сказал он, не без трепета протягивая ему руку.

Но Бенвенуто ее не взял. На ней вода, накапавшая из глаз Тонино, сказал он. И вообще, у него, кота, не укладывается в голове, как это Тонино может так по-дурацки вести себя.

— Всюду наши заклинания, — пожаловался Тонино, — а я никогда не смогу... Как ты думаешь, это потому, что я наполовину англичанин?

Бенвенуто не был уверен, что досконально разбирается в этом деле. Вся разница, насколько он мог заметить, что у Паоло глаза голубые, как у сиамских кошек, а у Розы мех на голове белый...

— Светлые волосы, — поправил Тонино.

... а у самого Тонино волосы с золотистым отливом. Как у полосатой кошки, невозмутимо продолжал Бенвенуто. Но все они кошки. Разве не так?

— Но я такой глупый... — начал было Тонино.

Бенвенуто его прервал. Он, Бенвенуто, слышал, как вчера Тонино болтал с другими Монтановыми котятами и, по его мнению, говорил во сто крат умнее их. И не успел Тонино возразить, что это только котятки, как Бенвенуто решительно отрубил: а сам он кто? Разве он не только котенок?

Тут Тонино рассмеялся и вытер руку о штаны. И, когда он теперь протянул ее Бенвенуто, тот поднялся, выгнулся, встал на все четыре лапы и, мурлыча, к ней потянулся. Тонино даже осмелился погладить Бенвенуто, который сделал несколько кругов вокруг него, выгибая спинку и мурлыча, — совсем как самые маленькие и самые ласковые котята в Казе Монтана. От гордости и радости Тонино невольно расплылся в улыбке. По тому, как Бенвенуто двигал хвостом — величественными и сердитыми рывками, — было ясно, что ему вовсе не так уж нравится, когда его гладят. Но он терпел, и это тем более было честью.

Так-то лучше, говорил Бенвенуто. Он переместился к голым ногам Тонино и улегся на них коричневым мускулистым ковриком. Тонино продолжал его гладить. Тогда из одного конца коврика вылезли колючки и больно прошлись по бедрам Тонино. Бенвенуто по-прежнему мурлыкал. Примет ли это Тонино должным образом, интересовался он, как знак того, что оба они, мальчик и кот, — часть знаменитейшего в Капроне дома, который, в свою очередь, является частью совершенно особенного государства среди всех итальянских государств.

— Я это знаю, — сказал Тонино. — Поэтому-то я и думаю: замечательно, что я... А мы на самом деле такие особенные?

Конечно, промурлыкал Бенвенуто. И если Тонино даст себе труд повернуться и посмотреть на Собор, он поймет почему.

Тонино послушался. Повернулся и посмотрел. Огромные мраморные полушария куполов возвышались среди домов в конце Корсо. Тонино знал, другого такого здания нигде нет. Высокий-превысокий, белый, золотой, зеленый, Собор словно плыл в воздухе. А на вершине самого большого купола солнце освещало могучую золоченую фигуру Ангела, стоявшего там с распростертыми крыльями и золотым свитком в руке, которым, казалось, он благословлял всю Капрону.

Ангел, сообщил ему Бенвенуто, стоит там в знак того, что Капрона останется цела и невредима, пока все капронцы будут петь песню Ангела. Эта песня содержится в свитке, который Ангел принес прямо с неба первому герцогу Капроны, и обладает чудесной силой. Благодаря ей удалось прогнать Белую Дьяволицу, и Капрона стала великой. С тех пор Белая Дьяволица рыщет вокруг Капроны, пытаясь в нее вернуться, но пока капронцы поют песню Ангела, ничего у нее не получится.

— Я знаю, — сказал Тонино. — В школе мы поем «Ангела» каждый день. — И это вернуло его мысли к самому главному в его беде: — Меня заставляют учить эту историю — и все такое прочее, — а я не могу, потому что все это уже знаю, вот и не выучивается, как им надо.

Бенвенуто вдруг перестал мурлыкать. Он сильно дернулся, потому что пальцы Тонино задели один из комков в его свалявшейся шерсти. Все еще подрагивая, он довольно резко спросил Тонино, неужели ему не пришло в голову объяснить учителям, что он все это знает.

— Ой, прости! — поспешил Тонино убрать свои пальцы. — Понимаешь, — принялся он оправдываться, — они все равно говорят: надо учить так, как у нас положено, иначе как следует не выучить.

Ну, Тонино, конечно, виднее, как тут поступать, сказал на это Бенвенуто все еще сердитым тоном. Только вряд ли есть какой то смысл в том, чтобы учить одно и то же дважды. Кошка ни за что на таком не настаивала бы. А вообще, им пора возвращаться в Казу Монтана.

— Наверно, пора, — вздохнул Тонино. — А то они там будут беспокоиться.

И, взяв Бенвенуто в охапку, встал с парапета.

Бенвенуто такое обращение понравилось. Он замурлыкал. Но это не имело отношения к тому, тревожатся ли Монтана или нет. У него совсем другое было на уме. Тетушки, верно, как раз готовят обед, а Тонино будет куда легче, чем Бенвенуто, стянуть кусочек телятинки.

Вот оно что! Тонино рассмеялся и, когда они двинулись вниз по ступеням к Новому мосту, сказал:

— Знаешь, Бенвенуто, ты будешь чувствовать себя куда приятнее, если дашь мне выстричь из твоей шерсти комки и позволишь пройтись по ней гребешком.

Бенвенуто заявил, что каждый, кто попытается прикоснуться к нему гребнем, отведает всех когтей, какие только у него есть.

— А щеткой?

Бенвенуто сказал, что об этом он подумает. Тут-то и встретила их Лючия. К этому времени она в поисках Тонино обошла всю Капрону и была уже вне себя от злости. Но при виде лукавой скособоченной физиономии Бенвенуто, смотревшей на нее из объятий Тонино, остыла: сказать ей было почти нечего.

— Мы опоздаем к обеду, — проговорила она.

— Не опоздаем, — отозвался Тонино. — Хватит даже времени, чтобы добыть Бенвенуто телятины: ты постоишь на стреме, а я стащу кусок.

— Верно, Бенвенуто это все и придумал, — вскинулась Лючия. — Это что? Начало взаимовыгодных отношений?

Можно и такие слова употребить, сказал Бенвенуто.

— Можно и такие слова употребить, — сказал Тонино Лючии.

Так или иначе, но Лючия поддалась их давлению и заняла-таки тетю Джину разговором, пока Тонино раздобывал для Бенвенуто кусочек телятины. Все были ужасно рады, что Тонино вернулся домой целым и невредимым, и никто не выразил ни малейшего недовольства. Правда, к вечеру Коринна и Роза были очень недовольны, когда Коринна не нашла на месте своих ножниц, а Роза — своей головной щетки. Обе, разбушевавшись, выскочили на галерею. На галерее сидел Паоло. Он наблюдал, как Тонино осторожно и бережно вырезает комки свалявшейся шерсти из шубки Бенвенуто. Рядом с Тонино лежала головная щетка, вся в бурой шерсти.

— Ты и вправду понимаешь все, что он говорит? — спрашивал Паоло.

— Я всех кошек понимаю, — отвечал Тонино. — Не юли, Бенвенуто. Этот комок у тебя почти на самой шкуре.

О том, каков был статус Бенвенуто — а потому и Тонино, — красноречиво говорит тот факт, что ни Роза, ни Коринна не осмелились сказать Тонино ни слова. Напустились они вовсе на Паоло.

— Ну, на что это похоже, Паоло?! Стоишь тут и смотришь, как он чешет бедняжку чуть ли не против шерсти. Только портит! И неужели нельзя было взять для этого кукольные ножницы?

Паоло было все равно. Он испытывал огромное облегчение, радуясь, что ему не придется самому учиться понимать кошек. Он не знал бы даже, как за это взяться.

С этого времени и впредь Бенвенуто стал считать себя личным котом Тонино. Это многое изменило в жизни обоих. Бенвенуто, которого теперь постоянно причесывали — Роза купила Тонино специальную щетку для его кота — и постоянно обеспечивали довольствием, похищенным из-под носа у тети Джины, стал выглядеть моложе и глаже. Тонино и думать забыл, что когда-то чувствовал себя несчастным. Теперь он был фигурой. Когда Старому Никколо требовался Бенвенуто, ему приходилось сначала обращаться к Тонино. Бенвенуто наотрез отказывался выполнять чьи-либо поручения без разрешения Тонино. Паоло очень забавляло видеть, в какой гнев приходил от этого Старый Никколо.

— Этот кот просто мною пользуется! — бушевал он. — Я прошу его оказать мне услугу, и что я имею? Какая неблагодарность!

В конце концов Тонино пришлось сказать Бенвенуто, чтобы тот, пока Тонино в школе, считал себя в услужении у Старого Никколо. А так Бенвенуто просто исчезал на весь день. Но всегда, неизменно около половины четвертого появлялся вновь и усаживался у ближайшей от ворот дождевой кадки, дожидаясь Тонино. И, как только Тонино появлялся в воротах, прыгал своему дружку на руки.

Так бывало даже тогда, когда Бенвенуто ни для кого не был доступен. Главным образом в полнолуние, когда прекрасная половина кошачьего племени обольстительно мяукала с крыш Капроны.

В понедельник Тонино пошел в школу, учтя данный ему Бенвенуто совет. И когда подошло время и ему дали картинку с котом и закорючками под ней: К-О-Т, Тонино собрался с духом и громко прошептал:

— Да, это «Ка» и «О» и «Тэ». Я знаю, как это читается.

Его учительница — в Капроне она была новенькая, — не зная, что с ним делать, призвала директрису.

— О, — сказала директриса. — Еще один Монтана. Мне следовало вас предупредить. Они все умеют читать. Большинство из них знает латынь — они употребляют много латыни в своих заклинаниях, — а некоторые еще и говорят по-английски. При этом, как вы увидите, с арифметикой у них не очень.

Таким образом Тонино дали подходящую для начинающего книгу, а другие дети учили буквы. Но книга оказалась для него слишком легкой. Он прочел ее за десять минут, и пришлось дать ему другую. Вот так он открыл для себя книги. Чтение затягивало Тонино куда больше любых заклинаний. Он не мог никак начитаться. Перечитал всё, что имелось в Казе Монтана и Публичной библиотеке, и карманные деньги тратил только на книги. Вскоре все знали: лучший подарок для Тонино — книга, а лучшая книга та, где герои попадают в невообразимо трудное положение и выпутываются из него без всякого волшебства. Тонино предпочитал фэнтези. В его любимых книгах происходили невероятные приключения, но магии не было и в помине: ни помочь, ни помешать она ничему не могла.

Бенвенуто все это полностью одобрял. Пока Тонино читал, он сидел тихо-тихо, и коту было чрезвычайно удобно на нем располагаться. Паоло поддразнивал брата, называя книжным червем, но по большому счету особенно не волновался. Он прекрасно знал, что всегда сумеет заставить Тонино оторваться от книги, коль скоро тот ему понадобится.

Беспокоился Антонио. Он всегда и обо всем беспокоился. Он боялся, что Тонино недостает физических упражнений. Но все остальные в один голос говорили, что это ерунда. Они гордились Тонино. У него такая же ученая голова, как у Коринны, и, без сомнения, оба в конце концов окажутся в Капронском университете, как Великий дядя Умберто. Монтана всегда имели кого-то в университете. А это значило, что они разрабатывают теории магии не только с сугубо эгоистической целью, то есть исключительно для своей семьи; к тому же было очень полезно иметь доступ к заклинаниям, хранившимся в университетской библиотеке.

Несмотря на эти возлагаемые на Тонино надежды, заклинания по-прежнему давались ему нелегко, да и в школе особой сообразительности он не проявлял. Паоло и там и тут был вдвое способнее его. С годами они оба с этим вполне сжились, и это меньше всего их волновало. Волновало их другое: постепенно стало ясно, что дела в Казе Монтана, да и во всей Капроне, шли далеко не наилучшим образом.

Глава третья

Прежде всего у Тонино вызывал беспокойство Бенвенуто. Несмотря на все заботы, которыми Тонино его окружил, Бенвенуто скоро снова стал тощим и лохматым. А ему было столько же лет, сколько Тонино. Тонино знал, что для кота это старость, и сначала решил, что Бенвенуто просто чувствует свои годы. Но потом он заметил, что Старый Никколо выглядит крайне озабоченным, почти таким же, как Антонио, и что дядя Умберто приходит к нему из университета чуть ли не каждый день. И всякий раз при его посещении Старый Никколо и тетя Франческа посылают за Бенвенуто, и Бенвенуто возвращается от них измотанный. И он спросил Бенвенуто, что неладно.

В ответ он услышал от Бенвенуто, что они могли бы дать коту покой, даже если герцог болван. И что он не даст Тонино втянуть себя в это дело.

Тонино поговорил с Паоло. Выяснилось, что у Паоло тоже душа не на месте. Он уже давно присматривается к Элизабет. Ее светлые волосы стали на несколько оттенков светлее: в них появилась седина, и выглядит она какой-то нервной. А когда он спросил ее, что произошло, она сказала: «Ничего, Паоло, ничего... только из-за всего этого очень сложно найти Розе мужа».

Розе уже минуло восемнадцать. Вопросом о муже для Розы занималась вся Каза, и, как теперь заметил Паоло, суеты и волнений по этому поводу было куда больше, чем когда три года назад выдавали замуж кузину Клаудию, Семье Монтана приходилось тщательно выбирать тех, с кем они вступали в брак. И это понятно. От нового члена семьи требовалось, чтобы он (или она) обладал хоть каким-то даром к волшебству или музыке; чтобы нравился всем остальным Монтана и, сверх того, чтобы не имел никакого рода связей с Петрокки. Тем не менее кузина Клаудия нашла Артуро и вышла за него замуж без всяких обсуждений и волнений, которые вовсю кипели вокруг Розы. Паоло мог только предположить, что причина тому крылась во «всем этом», что бы Элизабет ни имела тут в виду.

Какова бы ни была причина, споры бушевали. Встревоженный Антонио заговорил о поездке в Англию, чтобы посоветоваться с неким господином по имени Крестоманси.

— Нам нужен для нее действительно сильный волшебник, — заявил он. — Мастер по части заклинаний.

На это Элизабет возразила, что Роза итальянка и должна выйти замуж за итальянца. Все остальные Монтана с ней согласились, разве только добавили, что этот итальянец должен быть из Капроны. Оставался вопрос — кто именно?

Паоло, Лючия и Тонино не имели тут никаких сомнений. Они хотели, чтобы Роза вышла замуж за их двоюродного брата Ринальдо. Им казалось, Роза и Ринальдо исключительно друг другу подходят. Роза — хорошенькая, Ринальдо — красавец мужчина. И ни у кого никаких возражений. Решительно никаких. Правда, две загвоздки имелись. Первая — та, что Ринальдо не выказывал к Розе никакого интереса. В те дни он был отчаянно влюблен в одну стопроцентную англичанку, Джейн Смит — Ринальдо это имя выговаривал с трудом, — которая приехала копировать картины из помещавшейся на Корсо Художественной галереи. Джейн была романтической девицей. И, чтобы ей понравиться, Ринальдо теперь одевался во все черное и носил красный шарф на шее — как все бандиты. Поговаривали, что он собирается еще и отрастить бандитскую бороду. В общем, ему было вовсе не до двоюродной сестры, которую он всю жизнь знал.

Вторая загвоздка была в самой Розе. Она никогда не интересовалась Ринальдо. И, казалось, была единственным человеком в Казе Монтана, которого совершенно не волновало, за кого она выйдет замуж. Когда споры доходили до крика и брани, она только встряхивала своими доходившими до плеч белокурыми кудрями и улыбалась:

— Послушать вас всех, так можно подумать, я тут совсем ни при чем. Меня и спрашивать нечего. Смешно!

В ту осень волнения в Казе Монтана все усиливались и усиливались. Паоло и Тонино спросили тетю Марию, в чем, собственно, дело. Сначала тетя Мария от них отмахнулась: они еще малы и им этого не понять. Потом — поскольку в иные минуты она накалялась не меньше тети Джины и даже тети Франчески — вдруг гневно заявила, что Капрона катится в пропасть.

— Плохи наши дела, — разоткровенничалась тетя Мария. — Денег не хватает, туристы к нам не едут, с каждым годом мы все слабее. А тут еще Флоренция, Пиза и Сиена — три хищницы обсели нас вокруг, и каждый год то одна, то другая норовит оторвать от Капроны несколько квадратных миль. Если так и дальше пойдет, мы уже не будем государством. И в довершение всех бед нынче нас ждет неурожай. А виноваты всем эти выродки Петрокки. Да-да, можете мне поверить! Их заклятия больше не действуют. Нам, Монтана, одним не под силу держать на себе Капрону. А Петрокки даже и не пытаются! Работают по старинке, и все хуже и хуже. Да вы и сами видите. Будь это не так, могло бы такое случиться, чтобы из-за какой-то девчонки ее отец стал зеленым?!

Это звучало достаточно тревожно. Но, что и говорить, было очевидным фактом. Все те годы, что Паоло и Тонино учились в школе, они привыкли слышать про соглашение, которое пришлось заключить с этой Флоренцией; про то, что Пиза потребовала договор о правах на рыболовство и что Сиена подняла пошлины на импортируемые в Капрону товары. Они так к этому привыкли, что уже не замечали. Но теперь все это казалось зловещим. А вскоре последовали новости еще хуже. Стало известно, что зимние паводки повредили Старый мост. Он дал трещину.

Это известие повергло Казу Монтана в смятение. Старый мост должен был устоять. Если он не выдержал, это означало, что заклинания Монтана у основания его быков тоже не выдержали. Тетя Франческа кричала на весь двор:

— Это все Петрокки! Вконец выродились! Даже старое свое заклятие поддержать не могут! Нас предали!

Хотя никто другой таких слов вслух не произносил, тетя Франческа, вероятно, выражала мнение всей семьи.

И словно мало было этой беды, Ринальдо, который в тот вечер отправился навестить свою англичанку, всего в крови привели домой кузены Карло и Джованни. Как можно было понять из того, что Ринальдо рассказал — а он употреблял такие бранные слова, каких Паоло и Тонино сроду не слышали, — он повстречал нескольких Петрокки. Он назвал их выродками. Теперь настала очередь тети Марии метаться с криками по двору, понося этих Петрокки на чем свет стоит. Ринальдо был ее любимчиком, она в нем души не чаяла.

Ринальдо уже перевязали и уложили в постель, когда Антонио и дядя Лоренцо вернулись с осмотра Старого моста. Они выглядели очень озабоченными. На мосту они застали Гвидо Петрокки собственной персоной вместе с герцогским подрядчиком мистером Андретти. Несколько сильнейших заклинаний пришли в негодность. Восстановление их займет не меньше трех недель и потребует усилий обеих семей целиком; работать придется посменно.

— Да, Ринальдо тут очень нам бы пригодился! — вздохнул Антонио.

Ринальдо клялся, что у него достаточно сил, чтобы встать с постели и завтра же выйти работать, но тетя Мария и слышать об этом не хотела. Доктор ее поддержал. Тут же всех остальных членов семьи разбили на смены, и работа началась и не прекращалась день и ночь. Паоло, Лючия и Коринна шли на мост прямо из школы каждый день. Тонино туда не брали. При его медлительности от него было бы мало проку. Но он не очень огорчался: из рассказов Паоло он понял, что немного потерял. Паоло просто не успевал за бешеными темпами работ по укреплению заклинаний. Его наряду с недотепистым кузеном Доменико использовали для мелких поручений. Тонино очень по-доброму относился к Доменико, который был полной противоположностью своему лихому брату Ринальдо и тоже не выдерживал темпов современной жизни.

Работы шли — даже под проливным дождем — уже почти неделю, когда герцог вызвал Старого Никколо для разговора.

Старый Никколо стоял во дворе и теребил на голове остатки волос. Тонино отложил в сторону книгу (она называлась «Машины смерти» и была очень увлекательной) и спустился во двор — посмотреть, чем он сможет помочь.

— А, Тонино, — обрадовался Старый Никколо, повернув к нему свое лицо огорченного младенца. — У меня отчаянные проблемы. Все наши заняты на Старом мосту, этот осел Ринальдо прикован к постели, а мне необходимо предстать перед герцогом с кем-то из членов моей семьи. Петрокки тоже туда вызваны. Не можем же мы явиться в меньшем числе, чем они! Угораздило же Ринальдо... выбрал время, чтобы сводить счеты с Петрокки.

Тонино не сообразил, что на это сказать, поэтому он спросил:

— Сходить за Бенвенуто?

— Нет, нет, — ответил Старый Никколо, повернув к нему свое лицо расстроенного младенца. — Герцогиня не выносит кошек. От Бенвенуто тут мало проку. Мне нужно взять с собой тех, от кого мало проку на мосту. Ты, Тонино, поедешь, и Паоло, и Доменико, и еще я возьму с собой вашего дядю Умберто — для солидности и веса. Пожалуй, в таком составе мы не будем выглядеть чересчур маломощными.

Очень лестным это приглашение, пожалуй, считать было нельзя, но Тонино и Паоло были в восторге. В восторге, несмотря на то что назавтра дождь зарядил уже с рассвета — белый, как изморозь, зимний дождь. Утренняя смена вернулась со Старого моста под поблескивавшими зонтиками, во влажной одежде и сильно не в духе. Вместо отдыха им пришлось тут же включиться в подготовку тех, кто отправлялся во дворец.

Из каретного сарая выкатили семейный экипаж, поставили под галереей и тщательно стерли с него пыль. Это была вместительная черная карета со стеклянными окнами и чудовищными черными колесами. На тяжелых дверцах красовались Монтановы крылатые кони на зеленом щите. Дождь лил не переставая. Паоло, ненавидящий дождь так же люто, как кошки, очень обрадовался, увидев, что карета настоящая. Лошади настоящими не были. Четыре лошади, вырезанные из белого картона, стояли прислоненными к стенке каретника. Идея таким образом экономить средства принадлежала отцу Старого Никколо. Настоящим лошадям, объяснял он, нужно есть, постоянно двигаться, и для них нужно обеспечить место, где вполне может жить часть семьи. Кучер, тоже и по тем же соображениям вырезанный из картона, находился внутри кареты.

Мальчикам ужасно хотелось посмотреть, как будут оживлять эти картонные фигуры, но мать увела их со двора домой. У Элизабет, проработавший все утро на мосту, еще не высохли волосы, а зевала она так, что, казалось, у нее вот-вот отвалится челюсть, но это не помешало ей приняться за Паоло и Тонино, которых она из последних сил мыла, причесывала и переодевала. К тому времени, когда они — каждый с тщательно прилизанными мокрыми волосами, в на редкость неудобном широком белом воротнике поверх жесткой форменной курточки — спустились во двор, волшебство уже состоялось. Лента с заклинаниями была аккуратно вплетена в упряжь, а кучеру вложена внутрь бумажного кафтана. Четыре лоснящиеся белые лошади, готовые к выезду, били копытами, кучер восседал на козлах, поправляя салатно-зеленую шляпу.

— Великолепно! — воскликнул на ходу Старый Никколо, выпархивая во двор. И, переведя удовлетворенный взгляд с мальчиков на экипаж, скомандовал: — Влезайте, мальчики! Влезай, Доменико! Нам надо еще забрать Умберто из университета.

Тонино попрощался с Бенвенуто и полез в карету. Несмотря на уборку, в ней пахло плесенью. Тонино был рад, что дедушка в таком хорошем настроении. И все вокруг, видимо, тоже. А когда карета загромыхала к воротам, Монтана провожали ее веселыми напутствиями. Старый Никколо улыбался и махал из окна. Может быть, подумал Тонино, из посещения герцога выйдет для них что-то очень хорошее и все волнения разом кончатся.

Ехать в карете было одно удовольствие, Тонино никогда еще не чувствовал себя таким важным. Карета громыхала и покачивалась. Лошади, как самые настоящие, цокали подковами по булыжнику, и люди спешили очистить мостовую. Кучер правил так искусно, что тут явно не обошлось без волшебства. И хотя на всех улицах стояли лужи, когда они с громкими криками: «Тпру, тпру!» остановились у университета, карета почти не была забрызгана.

Дядя Умберто влез в карету; он был в красной с золотом магистерской мантии и таком же превосходном настроении, как Старый Никколо.

— Утро доброе, Тонино, — сказал он Паоло. — Как твой кот? Утро доброе, — сказал он Доменико. — Я слышал, эти Петрокки тебя избили.

Доменико, который скорее умер бы, чем дерзнул обругать какого-нибудь Петрокки, даже одного, стал пунцовее мантии на дяде Умберто и просипел что-то невнятное. Дядя Умберто никак не мог запомнить, кто из младших Монтана есть кто. Бросив на Тонино такой взгляд, словно хотел спросить: «А это кто?» — он повернулся к Старому Никколо.

— Петрокки наверняка помогут, — сказал он. — Мне это сам Крестоманси сообщил.

— Мне тоже, — сказал Старый Никколо, но в голосе его слышалось сомнение.

Карета прогромыхала по залитому дождем Корсо и свернула к Новому мосту, проезжая по которому загромыхала даже громче. Паоло и Тонино смотрели в окна; они так волновались, что не могли говорить. Миновав вздувшуюся реку, карета поползла вверх, где, склоняя ветви, кипарисы ударяли ими по шикарным виллам, а затем покатила между замызганных старых стен. Наконец они прогромыхали под величественной аркой и, сделав крутой поворот, устремились вокруг переднего двора герцогского дворца.

Впереди их кареты другой экипаж, выглядевший игрушечным рядом с необъятным фасадом дворца, уже подъезжал к огромному мраморному крыльцу. Экипаж этот тоже был черным, а дверцы его украшали темно-красные щиты с леопардами, стоящими на задних лапах. Увидеть, кто вышел из экипажа, Монтана не успели и теперь с завистью разглядывали сам экипаж и коней. Это были черные стройные красавцы с выгнутыми шеями.

— По-моему, они настоящие, — Паоло шепнул Тонино.

Тонино не успел ему ответить, потому что два лакея и солдат подскочили к дверцам кареты, чтобы открыть их и помочь сидящим в ней выйти, и первым из нее выпрыгнул Паоло. Но после него произошла заминка: Старый Никколо и дядя Умберто выходили очень медленно. Тонино воспользовался этим, чтобы через заднее окно посмотреть на отъезжавший от крыльца экипаж Петрокки. Он отчетливо увидел маленькую темно-красную ленточку с заклинанием, трепыхавшуюся под упряжью на ближайшем черном коне.

«То-то же!» — с триумфом подумал Тонино. А вот кучер... кучер, решил Тонино, скорее всего настоящий. Это был молодой человек, бледный, с рыжеватой шевелюрой, с которой плохо сочеталась темно-вишневая ливрея, и смотрел он перед собой напряженно-внимательным, сосредоточенным взглядом, словно говорившим: нелегко управлять ненастоящими конями! Нет, такой взгляд был чересчур человеческим и не мог принадлежать картонному кучеру.

Когда Тонино наконец спрыгнул с подножки — прямо на пятки сильно нервничавшему Доменико, — он для сравнения бросил взгляд на их собственного кучера. Тот выглядел умелым и бойким. Сидел на козлах, приложив негнущуюся руку к шляпе и уставившись прямо перед собой. Нет, кучер у Петрокки действительно настоящий, с завистью подумал Тонино.

Но тут они с Паоло последовали за остальными во дворец, и ему стало не до кучеров. Дворец был фантастически великолепен и огромен. Их вели через необъятные залы с натертыми до зеркального блеска полами и золочеными потолками, и залам этим, казалось, не будет конца. По обе стороны нескончаемых стен, добавляя им величия, рядами стояли статуи, или лакеи, или солдаты. На фоне этого великолепия они с Паоло чувствовали себя чуть ли не оборванцами и с облегчением вздохнули, когда их ввели в комнату размером не больше двора Казы Монтана. Правда, пол в ней сиял и потолок был расписан под небо, на котором сражались сонмы ангелов, зато стены были обиты очень уютным красным сукном, а по обеим сторонам стояли в ряд почти простые золоченые стулья.

Одновременно с ними в эту комнату ввели другую группу людей. Доменико только раз взглянул на них и тут же перевел глаза на ангелов, изображенных на потолке. Старый Никколо и дядя Умберто повели себя так, словно этих людей тут и вовсе не было. Паоло с Тонино попытались вести себя так же, но у них это не получалось.

Значит, вот они — Петрокки, думали мальчики, украдкой на них поглядывая. Тех было всего четверо против них пятерых. У Монтана на одного больше. И двое из этих Петрокки — дети. Совершенно ясно, что этим Петрокки было не менее трудно, чем Монтана, предстать перед герцогом в солидном составе, и они, по мнению Паоло и Тонино, сделали грубую ошибку, оставив одного из членов своей семьи в карете.

Они не производили внушительного впечатления. Их универсант, хрупкий старичок, много старше дяди Умберто, казалось, совсем потерялся в своей красной с золотом мантии. Самое внушительное впечатление производил человек, возглавлявший группу, — сам Старый Гвидо, надо полагать. Он был не таким старым, как Старый Никколо, и хотя одет в точно такой же черный сюртук и в такой же глянцевитой шляпе на голове, но на Старом Гвидо при его ярко-рыжей бороде все это выглядело как-то несуразно. Волосы у него были весьма длинные, волнистые и черные. И хотя смотрел он прямо перед собой, холодно и важно, кто же мог забыть, что по милости собственной дочери как-то ходил зеленым.

Двое младших Петрокки были девочки. Обе рыжеватые. Обе с надменными, вытянутыми лицами. Обе в иссиня-белых чулках и строгих черных платьях, и обе, ясное дело, препротивные. Разница между ними состояла в том, что младшую — видимо, ровесницу Тонино, — отличал большой выпуклый лоб, который делал ее лицо даже надменнее, чем у сестры. Возможно, одна из них и была пресловутой Анджеликой, превратившей родного отца в зеленое пугало.

Мальчики в упор их разглядывали, пытаясь решить, которая из двух Анджелика, пока не встретились с надменным, насмешливым взглядом старшей девочки. Она, ясное дело, считала, что это они выглядят шутами гороховыми. Только Паоло и Тонино твердо знали, что они, напротив, выглядят щеголями — недаром им в их одежде было так неудобно! — а поэтому и не подумали обращать внимание. Подождав немного, обе группы принялись беседовать между собой, словно другой тут не было.

— Которая Анджелика? — шепотом спросил Тонино у Паоло.

— Не знаю, — буркнул Паоло.

— Разве ты не видел их на мосту?

— Никого из них я там не видел. Они все в другой...

Тут часть красной портьеры отлетела в сторону, и в зал стремительно вошла статная дама.

— Не взыщите, — сказала она. — Герцог немного задерживается.

Все, кто был в зале, склонили головы и залепетали: «Ваша Светлость», потому что это была герцогиня. Но Паоло и Тонино, хотя тоже наклонили головы, смотрели на нее во все глаза: им очень хотелось знать, какая она из себя. На ней было жесткое сероватое платье, наводившее на мысль о статуе святой, и лицо вполне могло быть лицом такой статуи. Это было белое с восковым оттенком, как у всех статуй, лицо, как если бы герцогиню изваяли из мрамора. Впрочем, Тонино не был уверен, что она так уж похожа на святую. Изогнутые брови саркастически подымались стрельчатой аркой, а крепко сжатый рот выражал нетерпение. На мгновение Тонино далее показалось, что он чувствует, как это нетерпение — и другие далекие от святости чувства — изливается из-под восковой маски в комнату, словно сильный тяжелый запах.

— Синьор Никколо Монтана? — улыбнулась герцогиня Старому Никколо.

В голосе ее не было и намека на нетерпение, звучало одно величие. «Нет, — подумал про себя Тонино, — просто я начитался всякой всячины». Пристыженный, он наблюдал, как Старый Никколо поклонился герцогине и стал их всех представлять. Герцогиня милостиво кивала. Затем повернулась к Петрокки:

— Синьор Гвидо Петрокки?

Рыжебородый поклонился в грубой, резкой манере. Ничего похожего на светскость Старого Никколо.

— Точно так, Ваша Светлость. Со мной мой двоюродный брат, доктор Луиджи Петрокки, моя старшая дочь Рената и младшая, Анджелика.

Паоло и Тонино уставились на младшую, разглядывая ее от выпуклого лба до тонких белых ног. Значит, вот она — Анджелика. Она вовсе не выглядела способной учинить какую-то пакость или что-то интересное.

— Полагаю, вам понятно, почему...

Красная портьера опять полетела в сторону. Тучный мужчина, очень возбужденный на вид, наклонив голову, шагнул к герцогине и схватил ее за рукав.

— Вы непременно должны это видеть, Лукреция! Декорации — сплошной восторг!

Герцогиня повернулась — как, возможно, повернулась бы статуя — всем корпусом. Брови ее поднялись выше некуда, губы сжались еще крепче.

— Милорд герцог![1] — воскликнула она леденящим тоном.

Тонино уставился на толстяка. Сейчас на нем был несколько потертый зеленый бархатный кафтан с большими медными пуговицами. Все остальное в нем полностью совпадало с огромным Мистером-Блистером, который тогда на Корсо мешал представлению «Панч и Джуди». Значит, это был-таки герцог Капронский. И сейчас ледяной тон герцогини нисколько его не окоротил.

— Вы должны на это посмотреть! — заявил он в состоянии крайнего возбуждения, таща ее за рукав. Он повернулся к Монтана и Петрокки, словно ожидая, что они помогут ему с герцогиней... но тут, видимо, до него дошло, что это вовсе не придворные. — Вы кто?

— Это, — сказала герцогиня — брови ее были все еще высоко подняты, голос выражал терпение, — это Петрокки и Монтана. Они ждут ваших приказаний, милорд.

Герцог ударил себя по лбу своей широкой, явно влажной ладонью.

— А, будь оно неладно! Так это же наши чудодеи. Мастера заклинаний. Я как раз собирался за вами послать! Так вы пришли по поводу этого колдуна, что вонзил свой нож в Капрону? — обратился он к Старому Никколо.

— Милорд! — сказала герцогиня с каменным лицом.

Но герцог уже оставил ее и, весь светясь и сияя, подлетел к семейству Петрокки. Он крепко пожал руку Гвидо и следом руку Ренаты. Затем, повернувшись кругом, проделал то же самое со Старым Никколо и Паоло. Паоло пришлось тайком вытереть руку о штаны, как только герцог отпустил ее.

— Говорят, молодежь у вас такая же умная, как старики, — восторженно говорил герцог. — Потрясающие семьи! Как раз такие люди мне нужны. Для моей пьесы — для моей пантомимы. Мы ставим ее здесь на Рождество, и я включил бы в нее два-три настоящих театральных эффекта.

Герцогиня испустила глубокий вздох. Паоло взглянул на ее каменное лицо и подумал, что, должно быть, нелегко иметь дело с таким мужем, как герцог.

А герцог уже наступал на Доменико:

— Можете вы устроить полет играющих на трубах ангелов? — с жаром спросил он.

Доменико поперхнулся, сглотнул и выдавил из себя слово «иллюзия».

— О, превосходно! — бросил герцог и повернулся к Анджелике Петрокки. — Вам понравится моя коллекция Панчей и Джуди, — сказал он. — Их у меня сотни!

— Как интересно, — надменно обронила Анджелика.

— Милорд, — сказала герцогиня, — эти добрые люди пришли сюда вовсе не затем, чтобы говорить о театре.

— Да? Возможно, возможно, — отозвался герцог, нетерпеливо взмахнув своей широкой рукой. — Но раз уж они здесь, могу же я спросить их и об этом. А? Или не могу? — сказал он, наступая на Старого Никколо.

Старый Никколо проявил исключительное присутствие духа.

— Конечно, Ваша Светлость. О чем речь? После того, как мы обсудим государственные дела, ради чего сюда пришли, мы с радостью примем от вас заказ на любые театральные эффекты, какие только пожелаете.

— И мы тоже, — вставил Гвидо Петрокки, метнув мрачный взгляд поверх головы Старого Никколо.

Герцогиня милостиво улыбнулась Старому Никколо за поддержку, отчего Старый Гвидо стал мрачнее тучи и остановил на герцоге многозначительный взгляд.

Тут до герцога, видимо, наконец кое-что дошло.

— Да, да, — спохватился он. — Займемся лучше делами. Обстоятельства, видите ли, таковы...

— Стол с закусками, — прервала его герцогиня, улыбаясь своей неизменно любезной улыбкой, — накрыт в малом конференц-зале. Если вы и взрослые соблаговолите перейти для беседы туда, я устрою что-нибудь здесь для детей.

Гвидо Петрокки увидел шанс поквитаться со Старым Никколо.

— Ваша Светлость, — пролаял он, — мои дочери душой и телом преданы Капроне. Как и все остальные члены моего дома. У меня нет от них секретов.

Герцог одарил его лучезарной улыбкой:

— И это прекрасно! Но им будет не так скучно, если они останутся здесь.

И сразу все, кроме Паоло с Тонино и двух девчонок Петрокки, стали скопом протискиваться через дверь за красной портьерой.

— Знаете что, — обернулся герцог, сияя, — вы непременно должны прийти на мою пантомиму. Все, все. Она вам понравится! Я отправлю вам билеты. Идемте, Лукреция!

Четверка детей осталась стоять под потолком со сражающимися ангелами.

Мгновение спустя девочки Петрокки прошагали к стоявшим у стены стульям и сели. Паоло и Тонино переглянулись и, промаршировав к противоположной стороне комнаты, уселись там. На безопасном расстоянии. Оттуда девчонки Петрокки казались темными кляксами с тонкими белыми ногами и чем-то вроде воздушных шаров на месте головы.

— Жаль, не взял с собой что-нибудь почитать, — сказал Тонино.

Они сидели, зацепившись каблуками за нижнюю перекладину стула, стараясь терпеливо ждать.

— Я думаю, герцогиня все равно что святая, — сказал Паоло. — Нужно быть святой, чтобы быть такой терпеливой с герцогом.

Тонино удивило, что Паоло так думает. Да, конечно, герцог вел себя не совсем по-герцогски, а герцогиня была герцогиней до кончиков ногтей. Но он не был уверен, что то, как она всем показывала, какая она терпеливая, так уж хорошо.

— Мама тоже, бывает, расходится, — возразил он, — и отец — ничего, на дыбы не становится. Напротив, выглядит менее озабоченным.

— Отец — не герцогиня, — заметил Паоло.

Тонино не стал возражать, потому что в эту минуту появились два лакея, которые толкали перед собой столик на колесиках. В высшей степени привлекательный столик! Тонино даже рот разинул: столько пирожных сразу он никогда в жизни не видел.

На другой стороне комнаты чернели широко раскрытые рты девчонок Петрокки. Так много пирожных сразу они явно никогда не видели. Тонино тут же закрыл рот и постарался сделать вид, будто для него это повседневное зрелище.

Первыми лакеи обслужили девчонок Петрокки. Обе отнеслись к угощению более чем прохладно, и, казалось, им потребуется несколько часов, чтобы сделать выбор. Когда столик наконец покатил на другую сторону, к Паоло и Тонино, проявить такую же выдержку они оказались не в силах. Пирожных было двадцать сортов. Мальчики с жадной поспешностью похватали по десять штук на брата, от каждого сорта по одному, с тем чтобы, если приспичит, можно было бы поменяться. Когда столик увезли, Тонино, оторвав глаза от тарелки, взглянул на девчонок — посмотреть, что они там делают. Обе сидели, приподняв белые коленки, на которых стояли большие тарелки, и на каждой умещалось десять пирожных.

Это были вкуснющие пирожные. К тому времени, когда Паоло приступил к десятому — а ел он медленно, раздумывая, так ли уж ему хочется съесть вот эту меренгу, — Тонино справлялся всего лишь с шестым. А к тому времени, когда Паоло аккуратно поставил пустую тарелку под стул и обтер носовым платком губы, Тонино, перемазанный вареньем, перепачканный кремом и весь обсыпанный бисквитными крошками, с трудом впихивал в себя восьмое. И надо же было, чтобы как раз в этот момент рядом с Паоло уселась герцогиня.

— Не стану мешать твоему брату, — смеясь, сказала она. — Расскажи мне о себе, Паоло.

У Паоло язык прилип к гортани. Все его мысли сосредоточились на одном: какой ужасный у Тонино вид!

— Ну, например, — пришла ему на помощь герцогиня, — легко ли тебе дается волшебство? Трудно этому учиться?

— О нет, Ваша Светлость, — с гордостью отвечал Паоло. — Учение дается мне легко!

И тут же ему стало не по себе: таким ответом он мог ранить Тонино. Он бросил быстрый взгляд на измазанное кремом лицо брата и увидел, что тот, насупившись, уставился на герцогиню. Паоло стало стыдно, он почувствовал себя ответственным за брата. Надо объяснить герцогине: Тонино вовсе не глупый мальчишка с напрочь перемазанным лицом, который только и умеет что пялить глаза.

— Тонино не очень способный, — сказал он. — Зато он все время читает. Все книги в библиотеке перечитал. Он уже почти такой же умный, как дядя Умберто.

— Как замечательно, — улыбнулась герцогиня.

В изогнутых ее бровях нарисовался штришок недоверия. Тонино овладело такое смятение, что он разом откусил чуть ли не половину девятого пирожного — слойки со взбитыми сливками. Она мгновенно залепила ему весь рот. Тонино знал: если он откроет рот — даже чтобы вдохнуть, — его содержимое тут же потоком выплюхнется на Паоло и герцогиню. Он сжал губы и стал отчаянно жевать. И — к великому смущению Паоло — продолжал пялиться на герцогиню. Как ему не хватало Бенвенуто! Бенвенуто рассказал бы ему о герцогине. Ведь это из-за нее у него такой сумбур в голове. Когда герцогиня, улыбаясь, склоняется к Паоло, то вовсе не кажется важной, строгой леди, которая так терпеливо обходится с герцогом. И все же, может, оттого, что на самом деле она не была такой уж терпеливой, Тонино как никогда чувствовал, что за ее восковой улыбкой таится недобрая сила неправедных побуждений и мыслей.

Паоло все бы отдал, чтобы Тонино прекратил жевать и пялиться. Но Тонино и не думал прекращать, а брови герцогини так явно выражали недоверие, что Паоло не выдержал:

— И еще, Тонино единственный, — выпалил он, — кто умеет разговаривать с Бенвенуто. Бенвенуто — главный среди наших кошек. Ваша... — Он вспомнил, что герцогиня не любит кошек. — М-м... вы не любите кошек, Ваша Светлость?

Герцогиня рассмеялась:

— Но я вовсе не против послушать о них. Так что Бенвенуто?

К облегчению Паоло, Тонино перевел свои выпученные глаза с герцогини на него.

И он продолжал:

— Видите ли, Ваша Светлость, заклинания действуют куда лучше и сильнее, если рядом кошка, и особенно если это Бенвенуто. К тому же Бенвенуто знает много такого...

Его прервал гулкий звук, исходивший от Тонино. Тонино, не открывая рта, пытался что-то сказать. Было ясно, что вот-вот из него хлынет недожеванная слойка со взбитыми сливками. Паоло выхватил свой измазанный вареньем и кремом платок. Он держал его наготове.

Герцогиня встала, и весьма поспешно.

— Пожалуй, мне пора взглянуть, что поделывают мои другие гости, — сказала она и быстро скользнула напротив — к девочкам Петрокки.

Девочки Петрокки — с обидой отметил Паоло — встретили ее в полной готовности. Их носовые платки успели усердно поработать, а тарелки давно уже стояли, аккуратно задвинутые под стулья. На каждой лежало по крайней мере три пирожных. Это воодушевило Тонино. Он неважно себя чувствовал. Положив остаток девятого пирожного на тарелку рядом с десятым, он бережно поставил ее на соседний стул. И проглотил все, что было во рту.

— Зря ты говорил с ней о Бенвенуто, — сказал он, вынимая носовой платок. — Это наш семейный секрет.

— Мог бы сам хоть два слова сказать, а не сидеть истуканом, пялясь, как огородное пугало, — огрызнулся Паоло. Ему обидно было видеть, как эти девчонки Петрокки весело болтают с герцогиней. Большелобая Анджелика смеялась. Это так рассердило Паоло, что он сорвался:

— Погляди, как эти девчонки подлизываются к герцогине!

— Вот чего не умел и не умею, — отрезал Тонино.

Паоло хотелось сказать: жаль, что не умеешь, но тут у него словно язык отнялся.

Он сидел, надувшись, и наблюдал, как герцогиня по другую сторону комнаты разговаривает с девчонками, пока она не встала и не ушла совсем. Уходя, она не забыла улыбнуться Паоло и Тонино и помахала им рукой. Паоло решил, что это очень любезно с ее стороны, учитывая, какими остолопами они себя показали.

Вскоре после этого красная портьера опять отодвинулась, и в комнату, медленно шествуя рядом со Старым Гвидо, вернулся Старый Никколо. Вслед за ними шли оба двоюродных деда в мантиях, а за ними Доменико. Совсем как торжественное шествие. Все смотрели прямо перед собой, и было ясно, что каждый погружен в свои тревожные мысли. Дети — все четверо — встали, стряхнули крошки и присоединились к процессии. Паоло оказался в паре со старшей девочкой; он тщательно избегал смотреть на нее. В полном молчании они проследовали к парадной входной двери дворца, к которой подъезжали готовые принять их кареты.

Первой подъехала карета Петрокки с четырьмя черными конями в подтеках и каплях от дождя. Тонино еще раз придирчиво оглядел кучера, очень надеясь, что ошибся на его счет. Все так же лило как из ведра, и одежда на нем насквозь промокла. Его рыжие, как у всех Петрокки, волосы стали пепельно-ржавыми от влаги под мокрой шапкой. Когда он нагибался, его била дрожь, а глаза на бледном лице смотрели вопрошающе, словно ему не терпелось услышать, что сказал герцог. Нет, кучер у Петрокки был, что и говорить, самый настоящий. Кучер Монтана, подъехавший следом, глядел в пространство невидящим взглядом, не обращая внимания на дождь, равно как и на своих пассажиров. Тонино признал, что у Петрокки выезд лучше.

Глава четвертая

Карета катила домой, и Старый Никколо, откинувшись на спинку сиденья, сказал:

— Герцог — человек очень добродушный. Да, очень. Может, он вовсе не такой простофиля, каким кажется.

— Когда мой отец был еще мальчиком, — отозвался дядя Умберто, и голос его прозвучал мрачнее мрачного, — его отец бывал во дворце еженедельно. И принимали его там как друга.

— Но мы, по крайней мере, продали несколько сценических эффектов, — робко вставил Доменико.

— Это как раз то, — отрезал дядя Умберто, — что меня только огорчает.

Тонино и Паоло переглянулись, недоумевая, что их, этих взрослых, так угнетает. Старый Никколо это заметил.

— Гвидо Петрокки хотел, чтобы его противные дочки присутствовали при нашем совещании с герцогом, — сказал он, — Я не буду...

— О, Бог ты мой! — пробурчал дядя Умберто. — Кто же слушает этих Петрокки!

— Петрокки — нет. Но внукам своим человек доверяет, — заявил Старый Никколо. — Да, мальчики, в старой Капроне дела, по всей видимости, принимают плохой оборот. Три государства — Флоренция, Пиза и Сиена — опять объединились против нее. Герцог подозревает, что они наняли некоего колдуна, чтобы...

— Ха! — воскликнул дядя Умберто. — Платить Петрокки!

— Дядя, — вмешался Доменико, который вдруг ни с того ни с сего набрался храбрости. — Дядя, я мог убедиться: Петрокки не предатели!

Оба старика смерили его уничтожающим взглядом. Доменико съежился.

— Дело в том, — продолжил Старый Никколо, — что Капрона уже не то великое государство, каким было прежде. И тому, без сомнения, есть много причин. Но мы знаем, и герцог знает — даже Доменико знает, — что каждый год мы творим чары для защиты Капроны, и каждый год сильнее, и с каждым годом они дают все меньший эффект. Что-то — или кто-то, — без сомнения, истощает нашу силу. Потому герцог и спрашивает, что еще можем мы сделать. И...

— И мы сказали, — перебил его, прыснув, Доменико, — что найдем слова «Капронского Ангела»...

Паоло и Тонино ожидали, что сейчас Доменико снова получит по полной программе, но оба старика только помрачнели. И оба печально опустили головы.

— Но я не понимаю, — сказал Тонино. — Ведь у «Капронского Ангела» есть слова. Мы поем их в школе.

— Неужели твоя мать не научила тебя?.. — сердито начал Старый Никколо. — Ах, да. Я забыл. Твоя мать — англичанка.

— Еще одна причина тщательно выбирать себе пару, когда женишься, — хмуро проговорил дядя Умберто.

Дождь не переставая стучал по стенкам кареты, и оба мальчика совсем потерялись и сникли. Доменико, видимо, они показались очень смешными, и он снова прыснул.

— Угомонись! — прикрикнул на него Старый Никколо. — В последний раз беру тебя туда, где подают бренди. Нет, мальчики, у «Капронского Ангела» подлинных слов нет. Те слова, что вы поете, — временная замена. Говорят, что достославный Ангел унес слова с собой на небо после победы над Белой Дьяволицей, оставив только мелодию. Или что с тех пор слова вообще утрачены. Но все знают: Капрона не может быть истинно великой, пока слова эти не будут найдены.

— Иначе говоря, — с досадой сказал дядя Умберто, — «Капронский Ангел» есть такое же заклинание, как и всякое другое. А без должных слов любое заклинание — даже божественного происхождения — действует вполсилы. — Он подобрал свою мантию, так как карета дернулась и остановилась у университета. — А мы — как последние олухи — обязались закончить то, что сам Господь оставил незавершенным. Вот она — человеческая самонадеянность. — И, уже выходя из кареты, заверил Старого Никколо: — Я загляну во все рукописи, какие только знаю. Где-то должен быть ключ. Ну и ливень! Проклятье!

Дверь захлопнулась, и карета снова дернулась.

— А что, Петрокки тоже обещали разыскать слова? — спросил Паоло.

Рот Старого Никколо сердито сжался в кружок:

— Обещали. И я умру от стыда, если они опередят нас.

Он не договорил, потому что карета накренилась, огибая угол, и въехала на Корсо. Струя воды хлестнула мимо окна.

Доменико бросило вперед:

— Не сказал бы, что этот там умеет править, а?

— Помолчи! — цыкнул на него Старый Никколо, а Паоло прикусил язык: так сильно его несколько раз тряхнуло. Что-то разладилось. Куда-то пропали привычные звуки катящейся кареты.

— Я не слышу цоканья копыт, — сказал Тонино, недоумевая.

— Так я и знал! — воскликнул Старый Никколо. — Это все дождь.

Он с грохотом опустил окно, в которое тут же ворвался мокрый ветер, и, не обращая внимания на глазевшие из-под влажных зонтиков лица, высунулся наружу и прокричал слова заклинания.

— Поезжай скорей, кучер! — распорядился он. — Ну вот, — сказал он, закрывая окно, — теперь мы доедем до дому. Какое счастье, что Умберто сошел раньше, чем это произошло.

Вновь зазвучал цокот копыт, стучавших по булыжнику, которым был вымощен проспект. Новое заклинание, по всей видимости, действовало. Но как только они свернули на Виа Кардинале, звук изменился, превратившись в вялое «шлёп-шлёп», а когда они выехали на Виа Магика, его почти совсем не стало слышно. Карету снова стало кренить и дергать — хуже, чем когда-либо. А когда они развернулись, чтобы въехать в ворота Казы Монтана, произошел самый сильный за всю поездку толчок. Карету швырнуло вперед, раздался грохот — это дышло ударилось о булыжник, Паоло приоткрыл окно, у которого сидел, и увидел, как обмякшая бумажная фигура кучера шлепнулась в лужу. Рядом, закрыв собой колею, валялись две мокрые картонные лошади.

— Во времена моего деда, — вздохнул Старый Никколо, — этого заклинания хватало на много дней.

— Вы думаете, это козни того чародея? — спросил Паоло. — Это он портит наши заклинания?

Старый Никколо уставился на него, пяля глаза, словно младенец, который вот-вот заплачет.

— Нет, дружок. Скорее всего, нет. По правде сказать, дела в Казе Монтана идут так же плохо, как и во всей Капроне. Прежняя наша доблесть убывает. Она убывала поколение за поколением и теперь почти совсем иссякла. Мне стыдно, что тебе приходится познавать ее такой. Выходим, мальчики. Будем толкать карету.

Это было тяжкое унижение. Так как все остальные Монтана либо отсыпались, либо работали на Старом мосту, помочь им закатить карету во двор оказалось некому. От Доменико не было никакого проку. Позже он честно признался, что не помнит, как попал домой. Дед и два внука оставили его в карете, закатив ее втроем вместе с ним. Даже появление Бенвенуто, прибежавшего под дождем, не подняло Тонино настроение.

— Одно утешение, — сказал, тяжело дыша, дед. — Дождь. Никого вокруг. Так что некому глазеть, как Старый Никколо тащит собственную карету.

Паоло и Тонино это не показалось большим утешением. Теперь они поняли, почему из Казы не уходит чувство тревоги, малоприятное чувство. Они поняли, почему все так волновались из-за Старого моста и так радовались, когда перед Рождеством его наконец починили. И также поняли, почему все так озабочены замужеством Розы. Потому что, как только мост отремонтировали, все в Казе вернулись к обсуждению этого вопроса. И Паоло с Тонино знали, почему все считают, что молодой человек, которого предстояло выбрать Розе, непременно — даже в ущерб всем другим достоинствам — должен обладать даром волшебства.

— Чтобы улучшить породу, да? — спросила Роза, которая относилась ко всему этому очень скептически и держалась независимо. — Прекрасно, дорогой дядя Лоренцо. Я буду влюбляться только в тех мужчин, которые умеют делать картонных лошадок непромокаемыми.

Дядя Лоренцо покраснел от обиды и возмущения. Из-за этой истории с лошадьми вся семья чувствовала себя униженной. Только Элизабет едва удерживалась от смеха. Элизабет, конечно, поощряла Розу в ее независимости. Бенвенуто сообщил Тонино, что англичане все такие: у них это принято. Кошкам англичане нравятся, добавил он.

— Неужели мы и впрямь утратили нашу доблесть? — с волнением спросил у него Тонино, А про себя подумал, что, наверное, этим объясняется и его собственная тупость.

Бенвенуто сказал, что не знает, как было в прежние времена, но знает, что сейчас им вполне хватает волшебства, чтобы шерстка у него искрилась. Да, волшебства вроде как, вполне достаточно. Но иногда он сомневается, правильно ли его употребляют.

Примерно в это время в Казу Монтана стало приходить вдвое больше газет. Общественно-политические журналы из Рима и иллюстрированные из Генуи и Милана, а также местные газеты, капронские. В Казе все их жадно читали и обсуждали вполголоса между собой. Отношение Флоренции, новые движения в Пизе и ужесточение мнений, высказываемых в Сиене. Во взволнованном ворчании все чаще стало слышаться слово война. И вместо привычных рождественских гимнов в Казе Монтана звучала ночью и днем мелодия «Капронского Ангела».

Мелодию эту пели басы, тенора и сопрано. Ее высвистывали в медленном темпе на флейте, бренчали на гитаре, пиликали на скрипке. Каждый Монтана жил в надежде, что он, или она, будет тем человеком, кто отыщет подлинные слова. У Ринальдо возникла новая идея. Он раздобыл барабан и, сидя на краю кровати, выбивал ритм, пока тетя Франческа не умолила его перестать. Но даже это не помогло. Никто из Монтана не сумел даже начать подбирать к мелодии верные слова. Антонио ходил с таким озабоченным видом, что Паоло смотреть на него не мог.

При стольких волнениях и переживаниях вряд ли удивительно, что Паоло и Тонино каждый день с нетерпением ждали приглашения на герцогскую пантомиму. Это было единственное светлое пятно! Антонио и Ринальдо отправились — пешком — во дворец, чтобы поставить там театральные эффекты, и вернулись оттуда, но о приглашении не было сказано ни слова. Наступило Рождество. Монтана всей семьей пошли в церковь — в прекрасную церковь Сант-Анджело с мраморным фасадом — и вели себя с истинным благочестием. Обычно истинным благочестием отличались только тетя Анна и тетя Мария, известные своей набожностью, но теперь все чувствовали, что им есть о чем просить Господа. Только когда наступило время петь «Капронского Ангела», усердия семьи Монтана чуть поубавилось. На их лицах — от Старого Никколо до самого маленького двоюродного братца — появилось отсутствующее выражение. И они запели:

Весело труба играет,

Ангел песню распевает,

Мир и счастье воспевает

На Капроны площадях.

Нам победа не изменит,

Дружба крепкая поддержит,

Вечным миром обеспечит

На Капроны площадях.

В страхе дьявол отступает,

Зло Капрону покидает,

Добродетель расцветает

На Капроны площадях.

Интересно, как звучат подлинные слова «Ангела», думал каждый.

Они вернулись домой для семейного торжества, но от герцога все еще не было ни слова. Закончилось Рождество. Наступил и прошел Новый год, и мальчикам пришлось примириться с мыслью, что никакого приглашения им не будет. И Паоло, и Тонино — каждый сказал себе: так я и знал, герцог и думать про нас забыл. Друг с другом они об этом не говорили. Но оба были горько разочарованы.

Из мрачного настроения их вывела Лючия. В один прекрасный день она промчалась по галерее с криком:

— Пошли смотреть на Розиного жениха!

— Что? — спросил Антонио, подымая свое озабоченное лицо от книги про Капронского Ангела. — Что? Ничего же пока не решено.

Лючия переминалась с ноги на ногу. И вся зарделась от возбуждения.

— Роза сама за себя решила! — выпалила она. — Я знала, что так и будет. Пошли!

Предводимые Лючией, Антонио, Паоло с Тонино и Бенвенуто промчались по галерее и вниз по каменным ступенькам в конце ее. Со всех сторон в комнату, называемую залом — она помещалась под столовой, — спешили люди и кошки.

Роза стояла ближе к окнам; счастливая, но с вызывающим видом, она обеими руками сжимала локоть смущенного на вид молодого человека с копной рыжевато-каштановых волос. На пальце Розы поблескивало яркое колечко. Рядом стояла Элизабет, у которой был такой же, как и у Розы, счастливый и почти такой же вызывающий вид. Когда молодой человек увидел, как в дверь зала потоком вливается вся семья, окружая его плотным кольцом, у него стало наливаться краской лицо, а рука потянулась вверх — ослабить узел элегантного галстука. Но, при всем том, каждому было ясно, что в душе молодой человек так же счастлив, как Роза. А Роза была необыкновенно счастлива и, казалось, вся сияла подобно надвратному ангелу. И поэтому все, любуясь, смотрели на них во все глаза. Из-за чего, конечно, молодой человек ужасно конфузился. Старый Никколо прочистил горло.

— Так вот, — начал он. И осекся. Это было дело Антонио. Он посмотрел на Антонио.

Паоло и Тонино заметили, что отец сначала взглянул на мать. Счастливый вид Элизабет, видимо, настроил его на иной, чем первоначальный лад.

— Н-да... Так кто вы, собственно, и откуда? — обратился он к молодому человеку. — И где познакомились с Розой?

— Он был подрядчиком на Старом мосту, отец, — ответила Роза.

— И он очень одарен от природы, Антонио, — добавила Элизабет. — У него прекрасный певческий голос.

— Чудесно, чудесно, — пробурчал Антонио. — Только пусть юноша сам за себя говорит, милые дамы.

Молодой человек сглотнул комок в горле и подергал галстук. Лицо у него стало теперь мертвенно-бледным.

— Меня зовут Марко Андретти, — сказал он приятным, хотя и хрипловатым голосом. — Мне кажется... По-моему, вы встречались с моим братом на Старом мосту, сэр. Я работал в другой смене. Там мы с Розой и познакомились.

Тут он, глядя на Розу, улыбнулся удивительно славной улыбкой, и у всех появилась надежда, что его признают достойным стать Монтана.

— Если отец ему откажет, это разобьет их сердца, — шепнула Лючия Паоло. Паоло кивнул. Он и сам так думал.

Антонио теребил нижнюю губу — он всегда это делал, когда был чем-то чрезмерно озабочен.

— Да, — подтвердил он. — Марио Андретти я, конечно, встречал. Очень почтенная семья. — Это прозвучало у него как-то не вполне убедительно. — Но вам, синьор Андретти, я уверен, известно, что мы — семья особая. Нам приходится тщательно выбирать, с кем нам породниться. Прежде всего хотелось бы знать, что вы думаете о Петрокки.

Бледное лицо Марко налилось румянцем. Он отвечал с яростью, крайне удивившей всех Монтана:

— Я их ненавижу, синьор Монтана.

При этом он, казалось, очень нервничал. Роза потянула его за рукав и, успокаивая, погладила руку.

— У Марко тут личные и семейные причины, — сказала она.

— В которые я предпочитаю не входить, — прибавил Марко.

— Мы... Я не стану вас выспрашивать, — проговорил Антонио, все еще теребя губу. — Но видите ли, члены нашей семьи должны вступать в брак только с теми, кто, по крайней мере, имеет хотя бы небольшой дар к волшебству. У вас есть в этой области какие-либо способности, синьор Андретти?

Марко Андретти, кажется, с облегчением вздохнул. Он улыбнулся и ласково снял со своего рукава руку Розы. И запел. Элизабет была права: у него был прекрасный голос. Золотой тенор. Дядя Лоренцо во всеуслышание заметил, что не понимает, почему такой голос до сих пор все еще не в миланской опере.

Вот золотое древо

Растет в саду моем, —

пел Марко. Он пел, и дерево становилось явью; оно укоренилось в ковре между Розой и Антонио — сначала как слабая золотистая тень, потом как нечто металлическое, позванивающее, ослепляющее золотым блеском в падающих из окон солнечных лучах. Монтана кивали в знак восхищения. Ствол и каждая ветвь — даже тончайшая веточка — были чистым золотом.

А Марко пел и пел, и, пока он пел, золотые ветви покрывались почками, сначала маленькими и бледными, в виде кулачка, вырастая затем в яркие, заостренные. Спустя несколько мгновений дерево оделось листвой. Она колыхалась и шумела в такт пению Марко. Еще несколько мгновений, и на дереве появились розовые и белые соцветия, которые наливались, росли и осыпались со скоростью огней фейерверка. Комната наполнилась ароматом, затем лепестками, разлетающимися вокруг, как конфетти. А Марко все пел и пел, а дерево все колыхалось и шумело. И, прежде чем с него упал последний лепесток, на месте цветов зазеленели заостренные плоды. Плоды эти потемнели и стали наливаться и наливаться, превращаясь в округлые и желтые, пока дерево не склонилось под тяжестью богатого урожая больших желтых груш.

С плодами золотыми

Для каждого из вас... —

закончил Марко. Он поднял руку и, сорвав одну из груш, очень нерешительно протянул ее Антонио.

Среди остальных членов семьи пронесся гул восхищения. Антонио взял грушу и понюхал. И — к явному облегчению Марко — улыбнулся.

— Хорошая груша, — сказал Антонио. — Очень изящно исполнено, синьор Андретти. Но у меня к вам еще один вопрос. Согласитесь ли вы принять фамилию Монтана? Таков наш обычай, видите ли.

— Да, Роза мне говорила, — отозвался Марко. — И... тут есть одна сложность. Я нужен брату в его фирме, он тоже хочет сохранить наше фамильное имя. Вас устроит, если я буду Монтана, бывая здесь, и Андретти дома и у моего брата?

— Вы хотите сказать, что вы с Розой не намерены жить здесь?

— Все время — нет, — заявил Марко. По его тону было ясно, что решение свое он не изменит.

Это было серьезное дело. Антонио посмотрел на Старого Никколо. Все лица кругом помрачнели: никому не нравилось, что семья не будет единым целым.

— Не понимаю, почему им этого нельзя, — восстала Элизабет.

— Ну... мой двоюродный дед в свое время такое учинил, — сказал Старый Никколо. — Ничего хорошего из этого не получилось. Его жена сбежала на Сицилию с каким-то плюгавым колдунишкой.

— Это вовсе не значит, что я сбегу! — рассмеялась Роза.

Но семья, стоя вокруг тихо шумевшего листьями дерева, заколебалась. Они все любили Розу. И Марко был славный парень. Никому не хотелось рвать им сердца. Но сама мысль, что можно жить не в Казе Монтана!..

Тут вперед выдвинулась тетя Франческа:

— Я разделяю мнение Элизабет. Наша Роза нашла себе славного юношу, у которого большой талант и прекрасный голос, каких я много лет не встречала вне нашей семьи. Пусть они поженятся.

У Антонио сделался ужасно озабоченный вид, он даже перестал теребить губу. Но когда казалось, что он уже успокоился и вот-вот согласится, под дерево — оно бешено зашумело! — вторгся Ринальдо.

— Обождите чуток. Не слишком ли мы все доверчивы? Кто он, этот парень, все-таки такой? Почему он со своим талантом раньше нам не попадался?

Паоло опустил голову и теперь наблюдал за Ринальдо, глядя на него из-под копны нависших волос. Это был Ринальдо в одном из тех своих настроений, которые меньше всего Паоло нравились. Ринальдо громогласный и задиристый, с перекошенным ртом. Он был все еще немного бледен из-за царапины на голове, но это очень даже шло к его черному костюму с красным бандитским шарфом. И Ринальдо это знал. Он гордо откинул голову и презрительно смахнул листок, упавший на его черный рукав. И уставился на Марко, заносчиво требуя от него ответа.

Взгляд, каким отвечал на этот вызов Марко, говорил о том, что он вполне готов противостоять Ринальдо.

— До недавнего времени я был в Риме, учился в колледже, — сказал он. — Если вас это интересует.

Ринальдо повернулся кругом — лицом к Монтана.

— Предположим, — сказал он. — Он показал нам шикарный фокус, наговорил кучу правильных слов... но такое любой на его месте проделал бы. — Он снова повернулся кругом — лицом к Марко.

Сцена получалась такой театральной, что Тонино заморгал, а Паоло стало как-то не по себе.

— Я не верю тебе, — продолжал Ринальдо. — Где-то я твою физиономию уже видел.

— На Старом мосту, — сказал Марко.

— Нет, не там. Где-то еще, — отчеканил Ринальдо.

И это, наверное, правда, подумалось Тонино. Облик Марко и в самом деле казался ему знакомым. А Тонино не мог видеть его на Старом мосту, потому что Тонино там ни разу не бывал.

— Тебе нужно, чтобы я привел сюда брата или моего исповедника и чтобы они поручились за меня? — спросил Марко.

— Нет, — грубо отрезал Ринальдо. — Мне нужна правда.

Марко глубоко вздохнул.

— Не хочу затевать вражду, — сказал он.

Рука, обнимавшая Розу, напряглась, кулак сжался, Ринальдо посмотрел на него так, словно приветствовал этот жест, и с важным видом придвинулся на шаг ближе.

— Пожалуйста!.. — взмолилась Роза. Но ее никто не слушал.

Бенвенуто, сидевший на руках у Тонино, зашевелился. В голове у Тонино возникла картина: большой полосатый кот с важным видом разгуливает по крыше Казы — крыше Бенвенуто. Тонино чуть было не рассмеялся. Но тут мускулистые задние лапы Бенвенуто оттолкнули его назад к Паоло: Бенвенуто прыгнул. Он приземлился между Ринальдо и Марко. Тихое «ах» пронеслось по залу. Семья знала: Бенвенуто все уладит.

Бенвенуто намеренно обошел вниманием Ринальдо. Выгнув спину и подняв хвост, прямой, как кипарис, он просеменил к ногам Марко и, обвив хвостом, потерся о них, Марко разжал кулак, наклонился и протянул к Бенвенуто руку.

— Привет, — сказал он. — Как тебя зовут? — и сделал паузу, чтобы Бенвенуто мог сообщить ему свое имя. — Рад познакомиться с тобой, Бенвенуто, — закончил он.

Еще одно «ах» — на этот раз долгое и громкое — пронеслось по залу. А затем шумные возгласы:

— Прекрати это, Ринальдо! Не выставляй себя дураком, Ринальдо! Оставь Марко в покое!

И хотя Ринальдо был совсем не то, что Доменико, которого ничего не стоило обуздать и сломить, даже он не мог идти против всей семьи. А когда, взглянув на Старого Никколо, он увидел, что тот сердито машет на него рукой, он отступил и быстро, расчищая себе путь, вышел из зала.

— Роза и Марко, — возгласил Антонио, — я даю вам предварительное согласие на брак.

После этих слов все бросились обнимать друг друга, пожимать руки Марко и целовать Розу. Разрумянившийся и счастливый, Марко срывал с золотого дерева грушу за грушей и старался вручить их всем, даже только что родившемуся младенцу. Вкусные это были груши, спелые — само совершенство. Они таяли во рту, и сок стекал по подбородку.

— Не хочу выступать в роли зануды, — сказала тетя Мария, брызгая соком в ухо Паоло, — но дерево в зале как-то неуместно.

Марко уже и сам это сообразил. Как только последняя груша была сорвана, дерево начало увядать, И вскоре превратилось в золотое облако, в исчезающее дерево-тень. А затем его и вовсе не стало. Все зааплодировали. Тетя Джина и тетя Анна сходили за бутылками вина и рюмками, и вся Каза выпила за здоровье Розы и Марко.

— Слава Тебе Господи! — услышал Тонино голос Элизабет. — Я так за нее волновалась!

А стоявший по другую сторону от Элизабет Старый Никколо говорил дяде Лоренцо, что Марко — настоящее приобретение для Казы, потому что он понимает кошек. Вот так-то! Тонино даже взгрустнулось. И он вышел наружу — в прохладный двор. И, конечно, как он и ожидал, Бенвенуто, свернувшись клубком, лежал на ступенях в галерею. Недовольный, он отмахнулся от Тонино хвостом: он только что устроился поспать.

Бенвенуто сердито сказал, что Марко вовсе не понимает речь кошек. Просто он знал его, Бенвенуто, имя от Розы, а о чем он ему сказал, и понятия не имел. А сказал ему Бенвенуто, что если они с Ринальдо затеют драку в Казе, то лишь друг друга изувечат, потому что ни тот, ни другой не является здесь главным котом. А теперь пусть Тонино уйдет и даст ему, Бенвенуто, поспать.

Это было большим облегчением для Тонино. Он сразу почувствовал, что теперь ничто не мешает ему любить Марко, как уже полюбил его Паоло. С Марко было весело. Он никогда не гостил в Казе подолгу, потому что они с братом строили виллу за Новым мостом. Но он был одним из тех немногих, ради беседы с которыми Тонино откладывал книгу. А это, как Лючия сказала Розе, был большой комплимент.

Свадьбу Розы и Марко назначили на весну. Они часто смеялись по всякому поводу, когда вместе приезжали в Казу и вместе из нее уезжали. Антонио и дядя Лоренцо побывали на вилле, где жил Марио Андретти, и все утрясли. Марио Андретти приехал в Казу оговорить отдельные частности. Он был крупным, тучным мужчиной — который обстряпал выгодную сделку, сказала тетя Франческа, — и совсем непохожим на Марко. Самой примечательной его принадлежностью был длинный белый автомобиль, на котором он приехал.

Старый Никколо посмотрел на этот автомобиль задумчиво.

— Он пахнет, — сказал Старый Никколо. — Но, похоже, он надежнее, чем картонные лошади.

И вздохнул. Он все еще чувствовал себя глубоко униженным. Так или иначе, но после того, как Марио Андретти укатил, Тонино — что очень его заинтересовало — послали на почту с двумя письмами. Одно было адресовано фирме «Феррари», другое — «Роллс-Ройс» в Англию.

В обычных обстоятельствах в Казе все разговоры велись бы об этом автомобиле и двух письмах. Но среди возбужденных толков о Флоренции, Сиене и Пизе они прошли незамеченными. Единственной темой, способной вытеснить разговоры о войне, было подвенечное платье для Розы. Быть ему длинным или коротким? Со шлейфом или без? И какой должна быть фата? Роза и тут, как и в случае с Марко, вела себя независимо.

— Кажется, моего мнения совершенно не спрашивают, — сердилась она. — Ну так вот. Оно будет до колена спереди, а сзади — со шлейфом футов десять длиной. А фаты не будет никакой. Только черная маска.

Это оскорбило тетю Марию и тетю Джину, главных спорщиц по этому поводу, до глубины души. И при том шуме, который они подняли, и бренчанье в другом конце комнаты, куда Антонио засадил Марко, чтобы тот помог найти слова для «Ангела», Тонино никак не мог сосредоточиться на чтении своей книги. Захватив ее, он направился по галерее в библиотеку, надеясь там обрести какой-то покой.

Но в галерее, напротив библиотеки, облокотясь на перила, стоял Ринальдо. Мрачный-премрачный.

— Этот тип, Марко, — сказал он Тонино. — Не могу припомнить, где я его видел. Я видел его с Розой в Художественной галерее. Но это не то место. То было куда дурнее.

Тонино не сомневался, что Ринальдо как никто знал всякого рода дурные места. Он прошел со своей книгой в библиотеку, очень надеясь, что Ринальдо о нем не вспомнит, и уселся читать, наслаждаясь прохладой и легким запахом книжной пыли.

Но уже в следующую минуту раздался звук глухого удара — на его книгу приземлился Бенвенуто.

— Сойди, пожалуйста! — взмолился Тонино. — Мне завтра в школу, и я хочу успеть дочитать.

Нет, сказал Бенвенуто, Тонино должен пойти к Старому Никколо. Немедленно!

Перед глазами Тонино пронесся шквал предписаний, заклинаний, пожелтевших пергаментных свитков, а затем кипы огромных красных книг. Следом пронесся ураган из гигантских фигур. Эти великаны мчались, падали, курились и горели; все одетые в красное и золотое. Но и это еще не все. Они готовились к схватке, маршируя в огромных сапогах, А Бенвенуто отчаянно его торопил, и Тонино потребовались все его способности, чтобы уловить, что Бенвенуто ему говорит.

— Хорошо, — сказал Тонино. — Я передам ему.

Он встал и бегом отправился по галерее — минуя Ринальдо, спросившего его: «С чего такая спешка?» — в комнаты Старого Никколо. Тот как раз выходил.

— Пожалуйста, — остановил его Тонино. — Бенвенуто просит достать все военные заклинания. Герцог призывает резервистов.

Старый Никколо застыл на месте и так выпучил глаза, что Тонино подумал — он этому не верит. Потом Старый Никколо стал шарить рукою по стене, ища косяк. Словно желая убедиться, что косяк на месте.

— Вы меня слышали? Слышали? — спросил Тонино.

— Слышал, — сказал Старый Никколо. — Да, слышал. Это все так быстро... так внезапно. Как же герцог нас не предупредил?! Значит, война... Дай нам Бог, чтобы у нас достало сил...

Глава пятая

Новость, сообщенная Бенвенуто, вызвала в Казе панический страх. Старшие двоюродные ринулись в Скрипториум и стали запаковывать все обычные заклинания, чернила и перья. Тетушки извлекли на свет специальные чернила для военных заклинаний. Дяди сгибались под тяжестью огромных кип чистой писчей бумаги и пергамента. Антонио, Старый Никколо и Ринальдо отправились в библиотеку и достали с полок гигантские красные тома с надписью ВОЙНА на корешках, а Элизабет помчалась в музыкальную комнату, где, собрав всех детей, убрала подальше повседневную музыку и вытащила ноты и инструменты для военных маршей.

Тем временем Роза, Марко и Доменико сбегали на Виа Магика за газетами. Все тут же побросали те дела, какими были заняты, и столпились в столовой посмотреть, что пишут в газетах.

Собралась куча народу; все сгрудились вокруг стола и, вытягивая шеи, пытались что-то прочесть. Ринальдо стоял на стуле, нависая над тремя тетушками. Марко оказался внизу и отчаянно тянул шею, стоя сбоку, голова в голову со Старым Никколо, меж тем как Роза пробегала глазами страницы газеты. И еще так много народу, сбившись в кучу, склонялись над столом, что Лючия, Паоло и Тонино были вынуждены, чтобы вообще что-то увидеть, сидеть на корточках с подбородком на столе.

— Нет, ничего нет, — доложила Роза, просматривая вторую страницу.

— Подожди, — сказал Марко. — Взгляни на «Экстренные сообщения».

Все потянулись за «Экстренными», оттесняя Марко в сторону. В этот момент Тонино почти вспомнил, где он раньше видел Марко.

— Есть, — сказал Антонио. Все разом выпрямились с серьезнейшими лицами.

— Мобилизация резервистов, совершенно верно, — сказала Роза. — Ох, Марко!

— Ну и что? — спросил с издевкой Ринальдо, стоя на стуле. — Разве Марко резервист?

— Нет, — сказал Марко. — Мой... мой брат меня оттуда исключил.

Ринальдо расхохотался:

— Ай да патриот!

Марко поднял на него глаза.

— Я резервист последней очереди, — сказал он, — и, полагаю, вы — тоже. А если нет, буду рад тотчас сопроводить вас в Военное ведомство в Арсенале.

Они обменялись свирепыми взглядами. И снова все хором закричали на Ринальдо, чтобы он не выставлял себя дураком. Надувшись, Ринальдо слез со стула и, заносчиво печатая шаг, удалился.

— Ринальдо — резервист последней очереди, — подтвердил Паоло.

— Я так и думал, — сказал Марко. — Ну вот. Я... мне надо сообщить брату, До завтра, Роза. Увидимся завтра, если смогу прийти.

Когда в тот вечер Тонино заснул, в соседней с его комнатой собралась куча народу, и все толковали о войне и «Капронском Ангеле», лишь изредка отклоняясь на споры о Розином подвенечном платье. От мыслей у Тонино раскалывалась голова, и его крайне удивило, когда, придя назавтра в школу, он ничего подобного там не услышал. Казалось, никому пока и в голову не приходило, что может начаться война. Правда, кое-кто из учителей ходил с сумрачным видом, но это могло быть просто их естественным восприятием начала нового семестра.

В результате в тот день Тонино вернулся домой с мыслью, что дела, может быть, все же не так плохи. Бенвенуто, как всегда, соскочил с водяной кадки и прыгнул к нему на руки. Тонино все еще терся лицом о его рваное ухо, когда позади послышался звук подъезжающей кареты, и Бенвенуто мгновенно выскользнул из рук Тонино. Очень удивленный, Тонино осмотрелся и увидел, что Бенвенуто, мягко и учтиво ступая, спешит к высокому человеку, который как раз входил в ворота Казы.

Остановившись, Бенвенуто замер; чуть помахивая своим пушистым хвостом, чуть расставив задние лапы под «штанишками», он не сводил с этого человека глаз. Он был весь внимание. Тонино подумалось, что у Бенвенуто порой бывает довольно дурацкий вид. Незнакомец выглядел не лучше. На нем красовалось чрезвычайно дорогое пальто с меховым воротником и твидовое дорожное кепи с нелепыми наушниками. И первым делом он поклонился Бенвенуто.

— День добрый, Бенвенуто, — сказал он, обращаясь с ним с тем же почтением, какое выказывал кот. — Рад видеть тебя в полном здравии. Спасибо, у меня тоже все благополучно.

Бенвенуто подался вперед — потереться о ноги незнакомца.

— Не надо, — сказал незнакомец. — Пожалуйста. Ты линяешь.

Бенвенуто отступил, ни на йоту не умеряя своей необыкновенной учтивости.

К этому моменту Тонино был уже сам не свой от возмущения. Впервые за многие годы Бенвенуто вел себя так, будто кто-то другой значил для него больше Тонино. И Тонино поднял на незнакомца укоряющий взгляд. На него смотрели глаза даже темнее его собственных, которые, казалось, сообщали всему гладкому смуглому лицу этого человека необыкновенную яркость. Они потрясли Тонино; и это было потрясение даже более сильное, чем в тот раз, когда лошади вдруг снова стали картонными. Тонино знал — и тут не могло быть и тени сомнения, — что он смотрит на могущественного волшебника.

— Здравствуй, — сказал незнакомец. — Вижу упрек в твоих глазах, но, молодой человек, я никогда не умел понимать кошек — то есть не более чем в самом общем плане. Может, ты будешь так любезен и переведешь мне, что говорит Бенвенуто?

Тонино повернулся к Бенвенуто.

— Он говорит, что ему очень приятно снова видеть и приветствовать вас в Казе Монтана, сэр.

Это «сэр» шло от Бенвенуто, а не от Тонино. Тонино вовсе не был уверен, что ему так уж любезны незнакомые волшебники, которые заявляются в Казу Монтана и занимают все внимание Бенвенуто.

— Спасибо, Бенвенуто, — сказал волшебник. — Мне очень приятно оказаться здесь вновь. Хотя, откровенно говоря, такое трудное путешествие мне редко когда выпадало. Знаете ли вы, что ваши границы с Флоренцией и с Пизой закрыты? — спросил он Тонино. — Последнюю часть пути мне пришлось проплыть морем, из Генуи.

— Вот как? — откликнулся Тонино, подумав про себя, уж не считает ли незнакомец, что это его вина. — А откуда вы приехали?

— Из Англии, — прозвучал ответ.

Тут Тонино потеплел. Значит, это никак не мог быть тот колдун, о котором говорил герцог. Или все-таки мог? Тонино не знал наверняка, с какого расстояния волшебники могут действовать.

— Теперь тебе легче? — спросил незнакомец.

— У меня мама — англичанка, — сказал Тонино, чувствуя, что слишком многое выбалтывает незнакомому человеку.

— А-а, — кивнул тот. — Тогда я знаю, кто ты такой. Ты — Антонио-младший. Верно? Ты был еще в пеленках, когда я последний раз видел тебя, Тонино.

Поскольку на такого рода слова никогда не знаешь, что сказать, Тонино очень обрадовался, когда увидел спешащего к ним через двор дедушку, сопровождаемого тетей Франческой и дядей Лоренцо, а за ними Антонио и еще несколько членов семьи. Они столпились у ворот вокруг волшебника, оттеснив Тонино с Бенвенуто назад.

— Да, я к вам из Казы Петрокки, — услышал Тонино слова незнакомца.

К его удивлению, все это приняли как вполне естественный поступок со стороны незнакомца — такой же естественный, как поклон, который он отвесил тете Франческе, сняв перед ней свое дурацкое английское кепи.

— Но ночевать вы останетесь у нас, — проговорила тетя Франческа.

— Если это не слишком вас обременит, — сказал незнакомец.

В нескольких шагах, словно они это уже знали — а они, бесспорно, это знали в таком месте, как Каза Монтана, — тетя Мария и тетя Анна чуть ли не бегом подымались по лестнице на галерею, чтобы приготовить гостю комнату наверху. Из кухни появилась тетя Джина и, воздев руки к небу, исчезла в ней опять. Такая суматоха была неспроста; Тонино подхватил Бенвенуто и спросил напрямую, кто этот незнакомец.

Крестоманси, конечно, услышал он в ответ. Самый могущественный в мире чародей.

— Тот, что портит наши заклинания? — неуверенно спросил Тонино.

Крестоманси, ответили ему — раздраженно, потому что Бенвенуто явно считал, что Тонино глуп, — всегда на нашей стороне.

Тонино снова поглядел на незнакомца — вернее, на его гладкую темноволосую голову, возвышавшуюся среди более низких ростом Монтана, — и понял: приезд Крестоманси означал, что положение действительно критическое.

Крестоманси, должно быть, сказал что-то про него, Тонино. Потому что все посмотрели на него, и все Монтана умильно заулыбались. Он робко улыбнулся им в ответ.

— О, он хороший мальчик, — сказала тетя Франческа.

И все, разговаривая, двинулись через двор.

— Это особенно трудно потому, — услышал Тонино слова Крестоманси, — что прежде всего я состою на службе у британского правительства. А Британия не вмешивается в дела Италии, К счастью, круг моих полномочий весьма широк.

Почти тотчас из кухни снова выскочила тетя Джина. Она отменила обычный обед и принялась готовить праздничный в честь Крестоманси. Шесть человек были посланы за пирожными и фруктами, еще двое за салатом и сыром. А когда Паоло, Коринна и Лючия, болтая, возвращались из школы, их перехватили на полпути и велели идти к мяснику. Но в этот момент из Скрипториума на галерее появился Ринальдо.

— Вы что! — заорал он в ярости. — Рассылаете ребятишек по городу невесть зачем! Мне нужны переписчики!

Тетя Джина уперла руки в боки и проорала ему в ответ:

— А мне нужна вырезка на бифштексы! Нечего стоять там наверху да грубиянничать, Ринальдо Монтана! Англичане едят бифштексы, вот они мне и нужны.

— Ну, нарежьте их из кошек! — рявкнул Ринальдо. — А Коринна и Лючия нужны мне здесь!

— А я тебе говорю, что они пойдут, куда я их посылаю. Сейчас же пойдут! — вопила тетя Джина.

— Надо же! — сказал Крестоманси, выходя во двор. — Какая чисто итальянская сценка! Не могу я чем-нибудь помочь? — И он кивнул и улыбнулся — сначала тете Джине, затем Ринальдо. Оба улыбнулись ему в ответ, Ринальдо — очаровательнейшей из своих улыбок.

— Согласитесь, сэр, — сказал он, — что мне нужны переписчики. Вы же понимаете.

— Как бы не так! — возмутилась тетя Джина. — Ринальдо тут будет пускать в ход чары, а меня бросят выкручиваться одну! Как всегда! Хорошо. Раз дело идет о военных заклинаниях, я обойдусь. Пусть за вырезкой сходят Паоло с Тонино. Минутку, мальчики, я напишу мяснику записку, а то вы вернетесь с таким куском, какой никто не сможет разжевать.

— Очень рад был оказаться полезным, — проговорил Крестоманси и повернулся навстречу Элизабет, которая бегом, махая пачкой нот, спускалась с галереи, чтобы броситься к нему в объятия. Над балюстрадой галереи появились головы пяти младших двоюродных — учеников Элизабет; они с изумлением глазели на сцену внизу.

— Элизабет! — воскликнул Крестоманси. — Ты превосходно выглядишь! Моложе, чем когда-либо.

Тонино глядел с не меньшим удивлением, чем его двоюродные. Его мать и смеялась и плакала. Тонино не сумел разобраться в потоке английской речи. Ловил отдельные слова — «доблесть», «война», а вскоре и «Капронский Ангел». Он все еще стоял, пяля глаза, когда тетя Джина сунула ему в руку записку и велела поторопиться.

По дороге к мяснику Тонино сказал Паоло:

— А я не знал, что мама знакома с такими людьми, как Крестоманси.

— Я тоже не знал, — признался Паоло. Он ведь был всего на год старше Тонино, а Крестоманси, видимо, последний раз приезжал в Капрону очень давно. — Может, он здесь, чтобы разыскать слова к «Капронскому Ангелу», — предположил Паоло. — Очень хочется верить, что так. Не хочу, чтобы Ринальдо шел воевать.

— Или Марко, — добавил Тонино. — Или Карло, или Луиджи. Или даже Доменико.

Благодаря тети Джининой записке мясник обошелся с ними очень уважительно.

— Скажите ей: если объявят войну, это последние хорошие куски мяса, которые она видит, — сказал он, вручая им каждому по тяжелому мягкому розоватому свертку.

Они как раз подходили с этими свертками к воротам Казы Монтана, когда из подъехавшей коляски, пыхтя и отдуваясь, вылезал дядя Умберто.

— Я правильно понял, что здесь Крестоманси? А, Паоло? — спросил дядя Умберто, обращаясь к Тонино.

Мальчики, оба, кивнули: им показалось это проще, чем объяснять дяде Умберто, что Паоло — вовсе не Паоло, а Тонино.

— Чудесно, чудесно! — воскликнул дядя Умберто и поплыл в Казу, где тут же оказался лицом к лицу с Крестоманси, который как раз шел через двор.

— «Капронский Ангел»... — набросился на него дядя Умберто. — Могли бы вы?..

— Дорогой мой Умберто, — прервал его Крестоманси, тепло пожимая ему руку, — меня все и каждый здесь об этом просят. И в Казе Петрокки, что и говорить, тоже все и каждый. А я, боюсь, знаю не больше вашего. Но я буду думать и думать, не беспокойтесь.

— Если вы сумели бы отыскать хоть одну строку, это и нас сдвинуло бы с места, — умоляюще сказал дядя Умберто.

— Постараюсь. Приложу все силы, — отвечал Крестоманси.

Тут мимо них, звонко стуча каблучками, пронеслась Роза, и по ее лицу было ясно: она увидела, что к Казе подъезжает Марко.

— Обещаю вам, — сказал Крестоманси, поворачивая голову, чтобы проследить, куда и зачем мчится Роза.

Войдя в ворота, Марко при виде Крестоманси остолбенел, так что Роза налетела на него и чуть не сбила с ног. Он немного качнулся, но тут же обнял ее и продолжал таращить на Крестоманси глаза. У Тонино перехватило дыхание. Ринальдо был прав. Что-то с Марко нечисто. Крестоманси это знает, и Марко знает, что Крестоманси знает. По выражению лица Марко Тонино предположил, что Крестоманси скажет, в чем тут дело.

И действительно, Крестоманси открыл было рот, но тут же и закрыл, сложив губы так, словно собирался свистнуть. Марко неуверенно на него взглянул.

— О, — возник дядя Умберто, — позвольте представить... — Он осекся и задумался. Розу он благодаря ее светлым волосам, как правило, отличал, но кто такой Марко, точно не помнил... — жениха Коринны, — неуверенно проговорил он.

— Я — Роза, — сказала Роза. — А это Марко Андретти.

— Здравствуйте, — любезно поклонился Крестоманси.

У Марко явно отлегло от сердца. Крестоманси перевел взгляд на Паоло и Тонино, не сводивших с него глаз.

— Ну и ну! — сказал он. — Все здесь, кажется, живут ужасно увлекательной жизнью. Кого вы, мальчики, убили?

Паоло и Тонино в ужасе опустили глаза и увидели, что из свертков на их ботинки течет. Две-три кошки, почуяв мясо, уже приближались.

В дверях кухни возникла тетя Джина:

— Где мои бифштексы? Паоло и Тонино ринулись к ней, оставляя позади себя кровавый след.

— Что все это значит? — на бегу спросил Паоло у Тонино.

— Не знаю, — ответил Тонино, потому что он на самом деле не знал и потому что Марко ему нравился.

Тетя Джина, с присущей ей сноровкой и горячностью, принялась разделывать мясо. Кровавый след привлек внимание всех кошек в Казе. Весь вечер они сновали в кухне под ногами. Бенвенуто тоже разгуливал среди прочих — оставаясь на почтительном расстоянии от тети Джины, — и, скажем прямо, не потратил времени даром. Вскоре тетя Джина вновь появилась во дворе, вопя:

— Тонино! То-ни-но-о! Тонино отложил книгу и поспешил выйти наружу:

— Да, тетя Джина?

— Этот твой кот утащил целый фунт мяса! — вопила тетя Джина, трагически воздевая руки к небу.

Тонино осмотрелся вокруг. Ну да, там, на крыше, без всякого сомнения, прижавшись к черепице, сидел Бенвенуто, а в лапе у него был весьма большой кус говядины.

— Ну и ну! — только и мог сказать Тонино. — Нет, тетя Джина, вряд ли я смогу заставить Бенвенуто вернуть его вам.

— Вернуть? Не нужен он мне! Где его только твой кот не таскал! — закричала тетя Джина. — Передай ему от меня: я шею ему сверну, пусть только сунется!

— Да ты, кажется, в центре всех событий, — заметил Крестоманси, появляясь рядом с Тонино. — На тебя всегда такой спрос?

— Со мной сейчас будет истерика, — заявила тетя Джина. — Вы все останетесь без обеда.

Элизабет, тетя Мария и две двоюродные — Клаудия и Тереза — немедленно бросились ее утешать и под руки увели в дом.

— Слава тебе Господи! — вздохнул Крестоманси. — Вряд ли я выдержал бы сразу две такие напасти — истерику и пустой желудок. Скажи, Тонино, откуда ты узнал, что я волшебник? От Бенвенуто?

— Нет. Просто посмотрел на вас, — сказал Тонино.

— Вот оно как, — произнес Крестоманси. — Очень интересно. Большинству людей такое никак не распознать. Я начинаю сомневаться, что Старый Никколо прав, когда утверждает, будто ваша семья утрачивает былую доблесть. Скажи, а мог бы ты распознать другого волшебника, посмотрев на него? Как ты думаешь?

Тонино наморщил лоб, подумал и ответил:

— Мог бы. Тут все дело в глазах. Вы спрашиваете, узнаю ли я того колдуна, который портит наши заклятия?

— Пожалуй, да. Так, — подтвердил Крестоманси. — Я начинаю верить, что за этим и впрямь кто-то есть. Во всяком случае, я убежден: заклинания были сняты намеренно. Это очень нарушит твои планы, если я попрошу твоего деда брать тебя с собой всякий раз, когда он должен будет встречаться с новыми людьми?

— Нет у меня никаких планов, — ответил Тонино и, подумав, рассмеялся. — По-моему, вы все время шутите.

— А как же, — сказал Крестоманси. — Стараюсь быть любезным людям.

Однако когда Тонино увидел Крестоманси в следующий раз, а это было за обедом — великолепным, несмотря на Бенвенуто и истерику, — Крестоманси вел себя предельно серьезно.

— Мой дорогой Никколо, — сказал он, — моя миссия касается злоупотреблений волшебством, а не равновесия сил в Италии. Если меня поймают на попытке остановить войну, неприятностям не будет конца.

Лицо Старого Никколо приняло свое обычное выражение готового расплакаться младенца. Тетя Франческа сказала:

— Мы не просим об этом лично...

— Но, мои дорогие, — прервал ее Крестоманси, — как же вы не видите, что я могу сделать что-либо подобное только в порядке личной услуги. Пожалуйста, попросите меня об этом лично. Я не могу позволить, чтобы твердые условия возложенной на меня миссии мешали тому, что я обязан сделать для моих друзей. — Он улыбнулся и обвел всех сидевших за огромным столом на редкость теплым взглядом. И, видимо, не исключил и Марко. — Таким образом, — продолжил он, — лучшим планом действий для меня в данный момент будет отправиться в Рим. Мне известны там некоторые круги, где я смогу получить объективную информацию, благодаря которой мне удастся установить, кто этот волшебник. В данный момент мы знаем только, что он существует. Если мне повезет, я смогу определить — и доказать, — платит ли ему Флоренция, или Сиена, или Пиза; и в таком случае их и его можно будет предать Европейскому суду. А если, занимаясь этим, я смогу побудить Рим или Неаполь выступить от имени Капроны, я это, можете быть вполне уверены, сделаю.

— Благодарим вас, — сказал Старый Никколо.

Всю остальную часть ужина обсуждали, как Крестоманси лучше добраться до Рима. Оставалось только море. Другого выбора не было. По всей видимости, последний участок границы между Капроной и Сиеной был уже закрыт.

Много позже той ночью, когда Паоло и Тонино собрались ложиться спать, они увидели свет в Скрипториуме. Подстрекаемые любопытством, они подкрались туда на цыпочках. В Скрипториуме были Крестоманси с Антонио, а также Ринальдо и тетя Франческа — просматривали заклинания, внесенные в большие красные книги. Все четверо говорили между собой невнятно, но Паоло и Тонино расслышали, что Крестоманси сказал: «Это разумная комбинация, только слова нужны новые». И, перелистнув страницу, добавил: «Пусть Элизабет переведет это на английский язык — для эффекта внезапности». И еще: «Не возитесь с мелодией. Единственная мелодия, которая будет вам здесь полезна, — это «Ангел». Ее он не осилит».

— Почему только эти трое? — шепотом спросил Тонино.

— Они лучше всех справляются с новыми заклинаниями, — прошептал в ответ Паоло. — Нам нужны новые военные заклинания. Похоже, что старые тот, другой, волшебник знает.

Спать они легли возбужденные, с чувством сильной тревоги, и оба, ни один, ни другой, долго не могли уснуть.

На следующее утро Крестоманси уехал до того, как дети отправились в школу. Бенвенуто и Старый Никколо сопровождали его — один с правого боку, другой с левого — до ворот, а вся Каза, собравшись на галерее, махала ему на прощание. С его отъездом дела пошли ни шатко ни валко. В тот день в школе только и разговору было, что о войне. Учителя шептались между собой. Двое ушли как резервисты. По классам ползли слухи. Кто-то сказал Тонино, что войну объявят в воскресенье, а значит, это будет Священная война. А Паоло сказали, будто всем резервистам выдали по два левых сапога на обе ноги, а значит, они не смогут воевать. Ни в том ни в другом не было ни капли правды. Просто все знали: надвигается война.

Мальчики поспешили домой: им не терпелось узнать настоящие новости. Бенвенуто, как всегда, спрыгнул с водяной кадки. Пока Тонино вновь наслаждался безраздельным вниманием Бенвенуто, с галереи его окликнула Элизабет:

— Тонино! Тебе кто-то прислал посылку.

Очень взволнованные, Тонино и Бенвенуто в один прыжок оказались на лестнице в галерею. Никогда раньше Тонино посылок не получал. Но прежде чем он успел взглянуть на нее хоть одним глазом, им завладели тетя Мария, Роза и дядя Лоренцо. Они завладели всеми ребятами, умевшими писать, и согнали их в столовую. В ней устроили второй Скрипториум. Перед каждым стулом на столе лежали специальное перо и пачка чистой бумаги, стояла бутылка красных чернил. Дети просидели там полных два часа, переписывая одни и те же военные заклинания по многу раз. Тонино никогда в жизни не был так расстроен. Он даже не знал, как выглядит эта присланная ему посылка. Впрочем, расстроен был не он один.

— За что? — жаловались Лючия, Паоло и младшая двоюродная сестренка Лина.

— Вот-вот, — сказала тетя Мария. — Все равно что оставили после уроков. Принимайтесь-ка за дело.

— Эксплуатация детей — вот чем мы занимаемся, — весело подхватила Роза. — Против этого, наверное, есть законы. Так что можете жаловаться.

— Не волнуйтесь, не буду, — заявила Лючия. — Я уже пишу.

— Пишешь и ворчишь, — упрекнула Роза.

— Это новые заклинания для армии, — объяснил дядя Лоренцо. — Они очень срочно нужны.

— Они трудные. Сплошь новые слова, — буркнул Паоло.

— Их творил твой отец. Вчера ночью, — сообщила тетя Мария. — Принимайтесь писать, а мы будем следить, чтобы не было ошибок.

Когда наконец их, с затекшими шеями и с красными кляксами на пальцах, выпустили во двор, Тонино обнаружил, что до ужина он уже не успеет открыть посылку. В тот вечер ужин был рано, чтобы старшие Монтана, перед тем как лечь спать, могли потрудиться еще одну смену над военными заклинаниями.

— Ну и работка — хуже, чем на Старом мосту, — сказала Лючия. — Что это у тебя, Тонино? Кто тебе это прислал?

Посылка выглядела обещающе: она имела форму книги. На ней стояли печать и герб Капронского университета. Это было единственное указание на то, что посылка от дяди Умберто, так как, когда Тонино сорвал с нее оберточную бумагу, ни письма, ни даже визитной карточки там не оказалось. Только новенькая, в глянцевитой обложке книга. Тонино сиял. По крайней мере, дядя Умберто знал о нем главное. Тонино с нежностью перевернул книгу. Она называлась «Мальчик, который спас свою страну» и была переплетена в такую же лоснящуюся красную, в пупырышках кожу, как большие тома с военными заклинаниями.

— Это что? Намек со стороны дяди Умберто? Или что другое? — весело спросил Паоло.

Пока Тонино листал страницы, Паоло, Лючия и Коринна заглядывали ему через плечо. К радости Тонино, в книге были картинки: солдаты верхом, солдаты в машинах; мальчик, карабкавшийся по веревке вверх на неприступную крепостную стену, и — самое волнующее — мальчик на скале со знаменем в руках перед строем свирепых драгун. Вздохнув в предвкушении удовольствия, Тонино принялся за первую главу, названную «Как Джордже раскрыл вражеский заговор».

— Ужинать! — прокричала со двора тетя Джина. — Ох, я с ума сойду! Никто меня не слышит!

Пришлось Тонино закрыть чудесную книжку и поспешить вниз — в столовую. Он с беспокойством наблюдал за тетей Джиной, пока та разливала овощной суп. Она выглядела ужасно взвинченной, и Тонино пришел к убеждению, что Бенвенуто, наверное, опять поработал на кухне.

— Да нет, все в порядке, — сказала Роза. — Просто ей показалось, что она припомнила строчку из «Капронского Ангела», но тут побежал через край суп, и она опять ее забыла.

У тети Джины глаза явно были на мокром месте.

— На мне столько дел, что память стала как решето, — повторяла она. — Вот теперь я и вас всех подвела.

— Да нет же, Джина, конечно, нет, дорогая, — проговорил Старый Никколо. — И не надо беспокоиться. Вы опять эту строчку вспомните.

— Но я даже не могу вспомнить на каком она, языке! — сокрушалась тетя Джина.

Все старались ее утешить. Посыпали суп тертым сыром и поглощали, всячески выражая свое удовольствие, чтобы показать тете Джине, как высоко они ценят ее искусство, но тетя Джина по-прежнему хлюпала носом и корила себя. Тогда Ринальдо придумал сказать ей, что она и так достигла большего, чем кто-либо другой из Казы Монтана.

— Никто из нас ничего не вспомнил. Так что нам и забывать нечего, — сказал он, даря тете Джине лучшую из своих улыбок.

— Вот как! — проворчала тетя Джина. — Напускаешь на меня чары, Ринальдо Монтана!

Но после этих слов она стала много веселее на вид.

Тонино был рад, что на этот раз Бенвенуто тут не замешан. Он поискал его глазами. Обычно Бенвенуто занимал самую выгодную позицию для кражи лучших кусочков — у раздаточного стола. Но сегодня вечером его нигде не было видно. Не было видно и Марко.

— Где Марко? — спросил Паоло у Розы. Роза улыбнулась. И охотно ему ответила:

— Ему нужно помогать брату со строительством военных укреплений.

Эти слова заставили Паоло и Тонино со всей ясностью осознать тот факт, что не сегодня завтра начнется война. Они нервно переглянулись. Ни тот, ни другой не знали, как следует вести себя во время войны, — так же, как всегда, или как-нибудь иначе. Мысли Тонино обратились к его замечательной новой книге «Мальчик, который спас свою страну». Он перебрал в уме слова заглавия. Не хотел ли дядя Умберто сказать ему: найди слова «Капронского Ангела» и спаси свою страну, Тонино? Это было бы замечательно, если бы он, Тонино Монтана, нашел эти слова и спас свою страну! Теперь он сгорал от нетерпения, желая узнать, как мальчик из книжки это совершил.

Как только ужин кончился, он вскочил, чтобы сразу удрать и засесть за книгу. Но ему опять помешали. На этот раз детям велели вымыть посуду. Тонино был этим очень недоволен. И не он один.

— Это нечестно, — горячо жаловалась Коринна. — Мы весь день корпели над заклинаниями, теперь весь вечер должны мыть посуду. Я знаю, вот-вот начнется война, но мне надо готовиться к экзаменам. Как мне выполнять домашние задания?

Она с такой страстностью простерла вверх руку, что Паоло и Тонино подумали, насколько пример тети Джины, наверное, заразителен. И тут совершенно неожиданно Лючия посочувствовала Коринне:

— По-моему, тебе уже столько лет, что тебя нельзя причислять к нам, детям, — сказала она. — Уходи и делай свое домашнее задание, а я организую ребят.

— А твое домашнее задание? — неуверенно взглянула на нее Коринна.

— Мне не больно много задали. И я не собираюсь, как ты, поступать в университет, — с доброй улыбкой сказала Лючия. — Иди, иди. — И, как только дверь закрылась, быстро повернулась к другим детям: — Пошли. Ну, чего стоите гуртом, как бараны? Пусть каждый снесет на кухню по стопке тарелок. Шагом марш, Тонино. Двигайся, Бернардо, двигайся, Лина. А ты, Паоло, захвати большие миски.

Лючия стояла над ними, как старший сержант, и у Тонино не было ни малейшей возможности улизнуть. Пришлось вместе со всеми тащить тарелки и столовые приборы на кухню, где, к его удивлению, Лючия приказала разложить их рядами на полу. Затем Лючия и их, ребят, поставила в ряд, лицом к грязной посуде.

Лючия была очень довольна собой.

— Ну вот, — сказала она. — Мне всегда хотелось испытать одну штуку. Патентованный метод Лючии Монтана: «мытье посуды без хлопот». Сейчас скажу вам слова. Они восходят к «Капронскому Ангелу». Все должны петь вместе со мной...

— Так уж и должны? — спросила Лина, самая незаконопослушная девочка.

Лючия ожгла ее полным презрения взглядом.

— Если кое-кто, — заявила она побеленным потолочным балкам, — не способен отличить божий дар от яичницы, то он волен убираться к Петрокки.

— Я только спросила, — пробормотала Лина.

— Ладно, помалкивай, — отрезала Лючия. — Слушайте заклинание.

Минуту спустя все они громко пели:

Ангел, вымой нам тарелки,

Вымой вилки и ножи!

Их тебе помыть — безделка.

В просьбе нам не откажи.

Поначалу вроде как ничего не происходило. Немного спустя стало ясно видно: с тарелок медленно, но верно сходит оранжевый жир. Еще немного спустя спагетти, прилипшие ко дну самой большой кастрюли, начали раскручиваться и извиваться, как черви. Вот уже они, извиваясь, полезли через край кастрюли и, шлепаясь на каменный пол, уползали в помойное ведро. Вслед за ними туда ручейками стекали оранжевый жир и растительное масло.

Хор запнулся: певцов разбирал смех.

— Пойте, пойте! — требовала Лючия. И они пели.

На ее беду, гул докатился до Скрипториума. Тарелки все еще оставались бледно-розовыми и порядком жирными, когда в кухню ворвались Элизабет и тетя Мария.

— Лючия! — крикнула Элизабет.

— Ах вы нечестивцы сопливые! — выругала их тетя Мария.

— Не понимаю, что тут такого, — удивилась Лючия.

— Она не понимает... Нет, Элизабет, у меня слов нет! — возмутилась тетя Мария. — И как это я умудрилась почти ничему ее не научить! Или так плохо научить! Заклинание не есть замена свершения. Заклинание должно помогать свершению. А главное, как это ты позволяешь себе использовать «Ангела» — самую значимую песню в Италии! — как какой-то обыкновенный старинный мотив. Я... я готова надрать тебе уши, Лючия!

— И я тоже, — сказала Элизабет. — Неужели тебе непонятно, что нам сейчас нужна вся наша доблесть — все объединенные воедино силы Казы Монтана. А вы здесь распыляете их для кухонных дел!

— Поставь тарелки в мойку, Паоло, — приказала тетя Мария. — Ты, Тонино, подыми кастрюли. А остальным собрать ложки и ножи с вилками. Так. А теперь извольте вымыть их, и как следует вымыть.

Присмиревшие, они немедленно подчинились. Лючия хотя и присмирела, но вся кипела внутри. А когда Лина шепнула: «Я же тебе говорила», — она швырнула тарелку на пол и еще наступила на осколки.

— Лючия! — крикнула тетя Мария, сверкнув на нее глазами. В таком гневе никто из ребят ее никогда не видел: казалось, сейчас она даст Лючии затрещину.

— А откуда мне было знать? — не унималась Лючия. — Никто никогда не объяснял — никто ничего такого про заклинания не говорил.

— Да, но ты прекрасно знала, что этого делать нельзя, — уличила ее Элизабет, — даже если не знала почему. А вы все перестаньте хихикать. Тебе, Лина, это тоже урок.

Все то время, что они «как следует» мыли посуду — а это заняло не меньше часа, — Тонино утешал себя: «А потом я наконец засяду за мою книгу».

Когда с посудой все же было покончено, он выбежал во двор. Но тут его перехватил Старый Никколо, быстро, несмотря на темноту, спускавшийся по лестнице.

— Предоставь мне на время Бенвенуто. Пожалуйста, Тонино, — сказал он.

Но Бенвенуто нигде не могли найти. Тонино подумалось, что он умрет от горя: дадут ему наконец сесть за новую книгу! Все дети включились в поиски и усердно выкликали: «Бенвенуто! Бенвенуто!» Но Бенвенуто нигде не было. Вскоре и большинство взрослых принялись за розыски, но Бенвенуто так и не появился. Антонио, уже не владея собой, схватил Тонино за рукав и стал трясти:

— Как же так, Тонино? На что это похоже? Ты ведь знал, что Бенвенуто нам понадобится! Почему ты разрешил ему уйти?!

— Ничего я не разрешал. Вы же знаете, какой он, Бенвенуто, — запротестовал Тонино, который тоже уже не владел собой.

— Ну-ну-ну, — вмешался Старый Никколо, кладя свои руки на плечи сыну и внуку. — Теперь уже совершенно ясно, что Бенвенуто сейчас где-нибудь на другом конце города. Разгуливает по крыше и орет дурным голосом.

Антонио отпустил Тонино и прикрыл обеими руками лицо. Он выглядел смертельно усталым.

— Извини, Тонино, — сказал он. — Прости меня. Дай нам знать, как только Бенвенуто вернется. Вот так.

И вместе со Старым Никколо поспешил в Скрипториум. При свете фонаря, под которым они проходили, было видно, какие у них застывшие, озабоченные лица.

— Нет, не нравится мне война, — сказал Паоло. — Пойдем в столовую, сразимся в настольный теннис.

— Я почитаю мою книгу, — твердо заявил Тонино.

И подумал, что если еще что-нибудь случится и опять ему помешают, он станет второй тетей Джиной.

Глава шестая

Тонино читал половину ночи. Взрослые все, не щадя сил, трудились в Скрипториуме, и отослать его спать было некому. Попробовала Коринна, когда покончила с домашними уроками, но Тонино так погрузился в чтение, что ее даже не расслышал. И Коринна деликатно удалилась, считая, что, раз книга получена им от дяди Умберто, она, наверно, ученая.

Ученой она ни в какой мере не была. В ней рассказывалась интереснейшая история — самая захватывающая из всех, какие Тонино когда-либо читал. Начиналось все с того, как мальчик по имени Джордже шел из школы домой, минуя таинственный проулок вблизи доков. И вот, когда Джорджо проходил мимо облупленного синего дома, стоявшего в конце проулка, из одного окна на фасаде выпорхнул клочок бумаги. В нем содержалось таинственное послание, которое сразу вовлекло Джорджо в ряд необычайных столкновений с врагами его родины. Одно увлекательнее другого.

Далеко за полночь, когда Джорджо как раз вступил в единоборство с врагом, Тонино услышал, что отец с матерью укладываются спать. Пришлось и ему, покинув раненого Джорджо, нырнуть в постель. Всю ночь Тонино снились записки, выпархивающие из окон облупленных синих домов, Джорджо — который то превращался в самого Тонино, то в Паоло — и подлые враги, почти все рыжебородые и черноволосые, как Гвидо Петрокки. И это так взвинтило Тонино, что, проснувшись с восходом солнца, он не смог снова заснуть и принялся читать.

Когда в Казе Монтана зашевелились остальные ее обитатели, Тонино дочитал книгу. Джорджо спас свою страну. Тонино дрожал от волнения и изнеможения. Как жаль, что книга не была раза в два длиннее! Если бы не нужно было вставать, он вернулся бы к началу и от корки до корки прочитал ее вновь.

А самое прекрасное тут, думал Тонино, заглатывая завтрак и не замечая, что он ест, что Джорджо спас свою страну, спас один, без каких бы то ни было заклинаний. Если ему, Тонино, спасать Капрону, то только так, таким же путем!

За столом все сидели недовольные, а Лючия — надутая. В кухне еще сказывались последствия ее заклинания. Все чашки и тарелки были покрыты тонкой пленкой оранжевого жира от соуса к спагетти, а масло отдавало мылом.

— Что она — силы небесные — употребила? — простонал дядя Лоренцо. — Мой кофе отдает помидором.

— Что? Собственные слова к «Капронскому Ангелу», — сказала тетя Мария и содрогнулась от отвращения, взяв в руки жирную чашку.

— Дура ты, Лючия! — заявил Ринальдо. — Ведь это сильнейшая на свете музыка.

— Ладно, ладно. Хватит меня шпынять. Мне и так тошно, — огрызнулась Лючия.

— Нам, к сожалению, тоже, — вздохнул дядя Лоренцо.

Если бы он мог быть таким, как Джорджо, думал Тонино, вставая из-за стола. Вот что, вероятно, ему нужно сделать — разыскать слова для «Ангела». В школу он шел, ничего не видя на своем пути и все время думая, как бы ему совершить то, что остальные Монтана не сумели. Но он был достаточно реалистом, чтобы понимать: при том, что заклинаниями он почти не владеет, обычным путем ему не сочинить эти слова. И он тяжело вздыхал.

— Гляди веселей, — сказал ему Паоло, когда они входили в школу.

— Да я что, я ничего, — ответил Тонино. С чего это Паоло решил, что он чувствует себя несчастным? Вовсе он несчастным себя не чувствовал. Напротив, предавался приятным мечтам. Может, благодаря счастливому случаю у него это все-таки получится, думал он.

Он сидел за партой, сочиняя и сочиняя на мотив «Ангела» стихотворные строки, — полнейшую галиматью! — надеясь, что какие-то окажутся теми, что надо. Но, так или иначе, ни одна не годилась. И тут на уроке истории, кажется, — он не слышал из него ни слова! — его, словно ярким светом, озарило: он понял, что надо делать. Он должен отыскать эти слова. Первый герцог наверняка их записал, а листок потерял. Не сочинять новые слова, — это глупости! — а заняться поисками, непосредственной работой детектива. Тонино было уверен, что книга о Джорджо давала ключ. Ему нужно найти облупленный синий дом, и листок со словами окажется где-то поблизости.

— Тонино, — в четвертый раз повторил учитель, — куда отправился Марко Поло?

Тонино не слышал вопроса, но до него дошло, что его о чем-то спрашивают.

— К Капронскому Ангелу, — сказал он.

В тот день никто в школе не слышал от Тонино путного слова. Он был ошеломлен своим открытием. Ему и в голову не приходило, что дядя Умберто обследовал каждый клочок исписанной бумаги, хранившийся в университетской библиотеке, и слов к «Ангелу» не нашел.

После школы он удрал от Паоло и двоюродных. Как только они благополучно отбыли в Казу Монтана, Тонино отправился в противоположном направлении — в сторону доков и причалов у Нового моста.

— Что это с Бенвенуто? — час спустя спрашивала Роза у Паоло. — Посмотри на него.

Паоло стоял рядом с ней на галерее, перегнувшись через перила. Бенвенуто, который сверху казался на удивление маленьким и жалким, метался туда-сюда у запертых ворот и неистово мяукал. Без конца, словно так извелся, что сам не знает, что делает, он садился, выбрасывал заднюю лапу и неистово ее лизал. Потом вскакивал и вновь принимался бегать туда-сюда. В таком состоянии Паоло его никогда не видел.

— Что случилось, Бенвенуто? — окликнул он кота.

Бенвенуто резко повернулся, припав к земле, и пристально на него посмотрел. Его глаза горели, как два желтых сигнальных огня. Он испустил залп «мяу», таких призывных и требовательных, что у Паоло засосало под ложечкой.

— Что такое, Бенвенуто? — крикнула Роза.

Бенвенуто гневно махнул хвостом. Затем сделал большой прыжок и исчез из виду. Роза и Паоло почти повисли над балюстрадой и, вытянув шеи, старались увидеть, куда он скрылся. Теперь он стоял на водяной кадке и бешено хлестал хвостом. Почуяв, что на него смотрят, он снова устремил на Паоло и Розу горящий взгляд и испустил воистину ужасающий вой:

— Уо-уо-уо, уо-уо-уо!

Паоло с Розой, не мешкая ни секунды, бросились к лестнице и вниз во двор. Но вопли Бенвенуто уже привлекли внимание кошачьего племени Казы. Кошки сбегались отовсюду: мчались через двор и падали с крыш, когда Паоло и Роза были еще на половине пути. К водяной кадке им пришлось осторожно прокладывать себе дорогу среди моря гладких, покрытых мехом тел и с тревогой смотрящих на них желто-зеленых глаз.

Таким тощим и взъерошенным Паоло еще ни разу Бенвенуто не видел. На его левом ухе зияла новая проплешина, шерсть стояла дыбом. И выглядел он по-настоящему несчастным.

— Мьяу-яу-яу! — не переставая неслось из его розовой пасти.

— Что-то стряслось, — встревожился Паоло. — Он пытается нам что-то сказать. — И с чувством вины подумал, что так и не научился понимать Бенвенуто, Впрочем, при том, что Тонино так легко с этим справлялся, не стоило тут тратить усилий. Но вот теперь у Бенвенуто срочное сообщение — может быть, от самого Крестоманси, — а он не может его понять. — Надо позвать Тонино, — решил он.

Бенвенуто снова хлестнул хвостом и мяукнул очень громко и многозначительно. Собравшиеся вокруг Розы и Паоло розовые пасти других кошек Казы тоже раскрылись. Раздалось оглушительное «мяу-яу-яу». Паоло беспомощно на них уставился.

Поняла кошек Роза.

— Тонино! — догадалась она. — Они говорят — Тонино! Паоло, где Тонино?

Охваченный внезапным беспокойством, Паоло вдруг осознал, что не видел Тонино со времени завтрака. И как только это дошло до Паоло, спохватилась и Роза. И в тот же момент — так уж повелось в Казе Монтана — поднялась всеобщая тревога. Из кухни выскочила тетя Джина с кухонными щипцами в одной руке и с поварешкой в другой. Появились из зала Доменико и тетя Мария, а из музыкальной комнаты на галерею вышли Элизабет и пять маленьких двоюродных. Открылась дверь Скрипториума, и в ней показались встревоженные лица.

Бенвенуто, взмахнув хвостом, устремился к лестнице на галерею и помчался вверх, сопровождаемый всем кошачьим племенем Казы. Паоло с Розой, тоже бросившиеся наверх, поднимались по ступеням в окружении кишащего у их ног скопища черных и белых тел. Все сошлись у комнат Антонио. Куча народу высыпала из Скрипториума, Элизабет обежала всю галерею, а тетя Мария и тетя Джина одолели лестницу у кухни, да притом с такой скоростью, с какой ни та, ни другая в жизни еще не поднимались. Каза наполнилась топотом бегущих ног. Вслед за Розой и Паоло вся семья втиснулась в комнату, где Тонино обычно сидел за книгой. Тонино там не было, только красная книга лежала на подоконнике. От ее глянца не осталось и следа. Страницы были замусолены по краям, а красная обложка скорежилась, словно от пропитавшей книгу влаги.

Бенвенуто, у которого шерсть по хребту стояла дыбом, а хвост, как у лисы, ходил туда-сюда, опустился на подоконник рядом с книгой и опрометчиво поднес к ней нос, чтобы обнюхать ее. И тут же отскочил, тряся головой, припадая и рыча по-собачьи. Из книги повалил дым. Люди закашляли, кошки зачихали. Книга корежилась в клубах дыма, как если бы горела. Но вместо того, чтобы почернеть, она превращалась — с того края, откуда шел дым — в серовато-голубую раскисшую массу. Комната наполнилась запахом тления.

— Фу! — вырвалось у всех, кто в ней был.

Старый Никколо, растолкав членов своей семьи направо и налево, добрался до подоконника. Встав над книгой, он сильным тенором, почти таким же чистым, как у Марко, пропел три ноты. Он пропел их дважды, прежде чем, закашлявшись, прервался.

— Пойте! — прохрипел он с залитым от кашля слезами лицом. — Все, все.

Все Монтана послушно спели в унисон три длинные ноты. И снова спели. И снова. Тут многие закашлялись, хотя дым явно шел на убыль. Старый Никколо, который уже оправился, замахал руками, как хормейстер. Все, кто мог, запели опять. К этому времени книга превратилась в съежившийся треугольник, от нее осталась половина. Антонио, соблюдая осторожность, нагнулся над ней и открыл окно, чтобы выпустить из комнаты остатки дыма.

— Что это было? — спросил он Старого Никколо. — Кто-то пытается нас всех удушить?

— Мне казалось, эта книга от Умберто, — нерешительно сказала Элизабет. — Я никогда бы...

Старый Никколо покачал головой:

— Нет, не от Умберто. И я не думаю, что ею хотели убивать. Посмотрим, какого рода чары в ней заключены.

Он щелкнул пальцами и протянул руку, подобно хирургу за операционным столом. И мгновенно, не дожидаясь приказания, тетя Джина вложила ему в руку кухонные щипцы. Осторожно, спокойно Старый Никколо откинул щипцами обложку книги.

— Пропали хорошие щипцы, — вздохнула тетя Джина.

— Ш-ш! — сказал Старый Никколо.

Съежившиеся страницы книги слиплись в клейкий ком. Старый Никколо снова щелкнул пальцами и протянул руку. На этот раз Ринальдо положил в нее перо, которое держал.

— И хорошее перо, — сказал он, подмигнув тете Джине.

Вооруженный пером и щипцами, Старый Никколо получил возможность разъединить страницы книги, не прикасаясь к ним, и разобрать их одну за другой. На оба плеча Паоло легли подбородки любопытствующих, а на их плечи еще подбородки. Вытянулись шеи. Не было слышно ни звука, кроме звука дыхания.

Почти на всех страницах печать полностью исчезла, оставив склизкую, кожистую поверхность, совсем не похожую на бумагу, и только посередине виднелось нечто вроде водяного знака. Старый Никколо, близко рассмотрев каждый знак, проворчал что-то себе под нос. И снова что-то проворчал, дойдя до первой картинки, такой же смытой, как и печать, но с более четким знаком. После картинки, хотя ни на одной странице печать не сохранилась, знак выделялся все яснее и яснее вплоть до середины книги, после чего начал постепенно блекнуть, пока, на последней странице, не стал едва видимым. Старый Никколо отложил перо и щипцы. В комнате стояла гробовая тишина.

— Вот так-то, — сказал он наконец. Среди собравшихся произошло легкое движение, кто-то закашлялся, но никто не проронил ни слова. — Я не знаю, — сказал Старый Никколо, — из какого вещества этот предмет сделан, но знаю, что это. Приворот. Я всегда распознаю такое, когда вижу. Тонино, надо полагать, попал под гипноз, если все это прочел.

— Он был какой-то странный за завтраком, — прошептал Паоло.

— Еще бы не странный, — сказал его дед, устремив задумчивый взгляд на остатки книги, а затем обвел им теснившихся вокруг членов своей семьи. — Так кому, — тихим голосом спросил он, — кому понадобилось наслать приворот на Тонино Монтана? Кто так низок, чтобы гипнотизировать ребенка? Кто?.. — И вдруг повернулся к Бенвенуто, в боевой позе сидевшему рядом с книгой, и Бенвенуто весь съежился, задрожал, рваные уши прижались к гладкой голове. — Где ты был вчера ночью, Бенвенуто? — спросил его Старый Никколо, и голос его прозвучал еще тише.

Никто не понял, что ответил сжавшийся в комок Бенвенуто, но все знали ответ. Его можно было прочесть на измученных лицах Антонио и Элизабет, в том, как вскинул подбородок Ринальдо, в сузившихся — сузившихся до полного исчезновения — глазах тети Франчески, в том, как тетя Мария взглянула на дядю Лоренцо, но прежде всего в поведении самого Бенвенуто, который опрокинулся на бок, спиной к собравшимся, являя собой воплощение кошачьего отчаяния.

Старый Никколо воздел глаза.

— Не странно ли? — сказал он тихо. — Бенвенуто провел прошлую ночь, гоняясь за белой кошечкой по крышам Казы Петрокки. — Он сделал паузу, чтобы до слушающих дошел смысл сказанного. — Итак, Бенвенуто, — продолжал он, — того, кто распознаёт дурное заклятие, когда его видит, не было рядом с Тонино.

— Но почему? — спросила Элизабет. — Почему?

Старый Никколо продолжал совсем тихо — так тихо, что его почти не было слышно:

— Могу лишь заключить, моя дорогая, что Петрокки получают плату от Флоренции, Сиены или Пизы.

И вновь воцарилось молчание, густое, многозначительное. Нарушил его Антонио.

— Так, — произнес он таким сдавленным, таким мрачным тоном, что Паоло невольно на него уставился. — Так? Мы выступаем?

— Конечно, — сказал Старый Никколо. — Доменико, сходи за моей книжицей с заклинаниями.

Тут внезапно все стали выходить из комнаты, спокойно, решительно, один за другим, и Паоло, который задержался, не сразу понял, что происходит. Он подался было к двери, но увидел, что Роза тоже осталась. Подперев голову рукой, она сидела на постели Тонино, белая как полотно, как простыни на его постели.

— Паоло, — сказала она, — передай Клаудии, что я побуду с ее малышкой, если она хочет пойти. Я со всеми малышами побуду.

С этими словами она взглянула на Паоло таким странным взглядом, что Паоло вдруг сделалось страшно. Он был рад выскочить на галерею. Во дворе собирались Монтана, все еще сдержанные и мрачные. Паоло бегом спустился туда и передал слова Розы. Протестующих малышей погнали вверх по лестнице к Розе, но в этом деле Паоло помогать не стал. Отыскав Элизабет и Лючию, он протиснулся к ним. Элизабет обняла одной рукой его, другой Лючию.

— Держитесь меня, милые, — сказала она. — Со мной вы в безопасности.

Паоло взглянул на Лючию и увидел, что она совсем не боится. Взволнована — да, но не испугана. Она подмигнула ему. Паоло подмигнул ей в ответ, и ему стало как-то веселей.

Минуту спустя Старый Никколо занял свое место во главе семьи, и все двинулись к воротам. Паоло как раз протиснулся вперед, оттолкнув Элизабет с одного бока, а Доменико с другого, когда на улице остановилась коляска и из нее вышел дядя Умберто. Такой же сдержанный и мрачный, как все участники процессии, он двинулся к Старому Никколо:

— Кого похитили? Бернардо? Доменико?

— Тонино, — отозвался Старый Никколо. — Книга с университетским гербом на обложке.

— Луиджи Петрокки, — ответил дядя Умберто, — тоже профессор университета.

— Я это учитываю, — сказал Старый Никколо.

— Я пойду с вами в Казу Петрокки, — заявил дядя Умберто и махнул рукой извозчику, отпуская его. Тот только этого и ждал. Он чуть не повалил лошадей, стараясь развернуть коляску как можно скорее. Зрелище того, как вся Каза Монтана выплескивается на улицу, было для него чересчур.

А Паоло эта картина нравилась. Он посмотрел назад и вперед, как шествие спускается по Виа Магика, и гордость зажглась в его груди. Их было целое полчище. И все единодушны. Тот же сосредоточенный взгляд на каждом лице. И хотя дети шли, семеня ножками, а молодежь — широко ступая, хотя женщины стучали по булыжнику каблучками элегантных туфелек, хотя шаги Старого Никколо были короткими и быстрыми, а Антонио — потому что он не мог дождаться, когда они доберутся до Казы Петрокки, — двигался широкими, стремительными шагами, общая цель задавала всей семье единый ритм. Паоло вполне мог считать, что все они шагают в ногу.

Они прошли толпою по Виа Сант-Анджело и, обогнув угол, вступили на Корсо, оставив Собор позади. Люди, вышедшие за покупками, поспешно уступали дорогу. Но Старый Никколо, охваченный гневом, не желал пользоваться тротуаром, как обыкновенный пешеход. Он вел свою семью по середине мостовой, и Монтана шагали по ней, как армия мщения, вынуждая автомобили и экипажи жаться ближе к поребрику, а Старый Никколо гордо выступал во главе идущих. Трудно было поверить, что тучный старик с лицом младенца может выглядеть так воинственно.

За дворцом архиепископа Корсо делает небольшой поворот, а затем снова идет прямо между лавками, мимо колонн Художественной галереи с одной стороны и золочеными дверями Арсенала — с другой. Монтана обтекли поворот: навстречу им шла другая такая же колонна, также шествовавшая посреди мостовой. Петрокки тоже вышли на улицу.

— Замечательно! — пробурчал дядя Умберто.

— Превосходно! — выплюнул Старый Никколо.

Обе семьи надвигались друг на друга. В воздухе повисла мертвая тишина, нарушаемая разве только топотом шагающих ног. При виде всей Казы Монтана, надвигавшейся на всю Казу Петрокки, обыкновенные горожане поторопились убраться подобру-поздорову. Многие стучались в двери совершенно незнакомых людей, и их впускали, ни о чем не спрашивая. Управляющий «Рядов Гросси», самого большого магазина в Капроне, распахнул зеркальные двери и послал продавцов привести всех прохожих, какие оказались поблизости. После чего двери были наглухо закрыты, а стальные решетки перед ними заперты на замок. Из-за прутьев решетки виднелись белые от испуга лица, глазевшие на приближающихся друг к другу чародеев. Отряд резервистов, недавно призванных и кое-как маршировавших в плохо пригнанном новом обмундировании, оказался между двумя колоннами. В ужасе они рассыпали строй и бежали, ища убежища в Арсенале. Огромная золоченая дверь захлопнулась за ними как раз в тот момент, когда Старый Никколо остановился — лицом к лицу — перед Гвидо Петрокки.

— Ну? — сказал Старый Никколо, сверкая своими младенческими глазами.

— Ну? — отозвался Гвидо, задирая свою рыжую бороду.

— Так кто, — спросил Старый Никколо, — Флоренция или Пиза заплатила вам за похищение моего внука Тонино?

Гвидо Петрокки презрительно фыркнул:

— Ты хочешь спросить, кто, Пиза или Сиена, заплатила вам за похищение моей дочери Анджелики?

— Уж не воображаешь ли ты, — сказал Старый Никколо, — что от таких твоих слов станет менее очевидным, что ты — похититель младенцев?

— Ты обвиняешь меня во лжи? — вскипел Гвидо.

— Да! — грянула Каза Монтана. — Лжец!

— Сами вы лжецы, — прогремела Каза Петрокки, сгрудившись за спиной Гвидо, все — тощие и разъяренные, и по большей части рыжебородые. — Грязные лжецы!

Сражение началось, пока они еще орали друг на друга. Кто его начал, установить не удалось. Крики с обеих сторон мешались с пением и руганью. Листки с заклятиями трепыхались во многих руках. Вдруг в воздухе замелькали яйца. Одно угодило в Паоло: сальный кусок яичницы влепился ему прямо в рот; это страшно рассердило Паоло, и он тоже начал в полный голос выкрикивать яичные заклятия. Яйца шлепались и бились — яйца всмятку, яйца в мешочек, крутые яйца, печеные яйца, взбитые яйца и глазуньи, свежеснесенные яйца и тухлые яйца — такие тухлые, что, падая, они взрывались, как бомбы. По мостовой уже нельзя было ступить: все по ней только скользили. Яичный белок и желток стекали с волос, и вся одежда была в яичной жиже.

Тут кто-то для разнообразия швырнул гнилой помидор. И сразу на Корсо полетели всевозможные пачкающие предметы: холодные спагетти и коровьи лепешки — хотя эти метательные снаряды первым пустил, пожалуй, Ринальдо, ими очень быстро овладели обе стороны, — а также капуста; падали струи растительного масла и потоки тающего льда; дохлые крысы и куриная печень.

Неудивительно, что обыкновенное население очистило улицу. Яйца и помидоры стекали с решеток, закрывших витрины «Гросси», и плюхались о белые колонны Художественной галереи. Гнилые кочаны шмякались о бронзовые двери Арсенала.

Такова была первая стихийная фаза битвы, в которой каждый участник изливал свою ярость сам по себе. Но к тому моменту, когда все стали грязными и липкими, их ярость обрела некую форму. Обе стороны начали вести бой — так сказать, свою партию в нем — организованно. И постепенно превращались в два сильных враждующих хора.

В результате летающие над Корсо предметы поднялись высоко в воздух, откуда стали падать дождем, нанося куда больше вреда. Подняв глаза, Паоло увидел тучу прозрачных сверкающих пластинок, которые сыпались на него с неба. Он подумал, что это снег, но тут «снежинка» попала ему в плечо и порезала его.

— Ах, гады! Мерзавцы! — пронзительно завопила Лючия, стоящая рядом с ним. — Швыряться осколками стекла!

Но прежде чем основная масса осколков обрушилась вниз, над воплями и криками взмыл проникновенный тенор Старого Никколо:

— Testudo![2]

К нему присоедились густой бас Антонио и баритон дяди Лоренцо: «Testudo!» Дружно затопали ноги. Паоло знал, что это. Он наклонился и, ритмично топая, вместе со всеми поддержал творимые старшими чары. Вся семья принимала тут участие. Топ-топ-топ, «Testudo, testudo, testudo!» Над их склоненными головами плясали и кружились осколки стекла, не опасные благодаря невидимому барьеру: «Testudo!» Посреди склоненных спин раздался голос Элизабет, певшей еще одно, другое заклинание. Его подхватили тетя Анна, тетя Мария и Коринна. Их высокие голоса, словно сопрано соло, взмыли над хором, над ритмическим топаньем ног.

Паоло без напоминаний знал: он должен поддерживать волшебный щит, пока Элизабет творит свое заклинание. Знали и все остальные. Как это замечательно, волнующе, чудесно, думалось ему. Все Монтана всегда подхватывали малейший намек и действовали согласно, как по приказу.

Рискнув взглянуть вверх, Паоло увидел, что заклинание, творимое Элизабет, действует. Ударившись о невидимый щит — который он, Паоло, помогал создавать, — осколки превращались в злых шершней и, жужжа, летели на Петрокки. Но Петрокки тут же превращали их в осколки и швыряли обратно. И в то же время по ритму их пения Паоло мог сказать, что они вовсю стараются разрушить волшебный щит.

Между тем голос Ринальдо и голос его отца, звучавшие как-то особенно глубоко и мягко, творили что-то новое. И еще несколько женщин подхватили — незаметно для Петрокки — песню Элизабет. А все остальные ни на минуту не переставали поддерживать щит — топ, топ, топ. Все вместе могло быть величайшим хором в величайшей в мире опере, только цель у этого действа была иная. И цель эта отозвалась ревом орущих голосов. Петрокки воздели руки к небу и начали отступать. Булыжники под их ногами заколебались, и крепкая мостовая Корсо стала проваливаться, образуя яму. Немедленным ответом Петрокки явился еще один многоголосый аккорд с бесчисленными диссонансами. И Монтана вдруг оказались в кольце огня.

Последовало всеобщее смятение. Спасаясь, Паоло, с уже опаленными волосами, бросился по булыжнику, шатавшемуся и подпрыгивающему у него под ногами. «Волтава! — пел он яростно. — Волтава!» Позади свистело пламя. Облака пара окутывали с верхом даже высоченную Художественную галерею, между тем как река, попавшая под чары, вышла из берегов и заливала Корсо. Вокруг Паоло вода доходила до колен, до пояса и продолжала подниматься. Кто-то спел заклятие фальшиво, вполне возможно, он сам, подумал Паоло. Но тут он увидел двоюродную сестренку Лину, которая была по подбородок в воде, и подхватил ее. Таща Лину за собой, он пробивался сквозь поток по колышущейся мостовой, стараясь добраться до ступеней Арсенала.

Кто-то, вероятно, сообразил сотворить контрзаклинание. Внезапно все прекратилось — пар, потоп, дым. Паоло оказался на ступенях Художественной галереи, а вовсе не Арсенала. Позади остался Корсо — масса вывернутого булыжника, поблескивавшего от слякоти и сплошь измазанного коровьим пометом, гнилыми помидорами и разбитыми яйцами. Вряд ли разгром мог быть большим, если бы Капрону захватили войска Флоренции, Пизы и Сиены.

Паоло чувствовал: он — на пределе. Лина плакала. Она была слишком мала. Почему ее не оставили с Розой? Паоло видел, как Элизабет тянула за руку Лючию, вытаскивая ее из грязи, а Ринальдо помогал подняться тете Джине.

— Домой! Пойдем домой, Паоло, — хныкала Лина.

Но сражение еще не кончилось. Рассыпавшись по Корсо маленькими группами, Монтана и Петрокки, злые и грязные, осыпали друг друга бранью.

— Еще получите за битое стекло!

— Вы начали!

— Врете! Свиньи вы, Петрокки! Похитители детей!

— Сами свиньи! Мазилы! Предатели!

Тетя Джина и Ринальдо, перевалив через нечто вроде валуна, грязного и склизкого, стояли около него, тяжело дыша. Откуда-то возникла массивная фигура тети Франчески, грязной и в таком гневе, в каком Паоло ее никогда не видел.

— Вы, Петрокки паскудные! Я требую поединка! — прокричала она. И голос ее пронзительно визжал, как огромная пила, наполняя собой Корсо.

Глава седьмая

Вызов тети Франчески, казалось, объединил обе стороны. Женский голос из стана Петрокки прокричал:

— Мы согласны!

И оба заляпанных грязью клана в полном составе снова ринулись на середину Корсо.

Догнав своих, Паоло услышал, как Старый Никколо сказал тете Франческе: «Не дури!» Он был похож скорее на чумазого домового, чем на главу знаменитой семьи. И из-за одышки почти не мог говорить.

— Они оскорбили нас и напали на нас! — заявила тетя Франческа. — Они заслужили позор и изгнание из Капроны. И я этого добьюсь! Я и не с такими, как Петрокки, справлюсь.

Даром что грузная и грязная, она всем своим видом — в необъятном черном платье, висевшем клочьями, с седыми прядями, наполовину рассыпавшимися и спадавшими на одно плечо, — это подтверждала.

Но другие Монтана понимали: тетя Франческа — старая женщина. Раздался хор протестующих голосов. Дядя Лоренцо и Ринальдо оба вызвались выступить в единоборстве против Петрокки вместо нее.

— Нет, — решил Старый Никколо, — ты, Ринальдо, был ранен...

Свистки и насмешки со стороны Петрокки не дали ему договорить.

— Трусы! Мокрые курицы! Выходи на поединок!

Покрытое грязью лицо Старого Никколо перекосилось от гнева.

— Ладно. Они получат свой поединок, — сказал он. — Антонио, я назначаю тебя. Выходи.

Паоло охватил прилив гордости. Его отец — он всегда это знал — лучший заклинатель в Казе Монтана. Но чувство гордости сменилось тревогой, когда он увидел, как мать вцепилась в руку Антонио, и заметил озабоченный, насупленный взгляд на измазанном лице отца.

— Ступай! — сердито приказал Старый Никколо.

Антонио выдвинулся в пространство между двумя семьями — медленно, оступаясь о выбитые из мостовой булыжники.

— Я готов, — крикнул он семье Петрокки. — Кто из вас?

Было ясно, что Петрокки еще не решили — кто.

— Антонио! — раздался чей-то встревоженный крик.

Затем последовал невнятный гул переговоров. И по тому, как поворачивались головы и неуверенно посматривали туда-сюда, Паоло решил, что Петрокки ищут кого-то из своих, кто неизвестно почему отсутствует. Но вот суета прекратилась, и сам Гвидо Петрокки вышел вперед. Несколько его сородичей смотрели на него — Паоло хорошо это видел — с не меньшей тревогой, чем Элизабет на Антонио.

— И я готов, — заявил Гвидо, гневно оскалившись.

С лицом, сплошь заляпанным грязью, он выглядел свирепым варваром. И к тому же был крупным, кряжистым. Рядом с ним Антонио казался мелкорослым и хрупким.

— Я требую поединка без ограничений! — прорычал Гвидо. Казалось, он был даже в большей ярости, чем Старый Никколо.

— Очень хорошо, — сказал Антонио, и в голосе его послышалась легчайшая дрожь. — Что значит — борьба до победного конца. Вы это понимаете?

— Полностью мне подходит, — провозгласил Гвидо.

Он был похож на великана, говорящего: «Фин-фи-фо-фум!» Паоло вдруг сделалось страшно.

Как раз в этот момент появилась герцогская полиция. Полицейские прибыли тихо и не без хитрости: подкатили по обочине на велосипедах. Никто их не замечал, пока полицмейстер и лейтенант не возникли рядом с двумя противниками.

— Гвидо Петрокки и Антонио Монтана, — провозгласил лейтенант, — вы арестованы...

Оба противника вздрогнули и обернулись: по обе стороны каждого были синие с позументом мундиры.

— Уходите, — сказал, выступая вперед, Старый Никколо. — На каком основании вы вмешиваетесь?

— Уходите, — потребовал Гвидо. — Мы заняты делом.

Лейтенант отступил, но полицмейстер был человеком смелым и неистового нрава, с красивыми усами, и свою репутацию смельчака и удальца терять не собирался. Поклонившись старому Никколо, он заявил:

— Эти двое арестованы, остальных попрошу отложить свои распри и помнить: вот-вот начнется война.

— У нас уже война, — сказал Старый Никколо. — Уходите.

— Весьма сожалею, — отвечал полицмейстер, — но то, что вы предлагаете, невозможно.

— Тогда не говорите, что вас не предупреждали, — буркнул Гвидо.

И сразу взрослые с обеих сторон пропели короткое заклинание. Паоло, к сожалению, его не знал. Оно, видимо, было очень действенным. Как только голоса замолкли, Ринальдо и смуглый молодой человек из стана Петрокки подошли к двум полицейским и отодвинули их назад. Полицейские словно застыли, неподвижные, как манекены в зарешеченных витринах магазина Гросси. Ринальдо и тот, другой молодой человек сложили их на ступенях Художественной галереи и, не глядя друг на друга, вернулись к своим семьям.

— Теперь готов? — спросил Гвидо.

— Готов, — ответил Антонио.

И единоборство началось.

Впоследствии, возвращаясь к тому дню памятью, Паоло осознал, что поединок вряд ли длился больше трех минут. Потому что за эти минуты сила, искусство и скорость обоих противников испытали предельную нагрузку. Первой и, пожалуй, самой продолжительной частью поединка явилась начальная, когда они стояли друг против друга в ожидании и когда, казалось, почти ничего не происходило. Оба, слегка наклонившись вперед, бубнили себе что-то под нос и иногда взмахивали рукой.

Паоло не сводил глаз с напряженного лица Антонио, пытаясь уловить малейшее движение. Внезапно Гвидо приобрел вид красно-белой пылевыбивалки в форме человека. Кто-то громко ахнул. И тут же почти одновременно Антонио превратился в картонную фигуру, разрисованную зелеными треугольниками. В следующую секунду они снова стали сами собой.

Скорость, с какой это произошло, потрясла Паоло. Не только заклятия были сотворены с обеих сторон, но и контрзаклятия, и заклятия, их уничтожившие, — все за время, требуемое для вдоха и выдоха. Оба состязавшихся стояли тяжело дыша и выжидательно смотрели друг на друга. Было ясно: они достойные противники.

И снова какое-то время казалось, будто ничего не происходит, разве только стороны обменивались сверкающими взглядами. И вдруг Антонио нанес удар, и удар такой силы, что стало очевидно: все это время он обдумывал заклятие, а его сверкающие взгляды служили прикрытием, отвлекая Гвидо. Гвидо испустил вопль и рассыпался в прах, взметнувшись пыльной спиралью. Но каким-то образом, рассыпаясь, он поразил Антонио своим сильнейшим заклятием. И Антонио развалился на тысячу кусочков, как оброненная на пол картинка-загадка.

Какие-то секунды вихрь пыли и куча обрывков Антонио висели в воздухе над Корсо. Оба, и Гвидо, и Антонио, вовсю старались не распасться окончательно и не грохнуться на выщербленные камни мостовой. И еще они старались навести на противника новое заклятие. И когда наконец Антонио сумел первым собрать себя воедино и предстать в своем облике, держа в правой руке нечто вроде красного плода, он едва успел увернуться. Гвидо в обличье леопарда уже прыгнул и летел на него.

Элизабет вскрикнула не своим голосом.

Антонио метнулся в сторону и, глубоко вздохнув, пропел: «Oliphans!»[3] Его обычно бархатный голос прозвучал натужно и прерывисто, но ноты взял правильные. Гигантский слон с бивнями длиннее, чем весь Паоло, затмил низкое солнце и потряс Корсо, когда, распустив уши, он двинулся на леопарда, чтобы его растоптать. Трудно было поверить, что это огромное животное есть не кто иной, как всегда озабоченный, сухопарый Антонио Монтана.

Но в какую-то долю секунды леопард превратился в Гвидо Петрокки с белым как мел лицом и огненно-рыжей бородой и в бешеном темпе пропел: «Хиккори-диккори-маггери-мус!» И, надо полагать, тоже взял правильные ноты. Потому что вроде как исчез.

Монтана бурно радовались трусости Гвидо, но тут впал в панику слон. Глаз Паоло едва успел схватить крошечную мышку, нагло прошмыгнувшую у огромной передней ноги слона, прежде чем тот кинулся наутек. Громкий топот, производимый Антонио, казалось, разметал его уши. Даже наблюдая его со спины, Паоло понимал, что слон, удиравший подобным образом, полностью и окончательно обезумел. И это среди перепуганных Монтана! Мимо него пронеслась Лючия, прижимая к груди оцепеневшую от страха Лину. Паоло схватил за руку маленького Бернардо и помчался с ним прочь, содрогаясь от жуткого, пронзительного, сверлящего уши рева, издаваемого его отцом.

Слоны боятся мышей, ужасно боятся. И много ли найдется людей, которые, меняя образ, не перенимают природу того образа, какой приняли? Казалось, Гвидо Петрокки не только одержал победу, но вдобавок к ней его стараниями большая часть Монтана будут растоптаны насмерть.

Но когда Паоло посмотрел снова, на пути слона стояла Элизабет; она не отрывала взгляда от его обезумевших маленьких глаз.

— Антонио! — крикнула она. — Антонио, опомнись!

Она была такой крохотной, а слон мчался с такой бешеной скоростью, что Паоло закрыл глаза.

Он открыл их вовремя, чтобы увидеть, как слон поднял его мать к себе на спину. Слезы облегчения заволокли Паоло глаза, и он чуть было не пропустил новый маневр Гвидо. Просто до него дошел оглушающий грохот, отвратительный запах, и взору предстало нечто вроде движущейся башни.

В следующее мгновение Паоло увидел, как слон повернулся кругом, а Элизабет вся сжалась, припав к его спине. Слону теперь противостояла огромная — даже больше, чем он сам, — железная машина; вся сотрясаясь и пыхтя от собственной механической мощи, она наполнила Корсо мерзким синим дымом. На своих чудовищных гусеницах она медленно надвигалась на Антонио. И по мере того, как приближалась, опускался торчащий из ее передка пушечный ствол, целясь слону между глаз.

Вмиг Антонио превратился в другую машину. Но так спешил и так мало знал о машинах, что она получилась, скажем прямо, весьма странной — бледно-голубая, цвета утиного яйца, и на резиновых колесах. Впрочем, она, вероятно, вся была из резины, потому что снаряд, выпущенный из машины Гвидо, от нее отскочил и врезался в ступени Арсенала. Почти все, кто был на Корсо, кинулись на землю ничком.

— Мама... мама внутри этой штуки! — в ужасе закричала Лючия, перекрывая грохот.

Паоло содрогнулся: наверное, так оно и есть. У Антонио не было времени спустить Элизабет. А теперь он с безрассудной отвагой таранил Гвидо — бам-бум, бум-бам! Ужасно, должно быть, для Элизабет! К счастью, все это продолжалось не дольше секунды. Внезапно Элизабет и Антонио предстали в собственном образе — почти под самыми гусеницами Твидовой машины. Элизабет сразу побежала — Паоло не знал, что она может так быстро бегать, чуть ли не с быстротой ветра! — к ступеням Арсенала. И тут, возможно, из-за вредности, присущей Петрокки, а может, из-за общей неразберихи, в большом Гвидо-танке опустился пушечный ствол, целясь в Элизабет.

Антонио обругал Гвидо последними словами и швырнул помидор, который все еще держал в руке. Красный плод попал в цель, развалился и потек по железной стенке. И не успел Паоло подумать, какой от этого прок, как танка не стало. И Гвидо не стало. Вместо Гвидо был гигантский помидор. Размером с тыкву. Он стоял посреди мостовой и не двигался.

Это был победный удар. Паоло понял это по выражению лица Антонио, как раз шагавшего к помидору. Усталый, он с отвращением наклонился, чтобы поднять помидор. Среди Петрокки раздалось несколько вздохов, среди Монтана несколько ликующих криков, не совсем уверенных и еще в меньшем числе.

Тут кто-то напустил новые чары.

На этот раз — густой влажный туман. Без сомнения, в начале противостояния он не показался бы таким страшным, но после всего пережитого был для Паоло последней каплей. Перед его глазами стояла густая белая пелена, и кроме нее он ничего не видел. А вздохнув раз-другой, закашлялся.

Кашляли все вокруг, и те, кто был рядом, и те, кто находился от Паоло на значительном расстоянии, и это был единственный знак, по которому он мог судить, что он не совсем один. Паоло повертел головой, пытаясь рассмотреть, кто еще тут кашляет, но не увидел даже Лючии. И Бернардо он не видел, хотя знал, что все время держал его за руку — еще секунду назад. Не успел он все это осознать, как понял, что утратил и чувство пространства. Он оказался совсем один, кашляющий и дрожащий, в холодной белой пустыне.

«Нет, я не стану терять головы, — решительно сказал себе Паоло. — Отец не потерял, и я не потеряю. Найду убежище и отсижусь, пока не кончится это дьявольское заклятие. А потом пойду домой. Неважно, если Тонино все еще нет... — И он остановился, потому что в голову ему пришла одна мысль — потрясающее открытие: — Таким путем нам Тонино не найти никогда».

И он знал, что это так.

С протянутыми вперед руками и широко распахнутыми глазами в надежде что-то разглядеть — что было маловероятно, так как от тумана из них текло, из носа тоже, — Паоло, чихая и кашляя, шаг за шагом продвигался вперед, пока пальцы ног не уперлись в камень. Опустив глаза, Паоло попытался разглядеть, что это, но не смог. Тогда он поднял ногу и пальцами провел по препятствию. После нескольких дюймов нога свободно двинулась вперед: препятствие кончилось. Значит, нога упиралась в выступ. Скорее всего в поребрик. Ведь когда Паоло убегал от слона, он был у края мостовой. Взобравшись на поребрик, он осторожно прошел вперед еще дюймов шесть — и упал на ступени поверх чего-то, что, видимо, было человеческим телом.

Это так ошеломило Паоло, что сначала он лежал не шевелясь. Но вскоре понял — тело под ним живое: оно подрагивало — впрочем, как и он сам, — кашляло, потом забормотало. «О мадонна...» — услышал Паоло слабый, хриплый голос. Теряясь в догадках, он осторожно протянул руку и провел ею по телу. Пальцы попали на холодные металлические пуговицы, галун, а чуть повыше ощутили теплое лицо — которое, когда холодная рука Паоло коснулась губ, испустило квакающий звук, — и большие пушистые усы.

«Ну и ну! — подумал Паоло. — Так это же полицмейстер Капроны!»

И Паоло встал на колени, опустившись на плоскость, которая, вероятнее всего, была ступенью Художественной галереи. Спросить было некого, кругом ни души. Но не мог же он бросить человека, беспомощно валявшегося на ступенях в таком тумане. Тут и тому, кто мог двигаться, приходилось достаточно туго. Считая, что поступает правильно, Паоло — он все еще стоял на коленях — запел, очень мягко, самое общее контрзаклятие, какое вспомнил. На туман оно никакого влияния не оказало — тут, очевидно, действовали очень сильные чары, — но Паоло услышал, как полицмейстер, перекатившись на бок, застонал. Заскрипели сапоги: кажется, он ощупывал ноги. «Mamma mia», — разобрал Паоло среди жалобных стонов.

Прозвучало это так, словно полицмейстер хотел остаться один. Паоло предоставил его самому себе и пополз вверх по ступеням. И добрался до самого верха, но понял это только тогда, когда ударился локтем о колонну и тут же ткнулся головой в живот Лючии. По какому поводу они немедленно обменялись не слишком любезными словами.

— Когда кончишь лаяться, — сказала наконец Лючия, — можешь влезть сюда между колонн. Вдвоем не так холодно. — Она закашлялась и задрожала. — Ужас! И кто все это натворил! — Она опять закашлялась. От тумана голос у нее охрип.

— Не мы, — отозвался Паоло. — Иначе бы мы знали. Ой, локоть! — Ориентируясь на ее голос, он втиснулся между колоннами и встал рядом с ней. Так он чувствовал себя получше.

— Свиньи, — говорила Лючия. — Иначе как подлостью такие штуки не назовешь. Смешно! Всю жизнь нам объясняют, какие они свиньи, а нам все кажется — не может быть. А потом столкнешься с ними на деле, и оказывается — они даже хуже. Это ты сейчас пел?

— Угу. Я кувыркнулся через полицмейстера. Лежит там внизу, на ступенях, — объяснил Паоло.

Лючия рассмеялась.

— А я споткнулась о другого. И тоже спела контрзаклятие. Он растянулся на лестнице у кромки и, верно, сильно расшибся.

— Плохо дело, когда не можешь двигаться, — посочувствовал полицейским Паоло. — Все равно что быть слепым.

— Жуть, — согласилась Лючия. — Как тот нищий слепец на Виа Сант-Анджело. Завтра же подам ему милостыню!

— Тот, с белыми глазами? — спросил Паоло. — Я ему тоже подам. Пропади они пропадом, все эти заклятия! Чтобы их больше никогда не было!

— Сказать тебе по правде, — заявила Лючия, — хотелось бы мне набраться духу и сжечь библиотеку вместе со Скрипториумом дотла. Знаешь, что мне в голову пришло как раз перед тем, как я о полицейского споткнулась, — что никакие заклятия, сколько бы их ни было, ничего с этими мерзкими похитителями не поделают.

— И я так подумал! Точь-в-точь! — воскликнул Паоло. — Я знаю, единственный способ найти Тонино...

— Погоди, — прервала его Лючия. — По-моему, туман рассеивается.

Она была права. Когда Паоло высунулся из-за колонн, он смог увидеть два темных бугра: полицмейстер и лейтенант сидели на ступенях, обхватив голову руками. Он смог увидеть и большой отрезок Корсо — булыжники, темные и влажные на вид, но, к великому удивлению Паоло, вовсе не грязные и не выщербленные.

— Кто-то все привел в порядок! — сказала Лючия.

Туман продолжал рассеиваться. Теперь они уже видели поблескивающие двери Арсенала и Корсо, пусть не во всю ширину, но все булыжники были там, где им положено.

Примерно посередине мостовой лицом к лицу стояли Антонио и Гвидо.

— Ой! Неужели они собираются начать все сначала? — проронил Паоло.

Но почти сразу же Антонио и Гвидо сделали поворот кругом и разошлись в разные стороны.

— Слава тебе Господи! — воскликнула Лючия, и оба — она и Паоло, — радостно улыбаясь, повернулись друг к другу.

Только это была не Лючия. Паоло смотрел в белое, острое лицо и в глаза куда темнее, крупнее и проницательнее, чем у Лючии. Лицо это обрамляли покрытые грязью темно-рыжие кудри. При виде обмершего от удивления Паоло улыбка с этого лица мгновенно исчезла и сменилась выражением ужаса. Паоло чувствовал, что то же самое происходит и с его лицом. Все это время он прижимался к девчонке Петрокки! И он знал, к какой. К старшей из двух, что пришли тогда во дворец. Рената, так ее зовут. И она тоже его узнала.

— Ты... тот самый голубоглазый мальчишка из Казы Монтана! — воскликнула она, стараясь произнести это как можно презрительнее.

Они поднялись. Рената прижалась к колонне, словно ища спасения внутри ее камня. Паоло отступил к краю лестницы.

— Я думал, ты Лючия, моя сестра, — сказал он.

— Я думала, ты Клаудио, мой двоюродный брат, — сказала Рената.

Так или иначе, оба произнесли это таким тоном, чтобы стало ясно: вина на другой стороне.

— Я не виноват! — воскликнул Паоло. — Спрашивай с тех, кто устроил туман. Это дело вражеского колдуна.

— Знаю. Крестоманси нам говорил, — сказала Рената.

Паоло почувствовал, как в нем подымается ненависть к Крестоманси. С какой стати он говорил Петрокки то же, что говорил Монтана? Но вражеского колдуна он ненавидел даже сильнее. Из-за него он, Паоло, оказался в самом затруднительном положении, в какое когда-либо попадал. Мысленно ругая себя, Паоло повернулся, чтобы удрать. Он сгорал от стыда.

— Нет, стой! Подожди! — придержала его Рената.

Она сказала это таким командирским тоном, что Паоло машинально остановился, дав Ренате время схватить его за локоть. Паоло не стал вырываться, просто застыл на месте и постарался вести себя с подобающим Монтана достоинством. Он смотрел на свой локоть и вцепившуюся в него руку Ренаты, словно на какую-то склизкую жабу. Но Рената упорно удерживала его.

— Можешь бросать какие угодно взгляды, — заявила она. — Мне наплевать. Я не отпущу тебя, пока не скажешь, что вы сделали с Анджеликой.

— Ничего, — презрительно бросил Паоло. — Да мы ни к кому из вашей шатии и длиннющим шестом не прикоснемся. А вот что вы сделали с Тонино?

Белый лоб Ренаты прорезала откуда-то взявшаяся морщинка.

— Это твой брат, что ли? Он тоже пропал?

— Ему прислали книгу с приворотным заклинанием, — буркнул Паоло.

— Книгу, — медленно проговорила Рената, — получила и Анджелика. Мы узнали, только когда эта книга превратилась в прах.

Она отпустила локоть Паоло. Оба словно застыли, глядя друг на друга в редеющих остатках тумана.

— Это, должно быть, вражеский чародей, — сказал Паоло.

— Пытается отвлечь нас от войны, — сказала Рената.

— Скажи своим. Скажешь? — откликнулся Паоло.

— Конечно, скажу. За кого ты меня принимаешь? — возмутилась Рената.

Вопреки всему, Паоло невольно расхохотался:

— За кого? Да за Петрокки!

Но Рената тоже расхохоталась, и Паоло решил, что это уж чересчур — с него хватит. Он повернулся, чтобы смотаться, но оказался лицом к лицу с полицмейстером. Полицмейстер явно уже обрел прежнее свое достоинство.

— А ну-ка, дети, проходите, — скомандовал он.

Рената, не говоря ни слова, красная от стыда, что ее застали болтающей с одним из Монтана, пустилась наутек. Паоло не тронулся с места. Он подумал, что следует доложить полиции об исчезновении Тонино.

— Сказано — проходи! — гаркнул полицмейстер и с особым рвением грозно одернул мундир.

У Паоло не выдержали нервы. Да и, в конце концов, обыкновенный полицейский мало чем мог помочь против колдуна. Паоло бросился бежать.

Он бежал всю дорогу до Казы Монтана. Туман и влажность не распространились за пределы Корсо. Свернув в боковую улицу, Паоло двигался в густой тени или под низким красным солнцем, лучи которого зимним вечером уже не обжигали. Казалось, его вернули в другой мир — мир, где все происходило, как тому положено, где отец не превращается в обезумевшего слона, где, что и говорить, сестра не оборачивается девчонкой Петрокки.

Всю дорогу, пока он бежал, у Паоло горело от стыда лицо. Надо же было такому случиться! Поганое дело. Хуже некуда!

Но вот показалась Каза Монтана с привычным ангелом над воротами. Паоло нырнул в них и налетел на отца. Антонио стоял под аркой, тяжело дыша, словно и он бежал всю дорогу домой.

— Кто? А... Паоло, — проговорил Антонио. — Остановись. Стой тут.

— Почему? — удивился Паоло.

Ему хотелось скорей домой, где было безопасно и где, возможно, ему дадут хлеба с медом. Почему же, недоумевал Паоло, отец не испытывает тех же чувств? Антонио выглядел страшно измотанным, одежда на нем превратилась в грязные тряпки. Рука, которую он протянул, чтобы задержать Паоло, была наполовину обнажена и вся в ссадинах. Паоло хотел было запротестовать, но увидел: в доме что-то неладно. Большинство кошек скучилось под воротами; они сидели, припав к земле, прижавши уши. Бенвенуто, похожий на темно-бурого хорька, патрулировал у входа в ворота. Паоло слышал, как он сердито шипел.

Исцарапанная рука Антонио легла на плечо Паоло и подтолкнула вперед, чтобы он мог заглянуть во двор.

— Смотри!

Глазам Паоло предстали большие буквы, не меньше фута высотой, которые, казалось, висели в воздухе посередине двора. В лучах закатного солнца они выглядели очень неприятно — болезненно-желтые:

БРОСЬТЕ ВСЕ ЗАКЛИНАНИЯ ИНАЧЕ ВАШЕМУ МАЛЬЧИШКЕ КОНЕЦ

КАЗА ПЕТРОККИ

Буквы, обозначавшие имя, были ядовитее и ярче. Очевидно, с той целью, чтобы никто не усомнился в том, от кого это послание исходит.

После всего, что Паоло услышал от Ренаты, он был уверен — тут что-то не так.

— Это не Петрокки, — сказал он. — Это тот волшебник, о котором нам говорил Крестоманси.

— Как бы не так, — пробурчал Антонио.

Паоло взглянул на него и понял: отец ему не верит, скорее всего, даже не вслушался в то, что он, Паоло, сказал.

— Но это правда! — воскликнул Паоло. — Он добивается, чтобы мы прекратили работу над военными заклинаниями.

Антонио вздохнул, но переломил себя и стал объяснять.

— Никто, кроме Крестоманси, — начал он, — не верит в этого чародея. В магии, как и во всем остальном, лучшим объяснением является самое простое. Иными словами, зачем измышлять неизвестного чародея, когда существует известный нам враг, у которого есть известные причины нас ненавидеть. Почему мы должны считать, что это не Петрокки?

Паоло хотел было возразить, но он все еще стыдился своего общения с Ренатой и не посмел сказать, что ведь Анджелика тоже пропала. А пока он раздумывал, как все-таки переубедить отца, на галерее возник квадрат света: открылась дверь.

— Роза, — обрадовался Антонио. От волнения голос у него прервался.

В квадрате появилась фигура Розы с малюткой кузины Клаудии на руках. Свет был таким густым и ярким рядом с желтым сиянием букв, раскачивающихся посреди двора, что у Паоло сразу стало легче на душе. Из-за спины Розы выглядывал Марко с еще одним малышом на руках.

— Слава Богу! — воскликнул Антонио. — У вас все нормально, Роза? Откуда здесь взялась эта надпись?

— Мы не знаем, — сказала Роза. — Она вдруг появилась во дворе. Мы пытались ее убрать, но не смогли.

— Это не Петрокки, Антонио, — свесившись над балюстрадой, прокричал Марко. — Они на такое неспособны.

— Не вздумай заявлять такое в этом доме, Марко, — отозвался Антонио.

Он прокричал это так грозно, что Паоло понял: ему не поверят — ничему из того, что он скажет. Если у него и был шанс переубедить Антонио, он его упустил.

Глава восьмая

Когда к Тонино вернулось сознание — что, по случайному стечению обстоятельств, произошло как раз в тот момент, когда заклятая книга начала скукоживаться, — он вроде как спал, и ему снилось, будто он лежит в картонной коробке. Не меняя позы, Тонино покрутил головой. Он лежал ничком на твердой, слегка ворсистой поверхности. На значительном расстоянии, словно в тумане, виднелся кто-то еще, прислонившийся к стене, неподвижный, как кукла. Но Тонино было слишком не по себе, чтобы заинтересоваться. Он приподнял голову и увидел обшитую панелями стену — совсем близко. Это подсказало ему, что он находится в какой-то довольно длинной комнате. Он еще раз повернул голову, чтобы получше рассмотреть ворсистую поверхность. Она была в больших узорах — слишком больших, чтобы его глаз мог их охватить. Он предположил, что лежит на чем-то вроде ковра, и, закрыв свои затуманенные глаза, попытался понять, что же с ним произошло.

Он помнил, что спустился вблизи Нового моста. Он очень волновался. Только что он прочел книгу, которая — так ему казалось — наставляла его, как спасти Капрону. Он знал: нужно найти облупленный синий дом в конце проулка. Теперь это представлялось ему глупой выдумкой. Тонино знал: в жизни не бывает так, как пишут в книгах. Как же он был изумлен, когда увидел, что идет по проулку, а в конце его действительно — вне всяких сомнений — стоит облупленный синий дом. И надо же, — какое волнение его тут охватило! — у своей ноги он увидел колыхавшийся на ветру листок бумаги. Написанное в книге сбывалось, Тонино нагнулся и подобрал листок.

А потом — провал. Вплоть до настоящего момента.

Да, так оно и было. Тонино несколько раз перебрал в памяти все, что с ним произошло, но каждый раз останавливался в своих воспоминаниях на том же самом месте: он подбирает листок. А дальше смутное ощущение кошмарного сна. Теперь он был совершенно уверен, что оказался жертвой заклятия. Ему стало стыдно за себя. Он потянулся и сел.

И сразу понял, почему сквозь сон ему привиделось, будто он заперт в картонной коробке. Комната, где он находился, была длинной и низкой, по форме в точности обувная коробка. Стены и потолок, окрашенные в кремовый цвет — и впрямь цвет картона, — казались деревянными, потому что на них виднелась золотая резьба. С потолка свисала хрустальная люстра, но свет шел из четырех высоких окон в одной из продольных стен; на полу лежал богатый ковер, и у стены напротив той, что с окнами, стоял обеденный стол и стулья. Два серебряных подсвечника высились на столе. В целом комната выглядела чрезвычайно изящной... и какой-то не такой. Что-то с ней было неладно.

Тонино старался разобраться, что с ней неладно. В комнате было ужасно пусто. Нет, это не совсем то. В нее странно падал дневной свет — через четыре высоких окна, — но так, будто солнце находилось где-то значительно дальше, чем ему следовало быть. Нет, и это не совсем то. Взгляд Тонино остановился на четырех полосах очень слабого солнечного света, падавшего из окон на ковер, а затем прошелся глазами по всему ковру. В конце он добрался до фигуры, сидевшей прислонившись к стене. Это была Анджелика Петрокки — та девчонка, что тогда приезжала во дворец. Глаза под выпуклым лбом были закрыты, а сама она казалась больной. Значит, ее тоже похитили.

Тонино снова перевел взгляд на ковер. Он выглядел странно. Собственно, это был не ковер, а нечто нарисованное на ворсистой поверхности пола. Тонино мог различить в размытом узоре мазки, нанесенные кистью. А причина, по которой этот узор показался Тонино таким большим, состояла в том, что он на самом деле был большим.

Слишком большого размера для всей комнаты в целом.

Так ни в чем и не разобравшись, Тонино поднялся на ноги. Его слегка пошатывало, и, чтобы чувствовать себя устойчивее, он оперся ладонью о золоченую панель. В ней тоже ощущалась ворсистость — кроме тех мест, где были золотые вкрапления. Но золото это было каким-то плоским, недостаточно твердым — вроде, подумал Тонино, и никакое другое сходство ему не пришло на ум, — вроде краски. Он провел рукой по якобы резной панели. Сплошной обман. Даже не дерево. Резьба просто намалевана — коричневые, синие, золотые мазки. Его похититель старался казаться богаче, чем был на самом деле. Только плохо это получалось.

На другом конце комнаты зашевелилась Анджелика Петрокки; шатаясь и медленно подымаясь на ноги, она тоже коснулась рукой нарисованной резьбы. Очень боязливо и осторожно Анджелика повернулась и посмотрела на Тонино.

— Теперь вы меня отпустите, да? Пожалуйста... — сказала она.

Голос у нее чуть дрожал, и это показало Тонино, что она очень напугана. Он тоже был напуган, что только теперь осознал.

— Я тебя отпустить не могу, — откликнулся он. — Не я тебя похитил. Ни тебе, ни мне отсюда не уйти. Здесь нет дверей.

Вот оно — то самое, что было с этой комнатой неладно. Но как только он произнес эти слова, так тут же пожалел, что не промолчал. Анджелика разрыдалась. И от ее рыданий Тонино тоже впал в панику. Нет дверей! Он заперт в картонной коробке с девчонкой Петрокки!

Возможно, он и сам вопил во всю глотку — все может быть. Когда он опамятовался, в руках у него был один из изящных стульев и он колотил им по ближайшему окну. Ничего страшнее с ним не бывало! Стекло в окне не поддавалось. Оно было сделано из какого-то резинового вещества, и стул от него отскакивал. Рядом Анджелика Петрокки, не переставая вопить, била подсвечником по соседнему окну. За окном, по ту сторону, Тонино ясно видел вытянувшийся в струнку молодой кипарис, освещенный вечерним солнцем. Значит, они в одной из богатых вилл вокруг дворца! Ну так выпустите же нас! Немедленно выпустите! Он поднял стул и что было сил жахнул им по окну.

На окно он не произвел никакого впечатления, а вот стул развалился на куски. Две плохо приклеенные ножки отвалились, остальное попросту раскрошилось. Халтурная работа, подумал Тонино, бросил его на лжековер и схватил следующий. На этот раз, для разнообразия, он атаковал простенок. Куски стула разлетались по комнате, пока в руках Тонино не осталось раскрашенное сиденье — раскрашенное под вышивку, как пол был раскрашен под ковер. Тонино стал таранить им стену — раз, раз, еще раз. Появились большие коричневые вмятины. И что еще лучше — стена ходила ходуном; от нее шел глухой гулкий звук: она явно была полой и сделана из дешевого материала. Тонино бил по ней и орал. Анджелика била по стене и по окну подсвечником и не переставая вопила.

Остановил их ужасный грохот: казалось, кто-то обрушивает на потолок сотни громовых ударов. А они, Тонино и Анджелика, были внутри барабана. Уши не выдерживали оглушительных раскатов. Анджелика уронила подсвечник и покатилась по полу. Тонино присел, скорчился и, зажав уши руками, смотрел на танцующую над ним люстру. Ему казалось, у него лопнет голова.

Стук прекратился. Наступила тишина: ни звука, кроме тихого всхлипывания, которое, скорее всего, подумалось Тонино, исходило от него самого.

Сверху — через потолок — прозвучал оглушительно громкий голос:

— Так-то лучше. Сидите тихо, иначе не получите еды, А коли еще что выкинете, будете наказаны. Понятно?

Тонино и Анджелика разом сели.

— Выпустите нас! — завопили они.

Ответа не последовало, только где-то далеко зашаркали чьи-то ноги. Владелец громового голоса, видимо, удалялся.

— Подлый трюк со всесильными чарами, — выдохнула Анджелика. Подобрав подсвечник, она с отвращением его рассматривала. Верхняя его часть была согнута под прямым углом по отношению к основанию. — Что это за место? — спросила она. — Здесь все такое хлипкое.

Они встали с пола и снова — в надежде найти разгадку — подошли к окнам. Снаружи были ясно видны несколько небольших пикообразных деревьев, за ними нечто вроде террасы. Но сколько бы Тонино с Анджеликой ни вглядывались, дальше им ничего, кроме странной синеватой мглы, которую прорезали один-два холма, ловивших на свои гладкие склоны лучи солнца, рассмотреть не удалось. Неба, казалось, совсем не было.

— Все это чары, заклятие, — сказала Анджелика, и, судя по ее голосу, она снова впадала в панику. — Чары, чтобы мы не смогли разобраться, где находимся.

Похоже, что так, подумал Тонино. Иначе как объяснить, почему из окон не открывается настоящий вид?

— Но я уверен, я знаю, где мы, — заявил он. — В одной из вилл в окрестностях дворца.

— Да, ты прав, — согласилась Анджелика. Панические ноты из ее голоса исчезли. — Больше я этой публике не завидую. У них все только показное.

Они отошли от окна и обнаружили, что долгое и усердное буханье не осталось без последствий: одна из панелей позади обеденного стола отошла от стены и висела, словно дверь, открывая проем. Толкая друг друга, — каждый хотел быть первым! — они бросились к нему. Но за ним оказалась всего лишь крохотная, размером со шкаф, умывальная.

— Та-ак, — произнесла Анджелика. — А я-то думала... Ну, по крайней мере у нас будет вода. — И она тронула один из кранов над крошечной раковиной. Кран остался у нее в руке. Под ним оказалось пятно клея на белом фарфоре. Было ясно: кран для использования не предназначался. Анджелика уставилась на него таким до смешного оторопелым взглядом, что Тонино расхохотался. Тут она сразу пришла в себя:

— Не смей смеяться надо мной, ты, мерзкий Монтана!

Она вернулась в комнату и швырнула бесполезный кран на стол. Потом уселась на один из двух оставшихся целыми стульев и, туча тучей, поставила локти на стол.

Немного погодя Тонино сделал то же самое. Хотя поверхность стола была раскрашена под полированное красное дерево (и выглядела очень похоже), он состоял из лака и крупной стружки.

— Здесь все подделка, сплошная халтура, — пожаловался Тонино.

— Включая тебя, Как-тебя-там Монтана, — отрезала Анджелика. Она все еще сердилась.

— Меня зовут Тонино, — сообщил Тонино.

— Это надо же так попасться: быть запертой вместе с паршивым Монтана! — продолжала Анджелика. — Так тебя звать или иначе! Терпи тут твои противные замашки!

— Так ведь мне тоже придется терпеть твои, — зло отозвался Тонино.

Его вдруг поразила мысль, что он совсем один, в страшной дали от дружеской суеты Казы Монтана. Даже когда он там прятался в укромном уголке с книгой, он знал: семья рядом. И Бенвенуто своим урчанием, своими когтями всегда напомнит: он не одинок. Милый старина Бенвенуто! Тонино испугался, что вот-вот расплачется — и еще перед этой Петрокки!

— На чем они тебя поймали? — спросил он, чтобы хоть как-то отвлечься.

— На книжке. — По напряженному лицу Анджелики пробежала горестная улыбка. — Называлась «Девочка, которая спасла свою страну». Я думала — она от дяди Луиджи. Я и сейчас считаю: очень интересная история. — И Анджелика посмотрела на Тонино с вызовом.

Тонино расстроился. Мало радости знать, что тебя подловили на ту же приманку, что и девчонку Петрокки.

— Меня тоже, — угрюмо признался он.

— И никаких противных замашек у меня нет! — объявила Анджелика.

— Нет, есть. У всех Петрокки есть! — огрызнулся Тонино. — Просто ты их за собой не замечаешь, потому что считаешь нормой.

— Да как ты смеешь! — Анджелика схватила сломанный кран и, казалось, сейчас запустит его в Тонино.

— Наплевать мне на твои замашки, — сказал он. И это было так. В данный момент его волновало только одно: как найти выход из этой комнаты и вернуться домой. — Как нам выбраться отсюда?

— Через потолок, — саркастически бросила Анджелика.

Тонино устремил глаза вверх. Его взгляд попал на люстру. Если бы они смогли хорошенько раскачать ее, она, пожалуй, прорвала бы дыру в этом хлипком потолке.

— Не будь дураком, — сказала Анджелика. — Раз уж чары наведены на окна и стены, значит, есть и заклятие, которое не даст нам выйти через потолок.

Тонино опасался, что она права, но попытаться все же стоило. Он влез со стула на стол. Оттуда, решил он, ему удастся дотянуться до люстры. Раздался сильный треск. Прежде чем Тонино успел выпрямиться, стол стал падать набок, словно все его четыре ножки расшатались.

— Слезай! — крикнула Анджелика.

Тонино слез. Было ясно: не спустись он, стол развалился бы на куски. Удрученный неудачей, Тонино принялся поправлять разболтавшиеся ножки, поставил их прямо.

— Не пойдет, — сказал он.

— А если... — Анджелика, вдруг воспряв духом, заговорила серьезно, — если укрепить стол заклинанием...

Тонино перевел взгляд с ножек стола на ее умное личико. И вздохнул. Рано или поздно это должно было всплыть...

— Да, — согласился он. — Только заклинание придется делать тебе.

Анджелика смерила его презрительным взглядом. Он почувствовал, как у него начинает гореть лицо:

— Я почти ни одного заклинания не знаю. Я... я неспособный.

Он ожидал, что Анджелика рассмеется, и она рассмеялась. Но он вовсе не считал, что непременно надо смеяться таким язвительным, торжествующим смехом, да еще повторять: «Вот это да!»

— Чего тут смешного? — спросил он. — Смейся, смейся! Будто я не знаю, как ты из своего отца зеленое пугало сделала. Ты ничем не лучше меня.

— Да? Поспорим? — бросила Анджелика, все еще смеясь.

— Не-е, — качнул головой Тонино. — Сотвори заклинание, и все.

— Не могу, — сказала Анджелика.

Теперь настала очередь Тонино мерить ее презрительным взглядом, а Анджелики — краснеть. На ее выпуклом лбу разлилась ярко-розовая волна, а подбородок дерзко полез вверх.

— Насчет заклятий я — пас, безнадежна. Ни разу еще ни одного не сделала правильно. — И, видя, что Тонино все еще пялится на нее, добавила: — Так что зря ты не пошел со мной на спор. Я гораздо неспособнее тебя.

Тонино не мог этому поверить;

— Почему? Ты что, и выучить заклинания не можешь?

— Нет, выучить могу, еще как могу. — Анджелика снова взяла в руки сломанный кран и стала сердито выцарапывать им большие желтые закорючки на покрытой лаком поверхности стола. — Я их сотни знаю, но выдаю всегда неправильно. Слуха у меня нет. Ни одной мелодии верно спеть не могу — даже ради спасения собственной жизни. Вот как сейчас! — Тщательно, словно мастер по резьбе, она, орудуя краном как стамеской, сняла со стола желтую тонкую стружку. — Но дело не только в этом, — сердито продолжала она, внимательно следя за своей работой. — Я еще и слова неправильно ставлю — все неправильно. А самое плохое: мои заклинания всегда срабатывают. Я перекрасила всех наших во все цвета радуги.

Воду в ванночке для новорожденного превратила в вино, а вино в луковый соус. А однажды собственную голову переставила задом наперед. Я куда хуже тебя. Мне нельзя творить заклятия. А вот на что я гожусь, так это на то, чтобы понимать кошек. Да... Я даже мою киску лиловой сделала.

Со смешанным чувством Тонино следил за ее ковыряниями с краном. Если смотреть на ее признания практически, новость хуже не придумаешь. Ни у одного из них никакой надежды противодействовать могущественному заклинателю, который их сюда засадил. Но, с другой стороны, он еще никогда не встречал никого, кто по части заклинаний был бы хуже него. Он, по крайней мере, не без самодовольства подумал Тонино, ошибок в заклинаниях не делал; и от этой мысли у него поднялось настроение. Интересно, что творилось бы в Казе Монтана, если бы по его милости ее обитатели ходили окрашенные во все цвета радуги? И он представил себе, как суровые Петрокки это ненавидят.

— Ну и как твои? Сильно тебя ругают? — спросил он.

— Не очень, — ответила, к его удивлению, Анджелика. — Раза в два меньше, чем я себя. Всякий раз, когда я опять делаю промах, все помирают со смеху — только не позволяют болтать об этом вне Казы. Папа говорит, что после того, как я сделала его зеленым, я и так стала притчей во языцех, и он не хочет, чтобы я появлялась на людях, пока история эта не забудется.

— Но ты же ездила во дворец, — заметил Тонино. Ему подумалось, что она, должно быть, преувеличивает.

— Только потому, что кузина Моника как раз рожала, а остальные были заняты на Старом мосту. Папе и так пришлось снять Ренату со смены, а моего больного брата поднять с постели и посадить кучером, чтобы нас было достаточное число.

— Нас было пятеро, — самодовольно вставил Тонино.

— А потом наши лошади рухнули из-за дождя. — Анджелика подняла глаза от столешницы, которую усердно ковыряла краном, и бросила на Тонино проницательный взгляд. — Брат сказал, ваши тоже непременно должны были рухнуть, потому что кучер у вас был картонный.

Тонино стало не по себе: Анджелика попала в точку.

— Да, наш кучер тоже свалился, — признался он.

— Так я и думала, — обрадовалась Анджелика. — У тебя это на лице написано. — И, сознавая свою победу, вернулась к обработке столешницы.

— Мы тут были ни при чем, — запротестовал Тонино. — Крестоманси говорит, нам гадит вражеский волшебник.

Анджелика выхватила из столешницы такой пласт лака, что стол накренился, и Тонино пришлось его выпрямлять.

— Да, и теперь он нас тут запер, — сказала Анджелика. — И позаботился захватить тех двоих, кто не владеет искусством заклинания. Ну, как мы назло ему отсюда выберемся? А, Тонино Монтана? Есть предложения?

Тонино сидел, охватив подбородок ладонями, и думал. Он, что и говорить, прочел достаточно книг. В них всегда кого-то похищали. И в его любимых книгах все похищенные освобождались — сейчас это выглядело злой шуткой — без использования чар. Но здесь не было двери. А потому спастись без волшебства казалось невозможным. Минуточку! Тот оглушительный голос обещал им еду.

— Если, по их мнению, мы будем вести себя как надо, они, вероятно, принесут нам ужин. И им придется как-то его сюда внести. Если мы проследим, откуда еда появится, нам нужно будет постараться выйти отсюда тем же путем.

— На входе обязательно должно быть заклятие, — мрачно сказала Анджелика.

— Хватит бубнить про заклятия, — отрезал Тонино. — Что, у вас, Петрокки, других разговоров нет?

Анджелика не отвечала, а продолжала вовсю орудовать краном. Тонино сидел насупившись на скрипевшем под ним стуле, перебирая в уме те немногие заклинания, которые по-настоящему знал. Самым полезным, по-видимому, здесь было бы такое, которое снимает чары, — обратное заклинание.

— Обратное заклинание, — с раздражением произнесла Анджелика, старательно скребя столешницу краном. Пол вокруг ее ног был усеян желтой лаковой стружкой. — Пожалуй, это могло бы придержать вход открытым. Ну да ничего другого ты все равно не знаешь.

— Я знаю, как снимать заклятие, — подтвердил Тонино.

— Мой новорожденный братишка тоже, — усмехнулась Анджелика. — От него, вероятно, было бы больше проку.

И тут появился ужин. Без всякого предупреждения. Предстал перед ними на подносе, который плыл к ним от окон. Его появление застало Тонино врасплох.

— Ну же/ — пронзительно заорала Анджелика. — Что ты глаза пялишь? Давай!

Тонино запел. При всей поспешности и неожиданности, он не сомневался: он спел то, что нужно, спел верно. Но почему-то заклинание произвело действие... на поднос. Поднос и еда на нем начали расти. За какие-то секунды поднос стал больше столешницы. Он продолжал плыть к столу, становясь по мере приближения все больше и больше. Тонино был вынужден пятиться от двух исходящих паром гигантских мисок с супом и двух оранжевых зарослей спагетти, которые по мере продвижения неуклонно увеличивались. Мгновение спустя поднос заполнил уже все пространство. Тонино приник спиной к задней стене. «Неужели Анджеликины ошибки оказались заразительны?» — мелькнуло у него в голове. Сама же Анджелика оказалась прижатой к дверце в умывальную комнату.

— Ложись на пол! — крикнул Тонино.

Быстрее быстрого оба сползли по стене вниз, под поднос, который теперь висел над ними, как непомерно низкий потолок. Всепроникающий запах спагетти действовал угнетающе.

— Не получилось? — спросила Анджелика, подползая к Тонино на четвереньках. — Ты сфальшивил.

— Зато если поднос еще увеличится, он, возможно, проломит стены, — сказал Тонино.

Анджелика приподнялась на колени и взглянула на него чуть ли не с уважением:

— А ведь это мысль! Хорошая мысль! Почти.

Но, как оказалось, только «почти». Поднос, конечно, уперся в четыре стены. Было слышно, как он о них стукнулся. И пошло-поехало: все кругом качалось, скрипело, сжималось — и поднос, и стены, — но стены устояли. Мгновение спустя было уже ясно: подносу больше расти некуда.

— На этой комнате лежит заклятие, — сказала Анджелика. Но не в смысле «я же говорила!». Она была в отчаянии.

Тонино решился и пропел обратное заклинание — тщательно и точно. Поднос сразу же уменьшился. А Тонино с Анджеликой, сидя, скорчившись, на полу, смотрели на нормальных размеров ужин, сервированный посредине стола.

— Что ж, можно и закусить, — решил Тонино.

И тут Анджелика снова дико его разозлила; беря ложку, она сказала:

— Приятно все-таки знать, что я не единственная, у кого заклинания получаются неверно.

— Я уверен: у меня получилось верно, — пробормотал Тонино себе в суповую ложку, но Анджелика предпочла не расслышать.

Некоторое время спустя он еще пуще озлился, потому что всякий раз, поднимая глаза от тарелки, видел, что Анджелика на него пялится.

— Ну что еще? — спросил наконец Тонино, совершенно выведенный из себя.

— Жду, — сказала она, — хочу поглядеть, как ты по-свински ешь. Но сегодня, надо думать, ты демонстрируешь лучшие свои манеры.

— Я всегда так ем! — И, увидев, что накрутил на вилку слишком много спагетти, стал поспешно их с нее сбрасывать.

Волна презрительных морщинок пробежала по выпуклому лбу Анджелики.

— Вот уж нет. Монтана всегда едят омерзительно. Они иначе не умеют после того, как Старый Рикардо Петрокки заставил их съесть собственные слова.

— Чушь несешь, — возразил Тонино. — Напротив, это Старый Франческо Монтана заставил Петрокки съесть их собственные слова.

— Ничего подобного! — взвилась Анджелика. — Это первая рассказанная мне история, я ее еще в детстве выучила. Петрокки заставили Монтана съесть свои заклинания, которые подали им в виде спагетти.

— Да нет же. Все было полностью наоборот! — возмутился Тонино. — И я это знаю с детства; первая рассказанная мне история.

Так или иначе, но теперь им было уже не до спагетти, доедать их они не стали. Оба положили вилки и продолжали спорить.

— И вот потому, что они пообедали своими заклинаниями, — говорила Анджелика, — Монтана и стали такими гадкими и начали пожирать своих мертвяков — дядей и тетей.

— Да никогда! — вспыхнул Тонино. — А вы едите младенцев!

— Как ты смеешь! — воскликнула Анджелика. — А вы коровьи лепешки едите вместо пиццы, и вонь от Казы Монтана стоит даже на Корсо.

— А Казой Петрокки воняет по всей Виа Сант-Анджело, — заявил Тонино. — А как мухи жужжат, слышно аж с Нового моста. И детишек вы плодите как котят, и...

— Наглая ложь! — взвизгнула Анджелика. — Вы нарочно такое придумали, потому что боитесь, как бы люди не узнали, что Монтана никогда по-настоящему не женятся!

— Нет, женятся! — проревел Тонино. — Это вы не женитесь!

— Бред! — заорала Анджелика. — Да будет тебе известно, что не далее как после нынешнего Рождества мой брат венчался — в церкви. Съел?

— Врешь и не краснеешь, — заявил Тонино. — Вот моя сестра, так она и верно будет венчаться весной, так что...

— Я была подружкой невесты, — выходила из себя Анджелика.

Пока они спорили, поднос тихо уплыл со стола и исчез где-то вблизи окна. Когда же Тонино с Анджеликой оглянулись и, обеспокоенные, стали искать его, им оставалось только ругать себя, что еще раз упустили возможность проследить, откуда он появляется и куда уплывает.

— Вот видишь, что ты натворил! — посетовала Анджелика.

— Не я, а ты. Ты! Нечего нести всякую чушь про мою семью, — заявил Тонино.

Глава девятая

— Если ты не уймешься, — заявила Анджелика, — я спою первое же заклинание, какое придет мне в голову. Надеюсь, оно превратит тебя в слизняка.

Это была серьезная угроза. Тонино немного струхнул. Но дело шло о чести рода Монтана.

— Возьми назад то, что ты наговорила о моей семье, — сказал он.

— Только если ты возьмешь назад, что наговорил о моей, — потребовала Анджелика. — Поклянись Капронским Ангелом, что ни в одном из этих лживых поклепов нет ни грана правды. Взгляни. Вот здесь Ангел. Подойди сюда и поклянись.

Розовый палец ткнул в столешницу. Совсем как наша училка в тяжелый день, подумал Тонино.

Он встал со своего скрипучего стула и склонился над столом посмотреть, на что она там указывает. Анджелика нервно смахивала пыль с желтого лака, чтобы показать Тонино, что у нее на самом деле есть Ангел, выцарапанный в столешнице неисправным краном. Ангел получился вполне хорошо, учитывая, что кран — малоподходящий для такого дела инструмент, да еще все время норовил выскользнуть из рук. Но Тонино вовсе не был расположен восхищаться.

— Ты забыла свиток, — сказал он. Анджелика вскочила, хрупкий стул, опрокинувшись, с грохотом полетел назад.

— Ах так! Пеняй на себя!

Прошествовав к пустому месту между окнами, она заняла командное положение. Оттуда, вытянув руки перед собой, она взглянула на Тонино, чтобы узнать, собирается ли он уступить. Тонино был не прочь пойти на попятный. Ему вовсе не хотелось быть слизняком. Он мысленно искал пути к примирению, но так, чтобы это не выглядело трусостью. Однако, как и во всем прочем, соображал медленно. Анджелика резко повернулась кругом.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть будет обратное заклинание, чтобы снять с тебя чары.

И она запела. Голос у нее был ужасный — то резкий, то глухой, то высокий, то низкий. Тонино очень хотелось остановить или, по крайней мере, заглушить его другими звуками, но он не посмел на это пойти.

Он терпел, пока Анджелика пронзительно выкрикивала два стихотворных куплета — заклинание, которое, по-видимому, концентрировалось вокруг слов «претвори» и «сними». Имелось в виду заклятие. Тонино очень надеялся, что к нему это прямого отношения не имеет.

Для третьего куплета Анджелика подняла руки повыше и в шестой раз сменила тональность:

— Претвори мое заклятие, сними мое заклятие...

— И все не так, — сказал Тонино.

— Не смей меня отвлекать, — огрызнулась Анджелика, поворачиваясь кругом, отчего ее руки разлетелись в разные стороны. Одна указывала на окно. — Расколдуйся заколдованное, распахнись затворенное, — пела она злющим, визгливым голосом.

Тонино быстро оглядел себя — нет, с ним, видимо, ничего не произошло: какой был, такой и есть, и обычного цвета. И он мысленно сказал себе, что с самого начала знал: такое путаное заклинание сработать не могло.

Тут раздался ужасный треск; он шел с потолка, прямо над окнами. Вся комната заколебалась. И, к великому изумлению Тонино, передняя стена, окна и прочее отделились от потолка и рухнули наружу с мягким стуком — на удивление мягким для целой части дома. Волна затхлого воздуха хлынула на открытое пространство.

Анджелика была изумлена не меньше Тонино, что не помешало ей повернуться к нему с самодовольной торжествующей улыбкой:

— Видишь? Мои заклинания всегда срабатывают.

— Прочь отсюда, — ответил Тонино. — Живо. Пока никто не пришел.

И они побежали по раскрашенным панелям, по отметинам, нанесенным стулом Тонино. Миновали на удивление чистый прямой срез, где стена соединялась с потолком, и выскочили на террасу, которая оказалась не из камня, как предполагал Тонино, а из дерева. А за ней...

Они остановились — как раз вовремя — на краю пропасти. Оба подались вперед, но удержались друг за друга. Глубокий обрыв отвесно уходил вниз, в непроглядную тьму. Дна не было видно. И когда они посмотрели прямо перед собой, то также мало что смогли различить. Там, слепя глаза, полыхал золотисто-красный солнечный свет.

— И здесь тоже все заколдовано, — вздохнул Тонино.

— В таком случае, — заявила Анджелика, — будем просто идти и идти. Должна же где-то быть дорога или сад, который мы не видим.

Чего-то в этом роде, конечно, не могло не быть, но ничто на это не указывало. Тонино был уверен, что внизу — он это чувствовал — большое пустое пространство. Оттуда не слышалось никаких городских шумов, зато веяло каким-то затхлым запахом.

— Трус! — прошипела Анджелика.

— Вот ты и иди, — сказал Тонино.

— Только если ты тоже, — отрезала она.

Но они медлили, выжидающе меря друг друга взглядом. И пока они медлили, ослепительный солнечный свет закрыла гигантская черная фигура.

— Своевольничать! — раздался оглушительный голос. — Плохих детей надлежит наказывать!

Сила такой мощности, какая уже неощутима, швырнула их на упавшую стену. В одно мгновение упавшая стена поднялась на прежнее место, увлекая за собой Анджелику и Тонино, беспомощно скользящих и катящихся по ее поверхности, пока они не ударились о накрашенный ковер. У Тонино так сперло дыхание и так закружилась голова, что он едва ли расслышал, как что-то щелкнуло, и стена встала на место.

Голова закружилась сильнее. Тонино знал; он во власти нового заклятия. Он отчаянно боролся против него, но тот, кто наслал его на Тонино, был невероятно силен. Тонино чувствовал, что его качает и ударяет. Свет, падавший из окон, переменился, переменился снова. Тонино мог бы поклясться, что комнату куда-то несло. Затем последовал толчок, и она остановилась. Тонино услышал голос Анджелики: она молилась Святой Деве. Пусть ее молится — Тонино уже не сердился на нее. А потом в сознании Тонино образовался загадочный провал.

Он пришел в себя, потому что тому, кто заколдовал его, это понадобилось. Тонино был в этом совершенно уверен. Наказание не доставило бы наказывающему такого удовольствия, если бы Тонино не знал, что его наказывают.

Кругом творилось нечто несусветное — вакханалия света и шума, особенно с одной стороны, — а сам он носился взад-вперед по узкому деревянному помосту, волоча за собой (надо же!) связку сосисок. На нем был ярко-красный балахон и что-то тяжелое налипло посередине лица. Каждый раз, когда он добегал до одного конца деревянного помоста, его встречала белая картонная собака с кружевной оборкой вокруг шеи. Картонная пасть открывалась и закрывалась, делая слабые усилия схватить сосиски.

Шум стоял ужасающий. Кажется, Тонино и сам его создавал. Он слышал, как неистово орет:

— Ах ты умница! Ах шельма! — только голос был совсем не его. Он издавал звук, похожий на тот, что получается при игре на гребенке. Но в основном шум подымался из освещенного пространства по одну из сторон помоста. Громкие голоса ревели и ржали, мешаясь с металлической музыкой.

— Сон! — сказал себе Тонино. Но он знал, это не сон. Он догадывался, что происходит, хотя голова у него все еще была в дурмане, а в глазах плыло. Пробегая по помосту в обратную от собаки сторону, он скосил глаза туда, где ощущал на лице тяжесть. Конечно, так он и думал. Там — хотя в глазах стоял туман и все в них двоилось — он узрел огромный багрово-красный нос. Он, Тонино, был мистер Панч.

Он, естественно, попытался удержаться на месте, перестать носиться взад-вперед и, подняв руку, освободиться от огромного красного носа. Ни то, ни другое ему не удалось. Более того, тот, кто превратил его в мистера Панча, доставлял себе подлое удовольствие, принуждая бегать еще быстрее и еще сильнее размахивать сосисками.

— Вот это да! — проорал кто-то из освещенного пространства.

Тонино показалось, что он узнал этот голос. Он снова мчался в сторону Пса Тоби, крутя сосиски подальше от его картонных челюстей, и ждал, когда туман в голове и в глазах рассеется. Он был уверен, что это вот-вот произойдет. Иначе и быть не могло. Этому негодяю нужно, чтобы голова у него варила. «Ах ты умница!» — орал он. Пробегая в обратную сторону, Тонино бросил быстрый взгляд мимо своего огромного носа на освещенное пространство, но оно расплывалось. Тогда он поглядел в противоположную сторону.

Он увидел стену золоченой виллы с четырьмя высокими окнами. Рядом с каждым окном рос небольшой кипарис. Теперь он понял, почему странная комната казалась ненастоящей. Она была декорацией. Наружная дверь была нарисованной. Между виллой и сценой зияла дыра. Там, внизу, должно быть, находился кукловод, но Тонино видел только черную пустоту. Все это было волшебство.

Как раз в этот момент его отвлекла картонная фигура, которая вынырнула из дыры с криком, что мистер Панч украл сосиски. Тонино пришлось остановиться и, в свою очередь, прокричать что-то в ответ. Впрочем, он был рад передышке. Тем временем картонный пес, схватив сосиски, скрылся с ними из виду. Зрители захлопали и закричали: «Эй, глянь на Тоби!» А картонный человек промчался мимо Тонино, вопя во всю глотку, что приведет полицию.

Тонино вновь попытался разглядеть зрителей. На этот раз он хотя бы смутно, но увидел ярко освещенный зал и темные объемистые фигуры, сидевшие в креслах; только все это расплывалось, словно он смотрел против солнца. Глаза у него слезились. Соленая капля скатилась по красной дуле, торчащей посередине его лица. Тонино почувствовал, как ликует тот негодяй. Он, конечно, решил, что Тонино плачет. Тонино очень злился, но и был доволен: похоже, этого мерзавца легко провести на его же собственных подлых штуках. Прищурившись, Тонино силился, несмотря на слепящий свет, разглядеть негодяя, но увидел только резьбу под самым потолком освещенного зала. Это был Капронский Ангел; одна его рука была поднята для благословения, в другой он держал свиток.

Тут Тонино развернуло в обратную сторону, и перед ним предстала Джуди. И тут же исчезла передняя стена виллы и открылась комната, которую он уже знал; ее освещала красивая люстра.

Джуди шла по сцене, держа на руках белый сверток — спеленатого младенца. На ней были голубая ночная рубашка и голубой чепец. Посередине ее лиловато-розового лица торчал большой нос, почти такой же красный, как у Тонино. Однако глаза по обе стороны этого носа были глазами Анджелики, только попеременно моргавшими и широко распахнутыми от ужаса. Умоляюще глядя на Тонино, она пронзительным голосом прокричала:

— Мне нужно уйти, мистер Панч. Вы уж понянчите младенца!

— Не хочу я нянчить младенца! — так же пронзительно прокричал Тонино.

На протяжении всей этой дурацкой перепалки Тонино видел, как Анджелика моргает ему, умоляя придумать заклинание, которое покончило бы с этим издевательством. Но он, конечно же, ничего не мог. Наверное, ни Ринальдо, ни даже Антонио не сумели бы снять чары такой силы. «Капронский Ангел! — взмолился Тонино. — Помоги нам!» Мысль об Ангеле приободрила его, хотя заклятие по-прежнему действовало, ничто его не отменило. Анджелика вложила в руки Тонино младенца и скрылась из виду.

Младенец заплакал. Тонино обрушил на него град брани, потом взял белый сверток за нижний длинный конец и, грохнув о помост, вышиб крикуну мозги. Этот младенец был куда реальнее Пса Тоби. Возможно, он и был только картонным, но дергался, махал руками и орал невыносимо. В какой-то момент Тонино чуть ли не показалось, что у него на руках младенец кузины Клаудии. Это привело его в такой ужас, что он, качая и подбрасывая его, стал, сам того не осознавая, повторять слова «Капронского Ангела». И пусть это были неверные слова, но Тонино чувствовал — какое-то воздействие они оказывали. И когда он в конце концов швырнул белый сверток через передний край сцены, он смог различить там внизу натертый до блеска пол. А когда посмотрел на хлопающих ему зрителей, увидел их также достаточно четко.

Первый, кого он разглядел, был герцог Капронский. Он сидел на золоченом стуле в сверкании своих пуговиц и во все горло хохотал. Тонино подивился, как он может так взахлеб смеяться над тем ужасом, какой творился на сцене, пока не вспомнил, что сам десятки раз стоял и хохотал до колик над точно такими же сценками. Но там действовали только куклы-марионетки. И тут до него дошло, что герцог считает их с Анджеликой марионетками. Он смеялся, восхищаясь мастерством кукольника.

— Ах, умница! — орал Тонино, вынужденный пускаться в пляс, хотя ему меньше всего этого хотелось. Но, танцуя, он внимательно вглядывался в остальных зрителей, стараясь распознать тех, кто знал, что он не марионетка.

К его ужасу, таких была добрая половина зала. Тонино прочел понимающий взгляд на лицах трех важных мужчин, окружающих герцога, и такой же взгляд на искусно подмазанных лицах двух дам, сопровождавших герцогиню. Что же до самой герцогини, то, как только Тонино увидел ее приподнятые от удовольствия брови и загадочную полуулыбку, так сразу сказал себе — она! Это ее рук дело! Он посмотрел ей в глаза. Да, она была волшебницей. Вот что тревожило его в ней, когда он видел ее прежде. И герцогиня заметила его взгляд и ухмыльнулась, уже не таясь: ведь Тонино ничего не мог против ее чар сделать.

Вот когда Тонино по-настоящему испугался. Но тут на него опять налетела Анджелика с огромной палкой в руках, и времени подумать у него уже не было.

— Что ты сделал с ребенком? — проорала Анджелика.

И принялась дубасить Тонино палкой. Удар сыпался за ударом. Один больнее другого. Тонино упал на колени, но палка продолжала гулять по нему. Он видел, как шевелятся у Анджелики губы. И хотя она не переставая орала дурным голосом: «Я покажу тебе, как убивать младенцев!» — ее губы складывали слова «Капронского Ангела»: она явно знала, что их ждет.

Тонино тоже повторял про себя слова «Ангела», пытаясь сжаться в комок на полу. Только это ему не помогало. Невидимая сила заставила его вскочить, вырвать палку у Джуди и начать избивать Анджелику. Он видел, как хохочет герцог и улыбаются придворные. На лице герцогини теперь играла широчайшая улыбка, потому что Тонино, конечно же, предстояло забить Анджелику насмерть.

Тонино попытался так действовать палкой, чтобы удары задевали Анджелику только слегка. Пусть она Петрокки и совершенно невыносимая девчонка, но таких побоев не заслужила. Но палка подымалась и опускалась сама собой, и руки Тонино вместе с ней. Анджелика упала на колени, потом распростерлась ничком. Ее вопли удвоились, а немного спустя ее голос замолк. Она лежала на помосте, свесив голову через край, — безжизненная марионетка. Тонино оказался вынужден спихнуть ее вниз в пустое пространство между лжевиллой и сценой. «Бух!» — донесся до него далекий звук, когда она упала. И тут же, сам того не желая, он пустился в пляс — весело прыгал и скакал по помосту, а герцогиня и герцог, запрокинув голову, от души смеялись.

Тонино ее ненавидел. Он был так взбешен и чувствовал себя таким несчастным, что даже не возроптал, когда появился картонный Полицейский, тоже вооруженный палкой, и погнался за ним. Тонино налетел на него, словно перед ним была герцогиня, а вовсе не картонная кукла.

— Как вы, Лукреция? Хорошо себя чувствуете? — услышал он слова герцога, обращенные к герцогине.

Тонино скосил глаза в ее сторону, нанося мощный удар по картонной каске Полицейского, и увидел, как вскинулась герцогиня, когда палка опустилась. И его не удивило, что Полицейского мгновенно убрали, а он оказался вынужденным выкидывать коленца и что есть мочи орать. «Ах, умница!» — в тысячный раз, как ему казалось, гремел он. Герцогиня вкладывала частичку себя в каждую куклу, заставляя их работать. Но ему нельзя было показать, что он это знает. И он скакал и грохотал, притворяясь изо всех сил испуганным, и не спускал глаз с изображения ангела, вырезанного высоко над дверью в зал.

Теперь появилась марионетка Палач с головой, накрытой капюшоном. Он тащил на себе маленькую деревянную виселицу, на которой болталась веревочная петля. Не прекращая скакать и прыгать, Тонино насторожился. Вот когда герцогиня прикончит его, если он не будет начеку. С другой стороны, коль скоро представление «Панч и Джуди» пойдет так, как положено, у него, Тонино, есть шанс прикончить герцогиню.

И дурацкая сцена началась. Так отчаянно трудиться Тонино никогда в жизни не приходилось. Мысленно он продолжал повторять слова «Ангела» — как молитву, но и как уловку, чтобы герцогиня не поняла, что он собирается предпринять. Одновременно он гневно и мстительно обдумывал всю тактику, помня, что Палач — не просто марионетка, а сама герцогиня. И еще тщательно обдумывал реплики мистера Панча, в которых ему нельзя было ошибиться.

— Давай, мистер Панч, — хрипел Палач. — Всовывай голову в петлю, и все.

— А как мне ее туда всунуть? — спрашивал мистер Панч, он же Тонино, строя из себя дурачка.

— Вложи голову вот сюда, — хрипел Палач, просовывая руку в петлю.

Мистер Панч-Тонино, собрав всю свою хитрость, прикладывал голову к петле сначала с одной стороны, потом с другой:

— Вот так? — И, представляясь полным идиотом: — Нет, не пойму, как мне это сделать. Ты уж сам мне покажи.

То ли герцогине захотелось поиграть на нервах Тонино, то ли она тоже пыталась взять его на хитрость, но они разыгрывали эту сцену по многу раз. И каждый раз Палач вдевал в петлю руку, показывая мистеру Панчу, что от него требуется. Тонино не решался взглянуть на герцогиню. Уставив глаза на Палача, он усиленно размышлял. Да, это герцогиня! И он ни на минуту не переставал читать про себя «Ангела». Наконец, словно желая прийти ему на помощь, стал проявлять нетерпение герцог.

— Давай, мистер Панч! — крикнул он.

— Так покажите же как! Вденьте голову в петлю, — как можно убедительнее взмолился мистер Панч-Тонино.

— Ну, так уж и быть, — прохрипел Палач. — Раз ты такой недоумок... — И он вдел свою картонную голову в петлю.

Вмиг мистер Панч-Тонино схватился за веревку и вздернул Палача. Но Тонино знал: это герцогиня, и пустился во все тяжкие. На какую-то секунду он повис на конце веревки, затягивая ее всем своим весом.

Все это длилось не более мгновения. Краем глаза Тонино видел, как, вскочив на ноги, герцогиня схватилась за горло. Он почувствовал себя победителем. Но тут же полетел на пол вниз лицом. И лежал там ничком, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Голова его свесилась через край помоста, так что ему почти ничего не было видно. Все же он исхитрился разглядеть, как из зала бережно выводили герцогиню, а вокруг нее суетился герцог.

«По-моему, я, совсем как Панч, могу быть вполне доволен», — подумал он.

Глава десятая

Впоследствии Паоло никогда не хотелось вспоминать эту ночь. Он все еще стоял, уставившись в желтые буквы во дворе Казы, когда прибыли остальные члены семьи. Его оттеснили в сторону, чтобы пропустить вперед Старого Никколо и тетю Франческу, но тут Бенвенуто, зашипев на них, как жир на раскаленной сковородке, не давал им пройти.

— Ну-ну, старина, — произнес Старый Никколо. — Ты сделал все, что мог. — Он повернулся к тете Франческе: — Никогда не прощу этим Петрокки! Никогда!

Паоло еще раз был потрясен, каким несчастным и загнанным — не человек, а привидение! — выглядел его дед. До сих пор Паоло казалось, что Старый Никколо помогает тучной, одышливой, все еще заляпанной грязью тете Франческе, но сейчас он подумал, не происходит ли все наоборот.

— Так, — с раздражением сказал Старый Никколо, обращаясь к остальным Монтана. — Избавимся от этого чудовищного послания.

Он воздел обе руки, предлагая семье Монтана сотворить заклинание, и рухнул. Руки упали на грудь, он соскользнул на колени, лицо стало восковым. Паоло подумал, что дед умер, но тут увидел, что Старый Никколо дышит — неровно, рывками. Элизабет, дядя Лоренцо и тетя Мария бросились к нему.

— Сердечный приступ, — сказал дядя Лоренцо, поворачиваясь к Антонио. — Пусть все творят заклинание. А мы внесем его в дом.

— Беги за доктором, Паоло, — распорядилась Элизабет.

Убегая, Паоло слышал хор голосов, поющих во дворе. Когда он вернулся с доктором, желтые буквы уже исчезли, а Старого Никколо отнесли наверх и уложили в постель. Тетя Франческа, по-прежнему грязная и растрепанная, с выбившимися из прически прядями, которые свисали с одной стороны головы, металась по двору взад-вперед, словно движущаяся гора, плакала и заламывала руки.

— Запрещено творить заклинания! — возопила она при виде Паоло. — Я все остановила.

— И превосходно сделали, — с кислой миной сказал доктор. — Человеку в возрасте Никколо Монтана нечего затевать разборки на улицах. И заставьте вашу тетушку лечь, — обратился он к Паоло. — Следующей свалится она.

Но тетя Франческа согласилась только пройти в зал, где даже сесть отказалась. Она яростно бродила взад-вперед, рыдая над Старым Никколо, оплакивая Тонино, объявляя, что доблесть навсегда покинула Казу Монтана, и извергая ужасные проклятия на головы этих Петрокки. Впрочем, все другие были не намного лучше. Дети плакали от усталости, Элизабет и тетки не находили себе места, переживая за Старого Никколо, а заодно и за тетю Франческу. В Скрипториуме, среди кучи брошенных заклинаний, сидели Антонио и дядья, оцепенев от тревожной неизвестности, а остальные слонялись без дела по Казе, набитой старшими двоюродными, и проклинали этих Петрокки.

Паоло нашел Ринальдо на галерее; в мрачнейшем настроении он стоял там, прислонившись к перилам, хотя было уже темно и, прямо скажем, очень холодно.

— Будь они прокляты, эти Петрокки, — сказал он Паоло. — Теперь нам даже на жизнь себе не заработать, не говоря уже о том, чтобы помочь, если начнется война.

При всем своем горе Паоло был очень польщен, что Ринальдо, видимо, считал его достаточно взрослым, чтобы обсуждать с ним семейные дела. «Да, скверно», — вздохнул он и попытался встать, прислонившись к перилам в такой же изящной позе, как Ринальдо. Но это было нелегко: Паоло явно недоставало роста; тем не менее он прислонился как мог и приготовил доводы, которыми собирался убедить Ринальдо, что Тонино находится в руках вражеского волшебника. Это тоже была задача не из легких. Паоло знал: стоит ему обмолвиться — обронить малейший намек, — что он разговаривал с девчонкой Петрокки, и Ринальдо не станет его слушать, не говоря уже о том, что сам он скорее умрет, чем сознается в таком проступке своему двоюродному брату. Но он знал и другое: если он убедит Ринальдо, Ринальдо освободит Тонино за пять отчаянных минут. Ринальдо — настоящий Монтана.

Пока он раздумывал, Ринальдо сам начал разговор:

— Что нашло на этого олуха Тонино? С какой радости он кинулся читать эту треклятую книжку? Задам же я ему перца, когда вернется!

От холода Паоло пробрала дрожь.

— Тонино всегда читает книги, — Он переменил положение — изящество изяществом, но стоять в такой же позе, как Ринальдо, оказалось очень неудобно — и робко спросил: — Как мы его вернем?

Это было совсем не то, что он предполагал сказать. Он очень на себя рассердился.

— Что тут толковать, — отвечал Ринальдо. — Мы знаем, где он: в Казе Петрокки. А если ему там очень несладко, так сам и виноват.

— Но он не виноват! — запротестовал Паоло. Насколько позволял свет от висевшей во дворе лампы, он видел, что Ринальдо смотрит на него насмешливо-презрительным взглядом. Разговор, казалось, все больше отдалялся от направления, какое он, Паоло, наметил. — Им завладел вражеский волшебник, — сказал он. — Тот самый, о котором говорил Крестоманси.

Ринальдо расхохотался:

— Чепуха на постном масле, Паоло. Наш приятель общался и с Петрокки. Он изобрел своего удобного волшебника, потому что хотел, чтобы мы все работали на Капрону. Большинство наших его байки сразу разгадало.

— Тогда кто напустил на Корсо туман? — спросил Паоло. — Ведь не мы и не они.

На это Ринальдо бросил:

— А кто сказал, что не они? Так как Паоло никак не мог назвать Ренату Петрокки, пришлось уклониться в сторону. Вместо прямого ответа он с какой-то безнадежностью вдруг предложил:

— Пойдем вместе в Казу Петрокки. Если ты пустишь в ход поисковое заклинание, то убедишься: Тонино там нет.

— Что? — Казалось, Ринальдо не верит своим ушам. — Да за кого ты меня принимаешь? За дурака набитого? Чтобы я стал в одиночку тягаться силами с целой семьей волшебников?! Нет уж, уволь. А если я пойду туда и применю заклятие, а они расправятся с Тонино, все будут винить одного меня. Как-никак, а они нас предупреждали. Не стоит играть с огнем, Паоло. Но вот что я тебе скажу...

Его прервала тетя Джина, возвещавшая внизу на весь двор:

— Так поздно открыта только аптека Нотти. Скажете, что лекарство для Никколо Монтана.

Паоло свесился через перила, с облегчением уже окончательно отказавшись от изящной позы а lа Ринальдо; Лючия и Коринна спешили через двор с рецептом в руках. От этого зрелища у Паоло словно что-то оборвалось внутри.

— Как ты думаешь, Ринальдо, — спросил он, — Старый Никколо не умрет?

Ринальдо пожал плечами:

— Может. Он же очень старый. Ему, старому идиоту, давно пора убираться. И я буду на одну ступень ближе к тому, чтобы стать главой Казы Монтана.

Нечто странное вдруг произошло у Паоло в голове. Его никогда особенно не занимал вопрос, кто может наследовать Антонио — что его отец будет наследовать Старому Никколо, было ясно, — как главе Казы Монтана. Но он никогда, по определенной причине, никак не полагал, что это может быть Ринальдо. Теперь он постарался представить себе Ринальдо на месте Старого Никколо. И, как только представил, понял: Ринальдо тут совершенно не годится. Ринальдо тщеславен, эгоистичен... и труслив, но притом, празднуя труса, умеет внешне сохранять пристойный вид. Сказанное Ринальдо произвело действие мощного заклятия: у Паоло спала с глаз пелена.

Самому Ринальдо — этому мастеру по части создания чар и заклятий — и в голову не могло прийти, что несколько обыденных слов могут многое полностью изменить. Наклонившись к Паоло, он, понизив голос, мелодично прожурчал:

— Я как раз собирался потолковать с тобой. Я хочу сговорить всю нашу молодежь. Мы поклянемся в тайной мести этим Петрокки. И придумаем месть пострашнее, чем поедание собственных слов. Ты за меня? Поклянешься участвовать в этом деле?

Пожалуй, он говорил всерьез. Ринальдо устраивало действовать тайно с целой сворой послушных помощников. Но Паоло понимал: этот план — ступень в планах Ринальдо подняться до главы Казы Монтана. И Паоло, скользнув по перилам, чуть отодвинулся.

— Играем? — посмеиваясь, прошептал Ринальдо.

Паоло скользнул еще дальше — на расстояние, недосягаемое для рук Ринальдо.

— Надо подумать, — ответил Паоло.

И, повернувшись, дал ходу. Ринальдо расхохотался и не стал его удерживать. Испугался, подумал он.

Паоло спустился во двор. Никогда еще не чувствовал он себя таким одиноким. С ним не было Тонино. Тонино не был ни тщеславен, ни эгоистичен, ни труслив. И никто не желал помочь ему найти Тонино. До сих пор Паоло не замечал, как тесно он связан с Тонино. Все важное они делали вместе. Даже если Паоло был занят чем-то своим, он знал: Тонино где-то рядом, сидит читая, но всегда готов отложить книгу по первому зову Паоло. Теперь, казалось, Паоло нечего делать. И вся Каза охвачена тревогой.

Он поплелся на кухню, где, по крайней мере, что-то делалось. Там собрали малышей — двоюродных братишек и сестренок. Роза и Марко пытались сварить для них суп.

— Входи, Паоло, поможешь нам, — приветствовала его Роза. — После супа мы уложим их спать. Правда, у нас тут небольшое затруднение.

Оба — и Марко, и Роза — выглядели усталыми и встревоженными. Большинство малышей, включая новорожденного, капризничали. А затруднение возникло из-за заклинания Лючии. Паоло сразу это сообразил, взглянув на младенца, которого Марко тут же ему сунул. Пеленки были покрыты налетом оранжевого жира.

— Тьфу, гадость! — не сдержался Паоло.

— Знаю, — откликнулась Роза. — Слушай, Марко, попытайся еще раз. Вымой кастрюлю. Профильтруй воду. У нас остался последний пакетик супа... да не криви лицо, Паоло! Мы извели уже все овощи. Они просто все полетели в помойное ведро — заплесневели еще до того, как туда попали.

Паоло нервно оглянулся на дверь: он боялся, что у вражеского чародея хватит мощи его подслушать.

— Попробуйте сотворить обратное заклинание, — шепотом посоветовал он.

— Тетя Джина, не переставая, пела их полдня, — вздохнула Роза. — Никакого толку. Лючия-маленькая прибегла к «Капронскому Ангелу». Мы сейчас попробуем то, что умеет Марко. Ты готов, Марко?

Роза открыла пакет с супом и поднесла сверху к кастрюле. Пока розовый порошок сыпался в воду, Марко, склонившись над кастрюлей, яростно пел. Паоло наблюдал, нервничая. Это было как раз то — он был уверен, — что болезненно-желтое послание запрещало им делать. Как только весь порошок оказался в воде, Роза и Марко стали, не отрывая глаз от кастрюли, взволнованно следить за ее содержимым.

— Получилось? — спросил Марко.

— По-моему... — начала Роза и осеклась. — Ох, нет! Нет! — раздался ее гневный вопль.

Крошечные ракушки из пакета превращались в настоящие морские раковины, только серого цвета.

— В них что-то живое! — с отчаянием сказала Роза, зачерпнув полную ложку. — Где Лючия? Приведи ее сюда. Скажи ей... Нет, ничего не говори. Только сходи за ней, Паоло.

— Она пошла в аптеку, — сообщил Паоло.

Тут во дворе поднялся галдеж. Паоло передал измазанного жиром младенца стоящей рядом двоюродной сестре и бросился вниз, страшась увидеть еще одно желтое послание о Тонино. Впрочем, вполне возможно, причиной шума была Лючия.

Оказалось, ни то, ни другое. Шум поднялся из-за Ринальдо. Вероятно, старшие оставили Скрипториум, и Ринальдо сжигал посредине двора заклинания. Доменико, Карло и Луиджи охапками таскали с галереи листки, конверты, свитки. Среди уже скукожившихся в огне бумаг Паоло узнал военные заклинания, на переписку которых он вместе со своими сверстниками потратил столько времени и труда. Значит, они старались впустую? Какое безобразие!

— Вот к чему вынудили нас эти Петрокки! — орал Ринальдо, стоя в эффектной позе у костра. Сожжение заклинаний явно входило частью в его план молодежного сговора.

Из зала, к радости Паоло, уже спешили Антонио и дядя Лоренцо.

— Ринальдо, — еще на ходу крикнул Антонио, — нас беспокоит, что с Умберто. Мы поручаем тебе сходить в университет и узнать.

— Пошлите Доменико, — отмахнулся Ринальдо, вновь поворачиваясь к костру.

— Нет, — отрезал Антонио. — Пойдешь ты.

И в том, как он это сказал, прозвучало что-то, заставившее Ринальдо отступить перед ним.

— Хорошо, — сказал Ринальдо и поднял руку смеясь. — Я же только шутил, дядя Антонио.

Он тут же убрался.

— Отнесите бумаги обратно, — приказал дядя Лоренцо трем другим двоюродным. — Не выношу, когда пускают по ветру добрый труд.

Доменико, Карло и Луиджи, не говоря ни слова, подчинились. Антонио и дядя Лоренцо попытались затоптать костер, но пламя оказалось слишком сильным. Паоло видел, как, обменявшись виноватыми взглядами, они наклонились над огнем и прошептали заклинание. Огонь мгновенно погас, словно от щелчка выключателя. Паоло озабоченно вздохнул. Совершенно ясно, что никто в Казе Монтана не способен бросить привычку прибегать к заклинаниям. Интересно, как долго вражеский чародей не будет этого замечать.

— Принеси лампу, Доменико, — распорядился Антонио. — И отбери заклинания, которые не пострадали от огня.

Паоло поспешил вернуться на кухню, не дожидаясь, когда и его попросят помогать. Костер подсказал ему одну мысль.

— Есть еще немного фарша, — говорила Роза. — Может, рискнем приготовить его?

— А почему, — вмешался Паоло, — вы не пойдете с провизией в столовую? Я разожгу там очаг, и кухарничайте там на здоровье.

— Этот малец — гений! — обрадовался Марко.

И они так и сделали. Роза занялась фаршем, Марко сварил какао. Сначала накормили младших, в число которых попал и Паоло. Он сидел на одной из длинных скамеек, размышляя; если бы не мысли о Тонино и о Старом Никколо, который больной лежал наверху, он мог бы считать себя почти счастливым. Особенно ему стало уютно, когда вдруг теплый ком — скопление когтей и железных мускулов — шлепнулся ему на колени. Бенвенуто тоже недоставало Тонино. Теперь он с какой-то отчаянностью терся о Паоло, но не мурлыкал.

Роза и Паоло как раз вставали из-за стола, торопясь уложить детей спать, когда в ночной тьме за Казой раздался громкий гул.

— Силы небесные! — воскликнула Роза и открыла дверь во двор.

В столовую ворвался перезвон, неровный металлический звук — быстрый, бурный. Ближайшее «бум-бум-бум» раздавалось совсем рядом. Это мог быть только колокол Сант-Анджело. За ним благовестил колокол Собора. А дальше, где близко, где далеко, слабо и заунывно, все колокола во всех церквах Капроны звонили и трезвонили, гудели и гремели. Коринна и Лючия вернулись бегом, их лица оживились от холодного бездумного возбуждения.

— Война! Герцог объявил войну! Марко сказал, что ему, наверное, лучше уйти.

— Нет, нет! — вырвалось у Розы, — Подожди. Кстати, Лючия...

Лючия бросила быстрый взгляд на котелок в очаге.

— Пойду отнесу тете Джине рецепт, — пролепетала она и сразу убежала. Марко и Роза обменялись взглядами.

— Против нас три государства и никаких заклинаний для войны с ними, — сказал Марко. — Вряд ли нам с тобой предстоит жить вместе долго и счастливо.

— Мистер Нотти говорит, что завтра призовут последний резерв, — ободряюще сообщила Коринна. Но тут ее глаза встретились с глазами Розы. — Пошли, ребятки, пошли, — затараторила она, собирая четверых малышей. — Пора бай-бай.

Пока детей укладывали, Паоло сидел, поглаживая Бенвенуто. Он чувствовал себя таким потерянным, как никогда. Неужели, подумалось ему, уже завтра солдаты из Флоренции, Сиены и Пизы смогут войти в Капрону? Будут ли пушки стрелять на улицах? Ему представилось, как от Собора отлетают большие мраморные осколки, как проваливается Новый мост, несмотря на все вложенные в него заклинания, как вражеские солдаты тащат визжащую Розу. Он понимал, что все это может произойти на самом деле, и еще до конца недели.

Тут его внимание привлек Бенвенуто. Без всяких сомнений, Бенвенуто пытался ему что-то сказать. Паоло видел это по обвиняющему взгляду его желтых глаз. Но понять его не мог, не умел.

— Я попробую, — сказал он. — Я постараюсь.

На мгновение у него создалось впечатление, что Бенвенуто обрадовался. Ободренный, Паоло наклонил к коту голову и уставился в его колючую кошачью физиономию. Но у него ничего не вышло. Все, что он смог вынести из их общения, была возникшая в уме картина — огромное прекрасное здание с фасадом из цветного мрамора.

— Церковь Сант-Анджело? — спросил он неуверенно.

Хвост Бенвенуто все еще раздраженно хлестал туда-сюда, когда вернулись Роза и Марко.

— Ну конечно! — воскликнула Роза, обращаясь к Марко. — Опять наш Паоло хочет взять на свои плечи все беды Казы Монтана.

Удивленный, Паоло поднял глаза.

— Иногда ты прямо вылитый Антонио, — заметил Марко.

— Я не могу понять Бенвенуто, — в полном унынии пожаловался Паоло. Марко уселся на стол рядом с ним.

— Значит, Бенвенуто придется найти какой-нибудь другой способ объяснить, что ему нужно, — заключил Марко. — Он — умный кот. Умнейший из всех, каких я знаю. Он придумает.

Марко протянул руку, и Бенвенуто позволил ему погладить себя по голове.

— Ну и уши у вас, сэр Кот, — проговорил Марко, — точь-в-точь как у репейника, только без шипов.

Роза тоже взобралась на стол, пристроившись по другую сторону от Паоло.

— Что тебя гложет, Паоло? Тонино?

Паоло кивнул:

— Никто не хочет поверить мне, что его похитил вражеский волшебник.

— Мы верим, — сказал Марко. А Роза добавила:

— Знаешь, Паоло, даже хорошо, что он похитил Тонино, а не тебя. Тонино перенесет это куда спокойнее.

— А почему, — спросил Паоло: он был несколько озадачен, — почему вы оба верите в этого волшебника, а никто другой о нем и слышать не хочет?

— А почему ты считаешь, что он существует? — ответил Марко вопросом на вопрос.

Даже перед Розой и Марко у Паоло не повернулся язык рассказать о своем недостойном общении с девчонкой Петрокки.

— В конце схватки Корсо окутал ужасный туман, — выдавил он из себя.

Роза и Марко подпрыгнули от удовольствия и над головой Паоло ударили в ладоши:

— Сработало! Сработало! А Марко добавил:

— Мы все время ждали, что кто-нибудь Да упомянет туман на Корсо. Ведь он как никак сыграл свою роль? Подействовал как обратное заклинание?

— Да, — подтвердил Паоло.

— Это мы наслали туман, — сказала Роза. — Марко и я. Мы надеялись предотвратить столкновение, но так как на него пошли все чары Капроны, нам понадобилась уйма времени на этот туман.

Паоло переваривал услышанное. Значит, надо позаботиться о той части доказательства, которая не зависела от слов девчонки Петрокки. А может, этот волшебник вовсе и не существует. Может, Тонино и в самом деле заперт в Казе Петрокки. Паоло вспомнил, что Рената, пока не развеялся туман и она не узнала, кто он такой, словом не обмолвилась о пропаже Анджелики.

— Послушайте, — обратился он к Розе и Марко, — пойдемте со мной в Казу Петрокки и выясним, там ли Тонино.

От него не ускользнуло, что Роза и Марко обменялись взглядами над его головой.

— Зачем? — спросила Роза.

— Затем. Затем... — Необходимость убеждать их разом внесла ясность в его мозги, — Затем, что Гвидо Петрокки утверждал, будто Анджелика тоже пропала.

— Боюсь, мы не сможем, — сказал Марко тоном искреннего сожаления. — Если бы ты знал, какие уважительные у нас причины, ты бы понял.

Но Паоло не понимал. Он знал: что касается этих двоих, то дело не в трусости, или в высокомерии, или в чем-то подобном. И от этого их отказ поверг его в еще большее отчаяние.

— Никто не хочет понять! — воплем вырвалось у него. Роза обняла его:

— Ты совсем как отец, Паоло! Считаешь, что обязан все делать сам. Но есть кое-что, что можем сделать мы.

— Вызвать Крестоманси? — обронил Марко.

Паоло почувствовал, что Роза кивнула.

— Но он в Риме, — возразил он.

— Подумаешь! — воскликнул Марко. — Он волшебник особого статуса. Если он более или менее близко и в нем есть нужда, он непременно приедет, только позови.

— Мне надо готовить ужин, — всполошилась Роза, спрыгивая со стола.

Еще до того, как накрыли к ужину, вернулся Ринальдо. Он был в распрекраснейшем настроении. Дядя Умберто и старый дядя Луиджи Петрокки опять выясняли отношения, на этот раз в университетской столовой. Поэтому дядя Умберто не пришел справиться о здоровье Старого Никколо. Он и Луиджи — оба лежат в постели, свалившись от измождения. Ринальдо усердно поил вином нескольких студентов, которые рассказали ему о схватке во всех подробностях. Бедняги остались без ужина. По столовой летали котлеты и макароны, а за ними стулья, столы и скамьи. Умберто попытался утопить Луиджи в котле для супа; в ответ Луиджи швырнул в него все, что было приготовлено на ужин профессуре. Студенты объявляют забастовку. Не потому, что возмущены дракой, а потому, что Луиджи открыл им глаза: профессоров кормят лучше, чем студентов.

Паоло слушал краем уха. Его мысли были заняты Тонино и еще тем, можно ли полагаться на слова девчонки Петрокки.

Глава одиннадцатая

Немного погодя кто-то пришел и поднял Тонино за шиворот. Это было неприятно. Ноги и руки у него волочились и болтались во все стороны, а он ничего не мог поделать. Его сбросили куда-то, где было гораздо темнее. Потом оставили лежать, пытая почти непрерывной тряской и скрежетом, как если бы запихнули в коробку, которую тащили по полу. Наконец это прекратилось, и он почувствовал, что в состоянии двигаться. Он сел; его ужасно трясло.

Он находился в той же комнате, что и прежде. Только она казалась много меньше. Если бы он встал на ноги, то задел бы головой маленькую люстру, которая свисала с потолка. Значит, сам он теперь стал больше — похоже, раза в три. Марионетки, надо полагать, были слишком велики для своих декораций, а лжевилла должна была выглядеть так, как если бы отстояла на некотором расстоянии. А так как герцогиня внезапно заболела, никто из ее окружения не позаботился о том, какого размера Тонино. Они просто убедились, что он снова заперт.

Тонино огляделся вокруг. Половину комнаты заполняли сваленные безжизненной кучей марионетки. Всмотревшись, он разглядел голову Полицейского, потом своего врага Палача и длинный белый сверток с младенцем, а посередине кучи увидел лицо Анджелики. Это было ее, Анджеликино, лицо, хотя сильно опухшее и со следами слез. Тонино схватился за свой нос. К своему облегчению, он обнаружил, что огромная красная дуля исчезла, хотя на нем самом все еще болтался алый балахон мистера Панча.

— Прости, — сказал Тонино; кажется, у него стучали зубы. — Я старался не навредить тебе. Кости целы?

— Це-елы, — откликнулась Анджелика голосом, звучавшим не слишком уверенно. — Тонино, что там произошло?

— Я повесил герцогиню, — сказал Тонино. И в том, как он это сказал, послышалось злорадное торжество. — Правда, не до смерти, — добавил он с сожалением.

Анджелика захохотала. Она хохотала, пока куча марионеток не заколыхалась и чуть не разъехалась. Тонино же не находил тут ничего смешного. Он разрыдался — плакал на глазах у девчонки Петрокки. И пусть!

— Ну что ты, — огорчилась Анджелика. — Не надо, Тонино. Ну, Тонино... пожалуйста! — Выкарабкавшись из-под груды кукол, она через всю комнату заковыляла к Тонино. И, конечно, ударилась головой о люстру, которая закачалась, зазвенела и еще долго — когда Анджелика опустилась на колени рядом с Тонино — бросала на них сумасшедшие тени. — Пожалуйста, не надо, Тонино. Она будет дико злиться, как только почувствует себя лучше.

На Анджелике были голубой чепец и голубая рубашка Джуди. Она сняла чепец и протянула его Тонино.

— Возьми. Высморкайся хорошенько. Я уже — в пеленки. Мне сразу полегчало.

Она попыталась улыбнуться ему, но на ее распухшем лице улыбка вышла безнадежно кривой. Вероятно, падая на помост, Анджелика сильно ударилась лбом, и теперь на нем красовалась, увеличивая его, огромная багровая шишка. Под такой шишкой улыбка выглядела нелепой ухмылкой.

Но Тонино понимал, что это улыбка, и улыбнулся в ответ — как мог, потому что зубы у него не переставая стучали.

— Вот, держи. — Проковыляв обратно к куче марионеток, Анджелика вытащила из нее Палача и вернулась с его черной меховой накидкой. — Надень.

Тонино завернулся в меховую накидку, высморкался в голубой чепец, и ему стало легче.

Анджелика рылась в куче марионеток.

— Хочу надеть мундир Полицейского, — заявила она. — Тонино... ты понял, что к чему?

— Не совсем, — отвечал Тонино. — Но вроде как знаю.

Да, он знал с того самого момента, когда посмотрел на герцогиню. Она была тем волшебником, который лишал их силы и портил заклинания Казы Монтана. Тонино не был уверен насчет герцога: он, пожалуй, слишком глуп, чтобы стоило принимать его в расчет. И все же, вопреки колдовству герцогини, заклинания Казы Монтана — и Казы Петрокки — обладают достаточной мощью и порядком досаждают герцогине. Поэтому-то их — его и Анджелику — и похитили, чтобы шантажировать оба дома, заставив отказаться от заклинаний. А если они откажутся, Капрона будет побеждена. Особенно плохо, что Тонино и Анджелика — единственные двое, кто это все знает; герцогиню же нисколько не беспокоит, что они знают. Ведь никто, даже такая умная голова, как Паоло, никогда не сообразит искать их во дворце, в куче марионеток для спектакля «Панч и Джуди». А значит, они оба помрут прежде, чем кто-либо их найдет.

— Нам во что бы то ни стало надо выбраться отсюда, — сказала Анджелика. — Пока она не оправилась от петли.

— Она сразу об этом подумает, — добавил Тонино.

— Не уверена, — возразила Анджелика. — Могу сказать, все они до смерти перепугались. Даже дали мне подсмотреть, как втаскивали тебя сюда через пол; по-моему, мы можем выбраться тем же путем. Теперь это будет легче проделать: мы стали покрупнее.

Тонино завязал на себе накидку и поднялся на ноги, хотя чувствовал себя вымотанным и избитым; не хотелось и пальцем пошевелить. Голова его задела люстру. Огромные мерцающие тени побежали по комнате, придавая лежащим в куче марионеткам такой вид, будто они извиваются.

— Где они меня втаскивали? — спросил он.

— Как раз там, где ты стоишь, — ответила Анджелика.

Встав спиной к окнам, Тонино обозрел указанное место. Он никогда бы не догадался, что там есть лаз. Однако теперь, после слов Анджелики, он кое-что разглядел — замаскированную разводами накрашенного ковра и скрытую неровным светом тоненькую черную черту — прямоугольник, контур размером примерно с обеденный стол. Поднос с едой, надо полагать, прибывал к ним через этот же ход.

— Пропой открывающее заклинание, — потребовала Анджелика.

— Я их ни одного не знаю, — вынужден был сознаться Тонино. По каменной позе, которую Анджелика приняла, он сразу понял: она сдерживается, чтобы не наговорить ему малоприятных вещей.

— Ну а я не смею, — сказала она. — Ты сам видел, что получилось прошлый раз. Если я высунусь, они опять нас поймают и накажут — превратят в марионеток. Второй раз я этого не выдержу.

А сам он выдержит? Тонино не был уверен. Вспоминая их превращение в Панча и Джуди, он вовсе не был уверен, было ли это наказанием. Скорее всего, в планы герцогини входило заставить их паясничать. Низости ей было не занимать. С другой стороны, он не был уверен, что сможет выдержать еще одно Анджеликино бездарное заклинание.

— Тут люк, — сказал он. — Крышка, Должно быть, держится на каком-нибудь крючке. Давай саданем по нему подсвечниками.

— А если на нем заклятие? — заколебалась Анджелика.

— Нет, давай попробуем.

Они взяли каждый по подсвечнику и, встав у окон на колени, принялись бить изо всех сил по едва заметной черте. Картон оказался крепким и губчатым. Вскоре подсвечники стали похожи на плакучие ивы, только металлические. Все же небольшую дырку посередине одного конца скрытой двери пробить удалось. Тонино показалось, что он различает мерцание металла. Он уже было высоко занес подсвечник, чтобы нанести мощный удар.

— Стой! — свистящим шепотом остановила его Анджелика.

Где-то невдалеке послышались размашистые шаркающие шаги. Тонино постепенно и очень осторожно опустил подсвечник и затаил дыхание. Далекий голос ворчливо произнес: «Мыши, значит... ничего тут нет...» Внезапно стало гораздо темнее. Кто-то выключил свет, оставив лишь голубоватое мерцание маленькой люстры. Шарканье удалялось. Хлопнула дверь, и наступила тишина.

Анджелика положила подсвечник и попробовала прорвать картон руками. Тонино встал, отошел в сторону. Пустое дело. Кто-то их все равно подслушивает, что бы они ни предпринимали. Во дворце полно лакеев и солдат. Может, лучше прекратить все попытки и подождать, когда герцогиня выложится до конца. Только сейчас, когда он встал во весь рост, картонная комната показалась ему чрезвычайно маленькой. Наполовину ее заполняли марионетки. В ней и пошевелиться было негде. Тонино хотелось броситься на стену и завыть. Он двинулся вперед и тут же задел стол. И так как теперь он был намного больше и тяжелее, стол закачался и заскрипел.

— Есть! — вскричал он. — Ангел! Дорисуй Ангела!

Шишка на лбу Анджелики повернулась к нему:

— Я не в том настроении, чтобы заниматься художеством.

— Да не художеством — заклинанием, — объяснил Тонино. — А потом мы поставим над собою стол, пока будем таранить дыру.

Анджелике не надо было говорить, что Ангел — самое могучее заклинание в Капроне. Отбросив подсвечник в сторону, она вскочила с пола.

— Да, вот это как раз то, что подействует, — согласилась она. — Знаешь, для Монтана у тебя очень неплохие идеи.

Голова ее снова коснулась люстры. По комнате запрыгали, заплясали тени, мешая им найти кран, которым Анджелика наносила Ангела. Пришлось Тонино просунуть голову и руку в крошечную умывальню, чтобы выломать второй бесполезный кран.

Но даже когда тени прекратили свою пляску, изображение выцарапанного на столе Ангела было едва видно. И выглядело оно неясным и маленьким.

— Ему нужен его свиток, — сказала Анджелика. — И еще я добавлю нимб в знак того, что он святой.

Анджелика была теперь настолько больше и сильнее, что с трудом удерживала в руке крохотный кран. Нимб — когда она закончила Ангела — вышел чересчур велик, а свиток вообще не удался. Стол качался туда-сюда, кран резал слишком глубоко или скользил, и Ангел грозил превратиться в нечто несообразное.

— Кропотливая работа! — вздыхала Анджелика. — Ну как? Пойдет?

— Нет, не пойдет, — отрезал Тонино. — Свиток надо развернуть побольше. У нашего Ангела видно несколько слов.

Тонино был тут совершенно прав, и поэтому Анджелика вышла из себя;

— Да? Вот и рисуй сам, если ты такой умный, ты, Монтаново отродье!

Она протянула кран Тонино, и он, дико рассердившись, выхватил его у нее:

— Вот, — крикнул он, отскребая длинный завиток лака. — Вот недостающий кусок. А слова должны быть сбоку. Carmen pa, Venit ang, Cap[4] и еще много, но на них не хватит места.

— Наш Ангел, — заявила Анджелика, — говорит cis saeculare, elus cantare и visitus data[5]— ближе к концу.

Тонино вовсю скреб по столешнице и не слушал. И без того было достаточно трудно вывести буквы таким орудием, как водопроводный кран.

— Получилось! — вскричала Анджелика. — Знаешь, меня часто удивляло, почему мы поем не эти слова...

Тут им обоим пришла в голову одна и та же мысль. И они, стоя нос к носу над изрезанной столешницей, уставились друг на друга.

— Чтобы найти слова, надо искать их, — сказал Тонино.

— И они были над нашими воротами все это время! Ох, как глупо! — воскликнула Анджелика. — Ну, за дело! Нам нужно удрать сейчас!

Тонино ограничился внесением в свиток Carmen. На большее места не было. И они потащили скрипящий, шатающийся стол к проделанной ими дыре, водрузили над ней и под его прикрытием принялись расширять ее, вырывая куски из раскрашенного пола.

Вскоре их глазам открылся брус из серебристого металла, тянувшийся от крышки люка до этажа под ними. Тонино просунул конец подсвечника вниз между рваными краями картона и сбоку постучал по металлу.

— Заговорен, — заключил он.

— Ангел! Капронский Ангел! — в тот же момент взмолилась Анджелика.

И брус подался в сторону. У их колен отвалился большой прямоугольный кусок пола, открыв бездонную темную дыру.

— Давай возьмем веревку Палача, — предложила Анджелика.

Они кинулись к груде кукол и сорвали веревку с крошечной виселицы. Тонино привязал ее к ножке стола.

— Настоящая бездна, — проговорил он в нерешительности.

— Не-ет, всего несколько футов, — возразила Анджелика. — Да и мы не такие тяжелые, чтобы расшибиться. Уж как я брякнулась, когда ты скинул меня с помоста, но... вот — ничего не сломала.

Тонино пустил Анджелику первой; она спускалась, раскачиваясь в темной пустоте, как бойкая голубая обезьянка. Хрустел хлипкий стол, трр-трр. И накренился в сторону ножки, за которую была привязана веревка.

— Ангел. Капронский Ангел! — шептал Тонино.

Тут стол нырнул — сначала одним углом — вниз в пустое пространство. Картонная комната закачалась. И, обдирая края и треща, будто деревянный, стол застрял в дыре, причем один его угол остался снаружи, а остальное заклинило внутри. Всё, подумал Тонино, теперь он останется в этой комнате навсегда.

— Я внизу, — шепотом сообщила наверх Анджелика. — Можешь тянуть веревку. Она доходит почти до самого пола.

Тонино наклонился над дырой и стал выбирать веревку, привязанную к ножке стола. Он был уверен: произошло чудо. Эта ножка должна была отвалиться, стол — рухнуть вниз. Не переставая шептать: «Ангел, Капронский Ангел!» — он скользнул под стол — вниз, в темноту.

Стол устрашающе затрещал, но не развалился. Тонино заскользил вниз, и, пока он скользил, веревка жгла ему руки. И вдруг — всё, она кончилась. И тут же ступни ударились об пол.

— Уфф! — вырвалось у Тонино. У него было такое чувство, будто ему выкрутили обе ноги.

Тут, внизу, они стояли на блестящем полу дворцового зала. С трех сторон над ними возвышались ширмы кукольного театра «Панч и Джуди». Вместо задней ширмы висел занавес, за которым должен был прятаться кукловод, а по краям просачивался тусклый свет. Они отдернули один конец занавеса. Он был из чего-то жесткого, грубого — вроде мешковины. За ним оказалась стена. Очевидно, по окончании представления кукольный театр задвинули в один из концов зала. Между ширмами и стеной оставалось достаточно места, чтобы Анджелика и Тонино могли протиснуться в зал, залитый лунным светом, который яркими серебряными полосами падал на натертый до зеркального блеска пол.

Это был тот самый зал, где двор смотрел «Панча и Джуди». Кукольный театр еще не убрали. Тонино вспомнилось, как они с Анджеликой балансировали на краю сцены и на краю могилы. Да, их вполне могли убить. И то, что не убили, казалось еще одним чудом. И еще. Должно быть, их держали в чем-то вроде кладовки. Но, когда герцогиню поразил таинственный недуг, никто не позаботился их туда вернуть.

Лунный свет играл на глянцевом лике Ангела, высоко водруженном на другой стороне зала. Ангел чуть наклонялся вперед над большой двустворчатой дверью. В зале были и другие двери. Но Тонино и Анджелика направились к Ангелу. Оба считали: он поведет их, будет их путеводной звездой.

— Ну что же это! — негодовала Анджелика, прежде чем они добрались до первой лунной полосы. — Мы все еще крохотные. Я думала, мы вернем себе нормальные размеры, как только выберемся. А ты?

Тонино занимала лишь одна мысль — выбраться! Независимо от того, какого он размера.

— Так легче будет спрятаться, — буркнул он. — А потом кому-нибудь из вашей Казы не составит труда вернуть тебе прежний вид.

Он крепче завернулся в палачеву накидку: он дрожал. В просторном зале холод ощущался сильнее. Сквозь большие окна Тонино видел луну, высоко и безучастно плывшую по зимнему темно-синему небу. Нешуточное это будет дело — проскочить по улицам в красном балахоне.

— Но я не хочу быть такой! — негодовала Анджелика. — Нам таким по лестнице не спуститься.

Она, как скоро обнаружил Тонино, была в своем негодовании права. Зеркальный пол, который пришлось пересечь из конца в конец, показался им огромным расстоянием. Когда они достигли двустворчатой двери, у них не оставалось сил. Высоко над ними резная фигура Ангела держала свиток, который они никак не могли прочесть, да и сам Ангел выглядел уже не столь дружественным. Правда, дверь оказалась чуть приоткрытой. Уперевшись спинами в края обеих створок, они сумели расширить зазор. Но как бесила мысль, что, будь они нормального размера, им ничего не стоило бы открыть дверь одной рукой!

За нею оказался зал — даже еще больший, — уставленный стульями и столиками. Кукольный размер давал Тонино и Анджелике одно преимущество: они могли пройти до следующей двери — такой для них далекой! — под мебелью по прямой. И они потащились по блестящему полу, кажется, мраморному, словно через золотой, залитый лунным светом лес, где каждое дерево имело ствол с изящным, как шея у лебедя, изгибом.

Они еще не добрались до заветной двери, как стали — от усталости — ссориться.

— Так и будем всю ночь выбираться отсюда! — ворчала Анджелика.

— Да замолчи ты! — огрызался Тонино. — Только и знаешь что устраивать бучу. Хуже моей тети Джины!

— Твоя тетя Джина тоже вся в синяках и ссадинах, потому что ты ее избил? — съязвила Анджелика.

Когда они наконец доплелись до полуоткрытой двери, то увидели еще одну комнату, чуть-чуть поменьше. В ней лежал ковер. Стояли золоченые широкие диваны, похожие на навесы для сена или соломы, и огромные в оборках кресла. У Анджелики вырвался стон отчаяния.

Тонино поднялся на цыпочки. На нескольких сиденьях, кажется, лежали подушки.

— А что если мы спрячемся под подушкой и проведем здесь ночь? — предложил он, пытаясь установить мир. Но Анджелика с яростью на него набросилась:

— Глупости! Не удивляюсь, что тебе не даются заклинания! Хоть мы и крохотные, они все равно нас найдут. От нас же на расстоянии веет духом волшебства. Даже мой новорожденный братик смог бы нас найти. Он совсем еще крошка, так и то умнее тебя.

Тонино ужасно рассердился, не стал даже отвечать. Просто отошел прочь, ступив на ковер. Сначала он почувствовал облегчение: меньше саднило ступни, но вскоре передвижение по ковру обернулось новым испытанием. Он словно продирался сквозь высокую кустистую траву — а всякий, кому пришлось пройти по ней хотя бы с милю, знает, как это утомительно. В довершение всего им приходилось обходить пышные кресла, которые казались им величиною с дом, украшенные оборками скамеечки и еще ширмы размером с окружающий стройку забор. Среди этих предметов они вполне могли бы укрыться, но оба были слишком взвинчены и напуганы, чтобы это предложить.

Когда же они наконец достигли двери, она оказалась запертой. И сколько они ни кидались на ее крепкое дерево, она даже не качнулась.

— Что теперь? — спросил Тонино, прислонившись к двери спиной.

Луна уже опускалась за горизонт. Ковер тонул в темноте. Полосы лунного света из далеких окон лишь скользили по верхушкам кресел, высвечивали золото на спинках диванов, мерцали на полке, уставленной вазами из разноцветного стекла. Вот-вот должно было стать совсем темно.

— Там наверху Ангел, — устало проговорила Анджелика.

Да, верно. Тонино как раз увидел его — цветные блики на дереве, выхваченные лунным светом, который отражался от полки со стеклянными вазами. Под Ангелом была еще одна дверь — вернее, темное пространство, потому что дверь эта оказалась распахнутой. Онемевший от усталости, Тонино снова двинулся по кустистому ковру — преодолевая огромное пространство, минуя нависшие утесы мебели, — на другую сторону комнаты.

К тому моменту, когда они доплелись до открытой двери, оба — и Тонино, и Анджелика — вконец обессилели и все вокруг казалось им нереальным. За дверью были четыре ступеньки вниз. Очень хорошо. Каким-то образом они по ним сошли. И ступили на ковер, еще более кустистый. Стало совсем темно.

Анджелика потянула в темноте носом:

— Сигары.

Да хоть гагары, не все ли равно. Все, что Тонино хотел, — добраться до следующей двери. Он направился к ней, держась за стены; сзади тащилась Анджелика. Наткнувшись на какой-то предмет обстановки, они, двигаясь ощупью, его обошли, но тут же ударились о другой, еще больше выдвинутый вперед. Так они брели впотьмах, на что-то натыкаясь и обо что-то ударяясь, переползли через какие-то два круглых металлических стержня, снова нырнули в ковер, пока не уперлись в те же четыре ступеньки. Комната оказалась небольшой — для дворца, — ив ней была только одна дверь. Тонино нащупал первую ступеньку, по высоте достигавшую его головы, и подумал, что вряд ли у него хватит сил ее одолеть. Ангел, что и говорить, завел их куда-то не туда.

— Знаешь, эта штука, которая торчала... — начала Анджелика. — Не знаю, что это, но она пустая, вроде коробки. Может, рискнем — спрячемся в ней, а?

— Надо ее найти, — решил Тонино.

Они нашли ее или другую похожую; наткнулись на нее. На ощупь это была коробка с высокими стенками, доходившими им до подмышек. Спереди торчала большая металлическая планка — нечто вроде дверного молотка. А когда они запустили в коробку руки, то ощутили там что-то похожее на жесткую кожу и что-то шелестящее — возможно, бумагу.

— По-моему, это открытый ящик стола или комода, — сказал Тонино.

Анджелика ничего не ответила. Просто взяла и залезла в ящик. Тонино услышал, как она там устраивается, шелестя и шурша, среди бумаг — если это была бумага. Вот так-то, подумал он. Ведь это она, Анджелика, утверждала, что от них исходит дух волшебства. И пусть. Чувствуя себя смертельно усталым, он тоже полез в ящик и плюхнулся в теплое, набитое чем-то мятым гнездо, где уже спала Анджелика. Он устал до такого предела, что ему было уже все равно, найдут их или не найдут. Все же у него хватило здравого смысла, прежде чем заснуть, укрыть себя и Анджелику куском пергамента.

Глава двенадцатая

Тонино проснулся, чувствуя, что ему холодно и что-то его смущает. Свет был тусклым и желтым — видимо, потому, что его лицо закрывал лист пергамента. Вглядевшись в него, Тонино подивился, какой он гладкий и плотный. К тому же на нем стояли большие черные буквы. Тонино прошелся по ним глазами. «Объявление войны (дубликат)», — прочел он.

И в голове его вмиг просветлело; он знал: росту в нем примерно десять дюймов и он лежит в ящике — стола или комода — в одной из комнат дворца. И в ней светло! Их найдут. В сущности, почти уже нашли. Вот это его и разбудило. Он слышал, как кто-то бродит по комнате, производя неясный шум и шарканье и нет-нет да насвистывая несколько тактов из «Капронского Ангела».

Вошедший, кто бы это ни был, теперь приблизился к ящику. Тонино слышал, как скрипнула половица и зашуршало платье — громко и близко. Он пошевелил головой, осторожно и неохотно, и сразу обнаружил в дюйме от себя испуганное лицо Анджелики, спавшей в ворохе измятой бумаги. Шуршание платья говорило о том, что разгуливающая по комнате особа — женщина. Вероятно, герцогиня искала их здесь.

— Ох уж этот герцог! — проворчала особа голосом, какой не мог бы принадлежать ни одной герцогине. — В жизни не видела такого неряхи!

Ее дыхание внезапно приблизилось. И, прежде чем Тонино или Анджелика успели подумать, что им делать, ящик сдвинулся.

Беспомощные, они оказались задвинутыми вглубь, ногами вперед в темноту, и тут же ящик с грохотом захлопнулся над их головами.

— Помогите! — шепотом взмолилась Анджелика.

— Тс-с!

Горничная все еще находилась в комнате. Они слышали, как она что-то подвинула, потом затренькали клавиши: она стирала с рояля пыль. Потом — бум! И наконец — ничего. Когда они убедились, что она ушла, Анджелика спросила шепотом:

— Что же мы теперь будем делать?

В ящике было достаточно места, чтобы сесть, но и только. Над их головами, там, где ящик входил в стол — или во что-то другое, — была полоска света, но открыть ящик они никак не могли. Зато могли видеть довольно хорошо. Свет поступал сзади — оттуда, где лежали их ноги. Уперевшись руками в доску над головой, Тонино и Анджелика попытались раскачать ящик, но он был из крепкого, сильно пахнущего Дерева, и сдвинуть его у них не хватало сил.

— Опять мы заперты в месте, где нет дверей! — уже в полный голос возмутилась Анджелика и, вороша бумагу, потянулась к задней стенке, откуда шел свет. Тонино пополз за ней.

Как только они туда добрались, стало ясно: выход есть. В задней части ящики были ниже, чем в передней, и не доходили вплотную до стенки письменного стола. Там был порядочный зазор. Когда Тонино с Анджеликой просунули в отверстие головы, они увидели, что концы других ящиков подымаются лесенкой и венчает ее полоса дневного света.

Они протиснулись в щель и стали бок о бок карабкаться вверх. Это было так же легко, как подыматься по лестнице. Они уже находились у предпоследнего ящика, — еще одно усилие, и добрались бы до полосы дневного света! — когда услышали, что в комнате есть еще кто-то.

— Они спустились сюда, Ваша Светлость, — произнес женский голос.

— Тогда мы их изловим, — ответила герцогиня. — Осматривайте все повнимательнее.

Тонино и Анджелика повисли на пальцах рук и ног на задней части ящиков, не смея пошевелиться. Герцогиня и ее статс-дама, шурша шелковыми платьями, кружили по комнате.

— В этом конце, Ваша Светлость, ничего нет, — сказала статс-дама.

— И, могу поклясться, окно не открывали, — откликнулась герцогиня. — Откройте все ящики стола.

Над головой Тонино раздался сильный грохот. Пыльный белый свет полился вниз из открытого верхнего ящика. Зашелестели перебираемые бумаги.

— Ничего, — доложила статс-дама. И верхний ящик захлопнулся.

Все это время Тонино и Анджелика висели на втором сверху ящике. Теперь они, как могли быстро и тихо, переместились вниз. Громыхнул второй ящик; его открыли и захлопнули, почти их оглушив. Теперь дернулся тот ящик, на котором они повисли. К счастью, он оказался тугим. Статс-дама тянула его и трясла, но он не поддавался, и это дало Тонино и Анджелике время вскарабкаться — в бешеном темпе — вновь на второй ящик. Там они и висели, в темном, узком пространстве, пока помощница герцогини обследовала третий ящик и, захлопнув его, вынула самый нижний. Вытянув шеи, они всматривались в поток белого света, лившийся снизу.

— Вот! Взгляните! — воскликнула статс-дама. — Они здесь были! Настоящая мышиная нора!

Зашуршали шелка: герцогиня спешила к столу.

— Проклятье! — не удержалась она. — И совсем недавно! Я слышу их запах даже сквозь эти сигары. Быстро! Они не могли уйти далеко. Они, скорее всего, ускользнули до того, как убирали комнату.

Ящик с грохотом вернулся в стол, принеся с собой пыльную темноту. Зашелестели шелка: обе дамы поспешно направили свои шаги в зал с креслами; раздалось негромкое, но решительное «бах», и дверь захлопнулась.

— Как ты думаешь, мы попались? — прошептала Анджелика.

— Нет, — сказал Тонино. Он был уверен: герцогиня не заметила, где они прячутся. Но теперь, судя по только что услышанному звуку, они вновь взаперти, и в голове у него не рождалось ни одной идеи, как эту дверь открыть.

Тем не менее даже в запертой комнате было больше простора по сравнению с узкой щелкой у задней стенки письменного стола. Анджелика и Тонино проталкивались, протискивались и продирались сквозь узкую щель, пока, в конце концов, не выбрались наверх. Прежде чем их глаза привыкли к дневному свету, Тонино стукнулся ногой о громадное, с телеграфный стол перо, после чего споткнулся о нож для разрезания бумаги, этакую плиту из слоновой кости. Анджелика налетела на фарфоровую статуэтку, стоящую у заднего края стола. Статуэтка закачалась. Качнулась и Анджелика. И обхватила статуэтку руками. А когда у нее перестали слезиться глаза, увидела, что сжимает в объятиях фарфорового мистера Панча — нос, красный балахон и все прочее, — которому она вполне под пару: они одного размера и роста. На другом конце стола красовалась фарфоровая Джуди.

— Никуда нам от них не деться! — посетовала Анджелика.

Письменный стол был покрыт гладкой красной кожей, очень легкой для ходьбы, и застлан листом белой промокательной бумаги, ступать по которой было еще удобнее. Перед столом находился стул с обитым чем-то красным, под стать столешнице, сиденьем. Тонино сразу сообразил, что они с легкостью на него спрыгнут. Еще легче спустятся вниз, цепляясь за ручки ящиков стола. С другой стороны, рояль, с которого стирала пыль горничная, стоял как раз рядом с письменным столом, и сразу за роялем было окно. До окна от рояля всего один широкий шаг, Правда, окно закрыто, но с его шпингалетом, видимо, справиться будет легко, если только они до него дотянутся.

— Посмотри! — сказала Анджелика, с отвращением показывая на рояль.

На крышке инструмента выстроилась целая вереница Панчей и Джуди. Одна пара представляла собой двух кукол на подставках, очень старинных и ценных на вид; еще одна пара была явно из золота; и еще одна — две весьма искусно вылепленные из глины статуэтки: Панч, выглядевший этаким хитроватым мужланом, и Джуди, как это ни непристойно, похожая на герцогиню. Ноты, лежащие на пюпитре открытого рояля, имели заголовок: «Арнольфини. Панч и Джуди. Сюита».

— По-моему, мы в кабинете герцога, — сказала Анджелика. И оба покатились со смеху.

Все еще похихикивая, Тонино ступил на рояль и двинулся по клавиатуре к окну: до-си-ля-соль-фа, — запели клавиши.

— А теперь назад! — хохотала Анджелика.

Тонино пошел назад — фа-соль-ля-си-до — почти в истерике.

И тут дверь отворилась, и кто-то стал быстро спускаться по ступенькам. Анджелика и Тонино не нашли ничего лучшего, как застыть на месте, надеясь, что их примут за еще одну пару статуэток Панча и Джуди. И, к счастью, вошедший был чем-то очень занят и озабочен. Швырнув на стол пачку бумаг и даже не взглянув на две новые фигурки, он поспешил назад, мягко закрыв за собою дверь.

— Ф-фью! — присвистнула Анджелика.

Они вернулась на стол и с интересом взглянули на бумаги. В лежавшей сверху стояло:

Донесение. Кампания началась в 08.00. Войска продвигаются на всех фронтах, отражая вторжение. Тяжелая артиллерия и резервисты выступают в поддержку. На Пизанском фронте большие потери. Замечен флот, — пизанский? — движущийся в устье Волтавы.

— Война! — воскликнул Тонино. — Почему?

— Это все герцогиня. Это, конечно, она втянула нас в войну, — сказала Анджелика. — А нашим семьям запрещено творить военные заклинания! Тонино, нам во что бы то ни стало нужно выбраться отсюда. Мы должны сообщить им, где находятся слова к «Ангелу».

— Но зачем герцогине поражение Капроны? — спросил Тонино.

— Не знаю. Только в ней есть что-то дурное, вот это я знаю. Тетя Белла говорила, что поднялся ужасный тарарам, когда герцог решил на ней жениться. Ее никто не любит.

— Пойдем посмотрим, сумеем ли мы открыть окно, — предложил Тонино. И снова двинулся по клавиатуре: до-си-ля-соль-фа-ми-ре.

— Тихо. Тс-с, — почти прошептала Анджелика.

Но, как обнаружил Тонино, если ставить ногу на клавиши очень медленно, они не звенят. Однако не успел он пройти половину пути, а Анджелика — только поднять ногу, чтобы за ним последовать, как оба услышали, что кто-то снова отворяет дверь. Нельзя было терять ни секунды, Анджелика бросилась назад — на стол. Тонино, произведя ужасный, режущий уши звук, метнулся по черным клавишам, вскарабкался на пюпитр и втиснулся за ноты.

И успел как раз вовремя. Выглянув оттуда — он стоял, высовываясь боком, в профиль, как рисунок древнего египтянина, — он увидел, что перед письменным столом стоит сам герцог Капронский. На взгляд Тонино, герцог выглядел растерянным и печальным. Он постукивал «Донесением» себя по зубам и, по-видимому, не замечал Анджелику, стоявшую на столе между Панчем и Джуди, хотя Анджелика, чьи глаза не выдерживали сверкания герцогских пуговиц, отчаянно моргала.

— Но я не объявлял войны, — говорил герцог себе самому. — Я смотрел кукольное представление. Как же я мог?.. — Он в смятении вздохнул, прикусив «Донесение» между двумя рядами крупных, сияющих, белых зубов. — Голова у меня уже поехала, что ли? — спросил он. Казалось, герцог разговаривает с Анджеликой. У нее хватило ума не отвечать. — Пойду спрошу Лукрецию, — решил он. И, швырнув «Донесение» к ногам Анджелики, поспешил из кабинета.

Тонино осторожно соскользнул с крышки рояля на клавиатуру — дзинг-клинг. Анджелика, которая теперь стояла у самого рояля, указывала на окно. От ужаса она онемела.

Тонино взглянул... и в первый момент испугался не меньше Анджелики. Сквозь стекло на него таращилось темно-бурое чудовище, большеглазое, косматое. Глаза у этой твари были как желтые лампы.

И через окно к Тонино шел слабый, чуть возмущенный призыв: возьми себя в руки и открой окно.

— Бенвенуто! — закричал Тонино.

— О!.. так это только кот, — проговорила Анджелика. — Не позавидуешь мышам: как им, должно быть, страшно!

— Всего лишь кот! — сказал Тонино с презрением. — Это же Бенвенуто! — И попытался объяснить Бенвенуто, как нелегко открыть окно при росте в девять дюймов.

В ответ Бенвенуто — он уже начал терять терпение — вызвал перед мысленным взором Тонино новейшую волшебную книгу, открытую на первых страницах.

— Спасибо, спасибо, — пробормотал Тонино, краснея от стыда.

На этой странице значились три открывательных заклинания, и ни одно из них Тонино не сумел удержать в голове. Теперь он выбрал простейшее, закрыл глаза — так воображаемая страница читалась четче — и прочел заклинание.

Окно распахнулось, легко и мягко, впустив порыв холодного ветра. А вместе с ветром, так же легко, вошел Бенвенуто. И пока Бенвенуто мягко двигался к нему по клавиатуре рояля, Тонино еще раз пережил ужасное мгновение: ощутил, как чувствуют себя мыши при виде кота. Но тут же это забыл от радости: перед ним был Бенвенуто! И протянул руки, чтобы потереть Бенвенуто за жесткими ушами.

Бенвенуто ткнулся Тонино в лицо липким черным носом, и оба застыли, счастливые, а из рояля долго неслись режущие ухо звуки.

Бенвенуто пожаловался Тонино, что Паоло недостаточно сообразителен: он, Бенвенуто, никак не может втолковать ему, где Тонино. Тонино нужно послать Паоло записку. Сможет ли Тонино — он же такой крохотный! — написать записку?

— Здесь на столе есть перо, — вмешалась Анджелика. И Тонино вспомнил слова Анджелики: она понимает кошек.

Бенвенуто встревожился: он пожелал узнать, не будет ли Тонино против, если он вступит в разговор с представительницей клана Петрокки!

В первый момент такой вопрос удивил Тонино. Он напрочь забыл, что ему и Анджелике полагалось ненавидеть друг друга. Но в их положении — когда они вместе попали в такую беду — это было бы пустой тратой времени.

— Нет, ничуть, — сказал он.

— Да слезьте же с рояля, вы оба, — взмолилась Анджелика. — Чудовищная какофония!

Бенвенуто не заставил себя ждать и в один прыжок слетел вниз. Тонино, приложив все свои силы, последовал за ним: зацепившись локтями за крышку рояля, он пропутешествовал по черным клавишам. К моменту, когда он опустился на письменный стол, Бенвенуто и Анджелика уже обменялись приветствиями и по всем правилам представились друг другу. После чего Бенвенуто, обратившись уже к ним обоим, посоветовал им не пытаться бежать через окно. Кабинет герцога находится на четвертом этаже. Каменная кладка крошится, и даже у него, кота, было немало хлопот, чтобы на ней удержаться. Если они подождут, он, Бенвенуто, обеспечит им помощь.

— Но герцогиня... — начал Тонино.

— И герцог, — продолжила Анджелика. — Это кабинет герцога.

Бенвенуто считал, что герцог сам по себе человек безвредный. Тонино и Анджелика находятся в самом безопасном во всем дворце месте. Пусть остаются тут, в укрытии, а ему напишут записку, такую маленькую, чтобы он мог унести ее в пасти.

— А не лучше ли повязать ее вокруг шеи? — спросила Анджелика.

Бенвенуто никогда не соглашался носить что-нибудь вокруг шеи, а теперь и тем более. Во дворце тьма народу, и кто-нибудь вполне может увидеть записку.

Тонино поставил ногу на «Донесение» и, поднатужившись, оторвал от него уголок. Анджелика подала ему перо, которое пришлось держать обеими руками, а конец положить себе на плечо. Потом она встала на бумагу, чтобы та не шевелилась, пока Тонино орудовал пером. Это оказалось такой нелегкой работой, что Тонино сделал записку предельно краткой: «В герцогском дворце. Герцогиня — чародейка. Т.М. amp; А.П.»

— Сообщи им про слова к «Ангелу»! — напомнила Анджелика. — На всякий случай.

Тонино перевернул бумагу и написал на обратной стороне: «Слова к «Ангелу» на Ангеле надвратном». Затем, вконец изможденный тяжелым пером, которое двигал вверх-вниз, сложил записку этим сообщением внутрь, а первым наружу и сплющил ее, наступив ногой. Бенвенуто открыл пасть. При виде этой розовой пещеры с аркообразным морщинистым верхом и рядом белых клыков Анджелика, содрогнувшись, отодвинулась, и Тонино положил записку на колючий язык Бенвенуто. Бенвенуто, бросив на Тонино любящий взгляд, пустился в путь. Он прыгнул на рояль, извлек из него где-то посередине звенящее «до», мягко-мягко оттолкнулся от подоконника и исчез.

Тонино и Анджелика смотрели ему вслед, пока не заметили, — слишком поздно! — что вернулся герцог.

— Забавно, — сказал герцог. — Новый Панч, а также новая Джуди.

Тонино и Анджелика замерли на месте. Они стояли по разные стороны промокательной бумаги в мучительно неудобных позах.

К счастью, герцог заметил, что открыто окно.

— Ох уж мне эти горничные с их чистым воздухом! — проворчал он и пошел закрывать окно. Тонино воспользовался возможностью встать на обе ноги, Анджелика распрямила согнутую шею. И тут же оба чуть не подскочили как ужаленные. Где-то внизу грохнул выстрел. За ним второй. Герцог высунулся из окна и, видимо, за чем-то наблюдал.

— Бедная киска, — сказал он, и голос его звучал печально и покорно. — Ну зачем ты сюда сунулась, киска? Она же ненавидит кошек. А эти болваны рады подымать шум-гром, отстреливая их.

Прогремел еще один выстрел, и еще несколько. Герцог выпрямился, сокрушенно покачал головой.

— А, да ладно, — сказал он, закрывая окно. — Надо полагать, они и в самом деле едят птичек.

И он вернулся к столу. Тонино и Анджелика и не пытались двинуться. Да и вряд ли смогли бы. Оба окаменели, совершенно раздавленные.

Лицо герцога покрылось лоснящимися морщинками: он заметил, что от «Донесения» оторван уголок.

— Та-ак. Я уже начал есть бумагу? — пробормотал он, и его печальное, выражающее изумление лицо повернулось к Анджелике и Тонино. — По-моему, я стал очень забывчив. Разговариваю сам с собой. Плохой знак. Но я, право, не помню вас двоих. Новую Джуди — да, припоминаю, а вот тебя, — обратился он к Тонино, — совсем не помню. Откуда ты здесь взялся?

Тонино был так убит судьбой Бенвенуто, что перестал соображать. К тому же, как-никак, сам герцог обращался к нему.

— Пожалуйста, сэр, — вырвалось у него, — я объясню...

— Замолчи! — оборвала его Анджелика. — Сейчас запою заклятие!

— ...только, пожалуйста, скажите мне, что с моим котом. Его убили?

— По-моему, да, — отозвался герцог. — Похоже, они в него попали.

Тут он вздохнул и, воздев глаза к потолку, внимательно на него посмотрел, прежде чем снова перевести взгляд на Анджелику и Тонино. Оба стояли неподвижно. Анджелика ела глазами Тонино, угрожая ему невообразимыми заклятиями, если он скажет еще хоть слово. А Тонино молчал, понимая, что выказал себя полнейшим идиотом. Бенвенуто погиб, и не было никакого смысла шевелиться — никакого смысла вообще ни в чем.

Герцог тем временем достал из кармана носовой платок. Вместе с ним оттуда вывалилась слегка помятая сигара и шлепнулась на стол. Герцог подобрал ее и машинально сунул в рот между своими сверкающими зубами. Но тут же вынул, чтобы обтереть лоснящееся от пота лицо.

— А ведь вы оба говорили, — сказал он, убирая носовой платок в карман и вынимая золотую зажигалку. — Или сами об этом не знаете? — продолжал он, отправляя сигару снова в рот, и, бросив украдкой взгляд кругом, щелкнул зажигалкой и закурил. — Перед вами, — сказал он, — свихнувшийся герцог, — Вместе с этими словами из его рта выкатились клубы дыма, словно герцог был не герцог, а дракон.

Анджелика чихнула. Тонино почувствовал, что вот-вот тоже чихнет. Он сделал глубокий вдох в надежде удержаться... и раскашлялся.

— Ага! — вскричал герцог. — Попались!

И тут же его большие влажные руки поднялись и обхватили их обоих за ноги. Держа их так, крепко пригвожденными к промокательной бумаге, сам он уселся в кресло и стал склонять к ним свое полное торжества лицо, пока оно не оказалось вровень с их кукольными личиками. Сигара, торчавшая из угла его рта, окутывала их дымом. А они махали руками, стараясь не терять равновесия, и кашляли, кашляли, кашляли.

— Ну, так кто же вы? — спросил герцог. — Еще одна из ее дьявольских штук, чтобы заставить меня считать себя сумасшедшим? Так? А?

— Нет, мы совсем не то, — заходясь кашлем, произнес Тонино, а Анджелика, кашляя, попросила:

— Пожалуйста, перестаньте дымить.

Герцог засмеялся:

— То-то же. Древняя китайская пытка дымом, — сказал он, ликуя. — Оживляет любую статую. С гарантией. — Правой рукой он протащил Тонино, спотыкавшегося и шатавшегося из стороны в сторону, через стол к Анджелике и сжал обоих в пальцах левой руки. Затем освободившейся правой вынул изо рта сигару и положил на край стола. — А теперь, — сказал он, — поглядим на вас.

Они вытерли свои полные слез глаза и со страхом подняли их на огромное ухмыляющееся лицо. Обозреть его все сразу было невозможно. Анджелика остановила свой выбор на левом глазе, Тонино — на правом. Оба глаза, круглые и по-детски наивные, как у Старого Никколо, уставились на них.

— Вот так так! — воскликнул герцог. — Вы дети этих заклинателей. Вы же должны были прийти на пантомиму! Почему же вы не пришли?

— Мы не получили приглашения, Ваша Светлость, — сказала Анджелика. — Ты получил? — спросила она Тонино.

— Нет, — мрачно отозвался Тонино. У герцога обмякло лицо.

— Так вот оно что. А я еще и сам их написал. Вот, коротко говоря, какова моя жизнь. Ни одно из приказаний, которые я отдаю, никогда не выполняется. Зато делается тьма того-сего, чего я вовсе не приказывал. — Он медленно раскрыл ладонь. Большие теплые пальцы отпустили ноги Тонино и Анджелики. — До чего же забавно вы дрыгаетесь у меня в руке, — сказал герцог. — Ну, а если я вас совсем отпущу, расскажете, как вы сюда попали?

И они стали рассказывать, прерываясь раз-другой, когда он затягивался и пускал дым, от которого их разбирал кашель. Он слушал, развесив уши. Все это совсем не походило на объяснение, которое дают взрослому человеку, да еще герцогу. У Тонино было такое чувство, будто он рассказывает выдуманную историю малышам-двоюродным. И по тому, как широко распахивались у герцога глаза и как он то и дело повторял: «Дальше, дальше!» — у Тонино создалось убеждение, что герцог так же свято верит их рассказу, как маленькие Монтана верят в приключения Джованни Истребителя Великанов.

Но когда они закончили, герцог сказал:

— Ваше представление «Панч и Джуди» началось в половине девятого и продолжалось до четверти десятого. Я точно это знаю, потому что над сценой были стенные часы. Заявляют, будто вчера вечером в девять я объявил войну. Скажите, кто-нибудь из вас заметил, чтобы я объявлял войну?

— Нет, — ответили Тонино и Анджелика.

— Хотя, — печальным голосом поправилась Анджелика, — меня тогда как раз били смертным боем, так что я могла и не заметить.

— Примите мои соболезнования, — посочувствовал ей герцог. — А пушечную пальбу кто-нибудь из вас слышал? Нет, не слышал. А пальба началась около одиннадцати и продолжалась всю ночь. Да и теперь еще палят. Можете на нее полюбоваться с башни над моим кабинетом — услышать не услышите, а вспышки увидите. А это значит, я так думаю, что в ход пущено очередное заклятие. И от меня ждут, что я буду сидеть здесь, закрыв глаза на то, что Капрону разнесут на куски. — Он обхватил руками подбородок и горестно на них посмотрел. — Знаю, я не умен, — сказал он. — Но потому что я люблю смотреть спектакли и кукольные представления, я все-таки не идиот. Как же выпустить вас двоих отсюда так, чтобы об этом не знала Лукреция? Вот в чем вопрос.

Тонино и Анджелика были беспредельно удивлены и так благодарны, что лишились языка. И пока они пытались все-таки выдавить из себя «спасибо вам большое», герцог вдруг вскочил и уставился на дверь выпученными глазами.

— Она! Идет сюда! У меня на нее нюх. Живо! Лезьте ко мне в карманы.

Он повернулся, встал боком к столу и двумя пальцами оттопырил карман камзола. Анджелика быстро подняла клапан и юркнула между двумя слоями сукна. Герцог загасил сигару о край стола и отправил ее в карман вслед за Анджеликой. Затем повернулся кругом и подставил другой карман, раскрыв его для Тонино. И, влезая в ворсистую тьму, Тонино услышал, как открылась дверь и раздался голос герцогини:

— Опять вы курили здесь сигары, милорд.

Глава тринадцатая

В то утро Паоло проснулся с мыслью, что ему придется искать Тонино самому. Если уж его отец и Ринальдо, а за ними Роза и Марко — все отказываются заняться этим делом, просить еще кого-то бесполезно.

Он сел на постели и сразу услышал, что Каза полна необычными звуками. Внизу, во дворе, были открыты ворота. До Паоло доносились голоса Элизабет, тети Анны, тети Марии и кузины Клаудии; они как раз принесли дневную порцию хлеба.

— Взгляните-ка на Ангела! — услышал он негодующий голос матери. — Ну откуда это взялось?

— Все потому, что мы перестали творить заклинания, — посетовала кузина Клаудия.

И тут же следом прозвучало несколько нот: запела тетя Анна. Но ее немедленно оборвал сердитый окрик тети Марии:

— Никаких заклинаний, Анна! Подумай о Тонино!

Происходившее возбуждало интерес, но что по-настоящему занимало Паоло, так это звуки, шедшие с улицы, — топот марширующих ног, отдаваемые в полный голос приказы, барабанная дробь, цокот подков, тяжелый грохот и ругань.

— Сколько их! Сотни, сотни! — услышал он голос тети Анны.

— И почти все младше моего Доменико, — сказала тетя Мария. — Возьми у меня корзину, Клаудия, а я закрою ворота. Они идут воевать против трех армий, и ни у одного нет военных заклинаний. Нет, я, кажется, сейчас зареву!

Паоло промчался по галерее, на ходу натягивая курточку, и сбежал по ступенькам прямо в холодный желтый солнечный свет. Но опоздал. Ворота, крепко запертые на засов, заглушали шумы войны. Женщины с корзинами как раз пересекали двор.

— Куда это ты собрался? — окликнула его Элизабет. — Никто сегодня никуда не выходит. В городе будет бой. Школы все закрыты.

Они составили корзины у кухонной двери, открыли ее и в ужасе отпрянули.

— О Господи! — вскричала Элизабет.

— Только не говорите Джине! — предупредила тетя Мария.

В то же мгновение кто-то заколотил по воротам Казы.

— Посмотри, Паоло, кто там? — крикнула тетя Анна.

Паоло прошел под арку и откинул клапан над глазком. Он был рад возможности посмотреть на войско и рад, что школы закрыты. Сегодня, во всяком случае, он туда идти и не думал.

За воротами стоял человек в военной форме.

— Именем герцога! — гаркнул он. — Открывай и прими!

За его спиной Паоло видел марширующие сапоги — все начищенные до блеска — и гимнастерки, гимнастерки. Он снял засов.

Меж тем уже стало ясно: тетю Джину удалить от кухни не удастся. По ступенькам вовсю стучали ее каблуки. Воцарилось напряженное молчание. Затем всю Казу заполнил ее голос:

— О Господи! Матерь Божия! Насекомые!

В этом крике потонули даже громы военного оркестра, как раз проходившего мимо Казы, когда Паоло приоткрыл ворота.

Человек в военной форме бросил ему лист бумаги и помчался дальше барабанить в следующие двери. Паоло посмотрел на бумагу. В голове у него мелькнула безумная мысль: ему вручили слова к «Ангелу». И он уставился на этот лист, ничего не замечая вокруг — ни тетю Джину, орущую, что она из этой Лючии невесть что сделает, ни главную пушку, которую мимо Казы, выбиваясь из сил, с грохотом тащили четыре лошади.

«Государство Капрона, — читал Паоло, — Р. П. О. призываются на военную службу. Нижепоименованным — Антонио Монтана, Лоренцо Монтана, Пьеро Монтана, Рикардо Монтана, Артуро Монтана (урожд. Нотти), Карло Монтана, Луиджи Монтана, Анджело Монтана, Лука Монтана, Джованни Монтана, Пьеро Якопо Монтана, Ринальдо Монтана, Франческо Монтана — надлежит явиться 14 января 1979 г. в 3.00 в Арсенал для исполнения воинского долга».

Все, все! Паоло и не знал, что даже его отец — резервист последней очереди.

— Закрой же ворота, Паоло! — крикнула тетя Мария.

Паоло уже было наложил засов, когда вспомнил, что еще не взглянул на Ангела. Он выскочил наружу и не сводил с него глаз, пока целых полполка пехоты не прошли у него за спиной. Ангел выглядел так, словно ночью все голуби Капроны избрали местом отдохновения только одну эту золоченую деревянную скульптуру. Она вся была заляпана птичьим пометом. И особенно густо, естественно, он лежал на вытянутых руках, держащих свиток, а сам свиток представлял собой затвердевшую белую массу. Паоло бросило в дрожь. Это показалось ему дурным предзнаменованием. Он даже не заметил, как один из марширующих солдат покинул строй и подошел к нему со спины.

— Я закрыл бы ворота, будь я на твоем месте, — произнес Крестоманси.

Паоло поднял на него глаза и с удивлением подумал, что люди в форме выглядят совсем иначе. Он собрался и закрыл ворота, соединив обе створки. Крестоманси помог ему задвинуть большие брусья и повернуть ключ в замке. При этом он сказал:

— На рассвете я побывал у Петрокки, так что нет нужды мне что-либо объяснять. Однако я хотел бы знать, что там у вас с кухней на этот раз.

Паоло оглядел двор. Восемь корзин с поджаристыми караваями, одна на другой, стояли у кухни. Из кухни доносились взволнованные голоса и странное жужжание.

— По-моему, это опять Лючия с ее заклинаниями, — предположил он.

И Паоло с Крестоманси зашагали через двор. Но не успели они сделать и трех шагов, как из кухни им навстречу выскочили тетки. С галереи спешили Антонио и дядья, а откуда-то еще сбегались двоюродные.

Из зала выплыла тетя Франческа. Она провела там ночь и выглядела соответственно. Крестоманси быстро оказался окружен целой толпой и принялся разговаривать с несколькими людьми сразу.

— Вы очень правильно сделали, вызвав меня, — сказал он Розе и тете Франческе. — Старого Никколо хватит еще на годы, но вам надо отдохнуть.

Элизабет и Антонио он сказал:

— Я знаю про Тонино.

А Ринальдо:

— Это моя четвертая форма за сегодняшний день. В горах идут тяжелые бои, а мне как-никак нужно было прорваться.

— Какая муха укусила герцога? — спросил он дядьев. — Зачем было спешить с объявлением войны? Если бы он подождал, я получил бы помощь из Рима.

Никто из них ничего не знал, и они сразу так ему и сказали.

— Зато я знаю, — сказал Крестоманси. — Да, знаю. И, пожалуйста, никаких военных заклинаний. По-моему, вражеский волшебник совершил ошибку, похитив Тонино и Анджелику. Это дает нам, во всяком случае, свободу рук.

И так как гомон не утихал, и даже признаков тому не было, добавил:

— Кстати, объявлен призыв резервистов последней очереди, — и он кивком предложил Паоло передать Антонио бумагу.

В отрезвляющем молчании, которое вызвало это известие, Крестоманси проследовал к кухне и сунул туда голову.

— Господи Боже мой! — пробормотал он.

Паоло нырнул в собравшуюся вокруг Антонио толпу и, пробравшись сквозь нее, из-под локтя Крестоманси заглянул в кухню. Его глаза уперлись в стену из насекомых. Помещение было черно от них, кругом все блестело, ползало, жужжало и гудело. Мухи всех видов, комары, осы и всяческая мошкара заполняли воздушное пространство. Тараканы, муравьи и сотни других ползающих тварей захватили пол, посудные полки и раковины. Всматриваясь в эти жужжащие полчища, Паоло почти уверился, что на кухонной плите роится саранча. Картина даже отвратительнее той, какую он рисовал себе, когда был маленьким, воображая кухню Петрокки.

Крестоманси глубоко вздохнул. Наверное чтобы не расхохотаться, подумал Паоло. Оба они оглянулись на Лючию, которая стояла среди корзин с хлебом, решая, не дать ли ходу.

— Уверен... — сказал Крестоманси. Стараясь не засмеяться, он запнулся, и ему пришлось начать снова. — Уверен, тебе объяснили, что значит злоупотреблять чарами. Но скажи — мне любопытно знать, — что ты использовала?

— Собственные слова к «Капронскому Ангелу», — гневно выкрикнула тетя Мария, выдвигаясь из толпы. — Вот что она использовала. Тетя Джина просто вне себя!

— Все дети это делали, — заявила Лючия с вызовом. — Не я одна.

Крестоманси взглянул на Паоло, и тот кивнул, подтверждая.

— Н-да, — сказал Крестоманси, — значительный вклад в доблесть младших Монтана, ничего не скажешь.

Он повернулся и щелкнул пальцами над жужжащей, ходящей ходуном кухней. Но эффект был невелик. Разве что воздух очистился, и Паоло смог разглядеть, что на плите действительно копошится саранча. Но не более того. У Крестоманси поднялись брови. Он сделал еще одну попытку. На этот раз совсем ничего. И он отступил от жужжащей прорвы и на минуту задумался.

— При всем почтении к «Капронскому Ангелу», — сказал он Паоло и Лючии, — не думаю, чтобы гимн сам по себе обладал такой мощью. Боюсь, придется ждать, когда это заклятие само иссякнет. — И, обратившись к тете Марии, добавил: — Неудивительно, что вражеский волшебник так боится Казы Монтана. А что, завтрака вообще не будет?

— Нет-нет, что вы... Мы приготовили его в столовой, — заторопилась с ответом тетя Мария; вид у нее был очень встревоженный.

— Вот и прекрасно, — сказал Крестоманси. — Мне нужно будет сказать Монтана несколько слов, когда все туда соберутся.

И когда все уселись вокруг столов, чтобы съесть пару булочек и запить их черным кофе, сваренным над огнем в очаге, Крестоманси встал перед ними с чашкой кофе в руке и сказал:

— Я знаю, мало кто здесь верит, что Тонино нет в Казе Петрокки, но клянусь вам, его там нет, и Анджелика Петрокки тоже пропала. По-моему, вы поступаете правильно, прекратив заниматься заклинаниями, пока их обоих не найдут. Но хочу сказать следующее: даже если я сию минуту нашел бы Тонино и Анджелику, все заклинания Казы Монтана и Казы Петрокки не спасут Капрону. Три армии и флот Пизы замыкают сейчас вокруг нее кольцо. Единственное, что вам поможет, — подлинные слова к «Капронскому Ангелу». Вы это все поняли?

Они все поняли, И все молчали. Некоторое время никто ничего не говорил. Тишину нарушил дядя Лоренцо. Его мундир резервиста оказался попорчен молью.

— Кто-то вынул из него заклинание, — пожаловался дядя Лоренцо. — В таком виде мне неприлично показаться.

— Эка важность! — воскликнул Ринальдо. Он сидел с очень белым лицом и ничего не ел, выпил только кофе. — Мертвому в любом виде можно показаться.

— Именно, — сказал дядя Лоренцо. — Я как раз и не хочу, чтобы меня мертвого в этом безобразии видели.

— Да помолчите вы! — обрезал его Доменико.

Дядя Лоренцо так опешил, что не проронил больше ни слова. Завтрак закончился при мрачном полушепоте.

Встав из-за стола, Паоло проскользнул к скамье, где сидел Крестоманси.

— Простите, сэр, так вы знаете, где Тонино?

— Увы, не знаю, — сказал Крестоманси. — Этот волшебник — большой дока. Пока у меня всего два наводящих на след сигнала. Вчера ночью, когда я пробирался через Сиену, кто-то сотворил два очень странных заклинания.

— Тонино? — вскинулся Паоло. Крестоманси покачал головой:

— Первое, несомненно, было Анджеликино. У нее, что называется, индивидуальный стиль. Но второе меня озадачило. Как ты думаешь, твой брат способен сотворить заклинание достаточно сильное, чтобы прорваться сквозь чары другого волшебника? Анджелике это удалось благодаря чистой случайности. А Тонино могло удасться? Как ты думаешь?

— Не думаю, — отвечал Паоло. — Он знает мало заклинаний, но всегда творит их правильно, и они действуют...

— Тогда это остается для меня загадкой, — прервал его Крестоманси. И вздохнул. Паоло подумалось, что у него очень усталый вид.

Паоло проскользнул в каретный сарай, миновал помятых лошадей и кучера, миновал коляску и открыл дверцу в задней стенке. Он был уже одной ногой снаружи, когда Роза, подойдя к каретному сараю спереди, его окликнула:

— Паоло? Ты там, внутри?

«Нет, меня там нет», — подумал Паоло и прикрыл за собой дверцу как мог тише. И побежал.

К этому часу на улицах почти уже не было солдат, да и никого другого. Паоло бежал мимо желтых домов с наглухо закрытыми ставнями, в тишине, нарушаемой разве только тревожным перезвоном колоколов. Время от времени ему казалось, что он слышит глухой далекий звук — невнятный гул с нарастающим грохотом где-то в глубине. Всюду, где между домами имелись просветы и Паоло мог видеть горы, он различал солдат — не отдельных солдат, а ползущие мерцающие цепи, змеящиеся вверх, и клубы дыма. Он знал: сказанное Крестоманси верно. Бои шли совсем близко.

На всей Виа Кантелло он был единственным прохожим. В Казе Петрокки ставни были закрыты и ворота заперты, как и в Казе Монтана. И на их Ангеле тоже густо лежал птичий помет. Как и Монтана, они перестали творить заклинания. Лишнее свидетельство тому, подумал Паоло, что и относительно Анджелики Крестоманси прав. Это очень ободрило его, и он принялся стучаться в простые старые ворота.

Ни звука не раздалось внутри, но через секунду-другую на верхнюю балку ворот вспрыгнула белая кошка и, протиснувшись в щель под аркой, посмотрела вниз голубыми — даже голубее, чем у Паоло, — глазами.

Кошкины глаза напомнили Паоло, что его глаза могут легко его выдать. Как же он не подумал замаскировать их с помощью заклинания на случай, если Петрокки обратят на них внимание! Сглотнув слюну, он решил, что надо найти того человека, который помог бы ему искать Тонино, и сказал кошке:

— Рената. Могу я видеть Ренату?

Белая киска внимательно на него посмотрела. Возможно, что-то мяукнула про себя. Затем спрыгнула во двор Казы, оставив у Паоло тревожное чувство, что она знает, кто он такой. Но он не ушел — ждал. И когда уже окончательно решил, что надо уходить в воротах открылся глазок. К облегчению Паоло, в нем просматривалось острое личико Ренаты, которое глядело на него поверх засовов.

— Фьюить! — присвистнула она. — Понятно, почему Виттория меня привела. Хорошо, что ты пришел.

— Помоги мне отыскать Тонино и Анджелику, — сказал Паоло. — Никто даже слушать не хочет.

— Угу. — Рената сунула в рот прядь своих рыжих волос и прикусила зубами. — Нам запретили выходить. Сообрази какой-нибудь повод.

— Заболела твоя учителка, испугалась войны, просит, чтобы мы с ней посидели, — предложил Паоло.

— Пожалуй, сойдет, — решила Рената. — Войди, пока я отпрошусь.

Паоло услышал, как в воротах открылась дверца.

— Ее зовут миссис Гримальди, — прошептала Рената, распахивая перед ним дверцу. — Живет она на Виа Сант-Анджело и урод уродом. На случай, если спросят. Входи.

И, подумать только, — кто сказал бы, никогда не поверил! — Паоло вступил в Казу Петрокки и, что выглядело уже чем-то совсем невероятным, даже не был особенно этим напуган. Он испытывал такое чувство, будто ему предстоит экзамен, он волнуется, но знает, что готов.

Он увидел двор и галерею, точь-в-точь такие же, как у них, в Казе Монтана, и вполне мог бы поверить, будто какие-то колдовские силы перенесли его домой. Различия, конечно, присутствовали. Так, перила на галерее были из узорчатого кованого железа и украшены через промежутки железными леопардами. Кошки, гревшиеся в солнечных лучах на кадках с водой, были по большей части рыжевато-коричневые и полосатые, тогда как в Казе Монтана, где Бенвенуто оставил свой след, они были либо совсем черные, либо черные с белыми подпалинами. И из кухни несло таким запахом, — жареным луком? — какого Паоло не слышал с тех пор, как Лючия сотворила свое последнее заклятие.

— Мама! — крикнула Рената.

Однако первый, кто возник перед ними, был... Марко. Он галопом сбегал по ступеням галереи, держа пару сияющих сапог в одной руке и перекинув помятый красный мундир через другую.

— Мама! — вопил во весь голос Марко в той свободной и легкой манере, в какой всегда вопят, взывая к матери. — Мама! В моем мундире моль! Кто вынул из него заклинание?

— Вот дурак! — пожала плечами Рената. — Вчера вечером мы отовсюду заклинания вынули. — И, обращаясь к Паоло, сказала: — Мой брат, Марко.

— Но нужны месяцы, чтобы моль... — возмущенный, повернулся к Ренате Марко и... увидел Паоло. Трудно сказать, кто из них пришел в большее смятение.

В этот момент во двор вышла рыжеволосая, озабоченная на вид женщина с малюткой на руках. Мальчик был черноволос и такой же лобастый, как Анджелика.

— Не знаю, Марко, — сказала она. — Попроси Розу его подштопать. Что тебе, Рената?

Марко поспешил вмешаться.

— Роза, — заявил он, пристально глядя на Паоло, — сидит со своей сестренкой. Кто твой товарищ, Рената?

Паоло не смог удержаться.

— Меня зовут Паоло Андретти, — сказал он со злорадством.

Марко одарил его взглядом, от которого Паоло так и подмывало добавить кое-что еще.

А Рената почувствовала облегчение: теперь она знала, как ей называть Паоло.

— Паоло пришел звать меня к миссис Гримальди. Она больна и не встает с постели, мама.

По тому, как у Марко сначала расширились глаза, а затем превратились в щелки, Паоло понял, что он крайне встревожен и пустится во все тяжкие, чтобы удержать Ренату. Но как он сможет ей воспрепятствовать, Паоло себе не представлял. Выдать, что он знает, кто Паоло такой, Марко не мог не выдавая себя, а заодно и Розу. Паоло чуть не рассмеялся.

— Ох, бедная миссис Гримальди! — сказала миссис Петрокки. — Но, Рената, я не думаю...

— Что же, миссис Гримальди не понимает, что идет война? — возмутился Марко. — Это Паоло сказал, что она больна?

— Да, больна, — веско произнес Паоло. — Они с мамой большие друзья. Мама очень ее жалеет, потому что она такая некрасивая.

— И про войну она знает, конечно, — присоединилась Рената. — Я же рассказывала тебе, Марко, как она ныряет под парту, стоит где-нибудь бабахнуть. Она до обморока боится пушек.

— Мама тоже говорит, все это для нее непереносимо, — искусно вставил Паоло.

— Но почему миссис Гримальди нужна именно ты, Рената? — попытался зайти с другой стороны Марко. — С каких пор ты у нее в любимчиках?

Рената, явно не уступавшая Паоло в сообразительности, немедленно нашлась:

— Вовсе нет. Просто она хочет, чтобы я развлекла ее каким-нибудь заклинанием...

На это миссис Петрокки сказала:

— Никаких заклинаний! Анджелика...

— Но я, конечно, не стану, — как ни в чем не бывало продолжала Рената, — творить заклинания. Просто спою ей несколько песенок. Ей нравится, как я пою. А Паоло почитает из Библии. Так мы пойдем, мамочка? Она лежит там одна-одинешенька.

— Ну... — сказала миссис Петрокки.

— На улицах небезопасно, — вставил Марко.

— Там нет ни души, — возразил Паоло, бросая на Марко предостерегающий взгляд. Они вели опасную игру.

— Так ты починишь Марко его мундир, мамочка? Да? — спросила Рената.

— Да, да, конечно, — отвечала миссис Петрокки.

Рената немедленно сочла это за разрешение отправиться с Паоло.

— Пошли, Паоло, — сказала она и под носом Марко двинулась к дворовой постройке, которая, по всей очевидности, была каретником. Паоло ринулся за ней.

Марко, однако, побежден не был. Прежде чем рука Ренаты взялась за задвижку на огромной двери, над галереей свесился — явно не случайно! — один из дядей: «Рената, будь умницей, поищи мой табак!» И тут же из кухни выскочила тетка, очень похожая рыжей копной волос на тетю Джину, к в голос заверещала: «Рената! Это ты забрала мой лучший пояс?» А из другой двери выскочили две молоденькие двоюродные сестры: «Рената, ты же обещала поиграть с нами в «моды»», и миссис Петрокки, выглядевшая испуганной и нерешительной, вдруг протянула малютку, говоря: «Рената, тебе придется присмотреть за Роберто, пока я шью».

— Не могу уже! — обернувшись, крикнула Рената. — Бедная миссис Гримальди! — И, открыв огромную дверь, затолкнула Паоло в каретник. — Что все-таки происходит? — спросила она.

Паоло было ясно, что происходит. Все это очень походило на Казу Монтана. Марко создал атмосферу не то чтобы тревоги — на это он не осмелился, — но своего рода недоверия вокруг Ренаты.

— Марко старается не пустить нас, — сказал он.

— Это-то я знаю, — ответила Рената, подгоняя его мимо поблескивающей семейной кареты, очень заинтересовавшей Паоло, мимо четырех картонных лошадей, таких же покореженных и грязных, как лошади в Казе Монтана. — С чего это он? Откуда он знает?

За спиной Паоло бушевал настоящий шквал голосов: им всем была нужна Рената.

— Ну и пусть себе знает, — небрежно бросил Паоло. — Давай быстрей!

Маленькая дверца, ведущая на улицу, открывалась большим ключом. Рената взялась за него двумя руками и, напрягаясь, стала поворачивать.

— Он знает тебя? — резко спросила она. И, словно в ответ на ее вопрос, из-за кареты раздался голос Марко:

— Рената! — И тут же куда мягче: — Паоло... Паоло Монтана, поди сюда! Дверца поддалась.

— Бегом! Если ты со мной! — выдохнул Паоло.

Они вылетели на улицу и оба припустили во все лопатки. Марко подошел к дверце, крикнул им что-то вслед, но гнаться за ними, по-видимому, не собирался. Тем не менее Паоло бежал не чуя ног и заставлял бежать Ренату. Он не хотел вступать в объяснения. Он еще не опомнился от встречи с Марко. Марко Андретти на самом деле был Марко Петрокки — старший сын Гвидо, надо полагать! Роза Монтана и Марко Петрокки! Как они такое проделали? Как только им это удалось? — не переставал удивляться Паоло. И еще — уже спокойнее — как они из всего этого выкрутятся?

— Все. Хватит, — задыхаясь, сказала Рената.

К этому моменту они уже пересекли Корсо и спустились к реке, труся мимо пустых причалов к Новому мосту. Рената перешла на шаг, Паоло тоже, оба тяжело дышали.

— А теперь, — заявила Рената, — ты мне скажешь, откуда Марко тебя знает, или я дальше ни шагу не сделаю.

Паоло опасливо на нее посмотрел. Он уже давно обнаружил, что Рената — девчонка умная, такая умная, как сказала бы тетя Джина, что, того гляди, ум за разум зайдет. И ему не нравилось, как она на него глядит.

— Он, конечно, видел меня во дворце, — сказал он.

— Как бы не так, — отрезала Рената. — Марко ехал за кучера и остался в карете. А он знает, как тебя зовут, и знает, зачем ты пришел. Ведь знает? Откуда?

— Я думаю, он, наверное, стоял позади нас на ступенях Художественной галереи, только мы из-за тумана его не видели, — предположил Паоло.

Рената продолжала буравить его своими умными глазами, и этот ее взгляд ему все больше не нравился.

— Неплохо придумано, — обронила она.

Паоло попытался оторваться от ее взгляда и, повернувшись, побрел вдоль набережной. Рената за ним.

— Больно вы умны, мистер Монтана, — говорила она. — Так умны, что ум за разум заходит. Только вот беда: Марко в той потасовке вовсе и не было. Его хотели выставить на единоборство, а его не оказалось, и пришлось выйти папе — потому я и знаю. И позвольте сказать вам, мистер Монтана, что вы не хотите, чтобы я знала, откуда Марко вас знает. И еще скажу: Марко тоже не хочет. Иначе он не дал бы мне пойти с тобой, объяснив, кто ты такой. А значит...

— Это у тебя ум за разум заходит, — огрызнулся Паоло через плечо. — Это ты — больно умная. Не знаю я, откуда твой Марко меня знает, и спасибо ему, что не стал...

И осекся. Чихнул. Они как раз вышли в проулок, где облупленный синий дом налезал на мол. В воздухе Паоло почуял — чутьем, которого и сам в себе не подозревал, чутьем врожденным, унаследованным от поколений заклинателей, — что-то особенное. На этом проулке лежало заклятие — сильное заклятие, наложенное не очень давно.

Сзади подошла Рената.

— Ты не отвертишься... — И тоже осеклась. — Кто-то тут навел чары.

— Анджелика? Можешь определить?

— Почему Анджелика?

Паоло повторил то, что рассказал Крестоманси. Рената зарделась и пнула носком причальную цель, валявшуюся на дороге.

— Индивидуальный стиль! — буркнула она. — Выдумает тоже! Анджелика не виновата. Она такой уродилась. Не у каждого, кто творит заклинания неверно, они работают. А у Анджелики работают — и всегда наоборот. В этом она, по-моему, своего рода гений. И я так и сказала герцогине Капронской, когда та вздумала смеяться.

— Так это заклинание ее? — спросил Паоло.

Где-то внизу на реке слышалась пушечная стрельба вперемежку с глухим гулом, доносившимся с гор. Тупое, тяжелое — трах-трах-трах, словно великан колол там дрова. Паоло поднял голову, прислушиваясь:

— Но это и не Тонино. Его заклинания очень четкие, — сказал он.

— Нет, — заявила Рената и тоже подняла голову. — Несет чем-то затхлым, тебе не кажется? И вообще как-то тут неприятно. И война гремит ужасно близко. По-моему, нам надо с набережной уходить.

Она, скорее всего, была права. Но Паоло колебался. Он был уверен: они напали на горячий след. В этой затхлости ощущалось что-то болезненное, напоминавшее о вчерашних болезненно-желтых буквах во дворе Казы Монтана.

А пока он колебался, война, кажется, уже шла прямо над их головами. Оглушающая, наглая, страшная. Словно кто-то, подумал Паоло, размахивает в воздухе колоссальным листом железа, держа его за один конец, или звонят гигантские будильники. Но эти сравнения не давали верного представления о гремевших в небе громоподобных раскатах. И не объясняли ужасный металлический скрежет. Паоло и Рената пригнулись, закрыли руками уши. Чудовищные громадины, покружив над ними, полетели дальше над рекой. А Паоло и Рената, сжавшись в комок, следили за ними с набережной.

Они летели группой — не меньше восьми — с громким лязгом и скрежетом. Сначала Паоло подумал, что это летающие машины, потом — о Монтановом крылатом коне. Под огромными черными телами, кажется, болтались ноги, а металлические крылья яростно крутились. Некоторым полет не давался. Один уже потерял высоту и, хотя отчаянно лязгал крыльями, свалился в реку, подняв водяной столб, который окатил весь Новый мост, а заодно забрызгал Паоло и Ренату. Другой тоже стал терять высоту, крутя своим железным хвостом, чтобы сохранить равновесие. Паоло признал в нем одного из железных грифонов с Пьяццы Нуова, Он тоже упал в реку, подняв целый фонтан брызг.

— А вот это Анджелика! — рассмеялась Рената. — Ее заклятие. Я ее работу где угодно узнаю.

Они вскочили на ноги и помчались к длиннющей лестнице, которая вела на Пьяццу Нуова. Грохот, поднятый грифонами, заглушал все звуки кроме пушечной пальбы. Взбегая по лестнице, Паоло и Рената останавливались на каждой площадке, чтобы посмотреть, что происходит с оставшимися грифонами. Еще два упали в реку. И еще два — в сады вокруг роскошных вилл. Но последние два держались. Когда Паоло в последний раз посмотрел на них, они, видимо, старались набрать высоту, чтобы перелететь через высившиеся за дворцом горы. Далекое лязганье звучало громко и яростно, металлические крылья казались расплывчатым чернильным пятном.

Паоло и Рената, прервав наблюдение, полезли вверх.

— Что это? Крик о помощи? — часто дыша, спросил Паоло.

— Наверное, — сказала, запыхавшись, Рената. — Заклинание Анджелики... всегда...

Прозвучавшие эхом лязг и скрежет заставили их обернуться. Упал еще один грифон, куда — они не видели. Застыв, они следили за усилиями последнего. Он достиг мраморного фасада герцогского дворца, но летел недостаточно высоко, чтобы перемахнуть через дворец. И грифон, видимо, это знал. Выпустив когти, он, казалось, цеплялся за зубчатую стену. Но это его не спасло. Они всё это видели, видели, как далекое черное пятно скользило по цветному мрамору фасада, — даже слышали скрежет. Оно скользило вниз, вниз, вниз, пока не рухнуло на крышу мраморного портала, где, сникнув, теперь лежало недвижимое. Над ним отчетливо вырисовывались две длинные полосы, две царапины, тянувшиеся вниз по фасаду дворца.

— Ничего себе! — вырвалось у Паоло. Они поднялись на непривычно пустую Пьяццу Нуова. Она не представляла собой ничего особенного — большая замощенная площадь, окруженная низким парапетом. Вокруг него, через промежутки, стояли изуродованные тумбы — грифоновы пьедесталы; все с сорванными зелеными или алыми табличками, валявшимися рядом. В центре площади торчало то, что было украшенным грифонами фонтаном, а теперь стало струей воды, бившей из обломка водопроводной трубы.

— Ты только посмотри на все эти заклинания, которые она порушила! — воскликнула Рената. — Вот уж не думала, что она может действовать с такой силой.

Паоло не без зависти кинул взгляд на иссеченный царапинами дворец. Его мраморные стены защищали заклинания, которые должны были противостоять подобного рода напастям. А Анджелика, надо полагать, все их порушила. Но вот что странно: он не чувствовал этого заклинания. От Пьяццы Нуова должно было прямо шибать колдовством, однако ничего кроме пустоты на ней не ощущалось. Озадаченный, Паоло посмотрел вокруг. По низкому парапету, медленно и устало ступая, брела знакомая темно-бурая фигура с волочащимся сзади пышным хвостом.

— Бенвенуто! — вскричал Паоло.

Какое-то мгновение казалось, будто Бенвенуто, как бывало не раз, собирается пройти мимо него. Но так только казалось, потому что Бенвенуто смертельно устал. Он остановился. Он посмотрел на Паоло требовательным взглядом. Затем осторожно открыл пасть и выплюнул крошечный, сложенный вдвое листок бумаги. После чего улегся и полностью отключился. Подымая бумажку, Паоло видел, как вздымались и опускались темно-бурые кошачьи бока.

Пока Паоло разворачивал листок — брезгливо, так как тот весь промок, — Рената заглядывала ему через плечо. Записка, написанная чрезвычайно мелко, была, несомненно, от Тонино. И — хотя Паоло того не знал — от нее осталась лишь малая часть. Вот что они в ней прочли:

...ова к «Ангелу» на Ангеле над...

Неудивительно, что Рената и Паоло ее неверно поняли. С Пьяццы Нуова теперь, когда с нее исчезли грифоны, был хорошо виден Ангел. Прекрасный и спокойный, он стоял на большом куполе Собора, охраняя Капрону, которую уже окружили клубы дыма от пушечной пальбы.

— Как ты думаешь, мы сумеем туда подняться? — спросил Паоло. Рената побледнела:

— Попробуем. Но имей в виду: я не переношу высоты.

Они поспешили вниз, оставляя позади красные крыши и позолоченные стены и оставив Бенвенуто спать на парапете. Немного погодя, собравшись с силами, он встал и тоже поплелся вниз. Нескольких плохо нацеленных ружей недостаточно, чтобы покончить с Бенвенуто!

Когда Паоло и Рената добрались до булыжной площади перед Собором, большой колокол на его колокольне, стоявшей рядом, звонил беспрестанно. Народ шел и шел в Собор, чтобы помолиться за Капрону, и сам архиепископ Капронский, стоя у входа в Собор, благословлял каждого туда входящего. Рената и Паоло присоединились к ждавшим своей очереди. Это, видимо, был простейший способ попасть в Собор. Они уже почти дошли до входа, когда на площади появился Марко, а за ним и Роза. Роза увидела рыжую голову Ренаты и замерла на месте. Она была так ошеломлена, что у нее язык прилип к гортани.

— Твое заклинание подействовало, — ухмыльнулся Марко.

Глава четырнадцатая

Герцог встал; теплый карман, принявший в себя Тонино, заколыхался и закачался.

— Конечно, я выкурил сигару, — сказал герцог обиженным тоном. — Кто угодно схватится за сигару, если узнает, что объявил войну, зная, что он ее не объявлял, и зная, что непременно будет разбит.

Его голос доходил до Тонино скорее изнутри — через тело герцога, — нежели снаружи.

— Я же сказала вам: курение вредно для вашего здоровья, — начала было герцогиня. — Куда это вы собрались?

— Я? — замялся герцог. Карманы заколыхались, и опять заколыхались: герцог поднимался по ступеням, ведущим к двери. — Куда-куда? На кухню. Я проголодался.

— Так приказали бы принести еду сюда, — сказала герцогиня, однако недовольной она не звучала.

Тонино знал — она догадывается, что они с Анджеликой все время находились в кабинете, и ей нужно удалить из него герцога, пока она их не отыщет.

Он слышал, как хлопнула дверь. Карман ритмично закачался в такт герцогским шагам. Тонино это не слишком беспокоило: он уже освоился. Карман был просторным. В нем хватало места для Тонино, и для герцогской зажигалки, и для носового платка, и для еще одной сигары, и шнурка, и денег, и нескольких игральных костей. Тонино устроился поуютнее, использовав в качестве подушки носовой платок; оставалось пожелать, чтобы герцог перестал без конца поглаживать карман с целью убедиться, что он, Тонино, там сидит.

— Ну, как вы там? В порядке? — пробасил он наконец. — Никого нет. Можете высунуть головы. Я подумал про кухню, потому что, полагаю, вы ведь не завтракали.

— Спасибо.

Голос Анджелики прозвучал очень тихо. Тонино постарался встать на ноги и высунуть голову из-под клапана кармана. Анджелики он не увидел — мешал обширный живот герцога, — но услышал, как она сказала:

— У вас в кармане настоящий склад. Не знаете, что это налипло на мою ступню?

— Хм... налипло? Леденец, наверное, — ответил герцог. — Буду рад, если ты его съешь. Сделай одолжение.

— Спасибо, — неуверенно сказала Анджелика.

— Послушайте, — подал голос Тонино. — Почему герцогиня не учуяла, что мы у вас в карманах? Раньше она нас слышала.

Герцог пустил такой громкий смех, что его раскаты сотрясли Тонино. Золоченые стены, которые он видел из кармана, поползли вверх, вверх, вверх. Герцог спускался по лестнице.

— А сигары на что? — смеялся он. — Почему, как ты думаешь, я их курю? Она через них ничего не чувствует, и это ей нож острый. Попыталась раз-другой навести на меня чары, чтобы я бросил курить, но я приходил в такой раж, что ей пришлось свои чары снять.

— Простите, сэр, — послышался с другого бока голос Анджелики. — Никто не заметит, что вы на лестнице сами с собой разговариваете?

Герцог снова рассмеялся:

— Ни одна душа! Я все время сам с собой разговариваю. И смеюсь, если есть чему. Они все считают, что я — того, чокнутый. Ладно, не до этого. Вы оба подумали, как вам отсюда выбраться? Надежнее всего было бы вызвать сюда ваши семьи. Тогда я мог бы передать им вас тайком из рук в руки, а она осталась бы с носом.

— А вы не можете за ними послать? — спросил Тонино. — Скажем, они нужны, чтобы помочь в войне.

— Она сразу сообразит, что дело нечисто, — возразил герцог. — Скажет, что все ваши военные заклинания никуда не годятся. Придумай такое, что не связано с войной.

— Театральные эффекты для следующей пантомимы, — предложил Тонино, хотя возлагал на это мало надежд. Он понимал, что даже герцог вряд ли мог позволить себе заняться театром, когда Капрона захвачена врагами.

— Я знаю, — заявила Анджелика. — Я сотворю заклинание.

— Нет! — крикнул Паоло. — От твоего заклинания невесть что может приключиться!

— И пусть, — сказала Анджелика. — Зато мои будут знать, что это я, и в два счета будут здесь.

— А если из-за твоих чар герцог станет зеленым? — возмутился Тонино.

— Ничего не буду иметь против, — примиряюще вставил герцог.

Он спустился до конца лестницы и, ступая размашистыми, энергичными шагами, направился через залы и коридоры дворца. Анджелика и Тонино, держась за края карманов, продолжали, разделенные его животом, выкрикивать свои доводы.

— Но ты можешь помочь мне, — кипятилась Анджелика, — и твоя часть прозвучит верно. Предположим, мы споем призывное заклинание, и все крысы и мыши Капроны прибегут во дворец. Если мы вместе его споем, что-нибудь да получится.

— Да, только что? — отозвался Тонино.

— Мы посвятим наше заклинание Бенвенуто, — прокричала Анджелика в надежде угодить Тонино.

Но у Тонино, который считал, что Бенвенуто лежит мертвый где-то на крыше дворца, это лишь вызвало сильнейшее сопротивление. Он крикнул, что ни за что не станет участвовать в подобном надругательстве.

— Да ты же просто не умеешь творить призывные заклинания! Так, что ли? — прокричала Анджелика. — Даже мой новорожденный братик...

Они кричали так громко, что герцогу пришлось дважды шикнуть на них. И военный, спешивший к герцогу, вопросительно на него уставился.

— Нечего глазеть на меня, майор! — гаркнул на него герцог. — Если я сказал «тш-шш», значит, имел в виду «тш-шш». У вас сапоги скрипят. Ну, что там?

— Боюсь, боевые силы Капроны отступают на юг, Ваша Светлость, — доложил майор. — И наши береговые батареи сдались пизанскому флоту.

Оба кармана осели: у герцога тяжело опустились плечи.

— Благодарю вас, — сказал он. — Докладывайте мне лично и впредь, как только будут новости.

Майор отдал честь, повернулся и пошел, но дважды оглядывался через плечо.

— Вот еще один, кто считает меня сумасшедшим, — вздохнул герцог. — Если я вас правильно понял, вы — единственные, кто знает, где слова к «Ангелу»?

Тонино и Анджелика снова высунули головы из карманов:

— Да!

— В таком случае, — сказал герцог, — будьте добры прийти к соглашению насчет заклинания. Вам действительно необходимо выбраться отсюда и заполучить эти слова, пока от Капроны еще что-то осталось.

— Хорошо, — отозвался Тонино. — Вызовем мышей.

Сам он не считал это делом первой необходимости.

Сказано — сделано. Герцог остановился в широкой оконной нише и задымил окурком сигары, который взял из-под Анджелики, а запалил зажигалкой, взятой из-под Тонино, — чтобы прикрыть заклинание. Тонино высунулся из кармана и запел, медленно и тщательно выводя то единственное призывное заклинание, какое знал.

Анджелика стояла в другом кармане и, воздев руки, быстро-быстро произносила заветные слова — очень уверенно и наверняка неверно. Впоследствии она клялась, что так получилось, потому что ее разбирал смех.

Тут подошел кто-то из дворцовых. Тонино показалось, что это один из придворных, смотревший их кукольное представление, но с полной уверенностью этого утверждать не мог, так как герцог немедленно прикрыл карманы клапанами и запел сам.

Весело труба играет,

Ангел песню распевает, —

гремел герцог. Даже Анджелика не пела так фальшиво. Тонино стало невероятно трудно продолжать. И, конечно, именно тогда и произошел сбой. Тонино внезапно овладело такое чувство, будто слова обрели огромный вес.

— Ах, Поллио! — прервал свое ужасное пение герцог. — Самое лучшее, когда горит Капрона, — хорошая песня. Так поступил Нерон, а теперь — я.

— Да, Ваша Светлость, — произнес придворный не очень внятно. И, как Тонино с Анджеликой услышали, обратился в бегство.

— И этот уверен, что я не в себе, — вздохнул герцог. — Ну как? Закончили?

Как раз в тот момент Тонино почувствовал, что спал с голоса, и понял, что заклинание, так или иначе, срабатывает.

— Да, — ответил он герцогу.

Однако ничего пока, по всей видимости, не происходило. Герцог вполне философски заявил, что требуется время, чтобы мыши преодолели расстояние от Корсо до дворца, и продолжил путь на кухню. Там тоже, насколько Тонино мог судить, его считали сумасшедшим. Герцог попросил два ломтя хлеба и два кружочка масла, которые с торжественным видом разложил по своим карманам — в каждый по одному. А когда он проговорил: «В правом кармане приспособление для обрезки сигар, им очень удобно намазывать хлеб маслом», — на кухне, без сомнения, решили, что он окончательно свихнулся.

И Тонино с Анджеликой услышали, как один из кухонных каким-то двусмысленным тоном спросил:

— И впрямь, Ваша Светлость?

Как раз в этот момент кто-то вбежал, крича о грифонах с Пьяццы Нуова. Они летели через реку прямо на дворец. Последовала всеобщая паника. Все орали и вопили и в один голос утверждали, что это дурной знак — знак поражения. Тут прибежал кто-то еще с известием, что один из грифонов уже долетел до дворца и бьется, сползая по мраморному фасаду. Страх и смятение усилились. И тут же все запричитали, что теперь большой золотой Ангел, что на Соборе, тоже улетит.

Тонино, пользуясь сумятицей, выковыривал кусок хлеба с помощью герцогской зажигалки, когда герцог гневно крикнул:

— Чепуха!

Воцарилась полная тишина. Тонино не смел шевельнуться, потому что все уставились на герцога.

— Неужели не понимаете? — сказал герцог. — Это же вражеская уловка. Но нас, капронцев, так легко не запугаешь! Разве не так? Вот... вы! Пойдите и приведите сюда род Монтана. А вы — Петрокки. Скажете им, что дело неотложное. И чем больше их придет, тем лучше. Я буду в Северной галерее.

И с этими словами он повернулся и пошел в Северную галерею, а Анджелика и Тонино шмякнулись о хлеб, всячески стараясь не наступить на масло.

Придя в Северную галерею, герцог уселся на широкий подоконник. Анджелика и Тонино высунулись наполовину из его карманов и принялись за хлеб с маслом. Герцог дружески передавал сигарообрезыватель от одного своего карманного жильца к другому, а в промежутках словно погружался в раздумья и сидел, уставившись на белые вспышки в горах за дворцом.

— Говорила же я тебе, Тонино, — не удержалась склонная к самодовольству Анджелика, — что мои заклинания всегда срабатывают.

— Железные грифоны, — сказал Тонино, — не мыши.

— Не мыши, — согласилась Анджелика. — Но я никогда еще не совершала ничего столь грандиозного. Рада, что они не разрушили дворец.

— Ничего, — заметил герцог мрачно, — пушки Пизы это вскоре сделают. На реке видны канонерки, и уверен — их, а не наши, Ах, кабы ваши семьи поторопились!

Но прошло полчаса, прежде чем появился любезный лакей, заставив герцога поспешно опустить клапаны на карманах и развеять во всех направлениях промасленные крошки.

— Ваша Светлость, члены семей Монтана и Петрокки ждут Вашу Светлость в Большом приемном зале.

— Хорошо! — сказал герцог, вскочил и побежал так быстро, что Тонино и Анджелике пришлось упереться ступнями в швы его карманов и крепко держаться за их края. Несколько раз они срывались даже при том, что герцог старался помогать им, придерживая на бегу карманы руками. Наконец они почувствовали, что он остановился:

— Проклятье! — прогремел он. — Всегда одно и то же!

— Что? — спросил Тонино, тяжело переводя дыхание. Он чувствовал себя так, словно ему перетрясли все внутренности.

— Мне назвали не ту комнату! — бросил герцог и вновь пустился бегом по коридорам и залам. Тонино и Анджелика тряслись в его карманах, пока не почувствовали, что он нырнул в открытую дверь. Карманы сильно качнулись. Потом качнулись в другую сторону: герцог, скользнув по паркету, остановился: — Лукреция! Это... это уже ни на что не похоже! Вот почему вы всегда посылаете меня не туда!

— Я не могу отвечать за нерадивость прислуги, милорд, — раздался на некотором расстоянии ледяной голос герцогини. — В чем, собственно, дело?

— Это... — начал герцог. — Эти... — Тонино и Анджелика почувствовали, что его качает. — Это все были Монтана и Петрокки. Были! Я посылал за ними. Да, посылал.

— И что, если были? — сказала герцогиня, прозвучав уже куда ближе. — Желаете разделить с ними компанию, милорд?

Они почувствовали, как герцог отступает, пасуя перед герцогиней.

— Нет. Отнюдь нет! Исполнять ваши желания, моя дорогая, для меня всегда удовольствие... Я... я... просто хотел бы знать, почему? Они же пришли сюда насчет грифонов.

Голос герцогини снова отдалился.

— Потому, если вам угодно, что Антонио Монтана меня узнал.

— Но... но... — пролепетал герцог, смущенно хихикнув, — вас все знают, моя дорогая. Вы — герцогиня Капронская.

— Я имею в виду, узнал, кто я, собственно, есть, — сказала герцогиня уже со значительного расстояния. И сразу же следом хлопнула дверь.

— Взгляните! — сказал герцог прерывающимся шепотом. — Вы только взгляните!

Он не успел договорить, как Анджелика и Тонино, упершись ступнями в швы его карманов, уже высунули головы из-под клапанов.

Они увидели тот самый блестящий зал, в котором однажды, ожидая взрослых, угощались пирожными: те же золоченые стулья и расписанный ангелами потолок. Но на этот раз блестящий пол был устлан марионетками. Они лежали навалом, дряблые, гротескные страшилища, брошенные как попало, — так лежали бы люди, внезапно свалившись. Они составляли две группы. И это все, что можно было о них сказать: определить, кто из них кто, было невозможно. В кучах лежали Панчи, Джуди, Палачи, Продавцы сосисок, Полицейские и даже один странноватого вида Дьявол, и куклы эти повторялись снова и снова. Судя по их числу, обе семьи, надо полагать, решив, что таинственные грифоны каким-то образом связаны с Тонино и Анджеликой, послали во дворец почти всех взрослых из каждой Казы.

Тонино не мог вымолвить ни слова. Анджелика закричала:

— Гадина! Мерзкая гадина! Помешалась она на куклах, что ли?!

— Она всех людей такими видит, — сказал с горечью герцог. — Простите меня, оба простите. Это уже слишком. Это ей так не пройдет! Ужасная женщина! Не понимаю, почему я на ней женился, — наверное, это тоже было заклятием.

— Как вы думаете, она догадывается, что вы нас подобрали? — спросил Тонино. — Она, верно, недоумевает, куда мы делись.

— Может быть, может быть, — пробормотал герцог. Он ходил по залу взад-вперед, а Тонино с Анджеликой, высунувшись из его карманов, смотрели на пол — на кучи разбросанных по полу неподвижных кукол. — Ей теперь, конечно, все нипочем, — говорил герцог. — Во всяком случае, с обеими семьями она разделалась. Ох, я дурак!

— Вы не виноваты, — сказала Анджелика.

— Нет, виноват. Я не умею быть твердым. Всегда выбираю легчайший путь... Что там еще?

Он рывком опустил клапаны карманов; Тонино и Анджелика оказались в темноте.

— Ваша Светлость, — сказал майор со скрипучими сапогами. — Пизанский флот высаживает десант за Новыми гаванями, а наши войска на южном направлении отступают в пригороды.

Они почувствовали, как герцог как-то сразу осел.

— Всё — почти разбиты, фактически, — сказал он. — Благодарю вас, майор. Нет, подождите. Не будете ли вы так добры дойти до конюшен и приказать, чтобы мне заложили карету. Лакеи все, знаете, разбежались... И попросите подать ее через пять минут.

— Но, Ваша Светлость... — начал было майор.

— Я хочу поехать в город, поговорить с народом. Оказать народу... как это называется... моральную поддержку.

— Очень благородная цель, сэр, — обрадовался майор, и голос у него сильно потеплел. — Через пять минут, сэр. — И его сапоги уже скрипели, стремительно удаляясь.

— Слышали? — сказал герцог. — Он назвал меня «сэр»! Бедняга! Я выдал ему короб лжи, и он не мог отвести глаз от этих кукол, но назвал меня «сэр» и пойдет за каретой, а ей ничего не скажет. Картонную коробку!

В сторону полетели портьеры, и герцог ринулся в соседний зал. В нем, посередине, стоял длинный стол.

— Ах! — выдохнул герцог и бросился к сложенным штабелем у стены коробкам. В коробках оказались рюмки, и герцог принялся лихорадочно выгружать их на стол.

— Не понимаю, — проговорил Тонино.

— Коробка, — сказал герцог. — Не можем же мы бросить здесь ваши семьи, чтобы она им мстила. Хоть раз в жизни хочу проявить твердость. Сяду в карету, уеду, и пусть попробует меня остановить.

С этими словами он вернулся в Приемный зал, держа пустую коробку, и, опустившись на колени, стал подбирать кукол. Полы его камзола разлетелись в стороны, и Анджелика стукнулась об пол.

— Извини, — пробормотал герцог.

— Берите их осторожно, — попросил Тонино. — Иначе им будет больно.

Мягко и быстро, беря каждую куклу обеими руками, герцог складывал их рядами в коробку. При такого рода упаковке Монтана перемешались с Петрокки, но избежать этого не было никакой возможности. Все трое понимали, что в любую минуту могла вернуться герцогиня. Беспрестанно оглядываясь вокруг, герцог бормотал про себя: «Твердость! Твердость!» И, не переставая бормотать, неловко обхватил коробку и, подняв, понес из зала.

— Подумать только, смех и грех! — вдруг вскричал он. — Ведь у меня в руках все волшебники-заклинатели Капроны!

К ним приближался скрип сапог.

— Карета ждет вас, сэр, — раздался голос майора.

— Твердость! — откликнулся герцог. — Я хочу сказать — благодарю вас, майор. Я буду помнить о вас на небесах, куда, уверен, мы почти все в ближайшее время отправимся. А пока не могли бы вы оказать мне еще две любезности?

— Сэр? — осторожно спросил майор.

— Во-первых, скажите, о чем вы думаете, когда мысленно обращаетесь к Капронскому Ангелу?

— О песне или о статуе, сэр? — спросил майор, скорее настороженно, чем осторожно.

— О статуе.

— Ну... — Майор явно не сомневался, что у герцога опять помутился разум. — Я... я подумаю о золотом Ангеле, что на Соборе, Ваша Светлость.

— Молодец! — воскликнул герцог. — И я тоже! А вторая просьба: не могли бы вы взять эту коробку и поставить ее в мою карету?

Ну как тут можно было удержаться и не высунуться, чтобы подсмотреть, как воспримет майор эту просьбу герцога? Тонино и Анджелика высунулись из карманов. К сожалению, когда герцог вручал майору коробку, она закрыла от них его лицо. Они чувствовали, что лишились редкостного зрелища.

— Если кто-нибудь поинтересуется, — сказал майору герцог, — так тут подарки для моего утомленного войной народа.

— Слушаюсь, Ваша Светлость.

Майор говорил весело и снисходительно; он ублажал герцога в его сумасшествии, но они услышали, как заскрипели его сапоги, быстро удаляясь.

Благодаря энергичному бегу герцога прошло несколько минут, прежде чем герцогиня их настигла. Тонино, подглядывавшему из-под клапана, было видно, что происходило в просторном мраморном вестибюле, где, резко тормознув, остановился герцог. Он мгновенно опустил клапаны, услышав холодный голос герцогини. Она, конечно, запыхалась, но голос звучал победоносно:

— Враг у Нового моста, и, если вы сейчас выедете, вас убьют.

— Если я останусь здесь, меня тоже убьют, — ответил герцог. Он подождал опровержения, но герцогиня ничего не сказала. Тонино и Анджелика услышали, как герцог сглотнул. Но в своем решении остался тверд. — Я еду, — сказал он чуточку визгливо, — чтобы быть с моим народом и утешать его в оставшиеся часы!

— Сентиментальный дурак! — изрекла герцогиня. И уронила она это вовсе не в сердцах, просто высказала то, что о нем думала.

Герцог взорвался:

— Я, возможно, не являюсь хорошим правителем, — заявил он, — но хороший правитель должен поступать именно так. Я еду... еду, чтобы погладить по головке детей и чтобы петь в общем хоре.

Герцогиня рассмеялась:

— Много пользы вы этим принесете, особенно вашим пением. Превосходно! Пусть вас убьют там, на улицах, а не здесь, во дворце. Убирайтесь! И гладьте по головке кого угодно.

— Благодарю вас, моя дорогая, — сказал смиренно герцог.

И снова двинулся вперед — топ-топ-топ — вниз по мраморной лестнице. Тонино и Анджелика услышали звук подков по гравию и почувствовали, как герцог качнулся.

— Едем, Карло, — произнес он. — Что там? На что вы указываете? А, да. Да, это — грифон. Очень интересно. В путь, в путь! — Он сделал движение вверх. Заскрипели рессоры, захлопнулась дверца. Герцог сделал движение вниз. Они услышали, как он, уже сидя, сказал: «Всё, о Господи!» — и тут же хорошо знакомый им звук удара по картону, когда он забарабанил пальцами по стоящей рядом коробке. Карета тронулась, заскрипели по гравию колеса, застучали копыта. Герцог облегченно вздохнул, а они, услышав это, подпрыгнули.

— Можете вылезать, — сказал герцог.

И они осторожно выбрались к нему на колени. Герцог любезно подвинулся ближе к окну, чтобы они могли в него смотреть. И первое, что попало им на глаза, был железный грифон; весь помятый и искореженный, он лежал в большой воронке посреди дворцового двора.

— Знаете, — сказал герцог, — если мой дворец не будет так или иначе разрушен пизанцами, сиенцами или флорентийцами, я спишу убытки на вас двоих. Второй грифон изукрасил мне фасад двумя глубокими царапинами — не царапины, а канавы.

Герцог засмеялся и обтер свое лоснящееся лицо носовым платком. Он все еще очень нервничал.

Как только карета выехала со двора на улицу, они услышали пальбу. Часть выстрелов доносилась с близкого расстояния — снизу, на реке. В основном же гремело вдали, и очень сильно: нескончаемый гул и грохот шел с гор. Вместе это уханье раздавалось так близко, что звук был почти непрерывным, но из общего грохота часто выделялось совсем близкое бах-бах-бах. И от этого все трое каждый раз подскакивали.

— Принимаем боевое крещение, — пошутил невесело герцог.

Карета замедлила ход. Среди шума и грохота они расслышали чинный голос кучера:

— Боюсь, Ваша Светлость, Новый мост под огнем. В какое место мы направляемся?

Герцог опустил окно. Шум усилился.

— В Собор. Поезжайте вверх по реке и посмотрите, нельзя ли переправиться по Старому мосту. — Он захлопнул окно. — О-хо-хо! Не позавидуешь Карло! Каково ему там на облучке!

— Зачем в Собор? — заволновалась Анджелика. — Нам нужно посмотреть на ангелов в наших Казах.

— Нет, — ответил герцог. — О ваших ангелах она как раз и подумала. Вот почему я задал тот вопрос майору. Единственное место, как мне кажется, где слова гимна всегда в сохранности и не видны, — это на соборном Ангеле. О нем сразу вспоминаешь, но он стоит очень высоко и очень далеко, и потому о нем легко забывают.

— Но он на страшной высоте! — воскликнула Анджелика.

— И у него тоже свиток, — проговорил Тонино. — И этот свиток кажется более развернутым, чем свитки наших ангелов.

— Боюсь, это единственное место, о котором она, возможно, забыла, — сказал герцог.

Они катили дальше, нигде не задерживаясь, если не считать воронки от снаряда, разворотившего дорогу. Но и ее Карло ухитрился ловко объехать.

— Молодец Карло, — похвалил кучера герцог. — Один из тех достойных людей, от которых она не решилась избавиться.

Шум немного ослабел, так как карета спустилась к реке и к Пьяцце Мартиа — по крайней мере Тонино и Анджелика догадывались, где они едут, хотя и обнаружили, что чересчур малы, чтобы увидеть что-то на большом расстоянии. По громыханью, доносившемуся из-под колес, и покосившимся домишкам по обе стороны дороги они могли сказать, что карета миновала Старый мост. Герцог то и дело вытягивал шею, оглядывая окрестности, и каждый раз свистел и качал головой, но они не понимали почему. Собор они узнали сразу, как только карета подкатила к нему по булыжной мостовой: он был такой большой и снежно-белый. Его главный колокол все еще звонил. Огромная толпа, состоящая в основном из женщин и детей, медленно двигалась к дверям Собора. Карета остановилась близко от них, и Тонино и Анджелика увидели архиепископа; стоя у входа в своем широком одеянии, он каждого входящего кропил святой водой и тихо благословлял.

— Вот где настоящий человек, — сказал герцог. — Хотел бы я служить людям с такой же пользой. Теперь слушайте: я высажу вас обоих в эту дверцу, а сам выйду из другой и постараюсь занять их всех, пока вы будете взбираться на купол. Пойдет?

С этими словами он открыл дверцу кареты со стороны Собора.

Тонино и Анджелика растерялись.

— Так что нам делать? — беспомощно спросили они.

— Лезть туда наверх и прочитать слова на свитке, — сказал герцог.

Он наклонился, взял их в свои теплые влажные ладони и выставил наружу на холодный булыжник. Дрожа, они стояли под широким ободом колеса.

— Поймите же, — сказал герцог, — если я попрошу архиепископа поставить на купол лесенки, она сразу догадается.

И это было, конечно, совершенно верно. Они слышали, как он двинулся к противоположной дверце, и дверца с шумом раскрылась.

— Он всегда все делает так замечательно, — прошептала Анджелика.

— Народ Капроны! — возгласил герцог. — Я пришел сюда, чтобы быть с вами в час беды. Поверьте мне, не я захотел для вас того, что случилось сегодня...

Глухой рокот прокатился по толпе, послышались даже отдельные приветственные возгласы.

— Он делает то, что надо. Замечательно делает, — сказала Анджелика.

— Займемся-ка лучше нашим делом. Выполним свой долг, — сказал Тонино. — Из всех нас уцелели только ты и я.

Глава пятнадцатая

Тонино и Анджелика зашагали к огромному, скалой возвышавшемуся Собору и в нерешительности приблизились к покатому контрфорсу. Это было единственное, что, на их взгляд, давало им какой-то шанс подняться наверх. Но как только они оказались с ним рядом, то сразу увидели, что задача, стоящая перед ними, совсем не трудная. Мрамор выглядел гладким, но для таких крошечных существ, как они, на нем хватало неровностей, чтобы их рукам и ногам было за что зацепиться.

Они, как обезьяны, поползли наверх, ободряемые холодным ветерком. По правде говоря, хотя утро было богато событиями, они все же имели возможность отдохнуть и даже поскучать. И теперь были полны энергии, при том что весили не больше нескольких унций. И когда вскарабкались на длинный холодный скат самого низкого купола, почти совсем не запыхались. Там перед ними встала остальная часть Собора, мраморного ледника из белого, розового и зеленого мрамора. Ангела нее им оттуда совсем не было видно.

Ни Тонино, ни Анджелика не знали, куда лезть дальше. Они стояли у золотого креста, вперив взор ввысь. И тут на них налетели два кома: один из темно-бурой шерсти, другой из белого меха. Заблестели два золотых глаза и два голубых. Черный нос и нос розовый ткнулись в них обоих.

— Бенвенуто! — заорал Тонино. — Так ты...

— Виттория! — ахнула Анджелика и обняла белую кошечку обеими руками за шею.

Но кошки вели себя нетерпеливо и возбужденно. В их головах все перемешалось. Какие-то путаные, тревожные обрывки мыслей о Паоло и Ренате, о Марко и Розе. И, пожалуйста, пусть Тонино и Анджелика не останавливаются! Вперед, вперед! И поскорей!

И Тонино с Анджеликой полезли вверх, хотя никогда прежде не поверили бы, что такое возможно. Предводимые кошками, они карабкались по длинным металлическим ребрам, одолевали изогнутые радугой, как головокружительные мосты, контрфорсы — подымались ко все более высоким куполам. И все время кошки умоляли их — скорей, скорей! — и все время оказывались рядом, если было трудно найти точку опоры. Опираясь рукой о жилистую спину Бенвенуто, Тонино весело взбирался на мраморный ледник, лез через крохотные дренажные отверстия, под которыми висели большие капли, карабкался на высокие изогнутые поверхности, прорезанные зелеными мраморными ребрами купола, которые казались ему такими же высокими, как стена рядом с ним. Даже когда они начали долгое восхождение по скату самого большого купола, им не было страшно. Правда, раз Анджелика споткнулась, но удержалась на ногах, ухватившись за хвост Виттории; раз Бенвенуто вцепился зубами в красный балахон Тонино, оттащив его от глубокой дренажной дыры. У Тонино было такое чувство, будто он бредет по поверхности Луны, несмотря на бледное зимнее небо над ними и пение ветра. Грохот пушечной пальбы уже почти не достигал его крохотных ушек.

Наконец, протиснувшись между колоннами, они вышли на площадку на самой вершине купола. Над ними парил золотой Ангел. Огромные ступни Ангела покоились на золоченом постаменте, намного выше Тонино при его нормальном росте. Постамент украшал узор из леопардов в обнимку с крылатыми конями, на которых Тонино кинул рассеянный взгляд. Он смотрел вверх — на развевающиеся одежды Ангела, которые простирались в ширину футов на двадцать, если не более, на его гигантскую правую руку, поднятую над головой для благословения, на левую руку, простертую в небо, которая держала развернутым большой свиток. А еще выше сияло громадное спокойное лицо Ангела, ниспославшего на Капрону благословение.

— Какой он огромный! — воскликнула Анджелика. — Нам ни за что не добраться до свитка, даже за целый день!

Кошки, однако, тянули их и понукали, предлагая им обойти площадку. Заинтригованные, Тонино и Анджелика отправились в обход, шагая почти под самым свитком. И вот над балюстрадой показалась голова Паоло с откинутыми назад черными космами и очень бледным лицом. Одной рукой он держался за мраморную ограду, другая была протянута вниз. Глядя в просвет между колонн, Тонино не сразу понял зачем. Но тут он увидел несчастную, съежившуюся от страха Ренату, которая буквально висела на Паоло.

— Она ужас как боится высоты! — вскричала Анджелика. — Как же она забралась так высоко?

Виттория сказала Анджелике, что ей нужно поднять Ренату немедленно.

Анджелика высунулась между колоннами. Быть крошечной, несомненно, имело свои преимущества. Расстояния, которые для Ренаты и Паоло были неодолимо огромными, ее не беспокоили. Для нее купол был целым маленьким миром.

— Мне долго так не выдержать, — сказал Паоло, стараясь говорить как можно спокойнее. — Может, попытаешься еще раз?

В ответ Рената вся затряслась от рыданий.

— Рената! — окликнула ее Анджелика. Испуганное лицо Ренаты медленно поднялось вверх.

— У меня что-то с глазами! Ты кажешься мне крошечной.

— Я на самом деле крошечная, — прокричала Анджелика.

— Они оба такие! — воскликнул Паоло, глядя на голову Тонино.

Кукольные размеры Анджелики и Тонино ошеломили Ренату и Паоло; они даже забыли, что находятся на высоте в сотни футов над землей. Паоло потянул Ренату, Рената подтолкнула Паоло, и оба мгновенно перемахнули через мраморную ограду. Но тут взгляд Ренаты упал на гигантского золотого Ангела, и ее снова взяла оторопь.

— О! О-ой! — зарыдала она и, как подкошенная, повалилась на постамент.

Тонино и Анджелика опустились сзади. Восхождение на купол их разогрело, но теперь они остро почувствовали холодный ветер, проникавший сквозь их жалкие балахоны.

Перепрыгнув через Ренату, рядом с ними оказался Бенвенуто. Нужно было что-то делать, и делать немедленно.

Тонино снова поднялся и посмотрел в просвет между колоннами — туда, где купол, закругляясь, уходил вниз ледяным полем с зелеными и золотыми ребрами. Там, над изгибом, виднелся ярко-красный мундир, над которым рыжая грива Марко выглядела поблекшей и сальной. Красный мундир шел к ней даже меньше, чем темно-вишневая ливрея, в которую обрядили его, когда он выполнял обязанности кучера. Тонино сразу сообразил, кто Марко на самом деле. Но в данный момент это волновало его куда меньше, чем то, что Марко лежал на поверхности купола распластавшись, да еще и оглядывался назад, — в позе, которую Тонино считал опасной. За сапогами Марко, колыхаемые сильным ветром, развевались светлые кудри. За ними выглядывало лицо Розы.

— Со мною все в порядке, — сказала Роза. — Смотри за собой.

Бенвенуто был рядом с Тонино. Им нужно взбираться быстрее. Куда быстрее. От этого очень многое зависело.

— Пусть Роза и Марко поднимаются сюда! Быстрее! — крикнул Тонино Паоло. Сам не зная почему — возможно, это чувство передалось ему от кошек, — но он был уверен; Роза и Марко в опасности.

Паоло нехотя подошел к перилам и вздрогнул: заоблачная высота!

— Они все время карабкались следом за нами и с нами перекликались, — сообщил он Тонино. — Подымайтесь же сюда! Быстрей! — крикнул он.

— Благодарю покорно! — отозвался Марко. — А кто, скажи на милость, виноват, что мы здесь?

— Как Рената? Цела? — подала голос Роза.

Тогда между колоннами протиснулись Анджелика и Тонино.

— Да шевелитесь же! — что было сил крикнули они.

Их вид — как прежде на Ренату и Паоло — произвел сильное действие на Розу и Марко. Уставившись на две крохотные фигурки, они, не спуская с них глаз, сразу поднялись на ноги. Пригнувшись, они быстро одолели оставшуюся часть подъема — так им не терпелось взглянуть на Анджелику и Тонино поближе. Переваливаясь через перила и таща за собой Розу, Марко споткнулся, упал и, еще не встав на ноги, поспешил заявить:

— А я сначала глазам своим не поверил! Надо сейчас же сотворить заклинание. На вырост. А потом уже...

— Да встань! — прервал его Паоло.

Бенвенуто выказывал такое беспокойство и так явно хотел что-то сказать, что Паоло это уловил. Обе кошки съежились, притихли, припали на лапы, и даже плоские уши Бенвенуто совсем прилипли к голове. Роза стояла полусогнувшись. А Марко, привстав на одно колено, напустился на Паоло:

— Послушай... — сердито начал он.

Бешеный порыв ветра налетел на купол. Ледяной вихрь пронесся по площадке, завывая между мраморными колоннами, и заскрежетал вниз по скату. Тяжело лязгнули крылья Ангела. Удары дождя, иглы льда, принесенные ветром, обрушились с такой силой, что сбили Тонино с ног. Упав ничком, он слышал, как грохочет, ударяясь об Ангела, град, как шлепается о купол. Паоло схватил Тонино, прикрыл собой. Рената принялась шарить вокруг, нашла Анджелику и, взяв за локоть, потащила в укрытие. Марко и Роза согнулись в три погибели. Было ясно — каждый, кто полез бы на купол, был бы оттуда сметен.

Ветер пронесся, воя волком. Все шестеро подняли головы. Светило солнце.

На площадке перед ними стояла герцогиня. С ее волос, с каждой складки мраморно-серого платья, сверкая, стекали капли тающего льда. На ее восковом лице играла злобная улыбка.

— О нет, — сказала герцогиня. — На этот раз Ангел никому не станет помогать. Вы решили, я забыла?

Марко и Роза подняли глаза на золотую руку Ангела, держащую свиток как раз над ними. Если они прежде чего-то не понимали, то теперь им все стало ясно. По их посерьезневшим лицам Тонино понял, что они ищут заклинания, которые обезвредили бы герцогиню.

— Нет! Не надо! — вскрикнула Анджелика. — Она — колдунья!

Губы герцогини снова сложились в злобную улыбку.

— Больше, чем колдунья, — заявила она и, указав на Ангела, произнесла: — Да исчезнут со свитка все слова.

В огромной золотой статуе что-то щелкнуло, потом заскрежетало, словно заработала пружина. Рука, держащая свиток, медленно пошла вниз и, опускаясь, издавала легкое поскрипывание. Его было отчетливо слышно, несмотря на внезапную вспышку пальбы, доносившуюся из домов за рекой, А рука Ангела двигалась и двигалась вниз и внутрь, пока не остановилась, издав глухое «дзинь». Свиток, поблескивая на солнце, повис между ними и герцогиней. На нем виднелись большие выпуклые буквы. Angelus, увидели они, Capronensi populo.[6] Казалось, Ангел специально держал свиток так, чтобы они могли все прочесть.

— Вот так, — сказала герцогиня, хотя, как подумалось Тонино, судя по ее удивленно вскинутым бровям, это было совсем не то, чего она ожидала. Она снова ткнула в сторону свитка своим длинным, белым, словно восковой карандаш, пальцем и приказала: — Стереть! Слово за словом.

Запрокинув головы, все с волнением и тревогой смотрели на строки гимна. Первое слово было Carmen*. И вот, у них на глазах, золотое заглавное «С» стало медленно уходить в металлическую основу. Паоло невольно подался вперед. Нужно было что-то делать. Герцогиня посмотрела на него, презрительно подняв брови. И Паоло почувствовал, что его сковало, а обе ноги словно приросли к месту.

Но говорить он все еще мог. И он вспомнил, какое имя произнесли Марко и Роза прошлой ночью. Не смея набрать дыхания, он, как мог громче, крикнул:

— Крестоманси!

Снова поднялся ветер. Сильный вихрь с ревом пронесся над куполом. И за Ренатой с кошками возник Крестоманси. На площадке было так мало места, что Крестоманси покачивало, но он быстро ухватился за мраморную балюстраду. На нем все еще была военная форма, заляпанная и грязная, да и выглядел он очень усталым.

Герцогиня мигом повернулась кругом и уставила на него свой длинный палец:

— Вы! Я же вас провела!

— О да, провели, — сказал Крестоманси. Если герцогиня надеялась вывести его из равновесия, то опоздала. Крестоманси уже обрел устойчивость. — Погоняли-таки за химерами.

Он протянул руку ладонью вперед, словно отражая наставленный на него палец. Длинный палец согнулся, и с него закапало что-то белое, словно он и впрямь был из воска. Герцогиня уставилась на него, затем подняла на Крестоманси чуть ли не умоляющий взгляд.

— Нет, — сказал Крестоманси; голос его звучал очень устало. — Вы натворили достаточно бед. Примите свой подлинный облик.

В тот же миг тело герцогини стало быстро меняться. Исчезли, втянувшись в плечи, руки. Вытянулось вперед лицо, хотя осталось таким же восковым и злобным. Из верхней губы поднялись торчком длинные жесткие усы, а глаза налились красным — две выпуклые бусины. Крапчатые юбки стали белыми, заколыхались и собрались, пенясь, у лодыжек, обнажив не ступни, а длинные розовые когти. И все это время она уменьшалась и уменьшалась. На ее заострившемся белом лице появились два клыка. За пенистой массой юбок змеился голый розовый хвост, кольчатый, как дождевой червь, и злобно бил по мраморному полу.

В конце концов огромная белая крыса с глазами, как два красных стеклянных шарика, стремглав бросилась к мраморной ограде, стуча зубами, зыркая по сторонам, тряся своей горбатой спиной.

— Белая Дьяволица, — сказал Крестоманси, — которую Ангел был послан изгнать из Капроны. Так, так, Бенвенуто! Так, так, Виттория! Теперь она — ваша. Позаботьтесь, чтобы она не вернулась сюда никогда.

Бенвенуто и Виттория уже устремились вперед. Хвосты у них струились, глаза не отрывались от добычи. Они разом прыгнули.

Но и крыса прыгнула — с пронзительным визгом слетела вниз с парапета и бросилась наутек. Распластавшись, Бенвенуто кинулся за ней и сразу оказался рядом с розовым венчиком ее хвоста. Виттория мчалась с другой стороны — снежно-серебристый шар, на фоне которого огромная крыса выглядела желтой, катился вровень с ее плечом. Крыса развернулась, пытаясь их укусить. И тут внезапно к ним троим присоединилось с дюжину небольших крыс, все бежали вниз по крыше и визжали. Через секунду вся крысиная ватага уже переметнулась через скат купола и исчезла.

— Помощнички из дворца, — сказал Крестоманси.

— А Виттория? Они ее не сожрут? — забеспокоилась Анджелика.

— Виттория же лучший крысолов во всей Капроне! — успокоил ее Крестоманси. — Не считая, конечно, Бенвенуто. Да и к тому времени, когда дьявол со своими приспешниками спустится вниз, все кошки Капроны будут их преследовать. А теперь...

Тонино обнаружил, что он снова нормального роста. И схватил Розу за руку. Рядом с Розой он увидел Анджелику. Она тоже была нормального роста. Ее била дрожь, и, натянув на колени свое воздушное голубое платье, она схватила руку Марко. Теперь, когда они снова стали большие, ветер чувствовался сильнее. Но не это заставило Тонино схватиться за Розу. Купол перестал быть для него целым миром. Теперь он был белым холмом, частью серо-коричневого пейзажа. И горы вокруг Капроны выступали безжалостно ясно. Тонино видел вспышки огня и бегущие фигурки, которые, казалось, делали свои перебежки почти рядом с ним или под ним, как если бы крошечный белый купол перевернулся на бок, А вот дома Капроны оказались неизмеримо глубоко внизу, и река, казалось, текла из них. Новый мост находился почти над головой, утопая в облаках дыма. Дым стлался по горам и, клубясь, вырывался из стоящих по обе стороны реки домов за Старым мостом, и, что самое скверное, буханье и уханье, грохот и треск от пальбы почти оглушали, Тонино уже не удивлялся, что Рената и Паоло были такими испуганными. Им владело такое чувство, словно он сам ищет своей смерти.

Схватив Розу за руку, он с отчаянием посмотрел вверх на Ангела. Ангел, по крайней мере, был все таким же огромным. И свиток, который он так же спокойно держал перед ними, — почти таким же большим, как стена дома.

— Теперь, — сказал Крестоманси, — самое лучшее, что вы можете сделать, вы все, — это пропеть слова, начертанные на свитке. Ну же! Быстро!

— Как? И я тоже? — спросила Анджелика.

— Да, все вы, — ответил Крестоманси.

Они собрались, все шестеро, у мраморного парапета; встали лицом к золотому свитку, спиной к Новому мосту, и запели, несколько неуверенно, подгоняя новые слова к мелодии «Капронского Ангела». И слова эти пришлись — потекли как по маслу. Как только это стало ясно, все запели в полный голос. Анджелика и Рената перестали дрожать, Тонино отпустил Розину руку, а Роза положила ему руку на плечо. Теперь они уже пели так, словно всегда знали слова со свитка. Да они и были всего лишь вариантом знакомого стиха, только по-латыни, но как раз они-то лучше всего и ложились на мелодию гимна:

Carmen pacis seaculare

Venit Angelus cantare,

Et deorsum pacem dare

Capronensi populo.

Dabit pacem eternalem,

Sine morbo immornalem,

Capronensi populo.

En Diabola Albata

De Caprona exculsata.

Missa pax er virtus data

Capronensi populo.

Песню мира вековую

Придет Ангел петь

И вниз[7] ниспошлет

Народу Капроны.

Даст мир вечный

Без болезней вечно,

Без войн триумфально

Народу Капроны.

Дьяволица Белая

Из Капроны изгнана.

Мир пришел, и доблесть вернулась

Народу Капроны.[8]

Они кончили петь, и воцарилась тишина. Ни с гор, ни с Нового моста, ни с улиц внизу не доносилось ни одного звука. Все умолкло. Как же они были поражены, когда Ангел едва заметным движением стал медленно скатывать свиток. А сияющие, широко распростертые крылья опустились и встали за его спиной; Ангел встряхнул ими, приводя в порядок перья. И они зашумели, но это был не металлический звук, а мягкое шуршание настоящих крыльев. А в воздухе разлился аромат, такой сладостный, что какое-то мгновение они ничего кроме него не воспринимали.

И тут Ангел взлетел. И пока огромные золотые крылья проносились над ними, они слышали это благоухание вновь, а вместе с ним и пение. Словно сотни голосов, стройно и мощно, исполняли мелодию «Капронского Ангела». Они не знали, был ли это только Ангел или кто-то еще. Они стояли, глядя вверх, и следили, как золотая фигура кружила и реяла и снова кружила, пока не превратилась в золотое пятнышко, сверкающее в небе. А кругом по-прежнему ничто, кроме пения, не нарушало тишину.

— Пожалуй, нам лучше спуститься, — вздохнула Роза.

При одной мысли об этом Ренату бросило в дрожь.

— Не беспокойтесь, — тоже вздохнув, сказал Крестоманси.

Внезапно они снова все оказались внизу, стоя на крепком булыжнике соборного дворика. И Собор вновь был огромным белым зданием, дома — высокими, горы подымались далеко за ними, а людей, окруживших их, никак нельзя было обвинить в чрезмерной сдержанности. Они все бежали туда, откуда можно было увидеть реющего в солнечных лучах Ангела. Архиепископ не скрывал слез, герцог тоже. Они стояли у герцогской кареты, сжимая друг другу руки.

И тут Крестоманси, очень вовремя, вернул всех с небес на землю, чтобы люди насладились еще одним чудом. Герцогская карета вдруг задвигалась, закачалась на своих рессорах. Обе дверцы распахнулись. Из одной, с трудом протискиваясь, вылезла тетя Франческа, вслед за ней вывалился Гвидо Петрокки. Из другой выкатились Ринальдо и рыжеволосая тетка Петрокки. А за ними вперемешку вылетали Монтана и Петрокки — еще, еще и еще, пока каждому не стало ясно: карета была набита ими до отказа, и непонятно, как уместилось их там такое огромное число. Люди перестали толпиться, чтобы смотреть на Ангела, теперь они столпились, чтобы поглазеть на герцогскую карету.

Роза и Марко, обменявшись взглядами, начали пятиться, пытаясь затеряться среди зевак. Но Крестоманси остановил их.

— Все будет в порядке, — сказал он, кладя каждому руку на плечо. — А если нет, я устрою вас в доме волшебников в Венеции.

Антонио, высвободившись от одного из дядей Петрокки, поспешил вместе с Гвидо к Тонино и Анджелике.

— Целы? — в один голос спросили они. — Это вы наслали грифонов... — И, осекшись, холодно уставились друг на друга.

— Да, — сказал Тонино. — Простите, что вас превратили из-за нас в марионеток.

— Она нас перехитрила, — сказала Анджелика. — Но вы хотя бы остались в собственном платье. А взгляните на нас. Мы...

Но тут тетки и двоюродные потащили их в разные стороны из страха, как бы они не оказали друг на друга пагубного влияния, а дядья поспешили дать свитера и верхнюю одежду. А Паоло от Ренаты отпихнула тетя Мария:

— Не стой рядом с ней, миленький мой!

— Спасибо тебе все-таки, что помог мне влезть на купол, — только и успела сказать Рената, которую тоже уже тащили подальше от Паоло.

— Погодите вы! Минуточку! — громко призвал Крестоманси.

Все обернулись к нему — уважительно, но с явной досадой.

— Если вы, каждый из ваших домов, не перестанете относиться к другому как к сборищу негодяев, могу обещать вам, что очень скоро Капрона снова падет.

Все, и Монтана, и Петрокки, одинаково возмущенные, воззрились на него. Архиепископ взглянул на герцога, и оба, ища убежища, засеменили к паперти Собора.

— О чем это вы говорите? — вспылил Ринальдо, наступая на Крестоманси. Его достоинство было задето: из него посмели сделать куклу! Взгляд его глаз сулил всем и каждому коровьи лепешки на голову — и особенно обильно Крестоманси.

— Я говорю об Ангеле-хранителе Капроны, — сказал Крестоманси. — Когда во времена первого герцога Капронского Ангел опустился на купол Собора, принеся в дар Капроне защиту и безопасность, герцог, о чем повествует история, назначил двух своих подданных — Антонио Петрокки и Пьеро Монтана — хранителями слов, изреченных Ангелом, а потому и хранителями мира и безопасности Капроны, В память об этом в каждой вашей Казе есть надвратный ангел, а большой Ангел стоит на постаменте, украшенном леопардом Петрокки в обнимку с крылатым конем Монтана. — И Крестоманси указал на купол. — Если вы не верите мне, попросите, чтобы вам дали лестницы, подымитесь наверх и убедитесь сами. Антонио Петрокки и Пьеро Монтана были верными друзьями, и такими же были их семьи после них. И Капрона стала великим городом и сильным государством. Ее упадок начался с нелепой ссоры между Рикардо и Франческо.

Тут как среди Монтана, так и среди Петрокки поднялся общий ропот: ссора вовсе не была нелепой!

— Конечно, нелепой, — заявил Крестоманси. — Вас всех обманывали с колыбели. Два века вы позволяли Рикардо и Франческо себя дурачить. Из-за чего они на самом деле поссорились, мы никогда не узнаем, но я знаю, что оба распространяли в своих семьях одну и ту же ложь. А вы их лживым выдумкам верили и все глубже и глубже погрязали в распрях, пока Белая Дьяволица не сумела вернуться в Капрону.

Снова раздался общий ропот.

— Да, герцогиня — Белая Дьяволица, но... — начал Антонио.

— Да, Белая Дьяволица, — сказал Крестоманси. — И сейчас ее здесь больше нет, потому что члены обеих семей нашли слова гимна и разбудили Ангела. Полагаю, это стало возможным только благодаря тому, что Монтана и Петрокки действовали вместе. Но вы все могли бы до посинения петь верные слова, и ничего не произошло бы. Ангел уважает дружбу. К счастью, молодежь в обоих ваших домах менее фанатична, чем старшие. Марко и Роза даже имели смелость полюбить друг друга и пожениться...

До этого момента обе семьи слушали — стиснув зубы, скажем прямо, потому что мало удовольствия слушать, как тебя отчитывают в присутствии сборища сограждан, не говоря уже о присутствии герцога и архиепископа, — но все-таки слушали. Но тут разразилась буря.

— Пожениться! — взревели Монтана.

— Она же — Монтана! — взревели Петрокки.

Оскорбления градом посыпались на Розу и Марко. Всякий, кому не лень было бы произвести подсчет, набрал бы не меньше десятка теток, захлебывавшихся от слез, и все они, глотая слезы, кляли Розу и Марко.

Роза и Марко оба были белее мела. Не хватало только, чтобы Ринальдо напустился на Марко. Что, впрочем, он не замедлил сделать.

— Этот подонок, — заорал он, обращаясь к Розе, — сбил меня с ног и разбил мне голову. А ты за такую дрянь вышла замуж!

Крестоманси поспешил встать между Марко и Ринальдо.

— Я надеялся, что кто-нибудь все-таки поймет, — сказал он Розе; он выглядел очень усталым. — Да, в Венеции вам будет лучше.

— Прочь с моего пути! — крикнул Ринальдо. — Прочь, вы, колдун-двурушник!

— Пожалуйста, отойдите, сэр, — сказал Марко. — Я не нуждаюсь в защите от подобного болвана.

— А вы подумали, Марко, о том, — сказал Крестоманси, — что две семьи волшебников, Монтана и Петрокки, могут учинить вам и Розе?

— Конечно, — резко бросил Марко, пытаясь отстранить Крестоманси.

Но тут снова воцарилась необычная тишина — тишина, исходившая от Ангела. Архиепископ опустился на колени. Народ в благоговении столпился по обе стороны двора. Ангел возвращался. Он шел — пешком — с дальней нижней части Корсо; концы его крыльев мели по булыжнику, и по мере его приближения крепчал хор певших голосов. И когда он проходил по соборному двору, в каждом месте, где его перо касалось камней, вырастала гряда крохотных золотых цветов. И дивное благоухание овевало каждого, пока Ангел приближался к Собору, и, огромный, золотой, остановился у паперти.

Там он обратил свое отрешенное, но улыбающееся лицо ко всем собравшимся. И голосом, звучащим как тот один, что поет, воспаряя над хором, возвестил:

— Мир снизошел на Капрону. Блюдите согласие наше.

С этими словами он расправил крылья, и от благовония их у всех закружилась голова. А он уже поднялся вверх и, пролетев над большими и малыми куполами, вновь занял свое место на самом большом куполе, чтобы охранять Собор во все грядущие годы.

Вот, собственно говоря, и конец этой истории; осталось разве что дать одно-два разъяснения.

Марко и Розе пришлось без конца повторять свою историю — не меньше, во всяком случае, раз, чем Тонино с Анджеликой — свою. Среди первых, кому они ее поведали, был Старый Никколо, который, как ни рвался встать, все еще оставался в постели — впрочем, только потому, что Элизабет сидела около него день и ночь.

— Но я же совершенно здоров, — твердил он.

Ну, и для того, чтобы удержать его в постели, Элизабет попросила сначала Тонино, а потом Розу и Марко прийти к нему и рассказать свои истории.

Роза и Марко познакомились, когда работали на Старом мосту. Они полюбили друг друга и решили пожениться. Это-то получилось просто и произошло за считанные минуты. Трудность состояла в другом: им нужно было каждому подыскать себе семью, которая не имела бы ничего общего ни с одной, ни с другой Казой. Роза решила эту задачу первой. Она придумала выдать себя за англичанку. У нее сложились очень дружеские отношения с англичанкой из Художественной галереи — с той самой Джейн Смит, которая произвела неизгладимое впечатление на Ринальдо. Джейн Смит решила, что будет очень забавно выдать себя за Розину сестру. Сначала она написала несколько длинных писем по-английски к Гвидо Петрокки якобы от отца-англичанина, а потом сама пришла в Казу Петрокки в тот день, когда Марко привел туда Розу.

Роза и Марко тщательно продумали, как будут представлять друг друга своим семьям. Они использовали заклинание с грушевым деревом — которое разработали сами — и сотворили его, к удовольствию Джейн, в обеих Казах. Правда, Петрокки, хотя и любили груши, Розу сначала приняли холодно. По правде сказать, некоторые тетки Марко вели себя с ней неприветливо, что возмущало Марко до глубины души. С другой стороны, это дало ему право с такой горячностью ответить на вопрос Антонио о Петрокки, что он терпеть их не может. Мало-помалу тетки привыкли к Розе. А Ренате и Анджелике она очень полюбилась. И свадьбу справили сразу после Рождества.

За все это время Марко не удалось найти кого-то, кто сыграл бы для него роль такого родственника. Марко был в отчаянии. И тут, всего за несколько дней до свадьбы, отец послал его с поручением в дом Марио Андретти, строителя. Так Марко узнал, что у Андретти слепая дочь. Когда Марко заговорил об этом с Андретти, тот сказал, что для человека, который вылечит его дочь, он сделает что угодно.

— Даже тогда мы не смели надеяться, — сказал Марко. — Мы не знали, сумеем ли ей помочь.

— Кроме того, — добавила Роза, — пойти туда вдвоем мы дерзнули только в ночь после свадьбы.

Итак, свадьбу сыграли в Казе Петрокки. Джейн Смит помогла Розе с подвенечным платьем и была подружкой невесты вместе с Ренатой, Анджеликой и одной из двоюродных сестер Марко.

Джейн очень понравилась свадьба, и, видимо, — сухо добавила Роза, — она нашла, что двоюродный брат Марко, Альберто, не менее привлекателен, чем Ринальдо. Меж тем Марко и Роза ни о чем другом, кроме слепой дочери Андретти, и думать не могли. И как только празднество закончилось, поспешили в дом Андретти.

— Ничего труднее мне в жизни не приходилось делать, — сказала Роза. — Мы бились над этим всю ночь.

— Всю ночь! — не выдержала Элизабет. — А я даже не знала, что тебя нет дома!

— Мы очень старались, чтобы ты не заметила, — смутилась Роза. — Так или иначе, но ничего похожего мы прежде никогда не делали. Пришлось нам поискать среди заклинаний, хранящихся в университете. Мы перепробовали семнадцать, но ни одно из них не подействовало. В конце концов пришлось разработать собственное. И все время меня не отпускала мысль: что если и это не подействует на бедняжку и мы только обманем ожидания ее отца.

— Не говоря уже о собственных, — подхватил Марко. — Но наше заклинание подействовало. Мария радостно закричала, что комната вся многоцветная и в ней что-то вроде деревьев, — это она людей приняла за деревья! — и мы все тогда, уже на заре, прыгали от счастья и обнимали друг друга. А Андретти сдержал свое слово и замечательно сыграл роль моего старшего брата, так что я потом убеждал его, что ему нужно выступать на сцене.

— Он даже меня провел, — сказал недоумевающе Старый Никколо.

— Но рано или поздно все непременно вышло бы наружу, — произнесла Элизабет. — Что тогда? Что вы собирались делать?

— Мы просто надеялись, — отвечал Марко. — Думали — может быть, постепенно наши привыкнут...

— Другими словами, вели себя, как пара глупых щенков, — сказал Старый Никколо. — Что за ужасная вонь?

Он вскочил с постели и бросился на галерею — выяснять, в чем дело, а Элизабет, Роза и Марко бросились за ним, чтобы его остановить.

Запах, конечно же, опять был результатом заклинания в кухне. Насекомые исчезли, зато вместо них появилось зловоние, которое шло из канализации. Весь день из кухни извергались отвратительные запахи, особенно неприятные потому, что Капрона готовилась пировать и праздновать. Капрона действительно обрела мир. Войска Флоренции, Пизы и Сиены — озадаченные и недоумевающие, как случилось, что они оказались побитыми, — все вернулись восвояси, а капронцы плясали на улицах.

— А мы даже сварить ничего не можем, не то чтобы праздновать! — плакалась тетя Джина.

И тут пришло приглашение от Казы Петрокки. Не пожелает ли Каза Монтана присоединиться к празднеству в Казе Петрокки? Это звучало чуточку формально, но Каза Монтана пожелала. Что могло быть более кстати? Тонино и Паоло подозревали тут руку Крестоманси.

Единственная трудность состояла в том, чтобы уговорить Старого Никколо остаться в постели и не идти пировать с остальными. Все говорили, что Элизабет уже и так сделала предостаточно. Но все-все, даже тетя Франческа, хотели идти на вечер в Казу Петрокки.

Тут, что оказалось более чем кстати, прибыл дядя Умберто, а вместе с ним престарелый Луиджи Петрокки. Они сказали, что посидят со Старым Никколо — даже на нем, если потребуется. А для танцев они слишком стары.

Итак, все остальные отправились в Казу Петрокки, и это был незабываемый вечер. Приехал сам герцог, на чем настояла Анджелика. Герцог был бесконечно благодарен за приглашение и привез с собою столько бутылок вина и пирожных, сколько вместила его карета, и еще шестерых лакеев — в другой карете, — чтобы было кому их подавать.

— Во дворце ужасно, — сказал герцог. — Никого, кроме Панчей и их Джуди. А я почему-то уже не увлечен ими, как бывало.

Вина было море разливанное, а пирожных и вкусных пирогов, испеченных в кухне Казы Петрокки, — целые горы. Вечер удался на славу. Кто-то разыскал шарманку, и все пустились танцевать во дворе. И если шестеро лакеев позабыли, что надо разносить пирожные, и танцевали вместе со всеми, то кто поставит им это в вину? Даже герцог плясал с тетей Франческой — воистину примечательное зрелище.

Тонино сидел с Паоло и Ренатой около жаровни, наблюдая за танцами. И когда они там сидели, вдруг из тени возник Бенвенуто и, усевшись около жаровни, приступил к процедуре досконального и тщательного умывания.

Они сделали отличное, превосходное дело с этой белой крысой, сообщил он Тонино, задирая над своей шишковатой головой лапу и подвергая ее суровой обработке собственным языком. Герцогиня сюда не вернется.

— А Виттория? С ней все благополучно? — осведомилась Рената.

Замечательно, прозвучало в ответ от Бенвенуто. Она отдыхает. У нее скоро будут котята. Отменно хорошие котята, потому что отцом их является он, Бенвенуто. И не грех бы Тонино озаботиться, чтобы заполучить одного для Казы Монтана.

Тонино сразу, не сходя с места, попросил у Ренаты котенка. Рената обещала попросить Анджелику. После чего Бенвенуто, который успел обработать обе лапы, улегся на коленях Тонино, распластавшись темно-бурым ковриком, и с полчаса поспал.

— Жаль, что я его не понимаю, — посетовал Паоло. — Он пытался сказать мне, где вы, а я понял всего ничего: видел только картинку — фасад дворца.

— Так он же всегда так объясняется, — сказал Тонино; его очень удивило, что Паоло этого не знает. — Просто надо читать его картинки.

— А сейчас что он говорит? — спросила Рената у Паоло.

— Ничего, — ответил Паоло. — Хр-рр, хр-рр.

И все трое рассмеялись.

Некоторое время спустя, когда Бенвенуто, проснувшись, устремился на кухню попытать счастья, Тонино, сам не зная почему, отправился в соседнюю комнату. Но как только он туда вошел, понял, что его потянуло туда не случайно. Там был Крестоманси, а еще Анджелика и Гвидо Петрокки, был там и Антонио. Антонио выглядел ужасно озабоченным, так что Тонино приготовился получить нагоняй.

— Мы говорили о тебе, Тонино, — сказал Крестоманси. — Ты ведь помогал Анджелике насылать грифонов. Да?

— Да, — отвечал Тонино и, вспомнив, сколько ущерба они нанесли, встревожился.

— И с заклинаниями на кухне ты тоже помогал? — спросил Крестоманси.

Тонино снова сказал «да». Теперь у него уже не было сомнений насчет нагоняя.

— А когда ты повесил герцогиню, — продолжал Крестоманси, все больше смущая Тонино, — зачем ты это сделал?

Тонино очень удивился, почему за это ему может быть нагоняй, но не замедлил с ответом:

— Я делал то, что мне было положено делать в кукольном представлении. Я не мог выйти из роли, я должен был ее исполнять. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Крестоманси и торжествующе повернулся к Антонио: — Вот видите? А это была Белая Дьяволица! Но меня вот что интересует: всякий раз заклинание творил кто-то другой. — И, прежде чем Тонино окончательно запутался, не понимая, к чему тот клонит, Крестоманси снова к нему обратился. — Тонино, — сказал он, — по-моему, ты обладаешь новым и очень полезным даром. Пусть ты знаешь очень немного заклинаний, зато ты умеешь обращать в свою пользу чары, которые наводят другие. Мне думается, что если бы, например, тебя позвали помогать на Старом мосту, его починили бы за полдня. Я прошу твоего отца отпустить тебя со мной в Англию, чтобы выяснить, на что ты способен.

Тонино взглянул на озабоченное лицо отца. Он, право, не знал, что и думать.

— Насовсем? — спросил он. Антонио улыбнулся:

— Всего на несколько недель, — успокоил он сына. — Если Крестоманси прав, ты нам здесь очень понадобишься.

Тонино тоже улыбнулся.

— Тогда я не против, — сказал он.

— Но ведь на самом-то деле, — вмешалась Анджелика, — грифонов наслала я.

— А хотела — на самом-то деле? — спросил Гвидо.

Анджелика уронила голову.

— Мышей, — призналась она, смиренно потупившись, а отец ее разразился громким хохотом.

— Я и о тебе хотел поговорить, — сказал Крестоманси и повернулся к Гвидо: — Заклинания у нее всегда срабатывают. Так ведь? Думается, вам есть чему поучиться у Анджелики.

Гвидо насмешливо почесал бороду:

— Как окрашивать всё и всех в зеленое и насылать грифонов? Вы это разумеете?

Крестоманси взял бокал с вином:

— Конечно, в способах, какими действует Анджелика, есть риск. Но я другое имел в виду: она может показать вам, что не надо делать по-старому, если хочешь добиться результата. Мне думается, что со временем она обогатит вас целой серией новых заклинаний. Оба дома смогут у нее поучиться.

И он поднял бокал:

— За твое здоровье, Анджелика. За твое, Тонино. Герцогиня считала, что завладела самыми неумелыми членами ваших домов, а получилось совсем наоборот.

Антонио и Гвидо тоже подняли свои бокалы.

— Я вот что скажу, — произнес Гвидо. — Если бы не вы, не было бы у нас сегодня праздника.

Анджелика и Тонино обменялись взглядами и состроили друг другу уморительные рожи. Они были очень смущены, но и очень-очень довольны.

1

Прадед герцога был англоман. Он издал указ — обращаться к нему на английский манер. И к герцогине тоже. С тех пор так и пошло. Сначала при дворе, а потом и в городе.

2

«Черепаха» (лат.). — навес для прикрытия при осадных работах.

3

Слон (искаж. лат.).

4

Песню мира; Придет ангел; Капрона (лат.).

5

Мира вековую;ангел петь; доблесть вернулась (лат.).

6

Ангел; народ Капроны (лат.).

7

Песнь (лат.).

8

на землю

9

Перевод А. Успенской.

Content

Диана Уинн Джонс
Волшебники из Капроны

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

1